Имена собственные, встречающиеся в тексте

Многие личности и места, упоминаемые в этой книге, уже появлялись на страницах «Книги Длинного Солнца», к каковой и отсылаю читателя. Наиболее значимые имена и названия начертаны в перечне, приведенном ниже, ПРОПИСНЫМИ БУКВАМИ, прочие же – строчными.

А

Альбухара – одна из конкубин.

Б

Бахар – один из министров РАДЖАНА.

Барсат – лесоруб.

Белед – прибрежное поселение на СИНЕМ, основанное и населенное выходцами из Тривиганта.

БИВЕНЬ – нововиронский ремесленник, хозяин бумажной мельницы, главное действующее лицо.

Большая земля – восточный континент.

Братик – маленький мальчик, живущий с сестрой в лесу к северо-западу от ГАОНА.

В

капитан ВЕЙЗЕР – мореплаватель, шкипер из Дорпа.

ВЕЧЕРНЯ – конкубина, подаренная РАДЖАНУ ГАОНСКОМУ НАБОЛЬШИМ В ХАНЕ.

ВЗМОРНИК – однорукая девушка.

ВИРОН – город в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА, где родились ШЕЛК, БИВЕНЬ, КРАПИВА и многие другие, называемый также Старым Вироном.

Уичотэ – приречное поселение на западном континенте СИНЕГО.

Воркушка – нововиронский кузнец.

Г

Гайер – один из путешественников, собравшихся в ПАХАРОКУ.

ГАОН – континентальное поселение на СИНЕМ, переживающее нелегкие времена.

Гелада – заключенный, убитый Чистиком в давние-давние времена.

Гефест – один из меньших богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Гиацинт – женщина исключительной красоты, жена ШЕЛКА.

Д

«Штурмовик» Дарджан – гаонский мальчишка.

Джали – ингума, спасенная РАДЖАНОМ с ВЕЧЕРНЕЙ.

Дорп – прибрежное поселение.

Ж

ЖИЛА – старший из сыновей БИВНЯ с КРАПИВОЙ.

З

Затень – название, данное БИВНЕМ западному континенту.

Западная Лапа – полуостров, западная оконечность острова ЯЩЕРИЦЫ.

ЗЕЛЕНЫЙ – худшая из двух пригодных для жизни планет в системе КОРОТКОГО СОЛНЦА.

Зихра – дочь главного садовника РАДЖАНА.

И

Иеракс – один из великих богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, бог смерти.

ИНОСУЩИЙ – единственный бог, в которого веровал ШЕЛК.

К

Квадрифонс – проявление ИНОСУЩЕГО в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА.

патера Кетцаль – ингум, сделавшийся Пролокутором ВИРОНА.

Килхари – охотник из ГАОНА.

Киприда – богиня любви в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА.

«Книга о Шелке» – грандиозный литературный труд БИВНЯ с КРАПИВОЙ, называемый также «Книгой Длинного Солнца».

Копыто – один из сыновей-близнецов БИВНЯ.

КОРОТКОЕ СОЛНЦЕ – звезда, вокруг которой вращается КРУГОВОРОТ.

КРАЙТ – ингум, усыновленный БИВНЕМ.

КРАПИВА – жена БИВНЯ.

Кречет – нововиронский негоциант.

Кровь – крупный преступный воротила, ныне покойный.

КРУГОВОРОТ – корабль поколений, доставивший поселенцев к КОРОТКОМУ СОЛНЦУ.

КРУГОВОРОТ ДЛИННОГО СОЛНЦА – внутренняя часть КРУГОВОРОТА.

Л

Лал – маленький мальчик из ГАОНА, внук Мехмана.

Лиатрис – нововиронская негоциантка.

озеро Лимна – обширное озеро к югу от ВИРОНА.

Лис – адвокат из КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

М

майтера МРАМОР – бывшая сибилла, отправившаяся с поселенцами на СИНИЙ и там вернувшаяся к прежнему призванию; хема.

МАЛЫШ – ручной гус.

Мамелхва – спящая, спасенная ШЕЛКОМ, ныне покойная.

Матерь (также Матушка) – чудовищная морская богиня с СИНЕГО.

Махават – погонщик слона на службе РАДЖАНА.

Мехман – главный садовник РАДЖАНА.

МОЗГ – нововиронский негоциант.

Молибден – имя, принятое майтерой МРАМОР.

капрал Молот – солдат виронской армии.

Мота – житель ГАОНА.

Моти – одна из конкубин.

МУКОР – молодая женщина, наделенная сверхъестественными способностями.

генералиссима Мята – героиня Виронской революции; известна также как майтера Мята.

Н

НАБОЛЬШИЙ В ХАНЕ – правитель поселения ХАНЬ.

НАДИ – река, протекающая мимо ГАОНА.

Намак – офицер гаонской орды.

Науван – адвокат.

НОВЫЙ ВИРОН – поселение, основанное на СИНЕМ выходцами из ВИРОНА.

О

Оливин – юная хема из ВИРОНА.

Он-Взять-Лук – один из подначальных Он-Держать-Огонь.

Он-Держать-Огонь – капитан посадочной шлюпки, житель ПАХАРОКУ.

Он-Загонять-Овцы – охотник.

Он-Петь-Заклинание – один из подначальных Он-Держать-Огонь.

Он-Приносить-Кожа – житель ПАХАРОКУ.

Она-Брать-Ягоды – жена Он-Загонять-Овцы.

ОРЕВ – ручная ночная клушица.

П

Пас – главное божество, отец богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

ПАХАРОКУ – призрачное поселение на западном континенте СИНЕГО.

Пехла – старшая из конкубин.

Прежние боги – боги СОСЕДЕЙ.

Прежний народ – СОСЕДИ.

Р

РАДЖАН ГАОНСКИЙ – повествователь.

Раджья Мантри – первый министр РАДЖАНА.

рани – правительница Тривиганта.

патера Ремора – глава нововиронского Капитула.

майтера Роза – престарелая сибилла, ныне покойная.

Роти – житель ГАОНА.

С

генерал Саба – одна из высших офицеров тривигантской орды.

Свин – наемный боец из КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Сестренка – маленькая девочка, живущая с братом в лесу к северо-западу от ГАОНА.

генералиссима Сийюф – командующая ордой рани.

Синель – девушка, отправившаяся с Чистиком на ЗЕЛЕНЫЙ.

СИНИЙ – лучшая из двух пригодных для жизни планет в системе КОРОТКОГО СОЛНЦА.

Скани – континентальное поселение, городок в некотором отдалении от ГАОНА.

Склеродерма – подруга майтеры МРАМОР, ныне покойная.

Солнечная – широкая диагональная улица в ВИРОНЕ.

Сомвар – адвокат.

СОСЕДИ – разумная раса, коренные жители СИНЕГО.

капитан Стрик – мореплаватель, шкипер из Дорпа.

Струп – нововиронский негоциант.

Сцилла – одна из великих богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, покровительница ВИРОНА.

Т

Тамаринд – вдова рыботорговца.

Тартар – один из великих богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, бог тьмы и торговли, покровитель воров.

Тотер – сын Стрика.

Трехречье – континентальное поселение невдалеке от НОВОГО ВИРОНА.

Тривигант – город среди пустыни далеко к югу от ВИРОНА.

Туз – один из путешественников, собравшихся в ПАХАРОКУ.

Тур – житель ГАОНА.

У

Удод – один из писцов РАДЖАНА.

Урбасекунд – чужеземное поселение невдалеке от НОВОГО ВИРОНА.

Утес – скала с плоской вершиной на острове ЯЩЕРИЦЫ.

Ф

Фельксиопа – одна из великих богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, богиня познания, магии и плутовства.

Х

ХАНЬ – многолюдное поселение к югу от ГАОНА.

ХАРИ МАУ – поселенец, приведший РАДЖАНА в ГАОН.

Хвост – южная оконечность острова ЯЩЕРИЦЫ.

тетушка Хмель – одна из сестер КРАПИВЫ.

Ч

Чанди – одна из конкубин.

«Чаща» – таверна в ПАХАРОКУ.

Чистик – виронский вор-домушник.

Чота – прозвище, данное ВЕЧЕРНЕ прочими конкубинами.

Чура – длинный прямой однолезвийный нож, предпочитаемый РАДЖАНОМ всем прочим.

Ш

патера ШЕЛК – кальд ВИРОНА в те дни, когда поселенцы грузились в посадочные шлюпки; известен также как кальд ШЕЛК.

Шкиехаан – летун, сопровождавший ШЕЛКА, БИВНЯ и прочих в Майнфрейм.

Шкура – один из сыновей-близнецов БИВНЯ.

Щ

патера Щука – предшественник патеры ШЕЛКА.

Э

Эхидна – великая богиня, мать богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Ю

Юксин – путешественник, обобравший и бросивший ЖИЛУ.

Я

остров ЯЩЕРИЦЫ (или просто ЯЩЕРИЦА) – остров к северу от НОВОГО ВИРОНА, где находится бумажная мельница БИВНЯ.

Каждому поселению

Подобно вам, мы оставили друзей и родных и свет Длинного Солнца ради этого нового, общего с вами круговорота. С радостью встретим и примем братьев своих у себя дома, если выпадет случай.

Нам сделать это хотелось давно. Хочется ли и вам того же?

Человек нашего поселения, Он-Держать-Огонь, долгое время трудился там, где высоко поднимает голову над деревьями наша шлюпка. Теперь серый человек говорит с Он-Держать-Огонь и с нами, и вот его слово: она готова полететь опять.

Скоро она поднимется на столбе большого огня и полетит как орел.

Мы могли бы прижать ее к брюху, но среди охотников так не заведено, а постелей из шкур у нас много. Пришлите человека полететь с нами. Пришлите женщину, если таков ваш обычай.

Только по одному от каждого поселения в этом новом круговороте, будь то он или она.

С нами тот, кого вы пришлете, вернется в наш старый дом среди звезд.

Шлите скорее. Шлите не больше одного. Мы мешкать не станем.

Слово наше перескажите другим.

I. «Книга Бивня»

Чего он стоит, этот старый пенал, привезенный мной из Вирона? Да ровным счетом ничего. Можно бродить по рынку целый день напролет, но не найти ни единого живого духа, кто согласился б отдать за него хоть сырое яйцо. Однако же в нем хранятся...

Ладно, хватит.

Да, хватит. Фантазии подобного рода уже у всех навязли в зубах.

Хранятся в нем сейчас два пера: третье я вынул. Пара лежала внутри, когда я отыскал этот пенал на пепелище нашей лавки. Третье, которым я все это пишу, не так давно обронил Орев, а я подобрал, сунул в пенал и забыл – и об Ореве, и о пере.

Еще в пенале лежит нож для очинки перьев и небольшая склянка чернил, полная почти на две трети: в нее я макаю перо. Видишь, насколько темней сделалась моя писанина?

Что мне действительно нужно, отчаянно нужно, так это факты, а фантазии... да катись они на Зеленый!

Зовут меня Бивнем.

Пенал мой точно таков же, какой имеется у любого ученика в моем родном городе, в Вироне, и, несомненно, во многих других: футляр из плотного картона, оклеенного черной кожей, латунная петля со стальной пружинкой и крохотная латунная защелка, удерживающая запертой крышку. Торгуя такими в лавке, мы запрашивали по шесть долек за штуку, но, если покупатель не ленился хоть малость поторговаться (а поторговаться покупатели вроде наших не ленятся никогда), отец уступал и за четыре.

И даже за три, если пришедший покупал что-то еще – скажем, десть писчей бумаги.

Кожа совсем обшарпана... Ладно, о фактах продолжу после, когда выдастся время: Раджье Мантри необходимо прочесть мне очередную нотацию.

* * *

Перечитывая написанное вчера, вижу, что начал писать безо всякого плана, совершенно не заглядывая вперед и, мало этого, не имея ни малейшего представления, чего хочу добиться и ради чего взялся за эту затею. Именно так у меня начинается любое дело в жизни. Наверное, мне требуется начинать, пока я не успел как следует поразмыслить над задачей. В конце концов, главное дело – начать, ну а далее главное дело – закончить... и труды я, как правило, завершаю куда хуже, чем начинал.

Сейчас весь мой труд еще там, в пенале. Бери чернила, плети из них нужные строки, и все дела.

Не подобрал бы я этого старого пенала там, где стояла когда-то отцовская лавка, – вполне возможно, до сих пор разыскивал бы Шелка...

Гонялся бы за фантомом, ускользнувшим от меня в трех круговоротах.

Может статься, Шелк уже здесь, на Синем. Я разослал письма в Хань и кое в какие другие поселения... словом, посмотрим. Посмотрим. Как же удобно, оказывается, иметь под рукой личных гонцов!

Ну а сам я ищу здесь, хотя, пожалуй, на весь Гаон, кроме меня, не найдется ни единого человека, не знающего, где его искать. Для поисков вовсе не обязательно необходимо движение. Возможно, рассудив иначе или приняв как данное, без раздумий, что, сидя на месте, ничего не найдешь, я и совершил первую, страшнейшую из совершенных ошибок.

Посему я, верный собственной клятве, продолжаю поиски. Расспрашиваю путешественников, пишу новые и новые письма, изымая из них одни факты и добавляя другие, сочетая лесть с угрозами в надежде, что то и другое побудит тот или иной городок прийти мне на помощь... и мой писец, вне всяких сомнений, думает, будто в эту минуту я составляю еще одно письмо подобного сорта, а как только закончу, ему, горемыке, придется с затейливыми пышными росчерками переносить мои излияния на тоненько выскобленную овечью кожу.

Чего нам здесь не хватает, так это бумажной мельницы – единственного дела, знакомого мне от и до.

Жаль, Орева со мной нет...

Но ладно. Теперь я знаю, чего задумал добиться, а значит, могу начинать. Начинать, но не с начала. Начинание с начала поглотит чересчур много времени и бумаги, не говоря уж о чернилах. Начать я собираюсь, когда соберусь, всего-то за день-другой до того момента, как поднялся на борт шлюпа и вышел в море.

Что ж, стало быть, завтра. Завтра, без спешки, поразмыслив, как наилучшим образом изложить изрядно запутанную историю долгих напрасных поисков патеры Шелка, моего идеала, авгура нашего мантейона в Квартале Солнечной улицы Священного Нашего Града, Вирона, во чреве Круговорота, во времена...

Во времена моей юности.

* * *

Помнится, в тот день дал трещину основной вал. Не успел я хотя бы высвободить его из ступиц, как на мельницу сломя голову ворвался один из близнецов – кажется, Шкура.

– Там лодка! Большущая лодка, к нам идет!

Я объяснил, что на лодке, видимо, прибыли желающие купить пару-тройку кип бумаги и с покупателями мать разберется не хуже меня.

– И Жила тоже здесь!

Больше затем, чтоб спровадить Шкуру с глаз долой, я велел ему сообщить обо всем матери, а как только он умчался, вынул из тайника иглострел и сунул его за брючный пояс, под подол замасленной рубахи.

Действительно, Жила расхаживал по берегу, вдоль кромки воды, с хрустом топча башмаками пурпурные, розовые, белоснежные раковины изумительной красоты. Увидев меня, он насупился, и потому я велел ему принести из шлюпа подзорную трубу – ту, что получше. Хватило б ему духу, ослушался бы наверняка... С полминуты мерились мы взглядами, а после он отвернулся и двинулся прочь. Я думал, уйдет вовсе – прыгнет в коракл, переправится на Большую землю, да там и останется на недельку, а может, на месяц, и этого мне, сказать правду, хотелось куда сильнее, чем получить подзорную трубу.

Прибывшая лодка действительно оказалась большущей. Точно помню, я насчитал по меньшей мере дюжину парусов. Несла она пару кливеров, по три паруса на каждой из высоких мачт, да еще стаксели. Я до тех пор в жизни не видывал лодки такой величины, чтоб стаксели между мачтами помещались, и ошибиться никак не могу.

Тут на берег воротился Жила с подзорной трубой. Спросил я, не хочется ли ему взглянуть на гостей первым, однако он только глумливо осклабился. Опять! Опять я забыл, что добром с ним в последнее время не сладить, дырявая моя голова! Неизвестно еще, что он выкинул, стоило мне, приставив подзорную трубу к глазу, отвлечься от него...

Труба у меня была добрая, будто бы дорпской работы, а жители Дорпа и моряки хоть куда, и линзы шлифуют прекрасно. (Мы в Новом Вироне тоже считаем себя мореходами не из последних, но линзы у нас не шлифует никто.) В трубу я смог разглядеть лица собравшихся у планширя. Смотрели они все до единого в сторону бухты Хвоста, куда их лодка, по всему судя, и шла. Борта ее выше воды были выкрашены в белое, а ниже – в черное, это я помню тоже.

Здесь, на Синем, море если не синее до такой степени, что хоть полотно в нем крась, то серебристое – ничего общего с зеленью волн озера Лимна на родине. Разумеется, я-то и к серебру, и к синеве местного моря давным-давно привык и, видимо, вспомнил о них только потому, что Гаон изрядно далек от морских берегов, но сейчас мне, сидящему над рукописью за предоставленным гаонцами рабочим столом, украшенным великолепными инкрустациями, кажется, будто в тот миг, сквозь линзы подзорной трубы, море предстало передо мной подобно чему-то новому, непривычному, будто некое волшебство, привезенное огромной черной с белым лодкой, сделало для меня новым весь Синий. Я нисколько не удивлюсь, если так оно и случилось, ведь лодки – живые создания, сотворенные из железа и досок руками обычных людей, – волшебны сами по себе.

– Пираты небось, – вполголоса прорычал Жила.

Опустив трубу, я обнаружил, что он вынул из ножен длинный охотничий нож со стальной рукоятью и пробует пальцем остроту лезвия. Точить нож как следует Жила так и не выучился (в то время ему помогала с этим Крапива), однако делал вид, будто освоил сию науку до тонкостей, и я, прежде чем продолжить изучение лодки, невольно задумался: не пырнет ли он меня, не попробует ли присоединиться к приплывшим, если к нам вправду снова пожаловали пираты? Нет, подняв трубу к глазу, я разглядел среди стоящих у планширя женщину, а в одном из мужчин узнал старого патеру Ремору. Наверное, здесь следует подчеркнуть, что из приехавших я хорошо знал только его да Мозга.

Гостей, не считая матросов Кречета, взятых с собою, чтоб править лодкой, прибыло пятеро. Пожалуй, здесь нужно перечислить и описать всех пятерых – на случай, если Крапиве захочется показать все это еще кому-нибудь. Знаю, знаю, дорогая моя, ты справилась бы гораздо лучше, описала бы каждого куда остроумнее, изобретательнее – совсем как в те времена, когда мы писали «Книгу о Шелке», но... увы, я сим умением не обладал в той же степени никогда.

Вдобавок ты, несомненно, запомнила их всех куда лучше.

Кречет изрядно жирен, быстроглаз, благороден лицом; копна его темно-каштановых волос слегка тронута сединой. Лодка принадлежала ему, о чем он не преминул сообщить сразу же, как только сошел на берег, помнишь?

Струп – человек высокий, сутулый, с длинным, вечно унылым лицом, на слова скуп, пока не разгорячится всерьез. Конечно же, на Синий он прибыл в нашей посадочной шлюпке, как и Мозг с патерой Реморой.

А вот женщина, та прилетела позднее – наверное, с посадочной шлюпкой Кречета. Зовут ее Лиатрис, и у нее есть чувство юмора, как у тебя, что среди женщин встречается редко. Знаю, тебе она пришлась по сердцу, и мне тоже. В разговоре она упоминала о принадлежащих ей фермах, а значит, ферм у нее, вдобавок к торговой компании, как минимум две.

Мозг грузен, солиден, уже не так жирен, как дома, но облысел с тех пор куда сильнее, чем я. Когда мы с тобой были маленькими, он держал зеленную лавку и прилавок с овощами и фруктами на рынке и, кажется, до сих пор торгует, в основном фруктами да овощами. Ни разу в жизни не слышал, чтоб Мозг кого-то надул, а порой он даже способен на щедрость, однако хотел бы я взглянуть на того, кто сумеет его переторговать! После того как меня обокрали в Новом Вироне, из всех пятерых один только Мозг мне и помог.

Его Высокомудрие патера Ремора, первое лицо Виронской Веры, довольно высок ростом, но вовсе не мускулист, жидковатые седины отращивает до необычайной длины, а некогда, в Старом Вироне (как здесь у нас говорится), занимал пост коадъютора. Человек добрый, довольно мягкосердечный, он вовсе не так хитроумен, как полагает, нередко склонен к чрезмерной осторожности.

В нашем домишке столько народу, конечно же, не поместилось бы ни за что. Пришлось нам с Копытом и Шкурой на скорую руку соорудить на берегу стол из досок, уложенных поверх ящиков и кип бумаги. Жила выволок из дома все кресла, я принес с мельницы и низкие, и высокие рабочие табуреты, а ты накрыла стол полотном и выставила перед незваными гостями скудное угощение, нашедшееся в запасе. Вот так мы с тобой ухитрились принять всех пятерых (и даже матросов Кречета) более-менее достойно.

Мозг постучал по импровизированному столу, призывая всех к порядку. Наши сыновья с матросами, сидя на берегу, толкали друг дружку в бок, перешептывались, швыряли в серебристые волны ракушки и камешки. Будь у меня возможность, отослал бы их всех прочь вообще, но, к сожалению, матросами распоряжался не я, а Мозг разрешил им остаться.

– Для начала позвольте поблагодарить вас обоих за гостеприимство, – начал он. – В конце концов, вы нам ничем не обязаны, а вот мы прибыли к вам с огромнейшей...

– С тем, чтобы оказать вам немалую честь, – перебил его Кречет.

Судя по его тону, об этом они уже спорили, причем не раз и не два.

Мозг равнодушно пожал плечами.

– Пожалуй, для начала мне следовало объяснить, кто мы такие. Имена наши вам теперь известны, а о том, что мы – пятеро богатейших жителей поселения, вы, надо думать, знали и раньше, пусть даже живете от него так далеко.

Ремора звучно откашлялся.

– Не вполне... м-м... не вполне. Не прекословия... э-э... ради, но я к таковым... м-м... не отношусь.

– У твоего Капитула гельтух куда больше, чем у любого из нас, – сухо заметил Струп.

– Но не моих же, э? Я им... м-м... единственно страж. Блюститель.

Нежный соленый ветерок взъерошил его шевелюру, придавая ему довольно странный, глуповатый и в то же время блаженный вид.

Ну а Лиатрис сначала заговорила с тобою, Крапива, и только после со мной:

– Мы – всего-навсего пятеро, обскакавшие остальных в погоне за деньгами и властью. Добившиеся, чего хотели... и вот, пожалуйста: молим вас – удержите, спасите нас, пока мы сами себе глотки не перерезали.

– Только... м-м... не...

– Конечно, он от всего этого отопрется, – пояснила нам Лиатрис, – но тем не менее это святая истина. Наши деньги принадлежат нам: мои – мне, деньги Кречета – Кречету и так далее. А вот он, патера, собирается настаивать, будто его деньги – вовсе не его, будто они принадлежат Капитулу, а он за ними только приглядывает.

– Браво! Вполне... м-м... э-э... да, именно так и есть.

– Однако же деньги эти у него в руках, и – Струп верно сказал, – скорее всего, их куда больше, чем у любого из нас. И собственных браво, шпанюков, готовых проломить башку всякому, на кого он укажет, у него не меньше.

Ремора упрямо покачал головой.

– Готов признать, среди правоверных немало людей... э-э... мужественных, благородных, однако мы... м-м... вовсе не...

– Просто ему своим платить не приходится, а мы нашим платим, – растолковала нам Лиатрис.

– А если это не так, что ты тогда тут делаешь? – поддержал ее Струп.

Мозг вновь постучал по столу.

– Одним словом, вот кто мы таковы. Теперь понимаете?

Тут ты, дорогая моя Крапива, бросила взгляд в мою сторону, призывая меня высказаться, однако мне в голову не пришло ничего, кроме:

– Вряд ли.

– Естественно, зачем мы здесь, ты не знаешь, – согласился Мозг. – Об этом пока разговора не было, но вскоре, вскоре мы все объясним.

– Новому Вирону кальд нужен! – прорычал Кречет. – Кальд, это всякому ясно!

Ты, дорогая моя Крапива, согласно кивнула:

– Да, поселение ужас во что превращается.

– Вот именно, – хмыкнул Кречет. – Мы ж с вами почему сюда прибыли? Из Квартала Солнечной улицы бежали, так? Из Квартала Солнечной улицы да из Орильи... только и то и другое с собой привезли.

– И дело не только в преступности, – уточнила Лиатрис, – хотя с ней тоже уже перебор. Колодцы загажены, грязища повсюду...

– Совсем как дома, – вновь хмыкнув, подытожил Кречет.

– Хуже! Грязь, мухи. Крысы. А главное, кальд нужен не только простому народу, хотя простонародье его и требует. Кальд нужен нам. Всем нам, деловым людям, основе поселения. Негоциантам, ремесленникам... жуликам, если угодно!

– Должен сказать, – начал Ремора, – я... э-э...

– Ладно, ладно: всем, кроме Его Высокомудрия, никогда не отклоняющегося от истины даже на толщину пальца... как утверждает он сам, – согласилась Лиатрис, одарив Ремору насмешливой улыбкой. – Но нам, остальным, дела нужно вести, а в Новом Вироне это стало почти невозможным.

– И положение все хуже и хуже, – добавил Мозг.

– Именно! Именно: все хуже и хуже.

– Так отчего бы кому-то из вас не стать кальдом? – спросила ты.

Кречет расхохотался в голос. Громоподобный, гулкий смех его неожиданно оказался довольно приятным на слух.

– Допустим, станет один из нас кальдом. Как насчет старины Мозга? Он не откажется! Хоть завтра готов!

– Уверена, дела немедля пойдут на лад.

– Спасибо на добром слове, Крапива, – поблагодарил тебя Мозг. – У тебя и твоих родных – уж точно. А с ними, по-твоему, что станет? – спросил он, указав взглядом на Кречета, Ремору, Струпа и Лиатрис.

– Думаю, у них дела тоже пойдут в гору.

– Вот уж дудки! – Прежде Мозг стучал по столу довольно деликатно, но на сей раз хрястнул о стол кулаком, да так, что кружки с тарелками жалобно звякнули. – Я заберу себе все, до чего дотянусь. Все, что смогу, пущу в ход, только бы разорить их, и своего, не сомневайся, добьюсь.

Улыбнувшись, он вновь обвел взглядом четверку спутников, которых я до этой минуты считал его друзьями.

– О чем им, дражайшая моя Крапива, прекрасно известно. И мало этого, любой из них поступит со мной точно так же.

– Нам здесь кальд Шелк нужен, – объяснил тебе Струп. – Я первым его предложил.

– Он ведь до сих пор там, в Круговороте, не так ли? И... не хотелось бы мне об этом напоминать...

Лиатрис, потянувшись к тебе через сооруженный нами стол, накрыла твою руку ладонью.

– Тогда я напомню. Возможно, его уже нет в живых. Я улетела оттуда шестнадцать лет назад, а за такой срок всякое может случиться.

– Гм! – кашлянул Ремора. – Теократия, э? Я предлагал, однако они... э-э... не пожелали. Со мной э-э... во главе... ни за что, однако... м-м... патера Шелк, а? Да. Да, на сие согласились. Третья сторона. По-прежнему авгур, э? Помазание... э-э... несмываемо. А посему... м-м... модифицированная? Умеренная теократия. Мы... м-м... вдвоем... сообща. Я согласен.

– Вот такие дела, – подытожил Кречет. – Иначе мы перегрыземся между собой – и поселение погубим, и сами, надо думать, все сгинем. Мозг, покажи им письмо.

* * *

Прежде всего нам с Хари Мау пришлось навести порядок в судебных слушаниях. Похоже, до сих пор тяжебщики попросту всеми правдами и неправдами старались пробиться к раджану (так именовался на родине их правитель) и изложить свои доводы. Свидетелей могли вызвать, а могли и нет... и так далее. Конечно, наша система – лишь первый опыт, однако в сравнении с отсутствием какой-либо системы любая система станет грандиозным шагом вперед. Всех истцов, если адвокатам не захочется поделить обязанности иначе, будет представлять Науван, а всех ответчиков – Сомвар. На них же ляжет обязанность подготавливать к слушанию дела мной все улики, обеспечить явку свидетелей и тому подобное, а в делах уголовных я буду назначать обвинителем того либо другого, смотря по обстоятельствам.

Чувствую себя, будто Лис.

Разумеется, их услуги придется оплачивать, но пошлины, взимаемые с обеих сторон, наверняка подтолкнут тяжущихся к примирению до суда, так что толк из этой затеи, возможно, и выйдет. Опять же, система штрафов... Эх, разбирался бы я получше в виронских законах! У этих людей законов, похоже, нет вообще.

Однако вернемся к делу.

Наставляемый Реморой, я произнес слова клятвы, положив левую руку на Хресмологическое Писание, а правую подняв ввысь, к Короткому Солнцу. Вот этот момент мне всем сердцем хотелось бы позабыть. Слов в точности не припомню – если уж начистоту, мне и без того скверней некуда, – но что поклялся сделать, забыть не могу никак, и совесть каждый день, каждый день напоминает: ты-де не выполнил обещания до сих пор...

Все. Никаких больше писем. Довольно этого фарса!

Отбывая восвояси, Кречет предложил прихватить в Новый Вирон и меня, а я поблагодарил его, но предложение отверг в силу трех разных причин. Пожалуй, перечислю их здесь: уж очень наглядно они демонстрируют, что творилось в моей голове, когда я покидал Ящерицу.

Во-первых, мне хотелось поговорить с родными наедине, избавив их – особенно тебя, дорогая моя Крапива, – от нажима со стороны Мозга, Лиатрис и самого Кречета (в том, что они принялись бы давить на вас всеми силами, можно не сомневаться).

С разговором я подождал до ужина и даже дольше, чтоб вы успели покончить со всеми вопросами и пересудами, порожденными визитом пятерки гостей. Пока я разделывал зажаренную на вертеле добычу Жилы, Жила полюбопытствовал, о чем шла речь, когда мы с тобою, Ремора и прочие удалились на самый кончик Хвоста.

– Ты же слышал, о чем говорилось до этого, – не прекращая разделки, напомнил я, – а стало быть, прекрасно знаешь, чего они хотели.

– Да я не особо-то слушал.

Услышав твой вздох, Крапива, я сразу же вспомнил, как ты подслушивала под дверьми переговоры Шелка с двумя советниками. Разумеется, мне немедля пришло в голову, что ты подслушала и мой приватный разговор с Мозгом и прочими и сейчас все разъяснишь сыновьям, но тут ты сказала:

– Им хочется, чтоб мы писать перестали. Все дело в этом, ведь так?

Догадка твоя показалась мне настолько нелепой, что я едва не рассмеялся вслух. Когда же я опроверг ее, ты возразила:

– А я была уверена, что ради этого они и заявились. И до сих пор так считаю: ты, Бивень, вон какой мрачный, хотя обычно человека жизнерадостнее тебя не найти...

Не знаю, не знаю. Я себя жизнерадостным человеком не считал сроду.

– Они бумагу в кредит взять хотели, – проворчал Копыто. – В городке дела плохи. Маргаритка только что оттуда... говорит, хуже некуда.

– И что, отец? Дал ты им кредит? – присоединился к нему Шкура.

– Нет, – ответил я, – но если что, дал бы.

– Этим-то порткартам ходячим? – осклабился Жила. – Да уж, пришлось бы!

– Ошибаешься, – возразил я, указав в его сторону ножом для разделки мяса. – Разъясню для начала вот что: плясать под их дудку мне незачем. Ну да, грозить-то они мне грозили – по крайней мере, Кречет... вернее сказать, пытались грозить, поскольку угроз я не испугался. Возможно, Кречету есть чем на нас надавить, но не пройдет и года, как он с ладони у меня есть будет.

Жила глумливо фыркнул.

– Думаешь, не справлюсь? Может, и думаешь... но только потому, что я ради матери вечно глажу тебя по шерстке. В моей семье, уж поверь, с детьми не церемонились, да и в ее семье тоже. Ну? Призна́ешь, что был неправ, если уже до завтрашней затени о прощении взмолишься? – прорычал я и, дабы подчеркнуть сказанное, пристукнул по столу рукоятью ножа. – Мужества хватит?

Жила насупился и не ответил ни слова. Старшего из наших сыновей я, конечно, любил, однако с годами он нравился мне все меньше и меньше (в те времена уж точно, хотя на Зеленом положение переменилось).

Уверен, сам он ко мне тоже теплых чувств не питал, и Крапива обо всем этом, естественно, знала.

– Вот это хуже всего, что б они ни сказали, – пробормотала она.

– Так а что, что они сказали-то? – не выдержал Копыто.

– Чего они хотят, матушка? – по обыкновению поддержал брата Шкура.

Не сомневаюсь, как раз в этот момент я передал отрезанный ломоть тебе, дорогая. Прекрасно помню, каков он был с виду, сколь бы странным это ни казалось сейчас, нынче вечером. Должно быть, я уже тогда понимал, чувствовал невероятную важность происходящего и как-то связал все это с ляжкой зелюка, доставшейся нам на ужин.

– Кое в чем ты совершенно права, – заговорил я, повернувшись к тебе. – Привела их к нам наша книга, хотя они старательно умалчивали о ней, пока я не припер их к стенке. Ты, Копыто, тоже кое в чем прав. Жизнь с каждым годом становится все труднее и голодней. У всех без исключения. Как по-твоему, отчего?

Копыто пожал плечами. Близнецы наши – просто загляденье и, на мой взгляд, унаследовали от твоей матери гораздо больше, чем от любого из нас, хотя ты (знаю, знаю) притворяешься, будто считаешь, что похожи они на меня.

– Ненастья, неурожаи... семена хиреют.

– Ну да, тот, тощий, как раз об этом и говорил, – добавил Шкура. – Мне вроде как интересно стало, я и...

Я подал Жиле неизменно, хороши времена или плохи лопавшему в три горла, толстый ломоть мяса с уймой хрящей.

– А отчего семена каждый год приносят все меньшие урожаи?

– Так это ж не я говорю – меня-то чего спрашивать?

– Какая разница, спрашивают тебя или нет? Это, видишь ли, правда, а ты – старший из братьев и, значит, соображать должен лучше. Считаешь себя умнее их – докажи. Отчего семена хиреют? Или ты чересчур занят был – камешки в волны швырял, вместо того чтобы слушать?

– А мне, – начал Копыто, – все-таки интересно...

– Чего хотели от нас эти пятеро. Об этом сейчас и речь.

– Хорошие семена, – неторопливо заговорил Жила, – это семена со шлюпок. Так все говорят. Те, что крестьяне на развод оставляют, смешно даже сравнивать. Хуже всего дела с маисом, но остальное тоже мало на что годится.

Ты, дорогая Крапива, согласно кивнула.

– С этого они и начали. Мне обо всем этом давно известно, и отцу вашему, уверена, тоже, но Струп с Лиатрис все равно сочли нужным нас просветить. Что ж, давайте с маиса и начнем. Как с самого важного и самого наглядного. На родине его имелось столько сортов... помнишь, Бивень?

Я, улыбнувшись, кивнул.

– Только желтого маиса помню по меньшей мере четыре сорта, притом, что сроду им специально не интересовался. Кроме того, был еще черный, красный, синий, с полдюжины сортов белого... а из вас кто-нибудь хоть раз в жизни какой-либо, кроме желтого, видел?

Сыновья не ответили ни слова.

Пока ты говорила, я отрезал от ляжки еще пару ломтей и, оделив мясом Шкуру с Копытом, продолжил:

– Дома я не видал ничего подобного первому урожаю, снятому с нашей фермы. Початки длиною в кубит, зерна крупные, одно к одному! А вот початки от следующего посева уродились не длиннее ладони.

– Видела я такие недавно на рынке и на деревенских огородах, – заметила ты.

– Да-да. Теперь о том, чего я прежде не знал, а узнал только из их объяснений. Тут дело в скрещивании. Лучший маис дают гибриды двух сортов. Разумеется, с гибридами раз на раз не приходится, но самые удачные плодоносят куда обильнее любого из первоначальных сортов, устойчивее к болезням и требуют меньше воды.

Усевшись, я принялся резать на куски ломоть мяса, только что взятый себе. Судя по выражениям лиц, ни Копыто ни Шкура так ничего и не поняли.

– Например, те, что получены скрещиванием красного с черным, – добавила ты. – Не так ли, Бивень?

– В точности. Но еще нам рассказали вот что: исключительные качества гибрида держатся всего год. То есть уже второй посев, скорее всего, даст урожай гораздо хуже любого из двух изначальных сортов и наверняка гораздо хуже гибридного сорта – того, что получен их скрещиванием.

– Ну да, – пробормотал Жила, качнувшись назад так, что спинка кресла со стуком уперлась в стену (меня эта манера раздражала всю жизнь), – семена же получены не от чистого сорта. Взяты они из хорошего урожая, а хороший урожай – он, конечно, хорош, но не чист. А тот бог, грузивший шлюпки припасами, он же семена от смешанных сортов взял, так? Не от чистых, и нам теперь самим ничего не скрестить.

– Пас, – напомнила ему ты. – Посадочные шлюпки для нас в своей безграничной мудрости приготовил Пас. Можешь в него не верить, но Пас – величайший бог.

– Ну, там, в Круговороте Длинного Солнца, может, и величайший, – пожав плечами, протянул Жила, – но здесь – точно нет.

– Все эти боги, о которых вы рассказываете, Сцилла с сестрами... они ж только там и боги, – добавил Копыто.

В твоей улыбке, дорогая Крапива, отразилась такая печаль, что у меня защемило сердце.

– Однако они прекрасны и истинны, – ответила ты, – и существуют взаправду, точно так же, как мои родители и отец твоего отца, хотя их тоже здесь, с нами, нет.

– Совершенно верно, – подтвердил я, – а ты, Копыто, чушь несешь. С чего ты взял, будто Пас – бог только в Круговороте Длинного Солнца?

Правду сказать, втайне я с ним был согласен, только признаваться в этом очень уж не хотел.

Но тут за брата, здорово удивив меня и обрадовав, вступился Жила:

– Ну тут-то Пас не такой уж и бог, что бы ни говорил тот старикан, Пролокутор из поселения.

– Согласен. Но вот о чем вы оба забываете... как бы понятнее объяснить? Мы называем этот круговорот Синим, а наше, здешнее, солнце Коротким Солнцем, так?

– Ясное дело.

– Ну а на родине Круговоротом Короткого Солнца называли круговорот, из которого пришли наши предки. Уверен, твоя мать это прекрасно помнит, а сам я помню, как беседовал с патерой Шелком обо всей мудрости, всей учености, оставленной там.

– Об этом в нашей книге тоже есть, – добавила ты.

– А как же!

– А я, – давно дожидавшийся случая вставить слово, вмешался Шкура, – никак не пойму: маис-то тут при чем?

– А вот при чем. Я как раз собирался напомнить, что Пас грузил посадочные шлюпки припасами... где? В прежнем Круговороте Короткого Солнца. Он, видишь ли, был богом и там... и, сдается мне, величайшим, а если так, то вполне способен стать богом здесь, пусть даже пока не стал им или не посчитал нужным извещать нас об этом.

На это никто возражать не дерзнул.

– Однажды вечером я был наказан за то, что высмеивал, передразнивал патеру Шелка, и у нас с ним зашел разговор о науке Круговорота Короткого Солнца. Чудесную повязку, заживившую его лодыжку, сделали там. Нам сделать подобную не по силам: мы не умеем. Не знаем как. Стекла, Священные Окна и множество других чудесных вещей, имевшихся у нас дома, мы получили лишь потому, что их изготовили там, в Круговороте Короткого Солнца, а Пас снабдил ими наш. Взять для примера хоть хемов – живых людей из металла и солнечного огня...

Тут Жила качнулся вперед, громко стукнув об пол ножками кресла, но не сказал ни слова.

Покончив с мясом, я отрезал себе еще ломоть.

– Вот этого зелюка ты убил нам на ужин из лука.

Жила кивнул.

– Сейчас я намерен вознести молитву. Захочет кто-то из вас присоединиться, буду рад. Предпочтете продолжить еду – как угодно: это, кроме вас лично и бога, не касается никого.

– Отец, – начал Шкура, – я...

Но я уже начертал над тарелкой символ сложения, склонил голову, прикрыл глаза и воззвал к Иносущему, божеству, почитаемому Шелком превыше всех прочих богов, моля его о помощи, о ниспослании мудрости в предстоящих действиях.

– Ну вот, теперь ты перескочил с маиса ко всем прочим штуковинам, имевшимся у вас с матушкой в Круговороте, – посетовал Копыто, стоило мне, открыв глаза, вернуться к еде.

– Ты же обещал рассказать, чего хотели эти пятеро, – в тот же миг подхватил Шкура.

Ты погрозила обоим пальцем, веля замолчать, а Шкуре ответила:

– Думаю, твой брат уже понял. С чем они приезжали, Жила?

Жила лишь отрицательно покачал головой.

– А почему он про твой лук вспомнил? – спросил его Копыто.

– Хотел сказать, что у них вещи получше были, – проворчал Жила. – Пулевые ружья там, иглострелы. Но пулевые ружья и у нас в поселении сейчас делают, а иглострел у отца есть до сих пор, сами видели. Он мне один раз подержать давал...

– А в скором времени – может, уже сегодня или завтра – подарю насовсем, – сказал я.

Жила, невольно вытаращив глаза, вновь покачал головой.

– Умели бы мы здесь делать такие штуки – могу поспорить, еды б у нас стало хоть завались, – со вздохом сказал Копыто.

– Эти новые пулевые ружья старым в подметки не годятся, – напомнил ему Жила, – но все равно для нас дороги чересчур, а конъюнкция-то уже на носу. Еще пара лет, и опять... хотя вы, мелюзга, последней наверняка не помните.

– Ингуми толпой заявились... людей перебили – страсть, – пробормотал Шкура.

– Было б у нас побольше иглострелов да новых пулевых ружей, глядишь, и отбились бы легче, – добавил Копыто.

– А наше-то пулевое ружье вот-вот совсем откажет, – вспомнила ты (почти уверен, что ты), дорогая моя Крапива.

После этого все разом умолкли. Мальчишки принялись есть, и я тоже сделал вид, будто ем с аппетитом, хотя менее голоден, чем в тот момент, не бывал сроду.

В молчании прошла минута и даже более.

– А почему ты-то? – наконец спросил Жила.

– Потому что я выстроил нашу мельницу. И потому что почти никто в Новом Вироне не знает патеру Шелка лучше, чем я.

Жила, покачав головой, вновь склонился к тарелке.

– А это-то тут при чем? – удивился Шкура.

– По-моему, дело ясное, – ответила ему ты, Крапива. – Позволь, Бивень? Думаю, я все поняла.

Полагаю, я ответил что-то вроде «конечно», а может, просто согласно кивнул.

– Нам, Шкура, требуются новые семена. Причем не просто новые семена, а чистые сорта, чтоб скрещивать их самим. Надо думать, чистые сорта можно как-нибудь получить из имеющегося зерна... возможно, кто-то уже и пробует, но дело это крайне долгое. До новой конъюнкции...

– Да мы, – как обычно, перебил тебя Жила, – даже игл сами делать не можем, а иглы – это же просто металлические штырьки! И от большей части пулевых ружей, у кого они есть, толку уже никакого: заряды-то кончились! Потому все насчет следующей конъюнкции и волнуются. По-моему, на этот раз мы еще отобьемся, как прежде, а дальше что? Новую с одними луками да копьями придется встречать. Кто-нибудь помереть до тех пор собирается? Вот и я тоже нет, – подытожил он, не дождавшись от нас ни слова.

– Оставив Круговорот Короткого Солнца и поднявшись на борт Круговорота, мы лишились целого яруса знаний, – пояснил я. – И за три, если книжники не напутали в счете, сотни лет не вернули себе ни крупицы, а теперь – тут Жила полностью прав – теряем еще ярус.

Старший из сыновей отвесил мне шутовской поклон.

– Будь дело в одном только оружии, это само по себе беда – серьезнее некуда, а у нас бед целая куча, просто до них разговор пока не дошел.

– Но ведь мы привезли с собой кое-какие знания, пусть они и невелики, – возразила ты. – В этот круговорот слетелось множество выходцев из других городов. Если собрать вместе все нам известное...

Я согласно кивнул (причем, кажется, вряд ли взглянул на нее, но сейчас, когда пишу эти строки, явственно вижу перед глазами ее лицо – чисто умытое, без тени улыбки).

– Да, скорее всего, ты права. Но, чтобы делиться друг с другом знаниями, нужны стекла, а у нас нет даже Окна для Великого Мантейона.

– Желтохвост говорит, старик Пролокутор пробует соорудить Священное Окно, – вставил Шкура.

– Ага, то-то и оно: пробует, – осклабился Жила.

– А если стекла нам не по зубам, – оставив его смешки без внимания, продолжил я, – то хотя бы крылья, как у летунов, или суда вроде тривигантского воздушного корабля.

Однако же, дорогая моя, я уже просидел над воссозданием нашего разговора за ужином по меньшей мере часа четыре – в точности как мы с тобой, воссоздавая беседы с Шелком для нашей общей книги. Труд этот пробуждает в памяти множество теплых, приятных воспоминаний о тех временах, но ты, несомненно, помнишь нашу беседу гораздо лучше, чем я, и без труда дополнишь упущенное сама, а мне пора спать.

* * *

Далее я на три дня лишился возможности сесть за продолжение этого сбивчивого, отрывочного повествования, начатого без помощи Крапивы. Полагаю, особой беды тут нет: моей писанины она все равно никогда не прочтет, а если прочтет, то со мной рядом, и, стало быть, эти подробности излишни... однако Крапива, как я уже говорил, может показать написанное мной кому-то еще. Разве жители нашего поселения не вправе узнать, что сталось с посланцем, отправленным ими за Шелком? Как, в чем он оплошал? Как ослеп Свин, и все прочее? Словом, если уж я продолжу сей труд, то продолжу с расчетом на то, что его прочтут посторонние, а может быть, даже начнут переписывать по цепочке, снова и снова, как вышло с нашей книгой – с той самой книгой, из-за которой я в итоге и оказался здесь.

Прежде всего следует объяснить, что наш дом и мельница находятся на острове Ящерицы. Остров Ящерицы наречен так, поскольку мы, взглянув на него с посадочной шлюпки, тут же заметили его сходство с сим пресмыкающимся, а вовсе не потому, что первым на нем (как полагают ныне) поселился некто по имени Ящерица. Такого человека среди нас нет и не было.

Форма головы Ящерицы в некоторой степени напоминает гроб, обе пары лап вытянуты в стороны, а скалистые пальцы растопырены во всю ширь. Песчаная стрелка, образующая хвост, уходит довольно далеко в море и изгибается к северу, защищая от непогоды бухту Хвоста, где мы храним бревна. Продольный гранитный гребень служит Ящерице спинным хребтом, а высочайшая из его вершин, та, что ближе к хвосту, называется Утесом. Там, на Утесе, обеспечивая нам прекрасный, мощный поток воды, берет начало ручей, вращающий колесо нашей мельницы. Наш дом выстроен в некотором отдалении от моря, однако фундамент мельницы уходит прямиком в бухту, чтоб легче было цеплять и втаскивать внутрь бревна.

Так-так, что же еще?

Голова Ящерицы обращена к северу. Наша мельница и дом – с наветренной стороны острова: выбор места за нас определил ручей. С подветренной стороны, в рыбацкой деревушке из шести домов, также называемой Ящерицей, живут ближайшие наши соседи. Новый Вирон, лежащий южнее, от нас довольно-таки далеко: в хорошую погоду – день хода под парусом.

В тот вечер я, неспешно прогуливаясь по прибрежной гальке, вспомнил весь остров таким, каким увидел его с посадочной шлюпки двадцать лет тому назад. Зеленая с черным ящерка, застывшая в неподвижности среди серебристо-синих волн... какой же крохотной, какой прекрасной казалась она с высоты! Тут-то меня и осенило, да с такой ясностью, что сердце едва не вырвалось из груди: если нам удастся построить воздушный корабль наподобие корабля генерала Сабы, я смогу снова увидеть остров точно таким же...

Увидеть и снова, пусть хоть на миг, вернуть себе молодость. Чего б я только ни отдал, лишь бы еще разок стать тем, прежним мальчишкой об руку с юной Крапивой!

Ладно. Пора приниматься за дела судебные. Надеюсь, вечером сумею продолжить.

* * *

Ну вот опять! Снова запутанный случай, притом, что каждое дело, представленное на мое рассмотрение, необходимо разбирать, исходя из обычаев и здравого смысла, совершенно не разбираясь в юридических ухищрениях и не имея под рукой хоть самого завалящего свода законов... хотя виронские законы здесь все равно не имеют никакой силы.

Итак, к чему я вел? Да, к отбытию, но прежде – к тому, как меня, возвращавшегося домой вдоль Хвоста, прыгая по плавучим бревнам с ловкостью и проворством, которым мне оставалось лишь позавидовать, догнал Жила. Подбежав ко мне, он шумно перевел дух и спросил, не раздумываю ли я до сих пор об отъезде. Я ответил, что об отъезде мне больше раздумывать незачем: пришло время думать, как ехать, что взять с собой и когда уезжать.

Жила осклабился и даже потер руки, будто лавочник в предвкушении выгоды.

– Я так и подумал! Лежал в постели, размышлял обо всем этом, и... знаешь же, как оно бывает? Вдруг понял: тут и гадать смысла нет. Ты уже все решил, просто стараешься, чтоб мы с мамой твой отъезд легче приняли. Хочешь, расскажу, как догадался?

– Известно как: видел, как я дал клятву. Вместе со всеми прочими.

Конечно, обещания для Жилы (возможностей убедиться в этом мне выпало множество) не значили практически ничего, но, полагаю, он понимал, насколько серьезно отношусь к единожды данному слову я сам.

– А что я книгу твою читал, знаешь?

Я ответил, что знаю, но только с его слов.

– Вы с мамой прилетели сюда только потому, что вам Шелк так велел. Но сам он-то не полетел никуда, а вы все равно полетели. А я вспомнил об этом и, как только вспомнил, понял: ты вправду собираешься уезжать.

– Это совсем не одно и то же.

– Ну да, конечно! Сюда вам пришлось лететь, потому что так захотелось какому-то богу – тому самому, главному в Круговороте Длинного Солнца. Теперь старому Пролокутору с этой ведьмой захотелось, чтоб вы его самого сюда привезли – ради этого все и затеяно, а вовсе не из-за маиса и даже не из-за иглострелов... а ты каким там был, таким же в точности и здесь остался, и мама тоже.

Я покачал головой.

– В первую очередь нам нужно разыскать Шелка и поставить его во главе Нового Вирона, если, конечно, он еще жив. Разумеется, маис и знания, необходимые для изготовления стекол, иглострелов и многих других вещей, тоже весьма важны, но это не основное. Ну а насчет того, чтоб привезти сюда Всевеликого Паса... о таком никто даже словом не упоминал. Упомянул бы, только на смех бы себя выставил. Заговори кто о возвращении назад с озером Лимна – и то серьезней восприняли бы...

Жила, по-прежнему скалясь от уха до уха, придвинулся так близко, что я почувствовал щекой его дыхание.

– Однако к этому все и идет. Шелк же стал частью вашего Паса, верно? Как та подружка Пасова предложила.

– Стал ли, нет ли, мне это неизвестно. И тебе также.

– Ну так он ведь ушел куда-то с тем человеком, с летуном, а вам с мамой за ними пойти не позволил. У вас в точности так и сказано.

Я только пожал плечами.

– Да, так у нас и написано, поскольку больше мы ничего не знали. И сейчас знаем об этом не больше, чем в то время, когда трудились над книгой.

– А он, по-твоему, отказался? Сам понимаешь, нет! Кто б отказался на его месте? Выходит, если вы сюда его привезете, будет у нас за главного как бы товарищ того всемогущего бога. Вот ты говоришь, бога назад привезти не получится... ну да, естественно, не получится. Но если этот Пас вправду бог, он сам сюда, или куда захочет, когда угодно может прийти!

На это я не сказал ничего.

– Молчишь? Вот видишь! Сам понимаешь: я прав. Шлюп заберешь? Если да, новый придется строить... хотя старый все равно маловат.

– Да, – ответил я.

– Ага! Значит, вправду уедешь, так я и знал. Что за завтраком сказать собираешься? «Поднимите руки»?..

Всего за миг до этого определенно решивший забрать шлюп, я тяжко вздохнул.

– Я намеревался спросить, как должен поступить, у каждого в отдельности, начиная со Шкуры и заканчивая вашей матерью. В надежде, что все вы к тому времени, поразмыслив, поймете: я должен, должен ехать, как обещал, и поеду, пусть даже крайне необходим здесь.

Отвернувшись, я вновь вздохнул, но уже с облегчением, и двинулся вдоль Хвоста к дому.

Жила бросился следом, будто дурно воспитанный пес.

– А вдруг она скажет: ты, мол, остаться должен?

– Не скажет. Надеюсь, такого не скажет никто. Но если кто-нибудь скажет, я заново объяснюсь с ним и постараюсь переубедить его. Да-да, «его», так как это наверняка окажется Шкура, или Копыто, или же ты, но не Крапива.

Озаренное звездами лицо Жилы засияло от удовольствия.

– А что, по-моему, здорово! Мама может у тетушки Хмель пожить, а мы с мелюзгой тут управимся.

– Ваша мать останется здесь, присматривать за хозяйством, включая и вас троих. Работать на мельнице и чинить что потребуется придется тебе. С закупками и торговлей она, полагаю, управится, главное – действуйте с умом.

Тут мне показалось, что сейчас он бурно запротестует, однако Жила смолчал.

– В устройстве мельницы и рабочем процессе ты разбираешься, – продолжил я, – или по меньшей мере имел кучу возможностей разобраться. Запасов отбеливателя из последней партии хватит на полгода, а то и больше, если зря не транжирить, а там уж, надеюсь, и я вернуться успею. Словом, расходуй бережно... да, и с продлением кредитов будь осторожен, а с отказами продлевать их – вдвойне. И главное, ни бревнышка не бери не глядя, ни лоскутка не пощупав, – благодушно (как ни далек был от благодушия) рассмеявшись, закончил я. – Мне эта наука обошлась недешево, а тебе – видишь? – достается задаром.

– Отец...

– Есть вопросы насчет мельницы или сортов нашей бумаги – задавай прямо сейчас. С утра не до них будет.

Повернув назад, к кончику Хвоста (именно там я и давал клятву), мы вскоре вышли туда, где и почва, и камень, и грубая хрусткая галька исчезали, уступая место раковинам да песку с темнеющим там и сям плавником, выброшенным на берег неугомонными волнами. Тут я, наконец, вынул из-за пояса иглострел и подал оружие Жиле, предупредив, что игл в нем всего пятьдесят три, а стало быть, тратить их понапрасну – непоправимая глупость.

Однако Жила отрицательно качнул головой.

– Отец, он же тебе самому пригодится в пути к этому самому... как его...

– Пахароку. Городок такой... поселение, только никто, похоже, не знает, где оно. Скорее всего, не у моря, хотя я надеюсь, что все-таки на побережье. Говорят, там сумели заново оснастить одну из посадочных шлюпок, чтоб долететь через бездну до нашего Круговорота, и предлагают Новому Вирону прислать кого-нибудь в пассажиры.

– Тебя.

– Я знаю Шелка лучше, чем кто бы то ни было... кроме майтеры Мрамор, – дабы не грешить против истины, уточнил я. – Вернее, Магнезии, как она зовется сейчас.

С этими словами я вновь протянул Жиле иглострел:

– Говорю же, оставь себе. Пригодится.

– Ну а майтера Мрамор к путешествиям, говорят, неспособна. Она ведь была ужасно старой уже в те дни, когда мы сюда прибыли, двадцать лет тому назад.

Тут я на пару секунд задумался, подыскивая подходящие доводы, но вовремя вспомнил, что мне его никакими доводами не переубедить, и сказал:

– Не возьмешь – прямо сейчас в море выкину.

Стоило мне занести руку над головой, будто бы с тем, чтоб исполнить угрозу, Жила, бросившись на меня, будто снежный кот, вцепился в иглострел мертвой хваткой.

Разжав пальцы, я поднялся и стряхнул с брюк налипший песок.

– Я его, когда при себе не носил, держал на мельнице. Место – надежнее не придумаешь: вы с братьями туда если и заходите, так только из-под палки. Не хочешь, чтобы Копыто со Шкурой до него добрались, прячь там же.

Жила нахмурился.

– Хорошо. Обязательно.

Еще я мог бы показать ему, как заряжать иглострел и стрелять, однако, наученный опытом, понимал, что любые попытки выучить его хоть чему-нибудь будут приняты в штыки. Вместо этого я просто сказал:

– Может быть, ты и прав. Может, он и пригодился бы мне в дороге. Однако в дороге он может и не пригодиться, а зная, что ты и твоя мать с братьями в безопасности, я хотя бы смогу оставить вас со спокойным сердцем. Кроме того, путешественника, вооруженного иглострелом, вполне могут убить именно ради оружия, как только кто-нибудь узнает о нем.

Жила глубокомысленно кивнул.

– До новой конъюнкции два года. Последнюю – и штормы, и приливные волны – ты, несомненно, помнишь. Держать бревна здесь, в бухте, станет смертельно опасно. Ну и конечно же эти... – Подыскать подходящее слово удалось не сразу. – Гости. Пришельцы. Чужие. Порой очень... убедительные. Достоверные.

Похоже, тут-то Жила и вспомнил конъюнкцию во всей ее красе.

– Не уезжай, отец!

– Надо. Ничего не попишешь, надо, и не только из-за торжественного обещания: первым из людей, нарушившим клятву, я бы не стал уж точно. И, ясное дело, не из-за Мозга с прочими: рискнут сцепиться со мной – им же придется куда хуже, чем нам... а потому, что я ведь с самим собой не уживусь потом, если не поеду. На мельнице вы с матерью вполне управитесь без меня, а вот таких шансов убедить Шелка присоединиться к нам нет больше ни у кого. Нынче за ужином мы все согласились, что здесь, на Синем, катимся к полной дикости – еще немного, и будем отбиваться от ингуми копьями да стрелами, с которыми сейчас охотимся. Возможно, ты уверен, что мы сумеем выжить и в дикости, и даже со временем вернуть утраченное. Несомненно...

Как же знакомо, привычно это упрямое покачивание головой!

– Вот и я в этом не уверен. До нас здесь уже жили люди, или какие-то существа, очень похожие на людей. Жили, цивилизацию создали – куда там нашей, однако кто-то их истребил. Если не ингуми, то кто?

– Я еще об одном с тобой поговорить хотел.

Пауза... возможно, Жиле потребовалось собраться с мыслями, а может, у него просто пересохло во рту.

– Ты хочешь привести сюда Паса... и всех богов из Круговорота Длинного Солнца.

– Ничего подобного, – возразил я.

Возражения Жила будто бы не услышал.

– Дело хорошее: боги ведь нам помочь могут, если захотят. Но ведь у них, у Прежнего народа, жившего здесь до нас, свои боги имелись. Они нам тоже могут помочь. На Большой земле место такое есть... если на Ревущую гору подняться, немного не доходя до границы леса. Я его отыскал чуть не год назад. Наверное, надо было и тебе о нем рассказать...

* * *

Вижу, я написал, что отказался уезжать с Ящерицы в компании пятерых гостей, как они предлагали, в силу трех разных причин. Во-первых, мне (как я уже рассказывал) хотелось проститься с родными и, по возможности, заручиться их общим согласием на мой отъезд. Крапива, разумеется, согласилась бы из любви ко мне, а Жила, в чем я твердо уверен, из неприязни, и с их помощью я надеялся убедить в необходимости отъезда близнецов.

Во-вторых, мне хотелось отправиться на поиски Пахароку в собственной лодке, а не в той, что предлагал отдать в мое полное распоряжение Мозг, как она ни будь хороша. Нет, я вовсе не намеревался принизить его предложение, как он, возможно, подумал: изрядно щедрый подарок, прими я его, вверг бы Мозга в серьезный убыток. Лодку эту, «Морскую лилию», он мне показывал, беседуя со мной в поселении, и, следует полагать, она, при большей остойчивости и вместительности, почти не уступит в быстроте хода моей.

– Я ведь, пока нас сюда не занесло, по воде не ходил сроду, – признался Мозг, – и по сей день в море выходил только дважды. Пришел бы ты ко мне в лавку или на рынок и сказал бы, что я когда-нибудь лодки для себя заказывать буду, я б подумал: не иначе, головой малый треснулся здорово. Я и Пророка Чистика, когда там с ним говорил, принял за чокнутого, и про любого, сказавшего, что мне однажды лодки потребуются, подумал бы то же самое. Этого, насчет Чистика, ты в свою книжку не вставил. Что я его посчитал ушибленным на всю голову. Однако ж я посчитал.

Я рассказал Мозгу, что в подземельях Чистика вправду угораздило расколоть череп.

– А я его часто на жертвоприношениях видел, – вздохнул Мозг, грузно опершись на увесистую резную трость. – В мантейоне старого патеры Щуки. Мы с супружницей туда время от времени заглядывали приличия ради, потому как он и его сибиллы у нас в постоянных покупателях числились. Была там такая майтера Роза, и молодая майтера Мята, только за покупками обычно майтеру Мрамор гоняли. А Балабан к ним не ходил вовсе, только жену посылал, но мясо они все равно у него покупали – ведь она ж, почитай, ни одной службы не пропускала. Теперь-то обоих уже нет в живых... а ты мантейон Щуки, я так понимаю, помнишь?

Разумеется, я его помнил и помню по сию пору. Простота крылокаменных стен и раскрашенное (причем здорово облупившееся) изваяние Владыки Паса останутся со мной до последнего дня жизни, неизменно слегка окрашенные детским изумлением при виде черного петуха, рвущегося из рук старика в черных ризах даже после того, как тот перерезал ему горло... казалось бы, петух уже мертв, но его крылья хлопают, хлопают так отчаянно, словно еще могли бы продолжить жизнь где-то в иных краях, если только сумеют окропить все вокруг кровью, прежде чем утратят последние силы.

Ну а моя птица улетела – улетела неизвестно куда. При мне остается лишь одинокое черное перо, порхающее над этим листом бумаги (который, насколько способен судить хоть я сам, хоть кто-либо из местных, вполне мог быть изготовлен на моей же собственной мельнице), кропя Синий круговорот чернилами, натворившими так много добра и так много бед. Кабы не наша книга, Мозг с остальными, бесспорно, выбрали бы кого-нибудь другого... однако наш труд, «Книга о Шелке», или же «Книга Длинного Солнца», как он зовется среди людей, разлетается по сему круговороту с быстротой, на какую мы с Крапивой не смели даже надеяться. Шелк...

«Шелк стал фигурой почти мифической», – начал я, склонившись к листу бумаги. Но правда-то в том, что он действительно стал фигурой мифической, без оговорок. Доходили до меня слухи и об алтарях, и о жертвоприношениях. И об адептах, в жизни его не видавших, однако несущих людям его учение. Да, если б не наша книга, Хари Мау и прочие наверняка выбрали бы кого-то другого, а то и вовсе не выбрали бы никого.

* * *

Боюсь, до сих пор я писал обо всем, что ни придет в голову. Далее постараюсь представить твоему вниманию повествование более связное, но для начала позволь объяснить, на какого читателя я рассчитываю и надеюсь.

Прежде всего, это, конечно, Крапива, моя жена. Я полюбил ее еще мальчишкой и на всю жизнь.

Во-вторых, сыновья, Копыто и Шкура. Жила – тот, надо думать, буде все это когда-нибудь попадется ему на глаза, забросит чтение сразу же, как только поймет, кто автор, а после, если не изменился за минувшее время самым коренным образом, сожжет мой труд. Горящая «Книга Бивня» наверняка должна породить немало едкого дыма, однако, если ей и суждено сгореть, я запаха гари до сих пор не чую. Как бы там ни было, Жила сейчас на Зеленом, а значит, моя книга вряд ли попадется ему на глаза. (Многие годы опасавшийся, что он покусится на мою жизнь, в итоге я сам готов был покончить с ним, так что пусть, пусть жжет мою книгу, если угодно.)

В-третьих, наши потомки – сыновья и дочери сыновей и их дети. Если с моих времен сменилась дюжина поколений, не сомневайся, ты тоже из них: спустя дюжину поколений иначе быть просто не может.

* * *

Как же нелегко тронуть дух этих людей, хоть я и сомневаюсь, что они чем-то хуже других! Вот два крестьянина поспорили из-за полоски земли. Я выехал туда с ними, взглянул на нее. Как обнаружилось, земля эта не годна ни на что, кроме рубки дров, и то – много ли там нарубишь? Каждый утверждает, будто застолбил ее сразу же после высадки, и прав его никто даже не думал оспаривать вплоть до последнего времени: споры начались лишь два-три месяца тому назад. Я велел каждому сообщить мне, какую цену он запросил бы с другого, сдавая ему эту полоску в аренду на десять лет, затем присудил землю тому, чьи притязания оказались скромнее, и велел ему сейчас же, не сходя с места, отдать ее за указанную цену в аренду другому. Поскольку наниматель запрашивал в два с лишним раза больше, сделка для него выходила очень и очень выгодной, о чем я ему и сообщил, но он со мной, кажется, не согласился.

Однако все это – в лучшем случае полумеры. С землевладением у нас положение вообще крайне запутано, если не хуже того. Тут требуются реформы, разумная система, насколько возможно защищенная от злоупотреблений.

Ее созданием мне и предстоит заняться. Общие принципы таковы: долгое время никем не оспариваемое право собственности достаточно всего-навсего закрепить на бумаге, но невозделанные и незастроенные угодья отходят в собственность поселения. Итак, начнем.

О нашей беседе за ужином я уже рассказал куда больше, чем следовало. Более не скажу о ней ничего, хотя, стоит только, прикрыв глаза, откинуться на спинку кресла, ноздри словно бы снова щекочет аромат ржаных булочек только что из печи, взгляд радует окрасивший темным золотом дно глиняной миски мед, а на языке сам собой возникает привкус минувшего лета, заботливо сохраненный вином. Тем вечером я резал мясо и ужинал, как ужинал многие годы, но если б знал то, что знаю сейчас... если б позволил собственному воображению перенести меня на несколько дней вперед – прижал бы жену к себе и не разжимал объятий, пока не придет час отправиться в путь.

Надеюсь, к этому времени она нашла себе нового мужа, достойного, доброго человека. Женщиной Крапива всегда была разумной, рассудительной (именно так, помнится, отзывался тот самый ингум, Его Высокомудрие, о Молибден). Желаю им обоим счастья, а ему в особенности пожелаю ужиться с Копытом и Шкурой удачнее, чем я с Жилой.

Впрочем, на борту посадочной шлюпки, а впоследствии на Зеленом, он стал моей правой рукой, а еще бросил мне свой нож... хотя об этом я, вижу, еще не писал.

Перед отъездом он, как я и предсказывал за ужином, принялся умолять меня простить его и не уезжать. Уверен, мое решение отбыть той же ночью, пока Крапива с близнецами спят, изрядно потрясло его, да и меня самого, честно признаться, тоже: вообще-то покинуть Ящерицу я собирался только поутру.

Рассказывал ли я, насколько Жила похож на меня? Вероятнее всего, нет. Сходство просто-таки демоническое. Близнецы – большеглазые, с чересчур правильными чертами лиц – по-моему, весьма походят на мать Крапивы, тогда как сама Крапива больше похожа на отца. Жила же выглядит совершенно как я в те времена, когда мы, покинув Большую землю, строили мельницу. Жили мы тогда в шатре на берегу, а он был всего-навсего крикливым карапузом, едва выучившимся ходить, однако в определенной степени уже отнял у меня Крапиву. Что до близнецов, те еще не родились: о них мы пока даже не помышляли.

Уплыл я той же ночью, не то чтобы по завершении разговора с Жилой – скорее, устав от его болтовни. С собой не взял почти ничего, так как уже тогда отнюдь не рассчитывал, что в покинутом Круговороте меня примут с распростертыми объятиями или хотя бы снабдят каким-нибудь транспортом. Знай я, сколь долго не смогу коснуться ногой земли круговорота, где был рожден, наверное, взял бы побольше вещей... впрочем, все они все равно достались бы грабителям. Из Пахароку мне, кроме пары ножей, не удалось прихватить почти ничего, а с Зеленого – ничего вообще, даже колечка Взморник.

Что взял я с собой? Две смены одежды и теплое одеяло.

И экземпляр нашей книги: ее я собирался перечитать, коротая штили и тому подобное... нет, не затем, чтоб освежить в памяти описанные нами события – скорее уж, чтобы мягко, исподволь направить память в сторону наших с Шелком бесед, а также разговоров о нем с Крапивой, Моли и прочими. Тут ты, читатель, пожалуй, мне не поверишь, но, по-моему, из изложенного нами с Крапивой в книге я не забыл и никогда не забуду ничего.

Да, еще три кипы нашей лучшей белой бумаги – на продажу, и кое-какие другие ценности, которые я надеялся обменять на провизию.

Собираясь в дорогу, я не на шутку опасался, что Жила перебудит всех остальных – особенно Крапиву и что при виде нее мне не хватит решимости отправиться в путь. Нет, будить мать с братьями Жила не стал, но, провожая меня, вышел на наш плавучий причальчик и, к немалому моему удивлению, помахал мне рукой, а после, когда разделившее нас расстояние, казалось бы, уже не позволяло бросить что-либо без промаха, швырнул в меня чем-то, просвистевшим над ухом в полукубите от моей головы и со стуком упавшим в лодку.

Это меня тоже здорово удивило, однако с него вполне сталось бы как-либо навредить мне, пока я беззащитен, и вскоре меня осенило: да ведь он вполне мог бы выхватить из-за пояса мой иглострел и покончить со мной навсегда! Нет, Жила желал лишь моего унижения: как бы ему ни хотелось убить меня, выстрелить он не посмел. Камень либо ракушка (так рассудил я поначалу) подходил для его намерений куда лучше.

Обогнув Хвост и получив возможность, ничем не рискуя, закрепить паруса, я принялся шарить в плещущейся на дне лодки воде – интересно ведь, чем он таким в меня запустил, и отыскал там его охотничий нож, самую ценную для Жилы вещь после лука, в им же собственноручно сшитых ножнах черепашьей кожи. Уверен, сам он полагал, что, по крайней мере, сквитал счет: известно, долг перед тем, кого ненавидишь, – самый обременительный из долгов.

Описывать во всех подробностях переход вдоль побережья до Нового Вирона, по-моему, ни к чему. Вообще-то выходить в море в такое время – чистой воды безрассудство, но для меня все завершилось благополучно. До ростени я, зарифив паруса, подремывал у руля (чтоб закрепить в нужном положении румпель да лечь спать, мне еще не хватало уверенности, хотя после я поступал так чуть ли не каждый день), однако время от времени раздумывал, не убрать ли оба паруса и не поспать ли два-три часа как следует. В основном я любовался звездами, как на Хвосте, пока меня не разыскал там Жила. Среди звезд Круговорот Длинного Солнца, где родились мы с Крапивой, казался крохотной тусклой искоркой, если был виден вообще. К этой-то искорке меня (как мне тогда представлялось) и должна была доставить из Пахароку каким-то образом починенная, возвращенная к жизни посадочная шлюпка, но в голову снова и снова лезли иные мысли: насколько охотнее я бы добрался до нее под парусом! Незадолго до ростени Круговорот Длинного Солнца коснется морских волн на юго-западе, так отчего бы не пойти прямо туда? Невероятно привлекательная, к тому времени, как меня всерьез сморил сон, эта идея уже казалась практически осуществимой.

Как-то раз в глубине промелькнула чудовищная фосфоресцирующая тварь вчетверо, если не впятеро больше моего шлюпа: в море ведь, как всем известно, такие рыбины есть – проглотят громадину, что проглотила злосчастную подругу Шелка, Мамелхву, и не поморщатся. Однако, хотя гибель лодок, не вернувшихся с моря, и принято списывать на них, по-моему, истинные бедокуры почти в каждом случае – погода да беззаботность, пусть даже громадные рыбы тоже вполне способны утопить (и, случается, топят) лодки намного больше моего старого шлюпа.

Миг – и ночь обернулась днем.

По крайней мере, мне показалось именно так. В какой-то момент я уснул, навалившись на румпель, и спал, пока луч нашего Короткого Солнца не ударил изо всей силы прямо в лицо.

В одном из рундуков хранились бутылки с пресной водой, для сладости слегка, самую малость разбавленной вином, а позади мачты, ближе к корме, стоял ящик с песком для разведения огня. Наживив на удочку кусочек вяленой рыбы, я принялся вылавливать себе завтрак, превратившийся к тому времени, как был изловлен, в обед. Не висел бы на поясе охотничий нож Жилы, пришлось бы разделывать и потрошить добычу стареньким, сточенным карманным ножом, вместе со мной прилетевшим на Синий из Старого Вирона. Орудуя ножом Жилы, я вдруг подумал, что тот вполне может спросить, пригодился ли мне хоть раз его подарок, и мне захотелось ответить: да, еще как (подобные жесты, несмотря на всю их бесплодность, давно вошли у меня в привычку). А нож, выкованный здесь, на Синем, кузнецом по имени Воркушка из цельного куска стали, которого хватило и на клинок, и на кургузую гарду, и на рукоять, был хорош, спору нет. Помню, отметив его остроту, я сообразил, что округлое увесистое навершие годится для удара ничуть не хуже, чем клинок – для рубки. Сейчас у меня имеется азот Гиацинт (хранящийся в надежном тайнике под замком), но я бы, пожалуй, предпочел получить обратно нож Жилы, кабы тот согласился расстаться с ним во второй раз.

Здесь, в окруженном со всех сторон сушей Гаоне, людям наверняка показалось бы крайне странным, что мы, выходцы из города, где о морях, можно сказать, слыхом не слыхивали, выбрали место под новое поселение на побережье. Однако Вирон – изначально город приозерный, причем это озеро Лимна ушло от Вирона, а не Вирон от озера. Приземляясь здесь, мы посчитали естественным направить шлюпку к берегу нашей бухты, так как решили, что вся эта вода внизу годится для питья и, разумеется, для полива. Ясное дело, тут нас постигло разочарование, но море обеспечивает нас пищей вполне – по-моему, такого изобилия не обеспечит ни одно, даже самое большое озеро – однако и это еще не самое важное. Позволяющее передвигаться самим и перевозить товары с легкостью и быстротой, недоступной ни повозкам, ни вьючным мулам, море стало для нас лучше лучших дорог. Конечно, холодная чистая река Нади для Гаона – сущее благословение, но моря Новый Вирон, по-моему, не променял бы на нее ни за что.

Когда мы с Крапивой, без особых успехов попробовав жить крестьянским трудом, решили построить мельницу, нам сразу же сделалось очевидно: место нужно подыскивать там, куда можно гнать бревна по воде. В поисках такового мы истоптали все окрестные берега, и наконец я сообразил, что места, удобного для сплава бревен по морю, продолжая поиски с суши, сколько ни ищи, не найти. Тогда-то я и построил нашу первую лодку вроде заостренного на конце ящика со смехотворно коротенькой мачтой и обыкновением исподволь отклоняться от курса в подветренную сторону, по сути, весьма забавным, однако изрядно мешающим в серьезном деле. Наконец Тамаринд, жена рыботорговца, благодаря роду занятий кое-что знавшего о рыбаках и их лодках, показала мне, как оснастить лодку шверцем, который при необходимости можно опускать за борт и поднимать, подходя к мелководью. После этого да с новой мачтой, повыше, чуть дальше выдвинутой вперед, наш плавучий ящик не один год служил нам верой и правдой.

С его борта мы впервые сошли на берег Ящерицы. Рыбацкая деревушка (если четыре весьма скромных домика можно считать деревушкой) на острове, в глубине Восточной бухты – то есть далеко не в самой лучшей, на наш взгляд, части острова, – имелась уже тогда. Заручившись поддержкой Пролокутора, мы застолбили за собой Утес и все земли к западу от Утеса – благо на эти земли больше никто не зарился. Почва здесь скудна, сплошной песок (разве что участок под огород мы облагородили кухонными отбросами), зато рядом Утес с ручьем, снабжающим нас питьевой водой и вращающим мельничное колесо, а еще бухта Хвоста, окруженная Хвостом наполовину, если не больше: сюда лесорубы пригоняют для нас бревна в нужном количестве.

Пишу и словно бы вижу все это воочию... По-моему, я вполне мог бы нарисовать здесь неплохую карту, изобразив, где расположен наш дом, а где мельница, вычертив и Утес, и Западную Лапу, и все остальное, но что толку в подобной карте? Пусть даже предельно точная, домой она меня не вернет.

Одним словом, западная часть острова Ящерицы подошла нам как нельзя лучше: места для окорки и измельчения бревен, вытаскиваемых на берег лебедкой, – хоть отбавляй, вот только житье в глуши, вдалеке от людей, довольно опасно... Впрочем, не стоит забывать, что близнецы подросли: от рождения до двадцати каждый год сойдет за целую вечность.

* * *

Вскоре после того как я покончил с пойманной рыбой, поднявшееся солнце засияло точно над головой. Полностью привыкнуть к солнцу, движущемуся по небу от горизонта до горизонта, мне так и не удалось. Среди нас принято называть покинутое солнце Длинным, а новое, под которым мы поселились, Коротким, но мне кажется, что разница в форме не так уж и велика, а вот разница между движением одного из них и неподвижностью другого неизмерима. Дома, на родине, часть солнца прямо над головой всегда казалась ярчайшей, а к западу и к востоку его яркость будто слабела – чем дальше смотришь, тем оно становилось тусклей. В полуденный час здешнее солнце не слишком-то отличается с виду, но неподвижность Длинного Солнца словно бы извещает всех нас о бессмертии человеческого духа. Это Короткое Солнце (на редкость меткое название!) каждый день напоминает о мимолетности всего, что видит, наглядно изображая течение человеческой жизни, вначале прекрасной, взрастающей, набирающей силу, так что невольно веришь, будто она и продолжится, как началась, но, увы, достигая пика, ее сила неуклонно идет на убыль.

Много ли проку в возвышении и владычестве солнца, если весь его жар не в силах предотвратить неизбежное угасание? Здешние авгуры (уж какие есть) разглагольствуют о бессмертном духе в каждом человеческом существе по сию пору, но... учения менее убедительного, по-моему, не придумаешь. Подобно кое-каким семенам с посадочных шлюпок, она, взращенная под иным солнцем, едва дает всходы при свете местного – вот что проповедую я наряду с прочим, убеждая в этом прежде всего самого себя.

Уезжая из дома, я, в расчете, или, по крайней мере, в надежде, что западный ветер не подведет, был твердо уверен, что около полудня пришвартуюсь к пристани Нового Вирона. Однако в разгаре утра ветер начал слабеть, а пока я мыл вилку с небольшой тарелкой из красной глины, стих вовсе. Тогда я, улегшись в теньке под фордеком, уснул.

Поспать до пробуждения мне, кажется, удалось не больше двух часов. Тень грота слегка увеличилась и сдвинулась чуть в сторону, а в остальном все оставалось по-прежнему. За полминуты медлительная маслянистая волна приподняла шлюп от силы на ширину ладони, а еще полминуты шлюп опускался книзу. На полпути к горизонту над волнами, высматривая рыбу, кружила одна из морских птиц с длинной змеиной шеей, созданий, способных воспарить почти к самым звездам, обычно не поднимающимся выше ослиных ушей.

Вот тут-то, лишь после того, как я вправду поспал, на меня и навалилась вся тяжесть принятого решения. Самопровозглашенные (можете не сомневаться) власти поселения, приехавшие говорить с нами, свято верили (либо делали вид, будто верят), что моя разлука с семьей, с домом и мельницей, построенной нами с Крапивой своими руками, – дело всего-навсего временное, вроде поездки в Трехречье. Что я без труда разыщу Пахароку, взойду на борт посадочной шлюпки в точности так же, как перед полетом сюда, навещу Круговорот Длинного Солнца, где (опять-таки, без труда) найду Шелка, в два счета уговорю его лететь со мной, попутно раздобуду образчики культур маиса и прочие семена, вызнаю все возможное насчет изготовления того и сего либо, еще того лучше, подыщу знающего человека, согласного отправиться с нами, и благополучно вернусь домой. Послушать их, на все это, при малой толике везения, должно было уйти от силы месяца два-три... но в тот день, на борту шлюпа, я понял, что с тем же успехом мог вызваться своим ходом, размахивая руками, как крыльями, долететь до Зеленого и истребить, извести всех тамошних ингуми под корень. Одно оказалось бы нисколько не легче другого.

Конечно, оценить в полной мере чудовищность клятвы, столь легкомысленно данной на кончике Хвоста, я еще не успел и оценю ее только после того, как поплыву в одиночку (вернее, вдвоем с Малышом) вдоль побережья к северу, но... Кабы я смог сию минуту добраться до Нового Вирона – пошел бы к Мозгу и прочим, заявил бы, что передумал, вернулся бы к шлюпу и немедля отправился обратно на Ящерицу. Однако возможности бросить взятое на себя дело у меня не имелось, как и возможности его продолжить. Слева от меня замерли в неподвижности рифы и скалы Большой земли. Горизонт справа, качнувшись вниз, скрылся из виду за бортом. Ничто вокруг не двигалось – лишь белая птица кружила вдали так печально, неторопливо, так утомленно, что при виде двух пар поднимавшихся кверху и опускавшихся крыльев мне всякий раз казалось, будто она вот-вот рухнет в море, да Короткое Солнце ползло, кралось к пустынному горизонту с той же неотвратимостью, с какой всякий из нас, людей, шаг за шажком крадется к своей могиле.

II. Заштилевший

Способность к ничегонеделанию – особый талант. Сам я им, увы, обделен, но знавал нескольких человек, обладавших этим даром в высочайшей степени, как, например, один из моих здешних писцов. Подобные люди, стоит им только захотеть, способны сидеть или даже стоять час за часом, не занимаясь ничем вообще и ни о чем не думая. Глаза их при этом открыты, круговорот перед собою видят прекрасно, но... точно так же видят круговорот глазки картофелин.

Нет, я серьезно: глаза их все воспринимают, однако для обладателя глаз это ровным счетом ничего не значит. Шелк однажды сказал, что мы словно человек, видящий одни только тени и полагающий тень вола самим волом, а тень человека – самим человеком. Эти люди устроены в точности наоборот. Видят человека, но полагают его тенью, отброшенной листьями ветки, качающейся на ветру... по крайней мере, до тех пор, пока человек этот не наорет на них или не отвесит им подзатыльник.

Впрочем, упомянутого писца (зовут его, кстати, Удодом) я не ударил ни разу, сколь ни велико порой искушение. Раз или два накричал на него либо спрашивал, что он писал до того, как на его пере высохли чернила, но никогда не интересовался, каким образом ему удается ничего не делать и как бы этому выучиться мне на случай, если я опять окажусь один в лодке посреди моря в безветренную погоду. Не забыть бы спросить...

На лодке наподобие шлюпа всегда отыщется с полдюжины мелких дел. Например, подтянуть кое-где стоячий такелаж, хоть это и проще простого. Или, скажем, самую чуточку увеличить либо уменьшить наклон мачты. А вода на дне? Вроде ее и немного, но вычерпал – и доволен: труд невелик, а на судне порядок. И гарпун с бухтой гарпунного линя, кое-как уложенный Шкурой два дня тому назад, можно уложить аккуратнее, чтоб то и другое занимало чуточку меньше места. Работы эти я одну за другой отыскал и все переделал, а после, со всем усердием поразмыслив, чем бы заняться еще, распаковал немногочисленные пожитки, прихваченные с собой, заново уложил их и снова упаковал – все, кроме нашей книги...

И уселся за чтение. Отыскав главу о поездке Шелка с Синелью к озеру Лимна, я еще раз прочел о плакате, попавшемся им на глаза, и о том, как они порешили разделиться, после чего Синель, едва Шелк ушел, нарисовала цветным мелом на заборе его портрет... и все это – аккуратным, без малого писарским почерком жены.

Как долго, как старательно трудилась она, переписывая экземпляр за экземпляром, пока их не набралось целых шесть и с полдюжины человек не потребовали еще, а несколькие не принялись снимать копии с готовых (причем с величайшей беспечностью выпускали и краткие изложения, и аннотированные издания, в которых отнюдь не всегда выделяли собственные примечания явно, а порой не выделяли их вовсе)! Затем она – то есть ты, ты, дорогая моя, – хотя и трудилась уже больше полугода, дабы удовлетворить обычную, как ей наверняка думалось (и, говоря откровенно, порой думается мне самому), прихоть, вновь села за работу и, наконец, завершила седьмую точную копию, которую с гордостью преподнесла мне в подарок.

Как велико было искушение оставить ее дома... Нет, вовсе не потому, что мне она не понравилась – напротив, я полюбил ее всем сердцем и даже чересчур: ведь никто не может быть настолько уверен в здравии собственного ума, чтобы бездумно расточать на неживые вещи страстную привязанность, которую всякий хороший, честный человек порой испытывает к другой особе. Конечно, решив взять книгу с собой, в Круговорот Длинного Солнца, и подарить Шелку, я сознавал, что повезу предмет своей любви навстречу смертельной опасности. Так оно и вышло: я едва не лишился ее уже в самом начале пути, и после она осталась при мне совсем ненадолго. Могу лишь сказать, что я с самого начала понимал, чем рискую, с открытыми глазами пошел на риск и очень этому рад.

Да, так оно и вышло, но где же та Крапива, что возьмется переписывать копию за копией начатую мной хронику моих собственных странствий, опасных приключений и счастливых избавлений от гибели, «Книгу Бивня»? Впрочем, ты наверняка уже думаешь, что я, увлекшись, оставил того, прежнего себя, и наш неподвижный шлюп далеко позади...

Но ошибаешься, поскольку как раз в тот момент, за чтением на борту шлюпа при свете клонящегося к западу солнца, меня осенила мысль насчет книгопечатания. Читал я, если не ошибаюсь, о том, как Шелк набрел на камень с резным образом Сциллы, а от резного образа на камне, шаг за шагом одолевая неосязаемые мыслительные ступени, дошел до вырезанных в мелкозернистом камне картинок для книг (так порой делали художники на родине), а от картинок до вырезания таким же образом, подобно картинкам, целых страниц, после чего их можно будет копировать снова и снова, а от резных страниц к воспоминаниям о походе в печатню с отцом, поставившим ее владельцам под заказ бумагу и чернила, часть каковых оказалась негодной.

Тут необходимо заметить, что книгопечатание мы с Крапивой обсуждали задолго до того, как я описал происшедшее с Шелком, остановившимся помолиться у камня с изображением Сциллы. Да, обсуждать – обсуждали, но оба вскоре пришли к заключению, что переписать два-три экземпляра (на большее мы тогда не рассчитывали) от руки куда проще, чем сооружать печатные станки и учиться работать с ними по ходу дела. Так мы, вполне разумно рассудив, что книгопечатание нам не по зубам, забросили все мысли о нем.

Однако же, поглядев, как живо разошлись по рукам экземпляры, переписанные Крапивой, я снова задумался о книгопечатании, но в совершенно новом свете, поскольку твердо знал: в течение года нам удалось бы продать и двадцать, и даже тридцать копий, если б они имелись у нас в наличии.

Мало этого, мы также могли бы напечатать куда более краткую хронику нашего отбытия из Старого Вирона, завершенную Склеродермой незадолго до ухода из жизни. Теперь рукопись хранит (и позволяет желающим переписывать для себя) ее внук. Разумеется, Крапиве он тоже позволит снять копию, а с этой копии мы сумеем отпечатать и продать по меньшей мере дюжину экземпляров. Еще говорят, будто схожую книгу написал один из жителей Урбансекунда, но я ее ни разу не видел. У нас есть и бумага, и скромные навыки, и инструмент, необходимый для сшивки сложенных вдвое листов в книгу, а после мы запросто сделаем для нее переплет из тоненьких плашек бегун-дерева. Чтобы по-новому, с выгодой пустить в ход бумагу, которую мы уже успешно производим и продаем, нужен только печатный станок...

Впрочем, нет, не только. Для печати десятков тысяч слов наверняка потребуются сотни, а то и тысяча с лишним пригодных для повторного использования букв, литер. В печатне, которую я посещал с отцом, литеры делали, разливая по металлическим формам расплавленный металл. (Вспомнив описанный Синелью способ изготовления голов для талосов, я отыскал его описание и перечел заново.) С виду льющийся в формы металл – одна из работниц плавила его в железном ковше над горящим древесным углем – показался мне чистым серебром, но отец объяснил, что на литеры идет в основном свинец.

Все это, в свою очередь, напомнило мне о недельной давности разговоре с Жилой, обожающим обсуждать любого рода оружие и разглагольствующим о нем с видом знатока при всяком удобном случае. Я настаивал на том, что иглострелы подходят для здешней жизни куда лучше пулевых ружей, так как заряжаются и стреляют простыми тонкими цилиндриками, мало чем отличающимися от коротких обрезков проволоки. Пулевое ружье у нас имелось тоже, то самое, из которого Крапива палила по пиратам, и хотя само ружье устроено гораздо проще иглострела, для каждого выстрела из него нужна отдельная гильза и множество прочих вещей, причем сплошь одноразовых: капелька специального химиката в крохотной медной чашечке, вещество, взрывом выталкивающее из ствола пулю, собственно пуля, да еще кружок плотной, обильно навощенной бумаги, чтоб запечатать гильзу, и вот этот последний (подчеркнул я) – единственное из всего перечня, что нам под силу изготовить самим.

– Один человек в городке, – заспорил Жила, – дал Воркушке пару игл для образца и велел наделать железных. Воркушка и наделал. Разрубил на кусочки тонкий пруток из имевшихся запасов, прокатал между докрасна раскаленных железных плит и отполировал. А потом показал мне свои иглы и настоящие. На вид – как две капли. Я отличить не смог. А вот зарядишь в иглострел – не стреляет. Воркушка так и сказал: все равно что соломы в магазин насыпать.

Я начал было возражать, однако Жила меня перебил:

– А с пулевыми ружьями совсем по-другому. Ружья мы уже делаем сами, и стреляют они как надо. В той книге, написанной вами с матерью, один солдат у тебя говорит кому-то, что пули к ним сделаны из какой-то штуки... как ее... я о таком даже не слышал.

– Да, – подтвердил я, – из обедненного урана. Так он, по словам Шелка, и говорил.

– Ну, что это такое, я не знаю, но знаю, что в поселении пули льют из свинца. Ты насчет серебряной копи в горах слышал?

– Слышать – слышал: судачат о ней все вокруг. Сам туда не ходил, не видел, но, говорят, дело многообещающее.

– Вот-вот... – На миг Жила умолк, и в его взгляде искоркой промелькнула мечта отыскать место под такую же копь самому. – Нам много всякого требуется, а значит, хорошо бы иметь для обмена товар, который не займет в лодке много места и не испортится. Серебро подойдет прекрасно. Рудокопы уже меняют его на все, что им нужно, вроде инструментов да пороха, а ювелиры делают из него кольца и прочие безделушки, чтобы дороже продать. А можно просто обменять небольшой серебряный слиток на железо по весу, один к двадцати. Куда лучше бумаги: все купцы охотно берут.

– Хочешь сказать, серебро можно заряжать в гильзы для пулевых ружей вместо обедненного урана? Или не серебро, а железо? Естественно, железо обойдется дешевле.

Жила отрицательно покачал головой.

– В серебряной руде есть свинец. Свинец тяжелей серебра, и отделить одно от другого – дело несложное. То есть у нас теперь есть не только серебро, но и свинец, и с ним получается просто здорово. На обмен он пока не годится, потому как тяжел и никому особо не нужен, однако ружья заряжать вполне подойдет, а запасы чьи? Наши!

А еще из свинца можно отливать типографские литеры, или даже не отливать, а резать вручную, если с литьем не заладится. Свинец дешев, достать его проще простого, и начинать с тысяч отдельных буковок для книгопечатания совсем ни к чему. Большинство тех, кому нужна наша бумага, покупает ее, чтоб писать письма. А мы можем предложить им – и непременно предложим – бумагу не простую, узорчатую! К примеру, отчего бы тому же Мозгу, если захочет, не украсить бумагу узорами из стручков мозгового горошка, отпечатанных зелеными или желтыми чернилами? А обладателям птичьих имен вроде Чистика, Кречета и Воркушки должно подойти изображение собственной птицы. Рисует Крапива весьма умело, и Шкуру с Копытом уже научила рисовать почти так же хорошо, как сама. Множество женщин наречены в честь цветов, а цветы рисовать вообще легче легкого (Крапива порой рисует их для забавы), и печатать будет несложно...

Взволнованный открывающимися возможностями, я принялся бы расхаживать взад вперед, если бы на борту шлюпа хватило места. Однако подобных вольностей шлюп мой не допускал, а посему я просто, вскарабкавшись на бушприт, замахал шапкой гребням безлюдных волн и далекой суше. На поглощенную ловлей рыбы птицу моя выходка, кажется, впечатления не произвела.

Вернувшись к брошенной книге (прежнее место я, разумеется, потерял), я вновь принялся за чтение, то и дело отвлекаясь на мысли о собственной печатне и ее чудесных возможностях, пока случайно не наткнулся на пассаж о том, как Шелк читает Прощение Паса над талосом, убитым им в подземельях, поразивший меня, точно гром с ясного неба. Множество молитв и благословений уже забылись, вышли из обихода, однако Крапива как-то рассказывала об одной знакомой, записавшей их, многие дюжины, на листах нашей бумаги и развесившей дома, на стенах, для сбережения. Точно так же могут поступить (и, несомненно, уже поступают) другие, однако в печатном виде подобные вещи можно не только сохранять, но и распространять!

И даже это еще не все. У Его Высокомудрия патеры Реморы (с ним я надеялся, добравшись до поселения, побеседовать еще раз) хранится экземпляр Хресмологического Писания, привезенный из Вирона, – на этой-то книге я и дал клятву. Таким образом, у нас есть третий текст, куда длинней первых двух, а печатая и продавая избранные места из него, мы не только сохраним и увековечим веру, называемую здесь среди чужеземцев Виронской, но сможем распространять ее далее, и...

Эта мысль заставила меня призадуматься. Если богов, известных нам по Круговороту, здесь, как многие из нас думают, не найти, выходит, Виронская Вера – сплошной обман, не заслуживающий ни моего, ни еще чьего-либо доверия. Как жаль, как жаль, что Шелк не отправился с нами!

* * *

Наконец! Наконец-то я отыскал краску, надежно ложащуюся на линзы очков! Возможно, для тех, кто со мной разговаривает, облегчение и невелико – все они в один голос клянутся, что разницы никакой, – но для меня самого... Мне самому так гораздо, гораздо легче. Ближе к ночи, вернувшись в эту просторную спальню, любовался собственным отражением, будто девчонка.

Остановился я на сожалениях о том, что Шелк не отправился с нами, как собирался. Как же мне сейчас жаль, что я не сумел привезти его с собою сюда, в Гаон!.. Однако к делу – точнее сказать, к описанию той жуткой ночи на борту шлюпа.

Усни я, наверное, Шелк мог бы явиться ко мне во сне и помочь распутать затейливый узел веры; продолжи читать, нечто им изреченное (и помещенное в книгу моей же собственной рукой, а затем позабытое) могло бы решить все разом... однако в сон меня не клонило, а Короткое Солнце опустилось так низко, что читать оставалось недолго. Рассудив так, я наживил удочку, забросил крючок в море, устроился на корме и погрузился в раздумья.

Вполне возможно, божественное могущество Паса с Эхидной, и Сциллы, и ее братьев с сестрами ограничено Круговоротом Длинного Солнца. Такого мнения, в чем я был твердо уверен, держался Шелк, однако это мнение он высказал прежде, чем наша шлюпка покинула Круговорот. Кроме того, мы ведь – отчего бы нет? – могли, как утверждает Ремора, каким-то образом привезти их с собой. Тем более, в некотором смысле, он определенно прав: люди, поклонявшиеся этим богам полжизни (а среди нас таких множество), действительно привезли их на Синий в своих сердцах.

Как там сказал Жила?

Если Пас вправду бог, он сам сюда, или куда захочет, когда угодно может прийти... Резонно. Если Шелк прав, то Пас мог остаться в Круговороте Длинного Солнца только потому, что сам так пожелал... либо (в конце концов, Пас с очевидным успехом был злодейски убит женой и детьми) другие боги ему как-нибудь да помешали. То же самое можно сказать и об Эхидне, и о Сцилле, и об остальных... но если им удалось обуздать Паса, кто обуздал их? Вполне может статься, боги действительно здесь, с нами, только нам не показываются, поскольку у нас нет Священных Окон, из которых они обращались к нам дома!

Впрочем, среди богов имеется по меньшей мере один, которого даже Шелк рассчитывал отыскать здесь. Иносущий оттого так и назван, что находится как вне пределов круговорота, так и внутри. Следует полагать, он-то здесь, хотя подтверждений сему наблюдается ничуть не больше, чем свидетельств присутствия других богов. Я, в подражание Шелку, время от времени молился ему с тех самых пор, как мы высадились на Синем, но с течением лет, видя, что молитвы бесплодны, все реже и реже, а обычай молиться за семейной трапезой поддерживал только в надежде, что он поспособствует нравственному развитию сыновей.

Надежды, надежды...

В этом-то и беда с любыми молитвами, какие ни вспомни. Воодушевленные надеждой, мы отыскиваем успех там, где никакого успеха не сыскать днем с огнем. С какой легкостью я написал бы здесь, что Жила вырос бы куда хуже, если б не этот пустопорожний молитвенный ритуал! Да, может, это и правда, но попробуй найди где-нибудь честного человека, готового добровольно признать, что нравственному развитию Жилы хоть что-то пошло на пользу!

Ладно. По крайней мере, на Зеленом он держался храбро и до поры до времени оставался мне верен.

* * *

Что до богов, помянутых Жилой в ночь моего отплытия с Ящерицы, изначальных, исконных богов Синего Круговорота... Какой они могли обладать силой, не спасли ли, по возможности, хоть кого-то из верующих? В то время об этом оставалось только гадать, но теперь я конечно же знаю куда как больше.

Добравшись до Нового Вирона, я спросил об этом Ремору, и тот, к моему удивлению, воспринял вопрос крайне серьезно: длинное лицо его вытянулось в длину сильней прежнего, костлявые пальцы раз, другой, третий откинули назад жидкую челку, упорно падавшую с высокого лба, мешая видеть.

– М-м... э-э... а? – промычал он, причем каким-то неведомым образом ухитрился вложить в эту невнятицу немало достоинства верховного священнослужителя. – А-а... а... э-эм-м...

– Кабы боги не желали, чтоб им поклонялись, к чему б им тогда благосклонно принимать наши молитвы и жертвы? – рассудил я. – А если допустить, что на молитвы они порой отвечают – по-моему, Твое Высокомудрие в этом не сомневается, – значит, им требуется от нас поклонение, так? А раз требуется, они должны...

– Хм-м-м... к-ха!

Кашлянул он с явным намерением меня перебить, и я послушно умолк.

– Логика, э? Да... м-м... логика. По-твоему, логика – все равно что бог. В книге у тебя, а? Сказано. Сказано... только якобы Шелком.

Действительно, примерно так Шелк мне однажды и говорил, и, по-моему, эта мысль вполне могла прийти ему в голову, пока он карабкался на возведенную восставшими баррикаду, но докучать Реморе сими подробностями я не стал.

– Однако ж твой бог... м-м... логика... тебя подводит.

Я ответил: не понимаю-де в чем.

– Э-э... мультиформ... по-разному, а? Ну... э-э... для начала. У нас здесь множество – да, множество тех, кто... э-э... не верует. Эти жертв не приносят и... не посещают жертвоприношений, э? Носа в наш мантейон... м-м... не кажут. Я... м-м... при случае... если случай удобен... м-м... осведомляюсь. Касательно личных молений и... э-э... особых приверженностей. Нет. Ничего. Отрицают. И я им, в большинстве случаев... э-э... верю.

– Я б тоже поверил, Твое Высокомудрие, – кивнув, согласился я.

– Неверие, а? Численность... э-э... колеблется. Прекрасно известны в Капитуле на родине, э? Весьма, весьма набожны. Порой. Во времена... э-э... невзгод. Испытаний, а? К примеру... э-э... тех же потопов. Пожаров. Моровых поветрий. Войн. Или после очередной теофании, э? В иные же... разве что самую малость, – подытожил он, бессильно уронив поднятую было ладонь. – Вверх, вниз, э? Понимаешь?

Я вновь кивнул.

– Ну а, допустим, упадет... э-э... до нуля? Вовсе сойдет на нет? Ни единого духа, а? Никого. Нет, нет, пока я жив, этому не бывать... м-м... ни за что. Но допустим. Ни одного верующего. Не могли ли эти... э-э... чужеземные боги, о которых ты... м-м... завел речь, по сему поводу... э-э... разгневаться? Покарать?..

– Да нет, вряд ли, – возразил я.

– М-м? Позволь не согласиться! Весьма, весьма, не побоюсь этого слова... э-э... вероятно. Продолжим далее. Ты... э-э... мы полагаем их вымершими. Этот Прежний народ, а? Круговорот сей... э-э... обширен? Пространен? Велик. Согласен?

– Пожалуй, да.

– Колоссаль. Уже прогресс. И еще один... м-м... фактор. Небесная твердь, э? Точнее... м-м... отсутствие таковой. Одни только... э-э... так называемые звезды. Родной наш Круговорот закругляется кверху, а? Открываясь... э-э... всем взорам. Этот же... э-э... наоборот. Напротив. Закругляется книзу. Ты ведь... м-м... прибыл сюда по воде?

– Да, – подтвердил я и рассказал ему, что случилось на шлюпе.

– Воистину, воистину! Манифик... э-э... колоссаль! Одна молитва, а? Всего одна и... э-э... малая толика веры, как ты признался. Поведал... э-э... сообщил. Видишь, какова сила единственной ничтожной молитвы?! – воскликнул он и в ликовании закачался взад-вперед, что есть сил стиснув пальцами в синих прожилках подлокотники кресла.

Я откровенно ответил: кабы, мол, Иносущий не откликнулся на мою молитву – помолился бы хоть кожешкуру, лишь бы тот снизошел.

– Неблагодарность. Пышным цветом цветет... э-э... повсеместно, – вздохнул Ремора, сокрушенно покачав головой. – Однако мы... э-э... отвлеклись. Да, отвлеклись. Прибыл ты сюда... м-м... морем. Сие выяснено. Установлено. И, значит, не мог не отметить, что большая часть сего абсолютно нам чуждого круговорота от нас... сокрыта. Не то что дома, э? Полагаешь, прежнее его... м-м... население... вымерло, а? Угасло. Все вокруг так и думают. Даже... э-э... я сам. А спросишь, откуда мне знать, я... э-э... вынужден буду ответить: в точности мне сие неизвестно. Чистые... м-м... умозаключения. Домыслы. У тебя... э-э... так же? Синонимически, а?

Я лишь кивнул, втайне гадая, как бы подвести разговор к тому, о чем мне больше всего хотелось спросить.

Однако пора готовиться. Вскоре мне предстоит взрезать горло камнескоку для Эхидны и обратиться к пастве с назидательным словом.

* * *

Вижу, упомянув о молитве на борту шлюпа, я не сказал о ней ничего содержательного.

Если уж начистоту, со временем меня начал одолевать страх: Короткое Солнце садится, на ветер ни намека, на удочку, заброшенную в море, ничего не попадается вот уж который час... Конечно, запасы воды и провизии позволят, не терпя особых неудобств, просидеть в неподвижной лодке еще денек, но после этого дела мои станут плохи. Тут-то я, как уже рассказывал, и задумался о богах – решил рискнуть, помолиться. В конце концов, если боги, к которым я обращусь, меня не услышат, чья в том вина, моя или их? Оставалось сообразить, к кому из них обращаться, и вскоре я обнаружил, что убедительные доводы имеются в пользу трех.

Во-первых, Пас. Величайший среди всех богов, и, кажется, Шелк, не только мой наставник, но и верный друг, может на него повлиять.

Еще убедительнее выглядели доводы в пользу Сциллы. На Синий я прибыл из посвященного ей города, где был рожден, и плыл в Новый Вирон, также принадлежащий ей (пускай условно, но все-таки). Кроме того, Сцилла – богиня вод, а я как раз среди моря и вскоре могу оказаться без воды, годящейся для питья.

И, наконец, Иносущий, немногим хуже подходящий к моему случаю. Казалось, именно он верней остальных услышит мои молитвы. Возможно, поводов вспомнить меня добрым словом у богов маловато, но у него их больше, чем у любого другого, кого ни возьми. Вдобавок Шелк ставил его выше всех прочих, и, когда не утверждал, будто не верит ни одному из богов (в чем, правду сказать, признавался довольно часто), говорил, что верит одному только Иносущему.

На всякий случай я решил обратиться ко всей троице разом. Встал на колени... и тут у меня будто язык присох к нёбу: а как? Каким образом обращаться к ним всем совместно? Пас вполне может оказаться (или не оказаться) Шелком, по крайней мере, отчасти – насчет этого Жила совершенно прав. Дочь Паса, Сцилла, судя по рассказанному нам с Крапивой Чистиком и Синелью, своенравна, буйна и мстительна. Если какая из богинь и склонна возмутиться тем, что ее поставили на второе место, так это она.

Ну а Иносущий в то время казался мне не менее безликим и таинственным, чем бог или божества древних обитателей круговорота, нареченного нами Синим. Вдобавок к этому, он – бог изгоев и беглецов, сломленных и отверженных. Разумеется, ни изгоем, ни беглецом я себя не считал, а уж отверженным тем более – наоборот, мне предстояло взять на себя задачу, жизненно важную для всего поселения... а в таком случае что я мог ему сказать? Что не имею никаких прав на его благосклонность, но надеюсь получить от него помощь и без нее?

В конце концов я принялся молиться любому богу, какой меня ни услышит, особо подчеркивая беспомощность и безнадежность, охватившую нас, поселенцев, во исполнение воли Паса оставивших мантейоны и Священные Окна, и многое другое из того, чем дорожили.

«Сейчас мне как никогда пригодился бы ветер с запада, с севера или с востока, – твердил я этому предполагаемому богу. – Мне нужно попасть в Новый Вирон, а после добраться до Пахароку, поселения, совершенно мне неизвестного, пока их шлюпка не отправилась в полет. Самый слабенький бриз, лишь бы он сдвинул с места лодку, я приму с радостью и благодарностью!»

Закончив молитву на этом, я уберегся бы от бесконечного множества страхов и треволнений, однако сдержаться не смог. Далее я от всего сердца заговорил о собственном одиночестве, о том, как горько чувствовать себя отрезанным от людей, и прочих чувствах, овладевших мной, дожидающимся перемены погоды вот уже полдня с лишним. После этого я посулил разузнать все, что сумею, об Иносущем и о божествах сего круговорота, воздать высочайшие почести Пасу и Сцилле, буде когда-нибудь вернусь в родной круговорот, и сделать все, что в моих силах, дабы привести обоих сюда, если они до сих пор не здесь. Еще я торжественно поклялся (на этот раз себе самому), добравшись в Новый Вирон, купить пару весел и напоследок прочел все молитвы, какие смог вспомнить.

Насколько все это могло затянуться, ты, думаю, представляешь себе вполне. Подняв наконец-то голову, я обнаружил, что уже затень: от Короткого Солнца остался только тончайший серпик, едва брезживший над западным горизонтом. День уходил, но мне казалось, будто до него от меня ушло еще что-то. С полдюжины минут, не меньше, понаблюдав за Коротким Солнцем, я огляделся в надежде понять что же. На борту совершенно ничего не изменилось, только воды на дне, под сланями, с тех пор как я ее вычерпал, чуток поприбавилось. Небосвод потемнел, редкие белые облака зарумянились, однако этого и следовало ожидать. Туманный, далекий (по крайней мере, мне он казался страшно далеким) берег Большой земли потемнел почти дочерна, но в остальном тоже нисколько не изменился.

В чем дело, я сообразил лишь долгое время спустя: рыбачившая птица исчезла из виду. Я-то жаловался (и, скорее всего, вовсе не кому-либо из богов) на одиночество, молил ниспослать мне компанию, а у меня отобрали, отняли единственное живое существо в обозримых пределах! Вот оно, доказательство жестокосердия либо полного отсутствия богов в круговороте, выбранном для нас их царем и отцом...

Подумав так, я рассмеялся, но смех мой оборвал громкий всплеск, а поплавок удочки резко, рывком ушел под серебристую морскую гладь. Стоило мне поднять руку, леска оборвалась и исчезла из виду, прежде чем я успел до нее дотянуться, оставив мне на память только разом обвисший обрывок около двух кубитов в длину, привязанный к кофель-нагелю. Изрядно оторопевший, я замер, таращась в воду, и тут шлюп встряхнуло с такой силой, что меня едва не вышвырнуло за борт.

Пережитый в тот миг ужас не оставит меня окончательно до самой смерти. Оглянувшись, я увидел огромные шероховатые когти толщиной в топорище каждый, цепляющиеся за левый планширь, бороздя дерево не хуже плотницких стамесок. Спустя еще мгновение ко мне метнулась поднявшаяся над водой голова. Сомкнувшись, три жутких челюсти лязгнули, точно с маху захлопнутые створки двери, и я, инстинктивно отпрянув назад, рухнул в море.

Не утонул я лишь чудом. Нет, вовсе не из-за неспокойной воды – на море царило безветрие – и не из-за тяжести рубашки, брюк и сапог, а исключительно поддавшись панике. Сомнений быть не могло: сейчас кожешкур отпустит борт шлюпа, поднырнет под днище и сожрет меня в две секунды, и я, парализованный ужасом, оказался не в силах ни отыскать путь к спасению, ни подобающим образом приготовиться к гибели. Определенно, то были самые долгие мгновения моей жизни.

Тем временем море и воздух по-прежнему оставались спокойны, и наконец меня осенило: разносящийся над водой шум – не что иное, как скрежет когтей кожешкура, не оставляющего стараний вскарабкаться на борт. Вместо того чтоб, согласно моим опасениям, бесшумно стремительно поднырнуть под шлюп, он в идиотской ярости рвался прямиком туда, где в последний раз меня видел.

Умелый пловец, я принялся оценивать шансы добраться до суши вплавь. Разумеется, я понимал, что проплыть придется целую лигу, а то и больше, поскольку, стоя на шкафуте шлюпа, едва мог разглядеть берег, однако море спокойно, вода тепла, и, если не тратить сил зря...

Еще мгновение, и я понял, что на успех нет ни единого шанса. Кожешкур попросту последует за мной, перевалив планширь правого борта, а, оказавшись в воде, наверняка сразу услышит плеск и пустится в погоню. Пусть невеликий, но шанс на спасение обещало разве что возвращение на борт, как только кожешкур вернется в море.

К тому времени, как я это понял, мне удалось стряхнуть с ног сапоги. Постаравшись нырнуть без лишнего шума, я проплыл к носу шлюпки, вынырнул и рискнул ухватиться за бушприт, установленный на пару с Жилой, когда обоим нам сделалось очевидно, что новому шлюпу не помешает еще один стаксель.

Шлюп все еще раскачивался, будто на штормовых волнах: очевидно, стараний взобраться на борт кожешкур не оставил. Я замер, изо всех сил стараясь дышать как можно тише, прислушался и не только услышал – почувствовал, как жесткое тело огромного зверя рухнуло на дно шлюпа, осевшего под его тяжестью в воду почти по самый планширь.

Я, подтянувшись кверху, рискнул выглянуть из-за борта.

Открывшегося зрелища мне не забыть никогда. Один из самых крупных на моей памяти, кожешкур оперся тремя парами толстых лап о планширь правого борта, накренив шлюп так, что через борт обильно хлынула серебристая морская вода, вытянул длинную жилистую шею к последним отсветам Короткого Солнца и, разинув пасть во всю ширину, нацелил вперед острия тысячи клыков. Прежде чем я успел хотя бы перевести дух, кожешкур, рухнув за борт, снова ушел в спокойную маслянистую воду.

Бушприт взмыл вверх, словно поднятый рукой великана, и выдернул из воды меня, хотя я едва не разжал пальцы. Как только он, качнувшись книзу, хлестнул по воде (полузатопленный шлюп снова встряхнуло, будто невесть откуда налетевшим шквалом), я наконец сумел выбраться на фордек.

К тому времени как я поднялся на ноги, услышавший мою возню кожешкур повернул назад, держа голову над водой. Массивная туша зверя мчалась к шлюпу с такой быстротой, что море над нею бурлило, пенилось. По колено в воде, я дотянулся до гарпуна, убранного днем на место, и едва громадные когти кожешкура вцепились в планширь с правого борта, а жуткие челюсти сомкнулись на зазубренном наконечнике, вогнал оружие в глотку зверя так глубоко, что разодрал о клыки кожу на правой ладони. Из пасти кожешкура хлынула кровавая пена, и зверь, вновь рухнув в море, скрылся из виду, а линь гарпуна стремительно, свистя на лету, потянулся за ним.

Охваченный опасениями, как бы он не утащил в глубину лодку, я принялся лихорадочно вычерпывать воду, снова и снова твердя себе, что нужно обрезать линь, привязанный к ввинченному в киль рым-болту. Наконец я, замирая от ужаса (вдруг разматывающийся линь захлестнет петлей запястье или лодыжку?), потянулся к нему, но, хотя еще час назад мог бы поклясться, что нащупаю этот рым-болт даже в кромешной тьме, не нашел ничего.

Кожешкур, вынырнув кубитах в тридцати по носу, звучно отфыркнулся водой пополам с кровью. Минуты не прошло, как шлюп сорвался с места и, устрашающе накренившись, куда быстрей, чем под парусом, помчался за ним. Обнаружив, что искал рым-болт чересчур близко к корме, я бросился было вперед, чтоб перерезать линь, но кожешкур избавил меня от хлопот: рывок – и линь ослаб.

К этому времени в небе замерцали первые звезды. Пожалуй, мне следовало отчерпать воду, смотать линь и, несомненно, переделать множество прочих дел – к примеру, вынуть из рундука небольшой жестяной фонарь и зажечь его, но...

Но ничего этого я делать не стал. Просто по давней привычке уселся на корму, опустив дрожащие руки на румпель, и шумно вздохнул, переводя дух. Сердце в груди стучало как бешеное, во рту было солоно от морской воды. Обессилевший, потрясенный настолько, что не смог даже подняться и вскрыть бутылку с пресной водой, я сплюнул – раз, другой, третий.

Над горизонтом поднялся Зеленый, крупнее, ярче любой звезды, летучий круговорот, обладающий явной шириной, тогда как звезды – всего лишь мерцающие точки в небе. Глядя, как он карабкается наверх, над туманными белыми утесами и легонько покачивающимся ладанным лозняком, я невольно задумался, видел ли его Шелк в том сне, на дне могилы (вот где подобное украшение оказалось бы как нельзя более к месту!), и запамятовал об этом, проснувшись, или же просто забыл рассказать о нем мне. Впрочем, если и видел, осознать всего ужаса увиденного он наверняка не сумел.

Спустя час с лишним я понял: появившись несколькими минутами позже, кожешкур покончил бы со мной однозначно. В последних лучах Короткого Солнца я спасся от него чудом.

А вот в темноте...

Эта мысль придала мне бодрости, хотя отчего – объяснить не смогу. Подняв на мачту зажженный фонарь, я отыскал черпак и принялся выплескивать за борт черную, точно тушь, воду, зачерпнутую со дна лодки. Когда я был мальчишкой, мы поднимали воду из колодцев помпами: ведер в колодцы, чтоб, зачерпнув воды, вытаскивать их полными на веревке, не бросал никто, кроме самых темных крестьян да беднейших среди бедняков, и за работой мне пришло в голову, что при помощи похожего устройства отчерпывать воду из полузатопленной лодки куда проще, чем черпаком. Исполнившись решимости соорудить нечто подобное при первой возможности, я принялся раздумывать над устройством такой штуковины. Трубка из меди либо воскового дерева, поршень, вначале тянущий воду кверху, а после того как движение рукояти затворит впускной клапан и отворит выпускной, выдавливающий ее сквозь другое отверстие обратно в море...

Как не хватало мне в эту минуту бумаги, пера и чернил! Конечно, бумаги в грузовых рундуках имелась уйма, но я, опасаясь, как бы она не намокла, ни за что не отважился бы открыть их, да и чернил или еще чего-либо, пригодного для черчения, у меня с собой не было все равно.

Поначалу, когда вода высока, отчерпывать ее проще простого. Чем ближе к концу, тем дело (как всем, полагаю, известно) сложнее. Со временем черпак начал скрести о доски, и тут я услышал негромкий, едва уловимый для уха звук, словно бы долетевший из давнего прошлого, отголоски шума, неразрывно связанного в памяти с очень похожей работой, с минувшей юностью, с едким запахом желтой пыли. Прекратив черпать, я выпрямился, расправил спину, прислушался и, вдобавок к достопамятному практически неслышному шороху, сумел расслышать легкое поскрипывание мачты.

«Видно, волнение малость усилилось, вот нас и качает», – подумалось мне, однако слани под ногами оставались неподвижными, точно пол. Наверное, едва уловимый шорох, возобновившись, сделался чуточку громче, и на этот раз я узнал его – вернее, понял, откуда он мне знаком: точно так же шуршал страницами счетной книги отец, пока я мел полы в его лавке. День миновал, палестре на сегодня конец, лавка вот-вот закроется. Пора переписывать проданное: столько-то (совсем немного) того, столько-то (еще меньше) сего; прикидывать, что нужно будет заказать в конце месяца, или в конце года... Пора подвести итог долькам в денежном ящике и высчитать, что общая сумма прибыли не покрывает стоимости нынешнего ужина для Бивня (так неохотно помогающего в лавке) и остальной мелюзги с женой...

– Закрываться пора, – объявил я вслух, хотя рядом никого не было, и направился к корме, где одна за другой шелестели, переворачивались на слабеньком ветерке забрызганные водой страницы книги о Шелке, оставленной на рундуке.

Закрываться пора.

В самом деле, пора... и, кажется, именно тогда я задумался об этом впервые в жизни. Мальчишество кончилось, отошло в прошлое давным-давно, молодость осталась позади тоже. Женился я оттого, что это казалось само собой разумеющимся. Стать мужем и женой мы с Крапивой задумали еще в детстве и, пока живы, по собственной воле друг с другом не расстанемся ни за что, какие бы расстояния нас ни разделяли, а если она уйдет из жизни первой, другой жены я не возьму. Жизнь и случай одарили нас тремя сыновьями. Хотелось бы, конечно, и дочку – да, дочку, может быть, даже двух, но для этого теперь уже, наверное, поздновато, а если и нет, к тому времени, как я вернусь из Круговорота Длинного Солнца, станет поздно наверняка.

Стало быть, пора закрываться. Пора подводить итоги.

Это, как осознал я, сидя посреди безмятежного моря, и послужило главной причиной моей готовности взять на себя дело, с которым явились те пятеро. Как же они удивились! Они-то приготовились к продолжительным уговорам, прихватили с собой провизию, шатры, целые сундуки одежды, рассчитывая провести на Ящерице неделю, а то и больше, однако в моих книгах Шелк так и остался неподведенным итогом, да таким, что остальные в сравнении с ним – сущие пустяки. В свои пятнадцать я считал его величайшим среди великих. В тридцать пять, разве что самую чуточку выше ростом, изрядно раздобревший, облысевший почти целиком, считаю великим по-прежнему.

Закрыв книгу, я бережно спрятал ее в потайной шкафчик под фордеком.

Он обещал, если сможет, встретиться с нами у посадочных шлюпок, но к шлюпкам так и не пришел. Прибывшие позже – например, тот же Кречет – рассказывали, что на момент их отбытия из Вирона он все еще оставался кальдом, но даже их сведения устарели не на один год. По подземельям в то время шастали тривигантские штурмовики, и мне тогда (то есть на борту шлюпа) казалось весьма вероятным, что Шелка схватили по пути к нам. В таком случае генералиссима Сийюф наверняка вскоре восстановила его в должности кальда, подчиненного ей самой. Этим вполне можно объяснить рассказы прибывших позднее, а значит, он может править Вироном и по сию пору, только все решения ему диктует какая-то из надменных, жестокосердных тривигантских генералов...

Однако есть и с полдюжины других вариантов. Приток поселенцев из Старого Вирона иссяк не один год назад, и Шелк вполне мог погибнуть на борту посадочной шлюпки, не добравшейся до того или иного круговорота: о том, что не все шлюпки, покинувшие Круговорот, благополучно приземлились на Синем или Зеленом, известно каждому.

С той же вероятностью он мог быть позже убит по приказу Сийюф, либо смещен, если не ею, так еще кем-то из тривиганток, и в таком случае, возможно, живет в изгнании.

Наконец, он – с Гиацинт или без – мог сесть в шлюпку, завезшую его на Зеленый, и, если так, по-видимому, погиб. Равным образом он мог приземлиться в какой-либо отдаленной от нас части Синего. (Мне это, как я и указывал в начале сего беспорядочного повествования, представляется вполне возможным.) Перед тем как гости отбыли с Ящерицы, я завел разговор об этом с Мозгом и остальными, и они согласились, что такой вариант тоже не стоит целиком сбрасывать со счетов, однако... Да, в той части Синего, где я пишу эти строки, весьма и весьма отдаленной от Нового Вирона, о Шелке слыхом никто не слыхивал, но это еще ничего не значит. В конце концов, его могло занести лиг на сто к востоку от Гаона и от меня, либо куда-то на Затень – вот вам и объяснение, отметающее все возражения разом.

Возможно, я его еще отыщу. Настойчивость и молитва! Пока я не брошу поиски, ничто не потеряно.

* * *

Ужасно занятый последние несколько дней, я наконец был вынужден отказать всем остальным, рвавшимся ко мне на прием либо желавшим поговорить со мной снова, непреклонно объявив, что нуждаюсь в отдыхе и молитве (причем сказал чистую правду), а дела их, выслушав просьбы и взвесив представленные доказательства, решат мои подчиненные. Подчиненным же я, в свою очередь, объявил, что вполне доверяю их суждениям (причем не то чтоб солгал) и не стану оспаривать принятых ими решений, пока они не начнут потворствовать любимчикам либо брать взятки.

Разъяснив все это и подчеркнув, что говорю серьезно, я удалился в сию прекрасную комнату и заперся на замок. Здесь, в благостной тишине, я помолился, перечел заново сумбурный рассказ о начале собственных приключений и помолился вновь. Перемежалось все это расхаживанием из угла в угол, ударами кулаком о ладонь и распоряжением принести корма со свежей водой на случай возвращения моего пернатого друга, покинувшего уютный шесток.

Поразительно: насколько же мой рассказ никудышен! Перечитанный, он не поведал мне обо мне самом (и о Крапиве, и о мальчишках, и даже о патере Шелке) совершенно ничего нового. Где планы возвращения домой – то самое, о чем я сейчас должен думать в первую очередь? Хотя какие в подобных условиях могут быть планы...

Освободиться под каким-то предлогом от этих симпатичных, щедрых, бездумных и беззаботных людей да раздобыть где-нибудь коня побыстрее? Можно, конечно, и какую-либо другую скотину, но, по-моему, лучше всего коня. В дорогу с собой обязательно прихватить достаточно карточек – или этих новых прямоугольничков из золота, порой заменяющих здешним жителям карточки, – чтоб купить небольшое, но ходкое и остойчивое суденышко, когда доберусь до побережья, а далее... Далее все в руках Иносущего и богов стихий Синего – к примеру, той чудовищной богини, которую Взморник звала Матушкой.

Такой вот, стало быть, план. Загадывать дальше в сложившихся обстоятельствах нет никакого смысла. Что самое ужасное, этим людям отчаянно нужен некто вроде меня, и я, можно сказать, в ответе за собственное похищение.

Точно так же, как и за них. Они сделали меня над собою правителем, пусть номинальным, но обладающим немалой властью, а я принял должность. Здесь у меня, имеющего лишь одну жену и тоскующего о ней от всего сердца, появилось еще – ни больше ни меньше – пятнадцать жен, по молодости лет годящихся мне в дочери, пятнадцать изящных, очаровательных девушек, которым я порой, в знак особого благоволения, позволяю играть и петь для меня, пока сижу в кресле, грезя о доме.

Нет, не о Старом Вироне, хотя родным домом всю жизнь считал Старый Вирон. Грежу я о бревенчатом домике, построенном нами в юности у подножья Утеса, о лохматом шатре из выскобленных и пропитанных салом шкур зелюков у берега моря и о жарких объяснениях насчет выделки бумаги, адресованных Крапиве, а порой – просто соленому ветру. Грежу о Ящерице, о бурной воде, о глухом стуке молотов мельницы, о мерном лязге огромного механизма, о частой проволочной сетке, поднимающейся с грузом кверху, о золотистом сиянии Короткого Солнца, погружающегося в море за бухтой Хвоста, от края до края заполненной первосортным деревом мягких пород.

Некогда я собирался не только выделывать бумагу, но и печатать на ней книги... однако об этом уже сказано выше. Стоит ли твердить об одном и том же по нескольку раз?

III. Сибилла и чародейка

Знакомый мне с мальчишеских лет, некогда Мозг был человеком дородным, тучным, в лучшем смысле этого слова, толстяком, чья корпулентность намекала на изрядную силу и придавала ему довольно-таки солидный, начальственный вид. С годами он сделался нетверд в ногах и (совсем как в свое время Шелк) ковылял, опираясь на трость. Лицо его покрылось морщинами, остатки волос побелели от седины, однако я, ничуть не греша против истины, мог бы сказать, что с тех пор, как мы вместе отбивались от тривигантцев в подземельях Вирона, он почти – почти не изменился. По-прежнему тучный, былой напор он несколько подрастерял, зато его начальственный вид обрел под собою почву, а в остальном...

В остальном Мозг остался самим собой.

– Ну, мне тебя, Бивень, учить ни к чему, – сказал он. – Я тебя знаю: ты сделаешь все, на что способен, а больше мне и знать ничего не нужно. Может, сам о чем-то спросить хочешь? Если да, спрашивай, все растолкую. Если нуждаешься в чем – что смогу, обеспечу или из наших кому-нибудь поделиться велю.

Я ответил, что в поселение прибыл, главным образом, чтоб закупить провизию да разузнать дорогу, что большую часть наших запасов хочу оставить родным, а напоследок напомнил о его обещании разыскать кого-нибудь, бывавшего в Пахароку и знающего, как туда лучше добраться, не понаслышке – на собственном, так сказать, опыте.

– С провизией решим запросто, – заверил меня Мозг, небрежно махнув рукой. – Дам тебе бочку яблок, кой-каких фруктов в сушеном виде, и кукурузной муки, и порошковой закваски... – Сделав паузу, он задумчиво наморщил лоб. – И ветчины тоже дам. И грудинки. И еще ящик вина, и бочонок свиной солонины.

Я, усомнившись, что мне потребуется этакая прорва пищи, так ему и сказал.

– Пускай лучше будет, да не понадобится, чем понадобится, да не окажется под рукой. К нам как дошел? Без приключений?

– Гарпун потерял, – пожав плечами, признался я.

– Ничего, новый тебе раздобуду, только это займет день-другой.

Подхлестнутый свежими воспоминаниями о встрече с кожешкуром, я спросил, не одолжит ли Мозг мне на время пулевое ружье, прибавив, что купить его мне не по карману.

Кустистые брови Мозга приподнялись кверху.

– А иглострел не пойдет? У тебя вроде был раньше, в прежние-то времена. При тебе еще или как?

Я отрицательно покачал головой.

– Добудем! – Откинувшись на спинку, Мозг причмокнул губами. – Правда, не знаю... с этим и затянуться может. Ладно, в самом уж худшем случае свой отдам. Мне-то он вряд ли еще когда-нибудь пригодится.

– Лучше бы пулевое ружье. Я слышал, их здесь уже кто-то делает, и заряды к ним делают тоже.

Мозг, грузно опершись на трость, поднялся с кресла.

– У меня есть пара в соседней комнате. Идем, покажу.

Дом его намного превосходил величиной наш, однако, по-моему, выстроен был не так прочно. У стен комнаты, куда он отвел меня, возвышались шкафы, а середину занимали несколько кресел превосходной работы и громадный, заваленный бумагами стол. Разумеется, первым делом я, склонившись над столом, пригляделся к бумагам.

Заметив это, Мозг подхватил один из листов наугад.

– Твоя. Почти вся, что тут есть. Еще купцы привозят порой на продажу, но я так скажу: у них-то бумага в основном со шлюпок. Видят, что мы в Новом Вироне свою делаем, – дивятся, глазами хлопают, – хмыкнув, протянул он. – То есть «мы» – это на сей раз ты. Хвастаюсь им пулевыми ружьями собственной выделки – это про Кречета, а насчет выделки бумаги – про тебя.

Сунув листок мне в руки, он выудил из кармана ключ.

– Мы и еще кое-что сами умеем делать, и это куда как серьезнее. Бумажную мельницу можем соорудить, и токарные станки, и фрезерные, да не по дереву – по металлу, позволяющие пулевое ружье скопировать! Но этим я перед ними не хвастаю. Нам покупатели надобны, а не конкуренты.

Я возразил: дескать, ему-то с моей бумажной торговли никакой выгоды нет.

Мозг улыбнулся.

– Бывает, ты мне бумагу продаешь.

– Да, и весьма тебе благодарен. Покупатель ты знатный.

– А я ее после продаю им – не всю, конечно, часть. И с ружейной торговли Кречета тоже ничего не имею – то есть так, чтобы напрямик. Однако все это приводит к нам деньги, и я – рано ли, поздно – свой ломоть получу. И остальные тоже. Вот ты, когда мельницу строил, столярничал-плотничал сам, так?

– Сам, лично, – подтвердил я.

– А по металлу как? Тоже работал сам?

– Нет, металлические части пришлось заказывать на стороне. Пришлось им в кредит нам поверить, однако мы с ними давно уже полностью расплатились.

Ключ скрипнул в замке, и дверца шкафа распахнулась во всю ширину.

– И ты смог сделать бумагу, а Кречет с работниками вычертили на ней части этого пулевого ружья. Вот так-то, Бивень, вся жизнь и устроена: как говорится, рука руку моет.

– Ты ведь вроде сказал, что они копировали по частям пулевое ружье, привезенное кем-то из дому.

– А как же! Но один раз замерить и начертить куда удобней, чем перемерять каждый раз. Не стану требовать, чтоб ты угадал, какое сделано там, в прежних краях, а какое здесь. С этим ты справишься запросто, как и любой другой, если мозги у него на месте. Лучше подержи-ка ты оба в руках. Подержи, приглядись да скажи, какое из них, по-твоему, должно лучше стрелять и почему.

Для начала я, открыв затворные механизмы, убедился, что оба ружья разряжены.

– Новое чуточку неподатливо. Грубовато. У старого механизма ход плавный, да и само ружье малость легче. Одного не пойму: отчего бы им не стрелять одинаково хорошо?

– Все верно, разницы никакой. Оба они мои, и я посчитаю за честь подарить тебе любое. Нужно – так выбирай... – Тут Мозг, помрачнев, ненадолго умолк. – Поселение должно бы тебе заплатить, только не сможем мы. Нет у нас столько, и даже полстолька, чтоб ты согласился на все это ради денег. Вопрос вот в чем: разбогатеет Новый Вирон через пару лет или станет беднее? Спроси меня – я не знаю. Но все дело в этом, а не в чепухе насчет нравственности и так далее, о которой разглагольствует наш старик-Пролокутор. Шелк нужен нам по тем же причинам, что и новое, лучшее посевное зерно, а мы тебя просим привезти его к нам, сюда, задарма.

Я, выбрав себе пулевое ружье местной, недавней выделки, сказал Мозгу, что для него потребуется хоть какой-то ремень.

– Неужто ты со мной спорить не собираешься? Твой кальд Шелк, я так думаю, наверняка бы возражать принялся.

– Не собираюсь, – подтвердил я. – Чем беднее родители, тем голоднее дети. Шелку бы этого вполне хватило, и мне за глаза хватит.

– Ну что ж, тут ты прав. Чем беднее, тем голоднее. И детям, и их родителям. Тот твой парнишка сказал бы: человек, мол, охотой прокормиться способен, однако подумай, каково это – из года в год наполнять каждое брюхо в поселении, добывая дичь по лесам! Придется рассеяться, рассредоточиться, а после – каждой семье охотиться для себя... и все. Никакой больше бумаги, никаких книг, никакой плотницкой работы, потому как стоянку придется менять каждые два-три дня, а таскать с собой столы и так далее нелегко. В скором времени у людей вьючных седел – и тех не останется.

Я заметил, что это уже мелочи, поскольку лошадей либо мулов владельцы съедят через год-другой, и Мозг, мрачно кивнув, рухнул в кресло.

– Нравится ружье?

– Да, еще как.

– Владей, твое. Пойдешь обратно, забирай к себе, в лодку. И вон тот зеленый ящик с нижней полки прихвати. Там заряды со шлюпки, и упаковка целехонька. Наши, новые, тоже ничего, но эти куда как лучше.

Я сказал, что все-таки предпочту новые, и Мозг кивнул в сторону деревянного ящика, где их хранилось полсотни штук. Затем я предложил возместить – пусть хоть частично – стоимость пулевого ружья и обещанной им провизии, отдав ему привезенную с собой бумагу.

Мозг отрицательно покачал головой.

– Подарок тебе, – объяснил он. – И ружье, и все остальное – заряды, гарпун, яблоки с вином и так далее. Ради большого дела жертва невелика. Бумагу, если хочешь, оставь, а я все, что за нее выручу, жене твоей передам, пойдет? Или могу придержать деньги у себя до твоего возвращения.

– Будь добр, отдай их Крапиве. Я ей оставил не так уж много, а им с Жилой вскоре лес с ветошью потребуется закупать.

Мозг смерил меня взглядом из-под насупленных бровей.

– И лодку у них забрал тоже, хотя я свою тебе отдать предлагал.

– Уверен, лодку Жила построит новую. Хочешь не хочешь, построит, и, по-моему, еще одно дело, кроме как управляться с мельницей, пойдет ему только на пользу. Видеть, как твой труд мало-помалу превращается во что-то осязаемое... для человека это важно. Особенно поначалу.

– Глубоко мыслишь. Да, знаю, ты куда хитроумней, чем кажешься. По твоей книге видно.

Я ответил: надеюсь-де, что ума мне хватает, и спросил, отыскал ли он кого-нибудь, действительно бывавшего в Пахароку.

– Нет пока, однако новые купцы приходят в гавань каждые два-три дня. Подождать согласишься?

– Пару дней подожду уж точно. Думаю, сведения из первых рук того стоят.

– На письмо их не хочешь еще раз взглянуть? Где их искать, там, конечно, не говорится – по крайней мере, я не нашел ни словца, но вдруг я что упустил, а ты разглядишь? Ты ж там, на своем острове, в него едва заглянул, а?

– Моя там только южная часть... южная треть или около. Нет, перечитывать его заново я не хочу. Не сейчас. Лучше поручи кому-нибудь переписать его для меня целиком, да поразборчивее. Сможешь? Копию я бы с собой взял охотно.

– Запросто. Мой писарь и сделает... – Сощурившись, Мозг снова смерил меня пристальным взглядом. – С чего тебя писарь мой вдруг взволновал?

– Вообще-то не с чего бы.

– Сам знаю. Вот мне и любопытно с чего.

– Понимаешь, в подземельях, и на шлюпке, и первые годы после высадки мне думалось, что...

Не сумев подыскать подходящих слов, я в растерянности замолчал.

– Что все мы здесь станем свободны да независимы, вроде тебя?

Я неохотно кивнул.

– Вот ты со своей девчонкой, с супружницей, ферму завел. И вы с ней не справились, так? Даже самим себе на прокорм вырастить не смогли.

Нет, это слишком, слишком болезненно... а боли в круговороте хватает и без того. Стоит ли лишний раз себя мучить?

* * *

На Зеленом мне довелось познакомиться с человеком, неспособным видеть ингуми. Казалось бы, вот они, рядом, однако его разум отказывался, не желал их воспринимать. Можно сказать, страх перед ними затмевал взгляд. Точно таким же образом мой внутренний взор отказывается сосредоточиваться на материях, причиняющих мне боль. В гостинице Горностая мне снилось, будто я убил Шелка. Возможно ли, что я действительно однажды покусился на его жизнь, выпустив в него заряд из иглострела Крапивы, когда он исчез в тумане? Или что в действительности не отдал ему своего?

(Пожалуй, следовало бы объяснить Жиле, что оставленный ему иглострел когда-то принадлежал его матери. В свое время Крапива забрала его у генерала Сабы, а после, у входа в подземелья, отдала мне, и лучшего иглострела я до тех пор не видал – разве что после.)

Новая мука... но написать об этом нужно. Дабы избавить себя от лишних мучений, дальнейшее опишу как можно короче, постаравшись уложиться в абзац-другой.

Вернувшись к шлюпу, я обнаружил, что меня обокрали – что грузовые рундуки взломаны и бумага исчезла наряду с большей частью снастей и еще кое-какими пожитками, прихваченными с острова Ящерицы.

Перед тем как уйти, отправившись к Мозгу, я попросил хозяина лодки, пришвартованной о бок с моей – как-никак, вместе когда-то ходили в палестру – приглядеть, за шлюпом, пока меня нет. Он обещал, что за лодкой присмотрит, и я, обнаружив покражу, отправился поговорить с ним. Бывший однокашник не смог взглянуть мне в глаза, и я тут же понял: обокрал меня не кто иной, как он сам. Понял, полез в драку... и трепку ему, конечно, задал изрядную, но бумаги обратно так и не получил.

Тогда я, весь в синяках да ссадинах, обратился за помощью к Кречету, Лиатрис и Струпу, но никакой помощи не дождался: Струп ушел в море на одной из собственных лодок, а Кречет с Лиатрис не смогли принять меня ввиду множества неотложных дел.

По крайней мере, по словам их приказчиков.

Кое-какой малостью помог мне Лытка, поклявшийся, что больше ничем поделиться не может, а от прочих братьев я не получил ничего. В итоге пришлось воротиться к Мозгу, объяснить ему, что со мною стряслось, и попросить у него взаймы три карточки. Мозг, согласившись, принял от меня долговую расписку на эту сумму плюс восемь процентов сверху и тут же, при мне, порвал ее в мелкие клочья. Впрочем, я должен ему намного больше трех карточек и сего слишком, слишком немногословного выражения признательности...

Поправив оснастку, я отчалил от пристани и повернул к югу, вдоль берега, на поиски так называемой скалы со стогом сена наверху.

Беседуя с Мозгом перед тем, как меня обокрали, я размышлял, как бы разузнать, о чем Его Высокомудрие не пожелал распространяться при встрече в тот день, в день моего прибытия. Мало-помалу мне сделалось ясно, что все мои хитрости прозорливый, хваткий Мозг видит насквозь. Оставалось одно – спросить напрямик, что я в итоге и сделал.

– Девчонка до сих пор жива, – ответил он, почесав подбородок, – но я уж давненько ее не видал и ничего не слыхал ни о ней, ни о старухе-сибилле.

– Вот и я ее тоже давненько не видел, а зря. Жила она здесь, в поселении, а я большей частью на Ящерице и все думал, что непременно как-нибудь встречу ее, привозя бумагу на рынок. Наверное, – терзаемый угрызениями совести, добавил я, – воображал, будто смерть – это не про нее... будто, если потребуется, всегда в поселении ее разыщу...

– Мальчишки все поголовно так думают, – кивнув, подтвердил Мозг.

– Твоя правда. Мои – уж точно. Когда ты молод, за время твоей жизни вокруг почти ничего не меняется, и к этому поневоле привыкаешь, начинаешь считать, будто все это навсегда. Мысль совершенно естественная, но крайне неверная... чаще всего неверная, хотя бы в нравственном смысле.

На этом я умолк, ожидая ответа, но Мозг не ответил ни слова.

– И вот теперь... Понимаешь, я отправляюсь искать Шелка, а он далеко, если вообще еще жив... и, по-моему, уезжать, не повидавшись с Магги, – дело совсем уж скверное. Кстати, она больше не сибилла.

– Ошибаешься, – едва ли не виновато возразил Мозг. – Наш Пролокутор снова возвел ее в сан.

– А мне об этом ничего не сказал... – (Говоря откровенно, Пролокутор наотрез отказался рассказать о ней вообще хоть что-нибудь.) – Ты ведь знаешь, что я говорил с ним?

Мозг кивнул.

– О ней-то я, главным образом, разузнать и хотел. Хотел выяснить, что стряслось с ней и с Мукор, но он не ответил и даже не соизволил объяснить почему. Только признался, что обе до сих пор живы, а ты наверняка должен знать, где они.

– Я всего-навсего слыхал кое-что от тех, с кем торговлю веду. Следить за всеми и каждым, что бы там люди ни воображали, мне, знаешь ли, недосуг.

Сложив ладони на набалдашнике трости, Мозг смерил меня долгим, задумчивым взглядом и лишь после этого продолжил:

– Вряд ли я знаю столько же, сколько он, но ей, понимаешь, хотелось помогать людям, ребятишек учить, как привыкла. Потому он снова сделал ее сибиллой, а еще она у него и уборкой заведовала, и стряпней, только девчонку свихнувшуюся он в доме держать запретил.

Я улыбнулся собственным мыслям: удержать Мукор за дверьми – задача нелегкая.

– С ней там что-то неладно вышло. Ну, с этой свихнувшейся внучкой.

Умолкнув, Мозг выжидающе взглянул на меня, и я согласно кивнул в ответ. Когда мы с Крапивой присматривали за Мукор, она нередко швырялась в нас едой и тарелками.

– А еще начали поговаривать, будто она других людей с ума сводит. Я в это не верю и ни секунды не верил, однако всем-то ртов не заткнешь. Вот обе как-то, в один прекрасный день, и ушли. По-моему разумению, старик Пролокутор их выставил. Нет, чтоб он в этом сам признавался, я не слыхал, но, думаю, с него сталось бы. Может, он и с переездом им немножко помог, а было это... – задумавшись, Мозг поднял взгляд к потолку, – лет пять тому назад или около. Может, даже все шесть.

С этим он, одной рукой опираясь на трость, а другой ухватившись за самый конец подлокотника, увенчанный потемневшим, до блеска натертым ладонью полированным шариком, закачался взад-вперед вместе с креслом.

– Я в их дела нос не совал, но кто-то рассказывал, будто он подыскал им ферму за пределами поселения. Правду сказать, я думал, там эту безумную девчонку, внучку-то, дикие звери схарчат, а майтера вернется к нам...

– Но этого, насколько я понимаю, не произошло, – закончил я. – Что ж, рад слышать.

– Да, верно, совсем из головы вылетело: ты же знавал их обеих. Я в свое время тоже, как и ты, ходил в палестру и с майтерой, выходит, знаком. Только ума не приложу, откуда у нее вообще могла взяться внучка. Все говорят, приемная.

Очевидно, нашей книги Мозг, сколько бы ни принимал вид человека осведомленного, до конца не прочел, а то и вовсе пролистал, проглядел с пятого на десятое, и я постарался кивнуть как можно уклончивее.

– Они и сейчас на ферме, подысканной Его Высокомудрием? Мне бы повидать их, пока я здесь.

Мозг вновь взглянул на меня вприщур.

– На острове, как и ты. Странно, что ты не знаешь.

Последнее я оставил без пояснений.

– Не то чтоб на острове... так, скала посреди моря, – не дождавшись от меня ни слова, добавил Мозг. – А на скале хижина вроде стога сена. Так мне рассказывали. Высокая – сам знаешь, как крестьяне сено сушат, – куча, а под сеном жерди.

Подобное казалось слишком несуразным, чтоб в это поверить, и я спросил, видел ли Мозг их хижину лично.

В ответ он отрицательно покачал головой.

– На самом деле, наверное, из плавника, не из сена. От нас на юг. Плыть целый день, даже при хорошем ветре.

* * *

Заночевал я, ясное дело, на борту шлюпа и потому сумел уже с ростенью отправиться в путь. Лучшего завтрака, чем в лодке, когда ветер так силен, что на ходу лодка чуть задирает нос, по-моему, не придумаешь. Большую часть обещанной Мозгом провизии доставили еще до того, как я закончил приводить в порядок оснастку, а вдобавок я еще кое-что прикупил сам и, со вкусом поужинав ветчиной, свежим хлебом, маслом и яблоками, запил все это разбавленной вином водой и, ничуть не греша против истины, решил, что трапезы роскошнее в жизни еще не видывал.

Мозг удивлялся, что мне ничего не известно о майтере Мрамор (как ее, видимо, следовало именовать снова) с Мукор, хотя обе живут на острове в двух днях ходу под парусом от моего. На самом-то деле я вполне мог кое-что о них слышать. Люди с лодок, заходящих в бухту Хвоста, чтоб прикупить бумаги, порой поминали о некоей ведьме с юга, тощей как смерть чародейке, поселившейся на голой скале и предсказывающей судьбы либо мастерящей обереги в обмен на провизию или одежду. Слушая их россказни, я даже не предполагал, что этой ведьмой может оказаться Мукор, однако в тот день, во время плавания, припомнил их, поразмыслил и отыскал несколько самых разнообразных доводов в пользу подобного вывода... но и еще с полдюжины доводов против. В итоге решил до времени оставить вопрос открытым.

Дело близилось к вечеру, а описанной Мозгом хижины из плавника мне на глаза все не попадалось. Побоявшись проглядеть ее в темноте, я убрал паруса, соорудил плавучий якорь и, радуясь тихой, теплой погоде, провел ночь на открытой воде.

Хижину я заметил лишь на второй день плавания, в самом разгаре утра, причем, вопреки моим предположениям, не возле берега, где удобно пристать, а в полулиге с лишним по правому борту, на отвесной черной скале, столь одинокой, что с виду она казалась не отколовшейся частью материка, но последним осколком некоего древнего континента – земли, поглощенной морем спустя недолгое время после того, как Иносущий выстроил этот круговорот.

Вздор, разумеется... однако такого одиночества мне не случалось чувствовать больше нигде – ну разве что рядом запоет Взморник.

* * *

Три дня. С тех пор как я написал эти последние строки, миновало три дня. Нет, вовсе не из-за множества дел (хотя занят я был изрядно) и не из нежелания писать, но потому, что чернила кончились. Чернил здесь, похоже, не делают... точнее сказать, не делали вовсе. Товар этот, кому требовалось, покупали на рынке, как только он там появится, в больших количествах – про запас, на случай грядущих перебоев в поставках. На сей раз чернил на рынке не появлялось уже довольно давно, у моих писцов их осталось совсем немного, а у большинства прочих – точнее сказать, тех, кто что-либо пишет либо ведет счетные книги, – не осталось ни капли. Мы с Крапивой, не имея возможности найти хоть малую толику чернил в Новом Вироне, готовили их сами, и я не вижу препятствий к изготовлению их здесь.

Конечно, тут потребовалось с полдюжины проб, однако, располагая моим прежним опытом, мы вскоре сумели получить вот эти чернила, вполне пригодные для письма. Клей здесь – как, полагаю, и повсеместно – варят из костей, копыт и рогов. Мы смешали его с выжатым из льняного семени маслом и копотью, а после (вот тут-то нам и пришлось ставить опыты) снова выварили все это, добавив самую малость воды. По-моему, сохнут наши чернила чуть быстрее, чем те, что мы с тобой делали из живицы, а значит, мы пусть на шажок, но приблизились к чернилам, которые готовил в задней комнате лавки мой отец. Как бы там ни было, они, сама видишь, вполне хороши – и цветом черны, и в других отношениях вполне удовлетворительны.

Кроме обычных чернил отец мой, Темя, делал и цветные. По-моему, нам здесь цветные чернила тоже не помешают. Сложностей с ними никаких нет: все дело в том, чтоб подыскать подходящие разноцветные порошки вместо сажи с копотью, и я уже поручил одному смышленому юноше заняться этим вопросом. Мои писцы говорят, что цветных чернил не видели еще никогда – ни на рынке, ни в этом огромном лазурно-розовом доме, который у нас, кстати заметить, именуется моим дворцом. Полагаю, продаваться они будут прекрасно... и это, видимо, значит, что я начинаю мыслить, как Мозг. Впрочем, положение наше довольно-таки похоже, так что удивительного в этом ничего нет.

Здесь меня так и подмывает описать рынок в Новом Вироне и, возможно, сравнить его с местным, но это я сберегу на потом – не в последний же, в конце концов, раз открываю пенал.

Сейчас самое время вернуться на шлюп.

С юго-восточной стороны Скалы Мукор отыскалась крохотная бухта, способная послужить прекрасным укрытием от непогоды. Причалив там, я прихватил с собой кусок свиной грудинки и мешок кукурузной муки и поднялся крутой узкой тропкой наверх. Мукор меня, насколько я мог судить, не узнала. Правду сказать, я сам не узнавал ее, пока не взглянул ей в глаза – по-прежнему бессмысленные, мертвые, точно такие же, какими запомнились мне в юные годы. На словах ведьму мне описали как особу невероятно тощую. Да, доля правды в этом имелась, однако она оказалась отнюдь не настолько тощей, как во Дворце Кальда, а после на шлюпке, – не столь худой, как воистину похожая на скелет девчонка из моих воспоминаний.

Еще о ней говорили, будто она высока ростом. На самом деле это не так: высокой она только кажется из-за худобы в совокупности с прямизной осанки и короткой изорванной юбкой.

Кроме этого, та Мукор, из прошлого, ни за что не заговорила бы со мной первой. Эта, которую люди называли ведьмой и чародейкой, заговорила, но поначалу так, будто, то и дело облизывая растрескавшиеся губы, вспоминает почти позабытый чужой язык:

– Что... тебе... нужно?..

– Поговорить с тобой нужно, Мукор, – ответил я, показав ей грудинку и хлопнув по мешку кукурузной муки, который нес на плече. – Взгляни, что я тебе привез. Думаю, пригодится. Надеюсь, то и другое придется тебе по вкусу.

Мукор, ни слова более не сказав, отвернулась и направилась в хижину, оказавшуюся просторнее, чем я ожидал. Я, видя, что дверь осталась открытой, двинулся за ней следом.

Свет проникал в хижину только сквозь распахнутую дверь да божьи врата в самой верхушке конической крыши. Остановившись сразу же за порогом, я щурился и моргал, наверное, с полминуты. Внутри, спиной ко мне, лицом к золе довольно давно прогоревшего костерка, огороженного кольцом закопченных камней, сидела без движения женщина в черном. Сморщенные узловатые пальцы сидящей крепко сжимали длинную окоренную палку из какого-то светлого дерева. Подойдя к ней, Мукор коснулась ее плеча и молча уставилась на меня. За ними, по ту сторону каменного кольца, зашевелился еще кто-то, однако в темноте я его не разглядел – только услышал возню.

– Это майтера Мрамор? – спросил я, указав на женщину в черном.

Голова сидящей повернулась вокруг оси так, будто она устремила взгляд куда-то левее меня. Открывшееся мне металлическое лицо (его ровный, гладкий овал запомнился мне на всю жизнь) оказалось знакомым, однако изуродованным, словно пораженное какой-то заразной хворью.

– Это моя бабушка, – выдержав долгую, по-моему, чересчур долгую паузу, объявила Мукор. – Ей известно будущее.

Я опустил на пол мешок и уложил поверх него грудинку.

– Тогда она сможет ответить на великое множество интересующих меня вопросов. Но прежде всего у меня есть вопрос к тебе. Ты узнаешь меня? Кто я?

– Бивень.

– Да, так и есть. А Крапиву помнишь?

Ответом мне был лишь немигающий взгляд.

– Мы с Крапивой порой приносили тебе поесть, пока ты жила во Дворце Кальда... то есть во дворце Шелка, – поправился я, после того как Мукор не откликнулась и на это.

– Бивень? Бивень? – прошептала майтера Мрамор.

– Да, майтера, – подтвердил я и, подойдя ближе, опустился перед ней на колено. – Я самый и есть.

– Добрый, добрый мой мальчик... проведать нас заглянул!

– Спасибо... спасибо за похвалы, майтера, – пробормотал я, обнаружив, что, глядя в ее лицо, не могу выговорить ни слова. – Майтера, я только что вспоминал, как, помогая тебе, носил еду твоей внучке. Знай: я и сейчас принес для нее кое-что. Правда, тут только грудинка с мешком кукурузной муки, но у меня в лодке еще провизия есть. Пускай выбирает что хочет... или сама для нее что захочешь выбери. Как насчет яблок? У меня целая бочка. Хорошие, спелые.

Металлическая голова майтеры неторопливо качнулась вверх-вниз.

– Да, яблоки. Принеси нам три штуки, будь добр.

– Сейчас, – ответил я. – Я мигом.

Рука Мукор едва шевельнулась, однако ж остановила меня, едва я шагнул к порогу.

– А ты с нами поешь?

– Разумеется, – подтвердил я, – если вы сможете чем-нибудь поделиться.

– Там плоский камень. Внизу. Ты наступал на него.

Поначалу я решил, что она имеет в виду один из плоских камней, служивших полом их хижины, но тут же вспомнил, о каком камне речь, и кивнул.

– Когда пришвартовывал шлюп? Тот камень, у самой воды?

– На нем найдешь рыбу. Ее принеси наверх тоже.

Я ответил: с радостью-де принесу – и обнаружил, что без труда – напротив, с облегчением могу, переступив порог хижины, выйти на солнце.

В одном месте крутая тропка, спускавшаяся с более-менее ровной верхушки острова к крохотной бухте, где я пришвартовался, открывала превосходный вид на остров (а также на всю бухту целиком), но никакой рыбы на указанном Мукор камне не оказалось. Тем не менее я продолжил спуск, рассудив, что вместо рыбы прихвачу, кроме яблок, еще что-нибудь. Однако, добравшись до плоского камня, я обнаружил на нем целых три рыбины, и все они бились, скакали так энергично, словно вот-вот улизнут назад, в море. Бросившись к ним, я изловил двух рыб из трех, а третья, выскользнув из пальцев, с плеском канула в воду, но...

Секунду спустя та же рыбина вновь выпрыгнула из воды на камень, где я наконец и сумел ее изловить. Сунув добычу в порожний мешок, случайно оказавшийся на борту, я опустил мешок в воду, извлек из пожертвованной Мозгом бочки три яблока, увязал их в узелок из лоскута парусины и, в последний момент спохватившись, запихнул в карман бутылочку масла для жарки, а в другой карман – бутылку пресной воды.

К моему возвращению в хижину в очажке из камней пылал жаркий огонь. Отдав яблоки майтере Мрамор, я разделал рыбу охотничьим ножом Жилы и вместе с Мукор прекрасно изжарил ломти над огнем, обернув их тонко нарезанной грудинкой и насадив на вертелы из сухого плавника. Еще я, смешав часть кукурузной муки с маслом (соль захватить позабыл), изготовил из нее лепешки и уложил их в золу возле самого огня печься.

– Как поживает дорогая моему сердцу Крапива? – спросила майтера Мрамор.

Я ответил, что оставил Крапиву в добром здравии, а далее перешел к объяснениям. Рассказал, что, посланный нововиронцами назад, в Круговорот Длинного Солнца, дабы привезти сюда Шелка, направляюсь в чужеземное поселение под названием Пахароку, где, говорят, имеется посадочная шлюпка, в отличие от всех наших пригодная для обратного перелета. Рассказ вышел значительно подробнее приведенного здесь, но майтера Мрамор с Мукор выслушали его до конца, не проронив ни слова.

– Думаю, – подытожил я, – чем мне можно помочь, вы уже догадались. Мукор, не откажешься ли ты отыскать Шелка и объяснить мне, где он?

Ответа не последовало.

Выждав в молчании некоторое время, я вытащил из очага одну из кукурузных лепешек, впился в нее зубами, и тут майтера Мрамор полюбопытствовала, что я такое ем, а я... До той минуты я даже не подозревал, что она слепа, хотя должен был догадаться об этом еще час назад.

– Лепешек налепил и испек, майтера, – пояснил я. – Твоей внучке тут тоже хватит, если она согласится поесть.

– Дай одну мне, – попросила майтера Мрамор.

Я вытащил из огня еще лепешку и вложил ей в ладонь.

– Вот тебе яблоко.

Отерев яблоко подолом грязного изорванного облачения, она протянула руку ко мне. Я принял угощение с благодарностью.

– А это, Бивень, будь добр, положи на колени внучке. Отыщет тебе патеру и съест.

Я, взяв второе яблоко, уложил его на колени Мукор.

Тут майтера Мрамор, заставив меня вздрогнуть от неожиданности, резко, пронзительно свистнула. На ее свист из темноты по ту сторону очага, жадно глядя на яблоко, но в то же время настороженно косясь на меня, вышел молодой гус.

– Сюда, Малыш, сюда! – позвала его майтера Мрамор и снова свистнула. – Ко мне, Малыш!

Гус, громко стуча о каменный пол короткими толстыми когтями (некоторые называют их копытами), поглядывая то на меня, то на протягиваемое майтерой Мрамор угощение, двинулся к нам. Под его лютым, обжигающим взглядом мне сделалось довольно-таки неуютно, хотя опасаться нападения, пожалуй, не стоило. Помедлив, поколебавшись, гус принял предложенную еду: яблоко ухватил кургузыми пальцами передней лапы, а кукурузную лепешку проглотил сразу же, причем я сумел разглядеть его острые, пожелтевшие, едва начавшие проклевываться между губами клыки куда лучше, чем хотелось бы.

– Ну, разве Малыш не мил? – сказала майтера Мрамор, как только зверь, ковыляя на семи лапах, удалился в угол за очагом. – Подарок внучке от шкипера с какой-то чужеземной лодки.

Возможно, я вправду ухитрился дать ей какой-то подходящий ответ, хотя, боюсь, только буркнул нечто невнятное, вроде того же гуса.

– Можно сказать, у нас все равно что ребенок появился, – объявила майтера Мрамор. – Один из тех, которых любишь и жалеешь от всего сердца, поскольку боги из неких неведомых нам, однако добрых, благочестивых соображений не одарили его остротой ума. Малыш так старается порадовать нас, развеселить... ты себе просто не представляешь!

Вот это было чистейшей правдой.

– Тот шкипер опасался, как бы на остров, пока мы спим, не высадились и не напали на нас какие-нибудь злонамеренные особы, а Малыш бодрствует в основном по ночам. Судя по объяснениям нашего гостя, гусы – вообще звери ночные, вроде той птицы, что держал при себе наш драгоценный патера Шелк.

Я заметил, что сам на гусов никогда не охотился, однако рассказы сына подтверждают все это вполне.

Вздох майтеры Мрамор прозвучал, словно кто-то устало провел мокрой тряпкой по вымощенному плиткой полу.

– Посему для меня наш дорогой кроха, Малыш, бодрствует круглые сутки. У меня ведь ночь постоянно... – Еще один вздох. – Да, я понимаю: должно быть, так распорядились моей судьбой сами боги – и как могу стараюсь смириться... однако мне еще никогда в жизни не хотелось вновь обрести зрение так, как сегодня, когда в гости к нам заглянул ты, Бивень.

Отважившись выразить сочувствие, я только смутил и ее, и себя самого.

– Нет, нет, я не ропщу. Несомненно, такова воля богов, и все-таки... все-таки...

Старушечьи ладони стиснули белый посошок, словно стараясь разломить его надвое, но, тут же разжавшись, сцепились друг с дружкой в борьбе у нее на коленях.

Я возразил: на мой, дескать, взгляд, кроме богов благожелательных существуют и злые, и рассказал о собственном столкновении с кожешкуром неделю тому назад, а завершил рассказ так:

– Понимаешь, майтера, я молил хоть о какой-то компании и хоть о каком-то ветре всех богов, кто меня ни услышит. Да, то и другое получил, но вряд ли от одного и того же бога.

– Я... ведь ты, Бивень, знаешь, что я снова стала сибиллой? Должно быть, да, раз уж зовешь меня майтерой.

Я объяснил, что слышал об этом от Мозга.

– Поскольку мы с мужем расстались, и, несомненно, навсегда... ладно. Уверена, ты все понимаешь.

В ответ я согласно кивнул.

Майтера Мрамор вздохнула снова.

– Мы начали ребенка, дочку. Отыскать нужные детали или хоть материалы, чтоб изготовить детали самим, оказалось ужасно, ужасно трудно. Поэтому далеко мы продвинуться не успели, и, видимо, ей, горемычной, вовсе не суждено родиться, если только супруг не возьмет за себя новой жены.

Я, как умел, постарался принять сочувственный вид.

– Одним словом, меня ничто не удерживало. Возможности завести дочку, дитя, о котором мечтала все эти пустопорожние годы, я теперь лишена. Вот и подумала: если так, отчего бы мне снова не взяться за обучение детишек-био вроде тебя, как в те времена, когда я была помоложе? Его Высокомудрие сказал, что в исключительных обстоятельствах наподобие моих устав Капитула – с согласия Пролокутора – позволяет становиться сибиллами и замужним. Согласие он дал, я приняла обет заново. Немногим... считаным единицам из нас довелось принять его дважды...

Точно не помню, но, кажется, я лишь кивнул: большую часть моего внимания занимала Мукор, молча сидевшая у очага с нетронутым яблоком на коленях.

– Ты меня слушаешь, Бивень?

– Да, – спохватившись, откликнулся я. – Да-да, конечно.

– Не один год я учила детишек грамоте здесь, в Новом Вироне, и содержала в порядке дом Его Высокомудрия. Невероятная честь... вот только люди так нетерпимы к тем, кто на них непохож...

– Если не все, то некоторые – уж точно.

– Капитул, сколько я себя помню, боролся с этой нетерпимостью и многого, очень многого сумел достичь. Однако я сомневаюсь, что ее когда-нибудь удастся извести под корень.

С этим я согласился охотно.

– Есть у нас, Бивень, детишки весьма сродни Малышу. Не в буквальном, конечно же, смысле... просто не слишком-то развитые, однако способные любить и ценить по достоинству любые крохи любви к ним самим. Казалось бы, кому они могут прийтись не по сердцу... но вот, поди ж ты! Многим и многим.

Тут я как бы невзначай перевел разговор на Мукор, заметив, что поиски Шелка оказались неожиданно долгими.

– А как же, Бивень? Прежде всего, ей нужно добраться до круговорота, где мы с тобой жили раньше. Путь туда очень, очень далек, и ее духу, как ни быстр его лет, требуется пролететь весь этот путь от начала до конца. Затем, прилетев туда, нужно еще отыскать патеру Шелка, а, отыскав его, вернуться к нам.

Я объяснил, что Шелк вполне может быть здесь, на Синем, а то и на Зеленом.

Майтера Мрамор, покачав головой, ответила, что это только усложнит дело.

– А бедный Малыш как расстроен! Всегда волнуется, всякий раз, когда она уходит. Простые вещи понимает прекрасно, но подобного ему не объяснишь ни за что.

Да уж... мне бы кто-нибудь объяснил!

– На самом-то деле хозяйка ему она... – Костлявые старушечьи руки, снятые майтерой Мрамор с тела покойной майтеры Розы, потянулись к гусу, хотя тот успел убраться далеко за пределы ее досягаемости. – Он ее любит, и она, по-моему, любит его точно так же, как меня. Вот только трудно им здесь, очень трудно обоим, а все из-за воды.

Поначалу мне подумалось, что речь о море, но после в голову пришла еще одна мысль.

– Майтера... я думал, у вас тут родник есть.

Майтера Мрамор отрицательно покачала головой.

– Только дождевая вода со скал. Скапливается там и сям лужицами от случая к случаю, понимаешь? Моя драгоценная внучка говорит, здесь есть и глубокие расщелины, где она не высыхает долгое время. Самой мне жажда незнакома совсем. Ну разве что обычное желание напиться в жаркую погоду, но чтоб серьезная, многодневная жажда – нет, подобного я себе даже не представляю. Лишь от других слышала, насколько она страшна.

Я рассказал об источнике на вершине Утеса, порождающем ручей, вращающий нашу мельницу, и признал, что тоже, как и она, никогда в жизни не испытывал продолжительной жажды.

– Ему, Малышу, как и ей, без воды не прожить. Если на днях не случится дождя...

Умолкнув на полуслове, она сокрушенно покачала головой, а я только тут, с непростительным запозданием вспомнил, что чересчур увесистый, неловко оттопыривающий карман предмет – бутылка с пресной водой. Вручив бутылку майтере Мрамор, я объяснил, что это. Майтера Мрамор рассыпалась в благодарностях, а я заверил ее, что бутылок у меня в лодке еще много, и пообещал оставить ей хоть целую дюжину.

– Не мог бы ты, Бивень, спуститься и принести их прямо сейчас, пока внучки нет?

В голосе майтеры Мрамор слышалось искреннее нетерпение, тем более трогательное, что для нее вода не имела никакой, ни малейшей ценности. Изрядно тронутый, я скрепя сердце попросил позволения вначале дождаться Мукор и наверняка выслушать все, что она скажет по возвращении, не упустив ни слова.

– Ждать ее, Бивень, придется долгое, очень долгое время, – прежним тоном, тоном для классной комнаты, заверила меня майтера Мрамор. – По-моему, она вряд ли успела хотя бы достичь нашего прежнего круговорота. Времени, чтоб спуститься к морю и вернуться, у тебя более чем достаточно. Очень прошу: сходи за водой немедля.

Однако я упрямо покачал головой, и после этого мы около часа, если не больше, просидели в молчании – пара-другая малосущественных замечаний не в счет.

Наконец я поднялся, предупредил майтеру Мрамор, что ухожу за водой, и взял с нее обещание запомнить и в точности пересказать мне принесенные внучкой вести, если Мукор заговорит без меня.

К острову я причалил утром, однако, выйдя из хижины, обнаружил, что Короткое Солнце уже миновало зенит. Кроме того, меня одолевала усталость, однако я непреклонно напомнил себе, что никакой работой с утра занят не был. Не слишком спеша (опасная крутизна тропки спешке вообще не способствовала), я снова двинулся вниз.

В уже упомянутом месте, открывавшем прекрасный вид на бухту, я ненадолго остановился и пригляделся к плоскому камню, на котором нашел для нас рыбу. Озаренный солнцем, в то время, когда я не сумел разглядеть скачущих на нем рыбин, камень находился в тени, и я рассудил, что они наверняка прыгали там, заметил я их с тропки или нет, но тут же вспомнил их буйные прыжки. Если они и бились на суше, когда я смотрел вниз, на шлюп, то наверняка успели бы ускользнуть в море задолго до моего прихода...

Продолжая спуск к пришвартованному в бухточке шлюпу, я вдруг сообразил: а ведь были они там в то время, как я разглядывал бухту с тропинки, или нет – разницы никакой. Когда я причалил к берегу, рыбин на камне не было точно. Даже каким-то неведомым образом ухитрившись их не заметить, я наверняка споткнулся бы хоть об одну либо наступил на нее.

Мукор с тех самых пор, как я столкнулся с ней возле порога хижины, оставалась у меня на глазах. Майтера Мрамор – с тех пор, как я вошел внутрь. Кто же тогда оставил для нас рыбу на берегу?

Выжав мешок, в котором хранился улов, я уложил в него полдюжины бутылок с водой и остановился у края камня, глядя в спокойную, прозрачную бухту, но ничего достойного описания в глубине не увидел. Одна из рыбин сумела спрыгнуть в воду, и две другие, не излови я их вовремя, наверняка спрыгнули бы за ней... однако беглянке тут же пришлось выскочить обратно на берег.

Какая же сила выгнала ее из воды?

Этого я не мог себе даже представить – тем более что в глубине не оказалось ровным счетом ничего примечательного.

Майтера Мрамор дожидалась меня у входа в хижину. В ответ на вопрос, не вернулась ли Мукор, она лишь отрицательно качнула головой.

– Вода здесь, майтера, со мной, – сообщил я, встряхнув мешок так, чтоб бутылки тихонько звякнули одна о другую. – Поставлю, куда хочешь, только скажи.

– Чудесно, чудесно! Уверена, внучка будет очень тебе благодарна.

Я отважился заметить, что они с тем же успехом могли бы поселиться на Большой земле, в каких-нибудь уединенных краях, и, хотя жизнь там наверняка окажется не из легких, чего-чего, а пресной воды у них всегда будет вдоволь.

– Мы пробовали. Разве я не рассказывала? Его Высокомудрие подыскал нам как раз такое место. Мы... то есть я, кажется, владею им до сих пор.

Я спросил, не выжили ли их оттуда соседи, и майтера Мрамор вновь покачала головой.

– По соседству с нами никто не жил. Леса, скалы да звери со стороны суши, а с другой стороны – море. У меня вошло в привычку смотреть на него. Рядом имелось большое дерево, упавшее, но улегшееся не совсем ровно... понимаешь, Бивень?

– Да, – подтвердил я. – Разумеется, понимаю.

– Я обычно всходила на него вдоль ствола, как можно выше, и оттуда глядела на море – высматривала лодки или просто проверяла, какая нам предстоит погода. Напрасная трата времени... но мне это было в радость.

Я сбивчиво забормотал, что вовсе не думаю, будто она тратила время напрасно, но, боюсь, всего-навсего наговорил глупостей.

– Благодарю тебя, Бивень. Благодарю тебя. Ты очень добр... Взгляни на море, Бивень, пока есть возможность. Погляди на него, если не для себя, то хоть за меня.

Я пообещал так и сделать и немедля повернулся к морю. Со скалы открывался прекрасный вид во все стороны, куда ни посмотри.

– А вот с землей там было плоховато, – продолжала майтера Мрамор. – Песка чересчур много. Однако кое-что мне выращивать удавалось. Для внучки вполне хватало, а излишки я относила в поселение, на продажу, либо жертвовала палестре. В садике при мантейоне у меня имелся небольшой огород, помнишь? Овощи, зелень...

Об этом я, признаться, забыл, однако ее слова воскресили тот огородик в памяти – ярче некуда.

– Патера – тот растил помидоры и ежевику, но у меня-то рос лук репчатый, и лук-порей, и майоран с розмарином, и перец – хоть желтый, хоть красный. Все, что захочешь! По весне – мелкий красный редис... а латук рос до самой осени. Я пробовала выращивать все это на нашей ферме и без урожая обычно не оставалась, но внучка то и дело уплывала сюда, проводила здесь многие дни... как же я волновалась!

– Я бы тоже заволновался, – согласился я, взглянув на восток, в сторону Большой земли. – Плыть тут далековато, а сил у нее наверняка – всего ничего.

– Тогда я построила небольшую лодку. Хочешь не хочешь, пришлось: иначе как добраться сюда за ней? Нашла подходящую колоду, выскребла изнутри всю гниль, сделала нос с кормой... на самом деле, всего лишь огромные деревянные затычки, но воду они держали. Порой она отказывалась уплывать, и мне приходилось оставаться здесь, с ней, пока не согласится. Вот почему я выстроила этот домик. Вскоре после этого на нас налетел шторм страшной силы. Я думала, домик наш сдует, но нет, домик выстоял, однако лодку разбило о камни... а плавать мне, Бивень, сам понимаешь, не по силам.

С этими словами она запрокинула голову так, что солнце ударило ей прямо в лицо, и я обнаружил, что у нее больше нет лицевой панели. Принятые мной за следы увечий морщины и шишки оказались множеством механизмов, в прежние времена скрытых под лицевой панелью.

– Я могу переправить вас на Большую землю в шлюпе, майтера, – стараясь не обращать на них внимания, предложил я. – Мы с Крапивой строили его, чтобы возить бумагу в Новый Вирон, на рынок, и нас троих он поднимет легко.

Майтера Мрамор отрицательно покачала головой.

– Нет, Бивень, она не поедет, а я не оставлю ее здесь одну. Хотелось бы только... а, впрочем, упасть вниз я больше не боюсь. Стучу тросточкой о камень, видишь? – пояснила она и для примера постучала о скалу между нами, точно в дверь. – Один из приезжавших посоветоваться с внучкой смастерил мне в подарок, и край обрыва я теперь отыскиваю без труда.

– Хорошее дело, – не зная, что тут еще сказать, пробормотал я.

– Да-да, еще бы! Когда ты, Бивень, приплыл к нам, меня одолевала грусть. Бывает со мной иногда... порой по нескольку дней кряду.

Свободная рука майтеры Мрамор потянулась ко мне, и я придвинулся ближе, подставляя плечо под ее ладонь.

– Какой большой вырос! Ну и ну... всего лишь заглянул повидаться, а грусти как не бывало. Впрочем, мне ли грустить, Бивень, мне ли грустить? Я ведь прекрасно видела не одну сотню лет. Подавляющему большинству не суждено видеть жизнь в течение хотя бы четверти сего срока. Вспомни, сколько детишек умирает, не дотянув до отрочества! В пятнадцать лет, в двенадцать, в десять... да что там, Бивень, я без раздумий назову тебе по имени ребенка, умершего в любом возрасте от рождения и до пятнадцати!

С этим она ненадолго умолкла, а, вновь заговорив, заговорила голосом майтеры Розы:

– Те, другие мои глаза... Ими я владела менее сотни лет, и Мрамор следовало забрать их себе вместе с руками и множеством прочего. То есть забрать зрячий глаз: ведь второй был слеп, но...

– Но я его не взяла. Оставила глаза ей, так как не сознавала, что мои собственные изнашиваются с каждым днем. Процессор – да, забрала, а глаз... Бивень? Бивень?

– Да, майтера, я здесь. Как я могу помочь тебе?

– Ты нам уже помог: вон сколько превосходной воды для внучки с ее зверушкой привез, да как вовремя! Твоей щедрости я не забуду до конца дней. Однако ты, Бивень, собираешься домой, я ведь не ослышалась? Собираешься вернуться назад, в... в круговорот, где мы жили прежде?

Я объяснил, что постараюсь добраться до Шелка, где бы он ни был, и доставить его в Новый Вирон, в чем дал торжественную клятву, а искать его, на мой взгляд, нужно в Старом Вироне, и посему я собираюсь лететь туда – если, конечно, жители Пахароку, снарядившие в полет посадочную шлюпку, не откажутся взять меня с собой.

– Тогда у меня к тебе огромная, величайшая просьба. Согласишься ли ты, Бивень, исполнить ее, если сумеешь? – Свободная рука майтеры, покинув мое плечо, поднялась к ее лицу. – Как видишь, у меня больше нет лицевой панели. Сама же сняла и убрала куда-то... я не рассказывала?

Я, на секунду забыв, что жесты мои ей не видны, отрицательно покачал головой.

– После того самого шторма, запершего нас с внучкой здесь, на скале среди моря, один из моих глаз отказал. Отключился. Я принялась успокаивать себя: ничего, дескать, все в порядке, оставшийся, несомненно, продержится еще многие годы, а о внучке, бедняжке моей, я и с одним глазом позабочусь ничуть не хуже, чем с двумя...

В голосе ее зазвучало такое уныние, что я поспешил сказать:

– Может, не надо об этом, если не хочешь?

– Надо, Бивень. Надо. И вот, через четыре дня... всего через четыре дня после отказа левого глаза отказал и правый. Я вынула оба, поменяла местами, зная, что от этого тот, отказавший последним, с некоторой вероятностью может заработать... но нет. Не помогло. Тогда-то и сняла лицевую панель – подумалось отчего-то, будто это она мешает, будто я пытаюсь смотреть сквозь нее. Но сквозь нее же ничего не увидишь: сплошной металл... по-моему, алюминий. Как у всех.

– Ну да, – не зная, что тут еще сказать, промычал я.

– Это тоже не помогло, но я с тех пор так ее и забросила. Внучка моя, бедняжка, не жалуется, а мне самой без нее почему-то удобнее.

С этими словами она вынула из гнезда правый глаз.

– Вот, Бивень. Будь добр, возьми. Он все равно неисправен, а значит, мне от него уже нет никакого толку.

Я неохотно подставил ладонь, и майтера Мрамор, вложив в нее глаз, для верности сомкнула мой кулак сама. На ощупь ее тонкие пальцы оказались очень похожими на настоящие, живые.

– Начни я подробно растолковывать, что это, номер детали и прочее тебе вряд ли хоть чем-то поможет. А вот имея деталь в кармане, ты вполне сможешь найти еще одну такую же. Наверняка узнаешь, если где попадется.

Тут я решил приложить все старания, из кожи вон вылезти, но отыскать не один глаз, а пару, о чем и сообщил ей.

– Благодарю тебя, Бивень. Я так и знала: ты не откажешь. Ты всегда был мальчиком добрым... Порой тоска просто невыносима... однако унывать мне грешно. Вправду грешно. Боги ведь даровали мне... наверное, ты бы сказал «утешительный приз». Теперь я могу видеть будущее не хуже дорогой моему сердцу сибы, майтеры Мяты. Я не рассказывала?..

Этому я, по-моему, искренне удивился, так как всю жизнь считал, что она способна прорицать будущее, подобно всем сибиллам.

– Нет, мне это никогда не давалось, поскольку я изображений разглядеть не могла. Всем известное – что означает увеличенное сердце и тому подобные расхожие признаки, – конечно, знала, но образов, начертанных во внутренностях жертв, как драгоценная моя сиба или патера Шелк, не видела... а теперь вижу. Ну не смешно ли? Ослепнув, обрести новое, внутреннее зрение! Конечно, кишок жертвы я разглядеть не могу, пока не коснусь их, но на ощупь различаю образы без труда.

Точно так же на моей памяти пророчествовал Шелк, однако, кроме того, я прекрасно помнил, что сам он не слишком-то верил собственным предсказаниям. Конечно, обряд его завораживал, очаровывал, однако здоровому скепсису это ничуть не мешало. Памятуя обо всем этом, я спросил, согласится ли майтера предсказать мое будущее, если мне удастся изловить в дар богам подходящую крупную рыбину.

– Разумеется, Бивень! Конечно же, с радостью.

Сделав паузу, майтера Мрамор ненадолго задумалась.

– Однако для жертвоприношения понадобится другой костер. Здесь, снаружи. У меня и алтарь небольшой из камней сложен... на случай, если кому-нибудь из приплывающих в лодках захочется принести жертву.

С этим она неторопливо, постукивая белым посошком то справа, то слева от себя, двинулась вперед, и в тот миг я словно бы увидел и ее, и скалу среди моря, и Мукор глазами упомянутых ею людей, приплывающих в лодках. Две женщины на голом камне, окруженном водой... жутковатое, должен признаться, зрелище! Удивительно, что хоть кому-то хватало храбрости обращаться к ним за советами.

Подробно рассказывать здесь, как я изловил рыбу, как нес ее в бадейке наверх, в который уж раз одолевая утомительный, изрядно крутой подъем, и как мы разжигали для нее на алтаре костерок, запалив его от огня в очаге, возле которого по-прежнему неподвижно сидела Мукор, а пристроившийся с нею рядом молодой гус с хрустом жевал ее яблоко, думаю, ни к чему.

Одолжив майтере длинный охотничий нож, подаренный на прощание Жилой, я вызвался подержать рыбину. Майтера Мрамор аккуратно (не рассекая жабр, как обычно режут живую рыбу, но будто кролику) перерезала ей горло, обернулась назад, воздела тонкие руки туда, где мерцало бы серой рябью Священное Окно, располагай мы таковым, и нараспев затянула древнюю формулу.

(А впрочем, Священным Окном ей вполне мог служить пустынный простор северного неба. Разве небо – не единственное Священное Окно, имеющееся у нас здесь, на Синем? Разве не в нем мы упорно стараемся прочесть веления богов, возможно, еще не бросивших нас на произвол судьбы?)

– Примите же, о бессмертные боги, в жертву сего прекрасного ложноокуня! Примите и услышьте наши мольбы, поведайте нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведайте, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас драгоценно. Однако же, если вам будет угодно противное...

Стоило ей произнести эти слова, меня охватило столь необычное ощущение, что я сомневаюсь, стоит ли о нем писать – все равно ведь никто не поверит.

Да-да, драгоценнейшая моя супруга, никто. Даже ты.

Конечно, я ничего не увидел и ничего не услышал, однако мне показалось, будто все небо от края до края заполнил (и то не уместился в нем целиком) лик Иносущего, такой огромный, что не охватишь взглядом... будто я вижу его в единственном образе, доступном человеческому взору, – точно таким же, каким человек кажется муравью или, к примеру, блохе. Хочешь, считай мои ощущения полным вздором: я не раз и не два называл все это вздором сам. Но неужели же Иносущий, бог всех отверженных и одиноких, никак не мог вправду одарить благосклонностью этих двух женщин, по сути, живших в изгнании, на голой, со всех сторон омываемой морем скале? На чью, на чью долю может выпасть столько же невзгод, отчаяния, одиночества, сколько довелось пережить несчастной майтере Мрамор?

Обманывали меня чувства или нет, я преклонил колени.

Вновь повернувшись к алтарю, а стало быть, и ко мне, майтера Мрамор одним быстрым движением, внушившим мне серьезные опасения за целость моего большого пальца, взрезала рыбине брюхо. Едва я принял у нее нож, старушечьи пальцы сибиллы погрузились в брюшную полость, скользнули вдоль кишок так, словно каждый из них заканчивался невидимым глазом.

– Одна сторона для дарителя, сиречь для тебя, Бивень, и для авгура, сиречь для меня. Другая – для паствы и города. Не думаю, что...

Осекшись, она умолкла на полуслове, замерла, полуприсев, а голову запрокинув назад. Казалось, ее ослепший глаз и зияющая пустотой глазница пристально всматриваются в никуда... а может, разглядывают клонящееся к закату солнце.

– Вижу... вижу долгие странствия, страх, голод и холод, и душную, изнурительную жару. Затем – тьма. Тьма, снова тьма, ветер великой силы... богатство и власть... и ты, Бивень, верхом на звере о трех бивнях.

(Да, именно так она и выразилась.)

– Для меня... тоже тьма. Тьма и любовь... тьма, пока я, подняв взгляд, не взгляну далеко-далеко, а после... после – свет и любовь.

С этим она умолкла – и, по моим ощущениям, умолкла надолго. Колени заныли, и я, приподнявшись, стряхнул свободной рукой больно впившиеся в кожу камешки.

– Поселение высматривает знамения в небе, но не найдет ничего. Ничего, кроме начертанного в брюхе вот этой рыбы.

Ну а теперь мне пора спать, да и писать, говоря откровенно, более почти не о чем. Как майтера ни уговаривала заночевать у них в хижине, я провел ночь на борту шлюпа. Несмотря на изрядную усталость, мне до самого утра не давали покоя сны, в которых я плыл, плыл, одолевая шторм за штормом, но берега так ни разу и не увидел.

* * *

Час весьма поздний. Дворец мой спит, однако я уснуть не могу. Еще недавно я зевал во весь рот, клюя носом над сим повествованием, но вот, поди ж ты! Попробую написать еще пару строк: возможно, это поможет уснуть.

Тебе, дорогая, не сомневаюсь, весьма интересно, что напророчила майтера и что сказала Мукор, наконец-то вернувшись к нам по завершении поисков Шелка.

Еще тебе наверняка интересно, в чем заключалась загадка трех рыбин. Об этом я, положа руку на сердце, не могу сказать ничего. Некоторые подозрения, конечно, имеются, но подкрепляющих их доказательств у меня нет.

Скажу, с твоего позволения, вот что. Как известно всякому знающему мореходу, любой остров – к примеру, хоть наш с тобой остров Ящерицы – что-то вроде торчащей из моря горы. Если море вдруг схлынет, мы обнаружим, что наша мельница выстроена вовсе не у подножья Утеса, а на самой его вершине. Таким образом, остров существует не только «на воздухе», но и в воде – вернее, под водой. Ниже, так сказать, уровня воздуха. К чему это все? У меня есть причины подозревать, что на острове, нареченном мною Скалой Мукор, нас было не трое, а четверо (Малыша в счет не берем). По-моему, Мукор общалась с этой четвертой особой некими способами, недоступными – или, если угодно, доступными – твоему пониманию в той же мере, что и моему. Не сомневаюсь, ты помнишь, как она являлась Шелку и прочим – в подземельях, на борту воздушного корабля и даже в собственной спальне Шелка. Возможно, здесь дело тоже в чем-то подобном.

Касательно меня пророчество майтеры сбылось от начала и до конца. Разумеется, ты можешь заметить: за исключением зверя о трех бивнях (с которым мы в скором времени разберемся отдельно), оно, дескать, уж очень расплывчато... Да, так и есть, однако при этом оно, как я уже говорил, оказалось совершенно точным. Я вправду проделал весьма и весьма долгий путь, претерпел голод и жажду, холод и зной, и устрашающую темноту, о коей ты непременно прочтешь в моей повести, если, конечно, я когда-либо доведу ее до конца. Что же до прочего... здесь, в Гаоне, я действительно распоряжаюсь огромными богатствами, а мои приказания исполняются беспрекословно.

Зверя о трех бивнях из пророчества майтеры мне довелось оседлать на Зеленом. Говоря откровенно, я и ту смертельную рану получил, сидя на его спине... однако об этом не скажу больше ни слова: напрасные волнения нам с тобой ни к чему.

Ну а насчет вестей, принесенных Мукор... нет, меня снова одолевает зевота. Повременим с развязкой до другого раза.

IV. Сказание о Пахароку

На следующее утро я обнаружил Мукор с майтерой Мрамор греющимися на солнышке у входа в хижину. Услышав мои шаги, майтера благословила меня, как обычно благословляла класс перед началом занятий в палестре, вверяя нас попечению бога, покровительствующего сему дню.

– Доброго утра, – к изрядному моему удивлению, сказала Мукор.

– И тебе доброго утра, Мукор, – ответил я. – Вернулась? Ну наконец-то! Как же я рад твоему возвращению... словами не передать! Нашла Шелка?

Мукор кивнула.

– Где он?

– Присядь.

Сами они устроились на успевшем нагреться под солнцем камне: Мукор – скрестив ноги, а майтера Мрамор – обхватив руками колени.

Я сел на другой.

– Но ты ведь нашла его? Он жив? Рассказывай, будь добра, не томи. Мне очень нужно выяснить, где он.

– Отыскав Шелка, я надолго осталась с ним. Мы разговаривали целых три раза.

– Превосходно!

Значит, он жив! В этот миг я готов был вскочить, заплясать от радости.

– Где он сейчас, он просил тебе не рассказывать. Для тебя там слишком, слишком опасно, а отыскав его, ты подвергнешь опасности и их с Гиацинт.

Голос Мукор звучал, как всегда, безучастно, но мне показалось, что в ее глазах, обычно пустых, будто стеклянных, мелькнула искорка тревоги.

– Надо, Мукор: ничего не поделаешь. Без Шелка нам тут никак, и я дал слово приложить все усилия...

Мукор мотнула головой так энергично, что ее буйные черные космы взвились в воздух.

– Я пересказала Шелку все, что ты говорил – что он очень нужен здесь, что люди зовут его править. А он ответил, что, став их правителем, просто велел бы им править собою самим. Велел бы каждому, будь то мужчина или женщина, жить собственным умом. Делать, что сам он считает нужным. В точности так и сказал.

– Но нам нужна благосклонность богов!

– Когда-то ты, Бивень, прекрасно знал, кому благоволят боги, – негромко заметила майтера. – Вспомни, чему я учила тебя, совсем еще малыша... неужели забыл?

Я ненадолго задумался и, наконец, уточнил:

– Мукор, ты пересказала Шелку все то, что услышала от меня, когда я приплыл к вам?

Мукор кивнула. Устремленный куда-то вдаль, взгляд ее потускнел вновь.

– Значит, я сам же и виноват, поскольку не объяснил положение в полной мере, как следовало. А говоря откровенно, виноват дважды: во-первых, не объяснил до конца положение дел, а во-вторых, это из-за меня некоторые нововиронцы хотят, чтоб Шелк стал их кальдом. То же самое, по слухам, творится и в Трехречье, и в некоторых других селениях – и опять-таки из-за меня. Книгу, написанную нами с женой, прочло куда больше народу, чем мы ожидали, а сколько раз переписывали... мы даже представить такого себе не могли.

– А воительницы из Тривиганта что говорят? – осведомилась майтера.

– Нет, тривигантки Шелка в кальды не требуют, хотя их мужчины, возможно, держатся иного мнения. Однако его хотели бы залучить к себе и в Урбансекунде, и в других поселениях, еще дальше отсюда. Да, я сказал, что книга написана нами с женой, но не считайте это попыткой снять с себя половину вины. Нет, ни о чем подобном я даже не помышляю: ведь наша книга, если б мне не втемяшилось в голову дописать ее, пока не умер, не увидела бы свет никогда. Крапива, увидев, как это тяжело, предложила помощь, а я с радостью ее принял, однако вину следует целиком возлагать на меня.

Тут я умолк, ожидая, что скажет Мукор, но ожидания (как и почти всякий раз) оказались напрасными.

– Возможно, моя затея была глупостью чистой воды, хотя в то время мне так не казалось. Писать я собирался о Шелке, и большей частью наша книга, «Книга о Шелке», посвящена именно ему. Однако о вас обеих там тоже сказано, как и о генералиссиме Мяте, и о майтере Розе... ах, да: наверное, мне следовало бы сказать «о вас троих».

– Вправду? – удивилась майтера.

– Ну да. И о твоем сыне, о Крови, и о Его Высокомудрии, и об ингуме, которого в Старом Вироне считали Его Высокомудрием патерой Кетцалем. И о капрале Молоте, и о патере Наковальне. Помнишь патеру Наковальню?

– Да, Бивень, помню, и еще как. Супруг мой превозносил его до небес.

Долгое время не видевшийся с ней, я уже не смог бы точно сказать, улыбается она или хмурится, и потому просто продолжил:

– Но главный там, конечно же, патера Шелк. Я, как умел, постарался отразить всю его доброту и мудрость, и как он порой ошибался, однако чрезмерная гордость никогда не мешала ему признавать собственную неправоту... и конечно же, как он, не опуская рук, не поддаваясь унынию, стремился добиться мира с Аюнтамьенто и с Тривигантом, насколько бы скверно ни складывались обстоятельства, насколько бы невозможным ни казалось хоть какое-то примирение! Понимаешь, я твердо верил, что подобная книга пойдет на пользу всякому, кто ее ни прочтет – и не только сейчас или на будущий год, но еще долгое время после того, как нас с Крапивой не станет. Крапива, рассудив точно так же, решила помочь мне в создании этакого дара, который можно оставить и детям наших детей, и даже их детям.

Рука майтеры потянулась ко мне.

– Хороший ты мальчуган, Бивень. Чересчур энергичный, обожающий всякое озорство, но сердцем добр. Я ни секунды в этом не сомневалась, даже когда приходилось вразумлять тебя розгой.

Я поблагодарил ее за похвалу.

– И еще кое-что, майтера. Мне думалось, что Шелк достоин этого... достоин книги, рассказывающей каждому, что он совершил, а если я не изложу на бумаге всего известного мне о нем, так про него вовсе никто не напишет.

– Да, дорогой, такой дани уважения он достоин вполне, – сказала майтера.

– Еще бы, – поддержала ее Мукор.

– Вот я и взялся. Потрудиться пришлось немало, а Крапиве – еще того больше: ей ведь пришлось переписывать все, что написал я, и не раз. Но когда мы закончили, я прочел нашу книгу, как прочтет ее тот, кто не знал Шелка лично, и понял, что не воздал ему по заслугам. Не смог изобразить его во всем величии. Конечно, с тех самых пор, как наша книга пошла по рукам, нам много раз говорили: мы, дескать, изрядно его приукрасили, не мог он быть настолько великим и добрым, каким описан у нас с женой... но нам-то ясно, что мы нисколько не преувеличивали – наоборот, преуменьшили.

Майтера Мрамор хмыкнула. Манера вот так выразительно, скептически, с презрением хмыкать досталась ей среди прочего в наследство от покойной майтеры Розы.

– И ты считаешь, что должен лететь, поскольку о юном патере Шелке никто не узнал бы, не напиши о нем вы с этой девчонкой?

– Да. Именно.

– В точности так же я обходилась с Магги, с нашей прислугой. Всякий раз, стоило ей оказать мне какую-нибудь невеликую любезность, я вменяла ей это в обязанность, прибавляя и прибавляя Магги работы. Понимала, что это грех, но все равно... все равно.

– Неужто, майтера Мрамор? Неужто? – усомнился я в надежде, что она, опомнившись, снова станет самой собой.

В ответ она кивнула. Что-то неуловимое в движении ее головы подсказывало: кивает мне по-прежнему майтера Роза.

– Я рассудила так: если уж она такая простушка, такая мямля, что во всем уступает мне, то и поделом ей. И оказалась права... в обоих смыслах. Бивень?

– Да, майтера, я здесь.

– Конечно же, нам с внучкой ты ничем не обязан. Вон как щедро нас одарил, а внучка ничем тебе не помогла – ответила лишь: выкручивайся, дескать, сам. Однако я вынуждена просить тебя еще об одной услуге, причем такой, в которой нуждаюсь немногим меньше, чем в новом глазе...

– Я тебе два раздобыть постараюсь, майтера.

– То есть ты все равно намерен лететь? Вопреки ответу патеры Шелка?

Разумеется, лететь я не раздумал – ведь слово дал, однако, выигрывая время, напомнил ей, что в Круговороте Длинного Солнца имеется еще множество необходимого для нововиронцев.

– На жизнь нужно смотреть трезво. Реалистически. Это тебе понятно?

– Конечно, – подтвердил я.

– Возможно, найти для меня новый глаз, а уж тем более пару, тебе не удастся. Я... я это вполне сознаю. И ты, уверена, тоже.

– А еще, – добавил я, согласно кивнув, – я сознаю, что отправиться за Шелком, в то время как он отчаянно нужен здесь, следует именно мне, поскольку это мы рассказали о Шелке всем и каждому. Добравшись до Нового Вирона, я попросил Мозга переписать для меня одно письмо, которое он мне показывал. Помнишь Мозга, майтера?

Старушечьи пальцы майтеры Мрамор расправили грязный подол черного облачения поверх тонких металлических бедер.

– Когда-то я ходила к нему за покупками дважды в неделю.

– Так вот, майтера, человек он неплохой. Наоборот, по нынешним нововиронским меркам очень, очень хороший. С тех самых пор, как я согласился отправиться обратно, за Шелком, он помогал мне всем, чем только мог, как верный, надежный, великодушный друг. Однако его писарь, пришедший переписать для меня письмо... в цепях к нам явился, майтера!

Майтера Мрамор не ответила ни слова, и я, опасаясь, что неверно понят, поспешил пояснить:

– Нет, я не об украшениях, не о золотой или серебряной цепочке на шее. Цепью оказались скованы его руки. На запястьях – железные кольца, а цепь их соединяла.

Майтера Мрамор с Мукор промолчали вновь.

– Эти цепи специально делаются короткими, чтоб тот, кто ими скован, не мог как следует стрелять из пулевого ружья. Хочешь не хочешь, а чтоб передернуть затвор и дослать в патронник новый заряд, правую руку разжать придется. По сути, ружье из рук выпустить.

– Довольно, Бивень. Дальнейшие объяснения ни к чему... по крайней мере, насчет цепей и оружия – уж точно.

Однако остановиться я не сумел: видимо, чересчур долго прожил на Ящерице, не видя почти никого, кроме тебя, дорогая моя Крапива, и наших с тобой сыновей.

– И вот трудится он, письмо для меня переписывает, а сам цепь старательно так придерживает, чтоб чернил не размазать... смотреть больно! Нет, цепь-то, майтера, вовсе не велика. Не из тяжелых, наоборот – всего-навсего короткая легонькая цепочка из семи звенышек. На тех, кто разгружает лодки, цепи куда тяжелее. Сам он, возможно, думает, что с ним обращаются мягко, и... ну, по-своему, наверное, да...

– Вполне тебя понимаю, Бивень. Продолжать незачем.

– А еще как-то раз, два-три года тому назад, разговаривал я с одним из поселенцев, и начал он хвастать, какую красивую девицу себе завел. Предлагал даже в гости к нему заглянуть, самому посмотреть.

– И ты согласился?

– Нет, – отвечал я, хотя на самом деле согласился. Бывает так в жизни: соврешь, и сам не понимаешь зачем. – Только спросил, не мешает ли цепь в любовных забавах, а он отвечает: нет, мол, нисколько, я ей руки приказываю над головой держать.

– Это тоже касается Шелка? Да. Видимо, да... – Майтера ненадолго умолкла. – Совсем как Мергель... я с ним дружила там, дома. То же самое положение, что и у твоего писаря, только в цепи его не заковывали. Хорошо, теперь я понимаю, отчего ты считаешь долгом привезти сюда Шелка. Сама бы на твоем месте, наверное, точно так же решила.

– Пусть даже он не захочет лететь? Помнится, когда мы улетали, ему очень хотелось отправиться с нами. Ты, майтера, тоже должна бы об этом помнить: он же, можно сказать, так и рвался в полет. Видимо, проникшись отвращением к множеству зла, скопившегося в Круговороте, надеялся, что на новом месте люди станут лучше, добрее...

Майтера не ответила ни словом.

– Должен признать, со многими из нас так и вышло. Мало этого, я сам – один из таких! Конечно, настолько праведными, хорошими, как ему хотелось бы, мы не стали, однако во множестве отношений изрядно переменились к лучшему. Только подумай, представь себе Чистика, изменившегося к лучшему, начав жизнь заново на новом месте! Если они с Синелью приземлились здесь...

– Нет. Они на Зеленом, – твердо, не допускающим возражений тоном оборвала меня Мукор.

– На Зеленом?! – воскликнул я, в нетерпении повернувшись к ней. – И ты с ними говорила?

Вопрос мой так и повис в воздухе, подхваченный шепотом волн у подножья скалы.

В конце концов я, пожав плечами, вновь обратился к майтере Мрамор:

– Что ж, майтера, пусть даже так: они ведь вполне могли стать лучше тех, прежних Синели с Чистиком, знакомых нам по Круговороту Длинного Солнца, и высадившись на Зеленом!

– Так вот, Бивень, что я хотела сказать. Ты можешь, очень даже можешь сделать меня счастливой, даже если не сумеешь привезти мне новый глаз.

Я подтвердил, что сделаю для нее все возможное.

– С тем, что отыскать новый глаз тебе будет весьма нелегко, мы оба уже согласились. Боюсь, моя вторая просьба окажется еще труднее. Если ты вдруг встретишься с моим мужем, с Молотом...

Тут она умолкла, не завершив фразы, но я прерывать ее размышлений не стал.

– Если он еще жив, если судьба сведет вас, будь добр, расскажи ему, где я сейчас и сколь глубоко сожалею, что обманом – да-да, обманом – женила его на себе. Еще скажи, пожалуйста, что я ни за что не отправилась бы сюда и внучку не увезла бы с собой, если б смогла взглянуть ему в глаза, и попроси обо мне помолиться. Согласишься ли ты оказать мне такую услугу, Бивень? Попросишь его помолиться за меня?

Разумеется, я пообещал исполнить все, о чем она просит.

– Пока я была с ним, пока мы... он не молился вообще. Меня это огорчало, да, разрывало мне сердце, однако я знала: со мною он честен и откровенен. Это я, я молилась... и в то же время лгала ему. Абсурд, разумеется, но... но так оно все и сложилось.

Тут я, кажется, забормотал какие-то утешения, но какие, точно уже не припомню.

– И вот, Бивень, теперь я слепа. Наказана, причем кара еще не слишком сурова. Ты ведь расскажешь ему, что я ослепла? Расскажешь, Бивень?

Я ответил: разумеется, да, поскольку очень хотел бы заручиться помощью Молота в поисках новых глаз для нее.

– И где мы с внучкой сейчас, тоже расскажешь? Расскажешь ему об этой скале среди моря?

– Скорее всего, придется, майтера: он же наверняка спросит.

Минуту-другую майтера Мрамор хранила молчание. Мукор не подавала голоса тоже. Я поднялся на ноги, оценивая силу и направление ветра. На западном горизонте признаков скверной погоды не обнаружилось: лазурь небес поражала безмятежностью и чистотой.

– Бивень?

– Я здесь, майтера. Если Мукор не расскажет мне еще чего-нибудь и не скажет патере Шелку, что я собираюсь прибыть за ним, хочет он того или нет, пора отчаливать.

– Еще минутку, Бивень. Будь добр, удели мне еще одну-две минутки. Скажи... ты ведь знал его... как по-твоему, не попробует ли мой муж, этот Молот, добраться сюда и покончить со мной? Способен он на подобное? Как ты считаешь?

– Разумеется, нет, – ответил я, а про себя подумал, что отыскать ее он, скорее всего, постарается, но вовсе не затем, чтоб причинить ей зло.

– Наверное, лучше бы – да... – голос ее слабел с каждым словом, и эту последнюю фразу я еле расслышал за далеким рокотом волн. – Я ведь по сию пору старательно делаю вид, будто забочусь о внучке, как там, на нашей крохотной ферме, и в поселении, но на самом-то деле это она заботится обо мне. Да-да, именно...

– Вовсе нет, – изрядно удивив меня, перебила ее Мукор.

– Тебе, майтера, много заботы не требуется, – заметил я, – а у твоей внучки не оказалось бы запаса бутылок с пресной водой, если б ты не сказала мне, что она в ней нуждается. Кто же из вас о ком позаботился в этом случае?

Майтера снова надолго умолкла. Секунда за секундой текли, уползали в прошлое, и когда я совсем было собрался откланяться, она наконец спросила:

– Бивень, нельзя ли коснуться твоего лица? Очень уж хочется... с тех самых пор, как ты заглянул к нам.

– Если тебя это порадует, я буду только рад, – ответил я.

Майтера Мрамор поднялась на ноги, а вместе с ней поднялась и Мукор. Придвинувшись ближе, я предоставил майтере нащупывать мое лицо самой.

– Ты куда старше...

– В точности так, майтера. И куда старше, и куда толще, и облысел здорово. Помнишь отца моего? Вот примерно настолько же.

– Но лицо все то же самое, дорогое, хотя и больно видеть... чувствовать, что с тех давних пор оно хоть сколько-нибудь изменилось. Конечно же, новых глаз либо моего мужа ты, Бивень, скорее всего, не найдешь. Это мы оба понимаем прекрасно. Но пусть даже так, ты все равно сможешь меня порадовать, если того пожелаешь. Обещай заглянуть к нам после того, как вернешься, ладно? Без нового глаза для меня, без вестей от мужа – загляни все равно. И оставь мне экземпляр своей книги: послушать порой о патере Шелке, и о патере Щуке, и о прежних временах в нашем родном мантейоне мне тоже очень, очень хотелось бы.

В ответ у меня чуть не сорвалось с языка, что наша книга для нее бесполезна, однако почитать ей вслух избранные вполне могли хоть те же мореплаватели, приезжающие за советом к Мукор. Примерно так я ей и сказал, но она возразила:

– Мне и Мукор почитает, если будет в настроении.

– Мукор, ты разве умеешь читать? – вновь удивился я.

Казалось, Мукор вот-вот улыбнется.

– Немножко. Бабушка выучила.

– Ну да, естественно, – вздохнул я, готовый влепить себе подзатыльник за то, что сам не додумался до столь очевидной вещи.

– А если попадается непонятное, чересчур длинное слово, она читает по буквам, а я объясняю, как его произнести, – добавила майтера Мрамор с такой любовью, что у меня защемило сердце.

Тут я ненадолго (на один вздох, не больше) задумался, как поступила бы на моем месте ты, Крапива, и, зная тебя столько лет, ничуть не усомнился в первом же пришедшем на ум ответе.

– Ты просишь, чтоб я привез тебе экземпляр нашей книги по возвращении из Круговорота Длинного Солнца, майтера? Из нашего родного Круговорота?

– Если для тебя это не слишком обременительно, – крайне застенчиво подтвердила майтера Мрамор и, прекратив ощупывать мое лицо, с силой сцепила пальцы. – Я... я была бы безмерно тебе благодарна.

– Ну, так долго ждать тебе не придется. Один экземпляр у меня с собой, в лодке. Потерпи пару минут, сейчас схожу, принесу.

Не успев сделать и десяти шагов, я услышал за спиной стук ее посошка и сказал, что ей вовсе незачем спускаться к воде, что книгу я принесу к хижине.

– Нет-нет, Бивень, мне самой хочется с тобой прогуляться. Во-первых, заставлять тебя снова подниматься к нам, на скалу, – это уж слишком, а во-вторых... во-вторых...

Она опасалась, как бы я не уплыл, не отдав ей книги! Пожалуй, столкнувшись с таким недоверием к моим обещаниям, мне следовало бы рассердиться, однако я в тот же миг понял: просто книга нужна ей настолько, что она не в силах вынести даже малейшего риска, а ожидание моего возвращения наверх станет для нее подлинной мукой. Подумав так, я взял майтеру за свободную руку, и мы двинулись вниз по крутой тропке вместе.

Стоило нам добраться до плоского камня, где накануне столь таинственным образом появились три рыбины, майтера принялась расспрашивать меня о шлюпе: каков он в длину, каков в ширину, как управляться с парусами и так далее и тому подобное – и все это, по-моему, только затем, чтоб отсрочить тот восхитительный миг, когда книга вправду окажется у нее в руках, раз за разом отодвигая его в недалекое будущее.

Я сообщил ей все интересовавшие ее размеры и, как сумел, объяснил азы мореходной науки – как управлять парусами в зависимости от курса относительно ветра, как ориентироваться в море по солнцу и звездам, чем в смысле управления отличается груженая лодка от порожней и прочее, и прочее, и пока я рассуждал обо всем этом, на крохотном, до сих пор остававшемся незамеченным выступе, примерно посередине тропки, появилась Мукор. Я помахал ей рукой, а она замахала мне в ответ, но не сказала ни слова.

Наконец я спустился в лодку, отпер потайной шкафчик под фордеком, прошел на корму, оперся одной ногой о планширь и преподнес нашу книгу майтере Мрамор от имени обоих авторов.

Как же глупо чувствую я себя теперь, выводя на бумаге, что лицо ее – лицо, собранное из сотен крохотных механизмов, – засияло от счастья... однако ж так оно и случилось.

– Бивень! О, Бивень! Вот... вот он, ответ на бессчетное множество молений!

Я улыбнулся, хотя она этого, конечно, не видела.

– И все они, не сомневаюсь, твои, майтера, хотя сил и времени на то, чтоб прочесть наши писания, не пожалели многие.

– А как толста-то! Как увесиста, Бивень! – продолжала майтера Мрамор, в благоговении раскрыв книгу и ощупывая страницы. – Скажи, они исписаны с обеих сторон?

– Да, майтера, с обеих, и почерк у жены довольно убористый.

Майтера Мрамор серьезно, торжественно склонила голову.

– Руку драгоценной нашей малютки Крапивы я помню прекрасно. Почерк у нее, Бивень, был хоть куда, даже в детстве. Мелкий, но аккуратный. Возможно, поначалу внучке будет трудновато его разбирать, но не сомневаюсь: вскоре она начнет читать его не хуже печатного шрифта.

Я заверил ее, что со мной так и вышло, и приготовился отчалить.

– Значит, вот здесь есть мы все, да? И драгоценная наша старая майтера Роза, и майтера Мята, и моя внучка, и я? И наш патера, и патера Щука, и вы, ребятишки из палестры?

– Там очень много о патере Шелке, – ответил я, – но о патере Щуке, если честно, совсем чуть-чуть. О большинстве других учеников из палестры, боюсь, даже не упомянуто... однако мы с Крапивой всплываем довольно часто.

Казалось бы, тут и настала пора распрощаться, но мне вдруг отчаянно – не меньше, чем ей, – захотелось еще немного отодвинуть наступивший момент расставания в будущее.

– А помнишь, как я провожал тебя до ворот виллы Крови? Как с тобой пойти хотел, только ты не позволила?

– Помню, Бивень, а как же. Ты – мальчик добрый, храбрый, однако я не могла так рисковать твоей жизнью.

– Об этом там тоже есть, – сказал я и отдал швартов. – Пора мне, майтера, в дорогу. Поминай меня иногда в молитвах.

– Разумеется! О, разумеется!

Вздохнув, я опустил в воду одно из новых весел. Видеть этого майтера, конечно же, не могла, но плеск услышала.

– Счастливого пути, Бивень! – пожелала она на прощание, крепко прижав к груди книгу. – Ты ведь еще вернешься, заглянешь к нам как-нибудь? Приезжай, очень тебя прошу!

– Конечно, вот только глаза тебе раздобуду, – пообещал я и оттолкнулся от берега.

Скалы прикрывали крохотную бухту со всех сторон так надежно, что ветра в ней не было вовсе. До выхода из бухты пришлось грести, и лишь за ее пределами грот понемногу наполнился воздухом.

Стоило мне обрасопить грот по ветру, сверху донесся долгий, пронзительный свист Мукор. Подняв взгляд, я увидел, что она, во всю длину вытянув вперед левую руку, указывает на меня и на шлюп, а поскольку каменный выступ, на котором она стояла, находился куда выше верхушки мачты, ее рваное платье и длинные черные космы развевались по ветру. Сейчас, подумав о ней, я в первую очередь вспоминаю именно этот образ, Мукор, замершую на уступе, к которому ведет почти неразличимая глазом расселина за ее спиной, рука ее простерта вперед, а лицо – ни дать ни взять, генералиссима Мята, отправляющая восставших в атаку и даже готовая, не удерживай ее кто-то из подчиненных, ринуться на врага лично, в первых рядах.

К чему это все? К тому, что Мукор вполне могла бы командовать десятью тысячами призрачных штурмовиков, однако я в тот момент не мог разглядеть даже одного. Но тут с вершины скалы до моих ушей донесся негромкий шум, и я сообразил, что ее жест сбил меня с толку. Подобно всякому настоящему полководцу, Мукор указывала не на собственных подначальных, а на рубеж, который им предстояло занять.

Еще миг, и на краю обрыва показалась небольшая темная фигурка, крайне напоминавшая кучку мальчишек либо разом двух взрослых на четвереньках. Скрывшись из виду, фигурка взвилась над утесом и прыгнула в море. Вначале мне показалось, что прыгун целит в шлюп, а, упав на дно, непременно разобьется насмерть, однако он, подняв фонтан брызг кубитах в пяти от бушприта, камнем ушел под воду.

Майтера Мрамор крикнула что-то мне вслед с берега бухты, но разобрать ее крика, заскакавшего эхом от обрыва к обрыву, я не сумел. Мукор вновь помахала мне рукой, но скрылась в расщелине прежде, чем я успел помахать ей в ответ. Несколько выше я писал, что ростом она вовсе не высока, однако это, пожалуй, может сбить читателя с толку. Величественен вовсе не тот, кто попросту на пядь-другую выше восьми. Сам я за двадцать минувших лет стал взрослым и даже, можно сказать, постарел, но Мукор подспудно, сам того не сознавая, считал прежней – странной, чудной девчонкой...

* * *

Дело близится к полудню, однако пишу я при свете лампы. Шквалы, способные уложить шлюп на борт, сотрясают мой невеликий дворец сверху донизу, свистят в щелях каждой оконной рамы и каждого ставня. Поднявшийся накануне ночью вон над той ивой в саду, Зеленый оказался крупнее ногтя большого пальца, и мне поневоле вспомнилось, что среди местных, моего народа, он зовется Фонарем Дьявола. Глядя на него, я думал лишь об ингуми, но даже не вспомнил о штормах и наводнениях, по недомыслию полагая, будто здесь, вдалеке от моря, они нам не страшны. Мне требовался наглядный урок, и вот я его получаю, а заодно со мною его получает целое поселение, весь наш злополучный Гаон. Сквозь завывания ветра слышно, как трубит мой слон в стойле...

Никакие проповеди, никакие наставления не обезопасят людей от хитростей и коварства ингуми в полной мере. Уж мне-то это известно куда лучше, чем кому бы то ни было. Однако проповеди и наставления вполне могут хотя бы чем-то помочь, могут даже спасти пару-другую жизней, а значит, даром не пропадут. По крайней мере, не меньшую пользу принесет обращение к крестьянам с настоятельными советами сажать то, что не побьет ураганами, – к примеру, ямс. Этот, сегодняшний шторм первый, но наверняка не последний.

Вижу, описывая отплытие от Скалы Мукор, я так и не упомянул, что на борт ко мне явился Малыш. Вскоре из-под воды чуть позади руля показалась его черная морда с крохотными красными глазками, а кургузые пальцы передних лап, вцепившиеся в планширь рядом со мной, немедля пробудили в памяти весьма неприятные воспоминания о столкновении с кожешкуром. Согласно свидетельствам Жилы и всех, когда-либо охотившихся на гусов, плавать они умеют не хуже лягушек-радужниц – вот и Малыш оказался пловцом хоть куда.

Однако еще менее желанным пассажиром мог бы стать разве что кожешкур. Я велел Малышу возвращаться к Мукор, но он как ни в чем не бывало уселся на носу и даже не подумал повиноваться. Тогда я ухватил его по-борцовски и хотел было выкинуть за борт, однако Малыш оказался тяжел, точно каменный, да еще вцепился в меня всеми восемью лапами, причем так крепко, словно оба мы вырезаны из цельного куска плоти, ну а когда я после долгой борьбы сумел оторвать его от себя и вытолкнуть из шлюпа, он поднырнул под киль и вскарабкался на борт с другой стороны, потратив на возвращение куда меньше времени, чем мне потребовалось на избавление от него.

Тогда я, сев к румпелю, смерил его хмурым взглядом, а он съежился по-паучьи по ту сторону мачты и замер, буравя меня близко посаженными багровыми глазками, казавшимися разве что самую малость больше булавочной головки. Вечером, ужиная, я швырнул ему краюху хлеба и пару яблок, рассудив, что накормленный он с несколько меньшей вероятностью бросится на меня, стоит мне только повернуться к нему спиной.

Конечно, я мог бы вытащить из рундука пулевое ружье, зарядить да пристрелить его без разговоров... по крайней мере, так думалось мне в то время, хотя на поверку Малыш успел бы задрать меня задолго до того, как я дошлю в патронник первый заряд. Сейчас я, пожалуй, уже не смогу точно сказать, что меня удержало, однако весьма убедительных доводов «против» без труда приведу целый ряд. Во-первых, я наверняка всерьез опасался продырявить днище шлюпа. В случае промаха пуля, вне всяких сомнений, прошила бы доски насквозь... ну разве что новые патроны неизмеримо хуже прежних, изготовленных под Длинным Солнцем. Вдобавок гусы, конечно, славятся толщиной шкуры и прочностью костей, однако выстрел в упор вполне мог пробить навылет и не такого уж крупного гуса, и доску обшивки.

Кроме того, убить гуса не так уж легко, причем не убитый, а всего-навсего раненный первым выстрелом, он почти всегда бросается на охотника. Зачастую требуется поскорей выстрелить во второй раз, и хотя для выслеживания добычи довольно одного или двух псов, большинство охотников советуют брать с собой восемь, а то и десять – как раз на случай ответного нападения. При мне собак не имелось вовсе, и близость расстояния не оставляла на второй выстрел ни малейших надежд.

Вдобавок именно этот, данный гус вполне мог мне пригодиться. В конце концов, ручного гуса нетрудно продать, а пока он со мной, пусть, например, стережет шлюп, когда мне потребуется отлучиться! Вспомнив о бывшем однокашнике и о том, как едва не сгорел со стыда, вынужденный просить у Мозга в долг три карточки, я даже пожалел, что Малыш не увязался за мной до этого.

Но самым серьезным доводом оказалось другое: застрелив Малыша, я погублю дар, посланный мне Мукор в знак приязни. На такое дух Мукор, вполне возможно, незримо следящий за нами, обидится наверняка, а если Шелк, узнав, что я полон решимости отыскать его, передумает и решит сообщить, где находится, кто, кроме Мукор, сумеет известить меня об этом? Поразмыслив над сим последним доводом минуту-другую, я от всего сердца пожалел, что выбросил Малыша за борт, и, полушутя, сказал ему:

– Ладно, Малыш. Может, друзьями нам с тобой не бывать, но и врагами быть незачем. Постарайся вести себя хорошо, а я постараюсь стать тебе хорошим хозяином.

Однако Малыш продолжал сверлить меня взглядом, и злобные искорки в его глазах яснее ясного отвечали: «Раз ты меня ненавидишь, то и я тебя тоже».

Тогда я наполнил пресной водой тазик для умывания и придвинул к нему.

* * *

Накануне вечером в поселении изловили ингуму, и сегодня мне поневоле пришлось наблюдать, как ее хоронили живьем. Суду эти чудовища, разумеется, не подлежат (у нас, в Новом Вироне, их, кстати, жгут на кострах), однако в тот момент я искренне сожалел, что не могу даровать ей менее страшную смерть. Но сожаления сожалениями, а жизнь распорядилась иначе, вынудив меня возглавить казнь, обусловленную местным обычаем. Согласно традиции, из мостовой посреди рыночной площади вынули плоскую каменную плиту, отнесли ее в сторону и на ее месте выкопали могилу. Затем ингуму, как та ни сопротивлялась, как ни молила о пощаде, спихнули на дно ямы, пять человек прижали ее длинными шестами ко дну, затем в яму вывалили воз щебенки, щебенку завалили землей и, наконец, вернули на место плиту, а на плите выбили неописуемо устрашающий символ, дабы никому не пришло в голову раскапывать под ней землю снова.

Похоже, здесь, как и повсюду на Синем, боятся, что ингуми способны оставаться в живых даже с отрубленной головой. Разумеется, подобное им не по силам, однако я невольно задаюсь вопросом, каким образом могло возникнуть сие суеверие и отчего оно распространилось так широко. Безусловно, костей у ингуми, насколько мы можем судить, нет. Возможно, скелеты их состоят из хрящей, как у некоторых обитателей моря. Помнится, на Зеленом Гайер утверждал, будто ингуми – твари сродни слизням с пиявками. Всерьез этого, по-моему, никто не принял, однако всем точно известно: умершие, они очень и очень быстро обращаются в прах, вот только убить их крайне нелегко, а без крови, единственной своей пищи, ингуми могут обходиться на протяжении недель и даже месяцев, но...

Но эту небольшую лекцию лучше всего продолжить возвращением к моему повествованию.

Вернувшись в Новый Вирон, я узнал, что Мозгу сообщили о некоем купце по имени Вейзер, знавшем путь в Пахароку. Вейзера мы застали на его лодке (оказавшейся вчетверо длиннее и впятеро шире моего шлюпа), и Мозг пригласил его в гости.

– Если что я знаю, хорошего ужина стоит есть... – Вейзер пожал плечами. – Или ты, как я ем, видеть хочешь?

Мы заверили его, что даже не думали подозревать в нем ингума.

– Я думаю: чужих тебе знать откуда? До Пахароку придется с сотней поговорить. Лучше ты гляди в оба. Будь хитрый. Они, эти ингуми, хитры есть всегда.

Мозг крякнул в знак одобрения.

– Я много их в Пахароку встретил. Нескольких прикончил сам. Утопить их нельзя. Это ты знаешь?

Я ответил, что слышал об этом, но правда оно или нет, лично не проверял.

– Правда есть, так... – Умолкнув, Вейзер окинул взглядом партию дынь, вновь обернулся к нам и указал на Мозга: – Ты есть Мозг. Твой дом там есть, так? Дом больше, чем у всех других, так? Ты всем поселением правишь?

Мозг грузно оперся на трость.

– Ну поселение-то так думает не всегда.

– Ты посылаешь его, так есть? – продолжил Вейзер, указав на меня. – Сам он ехать хочет?

– Да, – ответил я, – хочу, потому что таков мой долг.

– Ты осторожный будь. Очень будь осторожный.

С этими словами он двинулся к выходу с сенного рынка, расталкивая с дороги толпившихся вокруг и увлекая нас за собой, словно знал путь к дому Мозга лучше любого из нас. Человеком он был дородным, не столько высоким, сколько широким в плечах, с мясистым, квадратным, покрасневшим от солнца лицом и мощными короткопалыми ладонями, густо поросшими с тыльной стороны рыжим волосом.

– Груб он, конечно, здорово, – шепнул мне Мозг, – но человеком честным его из-за этого считать не спеши. Соврет – недорого возьмет.

Судя по движению плеч, Вейзер его расслышал, и потому я поспешил ответить:

– Ничего, советник, я в людях разбираюсь неплохо, и, на мой взгляд, этому человеку доверять вполне можно.

При слове «советник» Мозг в изумлении вытаращил глаза.

Его кухарка приготовила нам простой, но сытный, обильный ужин. Семь, если не восемь блюд из по-разному приготовленных овощей (ведь большую часть состояния Мозгу до сих пор приносила торговля овощами и фруктами); солидной величины поросенок с печеными яблоками, зажаренный на вертеле; теплый, только что из печи хлеб; миска масла, и так далее и тому подобное. Вейзер немедля набросился на мясо с вином.

– Сыра нет, Мозг? Советник Мозг? Так сказано быть? Советник – это есть вроде судьи? Мне никто не сказал про это, а то я бы прежде держался учтивей.

Мозг, поигрывая бокалом вина, откинулся на спинку резного кресла.

– Кое-кто называет меня и так... но законной силы у этого звания нет, и я даже от слуг такого обращения не требую.

– Вот этот человек, Бивень, назвал. Я слышал. Ты посылаешь его. Почему так есть?

Мозг покачал головой.

– Мы посылаем его, потому что он по всем статьям подходит для этого лучше любого другого и потому что он сам того хочет. Если тебя интересует, доверяю ли я ему, – да, доверяю. Полностью.

– Просто мне больше всех хочется привезти сюда Шелка, – пояснил я Вейзеру.

– О-о?

Брови Вейзера поднялись кверху, а вилка с громадным ломтем свинины замерла в его руке на полдороге ко рту.

Многозначительный взгляд Мозга подсказывал, что мне лучше бы придержать язык.

– Так есть. Шелк. Я быть... гадал, зачем тебе в такую даль. Пахароку – туда тебе идти есть долго. Даже мне, из Дорпа, есть долго, хотя Дорп есть ближе.

Ломоть свинины отправился по назначению.

– А что ты знаешь о Шелке?

Вейзер пожал плечами.

– Рассказывают всякое. Я кое-что слышал. Про него в чьей-то большой книге сказано есть. Что он говорил, но, может быть, не все это есть правда. Но все равно, человек он хороший. Добрый. Так есть. Ты думаешь, Шелк в Пахароку? Почему думаешь? Я его там не видел.

– Нет-нет, никто из нас не считает, что Шелк в Пахароку, – пояснил я. – На мой взгляд, он, скорее всего, до сих пор живет в Вироне... в том городе, который мы оставили, отправившись сюда. Однако недавно советник Мозг получил письмо из Пахароку. Письмо величайшей важности. Я попросил сделать для меня копию. Думаю, тебе тоже следует его прочесть.

С этим я вынул из кармана письмо и подал его Вейзеру, но тот, даже не развернув листа бумаги, лишь постучал им о край стола.

– Этот город. Вирон. Откуда вы прибыли. Им правит советник, так есть?

Мозг отрицательно покачал головой.

– Согласно нашей Хартии, делами Вирона заправлял кальд. Конечно, Хартии мы следовали не всегда, но сказано в ней именно так. А в подчинении у кальда имелся Аюнтамьенто, и вот он как раз состоял из советников. Когда мы с Бивнем улетали оттуда, кальдом был Шелк. Он и велел нам лететь. Люди с других посадочных шлюпок, прибывших позднее нас, рассказывали, что во время их отлета он все еще оставался кальдом и призывал их рискнуть отправиться в дальние края.

Вейзер взмахнул сложенным письмом.

– Один из тех советников был ты, Мозг? Так есть?

В ответ Мозг вновь покачал головой.

– Там ты был ничто. Когда этот Шелк прилетит, снова будешь ничто. Зачем он тебе, если ты был ничто?

На это я хотел было возразить, но Мозг, опередив меня, ответил:

– Да, чистая правда. Я, считай, был ничем.

Вейзер одним глотком опорожнил бокал с вином до половины.

– Значит, ты привезешь Шелка сюда. Здешние люди его никогда не видели, но любят его. Так есть. Он станет здесь кальдом и захочет иметь совет, как прежде. Тогда ты взаправду станешь советник. Так есть?

– Дело, конечно, возможное, – пожав плечами, протянул Мозг, – но нет, вряд ли. Ты что, всерьез думаешь, будто мы ради этого Бивня за Шелком посылаем?

– Я думаю, причина стоящая. Так есть.

– Скажи, твоим поселением кто правит? Ты?

– Дорпом? Нет. Моей лодкой, вот чем я правлю. С меня хватает.

Мозг принялся не спеша, обстоятельно намазывать маслом булочку.

– Может, – продолжил он наконец, – в ветрах с приметными ориентирами ты и разбираешься, а вот людей не знаешь. Сам думаешь, будто понимаешь в людях... но ошибаешься.

– Так всякий может сказать, – хмыкнул Вейзер, потянувшись за новым пончиком с начинкой из овсяного корня.

– Верно, так может сказать кто угодно. Даже кальд Шелк мог бы, потому что это чистая правда... – Вздохнув, Мозг приподнял бокал и вдруг с силой грохнул о стол его донцем. – Я – один из пяти человек, пытающихся хоть как-то управлять Новым Вироном. Хочешь – вон, Бивня спроси, он расскажет. Слушаются меня, да и остальных, не всегда, но я стараюсь, и люди знают, что стараюсь я не для себя – для всего поселения. Для всего поселения нашего как лучше хочу. Вот ты говоришь, если кальд Шелк прилетит сюда, ему новый Аюнтамьенто потребуется... а может, и не потребуется! Дома у него с советниками столько вышло хлопот – я бы на его месте три раза подумал, прежде чем новый Аюнтамьенто на свою голову решил заводить.

Вейзер, не сводя пристального взгляда с лица Мозга, отправил пончик в рот.

– Так что решит он обойтись без советников, и я снова стану ничем. И ладно. Пускай. Продолжу заниматься своей репой да брюквой, а если Шелку от меня помощь потребуется, помогу чем сумею. А если захочет он завести у нас Аюнтамьенто, так, может, и меня пожелает в нем видеть. По-моему, так тоже неплохо. Попросит о помощи – может, поторгуюсь за советничье кресло. А может, и нет. Смотря какая помощь, смотря насколько понадобится... вот как-то так. Доволен ли ты ответом, спрашивать не стану.

– Пойдет, так есть. Тебе спрашивать нет зачем.

– А спрашивать я не стану, потому как прошу твоей помощи не ради себя. Прошу ради всех в моем поселении, ради всех, кого Пас выгнал сюда, в этот вывернутый наизнанку круговорот. Если тебе этого мало – вот, ради него, ради Бивня прошу. Он же один, сам по себе, отправляется в такие края, куда никого из нас в жизни не заносило, и только потому, что у нас есть шанс залучить к себе Шелка, соображаешь?

Мозг указал на меня вилкой:

– Вот, погляди на него! Здесь, с нами сидит, а не пройдет и недели – глядишь, на дне моря окажется. А у него, между прочим, жена и трое мальчишек. Можешь советом дельным ему помочь – вот тебе шанс, рассказывай. Промолчишь, а он после погибнет... ну что ж, наверное, только я тебя виноватым и посчитаю. Какой-то старик из чужеземного городка – мелочь. Ничто. Но ты вот о чем поразмысли: вдруг тебя самого совесть заест, а?

Вейзер повернулся ко мне:

– Эта жена. Деваха? Молодая, красивая? Так есть?

Я, покачав головой, объяснил, что мы с ней одногодки.

– Я? – Вейзер ткнул себя в грудь толстым пальцем. – Моя есть деваха. Красивая, молодая. В Дорпе есть... так.

– Уверен, тебе ее очень сейчас не хватает.

Мозг раскрыл было рот, но Вейзер остановил его, вскинув кверху ладонь.

– Я сказал «не расскажу», так есть? Нет! – звучно рыгнув, объявил он. – Что объясню все, вот как я сказал! Купец, который держит слово, я есть! Только желаю знать, кому и зачем... да. Мое право, так. Но кто ты, Мозг, есть такой, я вижу, и вижу, почему эти здесь тебя слушают.

Развернув письмо, он потер двумя пальцами уголок листа.

– Добрая бумага. Где ты... добывать такую?

Мозг вновь указал на меня.

– Я ее сделал, – пояснил я. – Таково мое ремесло.

– Ты есть... бумагоделатель? Так есть?

Я кивнул.

– Не моряк, – нахмурившись, подытожил Вейзер. – Моряка он не посылает. Почему?

– Ну мореход он тоже неплохой, знающий, – вмешался Мозг. – Почему он, а не кто-то другой? Да потому, что нам нужно не просто добраться до Пахароку. Сам по себе Пахароку нам ни к чему. Главное – уговорить Шелка вернуться с нашим посланцем сюда, а этого, кроме Бивня, не добьется никто... он, можно сказать, в своем роде единственный.

Вейзер озадаченно крякнул, не сводя глаз с письма.

– Вообще-то у нас есть еще две особы, способные повлиять на патеру Шелка не хуже, а то и лучше меня, – признался я. – О них тебе рассказать?

– Если сам хочешь, я послушаю.

– Обе они – женщины. Майтера Мрамор, пожалуй, справилась бы, но она стара, слепа и уверена, будто заботится о внучке, на деле заботящейся о ней самой. Как по-твоему, может, мне отказаться? Пускай посылают ее?

Вейзер издал непристойный звук.

– Даже до Беледа не доберется, так есть.

– То-то и оно. Вторая – Крапива, моя жена. С парусами управляется великолепно, для женщины довольно сильна, а здравого смысла у нее больше, чем у любых двух известных мне мужиков. Не вызовись я плыть в Пахароку, наши бы к ней с тем же самым обратились, и она, я уверен, согласилась бы.

– А ты б дома остался, кашу варить! – хмыкнув, проворчал Вейзер. – Нет, плыть ты должен, ты, это так есть. Я вижу.

– Мне самому хочется полететь, – признался я. – Увидеть Шелка, поговорить с ним... хочется больше всего в круговороте. Знаю, Крапиве хотелось бы этого тоже, и если я сумею привезти его сюда, она непременно и свидится, и побеседует с ним. Ну а майтера Мрамор, по-твоему, не доберется даже до Беледа... Белед – это поселение, основанное тривигантцами, верно?

– В точности так, – подтвердил Мозг.

– А обустроились они где-то там, на севере от нас?

Вейзер с отсутствующим видом кивнул.

– Вот я читаю этого Он-Держать-Огонь... Он шлюпку назад, в Круговорот отправляет. Как это есть? Как он сможет? Другие это не могут, так есть.

– Понятия не имею, – ответил я. – Вот доберусь до Пахароку – возможно, выясню.

– Бивень в механике толк знает, – заверил Вейзера Мозг. – Мельницу для выделывания бумаги соорудил сам.

– В ящике ее делаешь? – полюбопытствовал Вейзер, показав размеры на пальцах.

– Нет. Сплошной полосой идет, пока сырая масса не кончится.

– Хорошо! А шлюпка у вас здесь есть? Шлюпки у всех есть.

– Есть, и даже не одна, – подтвердил Мозг, – но все они – так, скорлупа без начинки. Та, которой прилетели мы с Бивнем... – Скривившись, он безнадежно махнул рукой. – Первые два-три года все оттуда тащили, кто что захочет. Проволоку, металл, что угодно. Сам грешен... приложил руку.

– Дорп тоже.

– Все надеялся, что у нас еще одна сядет. Вплоть до прибытия четвертой. К ее прилету у меня имелись и план, и люди для его исполнения. Подойти, прежде чем новые поселенцы сойдут с борта, за рога их и в стойло. Всех выходящих обыскать, заставить вернуть на место прихваченные с собой карточки, проводку и прочие части... Так мы и сделали, а шлюпка – раз! Улетела.

Вейзер расхохотался.

– Им... то есть Пасу же неохота, чтоб кто-нибудь вернулся назад. Об этом ты, думаю, знаешь сам. Поэтому шлюпка, ежели ее не привести в негодность, пока не разгрузится, летит обратно в Круговорот, чтобы еще людей сюда привезти.

– В Муре... У них там хорошая, исправная есть, – задумчиво заметил Вейзер. – Так я слыхал. Только они к ней даже близко никого не подпускают.

– Я сам к нашей никого близко не подпустил бы, если б у меня все получилось, как было задумано, – признался Мозг.

– Дорп тоже. Наши судьи... так есть. Но у них шлюпки нет, – вздохнул Вейзер, возвращая мне сложенное письмо. – В Пахароку пойдешь, смотри в оба, малый. Легенду ты знаешь уже? Про птицу пахароку?

Я улыбнулся: малым меня не называли давненько.

– Постараюсь и легенду, если ты ее знаешь, послушаю с удовольствием.

Вейзер звучно откашлялся и налил себе еще бокал вина.

– Творец – он сделал все. Прямо как человек лодку строит. Всю живность, траву, деревья. Паса со старухой-женой... все. Так есть. Про Творца ты знаешь?

Я, кивнув, сообщил, что у нас его зовут Иносущим.

– Хорошее для него имя, так есть. Все мы его в сторонке держим, в сердца не пускаем. Когда все он сделал, красить настала пора. Вначале воду. Это есть просто. Потом земля, все эти камни. Это есть чуть труднее. Потом небо и деревья. Трава, так есть, трудней, чем ты думаешь: тут нужна кисть тонкая, и красить, чтоб цвет менялся, когда ветер дует, и для разных трав цвета разные. Потом собаки, зелюки, всякая живность. Самое трудное есть цветы и птицы. Он это знал. Потому их напоследок оставил.

Я кивнул головой. Мозг уже не впервые зевнул во весь рот.

– Пока красил он все остальное, пахароку друга успел завести, большого филина с севера. Ну филина Творец выкрасил первым, так есть, потому что с ним дело есть быстрое. Белые перья, глаза, лапы – все белое, так. Но с филином забавы никакой, и следующим позвал к себе Творец змееяда. Пахароку глядит на филина, видит: тот весь белый есть. «А не больно это?» – филина спрашивает. Тот большой филин, он никогда не смеется, а ради игры говорит: да. Еще как, говорит, больно, но кончается дело в два счета. Вот пахароку он сам пошел поглядеть. Видит: Творец змееяда красит в две дюжины цветов. Хвост красным, крылья бурым, синим и белым спереди, желтым вокруг клюва – все краски в дело пустил. Пахароку – бежать, прятаться. Закончил Творец, а пахароку никто не может найти. Не раскрашенный он, вот его никто и не видит, так есть.

Мозг хмыкнул.

– Зовет тогда Творец филина со змееядом, искать пахароку обоим велит. Филин пускай по ночам ищет, а змееяд – когда рассветет. Но ни тому ни другому пахароку не видно, а значит, и не найти его вовек. Филин летает по ночам и все время «ку-ку» говорит. Змееяд не говорит ничего, пока не окажется там, где пахароку быть может. Выходит, Пахароку есть?..

– Занятная сказочка, – заметил я, – но если я тебя правильно понял, ты клонишь к тому, что поиски Пахароку окажутся делом очень и очень хлопотным даже при всех твоих объяснениях.

Вейзер серьезно, без тени улыбки кивнул.

– Не то место, которому хочется... найденным быть, так есть. Купцы воровать вернутся... так они думают, да. Близко окажешься, тебя их друзья с дороги собьют нарочно.

– Но они ж сами предлагают нам прислать кого-нибудь одного – хоть мужчину, хоть женщину, чтоб слетать обратно, в Круговорот Длинного Солнца, и вернуться сюда, – вмешался Мозг, съевший за ужином немногим меньше Вейзера. – Ты их письмо читал. Переписано слово в слово. Это ты как объяснишь?

– Они, может, и объяснят. Их спрашивай, так. Все, что этому малому сказать хочу я, – чтоб осторожен он был. Боишься, наговорю я так много, что он не захочет плыть, так?

– Нет, – буркнул Мозг, а я еще раз подтвердил, что от дела не отступлюсь.

– У тебя я вот что спрошу... – Раскрутив бокал со скудными остатками вина, Вейзер уставился на его дно, словно мог бы прочесть в самой середке пурпурного водоворота будущее. – Назад может один человек вернуться. Так в письме твоем сказано есть. Ты сюда этого малого, Шелка, привезти хочешь. Вас двое выходит.

– Да, – кивнул я, – об этом мы с Мозгом и прочими главами поселения уже говорили. О патере Шелке известно множеству человек. Стоит ему назваться, его, мы уверены, пустят на борт без возражений.

Вейзер лишь молча приподнял бровь.

– По крайней мере, все мы очень на это надеемся, – добавил я.

– Надеетесь, – фыркнул Вейзер.

– И еще как, – твердо ответил Мозг. – В нашу посадочную шлюпку пассажиров вместилось больше пятисот. По-моему, их приглашения вряд ли соберут даже две сотни человек из других городков, но допустим. Допустим, что соберут. Или, скажем, соберется к ним сотня, а к ней прибавится еще четыреста пассажиров из их собственных жителей. Шлюпка благополучно достигнет Круговорота Длинного Солнца, и первая сотня разбредется на все четыре стороны: каждый отправится в родной город.

Вейзер нахмурился.

– Это ты еще не все сказал. Так есть.

– По-твоему, вся эта сотня соберется у шлюпки, когда придет время лететь назад?

Вейзер отрицательно покачал головой:

– Нет. Не сотня там соберется, так.

Мозг удовлетворенно хмыкнул себе под нос.

– А если так, отчего им не уступить Шелку одно из освободившихся мест?

– Оттого, что их не окажется ни одного. Я же сказал: не сотня. Может, все две. Так. Когда про это ваше поселение я спрашивал, что оно, мне сказали, такое есть? Ты знаешь? Сказали: первым было. Первая шлюпка из Круговорота пришла и здесь села. Это так есть?

– Нет, – ответил я. – Первой была другая, ушедшая незадолго до нашей, с партией, возглавляемой человеком по имени Чистик. Все они тоже виронцы. Тебе о них слышать не доводилось?

Вейзер отрицательно покачал головой.

– Еще где-то сели, может.

– На Зеленом, – подтвердил я. – По крайней мере, мне говорили, что на Зеленом. Кроме того, в одно время с нашей ушла еще одна шлюпка. Одна всех не вместила, а карточек у нас вполне хватало на две, вот мы две и заняли. Вторая села здесь же, рядом, а вот что сталось со шлюпкой Чистика, нам до сих пор неизвестно.

Вейзер, опершись о стол локтями, склонился ко мне. Обветренное, обожженное солнцем до красноты, от вина его мясистое квадратное лицо раскраснелось сильнее прежнего.

– Ты слушай. Здесь ты уже двадцать лет. Я – девять. Там, дома, где Длинное Солнце, – с этим он ткнул пальцем в потолок, – как и что есть, ты не знаешь. Как там жилось, когда улетал я? Пас всех выгнать оттуда хочет. Штормы посылал. Бури. Ночи длиной в неделю. Даже меня вон выкурил! Всех! А шлюпки там есть какие? Хлам! Хлам! У вас, ты говоришь, карточек хватило. Вставили по местам, шлюпка полетела. Так есть?

Я кивнул.

Вейзер перевел взгляд на Мозга.

– Шлюпки у вас здесь есть, так говоришь. Но провода повыдерганы есть, сиденья тоже. Карточки, трубки стеклянные, все такое. Снова взлететь – нет, не выйдет. Вам починить не под силу. Те шлюпки, там? С ними что есть, как думаешь? Вы улетали первые, значит, забрали лучшие. Та, на которой летел я, какая она, как думаешь? Сорок восемь сидений для нас осталось. Сорок восемь на шесть сотен с тридцатью четырьмя. Это я не забуду до смерти. Взлетели мы – пятнадцать погибших. Так есть. Еды, кроме той, что с собой, – нет. Воды – нет. Трубы, краны, на что каждый день садиться – ничего этого нет. Ничего. Пока мы сюда добрались, как наша шлюпка провоняла? Младенцы хворают. Все они – кто хвор, кто мертв есть. Ужасно, так есть. Ужасно. Тогда зачем летели? Пришлось. Деваться некуда.

Вновь повернувшись ко мне, он ткнул в мою сторону толстым коротким пальцем:

– Не все вернутся назад, так ты думаешь. Значит, сидений, думаешь, будет больше. Так. Может, вернутся не все. Но те, кто... Родные там, дома, у тебя есть?

– Отец, если он еще жив. Дядюшка. Две тетки, сестры да братья двоюродные... хотя они к этому времени тоже могли улететь.

– А могли и нет. Друзья?

– Да. Пара-другая найдется.

– Отец. Дядька. Тетка. Друг. Брат двоюродный. Плевать мне кто. Пусть, скажем, отец. На колени падает. Плачет. Что тогда сделаешь ты? Насчет этого тебе надо подумать. Умоляли они тебя когда-нибудь? Отец на колени перед тобой падал раньше? Плакал? О чем-то тебя молил?

– Нет, – согласился я, – никогда.

– Двадцать лет. Тогда ты молодой очень был. Может, мальчишкой еще улетел, так есть?

Я вновь кивнул.

– На отца своего ты смотрел, отца видел. Человек совсем не такой, как ты, он был. Со мной, когда сам я был мальчишка, быть... так же. Но больше нет! На этот раз ты собственное свое лицо видишь, только старый ты есть. Не сильный, как двадцать лет назад. Теперь он слаб, так есть. Плачет, молит. Слезы по щекам текут. «Бивень, Бивень! Кровинка родная моя! Меня с собой забери!»

На этом Вейзер ненадолго умолк, не сводя взгляда с моего лица.

– Не будет там лишних мест. Нет. Не будет ни одного, – подытожил он.

Мозг снова крякнул.

– Да, понимаю, – ответил я. – Действительно, трудно там может прийтись... очень трудно.

Вейзер, откинувшись на спинку кресла, прикончил остатки вина.

– Но в Пахароку ты все же идешь? Все-таки не отступишься?

– Нет. Не отступлюсь.

– Упрямый, как я, ты есть. Счастливого тебе плавания. Так. Мозг, у тебя... на чем чертить есть?

Мозг, кликнув своего писаря, велел ему принести бумагу, перо и склянку чернил.

– Гляди. Большая земля тут есть, – заговорил Вейзер, аккуратно вычерчивая на бумаге волнистую линию. – Мы на Большой земле есть тут. А тут у нас острова есть, – продолжил он, набросав контуры полудюжины. – Северный – Ящерица.

Нарисованный им, наш остров оказался крохотным чернильным пятнышком среди бескрайнего моря.

– Ящерицу ты знаешь?

Я сообщил ему, что там, на острове Ящерицы, и живу.

– Хорошо, так есть. Домой завернуть сможешь, еще раз сытно поужинаешь!

Лукаво сощурившись, Вейзер подмигнул мне, и только тут я впервые с удивлением, даже с некоторым испугом заметил, что глаза у него голубые, в точности как у Шелка.

– Нет, – возразил я и обнаружил, что произнести это «нет», вопреки всем моим ожиданиям, оказалось не так уж трудно. – Заходить домой я, пожалуй, не стану вообще... ну если только чего-нибудь очень нужного в дорогу взять не забыл.

Мозг одобрительно крякнул.

– Да, лучше ты... нет. Камни там... хотя их ты должен знать, – пробормотал Вейзер, дополняя карту прибрежными поселениями. – Островов чересчур много есть, чтоб рисовать, но вот эти камни и вот эту песчаную косу тебе я показать должен. Опасно... и то и другое. Может, ты их и увидишь, а может, ничего.

Хмыкнув, он вновь лукаво сощурил глаз.

– По-моему, ничего не увидишь ты. Так?

– Да, – согласился я. – Уж я-то знаю, как просто напороться днищем на камень, которого не видать под водой.

Вейзер кивнул, соглашаясь с собственными мыслями.

– Зеленый подходит. Море – вот так, вверх-вниз. У нас, в Дорпе, говорят: приливы. Про приливы ты знаешь?

– Да, – повторил я.

– Насколько Зеленый воду поднимает, насколько потом отгоняет, я сказать не возьмусь. Пока самому кто-то не объяснит. Но так оно есть. Эти приливы ты всегда держать в уме должен. Пойдешь, вода все выше подниматься будет. Ни на минуту это не забывай. Безопасную стоянку нашел, бросил якорь – через час, два часа она уже не безопасна, так есть.

Я кивнул.

– Еще все эти поселения, что тебе я показываю. Во все эти поселения даже Вейзер заходить не стал бы. Но тебе может там что-то понадобиться. Какие из них рехнувшись, я не покажу. Все рехнувшись, так есть. Ты меня понимаешь? Рехнувшись, как этот ваш, все, так есть. Только всякий по-своему.

– Законы и обычаи от поселения к поселению разнятся? Да, понимаю.

– Вот потому, если ничего не понадобится, проходи лучше мимо. Теперь эти два, вот тут... – Обведя упомянутые поселения кружками, Вейзер подул на чернила. – Где они, там иди... поперек. Потому что здесь... – сверху вниз потянулась вторая, куда менее подробная волнистая линия, оборвавшаяся, не доходя юга, – еще одна Большая земля, так есть. Может, свое название имеет. Я не знаю.

– Затень? Западный материк? – подсказал я.

– Может быть. А может быть, просто большой остров. Вейзер не так смышлен, чтобы сказать тебе, что он есть. Может, и остров, но большой остров, так. Вот этот берег? От него ты лучше держись в стороне.

– Уверен, ты совершенно прав.

– Два или три поселения... – Обозначив их, Вейзер аккуратно убористо приписал внизу и названия. – Что я тебе здесь пишу, это так их зову я. Может, ты скажешь как-то иначе. Может, они сами. Здесь большая река течет...

Реку он зачернил с особенной скрупулезностью.

– Чтобы увидеть, смотреть тебе надо зорко. Что для глаза слишком большое, не заметить легче всего, так есть.

Я сообщил, что совсем недавно думал в точности о том же самом.

– Мудрая поговорка, так есть. Кто мудрый, те всюду одинаково говорят. Это ты знаешь?

– Наверное, так и есть, хотя об этом я раньше никогда не задумывался.

– Мудрость везде есть одинакова. Про мужчин, женщин, детишек. Про лодки, еду, лошадей, собак... про все. Про все везде одинаково. «Не ищи птицу в старом гнезде», – так мудрые говорят. И про доброго петуха из рваного мешка. И еще: «Вор вора видит издалека». И еще: «Мясо от богов, стряпухи от демонов». Все это повсюду, во всех поселениях говорят. Вы, молодые, смеетесь, но мы, старичье, знаем. Впередсмотрящий на вахте мелочи замечает всегда. Почти всегда, потому как, чтоб разглядеть их, надо зорко смотреть. Большое – оно для пристального взгляда чересчур велико, вот его и не видит никто. Так есть.

Раз в десятый, не меньше, обмакнув в чернила перо, он разделил реку надвое.

– Большая река по правому борту есть, так? Маленькая – по левому. Эта, маленькая, быстро течет. Наверх идти трудно, так? Но все равно, тебе туда идти надо.

Вычертив на неизведанных землях стрелку, он принялся рисовать рядом с нею деревья.

– Да, – секунду помедлив, кивнул я. – Пойду, а как же.

Покончив с деревьями, Вейзер разделил надвое и реку поменьше.

– То же самое тут: тебе идти маленькой. Лодка твоя велика есть?

– Гораздо меньше твоей, – ответил я. – Я с ней в одиночку без труда управляюсь.

– Это хорошо. Хорошо есть! Ты жди хорошего, сильного ветра. Понимаешь? Тогда под парусом вверх сможешь пойти. Пойдешь, держи ближе к берегу. Иди осторожно и не забывай легенду. Смотри зорко. Пахароку – он иногда здесь есть.

Нарисовав на карте чернильный кружок, он начал по букве вычерчивать возле него: «ПАХАРОКУ».

– Иногда? Хочешь сказать, он не всегда там? – переспросил я.

Вейзер пожал плечами.

– Поселение это не такое, как ваше есть. Если дойдешь туда, сам увидишь. Иногда есть тут, иногда вон там. Если скажу я, ты мне не поверишь. Что ты идешь, они будут знать и, может, снимутся с места. Или из другого резона. Или без резона вообще. Не как мой Дорп, Пахароку есть, – проворчал он, ткнув пальцем в Дорп, обозначенный на карте кучкой крохотных домиков. – Не как любое другое поселение, Пахароку есть.

Мозг, далеко перегнувшись через стол, пригляделся к карте.

– Эта река от нас почти точно на западе.

Вейзер, приняв равнодушный вид, отложил перо в сторону.

– Не мог бы Бивень сберечь время, пойдя отсюда к западу напрямик?

– Так кое-кто, может, и делает, – ответил Вейзер. – Бывает, доходят в порядке. Бывает, нет. Что я здесь начертил, так Вейзер делает. Да.

– Но ты ж торговать ходишь, от поселения к поселению, а Бивню торговли вести не надо, – возразил Мозг.

– Если я, как ты предлагаешь, пойду отсюда прямо на запад, то со временем упрусь в берег этого большого острова, или материка, весьма любезно начерченный для нас Вейзером. Да, хорошо, но как мне, не видя устья реки, разобраться, на юг поворачивать, или на север?

Мозг неохотно кивнул, признавая мою правоту.

– При всем моем величайшем почтении к капитану Вейзеру, карта наподобие этой, вычерченная от руки, вполне может увести в сторону... э-э... лиг этак на пятьдесят и даже больше. Допустим, я счел ее точной и повернул на север. Пятьдесят лиг, держась у берега... такой переход легко может занять неделю. Допустим, в конце этой недели я поверну обратно, искать реку на юге, тогда как устье реки находится пятью лигами дальше, севернее того места, откуда я повернул к югу. До каких пор я буду его искать?

Вейзер заулыбался.

– Да, понимаю, о чем ты, – нехотя отозвался Мозг. – Вот только они собираются отбыть, как только шлюпка будет готова, а она уже почти готова. Письмо ты читал, так что знаешь: кто не успеет к отлету, тех дожидаться не будут.

– Я сознаю, что времени даром терять нельзя, но порой лучше всего, как говорится, поспешать медленно, – ответил я, а про себя рассудил, что мне никто не мешает взять из обоих планов лучшее, пройдя на север лиг этак сто и свернув к западу гораздо южнее тех мест, где советует повернуть Вейзер.

Рассудил и решил: да, так я и поступлю.

V. Тварь на зеленой равнине

Какими же давними кажутся эти события! С тех пор произошло столько всякого... пусть даже порой и возникает ощущение, будто случилось все это с кем-то другим.

Тем не менее Вейзера я помню отчетливо. Что, если он завтра войдет во двор? Наверняка ведь спросит, добрался ли я до Пахароку, и что я смогу ответить? «Да, но...»

Но прежде чем я продолжу, позволь мне кое-что разъяснить. Доверять Вейзеру полностью я не спешил. Казалось, он не слишком-то отличается от дюжин прочих купцов, плавающих взад-вперед вдоль нашего берега, начав, к примеру, с партии железной кухонной утвари, кухонную утварь обменяв на медь в чушках, а медь – на нашу, нововиронскую бумагу и лес, рыщущих в постоянном поиске груза, обещающего баснословные прибыли, стоит только продать его дома, в родном порту... Одним словом, я опасался, что Вейзер вполне мог соврать, притворяясь путешественником куда более опытным, чем на самом деле, или даже из каких-то собственных соображений, не желая, чтоб сюда прибыл Шелк. Во всем этом я, как выяснилось, подозревал его зря и очень, очень перед ним виноват. В Пахароку он действительно побывал, а помогая мне советами, ничего не утаивал и не солгал ни единым словом.

* * *

Некоторые обвиняют нас с Крапивой в сочинении выдумок. Разумеется, это чистой воды оговор, однако некоторые беседы мы вправду сочиняли сами, в общих чертах зная, что было сказано и что решено – к примеру, разговор между генералиссимо Оозиком, генералиссимой Мятой, советником Потто и генералиссимой Сийюф. Помня и манеру разговора каждого из четверых, и результат их беседы, мы рискнули описать происходившее во всех подробностях, дабы изобразить участников переговоров как можно достовернее.

Будь этот труд чем-то схожим, а не задуманной мною простой, без прикрас, хроникой событий, я попросту объяснил бы, отчего не поверил Вейзеру, и предоставил читателю гадать, оправдаются ли мои подозрения. Нет, во лжи я его подозревал напрасно, а посему хочу прямо сказать здесь: если не брать в расчет легкого утрирования береговых ориентиров да отсутствия множества мелких островков (особенно того ужасного острова, где меня угораздило провалиться в яму), начерченная им карта отличалась отменной точностью – по крайней мере, в отношении областей, которые мне пришлось преодолеть в долгих поисках неуловимого Пахароку, отчего-то зовущегося поселением.

В тот вечер я, прежде чем вернуться на лодку, купил небольшой ларчик из промасленных, на совесть пригнанных одна к другой плашек пустынника и палочку сургуча, а взойдя на борт, первым делом изучил карту во всех подробностях, после чего спрятал ее вместе с копией письма в ларчик и залил расплавленным на огне фонаря сургучом каждый шов, причем Малыш наблюдал за всем этим с необычайным интересом, подобного коему я не ожидал бы ни от одного зверя или птицы, кроме разве что Орева.

Да, Малыш оказался на месте, хотя я всерьез подозревал, что к моему возвращению он сбежит. Тем вечером я впервые оставил его в лодке одного.

Под свежими впечатлениями об учиненном надо мною разбое я едва ли не радовался, что он со мной. Да, прежде мою лодку, оставленную у пирса без присмотра (хотя случалось такое нечасто), не грабили ни разу, однако о кражах у других я слышал – слышал даже, что некоторые оставались вовсе без лодок. Откровенно признаться, по возвращении к шлюпу в тот, первый вечер я не на шутку обрадовался, обнаружив, что ущерб и утраты не так уж велики: могло быть гораздо хуже. Обычно мы брали с собой в поселение Жилу или (куда как чаще) близнецов, чтоб кто-то присматривал за шлюпом, пока мы с Крапивой обмениваем бумагу на то, в чем нуждаемся, но не можем вырастить либо изготовить сами, или попросту на спиртное, провизию и одежду для расчетов с лесорубами.

– С утра отчаливаем, – предупредил я Малыша. – Отбываем в плавание. Желаешь сойти на берег – сейчас самое время.

В ответ Малыш только хрюкнул и удалился к фордеку. В чем в чем, а в упрямстве он, думаю, мог бы посостязаться с самим Вейзером. Казалось, на его насупленной морде крупными буквами выведено: «Ну нет, дудки, без меня ты не уплывешь!»

Естественно, мне приходило в голову, что отплыть можно сразу же, тем самым вечером, однако я жутко устал, а ветра почти не чувствовалось, и вся эта затея, скорее всего, обернулась бы лишь кучей напрасных трудов...

А кроме того, могла бы самым коренным образом изменить ход событий, если б внезапно окрепший ветер позволил миновать Ящерицу в темноте.

Впрочем, как знать, как знать?

* * *

Час крайне поздний, но, по-моему, нынче ночью мне нужно написать еще хоть несколько строк, продолжить повествование, к которому я не прикасался вот уж три дня кряду, или забросить его вообще. Насколько ж, однако, странно, раскрыв его при свете лампы, читать, как я, вместо того чтоб уйти из Нового Вирона, улегся спать! Я ведь в то время был твердо уверен, что шлюпка из Пахароку улетит, как только будет готова к отлету, и, согласно обещанному, благополучно вернется в Круговорот, и что я улечу на ней, если только поспею вовремя... Во все это я верил, будто малый ребенок, а Мозг с прочими – казалось бы, взрослые люди, как и я сам, – сыграли роли детишек чуть старше, поднатчиков, подстрекателей, рисковавших гораздо меньшим.

Бури усиливаются. Сегодняшняя оказалась сквернее некуда, пусть даже к тому времени, как стрелки моих часов сошлись вместе, почти улеглась. Говорят, почти все наши финиковые пальмы погублены, и не хватать их нам будет ужасно. Не забыть бы выяснить, сколько лет саженцу нужно расти, прежде чем он начнет приносить урожай. Десять? Все двенадцать? Будем надеяться, не так долго. Окружающие – даже штурмовики из моей личной охраны – не на шутку встревожены. Сегодня вечером, пока снаружи бесновалась буря, я собрал некоторых вокруг себя и сказал вот что:

– Похоже, кое-кто из вас думает, будто ингуми, переправляющимся к нам через бездну во время конъюнкции, придется убраться восвояси, прежде чем она завершится. Не тут-то было! С чего бы, когда нас так много? Когда крови для них здесь – хоть отбавляй? Я вам скажу вот что: да, некоторые, застрявшие здесь на долгие годы, во время конъюнкции круговоротов уйдут, вернутся на Зеленый, чтобы оставить потомство, но большинство останется тут. Кто-нибудь сомневается?

Штурмовики, пристыженно опустив взгляды, не возразили ни словом.

– В прошлом году их – вы сами о том рассказывали – здесь шастало множество. В позапрошлом тоже. Вопрос: сейчас жизнь опаснее? Разумеется, нет! Да, к нам явятся новые, но мы будем настороже, будем ждать их, а они, куда менее опытные, не так уж для нас страшны. Кому из вас захочется спать на посту, когда изловят и заживо предадут земле на рыночной площади первого? Второго? Третьего? Надеюсь, никому. И по завершении конъюнкции – а она скоро кончится – расслабляться тоже не стоит.

Эти мужественные слова послужили генеральной репетицией множества речей, с которыми мне придется выступить на протяжении следующих двух-трех месяцев.

Не откопать ли все-таки одного из ингумированных посвежее, не отпустить ли, чтоб предостерег остальных, – вдруг да на пользу пойдет? Идея эта приходит в голову уже не впервые.

А ведь если бы яйца ингум вызревали в нашем климате, возможно, род людской ожидала бы скорая гибель! Как причудливо и жестоко шутит порой Природа... если, конечно, ингуми порождены ею...

Впрочем, кем же еще? Кем еще, если не природой Зеленого? Соседям создавать таких опасных тварей определенно было незачем.

* * *

Прошлой ночью я собирался продолжить рассказ, однако не сумел продвинуться вперед даже на толщину пальца. Непременно исправлю сию оплошность нынче же днем.

Отчалил я, как и замышлял, с ростенью. К немалому моему удивлению, в порт, проводить меня, да не просто так, а с двумя прощальными подарками в виде пары небольших, однако увесистых ящичков, пришел Мозг. Ветер дул с юго-востока, с самой благоприятной для меня стороны, и потому мы обменялись рукопожатием, Мозг обнял меня, назвал «сынком», а я отдал швартовы и поднял грот.

Подобно Мукор, подождавшей, пока я не отойду подальше, а стало быть, уже не смогу без труда отказаться от ее дара, прежде чем одарить меня Малышом, и Жиле, дождавшемся примерно того же самого, прежде чем швырнуть в лодку свой драгоценный нож, Мозг тоже подождал, прежде чем сделать мне третий, последний подарок. Подарок этот оказался его тростью, брошенной на дно шлюпа в подражание Жиле (о ноже я ему рассказал), стоило мне отойти подальше от пирса. Я заорал в ответ, благодаря его, и, кажется, даже залихватски повертел его подарком над головой, хотя сразу же невольно вспомнил о том, как Кровь одолжил Шелку трость с набалдашником в виде головы львицы.

Не напрасно ли я вспомнил об этом? Разумеется, дурных черт у Мозга хватает, и я нисколько не сомневаюсь, что он признается в этом первым. У Крови, сына майтеры Розы, как неизменно утверждал Шелк, также хватало добрых, достойных черт, и я опять-таки нисколько не сомневаюсь, что Шелк, не ошибавшийся почти никогда, не ошибался и насчет этого. Глава крупного предприятия – пусть даже преступного предприятия – не может быть скверным абсолютно во всем, иначе его пособники не станут ему доверять. Орхидея подписала врученный им документ не читая и приняла от него деньги на покупку того самого желтого дома, прекрасно зная, что он выжмет из нее и ее девиц все, что сумеет, но разорять, губить ее не станет.

Выточенную из какого-то тяжелого, едва ли не до черноты темного дерева трость Мозга (о которой мне следовало бы рассказать несколько раньше) украшало серебряное кольцо с его именем, поблескивавшее чуть ниже набалдашника. По-моему, расставаться с тростью Мозг не собирался до последней минуты, отчего и сам он, и его поступок понравились мне еще больше. Продемонстрировав Малышу, что теперь у меня есть чем стукнуть его как следует, я в шутку приказал ему поднять стаксель, но Малыш только смерил меня злобным взглядом. Пришлось мне поднимать стаксель самому, но вскоре после этого я не на шутку удивился, увидев его задумчиво теребящим фал.

Помнится, остров Ящерицы мы миновали вскоре после полудня: курс строго на север, ветер умеренный, с юг-тень-запада. Данное себе слово обойти его, не приближаясь, я сдержал, а вот обещание не глядеть на берег в надежде разглядеть там Крапиву или близнецов, как выяснилось, мало чего стоило. Проходя мимо, я не сводил с острова глаз, и даже поднялся на планширь, и помахал рукой, но все без толку, поскольку не смог разглядеть никого.

Заметил ли меня хоть кто-нибудь? На это определенно следует ответить «да». Жила, заметив наш шлюп, спустил на воду нашу старую лодку, на починку и переоснастку которой после моего отплытия, несомненно, потратил не один день. Увы, я ни его, ни ее не заметил, а ничто из сказанного им при расставании даже не намекало на возможность этакого поступка.

Прочие подарки Мозга оказались небольшим ящичком с серебряными украшениями для обмена и еще меньшим ящичком серебра в слитках. Оба я постарался спрятать как можно надежнее, дав себе слово не тратить их содержимого иначе как в крайнем случае. Пока я ищу Шелка (думалось мне), в Пахароку кто-нибудь присмотрит за моим шлюпом, а по возвращении мы с Шелком вернемся на нем обратно, в Новый Вирон, и серебро можно будет оставить себе за хлопоты либо, если потребуется, поделиться им с Шелком.

От остановок в попадающихся по пути портах Вейзер советовал воздержаться, однако в подобных советах я не нуждался ничуть. Остановка где-либо запросто могла стоить мне по меньшей мере целого дня, а то и двух, и даже трех, и я твердо решил плыть на север, пока припасы не подойдут к концу, после чего, завернув в ближайшее поселение, взять курс на запад. Замысел этот продержался лишь до того, как я миновал первое. Затем мне постоянно казалось, будто на борту чего-нибудь да не хватает (особенно пресной воды), или приходило в голову, что неплохо бы обзавестись еще чем-то полезным, и мы останавливались почти в каждом поселении, попадавшемся по дороге. Малыш мало-помалу проникался ко мне доверием, и вскоре свойственный гусам ночной образ жизни взял свое: днем он дремал, но с затенью просыпался и бодрствовал до утра, что оказалось весьма кстати даже в открытом море, вдали от портов. Ветер так ровно, надежно дул с запада либо юго-запада, что я обычно крепил румпель в нужном положении, предоставляя шлюпу идти вперед под стакселем и зарифленным гротом самому по себе, а каждую ночь, прежде чем улечься спать, наказывал Малышу в случае чего-либо необычного немедля будить меня. На это Малыш согласно покрякивал (совсем как Мозг), однако, насколько мне помнится, ни разу меня не разбудил. В скольких поселениях мы останавливались, за давностью времени вылетело из головы. По-моему, за полтора месяца плавания – этак в пяти, а может, в шести.

* * *

Один из посетителей одарил меня величайшей редкостью – небольшой книжицей под названием «Врачующие грядки», отпечатанной в Круговороте более сотни лет тому назад. Представляет она собою трактат об огородничестве с особым упором на целебные травы, труд некоего врача, и хотя листать ее, изучая затейливые, раскрашенные от руки иллюстрации, пробегая взглядом избранные места, невыразимо приятно, писать я сегодня намерен отнюдь не о ней, а о влиянии, оказанном ею на эту книгу.

Полученный дар заставил меня с необычайной остротой осознать, что мой труд, сию книгу, адресованную жене с сыновьями, вполне могут читать и после того, как они, не говоря уж обо мне, уйдут из жизни. Даже Копыто с Бивнем [так!], должно быть, только-только входящие в пору зрелости, в свое время сделаются стариками вроде Мозга и патеры Реморы. О продолжительности местного года и степени ее совпадения с продолжительностью года, привычной всем нам по Круговороту Длинного Солнца, спорят по сей день, однако разница если и есть, то наверняка незначительна, а значит, лет через пятьдесят Бивень со Шкурой [так!] вполне могут умереть от старости. Спустя сто лет в живых не останется и их сыновей с дочерьми. Между тем эти слова, которые я пишу, почти ни о чем не задумываясь, ни на что не надеясь и не рассчитывая, возможно, проживут много дольше – и два столетия, и даже три, ценимые все выше и выше, хранимые заботливее и заботливее по мере того, как уходит, меркнет в глубинах истории описанный ими круговорот.

Весьма, весьма отрезвляющие мысли...

[Не стоило бы и говорить, что мы стараемся сберечь эти хроники для будущего всеми силами, заботясь как о печати с предохранением отдельных экземпляров от порчи, так и об их повсеместном распространении.

Копыто и Шкура, Маргаритка и Вадсиг]

Как жаль, что один из первых людей, заселивших Круговорот Длинного Солнца, не оставил нам хроники его освоения! Хотя, возможно, кто-нибудь да оставил, и теперь его хроника хранится в каком-либо из городов среди небесных земель, вдали от Вирона. Возможно, если такая книга действительно существует, ее – по крайней мере один-то экземпляр – привезли и сюда, на что я искренне, всем сердцем надеюсь.

В нашем городке и его окрестностях многие очень рады существованию краткого описания нашего отлета за авторством Склеродермы, а книгу, написанную нами с Крапивой, расхваливают до небес. Знаю, знаю: подобное здорово отдает похвальбой, однако это чистая правда. Они приносят нам карточки и даже то, что изготовили либо взрастили сами, потратив многие дни нелегкого труда, чтоб обменять все это на один-единственный ее экземпляр. Однако, насколько мне известно (а уж о таком-то я услышал бы наверняка), хроники основания Нового Вирона, раздела земли по жребиям и всего остального из них не начал никто. Некоторое время поразмыслив об этом, я решил сдобрить сию, собственную хронику фактами, прекрасно известными Крапиве и сыновьям: возможно, они окажутся интересными или ценными для будущих поколений. К примеру, кто б здесь, в Гаоне, даже сегодня знал о высокой стене, окружающей мантейон и обитель патеры Реморы, не упомяни я про нее?

Вспоминая наше плавание вдоль побережья, до сей, описанной мною поры кажущееся столь идиллическим, я поражаюсь, с какой быстротой здесь, на Синем, возникло великое множество новых поселений. Пассажиры каждой из шлюпок склонны обосновываться неподалеку от места посадки, поскольку разграбленную ими шлюпку в движение уже не привести, однако она еще представляет собой весьма существенный источник всевозможных припасов. Вдобавок к этому у них нет ни лошадей, ни лодок, а значит, к новому месту придется идти пешком. По этим самым причинам мы выстроили Новый Вирон в часе пешего ходу от посадочной шлюпки, доставившей нас на Синий, а пассажиры других шлюпок (кроме приземлившихся слишком близко к нам и обращенных пленителями в рабство), вне всяких сомнений, поступили в точности так же: выбор у них, как и у нас, был невелик.

Наверное, нам повезло. Там, где мы поселились, не имелось ни озера, ни реки с пресной водой, однако среди нас оказалась пара знающих свое дело колодезников, а колодец в десяток кубитов глубиной обеспечивает прекрасную (гораздо чище речной) пресную воду в изобилии. На западе у нас великолепная гавань и полное рыбы море, а строевого леса на нижних склонах восточных гор куда больше, чем когда-либо может потребоваться сотне городов размером с Вирон. Что касается самих гор, там мы, как я, по-моему, писал выше, уже добываем и железо, и серебро, и свинец.

Однако же большинству поселенцев удача так улыбнуться, думаю, не могла. К примеру, тот же Гаон от моря изрядно далек: в десяти лигах от моего кресла шумит череда стремнин, порогов и водопадов реки Нади, текущей к нам с Ханьского нагорья. Их мы зовем Катарактами. Ниже по течению находятся Малые Катаракты, далее – тропические леса да болота, а также кажущаяся бесконечной вереница чужих поселений (многие из них с нами враждуют, а некоторые враждуют со всеми вообще). В принципе доплыть от нас до моря – дело вполне возможное, однако подобного никто никогда не предпринимал и вряд ли предпримет в будущем.

Тем не менее река исправно снабжает нас пресной водой и рыбой, по берегам ее растет строевой лес, три сорта много на что годящегося тростника, камыш для плетения циновок и тому подобного, а плодородная черная пойменная земля приносит по два обильных урожая зерновых в год. Даже вблизи от поселения джунгли кишмя кишат дичью, не говоря уж о диких фруктах – собирай сколько хочешь. На первый взгляд поселение показалось мне откровенно бедным, однако теплые, толстостенные дома с громадными каменными очагами здесь попросту не нужны. Конечно, сплошь привозные металлы изрядно дороги, но в конечном счете сие обстоятельство вполне может оказаться благословением богов.

Надо заметить, богов здесь, естественно, чтят тех же самых, привычных нам по Круговороту. Куда больше жертв, чем всем остальным вместе взятым, достается Эхидне, однако изображают ее обычно в виде любящей матери, держащей на коленях слепого Тартара, тогда как прочие ее чада толпятся вокруг, наперебой добиваясь внимания. Из волос богини выглядывают одна-две змеи, а ее образ в храме украшен еще парой змей, обвившихся вокруг щиколоток. (Тут следует объяснить, что наш народ ничуть не боится змей. Их здесь почитают созданиями едва ли не сверхъестественными, если не меньшими божествами, и выставляют для них на крыльцо миски молока пополам с пальмовым вином, так что даже мать-богиня, окруженная скопищем ручных змей, отнюдь не кажется чем-то из ряда вон. Кстати, за все время моего пребывания здесь мне не докладывали об укушенных змеями ни единого раза.)

* * *

В прошлый раз взявшись за перо, я намеревался рассказать об освоении Синего, но, вижу, отклонился от темы, принявшись описывать это поселение, Гаон.

Едва не написал «этот город», однако в величине Гаон намного уступает и Вирону, и чужеземным городам, которыми я любовался с борта воздушного корабля генерала Сабы. В Вироне насчитывалось более полумиллиона жителей. Возможности точно выяснить, сколько человек живет здесь, в Гаоне, у меня нет, но вряд ли их наберется хотя бы в десять раз меньше.

Пиратская лодка выскользнула не из поселения, но из небольшой пресноводной бухточки, где до последней минуты пряталась от меня за нависшими над водой ветвями деревьев. До смерти не забуду, как она в тот момент выглядела – черная, точно смоль, на фоне теплой зелени листьев и серебристо-лазурной прохлады моря! Сплошь черная обшивка, и мачты, и реи, и темно-бурые паруса тоже казались почти, без малого черными... Вспоминая о ней сейчас, за письменным столом в собственной спальне, я ее больше не боюсь, так как сознаю: ее хозяева наверняка рассчитывали, что за нею будут охотиться, и постарались, чтоб их лодка исчезала из виду, едва солнце скроется за горизонтом. Шириной она уступала шлюпу вдвое – ну, может, чуточку меньше, зато длиной превосходила наше суденышко даже более чем в два раза, а треугольные паруса на двух ее мачтах были так велики, что крепкий порыв ветра наверняка уложил бы черную лодку на бок. Команду ее составляли, по-моему, человек восемь, если не девять, по большей части женщины. Одна из них, стоявшая на носу, закричала, веля мне спустить паруса. Вместо этого я выхватил из рундука подаренное Мозгом пулевое ружье, зарядил его, а еще несколько патронов сунул в карман.

– Спустить паруса! – вновь крикнула она.

Я спросил, что ей от меня нужно.

Ответом мне был выстрел.

Тогда я вскинул ружье к плечу. Стрелять из таких мне доводилось нечасто, однако я изо всех сил постарался вспомнить все, что когда-либо о них слышал, все советы Жилы, не считая еще сотни знатоков, – как держать пулевое ружье, как целиться, как метко и быстро стрелять. До сих пор помню, с каким трепетом в сердце щелкнул предохранителем, взял на мушку пиратскую лодку и нажал спуск.

Ружье, гневно грохнув, судорожно дернулось в руках, едва не сбив меня с ног, однако, насколько я мог судить, мой первый выстрел оказался таким же безрезультатным, как и их. Прежде чем я успел выстрелить во второй раз, у борта со мною рядом, хищно ощерив клыки, встал Малыш.

Однако грохот выстрела разбудил не только Малыша, но и мой разум. Отложив пулевое ружье, я развернул шлюп как можно круче к ветру и, изо всех сил стараясь не обращать внимания на вражескую стрельбу, подобрал грот. Оглянувшись назад, на длинное черное судно, пустившееся за нами в погоню, я обнаружил, что поступил совершенно верно: удержаться на нашем курсе (а шли мы почти прямо в открытое море) пиратской лодке оказалось не под силу.

Жутко раскачивавшийся шлюп зарывался бушпритом в волны, подбрасывавшие кверху его корму, когда ветер становился встречным. Тем не менее я вернулся к пулевому ружью и, сделав еще два-три выстрела, понял: стрелять нужно, когда корма достигает высшей точки подъема, как раз перед тем, как, ухнув вниз, уйти у меня из-под ног. Дело тут же пошло на лад. Досылая в патронник новый заряд, я с изрядным удовлетворением полюбовался, как палившая по мне женщина, кувыркнувшись через борт, с плеском падает в море.

– Курс на Пахароку! – сообщил я Малышу, перезарядив ружье выуженным из кармана патроном, а Малыш серьезно кивнул, показывая, что известие понял и принял к сведению.

Конечно, тут моя интуиция опередила рассудок, однако, выстрелив снова, я понял, что ничуть не ошибся. Лишившись одного из товарищей, команда черной лодки наверняка постарается не упускать нас из виду до затени, а ночью занять позицию между нами и Большой землей, в рассуждении, что мы идем к какому-то из северных портов и, полагая, будто за нами больше не следят, повернем на северо-восток. Что ж, мысль здравая: поступив так, с ростенью мы, если им повезет, снова окажемся у них на виду...

– Если карта Вейзера не врет, море в этом месте должно быть намного шире, – пояснил я Малышу, – и пересекать его напрямик опасно даже для лодок куда больше нашей, с командой из нескольких человек и обильным запасом провизии. Однако возвращаться назад и снова столкнуться с этой черной лодкой гораздо, гораздо опаснее, а пойдя напрямик, мы сбережем кучу времени.

Тут я едва не добавил: не нравится, дескать, моя идея – пожалуйста, прыгай за борт да плыви куда хочешь, однако Малыш так доверчиво кивнул головой, что мне сделалось не на шутку стыдно.

Пожалуй, вместо этого мне следовало бы устыдиться убийства той женщины, рухнувшей в море с борта черной лодки. Лишение жизни человеческого существа – ужасный грех, а убивать кого-либо мне не доводилось давным-давно, с тех самых пор, как мы с Крапивой (а также Мозгом, Склеродермой и многими другими) отбивались от штурмовиков генералиссимы Сийюф в подземельях под родным городом. Действительно ужасный, как в глазах разума, так и в глазах совести... однако убийство отнюдь не всегда кажется ужасным грехом. В то время я куда больше заботился о собственной жизни, чем о ее, и, будь это в моих силах, с радостью отправил бы черную лодку на дно со всей командой.

Ближе к затени ветер утих, однако и черную лодку, и берег мы потеряли из виду задолго до этого. Закрепив румпель, я лег, уложил рядом пулевое ружье и решил, проснувшись через час-другой, со всем вниманием приглядеться к морю и погоде, прежде чем снова уснуть, но когда Малыш разбудил меня, хрюкнув над ухом и легонько постучав по щеке и губам когтистыми пальцами передней лапы, на горизонте уже занималась заря.

Я поднялся и протер глаза. Конечно, я прекрасно понимал, что нахожусь на борту шлюпа, но поначалу мне показалось, будто идем мы в Новый Вирон. Ветер заметно усилился (что я в то время и счел причиной, заставившей Малыша разбудить меня), однако вчерашняя жесткая, неумолимая зыбь унялась, сменившись быстрыми волнами, качавшими шлюп мягко и плавно, отчего верхушка мачты на фоне неба глубоко, учтиво кланялась правому борту, а затем левому, а после вновь правому, словно центральная, особо чтимая фигура в некоем величавом танце.

Все это кое-что значило, поскольку невдалеке, с левого борта, маячило нечто вроде невысокого острова. Будь море спокойнее, я вскарабкался бы на мачту, чтоб лучше его разглядеть, а сейчас понимал: мой вес изрядно увеличит угол бортовой качки, а если он увеличится настолько, что мы черпнем бортом воды, шлюп может и затонуть. Пришлось вместо этого встать на один из грузовых рундуков. Фордек, конечно, заметно выше, но...

– Если это вправду остров, – сказал я Малышу, – там можно разжиться водой и разузнать что-нибудь полезное, однако вода у нас пока есть, а без неприятностей высадка, скорее всего, не обойдется.

Малыш, вскочив на крышку другого рундука (хотя подняться на две пары задних лап, как нередко поступал при возможности опереться передними о планширь, не рискнул), глубокомысленно кивнул мне в ответ.

– Сейчас прибавим парусов и пойдем ровнее, – заверил я его. – Тогда нас меньше с борта на борт будет качать.

Отдав рифы, я добрал шкот, закрепил грот по-новому, отправился на нос разворачивать треугольный топсель и обнаружил там, на галфдеке, следы крови – темной запекшейся крови, чудом спасшейся от языка Малыша в щели между досками. Оставалось ее всего ничего: не склонись я, разворачивая топсель, к самому фордеку, ярко освещенному утренним солнцем, вряд ли заметил бы хоть что-нибудь. Опустившись на четвереньки, я осмотрел фордек целиком и отыскал следы крови повсюду – на палубе, на носу, на шпоре бушприта и даже на форштаге.

Первым делом мне пришло в голову, что Малыш ухитрился изловить и сожрать какую-то морскую птицу, однако в таком случае дело не обошлось бы без перьев – хотя бы пары окровавленных перышек, а таковых я нигде не нашел.

– Значит, не птица, – сказал я Малышу. – Не птица, а также не рыба. Конечно, запрыгнуть на борт рыба вполне могла, но где же тогда чешуя? Уж чешуя-то от нее, надо думать, наверняка бы осталась. Кого же к нам занесло?

Малыш слушал, не сводя с меня глаз, и я почувствовал, что он прекрасно все понимает, пусть даже не подает виду.

Подняв топсель, я перебрался к румпелю и отвернул слегка в сторону от невысокого острова, замеченного по пробуждении. В воде, как зачастую невдалеке от берегов Ящерицы, колыхались длинные, более или менее зеленые плети водорослей, удерживаемые на плаву пузырьками величиною примерно с посевной горох. Подобно всем, живущим у моря, мы собирали эти водоросли возле кромки воды и сушили на растопку, и тут мне вспомнилось, что запасы растопки, не говоря уж о дровах, подходят к концу. Конечно, без дров от растопки пользы нет никакой, но если зорко поглядывать по сторонам, из воды можно выудить и два-три куска плавника. Набрав солидную охапку водорослей, я разложил их на вощеных парусиновых полотнищах поверх рундуков, стряхивая в море крохотных крабов, уцепившихся за стебли. Крабам, успевшим разбежаться по лодке и попрятаться в воде под сланями, повезло куда меньше: этих Малыш вскоре переловил и одного за другим сожрал целиком, смачно, с явным удовольствием хрустя клешнями и панцирями.

Глядя на него, я сообразил, что, заподозрив, будто он изловил и съел какую-то живность, чья кровь обнаружилась на фордеке, попал пальцем в небо. Мелкой его добыча оказаться никак не могла, а значит, если он слопал ее, то слопал всю без остатка – со шкурой, костями и со всем прочим, однако Малыш был очевидно голоден. Рассудив так, я бросил ему яблоко, а еще одно яблоко съел под его быстрое звучное чавканье сам. Слышать, как Малыш расправляется с костями, мне к этому времени доводилось не раз и не два, и посему я нисколько не сомневался: пожирая какую-либо, пусть даже довольно мелкую живность, он непременно разбудил бы меня.

Таким образом, ночью почти наверняка произошло вот что: некая тварь решила вскарабкаться на борт со стороны носа, возможно, каким-то образом ухватившись за бушприт, как сделал я, когда забирался в лодку, спасаясь от кожешкура. Однако Малыш, бросившийся на нее, ранил незваного гостя, и тот рухнул в море. Цоканье когтей Малыша разбудить меня не могло, поскольку с тем, что он расхаживает взад-вперед, пока я сплю, я давно свыкся. Всю кровь, какую сумел отыскать, Малыш слизал, совсем как позже слизал спекшуюся кровь, извлеченную мной из щелей между досками острием ножа Жилы, но...

Но кто же, серьезно раненный, истекая кровью, свалился обратно в море? В воображении тут же возник образ подстреленной мною женщины, преследующей нашу лодку, одолевающей вплавь лигу за лигой, вознамерившись отомстить. Сочиняй я сказку для ребятишек, собравшихся вокруг очага, так бы оно, вне всяких сомнений, и вышло, однако я вспоминаю действительные события и прекрасно знаю, что в действительности подобное совершенно невозможно. Подстреленная мной женщина, скорее всего, погибла, а если и не погибла, то лишь потому, что команда черной лодки успела вовремя подобрать упавшую за борт.

А вправду ли незваный гость вообще явился из моря? К примеру, ингуми умеют летать, и, хотя собственной крови у них нет, их раны, полученные вскоре после насыщения, могут источать (и источают) чужую кровь в изобилии, как и случилось в подземельях Вирона с ингумом, которого мы считали патерой Кетцалем. Определенно, на ингуми Малыш бросился бы тут же, без промедления, а вот сумел бы изловить его и одолеть или как? Взрослый, крупный гус справиться, наверное, мог бы, но Малышу-то еще расти и расти!

Значит, скорее всего, море... Кто из тварей морских мог пожаловать к нам на борт? Еще один кожешкур? Кожешкур, даже маленький, наверняка задрал бы либо серьезно изранил любого гуса, отважившегося напасть на него, а Малыш выглядел целым и невредимым. Поразмыслив обо всем этом, я решил после полудня вздремнуть, а после затени постеречь лодку с ним вместе.

Шлюп больше не качало с борта на борт, да и нос он к этому времени задирал куда меньше, чем после того, как я поднял топсель. Вскарабкавшись на мачту, чего давненько уже не проделывал, и отметив, что задача эта, вопреки моим воспоминаниям, не так-то проста, я огляделся вокруг. Сверху остров, замеченный мною по левому борту, несмотря на изрядное расстояние, оказался виден как на ладони. Среди плоской зеленой равнины чуть выше уровня моря темнели пятнышками кусты и невысокие, покачивавшиеся на ветру деревца.

Стоило повернуться к правому борту, мне показалось, что там, в волнах, виднеется еще один остров наподобие первого.

– Если это части одного и того же материка, возможно, мы отыскали западный континент куда быстрей, чем рассчитывали, – сообщил я Малышу, хотя понимал, что надеяться на такую удачу не стоит.

Дело мало-помалу шло к вечеру. С течением времени морская трава в воде становилась все гуще и гуще, но плавника в ней не попадалось.

* * *

Однажды на берегу реки мной овладело ощущение, что мы со Взморник здесь не одни, что рядом есть некто третий, но кто? В голове сразу же промелькнуло с полдюжины догадок, самыми очевидными и убедительными из которых оказались две: что нас, не обнаруживая присутствия, сопровождает Мукор и что за нами в силу каких-то собственных соображений крадется оставивший шлюп Крайт. Согласно же самому невероятному (честное слово, рассказывая о нем здесь и признаваясь, что в самом деле едва не принял его всерьез, я горю от стыда) домыслу, этим третьим был незримый демон, пущенный по нашему следу шаманом, чьей помощью мы пробовали заручиться накануне вечером, похвалявшимся, будто проделывать подобное ему доводилось не раз. Более часа провел я в нешуточном беспокойстве и лишь после этого наконец сообразил, что чую всего-навсего Малыша, которого в силу какой-то оплошности разума перестал считать за обычного зверя.

Впрочем, к этому вполне мог иметь какое-то отношение и тот шаман, поскольку народы запада, в отличие от нас, не разделяют все живое на людей и зверей. К примеру, стригведь с их точки зрения – личность, причем личность немаловажная, а Малыша они вовсе считали кем-то вроде нашего сына – приемного сына либо по меньшей мере воспитанника. Узнав об этом, я невольно заулыбался: ведь таким образом их с Крайтом следовало считать братьями.

Точно так же вышло и в тот день. Задремавший в тени фордека, я чувствовал, что со мною в лодке идет к западу еще один мореход, а значит, пока море спокойно, можно отдыхать. Если потребуется, он возьмется за румпель, а в случае надобности возьмет на гроте еще риф-другой.

Проснувшись, я обнаружил, что солнце касается горизонта. Ветер ослаб до легкого дуновения, и стаксель, спущенный (в чем я почти не сомневался) мною собственноручно, прежде чем лечь, оказался поставлен снова. Отдавая последний риф грота (хотя я полагал, будто взял два) и добирая шкоты, я объяснял Малышу, что и для чего делается, но Малыш, если даже понял хоть что-нибудь, не ответил ни словом, ни даже звуком.

– Хочешь поспать? Давай, твоя очередь, – сказал я ему.

К немалому моему удивлению, Малыш, совсем как я, улегся под крохотным фордеком, однако меньше часа спустя проснулся и поднялся. После этого мы несли вахту вдвоем.

Впрочем, следить было особенно не за чем. Казалось, вокруг все спокойно... только водоросли сделались гуще прежнего: я чувствовал, как они замедляют наш ход, расталкиваемые форштевнем, точно плавучие льдины. Разморенный спокойствием и тишиной, я клевал носом у румпеля, но вдруг Малыш, возбужденно захрюкав, с разбегу прыгнул за борт.

Как я уже говорил, плавал он, обладавший четырьмя парами прекрасно приспособленных для этого сильных коротких лап, быстрее и увереннее любого известного мне человека. Минут десять, если не больше, я глядел ему вслед, любуясь неярко мерцающим зеленоватым следом, оставляемым им на поверхности, а затем темное пятнышко его головы затерялось среди невысоких волн. После стольких дней все менее сдержанного, напряженного товарищества меня, оставшегося на борту в одиночестве, охватила странная грусть: казалось, я в одночасье осиротел.

Еще этак через полчаса Малыш вернулся к шлюпу. Греб он по-прежнему мощно, но вперед на сей раз продвигался гораздо медленнее, так как толкал грудью небольшое деревце с корнями и даже листьями. Я-то надеялся наловить плавника в виде обломка бревна либо нескольких сучьев, а тут... словно все боги разом решили прийти мне на помощь!

Втащить деревце в шлюп не удалось: для этого оно оказалось слишком уж велико. Принайтовив его к борту, я принялся рубить ветки, пока не наполнил наш небольшой дровяной ящик доверху. Большой, увесистый охотничий нож Жилы позволял не только резать, но и рубить, пусть даже с трудом. Топорик (тут я с нешуточной ностальгией вспомнил тот самый топорик, которым Шелк пользовался, чиня крышу нашего мантейона, а после оставил на вилле Крови) был бы намного удобнее. Подумав об этом, я решил при первом же случае пополнить таким же хозяйство шлюпа, однако сие решение, при всей его мудрости, нисколько не помогло мне, перегнувшись через планширь, отсекать от ствола гибкие, пружинистые ветви, еще полные сока и убранные зеленой листвой.

– Надеюсь, погреться у огня нынче же ночью ты не рассчитывал, – заметил я, оглянувшись на Малыша. – Твою добычу еще сушить и сушить... иначе не загорится.

Малыш принялся философски жевать сочный зеленый прутик.

– А знаешь, на минуту мне показалось, будто я вижу кого-то за бортом... – Прозвучало это так глупо, что я устыдился собственных слов, пусть даже их не слышал никто, кроме маленького гуса. – Будто там, под водой, виднеется невероятно бледное лицо. На самом деле это, наверное, была рыбина или всего-навсего бревно... обыкновенный топляк.

На морде Малыша отразился явный скепсис.

– У некоторых деревьев кора белая, – счел нужным пояснить я и, чувствуя, что он еще сомневается в моей правоте, продолжил: – Не все они, видишь ли, бурые или черные... или зеленые. Белые встречаются тоже. Вот ты, прежде чем тебя изловили, наверняка жил в горах, а стало быть, не раз видел там снежную березу, а еще, надо думать, знаешь, что древесина под корой множества деревьев именно белая либо чуть желтоватая. Ну а бревно, долгое время плававшее в воде...

Тут я прервал этот дурацкий спор, так как над волнами разнеслось пение. Нет, пела вовсе не Взморник, чья песнь терзает меня часами и по сей день, а Матерь, и пела она без слов – по крайней мере, я ни единого слова из ее песни понять не сумел.

– Слушай, – велел я Малышу, однако уши моего спутника, обычно прижатые к темени, и без того поднялись, развернулись, точно паруса, отчего с виду его голова увеличилась без малого вдвое.

Есть такой музыкальный инструмент, по сути, игрушка – у нас, в Вироне, его называли цитрой Мольпы. Струны его, расположенные определенным образом, туго натянуты поверх пустотелого корпуса из тонкой фанеры, усиливающего звуки, издаваемые ими на ветру. До того как мы отправились в подземелья, Бивень смастерил их для младших братьев и сестер около полудюжины. Мастеря их, я мечтал как-нибудь после сделать еще один, много лучший, созданный со всем знанием и заботой, какие вложил бы в сию задачу великий мастер, достойный дар Мольпе... но, как ты уже догадываешься, ничего подобного до сих пор не сотворил и, видимо, не сотворю никогда. Да, ремеслом я к этому времени, может, и овладел, однако познаний в музыке, необходимых для такого дела, не обрел и не надеюсь обрести впредь.

Но если б мне удалось создать такой инструмент, звучал бы он примерно так же, поскольку я постарался бы добиться сходства его звуков с голосом человека, насколько это возможно, а, будучи великим мастером, каким некогда мечтал стать, сумел бы достичь многого... и тем не менее от полного сходства остался бы очень, очень далек.

В точности так же обстояли дела и с голосом Матери. Звучал он прекрасно и жутковато, словно цитра Мольпы, и, хотя в действительности, насколько я мог судить, доносился отнюдь не из дальних далей, в нем чувствовалось нечто потрясающе, невообразимо далекое. С тех пор мне не раз думалось, что отделяло нас от него не пространство, а время, что тем теплым, погожим вечером нам довелось услышать песнь древностью даже не в сотни – в тысячи лет, звучавшую точно так же во времена юности Короткого Солнца Синего, принесшую к нам из-за пустынного моря боль утраты, тоску, всей глубины которой не выразить, не передать моими убогими словесами.

Нет, нет, не передать ни за что, даже если б я смог прошептать их вслух и шепот мой донесся бы к тебе, в будущее, а уж тем более – так, как мне приходится разговаривать с тобою сейчас, при помощи безотказного черного пера из крыла Орева.

С подобной задачей не справиться перу ни одной птицы, когда-либо летавшей по небу.

* * *

Больше той ночью не произошло ничего – по крайней мере, ничего, заслуживающего подробного описания. Пение мы с Малышом слушали не один час, а сейчас, когда я вспоминаю обо всем этом, мне кажется, будто продолжалось оно не менее половины ночи. Как бы там ни было, до утренней зари оно стихло, и даже не просто стихло, но завершилось, словно певица умолкла, допев песнь до конца. Примерно в то же время окончательно утих легкий ветерок, с каждым часом все медленнее гнавший нас сквозь заросли морской травы, после чего шлюп замер практически без движения, лениво поводя носом то вправо, то влево, и перестал даже отзываться на повороты румпеля. Я, как и задумывал с самого начала, просидел с Малышом до ростени, а после большую часть утра продремал, вытянувшись под фордеком. Малыш, следовало полагать, уснул тоже, но спал так чутко, что шлюп, можно сказать, не оставался без присмотра ни на минуту.

Проснувшись, я обнаружил, что мы куда ближе к невысокому зеленому острову, чем мне представлялось.

«Дунет ветер как следует, пойдем дальше, на поиски Пахароку, – решил я, – но если Мольпа, что куда вероятнее, расщедрится только на легкое, неустойчивое дуновение, свернем к острову, причалим и подождем перемены погоды».

До острова мы, порой подгоняемые непродолжительными легкими бризами, а порой (не менее часто) одолевая другие, чинящие нам препятствия, мы добрались только к полудню. Выпрыгнув из шлюпа, чтобы ошвартоваться, я оказался на влажном упругом дерне – на дерне, только не травяном, тянувшемся ярко-зеленым ковром не просто к кромке соленого моря, но и за ее пределы, уходя под воду там, где его разорвал и примял наш форштевень, на значительную глубину. Вокруг – ни деревца, ни пенька, ни камня... как же крепить швартовы? Поразмыслив, я заострил пару зеленых сучьев, раздобытых вчера вечером на дрова, при помощи третьего вогнал их поглубже в дерн и пришвартовал шлюп к ним.

Остря и вбивая сучья, я спорил с самим собой насчет Малыша. Безвылазно проторчавшему в заточении, на борту, не одну неделю Малышу явно не терпелось сойти на берег, а я, хоть поначалу решил оставить его на страже, глядя вокруг по меньшей мере на целую лигу, никого, способного покуситься на наш шлюп, не замечал. Наконец я решил соблюсти осторожность вопреки всем соблазнам, строго-настрого наказал Малышу не сходить с места, вынул из рундука пулевое ружье и отправился на прогулку один.

В глубину острова я шел с полчаса или около, но, не найдя пресной воды и не увидев ничего, кроме пары невысоких деревьев вдали, вернулся к шлюпу, с угрожающей легкостью выдернул из дерна колья, отчалил и шел вдоль странного зеленого берега почти до вечера.

«Шел»... Нет, зачеркивать написанного я не стану, однако мы скорее не шли – дрейфовали, за три, если не четыре часа вряд ли одолев хотя бы пол-лиги.

– Таким образом мы с тобой помрем от жажды за десять лет до того, как увидим западный материк, – сказал я Малышу и снова повернул к берегу.

Здесь зеленая равнина сделалась чуточку разнообразнее, украсившись холмиками и долинками той самой величины, что так нравится ребятишкам, редкими деревцами, кустиками. Пришвартовавшись, как прежде, к кольям, я сошел на берег, однако на сей раз взял Малыша с собой.

Озадачивало меня одно: отчего столь богатый зеленью остров настолько пустынен? Нет, я вовсе не хочу сказать, будто не знаю, что представлял собой этот зеленый ковер под ногами. Сорвав клок зелени, я попробовал ее на вкус, пригляделся к крохотным хилым стебелькам и сразу узнал в них, отделенных от необъятной упругой губки, по которой брели мы с Малышом, ту самую тину, какой полно на любом берегу после каждого шторма, чересчур соленую для коров и даже для коз, не говоря уж о прочей домашней скотине.

Нет, все-таки как это глупо, как непрактично! Подумать страшно, сколько растительного материала пропадает зря! По-моему, Пас, выстроивший Круговорот, организовал бы дело много разумнее... так думал я, даже не подозревая, что вскоре столкнусь с одним из богов Синего, круговорота, который мы называем своим, хотя до нашего появления он просуществовал сам по себе не одну эпоху, а мы явились сюда едва-едва поколение тому назад.

На этот раз мы шли в глубину острова час с лишним, и тут-то, едва собравшись кликнуть опять умчавшегося вперед Малыша (время от времени он убегал на разведку, да так далеко, что я терял его из виду минут на пять) и повернуть обратно, я углядел между пары крохотных пологих холмиков серебристую гладь воды.

Вначале я подумал, что достиг дальнего берега острова, и поспешил вперед, проверить, верна ли моя догадка, но вскоре увидел за серебристой водой новую россыпь зеленых возвышенностей и понял: отыскали мы всего-навсего озерцо, озерцо дождевой воды, угнездившееся меж холмов по той же причине, в силу которой подобные озерца появляются в здешних горах либо в горах к востоку от Нового Вирона. Подхлестнутый надеждой, что вода в нем еще достаточно пресна для питья, я зашагал вперед быстрее прежнего.

Увы, надежды рухнули прежде, чем я подошел к озерцу: опередивший меня Малыш, окунув морду в воду, немедля отпрянул прочь и с отвращением отряхнулся. Однако я, твердо решив проверить находку сам, упрямо продолжил путь, увлекаемый вперед смутными соображениями, будто мы, люди, привычнее к соли, чем гусы, а если нет, возможно, Малышу просто не так сильно хочется пить, как мне. Вообще-то здравый смысл должен был отправить меня назад, к шлюпу, и в таком случае я почти наверняка лишился бы Малыша уже спустя минуту-другую, но жизнь повернулась так, что на грани гибели оказались мы оба.

Склонившись к воде, чтоб попробовать ее на вкус, я заметил нечто громадное, встрепенувшееся в глубине озерца: казалось, у самого его дна, мерно покачиваясь, изгибаясь волнами, дрейфует к берегу обширное полотнище зеленой тины, оторванное от общей массы. Зачерпнув воду горстью, я поднес ладонь к губам и тут сообразил, что колышущаяся тина мчится ко мне.

Возможно, я крикнул Малышу «берегись» или еще что-нибудь в этом роде – не знаю, с уверенностью утверждать не могу. Помню только, что поспешно попятился прочь от воды, сорвал с плеча пулевое ружье и передернул затвор, досылая заряд в патронник.

Казалось, взвившаяся над водой тварь не прыгнула – стремительно полетела к нам, однако, стоило мне выстрелить, рухнула вниз и затонула на мелководье. Произошло все это так быстро, что в памяти запечатлелся лишь смутный образ: нечто громадное и в то же время плоское, черно-белое, с огромными желтыми глазами и немигающим взглядом.

Ясное дело, Малыш не на шутку перепугался. Щетина на его загривке поднялась торчком, отчего он сделался крайне похож на горбатый шипастый, будто репей, бочонок, походка, всегда отличавшаяся живостью, превратилась в танец на восьми лапах, а уж клыками он скрежетал без остановки. От озерца он пятился шаг за шажком, пока его бешено машущий из стороны в сторону хвост не хлестнул меня по коленям, однако остановился между мной и напугавшим нас обоих страшилищем. Да, сам я тоже здорово испугался, но, как бы ни уверял себя, будто испуган куда меньше Малыша, это он – он встал на мою защиту.

Шагая обратно к берегу моря, я, должно быть, раз сто оглядывался, но не увидел ничего примечательного. Поднявшись на гребень округлого взгорка (стоит перевалить его, он заслонит от нас воды жуткого озерца), я остановился и обернулся назад. Потрясающе яркие воспоминания об увиденном в тот момент не оставят меня даже за гранью смерти.

Громадная плоская тварь, в которую я стрелял (и к этому времени успел убедить себя, будто покончил с нею), поднималась над мелководьем – поначалу довольно робко, нависнув над берегом и тут же вновь скрывшись в воде. Однако спустя пару секунд она вновь поднялась из воды, выбралась на берег и с невероятной быстротой помчалась по мягкой зеленой тине, перебирая широкими кожистыми крыльями, как лапами, словно нетопырь. Черная сверху, белая снизу, странно плоская, о чем я уже упоминал, величиной она превосходила ковер в приемном зале Дворца Кальда. Как только она устремилась к нам, я выстрелил, судорожно дослал в патронник новый заряд, и тут чудовищное создание опрокинуло меня навзничь. На ощупь его крылья оказались не мягче рашпиля, однако окутали, захлестнули меня, точно флаги, и потянули к разинутой белогубой пасти.

Спас меня Малыш, бросившийся на исполинскую камбалу (или что это вообще могла быть за тварь) и распоровший клыками жесткую кожу одного из крыльев. Благодаря этому мне удалось, высвободив руку, выдернуть из ножен нож Жилы, и я принялся лихорадочно колоть «камбалу» – еще, еще и еще, пока она не сделалась скользкой от собственной крови.

Здесь мне очень хотелось бы написать, что я прикончил ее ножом Жилы, но на самом деле... нет, отчего она сдохла, так и осталось загадкой. Ружейная пуля – снаряд серьезный, настолько, что единственный выстрел (сам видел) чаще всего наповал убивает лошадь либо четверорога, а осмотрев труп твари из озерца, я обнаружил, что оба мои выстрела поразили ее не дальше ладони от головы. Вне всяких сомнений, урон оба попадания нанесли немалый, однако первая рана нисколько не помешала ей, едва оправившись от удара, броситься за нами в погоню.

Кроме этого, не стоит забывать и о стараниях Малыша. Ран, нанесенных им врагу в течение пяти-десяти секунд, наверняка хватило бы, чтобы прикончить с полдюжины человек.

И все же сердцем я верю, что точку в этом бою поставил именно длинный охотничий нож Жилы, что, лихорадочно вонзая его куда придется, мне удалось случайно поразить какой-нибудь жизненно важный орган. Повторюсь: я верю, что так оно и случилось, однако наверняка ничего утверждать не возьмусь.

После я пристально осмотрел нож и обнаружил, что, рубя сучья на дрова, несколько затупил лезвие, но не настолько, как опасался. Кстати, подробно я его до сих пор, кажется, не описывал и посему опишу здесь, сейчас. Клинок – ладонь с двумя пальцами в длину и два пальца в ширину, весьма толстый и прочный в обухе. Нож этот – с одним лезвием, не кинжал, – предназначенный для свежевания и разделывания дичи, выковал из цельной стальной плашки нововиронский кузнец, руководствуясь наброском, вычерченным моим сыном, Жилой. Уверен, во время работы за спиной Воркушки незримо стоял сам Гефест, меньший бог, считавшийся в Старом Вироне покровителем всех, работающих с огнем. Слышал я россказни о клинках лучше этого, но сам таких в руках не держал никогда.

* * *

Ну и натерпелся же я нынче страху! По настоянию храмовых жрецов, похоже, решивших, что крупное, немалой цены животное обеспечит знамения куда лучшие, чем овца либо козел, мне пришлось приносить в жертву богам слона. Увидев меня ожидающим у алтаря со священным мечом в руке, слон, очевидно, понял, что мы затеваем, вырвал из рук плачущего погонщика повод, затрубил, замахал хоботами, словно парой мускулистых бичей. Когда он бросился на меня, я замер не хуже каменной статуи, зная: стоит только шевельнуться, тут мне и конец. Прежде чем слона вновь привели в повиновение, он, сбив меня с ног, учинил множество разрушений, а я прослыл человеком сверхчеловеческой храбрости, но, оставшись один, затрясся, разрыдался, будто малый ребенок.

То же самое случилось со мной и после победы над тем морским дьяволом. Возможно, окажись рядом еще кто-либо из людей, я вел бы себя спокойнее, сдержаннее, но жизнь распорядилась иначе, и руки мои тряслись так неудержимо, что мне едва-едва удалось попасть ножом Жилы в ножны. Обыкновенно мы (во всяком случае, я-то уж точно) тешим себя уверенностью, будто собственные руки и ноги нас не подведут ни за что, но в таких случаях убеждаемся, как глубоко ошибались. Мои руки дрожали, колени утратили всю силу, а слезы, которые я никак не мог сморгнуть с глаз, всерьез угрожали смыть со щек кровь морского дьявола без остатка. Как ни пытался я шутить с Малышом, преуменьшая серьезность случившегося, зубы стучали так, что он решил, будто я зол на него, и долгое время держался от меня в стороне, плелся сзади, дабы на всякий случай, спокойствия ради, держать меня под присмотром.

Разумней всего было бы вернуться к озерцу и вымыться там. Однако эта мысль переполнила меня таким ужасом, что я поклялся вымыться в море, и потому, вернувшись с Малышом к шлюпу, предстал перед Взморник, дожидавшейся нас на борту, весь перемазанный кровью. По-моему, ее поведение в тот момент свидетельствует о недюжинной храбрости: другая бы при виде нас наверняка с истошным визгом прыгнула обратно в воду.

Сам я вполне готов был поверить, что страх и схватка с чудовищной рыбой-нетопырем повредили мой разум. Дабы увидеть ее моими глазами, нагую, если не считать золотых украшений да длинной, до пояса, мантии волос (местами также золотистых, местами же зеленоватых), представь себе для начала долгие дни и ночи посреди моря, а после двухчасовую прогулку по безликой, однообразной зеленой равнине, внушающей стойкое ощущение, будто во всем круговороте нет никого, ничего живого, кроме нас с Малышом!

VI. Взморник

Сегодня ко мне прибыли посланники из отдаленного поселения. Называется оно, насколько мне удалось понять, Скани. Трое его посланников – люди в возрасте, с сединой в бородах, представительные, серьезные, но отнюдь не лишенные чувства юмора – приехали верхом на мулах в сопровождении трех, если не четырех десятков пеших слуг при оружии. Как оказалось, они, услышав, что Шелк здесь, «правит Гаоном», пожелали пригласить меня править заодно и Скани.

Я объяснил, что, во-первых, никем здесь не управляю (так как в действительности являюсь для местных жителей не более чем советчиком и наставником), а во-вторых, не могу принять на себя ответственность разом за два поселения, отстоящие одно от другого так далеко.

Тогда они предложили мне рассмотреть с полдюжины казусов, уточнив, что все это – споры, возникавшие в Скани на протяжении минувшего года, и попросили, рассудив каждый, объяснить, на каких принципах основаны мои решения. В одном из них обе стороны вполне могли, каждая в собственном понимании, говорить правду, и разрешить их спор, не допросив лично ни спорящих, ни свидетелей, не представлялось возможным. Так я и ответил послам, а суть спора изложу далее.

Сканийцам удалось покинуть Круговорот Длинного Солнца лишь потому, что один из граждан их родного города, человек весьма состоятельный, пожертвовал на ремонт их посадочной шлюпки без малого тысячу карточек, не говоря уж о прочих ценных деталях. Сделал он это, выговорив себе взамен право застолбить за собой изрядный – величину определили заранее – участок земли по собственному выбору. (Полагаю, он-то и был одним из троих посланников, хотя в разговоре на это никто даже не намекнул.) Так и было сделано.

Теперь этот человек желает жениться на юной девушке, почти девчонке, прежде служившей у него в горничных. Невеста (думаю, так ее следует называть) на брак согласна вполне. Одна беда: некая бедная женщина, сказавшись ее матерью, потребовала выкуп за невесту. Сама невеста сие отрицает, утверждая, что отец ее остался в Круговороте Длинного Солнца, а матерью была одна из женщин (причем названная ею по имени), погибших при взлете шлюпки. Здесь, вероятно, следует объяснить, что обычаи сканийцев велят жениху либо его родным выкупать невесту у ее родителей, но если невеста осиротела, выкупать ее полагается у нее же самой – другими словами, выкуп, полученный ею, переходит в ее безраздельную собственность.

Все это живо напомнило мне о золотых украшениях Взморник, хотя ее случай в определенных отношениях был прямо противоположным. Сегодня вечером я в любом случае собираюсь немало о ней написать, и противоположности, думаю, окажутся достаточно очевидными.

Длинные светло-золотистые, о чем я уже упоминал, ее волосы местами были окрашены тусклой зеленью микроскопических морских водорослей, нашедших среди них убежище. Как ни велик соблазн написать, что именно волосы побудили меня наречь ее таким именем, это далеко не вся правда. Вся правда в том, что ее собственное имя, взятое явно не из Общего Языка, сбило меня с толку, а имя «Взморник», звучавшее довольно похоже, подходило ей как нельзя лучше.

Лицо... прекрасное, мужественное, чужеземное... Последнее означает, что прежде я никогда в жизни не видел столь острого подбородка при столь широких скулах и раскосых глазах. Белизна ее кожи в те дни нисколько не уступала белизне морской пены, отчего губы пылали алым огнем, а полночно-синие глаза казались темней самой ночи. Прежде всего, мне (как, думаю, и любому, окажись он на моем месте) бросилась в глаза ее нагота, затем длина ног, затем женственность контуров тела, затем настала очередь золотых украшений, а после она, отпустив бакштаг, очень робко, с опаской помахала нам левой рукой, и только тут я заметил, что правая отнята несколько ниже плеча, причем совсем недавно.

– Привет?..

Голос ее едва одолел грань слышимости.

– Привет? – с той же неуверенностью повторила она.

Слово – одно из самых обычных... Помнится, когда я был совсем мал, майтера Мрамор обычно вышучивала людей, им пользовавшихся, прибавляя, что тех, кого приветствуешь, следует благословлять именем божества, покровительствующего сему дню.

Ну а если кто для этого слишком застенчив, попросту говорить: «доброе утро», «добрый день» или же «добрый вечер». Однако мне никогда не забыть Взморник в моем стареньком шлюпе и робкого (как вскоре выяснилось, она изрядно испугалась Малыша) взмаха ее руки, и восхитительно нежной музыки ее шепота:

– Привет?..

Что до моего отклика, я вполне мог сказать «добрый день», или «привет», или «кажется, снег вот-вот повалит»... словом, промямлить любую чушь, какая только может прийти тебе в голову, но, скорее всего, ошарашенный, просто подчистую утратил дар речи.

– Я – одна из вас, – важно, торжественно объявила она.

Первым делом подумав, что это означает одного из членов экипажа нашей лодки, я постарался как-нибудь поизящнее выразиться насчет необходимой помощи без упоминаний о ее отсутствующей руке. Среди рыбаков в ходу поговорка: «Рука для себя, а другая для лодки». То есть в неспокойном море одной рукой нужно держаться за что-нибудь, а со снастями управляться свободной, и, разговаривая со Взморник, я никак не мог избавиться от идиотских мыслей, что ей это не по силам.

– Я тебе нравлюсь?

Вопрос прозвучал так бесхитростно, с такой детской серьезностью, что мне сразу же сделалось ясно: ответ тут возможен только один.

– Да, – отвечал я, – очень. Очень нравишься.

Она улыбнулась. Пожалуй, улыбка сделала ее лицо прозрачным, точно хрусталь, отчего я сумел разглядеть в ней женщину, которой она станет со временем, которой была с рождения, женщину, стоящую позади всех женщин вообще, даже Киприды и Фельксиопы с Эхидной. Если у этой женщины и есть имя, мне оно неизвестно; «Взморник» подходит не хуже любого другого.

Оставаясь там, где ровный зеленый берег погружался в воду, поскольку видел, что она изрядно напугана, я спросил, откуда она появилась. В ответ она указала за борт.

– Да, – продолжал я, – вижу, вижу: к нам ты приплыла, но откуда? С другой лодки?

– Оттуда. Снизу. Хочешь, покажу?

Сказано это было с такой готовностью, что я ответил «да», и она немедля нырнула в воду, причем не вставая на планширь, как поступил бы я сам, а легко, изящно описав над бортом дугу.

Тогда я (а следом за мной и Малыш) поднялся на борт, рассчитывая разглядеть ее в воде. Однако в воде никого не оказалось, хотя я минут десять, если не больше, расхаживал от борта к борту и от носа к корме, тщась ее разглядеть. Нежданная гостья исчезла, как не бывало.

Наконец я заметил в воде собственное отражение (сквозь которое старался смотреть до этого), сообразил, что по-прежнему перемазан успевшей засохнуть, потрескаться кровью рыбы-нетопыря, и вспомнил о планах вымыться в море сразу же, как только мы вернемся на шлюп.

Тут мне, уже не раз успевшему усомниться в здравии собственного рассудка, пришло на ум, что меня каким-то образом одурманила, отравила кровь рыбы-нетопыря или я отравился сам, невзначай проглотив кусочек ее мяса, когда отрезал порцию угощения для Малыша. Но нет, расспросив его, я понял: встретившая нас на шлюпе девушка мне не пригрезилась. Из всех его ответов следовало, что я в самом деле видел однорукую девушку, расхаживающую нагишом (золотые перстни и анклеты, украшенные драгоценными камнями, а также изящная золотая цепочка вокруг пояса не в счет), и даже разговаривал с ней.

– И еще серьги, – сообщил я Малышу. – Красные, а может, розовые. Мелькнули на миг в волосах. Должно быть, коралл...

На морде Малыша явственно отразилось: «Как знаешь. Я ничего подобного не заметил».

– Где-то годом или двумя старше Копыта со Шкурой, – продолжил я. – Где нужно, округла, весьма изящна, однако и мускулами не обделена. Мы с тобой видели, как она нырнула, могли убедиться. А еще она...

Совершеннейшая неблагопристойность всего, что я нес, поразила меня, как гром с ясного неба. Умолкнув на полуслове, я избавился от сапог с чулками, прыгнул за борт и старательно отмылся от крови, а заодно отстирал одежду.

Вернувшись в лодку, я разложил все на фордеке сушиться.

– Помнишь, мы с тобой пение слышали? Она пела, наверняка. Пела так же красиво, насколько красива сама.

Секунды две Малыш глядел на меня с опаской, а после занял привычное место на носу, шмыгнув под фордек.

Побрившись, я расчесал остатки волос, надел свежее исподнее, другую рубашку и лучшие брюки. Опыт показывал: просохнув, выстиранное в морской воде станет жестким, неприятно липким, пока я, дождавшись дождя, не прополощу все заново, в пресной. Что ж, похоже, дождя ждать оставалось недолго: небо нахмурилось, над морем ни ветерка... Оценив погоду, я подготовился к дождю как мог – досуха вычерпал морскую воду, скопившуюся под сланями, расставил вокруг немногочисленную посуду, пригодную для сбора воды дождевой, и обнаружил, что больше мне делать нечего. Ни на пустынной зеленой равнине, казалось, колышущейся вместе с морем, ни в маслянистых, тягучих волнах не наблюдалось ровным счетом ничего интересного. Воскресив в памяти недолгий разговор со Взморник (которую еще не успел наречь этим именем), я принялся размышлять, сумел бы удержать ее при себе, если б повел беседу иначе. Да, мне хотелось – очень, очень хотелось, чтобы она осталась со мной, в чем я вынужден был признаться себе еще за бритьем. Причиной тому служило отнюдь не только желание. (Хотя кто из мужчин смог бы, увидев прекрасную девушку обнаженной, не возжелать ее?) Не рассчитывал я и отнять у нее золото: нет, я скорее бы отрубил себе руку, чем ограбил ее. Я просто чувствовал, что она нуждается в моей помощи, и с великой охотой помог бы ей, чем смогу, а еще считал, будто каким-то образом напугав незнакомку, обратил ее в бегство навстречу опасностям, от которых она искала спасения.

Люди, командовавшие черной лодкой, наверняка ограбили бы меня, если б смогли, и вдобавок, скорее всего, лишили бы жизни, но убивать привлекательную девушку не стали бы ни за что (если, конечно, я хоть немного разбираюсь в преступниках и их повадках). Ее принудили бы остаться при них, как, несомненно, принудили к тому же самому других женщин, включая ту, застреленную мной. Одежду у Взморник они (как мне представлялось) отняли, чтоб не сбежала, однако она сбежала от них, но прежде, не найдя, во что бы одеться, решила прикрыть наготу хотя бы золотом из их добычи... или я вправду сошел с ума.

«Я – одна из вас», – отрекомендовалась она...

Тут-то и надо было ее поприветствовать, но вместо этого я, о чем теперь сожалел всем сердцем, спросил, откуда, с какой лодки она к нам приплыла, а она, указав за борт, ответила: «Оттуда».

Ясное дело: ее лодка затонула возле нашей, а она в ожидании нас ныряла под воду, чтоб осмотреть затонувшее судно. Когда же я сказал, что хочу взглянуть на него, она сочла это согласием последовать за ней и первой нырнула в море, а там что-то помешало ей выплыть.

Подумав так, я с леденящим кровь ужасом вспомнил о рыбе-нетопыре. Конечно, обитала она не в море, а в озерце, но озерцо наверняка каким-то образом соединялось с морем, поскольку вода в нем оказалась слишком соленой для питья, да и маловато оно, пожалуй, для такой громадины, как дьявольская тварь, обнаруженная нами на его дне...

Наживив с полдюжины крючков, я привязал их к поплавкам, разбросал вокруг шлюпа, спустя приблизительно час вынужденного безделья (каковому в то время был весьма рад) поймал довольно крупную рыбину, а после выпотрошил и разделал ее тем же самым ножом, которым прикончил рыбу-нетопыря. Оставалось лишь, воспользовавшись невеликим запасом сухого хвороста, развести в ящике с песком небольшой костерок, обвалять ломти рыбы в кукурузной муке с маслом для жарки и зажарить первую порцию в крохотной сковородке с длинной ручкой, имевшейся на борту специально для таких случаев.

– Ты собираешься это есть?

Нет, сковородку я все же не выронил, но, видимо, наклонил ее так, что ломоть рыбы соскользнул в огонь.

– Ты вернулась?!

Оглянувшись, я едва не свернул себе шею, а при этом еще и встал – очевидно, тогда-то сковородка и накренилась.

– Она велела.

Обнаружилась Взморник не со мной, не в шлюпе, а за бортом: ухватившись уцелевшей рукой за планширь, она без единого всплеска подтянулась кверху и глядела на нас во все глаза. Мелодия ее голоса разбудила Малыша. Снова отметив, как Взморник боится его, я заверил ее, что Малыша опасаться не стоит, а Малышу с подчеркнутой строгостью велел не трогать и, упаси боги, ничем не пугать гостью.

– Можно мне?..

– О чем ты? – не понял я. – Делай все что угодно, а я, если позволишь, тебе помогу.

– Можно мне взять один из тех?

– Из этих? – переспросил я, вынув из миски сырой ломоть рыбы.

Она кивнула.

– Разумеется, можно. Хочешь, поджарю и для тебя.

Взглянув на сковородку, я обнаружил, что ломоть, предназначавшийся для меня, горит на углях, и добавил:

– Стряпать я, правда, не мастер, но...

Взморник, взглянув на ломоть рыбы в моей руке, облизнула губы. Лицо ее приняло поразительно жалобный вид.

– Ты прямо так его съесть хочешь? – спросил я. – Да, знаю, некоторым нравится есть рыбу сырой...

– Нет, этого ей не давай.

Казалось, этот новый голос принадлежит самому морю. Еще миг, и поверхность воды дрогнула, расступаясь перед теменем говорящей, а после она легко, без усилий поднялась над маслянистой зыбью до самого пояса. Этого постепенного, плавного вознесения мне не забыть никогда. Подобно лику Киприды в стекле воздушного корабля генерала Сабы, оно – фигура женщины по меньшей мере втрое выше меня ростом, в переливчато-алом облачении с капюшоном, восстающей из моря на фоне заходящего солнца, – остается в моей памяти ярким, отчетливым по сей день.

Опустившись на колени, я склонил перед нею голову.

– Помоги дочери подняться в лодку.

В моей помощи Взморник нуждалась едва ли, однако я послушно помог ей взобраться на борт.

– Приготовь эту рыбу, как приготовил бы для себя. Будет готова – дай ей.

– Слушаюсь, о Великая Богиня, – ответил я.

После этого богиня (ибо я сразу же понял, и сейчас в том уверен, что мне явилась одна из Прежних богов Синего), обратившись к Взморник по имени, велела ей:

– Ступай к своему народу. Житье со мной для тебя кончилось.

Взморник смиренно кивнула.

– Ко мне больше не возвращайся. Ради собственного блага я оставила бы тебя при себе. Ради твоего велю: уходи.

– Понимаю, Матушка.

– Этот человек может причинить тебе зло.

Я тут же поклялся не делать ничего подобного.

– Если так, ты должна все снести, подобно другим женщинам. То же самое – если ты причинишь зло ему.

С этим богиня вновь обратилась ко мне:

– Не позволяй ей есть сырое мясо и ловить рыбу руками. Не позволяй ничего такого, что не в обычае у ваших женщин.

Я пообещал, что не стану.

– Защищай ее от своего зверя, как защищал бы одну из ваших женщин.

Прощальные слова она снова адресовала Взморник:

– Меня для тебя больше нет. Ты остаешься с ним. Сама по себе.

В волны она погрузилась гораздо быстрее, чем поднималась к нам. На миг под водой (хотя, возможно, мне это только почудилось) мелькнуло нечто громадное, темное, служившее ей опорой, а после море за бортом вновь сделалось прежним.

– Ты вправду собираешься причинить мне зло? – спустя какое-то время, как только я немного пришел в себя, спросила Взморник.

– Нет, – отвечал я. – Нет, никогда.

Конечно, тут я солгал, но солгал от чистого сердца.

Стоило мне умолкнуть, под фордеком отрывисто хрюкнул Малыш. Уверен, он обещал то же самое, что и я, но на лице Взморник снова отразился испуг.

Присев на корточки, я обмазал ломоть рыбы смешанной с маслом кукурузной мукой, уложил его на сковородку и принялся поджаривать над огнем.

– Малыш тебя не тронет, не бойся, – сказал я. – Сейчас поджарю еще ломоть для него, потом для себя, и поедим все вместе.

Тем временем Малыш, выбравшись из-под фордека, придвинулся ближе к огню.

– Малыш, не смей трогать...

Тут я попробовал произнести названное богиней имя, и девушка, носившая его, нервно рассмеялась.

– Не выговорить, – посетовал я. – Можно, я буду звать тебя «Взморник»?

Взморник согласно кивнула.

– Это Малыш, очень храбрый, хотя и еще маленький гус. Он защитит тебя, если потребуется, от кого угодно. Я тоже. Меня зовут Бивнем.

Взморник кивнула снова.

– Должно быть, ты любишь цепочки и кольца, – продолжил я, вспомнив о серебряных украшениях, полученных от Мозга для обмена. – У меня кое-что есть, хотя и не такой тонкой работы, как твои. Хочешь взглянуть? Что понравится, бери себе.

– Нет, – возразила Взморник, – их любишь ты.

– Я?

Изрядно удивленный, я перевернул ее ломоть рыбы, подбросив его кверху и ловко поймав сковородкой.

Взморник вновь рассмеялась.

– Ну да, я знаю. Знаю от Матушки. Она подарила мне все это, чтоб я пришлась тебе по сердцу.

С этими словами она сняла ожерелье и протянула мне, но я заверил ее, что сама она нравится мне куда больше, чем ее драгоценности. В конце концов мы сложили ее золото в ящичек с серебром, а я вручил ей узорчатый гребень, нашедшийся среди украшений. Еще я смастерил для нее что-то наподобие юбки из куска старой парусины, обернутого вокруг пояса и заколотого серебряной булавкой.

В тот вечер, пока мы, наблюдая за тоненькой струйкой темного, чадного дыма, любовались плясками искр над зелеными дровами, она примостила голову Малыша к себе на колени, что мне даже в голову бы не пришло. Глядя, как Взморник гладит его меж ушей, я заметил засохшую кровь в складках кожи, венчавших культю ее правой руки, и понял, отчего она так боялась Малыша и чья кровь испачкала настил фордека.

– А ведь пела нам вовсе не ты, – заметил я. – Пела богиня. Поначалу я думал, что ты, но, послушав ее, узнал голос.

– Да. Чтоб я пришлась тебе по сердцу.

– Понимаю. И золото тоже. Ей очень хотелось найти для тебя новый дом. Матери все таковы.

Конечно, Взморник отрицательно покачала головой, однако я ни на минуту не усомнился, что в основном прав.

По-моему, точно так же вышло и в случае, описанном посланниками из Скани. Женщина, погибшая, когда их посадочная шлюпка покидала Круговорот, доводилась невесте родной, кровной матерью. Бедная женщина, называющая себя матерью невесты ныне, удочерила ее, или, по крайней мере, считала, будто удочерила, а когда та достигла зрелости, подыскала ей новый дом в особняке человека весьма состоятельного и высокопоставленного. Каждая говорила то, что полагала правдой, и, чтоб рассудить их спор, требовалось выяснить, какова в действительности степень означенного «удочерения». Имели ли место попытки письменно известить о нем представителей власти? Считают ли родные дети бедной женщины (если таковые имеются) невесту сестрой? Вошло ли у бедной женщины в привычку называть ее дочерью... и так далее и тому подобное.

Положение Взморник отличалось тем, что она считала морскую богиню матерью, причем, надо думать, в куда большей мере, чем богиня считала Взморник за дочь. Приняв золото, я принял и Взморник: то было ее приданое. Однако песнь богини являла собою не плату, но некоего рода чары (чары в самом широком смысле этого слова), призванные смягчить наши сердца и в следующий раз обеспечить Взморник более дружеский прием.

Много ли из сего вышло толку? По-моему, я с радостью принял бы Взморник и без этого, но... а принял бы? Я ведь вполне сознавал, что по меньшей мере в некотором смысле изменяю Крапиве, но как, как мне следовало поступить? Оставить увечную, одинокую девушку среди открытого моря саму по себе?

Той ночью ее мучил страх и боли в заживающей культе. Я обнял ее, она прижалась спиною к моей груди – так мы и скоротали ночь, время от времени на час-другой забываясь сном.

* * *

Пожалуй, я чересчур часто, прежде чем продолжить писать, лишь мельком гляжу на последнюю страницу и полагаю, будто продолжаю повествование с того самого места, где остановился накануне. Или – случается порой и такое – неделю тому назад. Сегодня я, читая все, что написал о Взморник, все сильней и сильней стыдился собственной бездарности. Вижу, придется мне начинать заново.

Взморник, как уже было сказано, дожидалась нас в шлюпе. В Вироне, еще мальчишкой, услышав от Синели, из ее собственных уст, как она расхаживала голой по подземельям, я тут же возмечтал взглянуть на нее в таком виде. Кажется, в написанной вместе с Крапивой книге мне удалось описать Синель – девицу рослую, мускулистую, широкоплечую, большегрудую, с тонкой, отчетливо выраженной талией и полными, округлыми бедрами – довольно красочно... а обнаженных женщин я к тому времени не видел еще никогда, даже Крапиву, только груди Крапивы, случалось, гладил.

Так вот, увидев Взморник на борту шлюпа, я будто бы снова стал тем же самым мальчишкой, трепещущим перед этаким дивом. Возможно, виной тому чары пения морской богини, хотя мне так не кажется. Если во всем этом и имелось некое волшебство, то заключалось оно в нежности, плавности очертаний тела Взморник, в ее лице, а главное, во взгляде. Женщина, она еще не знала, что стала женщиной, что оставила детство позади, взяв с собою все самые привлекательные его черты. Глядя на нее глазами того самого мальчишки, я отдал бы все – целый круговорот, лишь бы она меня полюбила, но знал, чувствовал: любви ее мне не видать.

Вскоре мне предстояло узреть своими глазами морскую богиню Прежнего народа. Возможно, то была Сцилла – только в ином обличье, отчего нет? Шелк ведь однажды поведал мне, что Киприда мало-помалу становится еще одним обликом Иносущего, заговорившего с Шелком устами многих ипостасей, хором, словно толпа народу, в тот незабвенный полдень, посреди дворика для игры в мяч, причем две из них нашептывали нечто ему прямо в уши...

Тут мне невольно вспомнился Квадрифонс, божество Оливин, бог о четырех ликах. Может ли статься, что он – не еще одна ипостась Иносущего? Памятуя об Оливин и ее житье, о жизни наподобие призрака, обретавшегося во Дворце Кальда, я так не думаю. А если Квадрифонс (кстати, не его ли символ, перекресток, стал Пасовым знаком сложения?) в конечном счете есть не кто иной, как Иносущий, что мне теперь кажется несомненным, отчего бы Матери не оказаться Сциллой?

По-моему, дело вполне возможное.

Однако я не слишком-то в это верю. Как гласит расхожая поговорка, в одном поселении один сапожник, а в другом другой, но ведь оба они – не один и тот же сапожник, хотя работают схожими инструментами, и работу выполняют схожую, и, может быть, даже похожи друг на друга с виду.

Я думаю вот как, хотя наверняка утверждать ничего не могу.

У обладавших морем, какового не имелось у нас, в Старом Вироне, Соседей имелась и морская богиня. Возможно, она же была для них и богиней воды, как наша родная Сцилла, сие мне, разумеется, неизвестно.

Может статься, все боги и богини очень велики: Эхидна, показавшаяся нам в Священном Окне, уж точно выглядела огромной. Наши боги, боги Старого Вирона, обитали в Майнфрейме. Майнфрейм я видел вместе с Крапивой и многими другими, и даже то, что сумел увидеть, поражало величиной, хотя большая его часть, как мне объяснили, располагалась под землей. Возможно, наши боги являются нам только посредством просветлений, либо вселяясь в кого-нибудь, поскольку они чересчур велики, чтоб представать перед нами воочию: ведь даже мелкие божки, посылаемые ими к людям, в большинстве своем поистине грандиозны. Вот, например, некоторым нравятся насекомые. Бывают такие люди, я видел. Любитель насекомых может приносить им дары – скажем, хлебные крошки, вымоченные в меду, или еще что-то вроде. Однако, прогуливаясь, погулять вместе со своими любимцами, насекомыми, ему не удастся. Для этого человек слишком велик.

Точно так же, по-моему, обстоит дело с Матерью. Матерь обитает в море, а Взморник рассказывала, как время от времени пряталась в ее чреве, словно речь шла о поисках убежища в Великом Мантейоне, во Дворце или в другом столь же огромном здании. Возможно, поклонявшиеся Матери бросали предназначенные для нее жертвы в волны, а не сжигали на алтарях (но это, конечно, только мои догадки). Несомненным представляется, что Прежний народ – «Соседями» я их в то время еще не называл – поклонялся ей, и что народ этот исчез, но исчез вовсе не без остатка.

Матерь ждет.

Чего ждет? Не знаю. Быть может, возвращения почитателей. А может, нашего обращения к ней – отчего нет?

А может, просто-напросто смерти. По-моему, некогда она принимала образ женщины из Прежнего народа, чтоб Прежние полюбили ее. Теперь здесь живем мы, и посему она вылепила для меня образ женщины нашего, людского рода, да такой, рядом с которой Синель – что ребенок, умеющей петь и говорить со мной. Однако за этим обличьем таилась древняя богиня моря, не принадлежащая ни к нашему роду, ни к роду Прежних, еще незнакомому, неизвестному мне в те дни.

Когда-то была у меня игрушка, деревянный человечек в синем плаще – тянешь за нитки, движется. Играя с ним, я заставлял его ходить, кланяться, говорил за него... практиковался, пока не возомнил себя великим искусником. Но однажды увидел, как за палочки с нитями взялась мать, и мой деревянный человечек принялся салютовать младшей из сестренок куда искуснее, чем в моих руках, и неудержимо смеяться, запрокидывая назад голову, и плакать, пряча лицо в ладонях. Да, с матерью я об этом ни разу не заговаривал, но как же зол был, как посрамлен!

* * *

С тех пор как я в последний раз брался за перо, прошло довольно много времени. Сколько, точно сказать не смогу. По просьбе посланников отправившись в Скани, я большую часть лета провел там, а ныне вернулся в роскошный, просторный дом, выстроенный для меня согражданами, а за время моего отсутствия вдобавок изрядно расширенный. Западное крыло, как мне сообщили, разнесло в щепки бурей, однако, отстроенное заново, оно куда больше и прочней прежнего: идешь вроде бы знакомыми комнатами и чувствуешь себя так, будто за время отлучки ссохся.

Бури усиливаются. Зеленый в небе просто огромен. В народе говорят, точно глаз демона... а на мой взгляд, он так велик, что, глядя на него, я невольно вспоминаю былые дни. Порой мне даже кажется, будто ноздри щекочет вонь гнили, а всюду вокруг снова деревья, что пожирают деревья, пожирающие деревья. Что же до буйного пения ветра, оно неизменно напоминает другие времена, заставляет вспомнить, как мы с тобою, Крапива, строили себе дом и мельницу...

Мальчишкой я грезил, мечтал о тебе. Затем ты разделила со мною жизнь, а я разделил жизнь с тобой, и вместе мы дали начало новым жизням. Кто может сказать, чем все это закончится? Только он, Иносущий. Он мудр, Крапива, так мудр... и посему справедлив.

Вот и сейчас за окном моим поет ветер. Ставни распахнуты настежь. Огонек лампы мерцает, коптит. Сквозь открытое окно виден Зеленый, но через час или около он скроется с глаз, уползет за край рамы. Хочется крикнуть тебе: жди, дескать, приливных волн, но приливы, вне всяких сомнений, уже начались. Возможно, пока я пишу эти строки, бревенчатые стены нашего домика кувыркаются, пляшут в воде. Время есть море куда больше, просторнее нашего моря. Ты понимала это задолго до моего отплытия, а я понял здесь. Токи его сметают с пути любые стены, а того, что сметено волнами времени, заново не отстроишь.

Ни большим.

Ни меньшим.

Ни даже таким же, как было.

* * *

Вижу, перед тем как отбыть в Скани, в это славное, однако изрядно прогнившее поселение, я описал, как мы со Взморник спали, уютно устроившись под фордеком шлюпа, а Малыш спал у нас в ногах или порой притворялся спящим, чтоб побыть с нами рядом, и успел рассказать, что спать нам довелось недолго.

Да, так оно и случилось. Помню, как лежал на боку, а после перевернулся на спину, чтоб слушать в оба уха. О пении ветра я писал тоже, но не уверен, что вправду слышал его хоть раз до той самой ночи, сколько б ни полагал, будто слышал. Чтобы воистину услышать песнь ветра, как я той ночью, ее, наверное, нужно слушать в точности так же, лежа на спине в приплясывающей, качающейся лодке посреди необъятно широкого моря, возле женщины куда младше тебя годами, спящей под боком.

Ветер тоже принимал облик женщины. Порой становился женщиной наподобие генералиссимы Мяты, невысокой, с опрятным, чистым, открытым лицом, женщиной в развевающихся черных одеждах верхом на белом скакуне невиданных статей, поющей на скаку, слово пламя, увлекая за собой тысячу свирепых бойцов, скачущих либо волчьим наметом бегущих следом, паля и перезаряжая оружие без остановки, а останавливаясь лишь затем, чтоб принять смерть.

Порой же ветер оборачивался женщиной наподобие рослых гордых тривиганток, галопом мчащихся вдоль Солнечной улицы, подняв головы и склонив вперед пики; женщин, поющих своим чудесным коням, коням из тех, которых нужно лишь сдерживать и вовсе не требуется подгонять... а иногда – поющей женщиной вроде лежавшей рядом со мной, женщиной из моря, поющей, как ее Матерь, женщиной, которой никому не постичь до конца, с могучими серебристо-лазурными волнами в глазах.

Чем дольше я слушал ветер, тем сильней он казался мне этими женщинами, всеми тремя, не считая миллиона прочих, пришпориваемых – быстрее, еще быстрее! – рокочущим гласом Паса. Вдруг шлюп подо мною, подхваченный рукой великана, швырнуло вперед так далеко, с такой силой, что врезавшаяся в меня Взморник в страхе вцепилась в мою рубашку, а у румпеля жалобно взвизгнул Малыш. Выброшенный из-под фордека, я тут же промок до нитки. Непроглядную темень рассеивали лишь вспышки молний, легшему на борт шлюпу всерьез угрожала потеря мачты. Я бросился было рубить швартовы, пока лодку не утащило под воду, но обнаружил, что в этом нет надобности. Колья, вбитые мною в берег, вмиг выдернуло из мягкого дерна, и налетевшая буря погнала полузатопленный шлюп вперед, словно упущенный ребенком кораблик либо обломок плавника. В надежде выправить курс и держаться кормой к волнам я поднял штормовой стаксель, но стоило мне закрепить его, крохотный парус тут же сорвало и унесло прочь.

Писать в подробностях обо всем, что случилось той ночью, я не стану, поскольку большая часть описания окажется интересной одним только морякам, а их так далеко от моря, скорее всего, не сыщешь. Сооруженный мною плавучий якорь несколько ослабил пляску шлюпа на волнах, из дьявольской обернувшуюся всего лишь безумной, а после мы со Взморник отчерпывали, отчерпывали, отчерпывали воду со дна... казалось, руки вот-вот отвалятся, однако шлюп не затонул, и больше не черпал воды, и даже не потерял ни единой деревяшки. Ни одним творением собственных рук, даже мельницей, я не гордился сильнее!

Однако всякому, кто, возможно, прочтет мою повесть, мне хотелось бы рассказать вот что. Во вспышках молний, не один час освещавших все вокруг лихорадочными, прерывистыми, практически не угасавшими сполохами, я разглядел, как зеленая равнина расступается перед нами, разорванная надвое буйством волн, и, увидев ее поднятой кверху исполинским валом, а секунду спустя вновь рухнувшей в море, понял, что это такое.

В том месте, посреди моря, дно отстоит от поверхности отнюдь не на многие лиги: как подтвердила Взморник, до дна там не более двух-трех чейнов. Со дна тянутся кверху громадные растения (не знаю, как еще их назвать) – по природе своей не деревья, не трава и не папоротники, но нечто среднее между теми, другими и третьими. Их спутанные ветви, лежащие на поверхности, покрывает ровный слой живой зелени – по ней-то и бродили мы с Малышом. Возможно, она растет на колоссальных ветвях, как местные гаонские орхидеи на деревьях, а может, как те лианы, что душат, губят деревья, пожирающие друг дружку на Зеленом. Возможно, морские травы покрываются ею сами, как деревья на суше плодами с листвой. Сие мне неизвестно. Однако я точно знаю, что «зеленая равнина» устроена именно так, поскольку сам убедился в этом той ночью. Поскольку увидел с изнанки то самое, что раньше считал островами, сорванными с мест и, точно листья банана, унесенными волнами в морскую даль.

Той ночью к нам на борт забралось некое существо – не зверь, но и не человек, не морская тварь, не сухопутная и даже не летучая вроде тех же ингуми. Долгое время я не отваживался писать о ней, так как знал, что мне не поверят, но, обстоятельно поразмыслив, решил: надо. Сколько таких путевых повествований, изобилующих мудрыми советами и достовернейшими сведениями, выброшены на свалку истории лишь потому, что среди тысяч их строк нашлись две или три, не снискавшие читательского доверия?

Если уж не поверишь в это, поверь хотя бы, что сам я своим глазам верю твердо. Вдобавок Взморник тоже все видела и подтвердила мою правоту, хотя говорить о случившемся ей не хотелось отчаянно. Малыш также видел ночного гостя и бросился на него, но тот сгреб Малыша за шкирку, словно человек – болонку богатой дамы, и, полагаю, швырнул бы его за борт, в разбушевавшиеся волны, не помешай ему Взморник. С виду он походил на человека о множестве рук и ног, давным-давно умершего, сплошь покрытого крабами, обросшего мелкими раковинами и морской травой, однако ж двигался и обладал недюжинной силой, хотя шторма, по-моему, боялся не меньше, а то и сильнее, чем мы. Не знаю, откуда такая чудовищная тварь могла взяться, но, размышляя об этом снова и снова, в конце концов остановился вот на каком объяснении. Сумеешь найти лучшее – что ж, поздравляю.

Представь, что один из Прежних добился изрядной благосклонности одного из богов своего народа – тех самых богов, которых среди нас называют (или, по крайней мере, считают) исчезнувшими. Допустим, бог этот предложил приверженцу щедрый дар – какой угодно, но только один. Шелк, полагаю, сказал бы, что в действительности любимцем бога этот Прежний вовсе не стал, но попросту счел себя таковым. Сколько раз наши боги, божества Круговорота Длинного Солнца, карали разгневавших их людей богатством, властью и славой, в итоге губившими облагодетельствованных!

Удостоенный этакого дара, мог ли тот человек из Прежнего народа не пожелать вечной жизни? Говорят, бессмертные боги ею наделены... Ну а получив выбранный дар, он, может статься, прожил многие сотни лет, наслаждаясь изысканными блюдами, женщинами – короче говоря, изведав все возможные удовольствия. Надо думать, в конце концов все это ему приелось, а может, он попросту обнаружил, что сам умереть не может, однако породившая его раса уменьшается, тает год от года, или, к примеру, под конец решил остаться с благоволившей ему богиней... и, как бы там ни было, бросился в море.

Конечно же, все это лишь домыслы. Вне всяких сомнений, я выставил себя на посмешище даже перед теми, кто верит мне. Помни, пожалуйста, не забывай: над теми, кто мне поверит, смеяться не стоит – я видел то, что видел.

Насколько я мог судить, буря налетела с северо-востока. Покинула она нас по-прежнему в открытом море – судя по расположению звезд следующей ночью, гораздо дальше к югу от тех мест, где нагнала наш шлюп. Определить, далеко ли нас отнесло на запад, возможности не представлялось, и мы взяли курс на запад-северо-запад, каждый день надеясь увидеть впереди землю.

Источником постоянных тревог в эти дни для нас стала питьевая вода, хотя Взморник ее требовалось – всего ничего. Когда добрые боги посылали нам дождь, мы спускали грот, крепили его так, чтоб собрать побольше воды, и, как только намокшая парусина очистится от соли, сливали собранное в бутылки. В ясную погоду, при слабом ветре либо безветрии мы все втроем плавали возле шлюпа. Без малейшего удивления обнаруживший, что Малыш плавает куда лучше меня, я не на шутку удивился, заметив, что Взморник плавает гораздо лучше его. Ее способность подолгу задерживаться под водой приводила меня в ужас, пусть даже Взморник, оценив мою тревогу и изумление, перестала ею щеголять. Однажды ночью, целуя ее, я нащупал губами на ее шее щели жабр, три, вплотную одна к другой и неожиданно (для меня) близко к затылку, однако вопросов о них ни тогда, ни впоследствии задавать не стал.

О богине, которую называла Матушкой, Взморник поначалу не вспоминала ни словом. Спустя почти неделю я невзначай упомянул в разговоре Синель, сказав, что о лодках она ровным счетом ничего не знала, но, одержимая Сциллой, прекрасно управлялась с лодкой Ельца. Немедля ухватившись за идею одержимости божеством, Взморник засыпала меня вопросами на сей счет, да такими, что ответы у меня нашлись далеко не на все. В конце концов я заявил, что это ей следовало бы просвещать меня в подобных вопросах, раз уж ее мать – богиня.

– Сама она богиней ни разу не называлась, – совершенно серьезно возразила Взморник.

– Однако ты наверняка это знаешь.

Взморник отрицательно покачала прелестной головкой.

– Она была мне матерью.

Тут я едва-едва не спросил, не требовались ли ее матери молитвы и жертвоприношения, но в последний миг удержался.

– Когда я жил в Круговороте, мы обычно приносили богам дары, – заговорил я, взявшись за дело с другого конца, – но вовсе не потому, что они требовали от нас чего-то подобного. Уж они-то были гораздо богаче нас, но дарили нам столькое... словом, мы сами чувствовали себя обязанными хоть чем-то да отдариться.

– О да, – с улыбкой откликнулась Взморник. – Я то и дело приносила Матушке всякую всячину. Ракушки, понимаешь... кучи ракушек, красивых камешков, порой – разноцветный песок. А она говорила, что лучший дар для нее – мое лицо.

– То есть она любила тебя...

В тот миг я уже далеко не впервые почувствовал, что многое знаю о любви: казалось, сердце плавится, тает в груди.

– Да, – согласилась Взморник. – Со мной она принимала вид женщины, обнимала меня, а я думала, будто она вправду эта самая женщина, упрашивала вернуть женщину... Тебе она тоже в виде женщины показалась, помнишь?

– Еще как, – подтвердил я. – Такое не забывается.

– Ну а когда я стала старше, она просто обволакивала, охватывала меня... приятно было, совсем как когда ты меня обнимаешь, но по-другому. А что просят у богов там, в Круговороте?

– Пропитание. Покой и мир. Порой – сына или дочь.

– А золото? Матушка сказала, оно тебе понравилось.

– И золото, – признал я. – Золота хочется всякому человеческому существу... всякому, кроме тебя. Поэтому золото – лучший друг для тех, у кого оно есть. И нередко приносит всевозможные блага, ничуточки не убывая.

– А мое золото принесло тебе что-нибудь?

– Пока нет, – с улыбкой ответил я.

– Древнее... помнишь, ты говорил, что старые вещи всегда... усталы?

– Старые люди, но не старинное золото, – уточнил я, вспомнив, как объяснял ей, что она гораздо моложе меня и что это будет значить, когда мы отыщем землю и хоть кого-нибудь из людей, кроме нас. – Золото старится не так, как мы, люди.

– Мое состарилось, и еще как. Больше не блестело, и крохотные водяные червячки выстроили на нем кучу домиков. Пришлось Матушке его песком отчищать, а я ей помогала.

– Должно быть, это золото хранилось у нее очень долгое время. Возможно, все то время, что ты прожила с ней.

(Если честно, мне думалось, что это золото хранилось у Матери гораздо дольше.)

– Можно, я снова на него погляжу?

Я, выставив перед ней ящичек, напомнил, что золотом она может распоряжаться как пожелает – оно ведь ее, не мое.

Взморник, выбрав браслетик попроще, узенький, совсем не тяжелый, подняла его кверху так, что он засверкал в лучах солнца.

– Вот этот красив. Кто его сделал, не знаешь?

– Сам думаю, кто бы это мог быть, – ответил я, думая, не просветит ли она меня на сей счет. – Возможно, его привезли из Круговорота Длинного Солнца на посадочной шлюпке, но я бы сказал, что это работа Прежних, народа, жившего здесь, на Синем, задолго до появления нас, людей.

– Ты их боишься.

Прозвучало это с такой уверенностью, что я сразу понял: спорить бессмысленно.

– Да. Пожалуй, что да.

– И не только ты, все вы. Все мы.

Повертев браслет так и эдак, полюбовавшись им вдоволь, Взморник взяла его в зубы и надела на запястье.

– Круговорот Длинного Солнца был нашим круговоротом. Нашим домом, – объяснил я. – Построенным специально для нас, после чего Пас поселил нас там. Этот круговорот принадлежал им. Возможно, и выстроен был для них, но мы даже этого точно не знаем. Если кто-то из них еще жив, скорее всего, они на нас сильно обижены, и их божества – тоже. Уж боги-то их наверняка до сих пор живы: ведь боги не умирают.

– А вот этого я не знала.

– Там, где я жил прежде, величайшая среди богинь покушалась убить Паса. Люди мудрые, знавшие об этом, думали, что у нее все получилось, хотя мы, большинство, даже не подозревали о покушении. Но затем Пас вернулся. Можно сказать, посеял себя самого и вырос вновь. Скажи, Взморник, что тебе известно о семенах?

– Посевы кукурузы... да, ты рассказывал.

– Так вот, Пас будто бы заново взрастил себя самого из семени. Точно так же растут чистые сорта кукурузы. Прежде чем погибнуть, кукуруза дает семена, а когда семена прорастут, сорт возвращается к нам еще на год, таким же, как прежде.

– Думаешь, Прежний народ мог сделать то же самое?

Судя по тону, эта идея оказалась для нее внове.

– Не знаю, – пожав плечами, ответил я. – Откуда же мне знать, что они могли сделать, а чего не могли...

– Еще ты рассказывал, что семена в земле ждут воды.

– Да, дождей и теплой погоды.

Неторопливо, вперевалку подошедший к нам поглядеть, что у нас с Взморник такое в ящичке, Малыш обнюхал цепочки и перстни, брезгливо фыркнул и вернулся на место, к шпору бушприта. Я тоже, пусть мысленно, отвел взгляд в сторону. Глаза мои видели браслеты с анклетами из золота и серебра, но мысли занимал невысказанный вопрос Взморник. Допустим, Прежний народ способен каким-то образом, подобно Пасу, вернуться к жизни, но если так, что для них, Прежних, может являться теплом и дождем?

Узнаем ли мы, узнаю ли я об их возвращении? В то время я даже не представлял себе, каковы они с виду – насколько мне известно, этого не знал никто. Вне всяких сомнений, создавать собственные изображения они умели, раз уж сумели возвести огромные здания, развалины которых мы обнаружили по прибытии, однако если подобные изображения и существовали, время уничтожило их без остатка – по крайней мере, на Ящерице и в окрестностях Вирона. Под отросшими ниже пояса золотистыми волосами Взморник, на вид неотличимой от человека, скрывались жабры. Что эти жабры такое? Дар богини или отличительный признак изначальных хозяев круговорота, называемого нами своим? В то время выяснить это возможным не представлялось.

– Кажется, я вижу еще лодку.

Легко, без усилий поднявшись, Взморник указала в сторону паруса на горизонте.

– Тогда все это лучше спрятать с глаз долой.

С этими словами я начал было закрывать ящичек.

– Постой.

Рука Взморник нырнула в ящичек с быстротой птицы.

– Взгляни, Бивень! – Меж ее указательным и большим пальцами блеснуло тонкое серебряное колечко недавней, нововиронской работы. – Мне нравится. Небольшое, легкое. С золотом плавать было тяжеловато, а это мешать не будет. Можно надеть?

– Разумеется, – ответил я. – С удовольствием сделаю тебе подарок.

Забрав у нее колечко, я сам надел его ей на палец.

* * *

При легком ветерке, не усиливавшемся ни на минуту весь день, та, другая лодка добралась до нас лишь не один час спустя. Чтоб вынуть из рундука пулевое ружье, зарядить его да рассовать по карманам запасные патроны, этого времени хватило с избытком.

– Ты собираешься с ними драться? – спросила Взморник, уже слышавшая от меня о пиратах.

– Если придется. Надеюсь, надобности не возникнет. Мореплаватели – обычно народ дружелюбный. Среди нас принято обмениваться сведениями, а порой и делиться припасами. Возможно, воды раздобыть удастся... – Тут я, сделав паузу, ненадолго задумался. – Ну а если они идут к нам не с добром, немедля ныряй в море. Обо мне не тревожься – просто плыви прочь, куда-нибудь поглубже, где тебя не сумеют найти.

Взморник торжественно пообещала так и сделать, но я-то знал, какова цена сему обещанию.

Другая лодка оказалась гораздо больше моей – двухмачтовая, тупоносая, с командой из пяти человек. Хозяин ее (коренастый, средних лет, манерой разговора изрядно напоминавший Вейзера), поприветствовав нас, осведомился, куда мы идем.

– В Пахароку! – ответил я.

– Ты налегке идти есть, – заметил он, явно решив, что мы тоже купцы.

Вскоре его громадная лодка подошла к нашей борт в борт. Носовые и кормовые швартовы связали их воедино, и после взаимных представлений нас пригласили в гости.

– В этих водах не так много лодок я вижу, – хмыкнув, сказал хозяин, – но еще дальше заплыл бы, чтоб такую красавицу видеть. Целые поселения даже – ни одной женщины, как твоя жена, иметь нет.

Один из его матросов принес для нас складной стол и две пары табуретов, и я первым делом спросил, далеко ли мы от западного континента.

– Сколько лиг, ты знать хочешь? Это сказать не могу. Смотря еще, какой возьмешь курс. На северо-запад-тень-север держать нужно, если в Пахароку идти.

– А ты там бывал?

Хозяин лодки отрицательно покачал головой:

– Нет, я думаю. В месте указанном – да, я был, но в Пахароку?..

Вновь хмыкнув, он только пожал плечами.

Я рассказал о письме, перебрался на шлюп, принес переписанный экземпляр и показал ему.

– Один, тут сказано, – заметил он, ткнув пальцем в страницу. – Твою жену они привезти тебе разрешили?

– Один, – заговорил я, прибегнув к доводам Мозга, – это если все поселения, которым они разослали письма, пошлют от себя кого-нибудь и если все посланные прибудут вовремя. И то и другое мы полагаем маловероятным, и остальные, в Новом Вироне, с нами согласны. Найдутся свободные места – а мы думаем, что найдутся, – стало быть, Взморник сможет лететь со мной. А не найдется места, подождет меня в Пахароку, за лодкой нашей присмотрит.

Все это я постарался изречь как можно увереннее.

Тем временем матрос, разложивший для нас стол, принес бутылку с четырьмя стаканчиками и подсел к нам.

– Сын мой, – с гордостью объявил Стрик. – Номер два на моей лодке, так есть.

Оба мы обменялись с хозяйским сыном улыбками и рукопожатиями.

– Капитан Бивень? – переспросил хозяйский сын. – Из поселения Новый Вирон идешь?

Я кивнул.

– До этого мы не дошли еще, капитан Бивень, – также кивнув, заговорил Стрик. – Тебя искать кто-то есть, так?

Должно быть, на моем лице явственно отразилось удивление.

– Только один малый, так есть. Годами ровесник Тотеру быть.

(Тотером звали его сына.)

– Нас о капитане Бивне расспрашивал он. Один на маленькой лодке вот так идет.

Уголки губ Тотера опустились книзу, а ладони выразительно изобразили маленькую лодку, раскачивающуюся на волнах.

– Когда он спрашивал, капитана Бивня мы не знали еще, так есть.

Выдернув зубами пробку, Стрик налил каждому из нас толику напитка, прозрачного, словно вода.

– Так мы ему и сказали, и он на своей маленькой лодке дальше пошел, – подытожил он.

– А сами вы... с материка? То есть с восточного, с Большой земли? – спросил я, тщетно стараясь припомнить название поселения, из которого пришел Вейзер.

– Йа, сами мы из Дорпа. Новый Вирон мы знаем. Хороший порт, так есть. Думаешь, он тебе вести от кого-то оттуда везет?

Этого я не знал, а стало быть, так ему и ответил. Приспичило бы гадать – пожалуй, сказал бы, что Мозг, вероятно, послал за мною вдогонку гонца.

Тут Взморник спросила, долго ли еще плыть туда, где можно пополнить запасы пресной воды.

– По обстоятельствам глядя, мерфро Взморник. Такая погода есть... – Стрик сплюнул за борт. – Пять дней, так может быть. Десять, тоже так может быть.

– Мне-то нетрудно, – ответила Взморник, смерив меня вызывающим взглядом. – Он заставляет меня пить больше, чем нужно, а вот Малыша постоянно мучает жажда.

Я объяснил, что Малыш – это наш гус.

– И ты сам тоже мучаешься! – Понюхав и слегка пригубив угощение Стрика, она поставила стаканчик перед собой. – Воду в стакан наливаешь, а потом, когда думаешь, будто я не вижу, снова ее в бутылку льешь.

Я заявил, что не вижу смысла зря тратить драгоценную воду, если не хочу пить.

– Немного воды могу я вам дать, – утешил нас Стрик.

Мы оба поблагодарили его.

– Если два, три дня ты и жена на запад пройдете, большой остров, где никто не живет, отыщете, – сообщил нам Тотер. – Хорошая вода там есть. Там мы в последний раз припасы пополнили. Не большой, как Большая земля, но горы там есть. Вперед зорко смотрите, но проглядеть его трудно.

– Значит, туда и пойдем, – объявила Взморник.

Ее тон решил дело вмиг.

* * *

Миновало два дня, и сейчас я перечитываю весь этот кусок, начиная от столкновения с чудовищной «камбалой», с недоверием и отвращением. Здесь же не сказано ничего – ничего из того, что мне действительно хотелось сказать! Красота Взморник, золотые времена, проведенные нами на шлюпе до появления Крайта, водяной круговорот, в который мне довелось заглянуть с ее помощью, и еще тысяча прочих событий так и остались запертыми в сундуке моей памяти, хотя я всем сердцем хотел рассказать о них.

Впрочем, подобные воспоминания описанию не поддаются – тем более если описывать их берусь я. В этом я уже убедился.

Позволь сказать вот что. Однажды, в подражание Взморник плавая под водой, я увидел ее плывущей ко мне с неописуемой быстротой, не говоря уж о грациозности. Подобные вещи уж точно не выразить словами: нужных для этого слов просто не существует, как и слов для описания ее красоты. Она поймала меня за руку, и оба мы вынырнули на поверхность, из божественного великолепия морской лазури под слепящие лучи Короткого Солнца, и капли воды на ее ресницах обернулись алмазами.

Может быть, ты, читающий все это в год, коего мне не увидеть, посочувствуешь моим злосчастьям... да, разумеется, сражаясь с ингуми и их рабами на Зеленом, сражаясь с поселенцами, а под конец сразившись с собственным сыном, бед я хлебнул полной ложкой.

А может быть, ты позавидуешь громаде моего белого дома, с гордостью именуемого гаонцами дворцом, самоцветам, и золоту, и стойкам с оружием, и дюжине с лишком жен?

Возможно, возможно, но знай: о лучших, счастливейших часах моей жизни тебе не известно ничего. Случалось мне видеть дни поистине золотые...

В ушах моих до сих пор звучит пение Взморник – те самые песни, что она пела мне одному по вечерам, на борту нашего шлюпа. Иногда – и очень, очень часто – я вправду слышу ее, ее пение и негромкий плеск волн. Казалось бы, воспоминания, повторяющиеся столь часто, должны утрачивать остроту, но нет, напротив, они с каждым разом острее. Прибыв сюда, я обычно засыпал под ее пение, теперь же ее голос не дает мне уснуть, зовет меня.

Зовет.

Взморник, брошенная мною в точности так же, как и бедняга Малыш...

Взморник...

VII. Остров

– Чудесно, – заговорила Взморник, как только мы отчалили от лодки Стрика. – Вот бы побольше лодок в пути встречать!

Под действием прозрачного напитка щеки ее разрумянились, на губах заиграла мечтательная, слегка сонная чарующая улыбка. Я объяснил (и не забуду этого никогда), что море необъятно, а поселений, откуда могут выходить лодки, вдоль побережья – всего ничего.

– Если бы мы с тобой таким же погожим днем вышли на шлюпе в озеро Лимна, – сказал я, – в поле зрения разве что изредка не насчитывалось бы, по меньшей мере, дюжины парусов. Да, Лимна – озеро очень большое, однако ж всего-навсего озеро. Крупнейшее близ Вирона, но вовсе не самое большое в окрестностях Палюстрии, хотя бы потому, что находится вовсе не в ее окрестностях. Наше море, наверное, превосходит величиной все прочее в этом круговороте. Кроме того, озеро Лимна, как я уже говорил, рядом с Вироном, а Вирон – город очень большой. Половина местных поселений, о которых у нас с тобой идет речь, поблизости от Вирона считались бы деревнями. Если мы встретим еще кого-то, прежде чем увидим землю, я буду крайне удивлен.

Сия невеликая речь вспомнилась мне не далее как сегодня, вскоре после обеда, когда некто назвал меня меньшим богом, имея в виду, что я понимаю суть всего сущего. Подобные замечания, пусть даже и говорящий и слушающие прекрасно понимают, сколь они далеки от истины, легко могут ввести в заблуждение. На самом же деле говорится такое исключительно из учтивости, и, обнаружив, что эти слова принимают за утверждения, основанные на логике, говорящие были бы потрясены сильнее всех прочих.

Чуть выше я едва не написал: «когда я учился в схоле»... что делать, привык выражаться в подобной манере, куда деваться? Заговори я о Крапиве, о строительстве нашего дома и мельницы или начни рассказывать этим добрым, счастливым почтенным людям, как мы, неудавшиеся крестьяне, преуспели в качестве бумагоделателей, они, чего доброго, поднимут бунт.

Поднимут бунт, и, если меня не убьют во второй раз, погибнет множество других людей, а на моей совести и без того уже так много жизней, что этого я, пожалуй, не перенесу.

Вдобавок, даже узнав, кто я на самом деле таков, народ не отпустит меня восвояси. Народ – то есть бедняки. Помимо Хари Мау и еще нескольких человек, действительно нуждаются во мне отнюдь не высокопоставленные особы, постоянно трущиеся во дворце, но мелкие землевладельцы, крестьяне и их семейства, особенно их жены и дети. По крайней мере, таким мне кажется общее мнение...

Но, может статься, это вовсе не так. Мужчины, как им и полагается, не слишком щедры на шумные похвалы, куда менее пылки в изъявлениях чувств, однако (имею все основания полагать) привязаны ко мне ничуть не меньше. Женщины и дети видят во мне верховного советника, лицо начальствующее куда богаче, могущественнее всех их высокопоставленных угнетателей, готовое прийти на помощь во времена невзгод. Мужчины же видят во мне справедливого судью. Или если уж не справедливого, то старающегося судить справедливо. Шелк (то есть Шелк настоящий, подлинный) весьма высоко ценил любовь и, несомненно, был прав. Любовь – это чудо, волшебное зелье, акт теургии, а может, даже непрекращающаяся теофания... какое из этих или любых других слов ни возьми, чересчур громким не окажется ни одно.

Однако для группы людей любовь – потребность вовсе не первостепенная. Группе любовь нужна в последнюю очередь. Стань она первой, пожалуй, организованным группам придет конец. Группе прежде всего требуется справедливость, известковый раствор, скрепляющий воедино деревню, поселение, городок и даже большой город. Или команду судна. Кто согласится связать жизнь хоть с какой-либо из подобных групп, не веря, что с ним будут обходиться по-честному?

Да, эти люди обманывают и обжуливают друг дружку при всякой возможности – по крайней мере, так уж порой все выглядит. Под Длинным Солнцем они подчинялись силе и страху силы. Здесь, на Синем, нет ни силы, ни страха, способных приводить людей в подчинение. Нет, правду сказать, ничего, кроме меня да моей книги. В Круговороте Длинного Солнца они полагали, что раджан покарает смертью малейшее неповиновение, и нисколько в сем не ошибались. Здесь, в новом своем поселении, они должны верить, что каждое мое слово, каждое дело продиктовано исключительно заботой о них и о справедливости... и ошибаться в этом также не должны нисколько.

Что станется с ними после моего ухода? Долгое время я не мог об этом даже помыслить. Теперь же, стоило пораскинуть умом, ответ представляется очевидным. Будут, совсем как в Новом Вироне, красть, жульничать да тиранствовать друг над другом, пока над остальными не возвысится один вождь. Этот до обмана и вымогательства не опустится – просто подгребет под себя все, что захочет, а воспротивившихся прикончит без разговоров. Он-то и станет здесь новым раджаном, и тогда их родной город, перемещенный из Круговорота в сей новый прекрасный круговорот, именуемый нами Синим, окончательно, полностью обретет первозданный вид.

Ну а пока что раджан здесь я, и люди не могут не видеть: все, что я делаю, под силу любому из них. На мой взгляд, личные интересы необходимы любой затее и каждому человеку, хотя майтера Мрамор, вне всяких сомнений, принялась бы страстно сие оспаривать. Поэтому людям нужно втолковать вот что: любой поступок, делающий поселение хуже, чем было, обернется против их собственных интересов.

Не иметь ни единой карточки в поселении, где никто не ворует, куда как лучше, чем иметь сундук карточек в поселении, кишащем ворьем. Вот это надо запомнить и высказать людям при первой же подходящей оказии. Честный человек среди честных людей может нажить сундук карточек множеством честных способов, а после спокойно жить в свое удовольствие. В окружении воров карточки придется охранять день и ночь, причем, когда нажитое иссякнет (а оно рано или поздно иссякнет), ворье никуда не денется.

* * *

Заново перечитывая написанное вчера вечером, я вижу, что опять, как нередко со мною случается, отклонился от темы. По-моему, я собирался сказать, что человек, назвавший меня меньшим богом, имел в виду, что я ко всем справедлив, хотя должен был иметь в виду, что я всегда стремлюсь поступать по справедливости. Чем еще может отличаться один из меньших богов от одного из набольших демонов?

Меньшие боги (так объясняла нам, пока ее не сменила майтера Роза, майтера Мята задолго до того, как стать генералиссимой Мятой) – друзья и подруги Паса, приглашенные Пасом на борт Круговорота заодно с собственным семейством. Демоны пробрались на борт тайком, обманом, наподобие Крайта, забравшегося к нам на шлюп той ночью, лишний раз показав мне (если не Взморник), как часто я сам не знаю, о чем говорю.

Практически полный штиль, пришедший на смену шторму, продолжался до самого конца дня. Разбудил меня, по-моему, внезапно стихший цокот когтей Малыша о доски, сменившийся внезапной тишиной.

Я сел. На море царило такое спокойствие, что шлюп казался неподвижным, словно постель на берегу. Взморник, по обыкновению, спала на боку, слегка приоткрыв рот. Оставленный мной на двух рифах грот обвис, замер в неподвижности, не улавливая ни малейшего дуновения ветра, фалы грота не постукивали о мачту, не шевелились вообще. За гранью тени крохотного фордека шлюп заливало зловещее сияние Зеленого, превращавшее наше суденышко в своего рода иллюзию, в призрачный парусник, что с наступлением дня рассеется в воздухе без остатка.

Возле кормы в этом свете темнело нечто слишком большое и чересчур уплощенное для Малыша, словно кто-то накрыл его сверху одеялом либо плащом. Выбравшись из-под фордека, я поднялся на ноги и вынул из ножен охотничий нож Жилы.

– Он тебе ни к чему, – спокойно, холодно заверили меня с кормы.

Голос нежданного гостя явно принадлежал мальчишке, а может, юноше.

Я, двинувшись было к корме, остановился у мачты. Сказать правду, сообразив, что нежданных гостей может оказаться двое, а то и больше, я испугался, как никогда в жизни.

– Разве ты меня не слышишь? Я пришел не за твоей кровью.

Должно быть, с этими словами ингум поднял взгляд: казалось, глаза его замерцали в жутком зеленоватом свете.

– Кто там? – окликнула меня Взморник. – Ай!

– Еще шаг, и я прикончу твоего зверя, – предупредил ингум. – Поневоле придется: драться с вами, сразу с тремя, я не намерен.

– Плевать мне на него, – расчетливо, намеренно солгав, отвечал я. – Если ты явился не за кровью, ступай прочь. Ни я, ни она мешать не станем.

К сожалению, пулевое ружье, уложенное в один из рундуков, с тем же успехом могло лежать дома, на острове Ящерицы.

– Куда идете?

Я отрицательно качнул головой:

– Не твое дело.

– Сам ведь узнать могу.

– В таком случае, зачем меня спрашиваешь?

– Отвечай немедля, – потребовал ингум, – или твоему гусу конец.

– Валяй, кончай с ним, – хмыкнул я, сделав еще шаг вперед. – Не хочешь, стало быть, драться с нами тремя? Так я и один, если придется, с тобой схватиться готов, и ведь убью тебя.

Ингум в долю секунды расправил крылья и взмыл в воздух, словно воздушный змей, оставив съежившегося в комок, дрожащего Малыша на сланях возле сиденья рулевого.

– Пришлось забрать малость крови, чтоб не шумел, – пояснил устроившийся на верхушке мачты ингум, осклабившись, точно настоящий демон. – А девушка у тебя на редкость красива собой, – прибавил он, не дождавшись ответа.

Подняв взгляд, я вдруг понял, что передо мной действительно демон во плоти, что все легенды о демонах берут начало не в ком ином, как в нем – во всей их злокозненной расе.

– Да, тут ты прав, – согласился я, оглянувшись на Взморник, выбравшуюся из-под фордека следом за мной. – Так оно и есть.

– Ценная собственность.

– Но не моя, – отрезал я, – и моей собственностью никогда не станет.

– Верно. Это он принадлежит мне, – добавила Взморник, остановившись рядом со мной, у подножия мачты, и подхватив меня под руку. – Мне его Матушка подарила. А что?

– Нет, ничего, если мы с вами друзья. На друзей я не охочусь и в их личную жизнь нос не сую. Куда вы, еще раз осмелюсь полюбопытствовать, направляетесь?

– Не твое дело, – повторил я.

Рука Взморник заметно напряглась.

– Но тем, с другой лодки, ты ведь сказал?

– А ему не скажу. И даже не стану спрашивать, зачем ему это знать.

Спрятав нож Жилы в ножны, я указал на тот самый, так нужный в эту минуту рундук:

– Вон там у меня пулевое ружье. Сейчас достану. Не уберешься к тому времени с мачты, пристрелю. Хочешь – дерись, хочешь – беги... смотри сам.

С этими словами я, не сводя глаз с ингума, поднял крышку рундука, и стоило мне сунуть внутрь руку, ингум взвился в небо. На секунду-другую он, точно огромный нетопырь, заслонил крыльями звезды, а после исчез из виду в разделявшей их черноте.

– Это же... – Взморник слегка замялась. – Не помню названия, но ты о таких рассказывал, а я еще сомневалась, что такие бывают взаправду.

– Ингуми. Этот, по-моему, мужского пола – стало быть, «ингум». Женщин их называют «ингума», а расу в целом – «ингуми». Слова эти из какого-то другого поселения, потому что у нас в Вироне, не зная об их существовании, называли их попросту демонами. Как бы там ни было, здесь все зовут их «ингуми».

Взморник опустилась на колени возле Малыша.

– Он захворал, да?

– Крови потерял немало. Теперь ему нужен отдых и много-много воды. И вот это жаль: с водой у нас небогато, но если не давать ему пить, он, скорее всего, умрет... хотя, возможно, умрет в любом случае.

– Они пьют кровь. Ты рассказывал. У нас есть... червяки, тоже пьющие кровь, но их с тела можно сорвать, а некоторые рыбы их любят.

– Мы называем их пиявками, – пояснил я, отыскав тазик Малыша и вынув из рундука бутылку воды.

– Но этот на них совсем не похож.

– Это точно, – подтвердил я, – ингуми выглядят совсем иначе. Тебе известны какие-нибудь похожие твари?

Взморник отрицательно покачала головой.

Я, опустившись на колени с ней рядом, налил в тазик воды и подставил его Малышу. Малыш принялся пить – медленно, но жадно, сопя, фыркая в воду, лакая, лакая, как будто не остановится никогда.

– Он очень сильный, – заметила Взморник. – Был сильным раньше. Я же, сам помнишь, играла с ним. Силы ему хватало, и зубы вон какие большие. Должно быть, ингуми тоже очень сильны.

– Да уж, наверное. Чтобы летать, сила нужна немалая, очень немалая. Однако при этом они легки, легки и мягки, что позволяет им менять облик. Говорят, в большинстве случаев сильному человеку несложно швырнуть ингума о землю и прикончить. Скорее всего, этот вцепился Малышу в загривок так, что Малыш не смог его достать, и держался, пока он не ослаб... но самому мне с ингумами драться не доводилось.

– Он к нам вернется?

Я только пожал плечами и пошел на нос, за старым парусом, которым надеялся укрыть и согреть Малыша.

– А еще один следом за этим не явится? – спросила Взморник, пока я поплотнее укутывал Малыша парусиной.

– Вполне возможно, – ответил я. – Я слышал, они почти всегда возвращаются в дома, где однажды кормились, только не знаю, правда это или нет. Если и правда, может быть, зверь на лодке в счет не идет. Животных они вообще обычно не трогают.

– А пулевое ружье? Ты его доставать не собираешься?

Я вынул из рундука ружье и зарядил его. Дома у меня, пока близнецы были маленькими, вошло в привычку прятать иглострел под замок, но теперь-то я, ясное дело, не дома...

– Из страха перед ингуми мы выстроили дом на острове Ящерицы как можно прочней, – признался я Взморник. – Двойные бревенчатые стены, тяжелые, прочные двери и ставни... маленькие оконца, забранные железными решетками. Шлюп нам с тобой таким же образом, конечно, не защитить, но чем лучше мы приготовимся к их визиту, тем верней эти приготовления нам не пригодятся.

Взморник без тени улыбки кивнула.

– Покажи, как стрелять из твоего ружья.

– У тебя не получится. Чтобы справляться с отдачей и передергивать затвор, нужны обе руки. Тебе б иглострел... но я свой подарил Жиле, так что иглострела у нас с тобой нет. Хочешь, могу его нож тебе дать.

Взморник подалась назад.

– Нож твоего сына? Нет, не возьму. Он же тебе так нравится...

– Тогда поспи, – велел я. – Я постою на страже, а через пару часов можешь меня сменить.

Взморник, протянув мимо меня руку, погладила лобастую, массивную голову Малыша.

– Все еще мерзнет... дрожит.

– У меня еще кое-что есть, – вспомнил я, имея в виду одеяло и второй старый парус, которым мы порой укрывались сами. – Сейчас принесу, только не знаю, много ли от них будет толку.

– А давай его между нами уложим!

Будь Малыш хоть самую чуточку тяжелее, нам вдвоем вряд ли удалось бы сдвинуть его с места. До капли вычерпав скопившуюся на дне шлюпа воду, мы перекатили его на полотнище парусины, которым я накрыл его, и наполовину волоком утащили под фордек.

Улегшись вперед ногами – Взморник слева от Малыша, я справа (а между мною и бортом шлюпа еще пулевое ружье), все мы оказались в страшной тесноте.

– Я твои рассказы про ингуми вспоминаю, – заговорила Взморник. – Значит, они живут в небе? Вон в том зеленом огне? По-моему, в таких огнях жить не может никто.

– Многие на это сказали бы, что люди, как всем известно, живут именно в таких небесных огнях или на них, а вот в море не может жить ни одно человеческое существо. Ингуми родом с Зеленого. Так о них говорят. Зеленый – это тот самый большой небесный огонь зеленого цвета, который я тебе показывал, когда мы разговаривали о них. Намного крупнее и ярче любой звезды.

– Да, я знаю который. У нас, глубоко внизу, где всегда темно, есть рыбы, светящиеся точно так же.

– Возможно, с виду они на Зеленый и похожи, – возразил я, – но светятся вовсе не так же. Совсем не так. Зеленый сияет, оттого что на него падает свет Короткого Солнца.

– Это такое место, вроде нашей лодки?

– Нет, это целый круговорот. Когда я был мальчишкой, люди говорили «круговорот», как будто круговорот всего один, как будто ничто не может покинуть его или проникнуть снаружи внутрь. Может, когда-то в прошлом так оно и было, но сейчас – нет. На самом деле круговоротов целых три, причем по меркам круговоротов они, можно сказать, находятся совсем рядом. И кроме них, если вдуматься, существует, по крайней мере, еще один – старый Круговорот Короткого Солнца, где родилась моя подруга, майтера Мрамор.

– Ты об ингуми, об ингуми рассказывай, – напомнила Взморник.

Лицо ее от меня заслоняли голова и плечи Малыша.

– Я о них и говорю. По-моему, там, откуда родом майтера Мрамор, их нет, иначе она б о них знала. Выходит, круговоротов, которые нужно учитывать, говоря об ингуми, три: Круговорот... то есть для ясности, Круговорот Длинного Солнца, Синий, то есть тот, где мы сейчас, и Зеленый – круговорот, заваривший кашу с давешним штормом.

– Вот как...

– Круговорот Длинного Солнца я тебе тоже как-нибудь при случае покажу: сама ты его не найдешь. Отсюда он кажется всего-навсего крохотным белым огоньком среди звезд. Насколько он далеко, остается только гадать, но я бы рискнул предположить, что и от Синего и от Зеленого он куда дальше, чем Зеленый от нас... особенно сейчас, когда Зеленый к нам гораздо ближе обычного.

– Там ты и родился?

– Да... – Былое возникло в памяти, словно призрак, и я добавил: – В Старом Вироне, в том городе, куда я поклялся вернуться, если получится, – но отнюдь не уверен, что произнес это вслух.

– А ингумы там были?

– Мы думали, нет, но по меньшей мере один имелся. Все принимали его за одного из нас.

– Как это?!

– Не понимаешь? Еще бы! Ингум, которого ты только что видела, не притворялся человеческим существом. Тот, живший среди нас, притворялся, и этот, если бы захотел, надо думать, мог бы притвориться не хуже. Нынешнего я, проснувшись, застал врасплох, и у него не оказалось времени на притворства. Будь у него время и желание обмануть нас – наверное, все получилось бы как нельзя лучше. Они часто такое проделывают.

Взморник на время умолкла.

– Малыш – и тот больше похож на людей, – нарушив молчание, заметила она.

На это я, видимо, вспомнив щетину на загривке Малыша, малость обиделся.

– Много ли ты людей видела, кроме меня? Разве что матросов с лодки капитана Стрика!

Взморник не ответила ни слова.

– Вот. Стало быть, тебе неоткуда знать, насколько люди могут разниться между собой. Я примерно в том же возрасте, что и...

– А я? Себя я то и дело вижу с тех самых пор, как оказалась здесь, наверху. Лицо, ноги, руку... все вижу. В воде.

– То есть свое отражение.

– И я такая же, как ты, и те, с той лодки. А ингуми – нет. Говорю же тебе: Малыш вправду, вправду куда сильнее на нас похож!

– Тела ингуми не таковы, как у нас, – заговорил я, мысленно подыскивая наиболее содержательное сравнение. – Вот краба мы считаем твердым... краб – все равно что штурмовик в латах. Штурмовик в латах может двигать руками, ногами, вертеть головой, но изменить форму тела не может.

– Я ее тоже менять не могу, – с явным недоумением в голосе заметила Взморник.

– А вот и можешь. Немножко. Можешь встать прямо либо ссутулиться, втянуть живот, выпятить грудь и так далее. У ингуми возможностей намного больше. К примеру, они умеют менять форму лица – полностью, не то что мы, улыбаясь либо втягивая щеки. Однако, по-моему, в этом их лучше всего сравнить с Матерью: ведь она...

– О Матери я говорить не хочу, – оборвала меня Взморник и, добавив на сей счет еще кое-что, уснула либо сделала вид, будто спит.

Вправду она уснула или нет, я засыпать не спешил. Вечером, к тому времени как улечься, я, жутко уставший, провалился в сон почти сразу же, но теперь, поспав в свое удовольствие три-четыре часа, спать не хотел совсем. Усталость все еще чувствовал, а сна – ни в одном глазу. Возможно, боялся возвращения ингума, хотя не признался бы в этом даже самому себе. В чем бы ни заключалась причина внезапной бессонницы, я расслабился, примостил голову на руки (для чего пришлось подсунуть локоть под мощную шею Малыша) и задумался обо всем, что сказал бы Взморник, пожелай она продолжить разговор.

Ингуми, как известно всем и каждому, умеют летать. Летать они способны даже в безвоздушных просторах бездны, странствуя с Зеленого на Синий и возвращаясь на Зеленый, когда оба круговорота достигают конъюнкции либо близки к ней. Как им это удается, до сих пор не пойму, но той ночью, лежа головою туда, где положено быть ногам, я вспомнил о рыбе-нетопыре. Ее широкие плавники очень напоминали крылья, и я нисколько не сомневался, что плавает она с их помощью точно таким же манером, как птицы летают по воздуху. Собственно говоря, некоторые птицы-рыболовы умеют «летать» и в воде, загребая воду крыльями, причем двигают ими почти так же, как в воздухе...

Казалось бы, отсюда следует, что и обычная рыба могла бы плавать по воздуху, подобно той светящейся рыбе, сопровождавшей нас почти до самого Уичотэ, но это не так. Пожалуй, кабы рыбы такое могли, мы сами могли бы летать – умеем же, в конце концов, плавать! Разумеется, не так искусно, как рыбы (тут я поймал себя на том, что вторю патере Кетцалю, на деле оказавшемуся ингумом), а я плаваю вдвое хуже Взморник, рассекающей воду, точно стрела. Тем не менее если обычные рыбы и не могут летать по воздуху, то выпрыгнуть из воды на воздух способны вполне и порой прыгают весьма далеко. Сам я много раз видел, как они прыгают – взять хоть ту рыбу, выпрыгнувшую на плоский камень у подножья скалы, на вершине которой майтере Мрамор пришлось соорудить хижину для Мукор.

Вот этим, вкупе с крайне скромными потребностями в дыхании, и можно, на мой взгляд, объяснить, как ингуми удается летать от круговорота к круговороту. Собрав все силы, они «выпрыгивают» из моря воздуха, окружающего круговорот, который нужно покинуть, в направлении круговорота, которого желают достичь. Прицел не требует особенной точности, так как, приближаясь к круговороту назначения, они начинают падать на него. Посадочные шлюпки – это я знал уже тогда – следует строить с таким расчетом, чтоб они не перегревались по прибытии к новому круговороту. Однако шлюпки гораздо больше самых больших лодок и почти целиком сооружены из металлов, а значит, намного тяжелее. Ингуми не превосходят величиной малорослых людей, хотя, расправляя крылья, кажутся очень большими, и при всей своей силе вовсе не тяжелы. Ну а предметы легкие падают гораздо медленнее тяжелых, в чем всякий может убедиться, уронив перо, как я только что уронил на рабочий стол перо Орева. Таким образом, перегрев, угрожающий шлюпкам, серьезной опасности для ингуми представлять, очевидно, не должен.

Необходимость провести некоторое время без воздуха подобно человеку, плывущему под водой, а также необходимость приблизиться к нужному круговороту настолько, чтобы летящего повлекло к нему, – вот объяснение выводам, сделанным всеми, задававшимися сим вопросом, а именно тому, что ингуми прилетают к нам только в период конъюнкции либо перед самым его началом и сразу же после завершения.

Все это – как я и сказал бы Взморник в ту ночь – осмыслить вовсе не сложно, нужно только не принимать ингуми за людей, умеющих превращать руки в крылья. Стоит нам только принять, что они отличаются от нас, по крайней мере, не меньше, чем змеи, все тут же встает по местам. Самое трудное – объяснить появление в Круговороте ингума, которого я считал патерой Кетцалем. Круговорот (по крайней мере, с виду) находится куда дальше от Синего с Зеленым, чем оба они – друг от друга. Насчет этой загадки, как и насчет множества прочих загадок, можно запросто выстроить кучу предположений, но если какое-то из них и окажется верным, узнать, которое, невозможно.

Первое – его я в то время считал наиболее вероятным – состоит в том, что Круговорот сближается с Синим, либо с Зеленым, либо с обоими, но крайне редко. Как известно, конъюнкция с Зеленым наступает через каждые шесть лет. Промежуток сей определен движением обоих круговоротов вокруг Короткого Солнца. Третье же тело, Круговорот, движется по-иному и, следует полагать, приближается к какому-то из двух других, или к обоим, с другой периодичностью. Поскольку таких конъюнкций мы за двадцать с лишним лет пребывания здесь, на Синем, не наблюдали ни разу, период этот, видимо, довольно-таки продолжителен. Я из соображений удобства оцениваю его протяженность как в десять раз большую, то есть принимаю за шестьдесят лет. На Синем мы прожили около трети этого срока, а я точно знаю, что до момента гибели патера Кетцаль пробыл Пролокутором Вирона тридцать три года. В сумме выходит пятьдесят три; таким образом, чтоб достичь Круговорота, стать авгуром и возглавить Капитул, у него (памятуя о нашей оценке продолжительности интервала между конъюнкциями в шестьдесят лет) остается еще семь лет.

Впрочем, по-моему, срок этот маловат: думаю, на подобное возвышение потребовалось бы лет пятнадцать, а то и больше. Если догадка, вспомнившаяся мне нынче вечером, верна – другими словами, если патера Кетцаль действительно сумел, пересекши бездну, добраться до Круговорота таким же образом, как прочие ингуми летают с Зеленого на Синий, следовательно, со времени последней конъюнкции минуло, самое меньшее, шестьдесят восемь лет. В то время на близость конъюнкции ничто не указывало, да и сейчас ничто не указывает, и, на мой взгляд, из этого следует, что интервалы между конъюнкциями значительно больше – скажем, лет около ста.

Однако я уже в то время сознавал, что это отнюдь не единственное из возможных объяснений, причем другие также могут оказаться верны. К примеру, поскольку посадочным шлюпкам следовало возвращаться в Круговорот за новыми партиями поселенцев, патера Кетцаль вполне мог проникнуть на одну из таких втайне от Экипажа и даже от самого Паса, не говоря уж о нас, простых жителях Старого Вирона, оставившую Круговорот много раньше.

Третье возможное объяснение, пришедшее мне на ум, состояло в том, что группа ингуми построила собственную посадочную шлюпку. На ней они прилетели в Круговорот, а по прибытии, разделившись, отправились на охоту.

Ну а самая суть дела (как объяснил бы я Взморник) заключалась в том, что об ингуми мы знали пугающе мало. По-видимому, они не делали себе оружия, не строили ни домов, ни лодок, ни еще чего-либо подобного... однако видимость нередко бывает обманчива. Вот, например, птероштурмовики генерала Сабы, наотрез отказываясь летать с подсумками, не несли на себе ничего, кроме пулевого ружья да двух десятков патронов к нему. Точно так же летуны несли на себе только ДБ, скорее не обременявшие их, а, наоборот, помогавшие лететь, и приборы. Вполне возможно (думалось мне той ночью), ингуми еще сильнее не хочется обременять себя снаряжением: ведь им предстоит лететь куда быстрее и дальше, чем птероштурмовикам рани...

И даже много дальше, чем летунам.

* * *

Накануне мне не хватило сил высказать все, что хотелось бы, а написать я собирался о многом. С утра, перечитывая написанное вчера на свежую голову, я вижу: большая его часть не стоила трудов. Мои читатели – если, конечно, особы столь своеобразные существуют в действительности – вполне способны строить догадки самостоятельно, причем их предположения могут оказаться куда лучше моих. К чему я подошел вплотную, о чем должен был сказать непременно, поскольку сие, во-первых, важно, а во-вторых, правда – это о том, что мы, жители Синего, не знали о природе и о способностях ингуми почти ничего. Терпя набеги, мы не могли ударить в ответ и, тогда как они явно знали о нас очень многое, оставались на их счет в полном неведении. Ингуми являлись с Зеленого, умели летать, говорить по-нашему и притворяться такими же, как мы. Еще они отличались недюжинной силой, прекрасно плавали, питались нашей кровью и обычно (но не всегда) дрались без оружия, хотя схватке неизменно предпочитали хитрость и неприметность. Что-либо сверх этого на Синем знали считаные единицы, а многие не могли бы похвастать даже столь скудными знаниями.

Однако я, благодаря разговорам с Кетцалем, и с Шелком, и с нынешним Пролокутором, знавшим Кетцаля куда лучше меня, уже к тому времени знал несколько больше. Знал, что ингуми способны успешно изображать внешние проявления любых человеческих чувств и, может статься, даже испытывать их совсем как мы, а обман их построен на доскональном, всеобъемлющем понимании хода наших мыслей и образа действий. Подозреваю, их притворство могло обмануть даже самих богов: к примеру, Эхидна, видевшая, что на ее теофании присутствует Пролокутор, одного из ингуми в нем, кажется, не признала. (Впрочем, она вполне могла остаться к этому равнодушна либо просто не видела между нами и ими существенной разницы.)

С другой стороны, я нисколько не сомневался, что Мукор, описывая патеру Ремору в бытность его коадъютором как человека, «говорящего с тем, кого нет», имела в виду отнюдь не молитвы: скорее, для ее беспокойного, непоседливого духа патера Кетцаль попросту не существовал.

Вскоре нам со Взморник предстояло познакомиться с ингуми гораздо ближе, однако здесь я пишу лишь о том, что знал, о чем догадывался в тот момент, включая все заблуждения и неточности.

* * *

Мои советники – люди сплошь порядочные, благонамеренные – постоянно намекают, что мне пора бы заняться делом, хотя никогда не выражаются столь прямолинейно. Все, что ни требуется предпринять, им хочется предпринять немедля, сию же минуту. Точно так же обстояло дело и с Жилой. Стоило мне решить, что нам нужно построить новую лодку, ему захотелось заложить киль в тот же самый день, а если б мы ухитрились завершить постройку до вечера, не сомневаюсь, был бы просто счастлив. Но в Жиле подобное нетерпение – следствие юности: со временем Жила перерастет его, да, по-моему, уже в основном перерос.

Ну а в случае Раджья Мантри, Хари Мау и прочих оно, полагаю, порождено воинскими традициями. Как мне стало известно многие годы тому назад, из наблюдений за генералиссимой Мятой, немедленное действие – душа войны. Войны, но не мира.

Прошлым вечером Альбухара (округлая, нежная, точно одноименный плод, и почти столь же смуглокожая) сказала вот что:

– Хочешь сделать дело снова, делай не торопясь.

По-моему, фраза эта не из местных присловий, иначе я услышал бы ее куда раньше. Несомненно, так говаривала матушка Альбухары, однако эту поговорку следует взять на вооружение и судьям, и правительствам всех мастей, и мореходам из тех, каким некогда был я сам, и писателям. Как выяснилось, нелегкие решения становятся на диво простыми, стоит только судье досконально разобраться в деле. Когда же на спину народа нужно возложить новое бремя, взамен нужно снять два прежних, а выбирая их как следует, с великим тщанием поразмыслить. Плывущий быстро обычно не уплывет далеко, а то, что пишется в спешке, редко кем-либо прочитывается... да и вообще стоит прочтения.

Однако мне хотелось бы, чтобы написанное мною прочли, и не только один-единственный человек (хотя я очень рад, что эти строки читаешь ты), но многие, столь многие, что труд мой непременно попадется на глаза тем, для кого предназначен в первую очередь. Сыновья мои, как же я вас люблю! Неужто вы вправду сейчас меня слышите? Крапива, отрада моего сердца, помнишь ли ты нашу с тобой первую ночь, во Дворце Кальда? Другой такой у нас не было и уже не будет, не может быть. Надеюсь – и знай, я в жизни не говорил так серьезно, так искренне, – надеюсь, ты не осталась верна мне. Надеюсь, тебе встретился порядочный, честный человек, решивший связать с тобой судьбу и помочь вырастить сыновей. Крапива, Крапива... слышишь ли ты мой голос в этих строках?

Еще я хотел написать, что остаток той ночи, когда мы впервые столкнулись с Крайтом, прошел без происшествий и большую часть его я просидел без сна, почесывая беднягу Малыша меж ушей. Вот, написал.

Однако вначале следовало бы сказать: думая, что мне хочется пуститься в расспросы о морской богине, которую Взморник звала Матушкой, моя спутница нисколько не ошибалась. Столкнувшись с ее крайней неохотой распространяться насчет богини, я принялся искать окольные пути к истине... хотя тут следует написать «к какой-то толике истины», и подобрался бы к ней, если б не спешка. (Допустим, нетерпение Жилы порождено юностью, но чем же тогда порождено мое?)

Да, к толике истины, поскольку даже Взморник, оказавшаяся под опекой богини еще до того, как выучилась плавать, никак не могла знать о ней все.

А кто, кстати заметить, мог знать всю правду о Взморник? Уж точно не сама Взморник, это наверняка, пусть даже все остальное – загадка. В чем она, та загадка, действительно состоит, я ко времени, о котором пишу, до встречи с Крайтом, еще не сообразил, но объясню ее суть здесь, дабы ты, мой читатель, смог взвесить все обстоятельства сам... Я же, в конце концов, пишу не просто для твоего развлечения.

Истинная загадка Взморник заключена вот в чем: если Матерь заботилась о ней, дабы с помощью Взморник приманивать к себе других, подобно птицеловам, приманивающим добычу на подсадную птицу, то не отправила ли ее к сородичам – к нам, чтоб она выучилась приманивать как можно больше людей, либо приманивать оных лучше, вернее? Попросту говоря, претерпела ли Матерь перемену чувств или вынашивает некие далеко идущие планы с целью погубить, уничтожить нас без остатка? Вот что нам крайне, крайне необходимо узнать.

* * *

Ближе к полудню ветер усилился и повлек нас вперед так споро, что я начал прикидывать, не прибавить ли парусов. Я, о чем уже говорил, мореход осторожный, к риску не склонен, но осторожность велит мореходу всеми силами избегать подводного камня чрезмерной осторожности, а прибавление парусов, очевидно, значительно ускорило бы движение, не подвергая нас опасности.

Долгое время я, щурясь, изучал западный горизонт, поплевывал в воду, подергивал себя за бороду (чем изрядно забавлял Взморник и сам был этому очень рад, хотя вслух в том не признавался) и, наконец, смастерил из короткой жерди, привязанной к гику, и длинного треугольного полотнища парусины, привязанного верхушкой к гафелю, этакое дополнение к гроту. Вышло так хорошо, что я соорудил еще один косой парус наподобие кливера, который мы, в подражание оснастке лодки Кречета, приспособили на форштаг, и ободрил себя самого, заверив Взморник, что, едва бриз окрепнет, уберу оба.

В результате всего этого искомый остров (во всяком случае, остров, который мы сочли тем самым, где Стрик с командой пополняли запасы воды) показался впереди еще до заката. Конечно, полной уверенности в том, что остров именно тот, я не испытывал и не испытываю до сих пор, но – может быть, может быть. Их описанию он соответствовал в точности, а обнаружили мы его, следуя указаниям Стрика – то есть идя круто к ветру почти на запад. Позднее я убедился, что подобных островов – поднимающихся над морем гор, обильно поросших лесом, – вдоль всего побережья насчитывается множество. Милостью юго-западного ветра мы в скором времени обнаружили на северной стороне острова небольшую, прекрасно укрытую от непогоды бухту, а в глубине ее, среди валунов – устье быстрого ручья.

Там мы бросили якорь, наполнили бутылки водой, и я отправил Малыша на берег побегать вокруг и исследовать густые зеленые заросли, круто уходившие вверх. Говоря откровенно, я чувствовал себя здорово перед ним виноватым – вон сколько раз, идя вдоль побережья, оставлял его стеречь лодку – и готов был оставить его на острове поправляться: ведь житье на воле наверняка и радостнее, и для здоровья куда полезнее тесноты шлюпа. Вдобавок мне вспомнилось, как Шелк не раз пытался выпустить на свободу Орева, а подражать Шелку я усердно стараюсь всю жизнь (и здесь, в Гаоне, разумеется, тоже), причем временами не без успеха.

Возможно, сие удается мне все лучше и лучше. По крайней мере, люди, кажется, думают именно так... однако пойду-ка я лучше посплю.

* * *

Пожалуй, не стоило мне вчера останавливаться, не упомянув, что ту ночь мы провели в бухте, на якоре. Спать мы улеглись (по счастью, без Малыша) бок о бок, под фордеком, и вскоре Взморник спросила, не собираюсь ли я с утра продолжать путь. Судя по тону, идти дальше ей явно не хотелось.

Мне, честно говоря, идти с утра дальше не хотелось тоже, и посему я ответил, что думаю задержаться здесь еще на день, поохотиться, и, если нам повезет, завтра к ужину у нас будет свежее мясо. Сколько мне помнится, из мясного на борту к тому времени осталась только краюха жутко соленой ветчины, полученной от Мозга, и надоела мне эта ветчина – словами не передать, а рыба – еще того хуже.

Начало следующего дня выдалось ясным, тихим и подбросило мне задачку, в то время – ведь я даже не подозревал, что для меня припас этот остров, – казавшуюся довольно серьезной. Взморник очень хотелось пойти со мной, а Малышу, если такое возможно, хотелось прогуляться еще сильнее – настолько, что оставлять его на борту было бы зверством чистой воды. Нет, все бы ничего... вот только если со шлюпом стрясется беда, всем надеждам привезти в Новый Вирон Шелка конец.

Поразмыслил я, не оставить ли Малыша на борту, как прежде, но много ли проку от молодого гуса в качестве сторожа, притом, что помянутый молодой гус, надо заметить, еще не набрался сил? В случае внезапного шторма – никакого. В случае нападения команды с какой-либо другой лодки, подобно нам зашедшей сюда пополнить запасы воды, – ровно столько, чтобы его прикончили без разговоров.

Подумывал я и о том, не попросить Взморник остаться. Однако, если погода переменится к худшему, что она сможет поделать? Разве что убрать паруса (а паруса уже убраны) да оставаться на якоре здесь, в укромной бухточке, с чем шлюп вполне справится и без нее. Что же до защиты шлюпа от команды с другой лодки, многое ли в одиночку сумеет сделать безоружная девушка без правой руки? От честных людей шлюп защищать не потребуется, а бесчестные попросту надругаются над ней, либо убьют... либо то и другое.

Секунду-другую я даже прикидывал, не остаться ли при шлюпе самому, но Взморник не смогла бы управиться с пулевым ружьем и проще простого могла попасть в беду. В итоге на охоту мы отправились все втроем. Вне всяких сомнений, это было предопределено свыше.

Остров оказался местечком тихим, мирным, безлюдным: похоже, на его густо поросших лесом склонах обитала лишь горстка птиц. Могучие деревья цеплялись за голый камень даже там, где, казалось бы, не выжить никакому растению, либо глубоко зарывались корнями в чернозем крохотных потаенных долин. На Зеленом деревьев растет без числа, да каких – чудовищных деревьев-древоедов вдесятеро выше самых высоких деревьев, какие встретились мне на том острове, однако они вечно воюют между собой, причем им ни на минуту не дают роздыху ползучие, вьющиеся смертоносные лианы, мне показавшиеся живым воплощением зла, как только я впервые увидел их.

Впрочем, на Зеленый наш остров не походил ничем, кроме огромных стволов деревьев, отвесных обрывов да скалистых мысов, схожих с далекими громадами утесов Зеленого ровно в той же степени, в какой домашний кот схож с гуртигром. В подножье одной из скал, омываемых чистым холодным ручьем, мы обнаружили глубокую пещеру – абсолютно сухую, с такими высокими сводами, что рослому человеку, въехавшему внутрь верхом на рослом коне, не пришлось бы ни нагибаться, ни даже снимать шляпу. Осмотрев ее, мы со Взморник завели разговор о возвращении сюда вдвоем, после того как я доставлю в Новый Вирон Шелка. Перегородить вход стеной из прочных бревен – и живи себе в тишине да покое всю жизнь, огородничая, рыбача, ловя птиц и мелких зверьков... Вправду ли подобные разговоры с нашей стороны так уж преступны? Я ведь прекрасно знал, что этому не бывать, что по возвращении на Ящерицу меня будут ждать Крапива, сыновья и мельница...

Конечно, сбыться сии мечты не могли бы, даже если б я не вернулся домой, однако Взморник об этом наверняка даже не подозревала, а значит, деля с нею грезы о подобном уюте и поощряя их, я поступил дурно – жестоко и подло по отношению к ней. Тут нужно быть полностью честным: Шелк, несомненно, счел бы это серьезным злом. Да, я действительно совершил преступление, оказался (и посейчас остаюсь) бессердечным чудовищем. Все это чистая правда, но не суди меня слишком строго: случалось мне совершать грехи куда худшие, зато целых полчаса оба мы были счастливы, насколько могут быть счастливы два человека. Может статься, Иносущий осудит меня за это, но сам я об этом получасе не жалею ничуть.

Если уж Шелк с Гиацинт в каком-то смысле действительно остались навеки возле пруда с золотыми рыбками в гостинице «У Горностая», разве не можем мы со Взморник в том же смысле до сих пор жить в той самой сухой пещере среди громадных, обросших мхами деревьев на острове, для меня навсегда оставшемся просто Островом? Да, я сказал, что могу быть жестоким, поскольку знаю это наверное, а еще знаю, что мироздание, круговорот круговоротов, может проявлять жестокость куда страшнее моей. Остается только надеяться, что ему не хватит жестокости лишить пусть даже мельчайшую, самую призрачную частицу моего существа счастья, обретаемого ею там, со Взморник.

* * *

Наконец дело дошло до момента, когда мне захотелось вернуться к шлюпу. Ни дичи, ни следов какой-либо дичи мы не нашли, а устали изрядно – даже Малыш, поначалу энергично рыскавший впереди, всюду с шумным сопеньем и фырканьем суя нос, плелся сзади. Мало этого, я (хотя вслух в том не признавался) позабыл дорогу назад и всерьез опасался, что нам придется выходить к берегу острова наугад, а уж там, по возможности следуя вдоль береговой линии, искать крохотную бухту на севере, где мы бросили якорь. Устали мы к тому времени, как я уже говорил, очень, а путь (может статься, весьма и весьма продолжительный) еще даже не начался... и мы вполне могли не отыскать шлюпа засветло.

Взморник указала на гребень скалы, не слишком далекий, однако едва различимый сквозь заросли.

– Подожди здесь, – предложила она, – а я поднимусь туда, проверю, что с той стороны, пока вы с Малышом отдыхаете. Я быстро.

Естественно, я ответил, что пойду с ней, и взял на себя нелегкий труд идти первым.

– Там так солнечно, – заметила Взморник, пока мы одолевали последний отрезок склона. – Значит, деревьев нет. Таких больших, как эти, – уж точно.

Я возразил: утес, дескать, довольно высок и внизу, по ту его сторону, деревья непременно найдутся, а нам откроется прекрасный вид на остров с окрестными водами. Однако в действительности с гребня нам открылась картина вовсе не столь захватывающая, но много, много более странная.

VIII. Конец

Внизу оказалась округлая долина без единого зрелого дерева из тех, что густо росли на склонах горы, поросшая кустарником, ползучими вьюнами да юными деревцами, не выживающими в лесу, – зеленая, цветущая, дышащая новизной, которой я не в состоянии описать, но почувствовал сразу же, с первого взгляда. После нескольких часов подъема на кручу сквозь безветрие древнего леса она казалась... одним словом, нас словно бы пробудили от глубочайшего сна, окатив с головы до ног ведром ледяной.

– Ах! Смотри, смотри! – воскликнула Взморник, крепко прижавшись ко мне.

В ее голосе явственно слышалось восхищение и даже благоговение, однако она задрожала от страха, хотя для меня в тот момент причина всего этого оставалась загадкой.

– Стены, Бивень! Их стены! Неужто не видишь?

Я, поморгав, пригляделся, вновь поморгал и лишь после этого сумел разглядеть изогнутый контур каменной кладки, почти целиком утонувшей в волне буйно тянувшейся кверху листвы.

– В море, я знаю, кое-где есть такие же, – вполголоса продолжила Взморник. – «Под водой», как ты говоришь.

Я двинулся вниз. Взморник нехотя, а Малыш с еще большей неохотой последовали за мной.

– Человеческие существа, люди наподобие нас с тобой, выходцы из Круговорота, построить их не могли. Слишком уж они древние.

– Нет, не могли...

– Построили их Прежние – Прежний народ, больше некому. Невдалеке от Нового Вирона есть одно место... но, по-моему, те постройки не так стары. А Жила говорил, что отыскал среди леса алтарь. Об этом я тебе, помнится, рассказывал.

Не дождавшись ответа, я оглянулся на Взморник, и та робко, со страхом, кивнула головой.

– Изначально алтарь Жилы, наверное, находился в какой-то молельне, святилище... а это строение, чем бы оно ни служило, гораздо больше.

Тут я остановился, едва не споткнувшись о кромку растрескавшегося стекла, возвышавшегося над землей примерно на пару ладоней.

– Ты ведь хотел вернуться назад? – Теперь страх прокрался и в голос Взморник. – Я тоже. Идем обратно сейчас же.

– Минутку...

Несмотря на темно-синий цвет, торчащее из земли стекло казалось куда прозрачнее самого чистого, лучшего стекла работы мастеров из Трехречья. Стоило подобрать один из осколков, меня охватило странное, абсурдное ощущение, будто сейчас он покажет мне, как выглядело это место сотни, а может, и тысячи лет тому назад. Разумеется, ничего подобного осколок синего стекла мне не показал, однако, как только я поднес его к глазам, солнце словно бы озарило долину гораздо ярче, чем прежде, когда я любовался ею невооруженным глазом.

– Здесь ничего, ничего не осталось, – пробормотала Взморник. – Ничего, кроме древних развалин, обломков, не нужных никому, даже деревьям.

– Однако что-то долгое время мешало деревьям расти здесь, – заметил я. – Может, какие-то химикаты в земле, а может, тут, под землей – просто изрядно прочная, толстая мостовая... и, что бы там ни было, держалось оно вплоть до недавнего времени. Взгляни на все эти юные деревца. По-моему, ни одному из них нет и десяти лет.

Взморник безмолвно кивнула.

– Я вот гадаю, как действует это синее стекло. Такое ощущение, будто оно... видит куда больше света Короткого Солнца, чем мы, и показывает его нам. Вот, погляди.

– Не хочу! – наотрез, упрямо мотнув прелестной головкой, отказалась Взморник. – И на деревья их глядеть не хочу, и сквозь стекло их тоже. Мы с Малышом немедля идем назад, к твоей лодке.

– Если б мы...

Внезапно осекшись, я вздрогнул от неожиданности и выронил осколок стекла, разбившийся вдребезги у моих ног.

– Что стряслось?

За разговором я не сводил взгляда со дна долины и благодаря синему стеклу заметил движение в зарослях.

– Вон там, – пояснил я, указав в нужную сторону стволом пулевого ружья. – Тот куст дрогнул. Нет, не самый большой – соседний, поменьше. Там прячется какой-то зверь, причем довольно крупный.

– Не надо!

Я шагнул было вперед, но Взморник вцепилась в мое плечо что было сил.

– Постой. Послушай, пожалуйста, что я думаю, хорошо?

Я согласно кивнул.

– По-моему, дело не в... не в вылитых на землю снадобьях и не в камне под землей – вообще ни в чем подобном. Кажется, здесь... здесь они продержались дольше.

Вот этого мне в голову прежде не приходило, и, видимо, на моем лице отразилось нешуточное удивление.

– Здесь, среди моря, на крохотном островке, так далеко от всех других, живущих на суше... Долгое время они латали, подкрашивали стены, выкорчевывали деревья и дикие кусты, но лет десять назад... десять, так ты сказал?

– Так.

Тут задрожал еще один куст, чуть дальше первого, причем так призрачно, неуловимо, что дрожи ветвей проще простого было бы не заметить.

– Но лет десять тому назад опустили руки. Может, их осталось чересчур мало для стольких трудов, а может, они сочли всю эту работу бессмысленной... Знаю, ты думаешь, я дурочка...

– Вовсе я так не думаю, – возразил я. – Наивна, да, но это же – дело совершенно другое.

– Ладно, пускай я дурочка, но ведь представить на их месте людей вроде нас могу? Двуногих, как ты, и я, и все люди с той лодки... и вот живем мы здесь, а больше нигде никого нет. Живем, чиним лодки и выстроенные нами стены, а после кто-нибудь умирает, и для каждого из остальных работы становится больше. Потом умрет кто-то другой, и вскоре мы прекратим труды, однако умрем-то не все. Последний из нас проживет еще долгое, долгое время.

– Хорошо, хорошо, – уступил я. – Если это один из Прежних, в него – или, скажем, в нее – я стрелять не стану. Однако мне очень хотелось бы взглянуть на них.

Сказать откровенно, сам я не верил, что это один из Прежних, в чем оказался совершенно прав.

Минут около пяти, показавшихся мне целым часом, рыскал я по кустам, а Малыш рысцой трусил за мной следом, и, наконец, спугнул укрывшегося в зарослях зелюка. Выскочивший из укрытия зверь скачками, по обыкновению петляя из стороны в сторону, помчался прочь.

Малыш, азартно взвизгнув, рванулся за ним в погоню. Я вскинул к плечу пулевое ружье и в последний миг успел выстрелить. Зелюк, споткнувшись, рухнул на колени, но меньше вздоха спустя вскочил, свернул вправо, прыгнул раз, другой и скрылся из виду в кустах. Вмиг позабыв об усталости, я, направляемый возбужденным «хрунк-хрунк-брунк» Малыша, бросился за ним следом...

И вдруг провалился во тьму.

На сем – прямо на сем, без лишних слов – я собирался завершить и сегодняшний труд, и всю эту главу моего повествования. Дочиста вытер и убрал на место новое перо Орева, захлопнул небольшой потертый пенал, подобранный на пепелище нашей старой лавки, где его, должно быть, оставил отец, и запер на ключ ящик стола, хранилище этой повести, стопы бумаги, уже достигшей изрядной толщины.

Однако в этот раз так не получится. Не может мое падение стать обычным, проходным эпизодом наподобие Вейзера, рисовавшего карту, и всего прочего. Им, этим падением, следует закончить весь мой труд (что, пожалуй, оказалось бы самым разумным), иначе его невозможно завершить вообще.

Посему скажу тебе, читатель, кем ты ни окажись, вот что. Этим падением завершилась лучшая часть моей жизни. Темная яма в земле стала ее могилой.

Час наверняка крайне поздний, но уснуть я никак не могу: где-то там, в дальней дали, Взморник снова поет свою песнь волнам моря.

IX. Крайт

Должно быть, сознание вернулось ко мне лишь перед самой затенью. После я долгое время лежал навзничь, то открывая, то закрывая глаза, но совершенно не думая о том, что вижу. В темнеющем небе одна за другой загорались звезды. Помню, как прямо над моей головой появился Зеленый, как после он вновь скрылся из виду, ушел за край ямы, и невинные звезды, разбежавшиеся кто куда при его появлении, вернулись по местам.

Примерно в это время я почувствовал холод, а осознав, что мерзну, захотел согреться. Возможно, начал двигаться, растирать ладонями тело, или, дрожа, обхватил плечи – этого я точно не помню. В поле зрения возникали и вновь исчезали поблескивавшие глаза, заостренные лица, но о помощи я не взывал и, ясное дело, ни от кого таковой не получил.

Согрели меня лучи солнца, однако открывать глаза я, помня, что солнце ослепит, и довольно болезненно, не спешил. Затем солнце скрылось, и я, подняв веки, чтобы взглянуть, куда оно могло подеваться, увидел над краем ямы знакомую мохнатую морду Малыша, разглядывающего меня сверху. Вздохнув, я закрыл глаза, а к тому времени как снова открыл их, Малыш исчез.

Думаю, вскоре после этого я и пришел в себя, и, сев, почувствовал разом, насколько промерз, как ломит все тело, а главное, как жутко мне хочется пить. Казалось, мой дух куда-то ушел, оставив тело необитаемым, совсем как на Зеленом, но в данном случае он воротился обратно, а все эти воспоминания (уж какие есть) – воспоминания тела, не духа. Похоже, наступивший день мало-помалу близился к вечеру, а я сидел среди палой листвы на земляном дне ямы около двенадцати кубитов в глубину.

(Мой рост, надо заметить, в то время составлял три кубита с двумя ладонями – намного меньше, чем сейчас. Глядя на стенки ямы, пока дневного света хватало, чтоб оглядеться, я оценил их высоту примерно в три, если не в четыре собственных роста).

Когда-то они были обложены гладкими плитами, но не крылокаменными, не гранитными и не из какого-либо другого знакомого мне камня. Со временем кладка кое-где обвалилась, обнажив землю пополам с мелким щебнем. Прорехи внушали надежду выбраться из ямы, однако, попробовав встать, я почувствовал жуткую слабость, а голова закружилась так, что я едва не упал и поспешил опуститься на землю.

Вполне допустимо, что эта яма задумывалась как ловушка изначально, но я так не считаю. Сдается мне, то были просто остатки какого-то здания, возведенного Прежним народом – возможно, подвал башни или другой похожей постройки. Сама башня (если я не ошибся насчет ее существования) многие сотни лет тому назад рухнула, обломки ее раскатились по всей долине, а оставшаяся от нее яма с тех пор ловит осенние листья да злосчастных горемык вроде меня. Со временем коварные стебли ползучих растений затянули проем ямы, прикрыв его чем-то сродни циновке, разорвавшейся в клочья под моей тяжестью. Несколько длинных плетей свисали вниз до сих пор, и мне показалось, что с их помощью я смогу взобраться наверх – только бы дотянуться до них... однако мне, как уже говорилось, не хватало сил даже устоять на ногах.

Наступившую ночь я, как ни странно, провел без сна, хотя после падения проспал очень долго, по меньшей мере, три дня напролет. Сидел на дне ямы, дрожал, а, сгребая в кучу палые листья, чтоб устроить из них хоть какое-то подобие теплой (ну, на худой конец, не столь холодной) подстилки, отыскал поблизости пулевое ружье и чистые косточки да черепа полудюжины мелких зверьков, предсказывавшие мою судьбу яснее любой ворожбы. Молился, а с промежутками около часа стрелял из ружья в воздух, надеясь, что Взморник, где она ни окажись, услышит стрельбу и поймет: я еще жив. Когда же патронов в запасе осталось всего два, я решил сберечь их до тех пор, пока поблизости не объявится кто-нибудь.

(Наверное, до тех пор, пока не услышу ее голос, но на самом-то деле я слышу ее и сейчас, хотя она так далеко...)

Тогда я – так уж я пообещал себе самому – выстрелю еще раз, всего один раз, а если из этого ничего не выйдет, у меня останется последний патрон.

Наступившее утро ознаменовалось теплом... и новым лицом, возникшим над краем ямы. В то время я принял его за лицо мальчишки либо мужчины весьма небольшого роста.

– Вот ты где, – заговорил его обладатель.

С этим он поднялся на ноги, и тут я, должно быть, увидел, что он совершенно наг. Возможно, вдобавок понял, что он не человек, но если и так, сие не произвело на мой разум особого впечатления.

Еще секунда-другая, и он, к моему безмолвному изумлению, спрыгнул с края ямы вниз, ко мне.

– Вытащить тебя хочу, – объяснил он.

Вне всяких сомнений, сказано это было иронически, однако я иронии не уловил. Я понимал одно: спаситель пришел!

– Так как, вытаскивать?

Согласно логике, мне следовало бы сказать, что теперь он в ловушке вместе со мной, но я, естественно, ничего подобного не сказал.

– Да, будь добр, – ответил я и, полагаю, согласно закивал. – Будь добр, помоги мне, если сумеешь.

– Сумею... ты, главное, позволь. Что скажешь?

Не сомневаюсь, в ответ я снова кивнул.

Шагнув к моему пулевому ружью, он – миниатюрный, бесполый – поднял оружие, передернул затвор и вскинул ружье к плечу, целя в солнце, а может, просто в верхнюю кромку ямы.

– Мне с ним не управиться, – признался он, – но ты, Бивень, управишься без труда.

– Осторожней! – Превратившийся в негромкий хрип, мой голос показался чужим, незнакомым. – Осторожней: оно снято с предохранителя, а ты только что отправил в патронник новый заряд!

– Знаю, – ответил он, обнажив в улыбке складывающиеся клыки длиною почти до самого подбородка. – Из него ты можешь убить меня. Всего-то прицелившись и нажав на спуск. Верно?

– Но я же... не стану...

– И лишишься последнего шанса на спасение.

С этим он снова осклабился и попробовал длинный изящный клык подушечкой большого пальца, будто вдруг усомнившись в его остроте.

– Знаю, – согласился я.

В ответ он разразился звонким, восторженным мальчишечьим смехом.

– И кто я такой, тоже знаешь?

– Я знаю, что ты за существо... ты об этом?

– А кто я, стало быть, нет?

К этому времени я уже не сомневался, что он явился лишить меня жизни, и опустил взгляд к палой листве.

– Я – лучший твой друг, Бивень, единственный твой друг во всем круговороте. Разве у тебя есть другие?

Усевшись передо мной, он уложил мое ружье на колени.

Ответить тут было нечего, и посему я промолчал.

– Ты ненавидишь и меня, и весь наш народ. Что недвусмысленно дал мне понять, когда я заглянул к вам на лодку. Отчего же ты нас так ненавидишь?

Мне тут же вспомнился Жила – мертвенно-бледный, едва дышавший в крохотной кроватке, сделанной нами специально для него, однако я ответил:

– Если ты вытащишь меня отсюда, я вовсе не стану тебя ненавидеть. Наоборот, буду очень тебе благодарен.

– Откуда же взялась та ненависть, когда ты, проснувшись, обнаружил меня у себя на борту?

Молчал я довольно долго, по меньшей мере минуту, но он, казалось, готов был ждать хоть весь день.

– Сам знаешь, – в конце концов буркнул я.

– Даже не подозреваю, – покачав головой, возразил он. – Знаю только, отчего вы, жители Синего, не любите нас, и это достойно сожаления, хотя вполне понятно. Отчего ты, отдельный индивидуум по имени Бивень, всем сердцем ненавидишь меня, мне неизвестно.

Я промолчал.

– Меня. Не всю нашу расу в общем, но меня – да-да, я чувствую. Отчего же Бивень ненавидит меня? Правда, я до сих пор не назвался... не определился пока что с именем, а времени у нас полно... но отчего ты меня ненавидишь?

– Да ни при чем тут ненависть, – возразил я. – На шлюпе я тебя испугался, потому что знал: ты явился пить нашу кровь.

Ингум лишь смерил меня выжидающим взглядом.

– О вас, об ингуми, я знаю достаточно, чтобы перепугаться вдесятеро сильнее. Знаю, как вы сильны и что плаваете куда лучше нас, да еще и летать умеете. И насколько вы умны, знаю тоже.

– Вправду? Насколько же мы умны? Расскажи, послушаю с удовольствием.

– Ты говоришь на моем языке не хуже меня, а если захочешь, притворишься одним из нас так, что я даже не заподозрю подвоха. В Круговороте Длинного Солнца одному из вас удалось стать нашим Пролокутором... – Тут я слегка замялся. – Объяснять, кто такой Пролокутор, нужно?

Ингум отрицательно покачал головой:

– Нет. Продолжай.

– Он притворялся дряхлым, еле передвигавшим ноги стариком, но всех вокруг видел насквозь и раз за разом обводил вокруг пальца наш Аюнтамьенто. И остальных успешно дурачил тоже. Долгие годы никто не сомневался в том, что он человек.

– Понятно. То есть он был хитроумным врагом, едва не погубившим тебя.

Под определенным углом зрения в глазах ингума поблескивал свет сродни отблескам желтого пламени.

– Нет, врагом он мне вовсе не был. Он был мне другом... ну, если не мне, то Шелку уж точно, а я тоже был другом Шелка.

Донельзя изможденному, терзаемому болью, мне даже в голову не пришло, что этот ингум навряд ли когда-либо слышал о Шелке.

– Хочешь сказать, ты возненавидел этого человека, потому что он подружился с твоим другом?

– Нет... я всего-навсего чересчур просто описал положение.

– Жизнь вообще чаще всего проста.

– Патера Кетцаль не был человеком вовсе, но мы об этом не знали. Он был одним из вас... и пил кровь!

– Эх, побеседовать бы мне с ним, – негромко, будто про себя, пробормотал ингум.

– Он мертв.

– О-о, вот как? Вы напали на друга и убили его, обнаружив, что он – один из нас?

Как ни хотелось мне ответить, что убил патеру Кетцаля вовсе не я, о чем сейчас всем сердцем жалею (причем ответил бы чистую правду), сильнее, отчаяннее всего мне в ту минуту хотелось выбраться из ямы.

– Ничего подобного. Мы даже не подозревали, кто он, до самой его гибели. Подстрелили его тривигантки, с которыми мы дрались. Рана оказалась смертельной.

Все это тоже было чистой правдой.

– Значит, теперь ты ненавидишь его за то, что он пил вашу кровь и обманывал вас, и переносишь ненависть к нему на меня? В этом-то и вся причина?

– Ты пил кровь Малыша.

– Твоего гуса? Да, пил. Ну а еще?

И тут я вправду пустился в подробные объяснения:

– У меня есть жена и дети...

– Знаю. На острове, называемом Ящерицей, или островом Ящерицы.

Очевидно, я в изумлении разинул рот.

– Ладно. Ты отвечал на мои вопросы, и я отвечу тебе на этот. Помнишь, когда я приходил к вам на лодку, твоя сирена обмолвилась, что ты разговаривал с командой другой?

– Сирена? – К охватившему меня изумлению прибавилась неспособность ясно мыслить. – Ты о Взморник?

– Ну, можно назвать ее и так.

– Да, она очень красива собой, но... – Тут я невольно сглотнул, хотя во рту так пересохло, что ладони – и те казались влажней языка. – Но она же вовсе не... не обольстительница. Она еще совсем молода...

Ингум улыбнулся (а я и забыл, что они тоже умеют улыбаться).

– Ладно, забудем об этом слове. Твоя юная спутница обмолвилась, что ты разговаривал с людьми с другой лодки.

– Но не... не из этого же ты разузнал о моей семье!

– Именно «из этого» и разузнал. Отыскал ту лодку, оказавшуюся не слишком-то далеко от вашей, и побеседовал с ее командой. Естественно, меня они принимали за одного из вас, тем более что я сообщил им кое-какие ценные сведения, выдуманные на ходу. Взамен мне назвали твое имя и имя твоей жены и рассказали, куда ты держишь путь – что мне, главным образом, и требовалось. Поселений, житель которых может носить имя Бивень, существует не так уж много, и я отправился в ближайшее. В Новый Вирон. Летать мы, сам знаешь, умеем гораздо быстрее, чем плавают ваши лодчонки. Там я тоже навел кое-какие справки и разузнал остальное, причем без малейших хлопот.

Если мое лицо к тому времени не помрачнело как туча, оно бессовестно лгало: сказать правду, я был готов выхватить у ингума пулевое ружье и пристрелить его.

– Что ты сделал с моей семьей?

– Ничего. Пролетел над вашим островом, взглянул на твой дом и бумажную мельницу. Порой я любопытен, как и всякий другой. Еще видел женщину, стоявшую на берегу, глядя в море, изрядно старше, невзрачнее той, новой жены, с лодки, однако не сделал с ней ничего дурного. По-моему, она меня даже не заметила. Доволен?

Я кивнул.

– Прекрасно. Будь добр, возьми назад, – продолжил он, протянув мне пулевое ружье. – Я им воспользоваться все равно не могу, а ты можешь. Пусть лучше будет у тебя.

Я, молча приняв оружие, щелкнул предохранителем.

– Так ты не собираешься стрелять в меня? – усмехнулся ингум и шутовски поднял руки кверху.

– Нет. Нет, не собираюсь.

– Чувствую, ты вспоминаешь о чем-то. Не хочешь ли рассказать, о чем?

– Ни о чем особенном.

В висках жутко ныло, и надежда, на минуту-другую вернувшая меня к жизни, угасла. Может, сунуть в рот дуло, да и дело с концом? Возможно, так оно будет лучше всего...

– Расскажи. Пожалуйста.

Возможно, меня чересчур поразило слово «пожалуйста» в устах одного из этих чудовищ, а может, причина состояла в чем-то другом, но я уступил.

– Вспомнилось мне, что одна женщина – звали ее Синелью – однажды рассказывала Крапиве об одном человеке. Об изголодавшемся заключенном по имени Гелада, безнадежно застрявшем в подземельях. Круговорот Длинного Солнца, где я жил раньше, весь сплошь пронизан ужасными подземными коридорами...

– И Гелада безнадежно застрял в них, – поторопил меня ингум.

– Да, и очень хотел выбраться наверх. Кому бы на его месте этого не хотелось? При нем имелся лук, но Чистик, спутник Синели, сказал, что стрелять в них Гелада не станет, так как они – его единственный шанс. Без них ему из подземелий не выбраться.

– Совсем недавно все то же самое говорил тебе я. Говорил, и тебе следовало бы прислушаться. Вызволив тебя отсюда, я окажусь в ужасной опасности, не так ли? Если, конечно, загодя не избавлю тебя от пулевого ружья и ножа.

Лицо его, несмотря на довольно высокий лоб, очень напоминало морду какого-нибудь пресмыкающегося, но голос, казалось, принадлежал юноше... моему сыну.

– Нет, – возразил я, хотя уныние лишило меня всякой охоты спорить. – Если ты поможешь мне выбраться на волю, я ни за что не причиню тебе зла. Никогда, ни по какой причине.

Ингум поднялся на ноги.

– Сейчас я уйду, оставлю тебя, однако подумай вот о чем. Мы могли бы истребить вас всех, до последнего. Мы, как ты верно заметил, сильнее и умеем летать. Наша раса куда старше вашей, нам известно такое, о чем вам даже не приснится во сне. Отчего мы до сих пор не сделали этого, раз уж вы ненавидите и убиваете нас, когда только сумеете?

– Наверное, вам нужна наша кровь.

– Именно. Вы для нас – дойный скот.

Я ждал, что он взлетит, но он вскарабкался наверх по гладкой каменной стенке ямы, точно белка на дерево, причем так легко, что мне на минуту показалось, будто я смогу повторить сей трюк. Большой палец сам собой лег на предохранитель, однако без него я не сумел бы выбраться на свободу. Не мог я освободиться и от воспоминаний о временах, когда Жила еще не родился, а о Копыте со Шкурой мы даже не помышляли, а именно – как мы с Крапивой однажды тащили из трясины чужую корову в напрасной надежде, что в случае успеха хозяин отдаст ее нам...

Едва ингум скрылся из виду, я, опершись на пулевое ружье, словно на костыль, встал с земли и (вот дурень-то!) полез за ним следом, но только совершенно выбился из сил, а взобраться хотя бы до половины собственного роста так ни разу и не сумел.

* * *

Минувшей ночью я прекратил писать, поскольку не смог заставить себя взяться за описание остатка того дня, и пришедшей ему на смену ночи, и дня следующего – того самого, проведенного за слизыванием со стенок ямы росы, вначале лежа на животе, затем стоя на коленях, затем встав во весь рост, и, наконец, когда в яму заглянуло Короткое Солнце, а роса почти высохла, вытирая пальцами камень над головой да суя их в рот, как только они чуть увлажнятся. Все вместе составило, самое большее, пару пригоршней воды. Никак не более, это точно, а скорее, гораздо меньше.

Прежде я молился. Затем, когда посланный богами спаситель оказался Крайтом, проклял от всего сердца всех богов до единого. В тот день я уже не молился, не сыпал проклятьями... нет, ничего подобного.

О чем же мне так не хотелось писать прошлой ночью? А вот о чем... уж сегодня-то вечером я постараюсь собраться с духом и продолжить повествование. Как-то, пока я лежал на дне ямы, мне показалось, будто надо мной возвышается человек с длинным носом (то есть либо человек высокого роста, либо паук невиданной величины). Откуда-то зная, что при первом моем движении он исчезнет, я не шелохнулся и даже не поднял век. Тогда он коснулся каким-то предметом, который держал в руке, моего лба, и яма исчезла, как не бывало.

Яма исчезла, а я оказался в кухне Крапивы. Варившая похлебку Крапива на моих глазах добавила в котелок целую тарелку мелко нарубленного мяса, расшуровала огонь, обернулась, увидела меня. Мы обнялись, поцеловались, я объяснил ей, что в действительности меня здесь, в кухне, нет, что сейчас я лежу на дне ямы среди развалин какой-то башни, выстроенной Прежними на далеком-далеком острове, и умираю от жажды.

– Ох, ты! – воскликнула Крапива. – Сейчас принесу воды.

Сбегав к мельничному ручью, она принесла целый ковшик чистой холодной воды, но я не смог отпить из него ни глотка.

– Идем со мной, – сказал я. – Я покажу тебе, где я, а когда ты дашь мне эту воду там, смогу напиться.

С этими словами я взял ее за руку (да-да, дорогая моя Крапива, стиснул в ладони твою жесткую, натруженную ладошку) и повел было к яме, на дне которой лежал, однако она уставилась на меня, будто на какую-то жуть из могилы, и завизжала. Этого визга мне не забыть до конца дней, а после...

После я вновь оказался на дне ямы. В небе пылало золотом Короткое Солнце.

Ингум вернулся спустя час или два после того, как Короткое Солнце, миновав яму, скрылось из виду. Ухватившись пальцами ног за край ямы, он взглянул вниз, на меня, и я обнаружил, что на нем одна из моих рубашек и мои старые брюки. Слишком свободные в поясе брюки он засучил до колен, а рубашка вовсе висела на нем мешком, будто отцовский плащ на играющем во взрослого малыше.

– Бивень! – окликнул он меня. – Бивень!

Я, кое-как ухитрившись сесть, кивнул головой.

– Смотри, Бивень, что я тебе принес! Целую бутылку воды! – продолжал он, подняв бутылку над головой. – Прихватил с собою порожнюю и наполнил доверху из ручья, нашедшегося неподалеку отсюда. Ну, не умно ли с моей стороны?

Я хотел было заговорить, взмолиться: дай, дай мне, скорее, – однако не смог произнести ни слова и снова кивнул.

– Ты ведь пообещаешь за нее все что угодно, не так ли? – С этими словами он спрыгнул в яму. – Готов обменять эту бутылку на твое пулевое ружье. Что скажешь? Меняемся?

Должно быть, я согласно кивнул, так как бутылка оказалась в моих руках, однако ингум не отпускал ее тоже. Поднеся ее к губам, я пил, пил, пил... в жизни бы не поверил, что смогу осушить бутылку такой величины, даже не отнимая ее ото рта, но эту осушил одним духом.

– Ну что ж, теперь тебе легче, – не спрашивая, утверждая, заметил ингум.

– Да, – подтвердил я, обнаружив, что снова могу говорить, только голос кажется совсем не моим. – Да, так и есть. Спасибо.

– Знаю, знаю. Самому точно в таком же положении бывать случалось. А ведь я, Бивень, принес тебе не только бутылку воды, но и моток веревки. Не то чтоб толстой, но, думаю, выдержит. Нести что-либо в полете, видишь ли, очень, очень нелегко. Во-первых, ноша вниз тянет, а во-вторых, держать ее, кроме ступней, нечем.

В доказательство он задрал ногу, да так, что далеко не всякий из людей сумел бы повторить сей трюк, и я обнаружил, что пальцы на ней не уступают длиной пальцам моих рук и вдобавок заканчиваются когтями.

– Спасибо, – повторил я. – Благодарю тебя от всего сердца.

– Вскоре я... или, вернее, я и моя веревка вытащим тебя отсюда. Однако тебе придется помочь нам, а прежде пообещать кое-что. Торжественно пообещать.

Я с вымученной улыбкой кивнул.

– Вопрос! – Вытянутый им в мою сторону указательный палец тоже заканчивался когтем. – Ты – человек разумный? Последовательный? Бесстрастный? Готов ли ты следовать разуму, куда бы он ни привел?

Я, запинаясь, промямлил, что прилагаю к этому все усилия и считаю себя таковым.

– Тогда вернемся назад. Нет, не к лодке: возвращаться в такую даль нам с тобой незачем. Давеча я хотел разобраться, отчего ты меня ненавидишь, и ты объяснил: оттого-де, что мне требуется пить твою кровь, и еще потому, что один из нас обманул тебя, притворившись одним из вас там, в другом круговороте. Помнишь?

– Да, – подтвердил я, даже не представляя, к чему он клонит.

– До этого ты прогнал меня со своей лодки, несмотря на то, что я не пытался тебя обмануть. Если я не стану пить твою кровь – а я не стану, даю в том слово – прогонишь ли ты меня снова?

Жажду я утолил, но совершенно ослаб, а еще мне порядком нездоровилось.

– Если сумею.

– Отчего же?

– Один из вас чуть не погубил моего сына.

Голова ингума закачалась из стороны в сторону.

– Но ведь не я же! Более существенных резонов у тебя нет?

– Еще ты пил кровь Малыша, а если б сумел, насытился бы и кровью Взморник.

– Хорошо. Даю слово не пить и их крови. Но знай: дальше этого я не пойду. Мне, как и тебе, нужна пища. Итак, позволишь ли ты мне остаться на лодке, если я тебя вытащу?

Вполне уверенный, что спасать меня он не собирается, я ответил: да, дескать, позволю.

– Твоя репутация в вашем поселении неплоха. Вправду ли ты – человек слова? Священно ли для тебя твое слово, пусть даже данное мне?

– Да, – подтвердил я.

– Не слишком уверенно... Слушай же. Ты идешь в Пахароку.

Должно быть, в тот миг мои глаза открылись чуточку шире прежнего.

– Да. Люди с той, другой лодки рассказали и это. Признай: ты идешь в Пахароку.

– Мы... стараемся добраться до Пахароку.

– Вот, уже лучше. Там ты собираешься взойти на борт посадочной шлюпки и лететь к тому большому кораблю.

Я кивнул, но, сообразив, что кивка недостаточно, добавил:

– Мы надеемся долететь назад, до Круговорота, как ты и говоришь. Уж я-то – точно, и Взморник возьму с собой, если она согласится, и если ее пустят на борт.

Ингум, изогнув запястье назад, в обратную сторону (подобного не вышло бы ни у одного человеческого существа), ткнул себя пальцем в грудь.

– Я хочу лететь с вами. Поможешь ли ты мне в этом, если я помогу тебе отсюда выбраться?

– Да, – вновь сказал я.

Ингум с кривой улыбкой закачался из стороны в сторону, совсем как патера Кетцаль.

– Неужели?

– Да, помогу.

– Нет уж, придется тебе дать обещание посущественнее. Слушай, Бивень. Я помогу тебе добраться к нужному месту до отлета посадочной шлюпки всем, чем сумею. Думаешь, я буду чинить тебе препятствия? Ничего подобного. Наоборот, окажу всю посильную помощь. Вот ты говоришь, мы сильны. Неужели тебе не пригодится в пути сильный друг? Еще ты превозносил наше хитроумие. Оно тоже к твоим услугам. Нет, не спеши отказываться, доверься мне. Доверься мне, иначе погибнешь.

– Я тебе верю, – ответил я, причем ответил чистую правду. Таково уж мерило человеческой (по крайней мере, моей) любви к жизни: ингум потребовал от меня доверия, если я хочу жить, и я поверил ему без разговоров.

– Хорошо. Позволишь ли ты мне отправиться с тобой и помогать тебе? Готов ли дать слово не раскрывать моего истинного естества никому?

– Да, если ты вызволишь меня из ямы.

– До искренности все еще далеко... Веришь ли ты в богов? В каких? Кто они?

Я одним духом отбарабанил имена Девятерых.

– Который значит для тебя больше всех? Назови его!

– Всевеликий Пас.

– Ты что-то утаиваешь. Думаешь, сможешь меня одурачить, поскольку я могу одурачить тебя? Ошибаешься, и лучше усвой это с самого начала. Кто из богов значит для тебя больше всех?

На том мое сопротивление и кончилось.

– Иносущий. И Пас.

Ингум заулыбался.

– Нравишься ты мне, Бивень. Вправду нравишься. Так я тебя, того и гляди, полюблю. Слушай дальше. Клянусь Пасом, Иносущим и моим собственным божеством не питаться ни твоей кровью, ни кровью Взморник, как ты ее называешь. И крови твоего ручного гуса не выпью больше ни глотка. Кроме того, клянусь блюсти сию клятву без плутовства, без двурушничества и без казуистики. Блюсти не только ее букву, но дух. Этого довольно?

Я кивнул головой.

– Тогда все остальное – пустая трата времени, ну да не страшно. Не страшно. Кроме того, я клянусь, пребывая с тобою на лодке, не обманывать тебя, притворяясь одним из вас, и даже не пробовать притвориться твоим сородичем. Что тебе еще сказать? В чем заверить?

– Ни в чем, – отвечал я.

– Тем не менее я продолжу. Слушай, Бивень. Какая тебе разница, где я буду охотиться на твоих соплеменников, здесь или там? Станет ли их кровь драгоценнее на борту... э-э... пустотного корабля?

– Нет.

– Совершенно верно. Разницы – ни малейшей. Просто мне без лишнего соперничества будет легче кормиться. А здесь нас, охотящихся на твоих друзей и родных, останется одним меньше.

Тут он на пару секунд умолк, оценивая мою реакцию.

– Ну а если я оставлю тебя здесь, кто, по-твоему, Бивень, начнет охоту на твою семью? На ту милую женщину и ваших с нею детишек, оставшихся дома, на острове Ящерицы? Не сомневаюсь, ты ведь об этом подумал?

Я отрицательно покачал головой.

– Я, разумеется, кто же еще! Допустим, я оставлю тебя здесь, в яме, но не просто оставлю и позабуду о тебе навсегда. Нет, я вернусь туда с весточкой о тебе, а ты не сумеешь их защитить. Нужно ли выразиться еще яснее? Если да, я готов.

Я вновь покачал головой.

– Ладно. Поклянусь чем угодно – Пасом, Иносущим, и твоим божеством, если позволишь.

– И тогда сможешь рассчитывать на мою дружбу и помощь. На сей счет повторяться не нужно?

– Не нужно, – подтвердил я.

– Тогда поклянись принять то и другое. Не убивать, не ранить меня, не гнать меня прочь и не выдавать кому бы то ни было по каким бы то ни было причинам. И всеми силами позаботиться, сделать все возможное, чтоб я оказался на борту посадочной шлюпки к моменту ее отлета. Чтоб мы оказались там оба.

Произнося эту клятву, я порой запинался, путался в выражениях, но ингум всякий раз терпеливо меня поправлял.

Стоило мне закончить, он отвернулся прочь.

– Прости, Бивень. Мне вправду очень, очень жаль. Почти... почти. Ты старался, как только мог. Если смогу, вернусь завтра.

Прежде чем я успел сказать хоть слово, ингум снова вскарабкался по стенке ямы наверх.

Тут я сломался. Наверное, в сердце я все же трус. Возможно, все люди таковы, но я-то уж точно. Я клялся, молил, ударился в слезы, завизжал во весь голос, вновь зарыдал... и лишь после этого он обернулся. Остановившись на краю ямы, ингум по имени Крайт обернулся, воззрился на меня во всем моем ничтожестве. Возможно, заулыбался, оскалился, а то и зарычал – определенно сказать не могу.

– Бивень? – только и сказал он.

– Да! – вскричал я, с мольбой протягивая к нему руки, обливаясь слезами, точно в раннем детстве.

– Нет, Бивень, не убедила меня твоя клятва. И никакая из клятв, которую ты можешь дать, думаю, не убедит. По крайней мере, сегодня... а может, и никогда. Я не могу тебе верить, и даже не знаю, чем ты мог бы...

На этом он оборвал фразу, умолк – возможно, только затем, чтоб полюбоваться моими слезами.

– Постой! – захлебываясь рыданиями, продолжил я. – Пожалуйста, подожди! Позволь сказать еще кое-что!

– Ладно, – кивнул ингум. – Минуту-другую послушаю... если вздор нести не начнешь.

– Выслушай меня... это все, о чем я прошу. Мой дом на Ящерице. Ты видел. Сам говорил, что пролетал над островом и видел Крапиву на берегу.

– Дальше.

– Я выстроил его сам, и жили мы в нем многие годы. И мне известно, как и что у нас в доме устроено. Разве это не очевидно? Уж тут-то ты должен мне поверить.

– Пока что верю, – вновь кивнув, подтвердил ингум.

– Изнутри и окна, и дымоход забраны решетками. Обе двери запираются на надежные замки, а, кроме того, на засовы. Тяжелые деревянные засовы – их нужно поднимать и опускать. Когда конъюнкция на носу...

– А она уже на носу. Дальше.

– Когда конъюнкция на носу, двери запираются на засов постоянно. Жена запирает их с затенью, даже если я еще тружусь на мельнице. Чтобы попасть домой, приходится стучаться.

– То есть ты предлагаешь постучаться и скопировать твой голос. Что ж, дело вполне возможное.

– Нет, – покачав головой, возразил я. – Будь добр, позволь досказать. У меня... у меня есть идея получше.

– Что ж, давай послушаем, – откликнулся он, причем его голос вполне мог бы оказаться голосом Жилы.

– Когда конъюнкция позади, она забывает... не запирает дверей на засовы вообще. Говорил я ей, говорил, но все без толку. Если я засовы не заложу, никто о них и не вспомнит.

С этими словами я сунул руку в карман, вынул ключ от дверных замков и показал ему.

– Ты хочешь отправиться в Круговорот. Но если не попадешь туда... если мы туда не попадем... останешься здесь. С ключом от наших дверей.

Ингум призадумался, хотя как знать: возможно, его колебания были чистой воды притворством.

– Но обещай вернуть его обратно, если мы оба попадем в Круговорот, – добавил я.

Лицо ингума сделалось бесстрастным, точно змеиная морда.

– А ты поверишь моему обещанию?

– Да. Да. А как же.

– Тогда поверь и этому. Я вытащу тебя немедля, как только ты бросишь мне ключ.

И я послушался. Правда, ослаб настолько, что не сумел добросить до него ключ с первого раза, и ключ, зазвенев о каменную облицовку в ладони от края ямы, упал на дно, а я, бросившись ловить его в воздухе, едва не упал сам.

Ингум, опустившись на колени, протянул вниз сложенные горстью руки.

– Я жду, Бивень.

Я бросил ключ кверху снова, и чешуйчатые ладони сомкнулись вокруг него на моих глазах.

Ингум, не говоря ни слова, поднялся, сунул ключ в карман, отвернулся и неуверенно, подволакивая ноги, двинулся прочь.

Случается порой, что время ничего не значит. Так вышло и на сей раз. Сердце в груди колотилось как бешеное, а я утирал, утирал лицо ладонями...

Возвращение ингума показалось мне чем-то сродни теофании. Я так хотел, жаждал увидеть его, что, увидев, похолодел от ужаса: вдруг он мне только чудится?

– Прихвати мое пулевое ружье, – сказал он. – Может понадобиться.

Я послушно забросил ружье за спину, перекинув ремень через плечо.

– Я не настолько тяжел, чтоб поднять тебя. Ты меня просто вниз стащишь, – продолжил он, сбросив в яму моток веревки. – Другой конец привяжу к одному из вон тех кустиков. Сможешь выкарабкаться – ты спасен. Не сможешь...

Умолкнув на полуслове, он только пожал плечами.

Конечно же, я не пропустил ни единой опоры, ни единой бреши в каменных плитах и постарался вспомнить во всех подробностях, как Шелк карабкался на стену вокруг виллы Крови, а после забрался в сам особняк, но ничего не помогало. В конце концов помог мне Крайт, ухватив меня за руку, а когтистыми ступнями упершись в небольшое углубление, вытоптанное им же самим. На ощупь его ладошка – гладкая, холодная, сильная – оказалась отвратительно мягкой.

И вот наконец миг свободы настал. Утвердившись на краю ямы, которую успел изучить во всех подробностях, я бросил прощальный взгляд вниз, оглядел напоследок кости и камни на дне, ворох палой листвы и обрывки ползучих стеблей.

– Ну а веревка? – спросил ингум. – С собой заберем?

Я отрицательно покачал головой.

– А вдруг потребуется? Я ее с твоей лодки принес.

Значит, шлюп цел! Одна эта уже новость придала мне толику сил.

– Оставь, – велел я. – Мало ли, еще кто-нибудь туда свалится.

Долгий путь назад, к шлюпу, мы проделали вместе.

– Ты же умеешь летать, – напомнил я ему, когда мы остановились передохнуть. – Отчего не летишь туда? А я приду как можно скорее.

– Боишься, что я тебе не доверяю?

Сие я, разумеется, опроверг.

– И правильно. Уж теперь-то, когда ты выбрался из ямы, да при ноже, не говоря о моем пулевом ружье, сомневаться в тебе просто глупо. Ты ведь запросто мог бы убить меня да забрать ключ из кармана.

Я согласно кивнул, хотя про себя подумал, что убить его оказалось бы далеко не так просто, как он говорит.

– Я собираюсь стать одним из вас. На самом деле, уже стал... с того времени как позаимствовал у тебя одежду. И потому теперь должен подражать вам, а значит, идти пешком, пусть даже ходьба для меня изрядно трудна, – с горькой улыбкой сообщил он. – Как по-твоему, похож я на настоящего мальчишку?

Я отрицательно покачал головой.

– Вот видишь? Я слово держу. Однако той девице, которую ты зовешь Взморник, буду казаться мальчишкой, и всем прочим, кого мы ни встретим, тоже, если только они не... ну, сам понимаешь. Таким образом, летать я не могу. Не могу летать, поскольку летать не можете вы. Скажи, ты парадоксы любишь?

Я ответил, что Шелк любил их куда сильнее.

– То есть в точности как ты и говоришь, был много мудрее тебя. Однако прежде чем мы с тобой, Бивень, расстанемся, я тебе ими до смерти надоем: парадоксов у меня в запасе – хоть отбавляй. Вот, например: кто попытается жизнь свою сберечь, тот потеряет ее, а кто жизнь потеряет, тот ее обретет. Как тебе этот? Нравится?

– Может, и понравился бы, если б я понял, в чем суть, – ответил я.

– Парадоксы объясняют все, – возразил Крайт, – и посему сами объяснению не поддаются.

* * *

Разумеется, то был второй его парадокс... или, скорее, великая истина, воплощенная в парадоксе, а суть ее в том, что суть вещи не описать, не выразить через саму вещь. Вот, для примера, на днях явился сюда, ко мне на суд, гадатель. Явился, как сам сказал, отчасти за разрешением заниматься у нас в поселении своим ремеслом, а отчасти (но это уже мои собственные догадки), поскольку надеялся снискать здесь известность.

Одним словом, он вызвался предсказать по звездам мое будущее. Я отказался, заметив, что на дворе полдень и звезд он, даже выйдя наружу, не разглядит. На это он возразил, объявив, что точно знает их положение и без этого, развернул перед нами добрых две дюжины обширных карт и пустился в долгие, витиеватые разглагольствования, которых никто из нас понять не сумел.

Я оборвал его, объявив, что для предсказаний судьбы ему не требуется ни мое, ни чье-либо еще позволение, пока он ведет себя подобающе, и прибавил, что он волен брать плату со всякого глупца, согласного платить за гадания.

Тогда гадатель ретировался в дальний угол зала, и вскоре я позабыл о нем, но спустя час-другой он снова вышел вперед и во всеуслышанье объявил, что прорицание для меня готово. (Прорицание его оказалось обычной смесью лести с угрозами: я, дескать, приведу к победе три чужих для меня поселения; предстану перед уголовным судом; чужим вернусь на родину сыновей; обрету новую любовь и так далее и тому подобное – пересказывать весь этот вздор целиком, право слово, не стоит трудов.) Когда он умолк, я осведомился, каким образом мне – или любому другому из тех, кому он предсказал судьбу, – убедиться в достоверности его предсказаний, а он торжественно, без тени улыбки объявил: их достоверность-де подтверждают сами звезды!

Ясное дело, все вокруг расхохотались, однако я редкий день не слышу доводов подобного рода, причем высказываемых с абсолютной уверенностью. Допустим, кто-либо о чем-то свидетельствует, а если в его свидетельстве возникают сомнения, клянется, что это чистая правда, и... И дюжина человек глубокомысленно кивает головой: дескать, раз он клянется, что это правда, значит, так оно и есть.

Да, все это довольно просто, но как же быть с первым из парадоксов Крайта? Сейчас мне думается, он намекал, что меня обрекло на погибель стремление выбраться из ямы любой ценой. Хватило бы мне мужества отвергнуть помощь ингума, меня мог бы спасти кто-то другой, а может, я сумел бы выкарабкаться сам и со временем вернулся к себе, в собственный дом, которого, уверен, не увижу более никогда.

Никогда... никогда в жизни, пусть даже бури и волны пощадили, обошли его стороной.

* * *

Повесть свою я собирался продолжить (или, скорее, возобновить) нынче же ночью, рассказав, как мы с ингумом проделали путь со склона горы к шлюпу, как отправились на поиски Взморник и так далее. В таком случае я вплотную приблизился бы к тому моменту, когда получил от нее то самое колечко.

Однако времени у меня нынче ночью будет не слишком-то много, и лучше уж я воспользуюсь им, чтоб описать нечто, случившееся днем. Происшествие это в некотором смысле прямо касается всего, о чем я хотел написать, а до отложенного я тоже вскорости доберусь.

С утра один из поселенцев пришел просить на суде защиты от Прежнего народа. Разумеется, просителя подняли на смех, а я, восстановив благочиние, заметил, что его же собственные соседи, местные поселенцы, не допуская и мысли о существовании Прежних в наше время, ему не верят, и предложил для начала представить нам хоть какие-нибудь доказательства собственной правоты, имеющиеся в его распоряжении, не то его, чего доброго, совсем засмеют.

В ответ человек этот (а зовут его Барсат) признался, что не имеет никаких доказательств существования Прежнего народа, помимо свидетельства супруги, каковую готов представить суду назавтра, но принялся клясться: он, дескать, сам видел Прежних целых три раза, и настроены они были отнюдь не дружески.

Я спросил, чем же он мог их обидеть. Этого он не знал – по крайней мере, ответил, будто не знает. Тогда я попросил описать, при каких обстоятельствах ему довелось увидеть их в первый раз. Барсат ответил, что отправился в джунгли нарубить дров, но вдруг увидел их – около полудюжины, стоявших или сидевших в чащобе, глядя на него без малейшего дружелюбия, – и повернул обратно. На вопрос, сколько их было в точности, он ответить не смог, чем навлек на себя новые насмешки.

Вот это-то вкупе с очевидной искренностью и убедило меня: он не лжет. Если б лгал, его свидетельство оказалось бы куда обстоятельнее и уж точно куда поразительнее... а кроме того, когда Соседей собирается более двух, сосчитать их, согласно моему собственному опыту, весьма нелегко.

* * *

Когда мы с ингумом начали спуск с горы, час был уже поздний, а идти быстро либо подолгу ни он, ни я не могли. Однако ни в коем случае не воображай, будто я упал духом – нет, я отнюдь не отчаялся. Здоровье внушает нам бодрость, а хвори и немочи – печаль да тоску... по крайней мере, таково уж расхожее мнение. Сам я могу сказать только, что не чувствовал себя столь же хворым и обессилевшим никогда в жизни, но мое сердце рвалось из груди от радости. Я выбрался, выбрался! Свободен! Избавлен от гибели и даже от жгучей жажды, в конце концов превратившейся в пытку куда хуже, страшней безысходности. Окрестные скалы и древние, обросшие бородами мхов деревья казались невыразимо прекрасными, сам вольный воздух был просто чудо как хорош. Ингум заверил меня, что знает кратчайший путь к шлюпу, и мне невольно вспомнилась добрая дружба патеры Кетцаля с Шелком. Быть может, этот ингум станет добрым другом Взморник и мне?

Поразмыслив, я довольно быстро внушил себе, что он им уже стал.

Утолив жажду водой, принесенной ингумом в бутылке, а после напившись из показанного им ручья, я почувствовал зверский голод. Утешало одно: провизия на шлюпе имелась, и вдобавок мы с ингумом вполне могли заметить ускользнувшую от нас со Взморник дичь.

«В таком случае, – думалось мне, – я пристрелю ее, освежую и съем на месте».

С этим мыслями я снял с плеча пулевое ружье и двинулся дальше, держа его наготове.

Стоило нам одолеть около двух третей пути, в ветвях необъятного эвкалипта, рухнувшего считаные дни тому назад, что-то зашуршало. Вокруг к этому времени почти стемнело, и шорох увядающей листвы я расслышал куда явственнее, чем разглядел движение.

Сняв оружие с предохранителя, я осторожно двинулся вперед, и как только листва зашуршала снова, вскинул ружье к плечу.

– Не стреляй, пока не разглядим, кто там, – встревоженно шепнул ингум.

Но я его не послушал. Вполне уверенный, что знаю, где затаился зверь, я твердо решил если не застрелить, то ранить его, убеждая себя, что после этого выследить подранка не составит труда.

Как только ветви зашуршали в третий раз, я нажал на спуск, но ингум хлопком ладони сбил мне прицел, и все это произошло куда быстрее, чем я завершил сию фразу.

Не успели отзвуки выстрела стихнуть, как к нам с быстротой молнии (скорость гусы на коротком расстоянии могут развить потрясающую) ринулся вырвавшийся из укрытия Малыш. Случись все это пятью минутами позже, будь тень самую малость темнее, он раскроил бы мне туловище от бедра до плеча. На мое счастье, в последний миг он сумел узнать меня, а заодно узнал и ингума и на полном ходу свернул к нему.

Да, об умении патеры Кетцаля летать я писал, а в подземельях даже слышал хлопанье его крыльев, однако собственными глазами в полете его не видел ни разу. Здесь, на Синем, мне доводилось наблюдать ингуми в полете не раз и не два, но только издали, так что они казались кем-то вроде нетопырей или даже птиц. В тот миг в сумерках под сенью деревьев я увидел взлетающего ингума буквально на расстоянии вытянутой руки. Выглядело это вот как: ингум подпрыгнул кверху, пропуская под собой несшегося к нему Малыша, руки его истончились, раздавшись вширь, вытянулись в длину, натянувшие кожу, точно паучьи тенета, пальцы тоже сделались длинными-длинными – каждый длиннее моей руки... Согласен, описание не слишком-то ясное, но каким образом описать все это иначе, яснее, я себе даже не представляю. Затем он замахал руками, причем не медленно, как обычно машут крыльями ингуми в полете, но лихорадочно, торопливо, подняв в абсолютной, мертвенной тишине нешуточный шквал. Развернувшийся назад Малыш прыгнул следом, целя в него клыками...

Однако удар его угодил в пустоту. Ингум исчез во тьме среди пышных ветвей, как не бывало.

– Малыш! Малыш! Это я! – окликнул я Малыша и присел, как обычно, на борту шлюпа.

Малыш двинулся ко мне без спешки, явно прекрасно (не хуже меня самого) помня, как я стрелял в него меньше минуты назад, и прекрасно видел, что пулевое ружье до сих пор у меня в руках. Тогда я, отложив ружье в сторонку, заговорил с ним, и, хотя уже не припомню, что такого сказал, слова мои, очевидно, подействовали: вскоре он сунул лобастую голову мне в ладони, как делал порой, пока мы плыли вдвоем по волнам широкого-широкого моря. Говорил я с ним, трепля его за уши, почесывая морду, пока день не подошел к концу и на небе не загорелись звезды, и, несомненно, наговорил кучу вздора, но кое-что весьма меня впечатлило, а посему непременно должно быть описано. Вот, кажется, точные мои слова:

– А ты, Малыш, думал, я вовсе сгинул, верно? Ну так к тому все и шло. Бедный Малыш! Бедный, несчастный Малыш! Думал, нет меня больше в живых...

И тут Малыш согласно кивнул.

* * *

Сегодня я впервые с тех пор, как Хари Мау привел меня сюда, отправился на охоту. Вернее сказать, сам-то я не охотился, только наблюдал, как охотятся остальные, поскольку не подстрелил ни единого зверя... но и они не убили ни одного зверя тоже.

Местные жители (о чем я, возможно, упоминал выше) почитают священными животными быков и коров, видя в быках воплощение Всевеликого Паса, а в коровах – Эхидны. Из уважения к сим божествам они не едят говядины, а также намеренно избегают носить и не держат дома никаких кожаных изделий из бычьих и коровьих шкур. Когда же они приносят корову либо быка в жертву (а происходит это почти каждый день), всю тушу целиком пожирает алтарный огонь.

Вследствие всего этого коров здесь разводят исключительно для культовых надобностей, и, хотя некогда, пока на посадочных шлюпках не иссякли запасы замороженных эмбрионов для вживления, их здесь имелось множество, в последнее время стремительная убыль поголовья беспокоит жрецов всерьез. Поскольку увидеть богов, как в Священных Окнах Круговорота Длинного Солнца, здесь невозможно, жрецы полагают совершенно необходимым, чтоб люди как можно чаще видели всюду вокруг их символы. Посему, как только какие-то крестьяне сообщили о замеченном неподалеку от поселения стаде диких коров, партия добровольцев, охотно вызвавшихся ехать на ловлю, набралась вмиг. Тут еще нужно заметить, что ловля диких коров – дело весьма деликатное, поскольку священным животным нельзя причинять какого-либо вреда и даже подвергать их хоть сколько-нибудь непочтительному обращению.

Выступив с ростенью, мы ехали около часа, без особых хлопот отыскали стадо, окружили его и погнали назад бросившихся было в бегство коров, преследуя их по пятам и размахивая желтыми флагами с вышитыми на них алой нитью цитатами из Писания... точнее выразиться, из, как их здесь называют, Священных Книг: должен отметить, на мой взгляд, они значительно отличаются от Хресмологического Писания, знакомого нам по Старому Вирону.

Как бы там ни было, должное действие они, в общем и целом, возымели, хотя одной нетели удалось улизнуть, а один из коней погиб, поднятый на рога. После того как мы утомили скачкой самых строптивых животных и согнали стадо в кучу, один из священнослужителей приблизился к нему пешим, украсил каждую из коров венком, каждой накинул на шею красную с желтым веревку и повел их за собой – общим счетом девять голов плюс три теленка. С этих пор их будут держать при храме, пока они не привыкнут к людям в достаточной мере, чтобы позволить им разгуливать где угодно. Жрецы говорят, долго ждать с этим не придется.

* * *

Перед тем как описывать нашу коровью охоту, мне следовало объяснить, по какой причине она включена сюда, но, если уж начистоту, по-моему, в то время никаких причин для этого у меня не имелось. Просто в тот день, когда это произошло, все мои мысли были заняты только охотой, но, вспоминая, как мы с Малышом возвращались к шлюпу, я вижу, что сцена охоты здесь, в общем, на месте. Подобно коровам, Малыш начал возвращаться к дикой жизни, а я, подобно тому священнослужителю, сумел вновь приручить его, так как не желал ему зла.

* * *

Пожевав перо Орева минуту-другую, я решил развить сию аналогию далее. Итог наверняка окажется забавным и, может статься, даже поучительным.

По словам ингума, для его сородичей мы, род человеческий, – дойный скот. Нашу кровь они пьют охотнее, чем кровь животных, просто потому, что она (опять-таки, по словам ингума) больше им нравится: в силу тех же точно причин мы предпочитаем коровье молоко козьему. Мало этого, молоко дают и многие другие животные – к примеру, свиньи, собаки, овцы... однако доить их мы даже не пробуем.

Чем разумнее зверь, тем труднее его приручить. Высказываю сие не в качестве личного мнения, так как уверен: это факт. Рассмотрим последовательный ряд, начиная с гуса. Гусы разумнее гнидомнихов, гнидомнихи разумнее собак, а собаки разумнее коров. Для приручения изловленной в джунглях взрослой коровы достаточно двух-трех недель. Рожденные в дикости взрослые псы не приручаются почти никогда и, если только не воспитывались среди людей, практически не поддаются обучению. Молодого гнидомниха приручить можно, но обучить чему-либо – разве что с огромным трудом, и полагаться на них крайне рискованно.

Ну а чтоб приручить и выдрессировать гуса, изловить его нужно совсем маленьким, как, вне всяких сомнений, и произошло с Малышом, а во времена жизни на Ящерице я бы, наверное, не на шутку удивился, услышав, что его вообще удалось чему-то выучить. Однако, владея им, я мало-помалу понял: дело не в дрессировке. Повиновался мне Малыш вовсе не механически, как, например, мой конь, нет, он старался сотрудничать, уживаться со мной к обоюдной пользе. Конечно, я уступал Малышу в силе и во многих других отношениях, зато обладал способностями, должно быть, казавшимися ему чистой воды чародейством. Как понимал, чем полагал он пулевое ружье? Как он вообще мог его себе объяснить? Ясное дело, изловленному гусу лучше всего уживаться с пленителями, охранять их имущество, помогать в охоте (в конце концов, ему тоже достанется доля добычи) и во всем прочем.

Все это кажется самоочевидным. В таком случае каким образом ингуми удается дрессировать людей? Каким образом Крайт приручил меня, будто гуса, хотя изловлен я был вовсе не молодым? Говоря со всей откровенностью, удовлетворительного ответа у меня нет. Он проявил себя как ценный, надежный друг, вызволив меня из ямы, и после. И вдобавок, кажется, полюбил меня в том же смысле, в каком я любил беднягу Малыша. Перед тем как погибнуть, Крайт определенно любил меня, а я его. Я, ставший отцом гениального, непутевого, чудовищного сына...

До шлюпа мы добрались уже в полной темноте. Прежде чем оставить лодку, отправившись с Малышом и Взморник в охотничью экспедицию, я привязал ее к дереву, и, по всему судя, ничего дурного с ней за время моего отсутствия не стряслось. Ни Взморник, ни ингума поблизости не оказалось. Щедро поделившись с Малышом яблоками и остатками ветчины, я лег спать.

Промокший, дрожащий от холода, проснулся я еще до ростени... по крайней мере, так уж мне показалось с первого взгляда. Сушу и море затянуло промозглым сырым туманом, настолько плотным, что я, сидя на корме, в буквальном смысле слова не мог разглядеть бушприта. Делать нечего, пришлось развести в ящике с песком костерок, и мы с Малышом подсели к огню, чтоб по возможности обогреться и высушиться.

– Надо было теплой одежды с собой прихватить, – сказал я ему. – Вот знал же прекрасно, что собираюсь в дальние края, однако мне даже в голову не пришло, что климат здесь окажется не таким, как у нас!

Малыш лишь шумно понюхал угли, дабы окончательно убедиться, что я не жарю на костерке рыбы.

Укладываясь спать, я решил отправиться на поиски Взморник прямо с утра. Утро, по всему судя, настало, однако поди отыщи Взморник или еще что-либо в таком тумане! Подумал я было, не послать ли на ее поиски Малыша, но не нашел причин полагать, что ему известно, где она, а отправившись обыскивать весь остров, он того и гляди потеряется тоже.

– Этот туман, Малыш, может продержаться весь день до вечера, – наконец сказал я, – и завтра день, полагаю, вполне может выдаться точно таким же... но ведь когда-нибудь он рассеется наверняка!

Малыш, подняв на меня взгляд, с опаской пошуровал в углях передними лапами.

– Как только его унесет, – приняв его молчание за знак согласия, продолжил я, – поднимем паруса и обойдем весь остров кругом. Наверное, она заплутала... а кто б тут не заплутал? А если так, самый естественный выход – идти вниз, под гору, пока не спустишься к морю, а дальше искать путь обратно вдоль берега.

– Конечно, таким образом ты ее непременно найдешь, но, если хочешь, я могу отвести тебя прямо к ней.

Лишенный плотской оболочки, этот голос казался мальчишечьим, и – на сей счет лучше сразу же внести полную ясность – вполне мог принадлежать одному из наших близнецов.

Я огляделся кругом, но никого не увидел.

– Я здесь, наверху.

С изяществом, живо напомнившим о зеленой змейке, однажды попавшейся мне на глаза, соскользнув вниз по бакштагу, Крайт спрыгнул на корму. Малыш, немедля вскочив, ощетинился, точно еж.

– Хочешь, Бивень? Правда, то, что мы там найдем, изрядно тебя удивит... и не говори после, будто я не предупреждал!

Ложась спать, я положил пулевое ружье рядом с собой, а проснувшись, оставил его под фордеком. Не нащупав ружья, рука моя легла на рукоять ножа Жилы.

Крайт поспешил отступить на шаг, но, по-моему, вряд ли встревожился всерьез.

– Что с тобой? Я ведь помощь тебе предлагаю.

– Ты убил ее?

Ингум вскинул кверху ладони в точности так же, как сделал бы это мальчишка, защищаясь от более рослого, сильного человека.

– Ничего подобного! Не помню точно, что обещал тебе, когда ты сидел в той дыре...

– Ты обещал не пить ни моей крови, ни ее крови, ни крови Малыша. Что оставляет тебе возможность натворить множество другого зла, хотя в то время я об этом не подумал.

Ингум отвел взгляд в сторону.

– Но так же нечестно, – не глядя мне в глаза, возразил он. – Ты меня жуликом назовешь.

Я так разозлился, так испугался за Взморник, что потребовал ясного ответа на свой вопрос, хотя на вопрос он уже ответил.

– Я даже пальцем ее не тронул. Она жива, здорова и, на мой взгляд, вполне счастлива.

– Тогда веди меня к ней!

– Сию минуту? Послушай, Бивень, я обещал не питаться твоей кровью, но это далеко не все. Я обещал помочь тебе добраться до Пахароку и еще многое, многое...

С этими словами он вынул из кармана и показал мне ключ от нашего дома:

– Помнишь?

Я кивнул.

– Нет, я им не пользовался. Возможно, когда-нибудь еще воспользуюсь, но пока – нет. Ты, сам говоришь, человек разумный... вернее, стараешься таковым быть, и знаешь, что я хочу отыскать Пахароку не меньше, чем ты. На мой взгляд, даже более. Разумно ли с моей стороны чинить ей зло, если я не сделал ничего дурного ни тебе, ни твоим родным, ни твоему ручному гусу? Разумно ли после этого вести тебя к ней?

Я несколько успокоился. Сам факт его страха передо мной (возможно, показного, но все-таки) сделал его не таким страшным в моих глазах, хотя подобные ощущения неизменно обманчивы.

– Прошу прощения. Но отчего ты сказал, что я изрядно удивлюсь, отыскав ее?

Ингум отрицательно покачал головой:

– Не скажу. Ты мне не поверишь, мы снова затеем ссору, а это нам обоим во вред. Хочешь отправиться немедля – пожалуйста, дорогу я покажу, только лодку придется отвязать.

Отшвартовавшись, мы подняли якорь, и лишь после того, как шлюп, точно призрак, заскользил сквозь промозглую серую тишь, я спросил, вправду ли он, несмотря на туман, видит, куда идти.

– Да, вижу. Мы все так умеем... а ты теперь знаешь то, что известно считаным единицам.

Запрокинув голову, он устремил взгляд примерно в сторону блока на верхушке мачты.

– Скажи, Бивень, какого цвета небо?

Разумеется, я ответил, что в таком тумане не только неба – верхушки мачты разглядеть не могу.

– Тогда понятно, отчего ты меня там не заметил. Но все равно, погляди. Какого оно цвета?

– Серого. Туман всегда сер, если только не освещен сверху солнцем. В этом случае он делается белым.

– Ну а если ты поглядишь на небо в ясный, солнечный день? Тогда какого оно будет цвета?

– Голубого.

На это ингум не сказал ничего, и посему я добавил:

– Прекрасного, чистого голубого цвета, а облака, если в небе есть облака, будут белыми.

– А вот небо, которое вижу я, постоянно черно.

По-моему, я начал объяснять, что ночью небо черно и для нас, и даже попробовал описать его.

– Оно постоянно черно, – повторил ингум, отойдя к носу и вскарабкавшись на крохотный фордек, – и звезды в нем есть все время. Всегда.

* * *

Не сомневаюсь, мое разъяснение покажется тебе скучным, кто бы ты ни был, если, конечно, ты не Крапива, однако Крапива и есть тот самый читатель, на коего я рассчитываю, и посему – ради нее – воздерживаться от объяснения не стану. Обычно я разрываю текст тремя небрежно начерченными круговоротами, отделяющими одну часть от другой, как несколькими строками выше, поскольку решил прерваться и хоть немного поспать.

На сей раз дело обстояло иначе. Мне требовалось поразмыслить, а о чем – это я расскажу чуть позже. Отложив досуха вытертое перо, я поднялся и сцепил за спиною руки. Как я в глубоких раздумьях расхаживал вдоль берега, когда мы строили планы сооружения мельницы, ты, дорогая моя жена, наверняка помнишь прекрасно. Точно таким же образом я безмолвно побрел по огромному, подаренному мне и даже расширенному местными жителями лазурно-розовому дому, который у нас, дабы сразить наповал соседей, именуют моим дворцом.

Повсюду царила мертвая тишина: все остальные отправились спать. Мой слон на конном дворе – и тот спал, спал стоя, как заведено у слонов, а порой и у лошадей, но оттого не менее крепко. Из конюшен я вышел в сад и, слушая пение соловьев, устремил взгляд в ночное небо, к звездам, порой поблескивавшим в прорехах меж густых темных туч, хотя Крайт и сейчас разглядел бы все звезды на небе без труда. Тут следует объяснить, что соловьев – пару – держат (вернее сказать, держали) там в золотых клетках.

К тому времени душная, жаркая сырость не давала нам житья, по меньшей мере, неделю, и сад с кустами жасмина, плеском фонтанов и статуями среди папоротников казался местом очень приятным. С полчаса, а то и больше, просидел я на скамье из белого камня, любуясь звездами среди рваных, мчавшихся к горизонту туч. Должно быть, ингуми каждая из этих звездочек (а на деле – целый круговорот вроде Синего или Зеленого) кажется спелым плодом за высокой садовой оградой...

Да, в понимании Взморник, а с ее наущения и в моем понимании, это вовсе не пение, однако Взморник безмолвствует с самой затени, и разухабистая песня из прежних времен вновь маршем звучит в голове... Как молоды мы с тобой были, Крапива!

Как же мы с тобой были молоды!

Вернувшись в дом, я услышал доносящийся с женской половины плач Чанди. Из опасений, как бы она не перебудила остальных, я велел ей выйти со мною наружу, в сад, усадил на ту же скамью белого камня, сел рядом и принялся на свой лад, неумело, однако старательно утешать ее. Бедная девочка, она тосковала по дому, и посему я заставил ее назваться настоящим именем, а затем описать родителей, братьев с сестрами, родное поселение и даже стряпух матери с работниками отца. Родилась она, как и мы с тобою, в Круговороте, однако, увезенная оттуда младенцем, не помнит о нем ничего. Разумеется, я постарался вытянуть из нее все услышанное от родителей, но, помимо самовозвеличивания, не услышал почти ничего: там у них, дескать, и дом был куда как больше, и всякий подчинялся их желаниям и так далее и тому подобное. Еще она знала, что солнце там представляло собою линию от края до края неба, но воображала, будто оно поднималось и садилось, как здешнее, Короткое Солнце.

Что до меня, я, конечно, не плакал, но тосковал по дому нисколько не меньше и, когда она успокоилась, рассказал ей о тебе, Крапива, называя тебя Гиацинт. Понимала она очень немногое, однако сочувствовала мне всем сердцем. Чанди – вообще девочка добрая. Лет ей, должно быть, немногим больше пятнадцати.

Отвлекши болтовней от печалей и ее, и себя самого, я пообещал отослать ее домой, к отцу с матерью. Однако Чанди пришла в ужас и объяснила: что бы мы с нею кому ни сказали, родители подумают, будто я отверг ее, и прочие жители их поселения подумают то же самое, и все будут ею гнушаться, а может, даже забьют насмерть камнями. Похоже, принадлежать-то она мне принадлежит, но не настолько, чтоб я был волен отпустить ее восвояси... В который раз уже думаю, что мы с нею, казалось бы, разные со всех сторон, какую ни возьми – хоть внешность, хоть возраст, хоть пол, на деле одного поля ягоды.

Вдвоем мы отпустили на волю одного из соловьев и с грустью проводили его, улетающий символ того, чего каждый из нас желал для себя, взглядами. Затем Чанди предложила отпереть и вторую клетку, но в этом я ей отказал, объяснив, что однажды ночью она вновь, как сегодня, затоскует по дому, вот тогда-то мы с нею снова поговорим и отпустим на волю второго соловья.

Не дело это – транжирить символы почем зря.

Ну а поразмыслить, покинув сей чудесный стол, я собирался о замечании Крайта. На борту шлюпа Крайт заявил, что звезды в небе есть всегда, и я (тот самый, куда моложе) решил, будто он всего-навсего хочет сказать: в действительности они, дескать, не исчезают, пусть даже исчезают из виду. Сие наблюдение казалось донельзя тривиальным, поскольку я в жизни не полагал, что с наступлением утра звезды исчезают по правде: померкший, невидимый в лучах солнца огонек свечи обожжет палец не хуже зримого пламени, и это известно каждому.

Теперь я думаю иначе и уверен, что абсолютно прав. Черное небо, которое видел Крайт, – вовсе не ночное небо и не дневное. Это просто небо, единственное существующее, без туч, без облаков, одинаковое всегда и во всем, если не считать неспешного кружения Короткого Солнца и прочих, более отдаленных звезд, да еще довольно быстрых в сравнении с оным восходов и закатов Зеленого. Для Крайта и остальных ингуми круговорот – та самая безвоздушная, озаренная сиянием звезд равнина, которой мы любовались, когда несчастная Мамелхва отвела нас к брюху Круговорота. Стоит ли удивляться тому, что ингуми столь скверны, столь жестоки и столь жадны до тепла?

Увидев Зеленый с садовой скамьи, Чанди сказала, что ее мать однажды назвала его оком Великого Ингума, посылающего к нам своих чад. На это я согласно кивнул, а в памяти сделал зарубку: не проговориться бы невзначай, что сам жил там и дрался...

Приснилось, что Орев вернулся. Странный сон, крайне странный. Вновь оказавшийся в Квартале Солнечной Улицы, я невыразимо затосковал при виде его разорения. Во сне я, как и на самом деле, отослал Свина прочь, дав ему Орева в проводники, но в последний миг не смог вынести расставания с ним и окликнул его, позвал обратно. Вернувшись, Орев опустился ко мне на плечо, обвил скользким щупальцем шею и обернулся Сциллой, а та голосом Орева потребовала, чтоб я доставил ее в Майнфрейм Синего. Я объяснил, что сделать этого не могу, что на Синем нет ничего подобного, есть только Короткое Солнце, а спина Свина тем временем удалялась, становилась все меньше, негромкий стук его сабли о бедро звучал все тише и тише...

«Проснувшись» убитый горем, я обнаружил, что заснул среди джунглей, лежа бок о бок с Крайтом, схватил его за руку, принялся растирать ему спину, уверенный, будто растирание каким-то образом вернет его к жизни. Увы, его тело уже растекалось, расплывалось зловонной лужей, обернувшейся мерзкими сточными водами отворенной мною клоаки.

X. Колечко Взморник

Вновь ездил на охоту. Несколько участников ловли диких коров пригласили меня с собой, и я, охваченный любопытством, выделил для этого время. На сей раз охота оказалась совсем не похожей на ловлю коров – напротив, столь кровавая бойня привела бы в восторг любое число авгуров.

Охотились мы на барахтуров, самую желанную, ценную дичь в этих краях, поскольку добыть барахтура весьма нелегко. Затишь из восьми, а может, десятка голов заметили всего в лиге с небольшим от поселения, однако нам пришлось сделать немалый крюк, причем по бездорожью, чтобы приблизиться к ним с наветренной стороны. Все говорят, что барахтуры никогда не остаются там, где на них охотились, и, уходя от опасного места, могут одолеть без остановки более сорока лиг.

При мне, как и у остальных, имелось пулевое ружье, и я, хотя, выезжая, вовсе не собирался пускать его в ход, вскоре сообразил, что стрелять, едва подвернется случай, придется, иначе Килхари, Хари Мау и прочие охотники примут мое бездействие за предательство.

Килхари выстроил нас широким полукругом в изрядном отдалении от затиши (так называется стадо барахтуров) и объяснил, что, увидев приближающихся к ней загонщиков, можно немного, самую малость продвинуться вперед. Я, сославшись на то, что ружье чужое, что сам я наполовину слеп, а кроме того, давно разучился стрелять и так далее, попросил определить меня на худшее место. Килхари поставил меня последним, на одной из оконечностей полумесяца, сказав, что места по краям и есть худшие. На самом деле они, напротив, лучшие – это я заподозрил сразу же, и к вечеру мои подозрения вполне подтвердились.

Отстояв на посту около часа, я наконец заметил приманное чучело – двух человек в сплетенном из лозы и обтянутом шкурами подобии молодого барахтура. Через болотистое редколесье они шли не спеша, с осторожностью, нередко сворачивая прочь от рощицы, в которой охотники ожидали обнаружить затишь, чтобы вернее укрыть от барахтуров прячущихся за чучелом загонщиков. Их роль в охоте опаснее всех прочих, хотя и куда менее почетна, поскольку настоящие барахтуры нередко бросаются на их фальшивку, а пулевых ружей на такой случай у находящихся в чучеле нет. Жизнь и здоровье их целиком зависят от идущих следом загонщиков.

По-моему, их постепенное движение вперед заняло еще почти час. Подхлестываемый неуемным желанием поскорее взглянуть на огромных зверей, о которых так много слышал в пути, я тоже двинулся вперед, осторожно раздвигая стебли высокой, жесткой травы, однако от чучела с загонщиками держался поодаль, а время от времени поднимался на цыпочки, чтоб лучше видеть, что там, за ними. Мало-помалу напряжение сделалось невыносимым, и тут...

Внезапно оба загонщика поднялись и выстрелили поверх спины плетеного чучела. Разглядеть барахтуров я до сего момента не мог, но как только над топью грохнули пулевые ружья, кусты и юные деревца впереди словно бы взорвались, разлетелись в клочья под натиском двадцати, если не более, огромных зверей темно-серой масти с высоченными, мощными рогами.

Опрометью бросившись врассыпную, животные тут же исчезли. Пожалуй, ничего удивительнее этих громадных – вдвое крупнее и вшестеро тяжелее обычной лошади – зверей, мчащихся во все стороны, я еще не видал. Миг – и их уже нет. В некотором отдалении от меня загремели выстрелы других охотников, но мне стрелять было не во что.

Заметил ли я, как из травы-косовицы поднимается молодой барахтур? Не помню, однако, должно быть, заметил, так как поспешно вскинул к плечу пулевое ружье, нажал на спуск и, не почувствовав ни страха ни боли, взлетел в воздух, а после один из охотников (зовется он, кстати, Тур, отчего его, боюсь, нетрудно принять за выходца из моего родного Вирона) помог мне подняться на ноги. Теперь, по прошествии времени, все это очень напоминает мою охоту в Стране Костров, но, разумеется, до нынешней ночи я ни о чем подобном не помышлял.

Всем сердцем жалея, что с нами нет Малыша, я предложил Туру выследить бросившегося на меня барахтура: ведь стрелял я едва ли не в упор и наверняка ранил его. Тур, рассмеявшись, указал в сторону, и пару секунд спустя вокруг убитого барахтура, рухнувшего, отбежав от силы на десяток шагов, столпилось около полудюжины человек. Поскольку, чтоб уложить такого зверя, обычно приходится расстрелять все заряды двоим, а то и троим охотникам, мой выстрел оказался экстраординарным. Что до меня самого, я отделался разорванными брюками да несколькими кровоподтеками изрядной величины, но в остальном цел и невредим.

Успехом подобная охота завершается разве что изредка, а посему даже единственный добытый зверь считается немалым свершением. Мы же добыли двух – одного подстрелили загонщики (как правило, самые опытные охотники и лучшие стрелки), а этого, второго, я – и в поселение вернулись героями. Дабы сохранить за собой невзначай свалившуюся на голову славу, в будущем от выездов на охоту следует воздержаться.

Как бы там ни было, нынче вечером мы затеяли шумное пиршество: долю мяса получил каждый из причастных. Я, извинившись, покинул пирующих, едва застолье пошло всерьез, отчего сейчас и имею возможность писать. Шкура, двухконечный вильчатый рог, кости, а особенно огромные, наподобие собачьих, клыки будут проданы, так что с добычи я получу изрядную прибыль, но, не нуждаясь в ней, рассчитываю употребить ее часть на благо неимущих.

Ну а другой частью, дорогая моя Крапива, я надеюсь воспользоваться, чтобы вернуться к тебе. Слежка за мной почти прекратилась, и я всеми силами стараюсь ни словом ни делом не пробуждать в местных жителях новых подозрений.

Несомненно, о нынешней охоте, каковая тебе не слишком-то интересна, я написал чересчур много, однако хотел бы рассказать о ней, пока события еще свежи в памяти. Впрочем, есть у меня на уме и другая цель. Какая? Это я разъясню уже завтра, если повезет со свободным временем.

* * *

Вообще-то я собирался поведать тебе, как Крайт нынче вечером обманул Взморник. Да, к этому я вот-вот приступлю, но прежде должен буду описать еще кое-что, хотя изобразить сие в точности весьма нелегко, и как бы мне не запутаться в изложении. Если уж совсем попросту, с тех пор я начал видеть море (а после и сушу) таким, как ныне. Поймешь ли ты, в чем дело, прочитав, что теперь я, кажется, вижу все это, и дома, а иногда и лица, как надлежит хорошему, умелому живописцу?

Наверное, нет, поскольку тут я сам не уверен, что понимаю все до конца. Когда-то ты рассказала мне о прекрасных картинах на втором этаже киновии, и я поместил их в нашу книгу, поскольку Мольпу художник писал с майтеры Мрамор. Опиши эту картину еще раз, для самой себя, и представь меня, видящего море таким, каким оно могло бы выглядеть на ней.

Что же до вас, всех остальных, кто может прочесть мою повесть, будь вы моими сыновьями или людьми чужими, знайте: случается, постижение, проникновение в суть мелочей придает мелочам особую, ни с чем не сравнимую четкость. Как только мы отвязали шлюп, я отметил сверхъестественное спокойствие крохотной бухты под пеленой укрывшего ее тумана, а стоило мне (следуя указаниям Крайта, командовавшего с гафеля грота) вывести наше суденышко в море, каждый из пенных бурунов, с плеском лизавших борт, сделался таким же отчетливым, как и образы любого из моих братьев.

Голос Взморник я услышал задолго до того, как сумел ее разглядеть. Взморник пела – пела в точности так же, как поет и сейчас, в точности так же, как пела Матерь: нежный, чистый голос ее сливался в единое целое с туманом и волнами, и я сразу же понял, что без ее пения море не обретет завершенности, не станет объектом законченным, сотворенным во всей полноте. Туман заглушает звуки, а значит, мы подошли к ней совсем близко, и я, несмотря на все предостережения Крайта, подвел бы шлюп еще ближе, но Крайт, соскользнув вниз по форштагу, распустил стаксель, и шлюп развернуло носом к ветру, а грот заполоскал, захлопал, точно флаг. Поставив таким образом на своем, Крайт велел мне окликнуть Взморник, но я не смог. Не смог. Как жаль, что ты, Крапива, ее не слышала! Такого пения ты не услышишь в жизни...

По сему поводу мы с ингумом поссорились. Впоследствии мы ругались едва ли не каждый день, но эта ссора, первая, оказалась одной из самых яростных. Я здорово разозлился на него за распущенный стаксель, а он на меня – за то, что я направил шлюп слишком близко к скалам. Вследствие нашей ссоры шлюп, предоставленный сам себе, выбрал курс, уведший нас на добрую лигу в открытое море. К тому времени как мы помирились, Крайт (по собственным словам) уже не мог разглядеть ни острова, ни чего-либо еще.

– Придется взлететь, – сообщил он, – и, возможно, довольно высоко. Огляжусь, спущусь и тогда дам тебе примерное направление.

Я спросил, сумеет ли он отыскать шлюп в тумане, и предложил развести в ящике с песком костерок, чтоб он не заплутал, хотя мысленно рассчитывал поднять паруса и ускользнуть от него. Он, рассмеявшись, попросил меня отвернуться, и я послушался, а когда вновь повернулся к нему лицом, его и след простыл.

Малыш с облегчением фыркнул. Я, если честно, вполне разделял его чувства, и мало этого, чувствовал – понимал – и море, и серый морской туман, окутавший нас обоих. Да, я уже говорил, что видел все это, точно живописец – можно даже сказать, как картину, только картину, окружавшую, пронизывавшую меня насквозь, смешиваясь с моим духом. И вымочившее брызгами мою бороду море, и туман, который я вбирал в грудь с каждым вдохом, более не были отделены от меня самого. Если уж рисовать их, то рисовать и меня – картина ведь одна и та же. Мы с морем жили друг в друге, жили друг другом на колоссальном полотне без рамы.

Должно быть, что-то из случившегося изменило мое восприятие, и перемена не теряет силы до сего времени. Ах, если б показать тебе нашу охоту на диких коров такой же, какой ее видел я! Перепуганное стадо жмущихся друг к дружке, бешено вращая глазами, коров, и мы, всадники с искусно расшитыми флагами!.. Конечно, тебе хочется знать, что послужило всему этому причиной, но объяснения у меня нет, хотя в то время и еще долгое время после мне думалось, будто все дело в ингуме. Когда он вернулся на шлюп, мягко приземлившись за моей спиной и возвестив о прибытии мальчишечьим смехом, я обвинил его в этом, но он принялся отпираться, и мы снова поссорились, пусть даже без прежней ожесточенности. Истинную цену его запирательствам я к тому времени уже понял.

Впрочем, поскольку Крайта здесь нет и возразить мне он не в состоянии, попробую я возразить за него, причем постараюсь размышлять трезво, согласно логике, которой обоим нам, увы, так не хватало во время спора на шлюпе.

Во-первых, насколько я могу судить, он не оказывал такого же воздействия на других.

Во-вторых, сие не принесло ему никакой выгоды – наоборот, от этого он не выиграл, а проиграл.

В-третьих, эффект, как я уже говорил, сохраняет силу и в его отсутствие.

И, наконец, в-четвертых, идя рядом с Кетцалем по подземельям Вирона, я ничего подобного не испытывал.

Однако влиять на восприятие нами его самого он очень даже умел, поскольку Взморник и остальные видели в нем человеческое существо, мальчишку, которым он притворялся, тогда как я бы, скорее, назвал ребенком беднягу Малыша.

Взморник, нужно отметить, поплыла к шлюпу, как только поняла, что я на борту и по-прежнему хочу ее видеть. Ингум вытребовал от меня обещание позвать ее как можно громче в тот самый миг, когда я услышу ее голос, однако я не окликнул ее ни в то время, ни спустя минут десять после – только цыкал на него, стоило ему заговорить, а раз треснул его тростью Мозга.

Наконец Взморник прервала пение, и я, вспомнив о данном слове, принялся звать ее, однако к тому моменту она уже прыгнула в воду, поплыла к нам. Случилось это не один час спустя после того, как мы вышли в открытое море без рулевого у румпеля, поскольку вначале нас угораздило отыскать материк, ошибочно принятый Крайтом за нужный остров, а к острову мы вернулись лишь после, обнаружив ошибку, да еще, чтоб вновь приблизиться к Взморник, были вынуждены пройти некоторое расстояние вдоль берега, причем я, ослепленный туманом, страшно опасался подводных камней – их остроглазый ингум не мог разглядеть тоже.

Пока мы заново искали Взморник, время, скорее всего, перевалило далеко за полдень, и туман несколько поредел. Сквозь одну из прорех в серой завесе я и увидел ее, сидевшую на камне, торчавшем из воды кверху, словно бивень какого-то утопшего чудовища. Была она обнажена (обнажена в еще большей степени, чем при первом появлении на борту, так как золотых украшений на ней теперь не имелось), и ее ноги – как я, возможно, уже говорил, изрядно длинные – словно бы обвивали тело кольцом.

– Опять становится той, кем была прежде, – пояснил ингум, убедившись, что я его снова слушаю. – Рядом с тобой становилась одной из вас. Думаю, за этим Матерь и отдала ее тебе.

Как на борту появилась Взморник, я рассказал ему, пока мы выходили из бухты.

– Думаешь? – переспросил я.

– Именно. Я – думаю, а вот о тебе того же сказать не могу. По-твоему, вернувшись к тебе, она будет петь так же, как пела там?

Об этом я не задумывался, и, очевидно, на моем лице отразилось нешуточное разочарование.

– Вот-вот. Так и есть. Скорее всего, не споет больше ни нотки, как ты ее ни упрашивай.

Заметив бледную ладошку, легшую на планширь, я приложил палец к губам. Ингум улыбнулся.

Вдвоем мы помогли Взморник взобраться в лодку, и она в изумлении уставилась на ингума (его имени я до тех пор так и не выяснил, а потому мысленно называл его просто «ингумом»). Я объяснил (как мы с ним договорились заранее), что это – мальчишка, оставленный на острове командой какой-то лодки, и что именно он помог мне выбраться из той самой ямы. Лгать таким образом для меня оказалось довольно трудно, поскольку все это время я явственно видел, что он – никакой не мальчишка и к роду людскому не принадлежит вообще. Попробовал я глядеть не на него, а на Взморник... вроде должно было помочь, однако не помогло: напротив, чистота и наивность ее лица только усугубляла дело.

– Тебе не хочется меня видеть? – спросила она.

На это я ответил, что опасаюсь, глядя ей в глаза, безнадежно в нее влюбиться. Прости меня, Крапива!

Ингум протянул ей руку.

«Уж когти-то его Взморник почувствует непременно», – подумалось мне, однако когти ингума исчезли.

– Меня зовут Крайт, – представился он.

Так я впервые услышал его имя.

Однако Взморник отвернулась от него, даже не дослушав, и нежно погладила меня по щеке.

– Ты же был мертв.

Я отрицательно покачал головой.

– Был, был, и еще как. Я же видела тебя там, внизу, – с легкой дрожью в голосе возразила она. – Умершие – это пища.

– Порой, – поправил ее Крайт.

Но Взморник не удостоила его даже взгляда.

– Где моя одежда?

На шлюпе ее одежды не оказалось, а еще одной запасной рубашки у меня не было. Пришлось нам, как прежде, сооружать ей юбку из куска парусины, а Взморник все это время безучастно взирала сквозь клочья тумана на беспокойное море.

– Хочешь ее удержать, не отпускай от себя, – посоветовал Крайт. – Держи крепче, в буквальном смысле этого слова.

– А ты с парусами управляться умеешь?

– Нет. Но все же делай, что говорю, иначе еще полчаса, и она прыгнет за борт, – предупредил он и указал под фордек, туда, где мы обычно спали: – Ляг с ней. Поговори с ней, обними, постарайся уговорить, чтобы спела... Я смотреть не буду, слово даю.

Я обрасопил паруса, закрепил румпель, предостерег ингума: если, дескать, не желает пустить нас ко дну, пускай при любой перемене ветра либо погоды сразу зовет меня, а после уговорил Взморник отдохнуть со мной вместе хотя бы часок или около.

По-моему, согласилась она в основном для того, чтоб поговорить со мной без лишних ушей.

– Не нравится мне этот мальчишка, – пожаловалась она.

– Он помог мне выбраться из той ямы, после того как вы с Малышом меня бросили!

Стоило ей вновь оказаться рядом, целой и невредимой, я обнаружил, что изрядно на нее зол.

– Ты умер, – повторила она. – Я видела. Умершие люди – пища.

Страстно желая сменить предмет разговора, я вспомнил совет Крайта и попросил ее спеть.

– Тогда к нам явится этот мальчишка. Не хочу я, чтобы он тоже сюда залез.

– И я не хочу. Спой одному мне, негромко, только не так, как в то время, когда мы были одни. Спой, как пела там, на камне.

– Он все равно услышит, – передернувшись, возразила Взморник. – У него ноги кривые.

– Думаешь, он – вправду мальчишка?

(Меня это, честно сказать, здорово удивляло. Почти то же самое я чувствовал пару дней назад, обнаружив, что барахтуры действительно принимают плетеное из лозы чучело за одного из сородичей.)

Взморник захихикала.

– Ну в этом-то смысле – уже не мальчишка. Лет ему не так мало. Не удержишь ты его в стороне.

– То есть, если ты запоешь, он явится сюда, к тебе, непременно?

– О-о, да!

Единственная ладошка Взморник скользнула в мою ладонь.

– А что делать мне, Взморник? – охваченный неодолимым желанием, спросил я. – Я ведь уже здесь, рядом.

– Матушка велела мне оставаться с тобой.

Я кивнул. Между тем Малыш топотал взад-вперед по фордеку прямо над нашими головами, будто целый взвод штурмовиков, вне себя от тревоги пополам со сдерживаемой агрессией, и сейчас я невольно гадаю: кого же он видел в Крайте, ингума или мальчишку, сознавал ли разницу между тем и другим?

– Там, снаружи, ты подумала, что мне не хочется смотреть на тебя, – напомнил я. – На самом деле мне не хотелось смотреть на него.

– На мальчишку?

– На Крайта, – подтвердил я. – Боюсь, уставлюсь я на него, как... а это ведь неучтиво.

– На его ноги?

– Вот именно. Должно быть, из-за них он и ходит так скверно. Однако скажи: как он выглядит, на кого похож в остальном?

– Сам знаешь.

– Понимаешь, мужчины и женщины часто видят людей по-разному, – объяснил я, подумав, что нынче, в нашем с ней случае, это особенно верно. – Потому мне и интересно, как он выглядит в твоих глазах.

– Да ты ревнуешь! – в восторге рассмеявшись, воскликнула Взморник.

В то время я еще надеялся, что она разглядит, кто таков Крайт, без моих подсказок, и как можно серьезней сказал:

– Ты не принадлежишь мне, а я принадлежу Крапиве, моей жене. Нет, если тебе захочется отдаться другому, я могу этого не одобрить, и более того, решительно не одобрю, если подумаю, что он для тебя не годится... но этому мальчишке, Крайту, как он себя называет, отдаваться даже не думай.

– Вообще-то с виду он очень симпатичный.

С этими словами Взморник потянула мою ладонь к левой груди, но я отдернул руку.

– Не сомневаюсь.

– Ну, не злись на меня.

Я сказал, что вовсе не злюсь, а попросту беспокоился о ней, но, если честно, дело обстояло не совсем так. Сверху, с фордека, доносился лязг клыков Малыша: уж он-то точно злился, и еще как, поскольку был вынужден сдерживать злобу.

– Я же вернулась, как только услышала твой голос... а надо было дождаться тебя там? Но тогда эта штука разбилась бы о камни. Помнишь, как ты в первый раз поцеловал меня?

* * *

С тех пор как я написал только что прочитанные тобою слова, миновала неделя – неделя жары, ужасных, необычайно яростных бурь и донесений о появлениях ингуми с множества отдаленных ферм. Неподалеку от поселения обнаружили женщину с двумя малышами без капельки крови в жилах, а отыскал их один из соседских детей.

Посему занят я изрядно, но не настолько, чтоб не продолжить начатой в прошлом году повести, над которой так долго трудился. Нет, вопрос вовсе не в том, рассказывать ли правду, – разумеется да, это я вполне сознаю. Вопрос: многое ли из нее рассказать?

(«Закрытым хлебалом мух не наловишь», – посоветовал бы Свин. Жаль, нет его здесь, со мной, и некому дать мне этакий добрый совет!)

Уверен, Шелк, совокупившись с другой женщиной, признался бы в том Гиацинт, но толку от этой подсказки не так уж много: ведь Гиацинт не придала бы сему никакого значения или, по крайней мере, не особенно бы расстроилась. Многое ли он рассказал бы ей? Вот это вопрос так вопрос, и удовлетворительного ответа на него я дать не в силах. Поведал бы лишь о свершившемся факте? Но, может, подобная сдержанность только представит происшедшее в гораздо худшем свете, чем оно заслуживает?

Начиная труд, я думал умолчать о подобных вещах, но теперь понимаю: умолчи я о них, и сказанному мною не будет никакой, ни малейшей веры. Вне всяких сомнений, всю эту писанину надлежит сжечь до последнего клочка.

* * *

А впрочем, я знаю: мне в любом случае не поверят. Хари Мау и прочие не поверят даже, что я – тот, кто я есть, а к общему недоверию я приготовился с тех пор, как написал о столкновении с кожешкуром. Посему с этого места и впредь я буду рассказывать обо всем откровенно, словно на исповеди, без утайки и без прикрас. Конечно, в том крайне маловероятном случае, если моя дорогая бедняжка Крапива – или вообще кто-либо – прочтет это, написанное мною причинит ей немалую боль, но, по крайней мере, она сможет утешиться тем, что знает всю, даже самую неприятную правду.

Итак, о том, что я просил Взморник спеть, выше уже говорилось. Если уж выкладывать все без утайки, вначале я умолял ее, а под конец перешел к угрозам, и она уступила. Пропела всего лишь ноту-другую, пару словечек на некоем языке, отроду не звучавшем из человеческих уст, и я набросился на нее, сорвал нелепую юбку из куска парусины, впился в нее зубами, ногтями, пустил в ход кулаки... одним словом, так обращаться с женщиной, кем она ни будь, нельзя.

Хотелось бы верить, что столь противоестественным порывам, кроме меня, не поддавался никто из людей.

Когда все это, наконец, завершилось, я, совершенно лишенный сил, уснул, а пробудившись, обнаружил, что мы довольно резво идем на северо-северо-восток, имея по левому борту холодный, густо поросший зеленью берег. В изумлении оглядев сушу, я бросил взгляд на корму и, увидев ингума, сидящего у румпеля, вытаращил глаза сильней прежнего.

Ингум довольно осклабился.

– Думал, не справлюсь?

Челюсть моя изрядно болела (болело вообще все, за редкими, по пальцам пересчитать, исключениями), но я кое-как ухитрился ответить:

– Ты сам сказал, что не умеешь.

– Правильно, не умею. Однако веревку-то натянуть могу, а маменька мне подсказала как и которую.

– Так здесь еще и твоя мать?

От перспектив впредь делить шлюп с двумя ингуми мне сделалось худо – физически худо. Усевшись на один из рундуков, я уронил голову на подставленные ладони.

– Нет, думаю, ее уже нет в живых. Речь о твоей второй жене, папенька. Так, понимаешь ли, людям придется все объяснять. Она ведь чересчур молода, чтоб быть мне родной матерью. Даже младше меня самого.

Я полоснул его взглядом, и он, не прекращая скалить зубы в улыбке, совсем как я не столь уж давно, приложил к губам палец.

– Думаешь притвориться моим сыном? Не нравится мне эта идея, – буркнул я, – а уж идея притворяться сыном Взморник – тем более. Где она?

Отвратительно безгубый, рот Крайта сжался до толщины нити.

– В ее случае – не сыном, а пасынком, а где она, я тебе, дорогой папенька, сказать не могу, так как обещал ей молчать. И ты мне тоже кое-что обещал. Около полудюжины разных вещей. Смотри, не забудь ни одной.

Я поднялся, подошел к сиденью рулевого и сел на планширь, так близко к Крайту, что коснулся локтем его локтя.

– Услышать нас, если говорить негромко, она сейчас может?

– Твердо уверен, папенька: меня – нет, не может. В равной мере уверен, что ты придержать голос дольше минуты... ну ладно, двух, не сумеешь. Как всегда. Возможно, нам лучше всего прекратить разговоры вообще.

– Ты советовал лечь с ней и...

– И сделать то самое, что сделал ты, – закончил он за меня.

– И говорил все это, в то время как она стояла рядом, пока я оборачивал ее парусиной. И нисколько не волновался, что она тоже нас слышит.

– Я не волновался о том, что она услышит меня. Вдобавок, как бы там ни было, думала она в тот момент отнюдь не о нас с тобой. И даже не о своей юбке. Ты разве не заметил?

– Но все равно...

– Мысли ее – ты бы, наверное, сказал «дух» – витали далеко-далеко. И мы с тобой значили для нее куда меньше, чем для тебя – твой гус.

Вспомнив о Малыше, я огляделся и обнаружил его лежащим у моих ног.

– Вот видишь? А ведь он неспособен ходить бесшумно. «Топ-топ-топ, топ-топ-топ» за спиной... но ты даже не заметил, как он подошел.

– Взморник в воде, верно? Прыгнула за борт и сейчас там, за лодку держится?

Однако, оглядев ватерлинию вдоль, насколько уж удалось, не поднимаясь с места, я обнаружил за бортом лишь волны.

– Нет...

Выражение лица Крайта не сказало мне о его мыслях ровным счетом ничего, но я почувствовал, что он встревожен, и, как ни странно, тревога придала ему необычайное сходство с человеком.

– Знаешь, объясню-ка я все как есть, чтоб ты впредь понимал... а лучшей возможности для объяснений мне, видимо, не представится. Скажи, похож я на мальчишку?

Я отрицательно покачал головой.

Тогда Крайт обвел указующим жестом собственное лицо:

– Однако оно с виду выглядит совсем как мальчишечье, не так ли?

– Если тебе хочется услышать «да», пожалуйста. Мне не жалко.

– Нет. Мне хочется, чтоб ты сказал правду. Как заведено у нас.

(Уверен, он вовсе не собирался утверждать, будто ингуми всегда говорят правду: это само по себе оказалось бы чудовищной ложью.)

– Ладно. Сейчас ты похож на человека куда сильней, чем обычно. Намного сильнее, чем походил на людей во время нашего разговора в той яме. Однако на самом деле вблизи ты не похож ни на мальчишку, ни на одного из нас вообще.

Нос и подбородок Крайта на глазах исчезли, словно втянутые в лицо, надбровные дуги сгладились, и от его сходства с человеком не осталось даже следа.

– В тот день я, помимо прочего, дал слово не вводить тебя в заблуждение. Тот ненавидимый тобой человек...

– Патера Кетцаль?

Крайт кивнул.

– Ты говорил, что считал его стариком, и очень сердился, так как он обвел тебя вокруг пальца. И еще сказал, что его застрелил насмерть какой-то штурмовик.

Я подтвердил его правоту кивком.

– А его труп ты видел?

Должно быть, пережитое в тот момент отвращение отразилось на моем лице явственней некуда.

– А как же... а какая, собственно, разница?

– Ну, знаешь ли, быть живым или мертвым... для некоторых из нас разница велика. Мертвым он на старика походил?

– Вообще-то нам разглядывать трупы не нравится, – уклончиво ответил я. – Я на него взглянул только мельком...

– Походил он на старика, Бивень?

Сидящий рядом на корме шлюпа ингум, разговор о патере Кетцале, погибшем двадцать лет тому назад... все это навевало особую, неописуемую жуть. Пряди тумана вились вокруг нас, словно призраки, мелкие волны за бортом судачили о чем-то между собой, бормотали без умолку, и мне то и дело слышалось в их бормотании словцо-другое.

– Пожалуй, нет, – ответил я Крайту.

«Молиния», – шепнула мне на ухо волна за кормой.

– Крапива... то есть моя жена, ты ее видел... и еще кое-кто из женщин вызвались омыть его тело. Взглянули, завизжали... так мы и узнали обо всем.

– Но после этого ты, Бивень, посмотрел на него сам, верно? Иначе и быть не могло.

Я вновь кивнул.

– И обнаружил, что он больше не походит на старика, так? Не может более притворяться?

Я отрицательно покачал головой.

– На кого же он стал похож?

– На тебя.

Однако Крайт молчал, пронизывая меня завораживающим взглядом, и я добавил:

– Он пудрил и румянил лицо. Как женщина. Румяна и пудру мы нашли в кармане его риз.

– И я б тоже, будь у меня то и другое в придачу к этим штанам с рубашкой, нашедшимся у тебя. Глаза, Бивень, видят то, чего ждет разум. К примеру, если ты ожидаешь увидеть куст, вот он, Малыш, лежа смирно с зеленой веткой в пасти, может показаться тебе кустом.

– Это точно. Потому мы и охотимся на диких гусов при помощи ручных гусов или собак.

Крайт заулыбался, но на свой лад: нижняя челюсть его отвисла книзу, обнажая выпрямившиеся, будто на пружинках, откидные клыки.

– Ну а юная сирена, которую ты зовешь Взморник, видит меня совсем иначе. Того, что увидел ты, взглянув на погибшего, не замечает.

С этим я согласился.

– Неужели тебе, зная это, трудно поверить, что порой она меня вовсе не слышит?

Потрясенный куда сильнее, чем охотно признал бы, я прошел на нос, взглянул в глубину по обе стороны от лодки, но Взморник в воде не оказалось. Спустя какое-то время Крайт махнул мне рукой, и я с неохотой вернулся на корму.

– Если она нас и слушает, то слышит только тебя, папенька. Только твое бормотание. И, очевидно, думает, будто ты разговариваешь сам с собой либо со своим гусом.

Голос ингума показался мне тише любого шепота.

– Я же избил ее, и не только...

Крайт важно, без тени улыбки кивнул:

– Да, причем, как нам обоим... вернее сказать, всем троим, известно, намеренно. И в намерениях сих преуспел просто-таки восхитительно. Ну что ж, со временем она, возможно, подыщет тебе какое-нибудь оправдание. Надеюсь, это тебя утешит?

– Что, сильно избил?

– Еще как. Крови из нее вытекло, особенно из... словом, из разных мест. И мне пришлось нелегко.

Не в силах придумать, что тут еще сказать, я спросил, удалось ли ему найти полотно для повязок и целебные мази.

– Она сама знала, где они. Я ей, когда требовалось, узлы на повязках затягивать помогал. Сложнее всего оказалось остановить кровь. Ты, думаю, даже не представляешь, сколько нам выпало хлопот...

Сделав паузу, он напружинился, явно ожидая от меня нападения.

– Ты понимаешь, о чем я говорю? Все понимаешь?

– Разумеется. Ты же говоришь на Общем Языке и по меньшей мере не хуже меня.

От темы Общего Языка Крайт с раздражением отмахнулся.

– Ну а ее не понимаешь совершенно.

– Мужчинам от веку свойственно не понимать женщин.

Крайт рассмеялся. В его смехе слышалось нечто такое, что мне, хотя я еще секунду назад ничуть на него не злился, отчаянно захотелось прикончить его на месте.

* * *

Еще раз оглядев ватерлинию в поисках Взморник и не найдя ее, я, как это ни нелепо, принялся шарить за бортом багром. После этого мне захотелось вернуться к тем камням, где мы отыскали ее в прошлый раз, но Крайт отговорил меня, поручившись, что Взморник по-прежнему на шлюпе, но откровенно сказав, что обыскивать лодку с моей стороны – несусветная глупость, поскольку найти Взморник куда как хуже, чем не найти. Спустя недолгое время он оставил меня одного.

Сколько мне помнится, появилась Взморник уже с наступлением темноты. К тому времени я давным-давно решил, что прячется она в одном из грузовых рундуков, и нисколько не удивился, увидев, как крышка того, где хранились веревки и тому подобное (и служившего мне сиденьем), поднимается кверху сама собой. Приподняв небольшую сковороду, на которой поджаривал рыбу, я предложил Взморник присоединиться ко мне.

Взморник уселась напротив, по другую сторону от огня, и здорово удивилась, когда я поблагодарил ее за это, поскольку так она мне лучше видна.

– Я ведь беспокоился о тебе – словами не передать. Не знал, насколько серьезно ты пострадала, думал, что ты голодна и хочешь пить, – пояснил я, протягивая ей бутылку с водой.

– А сам ты разве не ранен? – сделав пару глотков, спросила она.

Ее вопрос тронул меня как ничто в жизни.

– Нет, со мной все в порядке. Просто устал до изнеможения.

Взморник, кивнув, вновь приложилась к бутылке.

– А ведь ты вполне могла покончить со мною сонным, – продолжил я. – Найти мой нож, заколоть насмерть...

– Такого я не сделала бы ни за что.

Я протянул ей поверх огня тарелку с последним нашим ломтиком жареной рыбы.

– А я бы на твоем месте – пожалуй, да. Вилка нужна?

Взморник, устремив взгляд на невеликую порцию рыбы, не ответила ни слова, и я протянул ей вилку.

– Эта рыба – почти все, что у нас осталось, – пояснил я. – Надо было взять в дорогу побольше провизии.

– Но ты же на меня не рассчитывал, – ответила она, с чем-то весьма сродни ужасу отведя взгляд от рыбы. – Не хочу я ее. Можно Малышу отдать?

Услышав собственную кличку, Малыш поднялся и потрусил в обход ящика к ней.

– Разумеется. Как хочешь.

Малыш расправился с ломтиком рыбы в один миг.

– Мне что-то чуточку нездоровится.

– Да, и мне самому плоховато. Нужно ли рассказывать, как ужасно, как жутко я сожалею о том, что натворил? Нужно ли говорить, что я никогда, никогда больше не сделаю ничего подобного?

– Я же спела тебе, – напомнила она, словно это объясняло все разом.

Где-то она поет для меня и в эту минуту, в точности так же, как пела до появления Крайта, а я слышу ее, как слышу ее каждый день, хотя нас, вне всяких сомнений, разделяют многие сотни лиг. Я слышу ее... а если не слышу, мне снится мой дом у моря. Мой дом у моря и ты, дорогая моя Крапива, милая, единственная, любовь моей юности. Но если я когда-нибудь отыщу путь к возвращению (подобно Взморник, безусловно, отыскавшей дорогу назад, к волнам и морской пене, к потаенным течениям и черным, омытым водою камням), то однажды штормовой полночью откину прочь одеяла, хотя вы с близнецами будете крепко спать. Поднимусь, выйду в море на любой лодчонке, подвернувшейся под руку, и больше вы меня уже не увидите. Тогда не скорби, не плачь обо мне, Крапива. Умереть суждено всякому, а я точно знаю, какой смерти желаю для себя всем сердцем.

* * *

Сегодня мы погребли заживо ингума и двух ингум, вынув из мостовой на рыночной площади три огромные каменные плиты и... словом, свершив обычную жестокую казнь. Одна из ингум улыбнулась, взглянув на меня, и ее зубы показались мне вполне человеческими. Вся троица так походила на людей, что мне едва не поверилось, будто мы вот-вот живьем предадим земле мужчину и двух женщин. Охваченный сомнениями, я настоял, чтоб они разинули рты, дабы удостовериться в их природе лично. Улыбавшаяся открыть рот не пожелала, после чего ей разжали челюсти клинками кинжалов, однако во рту у нее обнаружились только клыки кровопийцы, сложенные и прижатые к нёбу.

А вот в Скани изловленных ингуми сжигают заживо, и я очень рад, что наблюдать подобное мне пришлось лишь однажды. Слышал, будто в Новом Вироне проделывают то же самое, и, признаться, с радостью похоронил бы или сжег ингуму, укусившую Жилу, когда мы жили в шатре. Согласен, ингуми – твари хитрые и коварные, тут Хари Мау абсолютно прав, но что им остается, когда мы таковы, какие есть? Эх... уж лучше бы Крайт промолчал.

Однако как мало я написал в прошлый раз! Ни слова о Взморник, о Крайте, о шлюпе и даже о западном континенте, нареченном мной Затенью, а ведь прошло целых два дня. Продолжая в том же духе, придется посвятить повести о собственной неудаче, как она ни проста, всю оставшуюся жизнь.

* * *

Тот вечер, о котором я писал, прежде чем перейти к ингумации, мы провели у огня, не разговаривая почти ни о чем. Бочка с яблоками, когда-то казавшаяся неиссякаемой, наконец опустела, мука кончилась тоже: остатки я израсходовал тем самым вечером. Время от времени проверял пару заброшенных в море рыболовных лес, но на крючок не попалось ни единой рыбешки.

Взморник спросила, куда подевался мальчишка, и я ответил, что он отправился на берег поохотиться. Ответ этот – по сути, чистая правда – оставил на языке привкус лжи. Вдобавок, мое пулевое ружье лежало под фордеком, где мы спали, и я опасался, как бы Взморник, обнаружив его там, не начала любопытствовать, каким образом Крайт собрался охотиться ночью без Малыша и ружья. Возможно, подумать она об этом подумала, однако спрашивать ни о чем не стала. Наоборот, предложила:

– Хорошо. Значит, можно уплыть без него.

Я отрицательно покачал головой.

– Ну, как желаешь.

– Так ты простишь меня? – спросил я.

– За то, что ты не захотел его бросить? – Узкие плечи Взморник приподнялись кверху и вновь поникли. – Надеюсь, что бы ты сейчас ни говорил, когда-нибудь мы от него все же отделаемся.

– Чтоб выбраться из той ямы, мне пришлось дать обещание взять его с собой в Пахароку и постараться раздобыть ему место в посадочной шлюпке.

– А я ему ничего не обещала и обещать не стану. Есть у нас еще кукурузная мука?

– Нет.

Взморник, поднявшись, отправилась проверять мои рыболовные лесы.

– Женщины рыбу ловят?

– Случается иногда, – ответил я: времени с тех пор, как мы с Крапивой в последний раз рыбачили вместе, прошло немало.

– А как? Вот этими штуками?

– Да, – подтвердил я. – Или удочками, или сетью. Иногда даже острогой лучат с мужчинами наравне. Конечно, мужчины рыбачат чаще, но и в рыбачащих женщинах ничего необычного нет.

– Если б ты привязал свой нож к трости, я бы, наверное, сумела добыть что-нибудь.

– В воде? – Я покачал головой. – Не нужно: вдруг опять кровь пойдет.

На это Взморник ничего не ответила, а оценить выражение ее лица я не смог: свет костерка не доставал до нее, пусть и всего на шажок.

– Завтра пойду на охоту сам, – пообещал я, – и на этот раз уж точно хоть что-нибудь да добуду. Возьму с собой Малыша и...

– Что это?

Чтоб убедиться, что она указывает в сторону берега, пришлось привстать.

– Вон те огоньки, – пояснила Взморник.

Я поднялся на фордек и повернулся к берегу. На море царило затишье, но вовсе не угрожающее, а мы стояли на якоре в некотором отдалении от голого берега материка, поскольку отыскать надежную гавань до затени нам с Крайтом не удалось. К северу вдоль побережья, так далеко, что не сразу и разглядишь, мерцали два-три, а может быть, и четыре разрозненных искрасна-желтых огонька. Пока я, дрожа всем телом, вглядывался в темную даль, один из них погас, но тут же замерцал снова.

– Я думала: может, мальчишка решил там заночевать, но слишком уж их много, – заметила Взморник из-за моей спины.

Я согласно кивнул и вернулся к нашему собственному огню. Взморник, к величайшей моей радости и удивлению, села со мною рядом.

– Ты их боишься?

– Кого? Людей, разжегших эти костры? Наверное, не так сильно, как следовало бы. Знаешь, Взморник, мне было бы куда легче, намного легче, если б ты злилась на меня. Если б возненавидела меня...

Взморник покачала головой.

– Если б ты меня возненавидел, так бы, пожалуй, и вышло. Ты разве не понимаешь, отчего я пряталась?

– Оттого что я набросился на тебя. Боялась, что я снова причиню тебе боль, а может, даже убью.

Взморник серьезно кивнула.

– Я сожалею обо всем этом так, что словами не выразить. И все это время стараюсь, стараюсь придумать, как бы... как бы по меньшей мере показать, насколько мне совестно.

Взморник, коснувшись моей руки, окинула меня пристальным, завораживающим взглядом.

– Не оставляй меня. Никогда.

Мне захотелось объяснить, что я ей друг, а не возлюбленный. Да, захотелось... но как, как кто-либо скажет нечто подобное женщине, которую лишь накануне взял силой? Захотелось в который уж раз повторить, что я женат, вновь объяснить ей, что значит брак. Напомнить, что я, наверное, в два раза старше годами. Однако... однако я знал, что люблю ее, а посему все эти красивые, правильные слова застряли в горле, так и не прозвучав.

Позже, лежа под фордеком, бок о бок со мной, Взморник снова спросила:

– Так неужели ты не понимаешь, отчего мне пришлось сегодня прятаться от тебя?

Я полагал, будто прекрасно это понимаю, однако свой ответ уже высказал и потому спросил:

– Отчего же?

– Оттого, что сама тебя принудила... и не позволила...

– Ты ни к чему меня не принуждала, – возразил я.

– Еще как принуждала. Пением. Это все она, моя песня. Стараюсь, стараюсь забыть ее...

– Может, из-за твоего пения мне и захотелось тебя сильнее, чем когда-либо прежде, но делать то, что я натворил, ты меня вовсе не принуждала. Я поддался собственной похоти, а должен был сдержаться.

Молчание Взморник затянулось настолько, что я едва не уснул, но тут она подала голос:

– Этой песне меня выучила та подводная женщина. Забыть бы и ее тоже...

– То есть твоя Матушка? – переспросил я.

– Она мне не мать.

– Но ты же сама звала ее Матушкой.

– Потому что ей так хотелось, а я... я помню большую лодку и женщину, разговаривавшую со мной, а порой носившую меня на руках. Наверное, она и была моей матерью.

Я согласно кивнул, но, тут же сообразив, что Взморник меня не видит, прибавил:

– Да. Видимо, да.

– А после помню только ту подводную женщину. Хотя на женщину она совсем не похожа – разве что придаст вид женщины... части себя.

– Понимаю.

– А сама она с виду совсем другая, большая очень... но тоже женщина. Велела мне звать ее Матушкой, я и звала. А настоящая моя мать, наверное, утонула, и эта, подводная, ее сожрала.

– Морская богиня... а ее имя ты знаешь?

– Нет. Если и знала когда-нибудь, то забыла и очень этому рада. Не хочу ее больше помнить, да и ей самой этого тоже не хочется. Уж это-то я о ней помню. Хочешь, я тебе снова спою?

– Нет, – ответил я, ничуть не погрешив против истины.

– Тогда постараюсь забыть эту песню.

Погружаясь в сон, я услышал (а может, мне это просто почудилось), как она продолжила:

– ...и воду забыть, и подводную женщину, и лодки с людьми под водой. Потому и не стала есть твою рыбу. Не хочу, не хочу больше есть ни рыбы, ни мяса утопленников... Мальчишка ведь принесет нам что-нибудь поесть?

Возможно, я ответил на это невнятным мычанием, но точно не помню – ведь сколько времени с тех пор прошло.

– А по-моему, нет. Сам съест все, а к нам вернется с пустыми руками.

Что ж, в этом она ничуть не ошиблась.

Помню, впервые за ту ночь погружаясь в крепкий, глубокий сон, я подумал, что Взморник забывает богиню, которую звала Матушкой, поскольку Крайт (его она называла просто «мальчишкой») намеревался звать ее «маменькой». Что на борту шлюпа есть место лишь одной матери, а если так, принадлежит оно Взморник.

Место жены в моей жизни также имелось только одно. Сквозь муть в слипающихся глазах я увидел тебя, Крапива, бедняжка моя, меркнущей, меркнущей, погружаясь в прозрачную синюю воду, будто тот молоток, что я держал на шлюпе, но в один прекрасный день уронил за борт и глядел, как он тонет, увлекаемый железной головкой книзу, а деревянной рукоятью кверху, становится все меньше и меньше, утрачивает четкость очертаний, навек поглощаемый морскими водами. В то время моя любовь к тебе, словно рыболовная леса, тончайшая, незримая нить, вытравливалась кубит за кубитом, фатом за фатомом, пока не придет час вновь вытянуть тебя на поверхность.

Ты обижаешься? Ничуть тебя в том не виню. Вот ты – ты обвиняй меня, сколько пожелаешь, и чем сильнее, тем сильнее я буду рад. Позволь лишь сказать однажды и навсегда, что песня, перенятая Взморник от морской богини, отнюдь не околдовала меня, не лишила рассудка. Воспламенила? Да, разумеется. Но не околдовала неодолимо. Я мог бы встать и уйти. Да, в таком случае ингум увидел бы мое восставшее мужское достоинство, стал бы свидетелем моих мук и высмеял бы меня, избрав для насмешек самый подходящий, на его взгляд, момент... но все это пустяки. Сущие пустяки.

Еще я мог бы, зажав Взморник рот ладонью, заставить ее замолчать. Разумеется, осрамился бы, так как сам же грозил ей побоями, если откажется петь для меня, однако я вон сколько раз в том или сем смысле выставлял себя на позор, и ничего – хуже вовсе не стал...

А вот после этого стал, и намного. Намного.

И вот о чем еще должен тебе рассказать: ко мне, сделав вид, будто уверена, что я посылал за ней, пришла Чанди, отчего я вынужден прервать сию сбивчивую, бессвязную повесть, мало-помалу превращающуюся в письмо к тебе, дабы уговорить ее уйти.

* * *

Не помню, когда в последний раз брался за перо. До большой бури, да, но когда в точности? Надо бы датировать записи... однако что скажут даты тем, кто прочтет мою повесть? Календарь в каждом поселении этого круговорота свой, и в каждом городе прежнего Круговорота свой, даже продолжительность года – и та у всех различается. Так уж устроил Всевеликий Пас, чтоб помешать нам объединиться против Майнфрейма, и календарь разобщает нас до сих пор. Допустим, назову я сегодняшний день и месяц по местному, гаонскому счислению: у нас нынче дусра агаста. Возможно, для тебя это имеет какой-то смысл, но если нет – невелика потеря.

Конъюнкция позади. Выдалась она, как я и опасался, скверной и даже превзошла худшие мои опасения. (Дела у нас до сих пор – скверней некуда.) Ингуми на Синий явилось множество, и многие остались здесь. На закате мои слуги запирают ставни, а как только прислуга уснет, я проверяю каждое окно во дворце лично, дабы убедиться, что ни одно не забыто.

В моей спальне пять окон, выходящих на север, шесть западных окон и пять южных. Прежде чем лечь в кровать, я проверяю все до единого дважды, а затем запираю единственную дверь на замок и засов, опасаясь визита ингуми либо подосланных убийц: о них забывать тоже не след.

Ингум сосет кровь, пока не наполнит вены и не насытит плоть, а после, вполне довольный, уходит своей дорогой, будто насосавшийся досыта клещ, однако в здешних краях, где земля для возделывания бесплатна, хватает тех, кому требуется земля, да побольше, получше, и, разумеется, люди, чтобы ее возделывать, причем чужие угодья, на их взгляд, неизменно лучше. Такие, позволь я им, сожрут мелких крестьян и не поморщатся.

Но я не позволю.

Прошлой ночью в моем саду застрелили насмерть худого, жилистого юношу с длинным кривым кинжалом. Разбуженный грохотом пулевых ружей, я вышел взглянуть на его тело и невольно вспомнил о Шелке, взбиравшемся на стену вокруг виллы Крови с топориком за поясом брюк. Вправду ли этот юноша считал меня человеком таким же скверным, как Кровь? Если да, прав ли был? Мало нам того, что на нас охотятся ингуми, – мы еще сами охотимся друг на друга...

В последний раз отложив в сторону старое перо Орева, я оставил нас с Взморник на борту шлюпа, в ночь далеких огней. Той ночью мне снились неясные, темные силуэты, крадущиеся от костров к берегу, плывущие в нашу сторону, взбирающиеся на борт, ища нашей смерти. Подняв голову, сев, я схватил пулевое ружье и едва не выстрелил, однако в шлюпе не оказалось никого. Тогда я снова улегся под фордек и попросил у Взморник прощения за то, что разбудил ее.

– Я не спала.

Отчего ей не спится, я, кажется, понимал.

– Ты испугана и расстроена, и это вполне естественно. Наверное, рассказывать об этом тебе не хочется, но если хочешь, расскажи, а я выслушаю все, что ты скажешь, и не стану злиться.

– Я злюсь на саму себя, – проворчала Взморник.

– Тогда твоя злость направлена не туда. Тебе на меня злиться следует. Это же я...

На миг (всего лишь на миг) из моих уст словно бы зазвучал голос Шелка. Увы, продлить этот миг мне, как я ни старался, не удалось.

– Так что ты хотела бы мне рассказать?

– Ничего.

– Тогда позволь мне сказать кое-что, а после, уверен, и у тебя найдется, что сказать мне.

Тут я ненадолго умолк, но, не дождавшись возражений, продолжил:

– Во-первых, виноват я, и только я. Ни твоей, ни еще чьей-либо вины в случившемся нет. У меня не имелось никаких причин поступать так, а ты сопротивлялась изо всех сил. Ты...

– И зря. Нельзя ведь было, – пробормотала она, словно ребенок, словно девочка лет пяти. – Я же знаю, что сделала тебе больно.

– Но я причинил тебе куда больше боли.

Это оказалось столь абсолютной, всеподавляющей правдой, что продолжать я не смог.

– И поделом.

– Ничего подобного. Ничего подобного ты не заслуживала и не заслужишь в жизни. Ты в полном праве злиться на меня со всей яростью сердца. Это второе, что мне хотелось сказать, хотя нынче днем я об этом уже говорил. Прикончи ты меня спящим, никто бы не смог тебя ни в чем упрекнуть.

– Я сама. Сама чувствовала бы за собой вину.

– А мне это пришло в голову еще до того, как я уснул... и, правду сказать, я надеялся, что ты так и поступишь.

– Нет! – воскликнула Взморник, так буйно замотав головой, что пряди ее волос хлестнули меня по щеке.

– Ладно. Вот тебе третье. Я – дурень, ввязавшийся в дурацкую затею. И изо всех сил стараюсь скрыть это от себя самого с тех самых пор, как отправился в путь. Да, вернуться в Круговорот Длинного Солнца, привезти оттуда так нужные нам сорта кукурузы и прочих семян, новый глаз для майтеры Мрамор и тому подобное – идея резонная, однако это задача для храброго, крепкого, сообразительного человека лет двадцати, а вовсе не для меня. Десять-пятнадцать лет назад я для нее, пожалуй, и подошел бы, но сегодня... Сегодня не просто не гожусь на такие дела – не гожусь до смешного.

– А согласился, потому что боялся, как бы вместо тебя не послали твою жену, – напомнила Взморник. – Ты об этом рассказывал.

– А что, она вполне справилась бы. Храбра, расчетлива, трезво мыслит в любых обстоятельствах. Не стану перечислять собственных недостатков, тебе они уже известны... просто напомню: сам я под это описание нисколько не подхожу.

– Но...

– Что же до поручения привезти сюда Шелка, – повысив голос, продолжил я, – это даже не грезы, и, по-моему, Мозгу с прочими этого вовсе не хочется. Один купец по имени Вейзер так и сказал Мозгу в глаза, при мне, и нисколько не ошибался. Все их разговоры насчет приглашения Шелка в Новый Вирон – не более чем уловка, хитрость, чтобы вовлечь в эту затею меня... а не удастся меня, так Крапиву. Дешевая, банальная хитрость, которую сразу же раскусили бы даже Копыто со Шкурой.

– Ты был прав, – повернув ко мне голову так, что ее теплое дыхание защекотало ухо, прошептала Взморник. – Теперь мне тоже есть что сказать. Можно?

– Конечно.

– Хорошо, только ты сначала закончи. Ты ведь назад не повернешь, я знаю. Не повернешь, что бы ни говорил.

Сдержать рвавшегося из груди вздоха я не сумел.

– О том, что я дурень, сказано уже было. Слово дано, а стало быть... Но тебе-то вовсе не обязательно лететь со мной. Посадочная шлюпка из Пахароку, скорее всего, взорвется, как только тамошние поселенцы попробуют отправить ее в полет. Все на борту погибнут, и тебе, думаю, незачем присоединяться к нам.

– Ты еще что-нибудь, прежде чем лечь спать, сказать хочешь, или теперь моя очередь?

– У меня почти все. В-четвертых и в последних, ты здесь, на шлюпе, не пленница.

Тут мне вспомнился летун по имени Шкиехаан и слова, сказанные ему Шелком, после того как Чистик вызволил Шкиехаана из Хузгадо, и, конечно, как мы с Крапивой воссоздавали их разговор в нашей книге.

– Ты – моя гостья, пускай хозяин и принимает тебя хуже некуда. Хочешь уйти – пожалуйста. Хоть сейчас. Либо когда придем в Пахароку или любое другое поселение.

На этом я умолк.

– Ты, Бивень, ждешь, что я опять прыгну в море? – спустя какое-то время пробормотала она.

– Да, – подтвердил я.

– Прыгать в море я пока не собираюсь, и теперь моя очередь говорить. Пока ты спал, я старалась забыть...

– И, по-моему, упрекнуть тебя не в чем.

– Нет, не то, что ты думаешь. Забыть я старалась воду и все, что в ней делала. Всякий раз, как вспомню что-нибудь из случившегося там, думаю о случившемся с тех пор, как я здесь, с тобой, о какой-нибудь мелочи или о твоих словах, и заменяю одно другим.

Мне в подобное не поверилось сразу и не верится до сих пор.

– И получается?

– Еще как! – горячо подтвердила Взморник. – И у тебя получится.

Высказанные вслух мои сомнения на сей счет явно пришлись бы некстати.

– Это первое, что мне хотелось сказать. Вот, говорю. Зря ты подумал, будто я злилась или боялась. Зря. Я вспоминала и забывала.

На протяжении полудюжины мягких, неспешных покачиваний шлюпа она не сказала больше ни слова.

– Второе: я – одна из вас. Как ты и этот мальчишка, хотя он мне вовсе не по душе.

– То есть человеческое существо?

– Да. Я – женщина людского рода. А другие бывают? Вот, например, Малыш. Для него женщины есть?

– Гуски. Самки гуса. Не женщины.

– Ну, значит, я – женщина. Такая же, как твоя Крапива, или Тамаринд, о которой ты иногда поминаешь. Да, женщина... только не умею ей быть.

Я принялся объяснять, что помогу ей всем, чем сумею, однако учиться ей было бы куда лучше на примере настоящей женщины. Вот, например, будь с нами Крапива...

– Я учусь у тебя.

Возможно, подходящий ответ на сей случай и существует, но в то время мне такового в голову не пришло и сейчас, честно сказать, не приходит тоже.

– Ты называл себя дурнем, ввязавшимся в дурацкую затею.

Прозвучало это в точности как обвинение.

– Да, называл.

– Но ты вовсе не глуп, и я могу это доказать. А после поплаваю. Значит, людям, пославшим тебя за тем добрым человеком, Шелком, он здесь на самом деле не нужен? Так ведь ты только что говорил?

– Именно, поскольку уверен: так оно и есть. По-моему, я понимал это с самого начала, отправляясь в плавание, только не мог заставить себя признаться в том кому-либо... даже себе.

– Хорошо. Стало быть, на самом деле он им здесь не нужен. Думаю, будь они с нами, сказали бы что-то другое, но спорить не стану. Он им не нужен.

– Угу, – промычал я, согласно кивнув и снова, в который уж раз, с тоской вспоминая патеру Шелка.

– Однако я сейчас спрошу тебя об одной вещи, а ты обязательно должен ответить. Обещаешь?

Я кивнул в темноту.

– Отвечу, если смогу. Но, Взморник... если я не ослышался, ты только что говорила, что собираешься поплавать? Нынче же ночью?

Мои вопросы Взморник оставила без ответа.

– Твой ответ и станет доказательством, только отвечай честно. Они нуждаются в нем?

Я раскрыл было рот, собираясь ответить «нет», но не издал ни звука.

– Нуждаются? Ты обещал.

– Я-то уж точно...

Тут мне разом вспомнились наши мечты, грезы о новом, прекрасном, справедливом круговороте, в сравнении с действительностью минувших двадцати лет.

– Да. Нуждаются, я уверен. Но, Взморник, плавать тебе не стоит. Не нужно. Особенно ночью, и даже днем, пока раны не заживут.

Взморник повернулась на бок, спиною ко мне. Лежа навзничь, я чувствовал спиной ровное, неспешное движение шлюпа, а когда бы ни поднял веки, взгляду открывались россыпи ярких, холодных звезд, летящих вдаль вдоль западного горизонта. Если Взморник требовалось многое позабыть, мне нужно было вспомнить гораздо больше и обдумать все это со всей возможной честностью перед самим собой. Этим я в меру сил и занялся.

– Есть хочется, Бивень, – пробормотала Взморник около часа спустя. – Ты завтра добудешь чего-нибудь... только не рыбы?

– Добуду, – посулил я. – Конечно добуду. Постараюсь добыть.

Как к нам подобрался Малыш, я не заметил, однако он, услышав мои слова, удовлетворенно фыркнул и улегся у моих ног.

Проснувшись с ростенью, я обнаружил его на прежнем месте, а Взморник исчезла, как не бывало.

* * *

Дождь, снова дождь, дождь весь день напролет. Я, чиня суд, рассмотрел три случая. Блюсти справедливость в столь омерзительную погоду крайне тяжело: что-то такое во мне требует покарать всех без разбору, однако я стараюсь оставаться беспристрастным, а каждому предстающему передо мной напоминаю: если б они сами – всего-то навсего – жили по справедливости, им не пришлось бы являться за правосудием ко мне. Одним все это говорится на один манер, другим на другой, но суть остается той же. И все же хвала Иносущему и всем меньшим богам за то, что сегодня мне не пришлось разбирать уголовных дел! Да, отпечатки его перстов имеются на каждом из этих бранящихся друг с дружкой симпатичных на вид людей цвета глины, но вот беда: в хмурые, мрачные дни наподобие нынешнего их весьма, весьма нелегко разглядеть...

Однако вернемся к событиям, которые я намерен доверить бумаге.

Сколько мне помнится, лежа во тьме рядом со Взморник, на следующий день я собирался идти вдоль побережья на север, пока не найду подходящего для стоянки места, а там сойти на берег и поохотиться, оставив ее приглядывать за лодкой. Проснувшись и обнаружив ее исчезновение, я понял: о продолжении пути не может быть и речи. Она ведь сказала, что собирается поплавать, а не оставить меня навсегда! Вернется, а шлюпа на месте нет, и что тогда?

Увы, Взморник не возвращалась, однако вскоре на борт, изрядно раздувшийся от чужой крови и от самодовольства, вернулся Крайт. Выслушав долгий и, несомненно, кое в чем лживый рассказ о его похождениях на берегу, я описал создавшееся положение. За сим, как и ожидалось, последовала ожесточенная, ядовитая перебранка, и Крайт снова куда-то отбыл. Случилось это, кажется, уже в разгаре утра либо чуточку раньше.

Как легко, как приятно было бы провести наступивший день в тишине и покое... однако для меня он выдался отнюдь не легким, не говоря уж о приятности. Воды на борту имелось в избытке, а вот съестного – ни крошки. Совесть велела сниматься с якоря и продолжить путь в Пахароку, или, по крайней мере, его поиски, но я никак не мог заставить себя так и сделать. Малыш, отправившийся вплавь на берег раздобыть чего-нибудь в пищу, по-моему, не нашел ничего или почти ничего, а сам я, голодный, замерзший, проторчал на борту весь день. Рыболовные лесы улова не принесли, да и пристойной наживки у меня, разумеется, не было (помнится, один из крючков я наживил завязанным в узел клочком парусины). Не час и не два простояв у борта с новым гарпуном в руке, я, кажется, заметил за все это время лишь одну небольшую рыбешку, скрывшуюся с глаз, прежде чем мне удалось сделать бросок.

К затени в шлюп прыгнул, заплясал на сланях жирный синещук. Я сразу же понял: Взморник вернулась. Продев сквозь жабры рыбины веревочный кукан, я опустил ее в воду, с невиданной быстротой развел в ящике с песком огонь, почистил извлеченного из воды синещука, и вскоре ломти рыбы уже аппетитно скворчали на самой большой, из имевшихся у нас, сковороде.

Примерно в этот момент Взморник взобралась на борт, и я принялся благодарить ее.

– Охотой ты ничего не добыл.

Судя по голосу, устала она изрядно. Я, покачав головой, рискнул спросить, откуда ей знать, хотя, вне всяких сомнений, об этом, едва взглянув мне в лицо, догадался бы кто угодно.

– Кабы подстрелил что-нибудь, так не высматривал бы рыбу в море с гарпуном в руках. А где Малыш?

Я объяснил, что на берег ради охоты, вопреки обещанию, не ходил, что Крайт отказался остаться при шлюпе и что оставлять лодку на якоре в открытом всем ветрам месте, без единого человека на борту слишком опасно.

– Завтра пойду поохочусь, – закончил я, – но тебе придется остаться здесь и при первых же признаках скверной погоды сразу же выйти в море.

Взморник пожала плечами, и я понял: назавтра без спора не обойтись.

– Съем кусочек, можно? Помню, я зарекалась есть рыбу, но съем.

Когда мы покончили с трапезой, она попросила меня протянуть к ней руку. Я так и сделал, и Взморник надела мне на палец колечко. Оправа, по-моему, оказалась сделана из белого золота или еще какого-то серебристого металла, не потускневшего, как обычное серебро, а тусклый, сплошь исцарапанный белый камешек выглядел изрядно древним.

– Ты подарил мне колечко, – пояснила она, – а теперь моя очередь.

Ее ладошка – единственная ее ладошка – скользнула в мою.

– Носи обязательно: вдруг снова в яму провалишься.

С этими словами она поцеловала меня, но объяснить что-либо не удосужилась. Сам я в то время даже не представлял себе, что это за колечко (сие мне предстояло узнать в скором будущем), и, разумеется, в жизни не догадался бы, что однажды на Зеленом, в разбитой и разоренной посадочной шлюпке, оно спасет мне жизнь.

Там оно, конечно же, и осталось вместе со всем остальным, а жаль. Вернуть бы его обратно... хотя бы, чтоб помогло мне с Барсатом и порой напоминало о ней.

XI. Земля огней

При помощи талей, и Крайта со Взморник, тянувших вместе со мною канат, и Малыша, толкавшего, приподнимавшего плечами корму, мне удалось вытащить шлюп довольно далеко на берег. Когда тащить его дальше сделалось невозможным, я прибрал блок с канатом, прихватил пулевое ружье, сунул в карман горстку серебряных украшений и пришвартовал шлюп к карликовым, но крепким на вид деревцам с носа и с кормы.

Затем я поднялся на самую высокую дюну, нашедшуюся поблизости, чтобы как следует разглядеть бескрайние плоские песчаные россыпи, местами поросшие густым темно-зеленым кустарником. Особых надежд увиденное не внушало, однако не следовало забывать: в величественных лесах достопамятного острова дичи не оказалось вовсе, зато в развалинах, выглядевших ничуть не более обнадеживающими, мы едва не подстрелили зелюка.

Только спустя минут пять меня осенило, что я впервые твердо стою на берегу земли, нареченной мною самим Затенью, что под ногами моими тот самый неизведанный западный материк, где ждет меня Пахароку и исправная посадочная шлюпка. За спиной тянулось к югу бескрайнее море, на востоке тоже виднелись морские волны, и далеко на севере, кажется, тоже поблескивала морская гладь, однако... Однако к западу суша ширилась, поднималась так высоко, что я вспомнил о родине: там отдаленные земли на севере и на юге плавно скругляются кверху, огибая солнце, и, наконец, смыкаются в высоте, образуя прекрасную, величавую небесную твердь.

– Ну что ж, просторы изрядные, – протянул Крайт, остановившийся рядом, локоть к локтю со мной.

Я твердо, хотя твердой уверенности в своей правоте вовсе не чувствовал, сказал: просторы, дескать, просторами, а Пахароку мы здесь непременно отыщем, причем в самом скором времени.

Крайт только пожал плечами.

– Я помогу по возможности.

– Думаю, прошлой ночью ты наверняка отыскал что-либо полезное.

– Нет.

Тут ветер рванул его мешковатое одеяние, и Крайт задрожал от холода: очевидно, мерз он не меньше, чем я.

– Но ты же сыт. О чем пространно рассказывал по возвращении, да еще дивился, насколько здесь, в таких малолюдных местах, хороша охота. Неужели тебе не выпало случая побеседовать с кем-нибудь?

– А тебе бы, конечно, хотелось, чтоб я с голоду помер?

Нет, отвлекаться на ругань я не пожелал.

– Ты нашел здесь кого-то. Людей отыскал. Потому и сыт.

– Не здесь. Вон там, дальше в глубину берега, – поправил меня Крайт, указав на запад.

– А о Пахароку их не расспрашивал? Наверняка ведь расспрашивал. Что они ответили?

Крайт покачал головой.

– Расспросить кого-либо о чем-либо мне возможности не представилось. Все до единого спали.

– Хорошо, – вздохнул я.

Крайт довольно осклабился, пусть даже не выставив напоказ откидных клыков.

– Ну что-что, а она оказалась еще как хороша.

– Ты на охоту пойдешь? – крикнула Взморник сзади, от подножия дюны, на вершину которой поднялись мы.

– Минутку! – ответил я. – Сейчас спущусь с той стороны!

– Мы там тебя встретим!

Я вновь повернулся к Крайту:

– Хотелось бы, чтоб ты остался здесь беречь шлюп. Сделаешь?

– С радостью, если расскажешь, отчего вдруг обрадовался, узнав, что я не расспрашивал насчет пути в Пахароку.

– Оттого, что меня предупреждали: спросишь, где его искать, народы, дружественные этому поселению, укажут не ту дорогу. Чужих там не любят. Даже таких же людей, как сами.

Крайт, вновь осклабившись, почесал вылепленный с утра подбородок.

– А один из нас к таковым не принадлежит.

Я в свою очередь пожал плечами.

– Пустяки.

– Согласен, папенька. Мы – люди, люди нисколько не меньше, чем вы, что бы это ни означало. Кстати, тебе разве неохота узнать, где я нашел тех людей?

Попробовав приглядеться к его лицу, я тут же отвел взгляд: блеск глаз ингума навевал жуть. Вздумается ему меня обмануть – что ж, ничего не попишешь...

– Мне хочется узнать куда больше, но для начала подойдет и это. Где они?

Крайт вновь указал на запад:

– Видишь вон ту теснину? Прореху в горах?

Я кивнул. От теснины нас отделяло самое меньшее лиг десять.

– По ней течет речушка, причем течет почти прямиком к нам. Приглядишься внимательнее, увидишь, как она блестит тут и там, среди деревьев.

Как я ни щурился, мои глаза оказались не настолько остры.

– Вон там, на берегу, где земля выравнивается и речка течет медленнее, у них шалаш.

– Спасибо, – поблагодарил его я. – А куда речка девается после, сказать можешь?

Крайт отрицательно покачал головой.

– Может, под землю уходит. Песков вокруг хватает. Но этого я точно не знаю: сам по течению не ходил. Может и в море впадать.

– Мы собираемся здесь поохотиться на зелюков... да на любую дичь, которую можно подстрелить и съесть. Как по-твоему, шансы у нас имеются?

Крайт, призадумавшись, окинул взглядом безликий простор, густо поросший кустарником вперемежку с низкорослыми деревцами, совсем как я пару минут назад.

– Скорее, нет, но тут я могу и ошибиться.

– Дичь хоть какую-нибудь видишь?

Крайт вновь покачал головой.

– А что видишь? Ну то есть здесь, поблизости от нас.

– Деревья по большей части.

С этим он, прежде чем я успел его задержать, развернулся и двинулся вниз по склону в направлении шлюпа. Я, проводив его взглядом, соскользнул к подножию дюны с другой стороны – как раз вовремя, чтоб встретить внизу Взморник и Малыша, обогнувших песчаный холм понизу.

– Хотела к тебе подняться, да ногам больно, – пожаловалась Взморник, – а наш Малыш в песке вязнет по брюхо. Песку вперемешку с острыми камешками место под водой. Ну, что ты оттуда увидел?

– Множество всевозможных вещей, – ответил я, имея в виду отнюдь не только знакомство с местной географией. – Только о некоторых из них говорить не хочу. По крайней мере, пока что. А остальное...

Сделав паузу, я в раздумьях почесал бороду.

– Так. Охотиться будем на западе – то есть пройдем довольно далеко почти вдоль линии берега, но постепенно отдаляясь от моря. Чем ближе подойдем к тем горам, тем вернее, по-моему, добудем хоть что-нибудь. Ты как, со мной идти не раздумала?

Взморник качнула головой, и мы отправились в путь.

Дорогой я не раз пробовал показать ей горы, однако, где б мы ни останавливались, весь вид заслоняли ветви да листья.

– Похоже, заплутать здесь ужасно просто, – сказал я. – Придется останавливаться везде, где возможно, и определяться по солнцу. Однако мальчишка говорит, что поблизости есть речушка. Можно держаться ее берегов... только б найти ее.

– Он за ночь добыл что-нибудь?

Вопрос этот сам призывал к откровенной лжи, и я без раздумий ответил, что мальчишка, несмотря на всю свою похвальбу, скорее всего, наелся досыта сырыми моллюсками.

С этим мы двинулись дальше, но не успели сделать и десятка шагов, как Взморник спросила, не встретил ли Крайт кого-нибудь из людей, разжигавших огни, замеченные нами в первую ночь. Я ответил, что, по-моему, встретил, однако мне о них рассказывать не пожелал.

– Может быть, это ты не хочешь рассказывать о них мне?

Сквозь гущу зарослей мы пробирались гуськом – я впереди, Взморник следом, но, очевидно, голос выдал меня с головой.

– Нет, я обо всем рассказал бы охотно, поскольку не на шутку тревожусь и о тебе, и о нас обоих... вот только не знаю, как к этому подойти: ведь об этой части круговорота и людях, ее населяющих, мне не известно практически ничего. Все, на что я способен, – это поделиться догадками.

– Тогда ими и поделись.

Просьба Взморник походила скорее на требование. Малыш, рыскавший впереди, остановился и оглянулся на нас, навострив уши.

Уверенный, что Взморник знает о тех огнях и разжигавших их людях гораздо больше моего, я шумно перевел дух.

– Ну для начала, по-моему, они вовсе не люди.

– Но точно ты этого не знаешь.

– Верно, не знаю. Крайт говорил, что встретил каких-то людей у речушки, которую мне очень хотелось бы отыскать, довольно далеко отсюда. Однако, согласно его рассказу, от моря он удалился изрядно, а те, кто разжигал огни, должны находиться гораздо ближе.

– И он их не видел?

– Не знаю, – ответил я. – Об этом он рассказывать отказался. Раз уж тебе интересны мои догадки, сдается мне, он знал, кто они и что собой представляют, и решил обойти их сторонкой.

Позволь я, Взморник продолжила бы расспросы, но я заявил, что разговорами мы распугаем всю дичь, если она имеется неподалеку, и велел ей помолчать либо вернуться на шлюп и ждать меня там вместе с Крайтом.

Около полудня (при всякой возможности щурясь на солнце, течение времени я представлял себе великолепно) мы вышли к той самой речушке и остановились напиться. Вода ее оказалась холодной и чистой выше всяких похвал.

– Теперь пойдем вдоль нее? – спросила Взморник.

Я ответил, что так мы и сделаем.

– Хочешь отыскать тех людей, которых нашел мальчишка?

– Если сумею.

Напившись, я поразмыслил и принялся разуваться.

– Пожалуй, мне проще всего идти мелководьем.

Ответа Взморник я так и не дождался.

– Ты – как, пойдешь со мной тоже, чтоб плыть не пришлось?

Взморник кивнула.

– Там нам кусты не помеха, – продолжил я (прорубать путь сквозь заросли ножом Жилы мне уже пришлось не меньше дюжины раз). – А пробираясь вдоль берега посуху, я рискую потерять речку на каждом шагу. Крайт говорил, люди, с которыми он встретился, живут с ней рядом. Стало быть, потеряв ее, а после выйдя к ней выше по течению, я могу вовсе их не найти.

Взморник снова кивнула.

– Может, они дадут нам что-нибудь поесть...

– Именно. Нам нужна провизия, теплая одежда и одеяла, или даже шкуры. Что угодно, лишь бы от холода берегло. И сапоги либо туфли для тебя, если у них найдутся.

Поднявшись, я вошел в речку, обнаружил, что освежающая горло вода неприятно холодна, и сдернул с плеч рубашку.

– Вот. Вот что следовало сделать, как только ты выплыла к шлюпу. Возьми-ка. Возьми, надень, и, будь добра, не спорь.

Взморник начала возражать, но, увидев, что только сердит меня, умолкла.

– В Новом Вироне женщины не показывают грудь чужим людям, – объяснил я. – Ходить с обнаженной грудью – все равно что петь ту самую песню, которую ты стараешься позабыть, понимаешь?

– Но ты же мне не чужой, – негромко, еле слышно прошептала она.

– Знаю. Да, из этого правила есть исключения. Но так будет лучше. Надень.

– Ты же замерзнешь. Мне жутко холодно.

Я ответил, что и в рубашке, не слишком-то теплой, промерз до самых костей. После этого мы прошли вверх по течению две-три лиги, а затем вода сделалась просто-таки ледяной. Хочешь не хочешь, пришлось выбираться на берег и дальше идти вдоль реки посуху.

Насколько я могу судить, Затень (другого названия для этого материка у меня нет до сих пор) гораздо холоднее нашей Большой земли. Даже в южных, на наш взгляд, его землях холодней, чем в Новом Вироне, и уж точно намного холоднее, чем здесь, в окрестностях поселения под названием Гаон. Следует полагать, всему виной западные ветры либо неблагоприятные морские течения.

* * *

Найденный Крайтом шалаш мы отыскали только в потемках. Принадлежал он семье из четырех человек – мужа с женой, мальчугана лет двенадцати или тринадцати и пухлой девчушки, на мой взгляд, не старше восьми-девяти. К нашему появлению глава семьи еще не вернулся с охоты, а мальчишка лучил рыбу в реке. Увидев нас, мать позвала его, и он, угрожающе размахивая шипастой острогой, примчался на зов. Мы со Взморник, заулыбавшись, постарались жестами (поскольку Общего Языка женщина, похоже, не знала) выразить дружелюбие.

Ну а девочка оказалась ночной жертвой Крайта. Мертвенно-бледная, несмотря на сильный загар, она лежала навзничь возле костра, лишь изредка, от случая к случаю открывала глаза и, по-моему, за все время, проведенное нами там, не произнесла ни слова. Вспомнив, что слышал от Шелка о Ломелозии и что сама Ломелозия позже рассказывала нам с Крапивой, я постарался знаками объяснить ее матери: девочку-де нужно держать в тепле и как можно обильнее поить, и наконец сам, отыскав у шалаша мягкую шкуру зелюка, укутал ею малышку. Мальчуган, оказавшийся – или, скорее, казавшийся – куда смышленее, принес воду в тыкве-горлянке, как только я, указав на его сестренку, сделал вид, будто пью из горсти.

Вскоре к шалашу, неся с собой пару крупных серых с красным птиц, убитых стрелами, вернулся глава семейства. На Общем Языке он, как оказалось, изъяснялся более-менее неплохо и с ходу завалил нас вопросами о Малыше, поскольку прежде ни разу не видел гусов. Услышав от меня, что Малыш способен понимать наш разговор, он (с некоторыми затруднениями, но весьма горячо, предельно серьезно) объяснил, что так обстоит дело с любыми животными.

– Он слушать. Говорить – нет. Иногда говорить. Давнее время, стригведь – он говорить с мой.

Прежде ни разу не слышавший о подобном звере, я спросил, что же стригведь сказал ему.

Глава семьи отрицательно покачал головой.

– Говорить – нет.

– Менять кровь, – объяснила его супруга, заставив Взморник удивленно моргнуть.

Судя по ее тону, речь шла о чем-то отнюдь не пустячном, и я попросил рассказать об этом подробнее.

– Он-Загонять-Овцы резать рука. Стригведь резать так же.

С этими словами она скрестила руки, изображая обряд смешивания крови, а затем указала вверх. Ее муж с сыном также указали вверх: глава семейства – луком, а мальчуган – острогой. Тогда я, недолго думая, поднял кверху ствол пулевого ружья, чем заслужил одобрительные кивки хозяев, и Взморник, видя это, тоже, подобно женщине, подняла кверху руку.

Приглашение разделить с ними трапезу мы приняли весьма охотно. После ужина я выменял у хозяев на две серебряные булавки мягкую шкуру несколько меньше той, которой укутал девочку, объяснив, что мерзну.

Он-Загонять-Овцы (также обнаженный до пояса) прорезал в середине шкуры дыру для головы, а затем отрезал от края длинный тоненький ремешок и обвязал им меня вокруг пояса, будто брючным шнуром, превратив мое приобретение в грубоватую, но теплую кожаную рубаху с рукавами по локоть.

– Ты остаться, – настойчиво предложил он. – Она-Брать-Ягоды сделать для ты вместе.

Этого «сделать вместе» ни я, ни Взморник не поняли. Тогда он вынес из шалаша пару прекрасно сшитых башмаков из сыромятной кожи, указал нам на швы, и я, возможно, с излишним пылом предложил ему серебряную шейную цепочку, если Она-Брать-Ягоды возьмется изготовить такую же пару для Взморник, так как продемонстрированная нам пара окажется ей чересчур велика. После недолгого спора мы сговорились на том, что башмаки сойдут и без украшений, а я прибавлю к шейной цепочке еще одну, третью булавку.

Стоило нам сторговаться, башмаки Она-Брать-Ягоды сшила менее чем за час, свернув и обрезав кожу вокруг ступней Взморник, проделав в ней дырочки одной из полученных от меня булавок, а затем быстро сшив при помощи большущей костяной иглы. Крой их оказался проще простого: один кусок пошел на подошву и боковины, второй стал носком и верхом, а третий – задником.

Между делом я, изображая неведение, спросил Он-Загонять-Овцы, что стряслось с его дочерью.

– Ингум кусать, – отвечал он, ткнув пальцем во внутреннюю часть собственного бедра.

Взморник сообщила ему, что несколько дней назад ингум укусил Малыша, однако нас не тронул.

Он-Загонять-Овцы понимающе кивнул.

– Бояться Сосед-человек.

Когда же я спросил, кто такой этот Сосед-человек, он рассмеялся и указал на колечко, подаренное мне Взморник.

– Ты – Сосед-человек.

– Соседи здесь много, – пояснила Взморник его супруга и, сделав паузу, смочила во рту жилу, которой сшивала кожу. – Много костер жечь. Сосед-человек идти, говорить Соседи, – добавила она, кивнув мне.

Я указал взмахом руки на песчаные земли, поросшие густым кустарником, преграждавшим нам путь большую часть дня.

– А много ли Соседей здесь, рядом?

Она-Брать-Ягоды энергично закивала, не отводя взгляда от шитья.

– Много Соседи. Много огонь.

Ее сын выставил напоказ ладони с растопыренными пальцами.

– Убивать Сосед – нет.

Его отец вновь рассмеялся.

– Он убивать – нет. Менять кровь Сосед, – пояснил он и присовокупил к сему несколько фраз на совершенно незнакомом мне языке.

– Сосед убивать вас? – невольно сбившись на его говор, уточнил я.

Он-Загонять-Овцы отрицательно покачал головой.

– Убивать ингум.

К тому времени, как Короткое Солнце скрылось за горизонтом, Она-Брать-Ягоды заканчивала шитье при свете костра. Земля здесь шла на подъем, становилась темнее, не столь песчаной, и деревья стали заметно выше. Вскарабкавшись на самое подходящее, я сумел вновь разглядеть огни костров, привлекших наше со Взморник внимание двумя ночами раньше, причем число их значительно увеличилось. Странное дело... как же мы, долгое время пробираясь сквозь заросли, не набрели хотя бы на одно из кострищ? Стоя на прочной, удобной ветке, я довольно долго разглядывал огни в темноте, строил догадки и лишь после спустился вниз.

* * *

Спать мы улеглись на земле, «ромашкой» – то есть ногами к огню, а головами наружу. В тепле и удобстве я, скорее всего, уснул бы немедля и проспал до утра, несмотря на решение, принятое, стоя на ветке дерева, однако обстоятельства к этому нисколько не располагали. Трясущийся от холода, я жался к Взморник и, стуча зубами, честил себя на все корки: нет бы выменять шкуру зелюка для себя, и пускай обескровленная девчонка мерзнет!

Взморник, нужно отметить, уснула сразу же, только сон ее оказался на редкость тревожным: то и дело вздрагивала, ворочалась, не просыпаясь, а порой заговаривала. Большую часть сказанного я, правда, не понял – казалось, она говорит на полудюжине разных, ничуть не похожих один на другой языков. Раз вроде бы умильно просила кого-то о чем-то, а еще раз четко, внятно воскликнула: «Да, Матушка! Иду, Матушка!» Спустя какое-то время мне почудилось, будто она вот-вот запоет во сне, затянет ту самую песню, которую пела, сидя нагишом на омываемом волнами камне, и в этот миг я, как и замышлял с самого начала, не будя ее, поднялся с земли.

Ночь та выдалась тихой, ясной, изрядно холодной. Убедившись, что нож Жилы на месте, я подхватил пулевое ружье и оглядел небо в поисках Крайта – как всем известно, ингуми склонны возвращаться туда, где однажды добились успеха. Нет, в небе не оказалось ничего, кроме ярких холодных далеких звезд да Зеленого, зловеще нависшего над горизонтом с востока.

Ночью карликовые деревца полуострова (и днем-то отнюдь не подарок) сделались сущим кошмаром – хлестали в лицо шипастыми ветками, стоило лишь на миг опустить поднятую для защиты руку либо пулевое ружье. То и дело мне приходилось останавливаться и прорубать себе дорогу сквозь особо густые заросли, причем на ощупь; таким образом, путь длиной в пол-лиги отнял у меня никак не меньше двух часов.

В какой-то момент я, обессилевший, здорово сбивший ноги, одолеваемый мучительным соблазном вернуться обратно и лечь, остановился, оглянулся назад и вопреки здравому смыслу не на шутку обрадовался, обнаружив, что наш костер еще виден отсюда, хотя и кажется столь же далеким, как звезды. Вообще говоря, ближние, кроме Свина, патеры Шелка и тебя, Крапива, крайне редко внушали мне искреннюю любовь (симпатии – дело другое), но в этот миг я почувствовал то же самое, что наверняка обыкновенно чувствовал Шелк. Ледяной ветер, кривые, ни на что не годящиеся карликовые деревца, истощенная земля под ногами – все вокруг казалось враждебными, чуждыми тварями вряд ли хоть чем-нибудь лучше, а может быть, даже хуже Крайта. Нам шестерым пришлось столкнуться с ними минувшим днем и предстояло столкнуться назавтра, а посему... какое чудо, какое счастье, что нам выпало противостоять им вместе!

Конечно, чувство это ослабло, как только я отвел взгляд, однако окончательно не исчезло. Жизнь вроде моей жизни здесь – во дворце, при множестве важной работы да при еде в изобилии – разумеется, хороша... да, хороша, вот только тем, кто живет ею, подобно мне, никогда не изведать чувств, испытанных мною той ночью, среди зарослей, когда я, бросив взгляд назад, вверх по склону, увидел одинокий багровый отсвет скромного костерка, разведенного Она-Брать-Ягоды. Поверь, Крапива, есть в жизни вещи куда вредней, пагубнее для духа, чем усталость, стертые ноги да немножко голода и холода!

* * *

Вчера Барсат сообщил об обнаруженном в окрестностях доме Прежнего народа (похоже, здесь, на восточной стороне моря, так называют Соседей повсюду, где изъясняются на Общем Языке). Сегодня мы с ним, сопровождаемые Хари Мау, Мотой, Туром и Роти, поехали взглянуть на его находку. Дом оказался местом на редкость мрачным – без крыши, совершенно пустой, если не считать сучьев да палых листьев, однако Барсат заверил меня, что сейчас он (то есть дом) рад. Естественно, я спросил, что бы это могло значить.

– Я ему не по нраву пришелся, – пояснил Барсат. – Только вошел, чувствую: уходить надо.

Остальные подняли его на смех, а я полюбопытствовал, зачем Барсат вообще пошел внутрь (пожалуй, вопрос не вполне справедливый, поскольку сами-то мы вошли в дом, ни о чем не задумываясь, без малейших сомнений в собственной правоте).

– Понадеялся найти что-нибудь на продажу, раджан, – откровенно признался он. – А что, оно разве грех?

Я отрицательно покачал головой.

– Им-то что, им хорошо смеяться, – продолжил Барсат, со смесью зависти и восхищения покосившись на Хари Мау и трех его друзей. – Мы, люди бедные, посмеяться тоже не прочь, да только нам-то смеяться обычно не с чего.

Я принялся объяснять, что сам почти так же беден, как он, что мой дворец принадлежит поселению, жители какового вправе выставить меня за порог, когда бы ни пожелали, и так далее и тому подобное, но, прежде чем речь моя подошла к концу, из соседней комнаты донеслась одна-единственная чистая нота вроде удара в небольшой колокол.

Отправившись посмотреть, что там, я обнаружил в соседней комнате вот этот кубок (во всяком случае, формой предмет сей более-менее напоминает чашу), с виду серебряный, а может, из какого-либо другого блестящего сплава. Стоял он на единственном во всем доме пятачке чистого пола и по всем статьям выглядел так, словно его поставили туда всего минуту-другую назад. Я поднял находку и хотел было отдать Барсату, а Барсат машинально протянул к кубку руку, однако взять его не пожелал, хотя весьма усердно обшаривал россыпи палой листвы и веток в поисках чего-либо еще.

К чему это все? Говоря откровенно, я никакой радости этого дома (допуская, что таковая существовала, в чем у меня нет ни малейших сомнений) почувствовать не сумел. Не почувствовал я ничего подобного и среди развалин на том самом острове, где, увлеченный погоней за зелюком, провалился в яму, и никаких даров, кроме помощи Крайта, там также не получил.

* * *

Должно быть, с трудом пробираясь сквозь гущу мелколесья, я потратил часа три-четыре, если не больше, и наконец, уставший до изнеможения, повесил пулевое ружье на сучок, уселся под ближайшее деревце и прислонился спиною к стволу. Вскоре я позволил векам сомкнуться (причем повиновались они весьма охотно) и дал волю разочарованию. Я ведь надеялся добраться до ближайшего из костров, которые разглядел с ветки высокого дерева, и хоть одним глазком взглянуть на таинственных «Соседей», занимавших все мои мысли. Еще я надеялся подстрелить какого-нибудь зверя, обеспечив нас пищей. Теперь же, бессильно обмякший под деревом, я понимал всю беспочвенность этих надежд: вконец вымотался, оставил уютное место возле костра, а чего ради? Впустую. Затем я, кажется, задремал – по меньшей мере на несколько минут, а, скорее, проспал больше часа.

Разбудило меня постукивание по плечу. Лицо глядевшего мне в глаза скрывала ночная тьма, но я не обратил на это внимания, подумав, что моего лица в темноте тоже не разглядеть. Обычно, трудясь над сей повестью, я переносил на бумагу собственные слова либо слова говоривших со мной. В нескольких случаях я (если не впоследствии, то когда писал) вполне уверен, что помню их точно. В большинстве остальных попросту воссоздавал, как мы с тобою воссоздавали множество бесед, помещенных в написанную нами книгу, полагаясь на собственное знание говоривших и общую суть ими сказанного. Сейчас, однако же, дело пойдет совершенно иначе.

– Вставай, – велел некто рослый, едва различимый во мраке передо мной.

На это я ответил:

– Прошу прощения... я не хотел ничего дурного.

Все это – точные слова, сказанные им мне, и мой точный ответ. Все, что я услышал от Соседей, и все, что говорил им сам, сохранилось в моей памяти с той давней ночи до нынешней свежим, словно прозвучало всего пару секунд назад. Ума не приложу, отчего могло так получиться, но знаю: это святая истина.

Что до причины, побудившей меня так ответить, могу сказать одно: по пробуждении (если я действительно спал в том смысле, в каком это обычно принято понимать) мной овладело смутное ощущение, будто я нарушил границы чужих владений, будто эти плоские земли, поросшие карликовыми деревцами, принадлежат ему, и он вполне закономерно мог рассердиться, обнаружив мое вторжение.

– Идем со мной.

С этими словами он помог мне подняться, крепко взяв меня за руки и в то же время подхватив под мышки. Уверен, я должен был запомнить, какими казались на ощупь его руки, однако, увы, не запомнил: видимо, голову занимали совершенно другие материи.

Подняв меня, незнакомец двинулся сквозь заросли, но тут же повернулся ко мне и снова взял меня за руку, дабы убедиться, что я иду следом. Я рысцой потрусил за ним, и таким образом мы одолели значительное расстояние, причем он постоянно держался на шаг впереди. Ныне я считаюсь, что называется, человеком изрядно рослым – и, полагаю, примерно столь же высок, как Шелк во времена нашей с тобою юности, однако Сосед превзошел бы меня ростом даже сейчас, а уж тогда превосходил намного (Молот – и тот оказался бы ниже, хотя гораздо шире в плечах).

Я, о чем уже написал, трусил за ним следом рысцой, поскольку угнаться за двумя парами длинных ног Соседа обычным шагом не мог. Однако ветви кривых деревьев больше не царапали моего лица, и прорубаться сквозь заросли при помощи ножа Жилы мне, в чем я твердо уверен, не пришлось ни разу. Отыщись во всем круговороте хоть какие-то доводы, способные убедить меня, что весь этот эпизод мне просто приснился, так бы оно и вышло. Но нет, это был вовсе не сон. Я уже в то время (в точности как знаю сейчас) знал: со сновидениями происходящее не имеет ничего общего.

За рослым Соседом я поспешил столь охотно, что оставил пулевое ружье висеть на невысоком сучке, куда сам же повесил его перед привалом, но, кажется, в тот момент совершенно о нем позабыл... да и, вспомнив, пожалуй, не слишком бы обеспокоился.

К тому времени как мы добрались до их костра, я совсем запыхался и, несмотря на холод, взмок от пота. Во мраке вокруг огня едва виднелись неясные, призрачные силуэты сидящих, одетых в темные плащи (по крайней мере, так мне показалось с первого взгляда) и мягкие на вид шляпы с широкими полями и низкой тульей. Сидели почти все они прямо, только один лежал на земле, вытянувшись в полный рост. Вполне возможно, он был мертв: по-моему, за все время, проведенное мною у их костра, лежавший не произнес ни слова и даже не шевельнулся, а может, и вовсе не принадлежал к числу Соседей, поскольку я принял за шестого или седьмого из них, улегшегося невдалеке от костра, ствол упавшего дерева или еще что-нибудь в том же роде. Если все это кажется тебе невероятно расплывчатым, пойми: огонь не освещал ни его, ни остальных обычным образом, как следовало бы ожидать.

– Знаешь ли ты, кто мы? – спросил Сосед, приведший меня к костру.

– Мой друг, Он-Загонять-Овцы, зовет вас Соседями, – ответил я.

– Кто мы такие и что, по-твоему, собой представляем? – осведомился один из Соседей, сидевших вокруг костра.

– Я из Нового Вирона, – заговорил я, – из поселения на восточном берегу моря, и думаю, что вы – Прежний народ... то есть часть народа, называемого у нас, в Новом Вироне, Прежними.

– Тогда ты должен рассказать нам, кто таковы эти Прежние, – сказал еще один.

Весь этот разговор, надо заметить, велся на Общем Языке.

– Вы из народа, которому принадлежал этот круговорот до прилета наших посадочных шлюпок, – сказал я.

Никто из Соседей не ответил ни слова, и посему я, то и дело запинаясь, не в силах сразу подобрать подходящее к случаю выражение, продолжил:

– Тот Круговорот, высоко в небе, – тут я указал пальцем вверх, – был нашим круговоротом. Этот круговорот, который мы сейчас зовем Синим, принадлежал вам. Но мы думали, с вами... с вами стряслось что-то этакое, так как ни разу вас не видели. Бывает, нам попадаются сделанные вами вещи наподобие тех развалин на острове к югу отсюда, хотя я ничего подобного прежде, пока не наткнулся на них, не находил. Мой сын, Жила, рассказывал, что с еще несколькими юношами нашел в лесу ваш алтарь, каменный стол, на котором вы приносили жертвы божествам этого круговорота.

Тут я сделал паузу, но отклика вновь не дождался.

– Ну а поскольку вы вовсе не исчезли с лица круговорота, мы... я очень рад, что вы позволили мне жить здесь с семьей. Спасибо! Благодарю вас от всего сердца!

Соседи безмолвствовали. Спустя какое-то время приведший меня к их костру показал выразительным жестом, будто вытягивая двумя пальцами слова из моего рта, что мне следует продолжать.

– Сегодня, – послушно продолжил я, – видя вас здесь, я сознаю это и очень, очень рад, что вы дали мне возможность выразить благодарность. Однако прежде, за минувшие двадцать лет, я не видел кого-либо из вас ни разу, и большинство наших думают, что все вы вымерли подчистую. Вернусь домой – постараюсь объяснить им, что это не так.

Заговорив о наших, я вспомнил длинную, изрядно глупую физиономию патеры Реморы в полумраке крохотной пыльной селларии, где имел с ним беседу, и добавил:

– Думаю, наш Пролокутор мог видеть вас. А если и нет, сдается мне, он что-то знает... только я до сих пор этого не понимал.

Соседи хранили молчание.

– Мы полагаем, – продолжил я, – а если уж начистоту, опасаемся, что ваши боги все еще здесь. С одним из них, с вашей морской богиней, мне довелось столкнуться самому... только вот я не знаю, как ее называете вы.

Говоря, я одно за другим обвел взглядом укрытые тенью лица и только тут сообразил, что огонь ничуточки не прибавляет чертам Соседей отчетливости. Пламя костра – вот оно: свет на моих руках, жар, обдающий щеки... нисколько не сомневаюсь, что и лицо мое оно освещало исправно, как полагается пламени, а вот их лиц отчего-то не освещало. Как же так?

– Взморник зовет ее Матушкой... то есть та девушка, которую я называю Взморник... то есть звала, – в растерянности пролепетал я.

– Да, таково одно из ее имен, – подтвердил Сосед по левую руку от меня, прежде голоса не подававший.

– Теперь мы здесь, – продолжил я. – Мы, люди, род человеческий – мужчины, женщины, дети... выходцы из Круговорота.

Соседи дружно кивнули.

– И мы забираем или по меньшей мере стараемся забрать ваш круговорот себе. Нет-нет, если вы этим возмущены, я вас прекрасно понимаю, но наши боги выгнали нас вон, а больше нам деваться некуда. Всем, кроме меня... то есть сейчас я хочу вернуться в Круговорот, только не затем, чтобы остаться там навсегда. Чтоб привезти оттуда патеру Шелка. Хотите, я расскажу, что он, патера Шелк, за человек?

– Не нужно, – ответил Сосед, разбудивший меня. – Некто тебе дорогой.

Я согласно кивнул.

– Большую часть сказанного тобой можем сказать и мы. Этот ваш круговорот был нашим. Мы, остатки нашей расы, бросили его, никому не передав и не позаботившись о возможности сохранить его за собой. Нашли способ уйти и ушли. Ушли на поиски нового, лучшего дома.

С этим он, отвернувшись от меня, устремил взгляд к звездам на западе.

– Некоторые из вас зовут его Круговоротом Соседей. Как называем его мы, неважно. Как мы когда-то называли этот круговорот, тоже. Теперь он ваш. И называется Синим. И принадлежит вашей расе.

Я сбивчиво забормотал слова благодарности. Пожалуй, мог бы изложить здесь все сказанное, но поверь: в полной мере передать косноязычие и неуклюжесть моей недолгой речи на бумаге попросту невозможно.

– Мы привели тебя сюда как представителя вашей расы, – сообщил он, выслушав меня до конца. – Сегодня ты говоришь от имени всех вас. У нас есть вопрос. Заставить тебя отвечать мы не можем, а и могли бы – не стали, однако ты весьма, весьма обяжешь нас, согласившись ответить. Говоришь, вы очень нам благодарны?

– За целый круговорот? За Синий? Да это же дар, достойный богов, самого Всевеликого Паса, даровавшего нам Круговорот! Мы ведь не сможем расквитаться с вами даже за сотню лет... даже за тысячу... никогда!

– Сможете. Ты сам можешь отплатить нам сторицей, нынче же ночью, всего лишь дав ответ на вопрос. Согласен ли ты ответить?

– Постараюсь, – ответил я. – Отвечу, если сумею. В чем ваш вопрос?

Приведший меня к костру оглядел остальных. По-моему (хотя твердой уверенности в сем у меня нет), все сидевшие прямо согласно кивнули.

– Позволь еще раз напомнить, – продолжил Сосед, приведший меня к костру, – что ответить тебе придется от имени всей своей расы. От имени каждого человека одной с тобой крови. Включая всех женщин и детей.

– Да, помню.

– Мой выбор пал на тебя, поскольку я надеялся склонить суждение вашей расы в нашу пользу, выбрав человека, склонного отнестись к нам благожелательно, – пояснил он, небрежно, едва заметно указав на колечко, подаренное мне Взморник перед тем, как покинуть шлюп. – Если тебе угодно поставить подобный выбор особы, представляющей весь род людской, нам в вину, сему ничто не препятствует.

– Разумеется, нет, – ответил я.

– Благодарю тебя. Вот наш вопрос. Как я уже говорил, почти все мы оставили этот круговорот. Сегодня мы дарим его вам, называющим себя людьми, о чем я также уже говорил. Не станете ли вы, люди, его новые обладатели, возражать, если мы будем время от времени навещать его, как нынче ночью?

– Ни в коем случае, – ответил я, но тут же, сообразив, что ответ можно истолковать двояко, поспешил поправиться: – У нас никаких возражений нет.

– Этот круговорот положил нам начало. Ты говорил о сотне и тысяче лет. Здесь есть скалы и реки, деревья и острова, почитаемые нами на протяжении многих тысячелетий. В одном из таких мест мы сейчас говорим с тобой. Спрошу еще раз: позволено ли нам навещать его и прочие ему подобные?

– Приходите, когда бы ни пожелали, и оставайтесь здесь сколько угодно, – ответил я, изо всех сил стараясь выдерживать церемонный тон. – Наш круговорот – ваш круговорот.

– Спрошу в третий раз, а более спрашивать не стану. Дай ответ от имени всего людского рода. Гости зачастую неудобны, беспокойны, обременительны. Ваши обычаи чужды нам, вам чужды наши. Должно быть, они нередко будут казаться вам иноземными, варварскими, неразумными. Позволено ли нам бывать здесь?

Я призадумался, охваченный внезапными опасениями.

– Не собираетесь ли вы, как ингуми, чинить нам зло?

Сидевшие вокруг костра встрепенулись, но что было тому причиной – веселье ли, недовольство – с уверенностью сказать не могу.

– Нет, – отвечал Сосед, приведший меня к костру. – Чинить вам зло мы не собираемся, а отбиваться от ингуми поможем всем, что только в наших силах.

Остальные кивнули, а я невольно сглотнул, хотя горло не уступало в сухости коленям.

– Мы рады будем вас видеть. Знаю, я это уже говорил, но не могу понять, как еще... разве что повториться. Навещайте подаренный нам круговорот, когда бы ни пожелали, а когда бы ни пожелали, возвращайтесь к себе... все в вашей воле. Говорю сие от лица каждого из людей, будь то мужчина, женщина или ребенок, как представитель всего человечества.

Сидящие у костра ощутимо расслабились. Да, понимаю, сколь странным покажется это тебе, дорогая моя Крапива, но так оно и было. Конечно, я ничего не увидел и не услышал, однако почувствовал, что напряжение пошло на убыль. Все они словно бы сделались (а может, и вправду сделались) меньше ростом. Лиц их я по-прежнему разглядеть ясно не мог – нет, просто тень, укрывавшая лица Соседей, стала не так темна, будто прежде каждый прятал лицо под невидимой для меня вуалью, а теперь собравшиеся откинули вуали назад.

Сосед, приведший меня к костру, поднялся, и я поднялся на ноги тоже.

– Упомянув о спутнице, ты называл ее Взморник, – едва ли не беззаботно напомнил он, – но собственного имени, имени человека, на время ставшего каждым из сородичей, нам так и не назвал.

– Меня зовут Бивнем, – представился я и протянул ему руку.

Сосед ответил на рукопожатие, и в этот раз я почувствовал, запомнил его ладонь – изрядно твердую, словно бы густо поросшую жесткой короткой шерстью... а кроме этого, пожалуй, не стану говорить ничего.

– Меня тоже зовут Бивнем, – сообщил он.

Казалось, меня удостоили неслыханного комплимента, настолько лестного, что я не нашелся с ответом.

Сосед поднял руку, указывая в темноту. Ростом он, как я уже говорил, был необычайно высок, однако все его руки оказались чересчур длинными даже для столь рослой особы.

– Теперь ты отправишься назад, к спутнице? К костру, у которого она и прочие лежат спящими?

Стоило ему указать направление, крохотный костерок Она-Брать-Ягоды показался мне совсем близким.

– Я охотился, – сообщил я Соседу, – и оставил на дереве пулевое ружье. Вначале нужно забрать его.

– Вот оно.

Взглянув в указанную сторону, я вправду заметил невдалеке, за деревьями, алые отблески пламени на отшлифованной, маслянисто блестящей стали. Висело ружье слишком, чересчур близко, чтоб оказаться моим, однако я подошел ближе, снял его с обломанной ветки, куда сам же недавно повесил, и, как всегда, перекинул ремень через правое плечо. Когда же я обернулся, чтоб помахать Соседям на прощание, на прежнем месте их не оказалось. И мой тезка, и прочие исчезли.

Знаю, Крапива, ты наверняка подумаешь, что это сон, не слишком отличавшийся от сна о тебе в той злополучной яме – того самого, в котором ты принесла мне ковшик воды. Нет, ошибаешься. Признаться, порой случившееся вправду кажется мне очень похожим на сон, однако снов я, как и любой из людей, видел великое множество и сновидение от яви могу отличить без ошибки.

* * *

Не видя больше костра Соседей, я заплутал. Заплутал, хотя прекрасно знал: чтоб вернуться к стоянке Он-Загонять-Овцы, нужно всего-навсего идти в гору. Казалось бы, задачи проще не придумаешь, однако я снова и снова обнаруживал, что иду по ровной земле либо вниз по пологому склону, а стало быть, к морю, причем всякий раз был твердо уверен в верности взятого курса.

Спустя два или три часа этих бестолковых блужданий я сообразил, что должен бы с ног падать от изнеможения, однако ничуточки не устал. Да, пить хотелось зверски, а проголодался я так, что мои зубы казались острыми, точно ножи, но – ни малейшего утомления, ни даже боли в сбитых ногах... чудеса, да и только!

Примерно в это время я и услышал треск сломанной ветки и шорох в потревоженных крупным зверем кустах. Не нуждаясь в прочих предостережениях, я сдернул с плеча пулевое ружье, сдвинул книзу предохранитель, но тут из темноты донеслось знакомое сопение Малыша, легонько ткнувшего мне в живот рылом. Вот уже дважды я едва не застрелил его, и это показалось мне крайне забавным, словно рассказываемые лесорубами, поставляющими нам бревна, байки о каких-нибудь до смешного нелепых ситуациях, повторяющихся снова и снова. Со смехом опустившись на колено, я почесал Малыша за ухом и сказал ему, что в самом деле очень рад его видеть, причем нисколько не погрешил против истины.

Подняв взгляд, я обнаружил прямо над нами нечто настолько громадное, темное, что в тот момент оно показалось мне куда больше грозовой тучи. До сих пор помню (и до конца дней не забуду), как, разглядев в темноте длинные кривые рога среди россыпей звезд, на миг почувствовал, будто они вправду тянутся к самому небу и, стоит исполинскому зверю качнуть головой, погасят, выколют звезды, словно глаза. Еще мгновение, и рога исчезли из виду: зверь склонил голову, готовясь броситься на нас. Я, выстрелив по нему над головой Малыша, передернул затвор с невероятной, на мой взгляд, быстротой так, что обычное «клац-клац» сдвинутого туда и обратно стебля слилось в единый звук наподобие хлопанья дверью, вновь выстрелил, не прижав, как положено, приклада к плечу, и в буквальном смысле слова полетел с ног, распростершись навзничь среди уходящих в песок корней. Под злобную дробь клыков Малыша я подобрал ружье, судорожно дернул спуск, даже не представляя себе, куда целю – в рогатого зверя, в Малыша или в собственную ногу, и, впопыхах позабывший, что не дослал в патронник новый заряд, крайне удивился, не услышав выстрела.

Думаю, продолжалось все это секунду, а может, две. Затем я кое-как поднялся на ноги, вновь передернул затвор, но, ничего не видя и слыша только сопение Малыша, поднял предохранитель. Знаю, сейчас ты, драгоценнейшая моя Крапива, обвинишь меня в преувеличении, но я вправду споткнулся об один из огромных рогов и лишь после этого понял, что громадный зверь лежит без движения передо мной. Споткнувшись, я едва не упал снова – точнее, упал бы наверняка, кабы не успел ухватиться за плечо поверженного гиганта.

Исследовать добычу пришлось ощупью, поскольку зверь, сам черный как смоль, лежал в непроглядной тьме под теснящимися друг к дружке деревьями, как правило, немногим выше пяти кубитов каждое, однако густо поросшими жесткими, мясистыми, остроконечными, ярко-зелеными, невзирая на холод, листьями чуть длиннее второго сустава моего указательного пальца.

Да, зверь этот оказался поистине огромным, и я еще не успел оценить его величины по достоинству, когда из зарослей, завывая от восторга, словно пара гончих псов, с треском выломились Он-Загонять-Овцы и его сын.

– Крушибык, – вновь и вновь повторяли они. – Ты убить крушибык, Бивень!

Хозяйский сын, споро отрубив зверю хвост, украсил им мой ременный пояс, отчего я почувствовал себя полным идиотом, но, рассудив, что таков местный обычай, не стал снимать его и даже не намекнул на недовольство, дабы не обидеть новых друзей. Вот когда мне живо вспомнилось сказанное тем, другим Бивнем об обычаях их расы, заставив задуматься, во что же я нас втравил! Если уж наши собственные обычаи, как всем известно, сильно разнятся от поселения к поселению (думалось мне), то обычаи иной расы, должно быть, вправду причудливы. Так оно на поверку и оказалось.

Ну вот. Все хоть сколько-нибудь интересное я тебе уже рассказал, а остальное изложу как можно короче и, таким образом, закончу писать обо всем этом прежде, чем отправлюсь спать.

С невеликой, не слишком-то ценной помощью с моей стороны Он-Загонять-Овцы с сыном освежевали крушибыка в темноте. Я отрубил от туши заднюю ногу и попытался взвалить ее на плечо, по возможности не перепачкав в крови пулевое ружье, закинутое за спину прикладом кверху, однако не очень в сем преуспел. Они же вдвоем потащили к шалашу шкуру, причем шкура крушибыка оказалась так тяжела, что сын раз-другой, к немалому собственному стыду, падал наземь под ее весом. Что до меня, я притащил к костру в десять раз больше мяса, чем требовалось, чтоб накормить досыта всех нас, общим числом семерых. «Семерых» – поскольку Малыш съел, по крайней мере, не меньше самого голодного из всей компании, то есть, вне всяких сомнений, твоего любящего мужа.

На время поддавшись соблазну пропустить вот это, следующее наблюдение, я повел было рассказ дальше, однако к месту оно здесь или нет, сейчас расскажу тебе нечто очень и очень странное. По дороге обратно, к стоянке Он-Загонять-Овцы, им с сыном пришлось изрядно потрудиться, протаскивая громадную скатанную трубкой шкуру сквозь гущу зарослей, столь часто преграждавшую путь мне. Казалось бы, мне, заметно превосходившему обоих ростом, да еще с громоздкой (право слово, весила она не меньше наших близнецов) задней ногой крушибыка на плече, разлапистые, искривленные ветрами деревца должны были мешать, самое малое, в той же мере...

Однако не тут-то было. По пути обратно на моем лице и плечах, сплошь исцарапанных их ветвями, не появилось ни единой новой царапины. Да, ляжка, закинутая на плечо, то и дело задевала листву, но ни за что ни разу не зацепилась, даже слегка. Вот этого я объяснить не в силах. Определенно, ветви не раздвигались передо мною сами собой! К тому времени, как мы закончили свежевать крушибыка, небо из темного сделалось серым, и их движение я бы непременно заметил и, кстати, услышал. Могу сказать лишь одно: казалось, куда бы я ни направил взгляд, впереди виднелся чистый, свободный путь для меня и моей ноши, а стоило мне двинуться вперед, увиденное полностью подтверждалось на деле.

К стоянке мы вышли с рассветом. Завидев нас, Она-Брать-Ягоды вскочила на ноги с воплем, разбудившим и ее недужную дочь, и Взморник, на что ни та ни другая ничуть не обиделись. Вскоре мы все принялись за еду, и, хотя каждый съел немало, уверен, я проглотил больше всех – так много, что Он-Загонять-Овцы не мог скрыть изумления пополам с восхищением. Даже хозяйская дочь, еще накануне вечером лежавшая пластом, управилась с изрядной порцией – у нас дома, на Ящерице, под такую потребуется одна из самых больших тарелок.

После еды Она-Брать-Ягоды показала нам, как закоптит остальное, соорудив из зеленых ветвей нечто наподобие вешала для тонких полосок мяса. Попутно мы сговорились, что Он-Загонять-Овцы с сыном помогут нам со Взморник перетащить к шлюпу мясо, сколько сумеют унести, а взамен им останется шкура (шкуру Она-Брать-Ягоды к нашему уходу со стоянки уже начала выскабливать) и, конечно, остатки туши крушибыка.

Сопровождаемые Малышом, мы вчетвером вернулись к убитому зверю, нагрузились нарубленным мясом, двинулись сквозь мелколесье к морю и вышли на берег невдалеке от шлюпа. Крайт, оказавшийся на борту, встретил наше прибытие едким сарказмом, попрекая нас со Взморник кровожадностью, достойной ингуми, и не в меру буйно смеясь над собственными остротами. Пока мы с тобою, Крапива, не поняли, что патера Кетцаль – ингум, я полагал, будто чувство юмора присуще исключительно людям. Опыт общения с Крайтом не раз заставил меня пожалеть, что это не так: его чувство юмора оказалось, во-первых, сверх меры развитым, а во-вторых, с черным юмором более отвратительного толка я, при всех своих долгих, далеких странствиях, не сталкивался никогда и нигде. Кстати, с тех пор мне довелось узнать, что Соседи, столь торжественно принимавшие меня той ночью, славятся склонностью к весьма изощренным шуткам.

После того как Он-Загонять-Овцы с сыном помогли нам спихнуть шлюп на воду, перетаскали на борт по мелководью принесенное ими мясо и вымылись в море, глава семейства отвел меня в сторону.

– Нравиться – нет, – сообщил он мне, указав подбородком в сторону Крайта.

Пришлось признаться, что мне Крайт тоже не слишком-то по сердцу.

– Ты бить, Бивень?

Я отрицательно покачал головой.

– Много бить, – посоветовал он и внезапно сменил предмет разговора: – Ты говорить Сосед?

Я кивнул.

– Что сказать?

Я призадумался. Хранить нашу беседу в секрете ни тот, другой Бивень, ни кто-либо из прочих Соседей отнюдь не просил и никаких клятв с меня не потребовал.

– Мы обменялись кровью. Я, – тут я коснулся своей груди, – за тебя и за всех прочих людей – всех мужчин, всех женщин и всех детей тоже. Сосед – за всех Соседей.

Он-Загонять-Овцы смерил меня пристальным взглядом.

– Ну а если уж я говорил за тебя, значит, могу рассказать о чем. Мы согласились, что туда, где есть люди, могут приходить и Соседи, – начал я, указав широким взмахом руки к горизонту, чем ясно (надеюсь) дал понять, что речь идет обо всем круговороте. – Что они могут навещать нас как гости, с миром и дружбой.

– Много хорошо! – в восторге закивал он.

– Вот и я так считаю, – ответил я. – Да, вправду.

Как только мы подняли паруса, они с сыном замахали нам с берега на прощание, и, отойдя так далеко в море, что уже не мог отличить на вид одного от другого, я все еще слышал их крики:

– Ты убить крушибык, Бивень!

* * *

Словами, которые ты, любезная моему сердцу Крапива, только что прочла, последними словами, написанными накануне вечером, я думал завершить эту часть своей повести, однако мне нужно рассказать еще кое-что, и здесь оно, пожалуй, придется как нельзя более к месту.

Оставляя Он-Загонять-Овцы с сыном на берегу, я полагал, что больше мы их никогда не увидим. Однако жизнь распорядилась иначе. Дабы отдать им должное, мне следует рассказать тебе здесь, сейчас, поскольку вчера я сим пренебрег, что, вернувшись к туше крушибыка, я был изрядно поражен его рогами, всеми четырьмя – хищно изогнутыми, с черными острыми кончиками, сплошь в затейливых бороздах, длиннее клинков меча. В восхищении осмотрев их, я спросил Он-Загонять-Овцы, что он намерен с ними делать, и он добросовестно перечислил все множество возможных применений для рога – все то, что мне следовало бы уяснить себе давным-давно: ведь имя сего предмета, как-никак, вполне мог бы носить кто-либо из моих родных.

При легком ветре (большего судьба нас не удостоила даже в изрядном отдалении от суши) для управления шлюпом с лихвой хватало Крайта, Малыша и меня, и посему Взморник решила, пользуясь случаем, закоптить как можно больше добытого мяса. К этой затее она подготовилась загодя, нарубив перед отплытием солидный запас зеленых побегов, обрезав их и соединив меж собою одной рукой не менее ловко, чем Она-Брать-Ягоды двумя, вот только наши запасы дров вскоре иссякли. Ничего не попишешь, пришлось нам с Крайтом, не успели мы обогнуть оконечность большой песчаной косы, нареченной мною Землей Огней, вновь отправляться на берег за топливом.

(По-моему, именно тогда, в который уж раз с горем пополам рубя ветви ножом Жилы, я твердо решил при первой же возможности обзавестись топором, хотя бы небольшим, а если раздобыть топор не удастся, по меньшей мере ножом побольше да потяжелее.)

К тому времени, как мы собрали весь сухой хворост, который сумели отыскать, не удаляясь чересчур далеко от берега, и погрузили добычу в шлюп, по пояс в воде таская охапки сучьев над головой, Короткое Солнце ускользнуло за пики далеких гор, и даже Крайт (почти все время лодырничавший), пожаловался на усталость. Что до меня и Взморник, мы вовсе валились с ног.

Хорошей стоянки вдоль ровного, открытого всем ветрам отрезка берега не нашлось, и места под «сухую» швартовку тоже, однако я решил остаться на месте до утра. Поскольку погода стояла хорошая, ничем особенным на тот момент не угрожавшая, ночевка на якоре представлялась куда менее опасной, чем ночное плавание у незнакомого берега. Отведя Крайта в сторону, я предупредил его о подозрениях Он-Загонять-Овцы с сыном, хотя об этом он, по-моему, прекрасно знал сам, и посоветовал, если он намерен охотиться, отправиться куда-нибудь еще. В ответ Крайт напомнил, что объяснению его новой отлучки охотой Взморник не поверит: мяса у нас и так куда больше, чем нужно. Да, да, Крапива, как ты относишься к ингуми и почему, я отнюдь не забыл. Заглянув через мое плечо в то время, как я пишу эти строки, ты наверняка объявила бы в самых сильных выражениях, что с такими тварями шутки шутить нельзя никому и ни под каким видом. Конечно, в то время уз, связавших нас с Крайтом на борту посадочной шлюпки, еще не существовало, но все-таки я был благодарен ему за спасение и посему предложил сказать Взморник, что он пошел охотиться за юбками. Над шуткой Крайт посмеялся, и мы разошлись, а весь этот разговор оставил меня под впечатлением, что ночь он собирается провести с нами, на шлюпе.

Я взял на себя первую вахту, а Взморник – вторую. Крайту досталась третья, а отстояв ее, ему, конечно же, следовало вновь разбудить меня к четвертой, последней из ночных вахт.

Пожалуй, сюда бы, исключительно для красоты, вполне подошел какой-нибудь рассказец о сновидениях насчет Прежнего народа, а может, пересказ доверительных перешептываний со Взморник. На самом же деле за ночь мне ничего не приснилось, и никаких доверительных разговоров мы со Взморник не вели. Я и на вахту-то ее поднял с изрядным трудом, а она, передав вахту Крайту, вернулась и улеглась рядом так тихо, что нисколько меня не потревожила.

Разбудил нас обоих Малыш, внезапно принявшийся, тревожно поскуливая, тыкаться мордой нам в лица. Ближе к утру над морем задул порывистый северо-западный ветер из тех, что весьма часты в тех краях, и шлюп, подгоняемый им, потащил за собою якорь, а якорь, намертво зацепившись за что-то на глубине, потянул лодку под воду. Не обруби я вовремя, в последние секунды, канат, черпнули бы мы воду бортом – и на дно.

Оконечность песчаной косы мы обогнули с рассветом и резво, задирая нос, шли вперед под зарифленным гротом, и тут нас отыскал Крайт. Подняв взгляд, я заметил его, озаренного восходящим солнцем, быстро мчащегося в нашу сторону по ветру на высоте, доступной немногим из птиц, но Взморник, похоже, увидеть его не успела.

Рассудив так, я тут же сообразил, в какой он попал переплет. Приземлись он на шлюпе, Взморник по меньшей мере поймет, что он не просто мальчишка, а, скорее всего, раскусит его маскировку наверняка. Сядь он на берегу и подай нам знак, привлекая внимание, чтоб его подобрали, мы можем его не заметить... либо, как он, вне всяких сомнений, и полагал, сделаем вид, будто не замечаем.

Задачу сию он решил, опустившись на берег далеко впереди нас и поплыв к шлюпу. Увидев его, я бросил ему веревку, втащил на борт, встряхнул как следует, разбранил на все корки, а затем ухватил за ворот, сдернул со спины рубашку (кстати заметить, одну из моих) и исхлестал негодника концом той же веревки так, что у самого заныло в плече. Когда ветер ослаб до умеренного и нам удалось поговорить без лишних ушей, он разразился упреками, напоминая, что вытащил меня из ямы, и утверждая (на мой взгляд, лживо), будто мы поклялись в вечной дружбе.

– Я и был тебе другом с тех самых пор, как ты меня вызволил, – парировал я, – а ты что творишь? По-твоему, с друзьями так поступают?

Да, со знакомой (куда ближе знакомой, чем следовало бы) дерзостью взглянуть мне в глаза он еще смог, но с ответом так и не нашелся.

– Ты едва-едва не утопил нашу лодку. Да, мы успели ее спасти, но если б Малыш не поднял тревогу, отправились бы на дно. Пожалуй, Взморник утонуть не сумеет при всем желании, но я еще как могу!

– Когда я уходил, погода стояла хорошая, – проворчал он, – а к концу своей вахты вернулся бы.

– Так я бы погиб до завершения твоей вахты! Еще немного, и мне бы конец, и шлюпу, и возвращению в Круговорот – всей затее вообще. Вонзи я в тебя сию минуту нож, никто б меня даже словом не упрекнул!

С этими словами я взялся за рукоять ножа, и Крайт подался назад. В глазах его забрезжили искорки страха.

– Ты и так уже всю спину мне исхлестал...

– И еще столько же добавил бы, – прорычал я, – и к тому же слово свое держу, хотя ты своего не держишь. Конец я тебе бросил? Бросил. А если б не наказал строго за то, что ты натворил, Взморник наверняка поняла бы: с тобой дело нечисто.

Крайт зашипел на меня. Надо заметить, шипение ингума звучит куда жутче, куда отвратительнее змеиного: змеи мне подобного страха не внушали в жизни.

– Кабы то же самое выкинул один из моих сыновей, ему досталось бы в точности так же, как и тебе, – твердо сказал я. – Ты ведь хотел сойти за обычного мальчишку?

О том, что по крайней мере один из моих сыновей сочился бы столь же ядовитой ненавистью, я умолчал, однако подумать – пусть и невольно – подумал.

Ну и задал же я ему после этого работы, хотя прежде ничего подобного не предпринимал! Отчерпай воду, убери парус, закрепи стоячий такелаж, вычисти парусную кладовую, сверни и сложи на место брошенную тебе веревку да снова берись за черпак... Глаз я с него не спускал ни на минуту и спуску ему не давал – орал на него во всю глотку, как только начнет отлынивать, а когда он запросил пощады, отправил его отскребать облупившуюся краску.

Вскоре после этого Взморник заметила Он-Загонять-Овцы с сыном, стоявших на берегу с поднятой кверху, на вытянутых руках, головой крушибыка. Мы уже миновали их, однако я взялся за румпель, пошел по ветру, и спустя некоторое время мы приблизились к ним на расстояние слышимости. Тут Он-Загонять-Овцы приложил сложенные горстью ладони ко рту:

– Ты взять! Ты убить крушибык, Бивень!

Взморник взглянула на меня, высоко приподняв прелестные брови.

– Они хотят отдать тебе эту голову...

Опущенная на песок затылком кверху, голова убитого зверя оказалась разве что самую малость ниже вставшего рядом хозяйского сына, а размах венчавших ее рогов (что выяснилось еще поутру, когда мы вернулись к туше) заметно превышал размах моих рук, как ни тяни их в стороны.

– Хочешь не хочешь, придется взять, – заметил Крайт, оторвавшись от работы.

Разумеется, он был прав. Мало этого, я вовсе не возражал против такого подарка. Ты, драгоценнейшая моя Крапива, наверняка меня не поймешь, хотя, возможно, некоторые из тех, кто прочтет эту повесть, поймут, да еще как. Привязанный сыном Он-Загонять-Овцы к поясу грубого кожаного одеяния, изготовленного для меня его отцом, хвост крушибыка показался мне мрачной насмешкой, а почему? Потому что заполучить голову мне захотелось уже тогда – да, уже в тот момент – хотя бы затем, чтоб впредь не сомневаться в собственном свершении, а хвост взамен головы выглядел чем-то вроде издевки над этим желанием, жестокой шутки какого-то божества, вознамерившегося покарать зарождающееся во мне самодовольство. Сейчас ты, понятное дело, спросишь, не хотелось ли мне получить и голову застреленного несколько недель назад барахтура. Да, захотелось, однако далеко не так сильно, а раз уж никто даже не заикнулся о сохранении голов в качестве трофеев, я промолчал тоже.

Стоило нам (с немалым, надо заметить, трудом) погрузить на борт голову крушибыка и вновь помахать на прощание отцу с сыном, Крайт не отказал себе в удовольствии высказать очевидное:

– Ну что ж, любуйся денек-другой, если мухи за нее не возьмутся... но после придется выкинуть ее за борт либо отправляться за борт самим.

Я пробормотал что-то насчет отпиливания рогов, если удастся выменять где-нибудь пилу.

– Мог бы еще там отстрелить, – проворчал Крайт, махнув скребком в сторону берега. – И уберечься от кучи хлопот.

– А скольких, по-твоему, хлопот, – возмутилась Взморник, – им стоило отрубить ее и оттащить на другую сторону косы, хотя они даже не знали наверняка, что мы пройдем здесь?

(Накануне вечером я расспрашивал Он-Загонять-Овцы о большой реке на севере, но упоминать об этом явно было не время.)

Взморник повернулась ко мне.

– Устроит ли тебя череп с рогами и безо всякой вони?

Обрадованный, я заверил ее, что вполне устроит.

– Тогда нужно – всего-то навсего! – взять ее на буксир и волочь за собой. Только с длиной веревки не перестарайся, чтоб в глубину чересчур не ушла. Давай покажу.

Так она и сделала, а я, удивив и их с Крайтом, и себя самого, поднял громадную голову и отнес на корму. Там мы уложили ее поперек планширя, завязали петлей веревку, свернутую и убранную Крайтом на место всего пару часов назад, затянули петлю на рогах и столкнули голову за борт. Скорость мы до сих пор развивали приличную, однако голова камнем пошла ко дну, и Взморник велела мне укоротить буксирный конец.

К вечеру нас сопровождало целое сонмище (назвать их косяком при всем желании не могу) самых странных, самых прекрасных рыбок, каких мне только доводилось видеть, каждая чуть длиннее моей ладони. Рыбы эти светятся сами собой, подобно многим из местных рыб, хотя светящейся рыбы на рынке в Старом Вироне я что-то не припоминаю. Голова у них алая, брюхо бело, как лед, а спина, спинной плавник и хвост – голубые. Все четыре грудных плавника (длиной в целый кубит, благодаря чему эти рыбки способны не только скользить по поверхности, но и летать, будто птицы либо насекомые) полупрозрачны и ночью неразличимы для глаз. Когда они после затени порхают вокруг шлюпа, наподобие роя разноцветных светлячков-великанов, нам действительно кажется, что мы плывем глубоко под волнами, а грот вместо ветров наполняют попутные течения. Взморник заверила меня, что дня за два-три эти рыбки объедят череп дочиста, до последнего волоконца мяса, и рыбки не подвели.

Ну а теперь доброй ночи, дорогая моя Крапива! Мои ночные мысли кружат над твоей кроватью, мерцающие, но незримые, приглядывают за тобой, берегут. Не сомневайся: люблю я тебя всем сердцем.

XII. Война

Сколько времени прошло с тех пор, как я написал все это, насчет головы крушибыка, точно не помню. Могу лишь гадать: столько-то дней, столько-то недель, однако... какая разница? Неделя войны – что год, а уж месяц – и вовсе целая жизнь.

Меня ранило. Вот почему я сейчас снова здесь и, мало этого, располагаю свободным временем на чтение сего хитросплетения полуправд (вернее сказать, откровенных самообманов). Вот почему у меня вновь есть время писать.

Рана пульсирует, ноет невыносимо. Лекарь оставил мне милый на вид горшочек с какой-то грязной клейкой гадостью из высушенного сока некоего растения, которую велел жевать. Когда жую, боль утихает, превращается в негромкий, невероятно далекий барабанный бой, однако думать решительно невозможно. Все вокруг плывет, пляшет вместе со Взморник в пенистых волнах моей мысли, окрашивается в небывалые, невообразимые цвета – и отсветы пламени свечи на лице слепца-Свина, прихлебывающего суп, и Малыш, бросившийся на морского дьявола, и Крапива, вопящая в муках, а после стонущая с облегчением, вслед за Копытом выпуская на свет Шкуру... Нет, если сейчас сунуть в рот щепоть из горшочка розового фарфора, стена этой комнаты покраснеет от стыда за меня, безнадежно погрязшего в жалости к самому себе.

Не верю... не верю, что написал все вышесказанное при свете дня. Может, как раз поэтому и не замечал, сколько в сей повести фальши...

С чего бы начать?

О странствиях в компании Взморник и Крайта сегодня ни слова. На сегодня вполне достаточно свежих, недавних событий. Начнем, пожалуй, с войны.

Нет, позволь прежде отрыгнуть накопившуюся желчь, а после этого я начну с реки. С Нади, с поселения под названием Хань выше нас по течению, с ханьского вторжения и первых боев.

Так. Желчь. Час назад, закончив читать, я ужаснулся собственному лицемерию, а особенно последним нескольким словам, написанным перед тем, как разразилась война. Неужто я вправду думал, будто смогу таким образом врать самому себе и заставить себя поверить собственному вранью? Тогда как все это время воображал себя Шелком, на каждом шагу раздумывая, что бы сказал, что сделал бы на моем месте Шелк? Прежде всего, Шелк сохранял бы беспощадную, неукоснительную честность перед самим собой, и, мало этого...

Нет, хватит. Рука так дрожит, что мне, разгневанному на самого себя, сейчас пришлось отложить перо. Захотелось подняться, отыскать азот, приставить его к собственной груди и нащупать большим пальцем демона. Да, захотелось, однако я чересчур слаб, чтобы подняться с кресла. Тут вошла Моти с бронзовым чайничком и мятным чаем, и я вполне мог бы убить ее – нет, не из неприязни к милой, нежной девочке, но попросту вместо себя. Я подал ей кинжал и велел ударить меня меж лопаток, поскольку мне самому не хватает мужества вогнать острие в тело. Склонил голову, смежил веки... А что, если б она послушалась?

Погиб бы.

Сейчас кинжал – длинный, прямой, прочный – лежит на ковре в каких-то двух кубитах от моего кресла. Обушок его толст, массивен, чтобы клинок не согнулся, случись мне пырнуть кого-нибудь в грудь.

«Кого-нибудь»... то есть кого-то другого.

Кого-то другого, но не себя самого. Нет, с жизнью я не покончу. Если уж мне не хватает мужества жить, сделаю вид, будто наделен им в должной мере, и все же продолжу жить дальше. На поле боя вполне получилось. Как же я был напуган после и как нелепо чувствую себя в эту минуту!

А руки-то, руки-то как тряслись... Хватало меня лишь на то, чтоб сдерживать дрожь в голосе, и то не наверное или же не всегда. Я играл роль героя. Иначе говоря, держался, действовал, как, по собственному разумению, держался и действовал бы, если б вправду обладал непоколебимой храбростью. И люди мне верили. Какими же дураками были мы, все до единого, проигрывая сражение за сражением!

Однако... О вы, боги Короткого Солнца, каково это! Каково это – видеть охваченных страхом людей, останавливающихся, перезаряжающих ружья и снова идущих в бой!

Увы, их, врагов, оказалось намного больше. Откуда мне знать? Все просто. Прислушайся к перестрелке. Три, а то и четыре выстрела с их стороны против каждого с нашей...

«Чура». Так называют здесь сию разновидность кинжала. Пытался я поразмыслить о ней... «чура». Звучит, словно имя одной из моих жен, и, несомненно, вполне может служить женским именем, именем женщины стройной, прямой, смуглощекой, с золотыми кольцами в ушах и в носу. Неизменно верная, Чура оставалась со мною рядом, когда мы мчались в атаку и когда атака захлебывалась, а если не пролила ни единой капельки крови, так это грех мой, не ее. Слава принцессе Чуре, слава!

В Пахароку я выменял на серебро пару больших ножей-секачей. Возможно, каждому следовало дать имя, но этим я так и не озаботился. Если Чура – принцесса, то эти стали мне прачкой и прислугой за все, однако случается в жизни, что крепкая девица простого звания, приложившая руку к какому-либо нужному делу, куда как лучше принцессы с навершием из коралла.

Странное, кстати, выражение – «приложить руку». Доводилось ли кому-либо некогда путешествовать в компании спутницы с одной рукой вместо двух? Мне – да. Спал ли он с ней, ласкал ли ее нежно, как я в нашем уютном уголке под крохотным фордеком? Знакома ли им неспособность вправду забыть о том, что однажды он взял ее силой?

Как я старался наказать себя и за это, и кое за что еще... но более не стараюсь. Довольно. Пускай меня карает Иносущий: считая, будто сами способны отмерить себе надлежащую кару, мы заблуждаемся, обманываем себя самих. Мне хотелось избавиться от чувства вины, а справедливо ли это? Виновен – стало быть, кайся, терзайся по мере содеянного. По заслугам.

Еще сильнее – гораздо сильнее – мне следовало бы устыдиться сношений с другими женщинами, в то время как я женат (до сих пор женат) на бедняжке Крапиве. С каким отвращением перечитывал я все это, насчет мыслей, витающих вокруг ее кровати!

С каким отвращением!

Всю нашу жизнь я был ей ложным возлюбленным, ложным другом... Мне бы молить ее о прощении, если представится случай. Если только представится случай... она ведь мне больше даже не снится.

Не довольно ли желчи? Нет, но остальное – потом, при подходящей оказии. Под настроение. Пока что давай перейдем к реке.

Вот так бы мне и назвать свою недопеченную книгу, да жаль, вовремя в голову не пришло. «Река»... такое название с равным успехом означало бы и великую реку Затени, ту самую реку, на берегах которой мы нашли Пахароку, и нашу куда как менее полноводную реку Нади. (Еще одну жену, искусительницу в вихрящихся юбках, быстроногую, с огнем в глазах, порой чувственную и порывистую, порой же волнующую томной леностью, по вечерам подобную золоту, полную крови и крокодилов.)

Как бы там ни было, во всем виноват я. Я и никто другой. Как обычно.

Я отрядил людей на работы, дабы укротить Малые Катаракты Нади. Во-первых, поскольку знал, что, сумев расширить торговлю с поселениями, расположенными ближе к морю, мы станем богаче, а во-вторых, поскольку у нас многие нуждались в работе, однако работа для них находилась только в сезон сбора урожая. Чтобы собрать на эту затею деньги, я обложил налогом купцов, приезжающих на наш рынок: столько-то с каждого человека и столько-то за каждую голову вьючного скота.

Еще я отрубил головы двум порученцам, собиравшим по моему поручению этот налог, но часть денег оставлявшим себе. Отрубил и, изрядно гордый собой, размышлял о «железной руке правосудия»... да, именно так, и этой самой «железной рукой» лишил жизни двух человек, подобно мне, проживших детские годы в Круговороте. Разумеется, казнил я их не собственными руками, нет, однако их умертвили по моему приказанию, а без оного оба жили бы себе дальше. Как еще это назвать? Приписать смерть обоих длинному, кривому клинку сабли моего палача, приведшему суровый приговор в исполнение? Интересно, как чувствует себя этот плечистый человек с каменным лицом, предавая смерти людей, не сделавших ему ничего дурного? Отсекая им руки? Надеюсь, не хуже, чем я. Надеюсь, куда как лучше. Не хотелось бы мне, чтоб он, ни в чем не повинный, чувствовал то же, что и я сам.

В отлучке я пробыл довольно долго. Интересно, ждут ли меня жены к себе нынче ночью? Что им сказать?

Работа пошла куда быстрее, чем я себе представлял. Наши люди копали, взрывами пороха из арсенала крушили скалы в щебенку, и вскоре пороги обогнула вторая Нади – помедленнее, подлиннее, поуже, мелковатая для любых судов, кроме маленьких лодок, однако об этом взяла на себя заботу сама река, с изрядной быстротой размывавшая и уносившая прочь красную глину. Разделенная надвое, Нади до сих пор быстра в обеих ипостасях, но быстрота течения новой отнюдь не мешает волам перетаскивать лодки в обход порогов. Набольший В Хане попросил нас пробить такой же канал в обход Катарактов, вверх по реке, чтоб лодки, добирающиеся до Гаона, могли дойти и до Ханя, но наши купцы, как и следовало ожидать, этому воспротивились.

Я тоже. Сопровождаемый Хари Мау, я сам выехал с землемерами осмотреть возможные маршруты, и всюду положение оказалось гораздо хуже: и склоны круче, и скал куда больше. Все согласились на том, что рытье канала займет долгое время, а в результате канал, возможно, окажется непригодным для лодок любой величины, поскольку тащить их придется вдоль многоступенчатой лестницы из крутых излучин. Так я и ответил Набольшему В Хане: во-первых, ему придется платить нашим работникам, а во-вторых, работы здесь не на год и не на два. Тогда он предложил прислать работников от себя, но предложение мы отвергли.

* * *

Как видишь, выше изображен все тот же, прежний узор. Означает ли он, что я намерен продолжать эту блажь? Несомненно. Знаю, Крапива всего этого не прочтет. Не прочтут этого и мои сыновья... вернее сказать, сыновья, оставленные мною на острове Ящерицы.

[Крапива прочла. Мы с Копытом тоже. – Шкура]

Не прочтут этого и мои сыновья, за исключением разве что Жилы. Ну и странное же это было дело – кстати, не забыть бы написать о сем поподробнее – идти в Пахароку, зная, что Жила опередил нас! Не мог ли он последовать за мною с Зеленого в Круговорот, а из Круговорота – обратно, сюда? Разумеется, нет... Однако жизнь порой складывается еще причудливее, а потому расставаться с надеждой я не спешу.

Приходил Бахар. Сообщил, что нас снова оттеснили назад, едва ли не к самому поселению. Работу пришлось прервать, но не настолько, чтоб вновь рисовать три круговорота. По крайней мере, я так думаю.

Человек он, этот Бахар, тощий, робкий. Каким образом такому досталось имя, означающее, что он толст? За разговором он то и дело ерошил пятерней всклокоченную бороду, закатывал глаза, всем видом показывая, что все пропало, что еще день-другой, и поселение падет, и нас, мужчин, перережут, точно козлов на бойне, а детей наших угонят в рабство, а над женами надругаются. По счастью, моя беззаботная трескотня его, кажется, несколько ободрила. Бедняга Бахар! Представь, каково живется человеку доброму, порядочному, однако постоянно ожидающему беды, а весь круговорот полагающему ворами и убийцами?

У меня есть жена из Ханя, если остальные еще не умертвили ее. Мы зовем ее Чота, и это имя (означающее «крошка») подходит ей как нельзя лучше.

Хотя, возможно, звать ее Крошкой чересчур жестоко.

Разговоры с Бахаром пробудили во мне нешуточный голод. При этакой худобе он кажется постоянно голодным. Сам я даже не помню, когда в последний раз так хотел есть.

* * *

Чанди явилась на звон колокольчика далеко не сразу. Наказывая ее леность, я распорядился, чтоб еду мне подала одна из других жен. А если б хоть немного подумал, сообразил бы, что Чанди боится просьбы убить меня – ведь Моти наверняка рассказала ей обо всем, мои жены вообще друг от дружки ничего не скрывают, а я, недотепа, об этом забыл. Однако нет худа без добра: по счастью, меня осенила неплохая идея. Наверное, дельные мысли время от времени приходят в голову каждому, даже мне. Правда, дома таковые куда чаще осеняли Крапиву и принадлежали ей все. Все, не считая выделки собственной бумаги.

(Однако идея делать бумагу действительно грандиозна.)

Еще она писала куда разборчивее, аккуратней, чем я, но терпеть не могла мыслить фразами и абзацами. Кабы нашу книгу писала только она, вся книга свелась бы к краткому обозрению происшедшего.

И эта тоже. Просто-таки слышу, как она сие подтверждает.

Итак, пищу – вино, рыбу, фрукты, овощи свежие и квашеные, пилав и тонкие лепешки, которые здесь подают к любой трапезе, круглые, плоские, желтоватые, словно ее лицо, – мне принесла Чота. Накрыв на стол, она осталась при мне прислуживать, и вскоре я понял, что она куда голоднее меня. Очевидно, остальные не давали ей есть либо затравили, зашпыняли так, что бедняжке сделалось не до еды.

Я велел ей сесть со мной рядом, нагреб в тарелку пилава – крохотных шариков теста, сваренных в кипятке, а затем смешанных с изюмом и дроблеными орехами, – и заставил ее съесть все. Вскоре она заговорила о доме, принялась умолять меня оставить ее здесь, при себе, и даже назвала свое настоящее имя... впрочем, его я уже позабыл. Означает оно особого рода напев, песнь, исполняемую в час затени.

Тогда я заговорил с ней о войне и сказал, что ханьцы, надеюсь, с радостью примут ее обратно, если Гаон падет. Однако она возразила: нет, прочие жены наверняка убьют ее в тот же миг, как услышат о моей смерти, а не убьют – собственные же сородичи отрежут ей груди.

Что же с нами такое? Как можем мы творить друг с другом подобные вещи?

Сейчас она спит. Бедная, несчастная девочка! Надеюсь, боги пошлют ей спокойные, мирные сны.

Бахар просил меня принести жертву Сфинге. Пожалуй, надо бы. Это тоже вполне может воодушевить наш народ.

Ну и утомительная же это работа, писать обо всем! Ладно, постараюсь как можно короче, а после усну рядом с Чотой.

Чота упросила меня взять ее с собой, и я согласился. Ездить верхом на слоне ей не доводилось еще никогда. Наши штурмовики встретили меня с восторгом, или, во всяком случае, изобразили восторг из вежливости. Думаю, они полагали, что меня уже нет в живых, только никто не желает сообщить им об этом. Оставив Чоту под продолговатым навесом на слоновьей спине, я попросил привести мне коня и проехался из конца в конец нашего строя, улыбаясь и благословляя бойцов. Бедные, несчастные люди! Большинство никогда в жизни не держало в руках ничего опаснее вил. Отваги им, конечно, не занимать, однако лишь считаные единицы из них имеют хоть какое-то представление, за кого идут в бой. Их офицеры, подобно Хари Мау с Бахаром, читали о Шелке, потому я и здесь. Рядовые, несчастные штурмовики, разве что слышали то да се – в основном небывальщины, и все-таки громогласно ликуют при виде одноглазого человека с побелевшими от седины волосами.

* * *

У нас есть слоны, однако топтать врагов они не желают. Грохот ружейных выстрелов пугает их не меньше, чем меня самого. Слоны, в свою очередь, приводят в страх лошадей, не боящихся выстрелов... Ну что это за круговорот!

Кроме того, слонов, как вскоре выяснилось, боятся и пленные. Пленных у нас двадцать два человека, начиная от стариков с морщинистыми лицами и заканчивая мальчишками, не успевшими возмужать. Увидев, в какой страх повергает их мой слон, я велел отправить троих из них ко мне по лесенке, одного за другим, чтоб допросить их всех на слоновьей спине. Порой Чота здорово помогала мне, объясняя ханьские обычаи и обороты речи. Она же прихватила с собой засоленный пастернак, пилав и еще кое-какую пищу, и наши пленники смотрели, как она ест, истекая слюной. Думаю, все они были голодны не меньше нее. Провизии у нас нехватка – стоит ли удивляться, что Хари Мау не баловал их сытной кормежкой?

Хотя... так-так! Мне же сообщили, что один из них захвачен всего-то за час до нашего прибытия...

* * *

Весь день наверстывал упущенное, пытаясь переделать дела, накопившиеся, пока я ездил к войскам. (Чего бы я сейчас не отдал за Молота! Оливин, сделай милость, одолжи нам отца.) Самое главное: Бахар с Намаком отправлены лодкой вниз по реке с толикой карточек каждый. Бахару (он для такого дела подходит как нельзя лучше) поручено закупить риса, фасоли – чего угодно, лишь бы сытно и дешево.

Намак же постарается, наняв бойцов, пополнить наши ряды. Нанимать следует тех, у кого имеются пулевые ружья, поскольку ружей нам не хватает отчаянно. (Интересно, как в Новом Вироне дела с изготовлением собственных? Ружье, подаренное мне Мозгом, оказалось вполне надежным.) Но, вероятно, это и к лучшему: нам нужны люди, умеющие стрелять. Да, охота – развлечение зачастую жестокое, но лучшего упражнения для штурмовиков, обойди хоть весь круговорот, не найти.

Надеюсь, Бахар вскоре пришлет нам хоть что-нибудь. Запасы провизии на исходе, а все те богатые фермы, все земли к северу вдоль Нади, для нас, разумеется, потеряны.

Хари Мау приехал с фронта посоветоваться. Фронт от нас теперь в каком-то часе езды. В начале разговора он разложил передо мной наскоро вычерченные карты. Говорит, левый наш фланг надежно защищен непроходимым заболоченным лесом. (Что, интересно, может знать о подобных лесах тот, кто не бывал на Зеленом?) Правый флаг примыкает к реке, и, что бы ни говорил Хари Мау, я беспокоюсь насчет обоих.

Он между тем тревожился насчет Чоты, да так, что мне пришлось временно отправить ее на женскую половину. Никто ей не верит, бедняжке.

Никто, кроме меня.

Еще он говорит, что пленные в отчаянии.

* * *

Свои выгоды есть во всем. Даже в войне. Даже если ты ранен и окружающие не в шутку ожидают твоей смерти. Наверное, всецело хорошим либо всецело плохим не может быть ничто сущее. (Хотя слово «сущее» тут, пожалуй, не подойдет. Может быть, «осязаемое»?) Я до сих пор тоскую по дому и по прощению Крапивы, буде мои мольбы подвигнут ее снизойти ко мне, однако боль в боку заглушает сердечные муки, а еще я, по счастью, в последнее время крайне занят. Кто из богов ведает людскими хлопотами? Если кто-то и ведает, то, видимо, Сцилла – Сцилла, чьей волей волны, вздымаясь кверху, ведут вечный танец в сиянии солнца и звезд... Да, я немало писал о нашей жизни на шлюпе, однако, помимо золота волос Взморник, из всех тех дней лучше всего помню именно их – неугомонные, беспокойные, окрашенные светом Зеленого волны в бисерных россыпях отраженных водою звезд. Каким же благословением могут становиться для нас простые, обыденные хлопоты!

Я кое-что придумал и битых полдня наблюдал за исполнением замысла. Нас снова и снова отбрасывали назад. Это факт первый. С полдюжины наших речных работников ранило, а одного убило разлетевшимися осколками камня. Это факт второй. Попробуем связать их воедино.

В доставленной записке сообщают, что четверо из наших пленников покончили с собой. Этому нужно положить конец. Приказал завтра в полдень доставить остальных пленных к себе. Хочу еще раз взглянуть на них.

* * *

Разговаривал с пленными в присутствии Чоты, как прежде. Поначалу мы ничего нового от них не узнали. Тогда я велел приготовить для них обильную горячую пищу, а после трапезы поговорил с ними снова, и на сей раз мне посчастливилось докопаться до сути.

Во-первых, на их стороне с провизией дела тоже скверны. Провиант приходится возить из Ханя вьючными мулами и лошадьми из-за Катарактов. У нас провизии, как думают пленные, полным-полно, а голодом их морят исключительно по приказанию Хари Мау.

Во-вторых, всю эту войну они считают злокозненным заговором с целью лишить их земли. В большинстве своем пленные – мелкие крестьяне, совсем как наши штурмовики, и один из них в глаза назвал Вечерню (Чоту) бабенкой Набольшего, чем привел ее в неукротимую ярость. Однако, как она ни упрашивала меня предать его казни, я ответил, что он мне дорог, и отправил гонцов просить о перемирии.

* * *

О перемирии сговорились. Я послал Раджью Мантри передать ханьцам, что мы хотели бы обменять пленных – всех, имеющихся у нас, на всех, имеющихся у них. На это ханьцы не согласились, но восемнадцать наших в обмен на восемнадцать ханьцев мы получили, однако суть дела не в этом. Главное, вернувшись к своим, эти люди смогут кое-что рассказать товарищам по оружию, а мы готовимся организованно отступать, пока теснящий нас противник не окажется над зарытыми в землю бочонками.

Между тем я всякий раз, вспоминая «непроходимый» лес, невольно вспоминаю и леса вокруг устья той великой реки, и джунгли Зеленого, и так далее – вплоть до частого мелколесья обширной песчаной косы, о которой я писал перед тем, как на нас пошел войной Хань.

Стоило нам отыскать устье великой реки, мы, все трое, решили, что поиски вот-вот подойдут к концу. Достав вычерченную для меня Вейзером карту, я показал ее Крайту, и он согласился искать Пахароку, когда бы ни отправился на охоту. Полагая, что путь завершится, самое позднее, на будущей неделе, я убедил Взморник остаться на Синем и приглядеть за моей лодкой. Предваряли это пространные объяснения: пусть даже посадочная шлюпка взлетит в небеса, не разбившись, еще многое, многое может пойти не так, а посему, если я не вернусь спустя месяц, меня следует считать погибшим.

Прошло с тех пор, по-моему, без малого два года. Может быть, даже больше. Каким же образом долетает до меня ее пение?

Река оказалась широкой, текла неспешно, однако спустя три дня ходу мне сделалось очевидно, что длину отрезка от устья до первой развилки Вейзер, вычерчивая для меня карту, изрядно преуменьшил. Увидев на южном берегу поселение (на самом деле, попросту скопище хижин), я причалил там с намерением выменять несколько одеял и еще кое-что необходимое и в тот же день идти дальше. В итоге мы проторчали там целых четыре дня. Так всегда: стоит остановиться, и ты, и твое путешествие отданы на милость местного божества. По крайней мере, все мои странствия подтверждают это неукоснительно. Но, как бы там ни было, сейчас я должен прервать сей труд и хоть немного поспать.

Рана, кажется, заживает. Чувствую я себя заметно лучше. Лихорадка идет на убыль. Воспаление, определенно, тоже. И гноя куда как меньше. Благодарение Фэа... или кто там мне с этим помог.

* * *

Все храмовые колокола звонят без умолку. Великий день! Враг отброшен назад.

Отступление прошло не совсем по задуманному, но получилось неплохо. Я наблюдал за сражением от начала до конца, стоя на голове моего слона, хотя все – даже Махават, погонщик, правящий слоном, стоявший рядом со мною, приплясывая от волнения, – говорили, что это слишком опасно.

Ханьцы, как мы и надеялись, со стрельбой, с воем ринулись вперед, размахивая кинжалами и мечами. Наши побежали, а затем, достигнув новых позиций, развернулись и тоже открыли огонь. Именно этот момент тревожил меня сильнее всего остального. Я опасался, что люди продолжат бегство, но нет, трусов среди них оказалось считаные единицы. Жаркий бой продолжался около часа, а после сказал свое слово закопанный в землю порох.

Заряды мы заложили изрядные, куда больше тех, которыми рвали скалы, а ямы с бочонками затрамбовали дробленым кремневым галечником. Замысел состоял в том, чтоб послать наших людей в атаку сразу же после взрывов, а кавалерию пустить в ход только после того, как пехота сомнет врага, но Хари Мау, видя, что противник дрогнул, отправил конных в бой сразу же. Как удивило это меня, стоявшего высоко, в передней части продолговатого помоста, служащего основанием шелковому шатру! Я ведь прекрасно видел, что кавалерии следует ударить немедля, но приказа к атаке отдать не мог, однако трубы взревели, словно приказ мною отдан, последние ноты их заглушил гром копыт, а после!.. Пики, сабли, иглострелы, пыль, знамя, покачивающееся, клонящееся книзу, словно вот-вот упадет, но мы наступаем! Наступаем! Наступаем!

И кровь. Снова кровь, хотя ее уже пролито великое множество...

Но самое главное: в такое глупое положение попадать впредь нельзя. Мне настоятельно требуется возможность передавать приказания, как только возникнет нужда, – пусть не мгновенно, но как можно быстрее.

Послал за каптенармусом. Пусть принесет мне иглострел и с полдюжины коротких мечей, чтоб я смог выбрать, какой больше понравится. Пулевых ружей и боеприпасов не хватает отчаянно, но, по крайней мере, кинжалов, мечей и сабель у нас полно.

Стоило написать эти последние строки, меня вдруг осенило: еще нужно послать за главным садовником. Я-то гадал, где бы раздобыть лопату и что-нибудь вроде ломика, чтоб поддеть камень, а у него наверняка найдется и то и другое, и рисковать, посылая Вечерню за ними на рынок, незачем! Главного садовника, молчаливого старика в линялой синей чалме, с пышными седыми усами, я много раз видел за работой. Оба садовника помоложе отправились воевать, и одному ему, бедолаге, управляться в саду нелегко. Думаю, случаю снискать мое расположение он будет рад.

Возможно, это самая опасная из всех моих затей, но я не отступлюсь. Сделаю, как задумал. Правда, не нынче же ночью, поскольку погода ясная и Зеленый наверняка озарит все вокруг. Дождусь ближайшей темной ночи, а там уж проверю, чего стоит секрет Крайта. В конце концов, раскрою я его тому, кто о нем уже знает, а значит, об обмане доверия тут речь не идет.

Поселение на берегу великой реки состояло из двух-трех десятков неказистых бревенчатых домиков и примерно сотни убогих хижин, крытых корьем и шкурами. Торговать чем-либо до базарного дня местные жители отказывались наотрез. В жизни не слышавший о подобном обычае, я ходил от дома к дому, возмущался, требовал, но ничего не добился. В конце концов Крайт и Взморник убедили меня, что лучше набраться терпения, познакомиться с местными жителями и выяснить все, что удастся. Питались мы в основном похлебкой из закопченного Взморник мяса, нарубленного и сваренного с перцем и каким-то здешним диким чесноком, найденным мною неподалеку, а воду пили речную, пока не нашли ручейка, из которого брали воду для питья жители поселения. Я был уверен, что от илистой речной воды мы в скором времени расхвораемся, но нет, хворь нас не взяла.

С виду местные жители – сухощавые, жилистые, кривоногие, плечистые, крючконосые – мало чем отличались от Он-Загонять-Овцы и Она-Брать-Ягоды. Длинные, прямые, великолепного глянцевито-черного цвета волосы их женщины заплетают в косы, и некоторые из мужчин тоже. Кожа их смугла, однако полупрозрачна, отчего кровь под ней придает бронзе загара красноватый оттенок, и выглядит это порой весьма привлекательно, особенно если речь о детишках и юных девушках.

В присутствии чужих они молчаливы, замкнуты, настороженны, хотя в собственной компании их женщины, кажется, трещат без умолку. Подобно Она-Брать-Ягоды, они нередко притворяются, будто не понимают Общего Языка. Меня, здорово разозленного (что они, несомненно, заметили), эта манера разозлила сильнее прежнего.

Еще один путешественник, по собственным словам, также направлявшийся в Пахароку, сообщил мне, что это поселение (называлось оно Уичотэ) – последний оплот цивилизации. Разумеется, я осведомился, откуда ему это знать, если он не ходил дальше к западу, но он заявил, что ходил, и намного дальше, да не один – с юношей немногим старше моего сына (под каковым имел в виду Крайта), которого спас на море.

– С виду он на тебя похож здорово, – осклабившись, добавил он, – только волос куда больше.

Тут мне очень хотелось бы сказать, что я сразу же понял, в чем дело, но это, увы, неправда. В действительности я просто спросил, не знал ли спасенный им юноша пути в Пахароку.

– Думал, что знает, – ответил путешественник, – и пару тысяч раз завел нас к демонам на рога.

Решив, что познания юноши могут мне пригодиться, я спросил, как бы поговорить с ним самим.

– А он со мной назад не пошел, – снова осклабившись, пояснил путешественник, – так что на его счет не беспокойся. Не забивай, понимаешь, зря голову.

– Я и не стану, раз уж его нет в Уичотэ, однако побеседовать с ним хотел бы. Где вы расстались? Выше по реке? Как далеко отсюда?

Путешественник пожал плечами.

– Недели две ходу... примерно.

– Ты оставил его одного?

– Ясное дело. Ничего, этот не пропадет. Опыта маловато, конечно, однако его не сломать. Да и не согнуть особо. И иглострел у него... словом, за себя постоять сумеет.

На этом мы распрощались, после чего он, должно быть, немедля направился к себе на лодку и отчалил, опасаясь, как бы я, прибыв в Пахароку первым, не захватил последнее место в шлюпке. (Однако на борту шлюпки его впоследствии не оказалось.) С немалым запозданием сообразив, что его юным товарищем наверняка был Жила, отыскать этого путешественника я так и не сумел, хотя часами расхаживал по узким, изрядно грязным улочкам поселения, заглядывал в каждую отворенную дверь и расспрашивал всякого, кто соглашался со мной говорить. Наконец, убедившись, что в поселении его не найти, я вернулся к шлюпу в раздумьях, не оставить ли Взморник до времени на берегу и не отправиться ли за ним следом. Но что я узнал бы, догнав его и выяснив, что юношу действительно звали Жилой? Что предпринял бы, подтвердив догадку, кроме продолжения поисков Пахароку, разыскиваемого и сыном? Нет, если б мы где и встретились, так только там, в Пахароку... или не встретились вовсе.

Взморник, как я уже говорил, тоже бродила по берегу: с настоятельной необходимостью дожидаться базарного дня мы еще не смирились, а посему она отправилась в поселение с толикой моих серебряных безделушек, надеясь обменять их на теплую, прочную одежду. Сидя с Малышом на корме шлюпа, я вспоминал те дни, когда Жила был мал, и любовался неторопливым течением великой реки до самой затени. Сейчас, закрывая глаза, я вновь вижу ее – огромную, куда медленней нашей Нади, окаймленную широкими полосами ила во многих местах... а вот закат Короткого Солнца на Затени далеко не так зрелищен, как здесь.

Вернее сказать, далеко не так зрелищен, как закаты в Новом Вироне и его окрестностях – другими словами, на побережье. Здесь солнце поутру поднимается из-за гор довольно поздно, а вечером опускается за горы, ненадолго окрашивая снега их вершин пурпуром пополам с огненно-алым (а может, над ними трудится кисть Творца, как называл его Вейзер?), после чего Гаон надолго погружается в сумерки.

Близ Нового Вирона Короткое Солнце погружается в море... чудесное зрелище, если на море штиль. В спокойную погоду Крапива обычно вела меня на берег, полюбоваться закатом с ней вместе, а я слишком, слишком часто спешил поскорее уйти. Чего бы я только не отдал, чтоб еще раз встать рядом с нею и, держа ее за руку, ждать кратковременного изумрудного сполоха, возникающего на горизонте, словно по волшебству, в тот миг, когда краешек Короткого Солнца скрывается за гребнями волн, прозрачного, чистого – по-моему, зелень такой чистоты не может иметь ничего общего со злым, тлетворным круговоротом, именуемым нами Зеленым! Не видавший моря до взрослых лет, я так и не смог полюбить его, пока не покинул. Точно так же – в этом я твердо уверен, и не без причин – обстоит дело со Взморник: море ведь вовсе не влекло ее к себе, пока она жила в нем, как...

Даже не знаю, каким бы образом лучше выразиться.

Как ручная зверушка? Приемная дочь? Приманка на рыболовном крючке древней морской богини? Скорее всего, и то, и другое, и третье. С чего бы морю влечь к себе ее, жившую в море? Вот когда Взморник ушла от него, когда решила оставить его позади, расстаться с ним в той грязной, убогой деревушке на берегу великой реки, тогда-то море и запело ей ту самую песнь, что Взморник поет мне сегодня ночью!

Выше я написал, что, закрывая глаза, вновь вижу ту великую реку. Да, вижу и даже слышу: негромкий шепот почти стоячей воды у борта, узенькую лодчонку, поднимающую лишь одного гребца, печальные крики длинношеих морских птиц (да-да, морских птиц здесь полным-полно, хотя до моря не одна лига), курящийся над рекой туман, вой скверволка вдали... а главное, бескрайнюю безлюдную унылую водяную гладь.

Теперь все это сгинуло без следа. Сейчас, сидя меж двух светильников, я воскрешаю эту картину в памяти, но вижу лишь Взморник. Лишь плавные линии ее ног, бедер, спины.

Лишь упругую выпуклость розовых сосков и белизну кожи в тот миг, когда она только-только вышла из моря.

* * *

Главный садовник вчера явился уже после того, как я закончил писать. Устал он за день изрядно, и я тоже, однако разговор наш затянулся на целый час с лишним. По-моему, если уж доверяться кому-либо, то ему довериться можно: решился же я доверить Чоте роль караульной. В конце концов, я, возможно, не смогу сдвинуть камень сам, да и пробовать опасаюсь – вдруг рана в боку вскроется, а вдвоем мы сдвинем его без труда.

Если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в людях, Мехман не из тех, кто дрогнет в последний момент... но все-таки жаль, жаль, что рядом нет Крайта и Жилы.

С утра каптенармус явился ко мне с дюжиной мечей и сабель, в большинстве чересчур длинных, а иглострела не принес вовсе: дескать, все иглострелы розданы офицерам. В ответ я сказал, что он наверняка оставил один для себя, и велел отдать его мне, но каптенармус, рыдая, рухнул передо мной ниц и поклялся, что иглострела себе не оставил. Возможно, у кого-нибудь из моих охранников найдется? Надеюсь, найдется. Ну а если нет... стало быть, короткий меч, Чура и азот Гиацинт под рубашкой, но только на самый уж крайний случай.

Нынче вечером я собрал у себя жен, охранников и прислугу. Сообщил им всем, что завтра намерен покинуть дворец, взяв с собой Махавата и всех остальных охранников (их у меня всего-то полдюжины). За старшую, как и во время моей отлучки вверх по реке, до ранения, останется Пехла. Охрана дворца в мое отсутствие возлагается на Мехмана с помощниками (тут я торжественно вручил старику и мальчишкам, подысканным им себе в помощь, оставшиеся мечи). Выезжаем мы с ростенью, а посему надо бы хоть немного поспать.

* * *

Ну и денек! Вернее сказать, ну и ночка... в жизни так не уставал!

Стоило мне улечься в постель и закрыть глаза, а Вечерня уж тут как тут, скользнула ко мне под простыни, совершенно нагая, если не считать облака аромата сандаловых духов, подаренных ей мной на днях. Решив, что она не ушла, а тайком спряталась в моей спальне, я строго велел ей более так не делать, но она возразила: ничего-де подобного, в окно влезла. Ей тоже хотелось поехать с нами, и я, раз уж отчасти посвятил ее в то, другое дело, дал позволение. Ее благодарность не знала границ.

Поднявшись до ростени, мы оделись, разжились кое-какими фруктами на дорогу и отправились в путь. Я попросил Хари Мау подыскать мне штурмовика, знающего лес, и Хари Мау не подвел, но... о, Милосердная Мольпа, наш проводник оказался всего-навсего мальчишкой! Да, у него имелось пулевое ружье, однако, как он ни клялся, будто ему уже пятнадцать, я бы больше тринадцати, пожалуй, не дал. С шестеркой охранников (рослых, плечистых, как на подбор) при оружии, Вечерней и «штурмовиком» Дарджаном на слоновьей спине сделалось тесновато, и я ждал отбытия с нетерпением.

Когда мы достигли лесной опушки, Дарджан – не сомневаюсь, по наущению Хари Мау – разразился недолгой речью: как густы заросли, как сыра земля в низине, сколько колючек... напрямик не пройти никому. Дождавшись ее завершения, я спросил, ходил ли он через этот лес сам.

– Напрямик – нет, раджан.

– Но в лесу бывал?

– Да, раджан. Любил играть там, когда маленький был.

(Должно быть, последнее означало «до того, как выучился ходить».)

Вздохнув, я велел ему идти вперед и показывать дорогу. Нам предстояло пройти около двух лиг на север, а затем повернуть к востоку и осмотреть все, что сможем. Мальчишка кивнул и двинулся в заросли. Махавату я наказал следовать за мной, но держась в некотором отдалении.

Поначалу я не сводил глаз с Дарджана и шел следом за ним, на каждом шагу цепляя плотным хлопком военной рубашки колючки, одолеваемый сильнейшим соблазном пустить в ход азот, однако твердо решивший не показывать его никому, включая мальчишку. Спустя примерно час ходу ко мне, как и на Зеленом, вернулся дар Соседей. Возможно, в действительности я его вовсе не терял, а просто на время перестал замечать.

Правда это последнее или нет, мне сделалось ясно: Дарджан выбирает не самый лучший путь. Я выбрал лучший и вскоре вырвался вперед настолько, что вынужден был остановиться и подождать его. После чего нам обоим пришлось подождать моего слона.

Мнение насчет этого слона у меня сложилось двоякое. С одной стороны, на Зеленом я убедился, что густые заросли способны преодолевать даже самые крупные звери, наподобие местных барахтуров, на которых мы как-то охотились. (Кстати, если слоны поддаются одомашниванию, отчего бы не приручить и барахтуров? Надо будет попробовать.) Величина и мощь позволяют им пробиваться сквозь самые густые кусты, а толстая шкура служит надежной защитой от любых колючек, кроме самых длинных и острых.

С другой стороны, как говаривал мой папаша, у всякой красавки свои бородавки. В данном случае «бородавка» – величина крупного зверя, не позволяющая протискиваться между толстых, могучих деревьев, растущих вплотную друг к дружке. К счастью, больших деревьев в этом лесу – по пальцам пересчитать, зато кустов и юной поросли великое множество.

Похоже, к подобным местам наш слон не привык, однако освоился быстро. Спустя какой-то час он пошел вперед куда проворней Дарджана, всерьез угрожая растоптать нашего проводника в лепешку. Тогда я велел Махавату следить за мной и править туда, куда иду я, но слон, сообразивший, что от него требуется, быстрей Махавата, засеменил за мной сам, касаясь кончиком одного из хоботов моей чалмы, причем на удивление тихо. Шатер с его спины мы перед выездом сняли, однако Вечерне с моими охранниками, вынужденным, вжиматься в помост и защищаться от ветвей как сумеют, все равно пришлось нелегко.

Я собирался, укрывшись у опушки леса, пропустить мимо ханьский караван из вьючных лошадей с мулами, а после напасть на него с тыла, однако, строя планы, не принял в расчет слона. Увидев впереди открытый простор, слон так обрадовался, что во всю прыть ринулся вперед, обогнал нас и, прежде чем Махават успел его остановить, выбежал на дорогу.

Тогда я, радуясь случаю присесть после столь долгой ходьбы, снова взобрался на его спину и велел Махавату увести слона назад, в заросли, где нас не увидят. Разумеется, Махават согласился, но слон возвращаться обратно не пожелал. Сообразив, что его вновь гонят в заросли, он взбунтовался и понесся вдоль дороги, словно талос о восьми ногах, дико трубя в оба хобота, чем изрядно перепугал меня, а бедняжку Вечерню поверг в неописуемый ужас. Полагаю, женских воплей да визга я слышал не меньше, а, может быть, даже больше многих: чего стоило одно только множество тривиганток, раненых, когда мы с Крапивой дрались под началом генералиссимы Мяты, но визг Вечерни – единственный в своем роде. Гораздо громче, пронзительней визга любой из женщин, с которыми мне доводилось сталкиваться до сих пор, он еще в два, если не в три раза продолжительнее.

Знаю, Крапива, ты этого не прочтешь, да я этого и не желаю, но все же сделаю вид, будто рассчитываю на тебя. Постарайся вообразить себе нас – шестерку моих охранников, Вечерню, Махавата и меня самого (Дарджан затерялся где-то позади, в клубах пыли), – цепляющихся за все, до чего достанет рука, ежесекундно рискующих упасть и разбиться... и вот слон, миновав поворот, выносит нас прямиком под нос ханьским копейщикам в количестве трех, если не четырех сотен!

На днях я писал, что в атаку наших слонов не поднять никакими силами. И ошибался, да еще как. Этот даже не сбавил шагу, и такого множества невысоких косматых пони, охваченных безнадежной паникой, ты в жизни не видывала. Возможно, подобного до нас не видел еще никто из людей.

Сейчас, задним числом, мне кажется подлинным чудом, что нам, всем до единого, удалось спастись. Всадников расшвыряло направо и налево, а у немногих удержавшихся в седлах, видимо, не оказалось ни пулевых ружей, ни иглострелов. Дальше дорога сворачивала вновь, но слон, продолжая нестись по прямой, устремился в неширокую расщелину меж двух скал. Вскоре он оцарапал о камень бока, и Махавату удалось с ним справиться. Горстка кавалеристов последовала было за нами, но несколько выстрелов моей охраны быстро положили погоне конец. Со временем мы выбрались на пологий склон, поросший колючим кустарником, и двинулись вниз. Не больше четверти часа спустя под ногами слона захлюпало, кусты сменились деревьями, и мы вновь оказались в «непроходимом» лесу.

Чему весьма обрадовались все, даже мой слон.

* * *

На дворе утро, однако темно за окнами, словно ночью, и дождь грохочет, льет как из ведра. Будить меня никто не пришел – или, скорее, Пехла пришла, однако охранник у двери ко мне ее не впустил. Между тем время, надо заметить, близится к полудню, а значит, проспал я никак не меньше двенадцати часов.

Сейчас бы чайку да поесть хоть чего-нибудь, однако вначале мне хочется перечитать написанное накануне вечером и внести в текст кое-какие поправки. (Правлю я что-либо – сама, наверное, видишь – крайне редко, но в этом случае простых ошибок, описок и тому подобного обнаружилось до неприличия много. Переписал весь лист целиком, а старый выбросил.)

Теперь, пожалуй, пора сообщить охраннику, что я проснулся, и послать его за завтраком, однако прежде не откажу себе в удовольствии малость поразмышлять вслух. Есть ли от нашей вчерашней затеи какая-либо осязаемая польза? Если мы просто показали врагу, что «непроходимый» лес в действительности очень даже проходим, она не просто бесполезна – вредна. Если опыт научит нас (и принудит их) внимательнее следить за левым флангом, значит, мою затею можно считать вполне стоящей. Стало быть, в ближайшее время нужно укрепить левый фланг и, разумеется, заняться организацией новых налетов с этого направления.

А что же, спросишь ты, сталось со «штурмовиком» Дарджаном? Сказать откровенно, не знаю. К тому времени как мы оторвались от вражеских кавалеристов, я совершенно забыл о нем, а вчера вечером слишком устал, чтоб уделить ему хоть мимолетную мысль, хотя исполнился дурацкой решимости не ложиться, пока не опишу все происшедшее.

Вот Шелк – тот наверняка запомнил бы мальчишку на всю жизнь.

Ненадолго прервал работу, чтоб написать Хари Мау записку с вопросом насчет Дарджана, назвав его «моим вчерашним проводником». Думаю, Хари Мау должен знать, удалось ли ему благополучно вернуться в поселение.

Еще я поинтересовался условиями жизни наших бойцов на позициях. Зная, что сезон дождей на носу, мы постарались к нему подготовиться, и сейчас, с его началом, мне нужно приглядеть, чтобы нуждающимся действительно роздали непромокаемые плащи, чтобы бойцов регулярно снабжали провизией, горячим чаем и так далее. Сегодня же к вечеру, если позволит самочувствие, поеду на фронт лично.

С посевом мы опоздали: сажать озимые следовало куда раньше... да, собственно, и сажать-то было почти нечего. Нехватка того и сего обостряется, хотя три груженные провизией лодки от Бахара в поселение вчера прибыли. Две отправлены штурмовикам, третья продана на рынке, дабы собрать денег на новые закупки.

Нынче ночью нам потребуется какое-нибудь животное. Думал я пустить в дело одну из дойных коров, но в присутствии садовника рисковать, пожалуй, не стоит. Раньше бы сообразить... ну да ладно. За день, если уж не откладывать задуманное на следующую ночь, нужно подыскать что-то другое. Мой конь не пойдет: без него мне не обойтись. Слон – тоже. Во-первых, сами мы с ним не управимся, а во-вторых, Махават даже ночует при нем, на конюшнях.

Нет, поиски подходящего животного придется поручить кому-то еще. У меня и других дел по горло, и сам я постоянно у всех на виду.

Так, вот и завтрак.

Поднос с завтраком принесла Чанди. Расспрашивая о моем здоровье, она изо всех сил старалась не поворачиваться ко мне расцарапанной щекой. Спросив, что с ней стряслось, я ожидал ответа: упала. (Давно ли я в последний раз вспоминал старого генералиссимо Оозика? Сдается мне, еще в те времена, когда мы с Крапивой писали ту книгу.) Однако Чанди удивила меня, ответив, что гуляла в саду, наклонилась сорвать розу и оцарапалась о куст. Один из местных сортов роз цветет почти постоянно, а значит, ее история не так уж нелепа, как может показаться со стороны, да вдобавок выдумана довольно изобретательно, свежа...

Но все-таки выдумана. А дело наверняка в драке с одной из прочих жен – нетрудно догадаться, с кем именно. Поразмыслив, я велел ей прислать ко мне Пехлу, и Чанди, вмиг побледнев, притихнув, вышла за дверь. Она ведь считала себя моей фавориткой, а стало быть, понять, что произошло, отнюдь не сложно.

* * *

Вернулся (едва не написал «домой»). Два дня под дождем, в грязи, в сырости... Рана ноет, правая лодыжка побаливает, но ничего – главное, здесь сухо и уютно. На дворе вечер: большие часы показывают без малого восемь.

Видел бойцов. Дела хуже, чем я полагал. Треть разослал по домам. Хари Мау возражал так бурно, что я испугался, как бы не пришлось посадить его под арест. Говорит: если враг пойдет в наступление, нам конец. Я объяснил ему все как есть: до конца дождей враг в наступление не пойдет, поскольку в такую погоду двое мальчишек с собакой запросто сдержат натиск сотни человек.

Через неделю отправленные мной по домам вернутся назад. (Сдается мне, по меньшей мере половину придется тащить на фронт волоком.) Вернутся, отошлем домой еще треть. Так я и объявил бойцам – во всяком случае, всем, кого успел повидать.

Перед отъездом снова говорил с главным садовником. Пытался дать ему денег на покупку козла. Садовник ответил, что корова куда как лучше, и он ее раздобудет. Вот и пойми этих людей...

На ужин подали мелкорубленую курятину, на обычный манер смешанную с перцем и фруктами. Блюдо это я вижу, самое меньшее, дважды в неделю, и посему оно не должно бы напоминать ни о чем особенном, но сегодня напомнило мясной пудинг, раздобытый нами на базаре в Уичотэ, о котором мне и следовало бы сейчас писать вместо всей этой обыденной чепухи. Только представь себе, во что превратилась бы эта повесть, пиши я обо всем в той же манере, в какой описывал выше повседневные дела: «Нынче, отскребая от облупившейся краски третий из грузовых рундуков по правому борту, загнал в палец – указательный, левой руки – занозу, а Взморник поцеловала больное место»!

Нет, такое, разумеется, невозможно: будь оно так, мы до сих пор оставались бы минимум в сотне страниц и от Взморник, и от рыбы-нетопыря, и от плавучих островов. Добрались бы разве что до Мукор с майтерой.

Как бы там ни было, мы – то есть я – выменяли в базарный день нечто вроде пудинга. Прежде мне ничего подобного видеть не доводилось, а женщина, торговавшая им, ручалась (естественно), что товар – хоть куда, и посему я рискнул выменять порцию на серебряную серьгу. «Пудинг» оказался вяленым мясом, размолотым в порошок, а после перемешанным с салом и сушеными ягодами нескольких разных сортов (два вида черных, один – красных, восхитительно терпкого вкуса, и еще один – зеленых, с фруктовым, насколько мне помнится, привкусом). На вкус, в общем и целом, недурно, однако, съев средних размеров ломоть, я двое суток чувствовал себя объевшимся, а пища эта чересчур походила на то, чем мы питались в последние дни – на закопченное Взморник мясо крушибыка.

Посреди ночи (до самой смерти ее не забуду) меня разбудил Крайт. Вернее сказать, не то чтобы разбудил, но, крадучись ко мне, потревожил Малыша, а уж тот разбудил меня.

– Нашел, – сообщил Крайт. – Нашел я этот Пахароку.

Я раскрыл было рот, но он, приложив палец к губам, кивнул в сторону кормы.

– Только идти туда долго. Дней десять, а то и больше.

У меня екнуло сердце. Я-то думал, нам со Взморник предстоит путешествовать вместе еще, самое меньшее, месяц...

– А шлюпка еще там?

Крайт настороженно обвел взглядом соседние лодки, блеснув змеиными глазами в свете Зеленого, и я удивился: отчего он боится, как бы люди с них его не услышали, если его голоса не слышит даже Взморник?

– Да. И свободных мест на борту до сих пор куча. Одна из тамошних женщин сказала, около половины... хотя их поселение полным-полно приезжих, желающих отправиться в полет.

– Что там за поселение? Приличное, вроде Нового Вирона? Или, скорее, наподобие этого? – спросил я, указав взмахом руки на прибрежные хижины.

Крайт, хмыкнув, осклабился.

– Скорее уж, вроде одного из наших, дорогой папенька. Тебе придется не по вкусу.

– Что это значит?

– Ну да! Я объясню, а ты меня снова вруном в лицо назовешь?

– Ты и есть врун, Крайт. И сам знаешь это прекрасно. Куда лучше меня.

Крайт, гневно насупившись, пожал плечами.

– Ты с Он-Держать-Огонь говорил?

– Нет. Только с теми, кто еще не спал и изъявлял желание со мной поболтать.

На время умолкнув, он оглядел меня, словно взвешивая на весах. На каких? Этого я не смог себе даже представить.

– Взморник с собой возьмем?

– Сначала послушаем, что она сама скажет, – уклончиво ответил я. – По-моему, ей не слишком-то хочется лететь с нами неизвестно куда.

– Она сделает, как пожелаешь ты. Зачем вынуждать ее догадываться, чего ты желаешь?

– Тогда я ее с собой не возьму. И Малыша не возьму тоже. Кажется, весь этот материк покрыт лесом...

Тут я представил себе Малыша, живущего естественной для себя жизнью в местном лесу. Имеются ли на Затени дикие гусы, я не знал, но, очевидно, в подобных местах должно было найтись все, что ему нужно для счастья.

– В окрестностях Пахароку леса такие же?

– Даже лучше. Вверх по реке деревья куда как выше. И выше, и древней, и не такие вялые.

– Значит, там и отпущу его. На волю. Зачем лишать его радости?

– Да, раньше надо было сказать: его мы в любом случае с собой взять не сможем. С животными на борт нельзя. Можно, наверное, продать его там кому-нибудь...

Я отрицательно покачал головой: Малыш, как-никак, был мне другом.

– Ладно. Главное – Взморник... вот с ней будут трудности. По-моему, ты, Бивень, этого пока не понимаешь, но уж поверь на слово: будут.

Мне захотелось сказать, что до его появления трудностей с ней не было никаких – наоборот, она всячески мне помогала, однако я вовремя сообразил, какой простор открою его остроумию, и прикусил язык.

– Ну да, ну да, подмога и поддержка, – закивал Крайт и вновь осклабился, выставив наружу откидные клыки. – Не дергайся, мыслей я не читаю. У тебя на лице все написано.

– Если и так, там написана чистая правда, – отрезал я. – Как добраться до Пахароку?

– Я, сам видишь, кое-что знаю о человеческих обычаях. Но ты, будучи человеком, не только знаешь, но и понимаешь их. По-моему.

– Случается, – кивнул я.

– Случается! Чудесно! Говорил ли я, Бивень, как ты мне нравишься?

– Говорил, – вновь кивнув, подтвердил я, – но чересчур часто, чтоб это оказалось правдой.

– И тем не менее! Видишь ли, в чем штука: с тобой не понять, когда ты врешь, а когда – нет. В большинстве своем вы врете постоянно, как та же Взморник. Немногие – по пальцам пересчитать – честны почти во всем. Похоже, этот Шелк, о котором ты так любишь поговорить, как раз из них. И первые, и вторые откровенно скучны, а вот ты – дело другое. Раз за разом гадать заставляешь...

Я спросил, как в этом смысле обстоят дела с ним самим, хотя ответ знал заранее.

– Точно так же, как и с тобой. Вот еще причина для симпатии. Ну а теперь серьезно: поразмысли насчет своей женщины обязательно, да не на мой – на свой манер поразмысли. Она – существо человеческое, в точности как ты сам. Не вздумай, отыскав простейший ответ, выкинуть дело из головы.

– Да, с подобным подходом у меня перебор.

– Рад, что ты это понимаешь.

Я присел на планширь.

– Ну чего, чего, каких слов ты от меня добиваешься? Что мне нужен твой совет?

– Вряд ли он тебе вправду нужен. Просто, сдается мне, ты не подумал как следует, в каком положении она окажется, оставленная одна в Пахароку.

– С ней Малыш останется. Если что, защитит...

– Да-да, вот тебе и вольная жизнь в лесах! Ты, помнится, спрашивал, как туда добраться? Вверх по реке, на первой развилке вправо, на второй влево. Знаю, на карте у тебя начерчено по-другому, однако сюда я возвращался, следуя вдоль рек. Вот так-то... ну и долгим же, кстати, вышел полет!

– Думаешь, они позволят нам, всем троим – причем все мы якобы из Нового Вирона – занять три места в шлюпке?

Крайт кивнул.

– Я же говорю: шлюпка заполнена едва ли до половины, а в полет они хотят отправиться до зимы. После того как погода испортится, ждать еще кого-либо уже без толку, да и собравшиеся возмущаются... Затянут с ожиданием – больше потеряют, чем выиграют.

Пришла Вечерня. На сей раз я заметил, как она влезла ко мне в окно. Настанет у нас снова мир (если, конечно, настанет), надо будет выставить в саду еще одного караульного. Или забрать окна решетками. Решетки – оно, пожалуй, надежнее, проще, но... до сих пор не могу забыть отвращения к решеткам на окнах моей обители при мантейоне.

Я сообщил ей, что времени у нас еще не один час и мне не помешало бы хоть немного поспать перед выходом. Вечерня, пожаловавшись, что ей тоже хотелось бы поспать, да прочие жены не дают, полюбопытствовала, кто разбудит нас, когда придет время, и я заверил ее: проснусь, дескать, сам.

И вот проснулся. Вскоре отправимся. Разбужу Вечерню, дам ей приготовленную загодя записку – чистый листок бумаги, свернутый и скрепленный печатью. С этой запиской Вечерня, покинув спальню через окно, подойдет к охраннику у дверей в спальню и потребует впустить ее. Охранник, конечно, откажет. Тогда я, сделав вид, будто разбужен их голосами, отворю дверь, взгляну на записку, оденусь и уйду вместе с Вечерней, а главный садовник встретит нас у нижних ворот.

Всего-навсего написав эти слова, я невольно вспомнил о садике при своем мантейоне, на родине. Мы, мелюзга, звали его садом патеры Щуки, а после, глазом моргнуть не успев, нарекли садом патеры Шелка, а после – опять же, глазом не успели моргнуть – глядь, мы уже взрослые, садик в руинах (однако какое-то время я все равно сидел там, как прежде), а от того клочка земли, где некий безымянный авгур в далекой древности разбил сад, нас отделяет целая сотня тысяч (а хочешь, подставь сюда любое иное столь же несуразное число) лиг!

– Думаешь, человеку в твоем возрасте удастся отыскать еще одну такую же молодую девчонку, как она? – полюбопытствовал Крайт.

Ну да, разумеется, теперь-то я понимал: ему хочется взять ее с собой, на борт шлюпки.

– Или такую же красивую?

На это я, изображая изысканную учтивость, ответил, что девушек столь же прекрасных, как Взморник, нет и быть не может...

И ничуть не ошибся.

Вечерня настолько же молода – не удивлюсь, если Взморник на год-другой старше. Крапива – та сроду не отличалась ни красотой, ни даже миловидностью, но стоило ей улыбнуться, сердце мое таяло, точно воск в лучах солнца, и вновь растает, если сегодня ночью мне удастся увидеть ее улыбку.

В дорогу нужно взять иглострел, причем не разоружая тех, кому предстоит биться с врагом.

Сдаться мы не можем. Я не могу. Этим людям удалось привести меня сюда лишь потому, что я не смог бросить слепого Свина, отчего и лишился каких-либо шансов на успех. Да, ты можешь возразить: я, дескать, им ничего не должен, и сам я с этим до определенной степени соглашусь, но... Одно дело – сказать «я ничего им не должен», но объявить, что они заслуживают разорения, поругания и порабощения, – дело совершенно, совершенно другое.

Все это время я старался заменить им Шелка. Думал о Шелке день и ночь: как поступил бы он? Что он сказал бы в сложившемся положении? Из каких принципов исходил бы, принимая решение? Однако ответ на каждый из подобных вопросов существует всего один: он поступил бы честно, по совести – и, вне всякого сомнения, даже против собственных интересов. Так надлежит поступать и мне.

Сделаю вот что: постараюсь жить так, как старался жить Шелк. В конце концов, он-то успеха добился!

Не в силах усидеть на месте, расхаживал я из угла в угол этой просторной спальни. Роскошной спальни, выстроенной для меня поработителями. Расхаживал в мягких тапочках, дабы не разбудить Вечерню и не известить охранника за дверьми, что проснулся. Сюда я прибыл пленником – пусть почитаемым, но все же пленником, и оставался таковым. Сколь бы мягкосердечно, даже благоговейно ни обращались со мной Хари Мау и его друзья, на сей счет ни я, ни они сами вовсе не заблуждались.

Однако позволь уж мне быть честным с самим собой – прежде всего, с самим собой – и нынче ночью, и впредь. Со временем положение мое изменилось, изменилось еще до войны. Я – их правитель, их кальд. Я мог бы уехать отсюда, попросту уложив в седельные сумки кое-что из вещей, вскочив в седло и поскакав прочь. Никто бы и пальцем не шевельнул, чтоб помешать мне. Кто бы осмелился?

Да, я сказал «мог бы»... но не могу. Пленник волен бежать, если представится случай, а я ведь не пленник, потому и не могу. Да, я им ничего не должен. Пусть так. Нет, лучше вот как: этому поселению и его жителям в целом я ничего не должен, поскольку был увезен из Круговорота против собственной воли. Но как же быть с отдельными личностями, составляющими поселение? Неужто я ничего не должен ни Хари Мау, ни нашим штурмовикам? Людям, вместе с которыми проливал кровь?

А взять хоть того же Бахара? (Всего один пример, хотя я мог бы привести их целую сотню.) Он тоже один из тех, кто силой завез меня сюда. По моему приказанию он купил лодку, сел в нее и покинул родные места, крайне напомнив мне человека по имени Бивень, давнего моего знакомца. У меня нет ни малейших сомнений: сейчас Бахар трудится, выполняя возложенное на него поручение, и выполняет его со всем возможным старанием. Подтверждают сие три лодки с грузом, с простой, дешевой провизией, присланные нам недавно, и я нисколько не удивлюсь, если завтра к пристани подойдут еще три. Мой приказ он исполнил, не возразив ни словом, оставив мастерскую на подмастерьев. Неужто я ничего не должен Бахару?

Допустим, не должен. Это не так, но допустим.

Тогда что же с моими женами? Пехла и Альбухара ждут малышей. С каждой из них я лежал рядом, каждой нашептывал слова любви, для многих мужчин не значащие ничего. Неужто этим многим уподоблюсь и я, их супруг?

Твердо отвечу: нет. Не уподоблюсь.

И во все свои наставления, обращенные к сыновьям, я искренне верил сам. Согласен, человек я скверный. Жила всю жизнь так считал и был прав. Разумеется, до Шелка мне далеко, но неужели я скверен до такой степени? Да, я оставил Крапиву, но вовсе не бросил ее на поругание и смерть.

Ну и, наконец, Вечерня со всеми прочими ханьцами. Допустим, она сойдет только за жену и значит для меня не больше, чем та же Чанди. Значит ли она меньше? У нее есть мать с отцом, братья с сестрами, двое дядюшек и три тетки. Всех их она любит, но сейчас они во власти тирана, и если Гаон проиграет войну либо сдастся, останутся в его руках.

Вдобавок, если мы победим, я и иглострелом, и всем чем угодно разживусь без труда.

Вижу, я здесь писал о том поселении на берегу великой реки. Кажется, времени с тех пор миновала целая вечность...

Куда же я дел глаз майтеры? Да, разумеется, спрятал в самую глубину вон того, дальнего верхнего ящика. Не уложить ли его в седельную сумку прямо сейчас? То-то она обрадуется!

Да, и ризы. Ризы с семенной кукурузой. Где же они?

Нашел – в недрах платяного шкафа. Глаз Оливин положил в карман. На Зеленом мне посчастливилось проникнуть в секрет, которого ингуми не желали бы раскрывать никому. Да, я обещал хранить его в тайне, но кто когда-либо прочтет все это, кроме меня самого? Вдобавок, молчать я, конечно, поклялся, однако держать в тайне сам факт клятвы вовсе не обещал. Могу не только спасти их, но и пригрозить им, и оба средства без стеснения пущу в ход.

Эту войну мы должны, обязаны выиграть.

А после я отправлюсь домой.

XIII. Братья

Дописав эти слова, «А после я отправлюсь домой», я выкинул последнее из перьев Орева. Теперь пишу обычным – серым, гусиным, как все прочие... а описать, прежде чем наступит тот самый великий день, день, когда я смогу оставить эти края, нужно столькое, что я даже не знаю, с чего начать.

Как там назвал меня тот мальчуган, внук садовника? «Решателем»? Вот и сейчас мне предстоит принять кой-какое решение, пусть даже одно из самых мелких и незначительных: о многом ли написать до отъезда? Поскольку я твердо намерен увезти эту повесть с собой, ты наверняка скажешь: что бы я ни решил, разница невелика. Возможно, но мне нравится ощущение некоей завершенности в подобных вещах, возникающее, когда какому-либо делу подводишь какой-либо итог. Очевидно, изложить на бумаге все я за такой срок не смогу, однако надеюсь довести рассказ до отбытия посадочной шлюпки с Синего. Многие из дней, проведенных в полете, я предпочел бы забыть навсегда, а значит, закончить лучше всего, не добравшись до них, и после этого прекратить писать вовсе.

Однако перед тем как начать, мне следует описать, чем мы втроем занимались минувшей ночью: это, по крайней мере, не займет много времени. Все прошло в точности как было задумано, начиная с принесенной Вечерней записки и далее. Главный садовник, встретивший нас в условленном месте, привел с собой тощую смирную старую корову, и мы, шлепая по лужам, двинулись в путь сквозь пелену теплого проливного дождя. Поднять и сдвинуть камень оказалось намного трудней, чем я думал, глядя, как легко ворочают эти плиты четверо землекопов. Думаю, нам с садовником без помощи Вечерни сия задача оказалась бы не по плечу: мы и втроем-то еле управились. Затем садовник начал копать. Копал он всю жизнь, так что свое дело знает.

Говоря откровенно, под землей я не на шутку опасался отыскать всего-навсего нечто вроде засохшей медузы, труп существа наподобие Крайта. Нет, захороненная под плитой ингума оказалась похожа, скорее, на иссохшие останки ребенка. Возможно, она, даже извлеченная мной из могилы, пыталась, как у ингуми в обычае, прикинуться человеком, но если и так, вышло у нее – ужаснее некуда.

Мы с Вечерней попробовали заговорить с нею. (Вечерню я думал оставить поблизости, в карауле, но дождь лил такой, что корову нашу – и ту едва разглядишь, а уж явившегося среди ночи на площадь заметишь лишь после того, как он на тебя наткнется.) Увы, все наши старания оказались напрасны: ингума так ослабла, что не могла выговорить ни слова. Тогда я усадил ее верхом на корову и прижал пастью к шее несчастной скотины. И с тех пор уже раз десять успел вымыть руки.

Казалось, кормлению промокшей, курящейся паром, как и мы трое, ингумы не будет конца. Со временем она несколько увеличилась в размерах и, может быть, сделалась несколько светлее прежнего, хотя разглядеть цвет ее кожи в неверных отсветах Мехманова фонаря было отнюдь не просто, но этим все и ограничилось.

И тут...

Пожалуй, дальнейшего мне хоть сколь-нибудь содержательно не передать. Вот если б ты увидела все своими глазами, как мы! Два события, происшедших в один и тот же миг... но не могу же я описать оба разом: какое-то непременно окажется первым, а другое – вторым. Крапива, Крапива... прочтешь ли ты это когда-нибудь? А если прочтешь, что обо мне подумаешь?

Проливной дождь вдруг прекратился. Подобное здесь в порядке вещей: вроде бы льет как из ведра, конца-края ненастью не видно, однако еще секунда – и ничего, кроме капели с крыш домов вокруг рыночной площади. В тот же миг ингума соскользнула с костлявой коровьей спины, и, стоило ее ногам коснуться каменной мостовой – глядь, нет никакой ингумы! На ее месте, рядом с коровой, появилась женщина разве что самую малость выше Вечерни, жутко истощенная, с огнем в глазах, а голый череп ее будто бы покрылся невесть откуда взявшимися прядками жидких рыжеватых волос... однако я, захлестнув ее шею цепью и щелкнув замком, нащупал нечто совершенно иное.

– Ты, должно быть, гадаешь, чего ради мы тебя вызволили, – заговорил я.

– Нет, – отвечала ингума, окинув взглядом могилу, где так долго томилась в неволе. – А ты не желаешь ли закопать эту яму, пока ее кто-нибудь не увидел?

Разумеется, да: к тому времени как Мехман, завершив труд, бросил лопату, мы с Вечерней едва не приплясывали от нетерпения. Поначалу я собирался поговорить с ингумой там же, на месте, однако рассудил, что теперь, когда с неба не льет, торчать посреди площади – безумие чистой воды. Наскоро обсудив положение, мы решили перебраться в домик Мехмана на задах дворцового сада.

Неожиданным препятствием, и немалым, оказалась корова, от слабости едва державшаяся на ногах. Мехман, будь его воля, бросил бы ее там, на площади, но я, не желая оставлять за собой никаких следов, способных привлечь внимание к вскрытой могиле, не захотел об этом и слышать. Пленница предложила вернуть корове немного высосанной крови, однако, как бы ни обманывала меня ее внешность, огонь в глазах выдавал ингуму с головой, и я, сообразив, что у нее на уме, отверг предложение без колебаний.

В конце концов мы дотащили корову до сада, затворили ворота и позволили ей улечься. Нынче с утра Мехман собирался отвести ее на конюшни и сказать конюхам, что я решил взять ее на попечение: так порой изредка делают самые набожные из местных.

Пока я растолковывал ингуме, что узнал на Зеленом от Крайта, они с Вечерней ждали снаружи. Закончив, я постучал в окно, и оба вернулись в дом.

– Согласна ли ты выполнить все, что мы велим? – спросил я ингуму. – Или мне исполнить угрозу?

Ингума не ответила ни словом, только прикрыла лицо ладонями. Обнаженная безволосая змееподобная тварь в обличье женщины, она, пусть на время, утратила всю прежнюю гордость. Мехман с Вечерней, рассевшиеся по креслам в полушаге позади моего, молчали, не сводя с нее пристальных взглядов.

– Предупреждаю: откажешься – поделюсь сими знаниями со всем круговоротом. Я здесь правитель, так что мне поверят.

Стоило ингуме поднять голову, лицо ее вновь сделалось женским – прекрасным и в то же время порочным.

– Чего ты от меня хочешь?

Глаза ее оказались зелеными, хотя, возможно, это была только видимость.

– А ты сообразительна, – заметил я, тоже сев и уложив на колени вынутый из ножен меч.

– Более-менее. Грех жаловаться.

Костлявые плечи ингумы приподнялись и вновь поникли. Шириной плеч, не говоря уж о мускулах, она изрядно уступала Взморник – скелет, да и только.

Мехман, вспомнив о долге хозяина дома, поднялся на ноги.

– Не окажешь ли ты мне честь, раджан, угостившись чаем?

Видя, что доставлю ему этим немалое удовольствие, я согласно кивнул и попросил заодно принести мне тазик теплой воды, мыло и полотенце.

– Чаю, рани? – с поклоном обратился он к Вечерне.

Поначалу, обживаясь здесь, я даже не думал, что моих жен удостоят титула правительницы Тривиганта.

Вечерня, кивнув, улыбнулась, и Мехман с новым поклоном поспешил за дверь.

– Кабы думал, что знаешь ответ, спросил бы, долго ли ты пролежала в земле под тем камнем, – вновь обратился я к пленнице, – однако знать это тебе, полагаю, неоткуда.

Ингума отрицательно покачала головой.

– Думаю, годы.

– Согласен. Словом ты дорожишь?

– Данным по собственной воле? Да.

– Тогда дай слово исполнить в точности мой приказ.

Ингума качнула головой, да так энергично, что цепь на ее шее лязгнула, зазвенела.

– Пока на мне эта штука, мое слово – что пустой звук. Сними ее – вот тогда клятва меня и свяжет.

Я извлек из кармана ключ, но Вечерня ухватила меня за руку.

– Разве ты не удивился, что я не спрашиваю, – начала ингума, – зачем... зачем ты...

Возможно, ее чувства были чистой воды притворством, однако я в этом сомневаюсь.

– Я лишилась свободы. Ты надел мне на шею эту штуковину. Сними ее.

Кивком велев Вечерне остаться на месте, я снял с пленницы цепь.

– С этой минуты я повинуюсь тебе во всем, раджан, – потирая горло, словно натертое цепью до мозолей, объявила ингума.

Кожу ее там, где следовало быть порам, украшала едва заметная чешуя. Взглянув в окно, я обнаружил, что небо из черного сделалось серым.

– И поручишься в этом словом? – уточнил я.

– Да.

Прекрасно зная, что и ее нефритовые глаза, и впалые щеки – наполовину иллюзия, я все же невольно проникся к ней искренней жалостью.

– Да, даю в этом слово, если только ты не прикажешь отправляться обратно, в яму, навстречу смерти живьем.

– Не прикажу. А после того как выполнишь поручение, отпущу на все четыре стороны.

Вечерня негромко, с отвращением хмыкнула.

– Да, мне это тоже не по нраву, – признался я, – но что еще делать? Отправить ее драться за нас, а после убить?

Ингума, не поднимаясь с кресла, отвесила мне поклон – возможно, в насмешку, но, может, и от чистого сердца.

– Мне только что пришло в голову следующее, – заговорил я, рассудив, что лучше дождаться возвращения Мехмана. – Вы, ингуми, во многом сродни ящерицам, живущим в моем саду. Они умеют менять окраску, а посему из-за размеров и формы тела такую ящерицу, сидящую неподвижно, несложно принять за обломок бурой древесной коры, за зеленый лист и даже за лепесток розы нежно-телесного цвета. Да, признаю: как форма жизни, вы, ингуми, намного выше, но принцип, сдается мне, примерно тот же.

Нисколько не удивился бы, если б она заявила, что мы, все трое, – попросту крупные бесхвостые обезьяны (как, несомненно, ответил бы Крайт), однако пленница лишь согласно кивнула:

– Совершенно верно, раджан.

– Мне Пехла такую показывала, – вспомнила Вечерня. – Они мух языком ловят.

Ингума кивнула снова.

– Мы делаем то же, рани. Моего имени вы не спрашивали и своих не назвали...

Вечерня представилась, а я объяснил ей, что не интересовался именем ингумы, поскольку знал: как она ни назовись, любое имя окажется ложью.

– Если так, – сказала на это ингума, – значит, здесь, в вашем городе, мне и следует назваться Ложью... верно я выговариваю?

Тут к нам вернулся Мехман с теплой водой, мылом и полотенцем.

– Подноса у меня, к стыду моему, нет, раджан.

– Этого нужно стыдиться мне, а не тебе, – ответил я. – Я должен положить тебе лучшее жалованье и положу непременно. И поднос подарю. Вот этой ингуме хочется, чтоб мы называли ее именем, означающим «ложь», «лукавство», «обман»... как это будет по-местному?

– Джали.

– Благодарю тебя. Джали, этого человека зовут Мехман. А эту злобную женщину мы, Мехман, как ты и предложил, будем звать Джали.

Мехман поклонился ингуме.

– Так вот, Джали, – продолжил я, – первое: Мехману и его народу никакого зла не чинить.

– Я в твоей воле.

– Взгляни на него внимательно. Ни я, ни Вечерня на местных жителей не похожи, зато Мехман – типичный средний гаонец. Типичный житель нашего поселения: высокий, смуглый, но нос, рот и глаза – почти такие же, как у меня.

– Местных я видела, раджан.

– Прекрасно. Все они – мой народ. Чинить им зло нельзя. Нельзя ни при каких обстоятельствах, иначе... сама знаешь, как я поступлю.

– Будет исполнено, раджан. Однако я должна чем-то жить.

– И далеко не только жить, что понимаем мы оба. К этому я и собираюсь вот-вот перейти.

– А вдруг сюда явится еще ингума и нападет на кого-нибудь? – вмешалась Вечерня. – Мы ведь можем подумать, что это она.

– Действительно, можем. И вот поэтому она предупредит прочих ингуми, чтоб держались подальше... если, конечно, ей хватит здравого смысла. Далее. Джали, Вечерня родом из другого поселения, чужеземного поселения под названием Хань, воюющего с нашим поселением. Перед тобой юная ханька, куда привлекательнее подавляющего большинства.

Ингума замерла, не сводя голодного, остекленелого взгляда с лица Вечерни.

– Понимаю, раджан.

– Нападать на простых ханьцев либо жителей любого другого поселения тебе запрещается тоже. Однако штурмовики – все и каждый, бьющийся против нас, – дело другое. Они и есть твоя законная дичь.

Джали хотела было возразить, но тут же умолкла.

– Для тебя их более чем достаточно. Если хочешь, можешь также охотиться на их верховых лошадей и вьючной скот.

Ингума отрицательно покачала головой.

– Весьма великодушно, раджан, но от этого я откажусь.

– Сарказмом здесь дружбы не снискать.

– Разве я могу найти здесь друзей, раджан?

– Таким образом – нет. Согласна ли ты охотиться на ханьских штурмовиков, как я предлагаю?

– Я в твоей воле. Но хорошо бы мне раздобыть какую-нибудь одежду, – заметила Джали, огладив ладонями истощенное, с виду вполне человеческое тело. – И парик либо какой-нибудь головной убор. А также пудру, румяна и духи.

Я бросил взгляд на Вечерню. Та, понимающе кивнув, поспешила наружу.

– И пару-другую каких-нибудь побрякушек, раджан, если это не чересчур.

– Уверен, об этом Вечерня тоже как-нибудь догадается. Девушка она на редкость разумная.

Тут в комнату вошел Мехман с испускающим пар чайником и парой чашек, и я заверил его, что Вечерня вскоре вернется.

В третий раз ополоснув руки, я отхлебнул чаю и с благодарностью кивнул Мехману.

– Однако это еще не все, – предупредил я Джали.

– Еще поручения, раджан? Еще обязанности? Для меня?

Голос ее сделался столь женственным, что дух захватывало.

– Пусть будет так. Известно ли тебе, что там же, на площади, погребены другие ингуми?

Ее пустые глаза полыхнули огнем.

– Нет. Мы никогда не мучили вас так, как мучите нас вы.

– Так вот, я знаю, где именно они захоронены. Ханьцы – наши враги, но это касается только их бойцов. Об этом тебе уже сказано.

Мехман принес чашку ароматного чая для себя самого, и еще одну для Джали, и я указал ему на кресло.

– Не намерен ли ты, о милосерднейший раджан, откопать их и тоже заставить драться с врагом?

– Возможно. Вдобавок к охоте на силы ханьцев, я поручаю тебе любыми средствами, на твое собственное усмотрение, ослаблять их. Чинить им всевозможные неудобства. От подсказок, помня коварство и хитроумие вашей расы, воздержусь. Полагаюсь на тебя целиком. Делай все, что сочтешь нужным, – главное, не во вред нам.

– Понимаю, раджан.

– Сочтешь сделанное настолько внушительным, что о таких достижениях следует известить меня, возвращайся сюда. Мой дворец здесь, в том же саду, что и этот домик. Если день будет приемный, судебный, приходи на суд. Если нет, спросишь Вечерню... еще ее зовут Чота.

– Твои слуги могут выявить меня, раджан.

– Позаботься, чтоб не выявили. Если сделанное вправду серьезно ударит по врагу, мы с тобой, взяв Мехмана и Вечерню, спасем второго из твоих сородичей – в точности так же, как спасли тебя, и на тех же условиях. Пошлем его – или ее – против ханьской орды, подобно тебе. Когда любой из вас добьется выдающегося успеха, извлечем из земли третьего... и так далее.

– А выиграв свою войну, ты освободишь меня от данного слова? – настороженно, с непроницаемым лицом уточнила ингума.

– Именно.

– А остальных наших, до сих пор заживо погребенных в могиле, спасешь?

– Нет, – ответил я, покачав головой, – но объясню тебе и прочим освобожденным, где их найти. Если угодно, освобождайте их сами.

Ингума задумчиво, без спешки кивнула.

Вскоре после этого к нам вернулась Вечерня с платьем алого шелка, перекинутым через локоть, и парой украшенных изысканной инкрустацией ларчиков.

– Вот здесь туфли, – пояснила она, вручая один из них Джали, – хороший браслет слоновой кости и мое колечко, тоже слоновой кости, только не самое лучшее. У нас, в Хане, женщины не обвешиваются уймой бронзовых колец, как местные.

– Духи, – прошептала Джали. – Духи нужны обязательно.

Открыв ларчик, она извлекла на свет вычурный пузырек.

– Это не те, хорошие, что ты подарил, – сообщила мне Вечерня. – Это мне в Хане дали с собой, отправляя сюда.

Стоило ей умолкнуть, комната окуталась облаком густого, пряного аромата.

– Так много не надо, – предостерегла она Джали.

Джали рассмеялась – так мрачно, так торжествующе, что я невольно задумался, не совершил ли серьезной ошибки, спустя не одну неделю тревог и колебаний решившись испытать судьбу.

– А здесь дамская дорожная шляпка, – продолжила Вечерня, открыв второй, гораздо больший ларчик и запустив руку внутрь.

Шляпка оказалась широкополой и плоской, наподобие огромных размеров блюдца или суповой тарелки, туго сплетенной из белой соломки и перевернутой кверху дном.

Тут в дверь постучались. Мехман в ожидании указаний взглянул на меня, и я спросил, ждет ли он гостей.

– Дочку с ее мальчуганом.

– Надевай платье и ступай, – велел я Джали. – Что нужно делать, тебе известно.

Ингума проворно сунула ноги в туфли и натянула платье.

– Лучше бы ночью.

– Вокруг почти все еще спят, – успокоил ее я и повернулся к Вечерне. – Ларчик с румянами и прочим ты ей оставишь?

Вечерня кивнула.

Дочь Мехмана вновь постучала в дверь, и я велел Мехману впустить их, а для Джали добавил:

– Как только войдут, уходи сразу же.

Ингума – ясное дело, не показав настоящих зубов, – одарила скромную женщину с сыном лучезарной улыбкой и, придерживая дорожную шляпку, помчалась по мягкой зеленой траве со всех ног, так, что платье Вечерни вздулось за ее спиной парусом.

Мехман поклонился вошедшим.

– Моя дочь Зихра, раджан. Мой внук Лал.

Одетая проще простого, да еще вымокшая до нитки, его дочь исподлобья взглянула на нас с Вечерней и склонилась едва ли не до земли.

– Мы с рани заглянули к твоему отцу обсудить расширение грядок под лечебные травы, и тут нас застал дождь, – объяснил я.

Малыш Лал раскрыл было рот, но мать шикнула на него, не позволив сыну сказать ни слова.

– Ну а теперь нам пора во дворец, – продолжил я, – но прежде я должен сказать тебе нечто очень и очень важное. Уверен, после того как мы уйдем, твой отец подтвердит все сказанное. Доверять женщине, выпровоженной мной одновременно с вашим приходом, нельзя. Да, ты видела ее со мной и моей женой, но не подумай, будто это значит, что я верю ей, что ей следует повиноваться.

– Она воровка... нет, даже хуже воровки, – к немалому моему удивлению добавила Вечерня.

– Вот именно, – поднимаясь с кресла, подтвердил я. – Эта двурукая паучиха избавляет нас от крыс, но остается паучихой, понимаешь?

– А ты... Решатель, вот кто! – выпалил малыш Лал. – Другие говорят, говорят, говорят, а ты – раз, и решаешь: так, мол, и так!..

– Верно, – согласился я, – только решать все и за всех мне не по силам. К примеру, решать, нужно ли слушаться матушку, должен ты сам... и нести ответственность в случае непослушания – тоже. Скажи, Лал, как ты поступишь, если эта женщина в красном платье постучится к вам в дверь?

– На порог ее не пущу! – непреклонно объявил мальчуган.

– Прекрасно, – подытожил я. – Возможно, со временем из тебя вырастет такой же важный, уважаемый человек, как твой дедушка.

* * *

С тех пор миновало четыре дня. Может статься, Джали уже взялась за дело. Надеюсь, что так... но пока ничего об этом не слышал.

С раной хуже. Вечерня говорит, из-за дождя, но, по-моему, я просто переусердствовал, поднимая ту здоровенную каменную плиту на рыночной площади. Возможно, отсутствие новостей насчет Джали только к лучшему.

Лодыжка в дождь ноет, не переставая.

Пожалуй, затеяв описать томительно медленный путь вверх по великой реке, проделанный со Взморник, Крайтом и Малышом, во всех подробностях, я потрачу еще столько же этой тонкой рисовой бумаги, сколько уже исписал.

Нет, это, знаешь ли, слишком. Бумага здесь дорога, и я уже не раз был близок к тому, чтоб выступить с предложением о постройке собственной мельницы. Катаракты (хоть верхние, хоть нижние) обеспечат напор куда больший, чем наш узенький ручеек на острове Ящерицы... однако, пока сражения продолжаются, ни о каком строительстве не может быть и речи, а как только они завершатся, я уйду.

Куча бумаги... и, сказать правду, я мог бы написать на ней множество интересного. В низовьях, близ Уичотэ, главным препятствием оказалось безветрие. Река там весьма широка, однако надежд на хороший ветер, нередко оправдывающихся в открытом море, обычно не оправдывает даже самая середина ее русла, а стоило нам, начав лавировку, приблизиться к густо поросшему лесом берегу, ветер тут же утихал. По счастью, течение не отличалось быстротой, и вперед мы зачастую двигались благодаря мне и Малышу, усаживавшимся на весла. Выше я писал, как огорчился, услышав от Крайта, что до Пахароку мы дойдем дней за десять. Как выяснилось, огорчался я зря, поскольку не раз, досыта намучившись с веслами, жалел о невозможности завершить плавание сию же минуту. А сколько раз мы останавливались поужинать ввиду того самого места, где бросили якорь накануне вечером!..

Еще где-то здесь же нужно отметить, что нападали на нас всего один раз. Как-то, пока Крайт был в отлучке, а мы со Взморник спали, около полудюжины человек подобрались к шлюпу вплавь. Малыш и пара выстрелов из пулевого ружья обратили их в бегство, причем один оставил нам на память длинный нож, с тех пор верно служивший Взморник оружием и инструментом. По сути, никакого вреда нападение не причинило, но приучило меня становиться на якорь подальше от берегов тамошних рек, как я неуклонно и поступал впредь. В качестве дополнительной предосторожности я также взял за правило, покончив с ужином и погасив огонь в ящике с песком, проходить еще хоть немного и останавливаться на ночь лишь с наступлением полной темноты, когда нас не разглядеть с берега.

Отыскав Пахароку, Крайт навещал его почти каждую ночь и, следовало полагать, там же кормился. В пути он попросил у меня разрешения (и получил его) оставить нас, обнаружив, что шлюпка вот-вот улетит, а взамен не раз заверял меня, что, верный слову, данному, когда вызволил меня из ямы, продолжит служить нам проводником, пока это не связано с риском упустить шлюпку самому.

Особую, постоянную трудность представляла собой провизия. Почти все мясо, закопченное Взморник, стухло – возможно, оттого, что коптилось недосушенным, а может, потому, что отсырело в пути. Кое-чем из съестного – главным образом, пресловутым пудингом, о котором я уже рассказывал, и мешком кукурузной муки – мы разжились в Уичотэ, но через неделю хода мука иссякла, а пудинг (некогда казавшийся вечным, словно каменный) начал убывать с настораживающей быстротой. Нас с Малышом Взморник снабжала речной рыбой, выловленной руками, хотя сама поначалу отказывалась ее есть. Еще она при всяком удобном случае отправлялась на поиски лесных ягод, изрядно нас радовавших, если их удавалось найти, а мы с Малышом, прихватив пулевое ружье, ходили в лес на охоту.

Тем немногим из вас, читающих мою повесть, кто отважится пуститься в путь к берегам западного континента, скажу следующее. Главные опасности, поджидающие вас там, – это голод и холод. Обе они куда хуже, страшнее враждебности обитателей Затени и уж точно в тысячу раз страшней самых опасных из тамошних зверей.

(На Зеленом дела, кстати заметить, обстояли иначе. Возможно, когда-нибудь я напишу и об этом, пусть даже в существование обитающих там чудовищ никто не поверит. Если не брошу писать, придется изображать обитающих в джунглях Зеленого зверей куда меньше, куда неповоротливее, чем они есть.)

Голод и холод терзали нас, как я уже говорил, постоянно, причем каждая из этих напастей придавала другой уйму сил. На холоде изголодавшемуся не согреться, даже укутавшись одеялом и подсев к костру, а в человеке здоровом и сытом холод очень быстро пробуждает зверский аппетит. Уплывая с острова Ящерицы, я взял с собой несколько перемен одежды, одеяло из теплой шерсти и несколько кип бумаги для обмена на припасы в Новом Вироне, почти сразу же у меня и украденной. Нож бросил мне в лодку Жила, расквитавшись за иглострел, а Мозг, проявив немалую щедрость, снабдил меня запасом провизии, пулевым ружьем, боеприпасами к оному и упоминавшимися выше от случая к случаю серебряными безделушками. На них я выменял еще кое-какую провизию (включая уксус, растительное масло, перец черный, перец красный и сушеный базилик), пару весел, новый гарпун и еще всякого по мелочам, после чего счел себя подготовленным к дальнему плаванию вполне.

Счел... и просчитался. Здесь возникает соблазн пуститься в пространные рассуждения о перчатках, чулках и башмаках. Бывало, я, не задумываясь, обменял бы шлюп на теплую шерстяную шапку и пару крепких, теплых кожаных перчаток... однако, подолгу размышляя о том либо ином предмете, всерьез рискую безнадежно запутать дело, не добравшись до сути.

А суть в том, что нагрузить лодку запасами пищи, достаточными для столь беспечно предпринятого мною похода, попросту невозможно. Даже если б весь груз составляла только провизия, этого не хватило бы. Как же быть? Выход один: загрузить лодку в разумных пределах, взяв с собою как можно больше съестного, причем отдавая предпочтение съестному (особенно фруктам и овощам), хранящемуся неделями, а лучше – месяцами. Мы, как я уже отмечал, рыбачили и охотились, однако жить исключительно на мясе и рыбе, во-первых, не слишком полезно для здравия, а во-вторых, однообразие очень скоро изрядно надоедает. Лучшим подарком, полученным от Мозга, я считаю вовсе не пулевое ружье, а бочку яблок. Пока мы добирались до Пахароку, я всем сердцем жалел, что при мне таких не оказалось полдюжины. Еще здесь нужно добавить, что каждый день, потраченный на охоту и сбор лесных ягод либо орехов, – день, потерянный даром, а с добычей нам везло далеко не всегда.

Возможно, здесь еще следует отметить, что опустевшую бочку я разбил, а клепки пустил на дрова. Сохрани я ее в целости да сложи туда закопченное Взморник мясо крушибыка, большую часть стухшего от сырости, удалось бы спасти.

С одеждой в Уичотэ, на базаре, оказалось небогато, хотя шкурами и кожами торговали во множестве. Там мы со Взморник обзавелись меховыми шапками наподобие капюшонов, прикрывавшими не только уши да шею, но и верхнюю часть спины; мягкими, точно масло, ровдужными рубашками из шкуры зелюка (свою я носил под куда более жестким одеянием, сработанным Он-Загонять-Овцы), просторные меховые шубы и неуклюжие меховые рукавицы, и, разумеется, одеяла – куда теплее, толще прихваченного мной с острова Ящерицы. Все эти приобретения наглядно показывают, какого рода одежда необходима для подобного похода. Ко всему этому советую прибавить еще прочные брюки – пары три-четыре, не меньше; по крайней мере, две пары рыбацких сапог и дюжину пар шерстяных чулок.

Еще в дорогу необходимо взять иголки с нитками для штопки одежды. В этом отношении мне посчастливилось: на борту имелось с полдюжины толстых игл для сшивания парусов и большой клубок грубой льняной нити. Советую подумать также об иголках и нитках потоньше, не говоря уж о ножницах.

С судовыми запасами у меня дела обстояли довольно сносно. Особенно пригодился запасной якорь, приобретенный в Новом Вироне. Вдобавок я прихватил с собой изрядный рулон парусины, смолу, масляный лак и краску, и то впоследствии не раз пожалел, что всего этого маловато... ну и веревок с канатами на лодке, отправляющейся в далекое плавание, чересчур много, конечно же, не бывает.

После первой развилки главным препятствием для нас стало течение, причем поделать мы с ним не могли почти ничего. Даже в низовьях великой реки, почти незаметное, оно медленно, но верно гнало наш шлюп обратно к Уичотэ, хотя с виду вода казалась совершенно неподвижной. Стоило миновать первую из развилок, дальше пришлось ползти вплотную к тому или другому берегу, то есть без возможности сменить галс. Еще нам постоянно приходилось ждать – ждать крепкого ветра не хуже бакштага, либо идти черепашьим ходом на веслах. Не в одном и не в двух случаях мы ждали, гребли и снова ждали по нескольку дней кряду. Случалось мне даже, отойдя вверх по течению на три сотни шагов (троса большей длины у нас не имелось), цеплять к подходящему дереву блок, после чего мы – чаще всего это «мы» означало меня с Малышом – подтягивали шлюп вперед. Хорошего, сильного попутного ветра, и чтоб дул с утра до вечера... нет, сколько мне помнится, такого везения на нашу долю за весь тот отрезок пути не выпадало ни разу.

Долгие часы вынужденного безделья сблизили нас со Взморник, как никогда прежде. Столь близки друг другу мы не были даже в те первые идиллические дни, когда культя ее плеча еще не зажила и Взморник постоянно признавалась мне по секрету, что пальцы, которых у нее больше нет, словно бы касаются чего-то твердого либо мягкого, гладкого либо шероховатого.

Теперь подобным признаниям настал конец: если ее нежные, изящные призрачные пальцы и щупали либо гладили что-нибудь, я об этом не знал. Вместо этого Взморник рассказывала о жизни в глубинах моря, о людях, которых знала и любила – или, напротив, боялась, – там, под водой (по-моему, настоящих людей среди всех этих особ насчитывалось немного, а может быть, не имелось вовсе); об источниках пресной воды на морском дне, из которых пила; о шутках над ничего не подозревавшими людьми в лодках и о ручной живности, которую она заводила, но со временем забрасывала, теряла либо съедала.

– Тогда все это казалось вполне естественным, – сказала она, и я сердцем почувствовал, что та жизнь естественна для нее до сих пор, а жизнь со мной, на борту шлюпа, непривычна, чужда. – Конечно, я знала, что большая часть людей живет на суше, и, кажется, смутно помнила, как тоже жила там, только давным-давно, но... знаешь, не слишком обо всем этом задумывалась.

С этим она ненадолго умолкла, устремив взгляд вдаль, к последним отблескам солнца в зеркале воды.

– У Матушки имелись такие места... я там спала. Пряталась внутрь, как станет темно. С наступлением темноты в море куда опасней. Случается, какую-нибудь ненасытную тварь не замечаешь, пока не врежешься в нее головой или пока она на тебя не наткнется, а уйма всяких ненасытных тварей даже в темноте видит – только не глазами, голосом... я так не умею.

Переводя дух, она оглядела окутанный тенью лес.

– Вот я, как станет темно, и пряталась в одном из тех «спальных» мест. Вода там всегда теплая, спокойная, Матушкой пахнет. Свернешься клубком и спишь спокойно: Матушка же огромная, ничего не боится – наоборот, сама на опасных людей и тварей страх нагоняет. Ты, наверное, думаешь, это ужасно, а мне в то время так не казалось. Наоборот, хорошо было... да как хорошо...

Малыш лежал с нею рядом, примостив лобастую голову на ее бедро и глядя на нее снизу вверх. Казалось, кроваво-алые бусины его глаз изо всех сил стараются изобразить умиление, пусть даже приспособлены самой природой исключительно для безоглядной свирепости.

– Такой же точно казалась мне суша, когда я вообще о ней вспоминала. То есть такой же точно, как темнота. Казалось, на суше всегда темно, а люди, живущие там, на самом деле не люди... не настоящие. Правда, Матушка – тоже не человек, так ведь? Помнишь, ты говорил?

– Помню, – кивнул я, охваченный примерно теми же чувствами, что и Малыш.

– А мне всегда человеком казалась. И до сих пор кажется. Наверное, потому, что в море людьми быть – это... не то, что на суше. Там, под водой, все дело в речи. Умеешь говорить – значит, человек. Настоящий. Потому и она человеком была, и я: в море ведь шума уйма, но внятной речи слышно не так уж много. Ну а в краях вроде того поселения, где мы дожидались базарного дня, столько народу болтает без умолку, что никому лишних разговоров слышать не хочется. Там человеком быть – уже что-то другое... вроде ходьбы на задних ногах.

– То есть куры – тоже люди? – с улыбкой заметил я.

– Нет, еще нужны две руки и две ладони на месте крыльев. Так что я – почти человек... верно ведь?

Умолкнув, она принялась расчесывать длинные пряди золотистых волос, держа гребень во рту, когда для руки находились другие занятия.

– У тебя волосы цвет меняют, – сообщил я.

– Да, когда мокрые. Намокнут, становятся черными.

– А вот и нет. Намокшие, они становятся темно-золотистыми, наподобие того прекрасного древнего золота, которое ты надела для меня, впервые явившись на борт.

– Но если нырнуть поглубже, становятся черными! – с торжествующим смехом возразила Взморник.

– Ну, если нырнуть достаточно глубоко, наверное, да. Однако сейчас они меняют цвет, и каждый новый цвет куда прекраснее прежнего – настолько, что прежний вмиг забывается и хочется, чтоб этот, новый, остался навсегда.

Тут я сделал паузу, любуясь движениями гребня и высветленными им прядями.

– Есть золото настолько бледное, что его нетрудно спутать с серебром, вроде того, подаренного тобой колечка; есть чисто желтое, красное и даже темное – медвяно-темное, словно твои волосы, когда они мокры. В первые дни я думал, что это их естественный цвет.

– Тогда я еще очень много времени проводила в воде, – с грустью протянула Взморник.

– Помню, помню. А теперь боишься воды... даже ловя для нас рыбу. Я же вижу, как ты всякий раз собираешься с духом, прежде чем прыгнуть за борт... отважиться, как говорится среди людей, нырнуть.

– Нет, Бивень, утонуть я вовсе не боюсь. Утонуть я просто не могу, ни за что не могу... и, бывает, жалею об этом.

О чем речь, я, при всей своей бестолковости, понял и как можно мягче заговорил:

– Но утонуть – значит умереть. Неужели возвращение к прежней жизни, в море, настолько хуже смерти?

Тем временем Крайт, взявшись за носовой фалинь, подтянул шлюп ближе к берегу, прошелся вдоль бушприта, спрыгнул вниз и скрылся среди жавшихся друг к дружке деревьев. Опускавшееся за горы солнце уже укрывало реку, сделавшуюся для нас целым круговоротом, безмолвными пурпурными тенями.

Взморник, вздохнув, убрала гребень.

– Он ведь тоже, да?

– Что «тоже»?

– Тоже одна из тварей, охотящихся по ночам... тех самых, которых я так боялась, когда спала в Матушке.

Не зная, что тут сказать, я не ответил ни слова.

– Была у нас в скалах пещера – я там любила играть... рассказывала, кажется, да?

Я кивнул.

– Обычно говорила, что спать туда ухожу, – с новым, на сей раз негромким смехом продолжила Взморник. – При свете дня такая всегда была храбрая! Но как только из глубины начнет наползать темнота, во весь дух плыла к Матушке и засыпала в одном из тех мест, где спала с тех пор, когда была маленькой. Чуяла, сколько тварей прячется в темноте, хотя даже названий для них не знала, и мне как раз сейчас пришло в голову, что Крайт тоже из них, пускай у меня и нет для него названия... кроме имени.

– Понимаю, – промычал я, хотя уверенности в этом отнюдь не испытывал.

– Сам посуди: спит целыми днями, даже больше, чем наш Малыш, не ест почти ничего... значит, ночами охотится, а все добытое, должно быть, пожирает на месте, иначе бы нам хоть что-нибудь приносил.

– Бывает, что и приносит, – возразил я.

– Ты про того несчастного кроблика? – С презрением фыркнув, Взморник отвергла заслуги Крайта небрежным взмахом руки. – Мало этого: мне-то он с виду, может, и кажется человеческим существом, а тебе – нет.

С ответом я, захваченный врасплох, не нашелся.

– Да, у него две руки, две ладони, и ходит он прямо. И говорит больше, чем мы с тобой вместе взятые, когда не спит. Если так, отчего ты думаешь, будто он не человек?

Я, разумеется, запротестовал: по-моему, дескать, Крайт вполне человек – нет, он действительно такой же человек, как и мы... однако, попробовав обойтись без откровенной лжи, тут же начал сбиваться, запинаться, отрекаться от только что высказанных утверждений.

– Нет, по-твоему, он не человек, я же вижу, – оборвала меня Взморник.

– Возможно, дело только в его юном возрасте. На самом деле он намного младше моего сына Жилы, и знаешь, Взморник, если уж начистоту, мы с сыном Жилой вцеплялись друг другу в глотки куда чаще, чем хотелось бы вспоминать... – Сглотнув, я взял себя в руки и приготовился изрыгнуть любое вранье, какого потребует ситуация. – И с виду он на Жилу очень похож...

– На меня? Кто? – раздался над водой новый голос, голос самого Жилы.

Я оглянулся с такой быстротой, что едва не свернул себе шею, и обнаружил Жилу совсем рядом, у самого борта, рискованно поднявшегося во весь рост в одной из крохотных лодок, на местный манер выдолбленных из бревна.

– Крайт, – ответила Взморник так безмятежно, словно знала Жилу всю жизнь.

Жила, взглянув на нее, невольно сглотнул и перевел взгляд на меня, явно пока что не решаясь заговорить с обладательницей глаз, губ, подбородка, потрясших его, будто внезапно налетевший шквал.

Я поинтересовался, не желает ли он перебраться к нам на борт.

– А она... ничего, если я?..

– Разумеется, – ответил я и, поймав конец брошенной им веревки, свитой из шерсти, подтянул долбленку вплотную к борту.

Спроси ты о сем часом раньше, я ответил бы, что был бы очень и очень рад любому знакомому по Ящерице лицу, любому голосу, даже его. Однако действительно увидев и услышав его, я изрядно приуныл. Здесь, в этом чужом, чудесном поселении под названием Гаон, я то и дело твержу себе (и полагаю это чистейшей правдой), что пришел бы в восторг, снова увидев Жилу, как тем вечером, у берега великой холодной реки, струящейся среди холмов восточной стороны Затени, но знаю: если чувства застанут меня врасплох таким же образом – наверняка кликну охрану, велю увести его в сад и отрубить ему голову в любом месте, пришедшемся им по вкусу, только не у меня под окнами. Появись он волею случая, пока Взморник отлучалась на берег в поисках плодов вроде апельсинов с множеством косточек, которые дважды находила на гарях, некогда выжженных лесными пожарами, уверен, я попросту пристрелил бы его, а труп пустил по равнодушным, ленивым водам реки – пусть несет с глаз подальше. Как могло бы обернуться дело впоследствии, на Зеленом, даже не представляю, но...

Но судьба распорядилась иначе. Одним прыжком перемахнув планширь (мне о подобных прыжках остается только мечтать), Жила подсел к нам и замер, в застенчивом восхищении глядя на Взморник.

– Этот молодой человек и есть Жила, старший из моих сыновей, – пояснил я. – Очевидно, последовал за мной с острова Ящерицы, и вот, догнал меня... то есть, конечно же, нас.

Взморник, улыбнувшись Жиле, кивнула.

– Жила, это Взморник, – добавил я.

Жила кивнул ей в ответ застенчивей прежнего.

– Значит, отправился следом за мной, так? Я же просил – мало этого, умолял – остаться дома, заботиться о матери...

– Ага, помню.

– Как ей жилось, когда ты уходил? – мягко осведомилась Взморник. – Как жилось твоим братьям?

– Да после твоего отплытия прошло – всего ничего, – сообщил мне Жила и на пару секунд умолк, во все глаза уставившись на ворсистую, точно мох, замшу, туго обтягивавшую грудь Взморник. – С матерью все хорошо было... и с мелюзгой тоже.

Взморник заулыбалась.

– Но ты же как следует заботился о ней, пока не уплыл, верно?

– Нет, – наконец-то набравшись храбрости обратиться прямо к ней, проворчал Жила. – Это она меня опекала, как всегда. Гляди: отец... Эй! Ты чего?

Я сдернул с пояса меховой верхней рубашки ножны с его охотничьим ножом.

– Вот, возвращаю.

Видя, что Жила не берет протянутого мной ножа, я бросил нож ему на колени.

– А я тебе иглострел вернуть не могу, – признался он, пристально глядя на меня и явно ожидая взрыва.

– Ничего страшного.

– С собой взял. Надо было дома оставить, матери, только вот не оставил... взял с собой, в нашу старую лодку, и не пожалел. Сколько раз пригодился, пока не пропал...

Вздохнув, он повернулся к Взморник.

– Отец хотел заботу о родных мне поручить, и я пару дней пробовал, только делать-то дома оказалось нечего. Он думал, я стану возить бумагу в поселение той маленькой, нашей старой лодкой, не намного больше моей прежней, кожаной. Только лодка текла, на воде не держалась, а как только все вокруг узнали, что он уплыл и мать дома оставил, мать Маргаритки пришла к нам и говорит: они, мол, нашу мать с бумагой в своей рыбацкой лодке когда угодно в Новый Вирон готовы переправлять. А эта, новая лодка, тоже вроде рыбацкой, той, что мы с отцом взяли за образец, когда ее строили, только он ящиков этих, большущих, добавил, чтоб бумага не мокла. Хотя в одном веревки и прочие разности держит.

– Да, знаю, – подтвердила Взморник.

– Настоящие рыбаки все это складывают вон там, впереди, под маленькой палубой, на которую поднимаются, когда нужно возиться с форштагом или со стакселем.

– Там мы с твоим отцом, Жила, теперь спим.

Тон Взморник взволновал меня никак не меньше, чем огорчил Жилу: воспоминания о том моменте волнуют кровь даже сегодня.

Жила уставился на нее, приоткрыв рот. Руки его стиснули нож, и я на миг вправду поверил, что сын может пустить его в ход.

– Ты хочешь плыть с нами? – спросила Взморник, словно разговаривая с малышом. – А где будешь спать ночью?

– Ага... а спать... у себя в лодке, наверное. Где всю дорогу спал. Зачалю ее за корму и улягусь на дно... ничего? – уточнил он, взглянув на меня.

Я согласно кивнул.

– Только здорово было бы, если у вас одеяло или еще что-нибудь вроде того найдется. Я взял с собой... да потерял.

Я раскрыл было рот, собравшись ответить, что одеяло у нас всего одно, а укрывались мы большую часть пути парусиной либо собственной одеждой, но Взморник напомнила об одеялах, приобретенных в Уичотэ, и поднялась, чтоб принести одно из них. Тогда я предложил ему и кусок парусины на случай дождя.

– Ладно.

Умолкнув, сын вновь ощупал вернувшийся к нему охотничий нож.

– Еще можно у местных шкур наменять, если у тебя есть на что.

Я, вновь кивнув, заметил, что об этом следовало подумать, когда мы стояли в Уичотэ.

– Да с тебя самого там три шкуры содрали бы.

(Вот так моя ирония и пропала даром.)

– Хорошие шкуры задешево только здесь и дальше к западу добыть можно: из местных мало кому охота грузить их в лодки да вниз по реке на продажу везти. А знаешь, – добавил он, принимая одеяло, с тех самых пор перешедшее к нему безвозвратно, – вот привезем мы с тобой сюда Шелка, построю я себе лодку – большущую, вправду большущую, и буду только разъезжать туда-сюда. Торговлей жить. Закуплю дома пулевых ружей и всякого прочего и сюда повезу менять на меха вдоль всей этой реки, а расторгуюсь – назад вернусь, за новыми.

Все это напомнило мне разговор с путешественником в Уичотэ, и я спросил, ходил ли Жила дальше на запад.

– Ясное дело, ходил. И в Пахароку был. Проторчал там неделю, подождал, не придешь ли, и назад пошел тебя поискать.

– Какой ты храбрый, – в восхищении выдохнула Взморник. – Пуститься в такой путь, одному, на такой лодочке...

– Спасибо на добром слове, – с улыбкой ответил Жила, и у меня, пусть ненадолго, действительно потеплело на сердце. – Штука-то, видишь, в чем: для здешних мест лодчонка вроде моей – как раз то, что нужно. Взял ближе к берегу, и греби себе. Отец за эту, большую, наверное, держится, потому что без нее Шелка в Новый Вирон не доставить, это же за море нужно плыть. Верно я говорю, отец?

Прежде чем я успел хоть что-то ответить, он вновь обратился к Взморник:

– Эта дойдет. Выдержит. Да и быстрее пойдет, когда с Шелком назад возвращаться будем. Без нее никуда: ведь посадочная шлюпка, летя обратно, направится прямиком в Пахароку.

Тут он сделал паузу, но возражений от нас не дождался.

– Ручаюсь, направится. Не позволят они такой вещи из рук уплыть. Ты бы позволил? Вот видишь! Говорят, на этом берегу куча поселений сберегла шлюпки в рабочем виде, только никого, кроме своих, даже близко к ним не пускают. Попробуешь подобраться, подстрелят в два счета. Некоторые даже темнят, не признаются, что у них шлюпка рабочая есть.

– Я тут подумал, – откашлявшись, заговорил я, – и хочу предложить вам обоим вот какой план.

Жила поднял нож кверху, осматривая клинок в последних отсветах миновавшего дня.

– Лезвие выщербил, – проворчал он, пробуя поврежденный металл ногтем большого пальца.

– Знаю. Дрова им пришлось рубить.

Вопреки всем моим ожиданиям, возмущаться далее Жила не стал.

Тем временем Взморник окинула изучающим взглядом его лицо.

– А ты не очень похож на отца.

– Все говорят, похож.

Взморник отрицательно покачала головой, и сын улыбнулся ей.

– Ну так можно мне объяснить, что я предлагаю? В чем состоит упомянутый план? – осведомился я.

– Давай, – согласился Жила, пряча нож в ножны.

– Ты прав, эта лодка нам еще понадобится, когда шлюпка вернется сюда. Но для речных плаваний она не годится, тут ты тоже прав. И я, и Взморник, и Крайт убедились в этом на опыте.

Сделав паузу, я подождал – и дождался – его согласного кивка.

– Правду сказать, об опасностях полета обратно в Круговорот на шлюпке, неведомо как приведенной в порядок кем-то из жителей Пахароку, мы со Взморник разговоров не вели. С тобой я перед отплытием не обсуждал их тоже и даже сейчас говорю о них неохотно: не хотелось бы, знаешь ли, выглядеть хвастуном, похваляющимся ожидающими его опасностями. Мне, признаться, и думать о них не хочется, и вообще – чем их окажется меньше, тем лучше.

– На вид шлюпка в порядке, я сам смотрел, – заверил меня Жила.

– Отрадно слышать, – кивнув, ответил я. – Но перед тем как продолжить, спрошу кое о чем. Что случилось с нашей старой лодкой, на которой ты отправился в море?

Жила пожал плечами.

– Обменял вот на эту, нынешнюю, и еще кое-какие пустяковины в придачу.

– Какие, позволь узнать, пустяковины?

– Неважно. Все равно растерял.

– И все же, какие?

– Говорю же: неважно!

– Он же есть хочет, – вмешалась Взморник. – Жила, ты мяса копченого хочешь?

– Еще бы! Спасибо.

На сей раз я подождал, пока он не дожует угощение, и только затем продолжил:

– Мне нужно попасть на эту шлюпку. Я слово дал и намерен сдержать его. Крайт тоже хочет лететь, и причина у него для этого есть превосходная. Он мне все объяснил, однако взял с меня обещание ни с кем об этом не откровенничать. А вам со Взморник в Круговорот лететь незачем. Незачем.

Оба запротестовали, но я оборвал возражения.

– Как я уже говорил, затея эта крайне опасна. Вполне возможно, посадочная шлюпка взорвется, или загорится, или разобьется уже на взлете. И если даже она, благополучно взлетев, пересечет разделяющую круговороты бездну, посадка в Круговороте, скорее всего, окажется задачей отнюдь не из легких. Потому Крайт и волнуется за тебя, Взморник. Вряд ли, конечно, признавался в этом вслух, но ты уж поверь, волнуется.

Взморник покачала головой.

– Крайт полагает, что ты отправишься с нами, если для тебя найдется место на шлюпке. Не так давно он заговорил со мною об этом, и я сказал то же самое, что говорю сейчас: такой опасности тебя подвергать нельзя. И добавил, что собираюсь оставить тебя в Пахароку до моего возвращения.

На сей раз Взморник замотала головой куда энергичнее.

– И меня тоже? – подал голос Жила. – Нет уж, я не останусь.

– Однако у Крайта нашлись возражения. В ответ он напомнил мне, что оставлять привлекательную юную девушку одну, без друзей, в чужом поселении, также крайне опасно, и в этом, должен признать, абсолютно прав.

Прекрасно понимая, сколь важно убедить обоих в своей правоте, причем прямо сейчас, я перевел дух, набрал в грудь побольше воздуха и продолжил:

– Вот потому я и хочу предложить другой, новый план. Поутру Крайт вернется, и все мы отправимся назад, в Уичотэ. Пойдем по течению, так что больше двух-трех дней плавание не займет.

Жила настороженно, с опаской кивнул головой.

– Придя туда, мы с Крайтом выменяем еще одну небольшую лодку, долбленку вроде твоей, и на двух долбленках пойдем в Пахароку. Вы со Взморник останетесь ждать нас в Уичотэ на шлюпе.

– Нет.

Подобной твердости в голосе Взморник мне слышать прежде не доводилось: ответ ее прозвучал – непреклоннее некуда.

– Таким образом, вы останетесь там вдвоем. То есть не в одиночестве. И жить также сможете вместе на шлюпе. А если я через месяц или около того не вернусь...

Умолкнув, я лишь пожал плечами.

– Я, – негромко, еле слышно заговорил Жила, – как только увидел тебя, сразу понял: с собой ты меня брать не хочешь... только не думал, что даже с ней расстанешься, лишь бы избавиться от меня.

– Я вовсе не стараюсь от тебя избавиться! Уразумей же ты, наконец: я ведь вполне могу не вернуться обратно! Погибнуть вполне могу! И хочу устроить все дело так, чтоб никто из вас не погиб со мной вместе!

К этому времени вокруг стемнело настолько, что я с трудом различал их лица, однако окинул обоих взглядом, надеясь на поддержку.

– Жила ведь уже был в Пахароку. Значит, может нас туда отвести, – заметила Взморник.

Жила согласно кивнул.

– Если уж ты отыскал его, мы с Крайтом тоже найдем, – возразил я.

После этого все мы надолго умолкли. Воспользовавшись паузой, Жила разжился еще полоской копченого мяса, и я сейчас также воспользуюсь ею, чтоб хоть немного поспать до прихода Джали с Вечерней.

* * *

С самой полуночи льет как из ведра, но это и к лучшему: проливной дождь превосходно укрыл нас от посторонних взглядов. Наружу я утром не выходил – даже с кровати не поднялся, хотя рана вроде бы подживает: завтракал в постели, с подноса, и так далее. И Хари Мау, решительным шагом расхаживавшего из угла в угол, готового обрушиться на ханьцев хоть сей момент, выслушал лежа. С промокшими, окровавленными бинтами вместо чалмы, он провел в седле половину утра. Планирует генеральное наступление сразу же по окончании сезона дождей. Говорит, враг гораздо слабее, чем кажется, и я молю Иносущего либо любого другого из богов, кто может читать мою повесть, чтоб он оказался прав. Сам Хари Мау клянется, что я, побеседовав с новыми пленными, тут же признаю его правоту.

Но вот он ушел, а я поднялся и, как был, в ночной рубашке, изрядно пристыженный, уселся писать далее.

Той ночью, на шлюпе, мы могли бы развести в ящике с песком костер или зажечь фонарь, но ничего подобного не предприняли. Тьма, всеподавляющая громада подступавшего вплотную леса, стремительность зловещей реки – все это создавало особую, ни с чем не сравнимую атмосферу, ни в какую не поддающуюся изображению чернилами на бумаге. Жители Затени верят, будто в каждой из их рек имеется собственный меньший бог, живущий на воде и под водой, правящий ею от истока до устья, в то время как река составляет самую его суть. В местных лесах также обитает великое множество меньших богов и богинь, не уступающих численностью лесному зверью, по большей части злокозненных и злопамятных. Той ночью, когда Взморник говорила со мною и с Жилой в кромешной тьме, мне то и дело казалось, будто здесь, с нами, на шлюпе, одно из этих божеств, а описать, как воспринимал происходящее Жила, не знавший ее в той же степени, что и я, мне не под силу вовсе.

– Помнишь, ты радовался, что я не могу утонуть? – начала она. – Помнишь?

Разумеется, я прекрасно об этом помнил.

– А я ответила, что жалею об этом...

Стоило ей умолкнуть, тишину нарушил странный, не слишком приятный скрип, показавшийся мне едва ли не оглушительным, но спустя пару секунд я сообразил, что Взморник просто почесывает Малыша за ухом.

– А ты подумал: жалеть, что я не могу утонуть, – глупость... но я вовсе не хочу утонуть. Утонувших я видела, наверное, куда больше, чем ты... видела, что творит с ними море, смотрела, как Матушка ест их, и сама ела.

После этого вокруг на протяжении двух дюжин вздохов не раздалось ни единого голоса – шепоты ветра с рекой не в счет.

– Да, не хочу, однако хотелось бы, чтоб могла, – ты ведь можешь. Думаешь, я смогу дождаться тебя в том поселении, где река в море впадает? Думаешь, Малыш сможет тебя там дождаться? Поживет в лесу до твоего возвращения, а после вернется к тебе?

– Нет, не думаю, – признался я, – хотя Малышу уже не раз удавалось меня удивить.

– Ну да, он же, по-твоему, не из настоящих людей. Он для тебя – все равно что Крайт, а Крайт, по-твоему, тоже не настоящий человек.

Я принялся объяснять, что вообще не считаю Малыша одним из людей, что Малыш, в отличие от Крайта и нас троих, – вовсе не человеческое существо. Не помню в точности, каким образом все это излагал, однако уверен, что изложил – хуже некуда. Что б я ни врал, в какие слова ни облекал бы ложь, Взморник здорово рассердилась.

– Нет, я вовсе не так говорила! Вовсе не так! Ты все мои слова выворачиваешь наизнанку, и так каждый день, хотя бы разок-другой, но обязательно, а я бы сделала что угодно, лишь бы покончить с этим!

– Прости, – сказал я. – Я не нарочно. Объясни лучше, что ты имела в виду, если не это?

– А она, – начал было Жила, – что, вправду?..

Однако Взморник оборвала его:

– А я говорила, что здесь, на борту, есть два человека, которых ты вовсе не считаешь людьми, – Малыш и Крайт. Ты не считаешь их за людей, но ошибаешься. Ошибаешься насчет обоих.

– Я для него, в общем, тоже никто, – проворчал Жила.

– Ничего подобного! – отрезала Взморник, повернувшись к нему озаренным студеным сиянием звезд лицом. – Ты тоже сейчас наизнанку все вывернул! Сразу видно, весь в папеньку!

Жила раскрыл было рот, однако, не в состоянии осилить услышанное, не издал ни звука.

– Ему, – продолжила Взморник, – другое не нравится... как бы это сказать... вещовость... вещность? Вот ты стараешься стать не столько человеком, сколько вещью, потому что думаешь, будто ему так хочется, а на самом деле все наоборот... Бивень?

Оклик ее прозвучал несколько мягче всего предыдущего.

– Да? Что?

– Объясни мне. Объясни нам обоим... что, по-твоему, человеку обязательно нужно? Что отличает людей от всех остальных?

Поначалу я только задумчиво пожал плечами, хотя она этого, возможно, не разглядела.

– Не знаю даже... наверное, никогда не задумывался об этом в достаточной мере. Майтера Мрамор определенно человек, хотя она и машина. Младенец – тоже человек, пусть даже говорить не умеет...

На этом я умолк, однако ответа от Взморник не дождался.

– Недавно ты говорила, что, по-твоему, это речь. Морская богиня разговаривала с тобой, и потому ты считала ее человеком – неважно, насколько она огромна и как выглядит, и в этом я должен с тобой согласиться. Теперь ты утверждаешь, что Малыш тоже человек, но ведь он разговаривать не умеет... и тут я просто не знаю, что тебе отвечать.

– Малыш – это вот он, твой гус? – уточнил Жила.

– Да. Мукор подарила. Саму Мукор ты, по-моему, ни разу не видел, но наверняка много раз слышал о ней от нас с матерью.

– Ну да. Она еще будто бы умеет... появляться рядом. Выглядывать из зеркал и всякое такое.

– Совершенно верно.

– Вроде меня? – задумчиво проговорила Взморник. – Скажи, Бивень, я очень на нее похожа?

– Нет.

– А она так делать умеет? – полюбопытствовал Жила.

– Кто, Взморник? – уточнил я, хотя вовсе не был уверен, что вопрос обращен ко мне. – Я, знаешь ли, об умениях Взморник не слишком осведомлен... раз говорит, что умеет, значит, умеет.

– Нет, не умею, – поправила меня Взморник, – но мне Мукор все равно напоминает меня.

– Ну некоторого рода сходство между вами имеется: с обеими я в доброй дружбе.

– Я слышал об этой Мукор с тех пор, как совсем мелким был, – вновь перейдя на шепот, заговорил Жила, – только думал, вы ее выдумали... а оно вон как обернулось. Оказывается, она живет не так далеко от нас. Когда я в поселение заглядывал – (под поселением имелся в виду Новый Вирон), – кто-то сказал: ты, мол, чародейку повидать собирался... то есть к ней, правильно? Запросто так, будто к Тамаринд в гости!

– Верно.

– А говорить Малыш очень даже умеет, – объявила Взморник. – И со мной, и с тобой говорит постоянно, просто ты внимания не обращаешь.

Малыш поднялся, встряхнулся и снова улегся на слани, прижавшись широкой щетинистой спиной к моим ногам, а голову примостив ко мне на колени.

– Ты вправду умеешь говорить, Малыш? – спросил я и почувствовал, как он кивает в ответ.

– А Крайт, по-твоему, вовсе... чудовище вроде ингуми. Нет, мне он тоже не нравится, неприятный какой-то... но все-таки – человек.

– Крайт – это тот мальчишка, на меня с виду похожий? – уточнил Жила.

– Да. Наш сын.

Тут бы мне следовало пуститься в объяснения, расставить все по местам, однако я промолчал. Снова вокруг сомкнулась, окутала нас тишина, нарушаемая лишь тихим посвистом ветра да шепотами речной воды, а я безмолвствовал, напрягшись всем телом, ожидая, что Жила вот-вот взорвется от ярости. По спине побежали мурашки, левая щека зарумянилась от стыда, испепеляемая его незримым взглядом.

– Отец?..

– Да? Что?

– Насчет Мукор. Она нас сейчас слушает?

– Откуда же мне знать? Вполне возможно, наверное, хотя и сомнительно.

– В вашей книге...

Уверенный, что нашей книги он отроду не читал, я не ответил ни слова, и вскоре Жила принялся объяснять Взморник, о чем у нас идет речь:

– В их книге патера Шелк то и дело гадал, нет ли рядом Мукор, и звал ее. Окликал по имени, а она, если была вправду рядом, как-нибудь отвечала. Попроси его, пусть сейчас ее позовет.

Я как раз гладил Малыша меж ушей; там рука Взморник и отыскала мою ладонь, и легчайшее прикосновение ее пальцев вновь взволновало меня до дрожи.

– Позовешь, Бивень? Если хочешь, конечно.

– Нет, – буркнул я. – Хочется Жиле позвать Мукор, так пусть сам ее и зовет.

Жила безмолвствовал.

– А Малыш – человек, – сказала мне Взморник. – Известно тебе об этом или нет, а он – человек. И я тоже.

– Ну в этом-то я ни секунды не сомневался.

– Уйдешь ты, оставишь нас – Малыш отправится туда, в деревья, искать еду... – Направленная в сторону леса, рука ее покинула мою ладонь. – Сейчас он разговаривает, вещи всякие подбирает, чтоб разглядеть. Ты говоришь «задние лапы», и он слушается. Велишь подняться – встает... к примеру, чтобы грести.

Я кивнул. Что правда, то правда, гребец из Малыша вышел хоть куда.

– И сам по себе он иногда, думая, что мы не замечаем, делает разное. Руками делает. Упражняется, понимаешь? Значит, в деревья уйдет кто? Человек уйдет. Настоящий. Только там он не останется человеком надолго.

– Если вы с Жилой согласитесь подождать меня в Уичотэ, как я предлагаю, он с вами остаться сможет, – проворчал я. – Так все и разрешится.

– Когда у самого конца этой воды поет море? Да, я ведь не рассказывала, каково мне пришлось после твоей смерти...

Жила шумно втянул ртом воздух.

– Я думала, он умер, – объяснила ему Взморник. – Совершенно была в этом уверена, так уверена, что не осмелилась близко подойти к его телу. Смотрела на него, долго смотрела, а он лежал, лежал и даже ни разу не шевельнулся. А когда стемнело, пошла я на берег, разделась, зашвырнула одежду в воду, заговорила с крохотными волнами... а волны катят, катят к берегу, поднимаются все выше и выше, лижут ступни, икры... колени... а вскоре, глядишь, уже посмеиваются над головой, однако утонуть-то я не могу...

Жила, поперхнувшись, закашлялся.

– Нравится тебе мясо?

– Хорошее, – учтиво заверил ее Жила, – только жуется очень уж долго.

– А ты просто кусай и проглатывай. Так лучше всего.

После этого разговоры сошли на нет. Если мы и говорили еще о чем-то, сказанного я не запомнил.

Стоило нам пройти чуть выше по реке и бросить якорь на середине для ночевки, Жила негромко позвал:

– Мукор? Мукор?

Только в тот миг я и понял, насколько его голос походит на голос Крайта. (Хотя, пожалуй, тут следовало написать: «как схожи определенные ноты их голосов».)

– Голос – в точности твой, – шепнула Взморник, коснувшись моего колена.

XIV. Пахароку!

Долгое время пробыв вдалеке от этой неопрятной кипы исписанной бумаги, нынче ночью я хотел бы наверстать все мною упущенное, а уж затем уложить рукопись в сумку, к прочим вещам. Еще неделя, и дождям настанет конец, а может, дожди кончатся даже раньше: я расспросил крестьян, являвшихся на мой суд, и все они в один голос утверждают, что помнят годы, когда сезон дождей заканчивался примерно на неделю раньше обычного. Вполне возможно, он кончится еще до утра, хотя сейчас ливень бьет, хлещет в ставни с такой силой, что крохотные брызги проникают внутрь, образуя промозглый туман, оседают на подоконник, а с подоконника ручейками текут на ковер. Чтоб уберечься от сырости, пришлось даже сдвинуть с места письменный стол.

Дальше придется писать как можно короче. Времени на работу осталось крайне, исчезающе мало.

Как только дожди кончатся, Хари Мау всеми силами обрушится на врага: дождется флангового удара наемников и двинет наших бойцов в общее наступление. Победит – значит, мы выиграем эту войну, завершим ее одним ударом. Хари Мау станет героем, и я, повидав круговорот в достаточной мере, заранее знаю: гаонцы, все до единого, потребуют его в правители. Дабы отдать ему должное – нет, я не думаю, что он убьет меня. Знаю я его прекрасно, и ни коварства, ни неблагодарности и уж точно никакой кровожадности в его характере прежде не замечал. Убьют меня его друзья, а другом ему после победы станет каждый.

(Да-да, как обернулись дела в Вироне после нашей победы, я отнюдь не забыл.)

Разумеется, друзья будут рассчитывать на его помилование и, надо полагать, вовсе не разочаруются. Если мы победим, мне конец.

Если проиграем, тоже, и умру я, весьма вероятно, под пытками. В Хане таким образом умирают нередко, так с чего бы Набольшему обойтись со мной милосерднее, чем с собственными гражданами? Одним словом, победит Хари Мау или же проиграет, я обречен. Причем это еще не все.

Наши ингуми выполняют мои поручения постольку, поскольку я, как обещано, освобождаю их сородичей одного за другим (на данный момент освобожденных уже восемнадцать). С завершением войны я стану для них бесполезен, а если так, к чему им оставлять меня в живых? Напротив: умри я, и их драгоценная тайна останется тайной. (Знал бы Крайт, любивший меня и всеми силами добивавшийся моей любви, на что меня обрекает!) Да, я снова и снова обещал им показать места оставшихся захоронений, ныне укрытых под лавками, лотками торговцев и тому подобным, однако, выполнив обещание, считай, сам подпишу себе приговор.

Вечерню я послал купить мне лодку, объяснив, что лодка нужна для нашего разведчика, а для кого именно, сказать не могу. Как только она вернется, а во дворце все уснут, отправлюсь в путь. Боюсь, для дальних поездок верхом я еще чересчур нездоров, но управиться с небольшой лодкой, пожалуй, смогу. Надеюсь, смогу.

Должен управиться, иначе никак. Странное дело: снова на лодке, один... как будто не было в моей жизни ни Зеленого, ни целого Круговорота. Вновь на борт – и вниз, вдоль Нади, к морю!..

Вдумчиво перечитывать написанное прежде времени нет, но, кажется, я обещал себе самому (и тебе, дорогая моя Крапива, буде Иносущий когда-нибудь откликнется на мои молитвы) не заканчивать этой повести, пока не взойду на борт посадочной шлюпки вместе с Жилой и Крайтом. Вернее сказать, не заканчивать труд, пока мы не улетим из Пахароку... но, если описывать далее наш путь вверх по рекам, на его завершение, возможно, не хватит времени.

Да, точно, не хватит. Вечерня, исполнив порученное, может вернуться в любую минуту, расскажет мне, у какой пристани искать приобретенную лодку, затем я дам ей уснуть, выждав около часа... да, никак не более часа, а после покину Гаон навсегда.

Итак, прежде всего шлюпка, а уж затем от нее двинемся вспять, насколько получится.

* * *

Мест на борту хватило и мне, и Крайту, и Жиле. Для Взморник свободное место тоже нашлось, но мы с Жилой позаботились, чтоб на борт она не попала. К тому времени мы уже разобрались, что да как, и припрятали на себе оружие: Жила прихватил с собой охотничий нож, а я – пару длинных широких секачей, выменянных там же, в Пахароку, на две серебряные булавки.

Тут, наверное, нужно отметить, что покупал я их отнюдь не в ожидании схватки на борту шлюпки. (В то время я вовсе полагал, что на борт мы не попадем.) Думаю, я приобрел их – один для себя, другой для Жилы, – поскольку решил обзавестись подобным ножом, наткнувшись в море на плавучее дерево и будучи вынужден рубить его охотничьим ножом сына. Взглянуть на шлюпку я на момент обмена еще не успел и едва-едва оправился от потрясения, испытанного при виде Пахароку, каковой, в прискорбном невежестве, полагал поселением наподобие Нового Вирона либо Трехречья. Гард у них не имелось – только простая, довольно грубой работы рукоять из какого-то темно-бурого дерева, да широкий, но тонкий, довольно гибкий клинок. Эти ножи я связал веревкой, перекинул ее через плечо, так что один нож оказался на груди, а второй на спине, меж лопаток, и верхняя рубашка, которую Он-Загонять-Овцы выкроил для меня из куска грубой кожи, прекрасно укрыла оба.

Впоследствии их у меня отняли, а взамен я получил древний меч с черным лезвием, которым расчищал клоаку от трупов... но все это останется вне пределов, охватываемых сей повестью, если только я не получу позволения продолжить ее на собственной бумаге, с собственной бумажной мельницы на Ящерице.

Дай Иносущий, чтоб так оно и вышло!

Впрочем, нынче ночью подобная просьба кажется непомерной, пусть даже обращена к божеству.

Как же грохочут под струями ливня кровля и стены! Кто б мог подумать, кто бы поверил, что в круговороте столько воды?

Охотничий нож Жила спрятал, привязав его к бедру под брючиной. Положа руку на сердце, я полагал, что мой старый иглострел тоже до сих пор при нем. И с тем же успехом могу в сем признаться, так как это чистая правда. Я думал, что он соврал мне, как множество раз врал насчет множества прочих вещей, но нет: иглострел прихватил с собой тот путешественник, забравший нашу старую лодку и бросивший Жилу далеко в верховьях реки. На глаза он ни мне, ни Жиле с тех пор больше не попадался, но вскоре нас объединило желание, чтоб этот тип вместе с нами взошел на борт шлюпки, сохранив при себе оружие – то есть мой иглострел, как мы со всей возможной настоятельностью советовали всякому, отправлявшемуся в полет. Да, человеком он, вне всяких сомнений, был скверным, своекорыстным авантюристом, всегда готовым извлечь выгоду из тех, кого называл друзьями, и бросить их на произвол судьбы, как только это покажется более выгодным для него самого, однако большинство пассажиров, поднявшихся на борт, оказались людьми не менее, даже более скверными, причем многие – гораздо, гораздо хуже.

Да, здесь нужна полная ясность. Стоит ли считать ингуми, управлявших посадочной шлюпкой, чудовищами? Безусловно, однако мы были ничем не лучше.

Дождь перестал. После стольких дождливых дней это кажется чем-то сверхъестественным, хотя в сезон дождей ливни вовсе не льют с неба безостановочно. Если сезон еще не кончился, дождь через час-другой польет снова, а если кончился, дождя мы больше не увидим многие месяцы. Как бы там ни было, радуясь передышке, я распахнул окна настежь, и...

Орев вернулся! Только что поднялся я из-за стола, чтоб еще раз взглянуть на небо, а он спорхнул откуда-то сверху мне на плечо, перепугав меня до одури.

– Птичка... дома! – говорит, как будто отлучался всего на часок. – Птичка дома! Шелк... Хор-роший! Дома... Хор-рошо!

О, да, и еще как хорошо! Как же я рад вновь видеть его и знать, что, уходя отсюда, уйду не один...

Написав эти последние строки, я вынул из платяного шкафа свои старые черные ризы – те самые, украденные для меня Оливин; те самые, надетые мною к жертвоприношению в Великом Мантейоне по настоянию Его Высокомудрия патеры Наковальни. Не в них ли явлюсь я обратно в Новый Вирон, дабы сообщить о собственной неудаче? Похоже, да. А под них поддену расшитый драгоценностями жилет, и кольца с перстнями тоже оставлю себе: уж это-то я, по-моему, заслужил.

Удачи тебе, Хари Мау!

Удачи вам всем, добрые жители Гаона! Трудолюбивые, неунывающие, отважные, вы куда лучше многих народов из тех, что мне довелось повидать. Да улыбнется вам Квадрифонс, бог Перекрестков, и все прочие, новые и старые божества! Не сомневаюсь, вы им по сердцу.

Написав это, не могу не добавить, что то же самое в равной мере может быть сказано и о жителях Ханя. Да, ханьцы довольно сварливы, хлебом их не корми – дай, рассерчав, накричать на всех, кто подвернется под горячую руку (проявления этой черты я порой отмечал и у Вечерни), но это вовсе не значит, будто они злопамятны... скорее уж наоборот: переведут дух, рассмеются, все простят и вновь станут друзьями. Что ни говори, ханьцы заслуживают куда лучшей власти, чем власть Набольшего.

Заживут ли они лучше при Хари Мау? Вне всяких сомнений. Но, будучи вправду мудрым, Хари Мау назначит новым Набольшим кого-нибудь из их числа – человека, пользующегося всеобщим уважением, доброго, уравновешенного, пусть даже женщину, повидавшую жизнь, выучившуюся сдержанности и сочуствию... Надо бы написать об этом в оставляемом для него письме. Да, напишу обязательно.

Прислушивайся к Раджье Мантри, Хари Мау! Прислушивайся, но решения принимай сам, а он пусть думает, что ты ему доверяешь.

Вечерни до сих пор нет. Беседую с Оревом, облетевшим, если верить ему на слово, весь этот круговорот. Когда же мы умолкаем, я слышу Взморник – далекий, едва уловимый ухом напев, вторящий рокоту волн.

Пахароку, как и рассказывал Вейзер, – поселение кочевое. Впрочем, точнее будет сказать: целый кочевой, подвижный город, тень настоящего Града Пахароку, наверняка существующего где-нибудь в Круговороте по сию пору. Есть тут и горстка хижин, и горстка шатров, но все это – не Пахароку, и мало этого, местные жители косятся на них с неодобрением. Минутку, Крапива, позволь объяснить, о чем речь.

Прибыв сюда, мы с тобой, Мозг, Склеродерма с мужем и все остальные разорили, разграбили посадочную шлюпку, доставившую нас на Синий, а новое поселение, которое надеялись выстроить, нарекли в честь древнего города, где родились, но с течением времени основательно позабыли его. (Сам я прекрасно помню, как мы с тобой мучились, вспоминая названия некоторых улиц, пока писали нашу книгу, и ты, несомненно, тоже.) Мы зовем его Священным Нашим Градом Вироном – по крайней мере, так выражаются авгуры, благословляя нас, однако никакой святостью он, помимо того, что считается средоточием Виронской Веры, не блещет.

С Пахароку и его жителями дела обстоят совершенно иначе. Похоже, в Круговороте Длинного Солнца их город являл собою не столько город вроде Вирона, сколько культовый центр, место собраний в дни храмовых и мирских празднеств. У каждого и каждой из Девятерых там имелся роскошный каменный мантейон, бульвар для процессий наподобие нашей Аламеды, просторный общественный сквер либо площадь для отправления служб под открытым небом и так далее и тому подобное.

Сохранившие в сердцах глубокую привязанность к родному городу, местные жители не пожелали воссоздавать его здесь в хоть сколь-нибудь меньших масштабах, пусть даже выстроить нечто в равной мере масштабное им до сих пор не по силам. Вместо этого они с потрясающей воображение точностью воссоздали его план, не воссоздавая и даже не пробуя воссоздать для оного материальное воплощение.

Отсюда – «улицы», мощенные травой и папоротниками, пролегающие среди «зданий» и «мантейонов», представляющих собой всего-навсего вырубки, прогалины посреди леса, отмеченные знаками, практически незаметными для нас, чужаков. Соглашаясь побеседовать с нами, взрослые пахарокцы, к которым мы подходили с расспросами, рассказывали о воротах, стенах и статуях, в действительности не существовавших – по крайней мере, здесь, на Синем, – и описывали их в таких подробностях, словно сии величественные сооружения высятся прямо перед нами, включая сюда колоссальные изваяния Иеракса, Тартара и прочих богов, наделенных самыми диковинными эпитетами, служащие предметом странного, варварского поклонения.

Однако когда улицы чересчур загажены либо во время разливов реки, этот призрачный Пахароку, снявшись с места, перебирается еще куда-нибудь. По-моему, придумано великолепно. Вот наш родной Вирон изначально был выстроен на южном берегу озера Лимна. Со временем озеро отступало все дальше и дальше, но горожане упорно цеплялись за крылокаменные здания, возведенные Пасом, тогда как цепляться-то следовало за его идею, идею города у берега озера! Возможно, в этом единственном ошибочном решении коренятся многие (хотя, конечно, не все до единой) беды Вирона.

Послушайте меня, Бивень и Шкура! Послушайте вы, все мои призрачные читатели! Строения тленны, а вот идеи вечны. Люди во множестве отношений грубые, примитивные, жители Пахароку понимают это вполне, и в данном смысле намного, намного мудрее нас.

Раз уж я не пожалел времени на описание жителей Гаона и Ханя, позволь охарактеризовать тем же образом и население Пахароку. В моем описании ты уже повидала их, знакомясь с Он-Держать-Овцы и Она-Брать-Ягоды. В большинстве своем они невысоки ростом, частенько кривоноги, смуглы; черты их лиц грубоваты, резки, а волосы длинны, жестки и неизменно черны, если только годы не сделали свое дело либо голова пахарокца не обрита наголо, как у многих местных юношей и мальчишек.

Взморник жаловалась, что пахарокцы болтают без умолку, но по сравнению с нами они скорее довольно-таки молчаливы. Взрослые смеются только в разговорах с детьми, отчего я довольно долгое время считал, будто они начисто лишены чувства юмора, а это вовсе не так. Все они – и мужчины, и женщины – мускулисты, проворны в движениях, многие худы настолько, что каждый мускул виден отчетливо, словно с тела содрана кожа. Еще среди них распространена хворь, от которой вспухает горло. Поначалу я полагал, будто подвержены ей исключительно женщины, поскольку женщинами оказались первые несколько хворых, попавшихся мне на глаза, однако той же хворью страдал и Он-Держать-Огонь, и многие прочие из мужчин.

Несомненно, этого довольно, а может, даже многовато, но все-таки я добавлю сюда еще пару-другую подмеченных мною черт. В Вироне, Крапива, мы, мужчины, носим брюки, а вы, женщины, – платья. В Пахароку женщины нередко ходят в брюках, подобно мужчинам, а зимой, как мне рассказывали, платьев не носят вовсе. Погожими днями – и даже в такую погоду, которая нам с тобой показалась бы довольно холодной, – мужчина может расхаживать, прикрыв наготу лишь полоской ровдуги из шкуры зелюка, свисающей с узкого поясного ремня, а то и вовсе без одежды. Моются и мужчины, и женщины вместе, в реке. Это я видел однажды днем, когда вокруг несколько потеплело, а в небе ярче яркого засияло Короткое Солнце. Мы со Взморник присоединились к ним, и это показалось странным лишь одному совсем маленькому мальчишке, не считая множества заполонивших город чужаков.

Захотевший поесть чего-нибудь, Орев предоставил мне замечательную возможность пройтись по дворцу и убедиться, что все до единого спят. Бодрствующим я застал лишь часового у дверей в мою спальню. По-моему, мои черные ризы его удивили, однако он только слегка округлил глаза. Если б не рана, я, уходя, выбрался бы наружу через окно... хотя представить, как меня останавливает собственный же охранник, честно говоря, трудновато.

Положим, если Вечерня способна взобраться ко мне, спуститься вниз, за окно, я, пусть даже изрядно ослаб, как-нибудь да сумею. Дверь оставлю запертой на замок: пусть думают, что я нынче с утра разоспался. Постучаться ко мне до полудня, скорее всего, никто не отважится, а к тому времени я буду уже далеко. Увидишь, что моя повесть обрывается на полуслове, так и знай: Вечерня наконец-то вернулась с вестями о лодке, купленной по моему поручению...

Ах, нет, придется же еще подождать, дать ей время улечься в постель и уснуть!

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная, – напоминает Орев. – Твар-рь... летать!

Стало быть, где-то рядом, как в Пахароку, шныряют ингуми. Вечерню они, полагаю, не тронут, так как знают ее, но мысль, мысль-то какова! Если б мы попросту оберегали друг друга, все они остались бы в дураках, и даже хуже того... но нет, пищи ингуми хватает.

Высунувшись в окно, я принялся высматривать их, хотя пришел бы в ужас, заметив хоть одного. Азот у меня в сумке, рядом с принцессой Чурой. (Интересно, как ей нравится такое соседство?) Иглострела я так и не раздобыл, но, думаю, оружия у меня более чем достаточно. Меч, наверное, захвачу с собой тоже: не рубить же хворост на борту лодки азотом – утоплю ее вмиг. А когда меч не нужен, пускай лежит себе в лодке, если, конечно, Вечерне удастся ее подыскать. Эх, мне бы сейчас тот меч, с черным клинком, подарок Соседа!..

Да и лодку, конечно, хотелось бы подобрать самому. Вечерня наверняка – ну почти наверняка – выберет слишком большую: откуда ей знать, что Жила пересек западное море в лодчонке, едва поднимавшей меня с Крапивой и две три кипы бумаги?

Ну а если Вечерня вернется ни с чем, завтра вечером пошлю кого-нибудь другого. Может, Джали? Нет, старый Мехман, несомненно, справится куда лучше: ингуми в таких вещах совершенно ничего не смыслят, пусть даже пользуясь ими.

Впрочем, пользы мои ингуми нам принесли немало. Снести подчистую тот мост в верховьях реки, пустив вниз по течению груженые барки, – вот это мастерство! Набольший полагал, что, возя рекой щебень для новой дороги, ничем не рискует, однако его штурмовики, и без того голодавшие, голодают сильнее прежнего.

Опять-таки, роспуск слухов, рассылка ложных депеш... За это мы откопали сразу двоих, и, по-моему, не прогадали.

Словом, ингуми хитры... однако, как все хитроумцы, чересчур полагаются на собственную хитрость. Так вышло и в Пахароку, когда они позволили мне осмотреть посадочную шлюпку, даже не помышляя, что я, единственный из многих тысяч, способен опознать в ней шлюпку Чистика.

Точно так же порой происходит и здесь. Джали говорит, погибших пока что трое, но обо всех до единой потерях ей знать, разумеется, неоткуда.

Ну а в Пахароку первое предупреждение я получил от Взморник. Проснувшись и обнаружив, что она, вцепившись в меня, неудержимо дрожит, я шепотом спросил, в чем дело.

– Ночь... они охотятся...

Зубы ее стучали так, что я едва-едва разобрал ответ и подумал: «Наверное, сон скверный приснился». Честно признаться, мне самому ингуми столько раз казались попросту дурным сном, что я не слишком удивился бы, если б Крайт вдруг взял да исчез с восходом солнца. Пытаясь успокоить Взморник, я забормотал, что она долгое время, слишком многие годы провела под водой, что подводные твари, которых она привыкла бояться, здесь ее не достанут...

Но вдруг, насторожившись, поднял голову, сел, выполз из-под фордека и огляделся в надежде, что она последует за мной и увидит: бояться нечего. На одной из лодок в некотором отдалении виднелся человек, и мне показалось, что я узнаю в нем одного из тех, кто накануне днем показывал нам со Взморник, Жилой и Крайтом посадочную шлюпку – пожалуй, я даже окликнул бы его, если б не опасался перебудить окружающих, ночевавших, как и мы со Взморник, в лодках. Человек тот наклонился, чем-то негромко, глухо зашуршал, однако шуршание тут же стихло, и я, решив, что он всего-то навсего стаскивал сапоги, шепнул Взморник: бояться-де нечего, ничего страшного поблизости нет.

Следующий день – о нем-то я и упоминал чуть выше – выдался теплым, солнечным и, кроме того, оказался базарным днем. Мы со Взморник отправились на берег, еще раз взглянуть на невидимый город, пополнить запасы провизии и выменять кое-что нужное, по мелочам. Возвращаясь на шлюп, мы увидели два-три десятка местных мужчин, не говоря уж о целой толпе женщин с детишками, купающихся в реке, разложили приобретения по рундукам и присоединились к купальщикам. Однорукая светловолосая Взморник привлекла к себе немало внимания, а ребятишки (все до единого пловцы – хоть куда) были поражены, обнаружив, что ей удается – с одной-то рукой! – плавать гораздо быстрее самых быстрых из них.

Один ясноглазый мальчишка лет восьми-девяти полюбопытствовал, не отец ли я ей. В ответ я заявил: да, дескать, так и есть, и он крайне твердо известил меня, что чужеземным женщинам раздеваться прилюдно нельзя.

– Здесь тетя – да.

За этим последовала целая пантомима: мальчишка вдруг сделался девушкой, семенящим шажком прошелся передо мной, уперев руки в бедра, а после сдернул через голову воображаемое платье.

– Твой тетя – нет, нет!

Тут он скрестил руки на груди и грозно нахмурился.

Вначале все это напомнило мне о майтере Мрамор, точно так же сдернувшей облачение, дабы надеть его на Мукор, а после – как обгоревшая под солнцем во время вселения Сциллы Синель скандализировала патеру Наковальню, расхаживая голышом по подземельям. Я объяснил мальчишке, что нашим женщинам тоже случается ходить раздетыми, и рассказал понемногу об обеих. Тогда ему захотелось узнать, где живут майтера Мрамор с Мукор, и я, как мог, постарался объяснить, что их скала находится далеко, по ту сторону моря, которого он, впрочем, никогда в жизни не видел.

– Большой тетя – тоже?

– Синель? Нет, они с Чистиком отправились на Зеленый. По крайней мере, у нас думают, что их занесло туда, так как в Новом Вироне – это мое поселение здесь, на Синем, – никто ничего о них не слыхал. Что такое Зеленый, тебе понятно? Это тот самый большой огонь, загорающийся в небе ночью, еще один, другой...

Мальчишка, не дослушав, умчался прочь.

Вот тут-то, в эту минуту, меня и осенило. Посадочную шлюпку я, как уже говорил, узнал еще накануне: одна из предназначавшихся для Экипажа, она в некоторых отношениях отличалась от шлюпок, предназначенных под Груз, наподобие той, в которой прибыли мы, будучи несколько меньше, однако лучше приспособленной для перевозки крупной неживой поклажи. Когда нам довелось побывать в Майнфрейме, я дважды посещал ее вместе с Шелком и Чистиком и ошибиться не мог. И, разумеется, узнал ее сразу, однако не понял, что означает ее появление здесь.

Но как только мальчуган пустился бежать, мне сделалось ясно, в чем дело. Сделалось ясно все.

Выкупавшись, мы со Взморник снова отправились на базар (кстати заметить, гораздо меньше и беспорядочнее устроенный, а также существенно дешевле, чем в Уичотэ). Там местный кожевник мастерил ножны для одного из описанных мною ножей. Я предложил ему серебряную булавку за нож с ножнами, когда он закончит шитье, а он предложил мне другой, примерно такой же нож с готовыми ножнами. В итоге я, о чем ты уже прочла, приобрел оба, рассчитывая отдать один нашему сыну.

Тут к нам подошел один из таких же, как мы, приезжих.

– Встречаемся нынче вечером в «Кустах».

Я спросил, что такое и где находятся эти «Кусты», и выяснил, что речь об огромной хижине возле реки, где продается и распивается местное пиво. Житель одного из северных поселений привез с собою жену, чтобы та отогнала домой его лодку, и заставил ее вместе с ним, вместе со всеми нами, ждать, пока шлюпка Чистика не взлетит. Минувшей ночью она спала в лодке мужа, пока тот коротал время в «Кустах», за выпивкой, и ее укусил ингум, а сегодня вечером нам предстояло решить, какое он понесет наказание.

Под вечер я, отправляясь туда, взял с собой Жилу, однако в «Кустах» мы задержались ровно настолько, чтобы взглянуть на пострадавшую – действительно ослабшую, бледную (и к тому ж в синяках), со следами клыков ингума на плече – и расспросить ее, где она пришвартовывалась накануне. По дороге обратно к шлюпу Жила заметил:

– А я думал, здесь таких штук не случается.

Меня это здорово озадачило – ведь я же знал, что, пока мы приближались к Пахароку, Крайт летал туда чуть не каждую ночь, и надо думать, не просто так, а кормиться. Поразмыслив, я спросил Жилу, от кого он такое услышал.

– От одного из местных, пока торчал тут и ждал тебя. Рассказал ему, как меня самого еще маленьким укусили, а он и говорит: здесь никогда этого не бывало. Зовут его Он-Приносить-Кожа.

О том, как Он-Загонять-Овцы с сыном поднесли мне в подарок отрубленную голову крушибыка, я Жиле уже рассказывал и теперь объявил:

– Не может быть. Дочь Он-Загонять-Овцы укусили ночью накануне того самого дня, когда мы со Взморник наткнулись на их стоянку. Как ее звали, не помню, но ослабла она после этого крайне. Куда сильней, чем та женщина.

– Да нет же, – в нетерпении пояснил Жила, – он сказал: только здесь, в Пахароку! Здесь, сказал, сроду никого не кусали.

– А чужеземцев, выходит, кусают.

– Выходит, так: ее ж укусили.

К тому времени мы добрались до шлюпа, и Малыш встретил нас радостным хрюканьем, а Взморник вышла навстречу с ножом в руке. Я велел ей остаться на борту и, если сможет, хоть немного поспать, хотя, по-моему, спать она даже не подумала. В ответ она спросила, видел ли я пострадавшую.

– Да, и видел, и разговаривал с ней, но недолго. Ничего, поправится... на мой взгляд, жить будет.

– Однако ты не рад. И Жила, кажется, тоже.

– Так и есть. Я... обескуражен... или... э-э... как бы это сказать, – сбивчиво, словно старый патера Ремора, пролепетал я, подыскивая более точное выражение. – Посрамлен, вот. Унижен. Шелк говорил как-то, что нам следует паче всего благодарить судьбу за такие вот щелчки по носу, учащие смирению, что смирение совершенно необходимо каждому, иначе сам не заметишь, как тебя погубит гордыня... Я не рассказывал, как самому ему, только-только появившемуся у нас, на Солнечной, опрокинули на голову целую бадейку подтухших мясных обрезков?

Взморник отрицательно покачала головой.

– Ну да, еще бы! Склеродермы работа, – откликнулся Жила. – Вы с матерью столько об этом говорили!

– Вне всяких сомнений. Ну что ж, могу сообщить, что я у богов на хорошем счету, раз уж они послали мне столь явный знак благоволения... Тут бы, пожалуй, плясать от радости, но что-то я сейчас не слишком этому рад.

Взморник поцеловала меня.

– Спасибо, – едва сумел выдохнуть я, как только наши губы разъединились. – Спасибо. Теперь мне куда как лучше.

(Пишу и чувствую на губах тот ее поцелуй... Да, Взморник целовала меня бессчетное множество раз, однако сейчас, задним числом, все ее поцелуи слились в один, в этот – точно не помню, но, вполне возможно, последний.)

– Не понимаю, отчего тебе так унывать, – пробормотал Жила. – Мы же здесь, так? В Пахароку? Вот и прекрасно. Пока я тут прежде ждал, они все тянули, волынили, а теперь говорят: не сегодня-завтра летим!

– Ну да, как по заказу, – с горечью буркнул я. – Как будто только нас и дожидались, не так ли?

– Думаешь? – скептически, а может, вернее сказать «задумчиво», проворчал сын. – С чего бы вдруг?

– С того, что нас трое.

– Если с Крайтом, то четверо.

– Точно. Четверо, если с Крайтом, и трое, если его в счет не брать. И все трое рискуем жизнью, чтоб привезти сюда Шелка, хотя послали за ним только меня одного. Это само по себе скверно, причем я еще даже не пробовал оценить насколько, но... Сейчас меня куда больше удручает другое – достоинства остальных. Нрав наших будущих попутчиков. Ты сам их видел... наверняка успел насмотреться за ту неделю, что провел здесь без нас. Скажи честно, что ты о них думаешь?

– Недобрые они, – пробормотала Взморник. – Не как ты.

– Ошибаешься, – возразил я. – Я – один из них, и это меня удручает куда сильней всего прочего.

(В эту минуту я едва не признался в том, что сотворил с ней однажды, при Жиле. Читавшие мою повесть, знают, о чем речь.)

– А что же с ними неладно? – вызывающе, в точности так же, как дома, на Ящерице, полюбопытствовал сын.

– Все они – выпивохи, задиры и бедокуры. Взять хоть того типа, с которым ты сюда шел, – он еще спасителем твоим назвался... Как его звали?

– Юксин. Как-то, разозлившись на меня, он сказал, что это значит «один». «Одиночка». Уже тогда задумал слинять и бросить меня, только я об этом еще не знал.

– Хорошее имя. Как раз для него. И для всех остальных подойдет не хуже. Это же все изгои. Изгои, считающие, что спроважены из поселения только потому, что соседи – все поголовно дураки, мерзавцы, завистники... изъян выбирай по вкусу.

– О чем ты таком подумал? – спросила Взморник, заметив мою улыбку.

Заулыбался я, сообразив, что четыре десятка подобных типов живо захватят посадочную шлюпку, едва заподозрив, будто она взяла курс не на Круговорот, но ей об этом не сказал – ни в то время, ни после.

Орев уже не впервые дергает меня за волосы.

– Идти... сейчас же? Идти Шелк?

(А может, это означает «Идти, Шелк!», как знать?)

Да, я его вполне понимаю, но Вечерня, увы, до сих пор не вернулась. Попробую урвать хоть часок сна.

* * *

Часы только что пробили. Два пополуночи... ровно, минута в минуту.

Вот так со мною всю жизнь. Едва приняв решение покинуть некое место (как, например, решил бросить ту безнадежную крохотную ферму, доставшуюся нам по жребию), я лишаюсь покоя: скорей бы, скорей бы, скорей! Несомненно, те же самые чувства одолевали меня и той ночью на борту шлюпа, сидевшего рядом со Взморник и Жилой у костерка в ящике с песком, приводя мысли в порядок.

Взморник спросила Жилу, неужто он тоже выпивоха, задира и бедокур, хотя, по-моему, вряд ли отчетливо представляла себе, что означают эти слова. От первого Жила, довольно осклабившись, отрекся, однако второе и третье подтвердил.

– Вон, хоть отца спроси, – добавил он. – Отец меня знает.

Действительно, знал я его – лучше некуда и именно в этот момент решил не отдавать ему второй нож, пусть даже выменянный специально для него, пока в том не возникнет надобность.

Затем Взморник принялась расспрашивать об укушенной женщине. Отчаянно нуждавшийся в разговоре с Жилой наедине, я предложил вместе с ним привести ее к нам в гости, и пусть Взморник расспрашивает ее лично, а после добавил, что после отлета шлюпки они с Жилой, может статься, сумеют ей в чем-то помочь.

– Нет! Мы же тоже летим с тобой... или ты остаешься? – уточнила Взморник, бросив взгляд в сторону Жилы.

Сын отрицательно покачал головой.

– Не для того я тащился в такую даль, чтоб меня тут оставили. Пока ждал здесь, все думал: если они вдруг решат улетать, а отец не прибудет, полечу сам. Сам постараюсь привезти сюда Шелка. Только они все не улетали да не улетали... в конце концов плюнул я и отправился вас искать.

Я поднялся на ноги.

– Это обсудим после. Сейчас мы с Жилой еще раз сходим в «Кусты» и приведем ее. Вернуться постараемся как можно скорее.

– Думаешь, пойдет? – усомнился Жила. – Ей же за мужем приглядеть надо. Его там вроде бы выпороть собираются.

– Знаю, дело нелегкое, потому мне и требуется твоя помощь, – пояснил я.

Стоило нам отойти от шлюпа на некоторое расстояние, я остановился в тени высоченного дерева.

– Понятное дело, заставить тебя слушаться я не могу.

Жила, кивнув, недоверчиво огляделся вокруг.

– А чего шепотом?

– Потому что Взморник увязаться за нами вполне могла. Вряд ли, конечно, но мало ли... а подслушать она нас ни в коем случае не должна. И никто другой тоже, особенно ингуми. Есть у меня резон полагать, что они могут шастать поблизости. Помнишь, Он-Держать-Огонь на борту шлюпки сказал, что взять с собой пулевые ружья, иглострелы и даже ножи никому не позволят? Что даже с палкой на борт не пустят?

– Еще бы! Только нож я себе все равно оставлю.

Я надеялся, что он вовсе расхочет лететь, но говорить об этом явно было не время.

– Когда он это сказал, я подумал: разумная предосторожность. Напомнил себе, что лететь нам неделю, а то и больше. Ясное дело, опасения, как бы мы не передрались меж собой, не так уж беспочвенны. Но теперь-то я понимаю: у них на уме кое-что гораздо, гораздо худшее. Послушай меня, Жила. Если ты вообще хоть кого-то в жизни согласен послушать, послушай меня сейчас. Не полетит эта шлюпка в Круговорот. Отправится она на Зеленый.

Тут я умолк, ожидая вопроса, что привело меня к этакой мысли, но не дождался ни слова.

– Заправляют ею ингуми, потому она и отправится на Зеленый, если только я не сумею сменить курс... а для этого понадобится помощь людей, оказавшихся со мной на борту.

Вновь пауза, однако Жила безмолвствовал, и тогда я добавил:

– О том, что ингуми летят к нам с Зеленого, тебе известно. Возможно, тебе также известно, что такие перелеты крайне трудны и многие из пытающихся преодолеть бездну гибнут.

– И хорошо.

– Вне всяких сомнений, но не для нас с тобой. Не сейчас, понимаешь? Им по вкусу людская кровь, и оттого они пускаются на любые хитрости, завлекают людей на Зеленый, чтоб обеспечить запас. Мы с матерью много раз рассказывали тебе, как обманул нас патера Кетцаль. Ингум, он даже при смерти, умирая, старался направить нашу шлюпку к Зеленому!

– Ага. В вашей книге про это есть.

– Вот и этой шлюпкой, повторюсь, заправляют ингуми. Другие ингуми. Должно быть, она доставила их к нам с Зеленого, а перевозить может сотни пассажиров за раз. Затем...

– Ну да. Заманят они нас на борт и увезут назад целой кучей, – задумчиво кивнув, закончил за меня Жила. – Хитро, хитро...

Зная его недоверчивость и упрямство, я думал, что убедить его окажется практически невозможно, и в этот миг вздохнул с облегчением.

– А ингуми поблизости, я так думаю, кишмя кишат. Наверное, раньше надо было сказать... рассказать кое-что. Я же их целую шайку видел, когда в первый раз был тут.

– Вот как?

– Ага. Троих. Не знали, что я рядом, вот и не позаботились принять человеческий вид. Я последил за ними, пока один не улетел, потом сам убрался оттуда, пошел искать кого-нибудь, наткнулся на Он-Приносить-Кожа и говорю ему: там пара ингуми шныряет. Дашь нож, говорю, помогу их прикончить. Тут он мне и сказал: они, говорит, здесь, в Пахароку, никого не кусают.

– Понятно.

– Сказал, у них уговор. Они ингуми не трогают, а те их не кусают. Слушай, отец...

– Что?

– Ты все равно с ними лететь собираешься?

– Да, собираюсь. Поднимусь на борт с Крайтом, как с самого начала задумывал.

Секрета Крайта я, как и обещал, не раскрыл, хотя к тому времени понял, что Крайт предает нас всех. Возможно, воспоминания о яме все еще не утратили свежести, а может, всему виной моя извращенная честность, но...

– Понимаешь, для меня это высший, священный долг, – объяснил я Жиле. – В этом смысле все остается по-прежнему. Новый Вирон крайне нуждается во всем, за чем я послан, а в человеке наподобие Шелка – сильнее всего.

– Пропадешь ведь. Погибнешь.

– Ничего подобного. Нужно только захватить власть на борту, и я полагаю, мне это по силам, – возразил я и ненадолго умолк, собираясь с мыслями. – Если получится, привезу сюда Шелка на этой же шлюпке. Полетим обратно, прикажу ей приземлиться прямо в Новом Вироне. И, что еще важнее, ингуми больше не смогут ни прилетать на ней сюда без особого риска, ни увозить людей на Зеленый.

Но Жила лишь, покачав головой, повторил, что я обрекаю себя на погибель.

– Возможно, однако надеюсь уцелеть. Я уже говорил, что заставить тебя слушаться не могу... и вправду ведь не могу, дело ясное. Остается только одно: просить о помощи, вот я и прошу: помоги мне удержать... оставить здесь Взморник. На шлюпке ей делать нечего. Поможешь?

Жила поклялся непременно помочь в этом, и мы скрепили уговор рукопожатием, а после я обнял его, совсем как во времена его детства.

Вечерня вернулась! Вернулась, я слышал!

Всего минуту назад ее окликнули караульные у главного входа, а она назвалась в ответ. Время поджимает.

На следующий день мы с Жилой обошли будущих попутчиков, высказывая подозрения, что наша посадочная шлюпка в действительности может взять курс к Зеленому, и настоятельно советуя каждому перед посадкой прихватить с собой оружие, которое можно спрятать на теле. Минувшей ночью мы порешили, что Жиле лучше всего, рассказав нам о хороших местах с множеством лесных ягод, отойти вместе со Взморник на некоторое расстояние вниз по реке. Сам я в последний момент извинюсь и останусь, объяснив (причем ничуть не солгав), что мне нужно сходить на базар, наменять для всех нас провизии в дорогу – на борту шлюпки она, дескать, пригодится.

Судя по описанию, лодку для меня Вечерня купила как раз подходящую. Рассказывая о приобретении, она с гордостью улыбалась и даже попросила у меня вот это перо с листком бумаги, чтобы изобразить покупку – небольшую (с такой я вполне управлюсь один и даже, в случае надобности, смогу грести), с укрытием вроде шалаша посредине и мачтой, которую нетрудно ставить, поднимая крохотный парус, и убирать в одиночку. По ее словам, лодка даже только что выкрашена, причем в алое с черным, считающиеся у ханьцев наисчастливейшими из цветов.

Еще Вечерня – и это самое лучшее! – сказала, что жутко устала, и спросила, не возражаю ли я, если она отправится спать на женскую половину, а ко мне, если угодно, пришлет Чанди либо Моти. На это я ответил, что сам, дожидаясь ее, едва не уснул, но тут Орев громко прокаркал:

– Шелк идти!

Пришлось объяснять: он, дескать, требует, чтоб я шел спать.

Еще строчка-другая, не больше.

Оружие у нас изъяли, пообещав вернуть все по принадлежности сразу же после прибытия в Круговорот. С пулевым ружьем, подаренным Мозгом, я расстался безропотно, не ведая о том, что ингуми вооружают своих рабов на Зеленом, дабы те приводили в повиновение людей-поселенцев, и мысленно распрощался с ним навсегда. Как ни странно, все, что мы отдали, сложили в один из грузовых отсеков – в полном соответствии с обещаниями.

Мне следовало предвидеть, что некоторые из нас поверят ингуми и встанут на их сторону. Людьми попутчики оказались гордыми, но недалекими – чересчур гордыми и недалекими, отчего и не сумели поверить, что их могут так нагло, жестоко обмануть. Многие, надо думать, полагали, что шлюпка вообще не взлетит, и надеялись после неудачного взлета растащить с нее карточки. Когда же шлюпка, едва не размазав нас по жестким дощатым люлькам, взлетела и понеслась вперед со скоростью, казалось, не склонной снижаться еще долгое время после того, как пассажиров раздавит насмерть, попутчики мои были готовы поверить всему, что ни скажет Он-Держать-Огонь – а почему нет? Вон, смотритель шлюпки тоже объявил, что мы держим курс на Круговорот...

В рубку, как называлось это помещение на тривигантском воздушном корабле, ингуми нас не пускали. Как оно должно называться на посадочной шлюпке, мне неизвестно.

А впрочем, ошибаюсь – известно. Шелк говорил, что Мамелхва называла это помещение носом, и мы с тобой, Крапива, когда писали книгу, выражались в точности так же, а на борту шлюпки говорилось попросту: «впереди» либо «спереди».

Ингуми среди нас, кроме Крайта, оказалось трое. Сами они назвались тремя первыми путешественниками, прибывшими в Пахароку, и сказали, что Он-Держать-Огонь назначил их над нами главными. Один, кажется, был тем самым, которого я видел ночью в той, чужой лодке. Именно его я и призвал к ответу: отчего, дескать, нас не пускают в нос, хотя бы по одному... а следовало бы покончить с ним сразу же, однако я колебался, пока не сделалось поздно. Выглядел он в точности как человек – отсюда и колебания, да вдобавок Крайт сделал вид, будто со мной заодно, заставив меня усомниться в собственных выводах... До сих пор браню себя за нерешительность, и поделом.

Продолжалось все это гораздо дольше, чем можно подумать, читая столь сжатое описание – самое меньшее, день.

Все, кроме Жилы – точнее, не все, но большинство наших спутников, – решили, что я повредился в уме. Предлагали даже связать мне руки, но те, кто поверил нам с Жилой, подобного не допустили...

Однако меня занесло далеко вперед – куда дальше расставания с Синим, на котором я собирался завершить труд. Прежде чем распрощаться и с Гаоном, следует объяснить, что Жила, обрубив фалы, пока Взморник собирала ягоды на берегу, бросил шлюп на якоре, вернулся в Пахароку на своей крохотной долбленке, причем успел к отлету буквально минута в минуту, и поднялся на борт последним из пассажиров. Стоило мне, увидев его, услышать, как за его спиной с лязгом захлопнулся люк шлюзовой камеры, сердце от радости едва не вырвалось из груди. Да, этой радости я стыжусь до сих пор, поскольку не сомневался, что он, подобно всем нам, идет на смерть... но как же рад, как рад я был его видеть!

Уверен, такелаж Взморник, как сумела, привела в порядок, после чего они с Малышом попробовали подняться на шлюпе обратно вверх по реке, но в Пахароку пришли слишком поздно, если пришли вообще. Теперь-то она воротилась в море, за что я даже не подумаю упрекнуть ее хоть словцом...

Все, хватит. Довольно. Тот самый ингуми, ударив меня, располосовал мне когтями щеку. После этого наши спутники разом все поняли, а Жила заколол его собственными руками. Признаться, как выглядела смерть патеры Кетцаля, я позабыл, хотя мог бы поклясться, что помню все до мелочей, но сходство с человеком, с мужчиной, он после предсмертных судорог утратил не сразу.

Иллюзии вообще умирают последними... а мне пора. Пора прибавить этот листок к рукописи, а рукопись без промедления уложить в сумку. Прощай, Крапива! Прощайте все!

XV. Последние страницы

Какое право имею я после того, что написал минувшей ночью, вновь браться за перо? Положа руку на сердце, никакого, но все же добавлю кое-что – две-три страницы, не больше. Писать собираюсь, только пока мы в спокойных водах. Вечерне хочется самой брать рифы и управляться с рулем, и время для обучения сейчас самое подходящее. (Я делаю вид, будто не слежу за ней.)

Да, Вечерня со мной. Провела меня, точно мальчишку – затаилась на борту, в крохотной хижине, и не показывалась, пока Гаон не остался далеко позади.

– Хор-рошая девочка! – восклицает Орев.

– Хитрая девочка, – поправляю его я.

Что я задумал, она поняла сразу, как только я послал ее купить лодку, а на вопрос, каким образом, ответила: нужна б была лодка для разведчика, ты бы его самого за ней и отправил. Достойного возражения у меня не нашлось. Она оказалась права.

Лодку она приобрела после поисков владельца, с которым долго, отчаянно торговалась, а после еще позаботилась о всевозможных необходимых, на ее взгляд, в дороге вещах – одеялах и даже подушках, о запасе вина, о множестве простой пищи и о кухонной утвари. Ящика с песком для разведения огня у нас, правда, не было, однако, идя по Нади, мы всегда могли где-нибудь сойти на берег.

– Хор-рошая лодка! – каркает Орев каждые пару минут.

Да, так и есть: легкая, узкая (едва ли не чересчур узкая), прекрасно слушается руля – как раз для быстрого хода. Груза на борт, конечно, не взять, однако везти с собой пять десятков или сотню увесистых кип бумаги нам ни к чему. Малыша, Взморник, Крайта и меня с Жилой она бы не подняла, затонула, но сейчас нас всего трое, причем Ореву много места не требуется.

Представить себе не могу, как Крапива отнесется к Вечерне – и, кстати, ко мне, привезшему Вечерню домой, однако я очень рад, что она со мной. С полдюжины раз уже (что, на ее взгляд, совершенно излишне) объяснял ей, что Новым Вироном не правлю, а она отвечает: всю жизнь-де хотела стать крестьянской женой. Объяснил, что я не крестьянин, что крестьянствовать пробовал и прогорел, после чего нам с женой пришлось построить мельницу для выделки бумаги... а она говорит: это же даже лучше!

Что тут поделать? Что тут еще сказать?

Все это здорово напоминает, как Взморник объясняла Жиле, что она – моя «походная» жена. Ее слова потрясли его, как ничто в жизни, и сказанному ею я очень обрадовался, пусть даже пришел в ужас, представив себе, как Жила передаст все это Крапиве. О Иносущий, великий, загадочный бог за спиною всех прочих богов, снизойди к моей просьбе: пусть он однажды расскажет ей обо всем. Это ведь будет значить, что Жила добрался до дому...

Может, здесь боги попросту дальше от нас? А может, здесь, как полагал Жила, правят Прежние боги, божества Прежнего народа?

А может быть, здесь, на Синем, как уже многие, очень многие из нас начинают подумывать, богов нет вовсе? Возможно, Жила просто замышлял оконфузить меня – подобное он проделывал почти так же часто, как Крайт, и куда более умело – но, пусть даже так, вполне мог попасть в точку. Однажды Шелк сказал, что Иносущий настолько далек от нас, что постоянно находится позади нас и вместе с тем далеко впереди...

Впрочем, как и когда он говорил это, и говорил ли в действительности, я что-то не припоминаю, однако высказывание – вполне в его духе.

В Гаоне превыше всех прочих забав ценят конные скачки, и я посещал их, смотрел на скачущих наперегонки лошадей всякий раз, когда полагал, что меня ожидают увидеть среди зрителей. Взбороненная дорожка, по которой мчатся галопом лошади, имеет форму яйца, а посему нам, именитым зрителям, лучше всех видящим стартовую черту, лучше всех виден также и финиш. Если скачка кратка, лошади огибают галопом яйцо всего один раз, но в случае более продолжительных состязаний могут сделать и два, и три, и четыре, и даже пять кругов. Теперь представь себе скачки вечные, нескончаемые, причем по подобной дорожке бегут не лошади – мы, а наблюдают за нами боги. Кто из богов окажется к нам ближе всех? Нет, вовсе не тот, что виднеется впереди. Ближайшим окажется тот, которого мы только что миновали...

И к коему, пусть даже сами того не сознавая, бежим.

А что? Пожалуй, Шелку вполне могло прийти в голову нечто подобное.

Смотрел на небо. Наверное, лазурной синевы чище, ярче я не видел с тех самых пор, как оказался в Гаоне. Милостью Иносущего, в течение дня Зеленый и звезды (а также Круговорот) укрыты, затянуты этой неосязаемой лазурью, чтоб мы не могли выглядывать наружу.

Чтоб занимались обычными повседневными делами, ничего не страшась.

Пас в свое время употребил на то же самое твердый камень. Иносущий, как видишь, предпочитает синеву, позволяя нам выглянуть наружу, если ночь выдастся ясной, в этом-то и вся разница между ними.

С собою у нас имеются лесы, крючки, длинные тростниковые удилища, грузила, поплавки и даже рыболовный сак. Похоже, прежний хозяин пользовался лодкой в основном для рыбалки. Наживил крючок волоконцами мяса, отщипнутыми от купленного Вечерней куска, – посмотрим, что на него попадется.

– Да улыбнется тебе Блистательная Сцилла и все прочие боги, дочь моя, – так сказал я Вечерне минуту тому назад.

Сегодня сциллица, а я – снова виронский авгур, по крайней мере, на вид, избавившись от чалмы и укоротив волосы Чурой. В схолу я, правда, ни дня не ходил, но столько слышал о ней мальчишкой, что порой самому кажется, будто мне довелось проучиться там не менее года, а то и трех, только давным-давно.

Отцу хотелось, чтоб я помогал ему в лавке, а после его смерти взял дело в свои руки. Я же намеревался заняться чем угодно, любым делом в круговороте, только не этим... однако теперь занимаюсь чем-то настолько схожим, словно папаше явил благосклонность один из богов.

Жилу я заставлял помогать мне на мельнице точно так же, как отец заставлял помогать с лавкой меня самого, а Жила в точности так же противился, обижался на меня. Ничего, Жила, вот подожди: придет время, и все это – шестерни, валы, молоты, лопасти, хлюпающие в огромном баке с полужидкой древесной кашицей, – к тебе вернется, и ты еще очень, очень порадуешься давнему знакомству с ними!

Отец мой остался в Вироне биться за генералиссиму Мяту. В жизни бы не поверил, что у него найдется хоть капля отваги. У него, каждое утро идущего в крохотную лавку на Солнечной улице, всякий раз надеясь выручить достаточно, чтоб прокормить семью и назавтра снова отправить в палестру строптивого старшего сына...

Неблагодарного, бестолкового старшего сына! Твердо уверенного, что труды отца не требуют храбрости вовсе.

Однако же воевать он, облысевший куда сильнее, чем я, при новеньком пулевом ружье за плечом, при жестком парусиновом патронташе, полном зарядов, на груди, отправлялся с улыбкой: должно быть, после всего, через что он прошел, война казалась ему делом проще простого. Перед тем как Хари Мау с друзьями увезли меня в Гаон, наши дороги снова пересеклись, и поначалу я даже не смог узнать его, но тут Квадрифонс шепнул:

– Все, что ты видишь, – годы. Смотри не на них, смотри, что за ними.

И я узнал его сразу же. Хотел было сказать: «Вот я и побывал на твоем месте, отец»... но знал, он наверняка ответит: «На моем месте, сынок, ты вскоре окажешься», – произнесет эти слова вслух или нет, оттого мне и не хватило храбрости на такое признание.

А ведь Вейзер предупреждал меня... предупреждал.

Трудись усердно, Жила! Работай как следует, с умом. Живи свободно, если сумеешь. Живи так, чтоб не было, как мне бывает порой, стыдно оглядываться назад на то, что сказал и сделал.

Твой дед не был героем. Был он из людей того сорта, что спали под дождем вместе со мною и Хари Мау среди ханьских болот, промокшие, вымотавшиеся, изголодавшиеся настолько, что тут уж не погеройствуешь. Не погеройствуешь... однако, стоило зазвенеть нашим трубам и загреметь ханьским литаврам, я собственными глазами увидел, как люди вроде него стреляют, досылают в патронник новый заряд и снова палят по врагу, и наступают, наступают, обгоняя знамя!

Со временем он женился во второй раз, завел новую семью. Теперь у меня имеются единокровные младшие братья, которых я никогда в жизни не видел.

Попалась! По-моему, рыбина очень даже ничего. Пропустил ей сквозь жабры длинную бечевку и отправил обратно в воду, как делается у нас на Ящерице.

В точности как поступил с синещуком, выгнанным Взморник из моря прямо на борт шлюпа.

Вспаханные поля, окружающие Гаон, позади, а стало быть, узнавания я могу не бояться: запряженных карабао телег на берегу не видать уже довольно давно. Нади здесь гораздо спокойнее, но отнюдь не сонна и не ленива. Здесь она вроде женщины, поющей за работой.

Вечерня держится середины реки, выбирает, где течение посильнее, берет то правей, то левей, наваливаясь всей невеликой тяжестью тела на кормовое весло.

– Хор-рошая лодка! – без устали повторяет Орев и, разумеется, прибавляет к сему: – Р-рыбьи головы?

Берега окаймлены лесами такой высоты, что я не могу разглядеть даже верхушек гор. Деревья вокруг достойны сравнения с лютыми, дикими деревьями Зеленого, хотя, возможно, дело лишь в том, что горные пики теряются в окутавшем их тумане. За миг до поимки рыбы я заметил нечто гораздо лучшее – скверволка, вышедшего к реке напиться.

Круговорот наш столь прекрасен, что мое жалкое серое перо умолкает от стыда, как только я пробую его описать.

Перо, кстати, точно такое же, как те, которые я увязывал пучками по тринадцать штук в отцовской лавке, стягивая каждый пучок крепко, однако не слишком туго, и завязывая мягкую, синего цвета бечевку красивым узлом. Жаль, не довелось мне взглянуть на пучок, из которого взято это, до того как Вечерня, разрезав бечевку, уложила перья в мой старенький, привезенный из Круговорота пенал.

Разумеется, точно такими же, как этот, пеналами мы торговали тоже. До сих пор помню, как, придя с отцом в тесный сарайчик мануфактуры, где их выделывали, наблюдал за парой работниц, мазавших клеем кожу и картонную основу футляра, а после укладывавших пеналы рядком в вощеные деревянные короба для просушки.

– Есть у нас и черные, и коричневые, – говорил нам хозяин мануфактуры, наниматель этих работниц, – а если угодно, выбирайте другой цвет, какой пожелаете, даже белый. Однако советую учитывать вот что: пенал как ни береги, без клякс дело не обойдется. Темные цвета лучше: на них чернильные пятна не так заметны.

Отец заказал черных (точно таких же, как тот, на котором сейчас пишу я), желтых и розовых. Мне подумалось, что он совершил несусветную глупость, однако желтые с розовыми кончились куда быстрее, раскупленные матерями младших девчушек из нашей палестры.

* * *

Отчего мы воюем, когда сей круговорот столь обширен? По-моему, дело в правителях. Правители поселений (как и я, правя Гаоном) там, в поселениях, и живут. Людей там множество, великое множество. И ферм вокруг много – не так много, но тоже немало. Люди, дома, домашний скот – то есть, по сути, наши рабы, хотя рабами мы скотину не называем...

(Впрочем, Мозг тоже не называет своего писаря рабом, и тех, кто таскал на мой шлюп его яблоки с мукой, никто не зовет рабами.)

Купля-продажа, купля-продажа... ими все мы и заняты, чересчур заняты, чтоб хоть разок взглянуть на деревья в лесу или на склоны гор. Будь мы мудрее, раздали бы правителям всех поселений по палке да ножу и сказали, что рады будем принять их назад после того, как они, на манер Орева, обогнут кругом весь круговорот...

Дерево или скверволка я описать еще могу, но описать Синий мне не под силу. Возможно, какой-нибудь поэт справился бы, а я не гожусь.

За неимением других занятий, кроме рыбалки да наблюдения за неторопливыми переменами в течении реки, я задумался о сыновьях, а в особенности о Крайте на посадочной шлюпке. Его изловили, заставили открыть рот, но я его спас и, после того как он вместе с другими ингуми забаррикадировался в рубке, думал, что больше с ним не увижусь. Эх, был бы он здесь, с нами, на борту нашей лодочки!..

Вечерня спрашивает, не против ли я пристать к берегу, когда нам попадется подходящая прогалина у воды. Говорит, будто хочет поджарить нам пойманную рыбу и сварить малость риса, но, если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в женщинах, на самом деле ей хочется испытать в деле сковороды и котелки, приобретенные для нас в таком количестве, что их хватило бы для приготовления пищи на всю команду огромной лодки наподобие лодки Стрика. Как бы там ни было, я, уверенный, что подходящего места ей может не подвернуться еще часа два-три, а к тому времени мы уж точно проголодаемся, ответил согласием.

Что до животных... вне всяких сомнений, Малыш был моим рабом. К примеру, я вполне мог бы отвести его на рынок и продать. Однако против рабства он вовсе не возражал и, таким образом, жил свободно, освободившись духом. Был моим рабом, однако, пока мы шли по реке, в любой момент мог сбежать, попросту прыгнув за борт и выплыв на берег. И, если уж на то пошло, мог сбежать с еще большей легкостью при множестве оказий, оставленный мною стеречь шлюп. Да, оставаться один он не любил сроду, но все равно караулил шлюп, как было велено.

Он был моим рабом, однако в сердце своем считал нас товарищами, делящими друг с другом пищу и по возможности помогающими один другому. Я видел дальше и зорче, хотя, возможно, Малыш этого не сознавал, а сам он намного быстрее бегал и плавал, и слышал лучше меня, и обладал куда более острым чутьем. Еще я умел разговаривать, а Малыш, что бы там ни утверждала Взморник, – только кое-как, на свой лад, изъясняться... но велика ли во всем этом важность? Зато он намного превосходил меня в силе, не говоря уж о храбрости, и вообще нам следовало поддерживать, дополнять друг друга, а не похваляться превосходствами... Интересно, что он, Малыш, подумал бы об Ореве?

И что, если уж на то пошло, сказал бы Орев о Малыше? «Хор-рошая твар-рь»? «Хор-роший гус»?

А кстати, вправду ли Орев, любимый мой Орев, вернувшийся ко мне больше года спустя, – настоящий, подлинный Орев? Вправду ли он – та самая ручная птица, ночная клушица, с которой я еще мальчишкой играл в селларии Шелка, дожидаясь, но так и не дождавшись вполне заслуженного наказания?

– Скажи, Орев, зачем ты вернулся ко мне? – спросил я.

– Шелк... Найти.

– Но я же не патера Шелк, Орев – сколько раз уже говорил. И тебе говорил, и вообще всем...

Вот бы кого попросить отыскать мне Шелка, но ведь не сможет он, наверняка не сможет, если только не придумает способа вернуться обратно, в Круговорот, а снова терять его ох как не хочется...

– Где ты пропадал, Орев?

– Найти бог.

– Вот как? Пасшелка... кажется, так называл его тот хирург? Значит, ты отыскал его? И потому вернулся ко мне?

– Шелк... Найти.

– Видишь ли, ты – птица вольная. Патера Шелк не пожелал тебя в клетку сажать, и я вовсе не собираюсь. Всего-то и дела – лети вон туда, в лес...

– Летать – хор-рошо!

Зримо демонстрируя сказанное, Орев перепорхнул с моего плеча на плечо к Вечерне и обратно.

– Уж это точно, – согласился я, – ты умеешь летать, а это замечательное умение. Хочешь – пари себе над облаками, совсем как мы на тривигантском воздушном корабле... Завидую я тебе, Орев.

– Хор-рошая лодка!

Я предложил, взяв управление на себя, дать Вечерне отдых – пусть только присмотрит за удочкой, но она отказалась:

– Ты ведь не остановишься, каким бы милым ни оказалось место на берегу, а я есть хочу!

– Так ты же в жизни не бываешь голодной, – возразил я.

Нет, разумеется, проголодаться ей порой случается, а во время первого разговора с ханьцами, плененными Хари Мау, она уж точно страх как хотела есть, однако о мучающем ее голоде Вечерня никогда не заговаривает, не признается, что голодна, даже в ответ на прямые вопросы. Поставь перед нею жареную утку – возьмет себе крылышко, обгложет кости до блеска и заявит: сыта, дескать, по горло...

Как все вокруг зазеленело после дождей!

Остановившись здесь, чтоб приготовить рыбу и рис, мы порешили дальше сегодня не плыть. Гаон мы покинули еще до ростени, а, продолжив путь, вряд ли отыщем еще одно столь же приятное место. Сейчас это лишь крохотный пятачок суши – я бы сказал, островок, хотя уверен, что до дождей он примыкал к берегу реки. Должно быть, река, время от времени заливая его, губит любые деревья, прежде чем семена пустят корни и пойдут в рост: сейчас нас окружает только нежная зеленая травка, усеянная множеством мелких цветов всех мыслимых оттенков, расцветающих во время завершения сезона дождей и в мгновение ока опадающих, дав семена.

Разглядывая их, я склонил голову так, что мой нос оказался не более чем в четырех пальцах от мягкой, на удивление жирной почвы, питающей все это великолепие. Сказать, что они просто пурпурные с синим – значит, изрядно погрешить против истины: их лепестки окрашены во все оттенки того и другого, и далеко не только. Некоторые лазурны, как небо, а некоторые багряны, словно воспаряющий над морем вечер, да еще красны (вернее сказать, отливают всеми оттенками красного), желты, оранжевы, белы белизною снега и белизной слоновой кости, и даже сумрачно-буры... однако привлекательнее всех цветов – розовый с желтым, тут женщины, раскупившие наши пеналы, ничуть не ошиблись.

Смотрю на спящую Вечерню и снова думаю: да, розовый с желтым – прекраснейшие из цветов. Приготовив еду и наевшись, мы занялись любовными играми среди цветов. Сейчас, пока она спит, поймаю еще рыбу-другую, а после мы поужинаем еще раз, под звездами, и уляжемся спать до утра. Назавтра отправимся в путь пораньше. Хотелось бы мне знать наверняка, что Новый Вирон вправду находится на том берегу моря, к которому течет наша Нади... по-моему, да, но твердой уверенности в сем у меня нет.

XVI. Северо-Запад

Орев снова со мной. Его возвращение каким-то загадочным образом помогло сесть, растереть ступни и продолжить писать – писать, пока не кончатся жалкие остатки чистой бумаги. С рассказа, где я сейчас и как у меня дела, начинать не стану. Где я и как у меня дела, мне неизвестно.

Хлопанье их крыльев я почуял сразу, едва село солнце. Пишу «почуял», поскольку услышать их невозможно: летают они едва ли не бесшумнее сов. Подняв взгляд, я разглядел их в небе, двоих, так высоко, что лучи Короткого Солнца, уже не достигавшие нашего островка, озаряли их – ярче некуда.

– Др-рянь твар-ри! Сквер-рные! – сурово объявил Орев. – Твар-ри... летать.

– Что ж, ты прав, – отвечал я, – создания они вправду злые, однако несут нам добрые вести. Хари Мау обрушился на врага всеми силами.

Очевидно, ингуми отправились искать меня, как только ханьцы обратились в бегство.

– Плохо... очень плохо, – пробормотала Вечерня, покачав головой.

Должно быть, испугалась она изрядно... да нет, наверняка испугалась, однако на ее бесстрастном лице не отразилось ни малейшего страха.

– Это просто прекрасно, – возразил я. – Теперь ты сможешь вернуться домой, в Хань, к родителям.

– Нет! Ни за что!

– Пойми же, – как можно мягче заговорил я, – Крапиву я взял в жены задолго до твоего рождения, а до того, как Набольший подарил мне тебя, обзавелся еще полудюжиной жен. Ты мне совершенно ничем не обязана. Наоборот, это я перед тобой в долгу, причем в огромном долгу.

С этими словами я принялся стаскивать с пальцев перстни.

– Других жен у тебя нет! Я – единственная! – объявила Вечерня, погрозив мне крохотным кулачком.

– Ты же прекрасно знаешь, что есть.

– Тогда где остальные, раджан? Покажи! А-а, не можешь?

Я ссыпал перстни ей на колени и наотрез отказался принять обратно, как она ни старалась вернуть их. После долгой шумной перебранки Вечерня спрятала драгоценности в кармашек на рукаве платья, заметив:

– Пригодятся еще, если путь в Новый Вирон окажется долгим.

С этим я согласился, но про себя подумал, что дорога из Нового Вирона в Хань, к ее родным, окажется куда длиннее. Решив вернуться (а ждать этого, по-моему, оставалось недолго), она, пожалуй, столкнется с необходимостью нанимать не одну – целую дюжину лодок одну за другой...

– Прекрасно. Спасибо, что приняла подарок. Возьми-ка еще вот это, – сказал я вслух, вручив ей Чуру с коротким мечом. – Возможно, еще до утра нам предстоит схватка. Ты управишься с тем и другим куда лучше, чем я, а мне хватит азота.

Быть может, мне и удалось указать на украшенную самоцветами рукоять уверенно – по крайней мере, Иносущему ведомо, как я старался, хотя чувствовал себя в тот миг на редкость ослабшим, немощным.

– Видела я этот меч. У него же клинка нет.

Я объяснил, что клинок его она, возможно, увидит еще до ростени, однако увиденное наверняка не придется ей по сердцу.

– Др-рянь др-рака. Сквер-рная, – прокаркал Орев.

Это я понимал без него: подождав, пока их не накопится так много, что ни один не усомнится в победе, ингуми набросятся на нас, когда мы менее всего будем ждать нападения. Вдобавок, поскольку нужна им не кровь, а моя смерть, у некоторых вполне могут оказаться иглострелы и другое оружие.

– Тебе же известен их главный секрет, – зашептала Вечерня, едва мы, обнявшись, устроились у костра. – Ты можешь их уничтожить.

– Да, верно. Правда, перебить их сию минуту, не сходя с места, если ты об этом, мне не по силам, однако я знаю, как вновь обратить их в обычных паразитов – в безмозглых, омерзительных кровососущих тварей, ищущих поживы в джунглях Зеленого.

Глядя в мерцание углей костра (как важно поддерживать огонь, прекрасно понимали мы оба), я вспомнил тот день, когда Крайт украдкой, пока все прочие пассажиры спали, покинул нос шлюпки, и как мы, обнявшись, расплакались, причем бледно-зеленая слизь его слез изрядно закапала мне рубашку.

– Отец?.. Бивень?..

Изо рта его веяло запахом свежей крови – крови Туза, как выяснилось пару минут спустя.

Я сел. В замешательстве мне почудилось, будто Жила вдруг превратился в Крайта... или Крайт – в Жилу.

– Они спят, а я тебя предупредить хочу...

– Крайт? Это ты?

– Ваши караульные... я укусил одного...

В голосе Крайта явственно слышалась неуверенность.

– Понимаю. Если он вправду стоял в карауле, то заслужил куда более строгое наказание. Но, Крайт...

– Наши тоже... тоже все спят. Не справимся мы, отец. Дисциплины у нас не хватает.

– Отчего тебе стыдно. И это правильно. Но у нас, очевидно, дела нисколько не лучше.

– Он-Держать-Огонь, Он-Взять-Лук и Он-Петь-Заклинание стерегут нас, потому что мы приказали. Но когда все тихо, все остальные спят...

Один из моих товарищей встрепенулся, заворочался во сне, и мы с Крайтом на время умолкли, не смея издать ни звука.

– Если вы сможете ворваться туда внезапно...

– Попробуем, но... но, Крайт, что, если этот совет погубит тебя самого? Что, если мне не удастся уговорить их отпустить тебя снова?

По-моему, он только пожал плечами: Короткое Солнце впереди почти угасло, и разглядеть что-либо в полном мраке Грузового Отсека Номер Один было нелегко.

– Иглострелов у них только два, и то я в одном несколько игл погнул...

– Рассказывай! – потребовала Вечерня, встряхнув меня за плечо.

– Нет, клятвы я не нарушу. В этот секрет меня посвятил сын, лежа при смерти, и если я сейчас обману его, придется мне тоже расстаться с жизнью, поскольку ужиться с самим собой после этого я не смогу.

– Тогда расскажи все что можно.

Об этом она не просила еще никогда.

– О нем? Он был ингумом. Звали мы его Крайтом, а Взморник и я назвались его...

– Взморник... это та, что поет?

– Да, только сейчас молчит, – ответил я, собираясь с мыслями. – Понимаешь, Вечерня, вначале это была просто ложь. Выдумка, предназначенная для жителей Уичотэ и Пахароку, на случай, если начнут спрашивать, отчего Крайт с нами. Ложь эта оставалась ложью до тех пор, пока единственной угрозой для Крайта не сделался я, а для меня не осталось иных опасностей, кроме Крайта. Как только посадочная шлюпка оторвалась от земли, все изменилось, и мы с Крайтом обнаружили, что только полагали, будто лжем.

– Обними меня.

Я и без того обнимал ее, а посему просто прижал к себе крепче прежнего.

– Разместили нас в отделениях для грузов. Для пассажиров они не предназначались сроду, но воздух внутри удерживали – видимо, на случай, если Экипажу потребуется перевозить сквозь бездну домашний скот, а ингуми мы, разумеется, были нужны живьем, иначе какой с нас толк? В переднюю часть шлюпки не допускался никто, кроме их пособников, троих рабов из Пахароку, якобы управлявших полетом. У этих рабов имелись пулевые ружья, а у ингумов – у некоторых, не у всех – иглострелы.

Тут я умолк, ожидая расспросов о Пахароку, однако Вечерня не проронила ни слова.

– Крайт было попробовал сменить курс, направив шлюпку к Круговороту, но не сумел – поздно было. Тогда он пообещал мне, что нас с Жилой не станут выдаивать досуха... там, на Зеленом, у ингуми в рабстве тысячи человек, и кровь из них, пока раб способен трудиться и воевать, сосут лишь изредка.

Вечерня вздрогнула в моих объятиях.

– Крайт, умирая, объяснил, отчего у них так. Понимаешь, дать мне в руки власть над ними он вовсе не собирался. Уверен, в последние минуты жизни он ни о чем подобном даже не помышлял. Думал он только о том, что связало его со мной, а меня с ним... о соединивших нас кровных узах.

На это Вечерня, опять-таки, не ответила ничего.

– Я тоже долгое время не понимал, что он сделал. А понял бы, какие возможности открывает его секрет, пока мы с Жилой оставались на Зеленом, все могло бы обернуться иначе...

– Плакать – нет, – велел Орев, устроившийся у меня на колене.

– Прости. Не смог удержаться. Возможно... возможно, на самом деле я все осознал сразу же... но... Крайт только-только расстался с жизнью... и мне казалось, что я предаю... предаю его память. Потом-то понял, что да как, но поздно... и ощущение, будто я в каком-то смысле предаю Крайта, до сих пор не проходит, – вполголоса закончил я.

– Расскажи, – негромко промурлыкала Вечерня. – Расскажи все, муж мой, любимый, единственный. Сейчас же, сегодня же расскажи.

– Однажды я видел, как гаонцы охотились на барахтуров. Двое прятались в плетеном из лозы чучеле барахтура, а еще двое шли позади. Должно быть, пока Прежние не добрались до Зеленого, нечто подобное проделывали и ингуми... принимали облик зверей, на которых охотились, обмазывались испражнениями жертв, чтобы не распугать добычу собственным запахом, подражали их крикам, манере движения, а подобравшись как можно ближе, наносили удар...

Во время этого разговора ингуми подражали нашим, человеческим голосам, перекликаясь между собой в вышине. Пронзительные, протяжные, приглушенные далью, их крики внушали нешуточные опасения: что, если они тоже слышат меня?

– Если б мы только как следует заботились друг о друге... если бы все до единого искренне любили ближних, они вернулись бы в прежний вид. Да, мы все так же считали бы их жуткими, опасными тварями вроде крокодилов, обитающих в низовьях реки... но ничуть не страшнее.

– Это и есть тот самый секрет?

– Нет. Разумеется, нет.

Я знал: ингуми кружат над нами. Порой они снижались настолько, что в лицо веяло ветром, поднимаемым их крыльями. Решив, что они вполне могут подслушать все сказанное, я мысленно поклялся не забывать об этом, держать сию возможность в уме всякий раз, как соберусь раскрыть рот.

– Расскажи же о нем! – потребовала Вечерня.

– Нельзя. Вправду нельзя. Положение не позволяет. Они знают, что мне он известен, я это им доказал. Ты же – как им известно – в него не посвящена. Знаешь, где погребены остальные, но в чем состоит секрет, хранимый ими даже под страхом смерти, не знаешь. Таким образом, им нужна не твоя – моя смерть, хотя я и поклялся никому не раскрывать их секрета.

Вечерня начала возражать, но я заткнул ей рот поцелуем, а как только наши губы разъединились, добавил:

– Тебя им в сложившемся положении убивать незачем. Скорее наоборот: если они покончат с тобой вот так, без причины, я сочту себя вправе рассказать об их тайнах всем и каждому.

То была ложь, и, может статься, последняя... надеюсь, последняя моя ложь из многих, бессчетных тысяч.

Какое-то время мы пробовали уснуть, но мне никак не давали покоя ингуми, мелькавшие в небе, между нами и сияющим диском Зеленого, едва ли не каждый миг. Спустя час, а может, час с небольшим, я поднялся и окликнул их (обращаясь к Джали, Джугану и так далее), в надежде, что нам удастся прийти к некой договоренности и в результате нас пощадят. Увы, никто из них не откликнулся и не спустился к нашему костерку, как я ни приглашал их. Казалось, над нами их собралось уже около двух десятков.

В конце концов мы, бросив костер на произвол судьбы, перебрались назад в лодку и улеглись на дно, под крышу из соломенных жгутов. Вечерня тут же уснула, а я принялся молиться – не на коленях, как следовало бы, для этого хижина оказалась слишком низка, но лежа рядом с ней на спине. Время от времени я, прихватив азот, выбирался наружу, оглядывал небеса, нащупывал демона и уползал обратно, под крышу. Как ни устал (надо заметить, устал я, проспавший после полудня не больше часа, изрядно), а все же старался, силился убедить себя самого, будто каким-то неясным образом оберегаю нас – ее – от беды...

Сам, впрочем, прекрасно понимая, что это не так. Не вернувшись в Гаон сразу же, как только обнаружил ее на борту, я увлек Вечерню навстречу смертельной опасности, а сама она отказывалась расстаться со мной наотрез.

Спустя довольно долгое, как мне показалось, время – пожалуй, часа три, а то и четыре, я было задремал, но вдруг услышал собственный голос, себя самого, зовущего Малыша.

Решив, что видел сон, забывшийся сразу же по пробуждении, а во сне заговорил, я протер глаза и поднялся на четвереньки. Ингуми исчезли. Не представляю себе, каким образом я это понял, но тем не менее понял и даже нисколько не усомнился в собственной правоте.

Выбравшись из хижины, я обнаружил, что наш костерок еле-еле мерцает – не зная, куда смотреть, пожалуй, и не разглядишь. Орев тоже куда-то пропал, и я, заметив его исчезновение, испугался, не убит ли он кем-нибудь из ингуми.

На берегу вновь кто-то позвал Малыша, и на сей раз я понял: зовущий имеет в виду меня. О том, что меня порой называют «Шелк» или «Бивень», мне в тот момент даже не вспомнилось. Казалось, зовущий где-то неподалеку, а звал он меня куда настойчивее, чем Взморник, однако, окинув взглядом полосу мрака под ближайшими деревьями, я никого не заметил.

Спал я не сняв брюк, с азотом Гиацинт за брючным поясом, а еще взял с собою рубашку и черные ризы авгура, откопанные для меня Оливин в чьем-то давно позабытом чулане. Чулки, сапоги, кушак и расшитый самоцветами жилет оставил на месте. Задумался ненадолго, не прихватить ли кинжал с мечом, хотя и по сию пору чересчур слаб, чтоб управиться с ними, однако зов из лесу ясно давал понять: скорее, не трать время на пустяки! Спрыгнув в воду, я выбрел на берег и рысцой побежал через лес. Пенал, на котором я пишу, сбивчивая повесть о моем поражении и еще кое-какие пожитки остались при мне лишь постольку, поскольку лежали в карманах риз.

Орев подгоняет, велит вставать и идти. Вскоре я так и сделаю. Возможно, мы заплутали. Не знаю. Все это время я старался держать курс на северо-запад – думаю, Новый Вирон как раз в той стороне, – и, полагаю, справлялся с этим неплохо.

* * *

Еще привал, на сей раз с ночлегом: уж очень удобна эта нора под корнями точно такого же (можешь не сомневаться) дерева, как на Зеленом... другими словами, из тех, что считаются среди нас очень большими. Писать буду, видимо, пока не стемнеет: бумаги осталось еще три (а, нет, четыре) листа. Однако темнеть начнет уже скоро, а разжечь костер мне нечем, да и готовить на нем, если б разжег, тоже нечего. Ел я в последний раз примерно в это же время два дня тому назад с Чотой, но голода отчего-то не чувствую – вот только лишиться сил опасаюсь всерьез.

Что ж, ладно. Если ингуми найдут меня здесь и прикончат на месте, значит, найдут и прикончат, и все дела.

Еще раз прощай, Крапива! Я любил и люблю тебя. Прощай, Жила, сынок! Да благословит тебя Иносущий, как благословляю я. В будущем, в предстоящие годы, помни отца, а нашу последнюю ссору забудь навсегда. Прощай, Копыто! Прощай, Шкура! Будьте хорошими мальчиками, слушайтесь мать, пока не вырастете, и почитайте, любите ее всегда.

Отыскал я его в лесу, сидящим во мраке под деревьями. Разглядеть не сумел – в такой темноте поди разгляди хоть что-то, – но опустился на землю рядом, примостил голову к нему на колени, и все тревоги мои как рукой сняло.

* * *

Прошло, по-моему, дня четыре, а может, и пять. В лесу я набрел на лачугу (не знаю, как ее еще называть). Хозяевами ее оказались двое детишек, причем они жили там совершенно одни, друг дружку называли Братиком и Сестренкой, а других имен, если у них таковые имелись, не помнили либо не знали вовсе. Мать они какое-то время назад схоронили и показали мне где.

Охотно приняв нас, они поделились с нами имевшейся в запасе пищей, хотя запасы их оказались крайне скудны. Питались они собранными в лесу, на манер Взморник, ягодами да фруктами, а Братик охотился с копьеметалкой на мелкую дичь. Поначалу они хотели убить Орева, но после он стал для них замечательным развлечением.

Одолженным у них ножом из острого осколка кремня я срезал подходящую палку и смастерил острогу наподобие той, с которой промышлял сын Он-Загонять-Овцы. Братик отвел меня к ручью, где они брали воду, и я сумел добыть для них немного рыбы.

– Стоять нужно смирно, не шевелясь, – предупредил я. – Не шуметь, не моргать даже глазом, а как только рыба подплывет совсем близко, бей. Стремительно, точно молния.

Наверное, дни моей собственной молниеносной быстроты давным-давно миновали, если вообще хоть когда-нибудь начинались. С первой попытки я промахнулся, и Братик, расхохотавшись (чем рассмешил и меня), умчался прочь. Вместо него к ручью вышла Сестренка, и под ее изумленным взглядом я, нанеся удар, вручил ей добычу, признанную нами обоими крупной, хотя в действительности насаженная на острогу рыба не отличалась величиной. Чуть ниже по течению нашелся замечательный обширный омут, где мне удалось добыть еще одну рыбу. Затем я отдал острогу Сестренке, и благодаря ей улов наш пополнился еще парой рыб, причем одна оказалась самой крупной из всех четырех. Вскоре Братик принес подбитую птицу величиной почти с Орева, и мы устроили настоящее пиршество.

Так мы и жили целые дни напролет. Как-то я срезал с затылка Сестренки прядь длинных темных волос, свил из них тонкий шнур и поставил на звериной тропе, указанной Братиком, силок, вспомнив, как то же самое не один год назад продемонстрировал Крапиве Жила, изловив силком нашего кота.

Вчера я, наконец, двинулся дальше, и ребятишки последовали за мной, но нынче утром ушли восвояси. Надеюсь, они доберутся до дома благополучно: если уж начистоту, я весьма опасался приманить к ним ингуми, хотя с той жуткой ночи у берега Нади не замечал поблизости ни одного.

Бумаги осталось совсем мало – считаные страницы.

* * *

Минувшей ночью мне снилось, как мы со Свином и Выжлецем, спасаясь от ливня, вбежали в заброшенный дом. Дом тот казался знакомым, и я, отправившись осмотреть комнаты, увидел в одной из них часы – по-моему, те самые, огромные, стоявшие в углу моей гаонской спальни. Стрелки показывали ровно двенадцать – полдень, это я знал точно, хотя за окнами царила непроглядная тьма. Стоило мне отвернуться, дверца часов отворилась, и изнутри шагнула в комнату Оливин.

– Это же здесь ты жил с... Это же здесь ты жил с Гиацинт, – сообщила она.

Тут рядом со мной, озаренная ярким солнцем, появилась сама Гиацинт. Вместе с нею мы принялись вырубать крапиву, разросшуюся вокруг мальв. Всего четырнадцати-пятнадцати лет от роду, Гиацинт уже поражала воображение красотой, однако я откуда-то знал, что она ужасно больна и вскоре умрет. Едва она улыбнулась мне, я проснулся и еще долгое время не мог думать ни о чем ином, кроме того, что Гиацинт мертва.

Но вот эти мысли поблекли, наваждение, пусть не совсем, отпустило, и я снова пишу, пишу эти строки при первых лучах солнца, пробивающихся сквозь листву.

* * *

Перечел большую часть написанного. Не все, но большую часть. О многом следовало бы написать поменьше, а кое о чем, наоборот, поподробнее. Взять хоть улыбку Хари Мау... как она озаряет его лицо, как он весел и бодр, хотя дела плохи и с каждым часом становятся все хуже!

Ни слова о первых днях войны, вплоть до тех пор, как меня ранили. Если о них хоть что-то и сказано, то крайне мало.

Ни слова по поводу сна о гневной, исполненной жажды мщения Сцилле, разговаривавшей в манере Орева, по поводу сна, от которого я пробудился с отчаянным, до смерти перепугавшим Братика с Сестренкой воплем:

– Окно! Окно! Окно!!!

Ни слова о схватке на борту посадочной шлюпки, при всех ее ужасах. Ингуми – и Крайт, и прочие – забаррикадировались в носу. Драться нам пришлось с теми, кто им по-прежнему верил, а таковых набралось около полудюжины... хотя в действительности, скорее, человек восемь-девять (некоторые колебались, держась то одной стороны, то другой). Пытались мы их урезонить, но убедили в своей правоте лишь двоих. В конце концов пришлось навалиться на них всеми силами, дабы они не примкнули к ингуми, а возглавить атаку выпало мне. А ведь противником были такие же люди, как мы, – может статься, лучшие среди нас...

Как бы там ни было, в храбрости-то им точно не откажешь при всем желании. Бились они мужественно, решительно, не хуже любых других бойцов, которых мне доводилось видеть, и гибли с уверенностью, что держат путь обратно, к Круговороту, отчего я завидую им до сих пор.

Если бы только Жила остался со Взморник, как я велел, я бы предоставил грызню меж собой другим, а сам остался в сторонке. Однако Жила был рядом, и на его глазах мне поневоле пришлось, разыгрывая роль генералиссимы Мяты для одного зрителя, сорваться с места и, яростным воплем увлекая за собой и его, и других, броситься на противника с огромными ножами в обеих руках. Перепугался я так, что после не мог уснуть, а к тому времени, как мы взяли штурмом носовую часть шлюпки, исправлять положение было поздно: шлюпка неумолимо, неуклонно несла нас к Зеленому.

Наверное, рядом с Братиком и Сестренкой я должен был почувствовать себя моложе, как и с той девочкой, однако я, напротив, чувствовал себя старше... намного старше, чем есть! Оба рассказывали, что время от времени видят в лесу Прежний народ. Что порой Прежние даже помогают им. Отрадно знать...

Пробовал я расспросить их о Прежних богах. Они ответили, что в лесу есть один, и тогда я рассказал им о нем... о нем и еще о многих вещах, о которых следовало бы помалкивать. Взялся было учить их молиться, но обнаружил, что этому они уже обучены, хотя слово «молитва» им незнакомо.

Все. Этот листок – последний.

Стоя в ручье с острогой, разглядывал собственное отражение. Буйные седые космы, пустая глазница, тревога на изборожденном морщинами старческом лице... Нет, любить меня мои гаонские жены не могли, никак не могли, сколько б ни уверяли в обратном. К примеру, Чанди... кстати, слово это означает «серебро». Знаю, Чанди вовсю играла в политику, однако ж услышать от юной красавицы вроде Чанди «люблю тебя»... нет, это отнюдь не мелочь!

– Стар уже я, в путь пора мне, расставание грядет... Не горюй: тебя прекрасней не видал круговорот! А красоткам веры нету, горький опыт не соврет...

Надеюсь, та ханьская девочка благополучно добралась до дому и родные встретили ее с радостью.

А места на бумаге осталось – всего ничего. За многие из совершенных поступков мне до сих пор стыдно, однако прожитых жизней я не стыжусь ничуть. Мяч я перехватил и партию выиграл. Следовало бы, наверное, быть осторожнее, но что, если б и был? Ну был бы, и что с того?

Имена собственные, встречающиеся в тексте

Многие личности и места, упоминаемые в этой книге, уже появлялись на страницах «Книги Длинного Солнца», к каковой и отсылаю читателя. Наиболее значимые имена и названия начертаны в перечне, приведенном ниже, ПРОПИСНЫМИ БУКВАМИ, прочие же – строчными.

А

полковник Абанча – глава разведслужбы при генералиссиме Сийюф.

капитан Адатта – старшая из подчиненных ИНКАНТО офицеров в Битве при БЛАНКО.

Аффито – кучер ИНКЛИТО.

Аттено – торговец писчими принадлежностями из БЛАНКО, приютивший у себя ИНКАНТО.

Б

Бадур – караульный, оставивший пост, чтоб отвести ИНКАНТО, ШКУРУ, ДЖАЛИ, МОРУ и остальных к непосредственному начальнику.

Бала – жена ЖИЛЫ.

полковник Белло – офицер из орды БЛАНКО.

БИВЕНЬ – нововиронский бумагоделатель, отправленный в путешествие с поручением доставить ШЕЛКА на СИНИЙ.

БЛАНКО – поселение, основанное на СИНЕМ выходцами из Грандечитты.

Брикко – малыш, оказавшийся на попечении ФАВЫ.

Бруна – смирная мулица из хозяйства ИНКЛИТО.

В

сержант Валико – штурмовик из орды БЛАНКО.

Вечерня – конкубина, тайком забравшаяся в лодку ИНКАНТО.

ВЗМОРНИК – однорукая девушка, оставленная БИВНЕМ в Пахароку.

полковник Виво – офицер из орды БЛАНКО.

ВИРОН – город в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА, где родились ШЕЛК, БИВЕНЬ, КРАПИВА и многие другие, называемый также Старым Вироном.

Водная улица – одна из главных улиц в БЛАНКО, ведущая вдоль реки.

Воланта – хозяйка дома, принимавшая ИНКАНТО в БЛАНКО, жена Аттено.

Вольто – не пользовавшийся общими симпатиями штурмовик из орды БЛАНКО.

Г

Гальярдо – астроном из СОЛЬДО.

Гаон – крупное, преуспевающее поселение к юго-востоку от БЛАНКО.

Гиацинт – красавица из ВИРОНА, жена ШЕЛКА.

Горак – сержант наемных бойцов.

Грандечитта – город в небесных землях КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Д

Дентро – юноша, в давние-давние времена полюбивший стрегу.

Дечина – стряпуха на ферме ИНКЛИТО.

ДЖАЛИ – первая из ингуми, спасенных ИНКАНТО с Вечерней.

Джойозо – один из злосчастных мужей Салики.

Дзитта – жена ИНКЛИТО, мать МОРЫ, ныне покойная.

Ж

ЖИЛА – старший из сыновей БИВНЯ, последовавший за ним в Пахароку.

З

ЗЕЛЕНЫЙ – худшая из двух пригодных для жизни планет в системе КОРОТКОГО СОЛНЦА.

И

Иеракс – один из великих богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, бог смерти.

ИНКАНТО – имя, под каковым в БЛАНКО известен бывший раджан Гаона (также – имя старшего брата ИНКЛИТО, умершего в младенчестве).

ИНКЛИТО – один из наиболее уважаемых жителей БЛАНКО.

ИНОСУЩИЙ – бог богов.

К

Канторо – негоциант из БЛАНКО.

лейтенант Карабин – офицер наемных бойцов.

Карн – мальчишка двух лет от роду, сын ЖИЛЫ.

Карья – деревня ЖИЛЫ на ЗЕЛЕНОМ.

Каско – ревнивый неудачливый поклонник из давнего-давнего прошлого.

Квадрифонс – проявление ИНОСУЩЕГО в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Квартал Солнечной Улицы – приход, окормлявшийся мантейоном ШЕЛКА.

патера Кетцаль – ингум, сделавшийся Пролокутором ВИРОНА, ныне покойный.

Комос – один из меньших богов, шут Паса.

Копыто – один из сыновей-близнецов БИВНЯ, брат ШКУРЫ.

КОРОТКОЕ СОЛНЦЕ – звезда, вокруг которой вращается КРУГОВОРОТ; с ее восходом на СИНЕМ и на ЗЕЛЕНОМ начинается новый день.

Крайт – ингум, вытащивший БИВНЯ из ямы.

Крапива – жена БИВНЯ, мать ЖИЛЫ, Копыта и ШКУРЫ.

КРУГОВОРОТ – корабль поколений, родина поселенцев.

КРУГОВОРОТ ДЛИННОГО СОЛНЦА – внутренняя часть КРУГОВОРОТА.

Круговорот Красного Солнца – далекая планета, родина Ригольо.

Куджино – лесоруб, изготовивший посох для ИНКАНТО.

Куойо – имя, под каковым в БЛАНКО известен ШКУРА.

капитан Купус – командир наемных бойцов.

Л

Легаро – посланник от Новелла-Читты.

М

майтера МРАМОР – бывшая сибилла, отправившаяся с поселенцами на СИНИЙ и там вернувшаяся к прежнему призванию; хема.

Малики – титул правительницы деревни ЖИЛЫ.

Малыш – гус, подаренный БИВНЮ Мукор.

Мамелхва – одна из спящих, разбуженная Мукор и спасенная ШЕЛКОМ от гибели.

Мано – юный штурмовик, любимец орды БЛАНКО.

Матерь (также Матушка) – чудовищная морская богиня с СИНЕГО.

мастер Меченос – виронский учитель фехтования, фехтовальный мастер преклонных лет.

МОЗГ – крупный нововиронский негоциант.

капрал Молот – солдат виронской армии.

МОРА – девочка лет пятнадцати от роду, дочь ИНКЛИТО.

генерал Морелло – командующий ордой СОЛЬДО.

Мукор – молодая женщина, наделенная сверхъестественными способностями, внучка Мрамор.

майтера Мята – героиня Виронской революции; известна также как генералиссима Мята.

Н

Надар – безумец из деревни ЖИЛЫ.

Нади – река, протекающая мимо Гаона.

Новелла-Читта – небольшое поселение неподалеку от СОЛЬДО.

НОВЫЙ ВИРОН – поселение, основанное на СИНЕМ выходцами из ВИРОНА.

О

Оливин – юная хема из ВИРОНА, увечная дочь Мрамор и Молота.

Ольмо – небольшое поселение неподалеку от СОЛЬДО.

Онорифика – кухонная прислуга в хозяйстве ИНКЛИТО.

ОРЕВ – ночная клушица, ручная птица ИНКАНТО.

П

Пас – отец богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Пахароку – призрачное поселение на западном континенте СИНЕГО.

Паук – виронский охотник за шпионами.

Перито – батрак в хозяйстве ИНКЛИТО.

Полисо – чужеземное поселение неподалеку от БЛАНКО.

советник Потто – глава виронской разведслужбы.

Прежний народ – разумная раса коренных жителей СИНЕГО; также – СОСЕДИ.

Р

РАДЖАН – титул правителя Гаона.

дюко Ригольо – правитель СОЛЬДО.

Римандо – один из выбранных ИНКЛИТО гонцов.

рядовой Римо – штурмовик из орды БЛАНКО.

С

Салика – престарелая мать ИНКЛИТО.

Сборсо – батрак в хозяйстве ИНКЛИТО.

Свин – друг ИНКАНТО в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Синель – жена Чистика, отправившаяся вместе с ним на ЗЕЛЕНЫЙ.

СИНИЙ – лучшая из двух пригодных для жизни планет в системе КОРОТКОГО СОЛНЦА.

генералиссима Сийюф – командующая ордой Тривиганта.

Склеродерма – одна из виронских поселенцев, ныне покойная.

Скьямацца – преклонных лет служанка в доме родителей Салики.

СОЛЬДО – крупнейшее из поселений, основанных уроженцами Грандечитты.

Соленно – один из злосчастных мужей Салики.

СОСЕДИ – название разумной расы, коренных жителей СИНЕГО, бытующее на его западном континенте.

капитан Сфидо – офицер из СОЛЬДО.

Сцилла – одна из великих богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, покровительница ВИРОНА, нередко навещающая ИНКАНТО во сне (также – морское чудовище в Круговороте Красного Солнца).

Т

полковник Терцо – офицер из СОЛЬДО.

Торда – горничная в хозяйстве ИНКЛИТО.

Тривигант – город, вмешавшийся в Виронскую революцию.

Турко – удачливый поклонник из давнего-давнего прошлого.

У

лейтенант Уайт – офицер наемников.

Уголо – крупный негоциант из БЛАНКО.

лейтенант Уоррен – офицер наемников.

Урбанита – соседка Воланты.

Ушуджаа – пассажир посадочной шлюпки, доставившей БИВНЯ на ЗЕЛЕНЫЙ.

Ф

ФАВА – гостья в доме ИНКЛИТО, подружка МОРЫ.

Фельксиопа – одна из богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Х

Хресмологическое Писание – священная книга, почитаемая в ВИРОНЕ.

Ц

лейтенант Цептер – офицер наемников.

Ч

Чаку – наемный боец из Гаона.

Чистик – вор, глава партии виронских поселенцев, отправившейся на ЗЕЛЕНЫЙ.

Ш

Шаук – мальчишка трех лет от роду, сын ЖИЛЫ.

патера ШЕЛК – кальд ВИРОНА в те дни, когда поселенцы отбывали на СИНИЙ; известен также как кальд ШЕЛК.

ШКУРА – один из сыновей-близнецов БИВНЯ.

Щ

патера Щука – виронский авгур преклонных лет, ныне покойный.

Э

Эко – один из выбранных ИНКЛИТО гонцов.

Я

остров ЯЩЕРИЦЫ (или просто ЯЩЕРИЦА) – остров к северу от НОВОГО ВИРОНА, где находится бумажная мельница БИВНЯ.

27-й день мобилизации

К дражайшему моему другу и советнику Инканто.

Ольмо пал. В этом не может быть никаких сомнений. Наши разведчики заметили над их главным лагерем знамя дюко, а сам я меньше двух часов тому назад видел убитого штурмовика в пурпуре и бордо. Выходит, драгуны лейб-гвардии уже здесь, а следом за ними подходят все остальные. Мы держимся как мужчины, однако тебе надо бы приготовиться к удару.

Знаю, припасы я из тебя выгрызал, что твой демон. Хватит. Забирай мулов Римандо вместе с погонщиками. Римандо тоже. Другой помощи для тебя у меня нет.

Совет. Я, сам знаешь, старался сберечь те фермы на севере. Мы с тобою, Инканто, делили мясо и соль. Послушай, им конец. Забирай все что сможешь и оставь их на милость судьбы. Эти седые бороды, женщины и мальчишки, для которых ты отыскал оружие, могут биться либо хоть делать вид, будто бьются, на стенах. Поведешь их на север, кавалерия дюко в полчаса покромсает твое войско в куски. Что б ни случилось, за ворота их не выпускай. Грози ружьями со стен, призывай к перемирию и соглашайся на любые условия, какие б Ригольо ни предложил.

Получишь весточку от Моры, напиши сразу же.

Если погибну, помоги матери, чем сумеешь. И Торде с Онорификой тоже. И не лей слез по своему неучтивому другу.

– Инклито.

Особенно Торде с матерью. Я.

I. Новое начало

Ну вот, у меня снова есть бумага, и чернил в этой крохотной склянке еще уйма. Кроме того, владелец лавки наверняка даст мне еще чернил, стоит только попросить. Удивительное дело: как много порой может значить десть писчей бумаги для человека, не так давно изготовлявшего ее многими кипами!

Поселение это обнесено стеной. Прежде я поселений, огражденных стеной целиком, не видел ни разу. Стена, правда, невысока – попадались мне куда выше, зато сплошная, замкнутая в кольцо, если не считать проемов там, где течет внутрь и наружу река.

По-моему, река эта – вовсе не та же самая, что у нас, на юге. Здешняя течет быстро, однако бесшумно, а может, я просто не слышу ее шума за шумом поселения. Вода в ней темна, отчего река с виду кажется суровой, сердитой.

Наша река, южная наша ленивица, постоянно улыбалась, а порой хохотала заливисто, в голос, сверкая над валунами белой пеной кружевных нижних юбок. В водах ее водились крокодилы, вернее, твари, прозванные среди нас крокодилами, – блестящие, вытянутые в длину изумрудные ящерицы о восьми лапах, с челюстями, точно капкан на крупного зверя. Нежившиеся под солнцем на берегах, они казались ленивыми, вялыми, словно сама Нади, однако их дважды раздвоенные синие языки мелькали, высовываясь из пастей и втягиваясь обратно, что твои язычки пламени. На мой взгляд, с крокодилами из Круговорота они если даже в родстве, то в очень дальнем, хотя, наверное, крокодилом вправе называться любой зверь схожей породы, подобно тому, как всякая птица зовется птицей...

Кстати о птицах: Орев по-прежнему со мной, восседает у меня на плече либо на верхушке посоха, где ему нравится даже больше.

Прежде чем мы добрались до поселения, я выстирал в местной реке одежду. Нескольких рыбок заметил, но крокодилов какой-либо разновидности – ни одного.

Посох мне вытесал встречный лесоруб. Имя его помню по сию пору: звали этого лесоруба Куджино. По-моему, человека доброжелательнее, дружелюбнее к незнакомцам я не встречал за всю жизнь. Вдобавок он оказался первым человеческим существом, встреченным мною на протяжении нескольких дней, и посему встрече с ним я был очень рад. Помог ему нагрузить осла, а после попросил позволения воспользоваться его топором, чтоб вырубить себе посох (воспользоваться азотом я, хотя ему сообщать об этом, конечно, не стал, уже пробовал, но азот, как ни осторожничай, крушил дерево в щепки).

Нет, об этом он не пожелал даже слышать. Кто разбирается в посохах, во всевозможных тростях да палках лучше любого другого? Он, Куджино! В деревне, если кому нужен посох, всякий идет к нему, и только к нему, так что посох он для меня вырубит сам. Сам, лично, выберет дерево и должным образом его подтешет.

– Все для тебя, как раз для тебя! Жердина, как высока, где за нее ухватиться. Все! Ну-ка, встань прямо!

Измерил он меня и взглядом, и ладонью, и, наконец, топором, так что теперь я знаю: росту во мне – два топора Куджино и еще обушок.

– Высок! Высок!

(На самом деле я вовсе не так уж высок, или, во всяком случае, выдающимся ростом вовсе не отличаюсь.)

Склонив голову влево, Куджино коснулся толстым мозолистым указательным пальцем уголка губ. Уверен, мой друг с юга не выглядел даже в десять раз менее внушительно, размышляя над планом сражения.

– Так! Ясно! – объявил он, хлопнув в ладоши, да с таким звуком, точно ударил доской о доску.

Привязав его ослика (так и оставшегося нагруженным, бедолагу), мы несколько углубились в лес и подошли к высокому дереву, обвитому ползучей лозой толще моего запястья. Пара мощных ударов топора разрубила ее стебель в двух местах, а третий рассек толстую ветку у верхушки отрубленной части.

– Здоровая-то какая лоза! – заметил Куджино с такой гордостью, точно сам ее вырастил. – Крепкая, как я сам.

С этим он, согнув руку в локте, продемонстрировал мне мускулы, действительно оказавшиеся весьма впечатляющими.

– Крепкая, но не жесткая...

Оторвав отрубленную часть лозы от ствола дерева (должно быть, благодарившего избавителя всей сердцевиной), он напряг силы и попробовал переломить ее о колено.

– Гнется, видал? Гнется, а не ломается. Прочнее не сыщешь!

Я рискнул заметить, что с виду посох ужасно велик.

– Так это ж еще не все!

Могучие пальцы Куджино очистили стебель от пористой, точно пробка, коры, и каких-то полминуты спустя у меня в руках оказался посох с загнутой под прямым углом верхушкой, доходящей мне до подбородка, почти прямой и вдобавок гладкий, словно стекло.

Он и сейчас со мной. Сам посох принадлежит мне, однако его изогнутым навершием владеет Орев, сию минуту пеняющий мне на невнимание, укоризненно бормоча над ухом:

– Р-рыбьи головы? Р-рыбьи головы?

В ответ я указываю на реку: рыбачь, дескать, сам. Он умеет, я знаю. Я, конечно, поесть тоже не против, но подкрепиться, если найду чем, успею и после затени. Сейчас лучи солнца, миновавшего половину пути к горизонту, падают наземь косо, освещение для письма – удобнее не придумать, а воздух здесь, у реки, свеж, прохладен, и движение его даже бризом не назовешь. То есть паруса не наполнит, однако чернила высушит замечательно. Что может быть лучше?

Да, пока не забыл. Тут нужно отметить: на Зеленом у нас растения, вроде названного моим добрым другом Куджино лозой, назывались лианами. Зеленый – круговорот, сотворенный специально для деревьев, и деревья Зеленого успешно справились со всеми трудностями, кроме них.

Пожалуй, с некоторой натяжкой Зеленый можно даже назвать круговоротом, сотворенным деревьями, покрывающими его сплошь, повсеместно, за исключением голого камня горных вершин и утесов да полюсов (или как еще следует называть эти области льдов)... впрочем, деревья мало-помалу осваиваются и там.

В Круговороте у нас имелся Восточный полюс и полюс Западный – два громадных пилона, а между ними, от одного к другому, тянулось Длинное Солнце. Посему у нас здесь (и на Зеленом) тоже есть условный, вымышленный Западный полюс, к которому движется Короткое Солнце, и в равной мере условный Восточный полюс, от коего оно якобы начинает путь. Однако с посадочной шлюпки всякому видно, что в действительности дела обстоят совершенно не так. В действительности таких мест не существует. Более того, как бы нам ни хотелось считать эти разноцветные круговороты цилиндрическими, на деле они шарообразны, и каждый, можно сказать, обладает в той же мере условным полюсом, или осью, сверху и снизу. Иными словами, любой схоласт, решивший проиллюстрировать их устройство моделями, обязательно столкнулся бы с необходимостью насадить модели на тонкие оси, дабы сферы вращались как полагается, а оставленные торчать сверху и снизу концы поддерживающих их осей, полюсов, в глазах народов, населяющих шарообразные круговороты, выглядели бы в точности как наши пилоны.

Пока я дописывал последние строки, ко мне подсел человек по имени Инклито. Вскоре мы с ним разговорились, как свойственно людям, за неимением прочих занятий нежащимся на солнце, точно крокодилы погожим осенним днем, и языки наши заработали если не столь же зрелищно, то все же довольно проворно.

Естественно, разговор он начал с вопроса, что я такое пишу, а я признался, что пишу сущие глупости, поскольку так оно и есть на самом деле.

– Ну нет, скорее, вещи разумные, – возразил он. – Ты ведь человек мудрый, это всякому видно. Человек такой мудрости – он глупого не напишет.

– Но возьмется ли мудрый писать вообще? – парировал я.

Правду сказать, мне просто хотелось задать ему какой-нибудь безобидный вопрос для поддержания разговора, и этот пришел на ум первым.

– Возьмется ли, мастер? – не моргнув глазом вернул он мой вопрос мне.

Подобного обращения я вовсе не ожидал, однако здесь оно, похоже, в обычае. Дома, на родине, так чаще всего обращались к учителям наподобие мастера Меченоса, ремесленникам, достигшим значительных высот в избранном ремесле, а еще мастером (или маэстро) называли выдающихся музыкантов либо художников.

– Писать человек мудрый, может быть, и возьмется, – ответил я, – только не так. Не о том. То есть описывать собственную жизнь, подобно мне, не станет. Сообразит, что ни в чем не повинные люди, читая его записи, могут животы со смеху надорвать... а мудрые если и чинят вред ближним, то лишь намеренно. По необходимости.

– Неплохо сказано. Я сам – тоже старый вояка, – приосанившись, заметил Инклито.

В ответ я сообщил, что отношусь к сему занятию с великим почтением, однако к людям военным не принадлежу и не принадлежал сроду.

– А рана?

Я, опасаясь, что рана в боку снова кровит и пачкает ризы, поспешно опустил взгляд.

– Что, и там? Я-то о глазе...

(Надо бы раздобыть где-нибудь хоть тряпку да повязать ею глаз, на манер Свина.)

– Прошу прощения, – заметив, как я переменился в лице, продолжил Инклито. – Сам знаю, приятного в этаких напоминаниях мало.

Собственное его лицо – широкое, прямоугольное – также обезображено, но какой-то кожной болезнью. Не из тех лиц, что привлекают женщин, однако мужество, честность, сила и разум отражены на нем весьма явственно. Сейчас, дожидаясь его, пригласившего меня к ужину, я не знаю о нем почти ничего, но, судя по увиденному и услышанному, полагаю, что человек этот долгое время нес на плечах груз немалой ответственности и спрашивал с самого себя куда строже, чем с остальных.

Проболтали мы, вызывая друг друга на откровенность, около часа, а то и больше. По-моему, излагать всего сказанного здесь не стоит. О себе я старался без надобности не распространяться, поскольку не желал рассказывать, как бездарно провалил порученное мне дело. Инклито держался не менее скромно – очевидно, поскольку терпеть не мог похвальбы.

– Пока ты здесь, у нас, – с улыбкой сообщил он, – придется всякий раз, как пойдешь помочиться, обо мне вспоминать. Клоаки-то наши сточные... они, понимаешь, мои.

– То есть? Ты изобрел их?

– Начертил кое-что. Построить – построили, да неудачно, – хмыкнув, признался он. – Пришлось мои чертежи в клочья порвать и все копать заново.

Похоже, кроме этого, он имел офицерский чин.

– Вот ты пешком к нам пришел, – продолжил он, вспомнив услышанное от меня в начале беседы, – а ужинать нынче вечером где собираешься?

– Вряд ли я... Орев, да помолчи же! Словом, никаких планов на сей счет я пока что не строил.

Инклито вновь хмыкнул.

– Думаешь, я в свои клоаки на ужин тебя приглашу? Стало быть, у меня. Дома. В семь. Пойдет? Сможешь к семи прибыть?

Я ответил, что с радостью прибуду к семи, если он объяснит куда.

– Путь к нам вообще-то неблизкий. Я тебя сам отвезу. Ты где остановился?

«Остановиться» казалось выражением достаточно неопределенным, чтоб, не греша против истины, слегка расширить его смысл, и я, припомнив название нужной улочки, объяснил, что «остановился» в лавке, где меня снабдили бумагой.

– А, знаю, знаю. Выходит, Аттено тебя приютил?

– В общем, да... надеюсь, не выгонит.

Инклито расхохотался. Добродушный громкий смех его оказался весьма приятен на слух.

– Выгонит – покажу тебе мои клоаки. Никакой сырости – ночуй на здоровье! Заберу тебя в шесть, идет? Оттуда, где ты остановился.

Посему я и здесь. Шести еще нет, но заняться мне все равно нечем, а хозяин лавки весьма любезно позволил мне писать, усевшись возле окна. Полагаю, таким образом я служу ему чем-то вроде живой вывески, привлекающей покупателей. Вновь подметя полы, раз уже подметенные в обмен на десть писчей бумаги, я смахнул отовсюду пыль и разложил поаккуратнее кое-какие мелочи на полках. Работа, знакомая с детства... Я бы и перья пучками связал, как в отцовской лавке, если б хозяин не успел увязать весь наличный запас сам.

Вот бы нам брать за нашу бумагу столько же, сколько он берет за свою! Мы с Крапивой озолотились бы.

Рассказ Инклито о местных сточных клоаках пробудил в памяти весьма неприятные воспоминания о громадной клоаке на Зеленом, под Градом Ингуми. Если уж составлять хронику собственных злоключений (чем я, похоже, и занят), без этого, самого жуткого, в ней не обойтись никак.

Жила и все остальные уснули. Я же, сидя без сна, вновь вспоминал недолгий визит Крайта, и тут к нам вошел тот самый Сосед. Отворенную дверь он оставил распахнутой настежь, а я, целиком поглощенный размышлениями, не следует ли разбудить товарищей по несчастью да призвать их, пока есть возможность, к побегу, не сумел ответить ему ничего осмысленного.

– Ты ведь наш друг? – с улыбкой спросил он, указав на колечко Взморник.

Голос его волновал, будоражил, но описать охвативших меня чувств я не в силах. Казалось, любое произнесенное им слово означает, что все несчастья, обрушившиеся на мою голову, – попросту шутки, проказы.

– Да, – подтвердил я. – То есть хотел бы быть вашим другом.

Сосед улыбнулся вновь. Лицо его скрывала тень широкополой шляпы, однако блеск зубов я разглядел превосходно.

– Значит, ты согласишься отворить для нас клоаку? Мы просим тебя о помощи.

В тот миг мне больше всего, всеми фибрами собственного существа хотелось ответить, что я с радостью помогу им, а если угодно, согласен трудиться в этой клоаке хоть до конца дней, однако ответил я лишь:

– Не могу. Все мы в плену.

Исключительно глупое замечание: я ведь прекрасно видел за его плечом (и даже, до некоторой степени, сквозь его тело) распахнутую во всю ширину дверь.

Сосед оглянулся.

– Да, верно, ваши пленители могут разгневаться.

– Надеюсь... ладно, это, на самом-то деле, неважно, вот только оставлять здесь друзей не хотелось бы. Нельзя ли взять их с собой?

Сосед отрицательно качнул головой.

– Так я и думал. Ну а хоть сына?

– Нет.

К этому времени мы уже вышли наружу, и Сосед с грохотом захлопнул за нами дверь.

– Так ты их всех перебудишь, – негромко пробормотал я, втайне опасаясь, как бы на шум не явился кто-либо из ингумов.

– Мы и хотим разбудить вас всех, – отвечал Сосед. – Раскрыть вам глаза.

– В каком смысле? Известить о грозящей опасности? Так уже поздно: теперь-то мы знаем все.

Тут я в нескольких словах рассказал ему, как мы захватили шлюпку и как, приземлившись, вновь оказались в плену у ингуми.

– Наоборот, – сказал он, дослушав меня до конца.

Теперь-то, посвященный в секрет Крайта, я понимаю и смысл его ответа, однако в то время даже не представлял себе, что он имел в виду.

Узкая дверь вывела нас в пустынный внутренний дворик, а оттуда мы вышли на улицу. Ночной небосвод украшала пара светящихся небесных тел заметно крупнее звезд. Казалось, оба они порождают множество теней (по большей части расплывчатых, зыбких, однако местами очень и очень темных), хотя света в действительности не дают. Нет, я вовсе не хочу сказать, что так оно и было, – всего лишь описываю навеваемое ими впечатление.

– Не боишься ли ты подземелий либо замкнутых помещений? Многие среди вас боятся.

– Не знаю. Давненько не доводилось попадать в таковые.

Однако, едва умолкнув, я вспомнил яму, из которой меня вытащил Крайт, и добавил:

– За исключением одного, но боялся я его, поскольку не мог оттуда выбраться.

Сосед задумчиво оглядел меня с головы до ног. Написанное так, как я только что написал, это кажется глупым: ведь разглядеть выражения его лица мне не удавалось. Наверное, лучше сказать, что он повернул ко мне голову и словно бы изучал меня секунд этак пять.

– Из клоаки ты выбраться сможешь, если, конечно, не утонешь, – заверил он.

– Рад слышать.

– Станет страшно – ничто не мешает тебе покинуть клоаку, не отворяя ее. Согласен попробовать?

– Пожалуй, согласен. Со страхами постараюсь справиться. А ты со мной не пойдешь?

– Нет, – отвечал он.

После этого мы долгое время шли молча и так, в молчании, миновали несколько улиц – по крайней мере, четыре, а то и пять. Дело было в Граде Ингуми, время перевалило за полночь, однако ингуми, как здесь, так и на Зеленом, в особенности активны именно по ночам. В то время меня изрядно удивляло, что на глаза их попадается так мало и что они не замечают нас, но теперь-то я знаю: бодрствовавшие искали крови, а посреди собственного города найти пропитание не рассчитывали.

– Скажу откровенно, я мог бы пойти с тобой, – сообщил Сосед. – А мог бы отворить клоаку сам, без твоей помощи.

– В таком случае я вдвойне благодарен тебе за освобождение, – откликнулся я.

– Но если я помогу тебе, она засорится снова.

На этом он умолк, явно ожидая ответа, и я кивнул головой.

– Так уж мне кажется, хотя я могу и ошибаться. Разумеется, она почти наверняка засорится снова, пусть даже ты выполнишь нашу просьбу. К несчастью, такой исход гораздо вероятнее прочих.

– Однако ждать этого, наверное, придется не один год? – предположил я.

– Верно. И в той же мере неважно. Важно другое: отворенная тобой, клоака может никогда больше не засориться.

По-моему, я улыбнулся – и, боюсь, с горечью.

– Уж не считаешь ли ты, будто я способен творить чудеса?

– Если ты сам этого не знаешь, не знаю и я, – с мрачноватой серьезностью отвечал он.

Тут мы свернули в здание, пострадавшее от времени куда сильней большинства построек в этом полуразрушенном городе. Окинув взглядом коробку без крыши и россыпи битого камня на полу, я спросил, сумеем ли мы отсюда спуститься в клоаку.

– Нет. В клоаку мы могли бы спуститься и из подземелья, где тебя держали под замком, а вход, которым ты туда спустишься, довольно далеко отсюда. Не станешь ли ты возражать, если я коснусь твоего лица? На мой взгляд, это весьма желательно.

Я согласился, и он смазал мои щеки каким-то пахучим маслом. Казалось, этот сладкий аромат перенесся сюда из круговорота куда более отдаленного, чем все три мне известных. Мало этого, он навевал весьма странные мысли – яркие, всепоглощающие, точно сны наяву. Возможно, в сем и заключалось его назначение.

Побеседовал с торговцем писчими принадлежностями – зовут его, как и сказал Инклито, Аттено. Спросил, не против ли он, если я нынче переночую здесь, и пообещал не брать ничего без его позволения. Аттено ответил, что устроит мне небольшую постель – таким образом я, очевидно, могу рассчитывать на парочку одолженных им одеял. Вот перемена так перемена! Однако об одеялах, оставленных той ханьской девочке, я не жалею нисколько, хотя с тех пор и вынужден был спать, не снимая риз. Кстати, по пути через лес они еще и порвались в двух местах, но та добрая женщина заштопала прорехи.

По словам Аттено, Инклито – человек весьма важный. Услышав, что Инклито собирается за мной заехать, он проникся ко мне изрядным почтением и полюбопытствовал, не умею ли я «чего-нибудь этакого». Не зная, как его следует понимать, я ответил: да, кое-что, дескать, умею. На сем он, многозначительно, понимающе округлив глаза, удалился.

– Человек... Хор-роший! – аттестовал его на прощание Орев.

Чувствую себя здесь... наверное, точно так же чувствуют себя среди нас Соседи. Мы готовы поверить, будто они – ни много ни мало меньшие боги, всеведущие, наделенные всевозможными непостижимыми силами, но сами себе Соседи наверняка кажутся существами совершенно обычными. Тот, о котором я писал выше (по имени он так и не назвался), было дело, сказал:

– Ты думаешь, что мне известно все о тебе и твоем сыне.

– Нет, – возразил я, – думаю лишь, что ты мог слышать обо мне от Соседей, с которыми я разговаривал на Синем.

– Ты – вероятней всего, – сказал он в ответ, но что я вероятнее всего сделаю или кем окажусь, так и не уточнил.

Коснуться мечей, обнаружившихся за отворившейся бронзовой скрижалью, я отважился вовсе не сразу.

– Сам выберешь или лучше мне выбрать за тебя? – спросил Сосед.

Я ответил, что предпочту доверить выбор ему, так как не знаю, с кем, с какими тварями мне предстоит биться.

– Надеюсь, биться тебе не придется вообще. Думаю, не придется. Как, все еще хочешь оставить выбор за мной?

– Уверен, ты разбираешься в них куда лучше меня.

Сосед, кивнув, выбрал для меня меч. Нарисовать такой было бы проще простого, но описать словами, по-моему, гораздо трудней. Сейчас попробую.

Клинок оказался черным – надо думать, от древности. Украшали его... нет, по-моему, не письмена: что могла означать эта узорчатая вязь, я себе даже не представляю. Расширявшийся к концу, клинок резко сходил на нет к острию, а к рукояти сужался плавно изогнутой внутрь кривой, отчего, несмотря на прямизну обуха, несколько походил на серп.

Однако я описал его, каким увидел, вынув из ножен, а прежде следовало бы сказать, что хранился он в черных ножнах из какого-то твердого, теплого на ощупь материала, которого я не сумел опознать, а к ножнам множеством узких, тоненьких ремешков крепилась поясная портупея.

– Нравится?

– Будто продолжение руки, – ответил я, успев осмотреть клинок, извлеченный из ножен, еще до того, как Сосед задал этот вопрос.

* * *

Солнце взошло, а значит, для продолжения сна пора подыскивать другое место. Минувшей ночью поспать мне толком не удалось: Инклито привез меня назад слишком поздно, да и съел я за ужином куда больше, чем следовало. По-моему, ел я с тех пор, как меня угощали похлебкой в деревне Куджино, впервые, и, помня об этом, не раз напоминал себе об осторожности, но сам не заметил, как переусердствовал, а там уж осторожничать было поздно. Однажды Шелк говорил нам, что опыт – превосходный наставник, вот только его уроки безнадежно запаздывают, и я убеждаюсь в этом на протяжении всей моей жизни.

Нужно отметить, Инклито приехал за мною в повозке, и я уселся в нее, едва дописав слово «вопрос» да помахав на ходу страницей, чтобы скорее подсохли чернила.

– И птица, стало быть, при тебе, – с явным удовольствием заметил Инклито.

В ответ я проворчал нечто вроде «от него, дескать, попробуй избавься», а Орев добавил к сему:

– Птичка... тут!

– Он ведь и там, у реки, с тобой был, но улетел, и я решил, что все перепутал. Что птица на самом деле не твоя.

– Если уж кто из нас кому и хозяин, то, скорее, он мне, – объяснил я, нисколько не погрешив против истины.

Инклито самодовольно захохотал.

– Наши-то, местные... думают, ты – ведун, а все из-за птицы. Верят во всякое этакое...

Я заметил, что в поселении все очень добры ко мне, и я, хотя провел здесь лишь два дня, успел проникнуться к местным жителям глубочайшей симпатией.

– Здесь жизни радоваться умеют, – не слишком доходчиво пояснил я, – а те, кто рад жизни, – люди обычно хорошие, добрые... даже если дурные.

– Ты нашим тоже по нраву, только одежда твоя их пугает. Черного цвета побаиваются.

– Вот как?

Тут я едва не начал объяснять, что на мне ризы авгура, но в последний момент передумал: к чему?

– Наши думают, это значит, что ты, если захочешь, навредить человеку можешь. Вот и птица у тебя черная. С клювом красным, как кровь.

– Птичка... Хор-роший! Добр-р!

Инклито заулыбался.

– Вот и они на это надеются. На доброту твою, птичью. Ведуны часто при себе ручных зверей держат. Обычно кошек, но не всегда. Фамильяров. Знаешь?

В ответ на его испытующий взгляд я отрицательно покачал головой.

– Такой зверь ведуну или ведьме – все равно что родня. Бывает, на самом деле фамильяр ему отец или мать... вот так как-то. Смешно, думаешь? Согласен, смешно. Вот у меня, к примеру, любимый конь есть. Но не из этих. Не отец мне. Просто мой конь.

Я еще раз повторил, что Орев вовсе не мой.

– Но волосы у тебя белые. Потому наши думают: если ты и чинишь кому зло, так только плохим людям... даже если они хороши, – со смехом добавил Инклито.

Я возразил: дескать, слаб и хвор чересчур, чтоб хоть кому-нибудь навредить, да и оружия у меня в любом случае нет. В последнем, конечно, соврал, однако пускать в ход азот Гиацинт совершенно не собирался, и уж это-то – чистая правда.

Кажется, тут мы подъехали к въездным воротам. Ворота оказались закрыты и заперты на засовы – по словам Инклито, с затенью их положено запирать до утра, однако караульные, отсалютовав ему, распахнули створки, как только он натянул вожжи.

– На ужин я тебя пригласил почему? По сердцу ты мне пришелся, – уверенно объявил он, как только повозка, загрохотав, тронулась с места.

– Человек... Хор-роший? – пробормотал Орев.

Я, ничуть в этом не сомневаясь, согласно кивнул.

– Вот ты, скажем, есть хочешь? А мне хочется тебя накормить. Но это еще не все.

– Этого я и опасался, – заметил я.

– И зря опасался, зря! Хочу, понимаешь, чтоб наши тебя со мной увидели. Увидят – подумают, что ты свой, нашу сторону держишь, и зла тебе никакого не сделают. Что в этом плохого?

– Ничего, – подтвердил я. – Наоборот, это очень кстати. Теперь понятно, отчего ты приехал за мной в открытой повозке и сам за кучера: мы оба у всех на виду.

Инклито вновь рассмеялся, да так звучно, раскатисто, что я нисколько не удивился бы, откликнись окружившие нас темные поля гулким эхом.

– Я всегда правлю сам. Кучер у меня в хозяйстве, конечно, есть – для черной работы, но лошадьми правлю я. Люблю это дело. Свежий воздух люблю, солнце, ветер...

– И я тоже, если погода хороша, как сейчас. А кто же, позволь поинтересоваться, на другой стороне?

Инклито махнул рукой, словно другая сторона не стоила даже его презрения.

– Сольдо и еще парочка. Деремся, будто братья... понимаешь, о чем я?

– Понимаю. Некоторый опыт есть.

– Так вот, большинство поселений... как бы это сказать... Кто из каких мест прибыл оттуда, сверху... где солнце тянется через все небо...

Замявшись, он ткнул вверх кончиком кнутовища.

– Из Круговорота Длинного Солнца.

– Вот именно. Чаще всего, кто там земляками был, и здесь в одном поселении собирались. Вот там, откуда ты сам, другие ваши поселения есть?

– На Синем – нет.

– Вот именно, – повторил он. – А у нас по-другому. Наших сюда прилетела целая уйма. Разными шлюпками. Вожаки тоже разные. Однако ж все мы из Грандечитты. Город-то, понимаешь ли, не из маленьких...

– Да уж, пожалуй.

– Для одного поселения многовато. Вышло целых четыре. Наше – Бланко. Тебе здесь, говоришь, нравится? Мне тоже. Сильнее всего нравится, что правят им люди. Без дюко. Собираемся вместе, обсуждаем дела и сами принимаем решения. Есть у нас, правда, такие, которых и слушать никто не желает... ну, сам понимаешь, наверное.

– Но есть и те, к чьему слову прислушиваются.

– Вот! Говорю же: мудрости тебе не занимать. А в Сольдо всем заправляет дюко, дюко Ригольо. И нами заодно командовать хочет. Что нам, ясное дело, не по нутру. А у него штурмовиков куча, и он, где только может, набирает еще. Земли им раздает, а? Серебро. Лошадей. Чего ни пожелают. У него много. Одна беда: нанимать-то особо некого. Ты Шелка знаешь?

– Знавал когда-то.

– Понятно... – Оставив без внимания лошадей, Инклито повернулся ко мне. – Твоего имени я выспрашивать не стану.

Вспомнив о Свине, я попросил его предложить подходящее самому.

– Вот как? Серьезно?

– А отчего нет? – подтвердил я. – Имен ты наверняка знаешь множество.

– Тогда – Инканто. Нравится? С таким именем ты и нашим придешься по сердцу.

Я согласно кивнул.

– Значит, отныне так меня и зовут. Инканто. Слыхал, Орев? Запоминай.

– Птичка... смышлен!

– Надеюсь, так оно и есть.

– Подраться со мной не желаешь? – осведомился Инклито.

– Нет, – ответил я. – Разумеется, нет.

– Вот и мне с тобой драться не хочется.

Вложив кнут в гнездо, он перехватил вожжи левой рукой, а правую протянул мне, и мы обменялись рукопожатием.

– Тогда расскажу все как есть, – продолжил Инклито. – У меня брат был – это его так звали. В живых его нет. Умер еще младенцем. Мать моя его помнит, и, может, ты из-за имени ей понравишься. Сам я, конечно, не помню. Я тогда даже не родился. Только камень его и помню.

– В Грандечитте?

– Точно так. Мы отбыли. Умершие – те там остались. Хотя, может, и не навсегда. Мы тут читали о Шелке. Про него книга есть.

Я кивнул.

– Читали и думали: он, верно, тоже мертв... и вдруг: бабах! – С этими словами он щелкнул кнутом над лошадиными спинами. – Этот самый Шелк в каком-то поселении к югу от нас. В горном поселении – Гаон называется. Нанимает людей воевать за него. Штурмовиков нанимает. Вот для дюко Ригольо никого и не осталось!

На сей раз смех Инклито прозвучал не так громко, как прежде.

– Я и говорю родным: Шелк здесь, говорю, и непременно придет нам на помощь... только, понимаешь, Инканто, никак в толк не возьму, откуда ему про нас знать.

– По-моему, он вряд ли знает о вас.

– Ты ранен. Нет, я не про глаз – про ту, что свежее, под одеждой. Может, пес тяпнул, а?

Я ответил, что псы тут ни при чем.

– Так, может, иглострел?

Я отрицательно покачал головой.

– А может, и пуля.

На это я ответил молчанием.

– Везучий ты человек, – продолжил Инклито, не дождавшись ответа. – В кого пуля попала, обычно не выживают. Вот и Шелк в точности как ты. Так о нем в книге сказано. Не боец, не штурмовик, но тоже бьется. Порой носит с собой иглострел, а если что, палкой огулять может, – заметил он, постучав рукоятью кнута о мой посох.

– Нет, я, что бы ни прошло тебе в голову, вовсе не Шелк. Врать тебе я не хочу.

– Я и не заставляю, Инканто. Ты мне брат, но драться мы с тобой не станем.

Тут он завел рассказ о своей военной карьере, оказавшейся весьма продолжительной, а после того как мы проехали около полулиги, сказал:

– Мне от тебя совет нужен, Инканто. Помощь твоя нужна. Может, ты и не понимаешь отчего...

– С полдюжины догадок предложить могу.

– Незачем. Я тебе прямо скажу. Здесь, в Бланко, советы всем даю я. Как упражняться. Как биться. У нас собрания в обычае, я рассказывал. Когда мы собираемся вместе, называется это Корпо. Наши хотят знать. Я роюсь в голове и объясняю, – сообщил он, сделав вид, будто вытаскивает что-то из собственного уха. – Теперь там больше нет ничего. Пусто. Потому тебя и прошу.

– Человек... мудр-р, – каркнул Орев и, взвившись в воздух, понесся над пастбищем к лесу.

– Тогда вот тебе первый мой совет: не поддавайся искушению просить совета у тех, кто хуже тебя знаком с положением дел, – сказал я.

– Совет хоть куда, – чмокнув лошадям и изобразив на лице задумчивость, пробормотал Инклито. – То есть советов по опыту войны на юге у тебя просить без толку? Ты о ней вовсе ничего не знаешь?

– Уверен, если и знаю, то куда меньше, чем ты.

Действительно, никаких новостей о южных событиях я не слышал уже около недели.

– Если я расскажу тебе, что не дает мне покоя...

Здесь ему пришлось прерваться: дорога под колесами повозки сделалась на редкость ухабистой.

– Если расскажу, может, самому придет на ум что-то стоящее. Вот этот Шелк. Не из книжки Шелк, настоящий. Живой.

Я согласно кивнул.

– В помощь своим нанял бойцов со стороны. Я же говорил, так? Нанял.

– Допустим.

– У нас еще слово такое для них имелось... забыл. Ну да ладно. Вижу, ты о них кое-что знаешь. Так вот, этот настоящий человек, которого зовут Шелком, – он победит. Его поселение победит. Тогда нанятым им бойцам придется искать других нанимателей: есть-то, небось, хочется каждый день. Оставит ли он при них розданные им пулевые ружья, Инканто? В книжке оставил. Как полагаешь, может, и сейчас так же поступит?

– По-моему, у большинства из них пулевые ружья уже есть, – заметил я. – Как будет с теми, кто не имел и, возможно, получил их, я себе просто не представляю.

А как же? Решение ведь оставалось за Хари Мау!

– Рискуют эти наемники, как ни крути, получат они оружие или нет, – в раздумьях пробормотал Инклито. – Ты, может, скажешь: наймите их сами, но наниматель с ними тоже рискует здорово, да и не осилим мы... не настолько богаты.

– А дюко Ригольо богат?

– Еще как! – подтвердил Инклито, щелкнув кнутом. – Из своих же людей выжимает.

Мне сразу же вспомнился план советника Лори, хотя о нем я в то время не обмолвился ни словцом.

– Если вы не в состоянии перекупить этих наемников, то, полагаю, вряд ли сумеете помешать дюко нанять их.

Инклито уныло кивнул.

– Однако вполне можете откладывать схватку до тех пор, пока у него не кончатся средства на их содержание, – с не слишком-то искренним оптимизмом продолжил я. – Пока они служат ему, время на вашей стороне. Если не ошибаюсь, ты говорил, что он, решив воевать с вами, заручился помощью других поселений?

– Ну да. Новелла-Читты и Ольмо. Они от нас дальше, чем Сольдо, и правят ими такие же дюко или еще кто-то вроде. Это один довод за...

Я кивнул в знак того, что мысль понял.

– Что же они выигрывают в случае победы дюко Ригольо?

– Может, он их в покое оставит... Не знаю. Думаю, они его просто боятся. Видишь вон тот холм? – спросил Инклито, указав вперед рукоятью кнута.

Погода выдалась ясной, и Зеленый над нашими головами сиял – ярче некуда. В его сиянии открытый холмистый простор всякий раз обретает несколько призрачный, потусторонний вид, но, кажется, я никогда не осознавал этого столь же остро, как накануне вечером.

– Оттуда мое хозяйство видать. Свернем туда, проедем поверху – сам поглядеть сможешь.

– Свернем... только ради этого? Чтобы взглянуть на твой дом?

– Наверное, надо бы тебе рассказать...

Вновь щелкнув кнутом, подхлестнув лошадей, вмиг перешедших на рысь, Инклито бросил кнут на колени и звучно хлопнул по лбу.

– Эх, дурень я, дурень!

– У меня есть множество причин в сем усомниться, – заметил я.

– Вот дурень-то! Решил, будто должен рассказывать то, что ты и так знаешь! Да, опасаюсь я... опасаюсь шпиона в собственном доме.

– Собственного кучера?

Инклито отрицательно покачал головой:

– Нет, этот – вряд ли: глуп он на редкость.

Пожав плечами, он вновь щелкнул кнутом над взмокшими лошадиными спинами.

– Хотя, может, ему и хватило глупости польститься на карточки дюко, а?

– Вполне возможно. Что ж, раз уж мне предстоит ужинать с тобой и твоими родными... кстати, еще раз благодарю за приглашение... пожалуй, тебе стоит рассказать, кто живет в твоем доме и кого из них ты подозреваешь.

– Идет.

Повозка въехала на гребень холма, и Инклито натянул вожжи.

– Еще минутка, и пущу их шагом. Им ведь, когда разгорячатся, лучше пройтись малость, чем на месте стоять.

Я согласно кивнул.

– Жены у меня не имеется. Об этом лучше сразу сказать, чтоб тебе было понятнее. Из Грандечитты она отбыла со мной вместе, и... скажи, на той шлюпке, которой ты прибыл, среди женщин погибшие были?

– Были, причем немало. И среди мужчин тоже. А уж детишек погибло куда больше, чем женщин и мужчин, вместе взятых. Что ж, прими соболезнования, сколь бы ни запоздалые, по поводу гибели супруги.

Инклито о чем-то задумался.

– А где твоя птица? – помолчав, спросил он.

– Понятия не имею. Окрестности, надо думать, осматривает. Захочет – вернется, а не захочет...

– Вот как? Ну, может, оно и к лучшему. Без него мать не примет тебя за стрего... то есть за ведуна. Так она их называет.

Сказано все это было с улыбкой: блеск зубов на фоне смуглого лица я разглядел отчетливо, но тут же почувствовал, что сказанное Инклито нужно принять всерьез.

– Мать, значит, живет с тобой?

Инклито кивнул:

– Да, я как раз и начал о том, кто у меня в доме и кому можно довериться. Так вот, мать и дочь. Их сразу же со счетов сбрасываем. Может, шпион ко мне и затесался, а? Но, если и затесался, это уж точно не они. Дом мой видишь?

– Если не путаю его ни с чем другим.

Хозяйство Инклито представляло собой не один дом, а кучку невысоких, беленых известью зданий, наполовину заслоненных от нас колоннадой изящных деревьев.

Широкие плечи Инклито дрогнули, приподнялись и снова поникли книзу.

– Землю я по прибытии получил неплохую. Наши меня жалели из-за гибели Дзитты, а я с тех пор помогаю, кому могу. Помогаю поселению с войной, а после Корпо проголосовал и еще мне надел увеличил. Только прирезанным я заняться не смог, далеко оно чересчур, и обменялся с соседом. Два к одному. То есть он от меня получил вдвое больше, чем мне отдал. Как оно, а? – Инклито довольно осклабился. – Не слишком-то выгодно? Ничего, я – человек не жадный.

– Но землю ты от него получил хорошую? – спросил я, чувствуя, что понимаю, в чем суть.

– Еще бы! Замечательная земля, совсем как моя, вон там, – подтвердил он, указав вперед. – А взамен отдал землю похуже, да и от Бланко далеко. Отчего она мне и не понравилась.

Я промолчал, вслушиваясь в ночную тишь и ожидая продолжения.

– На родине, в Грандечитте, была у нас мудрая присказка. Ты, должно быть, таких много знаешь.

– Наверное, да... кое-что знаю.

– Может, и эту слыхал. У нас говорилось: если труд – дело хорошее, отчего богачи работать не рвутся? Но вот я теперь богат, а от работы не бегаю. Наоборот. Тружусь, сколько могу.

Вздохнув, Инклито встряхнул вожжами, и лошади медленным шагом тронулись с места.

– Тебе еще интересно, кто живет в моем доме? Кому я верю?

– Да, если ты не раздумал рассказывать.

– Семья. То есть я, моя мать и дочь. О них я уже говорил.

– Но не сказал, что это все.

– Все. Все, кто со мной в родстве. Еще у нас гостит подруга Моры, пока ее отец в отъезде.

– Мора – это твоя дочь?

– Точно так. А подругу ее зовут Фавой. Она тоже с нами ужинать будет. Девочка вроде хорошая...

– Однако ты ее подозреваешь?

Инклито, не выпуская вожжей, развел руками.

– Да тут кого только не заподозришь! А может, никакого шпиона и нет. Остальных перечислить? Всех поименно?

– Пока что просто расскажи, кто они таковы. С именами разберусь позже, по мере надобности.

– Ладно. Работников у меня трое. Один – тот самый кучер, о нем я уже рассказывал. Из всех троих самый старый. Зовут Аффито. На козлах только подменяет меня: повозка в основном для матери. Если ей или Море куда съездить нужно, приводит себя в порядок и везет. Сообразительностью не отличается, но с лошадьми дело знает. Вот, погляди. Взгляни на лошадей: видишь, как взмокли?

Я кивнул.

– Я гоню слишком быстро. Чересчур быстро. Аффито ездит медленнее, с ним на козлах у лошадей к концу остается куда больше сил. Двое других – его племянники, мелюзга брата Аффито. Родились уже здесь, не как мы с тобой.

Я вновь кивнул головой.

– Стало быть, у меня работников трое, и матери в помощь тоже три работницы наняты, только на самом деле помощниц у нее пять: Мора с Фавой ей тоже порой помогают кой в чем.

Я осведомился, чем заняты эти работницы.

– Одна стряпает, а две девчонки помогают в хозяйстве по мере надобности. Одна у стряпухи в помощницах. Зовут ее Онорифика. Другая моет полы, кровати застилает, понимаешь?

– По-моему, понимаю. Где ночуют твои работники?

– Мужчины-то? Где ночуют?

– Да. Это ведь не такая уж страшная тайна, верно? Ночуют они в доме?

Инклито покачал головой – по-моему, скорее удивленно, чем в знак отрицания.

– В большом амбаре на задах. Там, внутри, вроде домика небольшого устроено, как раз для них. Хочешь взглянуть, покажу.

– После ужина, может быть. Там видно будет. Ну а работницы? Они где ночуют?

– Думаешь, там же? Нет, нет, не там.

– Я ничего не думаю, – возразил я. – Просто хочу узнать.

– Стряпуха – в кухне. Кухня для нее и спальня, так что, если захочется чего-нибудь среди ночи, приходится в дверь стучаться. Порой там же с ней ночует одна из девчонок. А бывает, одна из девчонок у моей матери спит. Если мать опасается, что ей худо стать может или понадобится что-нибудь, одна из работниц ночует в ее спальне – мы там специально еще одну небольшую кровать завели. Или дочь моя, или даже Фава.

– Допустим, у матери спит твоя дочь, а стряпухе на кухне компания не нужна. Где в таком случае ночуют три остальные? – спросил я.

Инклито, отложив кнут, утер широкой ладонью испарину с массивного округлого лба. Облысел он в свои годы, о чем мне следовало рассказать куда раньше, почти целиком.

– Хочешь у нас нынче заночевать? Место найдется: в доме целых две комнаты пустуют, а постель тебе Торда устроит запросто.

– Нет, я ни на что не намекаю, просто стараюсь разобраться, кому из трех работниц проще подслушивать твои разговоры, читать твои письма и так далее, – пояснил я. – К примеру, кучер может подслушать твою беседу с другом, отвозя куда-нибудь вас обоих. Однако такого...

– Не бывает почти.

– Вот именно. Хотя он, вполне вероятно, может услышать, как твоя мать пересказывает что-либо услышанное от тебя кому-нибудь из подруг, а значит, окончательно исключать его из подозреваемых рановато. У двух других работников возможностей для шпионажа, по-видимому, еще меньше. Вот ты полагаешь, что я могу оказаться патерой Шелком. А хочешь послушать, что однажды сказал настоящий Шелк?

Инклито согласно кивнул:

– Особое что-то, а? Конечно хочу!

– Об этом есть в упомянутой тобой книге. Поскольку ты читал ее, весьма вероятно, ничего нового для тебя я не скажу. Вспомни: советник Потто там говорил, что любит загадки, а патера Шелк на это ответил: а я, дескать, нет – напротив, стараюсь распутывать их по мере возможности. Так вот, я стараюсь стать таким же, как он, всю жизнь. Кроме того, ты говорил, что нуждаешься в моем совете касательно войны, которая, согласно твоим опасениям, не за горами.

Инклито молча кивнул.

– Кое-что я готов посоветовать прямо сейчас. Дознайся, кто этот самый шпион, если он существует. Дознайся как можно скорее, а после, если это окажется осуществимым, перевербуй. Перемани на свою сторону, и пусть он снабжает дюко ложными сведениями.

– Ладно, Инканто. Вот вместе, вдвоем с тобой, и попробуем. Еще вопросы у тебя есть? Ко мне вопросы?

– Если я не ослышался и не обсчитался, за ужином нас соберется пятеро: ты, твоя мать с дочерью, подруга твоей дочери Фава и я. Кто будет накрывать на стол? Приносить с кухни блюда?

– Девчонки.

– Онорифика с Тордой?

– Ага. Бывает, жаркое, если на ужин что-то особенное, приносит сама Дечина, а иногда ей помогает мать, если хорошо себя чувствует.

Дечиной зовут стряпуху Инканто... однако к этому времени мы добрались до его крыльца, а сейчас мне настоятельно нужно поспать.

II. Истории перед ужином

Время, насколько я могу судить, перевалило за полдень, и не так давно сюда, к моей бочке, явилась нежданная гостья. Я постарался устроить ее как можно удобнее, и жаловаться да капризничать она даже не подумала – напротив, оставила мне небольшой медальон из чистого, по ее словам, золота. Аромат ее духов витает в воздухе до сих пор.

Однако не стоит, не стоит подобным образом опережать события.

Я очень и очень живо помню Дворец Кальда в Старом Вироне, и посему дом Инклито не произвел на меня того же впечатления, какое, должно быть, внушает другим. Дабы не грешить против истины (чего мне следует опасаться неукоснительно, везде и всюду), он оказался даже куда скромнее моего собственного гаонского дворца – того самого, который я вместе с тамошним образом жизни изо всех сил стараюсь поскорее забыть. Основой для дома послужили развалины какой-то постройки Прежних, сложенной из камня. Все прочее – из кирпича, чем Инклито безмерно горд. Снаружи кирпич с камнем оштукатурены, выбелены известью, но всякий вошедший внутрь сразу же видит и серые камни древней кладки, и темную рыжину новеньких кирпичей. Дабы воздать дому по заслугам: все комнаты, которые мне довелось осмотреть, весьма просторны, не говоря уж о множестве огромных окон; внешние стены по большей части скруглены, тогда как внутренние обычно прямы. У меня создалось впечатление, будто многие из последних в свое время были внешними, а новые, более просторные комнаты пристраивались постепенно, согласно капризам хозяина, либо по мере появления необходимых средств.

Несмотря на волосы, не уступавшие белизной моим, и очевидное нездоровье, с виду мать Инклито оказалась моложе, чем я ожидал. Крупные, грубые черты лица сына унаследованы явно не от нее. Ее лицо, до сих пор гладкое, без единой морщинки, я, пожалуй, назвал бы миндалевидным, если б не впалые щеки. Нос и губы невелики, изящны, ровные скулы также изящны, высоки, четко очерчены, а властвуют над всем этим глаза – карие, необычайной величины, порой кажущиеся единственной живой частью тела на лице умершей.

Внучка ее, Мора, очевидно, пошла в отца: чересчур рослую, крупную, широкую в бедрах и талии, привлекательной бедную девочку не назовешь. Однако, стоит отдать ей должное, держится она превосходно, тиха, отнюдь не глупа. Лет ей на вид около пятнадцати.

Подруга Моры, Фава, едва ли не вдвое меньше, в сравнении с хозяйской дочерью выглядит светлокожей, светловолосой, а в общем, вполне миловидна. Годами она – по крайней мере с виду – значительно младше и поначалу показалась мне девочкой нервной, не слишком уверенной в себе.

Мать Инклито приветствовала меня со всей учтивостью, извинилась за то, что не встает, и, предупредив, что ужина придется ждать еще час или около, предложила мне бокал вина, тут же поднесенный ее сыном и принятый мной с благодарностью.

– Свое, с моих собственных виноградников. Ну, что скажешь?

Отведав вина, я во весь голос объявил его превосходным, и, говоря откровенно, оно действительно оказалось отнюдь не дурным.

– Ты – дервиш? – осмелилась полюбопытствовать подруга хозяйской дочери Фава. – Отец Моры сказал, да.

– Ну, если сказал, значит, так оно и есть, – заверил ее я. – Но прежде всего, я здесь чужой, и посему незнаком с множеством из местных выражений.

– То есть странник, человек святой жизни, – подсказала хозяйская дочь Мора.

– Странник – определенно. Человек – тоже, но насчет святой жизни... вот это вряд ли.

– Однако можешь рассказать немало увлекательного о далеких краях, – предположила мать Инклито.

– Сударыня, я могу разве что рассказать твоей внучке и ее юной подруге о Круговороте – единственном из далеких мест, где побывал, действительно достойном рассказа, однако это и ты, и твой сын наверняка уже сделали, причем гораздо лучше, чем удалось бы мне.

– А откуда ты пришел к нам? – спросила Мора, за что отец смерил ее строгим взглядом.

– Из крохотной деревушки примерно в дне ходу к югу от вашего поселения, где меня приютил один лесоруб с супругой.

– У нас тут не судилище, – пророкотал Инклито.

Его мать улыбнулась.

– С расспросами покончено, обещаем. Вот только я, если позволишь, скажу кое-что... ничуть не намереваясь тебя обидеть.

Я заверил ее, что обидеть меня, ждущего ужина, весьма и весьма нелегко.

– Ну что ж... если бы сын, мой славный Инклито, не рассказал о тебе загодя, я сразу же, с первого взгляда, приняла бы тебя за ведуна. За стрего, как говорилось среди нас в мои детские годы. Приняла бы, очень обрадовалась и, дождавшись удобной минутки, принялась бы выпрашивать у тебя укрепляющий здоровье оберег. Однако твое лицо... окажись ты и вправду стрего, уверена, был бы добрым, не злым.

– В таком случае я, сударыня, всем сердцем сожалею, что не ведун. Поскольку, кабы мог, с радостью исцелил бы тебя от недугов.

– Тогда помолись за нее, – посоветовала Мора.

– Обязательно. Непременно.

Фава заулыбалась. Ее улыбка показалась мне зовущей и в то же время коварной – или, по крайней мере, проказливой.

– А я в нашу игру сыграть хочу, раз уж компания собралась, однако ты, Инканто, гораздо старше меня. Согласишься ли ты поиграть, если я попрошу очень-очень?

Я против собственной воли улыбнулся в ответ, хотя, как и Инклито, пока что подозревал ее.

– Если для этого нужно бегать либо бороться, прошу покорнейше меня извинить. Ну а если нет – что ж, давай поиграем, пока тебе самой не надоест.

– О, бегать я не умею!

– На самом деле, игра эта довольно глупа, – заметила мать Инклито, – но мы играем в нее, поскольку еще дома привыкли, а Фава ее любит, так как постоянно выигрывает.

– Ничего подобного! Вчера вечером кто выиграл? Ты!

– А-а! Вы все голосовали за меня только из мягкосердечия, – отмахнулась старшая из присутствовавших дам.

– У них истории рассказывать заведено, – объяснила мне Фава, – а в конце все голосуют, лучшую выбирают, только за свою собственную голосовать нельзя. Кто предложил сыграть, рассказывает последним.

– Тогда приглашаю вас всех сыграть со мной, – объявил я. – Мне нужно послушать ваши рассказы и понять, какого рода историю рассказать самому.

Фава было заспорила, но мать Инклито уняла ее, погрозив ей заметно подрагивающим пальцем:

– Нет уж, давай-ка рассказывай первой. По-моему, ты и выигрываешь так часто только потому, что всегда последняя в очереди. Помни, Инканто, – добавила она, повернувшись ко мне, – главное правило: рассказчика не перебивать, а перебил – должен штраф ему выплатить.

III. Воспоминания матери: из могилы

Сын мой рассказал историю о войне, памятной для нас всех. Моя история – о временах куда более давних, о временах войны под Длинным Солнцем. Когда все это случилось, я сама едва-едва вышла из детского возраста.

Да, едва-едва вышла из детского возраста, однако в те дни за мною уже ухаживали двое весьма видных юношей, а звали их Турко и Каско. Симпатизировавшая Турко, я по сей день не могу забыть, как мы, сидя под сенью апельсиновых деревьев, говорили о любви и о будущей нашей семье. Вспоминая обо всем этом сейчас, я... отчего-то мне кажется, будто мы сидели, беседовали между собой таким образом часто, но этого быть не может, поскольку апельсины из воспоминаний неизменно в цвету. Насколько же дольше тянулись в те времена годы!

Но вот началась война. Достаточно состоятельный, чтобы обзавестись превосходным конем, Каско сделался кавалеристом и прискакал повидаться со мной напоследок, прежде чем отправиться в бой. По-моему, времени было около полудня, я прилегла отдохнуть у себя в спальне. Его стук и воркотню нашей старой служанки, направившейся к дверям, слышу даже сейчас... Кто это, я поняла не глядя. Поднялась, вышла поговорить с ним.

– Я вернусь к тебе, – объявил он. – Вернусь, а сейчас скажу вот что. Застану здесь этого лживого проныру Турко – уложу к твоим ногам его труп. Так и знай.

Юношей Каско был крепким, сильным, отважным, но его почти сразу же ранило. Вроде бы – по моим, разумеется, впечатлениям – только-только ускакал на войну, а мне приносят от него первое письмо из госпиталя. Сейчас уже не помню в точности всего, о чем там, в том первом письме, говорилось, но все его письма походили одно на другое, как две капли воды. Он преклоняется передо мной, восхищается мной, а если я хоть погляжу в сторону какого-нибудь другого мужчины, отрежет мне нос под корень... и это еще не самое худшее. Надеюсь, ни одной из вас, девочки, таких писем не пишут и не напишут впредь. Вы уж поверьте: в них нет ничего, ничего приятного.

Как и следовало ожидать, он раз за разом упрашивал, умолял меня навестить его в госпитале, и в день свадьбы я заглянула к нему. Однако Каско, лежавший без чувств, увидеться со мною не смог. Представьте, если сумеете, охватившее меня облегчение! Отыскав присматривавшую за ним сиделку, я спросила, поправится ли он, а она ответила: нет. Как же я была рада... словами не описать!

И все-таки Каско поправился. С нашей парадной двери еще черный венок не убран, а он уж идет, грохоча огромными кавалерийскими сапогами, бороздя волочащимся позади кончиком сабли дорожную пыль... Кавалерийский мундир висел на нем, точно обноски на огородном пугале, однако при виде венка и моего черного платья он выпрямился, учтиво склонил голову.

– Отец? – спросил он.

– Нет, муж, – ответила я.

Каско воззрился на меня в изумлении.

– Уж не считаешь ли ты, Каско, будто, кроме тебя, никто из штурмовиков не пострадал в боях? – спросила я. – Патре соединил нас в каких-то двух десятках коек от той, на которой лежал ты, а после церемонии мне позволили забрать его к нам и ухаживать за ним самой.

Как полыхнули его глаза! Я уж думала, в горло мне сейчас вцепится.

– Госпиталю, понимаешь ли, требовалась койка. Что муж мой умрет, как бы они либо я ни старались, там видели, и потому позволили перевезти его сюда. Когда он скончался, его похоронили на нашем семейном кладбище, возле сада, где мы обычно сидели вдвоем, за беседой, и не было еще дня, чтоб я в слезах не преклоняла коленей у его могилы.

– Покажи ее.

Я покачала головой.

– Хочешь взглянуть на нее и помолиться о нем, пожалуйста, но я туда с тобой не пойду.

Каско, кивнув, направился через дом, к черному ходу, а я вернулась в спальню и заперлась на замок. О том, что он натворил, мне рассказали лишь после.

Меня он оставил, кипя от ярости, однако вернулся притихшим... притихшим, безукоризненно вежливым. Его возвращение я видела из окна. С виду он казался столь слабым, немощным, что у меня защемило сердце. В конце концов, он любил меня как умел, а в том, что мне не хотелось любви подобного рода, ни моей, ни его вины не было. Мало этого, он храбро отправился защищать Грандечитту и перенес тяжелейшее ранение...

Я вновь сошла вниз, пригласила его присесть, предложила принести ему бокал вина и каких-нибудь фруктов для подкрепления сил перед возвращением в город.

Каско, поблагодарив меня, сел и сказал, что ему нездоровится... впрочем, это я заметила и сама.

– Да... бокал вина... будь добра, – сказал он. (До конца дней не забуду, как побледнела его кожа под бородой, какое сходство приобрело его лицо с обтянутым кожей черепом!) – Любого, какое у вас отыщется. Выпью и больше не стану тебя беспокоить.

Этому я не поверила. Напротив, не сомневалась, что, почувствовав себя лучше, он снова, по-прежнему примется за ухаживания, и загодя собралась с духом, готовясь отвергнуть их, однако же поспешила на кухню, наполнила вином крохотный бокальчик, из которого пила сама, пока не доросла до ужинов с мамой и папой, и принесла ему.

Долго ли я отсутствовала? Сколько раз с тех пор думала да гадала... Возможно, полминуты. А может, минуту. А может, две – но не дольше, никак не дольше, однако этого оказалось довольно. Вернувшись, я обнаружила его на полу, упавшим замертво с кресла, выронила бокал с вином, закричала, но... Казалось, на крик никто не отзывается целую вечность. К тому времени как кто-то явился в гостиную, я, преодолев худшие из опасений, опустилась на колени, принялась подбирать осколки бокала и вытирать разлитое вино и только тут заметила пропажу сабли Каско: пояс с портупеей остались при нем, но ножны оказались пусты.

Ну а теперь пришла пора рассказать, что поведала мне на следующий день наша старая служанка Скьямацца. Видите ли, она, опасаясь, как бы Каско не вздумалось осквернить могилу мужа, последовала за ним на некотором расстоянии.

Подойдя к могиле, Каско остановился, постоял над нею минуту-другую. Камнем ее увенчать еще не успели, и, по словам Скьямаццы, он словно бы сомневался, вправду ли это могила моего усопшего мужа, несмотря на груду цветов, оставленных мной поверх холмика. Затем он огляделся вокруг, да так пристально, что Скьямацца всерьез испугалась оказаться замеченной, хотя пряталась за деревом, довольно далеко от него. Ей подумалось, что оглядывался он в поисках еще одной свежей могилы, но, по-моему, Каско просто проверял, нет ли кого поблизости.

Наконец обнажил он саблю, опустился на колени, а рукоять перехватил так, что Скьямацца сразу же поняла суть его затеи, но закричать не осмелилась. Стоя на коленях поверх могильного холмика, прямо на груди моего Турко, он стиснул обеими руками рукоять сабли и занес оружие над головой.

Дальше... Скьямацца назвала случившееся чудом. Возможно, так оно и было, а может, и нет – об этом судите сами.

Как бы там ни было, рядом с Каско появился изрядного роста человек с птицей на плече. Откуда он взялся, как подошел, Скьямацца не видела. Не видела она также, куда он направился, уходя. Стоило Каско занести над могилой саблю – словно кинжал! – Скьямацца зажмурилась в ужасе, а после открыла глаза и видит: вот он, этот рослый незнакомец, здесь. Не иначе – ведун, стрего. Заговорил он с Каско, да так громко, что старушка Скьямацца тоже все слышала.

– Разят мертвых, – сказал, – только трусы: ведь мертвые беззащитны.

Каско, опустив саблю, что-то ответил, но что, Скьямацца не разобрала.

– Как угодно, – сказал ему стрего, – только помни: мертвые могут за себя отомстить.

Тут подал голос и фамильяр стрего. Говорящих птиц я слышала множество, но те постоянно тараторили какой-то вздор, а Скьямацца клялась, что эта заговорила с Каско, как человек с человеком:

– Остер-регись! – говорит. – Остер-регись!

Захлопала крыльями и исчезла, а вместе с нею исчез и сам стрего.

Каско вновь поднял саблю, замер на миг, то ли молясь, то ли выбранившись, и вонзил клинок в рыхлый холмик могилы моего мужа по самую рукоять. После этого он, по рассказам Скьямаццы, поднялся, растоптал, расшвырял ногой цветы несчастного Турко – едва ли в пляс на могиле не пустился от ярости. Видя это, Скьямацца, до смерти перепуганная, поспешила прочь.

Здесь позвольте на минутку-другую прерваться. По глазам вижу, у тебя, Инканто, накопилось немало вопросов... что ж, постараюсь, попробую на них ответить. Наш сад и кладбище ограждала стена, каменная, высотой примерно вот с эту дверь, а в стене имелась пара калиток. Ту, что дальше от дома, постоянно держали запертой, отпирая лишь по необходимости. Однако соседские мальчишки порой лазали к нам через стену воровать фрукты, а значит, тот стрего тоже мог ее перелезть. Возможно также, что он, подобно Скьямацце, вышел следом за Каско из нашего дома. Зачем он к нам приходил? Возможно, отец, или мать, или брат втайне советовались с ним о чем-то... как знать? Я, со своей стороны, думаю, что он прилетел к нам в сад, как прилетают в сад птицы, приняв облик птицы, а может, и в собственном облике. Живя в Круговороте, ни сном ни духом не ведая об ингуми, все мы знали, что стрего умеют летать, когда пожелают. Может быть, вам, молодым, и смешно сейчас меня слушать, но знайте: в каждой из подобных историй – а слышали вы их от меня множество – имеется хотя бы крупица правды. Во многих даже куда больше крупицы.

Вначале мы думали, что Каско похоронят родные, однако его отец с обоими братьями погибли в том же сражении, когда его ранило, и из всей их семьи не осталось в живых никого, кроме бабки, такой же старухи, как я сейчас, выжившей из ума до полной неспособности справиться с каким-либо делом серьезнее выпечки пирога. Кажется, она дала отцу денег, и похороны от начала до конца организовал он. Мундир Каско, как я уже рассказывала, оказался ему слишком велик, и посему похоронили его в хорошей бархатной рубашке, из которой вырос мой брат. Что сталось с его одеждой и длинной саблей, выдернутой братом из могилы моего мужа? Об этом я даже не подозревала многие-многие месяцы...

Однако тут следовало бы уточнить: «моего первого мужа». Да будет тебе известно, Фава, замужем я побывала пять раз, хотя, глядя на меня ныне, ты вряд ли подумаешь, что кто-либо мог согласиться взять меня в жены. Мне и по сию пору нелегко рассказывать обо всем этом, а для вас с Морой подобные материи наверняка скучны, и посему сегодня я постараюсь разделаться с ними как можно скорее.

Следующим летом я вышла замуж снова. Человек второй мой муж был – просто чудо: и сердцем добр, и собою весьма хорош. Едва наступила осень, он отправился с парой друзей на охоту, в первый раз разлучившись со мной. И, по словам друзей, упал с лошади, а к тому времени, как они подоспели на помощь, испустил дух.

Многие месяцы я никак не могла в это поверить. Каждое утро просыпалась от стука служанки и поднималась с кровати в полной уверенности, что он вернется ко мне через денек-другой... однако, пока умывалась и одевалась, его гибель накрывала меня, стискивала, будто в кулаке... Ужасное было время.

Ужасное!

Миновало три года, и я вновь вышла замуж – за хорошего человека, спокойного, трудолюбивого, старательного. Готового, как сам выразился, ради меня рискнуть, бросить вызов проклятию. Видите ли, к этому времени многие вокруг поговаривали, будто я проклята... двадцати еще нет, а уже двух супругов похоронила. Самые злобные из злопыхателей намекали даже, что я сама же и довела их до могилы.

Год и пять месяцев прожили мы вместе в счастье и радости. Затем захворал мой отец. В то время наши работники по его поручению окапывали каналами одно из принадлежавших ему полей: осушенная, эта болотистая низинка, по мысли отца, могла стать неплохим пастбищем. Сам он подняться с постели не мог, а брат жил в городе, и потому отец попросил моего мужа взглянуть на поле, проверить, как движется дело. Звали его... то есть мужа, третьего из моих мужей... звали его Соленно. Вторым был Джойозо.

Соленно, сколько мне помнится, немножко превосходил Джойозо ростом... а может, мне просто так кажется за давностью лет. Тело его привезли в дом сплошь перемазанным болотной жижей. С тех пор я видеть не могу грязи и ила – спросите сына, он подтвердит. Пришлось матери отмывать его при помощи старушки Скьямаццы... я ей помочь не смогла. Бальзамировщики снова омыли его – по крайней мере, уверяли меня, будто омыли, однако от тела, пусть даже набальзамированного, обряженного во все новое, чистое, разило болотом, пока не закрыли гроб.

Однажды вечером я разговорилась с матерью. Не знаю... не могу сказать, сколько времени миновало со смерти Соленно. Неделя, две... а может, и месяц. Что-то наподобие. Охваченная отчаянием, я не знала, что делать. Снова и снова рассказывала ей, как любила Турко, а напоследок призналась, что словно бы трижды пережила его смерть.

Мать обняла меня и, понимающе кивая, выслушала, а после, когда я выговорилась и выплакала все слезы, сказала вот что:

– Ты же все это время старалась отыскать его заново. Я об этом догадывалась с самого начала, а теперь знаю точно. Что Соленно несколько походил на него, заметили все, а Джойозо постоянно напоминал мне Турко. И голос, и жесты... все то же самое.

Тут я, наверное, вздохнула и утерла глаза. Плакать уже не могла, как только что и рассказывала.

– Послушай меня, доченька. Турко в живых больше нет. Ищи того, кого полюбишь самого по себе, такого, как есть, а не из-за сходства с Турко.

Так я и сделала. Так и нашла отца Инклито. Хотите знать, как он выглядел? Взгляните на моего сына. Большущий, сильный, грубоватый, но добрый. Замечательный был человек, и меня полюбил, будто олень равнину. Бросил он сердце к моим ногам, и мы поженились. Прошел месяц. За ним другой. За ним третий. Миновал целый год! Я понесла, но сына потеряла, однако спустя еще год вновь понесла и родила Инклито. Вдвоем мы отлучили его от груди, вдвоем глядели, как он учится ходить...

И вот однажды муж показал мне пару старых сапог – нечищеных, сплошь в засохшей грязи.

– Чьи это? – спрашивает.

Гляжу я на них, гляжу... вроде знакомые, но больше я ничего сказать не смогла.

– Штурмовика сапоги. Кавалерийские. Твой брат в кавалерии не служил? Или отец, может?

Конечно же, то были сапоги Каско. Насчет Каско я при муже до того самого дня, кажется, даже не заикалась, но тут рассказала ему всю историю от начала и до конца, как сегодня рассказываю вам.

– А-а, – говорит муж, а сам ставит сапоги на пол и встает рядышком. – Нет, мне маловаты будут. Чересчур тесны. Ногу не втисну... и замечательно: вон, тут внутри пакость какая!

Поднял он правый сапог и показал мне острую белую занозу, с виду вроде обломка кости, насквозь пронзившую кожу голенища у самой щиколотки.

– Это ж клык шипохвостой гадюки, – объясняет, – если, конечно, я ничего не путаю. Кабы владелец сапог не расстался с саблей, не пришлось бы ему эту тварь каблуком топтать. По сей день мог бы жив быть.

Уверена, теперь-то вы понимаете, что произошло прежде. Джойозо, отыскав эти сапоги, отправился в них на охоту и укололся. Мало-помалу яд, засохший в клыке, проникал в кровь, и вскоре его оказалось довольно для остановки сердца. Ну а несчастный Соленно, также найдя их в дальнем углу перешедшего к нему шкафа, отправился в них осматривать заболоченное поле отца...

Все просто, логично, скажете вы? Однако я куда старше любого из вас, и, сдается мне, тут нужно добавить еще кое-что. Выходит, Турко отомстил за себя, как и предупреждал Каско тот стрего. Скажите, случалось ли вам когда-нибудь встречать человека, напоминавшего вас самих?

Нет? Никому не случалось? И тебе, Фава? И тебе, Инканто?

Качаете головами... и правильно. Таких не доводилось и не доведется встретить никому. Мне много раз говорили, будто такая-то и такая-то выглядит точь-в-точь как я. Я навещала ее, беседовала с ней и неизменно уходила восвояси с ощущением, будто женщины, схожей со мной еще меньше, не найти во всем круговороте. То же самое вышло и с Турко. Нам с матерью Джойозо и Соленно казались очень похожими на него, но самому Турко оба наверняка напоминали Каско... подобно Каско, соперничали с ним, добиваясь моей руки, и даже сапоги носили того же размера.

– Прекрасная история! – восхитился я. – Одна из лучших, какие я когда-либо слышал!

– А мне пришлось пережить ее, – откликнулась мать Инклито, – хотя подобного сорта истории куда лучше слушать, чем переживать самому, ты уж поверь, пусть даже и кончилось все так хорошо. Будем надеяться, на долю наших девочек такого не выпадет.

Тут в гостиную заглянула веселая, жизнерадостная, круглощекая девица в перепачканном переднике и сообщила, что ужин готов. Инклито вскочил с кресла.

– Чудесно, Они! Я уже с голоду помираю! Как там, состряпано ли для меня что-то особое?

– Мы думаем, тебе понравится, – подмигнув ему, отвечала девица.

Возглавляемые хозяином дома, мы, все пятеро, проследовали в изрядных размеров столовую. В дальнем углу ее, над полыхавшим в камине огнем, жарились на вертелах все четыре четверти туши годовалого холощеного бычка. Инклито, немедля посетовав на жару, распахнул пару окон, и, говоря откровенно, я бы нисколько не пожалел, отвори он еще пару, хотя Фава поспешила, поменявшись местами с Морой, подсесть ближе к огню.

Мать Инклито плотнее укутала плечи шалью.

– Ну что ж, Инканто, теперь твой черед. Рассказывай, а мы постараемся передавать блюда потише, чтоб не мешать.

Тем временем Инклито протянул мне бутылку вина, а я, поблагодарив его, наполнил заново свой бокал.

– Очень рад, что мать хозяина дома рассказала свою историю прежде меня, – начал я, – поскольку до этого тщился вспомнить нечто достойное выигрыша. Однако, выслушав ее, я понял, что шансов у меня нет, а значит, рассказывать можно любые глупости, какие ни придут в голову. Так я и сделаю, но прежде хотел бы спросить вас всех вот о чем. Рассказ пока что не начат, а стало быть, отвечать можно вслух и говорить, кто о чем пожелает. Знавали ли вы когда-нибудь хоть одного человека, вернувшегося живым с Зеленого?

– Туда не попасть никому, – откликнулась Мора. – Для этого собственную посадочную шлюпку надо иметь, и чтоб она тебя слушалась.

– И разве не оттуда являются к нам ингуми? – добавила мать Инклито. – Все утверждают, что да, а людей, улетевших туда из Круговорота, давным-давно нет в живых.

Я перевел взгляд на Фаву. Та отрицательно покачала головой.

– Да откуда ж нам знать, где кто побывал? – пророкотал Инклито.

– Насколько тебе известно, – подсказал я.

– Ну, может... – Поразмыслив, Инклито покачал головой: – Нет. Нет, не знаю таких.

– Моя история – о человеке на Зеленом, – сообщил я всем разом. – На веру ее принимать не прошу. Выслушаете с удовольствием – и то хорошо. Для меня этого будет вполне довольно.

Здесь следовало бы поместить мою собственную историю, но на сегодня я совсем уже исписался. Оставлю ее до следующего раза, присовокупив к возвращению Орева (вот это – случай вправду забавный). Но прежде чем закрыть этот старый пенал, несомненно, оставленный на пепелище лавки отцом с тем, чтобы я отыскал его, опишу-ка я крайне странный сон, привидевшийся мне прошлой ночью, в местной писчебумажной лавке. Мне очень, очень хотелось бы знать, что он может значить, а если не описать его на бумаге сейчас, пока свеж в памяти, наверняка ведь забудется.

Уснув, я вновь оказался в той самой яме, сидящим, в точности как некогда просидел там многие часы, на самой ее середине. Рядом со мной лежал экземпляр Хресмологического Писания – ученический, пухлый, но небольшой, отпечатанный на самой тонкой бумаге. Подумав, что мне, за неимением иного занятия, не помешает приготовиться мыслями к наступлению сциллицы, я поднял его и открыл. Напротив страницы с текстом обнаружилось изображение Сциллы, гравюра в красных тонах, и, пока я читал противоположную страницу, Сцилла, напрягая все силы, рвалась из своей наружу.

«О да, – подумал я, – то, что кажется мне гравюрой, для нее – перепонка, промасленная и выскобленная овечья кожа, туго натянутая поверх Священного Окна».

Во сне эта причудливая, дикая мысль выглядела безукоризненно верной и совершенно обыденной, словно нечто, известное мне с раннего детства, но отчего-то упущенное из виду.

Завершая чтение очередного стиха, я всякий раз бросал взгляд на богиню, упиравшуюся в страницу всеми пятью парами рук.

– На помощь! На помощь! – негромко, едва различимо донеслось до моих ушей. – Остер-регись! Остер-регись!

Совсем как та птица из истории матери Инклито...

Тут я проснулся, а может, только подумал, будто проснулся, однако печатное изображение Сциллы не отставало, звало:

– На помощь! На помощь!

Сев, я оглядел крохотную писчебумажную лавку, словно сроду не видывал бумаги либо счетных книг, и тут Орев, как за ним водится, воскликнул в точности тем же голосом:

– Смотр-ри в оба!

IV. Мой рассказ: история о человеке с черным мечом

Ну что ж, Инклито, о Грандечитте мне ровным счетом ничего не известно. Какие еще города вы с матерью посетили, прежде чем оставили Круговорот, мне неведомо тоже, однако повидать город, подобный Граду Ингуми на Зеленом, вам, полагаю, скорее всего, не пришлось. Что в нем особенного? Сейчас объясню, но для начала позвольте отметить, что в тех краях необычайно жарко и очень часты дожди. Слушая дальше, не упускайте это из виду.

Здания этого города выстроены не самими ингуми, так как ингуми не любят инструментов и неспособны ими умело пользоваться. Построили город Прежние – те же мастера-зодчие, что заложили основы вашего замечательного особняка. Уверен, в их времена город был просто великолепен: широкие улицы, уютные дворики, величавые башни... Однажды, еще в Круговороте, некая дама сказала, что мой родной город кажется ей убожеством, поскольку большая часть его зданий не выше одного-двух этажей, хотя среди них имелись дома и в пять, и даже в шесть этажей высотой, не говоря уж о нашей гордости, о башнях Хузгадо. Увы, ее родного города мне повидать так и не довелось, но, говорят, он украшен множеством великолепных строений – изящных воздушных башен и шпилей, вздымающихся над местными пальмами, словно столбы белоснежного дыма, обращенного кем-то из богов в камень.

Не сомневаюсь, во времена юности Града Ингуми та дама полюбила бы его всем сердцем, но к тому времени, о котором сейчас пойдет речь, великий город утратил, растерял всю свою красоту. Представьте себе прекрасную, гордую, мудрую женщину. Вообразите ясность ее взора и грациозную поступь, услышьте нежный звонкий напев ее голоса...

Ну как? Все ли видят ее и слышат? Теперь представьте, что она уже полгода мертва, а нам надлежит вскрыть ее гроб! Нечто подобное произошло и с Градом Ингуми: широкие улицы завалены битым камнем да искореженным металлом, поросшие лишайником здания серы повсюду, где не позеленели от мхов, а исполинские лианы, ползучие стебли толще руки сильного человека, тянутся от башни к башне, порой на такой высоте, что снизу кажутся всего-навсего паутинками.

Башни Града Ингуми не в двенадцать, не в пятнадцать и не в восемнадцать этажей, как в моем родном городе: этажей тех башен просто не сосчитать. Такое чувство, будто верхушки их упираются в небеса, пусть даже ты от них столь далеко, что едва можешь их разглядеть. Все они – и отвесные стены, и каждый выступ – поросли деревьями, словно утесы гор, и корни этих деревьев, ищущие пропитания, выламывают из каменной кладки громадные куски, щербящие, повреждающие нижние этажи зданий, с грохотом падая на мостовые. Что же до насекомых, плодящихся тучами в тухлой стоячей воде бесчисленных водоемов, болот и даже обычных луж, – все они без единого исключения назойливо, мерзко жужжат и жалятся на удивление больно.

Полученный тем человеком в дар от одного из Прежних меч был отнюдь не длинен, не тяжел, однако необычайно остр: клинок его, выкованный из черной стали (если, конечно, это вообще сталь), превосходил качеством любые известные нам с вами. Подобный меч следовало бы носить с гордостью, ибо с ним не шли ни в какое сравнение лучшие из лучших мечей, какие тому человеку доводилось видеть, включая сюда даже наградную саблю той самой дамы, охаявшей его родной город. Увы, носить его с гордостью изрядно мешал страх в сердце, да и от насекомых меч при всем своем благородстве не защищал ничуть. Вложив его в ножны, человек кое-как подогнал под себя поясную портупею, совсем не рассчитанную на человеческое телосложение, и так, с черным мечом у бедра, долгое время шел через Град Ингуми в сопровождении одного из Прежних, подарившего ему и портупею, и ножны, и меч.

В сопровождении... да, так мною и было сказано. Однако ж человеку с черным мечом у бедра нередко казалось, что он совершенно один, а порой – что рядом вместо одного шагает с полдюжины Прежних. Есть в жизни вещи, которых не сосчитать из-за их многочисленности – к примеру, морские волны или, допустим, листья в джунглях Зеленого. Но есть и другие, которых не сосчитать просто потому, что не сосчитать, наподобие ряби в пруду во время дождя. Таковы же временами и Прежние люди: единственный выглядит многими, а многие сливаются в двоих или троих. А бывает, и в одного. В такие моменты человеку с черным мечом казалось, будто Прежние стоят среди принесенных с собою зеркал, или...

Или, скорее, не стоят, а стояли некогда, в прошлом, однако давным-давно ушли прочь, а их удвоенные, учетверенные отражения, оставшись на месте, зажили собственной жизнью.

Из каждой трещины в плитах мостовой под их ногами тянулись кверху острые, точно сабли, листья болотного тростника вперемешку с причудливо искривленными деревцами. Мало-помалу заросли становились все гуще и гуще, все выше и выше, и вскоре у человека создалось впечатление, будто никакого Града Ингуми вокруг нет и никогда не было, или этот огромный город – всего лишь иллюзия, так как далекие башни по-прежнему расчерчивали небосвод зеленым и серым, однако вблизи взгляд, куда ни посмотри, всякий раз натыкался лишь на острые жесткие листья болотного тростника да кривые ветви.

Проделав изрядно долгий путь, они подошли к крутой лестнице, и человек с черным мечом, до сих пор полагавший, будто идет по ровной, сплошной земле, замер от изумления: взгляду его открылся еще один, нижний город под Градом Ингуми, царство слизней и темных сырых пещер, украшенных гроздьями оранжевых и пурпурных грибов, рассеченное надвое широкой извилистой рекой – черной, гладкой, как масло, однако тихо, неспешно струящейся вдаль.

– Настало время осторожности, – предупредил человека Прежний.

– Я уверял, что ингуми тебе не страшны и ты прошел через город невредимым, – сказал другой, – но здесь живут твари куда опасней ингуми.

– Тебе ничто не грозило, но теперь ты в опасности, – прибавил еще один.

Тут человек наш увидел, что Прежний, одаривший его мечом, пусть даже стоя с ним рядом, спускается вниз впереди, и двинулся следом. Вдоль берега черной реки тянулась дорожка наподобие набережной, местами узенькая, местами еще того уже, а кое-где вовсе искрошившаяся в щебень, осыпавшийся из-под ног человека с черным мечом, угрожая увлечь его в воду.

– Как же мы заблуждались, как обманывали самих себя! – вздохнул один из Прежних, указывавший ему путь. – Думали, что строимся здесь не на одну эпоху, однако... еще тысяча лет, и всего, что ты видишь, не станет.

– Сколько нас здесь? – спросил человек с черным мечом, оглядевшись по сторонам, но никого не увидев.

– Вас двое, – ответил один из Прежних.

Тут человек с черным мечом разглядел в воде труп, перевернутый вниз лицом. Остановившись, он обнажил меч, присел на корточки у края осыпавшейся дорожки, зацепил труп загнутым острием, потянул к себе, но клинок лишь рассек спину трупа, оставив в ней зияющую рану, не исторгшую ни капли крови и, разумеется, не причинившую мертвецу боли.

В конце концов он, с замиранием сердца склонившись к воде ниже прежнего, сумел дотянуться до руки мертвого и потянул тело к себе, однако из оставленной мечом раны выскользнул мясной червь толщиной в его большой палец и, вскинув белесую, лишенную глаз головку, метнулся к нему, точно наносящая удар гадюка. Отпрянув назад и едва не свалившись в воду, человек рассек червя надвое, а после кое-как ухитрился оттолкнуть труп от берега, хотя острие меча вошло в плоть на целых четыре пальца.

– Чего ты хотел от собрата? – осведомился один из Прежнего народа.

На это человек с черным мечом ответил, что надеялся предать тело земле и помолиться о духе умершего.

– Этого я и опасался. В клоаку, которую ты согласился отворить, я с тобой не пойду. Там с тобой рядом останутся лишь такие, как он. Идем.

Оба двинулись дальше. По пути они то и дело видели в тихой, спокойной реке тела умерших, а между тем город смыкался, смыкался над рекой и над их головами. Вскоре полоска дневного света, отраженная в темной воде, сузилась до ширины мужской ладони.

– Должно быть, по ночам здесь ужасно, – заметил человек с черным мечом.

– Теперь здесь ужасно в любое время, – ответил один из Прежнего народа, – а там, куда ты идешь, всегда ночь.

В тот же миг в темных углах и в воде, как будто голос Прежнего неким загадочным образом заставил их показаться, вспыхнуло множество глаз – изжелта-зеленых немигающих глаз, изучающе уставившихся на человека с черным мечом.

Там, где полоска дневного света исчезала, сходя на нет, возвышался алтарь из камня и бронзы. Образ позади алтаря оказался столь истертым, растрескавшимся, что человеку с черным мечом не удалось понять, какой облик имела фигура божества изначально – мужчины ли, женщины, зверя, звезды или вовсе чего-то неведомого.

– То была наша богиня чистоты, – пояснил ему один из Прежнего народа.

– Поможет ли моему делу, если ей помолиться?

Один из Прежнего народа отрицательно покачал головой.

– Однако я все равно помолюсь ей, – решил человек с черным мечом.

Преклонив колени, он наговорил множество явных глупостей, рассказал Прежней Богине чистоты и о доверенном ему поручении, и о жене с сыновьями, и о далекой родине за бескрайней бездной.

К тому времени, как он поднялся на ноги, один из Прежнего народа исчез, однако поверх холодного алтаря Прежней Богини замерцал огонек. Человек с черным мечом потянулся к огоньку, коснулся его и... нет, ничего не нащупал, но легкий нажим пальцев сдвинул огонек с места, словно камешек или прутик. Тогда он сжал огонек в кулаке, и вокруг вновь воцарилась тьма, однако, стоило ему разомкнуть кулак, огонек засиял по-прежнему. Едва человек с черным мечом повернулся лицом к реке, изжелта-зеленые глаза, поблескивавшие, взирая на него из-под воды, ушли в глубину, а как только он повернулся лицом к берегу, изжелта-зеленые глаза, алчно таращившиеся на него из темноты, разом угасли.

Сколь далеко ушел он, миновав алтарь и отправившись дальше, сказать не могу. Порядком уставший, человек с черным мечом часто останавливался передохнуть, а путь оказался нелегким, отчего он, сделав лишь сотню шагов, всякий раз полагал, будто одолел весьма, весьма изрядное расстояние.

В конце концов набрел он на обнаженного старика, гложущего человечью ногу. Услышав его шаги, старик поднял голову, и человек с черным мечом увидел, что он слеп, что глаза его пусты, белесы, словно сваренные вкрутую яйца.

– Назад! – заорал старый слепец, подхватив с земли ржавый нож и судорожно замахав им перед собой.

– Мне нужно лишь пройти мимо, – сказал в ответ человек с черным мечом. – Зла я тебе не сделаю.

Услышав его голос, слепой старик прекратил полосовать ножом воздух.

– Так ты... так ты жив, – запинаясь, проговорил он и потянулся к человеку с черным мечом, хотя тот остановился довольно далеко.

– Так и есть, – подтвердил человек с черным мечом. – Если ты боишься ингуми, не бойся, я не из них.

– То же самое стряслось и со мной, – сказал ему слепец. – Остался без капли крови, вот меня и сбросили сюда, посчитав мертвым.

– Давно ли это случилось? – спросил человек с черным мечом.

– По-моему, да, – отвечал слепец.

Собственного имени он уже не помнил, названия города, отправившего его со спутниками на Зеленый, тоже – полагал лишь, что кто-то велел им лететь, а как только посадочная шлюпка приземлилась, все они угодили в лапы ингуми. Наконец человек с черным мечом велел слепцу встать, а когда тот встал, постарался помочь ему выпрямиться, чтобы проверить, насколько он высок ростом, однако выпрямить спину слепец оказался не в силах.

– Понимаешь, я вот все думаю: не Чистик ли ты? – пояснил человек с черным мечом. – Не тот ли ты самый Чистик, которого я знал когда-то, убивший человека по имени Гелада? Гелады я сам, правда, ни разу не видел, однако он очень, очень походил на тебя... вот только слепцом не был.

– Так я не слепой, – возразил слепец.

– Волей богов возможно и не такое. Чистик... не говорит ли тебе о чем-нибудь это имя?

Казалось, слепец ненадолго задумался.

– Нет.

– Ну а Синель? Это имя тебе не знакомо?

– Синель? Синель... Синель, – забормотал слепец, словно мусоля, пробуя новое имя на вкус. – Нет, не знакомо, – наконец отвечал он.

Пожав плечами, человек с черным мечом объяснил, что ему поручили.

– Так я тебе покажу! – с готовностью предложил слепец и, не дожидаясь ответа, заковылял вперед. – Эти-то скверные. Хуже некуда...

Тут он захихикал, засмеялся себе под нос, отчего человеку с черным мечом живо вспомнился безумный хохот неких зверей, знакомый по очень, очень похожим местам.

– Скверные, да, – повторил слепец. – До хороших-то, свеженьких не добраться...

Внезапно он остановился как вкопанный.

– А ты до хороших добраться хочешь, до свеженьких, а? Верно я говорю?

Человек с черным мечом поднял полученный в дар огонек так, чтоб оценить выражение его лица, однако, изъеденное язвами, искаженное злобой, лицо слепца оказалось столь жутким, что он немедля сомкнул кулак.

Тела – мужские, женские, детские – заполняли водовод доверху, хотя до потолка туннеля при всем желании не дотянулся бы даже самый рослый человек. Одни, лишь недавно начавшие гнить, страшно раздулись, другие истлели едва ли не до костяков.

– Они их спускают сюда, а я подбираю, – забормотал слепец, – да только жизни в них нет ни капли.

Человек с черным мечом взмахнул оружием, и черный клинок начисто, с одного маха, рассек ногу мертвой женщины под коленом. Пинок, и голень со ступней, упавшая к его ногам, полетела в воду.

– Значит, тебя бросили в клоаку, посчитав мертвым, – сказал он слепцу. – Что ж, это мне вполне понятно, но вот вопрос: отчего ты остался здесь?

Слепец, не ответив, обогнул его и принялся копаться в груде мертвых тел. Заржавленный нож в его руке казался чем-то вроде щупика некой незрячей, бескостной водяной твари.

– Бери что хочешь и ступай, не мешай, – велел ему человек с черным мечом. – Мне дело закончить нужно.

– Я до конца здесь побыть хочу, – сообщил слепец. – Поглядеть, как оно выйдет.

Отодвинул человек с черным мечом его за спину и давай рубить, кромсать, крошить трупы – благо черный клинок рассекал таз взрослого человека легко, словно топор лучинку. Недолгое время спустя зловонные соки тления забрызгали его руку по самое плечо. И вот наконец, когда ему начало казаться, будто он разрубил на части не меньше сотни мертвых тел, вода, до этого лишь сочившаяся сквозь завал по капельке, брызнула струйками, потекла ручейками. От чистоты она, разумеется, была далека, однако человеку с черным мечом показалась чистейшей, и он, отложив в сторону дарованный ему меч с огоньком, поспешил вымыть руки, а заодно ополоснуть лицо.

– Это все прошлое, видишь, нет? – проворчал слепец. – Прошлое. Упорствует... держится...

– Но теперь-то воды течет больше, – вновь берясь за оружие, откликнулся человек с черным мечом. – Пусть ненамного, но больше.

– Вода... она тут вечно течет.

– Но эта вода – новая. Новая и, сдается мне, куда лучше прежней.

Казалось, поднятый человеком с черным мечом огонек совсем ничего не весит.

Освобожденный острием меча, безликий изувеченный труп рухнул на дорожку, им под ноги, и человек с черным мечом пинком ноги столкнул его в реку.

– Сдается мне, я понимаю, о чем ты. Возможно, понимаю даже лучше тебя самого. В прошлом этот круговорот, называемый среди нас Зеленым, принадлежал ингуми. Все эти люди, прибыв сюда, снабжали их человеческой кровью. Этот порядок нужно изменить.

С этим он вновь принялся рубить завал, вскрывая грудные клетки умерших собратьев, людей, раскалывая надвое черепа, отсекая руки и ноги.

– Изменить... освободив путь... будущему.

Едва умолкнув, он почувствовал спиной прикосновение пальцев слепца, и сразу же понял, что оно предвещает. Вмиг развернувшись, взмахнул он черным мечом в попытке отразить заржавелый клинок, и тут могучий поток ударил ему в спину: завал наконец подался.

Унесенный буйным течением далеко-далеко, не захлебнулся он разве что чудом. Когда же ему удалось выбраться на речной берег, взгляду его открылась стена деревьев – деревьев неописуемой величины, высотою превосходящих любые строения, деревьев с титаническими ветвями и множеством, бессчетным множеством густой шелестящей листвы, заслонявшей собою башни Града Ингуми, а верхними листиками касавшейся самих звезд.

– Подобные истории не для застолья, Инканто, – упрекнула меня мать Инклито. – Я ни кусочка проглотить не смогла!

С излишней энергией отрезав кусочек от ломтя говядины, она рассекла его на два меньших.

Я совершенно искренне попросил у нее извинения.

– Это вправду просто сказка? – осведомилась Мора. – Только что выдуманная из головы?

Проголодался я здорово, но до сих пор не имел возможности хотя бы попробовать угощение, грудой наваленное Инклито мне на тарелку, а посему лишь пожал плечами и принялся за еду.

– Но ведь никто не требовал, чтоб все истории, рассказанные нынче вечером, непременно были правдивыми, – напомнила мать Инклито внучке. – Допустим, твоя подруга Фава начала с сущей правды, и что из этого?

Фава очаровательно улыбнулась.

– Все истории лживы, причем лживее тех, что должны быть правдивыми, не найти. Выдумки просто прибавляют к первому слою лжи второй.

– И твоя тоже? – усомнилась Мора, повернувшись к ней.

– И моя тоже, хотя я старалась рассказать ее как можно правдивее. Однако тут следовало бы спросить, отчего Инканто выбрал для нас именно эту историю.

С этими словами Фава поднесла ко рту ломтик вареной картошки, но, не дождавшись отклика, опустила вилку.

– Ладно, если никто об этом не спросит, спрошу сама. Но лучше бы это сделал твой отец.

Инклито, крякнув, проглотил разжеванный кусок мяса.

– Ну а как в этом смысле насчет твоей собственной истории? Ответь-ка, Фава, отчего ты решила рассказать нам о том злосчастном мальчишке, найденном в горном ручье?

– Оттого, что мне не пришло в голову ничего лучшего, – объяснила Фава. – Я ведь рассказывала первой, и думать мне пришлось поскорее. А у твоего стрего было полно времени на раздумья, и притом он слишком умен, чтобы рассказывать историю только ради победы в игре.

– Называть Инканто «стрего» крайне невежливо, Фава, если сам он это отрицает, – строго заметила мать Инклито. – Он же наш гость!

– Ладно, если папка не хочет спрашивать, спрошу я, – подала голос Мора. – Инканто, для чего ты рассказал обо всем этом?

Я пригубил вина, выигрывая время на размышления.

– Во всех историях, рассказанных нынче вечером, говорилось о долге. По крайней мере, мне думается именно так. Тебя скверно приняли в палестре, а посему Фава решила, что ее долг – помочь тебе, как она и поступила. В ее собственной истории она решила, что долг велит ей спасти малыша от матери, а когда он исчез, отправиться на поиски.

Инклито согласно кивнул.

– И Мано тоже исполнил долг, а ведь родного брата убить задумал! Однако я вот что хотел бы насчет истории Фавы спросить. Мальчишка тот, Фава... как ты его назвала? Брикко? В конце ты сказала, что к родным он так и не вернулся, верно?

Фава кивнула.

– Но та соседская мелюзга, мальчишки, с которыми он обычно играл, то и дело видели его, так? И сказали: он, дескать, украден Прежним народом?

Фава кивнула снова.

– Ну а раз они видели этого Брикко, стало быть, Прежние приводили его обратно?

Фава расхохоталась – весело, от всего сердца, и смех ее оставил у меня ощущение, будто она куда взрослее, чем кажется с виду.

– Жаль, не додумалась их об этом спросить! Не знаю. Не знаю, что и сказать. Возможно, он время от времени убегал от них, пытался вернуться к родным, к прежней жизни.

– Но не сумел, – отметил я.

К этому времени я уже был уверен, что не ошибся на ее счет.

– Человека из истории Инканто провожал Прежний, – не желая отступаться от выбранного предмета, продолжил Инклито. – И этот Брикко тоже смахивает на одного из них... прямо-таки будто сам к ним присоединился.

Фава кивнула.

– Уверена, поэтому другие детишки его с ними и связывали.

– Но их же нет уже ни единого, верно, папка? – возразила Мора. – Ты сам постоянно так говоришь.

– Истории-то разные есть, – проворчал Инклито, отрезая себе еще ломоть говядины. – Вот и нынче нам одну из таких историй довелось выслушать.

– И дома старые, – добавила Мора. – Не как наш, а совсем старые, их дома, никому не нужные... – Неторопливость речи придавала ее словам куда больше веса, чем Мора вкладывала в них сама. – Люди смотрят на них, а по ночам видят, как путники там ночуют, и воображают, будто Прежних у нас в поселении полным-полно, только нам их не найти.

– Инканто в них верит, – объявил ее отец.

– А что тебе, Инканто, о них известно?

Мать Инклито, потянувшись через спинку его кресла, коснулась моего плеча.

– Поешь хоть немного! Погляди: ты же до сих пор почти ничего не съел!

Дабы доставить ей удовольствие, я отправил в рот еще кусочек жаркого.

– Видишь ли, мне до сегодняшнего ужина пришлось попоститься, так что съеденного более чем довольно.

– А еще ты так ничего и не сказал о моей истории, – добавила она с тем же упреком в голосе. – Сказал, что сегодня все рассказывали о долге, но я-то вела речь о призраках и ведовстве.

– В таком случае я ошибся, за что нижайше, покорнейше прошу меня извинить.

– А ты, Инканто, в ведовство веришь? – полюбопытствовала Мора. – В стрего и стрег, как бабушка? В призраков?

Мне крайне ярко, отчетливо вспомнился призрак Гиацинт – особенно его воздействие на Свина, но о сих воспоминаниях я предпочел умолчать.

– В призраков верю, – ответил я. – Однажды, давным-давно, лучший из людей – лучше него я не знал и не знаю – рассказывал, что ему самому являлся призрак почтенного старика, с которым он жил рядом, которому помогал. Лгать мне, да и вообще кому-либо, он бы без крайней нужды не стал, а ошибиться, с его-то наблюдательностью, не мог никак.

Вздохнув, я повернулся к матери Инклито.

– Что же до твоего рассказа, по-моему, там свой долг исполнил дух Турко. Думаю, Турко, твой муж, счел долгом оберегать тебя от Каско и от тех двоих, опасаясь, что они таковы же, как Каско, или могут стать такими же со временем. Сама ты сходства с Каско за ними не замечала?

Мать Инклито отрицательно покачала головой.

– Должно быть, умершие видят людей по-иному, – рассудил я.

– Вот и я так же думаю, – закивав, поддержал меня Инклито. – И мужчины с женщинами – то же самое. Допустим, девчонка сходит с ума по какому-то парню. Ее матери он тоже нравится, хотя на словах она в этом не признается ни за что. А отцу сразу ясно: пройдоха он, вор и лодырь. Сколько раз сам такое видел!

– А ты так и не ответил на папкин вопрос насчет Прежнего народа, – напомнила мне Мора, – и про ведунов ничего не сказал. Если ты веришь в призраков, значит, в ведунов должен верить тоже.

– В существование людей, слывущих ведунами и ведьмами, я верю вполне, – ответил я. – Возможно, некоторые из них полагают выгодным способствовать распространению веры в ведовство.

– То есть в ведьм веришь, а в ведовство нет, – подытожила Мора.

Фава хихикнула.

– Если угодно, да, можно сказать и так. По-моему, справедливо. Однако, Мора, позволь задать вопрос о твоей истории. Кажется, ты говорила, или, по крайней мере, подразумевала, что дочь великана отнюдь не блистала знаниями на уроках. Скажи, все ли предметы давались ей из рук вон скверно или же только некоторые?

– История уже кончена, – объявила Мора.

– А я знаю одну девочку, находящую ответ раньше наставника, – вставила Фава.

– Ты об арифметике? Так я и думал. Случается, некоторые сами не знают собственных сильных сторон. По-моему, Мора как раз из таких. А тот человек, предостерегший Каско, – добавил я, видя, что мать Инклито вновь собирается заговорить, – вправду ведун... если хотите, стрего. Как он попал в сад, мне неизвестно, но, судя по рассказу хозяйки дома, сделать это уж точно было отнюдь не сложно. Ну а что до предостережения в адрес собравшегося осквернить могилу... по-моему, всякому ясно, что ни к чему хорошему подобные вещи не приведут, и великой мудрости для этого вовсе не нужно. Не ужаль Каско шипохвостая гадюка, все отвернулись бы от него, едва узнав о его поступке.

Собравшиеся за столом дружно закивали.

– Сегодня меня не раз и не два называли мудрым, – продолжил я. – Сам я, конечно, мудрецом себя не считаю, однако мне, к счастью, хватает ума понимать, что сильные чувства любого рода нередко толкают людей, включая сюда и меня, на всевозможные глупости. Добрые чувства – к примеру, любовь – порождают поступки, глупые восхитительно. Злоба, враждебность и жадность толкают на глупости наподобие той, о которой нам рассказала хозяйка этого дома.

Инклито, вновь согласно кивнув, сглотнул.

– Жадность... до чужих карточек, стало быть?

– Именно, а также жадность в еде, – отвечал я. – Вот я решил сегодня съесть разве что самую малость, а погляди-ка! – Действительно, за разговорами я опустошил тарелку едва ли не дочиста. – И многое, многое другое.

Инклито указал на меня столовым ножом.

– Но в Прежних ты веришь.

– Поскольку поместил одного из них в сегодняшнюю историю? Это же просто история, о чем я и сказал еще в самом начале.

– Нет. Потому как Мора сколько раз уже добивалась от тебя ответа «не верю», но не добилась.

Тут уж мне, хочешь не хочешь, пришлось признать его правоту.

– Известно ли тебе, что за морем есть еще один материк? Конечно, отсюда до моря, насколько я понимаю, далековато...

– Наверное, есть. Если не другой материк, то дальняя сторона нашего, – согласился Инклито, начертив круг в лужице подливы на дне стоявшей перед ним тарелки.

– Его жители называют Прежний народ Соседями. То есть сознают, что живут рядом с ними, и отразили сей факт в данном им названии.

Переводя дух, я осознал, что объелся сверх всякой меры, и, вспомнив о скорой, неотвратимой перемене блюд, твердо решил ни к чему больше не прикасаться.

– Что до меня самого, я ходил с ними рядом, рядом с ними сидел у костра, и посему знаю: они существуют. Просто ушли отсюда, подыскав себе новый дом, обращающийся вокруг другого короткого солнца. Однако у них есть от нас позволение навещать этот, наш круговорот, когда бы они ни пожелали.

Брови Фавы не поднялись – взлетели кверху.

– Кто же это им позволил?

В этот миг я явственно, даже слишком явственно разглядел, что ее пышные светлые брови – всего-навсего мазки краски, пересекающие лоб поперек.

– Я.

– Значит, ты вправду был там? – заинтересовалась Мора. – На этом самом заморском материке?

Приглядевшись к ее широкому, грубоватому лицу – предельно серьезному, сосредоточенному – я понял: она вовсе не столь неприглядна, как показалось мне поначалу. Разумеется, в сравнении с Фавой ее черты изрядно проигрывают, и лишнего веса в ней, даже при отнюдь не хрупком сложении, не так уж мало, однако недвусмысленного намека на красоту бабки не в силах затмить ни чрезмерная величина крючковатого носа, ни ширина рта.

– А велика ли разница, отвечу я «да» или «нет»? – откликнулся я. – Ведь если я соврал о беседе с Соседями у костра, что мне мешает наврать с три короба и о собственных странствиях? Вот именно, ничто. У рыбаков в обычае рассказывать небылицы о богатстве улова, а у путешественников – о чужеземных поселениях, посещенных ими... по крайней мере, такова уж у нас, путешественников, репутация.

– А как тебя звали до тех пор, пока ты не пришел сюда и не сделался Инканто? – выпалила Фава.

– Раджаном, – ответил я. – Имелись у меня и другие имена, но, сдается мне, разыскиваешь ты именно это.

Тут Фава подалась ко мне и, изо всех сил стремясь произвести на меня впечатление искренности, забылась, позволила иссиня-зеленым глазам замерцать в неярком свете горящей свечи.

– Я и не думала искать тебя, Инканто. Честное слово.

– Да ты и впрямь стрего! – воскликнула мать Инклито.

– Вовсе нет, сударыня, – возразил я, – однако исцелить тебя по мере сил постараюсь. Если по завершении сей великолепной трапезы кто-либо снабдит меня листом бумаги, я напишу тебе кое-какие указания. Ничего сложного в них нет, и, следуя им в точности как написано, ты, вне всяких сомнений, вскоре отметишь улучшение самочувствия.

Случившееся далее настолько нелепо, что я с трудом решился продолжить рассказ. Стремительно ворвавшийся в распахнутое окно Орев облетел стол и, усевшись ко мне на плечо, каркнул:

– Птичка... тут! – а после прибавил: – Твар-рь... др-рянь! Сквер-рная!

V. В джунглях Зеленого

Нынче ночью торговец письменными принадлежностями Аттено снова позволил мне остаться в лавке, да еще снабдил купленным специально для меня тюфячком, подушкой, простынями и тремя одеялами, но вчера я так замечательно выспался (устроившись в бочке, обнаруженной в одном из окрестных проулков), что теперь никак не могу уснуть. Что ж, если так, продолжу писать.

Сижу я на обычном месте, у витрины лавки, жгу масло Аттено в его же лампе и пишу на позаимствованной у него же бумаге: все, что он подарил мне раньше, истрачено на описание позавчерашнего ужина у Инклито до последнего листочка. Сколько мне помнится, так много в один присест я не писал еще никогда. Даже в то время, когда мы с женой сочиняли книгу о Шелке, мне ни разу не доводилось просидеть за работой столь долго без перерывов на отдых либо помех и исписать за раз такую уйму страниц.

С той минуты, как к нам, точно снег на голову свалившись, ворвался Орев, почти ничего примечательного не произошло, однако я получил два письма. Моего друга лавочника (кстати, надо бы придумать, как расплатиться с ним за позаимствованную бумагу) сей факт привел в восхищение.

– Письма, – силясь скрыть удовольствие, объявил он, – верный признак человека достойного. Достойного и просвещенного.

Коснуться пером бумаги, не оставив в его кармане крохотных квадратиков серебра, называемых здесь «дольками», или «дольками карточек», в Бланко не мог никто, о чем он был прекрасно осведомлен. Что ж, раз уж я начал эту бессвязную повесть о путешествии обратно в Круговорот с переписанного по памяти послания из Пахароку, помещу здесь и эту пару писем.

Двое юношей, только что прошедших мимо витрины с громадными псами на поводках, отсалютовали, увидев меня за стеклом в круглом оконном проеме. За спинами их, накрест переброшенные через плечо, висели пулевые ружья – помнится, на тот же манер носили оружие наши гаонские штурмовики. Стоило отсалютовать им в ответ, я вмиг, не бормоча никаких заклинаний, не принеся в дар Фельксиопе даже самой захудалой мартышки, вновь сделался прежним мальчишкой пятнадцати лет, однако отнюдь не самым младшим из Добровольцев Генералиссимы Мяты. Некогда ставший штурмовиком остается штурмовиком на всю жизнь. Вне всяких сомнений, примерно то же самое – быть может, даже в куда большей степени – чувствовал и Паук. Следовало бы написать об этом хоть что-нибудь в нашей книге, но поздно: сделанного не воротишь.

Грядет война... война не только для Бланко, но и для меня. Дабы воздать себе должное: оставляя Вечерню в той милой лодочке у берега Нади, я даже не думал скрыться от них навсегда. Ну на неделю... может, дней этак на десять, хотя в то время рассчитывал на куда более долгий срок. Что ж, ладно. Биться с ними мне не впервой, а вместо пулевого ружья и черного меча при мне азот Гиацинт. Пускай поостерегутся.

* * *

Выше мне, совсем как в Гаоне, пришлось начертать три круговорота. Нет, не потому, что я отходил куда-то, либо уснул, либо тешил плоть с какой-нибудь женщиной. На сей раз я просто-напросто, на часок прервав труд, играл с Оревом да боролся с собственной совестью. Но вот часы отбили наступившую и миновавшую полночь, и...

Многим ли я обязан моему демоническому сыну? Что именно ему должен? Поклялся никому не рассказывать и не расскажу, но что означает «рассказывать»? Сняв с двери толстенный засов, выйдя на улицу, остановив первого встречного и объяснив ему все, как хотелось бы, клятву я, вне всяких сомнений, нарушу. Но что, если написать обо всем здесь? Кто когда-либо станет читать мою писанину?

Из рук вон неаккуратно свернутое письмо Фавы скрепляла печать с нечетким, размазанным изображением цветка. Будь это в Новом Вироне, цветок наверняка оказался бы ее «соименником», а здесь... даже не знаю. Широкие лепестки, короткий стебель, и все это крайне скверно оттиснуто на розовом воске. Ясное дело, доверить такое бедняжке Море она не могла...

Говорят, она учится с Морой в палестре, причем учится просто блестяще. Что ж, этого и следовало ожидать, однако чистописание ей наверняка не дается, если, конечно, она не измыслила какого-нибудь непредставимого, невообразимого жульничества. Для родных Моры обе они, по-видимому, носят маски: Фава по определению превосходно успевает по всем предметам, а Мора по определению отстает, если не хуже того. Однако ж не так все просто. Если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в женских характерах, Мора должна писать убористо и весьма, весьма аккуратно.

К бочке, служившей мне спальней, она явилась в простеньком платье, наверняка из нарядов, предназначенных для палестры, однако нацепила едва ли не все свои небогатые детские украшения и не забыла о духах. Что творилось у нее в голове, какие мысли побудили ее нарядиться для визита ко мне таким образом? Об этом мне остается только гадать.

Во-первых, платье. День в палестре был учебный, и, видимо, она сомневалась, что ей хватит духу пропустить классы. Вместо этого Мора рассчитывала разыскать меня быстро, а в палестру отправиться после. Таким образом, она не рисковала почти ничем – возможно, лишь схлопотать «птичку» за опоздание.

«Возможно»... любимое словцо патеры Шелка, отчего я и стараюсь его избегать. Какое, спрашивается, право имею я подражать Шелку в речи? Наверное, никакого... хотя стараюсь же подражать ему во множестве прочих отношений – прежде всего, в образе мыслей. Можно ли мыслить, как Шелк, не прибегая к его излюбленным выражениям? Правду сказать, действительно мысля, как Шелк, я задумался бы о сем много раньше. Сказать: буду-де следовать логике, – это пустые слова. Вот следовать логике – это все, если, конечно, действуешь с добрыми побуждениями.

Однако добрые побуждения не извиняют дурных поступков, как я и сказал Море. Надеюсь, я обошелся с нею не слишком строго, хотя строгость старался блюсти... знаю ведь, что ей, бедняжке, по сути, еще ребенку, довелось пережить.

– О признании просить не стану, – сказал я, – поскольку для меня оно не так уж важно. Правоту мою ты осознаешь наверняка, и этого вполне довольно.

Мора серьезно, без тени улыбки кивнув, уселась на голой земле перед бочкой, скрестила ноги, одернула на коленях подол чистенького голубого платьица. За разговором нас видели с полдюжины человек. Что они, интересно, о нас подумали?

– Созревание – дело сугубо индивидуальное. Одни могут созревать лет в одиннадцать, а у некоторых, у считаных единиц, дело затягивается до восемнадцати с лишним. Как правило, чем человек крупнее, тем дольше ждать.

Тут я сделал паузу, давая ей время осмыслить услышанное.

– Говоря о величине, я имею в виду не только рост, но и вес. Ты – девочка рослая и, по всему судя, – (так я избежал слова «возможно»), – об этом осведомлена. Быть может, даже чересчур хорошо. Кроме того, ты, как и я, толстовата. Я с этим стараюсь бороться, хотя и по иным причинам, но следовать моему примеру тебя вовсе не призываю. Если ты собою довольна...

Мора отрицательно покачала головой.

– В таком случае дело можно исправить. Преуспеешь – станешь женщиной раньше. О том, что значит стать женщиной, лучше поговори с бабушкой. Начнутся кровотечения... и, будучи не готовой к этому, ты можешь изрядно встревожиться.

Мора кивнула.

– Ты вправду думаешь, будто когда-нибудь я могу?..

Оборвав фразу на полуслове, она потупилась, уткнулась взглядом в разделявшую нас полоску земли.

– Хор-рошая девочка! – заверил меня Орев.

– Ну, беспокоиться о замужестве тебе пока рановато, – напомнил я, – но – да. Думаю, да.

Мора подняла взгляд. Ее застенчивая улыбка засияла золотом.

– Ты, Мора, завидуешь миловидным девушкам. Что ж, дело вполне естественное, но...

– Вроде Фавы.

– Фава вовсе не миловидная девушка, и даже не симпатичная девчонка, а лишь притворяется ею. Кто она такова, нам с тобою известно.

Вопреки всем моим ожиданиям, Мора не возразила ни словом.

– Да, зависть к ним – дело вполне естественное, – продолжил я. – Глупо, конечно, но не во вред, и все-таки будь осторожна. Гляди, как бы зависть не переросла в ненависть.

– Постараюсь, – кивнула Мора с предельной серьезностью на лице.

– Ни на минуту не упускай из виду, что они также могут тебе завидовать.

– То есть моим родным... отцу моему.

В ее голосе зазвучали нотки обиды.

– Полагаешь, тебе жилось бы куда как радостнее, не будь твой отец богат, не будь ты его единственной дочерью и не люби он тебя так крепко? Ошибаешься, Мора. Уж поверь, ошибаешься.

– Он хочет, чтоб ты перебрался жить к нам.

– Знаю. Еще вчера вечером вовсю уговаривал.

– А отчего ж ты не согласился?

– Поскольку не был уверен, что меня примут с радостью.

– Бабушка считает, ты просто чудо! Ты-то не заметил, наверное, но она то и дело напоминала папке, чтоб уговорил тебя пожить у нас – и на словах, и так, взглядами.

– Ну нет, я все видел и слышал. Понимаешь, Мора, тревожусь я отнюдь не на счет твоей бабушки.

Мора заметно смутилась.

– Папка письмо тебе написать собирается. Сам сказал.

– Я предпочел бы получить письмо от тебя.

Вновь столь же серьезный кивок.

– Ладно, вот только домой вернусь.

– Уверен, Фава постарается отговорить тебя.

– А я ей не скажу.

На время умолкнув, Мора вздохнула и вдруг с внезапной горячностью выпалила:

– Ее же сожгут, если прознают!..

– В таком случае оставаться у вас с ее стороны весьма неразумно, – как можно бесстрастнее заметил я.

– Папке расскажешь? Он ее сам, своими руками сожжет. Ненавидит их люто.

– Как и большинство людей. Быть может, и расскажу, а может, и нет. Но, разумеется, не стану, пока не сочту сие совершенно необходимым.

В глазах Моры, под полукружьями густых темных бровей, отразилась растерянность.

– Ты разве не ненавидишь их тоже?

– Нет, – отвечал я. – Видишь ли, Мора, я побывал на Зеленом и вернулся оттуда. Знаю, в подобное трудно поверить, но это святая истина. Побывал.

– Шелк... Хор-роший! – счел нужным прийти мне на помощь Орев.

Однако Мора не удостоила его даже взгляда.

– Говорят, ингуми убивают всех, кто туда ни отправится.

– Знаю, слыхал. Но это неправда. Ты ее об этом не спрашивала?

– Мы об этом не разговариваем, – пояснила Мора, понизив голос до шепота.

– Вовсе не разговариваете о ее истинной природе?

Мора, стараясь не глядеть мне в глаза, отрицательно качнула головой.

– Откуда же ты все знаешь?

– Догадалась.

– Видела ли ты ее хоть раз не... не в виде Фавы?

– Нет, – все так же, шепотом, ответила Мора, но тут же изрядно повысила голос: – Не видела и не хочу. Не хочу.

– Не думай, Мора, я ни в чем тебя не виню. Мало этого, один ингум был мне сыном. Способна ли ты в такое поверить?

– Нет, – повторила Мора.

– Однако ж это тоже чистая правда. В случае с Фавой ты долгое время даже не подозревала, кто она такова, а после, должно быть, еще дольше колебалась да сомневалась. Со мной получилось не так. Мне всерьез угрожала неминуемая гибель, а он помог мне и показался в настоящем, в собственном виде... а я перепугался настолько, что даже не счел это странным.

– Вот и я тоже в беде была.

– Знаю, и по сей причине – одной из многих – не желаю Фаве сожжения.

– С трудом представляю себе, чтоб ты чего-нибудь испугался. Чего угодно. Тебе правда было страшно?

Я мысленно вернулся в приснопамятную яму. Казалось, с тех пор миновали бессчетные годы.

– Пожалуй, к тому времени я уже смирился со смертью. Утратил все... почти все надежды, однако испуган был крайне.

– По-твоему выходит, мне нужно спровадить ее из дому.

Я кивнул.

– Но тот же помог тебе...

Я кивнул вновь.

– И в тот раз, и не только. Видишь ли, после этого он остался со мной. С нами. Другие принимали его за мальчишку примерно твоих, Мора, лет. А я видел ингума. Такова была часть нашего уговора – что он не станет обманывать меня, как обманывал остальных. Когда мы с родным моим сыном поднялись на борт посадочной шлюпки, которая повезла нас к Зеленому, он тоже отправился с нами. В то время я ненавидел его той же ненавистью, какой проникся к нему еще на борту моего шлюпа. Понимаешь, храбрые люди насмехаются над тем, чего боятся, вот и он насмехался надо мной.

– Она меня не боится.

– А зря. Зря. Согласно твоим же словам, стоит тебе рассказать обо всем отцу, он велит сжечь ее заживо.

– Он ее тогда сам сожжет, только она знает: я не проболтаюсь. А откуда обо всем узнал ты?

– Прежде всего, из рассказанной ею истории. В ней, понимаешь ли, имелось второе дно, множество оставшегося недосказанным. Твой отец – быть может, сам того не сознавая – почувствовал это не хуже меня. Помнишь, как он опешил из-за того, что мальчуган в ее истории не вернулся к родным?

Мора кивнула.

– Нас исподволь подводили к уверенности, будто он побоялся, как бы мать, в отчаянии задумавшая погубить его, не попробовала погубить его снова. Однако на правду это не походило нисколько, отчего твой отец, как и я, отверг эту мысль без раздумий. Суди сама: мальчишка настолько мал, что не знает собственного имени. О намерениях матери такой малыш мог иметь разве что самое смутное представление и начисто позабыл бы о случившемся спустя день-другой. Затем Фава намекнула, что он убегал от Прежних, а те раз за разом излавливали его снова. Столь явная нелепость, как зачастую случается с нелепыми объяснениями, сделала истинное объяснение очевидным.

Мора кивнула снова.

– Каково же истинное объяснение, Мора? Я тебе этого не скажу. Скажи мне сама, каково оно?

По мясистым, округлым девичьим щекам потекли слезы.

– По-моему, этого вовсе не было.

– Девочка... плакать, – пробормотал Орев.

– По-моему, Фава все это выдумала!

Какое-то время мы помолчали.

– У тебя острый ум, Мора, – наконец сказал я, – а имеющему острый ум порой мучительно трудно его сдерживать.

Тут Мора зарыдала навзрыд – вначале в ладони, затем в чистый, чересчур крохотный носовой платок, извлеченный из кармана платья.

– Однажды Крайт, – продолжил я, когда ее плечи перестали вздрагивать, – ингум, которого я полюбил как сына, сказал, что мы для них – дойный скот. Это неправда, но на Зеленом ингуми попробовали воплотить сие в жизнь... только не очень-то получилось. Мы доим, а когда нужно, и режем коров, но не задаиваем же их от жадности насмерть! Прошлым вечером кто-то спрашивал, отчего я решил рассказать именно ту, рассказанную мною историю...

Мора утерла щеки платком, но, обнаружив, что толку от этого мало, пустила в ход рукав платья.

– Фава это была. А историю ты рассказал, чтоб она поняла, что тебе о ней все известно.

– Вовсе нет, поскольку в то время я еще сомневался. Рассказал я ее – по крайней мере, отчасти – с тем, чтоб проверить, не подозревает ли Фаву кто-либо кроме меня.

Мора отрицательно покачала головой.

– Да, ты права. Никто больше ее не подозревал. Судя по выражению лиц, ты знала все, причем с ведома Фавы, но ни отец твой, ни бабушка, которую твоя подруга Фава медленно, но верно подталкивает к могиле, не заподозрили в ней известного нам с тобой существа до сих пор.

Прежде Мора уже переходила на шепот, но на сей раз ее голос зазвучал тише шепота – так тихо, что я не уверен, верно ли расслышал ее слова. По-моему, она прошептала:

– Теперь я останусь совсем одна.

– В жизни есть вещи гораздо хуже одиночества, Мора, – как можно мягче откликнулся я. – Нечто из их числа в эту минуту переживаешь ты.

Стоило написать это, и мне тут же сделалось очевидно: вот отчего Иносущий, когда я в полном одиночестве на борту шлюпа молился хоть о каком-нибудь обществе, послал ко мне кожешкура! Пожелал, чтобы я убедился на опыте, что одиночество – отнюдь не худшее из зол, а после сумел объяснить это Море...

Как одиноко, должно быть, живется богам!

Когда Крайт лежал при смерти среди джунглей, я подставил ему плечо и сказал: пусть, дескать, выпьет моей крови, если она придаст ему сил или хотя бы облегчит предсмертные муки.

– Твоей кровью я не питался ни разу и не стану сейчас.

– Знаю, знаю...

В тот миг мои глаза переполнились слезами в той же мере, что и глаза бедняжки Моры нынче днем, а чувствовал я себя крайне глупо.

– Ты от этого только ослабнешь, – пояснил он, – а у меня сил не прибавится.

Тут мне и вспомнилось, что Кетцаль досыта, до отвала напился крови, перед тем как его подстрелила одна из штурмовиков Сийюф, но тем не менее умер спустя около двух дней.

– Знаешь, Бивень, отчего мы пьем кровь?

– Вам же нужно питаться.

Сколько мне помнится, так я ему и ответил, прибавив еще что-то насчет короткого пищеварительного тракта. Возможно, сказал также, что пища необходима всякому живому существу, пусть даже созданному всего-навсего из воздуха да солнечного света... да, кажется, так и было.

– Той ночью, когда мы познакомились, я выпил крови твоего гуса.

– Помню, как же.

– Она превратила меня в зверя до следующей, новой кормежки. Мы пьем вашу кровь, чтоб причаститься к вашей жизни. Чтоб разделять ваши чувства.

– Так пей, – предложил я, снова подставив ему плечо.

Кончики его пальцев скользнули по коже, оставив на ней тонкие кроваво-алые линии, тут же заплакавшие кроваво-алыми слезами.

– Есть и еще причина. Поклянись. Поклянись сейчас же не рассказывать о ней никому другому, если я тебе все объясню.

Я и пообещал не рассказывать. Как именно выразился, теперь уже не припомню.

– Нет, поклянись... поклянись...

Чтобы расслышать хоть что-нибудь, пришлось придвинуться ближе прежнего, склонить ухо к самым его губам.

– Мне нужно, отец... нужно рассказать тебе об этом, и тогда я смогу умереть. Поклянись.

И я поклялся. Клятве этой научил меня Шелк на борту воздушного корабля. Помещать ее здесь не стану.

Крайт начал рассказ, и толковали мы с ним, пока я не понял, в чем состоит секрет и что произошло почти двадцать лет тому назад, а после Крайт, убедившись, что мне все ясно, стиснул мою ладонь, попросил о благословении, и я благословил его перед смертью. Лицо его я до боли отчетливо помню по сию пору: казалось, на моих глазах умирает Жила, принужденный неким обезумевшим божеством спрятать лицо под маской змеи: да, видел я змеиную морду, однако сердцем чувствовал за ней человеческое лицо.

В миг его расставания с жизнью мне почудилось, будто могучие деревья склонились над Крайтом подобно мне самому – будто он в некотором смысле их сын, точно так же, как в некотором смысле мой. Обвившие их лианы казались женщинами – недобрыми, порочными женщинами в зеленых платьях, с узорами из серых и пурпурных мотыльков на бурых плечах, с пламенеющими в волосах орхидеями. В изумлении подняв взгляд, я обнаружил вокруг лишь цветы да ползучие стебли, услышал лишь печальные клики цветастых, яркоперых птиц, порхавших от дерева к дереву, но стоило мне опустить глаза, нас с Крайтом вновь окружили женщины в зеленых платьях об руку со звероподобными исполинами, скорбящие об усопшем вместе со мной.

Знаю, Жила: ты, если когда-либо прочтешь мою повесть, этому не поверишь. Для впечатлений, противоречащих тому, что ты считаешь простой истиной, у тебя нет ничего, кроме пренебрежения. Однако у тебя свои истины, у меня свои, а у твоей матери свои, не обязательно схожие с твоими. Как-то раз наблюдал я за мышью, спешившей через одну из комнат дворца, предоставленного мне, в то время Раджану Гаонскому, для жительства. Мыши та комната с множеством мягких подушек, пушистыми коврами и инкрустированным слоновой костью рабочим столом, вне всяких сомнений, казалась дикими дебрями, джунглями... Быть может, в то время как Крайт лежал при смерти, Иносущий позволил мне до определенной степени проникнуться его образом мыслей, увидеть джунгли Зеленого такими же, какими видел их сам Крайт?

В том виде, в каком их являла его глазам наша кровь...

Той, изначальной остроты прозрение, постигшее меня в миг смерти Крайта, больше не достигало, однако в какой-то мере сопутствовало мне все время, проведенное на Зеленом. Знаю, ты тамошних джунглей боялся. Я порой тоже, и все-таки... все-таки как же они прекрасны – и шапки мхов, и ожерелья капели! Стволы могучих деревьев тянутся ввысь, точно колонны, но какой зодчий способен создать нам колоннаду, подобную этим деревьям, миллионам миллионов лесных титанов, независимых, деспотичных, древних, величественных?

* * *

Написав последние строки, я задул лампу, выпустил Орева полетать, затворил окно и на два-три часа уснул. Теперь уже утро. Похоже, раннее, поскольку хозяин лавки еще не пришел. Утреннее небо ясно, улица за окном залита чистым, прохладным светом. Взять бы сейчас посох да прогуляться по бульварам Бланко, но, уйдя, лавку придется бросить незапертой, то есть изрядно подвести добросердечного торговца писчими принадлежностями, и посему я вместо прогулки снова берусь за перо.

Подожди только, перечитаю сначала написанное минувшей ночью.

Вижу, кое-какие материи остались незавершенными – прежде всего, насчет писем: час был уже поздний, и я порядком устал. Вот они. Инклито пишет крупно, размашисто, толсто очиненное перо в его руке выписывает вензеля, рубит, оставляя на бумаге широкий гагатово-черный след:

Почерк Фавы – сплошные каракули, местами настолько крив, что некоторых слов почти не разобрать:

О разговоре с Морой я написал немало, однако кое о чем умолчал: пришлось, так как в опущенных местах речь шла о материях столь личных (не для меня, для нее), что пересказывать это с моей стороны непорядочно. Тем не менее описание вышло чересчур рваным, и среди выпущенного имеется то, что следует поместить на бумагу.

– Бабушка, – сказала она, – то и дело твердит, как горько жить замужем и каким ужасом обернулись замужества для нее самой. Замужем она побывала пять раз и пережила мужей всех до единого. Отец папки из них даже не последний. Послушать ее рассказы, так замужество – просто жуть, а вдовство еще хуже, но я-то понимаю: она все это говорит, полагая, что мне замужем не бывать никогда, и не хочет, чтоб я горевала... однако мне все равно горько.

– Семейным парам, Мора, горестей в жизни хватает с избытком, – сказал я в ответ. – Как и холостякам. Однако и в том и в другом положении имеется немало радостей, а если так, что толку винить во всем – или, наоборот, восхвалять – брак либо одиночество?

Собственные рассуждения заставили меня вспомнить о майтере Мяте, однако о ней я не упомянул ни словом.

– А я хочу выйти замуж.

– Вот как? Вправду?

– Да, и как можно скорее. За того, кто полюбит меня на всю жизнь.

– Хор-рошая девочка! – заметил Орев.

– Тебя любят и отец с бабушкой, однако ты винишь их в том, что несчастна.

Стоило мне напомнить об этом, Мора на время умолкла, а я, видя, что она задумалась, не спешил нарушать молчание.

– Если б я сильней походила на других девчонок, девчонок из поселения, то и нравилась бы им больше.

– А может, и меньше. Живи ты здесь, в поселении, рядом с ними, твой рост и сила, неторопливая речь при остром уме, а после, когда подрастешь, и внушительное, чувственное лицо смущали бы их буквально на каждом шагу. Я пришелся по сердцу твоему отцу, и посему все местные поселенцы держатся со мною почтительно, но... Уважали б они меня в той же мере, если бы я родился где-нибудь в трех улицах отсюда?

Мора отрицательно покачала головой.

– Тебе кажется, что жизнь обошлась с тобой несправедливо. Нет, это не вопрос. Мою правоту подтверждает все сказанное тобой нынче утром. Знаю, твоя мать погибла, оставив тебя совсем крохой, а это тяжелая, крайне тяжелая утрата. В этом смысле я тебе искренне, глубочайше сочувствую. Однако во всех остальных отношениях твоя участь гораздо лучше средней.

– Я с этим не согласна!

– Естественно, не согласна. С этим не соглашается почти никто. Скажи, Мора, что, по-твоему, честно?

– Чтоб все были равны.

– Все и сейчас равны меж собой. Будь добра, послушай меня внимательно, а не захочешь, можешь встать да уйти. Прошлым вечером кто-то сказал, что бегаешь ты быстрее всех прочих девочек и всегда побеждаешь, когда у вас в палестре бегают наперегонки. А говорила об этом, по-моему, Фава...

– Др-рянь твар-р-рь! Сквер-рная! – вставил Орев.

– ...сама бегающая из рук вон плохо.

– Бегать она не может вообще, – поправила меня Мора. – У нее что-то с ногами, и потому от состязаний она освобождена.

– Честны ли ваши состязания и вправду ли ты их выигрываешь?

Мора кивнула.

– А отчего же они честны?

– Все начинают с одной черты.

– Да, но одни девочки бегают быстрее других, а значит, выигрывают наверняка. Представь, насколько бесчестным все это кажется проигравшим! Нет, Мора, в жизни есть лишь одно правило, и каждый подчинен ему в равной мере – и я, и все девочки из вашей палестры, и даже Фава. Правило это гласит: каждый из нас вправе пользоваться всем, чем одарен. Твой отец одарен ростом, силой, острым умом и добротой. Всем этим он пользуется по праву, а те, кому от этого хуже, не вправе сетовать: ведь твой отец играет согласно правилу.

– Папка беднякам помогает.

– Человек... Хор-роший!

Я согласно кивнул.

– Нисколько не удивлен. Некоторые возмущаются этим, негодуют, однако он помогает им все равно.

Глаза Моры слегка округлились.

– А ты откуда об этом знаешь?

– Некоторые, когда им больно, готовы бить в любую цель, подвернувшуюся под горячую руку, только и всего. Если ты этого еще не усвоила, то вскоре усвоишь. Как и все мы.

– А я... я тоже так делала?

– Суди сама, Мора. Одно время мне довелось быть судьей, но здесь-то я не судья. Прежде чем начать разговор о серьезном – а у меня есть, о чем поговорить с тобою всерьез, – прошу, поразмысли вот над чем. Допустим, ты не такова, как сейчас, а невелика ростом, миловидна – то есть на вид в точности как Фава. Подумай: что, если твой отец усомнился бы, вправду ли ты его дочь? Что, если в таком случае твоя жизнь стала бы гораздо, гораздо менее радостной?

Мора, сложив на коленях широкие пухлые ладони и опустив голову, снова надолго умолкла.

– Такого мне никогда еще в голову не приходило, – в конце концов сказала она.

– Но теперь-то ты над этим, вне всяких сомнений, подумаешь.

То, о чем я собирался завести речь дальше, всерьез угрожало жизни сидящей передо мною девочки, и посему мне пришлось подождать, убедиться, что голос не дрогнет в самый неподходящий момент.

– Некогда, Мора, я знал одну женщину по имени Склеродерма. Коротышку, каких поискать. Ты в свои годы уже намного переросла ее. При этом она была невероятно толста, гораздо толще тебя, нисколько не симпатична с виду. Люди над ней потешались, отпускали шуточки, а она смеялась, хохотала громче всех и сама над собою подшучивала... да и над другими, правду сказать, тоже. Все мы считали ее особой весьма забавной, и в большинстве своем любили, и чувствовали за собой некоторое пусть невеликое, но превосходство.

– А я бы ее пожалела, – призналась Мора.

– Возможно, вполне возможно. Но вот разразилась война, и Склеродерма раздобыла себе иглострел. Где, как – не знаю, да это и неважно, но раздобыла. А когда нам, жителям Квартала Солнечной Улицы, пришлось пойти в бой, Склеродерма билась наравне со штурмовиками. Возраст за сорок, низенький рост, излишки жира – все это штурмовику отнюдь не на пользу. Никому не на пользу, а Склеродерма обладала всеми тремя этими недостатками, но все равно билась как штурмовик.

Стоило мне умолкнуть, некие искорки во взгляде Моры подсказали: я вправду, как и опасался, ставлю под угрозу саму ее жизнь.

– Многие из наших женщин знали ее всю жизнь, с детства, и некоторые, устыдившись, тоже отправились в бой, хотя той же решимости и отваги ни одна из них не проявила. Когда все это происходило, мне и моей подруге, девчонке по имени Крапива, было почти в точности столько же лет, сколько тебе сейчас. Крапиве... то есть нам обоим уже приходилось драться, и как-то она сказала – причем я охотно с ней согласился, – что генералиссима Мята спокойно могла бы доверить Склеродерме командование полусотней, а то и сотней бойцов.

– А у нас женщины не дерутся, – заметила Мора. – Бывает, конечно, но редко.

Я улыбнулся.

– То есть разве что ссорясь с мужьями? Да, знаю, так оно и есть: с мужьями женщины ссорятся всюду. Но Склеродерма не только билась, пусть даже я начал с упоминания о сражениях, поскольку она начала именно с этого. Противник нам достался не из легких – храбрый, прекрасно обученный, располагавший пулевыми ружьями, а у некоторых имелись и латы. Ясное дело, в скором времени часть наших погибла, а еще многие получили ранения, и именно Склеродерма ходила за нашими ранеными под пули, бинтовала их раны, а после выносила либо выволакивала пострадавших из-под огня... и я, Мора, знаю это лучше кого бы то ни было, поскольку одним из спасенных ею раненых был сам.

– Вот бы мне встретиться с ней...

– Надеюсь, в положенный срок мы встретимся с нею оба. Ныне ее нет в живых, однако спустя долгое время после того, как сражения завершились, уже здесь, на Синем, я помогал ей с мужем строить новый дом, и она рассказала мне, в чем заключен ее секрет. Секрет этот крайне прост, но если взять его на вооружение, принесет немалую пользу. По словам Склеродермы, она обдумывала предстоящие дела. Оценивала, что тяжелее всего, что чуточку легче, что еще легче и так далее. А затем решала, какой уровень сложности ей по силам, прикидывала, насколько трудное дело сумеет взять на себя, понимаешь, Мора? Ранжировала задачи в уме. Выстраивала, так сказать, по росту.

– Кажется, понимаю.

– Допустим, она расценивала как дело самое трудное перетаскивание бревен к месту постройки нового дома. За перетаскиванием бревен шла рубка деревьев и так далее. Обе эти задачи были ей не по плечу. Обтесывание бревен и сверление гнезд под шипы тоже казались трудноватыми, однако распиливать на шипы тонкие сучья, а после остругивать их ножом она вполне могла. Это особого труда для нее не составляло.

– Бывает, я тоже так делаю, – кивнув, заметила Мора.

– Тогда она поднималась уровнем выше и начинала сверлить гнезда.

Новый кивок последовал не сразу, однако ж последовал.

– В скором, очень скором времени Бланко предстоит воевать. Так полагает твой отец, а человек он весьма здравомыслящий и в местных делах разбирается превосходно. Не стану утверждать, будто тебя, как тебе хочется, все полюбят, поступи ты как Склеродерма или хоть как Крапива. Возможно, и нет... но я, говоря откровенно, уверен, что тебя непременно полюбят и без подобных поступков. Однако, поступив как Склеродерма, ты заслужишь любовь, а это – дело совсем иное. Получить все радости, даруемые жизнью, гораздо проще, чем заслужить их, но незаслуженное радует нас разве что изредка.

– Не знаю даже, смогу ли я, – пробормотала Мора, – однако попробую. Постараюсь.

– Учти, в таком случае тебе предстоит рисковать жизнью... хотя это ты, думаю, понимаешь и без меня. Куда хуже другое: твою жизнь ставлю под угрозу я, всего-навсего затеяв этот разговор. Ты можешь погибнуть, Мора, но...

– Что?

– Погибнуть ты можешь в любом случае, как ни поступи. Не все, кто рискует, обязательно гибнут, а многие, всеми силами старающиеся избежать риска, гибнут все равно. Ты – дочь одного из первых лиц в Бланко...

– Считай, самого дюко. Папку, конечно, так не называют, но все равно.

– Тем более. Если Бланко останется в проигрыше, тебе придется весьма нелегко. Ну а теперь ступай в палестру. Уверен, ты уже здорово опоздала. Ступай с моими благословениями, чего бы они ни стоили.

– Ступай! Пр-рощай, девочка! – поддержал меня Орев.

– А насчет Фавы... ей вправду, вправду надо уходить?

– Да, – кивнул я, – ради твоей бабушки, ради нее самой и, конечно же, ради тебя.

Мора нехотя поднялась на ноги.

– У меня же, кроме нее, и подруг больше нет...

– Знаю, знаю. И не появится, пока она с тобой рядом. Наверное, ты не думала об этом в подобном ключе, но Фава, будь уверена, учла все. Еще одна подруга вполне может, как и ты, докопаться до истины, а посему Фава наверняка никого более не подпустит к вам близко. Разве сейчас она не заботится, чтоб вы так и оставались вдвоем? Не знать этого ты просто не можешь: история, рассказанная тобой вчера вечером, подтверждает мою правоту.

Глядя вслед уходящей Море, я вдруг понял, что вижу перед собою женщину, еще не знающую о собственной женственности либо не успевшую с нею свыкнуться, ибо срок ее женственности исчисляется отнюдь не годами – самое большее, месяцами, а то и неделями, а то и вовсе считаными днями.

* * *

Во время нашего пребывания на Зеленом, отыскивая у реки подаренный мне меч с огоньком, я блуждал взад-вперед вдоль берегов едва ли не целый день. Нашел и увидел множество самых разных вещей, но ни одна из них не произвела на меня особого впечатления. Я искал огонек, искал меч, а так как все эти прочие вещи не являлись ни тем ни другим, просто не уделял им внимания. И вот сегодня они мне отомстили, заставив проснуться в холодном поту. Утершись приготовленным для меня матерью Инклито полотенцем, я запалил свечу и распахнул дверь. Не помешало бы сейчас чье-нибудь общество... однако Орев где-то летает, осматривает окрестности, а все остальные, кажется, спят, но если кто-то из них вдруг на ногах, авось заглянет поговорить. Таких, с кем я не побеседовал бы охотно, в доме попросту нет. Даже со стряпухой – и с той бы поговорил, хотя, пожалуй, предпочел бы всем прочим ту мрачноватую горничную. Зовут ее Тордой, но... наверное, на появление Торды рассчитывать все же не стоит.

Ну а пока что я напишу о том, что видел и что мне пригрезилось... хотя сия фраза, похоже, свелась к повторению одного и того же дважды. Суть в следующем: описывая все это, я постараюсь призвать увиденное к порядку, подчинить трезвому разуму. Надеюсь, получится.

Начну с самого очевидного – с трупов. Пока я искал потерянное, тела умерших несло мимо неторопливым течением постоянно, в основном по одному, но порой и по два, и по три. О первом, обнаруженном в воде с самого начала, когда Сосед еще шел рядом, я уже писал. Описывать все то же самое в отношении прочих бессмысленно. Затор я расчистил настолько, что вода в реке заметно поднялась, а вода из клоаки, продолжая размывать проделанное мною отверстие, понесла наружу умерших (мужчин, женщин, детей), словно песчинки, подхваченные любым, самым слабым течением. Некоторые плыли, перевернувшись навзничь и слепо таращась в небо, но другие, к немалой моей радости, покачивались на воде лицами книзу.

Нет, ничего особенного не случилось, просто я надолго задумался, пытаясь припомнить кое-что, услышанное от патеры Щуки, читавшего вслух Хресмологическое Писание многие-многие годы тому назад. В том смысле, что люди, помещенные Пасом в наш круговорот, Круговорот Длинного Солнца, множились, пока не сравнялись числом с песчинками. Знаю, экземпляр Писания имеется у патеры Реморы. Патера Ремора, вероятнее всего, помнит эту цитату наизусть – пожалуй, его даже просить отыскать ее не пришлось бы... но как же горько, наверное, стараться прожить по книге, написанной для других времен и другого круговорота! Боги, которым он молится и приносит дары, так далеки...

И все же он – один из лучших, из немногих добрых людей во всем Новом Вироне. Хотя тут куда уместнее будет сказать «один из немногих оставшихся добрых людей». В самом деле, кто из нас со временем сделался хуже – мы, утратившие веру в его книгу, или он, сохраняющий твердость веры, не дожидаясь ни похвалы, ни наград? Мы. Вне всяких сомнений, мы. Быть добрым, порядочным безо всякой причины куда лучше, чем злым в силу сотни самых веских причин.

Вправду ли Всевеликий Пас мог предвидеть, что все это произойдет, вдохновляя одного из хресмодов начертать те несколько слов насчет песчинок? Вправду ли мог предречь загодя и затор в клоаке на Зеленом, и тела мертвых, вынесенные на волю едва не погубившим меня потоком? Во сне, привидевшемся мне нынче ночью, плавучие трупы махали мне руками, манили к себе, говорили все то же самое, что говорили при жизни, призывали меня купить мерку гвоздей, пару сапог, либо дешевое платье, либо пирог с мясом, благословляли во имя всевозможных богов, желали доброго утра, доброго дня... Вскоре мне сделалось ясно: умершие неспособны понять, что умерли, ведь осознать факт смерти под силу только живым, посему все эти мертвые и ведут себя в посмертии как в жизни. Еще я проникся уверенностью, что сам тоже мертв, только не осознаю этого, и именно потому – только потому – могу слышать умерших, могу видеть, как они движутся и говорят...

Однако позволь мне отвлечься от сновидений на пару-другую строк. Я много, много гадал насчет действий Соседа, освободившего меня, одарившего мечом (и, несомненно, чудесным огоньком) и давшего мне поручение. Зачем ему требовалось отворить сточную клоаку под Градом Ингуми? Что побудило поручить сие дело именно мне, а не кому-то другому? Отчего он не сделал этого сам?

И самое главное, отчего не позволил мне взять с собой Жилу?

Уверен, этот последний вопрос проще всех остальных. К определенному выводу я пришел еще до наступления ночи и с тех пор мнения не изменил. Ему хотелось, чтоб я, вернувшись в Град Ингуми, освободил всех, угодивших в неволю вместе со мной. Отпусти он со мною и Жилу, вдвоем мы с куда меньшей вероятностью решили бы вернуться за оставшимися, и более того, вернувшись, разделили бы их признательность поровну, а освободив пленников в одиночку, я становился единоличным их вожаком.

Возглавлять освобожденных мне не хотелось совсем, а во второй раз рисковать жизнью, возвращаясь в Град Ингуми, не хотелось еще сильнее. Посему я твердо и, как полагал, бесповоротно решил не возвращаться туда, не поддаваться на этакие подначки. Не переносит меня Жила уж сколько лет – вот и ладно, вот и прекрасно, и пусть освобождается сам, а не сумеет, так сдохнет. Что же до остальных, прилетевших с нами сюда на шлюпке Он-Держать-Огонь, меня их судьбы (за исключением Крайта, а Крайту ничто не грозило) не волновали ничуточки. Поразмыслив, я счел самым разумным бросить поиски с наступлением ночи и идти вниз по реке, пока усталость не свалит с ног, лишь бы уйти от Града Ингуми как можно дальше.

Между тем небо, на Зеленом почти всегда темное, потемнело сильнее прежнего, и сонное, ленивое безмолвие реки в окружении джунглей все чаще и чаще тревожил всевозможный шум. Отовсюду вокруг доносился плеск, фырканье зверей, пробудившихся от дневного сна и выходящих к берегу на водопой, а из-за реки (отнюдь не широкой) слышался хруст костей: очевидно, какой-то твари посчастливилось наткнуться на прибитый течением к берегу труп. Перед моим мысленным взором тут же возник слепец, сидящий на корточках у воды с человечьей рукой в зубах.

Содрогнувшись, я, как и решил, двинулся вниз по реке.

Однако в моем сегодняшнем сновидении этот момент так и не наступил. В промоине возле крутой излучины мне подвернулась под руку целая россыпь драгоценных камней, или, по крайней мере, гладких камешков, очень похожих на драгоценные, и я, надеявшийся отыскать там огонек, сунул в карман пару-другую, не удостоив остальные даже взгляда. Во сне эти камешки оказались настоящими самоцветами – крупными, не меньше куриного яйца каждый, сверкающими сотнями граней. Мало этого, напротив, там, где усиливавшееся течение размывало берег, я углядел в земле, среди корней, угловатые отесанные камни и осколки глиняных горшков, а сновидение превратило все это в странные механизмы и сверкающее оружие, в загадочные предметы немыслимой мощи.

– Всего дольку, сударь? Всего-то дольку? – дразнили, упрашивали меня мертвые малыши, подзуживаемые Сциллой...

По крайней мере, сейчас, по прошествии времени, я полагаю, что те странные машины с оружием существовали лишь в моем нынешнем сне, столь же мнимые, как и Сцилла, и говорящие мертвецы. Но, может статься, я видел их на самом деле, только обделил вниманием, не пожелав принять такими как есть, однако память заботливо сохранила увиденное и теперь подсовывает, казнит меня за небрежение... Интересно, какие клады, какие сокровища мы можем найти, раскапывая землю возле зданий наподобие хаотически обросшего пристройками особняка Инклито?

Нынче вечером, пока мы за ужином развлекали друг друга историями да сказками, я, к изрядному собственному удивлению и ужасу Фавы, открыл в себе способность погрузиться в ее рассказ, увидеть все ею описанное и даже более и вдобавок менять ход действия. (Кстати, не забыть бы описать все это здесь.) Ну а если в историях кроется куда большее, чем я полагал до сих пор, вполне возможно, то же самое справедливо и для сновидений. Не стану утверждать, будто в развалинах непременно найдутся сокровища, поскольку я видел сие во сне. Подобные утверждения неизменно зиждутся на безумии. Но ведь сокровища вполне могут там оказаться, как тот же меч, обнаружившийся в тайнике за бронзовой скрижалью (или, еще того лучше, как серебряный кубок, по-видимому, спрятанный где-то в разрушенном доме Соседей невдалеке от Гаона), а если так, выходит, я вполне могу отыскать что-либо ценное благодаря сну, верно?

Что ж, желанный гость ко мне пусть ненадолго, но заглянул. Вернее, не гость, а гостья – кухонная прислуга, полностью одетая, однако взлохмаченная, с неописуемо довольным выражением лица, присущим женщинам, всласть натешившимся любовными играми, остановившаяся на пороге и спросившая, не угодно ли мне чем-либо перекусить. Оставив вопрос без ответа, я поинтересовался, отчего она в столь поздний час на ногах.

Прислуга объяснила, что вынуждена вставать ни свет ни заря и помогать стряпухе с замешиванием квашни, иначе не видать нам за завтраком свежего хлеба, а мать хозяина, когда в доме гости, велит, чтоб был.

Я, заметив, что в таком случае со временем на сон у нее небогато, спросил, где же она спала. Вопрос угодил точно в яблочко. На это она, изрядно покраснев (щеки ее, куда круглее щек Моры, налились румянцем, прекрасно заметным даже в неярком свете свечи), ответила, что спала в кухне.

– И сейчас туда иду.

От вопроса «откуда?» я воздержался.

– Так что, если тебе, сударь... мастер Инканто, чего-нибудь хочется, вмиг принесу.

Я ответил, что ничего не желаю, и она убежала к себе. Вторая служанка, кстати, стройна и гораздо, гораздо привлекательнее на вид.

* * *

Пробовал снова уснуть, но... все тщетно. Кошмарная река в недрах памяти ждет, готовится броситься на меня, как только я сомкну веки, и ее мертвецы снова загомонят, осыпая меня мертвыми приветствиями, а ее мертвые детишки примутся наперебой молить меня о помощи... Нет, я вовсе не говорю, что мне снова привиделся этот сон. Привидеться он мне не мог, поскольку я не уснул, но вспомнился с весьма, весьма неприятной отчетливостью.

Стоило оторвать голову от подушки, каких-то полминуты спустя в комнату вошла кухонная прислуга вот с этим подносом. На сей раз мне удалось побеседовать с нею несколько дольше, хотя напугана она была как никогда. Зовут ее Онорификой, в семье она – четвертый ребенок из семерых, а отец ее, владелец небольшой, куда более бедной фермы неподалеку, купил у Инклито трех (по словам Онорифики, очень хороших) нетелей и расплатился за них, отдав дочь в работницы сроком на три года.

– Нет, сударь, тут вовсе не так скверно, как тебе кажется. Кормят вдоволь, и одевают, а порой, глядишь, и в подарок что-нибудь перепадет.

С этим она продемонстрировала мне серебряный перстенек и браслет, который считает золотым. На самом деле он, если я хоть что-то во всем этом понимаю, из бронзы, а изготовлен, вероятнее всего, в Гаоне – на тамошнем рынке в базарный день подобных можно увидеть тысячи.

– А после завтрака, сударь, у меня и подремать время будет. Отдохнем со стряпухой на пару.

Я принялся расспрашивать ее об остальных. Стряпуха, зовущаяся Дечиной, служит в хозяйстве Инклито на постоянной основе, а плату берет всевозможной провизией, которую обменивает на все, что ей может потребоваться. Кучеру и другим работникам платят на тот же манер, и все они раз в месяц, взяв хозяйский фургон, везут полученное в Бланко менять на то, в чем возникнет нужда, или просто на что пожелают.

Вторая служанка, Торда, состоит с Инклито в каком-то дальнем родстве.

– Двоюродная сестра? – предположил я.

– Хотелось бы ей, сударь, чтоб ты так и считал! Если не ошибаюсь, мать ее была замужем за сыном брата хозяйки, только его на войне убили, и она вышла за кого-то еще, а она, (на сей раз «она» означало Торду) родилась уж после. Вот такая примерно история, сударь. Как бы там ни было, стряпуха говорит, сюда она явилась в лохмотьях и, понимаешь ли, думала, что житье ей тут приготовлено не хуже, чем у Моры. Только они ссорятся постоянно. С тех самых пор, как я здесь. Ой! Однако ж бежать пора.

На принесенном ею подносе обнаружилась чашка с блюдцем, небольшой чайник весьма хорошего чая, и сахар куда белее привычного по Гаону, и половинка лимона, и груда пирожков с вишней – человек на пять, не меньше. Чай пью с удовольствием, но пирожки решил оставить для Орева: обычай насчет свежего хлеба к завтраку явно намекает на обильную трапезу.

Перечитывая написанное час назад, наткнулся на предположения по поводу побуждений Соседа, привлекшего меня к расчистке клоаки на Зеленом. Попробуем еще одно – на мой взгляд, куда сложнее и глубже.

Отчего, спрашивается, он не сделал этого сам?

Возможных ответов предложу два, и оба они могут оказаться как верными, так и нет. Первый: быть может, Соседям крайне трудно управляться с предметами определенного рода. Не раз имевшему с ними дело, мне это кажется весьма вероятным. По-моему, они находятся «здесь» совсем не в том же смысле, что и мы, даже когда стоят с нами рядом. Сие, конечно, всего лишь догадка, однако, сдается мне, управляться с предметами естественного происхождения наподобие камней или палок, а также вещей, изготовленных ими самими в те времена, когда они жили на Синем и на Зеленом, им удается гораздо лучше, чем с прочими, для них, так сказать, «неродными». Подаренный ими серебряный кубок (как жаль, что его пришлось оставить в Гаоне!), и отворенная Соседом, дабы выпустить меня из неволи, дверь на Зеленом, и полученный от него же меч с огоньком – все это тому примеры. Мы же, существа человеческие, рождены в Круговороте Длинного Солнца, а не на Синем и не на Зеленом, и посему, если я прав, разобрать столь плотный затор из многих сотен наших тел любому Соседу оказалось бы очень и очень непросто.

Второй ответ: ему хотелось, чтоб я увидел (а также пощупал, не говоря уж о запахе) тела умерших. Он вполне мог бы освободить меня и сделать вожаком освобожденных пленников множеством способов, но я не могу придумать ни одного, хотя бы вполовину настолько же действенного. Боязнь ингуми, испытываемая мною во время отбытия с Ящерицы, изрядно притупилась благодаря совместной жизни с Крайтом на борту шлюпа, и если Соседу хотелось по мере сил придать ей прежнюю остроту, способ для этого он выбрал самый надежный.

Однако я полагаю, что в действительности ему просто хотелось со всей возможной наглядностью показать мне, что ожидает нас впереди.

Прежде чем двинуться дальше, придется вернуться обратно, к случившемуся после того, как меня оставила Мора. Об этом я до сих пор не написал ни слова.

Получив и прочитав письма, я сообразил: если уж ехать сюда, к Инклито, с Морой и Фавой, не лишне бы выяснить, до которого часа продолжаются их классы в палестре. Выспросил дорогу, прогулялся туда, обнаружил дожидавшегося обеих кучера и написал Инклито записку, поблагодарив его за приглашение, сообщив, что сегодня прибыть не смогу, но надеюсь приехать назавтра, и попросив наказать кучеру отвезти меня к ним вместе с Морой и ее подругой.

Хозяин писчебумажной лавки пригласил меня разделить с ним ужин, простую трапезу из похлебки да хлеба, и я приятно удивил его и его супругу, съев понемногу того и другого и позабавив обоих рассказами о путешествии в Вирон со Свином и Выжлецем. Перед едой (о чем мне следовало рассказать с самого начала) они попросили меня воззвать к богам. Благословив трапезу именем Иносущего, я церемонно, совсем как в детстве, начертал в воздухе символ сложения, а после порассуждал об Иносущем еще минутку-другую. По-моему, влечение к богам здесь, на Синем, весьма сильно, однако за их отсутствием лишено целенаправленности.

Снова пришла Онорифика, изрядно взмокшая после выпечки хлеба, однако причесанная несколько аккуратнее прежнего. В прошлый раз, явившись с подносом, она казалась здорово напуганной, стреляла глазами из стороны в сторону, и я, решив, что она боится Орева, заверил ее: он, дескать, в отлучке. Сейчас она выглядела куда смелее, а посему я, усадив ее к столу, предложил ей один из ею же испеченных пирожков.

– Стряпуха бы на моем месте, сударь, со страху небось померла...

С робостью сев, она взяла пирожок в обе руки и принялась пощипывать его зубами, точно разжиревшая белка.

Я промолчал.

– Боится она тебя, сударь. Клянется даже носа за дверь кухни не высовывать, пока ты здесь гостишь.

Разумеется, я сказал, что бояться ей совершенно нечего, однако мысленно все же гадал, насколько это правда, хотя на роль шпионки, согласно уверенности Инклито, пробравшейся в его дом, стряпуха подходила разве что с сильной натяжкой.

– Тебя и в поселении боятся, сударь. Я слышала, жуть как боятся.

Я полюбопытствовал, была ли она там, а получив ответ «нет», спросил, откуда ей об этом известно.

– Кучер наш так говорит, сударь... – Тут Онорифика слегка замялась, по-моему, встревожившись, не навлечет ли неприятности на голову осведомителя. – Ему велено по утрам, как только отвезет их, сразу же возвращаться назад, вот он и возвращается.

– Однако днем у него есть время... – (Нет, «посплетничать» тут явно не подходило.) – Есть время побеседовать с поселенцами, если он прибудет чуточку раньше?

– Точно так, сударь.

– Понимаешь, Онорифика, пока я ехал сюда, Мора с Фавой рассказывали, что наставники расспрашивали их обо мне целый день.

– Да уж, наверное, сударь, – прожевав откушенное, согласилась она.

– А еще говорили, что отозвались обо мне самым лестным образом и всем описали меня как человека совершенно безобидного. Последнее – чистая правда, и первое, хотелось бы думать, тоже... хотя сам я на сей счет не слишком-то обольщаюсь.

– И это все, что они сказали, сударь?

Я отрицательно покачал головой.

– Наговорили они, в особенности Фава, уйму всякого, но о рассказанном наставникам не говорили более ничего.

– Ну, Мора-то, сударь, тебе врать не станет...

– Весьма рад слышать.

(А уж поверить в это я был бы рад еще более.)

– Но эта Фава!.. Вот ей ты, сударь, не верь.

Я, разумеется, пообещал отныне не верить ни единому ее слову.

– Со стороны поглядишь – у нее будто даже масло во рту не растает! Ну и хозяин ей, позволь уж заметить, нисколько не верит. Сколько раз слышала: болтает, болтает, а стоит ей войти в комнату – все. Умолкает, будто чурбан дере...

Заметив посох, вырубленный для меня Куджино, Онорифика осеклась, сглотнула и заговорила совсем иным тоном:

– А твоя палка, сударь, не разговаривает?

Я, улыбнувшись, ответил, что разговорчивости за нею в последнее время не замечал.

– У нее личико такое вон там... верно ведь, сударь?

– Вправду? Где? Покажи-ка.

– Я бы не стала к ней прикасаться, сударь, если она... тебе принести ее, да?

Взгляд ее умолял, упрашивал меня отказаться, и посему я, поднявшись, сходил за посохом сам.

Онорифика указала в сторону посоха, но так, что ее трясущийся палец не дотянулся до древка на добрый кубит.

– Вот... вот прямо здесь, сударь.

Действительно, на месте вывалившегося сучка в посохе зияла крохотная дырочка. Чуть выше виднелась невеликая выпуклость, слегка напоминавшая нос, а над нею темнела пара отметин, пожалуй, способных – на взгляд человека, наделенного целым возом воображения, – сойти за глаза.

– Ты об этом, Онорифика? – уточнил я, потерев «личико» большим пальцем и стряхнув на пол пару отслоившихся волокон засохшего луба.

Щеки девушки побледнели, как полотно.

– Не трогай, сударь, пожалуйста... не заставляй ее говорить.

– Не стану, не стану, – еле сдержав улыбку, пообещал я.

– Я, сударь, о чем тебя хотела спросить...

Вновь осекшись, она беззвучно зашевелила губами.

– Вправду ли я – стрего, как называет их ваша хозяйка? Вправду ли чародей и ведун?

Судя по выражению лица Онорифики, с догадкой я промахнулся, однако служанка истово закивала головой.

– Нет, Онорифика, нет. Чародеев не бывает вообще.

Тут я умолк, но отклика не дождался.

– Да, не бывает. Поскольку в природе нет того, что ты считаешь волшбой. Вещи для нас непонятные, непостижимые, наподобие призраков или внезапных бурь, внушают нам мысли, будто нечто подобное вполне может существовать. Однако призраки – всего-навсего духи умерших... ну а что порождает внезапные бури, я, конечно, не знаю, но знаю точно: гонит их к нам вовсе не чье-либо чародейство. Действительно, некоторые способны предсказывать будущее, но это удается им благодаря проницательности, озарениям, о которых сами они даже не подозревают, либо... либо божественным откровениям.

С этим я вновь ободряюще улыбнулся.

– В давние-давние времена мне довелось водить дружбу с человеком, сделавшимся своего рода богом, ипостасью Паса. Я многое узнал от него, получил немало советов, и все это оказалось весьма, весьма ценным, однако волшбе он меня при всей своей мудрости не обучил. Не мог научить, даже если бы счел нечто подобное желательным.

– А прошлым вечером, сударь...

– В жизни случаются и не такие странности, Онорифика, – возразил я, подумав, что она имеет в виду историю Фавы. – Нельзя же объяснять волшбой все необычное.

Услышав стук в оконное стекло, я поднялся, распахнул окно и впустил в комнату Орева.

– Девочка... хор-рошая? – осведомился он, с сомнением взглянув на «хорошую девочку», казалось, готовую вот-вот сомлеть.

– Очень, очень хорошая, – заверил его я.

– Говорила же я ему... говорила: не надо, пока ты в доме! – выпалила «хорошая девочка», обдав меня крошками пирога.

– Сквер-рная твар-рь. Др-рянь, – предостерег меня Орев.

Подумав, нет ли где рядом ингума, я хотел было спросить, кого Онорифика имела в виду под «ним», но тут же понял, о чем в действительности идет речь, и как можно тише заговорил:

– Однажды упомянутого мною друга пытались подслушивать, в то время как он исповедовал одну девушку. Позже он рассказал мне, что девушка говорила совсем тихонько, и посему шпиону не удалось вызнать почти ничего. И то же самое, – изрядно повысив голос, подытожил я, – следует сделать нам.

– Хорошо, мастер Инканто.

Судя по выражению лица, Онорифика даже не догадывалась, о чем я.

– Случилось так, что ночью, возвращаясь на кухню, ты прошла мимо моей двери и весьма любезно спросила, не нужно ли мне чего-нибудь. А я, совершенно того не желая, здорово напугал тебя вопросом, где ты спала, верно?

Казалось, от страха Онорифика не смеет даже склонить голову, однако кивнуть ей, хоть и с немалым трудом, удалось.

– Так вот, личная жизнь хозяина дома – не моего ума дело, разве что он сам попросит о помощи, а уж совать нос в твою личную жизнь я не намерен вовсе.

– Теперь ты мне... сделаешь что-нибудь этакое? – хрипло, с запинкой прошептала она.

– О чем ты? О наказании? Нет, наказать тебя я не могу, а если б и мог – не стал бы. Как бы там ни было, он ведь и перстенек тебе подарил.

– Так-то оно так, только мы же с ним, сударь, понимаешь ли, не женаты...

– Вступить в брак вы и не можете, поскольку здесь нет настоящих авгуров. Нас с женой соединил патера Ремора, помазанный авгур, и посему мы вправду женаты. Ну а за неимением авгура – что ж, сойдет и подаренный перстенек: больше тут ничего не поделаешь. Вот только задумывалась ли ты о том, что можешь родить ребенка?

Все страхи Онорифики как рукою сняло.

– А мне и хотелось бы, сударь, – вмиг просияв, отвечала она. – Я ж его знаю, он без заботы нас не оставит.

Я поднялся на ноги. Разумеется, на внушительный вид мне в одолженной у Инклито ночной рубашке рассчитывать не приходилось, однако впечатление на Онорифику я, похоже, произвел, и немалое. Дабы усилить его, я взял в руки посох, и Орев, немедля спрыгнув с моего плеча, устроился на изогнутом навершии.

– Не будучи авгуром, властью отпускать грехи я не наделен, – объявил я, – однако благословить тебя мне ничто не препятствует. Благословлять ближних великодушным попущением Всевеликого Паса вправе любой.

Начертав в воздухе знак сложения, я попросил Паса с Иносущим взглянуть с благосклонностью и на нее, и на всех детей, которых ей посчастливится родить в будущем.

Стоило мне умолкнуть, Онорифика, заулыбавшись, поднялась на ноги.

– Спасибо тебе, сударь. Можно, я... не нужно ли тебе еще что-нибудь?

– Разве что парочка сущих пустяков, – отвечал я. – Помнится, ты собиралась рассказать, что слышал ваш кучер от жителей поселения. Будь добра, расскажи.

– Там тебя все боятся, сударь, – напомнила Онорифика, облизав пальцы. – К лавке, в которой ты остановился, даже близко никто не подходит, пока ты там, зато, едва уйдешь, толпами туда валят, расспрашивают о тебе, только он, лавочник, разговоров ни с кем, кроме покупателей, не ведет. И стряпуха наша меня теперь точно расспросами замучает.

– Понимаю. Что же ты думаешь ей рассказать?

– Ничего, сударь.

– Так уж и ничего?

Онорифика снова заулыбалась, и тут я, кажется, впервые понял, что в ней привлекает Инклито.

– Ну, может, что-нибудь да расскажу... но разве что самую малость.

– Уверен, так будет разумней всего, – согласился я. – Однако, прежде чем возвращаться на кухню, не будешь ли ты столь любезна разыскать – если потребуется, разбуди – вторую служанку и передать, что мне нужно поговорить с ней?

– Хорошо, мастер Инканто! Я мигом!

– А будешь уходить, попроси Фаву войти. Она ждет либо ждала в коридоре.

Как только я произнес эти слова, в комнату вошла Фава, а за Фавой далеко не так смело, нога за ногу, последовала Мора. Ни та ни другая еще не успели сменить ночную рубашку на повседневное платье.

VI. Игра в отгадки

Случается в жизни, что просветление снисходит на человека внезапно, как в тот раз, во дворике для игры в мяч, однако я, размышляя о внезапных озарениях, неизменно вспоминаю ту, вторую ночь на Зеленом. Большую часть изнурительно жаркого дня я провел в поисках полученных от Соседа подарков и, наконец, оставил это дело, как совершенно безнадежное. Оставил и приготовился оправдать худшие слова и мысли Жилы на собственный счет, бросив его и остальных, прилетевших с нами, на произвол судьбы. Полный решимости уйти от всех ужасов Града Ингуми как можно дальше, я двинулся вниз по реке – реке смерти, превращавшейся в клоаку, протекая под ним.

Около половины ночи я с осторожностью шел сквозь темноту вдоль ее берегов, несколько ободрившись при виде летучего сапфирового пятнышка, Синего, пересекавшего небосвод, однако неописуемо опечалившись, едва в небе неярко, неровно замерцала искорка Круговорота. Именно там мне в тот момент следовало искать Вирон и его кальда, а вместо этого...

Тут я собирался написать что-нибудь о блужданиях по речным берегам. На самом же деле (о чем мне вспомнилось только сейчас), разглядев в небесах, среди густых россыпей звезд, огонек Круговорота, я, весь взмокший, долгое время сидел на поваленном дереве, отмахивался от назойливого, жадного до крови гнуса, разглядывал отражения звезд в спокойном маслянистом течении, сменившем пенистый бурный поток, унесший меня так далеко от Града. Порой мне чудилось, будто там, под водой, прячется не меньше тысячи ингуми, а огоньки на воде – их мерцающие, чуть замутненные легкой рябью глаза, однако каждые пару минут среди них проплывало нечто темное наподобие плавучего бревна, и я вновь – в который уж раз – вспоминал, что река населена вовсе не ими, а нами.

Думаешь, это все, что я видел? Не тут-то было! Громадные безволосые твари о двух, о четырех, о шести лапах шли к реке сплошной чередой: одни утоляли жажду, другие охотились на наши мертвые тела, точно медведи на рыбу, и вскоре я, вспомнив о звере под странным названием «стригведь», с которым Он-Загонять-Овцы смешал кровь, невольно задумался, ловят ли эти стригведи падаль в водах рек Затени.

Ярче всех прочих запомнилась мне исполинских размеров змея, с необычайной быстротой проплывшая мимо вверх по течению: уж очень ее голова напоминала и формой, и величиной гроб, причем для взрослого человека. Голову она держала над водой, поглядывала по сторонам, и я оказался бы заметно ниже, даже встав на поваленное дерево во весь рост. Однако я, как и написал минуту тому назад, сидел, сидел без движения, и змея не удостоила меня даже взгляда. Долгое время после того, как голова змеи скрылась из виду, я наблюдал за движениями громадного туловища и вслушивался в негромкий, мягкий плеск волн, поднятых его неспешными пологими извивами.

Между тем время шло, и вскоре мне не осталось ничего другого, кроме как встать и двинуться дальше. Сейчас, вспоминая ту ночь, я думаю, что заметил огонек, сиявший в топком иле у кромки воды, не пройдя даже сотни шагов. Не веря глазам, я спустился к самой реке, поднял его и присел на корточки, чтоб сполоснуть. Казалось бы, я распрощался с ним навеки, но вот, поди ж ты, снова держал в руках! В Круговороте Длинного Солнца, и на Зеленом, и здесь, на улыбчивом Синем, со мною случалось немало странного, однако случившееся в тот момент казалось и до сих пор кажется мне самым чудесным событием всей моей жизни. Однажды я, соскользнув с носа тривигантского воздушного корабля, едва не отправился в долгий, добрых пол-лиги длиной, полет к земле, однако Шелк вовремя подхватил меня и спас от гибели, и это, пожалуй, единственное, с чем можно сравнить внезапно нашедшийся огонек.

Отмывая его на мелководье, я обнаружил, что он не тонет, а держится на воде высоко, легко, словно пробка, хотя об этом, безусловно, следовало догадаться сразу же, едва почувствовав его невесомость. Естественно, при такой-то плавучести поток унес его гораздо дальше, чем меня, и благодаря сему внезапному озарению, просветлению, о котором упоминалось выше, мне сделалось ясно, какого я свалял дурака, часами разыскивая огонек неподалеку оттуда, где выбрался на берег сам. Равным образом меч, наверняка сразу же камнем ушедший на дно, должен был отыскаться примерно на том же месте, где был обронен, а вовсе не там, где я, выброшенный на сушу, рухнул с ног, отхаркиваясь да блюя омерзительной тухлой водой... то есть, весьма вероятно, так и остался под арчатыми каменными сводами сточной клоаки Града Ингуми.

Тогда я опустился на колено, притопил огонек, рассудив, что глубина в два пальца ему, не угасшему в бурном потоке, нипочем. Действительно, погруженный под воду, огонек к немалой моей радости, исправно осветил дно...

Однако нынче вечером я взялся за перо с намерением описать пути, ведущие нас к познанию, а сейчас всерьез рискую, как со мной часто случается, забыть об изначальной цели. Пожалуй, без напоминаний Орева я мог бы забывать и о еде, и о сне.

Внезапное просветление может быть чудом, чудом не меньшим, чем вид подаренного Соседом огонька, засиявшего сквозь густую листву у кромки воды. Но, как оно ни чудесно, это отнюдь не единственный путь, которым приходят к нам знания. Спустя целый день (до сих пор помню, насколько проголодался к тому времени), нащупав нечто, шевельнувшееся на дне реки, в топком иле пополам с костями, я живо отдернул руку, уверенный, что это какой-нибудь ядовитый червь вроде того, выползшего из рассеченной мною спины первого трупа, попавшегося нам на глаза. Вода помутнела от взбаламученного ила, ослепившего меня на минуту-другую, но как только муть унесло течением, я увидел и навершие рукояти, и что меч словно бы изо всех сил тянется к моей ладони. Протянув к нему руку, я задержал дыхание, но открыть глаз в грязной, зловонной воде не смог и принялся ощупью отыскивать рукоять меча, точно так же, ощупью, искавшего мою ладонь... и наконец, ухватив ее, почувствовал нечто вроде отклика на рукопожатие.

Случается, постижение приходит и так. Первым вечером, проведенным мной здесь, на ферме Инклито, я рассказал Море кое-что о своем мече, однако постараюсь писать обо всем по порядку.

Из Бланко мы выехали вместе, втроем – Мора, Фава и я, а также кучер, хотя он к нашим разговорам, по-моему, не прислушивался, да и вообще составлял нам компанию примерно в той же степени, что и его лошади.

– Это же просто прелесть, что ты с нами, – объявила Фава. – Мы с Морой проделываем этот путь дважды в день, играем, дурачимся, лишь бы скоротать время. Кроме того, ты замечательно с Морой поговорил. Она мне обо всем рассказала.

Выражение лица Моры как нельзя лучше свидетельствовало, что Фаве она рассказала отнюдь не все.

– Мне и с тобой хотелось бы побеседовать, но с глазу на глаз, когда выпадет случай, – сообщил я.

В ответ она легкомысленно взмахнула раскрытым зонтиком, указывая на открытую повозку, в которой мы ехали.

Я отрицательно покачал головой.

– Мора никому ничего не расскажет. Ей известно все то же самое, что и тебе.

– В таком случае тебе и говорить со мной незачем. Поговори лучше с Морой, – отрезал я.

– А ты не хочешь с нами сыграть? Я ведь про игры вспомнила в надежде, что ты заинтересуешься, расспрашивать о них начнешь.

– Твар-рь... Др-рянь! Сквер-рная! Остер-регись! – каркнул Орев.

– Инканто... – Слегка поперхнувшись, Мора откашлялась. – Инканто, мне играть неохота. Хочешь, сыграйте с Фавой вдвоем, а я бы лучше с твоей птицей поговорила. Можешь его сюда, к нам отправить?

Обе – и Мора, и Фава – устроились бок о бок на противоположном сиденье лицом ко мне.

Орев беспокойно захлопал крыльями.

– Нет! Нет!

– Не торопись, пускай он к тебе попривыкнет, – посоветовала Фава, – а то еще клюнет.

– Ему не нравится, в какой ты компании, – пояснил я Море.

Однако Фава даже бровью не повела.

– Я в отгадки хочу сыграть. Первая за мной. По-моему, Мора играть не собирается, хотя могла бы, если бы захотела. Очко в мою пользу, и теперь я задаю вопрос тебе, Инканто. Сама ответ знаю, а ты, по-моему, нет, но, если отгадаешь верно, тебе тоже очко. Приедем к Море, подобьем счет – у кого очков больше, тот и победил.

Я кивнул.

– Остер-регись! – повторил Орев.

– Как по-твоему, отчего сегодня мы с Морой пользовались бешеной популярностью? Сколько учусь в академии, такого еще не видела!

Пару секунд я притворялся, будто обдумываю ответ, поднимая взгляд к небу, почесывая в бороде.

– Потому что явились на занятия с самыми красивыми зонтиками?

Фава разочарованно скривила губы.

– Не намекаешь ли ты, что тебе хочется укрыться от солнца? Возьми зонтик Моры: она все равно им не пользуется.

– Птичка... тень! – объявил Орев и, вспрыгнув ко мне на макушку, широко развел в сторону крылья.

– Отгадывай снова, – потребовала Фава, – только всерьез, а то ответа не скажу.

– Что ж, хорошо. Должно быть, из-за того, что Мора беседовала со мной нынче утром.

– В классе об этом не знали, – возразила Мора. – Я никому не рассказывала.

Фава манерно заулыбалась.

– О, из этого выйдет чудесный вопрос, но следующий вопрос за тобой, Инканто, – вот только я ответ тебе дам. Просто все знают, что ты к Море домой на ужин приглашен был.

– Откуда же им это знать?

– Это и есть твой вопрос? – уточнила Фава.

Я кивнул.

– Хм-м-м... Твоя птица всем рассказала?

– Не думаю.

Фава на миг прикрыла лицо гофрированным розовым зонтиком.

– Думаешь, это я? Ничего подобного! Я разговоров почти ни с кем не вела. У Моры, у Моры спроси!

Зонтик взмыл кверху, и Фава плутовски улыбнулась мне из-под его бахромчатой оторочки.

– Вопрос она слышала, и если захочет, ответит, – сказал я, делая вид, будто не понял намека.

– Тогда очко заработаю я, – заговорила Мора. – Это отец рассказывал всем и каждому. Говорил, что ты остановился у нас, еще до того, как я тебе письмо с просьбой приехать к нам написала.

– Возможно, возможно, но мой ответ не таков. Знаком ли вам лавочник, приютивший меня у себя? Зовут его Аттено. Я рассказал ему, куда отправляюсь, незадолго до того, как за мною приехал твой отец.

– Тогда у Моры пол-очка, – рассудила Фава. – Ну а теперь мой чудесный вопрос. Мора сказала, что не рассказывала в классе о разговоре с тобой. Кому же, кроме меня, она о нем рассказала?

– Представления не имею.

– Наставникам. Ну не смело ли, а? И не глупо ли?

– По-моему, девочка она храбрая, но вот насчет глупости – вряд ли. Полагается ли мне очко?

– Нет. Это не для игры был вопрос, а так... для разговора.

– То есть вопрос риторический. Фигура речи.

– Ага, спасибо. С такой мудростью ты, по-моему, запросто нас обыграешь.

– При всей своей невеликой мудрости я прекрасно понимаю, что выиграть не смогу, – возразил я. – Ладно. Кажется, моя очередь. Отчего ты живешь у Моры?

– Оттого, что мне с ней нравится, а она не против. По-моему, причина вполне... уважительная.

– У нее мать умерла, как и моя, – сказала Мора, кивнув в сторону кучера, сидевшего к нам спиной, и, разумеется, ничего не видевшего, – а отец торгует. Вечно в разъездах.

– У меня два очка, – объявила Фава. – У Моры – половинка, а у тебя – ни одного. Моя очередь. Сегодня нам с Морой не пришлось идти на двор и играть. Почему?

– Ты, Фава, играть никогда не ходишь.

– Верно, но ей-то приходится. Отвечай на вопрос. Я постаралась спросить, что полегче.

– Видимо, вашему наставнику потребовалось поговорить с Морой.

– Совсем мимо! Во-первых, всем наставникам, а во-вторых, со мной они говорили куда как больше, чем с ней! О тебе расспрашивали, а я рассказывала намного больше, и потому мне вопросов больше досталось.

– Что же интересовало их прежде всего?

– Если сам ответа не знаешь, вопрос задавать нельзя. Ты знаешь?

Я отрицательно покачал головой.

– Значит, вопрос нечестный.

Я оглядел покрытые высохшей жесткой стерней поля и клены с яворами, раскачивавшиеся на ветру, будто множество столбов пламени, и вспомнил о юношах в зеленых мундирах, отсалютовавших мне мимоходом.

– Тогда позволь пересмотреть его. Вас спрашивали, чем я собираюсь помочь Бланко в войне с дюко Ригольо?

Мора в изумлении вытаращила глаза.

– Да, спрашивали.

– У тебя еще очко, Мора. Всего, стало быть, полтора.

Фава кивнула, стараясь не смять стоячий кружевной воротник, целиком закрывавший шею.

– Знаешь, Инканто, ты вправду прозорлив. Встречала я раньше стрего и стрег... или, вернее, людей, называвшихся ведунами, и все их ведовство оказывалось фокусами да жульничеством, а вот ты – ты настоящий. Чья очередь?

– Моры, – подсказал я.

– Похоже, в игру меня все же втянули, – вздохнула Мора. – Ладно, вопрос только для Инканто. Что означает твое имя?

– Многое. К примеру, клык определенной формы или же человека сильного, но глуповатого.

– Неправильно. Папка все никак не возьмет почитать еще раз книжку, которую читал в прошлом году, и как тебя звали раньше, мне знать неоткуда, но здесь-то тебя зовут Инканто. Папкино имя означает «славный, знаменитый». Об этом ты знаешь?

– Да, твоя бабушка упоминала.

– А твое означает «волшебник». «Колдун».

Заерзав на глубоком кожаном сиденье, Мора подалась вперед и повернулась к Фаве.

– Вы оба уже по два, если не по три вопроса задали. Не полагается ли мне еще один?

– Если Инканто не против.

– Ну это вряд ли. Скажи, Инканто... может, я насчет этого и ошибаюсь, но, по-моему, папка предложил тебе так назваться еще до того, как вы с ним приехали к нам. Если я не ошиблась, отчего он велел тебе назваться Инканто?

– Оттого, что так звали его брата, умершего в младенчестве.

– Опять неправильно. Вот у меня и три с половиной. Ему хотелось подкрепить то самое, что куча народу тут насчет тебя думает. Хочется, чтоб все они думали, будто на нашей стороне чародей невиданной силы, и дали бой Сольдо, а не сдались. Так-то люди боятся... даже папка немного, кажется.

– И совершенно правильно делают, – заметил я. – Войны я видел, могу засвидетельствовать.

– А мы, – вставила Фава, – сказали наставникам, что ты – самый могущественный стрего на весь круговорот, однако человек очень добрый и в доброй дружбе с Инклито... верно ведь, Мора? А еще я сказала, что ты здесь, потому что Инклито подал тайный сигнал, в нужный час призывающий тебя на помощь. Мора этого не одобрила, но все подумали, будто мне просто не полагалось болтать насчет тайных сигналов... Эх, знать бы ответ – прямо сейчас спросила бы, как ты собираешься уничтожить Сольдо без единого выстрела!

Орев запрыгал на моем темени.

– Человек... Хор-роший!

– Да уж, хотелось бы надеяться, – хмыкнула Фава.

– У меня нет ни малейшего намерения уничтожать Сольдо, – возразил я. – Не сомневаюсь, там наверняка живет множество простых, ни в чем не повинных людей. Множество... и, вероятнее всего, большинство из них бедняки, обобранные до нитки, досуха высосанные их правителем, дюко, не говоря уж об ингуми. Разве вы не согласны, что им хватает горестей и без смертоносных, разрушительных войн?

– Ты лучше задай игровой вопрос, для отгадки, не то его задаст Мора.

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! – каркнул Орев, не сводя с Фавы весьма неприязненного взгляда.

Я ответил, что вовсе не возражаю, пускай игру продолжает Мора, и добавил к сему:

– Знаешь, я только что сообразил, почему от ингуми чаще всего страдают беднейшие.

– Да потому что мозгов у них нет! Головой потому что не думают! – буркнула Мора.

– Ничего подобного, и, мало этого, глупость им просто не по карману. Видишь ли, Мора, я вырос среди людей крайне бедных. В бедной семье, хотя нам и жилось куда лучше многих. К примеру, хватало денег, чтобы отправить меня и братьев с сестрами в палестру... однако не более.

– У нас она называется академией, – сладеньким голоском заметила Фава.

– У Моры с отцом и бабушкой – вероятно, – ответил я, покачав головой. – Что ж, ты просила вопрос для игры... ну так скажи-ка, отчего бабушка Моры назвала своего первенца Инканто?

– Нечестно! Спрашивающему ответ положено знать.

– Я знаю. А ты?

Орев, спорхнув на мой посох, заскакал вверх-вниз.

– Шелк... выигр-рать!

– Значит, взаправду тебя зовут Шелком? – спросила Мора.

– Нет, – объяснил я, – на самом деле Шелком меня не зовут и сроду не звали. Просто когда-то, обзаведясь, так сказать, Оревом, я много расспрашивал его о человеке по имени Шелк, вот он и... подхватил.

Умолкнув, я подождал отклика, но ни Фава, ни Мора не проронили ни слова.

– Однако вопрос мой адресован не только Фаве, – продолжил я. – Ответь ты, Мора, если сумеешь.

Неизменно разговаривавшая без спешки, на сей раз Мора заговорила медленней прежнего:

– Мне бы сначала поразмыслить насчет ингуми и бедняков. Мы ж не из бедных.

– Ну это вовсе не непреложное правило, однако мне довелось малость попутешествовать, и всюду, где я ни побывал, нападениям ингуми чаще всего подвергались именно бедняки.

Больше ничего важного по дороге сказано не было. Вскоре после этого мрачного вида горничная впустила нас в дом, и сейчас мне пора перейти к другим событиям.

VII. Снова истории

За ужином мы опять затеяли состязание рассказчиков. На сей раз первая очередь досталась бабушке Моры.

VIII. Вторая из моих историй: рассказ о вернувшемся

Во времена, о которых сейчас пойдет речь, была на Зеленом шайка из сотни крайне скверных людей. У нескольких имелись пулевые ружья, а ножи – так почти у каждого. Вооруженные, они отражали налеты ингуми и между собой бились тоже, причем весьма, весьма часто.

Верховодили в той шайке некий человек с сыном, считавшие себя лучше прочих, однако на самом деле оба были гораздо хуже, поскольку люто ненавидели один другого. Остальные друг к другу ненависти не питали, хотя нередко дрались – порой даже насмерть. Их в драку толкала лишь гордость да бесшабашность, а еще снедавшее каждого желание считаться отчаянным храбрецом.

Люди разумные на их месте постарались бы отвоевать посадочную шлюпку, доставившую их на Зеленый, однако умом они отнюдь не блистали, боялись ингуми и вдобавок не знали, в каком месте Града Ингуми ту шлюпку искать, а посему подобных попыток предпринимать не стали. Уверенным, что на Зеленом есть и другие люди, им очень хотелось отыскать их – особенно женщин.

Поначалу вожак их, упомянутый мной человек, пытался уговорить товарищей отбить шлюпку, однако, столкнувшись с отказом, по глупости согласился возглавить поиски поселенцев, прибывших из Круговорота Длинного Солнца. Согласился и, рассудив, что шлюпки наверняка должны подбирать для доставляемых поселенцев края с более умеренным климатом, повел шайку на север, сквозь жаркие смертоносные джунгли.

Шли они долго (по крайней мере, самим им проделанный путь показался неблизким) и наконец отыскали крохотное поселение, но поселенцы прогнали их прочь, а подвергшись серьезному нападению, разбежались. Между тем, как бы далеко они ни ушли, джунглям – царству ненасытного гнуса и изнурительных лихорадок – не видно было конца.

Наконец вожак созвал всех к себе и прямо сказал, что единственный путь к спасению – завладеть посадочной шлюпкой, доставившей их на Зеленый.

– Не пойдете, – сказал, – со мной, отправлюсь обратно один и попробую захватить ее тихой сапой, а не выйдет, погибну, и что с того? Продолжим как начали – в любом случае все здесь перемрем. Я обещал жителям нашего поселения из кожи вон вылезти, но вернуться в Круговорот, и если погибну здесь, то хоть погибну с честью.

После этого его люди пустились в долгие разговоры: человек восемь-десять поддерживали вожака, а дюжина или две противились. Спорили они не час и не два...

Тут я умолк, навострил ухо, услышав, как Гиацинт поет волнам.

– Что с тобой? – встревожилась мать хозяина дома.

– Ничего страшного. Одна женщина поет в море по ту сторону круговорота, – пояснил я. – Ты ее вряд ли услышишь, однако я слышу...

Пока они спорили этаким манером, я снова и снова подсчитывал их, но итог всякий раз получался тот же, прекрасно известный мне с тех самых пор, как погиб Ушуджаа: шестьдесят девять. В конце концов утомленные спорами люди улеглись спать, порешив с утра уладить дело голосованием.

Взмокший от пота, я, лежа во мраке, вдруг понял, что произойдет утром. Нет, то был не самообман и не озарение, ниспосланное кем-либо из богов: просто к тому времени я знал спутников как облупленных, а значит, мог оценить их скудоумие и вспыльчивость по достоинству. Проголосовав, они разделятся примерно поровну, однако в точности равным число голосов оказаться не может. Выигравшая сторона потребует, чтоб проигравшие во всем подчинились воле большинства. Проигравшие, разумеется, им подчиняться не пожелают, спор выльется в общую драку, и...

Вздохнув, я как можно тише поднялся на ноги. Огонь в костре мы поддерживали всю ночь напролет, приставляя к нему двух караульных, но на сей раз караульные, хотя и не спали, устали настолько, что костер у них едва тлел. Покинув стоянку никем не замеченным, я двинулся прочь в темноте, а огоньком, подарком Соседа, воспользовался лишь там, где его уж точно никто не смог бы заметить.

Весь первый день и весь день, последовавший за первым, я шел обратно, к Граду Ингуми, сам по себе. Пожалуй, услышав, что питался я, поедая нападавшее на меня зверье, вы можете счесть сие похвальбой, однако так оно и было. На вкус мясо этих зверей – хищников, падальщиков – оказалось неописуемо мерзким, но сил прибавляло, как и огрызки орехов да фруктов, оброненные громадными зелеными пауками, обитавшими на деревьях.

На третий день меня догнал Жила. К утру четвертого подоспели еще трое, а с наступлением ночи – шестеро – шестеро, отыскавшие нас по моему огоньку, заметному издали даже сквозь гущу джунглей. За ними подходили еще и еще, пока мой отряд не разросся до сорока шести человек.

Этим числом, числом в сорок шесть человек, мы захватили Град. Горжусь сим свершением – словами не передать. Не меньше, чем патера Ремора гордится тем, что сопровождал майтеру Мяту на переговоры с Аюнтамьенто. Да, к тому времени мы потеряли более половины изначальных сил, однако потери многому нас научили, и из людей, приведенных обратно, я не потерял ни единого.

– Бедный Шелк, – забормотал Орев с моего плеча. – Бедный Шелк!

– Нет, меня зовут вовсе не Шелком, – объяснил я сидящим за ярким белым сиянием огонька, вспыхнувшего на моей ладони, – и сроду Шелком не звали. Просто Орев когда-то принадлежал человеку по имени Шелк, потому и меня теперь зовет так же.

Тут огонек на моей ладони угас.

– Так это вправду был ты, Инканто? – выдохнул рослый, крепко сложенный человек с некрасивым, но добродушным, внушавшим желание улыбнуться лицом. – Ты вправду побывал на Зеленом? Клянусь всей мелюзгой Эхидны, так оно и есть!

Я, покачав головой, ответил, что речь о совсем другом человеке, имя коего я позабыл, о человеке, носившем на пальце колечко с белым камешком, а меня, что бы там ни утверждал Орев, с рождения зовут Бивнем.

В Град Ингуми они украдкой пробрались ночью, воспользовавшись сточной клоакой, а после двинувшись через подвалы и нижние этажи обветшавших башен, путем, разведанным сыном вожака. Однако со временем им поневоле пришлось выйти на неухоженные, сплошь заваленные мусором улицы, туда, где ингуми, принимая обличье мужчин и женщин, что ни день разыгрывают жуткие фарсы в подражание жизни людей.

Прошел час, другой. Если приходилось драться, они дрались – дрались, хитроумные, точно скверволки, свирепые, словно рыси Мукор. Так шли они вперед и вперед, пока не отыскали то самое место, где приземлилась доставившая их шлюпка. Увы, шлюпки там не оказалось, и, видя, что ее нет, все они впали в уныние.

Двоих отряд потерял в наступлении. Пробовал вожак счесть и павших на обратном пути, но не сумел: слишком уж быстро таяло их число. Наконец они снова спустились в клоаку, и бой поутих. Тогда вожак сосчитал уцелевших, и таковых вместе с ним самим и его сыном оказалось двадцать семь, однако, идя обратно узенькой скользкой тропинкой над самой водой, он обнаружил, что может назвать по имени лишь двадцать шесть. Перебрав в памяти имена погибших и тех, кто не нагнал его в джунглях, он понял: этот двадцать седьмой человек к их числу не принадлежит.

В пути он опасался, как бы враждебные им люди, рабы ингуми, не устроили засаду у выхода из клоаки, и его опасения оказались отнюдь не напрасны. На выходе им дали жаркий бой, и в том бою он получил рану. Сын оттащил его назад, во мрак подземелий Града Ингуми, а после вернулся в бой. Слегка окрепший, вожак поднял голову, сел и принялся наблюдать за схваткой, будто сидя в темном зрительном зале неподалеку от сцены. Его люди, припав на колено, вели огонь по врагу либо, вжимаясь в землю, ползли к противнику с ножами, и среди них отважнее самых отважных бился с врагами совершенно ему незнакомый юноша, вооруженный иглострелом.

С наступлением ночи им удалось уйти. Раненый, командовать отрядом вожак больше не мог, однако товарищи понесли его, прослезившегося от любви к ним, с собой. Не избежал ранения наряду со многими прочими и вооруженный иглострелом юноша, однако их раны вскоре начали подживать, а с его раной (ведь он никому не позволял ее обработать) дела день ото дня становились все хуже. Сам он сказал, что прибыл сюда с другой шлюпкой и прятался в Граде Ингуми до их прихода.

Тем временем рабы ингуми, вооруженные мужчины и женщины в цепях, с пустым взглядом, преследовали отряд по пятам, и когда юноша не смог больше идти, товарищи, дравшиеся с ним бок о бок, уложили его под исполинской аркой из серых корней, словно посреди Великого Мантейона, а бывший вожак улегся с ним рядом.

– Вижу, тебе нелегко, Инканто, – мягко заметила мать хозяина дома. – Не продолжай, если не хочется. Не нужно.

– Не завершить рассказ куда хуже, – возразил я, – однако я постараюсь изложить оставшееся как можно короче: и так уже говорю, говорю...

Итак, юношу с иглострелом уложили на голую черную землю: ведь под чудовищными деревьями джунглей Зеленого мало что может вырасти. Улегшемуся рядом бывшему вожаку почудилось, будто деревья и ползучие стебли лиан склонились над ними, заплакали, вслушиваясь в их разговор. Не стану даже рассказывать, насколько высоки там деревья и насколько толсты в обхвате их стволы: вы все равно не поверите ни единому моему слову. Скажу лишь вот что: рядом с ними любые деревья, какие вам доводилось видеть – всего лишь подлесок, а корни многих из лесных исполинов Зеленого способны вспучить землю всей этой огромной фермы из конца в конец, от края до края, превратив ровные поля в холмы и долины. Добавлю еще, что кора их источена норами, а обитатели этих нор зачастую куда больше, крупнее любого из нас.

– Не узнаешь? – заговорил умирающий.

Бывший вожак отрицательно покачал головой.

– Так я и думал. Я обещал не обманывать тебя, пока плывем по реке, но теперь-то мы уже не в твоей лодке, так? Я – твой сын, Крайт, – пояснил юноша.

Крайт был ингумом. Ингуми, если того пожелают, могут казаться нам мужчинами либо женщинами... но это вам, вне всяких сомнений, известно и без меня.

Мора с Фавой уставились на меня, будто на некое диво.

– А я еще не видал таких, которых не раскусил бы за пару минут, – объявил Инклито.

Наша хозяйка поминала о демонах, сказав, что ведьмы способны повелевать ими, а демоны – насылать на нас бури. Насколько верно любое из этих двух утверждений? Не знаю. Возможно, оба они верны, хотя я склонен в сем сомневаться. Однако мне давным-давно сделалось ясно, что демоны, о которых болтали между собой невежественные бедняки в Круговороте Длинного Солнца, злонамеренные создания, якобы пробравшиеся в Круговорот без позволения Паса, на самом деле представляли собою всего лишь ингуми под иным названием. В то время, о котором я веду речь, Крайт раскрыл мне секрет, порой позволяющий подчинять их себе, – секрет, старательно оберегаемый ими от нас, поскольку, обладая подобными знаниями, мы можем их истребить.

Я полагаю, что истребить их нам не удастся. И говорю об этом со всей откровенностью всем вам, слушающим меня сейчас, и всем тем, кто прочтет описание нашего ужина, которое мне еще предстоит написать. Однако секрет сей воистину велик. Если хотите, это – оружие ужасающей мощи. Именно так расценивают его сами ингуми и, на мой взгляд, нисколько не ошибаются. Однако это оружие чересчур тяжело для наших рук. Соседям – тем, кого вы зовете Прежним народом, – секрет этот известен, но применить его против ингуми, в свое время пивших их кровь, как сейчас пьют нашу, они не сумели... а если уж не сумели они, то и нам, роду людскому, это, скорее всего, не удастся. Так положение дел видится мне.

Далее я многое, многое пропущу, не то, чего доброго, продержу вас здесь до утра. Не раз и не два оказавшись на волосок от гибели, бывший вожак догнал тех, кого вел за собой. Вместе они проделали изрядно долгий, полный опасностей путь, в пути повидали множество дивного, хотя об этом я сегодня рассказывать воздержусь, и наконец отыскали в джунглях заброшенное поселение с разоренной посадочной шлюпкой посередине.

(Шелк принял посадочную шлюпку, показанную ему Мамелхвой, за подземную башню, а эта оказалась башней в действительности: нос ее достигал верхушек высочайших деревьев, плавные обводы лучились мощью, которой она, увы, более не обладала... Как сейчас вижу ее перед собой – слегка покосившуюся башню, тускло поблескивающую в красноватом свете удушливо-жаркого дня; сквозь дыры на месте содранных листов обшивки виднеются, навевая мысли о полуистлевшем трупе, ребра каркаса... но как завопили мы от восторга, подумав, что спасены!)

Кроме костей, в убогих хижинах обнаружилось немало карточек – тех самых карточек, служивших нам деньгами в Круговороте Длинного Солнца и чересчур, чересчур часто служащих деньгами здесь; тех самых карточек, что сообщают посадочной шлюпке способность мыслить и говорить. Вставив их по местам, мы под руководством смотрителя принялись восстанавливать саму шлюпку, совершая набеги на немногочисленные поселения, которые смогли отыскать, и порой проходя с тяжелыми частями других посадочных шлюпок на спинах по нескольку дюжин лиг. Затем сын вожака, подыскавший себе в одном из тех поселений женщину, переметнулся на сторону поселенцев, бесповоротно обратившись против отца и его людей.

А люди эти гибли, гибли один за другим. Одни становились жертвами диких зверей, других сводили в могилу гниющие раны и лихорадка, кого-то убивали поселенцы, кого-то приканчивали либо брали в плен ингуми... И всякий раз уцелевшим казалось: ну, все, еще горстка деталей, и этого хватит, еще три, две, одна – всего одна часть! – и посадочная шлюпка сможет взлететь, вернуть их в Круговорот Длинного Солнца...

Так дело и шло, пока людей с человеком, вновь ставшим их вожаком, не осталось всего-навсего двое.

Эти двое почли за лучшее бросить лежавшего при смерти вожака, прихватив оба подарка Соседа – и черный меч невиданной остроты, и невесомый, светящийся сам собой огонек. Возможно, они не потеряли надежд отыскать волноводное сочленение, необходимое для починки шлюпки. Возможно, всего лишь надеялись, что их согласятся принять в каком-нибудь поселении. Точно я знаю одно: умиравший вожак лежал в шлюпке, а смотрителю велел заткнуться, сгинуть с глаз и дать ему спокойно, в тишине, распрощаться с жизнью.

Однако, как только смотритель исчез, его охватила ужасная жажда жизни. Снял он тогда колечко, совсем недавно полученное в подарок от Взморник, сжал его меж широких, сильных ладоней и принялся молить всех богов, каких только помнил, послать к нему на помощь Соседа в надежде, что тот его исцелит.

Увы, на помощь никто не спешил. Похолодевшие ноги вожака отнялись, окончательно омертвели, и в этот миг, в преддверии смерти, он вдруг почувствовал себя жестоко обманутым: ведь в такую минуту у его смертного ложа, разумеется, должны были собраться и все его сыновья, и Крапива, его супруга, и сама Взморник. Тогда поднял он... поднял он...

Фава протянула мне носовой платок – крохотный, чуть больше перочистки, квадратик ткани, отделанный по краям жестким кружевом, а Инклито вложил мне в руку изрядно испачканную салфетку.

Тогда поднял он колечко Взморник, поднес к глазу, устремил взгляд сквозь серебристый ободок, ибо бескрайняя тьма подступала все ближе и ближе. Так удалось ему разглядеть крохотную яркую искорку круговорота, исчезающую в ночи за звездами, и в этот миг вожаком овладело странное, не поддающееся объяснению чувство: казалось, блестящему ободку колечка по силам сдержать наступление ночи.

Тут к нему, умирающему, и явилась углядевшая его сквозь колечко Соседка. Вожак рассказал ей обо всем, скопившемся на сердце, а Соседка, выслушав его до конца, сказала:

– Вернуть тебе здоровье и силы я не могу, а если б и могла, что толку? Ты все равно так и остался бы здесь. Однако, если захочешь, я могу сделать вот что. Могу переправить твой дух в кого-либо другого, в того, чей дух при смерти. Хочешь, подыщу кого-либо подходящего в твоем родном круговороте? Тогда там окажется один цельный, живой и здоровый человек вместо двух, умирающих порознь, вдали друг от друга.

Более я в тот вечер не рассказал Инклито, Море и остальным ничего, но, согласившись, обнаружил, что стою на коленях у открытого гроба женщины средних лет. Мои ладони и плечи, лицо и шея обильно кровоточили, а рядом, под рукой, лежал старый, источенный, испачканный кровью нож. Кроме меня, в убогом домишке, куда меня занесло, не оказалось никого живого и ни единой целой, не сломанной, не разорванной вещи.

Оставив умершую в гробу, я поднялся на ноги, распахнул дверь и вышел наружу, в круговорот. Судя по несколько сузившейся линии Длинного Солнца, время едва-едва перевалило за полдень.

IX. Вторая история Фавы: девочка на Зеленом

Инканто отправил героя своей истории на Зеленый. Печальная вышла история – думаю, в этом со мной согласятся все. Мне самым грустным в ней показалась смерть сына вожака, Крайта. Жаль, Инканто не рассказал, как им случилось познакомиться и отчего он усыновил ингума. Уверена, история эта прекрасна, вот только мне ее, к сожалению, послушать уже не удастся.

Что ж, воспользуюсь теми же декорациями. Из нас там никто не бывал, а значит, воображению можно дать полную волю – пусть играет, как ему заблагорассудится, да и для такой сказочной истории, как моя, Зеленый подойдет превосходно.

Так вот, была на Зеленом маленькая девочка, жившая счастливо в каком-то теплом и темном месте. Конечно, видеть она в темноте ничего не могла, но и о способности такой, о способности видеть, даже не подозревала, а потому обделенной себя вовсе не чувствовала. Вот слышать кое-что слышала – звуки какие-то слышала иногда и порой даже гадала, откуда они могли взяться. Пищи ей там, в темном и теплом месте, хватало вполне: проголодается – попьет, и снова сыта.

Однако пища со временем убывала, а темное и теплое место становилось все тесней и тесней, все неприятней давило на плечи, и на спину, и на затылок, и это еще не все. Чем сильнее сдавливали ее стенки темного и теплого места, тем яснее ей становилось: да, это место и есть весь ее круговорот, но там, снаружи, есть другой, еще один круговорот – чужой, холодный, страшный. Уши ее, как я уже говорила, слышали не так уж много, однако разум слышал намного больше, слышал неведомо чью похоть и голод, и то и другое пугало – словами не передать как.

Но вот допила она остатки пищи и почувствовала голод сама – поняла, что это не звук извне, а нужда, потребность внутри. Та женщина из истории Салики, которую бурей втянуло в дымоход, многие годы ела, сколько захочет, и не желала сдвинуться с места. С нашей маленькой девочкой вышло в точности наоборот. Проголодавшуюся, ее в скором времени потянуло еще куда-нибудь, в другое место, где для нее снова найдется еда.

Так, понимаете ли, устроен весь круговорот. Сытый предпочитает до последнего сидеть сиднем, голодного гонит вперед нужда...

Нет, не подумайте, я вовсе не намекаю, что меня, собирающуюся назавтра уехать и вместе с отцом повидать множество чужеземных поселений, плохо кормили за твоим столом, Салика! Ты неизменно была ко мне более чем щедра, не обделяя меня пищей и не скупясь на любовь, а сын твой все время, пока я у вас гостила, заменял мне отца. Однако я изголодалась по обществу тех, кто со мной одной крови... надеюсь, все вы понимаете и, может статься, даже разделяете мои чувства.

– Уж я-то – вполне! – воскликнула мать хозяина дома.

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! Твар-рь... летать! – подал голос Орев с моего плеча.

В скором времени терпеть голод девочке стало невмоготу. Сжавшись в комок, напрягла она все свои невеликие силы, нажала ладошками, пятками, лбом на стенку темного теплого места, служившего ей домом, сколько она себя помнила, а когда из этого ничего не вышло, отчаянно впилась в стенку ногтями, рванула что было сил, и...

Стенка подалась тут же, и девочку завалило грудой подгнившей листвы пополам с тростником. Однако что это такое, она, сами понимаете, не знала – не знала даже, как что назвать, кроме своей собственной персоны. Ей то и другое показалось просто еще одной стенкой, продолжением темноты и тепла, так долго окутывавших ее со всех сторон. Принялась она расшвыривать и эту, новую преграду, и в итоге, усталая, обессилевшая от голода, выбралась, вывалилась на берег озаренной ярким солнцем реки.

Как я уже объясняла, кто она такова и откуда взялась, девочка знать не знала. Знала только одно, что голодна. Увидев зеленую воду, она почуяла: это жидкое, совсем как ее еда. Крепко впиваясь пальцами в ил, поползла она к кромке воды и плюхнулась в реку.

Вскоре она обнаружила, что кроме нее в воде резвятся сотни других малышей. Как веселились они, как играли! Время от времени то тот, то другой пробовал ее укусить, либо она сама пробовала укусить кого-то из них, но все это неизменно заканчивалось благополучно. С каждым днем малыши набирались сил и убывали в числе, так как питались рыбой, но и сами нередко попадали какой-нибудь рыбине в пасть.

Словом, жилось там девочке вполне счастливо, но вот однажды...

Тут Фава, прервав рассказ, повернулась ко мне:

– Инканто, позволь воспользоваться твоим вожаком? Тем человеком, побывавшим на Зеленом. Обещаю, ничего страшного я с ним не сделаю.

Я согласно кивнул, втайне надеясь, что моего смятения не заметит никто, кроме Орева.

Но вот однажды она, спасаясь от особенно крупной, воинственной рыбины, выпрыгнула из воды и увидела вожака людей из рассказа Инканто, шагавшего куда-то вдоль берега реки в полном одиночестве. Увидела и с первого же взгляда поняла, что вся их с товарищами по играм речная жизнь никуда не годится. Выбравшись на берег, она побежала следом за ним – на четвереньках, будто собака, но это тоже показалось ей делом никуда не годным.

Целыми днями плавая и кормясь в спокойной, согретой солнцем воде, девочка изрядно окрепла. Встав прямо, как он, она заковыляла за ним, оставляя в мягком иле отпечатки крохотных детских ножек.

Шагать она старалась как можно быстрее, однако поспеть за ним не могла, и вскоре из густой листвы в ее сторону, растопырив когти наподобие когтей крупного филина, только в десять раз больше, прыгнул зеленый хапун. Хапуны – звери страшные: без перьев, без шерсти, и цвет умеют менять так, что их очень трудно заметить. Представьте себе скверную девчонку со взрослого человека величиной, с длинным хвостом и с руками, как у филина лапы, и тогда сразу поймете, какие они на вид. Долго пришлось девочке прятаться от хапуна в воде, а вожак тем временем шагал да шагал вперед.

Слушая Фаву, я представлял в уме все, о чем она вела речь, и к тому времени как ее маленькая девочка, выпрыгнув из воды, заметила на берегу меня, ее история обрела невыносимую, мучительную отчетливость.

Мы хапунов прозвали хамелекошками – из-за когтей и морды, несколько схожей с кошачьей, и хамелекота я в тот момент мог представить себе куда лучше, явственнее, чем Мору, Инклито и его мать, или, скажем, тесаный камень округлой стены, сложенной многие сотни лет тому назад, и огонь в огромном камине из плитняка: вот он, хамелекот, зеленый, точно трава, весь в буграх мускулов, с осторожностью, высоко задирая лапы, бродит по мелководью, раздраженно машет зеленым, глянцевитым наподобие сорванной с ветки лианы хвостом, вглядывается в воду, разворачивается, вновь сверлит взглядом дно и, наконец, прыгает, устрашающе растопырив когти, но в награду ему достается лишь охапка зловонного жидкого ила... Рука сама собой потянулась к поясу, за мечом, которого я более не носил, и нащупала рукоять.

Пожалуй (с недоумением на лице продолжила Фава), девочка, о которой я веду речь, безнадежно отстала бы от вожака, не поверни он обратно. Очевидно, вожак заметил искавшего ее хапуна или, скорее, услышал плеск и фырканье, сопровождавшие поиски. Вряд ли, конечно, он понял, что зверь охотится за маленькой девочкой, но, видно, решил спасти от него ни в чем не повинное живое создание, кем оно ни окажись. Едва увидев хапуна, он выхватил меч и бесстрашно пошел на него, а у хапуна при виде решимости на его лице и смертоносного черного меча сердце в пятки ушло!

– А этот вожак, Фава? – не в силах более сдерживаться, перебила ее мать хозяина дома. – Он же...

– Бабушка! – с укоризной воскликнула Мора. – Перебивать же нельзя – нельзя, сама знаешь! Сама замечания делаешь, если мы с Фавой встреваем!

– В подобных случаях перебивать рассказчика вполне позволительно, – непреклонно объявила мать хозяина дома. – Фава, мне настоятельно необходимо расспросить тебя об этом вожаке из истории Инканто, поскольку сам Инканто так и не удосужился его описать. Скажи-ка, ростом он был высок? Настолько же, как Инканто?

Фава отрицательно покачала головой:

– Вот забавно... нет, не настолько, но почти так же высок, хотя, во-первых, со стороны вовсе не казался высоким, а во-вторых...

* * *

Во-вторых, был довольно-таки коренаст. Плотен. Мускулист, если хочешь. И вообще с виду казался человеком достаточно сильным, чтоб драться и лазать по деревьям и всякое прочее, однако героического в нем не было ничего. Ничего, кроме взгляда.

Конечно, девочка, о приключениях которой я веду рассказ, ничего не знала о героях, мечах и тому подобном, однако в любопытстве могла бы посостязаться с мартышкой, и как только сообразила, что происходит, подняла над водой головку, а как только хапуну настал конец, одолела природную стеснительность, заговорила с убившим зверя вожаком, робко поблагодарила спасителя, а после не без колебаний отважилась заметить, что облика лучше, чем у него, на ее взгляд, не сыщешь.

Убитый хамелекот лежал у самого берега, наполовину в мутной от ила воде, а из раны, зиявшей чуть ниже его челюсти, хлестала, толчками выплескивалась алая кровь, на вид нисколько не отличавшаяся от человеческой либо свиной. Ясное дело, на свежую кровь слетелись дюжины юных ингуми. Войдя в воду, я изловил одного за шкирку и, трепыхающегося, сучащего лапами, без толку хлещущего хвостом, вынес на берег.

– Говорить умеешь? – встряхнув его, спросил я.

Тварь помотала головой, но после кивнула. Змеиная морда ее на глазах размягчилась, оплыла книзу, словно воск.

– Дерево видишь? – продолжил я, театрально ткнув пальцем в сторону ближайшего из деревьев. – Так вот, делай, что говорю, не то возьму за хвост и шмякну о ствол. Как тебя звать?

– Я-а...

– Обличье меняешь? Дело хорошее, только сейчас чересчур на ребенка походишь, а мне надо кого постарше, так что давай-ка, Я-а, отращивай ноги длинней. Ты у нас кто, самец или самка?

– Девочка.

– Тоже неплохо, – рассудил я. – Пожалуй, оставлю я тебя при себе. Мне помощь кое-какая потребуется. Пойдешь со мной, сделаешь, что велю, – сам тебя не обижу и никому другому в обиду не дам.

Содрал он для девочки (продолжила Фава) с хапуна большой кусок кожи, выскоблил, так что стала она гладкой, тонкой да мягкой, насколько уж кожа хапуна мягкой сделаться может. Закуталась девочка в кожу, и принялись они для нее, чтобы украсить волосы, цветы и листья покрасивее собирать.

Вожак из истории Инканто хотел всего-навсего расстроить планы, которые строили в одном из человеческих поселений его сын с той девушкой. Но, кроме того, он, даже не помышляя ни о чем подобном, с того самого дня превратил маленькую девочку из моего рассказа в маленькую девочку, причем на свой лад очень хорошую, обожающую красивые платья и приятные, милые игры с другими маленькими девочками.

Ну все. Устала я жутко, ужин вы все закончили, а мне завтра предстоит долгий путь, так что на этом я и закончу. Пускай моя история кончится счастливо.

* * *

Наверное, здесь рисовать три круговорота не стоило, поскольку я всего-навсего заткнул пробкой склянку чернил, вытер перо, потянулся и перекинулся парой слов с Оревом. Теперь я снова здесь – все тот же я, все в том же месте, с теми же самыми чернилами и бумагой, с тем же пером в руке... только очин, как видишь, успел слегка заострить.

Сам же я вижу, что вчера вечером прервал повесть на том, как ко мне явились Фава с Морой в ночных рубашках, а после пустился пересказывать новую порцию застольных историй. Надеюсь еще вернуться к этому, но прежде должен отметить, что Фава ферму покинула, а нынче вечером с нами ужинали два молодых человека, которым предстоит доставить по адресу письма, составленные мной для Инклито.

Один из них – наверняка тот самый наемник, с которым Инклито разговаривал в поселении: войдя в комнату, я заметил, как он, переглянувшись с Инклито, кивнул. Зовется он Эко, собою хорош, с виду изрядно храбр, а смуглым лицом, белозубой улыбкой и взглядом напоминает Хари Мау.

Разумеется, я тут же постарался припомнить его в группе тех, с кем разговаривал во дворце. Кажется, он стоял слева, в задних рядах. Ростом он довольно высок, и я более-менее уверен, что помню его, взиравшего на меня поверх голов стоявших впереди. Только в тот раз не улыбавшегося. Помнится, видя перед собой юношу, которого вот-вот пошлют в бой, я невольно задумался, хватит ли ему храбрости, чтоб держаться достойно, и, судя по рассказу Инклито, уверен: в бою он держался на зависть любому.

Впрочем, в этом я нисколько не усомнился бы, даже если б Инклито не сказал о нем ничего.

Как раз перед давешним появлением Моры с Фавой я послал Онорифику за второй служанкой, Тордой, той самой хмурой, но симпатичной с виду девушкой, что принесла нам с Инклито меховые полости тем вечером, когда он отвозил меня назад в Бланко.

– У меня есть к тебе разговор, – начал я. – Ты в опасности. В серьезной, смертельной опасности, однако я, если сумею, спасу тебя. Не хотел, правда, говорить обо всем этом при Море...

С этим я украдкой покосился на Мору. Выражение ее мясистого, грубоватого лица не сообщало почти ни о чем... разве что губы сжались куда сильнее обычного.

– Но, может статься, так оно даже лучше. И если Фава тоже послушает, вреда это не принесет никакого – возможно, напротив, на пользу пойдет.

– Думаешь, будто с постели меня поднял? – заговорила Торда, метнув в меня осуждающий взгляд. – Думаешь, я...

– Напротив, вижу, что это не так, – возразил я, – иначе Онорифика не привела бы тебя так быстро. Она же застала тебя на ногах, одетой либо за одеванием.

– Мне воду для купания сударыне согреть нужно. Она принимает ванну каждое утро... и в ярость придет, если что не так.

– Значит, греть для нее воду придется Онорифике.

– А ей с утра полагается стол накрывать к завтраку.

Фава прыснула со смеху.

– Со столом и Дечина справится, – отмахнувшись от ее возражений, объявил я. – Накрыть стол на пятерых – дело не такое уж хлопотное.

– Думал, я испугаюсь, запутаюсь, да? Но я...

Я отрицательно покачал головой.

– Вижу, вижу, сейчас ты ничего не боишься (впрочем, это-то было ложью: страх ее я видел прекрасно) – однако надеюсь тебя напугать. Как следует напугать, причем для твоего же блага. Женщины, Торда, боятся смерти ничуть не меньше мужчин. Сумею я доказать – а мне кажется, сумею, – что Длань Иеракса тянется к тебе сию минуту, пока мы с тобой тут беседуем, тогда ты и напугаешься в надлежащей мере, и расскажешь мне правду. В таком случае для тебя, может статься, все обернется не так уж скверно. А замешательство твое мне ни к чему. Совсем ни к чему. Мыслить ты сейчас должна ясно и четко, куда ясней, чем когда-либо мыслила бедняжка Онорифика. Опасность должна осознать от и до, если хочешь спастись.

– Бедная девочка! – склонив голову на сторону, каркнул Орев.

Мора энергично закивала.

– Уж это точно! Если б не... словом, не стыдно тебе ее этак запугивать? Я отцу обо всем расскажу!

Фава, не в силах сдержать улыбки, прикрыла губы ладошкой.

– Вообще-то, Инканто, мы пришли поговорить с тобой совсем о другом, и пришли первыми.

– О чем хотите поговорить со мной вы, мне известно, – с не большей уверенностью в голосе, чем на сердце, отвечал я, – и это одно и то же. Вот ты говоришь, будто у вас ко мне разговор о вещах совершенно других, но ведь не знаешь, о чем я говорю с Тордой... или, может быть, знаешь?

Фава отрицательно покачала головой.

– Торда – шпионка, – пояснил я, как можно пристальнее следя за переменами в лице Фавы. – Инклито уже какое-то время знает, что в его доме орудует шпионка, и попросил меня указать ее. Да-да, именно «шпионка» и именно «ее», поскольку обоим нам ясно, что ею могут оказаться только Дечина, Онорифика, Торда и ты, Фава. Так вот, это Торда, и сейчас она, признавшись во всем, могла бы сберечь нам толику времени.

– Шпионка?! Вовсе я не шпионка!

– Сквер-рная девочка! Др-рянь! – выпалил Орев.

– По-моему, твоя история здесь всем известна, – сказал я Торде, – а стало быть, несколько перекроив ее, я не рискую тебя уязвить. Сюда ты пришла как бедная родственница – причем признанная таковой лишь из учтивости. Твоя мать – якобы троюродная сестра хозяина, и то по мужу, или что-то в том же роде. Что-то столь же расплывчатое, а главное, в принципе недоказуемое. Пришла... откуда?

Торда, покачав головой, опустила взгляд к полу.

– Не из Бланко, иначе твою историю не рассказывали бы на подобный манер. Живи ты с родными здесь, в поселении, Инклито и его мать – особенно его мать! – знали бы о тебе все. Всю подноготную. Перебралась ты сюда из Сольдо, а для чего и кем послана – сие вполне очевидно.

– Да нет же!

– Возможно, с хозяевами ты вправду в каком-то далеком родстве по линии матери... какое кому до этого дело? Родство столь дальнее граничит с несуществующим. Как бы там ни было, Инклито принял тебя, обошелся не хуже, чем с родной дочерью... и всем нам, всем четверым, известно отчего.

Сделанной мною паузой Торда не воспользовалась.

– На вид ты действительно хоть куда, – продолжил я, не дождавшись ответа, – особенно в профиль. Я бы сказал, лицо у тебя чуточку узковато, но ничего дурного в этом, разумеется, нет, и сложена ты восхитительно. А если улыбнешься, наверняка станешь очень мила, и, я уверен, поначалу улыбалась Инклито при всякой возможности... не так ли?

Тут Торда вскинула на меня взгляд. Глаза ее полыхнули огнем.

– А это уж не твое дело!

– Затем между вами что-то не заладилось. Быть может, он застал тебя с другим? Или ты посмеялась над его внешностью? Он ведь отнюдь не симпатичен с виду и, кажется, принимает это близко к сердцу.

Торда, нахмурившись, поджала губы.

– Я же сказала: не твое дело.

– Он действует... либо считает, что действует в интересах отца, – ровно (возмущение в ее голосе уступило место смирению) заметила Мора.

– По-моему, тебе просто захотелось чересчур многого. Драгоценностей, нарядов, так? Поначалу Инклито обошелся с тобой хорошо, а зря. Может статься, ты даже пыталась окрутить его, выйти за него замуж, но он не желает снова жениться. Надеется оставить все нажитое дочери и ее мужу.

Торда взглянула на Мору. Взгляд ее оказался куда выразительнее всяких слов.

– После этого он дал тебе отставку, и пришлось тебе в самом деле, без прежних притворств, становиться обычной прислугой. Любая другая девушка после такого ушла бы...

– Некуда мне было деться!

Мора тяжко вздохнула.

– Орать прекрати, а то и нам всем сейчас деваться некуда будет.

Я согласно кивнул.

– Отчего же ты не ушла? Очевидно, оттого, что дюко Ригольо остался бы тобой недоволен. Ты ведь нужна ему здесь до тех пор, пока в состоянии разузнать...

– Я из Новелла-Читты. Вправду из Новелла-Читты.

Несмотря на небрежность тона, по щеке Торды скатилась слеза.

Я равнодушно пожал плечами.

– Если это действительно так, возможно, мне удастся устроить отправку туда твоего тела. Во всяком случае, я постараюсь, да и в Бланко наверняка не захотят хоронить тебя там же, где обретают покой свои, местные обыватели.

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев.

– Ну, завтрака-то ждать недолго, но рыбу тебе, по-моему, с утра не подадут. Мора, не будешь ли ты так любезна сходить на кухню и распорядиться, чтоб Онорифика принесла твоей бабушке воды для купания, или, возможно, приглядеть за этим сама? С твоей стороны это было бы крайне...

Мора мотнула головой.

– Что ж, как пожелаешь.

Вздохнув, я вновь повернулся к Торде.

– Повторюсь: то, что одна из вас четверых – шпионка, было вполне очевидно. Инклито, подозревая в шпионаже Фаву, изо всех старался не упоминать при ней о чем-либо существенном с точки зрения подосланной врагами особы. Предосторожность разумная, и он к ней прибег, однако ничто не изменилось. Казалось, дюко узнавал обо всех его новых замыслах едва ли не в тот же день. Из этого следовало, что шпионит не Фава, однако Инклито – и я, после того как узнал от него обо всем, – окончательно списывать ее со счетов, разумеется, не спешили. Во-первых, она с ним не в родстве, во-вторых, семьи, можно сказать, не имеет, зато вольна на правах гостьи распоряжаться здесь, в его доме. Поговорив с нею и с Морой, я намекнул, что ее визит, сколь бы радушно ее ни принимали, подошел к вполне естественному завершению. Мора расставаться с ней не пожелала, однако сама Фава охотно согласилась уехать как можно скорей, о чем ты, вне всяких сомнений, слышала. Вот тут-то я и убедился: шпионит вовсе не Фава. Мора, не знаешь ли ты, как в Бланко принято казнить изобличенных шпионов? У меня на родине их попросту расстреливают, но, говорят, кое-где четвертуют... разрывают на части четырьмя лошадьми.

– А у нас, кажется, вешают.

– Ингуми у нас жгут, – сообщила Фава, – а с остальными – смотря кто что натворил.

Я кивнул.

– Одним словом, тебя мы из подозреваемых вычеркнули. Остались Дечина, Онорифика и вот она, Торда. А кто у нас Торда? Отвергнутая любовница, а значит, ответ довольно-таки очевиден. Тем не менее насчет двух оставшихся я навел справки тоже. Дечина работает у Инклито и его матери с самого детства Моры и, мало этого, крайне редко покидает кухню. Ее я из подозреваемых также вычеркнул сразу, как поступил бы на моем месте любой разумный человек. Родные Онорифики живут здесь же, неподалеку, да и ума у нее для шпионки, откровенно говоря, маловато... либо она – непревзойденная лицедейка.

Объяснив все это, я вновь обратился к Торде:

– Если ты не сознаешься, тебя все равно отдадут на суд Корпо и казнят. Будь выбор за мной, я решил бы дело иначе, однако дом этот – не мой, а Бланко – не мое поселение. Что можешь сказать?

– Я ничего такого не сделала! Я... я люблю его, – осекшись, прошептала Торда.

– Бедная девочка!

– Верно, Орев, однако изрядно разбогатела бы, сумев убедить его в искренности чувств. А тебе, Торда, могу лишь сказать, что любовь твоя проявляется весьма, весьма странным образом. Признайся здесь и сейчас, и я всеми силами постараюсь избавить тебя от суда и казни.

Торда отчаянно замотала головой.

– Не очень-то мне удобно говорить за другого, но, полагаю, то же самое постарается сделать Инклито. Кто-кто, а он наверняка предпочтет сохранить твои прежние связи в тайне. Ну как? Признаешься?

– Я не шпионка!

Я шумно, устало перевел дух.

– Что ж, тогда тут ничего уже не поделаешь. Мора, не будешь ли ты любезна сообщить отцу, что нам нужно увидеться с ним, как только он встанет и оденется?

– Нет, – отрезала Мора и повернулась к Фаве: – Сходи, скажи той, второй, насчет воды для бабушки.

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, вправду, Мора, – начала Фава, – я...

– Я серьезно. Ступай.

Фава, поднявшись, кивнула, вышла из комнаты и притворила за собой дверь. Провожая ее взглядом, я невольно подивился совершенству иллюзии. По-моему (пусть Орев и не согласился бы с этим), она ничем не отличалась от девочки тринадцати-четырнадцати лет, довольно хрупко сложенной, русоволосой, хотя я точно знал, что ее волосы – всего лишь парик.

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! Р-рыбьи головы? – напомнил о себе Орев, дернув за волосы меня.

– Нет, завтрак еще не готов. Уверен, Онорифика в свое время нас позовет.

– Я, – начала было Мора, – вот что хочу...

– Знаю, – оборвал я ее, – но вначале позволь мне отослать Торду.

Мора отрицательно покачала головой.

– Это все я. Это я – шпионка.

– Ну, как пожелаешь, – проворчал я и повернулся к Торде: – Да, это Мора шпионила за отцом, а узнанное передавала дюко Ригольо. А тебя я обвинил в шпионаже, надеясь на ее признание, понимаешь?

– Да он же... он же такого не переживет! – ахнула Торда, переменившись в лице.

– Вполне возможно, если узнает. Пару минут назад ты утверждала, будто любишь его. Уж не намерена ли ты рассказать ему обо всем?

Торда энергично замотала головой.

– Так, может быть, ты, Мора? Может быть, ты расскажешь отцу, что да как?

– Нет, – ответила Мора. – Не смогу я.

– В таком случае и я ничего ему не скажу. Если мы трое умеем хранить тайны, отчего бы не сохранить и этой?

Мора раскрыла было рот, но я вскинул кверху ладонь, веля ей помолчать.

– Прежде чем сказать что-либо о Фаве, учти: возможно, больше мы ее не увидим, понимаешь? Потому-то я и не хотел, чтоб ты ее отсылала.

Мора обмякла, повесила голову.

– Надеюсь, она ушла. Так оно было бы легче.

– А по-моему, тяжелее, и уж точно куда менее убедительно. Это ведь она завербовала тебя, не так ли?

Кивнула Мора лишь после весьма долгой паузы.

– Значит, на самом деле шпионка дюко – Фава? – подала голос Торда.

– Вот именно. Одна из двух, – ответил я. – Мору помогать уговорила, а сама, полагаю, доставляла донесения в Сольдо.

Стоило мне закрыть рот, дверь отворилась и в комнату вошла сама Фава.

– Так и есть, только Мору я просто упросила рассказывать мне всякое, вот и все. Ни о шпионстве, ни о донесениях дюко не сказала ни слова. Что бы она тебе ни говорила.

– Да, разумеется, именно так я и думал. Однако со временем она наверняка догадалась, осознала, что делает. Если и не догадывалась, пока Инклито не сообщил ей о подозрении, что в дом пробрался шпион, то после этого – уж точно. И тем не менее не хотела, чтоб ты ушла.

Мора кивнула.

– И, надо думать, очень боялась, как бы ты не нашла способа после ухода известить обо всем ее отца... при помощи, например, письма, обнаруженного в ее комнате, или еще чего-то подобного. Конечно, писать подавляющее большинство ваших неспособны, но ты, знаю, выучилась. Что и неудивительно, раз уж ходишь с Морой в палестру.

– Не стала бы она, – буркнула Мора.

– Да-да, сейчас-то, вне всяких сомнений, будет утверждать, что не стала бы, – ответил я, не сводя глаз с Фавы, снова усевшейся на мою кровать. – Скажи-ка, Фава, что смог предложить тебе дюко? Золото да серебро? Карточки для починки посадочной шлюпки? Пропитание? Ну это вряд ли: пропитание ты, похоже, без труда добываешь сама...

Фава покачала головой.

– Нет? Что же тогда?

– Не скажу!

– Скажешь, и еще как, – старательно выдерживая непреклонный, безжалостный тон, возразил я. – Сейчас я даю тебе возможность убраться отсюда живой, но, если что, могу и передумать.

Мрачное молчание.

– В скором времени я собираюсь поговорить с Тордой без лишних ушей, поскольку хочу услышать от нее кое-что личное. Ну а твое дело отнюдь не из личных. Ответ ты должна дать немедля, причем нам всем, всем троим. Особенно Море.

– И Торде тоже?

– Да. Думаю, да. Исключать из беседы Торду, знаешь ли, чуточку поздновато.

Отвернувшись, я устремил взгляд за окно. Короткое Солнце, поднимавшееся над горизонтом, озарило обширные поля и тучные стада Инклито. (Кстати, сегодня я видел, как он, нагнувшись, поднял из-под ног пригоршню черной земли, только что вспаханной под озимую пшеницу.)

– Взгляни и ты, Мора, – продолжил я, указав вдаль. – Не сомневаюсь, он сам не раз говорил тебе: однажды все это перейдет к тебе. К тебе и твоему мужу.

– Хор-рошее место! – заверил всех нас Орев.

Мора молча кивнула.

– Так чем же дюко расплачивается с тобой, Фава, за доставленные сведения? Чем же вознаграждает тебя?

– Ничем! – отрезала Фава, но тут же запнулась, поежилась. – Обычно драгоценными безделушками. Драгоценностями и карточками. А я их раздаю либо выбрасываю.

– Могу себе представить: золото – штука увесистая. Вот только что же тебе нужно от дюко, если не драгоценности с карточками? Ведь что-нибудь да нужно, наверняка.

– Ничего, – ответила Фава, покачав головой.

– Видишь ли, ответ мне известен. Да, думаю, известен. Ответь ради Моры, иначе я расскажу ей обо всем сам. Причем куда жестче, нелицеприятней, чем ты.

– Похоже, ты вообще все знаешь!

– Отнюдь. Знаю я куда меньше, чем нужно, и твердо решил вновь посоветоваться с богами, если, конечно, отец Моры снизойдет к просьбе предоставить мне агнца...

– Р-резать – нет!

– Тебя, птицу безмозглую, резать никто и не станет. Так вот, если Инклито согласится предоставить мне агнца или еще какую-нибудь подходящую для жертвоприношения живность, я обращусь за наставлениями к Иносущему. В первую очередь к Иносущему и, может быть, к Матери, морской богине Прежнего народа, хотя, насколько я могу судить, с морем грядущую войну ничто не связывает.

– А после сделаешь вид, будто боги рассказали тебе обо всем, – заявила Фава.

– Ничего подобного. Вершащим жертвоприношения боги не рассказывают ни о чем вообще.

– А мы все ждали, когда ты проделаешь что-то этакое, – безучастно заметила Мора. – Волшбу какую-нибудь, чародейство... боялись жутко, но посмотреть хотели.

Я, кивнув, признался, что в ее годы наверняка чувствовал бы то же самое.

– Кстати, Мора, мы говорить с ним о том, ради чего пришли к нему, будем? – вспомнила Фава. – После всего этого вроде бы уже смысла нет.

– Мне плевать, – ответила Мора. – Делай как знаешь.

– Тогда не стоит и начинать.

– По-моему, нам прежде всего нужно завершить разговор о твоих шпионских делах, – напомнил я. – После этого и у Моры на сердце легче станет, и у меня тоже. Пока ты отсутствовала, я сказал всем оставшимся: если мы трое, Мора, Торда и я, умеем хранить тайны, более обо всем этом незачем знать никому. Не считаешь ли ты нужным посвятить в эту тайну еще кого-либо?

– Если ты не считаешь, то и я тоже.

– Прекрасно. Ты – девушка вовсе не глупая. Скорее, наоборот. Сумеешь изложить мне все, о чем сообщила дюко? Только как можно короче: со временем у нас небогато.

– Постараюсь. Во-первых, трудности с боеприпасами. С прошлой войны в Бланко осталась уйма пулевых ружей, но патронов к ним не так уж много. Кое-что Инклито удалось закупить в Асписе, а еще он привез сюда тамошних ремесленников, чтоб научили наших делать патроны, так что теперь в Бланко есть своя патронная мастерская, и поселение сразу же выкупает у них все выпущенное. Еще множество разговоров велось об укреплениях. Некоторые требовали сделать стену вокруг поселения выше и толще и башен добавить, но деньги-то на это откуда взять? Естественно, Инклито выступил против всех этих затей, и остальные крестьяне тоже. Деньги, сколько найдется, он предложил истратить на наемных бойцов, а уж те пусть защищают всех. На том все и согласились, стоило только крестьянам завести разговор, не начать ли им возить продовольствие куда-либо еще.

– Отец всех соседей объехал, уговаривая сделать, как он, вот некоторых и уговорил, – вставила Мора.

– Понятно.

– И о тебе я сообщила тоже, – продолжила Фава, – сразу же после того, как ты впервые здесь появился. Инклито считает тебя человеком по имени Шелк, о котором в какой-то книжке...

– Шелк... Хор-роший! – заверил нас Орев.

– О котором в какой-то книжке читал. Только, по-моему, люди из книжек на самом деле... не существуют.

– По-моему, тоже, – заметил я.

– И все. Тот раз, две ночи тому назад, был последним. Я сообщила, что ты – будто бы жутко могущественный ведун и собираешься наслать на него и на Сольдо чары, чтоб победа осталась за Бланко, и что, по-моему, в этом даже может найтись доля истины. А все из-за той истории, рассказанной тобой в первый вечер. А прошлым вечером ты еще одну рассказал, а потом еще влез в мою, менять ее по-своему принялся... Я сегодня с утра рассказала об этом Море, а она и говорит: надо сходить к нему да спросить просто, по-дружески, как у него это вышло. А я ответила: он ведь твой друг, не мой, но, если хочешь, ладно, давай сходим вместе.

– Он отпустить тебя думает, – напомнила ей Мора, – а мог бы уже сколько раз папке, на казнь выдать, так что друга лучше него тебе, знаешь ли, не найти.

– Еще как найти. Сама знаешь.

– Прежде чем начинать разговор об историях...

– Тр-реп, тр-реп, р-разговор-ры, – каркнул Орев с моего плеча.

– Прежде чем обсуждать истории, я хотел бы узнать кое-что о твоих донесениях. Скажи, Фава, сколько раз ты побывала в Сольдо, у дюко Ригольо?

Фава забормотала что-то себе под нос, загибая пальцы.

– Девять.

– Инканто, да она ж только что говорила, будто была там позавчерашней ночью! – выпалила Торда. – Вранье это все: когда вы с хозяином в город поехали, она здесь была, и на следующее утро тоже дома была, к завтраку вышла!

– Верно, – кивнул я, – но давай пока что, на время, примем это за правду.

– Да ведь так быстро ни один конь не поскачет!

– Твар-рь... летать! – взвившись в воздух и облетев комнату, пояснил Орев. – Др-рянь!.. Сквер-рная!

– Вернись, безмозглая птица. Так вот, Фава, бывая у дюко, ты наверняка разузнала немало полезного для Инклито, а каким образом сообщала все это ему?

– Никаким... ну, почти. Как я могла бы?.. Он ведь узнал бы обо всем.

– Как? Это прекрасно понимаем мы оба. Тебе же не обязательно постоянно прикидываться Фавой. В каком виде ты являлась к дюко?

– В этом же. Как сейчас.

Ни в коей мере того не желая, я представил себе, как она должна была выглядеть той ночью: на голове все тот же светло-русый парик, удлиняющиеся, прибавляющие в ширине руки туго натягивают свободные хлопчатобумажные рукава платья, обращаясь в крылья...

Торда, подавшись вперед, впилась в Фаву пристальным взглядом.

– Под ярким солнцем ты, пожалуй, сумела бы разглядеть чешую, оттого она носит с собою зонтик, – пояснил я. – Здесь, в комнате, думаю, не разглядишь ничего – ну, разве что глаза у тебя гораздо зорче среднего.

– Ни разу еще так близко их не видела...

– И сейчас не видишь. Фава, не желаешь ли ты показаться Торде – а заодно и Море – в природном обличье?

– Если ты требуешь, надо думать, придется.

– Нет, вовсе не требую. Только спросил, не желаешь ли.

Фава отрицательно покачала головой.

– Как видишь, они способны придавать себе изрядное сходство с нами, – продолжил я, обращаясь к Торде, – и даже мыслить по-нашему. Однако сердца их запятнаны злом. Хотя тут, наверное, лучше сказать, что в них есть черта, кажущаяся злом человеческим существам вроде нас, обертон черной злобы, коренящейся в природе любых пресмыкающихся.

– Нам кажется, – начала было Фава, – что...

Я поднял ладонь.

– Прежде чем говорить, подумай дважды.

Фава кивнула.

– Я только хотела сказать, что нам наши поступки кажутся правильными, справедливыми, точно так же, как и тебе или Море кажутся справедливыми ваши, даже если вы поступаете несправедливо.

– Этот-то обертон злобности в сердце и помешал тебе сообщить Инклито разузнанное о планах врага, хотя Инклито приютил тебя и обходился с тобою как с гостьей. Мало этого, именно он побудил тебя предложить дюко свои услуги. Я же надеюсь по возможности, хотя бы немного, выровнять соотношение сил.

– Я помогу тебе, – объявила Фава.

– Так это и есть вся причина? – спросила ее Мора. – Драгоценности ты, значит, выбрасывала... значит, все дело только в том, что ты не любишь нас?

– Тебя – люблю, – заверила ее Фава.

– Если это правда, – вмешался я, – тебе нужно оставить ее. Ради ее же блага. Уверен, ты сделала здесь немало добра, однако сейчас начинаешь вредить, а со временем причиняемый тобой вред только усугубится. Помни, пожалуйста: меня здесь через неделю – ну, может, через месяц – не будет, но Мора-то с Тордой останутся. Останутся, зная, кто ты. А ты Мора, пойми вот что: при всей любви Фавы к тебе я не вправе упускать из виду ее антипатию к прочим человеческим существам, с которыми ее сводит судьба, – не только к твоему отцу с бабушкой, но и к Торде, и к Онорифике, и ко всем знакомым ей жителям Бланко.

Мора неохотно кивнула.

– Отчего? Да оттого, что завидует их принадлежности к людскому роду и утоляет зависть, чиня им зло. Доказывая себе, что в ее власти погубить их... однако хватит об этом. Время у нас на исходе. Очевидный вопрос, Фава: отчего дюко не нанес удар, узнав от тебя о нехватке боеприпасов?

– Должен был нанести!

– Согласен, однако он не нанес. Отчего же?

– Сказал: прежде надо получше обучить людей и снять урожай.

Я кивнул, гадая (как и по сию пору), до каких пределов ей можно доверять.

– И, несомненно, нанять побольше бойцов.

– Вот именно, а еще получше снарядить каждого к зимней войне.

Я вновь кивнул.

– Зимы здесь снежные? Должно быть, да.

– Особенно много снега в Высоких Холмах, – сообщила Мора. – Там-то отец и хочет их встретить.

– Не сомневаюсь. Фава, узнав от тебя о влиянии Инклито, убедившего Бланко биться за стенами поселения, со стороны дюко должно было последовать вполне, на мой взгляд, естественное приказание – убить его. Со смертью Инклито Бланко наверняка значительно ослабнет. Отдавал ли дюко такой приказ?

– Да, – подтвердила Фава, – но я б не стала...

Что за сила таилась в этих словах, мне неведомо, но, стоило Фаве произнести их, я снова почувствовал неподвижность парного, напоенного влагой воздуха меж исполинских деревьев и удушливую, густую вонь гниющей зелени. Вне всяких сомнений, то же самое почуял и Орев.

– Др-рянь место! Др-рянь! Сквер-рное! – заорал он, перепуганный до полусмерти.

– Он и тебя, Инканто, убить попросит, – добавила Фава, выпустив клыки (похоже, их вид также, подобно нашему, склонен есть исключительно удовольствия для). – Вернись я к нему нынче ночью – знаю, попросит наверняка. Но я и тебя убивать не стану.

Мора с Тордой уставились на нее, не мигая. Отвисшая челюсть и приоткрытый рот придавал Море особенно непривлекательный вид.

– Мне нужно, чтоб ты вернулась к нему, – сказал я.

Казалось, мы с нею сидим на влажной плодородной земле. К разделявшей нас темной луже стоячей воды спорхнула бабочка с крыльями не меньше суповых тарелок. На миг явив нашим взорам круглые, жутко вытаращенные глаза, украшавшие ее крылья, она вновь устремилась наверх и вскоре скрылась из виду, слилась со сводчатым потолком, образованным нижними ветвями близстоящих деревьев.

– Ты сказала, что хочешь помочь мне выправить положение дел, – напомнил я Фаве. – Вот как это может быть сделано. Сообщи дюко Ригольо, что Инклито вот-вот возьмет в жены невесту из Новелла-Читты и что Новелла-Читта с Ольмо согласились поддержать его контратаку на Сольдо, едва начнется война. Согласна? Сделаешь?

Фава кивнула и убрала с глаз клыки.

– В таком случае, если уйдешь отсюда сегодня же и навсегда, можешь рассчитывать на мою дружбу... чего бы она ни стоила. Инклито я истинной твоей природы не раскрою, и что ты едва не довела его мать до смерти от сильной потери крови, не скажу тоже.

Торда, схватив меня за плечо, ткнула пальцем в сторону голенастой твари с неописуемо идиотской мордой, свалившейся с дерева, под которым сидели мы. Сморщенная, безволосая, розовато-смуглая, ее кожа почти не отличалась от человеческой. Казалось, падение оглушило ее, однако тупоконечный хвост дрогнул, встрепенулся, ощупывая землю, словно огромный незрячий червь.

– Не бойся, – успокоил я Торду, – питаются они листьями, сами в пищу не годятся, а в общем, совершенно беспомощны и безвредны. Если б не течка, она и с дерева не спустилась бы ни за что.

Услышавшая мой голос, безволосая тварь подняла голову и тупо уставилась на меня, жуя губами.

Фава склонилась вперед, залюбовалась собственным отражением в черной блестящей, словно плита полированного гагата, воде.

– В Грандечитте, где я жила девочкой... Мора, ты не возражаешь, если я сделаюсь старше? Изображать юность за ужином с твоей бабушкой так тяжело! По дороге к дворцу дюко Ригольо либо на обратном пути всякий раз приходилось останавливаться, искать еще одного ребенка... Вот Инканто сказал, что отыскивать пропитание мне нетрудно, а еще говорил, что мы охотимся на бедняков, с таким видом, будто это страшное обвинение! На самом-то деле мы просто выбираем не слишком добротные, как можно хуже охраняемые дома.

– А это? – ахнула Мора. – Это все ты, да? Из этих самых мест ты к нам и пожаловала?

– Из этих, – кивнув, подтвердила Фава, – только я тут ни при чем.

Внезапно умолкнув, она широко-широко, насколько сие в человеческих силах, разинула рот – надо думать, в уверенности, что убирает клыки.

– По-моему, это Инканто, вот только... Инканто, как тебе удается такое проделывать?

Я отрицательно покачал головой.

– Дома, в Грандечитте, было модно верить в ведьм, гадания и прочее надувательство подобного сорта. Не посоветуешься со стрегой, по меньшей мере, хотя бы раз в месяц, когда наступают те самые дни, – сделай хотя бы вид, будто советовалась, да оберег какой-нибудь смастери, чтоб показать подругам. Сама я сколько раз так хитрила, и они, не сомневаюсь, тоже. Обереги от боли, талисманы на любовь, на удачу... вспоминаю о них сейчас, и сдается мне, никому они сроду не помогали, а вот навредить некоторым из нас могли еще как.

Лицо ее сделалось изящным, однако слегка морщинистым – лицом женщины, блиставшей красотой лет тридцать тому назад.

– Надеюсь, твои-то, Инканто, не таковы, – добавила она. – Мы ведь – все мы – друзья? Если да, все, что во вред одному из нас, идет во вред всем. Надеюсь, ты с этим согласен?

Я не ответил ни слова: отблески солнечных лучей на темной поверхности лужи прямо передо мной дрогнули, слились воедино и превратились в лицо Мукор.

– Ну вот и ты, Шелк. Вот и ты, Бивень. Я тебя где только не искала! Малыш вернулся к нам без тебя. Бабушка так взволновалась!

– Передай ей, что я нашел для нее новый глаз, – ответил я, – и постараюсь привезти его как можно скорее.

В дверь постучались. Следом за стуком из коридора донесся хриплый, приглушенный голос.

Мукор, по обыкновению скаля зубы в улыбке мертвой головы, повернулась к Торде:

– Тебе точно хочется за него замуж? Если что, Шелк охотно поможет.

В щель между приотворившейся дверью и косяком заглянула стряпуха – изрядно толстая, щекастая женщина средних лет.

– З... з... з-завтрак, – пролепетала она, цепенея от ужаса.

Исполинские деревья поблекли, исчезли из виду, вновь обернувшись небольшой, однако уютной спальней, отведенной мне хозяином дома.

– З-завтрак на столе. А... а... э-э...

Орев вмиг подобрался, будто готовясь взлететь.

– Хор-рошее место! – едва ли не по-голубиному проворковал он. – Р-рыбьи головы?

X. Неукротимые дарования

После этого Мора и мы с Оревом отправились завтракать. Торда, вне всяких сомнений, возобновила утренние труды: в чем бы таковые ни заключались, вновь я ее увидел лишь незадолго до жертвоприношения. Фава, должно быть, отбыла в Сольдо – если, конечно, не полетела собирать сородичей, чтоб изловить меня и прикончить... как бы там ни было, к завтраку мы ее не дождались.

Далее мне придется перейти сразу к ужину. За ужином нам составили компанию два молодых человека, которым предстояло доставить по назначению письма, составленные мною от имени Инклито, и всем так хотелось побеседовать с ними, что об игре в истории никто даже не вспомнил. Один из них вырос в Бланко, а зовут его Римандо, что означает «промедление» либо «отсрочка», и, по собственным же словам, наречен так, поскольку мать носила его без малого десять месяцев.

– Знал бы заранее, ни за что бы тебя не взял! – объявил Инклито. – Ты ж небось только попоной коня накрываешь чуть не до полудня!

Второй – тот самый наемник, о котором рассказывал Инклито. Зовут его Эко. Стоило мне войти в столовую, он ненавязчиво, еле заметно кивнул хозяину дома.

– Поедут по поручению Бланко доставить мои письма в Новелла-Читту и Ольмо, – пояснил Инклито матери с дочерью. – Дело опасное, о чем прекрасно знают и они оба, и я – все боги тому свидетели. Ну ничего, парни хваткие, как-нибудь да прорвутся. Верно, ребята?

Оба молодых человека кивнули.

– Значит, штурмовики дюко уже идут на нас? – спросила меня мать хозяина дома. – И ты узнал об этом, увидел все, свершив жертвоприношение?

– Как и сообщил всем вам, сударыня.

– И в это придется поверить, – сказал ее сын. – Но кабы боги сообщили Инканто, что дюко пойдет на нас только через месяц, нам все равно пришлось бы считать, что его силы уже на марше. Другие ответы для нас – роскошь не по карману. На большие дороги не суйтесь. Малых по мере возможности избегайте тоже. Чем больше травы под копытами, тем лучше.

– И листьев над головой, – вспомнив Зеленый, добавил я.

– Уж это точно. Старайтесь не попадаться на глаза никому. Езжайте как можно скорее, только коней не загоните.

Вздохнув, Инклито ненадолго задумался.

– По-моему, возможности сменить их вам не представится, но если удастся, меняйте. Наверх, если склон крут, ведите в поводу: пускай конь передохнет малость.

– Им бы уже сию минуту выехать, – впервые за вечер подала голос Мора.

Ее отец отрицательно покачал головой.

– Они же сюда добирались верхами. На сегодня хватит. Пускай сейчас поедят и выспятся как следует. Конюшни у нас хороши, просторны, есть для коней и чистая солома, и вода, и овес с кукурузой. Переночуют, а завтра с восходом солнца отправятся в путь. Меня, – пояснил он, повернувшись к Римандо, – разбудит наша стряпуха Дечина. Она спать ложится сразу же после ужина, а встает раньше всех. После я сам разбужу и тебя, и тебя, Эко. Разбужу и отправлю в дорогу.

Оба кивнули, а я бросил на Инклито многозначительный взгляд.

– Запомните оба: ваша гибель нам ни к чему. Ни к чему, понимаете? Если попробуют задержать вас... ну что ж, удастся уйти – прекрасно, а нет...

Умолкнув, Инклито красноречиво развел руками.

– А иглострелы у них есть? – осведомилась Мора.

Римандо отрицательно покачал головой.

– Гонцам мы не можем выделить ничего, – пояснил ей отец. – Ни иглострелов, ни пулевых ружей, ни даже мечей. Да и зачем им лишняя тяжесть? Им же не биться нужно, а мимо врага проскользнуть.

Тут в столовую вошла Дечина. Уложив громадную тушу, снятую с вертела, на оловянное блюдо соответствующей величины, она церемонно поставила жаркое перед Инклито, а тот, поднявшись на ноги, вооружился вилкой, вполне подходящей для скирдования сена, и разделочным ножом с клинком длиною в мое предплечье.

– Священное мясо! Сквернословить либо хулить богов, пока ешь его, – верх неучтивости.

Эко, сидевший между Инклито и его матерью, поинтересовался, не из холощеных ли принесенный мной в жертву богам теленок.

– Нет, – покачав головой, отвечал я, – во всех отношениях полноценный бычок, палевый с черной мордой. Разве в твоем поселении приносят в жертву кастратов?

– По-моему, да.

– Возможно, и так: обычаи всюду разные. Однако в моем поселении, а в Старом Вироне – тем более, настрого запрещалось приносить в жертву животных с какими-либо увечьями. Тем же манером всякому из частных лиц, приносящих жертву дома, возбранялось подносить богам каравай хлеба, если от него отрезан хоть ломтик, или бутылку вина, если из нее выпит хотя бы глоток.

– Но ты же не патре, Инканто? – заметила Салика. – Я помню: ведь уже спрашивала...

– Нет, боюсь, нет, – с улыбкой ответил я. – И даже не авгур, как их называют у нас. Однако за неимением авгура наши каноны позволяют вершить жертвоприношения сибиллам, а если под рукой нет ни авгуров, ни сибилл, то и мирянам... или, кстати заметить, мирянкам. Но подобные жертвоприношения почти всегда носят частный характер и вершатся перед небольшим святилищем в доме дарителя.

– Вот как?

– По-моему, сегодняшнее жертвоприношение, свершенное в присутствии твоего сына, в его имении, на священном огне поверх алтаря, сложенного мною из дерна, также вполне можно считать частным.

– То есть присутствовала только наша семья, – пояснила Салика Римандо с Эко. – Мой сын, внучка и я сама.

– И Торда, – добавила Мора.

– Да, верно, Торда... помогала Инканто с ножом и с кровью.

Тем временем Инклито отрезал от туши на блюде толстенный ломоть.

– Так! Инканто, ты у нас самый важный гость, и в жертву его принес тоже ты. Давай-ка сюда тарелку!

Протягивать ему тарелку я даже не подумал.

– Куда мне столько? Самое большее, половину... и лучше бы меньшую.

– Римандо, справишься? Держи!

Разрезав ломоть надвое, Инклито подал меньшую часть мне.

– А вот в Гаоне, откуда я пришел к вам, – сообщил Эко Море, – приносят в жертву Эхидне нетелей, однако сами их мяса не едят.

– Богам досталась голова, все четыре ноги и еще кое-что, – заметил Инклито, укладывая толстый ломоть говядины на тарелку Эко. – Говорят, им ничего другого не нужно, так что остальное можем съесть мы.

– Жители Гаона не употребляют в пищу говядины вовсе не потому, что считают ее нечистой, – объяснил я. – Наоборот, потому, что почитают ее священной.

Римандо на время прервал разделку доставшегося ему ломтя.

– Однако ж боги сообщили тебе, что орда Сольдо уже движется к нам? Это и есть самое важное. А все-таки, что это были за боги?

– Иносущий и морская богиня Прежнего народа, – ответил я. – Я даже не знаю ее имени... возможно, сейчас оно неизвестно вообще никому.

Мора проказливо улыбнулась.

– Так можешь у Соседей своих спросить!

– То есть у самих Прежних? – улыбнувшись в ответ, уточнил я. – Пожалуй... вот только не забыть бы.

– Фава в них, понимаешь, не верит, – пояснила Мора Эко. – Фава – это моя подруга. Гостила у нас. Только нынче утром уехала.

– А ее комната досталась мне, – сказал Римандо. – Похоже, она немало всякой всячины с собой забрать позабыла.

– Наверное, после вернется да заберет.

– Или пришлет кого-нибудь за забытым, – добавил я. – По-моему, скорее, пришлет.

Мора согласно кивнула.

– А отчего ты выбрал этих двоих? – полюбопытствовал Римандо. – Для войны разве своего бога нет?

– Есть, – подтвердил я. – И богиня, и с полдюжины меньших божеств.

– Будьте любезны не отвлекать его разговорами, – вмешалась Салика. – Он и без этого почти ничего не ест!

– А про нас боги ничего не сказали? – спросил Эко, повернувшись к Инклито.

За столом надолго воцарилось тягостное, томительное молчание.

– Кажется, понимаю, – прервав паузу, вздохнул Римандо. – Видно, кто-то один из нас не доедет... а может, даже ни один?

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев, шумно влетев в распахнутое окно и, как обычно усевшись ко мне на плечо.

Я подал ему кусочек мяса.

– А у меня возьмет, если я его покормить попробую? – спросила Мора.

– Вполне возможно. Ты ему по сердцу.

Ободренная, Мора, отрезав от ломтя на собственной тарелке гораздо больший кусок, бросила его через стол Ореву, а тот, поймав угощение клювом, полетел с ним к камину раздирать на клочки удобной для поедания величины.

– Однако мне, – заговорил Римандо, вызывающе взглянув на всех нас, – хотелось бы знать, что именно эти боги, пара божеств, о которых я даже ни разу не слышал, сказали на наш счет. Я в них верю не больше, чем твоя подруга – в Прежний народ, и даже меньше, если такое возможно, – признался он, взглянув в сторону Моры, – но все-таки узнать хочу. Имею полное право. И Эко тоже имеет.

– Как так – в богов не веришь? Отчего же? – с опаской спросила Салика.

В ответ Римандо лишь фыркнул, и Салика умоляюще взглянула на меня.

– Вот видишь? – усмехнулся я. – Стоило призвать меня к молчанию, самой же потребовалось, чтобы я высказался.

– А я, пожалуй, не хочу ничего знать заранее, – вмешался Эко в попытке восстановить согласие за столом. – Сказано же: жертвоприношение частное. Пускай частным и остается.

– Совершенно с тобой согласен, – сказал я. – Самый интересный вопрос вовсе не в том, что я увидел в потрохах этого бычка. Наделенный воображением авгур может разглядеть в потрохах любого животного на твой выбор все что угодно, и предсказания по внутренностям жертв не сбываются, по крайней мере, в одном случае из двух... а судя по моему опыту, даже чаще.

– Так суждено ли одному из нас погибнуть? – снова спросил Римандо. – Если да, то которому?

– Нет, – ответила ему Мора. – Ничего подобного там не было.

– Далее. Отчего Римандо не верует в богов – также вопрос не самый интересный, – продолжил я. – Куда интереснее, отчего в них вообще надлежит верить. Скажи, Мора, почему Фава не верит в Прежних? Ответ может оказаться весьма поучительным.

– Потому что их больше нет. Да, что когда-то они жили здесь, она знает. То есть видела разные штуки – сам понимаешь, люди порой выкапывают из земли и говорят, будто это от них осталось. К примеру, в прошлом году один из отцовских работников колодец чистил и статуэтку небольшую на дне нашел.

– Хотелось бы взглянуть на нее.

– Сразу же после ужина покажу, – оторвавшись от тарелки, пообещал Инклито.

– Только она сказала, что их больше нет: оттого-то они и называются Прежним народом. А жили б они здесь до сих пор, мы бы все про них знали и видели бы их каждый день.

– Да, – кивнул я, – все, что видишь лишь изредка, принято относить к давнему прошлому... даже то, что в последний раз видел только вчера.

– И все же я хочу знать, – начал Римандо, – что...

– Да-да, разумеется. Прошу прощения: возможно – нет, даже весьма вероятно, я неверно прочел весть от богов. Подумал, будто там сказано, что с утра из вас двоих отправится в путь только один.

Молчание, воцарившееся за столом, нарушил Инклито, позвонив в колокольчик, лежавший возле прибора его матери. В столовую немедля, с улыбкой на губах, вошла Торда.

– Мне бы хренку малость к мясу, – сказал он ей. – Будь ласкова, попроси Дечину приготовить, а то работа вроде как не твоя...

– Да я сама тебе натру, сударь! Где что лежит, знаю.

Римандо звучно откашлялся.

– А кто из нас не поедет, там не говорилось?

– Даже не знаю, – ответил я. – Вполне возможно, что говорилось, но если и так, я этого в силу собственной бестолковости не разобрал.

– А может, боги заранее знали, что ты разобрать не сумеешь, и подумали: а зачем, мол, тогда зря трудиться? – предположила Мора.

В ответ я только пожал плечами.

– Вам всем хочется спросить, отчего я не верю в богов, только вы опасаетесь, а может, из вежливости не спрашиваете прямо, – объявил Римандо.

– Вовсе нет, – возразил я. – С хозяином дома ты уже знаком довольно-таки неплохо, а стало быть, прекрасно знаешь, что человек он исключительно храбрый, однако учтивостью, прямо скажем, не блещет.

Инклито, выронив нож с вилкой, захохотал во весь голос.

– Вообще же исключительных качеств у него множество. Например, разум с практичностью – сочетание весьма, весьма редкое. Мора, вот ты, знаю, любишь отца. Скажи, за что? Что именно тебе в нем так нравится?

– Человек... Хор-роший! – во весь голос каркнул Орев с каминной полки.

– Так и есть, – согласно кивнула Мора, – только люблю я его не поэтому, а... трудно объяснить.

– А попробовать не желаешь?

– Ладно, попробую. Понимаешь, он... любит любое дело, за какое б ни взялся. Когда я маленькой была, кукольный домик мне смастерил, и работал с той же любовью, с которой строил, а после достраивал вот этот, наш дом, или ставил новый амбар. Играла, играла я с его домиком, а детишки – они же, сам знаешь, какие. Со временем потерял домик всю красоту, так папка его и починил, и покрасил заново с той же любовью... хотя весь день до этого трудился не покладая рук.

Тут в столовую вернулась Торда с блюдцем тертого хрена и ложкой. Забрав у нее блюдце, Инклито вывалил себе на тарелку добрую половину его содержимого, а остальное предложил нам.

Угощение принял один только Эко.

– Твоя дочь поминала о какой-то статуэтке... ты еще Инканто собираешься ее показать. Я бы тоже взглянул, если можно. Не возражаешь?

– Совершенно, – ответил ему Инклито. – У меня и кроме нее кое-что есть.

– А вот в Гаоне есть кубок, принадлежавший их раджану. Тому самому, что исчез без следа.

Инклито кивнул.

– Этот кубок ему вроде как подарили Прежние, и верно, с виду – точь-в-точь их работа: я ведь тоже кое-что из сработанного ими видел. Говорят, будто он исцеляет недужных, а хранят его в храме тамошней главной богини.

Едва я успел написать «исцеляет», в дверь постучалась Мора.

– На этот раз я уж не в ночной рубашке, – сказала она, щелкнув по голенищу высокого сапога кончиком плети.

– И без Фавы, – заметил я, – что мне нравится куда больше.

– Однако с теми же вопросами, что и вчера вечером, и не только, – сообщила Мора. – Я сейчас на конюшне была с Римандо. Он за своим конем присмотреть хотел, проверить, как его обустроили да вдоволь ли у него воды... только, когда со мной туда вышел, тоже вопросы принялся задавать сотнями, совсем как я.

Очевидно, она ожидала от меня улыбки, и я не стал ее разочаровывать.

– На большую часть я ответов дать не смогла, однако, когда вернулась к себе и начала раздеваться ко сну...

– Тебе самой сделалось любопытно, – догадался я.

– Мне еще раньше сделалось. Потому мы с Фавой вчера вечером и пришли. А еще мне поговорить с кем-то нужно. Раньше с Фавой разговаривала обо всяком таком, но теперь-то ее нет.

– А как же отец или бабушка?

– С ними, как с Фавой или с тобой, не поговоришь.

Тут она на время умолкла, а я, пользуясь случаем, завершил фразу, начатую к ее приходу, и насухо вытер перо.

– Тот парень, о котором рассказывал Эко... парень с юга, разыскивающий отца... у тебя сын есть?

Я кивнул.

– Ты же подумал, что он, может быть, тебя ищет, верно? Так и Римандо думается, и мне тоже кажется, будто похоже на то.

Я полюбопытствовал, находит ли она Римандо привлекательным.

– А это тут ни при чем!

– Бер-регись! Гляди в оба! – предостерегающе каркнул Орев.

– Еще как при чем: ты ведь пошла с ним в конюшни.

– На их коней поглядеть пошла, только и всего. Ты, как они приехали, видел?

Я отрицательно покачал головой.

– Кони у них, у обоих, просто чудесные. У Эко – рыжий, у Римандо – гнедой. А все отец. Добился от двух первых богачей Бланко, чтоб каждый пожертвовал по коню. Интересно бы выяснить, как ему это удалось.

– Мне тоже.

– Ага-ага. Ты ведь, Инканто, у нас вообще ничегошеньки не знаешь, так?

– По крайней мере, сознаю, сколь мало знаю.

– А вправду думаешь, что тот парень на юге, ищущий отца, может оказаться твоим сыном?

Чтобы ответить правду, потребовалось немало решимости.

– Нет. По-моему, это невозможно... но я надеялся: а вдруг?..

– А по-моему, отец, которого он разыскивает, заметно моложе тебя. Да и по описанию вроде бы не слишком похож.

Я согласно кивнул.

– Значит, ты не знаешь, кто это?

– Представления не имею. Ни малейшего представления. Сейчас ты, наверное, спросишь, подходит ли мой сын под описание Эко? Нет, не подходит. Моего сына зовут Жилой.

– Это ты так сказал...

– И нисколько не погрешил против истины. Конечно, он мог назваться как-либо иначе, а как – мне знать неоткуда... но по приметам юноша, о котором рассказывал Эко, на моего сына не похож. Однако ты, помнится, говорила, что пришла ко мне с множеством вопросов, возникших у вас с Фавой вчера вечером, и это явно не один из них. Спрашивай же.

Но Мора лишь махнула рукой.

– Ты писал те письма...

– Те, что Римандо с Эко вскоре повезут в Ольмо и Новелла-Читту? Да, писал их я. Писал с позволения твоего отца, а он, прежде чем подписать их, прочел оба. Очевидно, ты хочешь узнать, о чем в них говорилось?

Мора мотнула головой.

– Письмо Римандо у него в седельной сумке. Хотела бы, хоть сейчас могла бы сходить на конюшню да прочитать... ну да, только печать бы сломать пришлось. А тебя это беспокоит? Что я могу его прочитать?

– Ни в коей мере.

– Ну и ладно.

Мора склонилась вперед. Грубоватое, щекастое, ее лицо словно окаменело, взгляд сделался предельно сосредоточенным.

– Нынче утром, перед тем как к нам постучалась Дечина, мы, пускай всего на минутку, оказались... в странном каком-то месте. Не здесь. Мы с Фавой уж точно, и Торда – я ее насчет этого спрашивала – то же самое говорит. Это мы Зеленый видели, да?

Я вновь кивнул.

– И это ты его нам показал. А сделал это, чтоб настроить меня против Фавы.

– Я ничего такого не делал. Ничего... по крайней мере, сознательно.

– Но ты же был там? Все, что мы видели, и вонь эта, и сырость, и жара с духотой... это и называется джунглями?

– Да, так и есть. Однако я ничего подобного не говорил.

– А вчера, за ужином, ты пробрался в историю Фавы и много что там поменял. Так все на самом деле и было?

– Наверное, да. Но, опять-таки, сознательно я ни к чему подобному не стремился.

– Шелк... Хор-роший!

На сей раз Мора, подперев ладонями подбородок, а локти утвердив на коленях, изучала меня добрых полминуты, а то и дольше.

– Я про то, о чем Фава рассказывала, – наконец пояснила она. – Ты вправду так и сделал? Вправду пытался одурачить сына с помощью ингумы?

– Нет.

– То есть это попросту выдумка?

Я кивнул.

– Если все это действительно проделал я, то как – мне, повторюсь, неизвестно. Честное слово. Однако я, сама понимаешь, довольно долго раздумывал о случившемся, и... хочешь мои предположения выслушать? Изложу их тебе, и, может статься, сам сумею яснее осмыслить случившееся.

– Давай.

– Допустим, дюко решил построить дорогу, чтоб облегчить орде Сольдо следование к границе. Что помешает штурмовикам из Бланко, воспользовавшись той же дорогой, взять в осаду Сольдо?

– Не понимаю я этого...

– И я также, однако стараюсь, стараюсь понять. Скажи, доводилось ли тебе хоть раз видеть мертвого ингума? Ингума, перед смертью прикидывавшегося человеческим существом?

– Ты ж говорил, я их вообще ни разу не видела. И правда, не видела... вблизи – уж точно.

– А я вот видел, и куда чаще, чем хотелось бы.

Слова эти оказались волшебными, хотя, произнося их, я даже не подозревал об их силе. Мальчишкой, слушая сказки, знакомые всем с малолетства, я обычно воображал, что, стоит мне только случайно наткнуться на верные слоги да произнести их один за другим, на месте соседских домов вмиг раскинется сад – прекрасный, таинственный сад, где на деревьях растут изумруды, по созревании превращающиеся в алмазы, а фонтаны текут молоком либо вином. Однако со временем мне сделалось ясно, что исполнение людских желаний не под силу ни одному живому духу, кроме бессмертных богов, а волшебные слова из моих мечтаний – не что иное, как обращенные к ним молитвы. Мысль эта восхитила меня несказанно и восхищает по сию пору, но когда я рассказывал о ней друзьям, те только скалили зубы да отворачивались.

Однако в тот миг, в невообразимой дали от старинных друзей и подруг, которых мне никогда более не увидеть, я вправду наткнулся на волшебные, поистине волшебные слова. Наткнулся и, произнеся их, вновь оказался в джунглях Зеленого, на корточках, возле того самого юноши, примкнувшего к нам, бившегося плечом к плечу с нами, а ныне корчившегося в судорогах, истекавшего кровью под арчатыми сводами исполинских корней.

– Объясни еще раз, отчего ненавидишь ингуми, – попросил он, словно мы оба спокойно сидели здесь, в спальне, отведенной для меня Инклито, располагая всем временем, сколько его ни есть.

– Я тебе ничего подобного не говорил, – возразил я, – и даже не разговаривал с тобой до сего момента.

– Ничего, вот отойду, тогда ты меня и узнаешь.

– Они пьют нашу кровь. Этого разве мало?

– Представь себе, да, – морщась от боли, ответил он.

– Инканто? – встревоженно окликнула меня Мора.

– Да? Что?

– Что с тобой?

– Ничего особенного, – заверил ее я. – Его мать... понимаешь, мать Крайта... была из них. Из них самых. Жили мы бедно... ты-то всю свою недолгую жизнь прожила в богатстве и нашей бедности наверняка не сможешь даже представить...

– Но попробовать-то могу.

– Приземлившись здесь, мы все разделили между собой – мы, выходцы из Старого Вирона, и новые люди, спящие... проспавшие три сотни лет в подземельях Круговорота. Известно тебе, Мора, о таковых? Память им всем, как Мамелхве, подправили, исказили, и посему они часто путались, многое понимали с трудом...

Вне всяких сомнений, тут Мора подумала, будто я тоже из них (и упрекнуть ее в этом трудно), однако лишь учтиво кивнула.

– Инструмент, семена, замороженные эмбрионы, хотя их-то оставалось – всего ничего. А человеческих эмбрионов не осталось совсем: разобрали все до единого. Понимаешь, особые дарования – неукротимые, непредсказуемые способности, предназначавшиеся нам в помощь, однако их разграбили те, кто нарушил печати. Давным-давно разграбили и распродали.

– Р-резать – нет! – посоветовал мне Орев. – Шелк... Хор-роший!

– Одним из таких был Шелк. Шелк, наш предводитель. Таков был его дар – дар возглавлять. Указывать путь. Люди ему доверяли и шли за ним, а он старался... я изо всех сил – изо всех сил, Мора! – старался не обмануть их доверия, не сбиться с верного пути. Однако Шелк не полетел сюда вместе со всеми, остался в Круговороте, с Гиацинт, и это за малым не погубило нас всех.

– Понятно, – протянула Мора, хотя, очевидно, не поняла ничего.

– Скотину – овец, лошадей, ослов – предстояло вынашивать нашим женам, на тот же точно манер, что и внучке майтеры Мрамор. Крапива выносить эмбрион не могла, так как носила под сердцем Жилу, и потому мы отдали тот, что выпал на нашу долю, женщине, знакомой Крапиве с детства, пообещавшей вернуть родившееся животное нам. Только слова она не сдержала. Не отдала. Сказала: родился-де мертвым, и все тут. Такое случалось нередко, только с нашим все оказалось в порядке. Та женщина прятала его, пока не решила, что мы ничего не узнаем, да и родился у нее всего-навсего какой-то небольшой зверь с длинной шеей, вроде карликового верблюда без горба. Плуг он тянуть не мог, и эта женщина с сожителем заморили его, пытаясь заставить пахать... вот мы с Крапивой и обеднели – можно сказать, обнищали, а все потому, что Шелк с нами не полетел. Продали мы тогда часть выделенной нам земли, купили осла, а осел возьми да издохни. Со временем продали мы и оставшуюся землю, полученные за нее крохи проели да истратили на молоко для Жилы, после того как свое у Крапивы иссякло, и поселились в шатре на острове Ящерицы, небольшом таком, сшитом из шкур горных козлов, добытых мной на охоте. Тут-то к нам и явилась она, мать Крайта, и Жила едва не погиб... Крайтом звали моего сына, об этом я говорил?

Бедняжка Мора отрицательно покачала головой.

– Ты сказал, что твоего сына звать Жилой.

– Да. Да, так и есть. Однако когда он умер... когда Крайт умер там, в джунглях, иллюзия умерла последней. По-моему, это уж как закон. Иллюзия принадлежности к роду людскому... видишь ли, она сродни духу, а значит, причастна к бессмертию, а дух, Мора... дух есть дыхание.

Мора снова кивнула, но очень уж неуверенно: я не смог бы сказать, поняла она, о чем речь, или, напротив, окончательно перестала что-либо понимать.

– Они способны менять обличье. Это... животные, понимаешь? В животном состоянии они жили, плодились, пока их не отыскали прибывшие на Зеленый Соседи... а ингуми, в свою очередь, не открыли для себя их. Изначально же они, повторюсь, лишь животные. В особах химических, во всякой женщине наподобие майтеры Мрамор, заключена половина планов, схем, чертежей, необходимых для сборки нового хема, а вторая половина заложена во всякого хема, в любого мужчину наподобие Молота. Известно ли тебе об этом? Соединив обе, они начали сооружать Оливин. Впрочем, ты ведь, наверное, ни разу в жизни не видела хема...

За неимением более наглядных примеров я показал Море глаз, раздобытый для майтеры Мрамор.

– С животной сущностью все просто. У нас на родине имелись ящерицы, способные менять окраску, придавая шкуре вид человеческой кожи, а некоторые насекомые умеют принимать вид других насекомых, или прутиков, или голов ядовитых змей. Ингум, умирая, со стороны кажется человеком... и Крайт там, в джунглях Зеленого, казался мне юношей до самого конца. И умер юношей, и оставался им некоторое время даже после смерти... ну а затем, когда время вышло, я увидел его таким же, как при первом знакомстве, посреди моря, на борту шлюпа.

С этими словами я поднялся, подошел к комоду и, неудержимо дрожа, остановился перед висевшим над ним зеркалом.

– Видишь это лицо, Мора? Да, разумеется, видишь. Только это лицо и видишь. Однако оно не мое. Иди сюда, посмотри поближе.

– Вот уж нет!

– Бедная девочка! – каркнул Орев, перепорхнув к ней с явным намерением по возможности успокоить, утешить хозяйскую дочь.

– Послушай, Мора. Допустим, Фава вот-вот расстанется с жизнью, а ты ждешь, сидишь у ее смертного ложа, как я сидел возле Крайта. Понимаешь, я должен был остаться с ним: ведь он бился за нас. Меня тогда тоже ранило, но я пробовал приказать своим, чтоб понесли его на руках... а они отказались. Отказались, Мора. Выслушали приказ, покачали головами и отвернулись – все, даже Жила, а в конце концов и меня отказались нести. Оставили меня под деревом, как и его, а я заставил себя подняться и вернулся к нему. Допустим, ты выслушаешь последние слова Фавы, как я выслушивал последние слова Крайта. Возможно, перед смертью она откроет тебе некую тайну, величайшую из тайн ингуми, всеми силами оберегаемую от нас. Представь, что в словах ее, в хрипах, слышится стрекот погремушки Иеракса – той самой, которой он не дает поиграть младшим сестрам. Еще секунда-другая, и Фава испустит последний вздох, понимаешь, Мора? Понимаешь, о чем я?

Мора кивнула.

– И все-таки... все-таки перед тобою в кровати так и останется лежать девочка, та же прекрасно знакомая тебе Фава. Конечно, лицо ее осунулось, сморщилось, щеки побледнели, утратив прежнюю полноту... однако это все та же, прежняя Фава, человеческое существо примерно твоих лет.

– Перед самым уходом она стала намного старше, – не слишком уверенно заметила Мора. – Совсем как бабушка.

– Естественно, поскольку долгое время питалась от твоей бабушки, пока та спала. Люди глупые считают, будто непременно заметят следы укуса, не говоря уж о простынях, перепачканных кровью. На самом же деле отметины от клыков совсем крохотны, бледны и не кровоточат. Клыки ингума, видишь ли, округлы, а ранки, оставляемые подобными предметами, закрываются сами собой, если, конечно, не чересчур велики. Вдобавок, Фаве, на мой взгляд, хватало ума кусать твою бабушку там, где ранок не разглядеть – к примеру, меж лопаток или в сгиб под коленом. Итак, ты видишь лежащую замертво Фаву, в точности такую же, какой знала ее при жизни. Но, стоит тебе сморгнуть слезы либо на минутку отвести в сторону взгляд, снова взглянув на нее, ты увидишь в кровати существо, нисколько не походящее на человека, переодетого девочкой зверя в чешуе под слоем румян и пудры, а волосы – всего лишь парик... В окрестностях Нового Вирона крестьяне наподобие твоего отца ставят посреди полей чучела, чтобы отпугивать птиц. Здесь такое в обычае?

Мора снова кивнула.

– Не доводилось ли тебе, увидев одно из них издали – например, когда скачешь верхом – принимать его за живого, настоящего человека?

– Кажется, понимаю... другого до сих пор в толк не возьму: как ты незадолго до завтрака перенес нас всех на Зеленый.

– Благодаря иллюзии, причем иллюзии необычайно стойкой. Глядя на Фаву, я видел перед собою девчонку, хотя и знал, кто она такова. Фава внушала, навязывала мне собственную действительность примерно так же, как дюко хочет навязать Бланко порядки собственного поселения. Однако нечто, обретающееся в моем сознании, перехватило связи, установленные Фавой между собой и нами троими, во весь голос вопя, внушая нам свою – то есть мою действительность, Мора! Над дорогой взревели горны, запели трубы, загремел шаг марширующих штурмовиков с пулевыми ружьями за спиной – в точности, как и задумывала дюка Фава, вот только штурмовики подчинялись отнюдь не ей.

– Кажется, понимаю, – протянула Мора.

– Надеюсь, что понимаешь. По-моему, объяснить сколь-нибудь лучше, еще понятнее, мне не под силу.

– А о жертвоприношении спросить можно? О том, что ты разглядел в брюхе бычка?

– Разумеется, можно, только я вряд ли сумею сообщить тебе что-либо сверх того, что сказал сразу же после церемонии.

– Ты сказал, что один из двоих не отправится в путь. Как это понимать? Только одно из двух писем... или...

– Видимо, да.

– Или ты просто имел в виду, что либо Римандо, либо Эко собирается остаться здесь?

– Вопрос интересный...

Несколько растерявшийся, я умолк и задумался, стараясь в точности вспомнить откровения, явленные мне во внутренностях бычка.

– Видел ты там, попадут ли письма по адресу?

Я отрицательно покачал головой:

– Насчет писем я не увидел ничего. Правду сказать, вершащему жертвоприношение вообще крайне редко удается увидеть что-либо касательно предмета самого по себе, в отдельности от человека. Во внутренностях я разглядел знаки, принятые мною за олицетворение имен гонцов – другими словами, шипастую ветку, которую принял за символ имени Римандо, в куполе, который принял за символ имени Эко. Линия от них отходила только одна, в направлении кружка или же буквы «О», принятой мною за символ Ольмо.

– В Ольмо с письмом едет Эко, а у Римандо письмо для Новелла-Читты. Может, он нынче ночью напугается, а? Так напугается, что никуда не поедет?

– Этого мне знать неоткуда. Если тебе интересно, увидел ли я что-либо подобное в чреве жертвы, – нет, не увидел. А как насчет тебя самой? Ты разговаривала с ним с глазу на глаз и вдобавок, повторюсь, без малого женщина. Что думаешь ты?

– По-моему, вряд ли. Он сказал: на самом деле опасности там, мол, никакой, только скакать очень уж долго да трудно. А еще хотел, чтоб я предложила папке оставить ему коня навсегда. В награду.

– Понятно... и ты собираешься предложить?

– Вряд ли, – повторила Мора. – И вот ты говоришь, я с Римандо разговоры вела... только я, говоришь, да он... а сам небось тоже с Тордой хотел точно так же поговорить.

– Я вовсе не намекал на нечто дурное – просто отметил, что ты разговаривала с ним, а если так, весьма вероятно, разобралась в его характере гораздо лучше, чем я.

– А ты же не только объяснил Торде, что надо делать, принося в жертву нашего бычка? Что ты еще ей сказал?

– Хор-рошая девочка! – объявил Орев. – Птичка... слышать!

Мора заулыбалась.

– По-моему, он советует рассказать тебе все то же самое, что и Торде, – пояснил я, – и, вполне вероятно, абсолютно прав. Надеюсь, ты понимаешь, что услышанного от нее я пересказать не могу?

– Ну и ладно.

Я с тяжким вздохом откинулся на спинку кресла. Как ни жаль, едва завязавшаяся дружба с Морой рушилась на глазах.

– Что ж, повинюсь: я, если угодно, действовал вопреки твоим интересам.

– То есть хочешь, чтоб папка на ней женился.

– Если он сам того пожелает.

– И тогда не видать мне нашей фермы. Не бывать богатой и хозяйкой этого дома не стать никогда. Знаю, ты думаешь, что я уже богачка, но проку мне с этого нет никакого.

– Это ты так считаешь...

– Не считаю, а знаю. Знаю наверняка. Я же не только самая большая девчонка в классе. Вовсе не только...

– Да, понимаю.

– А знаешь, чего я больше всего боюсь? Вправду боюсь, без шуток? Сказала бы «всю свою жизнь», да врать не хочу... Вот как по-твоему, чего я уже год боюсь жутко?

– Ну, очевидно, не Фавы. И не войны. Новой волны ингуми? Тоже, пожалуй, нет, – покачав головой, рассудил я. – Чего же?

– Что встречу человека, подумаю, будто он меня любит, а поженимся мы, и окажется: не меня он любит, а все вот это. Наше хозяйство. Расчет свой, что придет время, папка умрет, и станет он тогда богачом.

Необычайно широкие для девочки таких лет, ее ладони дрогнули, стиснули ноги чуть выше коленей.

– Началось у меня нынче вечером, я видела... ну да, впервые в жизни, но я же знаю... знаю...

Глубоко посаженные глаза Моры заблестели, по щекам к подбородку скатилась пара крупных слезинок, и я, встав с кресла, подошел к ней, присел рядом на корточки, обнял ее за плечи.

– Я же знаю, это теперь надолго... и каждый месяц... каждый месяц...

Внезапно она повернулась ко мне, сверкнула глазами, будто едва оперившийся соколенок.

– Убью я его! Какие хочешь обещания с меня требуй, все равно убью. Что ты сказал Торде?

– Все то же, что сказал бы на моем месте любой.

Поднявшись, я вернулся к прочному обитому кожей креслу, в котором сижу и пишу.

– Что, на мой взгляд, она любит твоего отца, а он любит ее, однако, хмурясь да дуясь, его сердца не завоюешь, а требованиями взять ее в жены не заставишь жениться на ней. Что, держись она бодро, весело, ни о чем не прося, он наверняка даст ей многое... возможно, даже то, чего ей так хочется.

– А мне все это поможет?

Я только пожал плечами.

– Отчего бы нет? Главное – найти человека нужного, подходящего склада, и заручиться возможностью проводить с ним как можно больше времени. Впрочем, в случае Торды мой совет вполне может и не помочь. А с человеком другого, не того склада, не поможет вообще. Ни одной женщине во всем круговороте.

– Однако ж идти мне пора, – меланхолично пробормотала Мора. – Поспать надо бы хоть немного, вот только без Фавы уснуть будет тяжело.

– Да уж, самое время, – согласился я, – особенно если ты собираешься подняться пораньше и проводить гонца.

– Всего одного?

– Думаю, да, – кивнув, подтвердил я.

– Ну, провожать я никого не собиралась, но спать все равно пора. А когда вы с женой... и маленьким сыном, верно, да? Когда вы жили на... как ты сказал?

– Сказал я, вероятнее всего, «на Ящерице». На острове Ящерицы, у побережья.

– И ты жил охотой на горных козлов?

– Да. И рыбалкой.

– Так вот, я б лучше так и жила, охотой да рыбалкой, в шатре из козьих шкур, с человеком, который меня вправду любит, чем здесь, сама по себе, или с тем, кто не любит меня. Чего ты так улыбаешься?

– Видишь ли, долгих четыре дня прокопавшись в памяти, я наконец понял, кого мне напоминаете вы с отцом. Знал же... точнее, чувствовал, что когда-то уже встречал вас обоих! Однако кто это, рассказывать незачем: имена тебе все равно ничего не скажут.

– Но люди-то это были хорошие?

– Очень, очень хорошие, – с неожиданной для себя самого мягкостью в голосе подтвердил я. – Понимаешь ли, Мора, меня постоянно просят предсказать грядущее. Обычно я отвечаю, что не могу, поскольку удается мне нечто подобное крайне редко. Стараюсь, конечно, сама видела, однако мои предсказания весьма сомнительны, как и последнее, касательно Эко с Римандо.

Мора, кивнув, поднялась на ноги.

– Однако порой – в крайне, повторюсь, редких случаях – я действительно прозреваю будущее. И когда это – вновь повторюсь – в кои-то веки случается, мне обычно стоит колоссальных трудов убедить людей в собственной правоте. Вот я сейчас расскажу кое-что. Поверишь ли ты, если я поклянусь, что все это – святая истина, правда о будущем?

– Если смогу...

– Вот именно. Если сможешь. В твою голову, Мора, с детства заложен целый набор допущений, неявных посылок, и все они неверны. Пару минут назад ты сказала... только, пожалуйста, не начинай снова плакать: не стоит оно того... что впервые почувствовала, каково это – подвергаться преследованиям охотников за богатой невестой.

– Он начал спрашивать, сколько... сколько м-м-мне л-л-лет...

Пока Мора не осеклась, в ее голосе не слышалось ни намека на какие-либо чувства.

– Я и ск... сказала: пятнадцать, чтоб поглядеть, к чему он... к чему он...

Закусив губу, она не без труда взяла себя в руки.

– Чтоб поглядеть, к чему он ведет, и поверит ли. И он поверил. В Бланко раньше шестнадцати выходить замуж нельзя. Там, откуда ты к нам пришел, так же?

– Наверное, нет, – ответил я. – Точно не знаю, но вряд ли. По-моему, там ограничений на сей счет нет вообще.

– Ну а в Бланко шестнадцати нужно дождаться, потому я и сказала «пятнадцать»: дай, думаю, погляжу, что получится. А он взглянул на меня, отвел взгляд в сторону, и все его мысли – вот они, как на ладони. О матери начал расспрашивать, да сколько у меня сестер с братьями, я отвечаю, а он с каждым ответом все скучней да скучней.

– Понимаю. Знаешь, мне нынче вечером тоже довелось увидеть кое-что в первый раз. Вполне возможно, до меня этого не видел еще никто. Когда...

Тут пришлось сделать паузу, чтобы собраться с мыслями.

– Когда мальчишка становится мужчиной... как бы это понятнее выразиться... рано или поздно мальчишка непременно исчезнет окончательно и бесповоротно. Но перед тем в нем – быть может, всего раз-другой, а может, счет пойдет и на десятки раз – нет-нет да промелькнет будущий мужчина... мужчина, ждущий своего часа.

– Ну я-то не мужчина, что бы ни болтали эти, из академии. И даже не мальчишка.

– Знаю, знаю, потому-то это и застало меня врасплох. Я, понимаешь ли, наблюдаю подобное не впервые, только прежде не сознавал, что сие в равной мере применимо к девочкам. Даже в то время, как это произошло у меня на глазах, я, с первого взгляда узнав женщину, которой тебе в скором времени предстоит стать, настолько увлекся ее изучением, что не сразу задумался о возможных выводах. Ты только что говорила о поисках человека, который полюбит тебя...

Миг – и Мора вновь превратилась в едва оперившегося соколенка.

– Так, может, и не найду еще... однако, клянусь всеми богами в круговороте, постараюсь найти!

– Найдешь, разумеется, и даже не одного, причем без труда, – заверил ее я. – Только прошу тебя, будь осторожна – предельно осторожна. Ищи того, кого сможешь полюбить сама.

– Человек... идти, – пробормотал Орев.

– К нам идет твой отец, – пояснил я Море. – Отчего бы тебе не открыть ему дверь?

– Но как ты узнал?..

– По походке.

Тут Инклито постучал в дверь.

– И стук его узнаю. Будь добр, входи, Инклито! Не заперто.

Войдя, Инклито с удивлением уставился на дочь.

– Понимаешь, Мора будет скучать без Фавы, – объяснил я, – вот ей и захотелось поговорить со мной... и об этом, и кое о чем еще. Она ведь – как, несомненно, и ты сам – понимает, что ее детство вот-вот подойдет к концу, и, подобно всем девушкам наподобие нее, все чаще задумывается о будущей жизни, а я постарался немного помочь ей, хотя какая уж там с меня может быть помощь...

– Помощь? Еще какая, – заверила меня Мора, – вот только бы вправду поверить тебе. Прощай, Инканто! Прощай, папка! – с неожиданным пылом воскликнула она, одарила нас воздушными поцелуями и выбежала из комнаты, прежде чем я успел хотя бы сообразить, каким жестом на это ответить.

Инканто затворил за ней дверь.

– Ее парень какой-нибудь, часом, в беду не втравил?

Я отрицательно покачал головой.

– За ее матерью дюжина парней волочилась, а отчего она меня выбрала, так никто и не понял, – вздохнул Инклито, усевшись на мою кровать. – Конечно, особой красотой она не отличалась, но...

– Будь я учтивее, сказал бы сейчас, что ты ошибаешься, – заметил я, – по крайней мере, отчасти.

– Но ты не настолько учтив?

Я покачал головой.

– Я тоже. Мама в детстве пыталась приучить, однако сколько все эти политесы времени отнимают! Ладно, не дюжина. Шестерых помню, и еще я сам... а, нет, не шестерых. Восьмерых.

– Но я-то имел в виду вовсе не это. Откуда мне знать: возможно, их и насчитывалась именно дюжина, или, к примеру, двадцать. Солгал ты в другом – сказав, что она не отличалась красотой.

– По лицу видишь, да? Надо же... а я-то думал, что меня не так легко раскусить. Да, ты прав, красива она была на редкость, только об этом не знал никто, кроме меня.

– Тебя и вправду не так-то легко раскусить. Обман разоблачило отнюдь не твое, другое лицо.

– Так ты ее видел, значит? Мою Дзитту? Еще до того, как покинул наш прежний круговорот?

– Нет, только что. Нынче вечером. Что тебя привело ко мне?

Подойдя к приотворенному окну, я распахнул раму настежь.

– Шпионка. Это же Фава, так?

Я кивнул.

– Повесить бы ее следовало...

– Тогда вешай меня. Это ведь я устроил ей бегство.

Инклито отрицательно покачал крупной, крупнее, чем у большинства, головой, венчавшей толстую, куда толще, чем у большинства, шею.

– Она ж всего-навсего мелюзга! Девчонка. Вешать такую – это ж... смотреть тошно. Знаешь, не стану говорить, будто ты правильно сделал, но рад. Рад, что дело так обернулось.

– Я тоже.

– А дюко что? Уже выступил? Ты вроде бы говорил, да.

– Нет, ошибаешься. Я сказал, что так думаю. И что, если он еще не выступил, то, наверное, выступит в течение дня. Точнее я ничего сказать не могу.

– А нам в холмах его нужно встретить, – пробормотал Инклито, поднявшись на ноги и машинально отирая о рубашку огромные, вдвое больше, чем у собственной дочери, ладони. – Не то выберется в низины, на пойменные луга, где кавалерию развернуть можно, и дело кончено. А ты ведь вовсе не штурмовик? Не боец? Помнится, сам так сказал... однако повоевал, было дело, и даже – вон, под пулю попал.

С этим он точно указал пальцем на мою рану, хотя ее и прикрывали ризы с рубашкой.

– Вон она, рана, в боку. Навылет. Не беспокоит?

Я лишь неопределенно пожал плечами. Если уж писать правду – Крапива, тебе сего не стоит читать вовсе, – я вслушивался в пение Взморник, разносившееся над волнами в сотне лиг от меня.

– А тот человек, из поселения к югу? Которого тамошние звали раджаном? Похоже, из него полководец вышел прекрасный. Эко говорит, у другого поселения было куда больше людей, а он все равно побил их. За счет мозгов и волшбы.

Главным образом, за счет везения.

– А-а, так ты тоже об этом слышал? Что ж, может, оно и так, но я бы, знаешь, от такого везения не отказался. Говорят, у него, у дюко, шесть сотен конных в строю.

Должно быть, мой скепсис отразился в глазах яснее, чем в зеркале.

– Ну он же шпионку к нам подослал? Вот и я к нему тоже послал кой-кого. Сообщают, шесть сотен. Да еще Новелла-Читта. Да еще Ольмо. А знаешь, сколько мне собрать удалось? Сколько лошадей? До сих пор бьюсь, две сотни наскрести стараюсь. Видел моих работников тут, на ферме? Всех троих на упряжных лошадях с собой заберу. После этого раздобыть еще несколько – как раз две сотни и наберется.

– А я тем временем отослал двух твоих конных с письмами...

– И правильно сделал. Не настолько мы лошадьми бедны – уж пару-то выделить можем. Допустим, оба прорвутся. Доедут. Каковы шансы, что они встанут на нашу сторону?

– Уверен, твоя оценка окажется куда как точнее моей.

– Что кто-то один – один к десяти, не больше. Что оба – выходит, один к двадцати. Пожалуй, конных каждое сможет выставить сотни так полторы. А то и вовсе не больше сотни. Получается, стоит им перевалить холмы, и восемь сотен конных, считай, обошли нас с флангов.

Я ответил, что главная цель отправки этих писем вовсе не в привлечении на свою сторону Ольмо либо Новелла-Читты (хотя, буде любое из них решит поддержать нас, помощь нам вовсе не помешает), а обойти нас с флангов противник вполне может и среди холмов.

– Ясное дело, может, но там-то оно затруднительнее, да и без боя с нами, пожалуй, не обойдется. А вот подобравшись поближе, они смогут двинуться прямо на Бланко, а там... ты сам видел. Река да стены. И долго ли они – мальчишки, бабы да старики – продержатся против восьми сотен бойцов?

– Возможно, с месяц, если ими грамотно распорядиться, – поразмыслив, рассудил я.

– Ха! «Месяц»... День! Самое большее, полный день. Два уже не получится. А бойцы, узнав, что поселение в тылу пало... – Инклито весьма красноречиво взмахнул рукой. – В строю ведь кто? Сапожники, лавочники да крестьяне вроде меня. А боги, стало быть, победы нам не сулят?

– Но и поражения не сулят тоже.

– Встретим их в холмах и разобьем. По-другому никак. Среди холмов... – Оборвав фразу, он кивнул в сторону моего кресла: – Сядь, а? А то я из-за тебя как на иголках. Будь добр, сядь.

Я послушно сел в кресло, и Инклито вновь опустился на кровать.

– Среди холмов не так уж важно, сколько у тебя людей. Куда важнее, насколько они хороши. Так-то, конечно, у дюко люди лучше наших... однако мы превзойдем их. Должны, обязаны превзойти, иначе нам конец. Выступаем завтра. Я еще после обеда в поселение весть послал. Конечно, общие сборы – это возня на целое утро, но всех дожидаться мы и не станем. Выступим, пока изморозь на траве не растаяла.

– Хочешь, чтоб я поехал с тобой?

Инклито приподнял густую бровь.

– Это ж не твоя схватка.

– Да, и проку там от меня, уверен, будет не много. Скорее, наоборот, мешать буду. Однако отправиться с вами в бой, по-моему, много лучше, предпочтительней, чем пробираться к побережью в одиночку, зимой, через охваченные войною земли.

– А я вот думаю: может, останешься здесь? За мамой и Морой присмотришь?

– Можно и так, если хочешь. Либо могу вернуться с известиями о тебе, если по пути будет.

Сейчас я сожалею об этих словах всем сердцем, но, увы, сказанного не воротишь.

За трудами я засиделся так долго, поскольку уверен, что, пока Взморник поет, уснуть не сумею. Отправил Орева упросить ее помолчать, хотя на самом деле не верю в его способность долететь до нее, в такую-то даль.

Не долетит, явно не долетит, бедолага, пусть даже проведет в воздухе всю эту ночь и весь завтрашний день.

Отложил перо, затворил окна и ставни: Орев, вне всяких сомнений, вернется лишь через несколько дней, если вернется вообще. Едва-едва, через силу заставил себя это сделать, хотя холод в комнате зверский, и все без толку. Не помогает нисколько, при том, что грохот копыт окна со ставнями заглушили исправно. Сейчас помолюсь, улягусь в постель, и (если уснуть не смогу) буду грезить о том, как в первый раз лег со Взморник под фордеком неуклюжего, тесного, однако построенного собственными руками и посему горячо любимого по сию пору шлюпа, и о том, как в нашу первую брачную ночь, в гостинице Горностая, впервые лег с Гиацинт.

Как сладки, как же, должно быть, сладки подобные грезы!

А остальных всадников – хоть одного, хоть обоих, уж как там получится, – пускай провожает Инклито. Сими словами я довел свою повесть до настоящей минуты и далее намерен спать. Спать, и как можно дольше. Головы от подушки не оторву, пока будить не придут.

XI. В поле

Весь лагерь наш спит мертвым сном, но я уж очень боюсь сновидений. Минувшей ночью меня терзали кошмары, в которых я вновь до утра блуждал то в джунглях Зеленого, то по жуткому Граду Ингуми.

Кроме того, я ничуть не устал и спать не хочу совершенно. С чего бы мне уставать? Штурмовики наши – по крайней мере, большая их часть – шагали пешком, пока не начали валиться с ног, а я верхом ехал. С самого вчерашнего утра.

Разбудил меня давеча Инклито, нещадно колотя в дверь, а вопль его я услышал, еще не успев открыть, сидя в постели, зевая во весь рот:

– Сбежала! Сбежала!

О чем он, я понял сразу – и ведь заранее знал, или, по крайней мере, подозревал, что задумала Мора, еще накануне вечером, еще до того, как она покинула мою спальню, а после грохот копыт ее коня, галопом несшегося прочь, подтвердил мои подозрения как нельзя лучше. Да, я и пальцем не шевельнул, чтоб помешать ей... однако что, что я мог сделать?

Посоветовав Инклито успокоиться, я вместе с ним вышел наружу. Над горизонтом едва-едва брезжил рассвет, с темного неба падал редкий невесомый снежок. В конюшне суетились, путались друг у друга под ногами батраки, втроем седлая хозяйского коня. Римандо, топая ногами, сыпал руганью, а Эко молча седлал рослого мерина рыжей масти, судя по статям, способного обогнать хоть ветер.

– Я отыщу ее, – одним махом взвившись в седло, пообещал он. – Найду, куда бы ни ускакала, и приведу обратно.

Я хотел было спросить, не может ли он вначале домчаться до Ольмо, доставить по назначению письмо и поискать Мору на обратном пути, но он, не дослушав даже до середины, пришпорил коня, взял с места в галоп и вылетел на дорогу за ворота фермы.

Вскоре батраки оседлали и скакуна Инклито, коня, на мой взгляд, весьма неплохого, однако заметно уступавшего коню Эко по всем статьям. Инклито крепко стиснул мои плечи.

– Придется тебе, Инканто, взять все на себя. Езжай в поселение, пригляди, чтоб выступили. Переход они, что со мною, что без меня, одолеют, справятся, а я догоню вас в холмах, как только разыщу и привезу домой Мору.

С этим он тоже умчался прочь, а Римандо принялся шумно требовать, чтоб кучер Инклито отдал ему лучшего из оставшихся коней, однако кучер отказал ему наотрез. Понимая, что кучер рано или поздно обратится за поддержкой ко мне, я, все еще полусонный, оперся на посох и замер в ожидании.

Произошло это скорее рано, чем поздно, пусть даже кучер вначале пытался призвать на помощь Перито и Сборсо.

– Так не могу же я, сударь! Как я могу?.. Кони же ж не мои, так ведь, сударь? Не могу я позволить кому угодно взять коня да ускакать, только потому что...

– Я же на поиски хозяйской дочери собираюсь ехать, чтобы домой ее привезти, – повторил Римандо, по меньшей мере, в десятый раз. – Вот, клянусь Пасом, была бы при мне сабля, в капусту б вас всех порубал!

Я, покачав головой, обратился к кучеру:

– Аффито, хозяин оставил меня за старшего. Ты сам слышал. Спорить с этим не станешь?

– Ни в коем разе, сударь, – ответил он, с явным облегчением воспользовавшись возможностью переложить ответственность на кого-то еще. – Как скажешь, мастер Инканто, так я и сделаю. Со всем моим удовольствием.

– Прекрасно.

Обратившись к двум прочим батракам, я поинтересовался, как их зовут, и получил от обоих схожие заверения.

– Итак, сколько у вас в наличии лошадей – неважно, хороших, плохих или средних?

– Четыре головы, сударь.

– И осел. Знаю, осел в хозяйстве есть тоже: с полдюжины раз уже слышал, как он ревет, пока гощу здесь.

– И осел, сударь, и еще мулы.

Кивнув в знак одобрения, я повернулся к Римандо.

– Скажи, считаешь ли ты себя штурмовиком, бойцом из орды Бланко? В отсутствие Инклито ордой Бланко командую я. Сегодня с утра мне поручено собрать ее и выступить навстречу дюко, в холмы, отделяющие ваше поселение от Сольдо. В силу причин, чересчур очевидных для объяснения, Инклито отнюдь не хочется, чтобы штурмовики дюко жгли фермы и разоряли округу. Ты же – разумный, отважный молодой человек из хорошей семьи – можешь оказать мне неоценимую помощь. И если согласишься повиноваться мне, как подобает верному своему долгу штурмовику, я немедля, не сходя с места, готов назначить тебя своим заместителем.

Тут он, пусть ненадолго, всего-то на пару секунд, сумел встретиться со мною взглядом.

– Я хочу разыскать девчонку, угнавшую моего коня.

– Да, знаю, знаю. Что ж, если ты настаиваешь на погоне за нею – пешком, поскольку позволить тебе забрать любое из наших животных я не могу, – препятствовать не стану. Не стану, однако же доложу о твоем неповиновении, как только мы вчетвером доберемся до Бланко, а после, когда нас догонит Инклито, сообщу обо всем и ему.

Не в силах больше смотреть мне в глаза, Римандо отвел взгляд в сторону, однако в намерениях еще колебался.

– Грозить наказанием не буду, – продолжил я. – Скорее всего, наказывать тебя никто не станет, да и наказывать тут, по сути, не за что, однако, когда ты доживешь до моих лет и твои соседи начнут вспоминать тех, кто отважно вышел навстречу смертельной опасности, грозившей всему Бланко, твоего имени не вспомнит никто. Напротив: вопросы, сомнения, шепотки за спиной... Неужто ты не предпочтешь, чтоб твое имя славили?

Римандо, шумно, сквозь зубы вдохнув, вытянулся в струнку и отсалютовал.

– Ладно. Слушаюсь, сударь. Приказывай, сударь.

Я отсалютовал в ответ, коснувшись навершием посоха правой брови.

– Некоторые из местных называют меня «стрего», – продолжил я. – Нет, я вовсе не чародей, однако порой мне открывается нечто, сокрытое от других. Вот как сейчас, сию минуту.

– Так точно, сударь!

– Позволь я тебе отправиться в погоню за Морой, ты не сумеешь ни вернуть ее в безопасное место, ни даже найти ее. Говорю сие отнюдь не затем, чтоб принизить твои способности – напротив, знаю, что юноша ты дельный, причем знаю об этом лучше тебя самого. Говорю так, поскольку такова истина.

– Так точно, сударь! – повторил Римандо.

– Не выйдет это ни у ее отца, ни у Эко. Могу лишь надеяться, что никто из них не погибнет, пытаясь ее разыскать.

– А нам, сударь, в поселение нынче ехать? – поинтересовался Сборсо.

– Да, но прежде нужно поесть самим и задать корм животным. Есть у них кукуруза или чем вы скотину кормите?

Кучер подтвердил, что корма у лошадей и мулов в достатке.

– Прекрасно. Идемте в дом, все. Знаю, обычно Инклито вас к столу не зовет, но сегодня особый, совершенно особый день. Мне нужно поговорить с нашими женщинами, а сделать это лучше всего в присутствии всех и каждого.

Едва переступив порог, я кликнул с кухни Дечину и Онорифику, Торду отправил за матерью хозяина дома и, как только все уселись за накрытый к завтраку стол, поднялся на ноги.

– Мора отправилась в Новелла-Читту, – сообщил я ее бабушке. – Взяла коня Римандо и умчалась среди ночи. Твой сын со вторым гонцом поскакал за ней. Не попадет ли кто-то из них, или все трое, в беду, я сейчас сказать не могу. Могу лишь помолиться за них и то же самое советую сделать тебе. И тебе, Торда. И Дечине с Онорификой также следует помолиться.

Стряпуха, оцепеневшая от страха, уставилась на меня во все глаза. Три прочие дамы с испугом кивнули.

– Любой из присутствующих мужчин может подтвердить, что Инклито, уезжая, вверил мне управление и этим домом, и ордой Бланко. Однако остаться здесь я, как ни хотелось бы, не смогу. Точности ради, остаться не сможет никто из нас, пятерых мужчин. Римандо – старший из моих подчиненных, – добавил я, повернувшись к кучеру. – Будь добр, дай ему лучшую лошадь.

Кучер, не прекращая жевать, согласно кивнул.

– Инклито сказал, что намерен зачислить вас, всех троих, в кавалерию. Выдал ли он вам пулевые ружья и прочее снаряжение?

Перито со Сборсо подтвердили: да, дескать, выдал.

– Тогда поедете со мной и с Римандо, – велел я, – служить в орде до возвращения хозяина.

– Инканто, – с дрожью в голосе заговорила мать хозяина дома, – а ферма? Как же...

– О хозяйстве придется в меру возможности позаботиться тебе, – ответил я. – Разумеется, тут потребуется чья-то помощь, а в помощницы я предложил бы взять Торду, хотя ты и не склонна принять сие предложение.

Обе кивнули: мать хозяина дома – с благодарностью, Торда – с явным испугом.

– Посев озимой пшеницы вам, думаю, не под силу, но если сможете, сейте. Хоть часть посеете – и то хорошо. Пахать кто-нибудь из вас умеет?

Все четыре дамы отрицательно покачали головами.

– Я тоже, – признался я, – но, может, на одной из соседних ферм найдутся старики или мальчишки, знающие, как взяться за это дело. Наймите одного из них, чтоб завершить вспашку, а сам посев, по-моему, довольно прост.

– Сударь, а мулов ты им оставишь? – осведомился кучер.

Я кивнул.

– Тогда они, сударь, сеялку в поля смогут выгнать.

– Там мул-то нужен всего один, – пояснил Торде Сборсо. – Бруна у нас лучше всех и брыкаться не станет: тут только ласка нужна. Семена в ящик засыплешь, а над бороздой ручку тяни назад. Все проще некуда.

На сей раз мой труд прервала встреча кое с кем из старых знакомых и возвращение Орева. Последнее, возможно, куда важней, чем казалось в то время: его отсутствие крайне встревожило верхушку Бланко. Будь он при мне, пожалуй, и столковаться с ними оказалось бы куда проще... однако об этом я напишу как-нибудь после, если напишу вообще.

Здесь же прежде всего необходимо отметить, что сейчас еще та самая ночь, которой я писал о разговоре с Тордой и прочими женщинами, состоявшемся вчера утром (хотя с тех пор, кажется, миновала целая вечность). Отсутствовал я всего-то пару часов, не больше.

Вернулся один из патрулей, высланных мною вперед, как только мы встали лагерем. Едва услышав от его командира, что им удалось отыскать противника, я усадил его вот к этому крохотному костерку и велел рассказать обо всем от начала и до конца, не полагая незначительной ни единой подробности.

– Да тут и рассказывать-то особенно нечего, сударь. Дорогу сюда ты сам видел.

Я кивнул.

– А дальше к северу становится еще хуже, – указав в темноту подбородком, сообщил он. – Повозки там не пройдут. Только вьючные лошади.

– Насколько далеко враг?

Командир патруля надолго умолк, глядя, как я тереблю бороду.

– Ясное дело, расстояние тебе мерить нечем, – продолжил я, – но сколько времени вы отсутствовали? Четыре часа? Пять? Прикинь хотя бы по скорости шага.

– Не в том закавыка, сударь. Прошли мы, наверное, лиги две и столько же обратно. Однако вон те два холма... – Вновь кивок в темноту. – Сейчас тебе, сударь, их не разглядеть. С восходом Зеленого чуточку развиднеется, и...

Я кивнул.

– Тогда расскажи о них, чтоб я заранее знал, куда смотреть да что высматривать.

– Там, наверху, что-то вроде седловины, сударь, но пройти ею не получится... по-моему, не получится. Полно валунов огромных, кусты колючие...

– Я ее видел.

– Потому дорога идет вокруг, вот этак... – Красноречивый жест. – Вот таким образом, сперва туда, а после в ту сторону загибается.

– То есть огибает восточный холм с фланга.

– Точно так, сударь. А затем поворачивает обратно, вот так вот, и снова идет к западу.

– Кажется, понимаю.

– Когда мы впервые увидели врага, сударь, стемнеть окончательно не успело, и я все разглядывал эту седловину, и с этой стороны, и с той. По-моему, там с нашей-то стороны не пролезть, а с их стороны еще хуже.

Я вновь кивнул.

– Однако тебе никак не отделаться от мыслей, что, стоит нам как-нибудь перевалить ту седловину, врага можно застать врасплох.

Смуглое, изрядно испачканное лицо командира патруля озарилось белозубой улыбкой, внушившей мне неожиданную симпатию.

– В точности так, сударь. Ничего, конечно, не выйдет, однако ты спрашивал, далеко ли до них. Так вот, через ту седловину до них не больше лиги, а может, и лиги не будет. А можно еще вот как. Допустим, пошлем мы два десятка человек на верхушки тех холмов. Там, наверху, считай, голый камень, а кустов почти нет. Пускай стреляют оттуда, пока остальные дорогой, в обход идут.

Я подозвал Римандо и объяснил ему, о чем у нас разговор.

– Может, толк и выйдет, сударь, – задумчиво сдвинув брови, рассудил Римандо. – Однако вначале я хотел бы осмотреть место сам.

– И я тоже. И я тоже, и лейтенант... э-э?

– Сержант, сударь. Сержант Валико.

– И я тоже, лейтенант Валико. Сколько ты видел вражеских бойцов?

– Не всю их орду, сударь.

– Разумеется, не всю. Это наверняка их авангард или фланговое охранение – хотел бы я знать, что именно... Так сколько их? Сотня? Тысяча?

– Костров я насчитал двадцать два, сударь. У каждого костра, на глазок, по семь-восемь человек.

– И еще караульные, – прибавил Римандо. – Караулы вокруг лагеря выставлены наверняка, или ими командуют самые безмозглые остолопы на Синем.

Валико согласно кивнул.

– Один по нам выстрелил, сударь. Попробовал я было подобраться поближе, а он – стрелять. Поэтому мы и вернулись.

– Как можно быстрей, – с усмешкой прибавил Римандо.

– Никак нет, сударь. Засаду устроить пытались на случай, если за нами отрядят погоню, только не дождались никого.

Подъем к теснине между холмами оказался изрядно крут, и я задолго до того, как мы достигли цели, рассудил, что, даже откатив в сторону валуны и выкорчевав кусты, лошадей и вьючных мулов здесь не провести – для этого потребовалось бы по меньшей мере прокладывать настоящую дорогу.

– Надо было тебе осла взять, сударь, – заметил Римандо.

– Твоя правда, надо было. Я как раз начал жалеть, что в Бланко мне коня выделили. Знать бы заранее, отказался бы наотрез.

Одолев особо крутой участок склона, Римандо протянул руку мне, и я с благодарностью принял помощь.

– А можно было поехать на одном из мулов Инклито, и этот вариант, скорее всего, оказался бы лучшим из всех возможных. Как звали ту мулицу? Бруна? Очевидно, эта кличка означает бурую масть. Но, как бы там ни было, мне бы она, пожалуй, вполне подошла.

– Все, – донесся сверху голос Валико. – Дальше тебе уже не пройти.

– Надо бы выставить здесь караульного, – сказал я Римандо. – Нет, лучше двух. По меньшей мере двух и подальше один от другого, чтоб не болтали. Вернемся в лагерь – будь добр, распорядись.

– Поскольку лейтенант Валико опасается, как бы кто-нибудь не сумел перебраться оттуда к нам?

– Именно.

Ноги мои изрядно ослабли, однако при помощи посоха мне удалось вскарабкаться на последний из валунов и даже встать во весь рост, не упав. Отсюда сквозь ветви терновника виднелся Зеленый, поначалу мутный, расплывчатый, но с каждой секундой светивший все ярче, все сильней наливавшийся злобой. Маячивший между вершинами холмов – вернее, некогда в прошлом одного холма, разделенного надвое иссохшим, заваленным валунами, заросшим терновником руслом ручья, – он, как ни странно, живо напомнил мне прицельную мушку иглострела. Именно этот образ я и постарался (и до сих пор стараюсь) сохранить в памяти, дабы забыть его джунгли, ужасающие утесы, болота, кишмя кишащие ядовитыми гадами, – бессчетные лиги тростников, тысячелетних деревьев и тухлой стоялой воды, в которой плодятся ингуми.

– Ничего, если я погляжу, далеко ли еще сумею пробраться, сударь? – негромко окликнул меня ушедший вперед Римандо.

По-моему, я ухитрился кивнуть. Возможно, даже что-то ответил.

И тут...

Казалось, легкий поворот головы раздвинул, разметал кусты в стороны. Слева и справа они росли по-прежнему густо, но посредине расселины, там, где в сезон дождей бурлила вода, мерцал нефритовой бусиной диск Зеленого. Пройдя в его сторону еще пару-другую шагов, Римандо робко раздвинул в стороны колючие ветви, хотя вполне мог бы попросту обойти их, внезапно остановился и, словно не в силах совладать с отвращением, отвернулся.

Я, раз или два приняв чуть левее либо правее, подошел к нему, и он уставился на меня во все глаза.

– Возвращайся немедля в лагерь, – велел я. – Не забудь выставить караулы. Не забывай, что враг самое большее в двух лигах. Подними часть бойцов: пусть охраняют остальных. Не вернусь до ростени, прими командование на себя и командуй, пока жители Бланко не поручат возглавить орду кому-то еще.

Развернувшись, я поднялся по пологому склону чуть выше, остановился и помахал им с Валико, зная, что в ореоле Зеленого за спиной оба разглядят меня наверняка. Тут сверху и донесся крик Орева:

– Шелк? Шелк?! – кричал он совсем как в ту ночь, когда Шелк бросил нас у входа в подземелья.

Я замахал ему, но Ореву не удавалось пробиться ко мне сквозь кустарник, пока я не поднял посох за самый кончик, так что навершие оказалось высоко-высоко над головой. Стоило Ореву устроиться на привычном насесте, я опустил его вниз, к себе, и спросил, отыскал ли он Взморник.

– Найти – нет. Петь – нет.

– Прекрасную однорукую девушку с золотистыми волосами?

– Найти – нет, – уныло прокаркал Орев. – Мокр-р-ро. Др-рянь. Птичка... мокр-р. Плавать – нет.

Очевидно, она вернулась обратно в море, и больше я ее не услышу. Тут бы, наверное, радоваться, но вот поди ж ты – пишу, и на сердце щемит.

Враг разбил лагерь выше по склону, несколько дальше к северу. Остановившись там, где кусты терновника поредели, я сумел как следует, без спешки, рассмотреть лица немногих бодрствовавших. Вскоре среди них обнаружились знакомые – один, другой. С минуту, если не больше, я тщился вспомнить не только лица, но и связанные с оными имена, затем один из караульщиков заметил меня, и я благословил его, начертав в воздухе символ сложения.

Караульный, держа пулевое ружье наготове, подошел ближе – так близко, насколько позволяли кусты.

– Раджан? Это ты, сударь?

– Да, – подтвердил я. – А ты, стало быть, больше не в найме у Хари Мау?

Караульный настороженно кивнул.

– Но он с тобой расплатился? Деньги ты получил сполна? Если нет, я сам при первой же возможности вернусь с тобою в Гаон, и мы их получим.

– Со мной рассчитались полностью, – ответил он.

Тем временем к нам направился еще один из бойцов. Держался он не столь настороженно, однако пулевое ружье с собой прихватить не забыл. Ясное дело, пока я хоть как-либо проявлял страх перед ними, доверия ко мне от них ждать не стоило, и посему я, двинувшись вперед, выбрался из зарослей терновника.

– Помнишь меня, раджан? – спросил подошедший вторым. – Я – Чаку.

Явно гаонское имя, не говоря уж о чалме на гаонский манер, не оставляли сомнений, и я, ответив «конечно», спросил, какими ветрами его, гаонца, занесло сюда.

– Так нас, гаонцев, тут куча, раджан. Бои-то кончились, а работы там на всех не найти, вот мы и решили пойти с теми ребятами заработать дольку-другую.

– А меня зовут Горак, – сообщил первый. – Ты говорил с нами, перед тем как мы пошли воевать.

Тут к нам подтянулись и другие бойцы.

– Лицо твое я помню прекрасно, – отвечал я, – и, полагаю, имя вспомнил бы тоже, будь у меня чуточку больше времени.

– А со мной ты, раджан, остановился поговорить, когда осматривал окопы, – напомнил третий из штурмовиков. – Дождь еще лил, будто боги решили на нас все помои, что за год скопились, выплеснуть разом, помнишь?

Я заверил его, что такого вовек не забуду, и спросил, не знаком ли он, или кто-либо из остальных, с Эко.

– Его с нами нет, раджан, – ответил еще один штурмовик, до сих пор хранивший молчание.

– Однако ты его знаешь?

– Ага. Там, на юге, в одном блиндаже с ним сидели, – кивнув, подтвердил он. – Хороший парень.

– Сейчас он на моей стороне, воюет за Бланко, – сообщил я. – Как и многие другие.

Тут мне, благодаря немыслимому везению, посчастливилось признать в долговязом штурмовике со шрамом поперек подбородка еще одного гаонца, и я негромко окликнул его:

– А ты, Тходи, как поживаешь? Рад видеть тебя в добром здравии.

Его улыбка согрела мне сердце.

– Мы тут не слишком жируем, – вздохнул Горак, – но чаю тебе предложить в состоянии.

– И сухарей с корицей, – добавил Чаку. – Пойду принесу.

Я поднял посох и свободную руку, прося тишины.

– Постойте, братья. Возможно, спустя минуту-другую вам придется меня пристрелить. Вы ведь из орды дюко?

С полдюжины человек кивнули.

– Тогда таков ваш долг, а много ли смысла тратить добрую пищу на человека, который вот-вот расстанется с жизнью? Свои офицеры среди вас есть или вами командует кто-то из людей дюко?

– Ну да, из Сольдо назначенный, – подтвердил Горак, указав на шатер в отдалении, несколько ниже по склону холма.

– Тогда скверны мои дела, – рассудил я. – Сквернее, можно сказать, некуда.

– Ну нет, стрелять в тебя мы не станем, – заверил меня тот, кто знал Эко.

– Послушай меня, прежде чем раздавать столь необдуманные обещания, – возразил я. – Вы, кстати, кто? Авангард?

Знакомец Эко и прочие закивали.

– А я, понимаете ли, – со вздохом продолжил я, – командующий ордой Бланко, и мы...

– Мы ж захватили их генерала еще два дня назад, – перебил меня Чаку.

Я кивнул, будто прекрасно об этом знал.

– И их генерала, и его дочь, – добавил еще один из штурмовиков.

– Поэтому ордой теперь командую я. Я был его советником, и с тех пор как он неспособен к исполнению обязанностей, принял всю ответственность на себя.

– Шелк... Хор-роший! – заверил собравшихся Орев.

– И не далее как завтра утром собирался вас сокрушить, но, разумеется, не знал, кто вы, а теперь... Пресвятая Сцилла, как же теперь-то быть?

– Др-раться – нет! – ответил Орев.

Спустя секунду-другую Тходи шагнул ко мне и встал справа.

– Всякий, кто вздумает тронуть раджана, вначале будет иметь дело со мной! – объявил он.

Остальные загомонили наперебой, заверяя нас, что пальцем не тронут ни его, ни меня.

– Я тоже не желаю вам ни малейшего зла, – сказал я в ответ. – Мало этого: просто не стану против вас биться, а там будь что будет.

Штурмовики зашептались между собой. Казалось, они колеблются, словно пшеничное поле под натиском ночного ветра. Вскоре Чаку, покинув своих, подошел ко мне, встал слева с пулевым ружьем наготове, не сводя глаз с товарищей.

– Др-раться – нет, – посоветовал Орев. – Идти... Шелк.

– Он прав, – во весь голос объявил я. – Послушайте меня, братья. Я хотел бы нанять вас всех. Вернув дюко полученное от него и перейдя на нашу сторону, каждый из вас получит точно такую же плату, как в Гаоне.

– Так дюко нам платит по серебряной карточке в месяц! – громко ответил кто-то.

– И сколько же вы уже получили? – полюбопытствовал я.

– Ничего! – откликнулось разом с полдюжины голосов.

– Однако вас, видимо, сытно кормят?

– Ага, как же!

– Тогда намерения дюко предельно ясны, – подытожил я. – Он явно надеется взять Бланко, прежде чем придет время платить вам, затем придерется к какой-нибудь формальности и заплатит вам... хорошо, если десятую часть положенного. Десятую часть, и то если повезет.

Многие согласно закивали.

– Увы, я по серебряной карточке и даже вполовину меньше вам предложить не смогу, поскольку Бланко всегда выплачивает, сколько было обещано.

– Раджан, – почтительно обратился ко мне Горак, – ничего, если я с ними поговорю?

– Сделай одолжение.

Горак повысил голос:

– Ребята! Вы все меня знаете. Я нашим ремеслом занимаюсь куда дольше многих. Четыре войны оттрубил. Эта – пятая.

Зашушукавшиеся между собой вмиг умолкли.

– Вот эти бойцы, – продолжил Горак, кивнув на Чаку с Тходи, – собираются принять его сторону, так как он – их бывший раджан. Для меня это ровно ничего не значит, и для вас вроде как не должно бы. Да, нанимал он меня в бойцы, было дело, плату я получил, и все. Уговору конец. Будь он просто одной из шишек какого-нибудь поселения, мне бы и разницы никакой – хоть за него биться, хоть против. Однако на той войне он чары пустил в ход. Настоящие, без дураков. Действующие. Я, правда, сам этого ни разу не видел, и из вас хоть кто-нибудь – тоже вряд ли. Однако мне с пленными поговорить довелось, а они много чего рассказали! Ну как? Вам все еще хочется против него воевать? Мне – нет!

С этим он повернулся ко мне. Товарищи за его спиной зароптали, заспорили.

– Уйма наших спит, раджан. Куда больше, чем здесь собралось, да еще этот офицер из Сольдо... До утра подождать можешь?

Без малейшего удовольствия вспомнив Зеленый, я ответил, что могу и охотно подожду до утра.

– Утром мы все, все вместе поговорим, посоветуемся и решим. Увидишь, что идем, а ружья накрест висят за спиной, дулом книзу, вели своим не стрелять: значит, мы к вам переходим. Ну а если решим остаться на стороне Сольдо и воевать с вами, заранее предупредим.

На том встреча и завершилась. С полдюжины человек, только позволь им, отправились бы со мной, но я велел им остаться в лагере, чтоб повлиять на товарищей, а сейчас должен хоть два-три часа поспать.

XII. Обмен пленными

Ну и денечки! Два миновавших дня – это просто... но ничего. Ничего. Теперь я свободен, а за главного снова Инклито. Словно гора с плеч! Вдобавок, у нас прибавление – более трех сотен новых наемных бойцов, которым я обещал заплатить. Завтра еду обратно в Бланко добывать деньги. Еще минутку, и напишу обо всем подробно, но вначале должен заметить: силы у нас теперь более чем внушительные. Пока я договаривался с наемниками – со своими наемниками, к нашему лагерю подошли сто пять человек из штурмовиков, оставленных в Бланко, а сегодня с утра подоспел еще отряд из двух, по-моему, сотен бойцов. Точнее сказать не могу: я как раз собирался отбыть, и, если их кто-то подсчитывал, итога не слышал.

После того, о чем я уже успел рассказать, случилось вот что: вскоре после восхода солнца наемники прислали ко мне для разговора Горака, Чаку и еще двоих. По их словам, их собственные офицеры собрались на совет, дабы решить, как тут следует поступить, назначенного из Сольдо командира разоружили, взяли под стражу, и теперь дело только за мной. Меня приглашали как можно скорее прибыть и выступить перед собравшимися, да так настойчиво, что спустя еще минуту-другую, наверное, подхватили бы и понесли на руках.

На это я ответил, что, хоть и возглавляю в настоящий момент орду Бланко, на переговоры, кроме меня, лучше бы пригласить еще двух ее предводителей, чтобы никто не смог упрекнуть меня в превышении полномочий. (Тут нужно отметить, что прежде я вызвал к себе намеченных кандидатов и заручился искренним согласием обоих.)

В их лагере на сей счет ничего сказано не было, и посему присланные отправились восвояси доложить обо всем своим офицерам.

Вернувшись обратно в самом разгаре утра, они привели с собой офицера наемников, некоего капитана Купуса. Невысокий, кряжистый, с виду он похож на кого угодно, только не на военного, но мыслит, судя по нашему с ним разговору, трезво, на несколько ходов вперед. Подчиненные, относящиеся к нему с явным уважением, говорят, что храбр он, как гус.

Начал он со встречного предложения, отметив, что наш генерал Инклито, один из первых среди жителей Бланко, у них в плену. Их сторона, сообщил он, согласна позволить ему, а также его дочери, присутствовать на переговорах, что я наверняка сочту справедливым.

– Думаю, ты согласишься, что так выйдет по справедливости, – прибавил он.

Естественно, я ответил, что решать сей вопрос не мне, и попросил приглашенных командиров орды Бланко (зовут их Белло и Виво) высказать свое мнение. Оба, как я и надеялся, ответили, что Инклито могли запугать – откуда нам, дескать, знать, чем ему там грозили? Да, оба они будут рады его присутствию, как и присутствию Моры, но сами присутствовать на переговорах должны тоже. Споры об этом вертелись по кругу около часа, и наконец нас согласились принять всех втроем, при условии, что мы пойдем безоружными и позволим себя обыскать.

Дабы ускорить дело, я одолжил капитану Купусу, Гораку и остальным лошадей, чем, кажется, весьма впечатлил парламентеров. Пока лошадей седлали и так далее и тому подобное, мне представился случай спрятать азот – а куда, в силу причин, вполне очевидных, указывать не стану.

Переговоры, невзирая на легкий снегопад, устроили под открытым небом. Сиденьями Купусу, еще четырем офицерам наемников, Белло с Виво и мне послужили уложенные кругом камни. Не обнаружив среди собравшихся ни Инклито, ни Моры, мы тут же попросили привести их.

Просьба сия привела к первому из величайших сюрпризов того дня, так как девочка, приведенная вместе с Инклито, оказалась не Морой, но Фавой. Разумеется, я постарался не утратить самообладания и, надеюсь, совладал с выражением лица куда лучше, чем Белло и Виво. Мы (разумеется, именуя Фаву Морой) настояли на том, чтоб им с Инклито тоже предоставили сиденья, после чего прочие наемники сгрудились вокруг нас и выжидающе умолкли.

Дождавшись тишины и порядка, мы начали знакомить Инклито (и, разумеется, всех, кто нас слышал, хотя старательно делали вид, будто обращаемся к нему одному) со сложившимся положением дел.

Тем утром, когда он уехал из дому, я, согласно его приказаниям, отправился в Бланко, ожидая обнаружить орду Бланко собравшейся и готовой к походу. Увы, дожидалась меня лишь неполная сотня человек, причем более половины – наемники. На совещания с самими разными людьми у нас с заместителем ушло добрых два часа, однако все наши старания увеличили собравшееся воинство всего-то на сорок два человека. Тогда мы собрали первых лиц поселения, едва ли не силой принудив не желавших участвовать в общем совете прийти. Перво-наперво я описал им в подробностях опасность поражения – серьезнейшую опасность полного истребления раздробленных, разделенных немалым расстоянием отрядов одного за другим вражескими силами, небольшими в сравнении с их общим числом, но намного превосходящими численностью каждый из отрядов в отдельности.

После этого я объявил, что мы с наличными силами немедля выступим навстречу силам дюко, сколь бы они ни были велики, и в меру сил постараемся предотвратить вторжение. На случай же, если нас одолеют... Тут я откровенно признался, что именно этого и ожидаю, и посоветовал поселенцам отдаться на милость дюко Ригольо – глядишь, он и позволит хоть некоторым сохранить за собою дома, мастерские, лавки и фермы.

После чего мы, двадцать человек верхами и девяносто шесть пеших, построились и выступили в поход.

Инклито, нахмурившись, покачал головой.

– Рисковали вы жутко.

Я ответил, что сие замечание весьма любезно, однако он не хуже меня знает: служба штурмовика в том и состоит, чтоб рисковать, исполняя долг. (По-моему, на слушавших нас это произвело весьма благоприятное впечатление.)

Фава осведомилась, не пошли ли мы без спешки, чтобы отставшие смогли догнать нас.

Я покачал головой.

– Напротив, шли мы как можно скорее, а конные выехали вперед – на разведку и чтобы собрать с попутных ферм всех добровольцев, кого удастся уговорить отправиться с нами. Так, быстрым маршем мы добрались почти до границы последних полей и только там встали лагерем.

К этому Белло добавил, что идти нам для этого пришлось до полуночи, а наутро подняться вместе с Коротким Солнцем.

– А я со своими бойцами вышел из Бланко позже, около трех пополудни, – добавил Виво, – отчего нам и удалось догнать Инканто, когда он остановился здесь. Остальные решили подождать и выступить утром, и, надо полагать, выступили.

– Нынешний лагерь мы разбили там, где остановились следующим вечером, – пояснил я Инклито. – Несколько пастухов предупреждали, что враг неподалеку, и мы выслали вперед патрули, чтоб выяснить, где именно.

Купус, звучно откашлявшись, оглядел товарищей-офицеров и перевел взгляд на нас.

– Вчера ночью ты сказал кое-кому из наших, что намерен сокрушить нас. Сам я при том не присутствовал, но от других о том слышал. Сколько у тебя тогда было бойцов?

– Примерно две с половиной сотни, – ответил я, причем ничуть не солгал, хотя, говоря о сокрушении врага, еще не знал правды.

– И ты думал одолеть нас таким числом?

– И даже вдвое меньшим, – объявил я.

– Как?

Я покачал головой.

– Я обещал не биться с вами, капитан, но вы-то не биться со мною не обещали.

Кто-то из слушавших – кажется, Чаку – бурно запротестовал.

– Кроме разве что нескольких моих друзей среди вас, – вспомнив о нем, уточнил я. – Но ты, капитан Купус, уж точно подобных обещаний мне не давал.

– Думаешь, люди, о которых он говорит, – все его силы? – во весь голос спросила Фава. – Ну и глупо. Слов нет, как глупо. Говорила же: мы с отцом остаемся у вас только потому, что Инканто так хочет. А захотел бы, запросто мог бы освободить нас еще прошлой ночью!

Инклито бросил на нее суровый взгляд, будто веля не трепать почем зря языком.

– Стало быть, ночью – меньше двух с половиной сотен, – заговорил Купус, возвращая разговор к насущным делам. – А сейчас сколько? Кажется, я там, у вас в лагере, видел кое-кого, только что подошедших.

– Около семи сотен пеших, – сообщил Белло, по-моему, изрядно погрешив против истины.

Я поднял посох вместе с захлопавшим крыльями Оревом.

– Это неважно. Во-первых, вам совершенно ничего не грозит... по крайней мере, с нашей стороны: за дюко я не в ответе... пока орда Бланко подчинена мне. Я обещал, что мы не пойдем в атаку, и мы не пойдем. Во-вторых, сто шестнадцать бойцов, с которыми я выступил из Бланко, угрожали вам ровно в той же степени, что и нынешние наши семь сотен, или полторы тысячи, или пять. Начав сражение, мы уничтожим вас. И именно этого мы, все пятеро, надеемся избежать.

Купус приподнял бровь.

– Однако у тебя на службе нам ничто не угрожает?

– Разумеется, нет. Угрожает, и еще как. Мы ведь намерены воевать с дюко и разграбить его город... хотя добычей, следует полагать, придется поделиться с Ольмо и Новелла-Читтой. Некоторых из нас, а возможно, и многих, ждет гибель. Некоторых из вас – тоже. Обладая хотя бы половиной пророческого дара, приписываемого мне молвой, я, вероятно, смог бы сказать, скольких... но это мне не по силам.

– А сказать, возьмем ли мы твое серебро, сможешь? – спросил один из других офицеров (зовут его Карабин).

– В эти материи я предпочту не вдаваться.

– А сможешь ли? – присоединился к товарищу Купус.

– Если ты, капитан, спрашиваешь о своем личном решении – нет, не смогу. Если же имеешь в виду всех вас, всю роту, то... – Я красноречиво развел руками. – Сам видишь: я здесь.

– По-моему, Сфидо тоже нужно сюда привести, – заметил еще один из лейтенантов, вспомнив об офицере дюко.

Я ответил согласием.

Плененного сольдовского офицера вывели из шатра. Развязать ему руки либо принести камень никто даже не подумал, и, видя это, я понял, что решение принял верное.

– Это капитан Сфидо, назначенный дюко командовать нами, – пояснил нам Купус. – Официально я – его заместитель.

Кто-то из слушателей, не сдержавшись, хмыкнул.

– Капитан, вот эти трое из Бланко. Тот, в черном балахоне, и есть чародей Инклито.

С этим он вопрошающе взглянул на меня, и я согласно кивнул.

– Когда я встретил его впервые, он был раджаном Гаона. Здесь он зовется Инканто, но в Гаоне говорили, что на самом деле его зовут Шелк.

– Шелк... Хор-роший! – во весь голос прокаркал Орев, стоило мне покачать головой.

Я как можно строже велел ему помолчать.

– Двое других – полковник Виво и полковник Белло. Возможно, лавочники с иглострелами или крестьяне, как он, генерал Инклито... точно не знаю.

– Ты собираешься подкупом склонить наших штурмовиков к нарушению долга, – заговорил Сфидо.

Едва услышав его голос, я понял: оппонент мне достался серьезный.

– Ничего подобного, – возразил я. – Я всего-навсего убеждаю их вернуть все, что они успели получить от вашего дюко, и перейти на службу к Бланко. Далее капитан Купус уведомил бы тебя о смене нанимателя, и мы отпустили бы тебя к дюко, сообщить обо всем ему. И даже конем бы тебя для сей цели снабдили.

– Денег от дюко Ригольо они еще не получали, – сообщил Сфидо, – но многие служат ему уже почти месяц. И, приняв твое предложение, лишатся жалованья, немалых денег, заработанных и заслуженных.

– Готов ли ты расплатиться с ними сейчас же? – полюбопытствовал Белло.

– Нет, – отвечал Сфидо, выставив напоказ стянутые веревкой запястья, – а вы?

Белло не ответил ни слова.

– То есть ты хочешь сказать, что деньги у тебя с собою, спрятаны в шатре? – спросил я.

Сфидо отрицательно покачал головой.

– Деньги будут присланы из Сольдо десятого числа.

Слушавшие нас встрепенулись.

– Инканто, надо бы, если получится, перехватить их, – заметил Инклито. – Думаю, для тебя это особого труда не составит.

Я согласно кивнул.

Сфидо заулыбался. Улыбка его оказалась приятной – доброй, сердечной.

– Дальше ты пообещаешь оплатить им и время, проведенное на службе у дюко. И если здесь найдется хоть кто-то настолько тупой, чтобы в это поверить, тебе, надо думать, удастся переманить его.

– Нет, – возразил я, – таких обещаний давать я не стану.

– По-моему, это дело зашло чересчур далеко, – объявил офицер из до сих пор мне не представленных, дородный, вальяжный, обладатель пышных пшеничных усов. – Останемся с Сольдо – получим от дюко обещанное жалованье. Переметнемся к Бланко – придется начать службу сызнова, причем за меньшие деньги. Орду дюко видели мы все. Орды Бланко не видел почти никто. Сам я ее тоже не видел, но, судя по всему, что сейчас слышу, победа останется за дюко.

– Это тебя с нами в Гаоне не было, – подал голос лейтенант Карабин.

– А и был бы, сказал бы все то же самое.

Препирательства в подобном ключе затянулись надолго. Возьмись я изложить их здесь целиком, на это ушел бы весь запас бумаги до последнего листика, да и не помню я всего сказанного – ведь говорили-то зачастую наперебой, по два, если не по три человека разом.

В конце концов я, взгромоздившись на служивший мне сиденьем камень, сумел угомонить спорщиков, заметив:

– Вы же вот-вот передеретесь между собой.

Двое из наемничьих офицеров шумно запротестовали.

– Да послушайте же меня! Если вы решите остаться на службе у дюко Ригольо, имеющиеся среди вас гаонцы и еще несколькие, повоевавшие за Гаон, схватятся с остальными. Решите принять сторону Бланко, почти половина из вас затеет бой, лишь бы остаться с дюко... и среди вас нет ни единого, кто сердцем не чувствует моей правоты!

Тут я умолк, ожидая возражений, однако возразить никто даже не подумал, а Орев каркнул:

– Шелк – говор-рить!

– Помните, несколько раньше я сказал, что мог бы сокрушить вас силами сотни бойцов? Теперь сами можете видеть, как это было бы просто. Зачем мне штурмовики, когда вас можно вот так, за здорово живешь, перессорить между собой?

Наемники, пристыженные, умолкли.

– Однако я вовсе не желаю любоваться вашей погибелью. Слишком уж многие из вас бились плечом к плечу со мной и вместе со мною разбили ханьцев. Позвольте мне еще раз высказаться в пользу своей стороны. Обещаю надолго речь не затягивать, а после, если угодно, не скажу больше ни слова. Во-первых, Бланко вам заплатит. А Сольдо – во что бы там капитан Сфидо ни верил искренне, всем сердцем, – нет. Это я знаю точно: у них просто не хватит средств. Во-вторых, победа останется за Бланко. Считаные минуты назад я упоминал о разделе взятой в Сольдо добычи с Ольмо и Новелла-Читтой. Слышали вы, чтоб хоть у кого-то возникли вопросы, сомнения, возражения на сей счет? И я не слышал. Ныне союзники дюко – наши союзники.

– Это я всем рассказала, что они переметнулись к нам, – пояснила Фава.

– Вот вам и все преимущества Бланко в двух словах, – продолжил я, – и, полагаю, любой из вас, оценив их непредвзято, увидит, что наше предложение весьма привлекательно.

– Только не для меня, – хмыкнул дородный обладатель пшеничных усов.

– Слушать Шелк! – каркнул Орев.

Я велел ему помолчать.

– Уверен, лейтенант, многие из этих людей согласятся с тобой. Сейчас я хотел бы сказать кое-что тем, кто примет мою сторону.

Дородный усач, поднявшись, выхватил иглострел.

То же самое сделал и капитан Купус.

– А вот этого мы, пожалуй что, не позволим, – сказал он.

– И зря: опасаться вам нечего, – парировал я. – Я всего лишь хотел сказать, что им не стоит биться с собственными... а также с моими товарищами. Разумеется, вам бы лучше всего сражаться за Бланко и справедливость. Однако сражаться против Бланко – и то много лучше, чем драться между собой.

Вздохнув, я вновь повернулся к Купусу:

– Сейчас, капитан, я сделаю тебе предложение, которое наверняка удержит многих твоих товарищей от покушений на жизни друзей. Полковник Белло, полковник Виво и я пришли с тобою сюда безоружными, под белым флагом перемирия. Уверен, уж этого-то ты отрицать не станешь, ибо точно знаешь: так оно и есть.

Купус кивнул.

– Прекрасно. Предлагаю обменять себя самого на генерала Инклито и его дочь. Если...

– А ведь, перечисляя резоны в пользу победы твоего поселения, ты не сказал ни слова о своей волшбе, – перебил меня дородный офицер с пшеничными усами.

– Во-первых, Бланко – поселение не мое, – поправил его я, – а во-вторых, какой-либо волшбой, которой мог бы пригрозить вам, я не владею.

Слушавшие нас загомонили все разом, да так, что Фаве пришлось кричать во весь голос, иначе б ее никто не услышал:

– Моя бабушка прожила многие-многие годы! Сюда, на Синий, прилетела почти в пятьдесят, и уйму всякого знает о стрего и стрегах! И говорит, что Инканто – величайший из стрего, каких она видела в жизни! И не говорите потом, что вас не предупреждали!

Последние слова она выкрикнула, едва не сорвавшись на визг.

Купус, чтобы не надрывать горло, придвинулся ко мне вплотную.

– Значит, тебя в обмен на Инклито?

– И его дочь, – кивнув, уточнил я. – Я же нужнее здесь, иначе кто удержит вас от смертельной схватки друг с другом?

– Нет. Дочь – нет.

Сунув в кобуру иглострел, он выхватил у одного из стоявших поблизости пулевое ружье и выстрелил в воздух. Спорщики смолкли.

– Дочь – нет. Она явилась к нам сама по себе, чтобы устроить отцу побег, и ее мы пока что придержим.

На этом переговоры и завершились. Инклито перед отъездом попробовал перекинуться со мною словцом-другим наедине, однако Купус с охранниками поговорить нам не дали. Тогда Инклито сказал Купусу:

– Послушай знающего человека, капитан. Делу конец. Решено и подписано. В скором времени ты со своими людьми окажешься в орде Бланко. Сам, может, так и не считаешь, однако ты просто не знаешь Инканто, как знаю его я.

Поцеловав Фаву, он вместе с Белло и Виво поскакал в сторону нашего лагеря.

Свободы нашей до наступления ночи не ограничивали, но после Сфидо велел связать нам руки. Посох мой приставленные к нам караульные отняли, а Орева прогнали прочь.

XIII. Бегство на Зеленый

Вот и опять – в который уж раз – моя повесть отстает от событий! Я снова в Бланко, снова гощу у друзей, у торговца писчебумажными принадлежностями Аттено с супругой, великодушно позволивших мне пополнить запас чернил в сей крохотной склянице, да еще подаривших целую кипу бумаги – уверен, столько мне не исписать до конца жизни. Сейчас мне нужно собрать достаточно денег, чтоб расплатиться с наемниками, и сбор, надо заметить, идет со страшным скрипом, но прежде чем углубляться в сии материи, следует рассказать, каким образом мы залучили их на свою сторону, хотя тут мне, пожалуй, никто из возможных читателей не поверит.

Шатра для нас с Фавой, разумеется, не нашлось: единственный на весь лагерь шатер привез с собой Сфидо. Снегопад я поначалу переносил без труда, однако после захода солнца он превратился в пытку: под снегом все до единого промокли, промерзли до мозга костей. Сжавшись в комок, я вместе с Фавой пристроился под терновым кустом и, видимо, хоть немного, да согревал ее, но сам не согревался нисколько. Час за часом лежал я с ней рядом, дрожа от холода, под присмотром четверки штурмовиков с пулевыми ружьями, и в конце концов уснул.

А может, проснулся.

Проснулся, лежа не на камнях, а на камне – на ровном каменном полу, по счастью, прохладном, хотя душной, влажной жарой вокруг веяло, точно из парной бани. Рядом, склонившись надо мною, сидел на корточках человек в чалме на гаонский манер.

– Раджан... раджан! – негромко шепнул он, встряхнув меня за плечо.

Сев, я каким-то образом узнал, почуял в лежащей подле меня девочке человеческое существо, хотя в царящей вокруг темноте едва сумел разглядеть лицо того, кто меня разбудил.

– Да, Чаку, я не сплю. Что тебе нужно?

– Раджан, где мы?

Куда нас занесло, я себе даже не представлял, однако, опасаясь, как бы он не разбудил Фаву, приложил палец к губам.

Тут к нам подошел и встал рядом с Чаку один из карауливших нас штурмовиков, боец по имени Шрайнер.

– Это ты... ты с нами... так сделал, да? – с дрожью в голосе, заикаясь от страха, спросил он.

– Что сделал? О чем ты?

Не зная ответа, я, как правило, почитаю за лучшее отвечать на вопрос вопросом.

Чаку повернулся к Шрайнеру.

– Это все сон?

Однако Шрайнер не ответил и ему, и тогда я спросил:

– Скажи, Чаку, во сне ты всегда спрашиваешь у случившихся рядом, не сон ли все это?

– Нет! Вовсе нет!

– Тогда и все это навряд ли происходит с тобою во сне, – рассудил я.

Тут один из рабов-людей, рослый, крепко сложенный, распахнул двери, впуская внутрь невысокого, но миловидного человека в роскошных одеждах, сопровождаемого еще тремя обнаженными мускулистыми рабами-людьми. На запястьях каждого поблескивали железом браслеты, соединенные тяжелыми цепями – ими рабы покачивали, словно оружием. Стоило хозяину в роскошных одеждах указать на Чаку, я, сердцем почуяв, что сейчас произойдет, встал перед ним и широко развел в стороны руки.

Рабы приостановились, замешкались, а после самый рослый, плечистый, изрядно поседевший человек с оттопыренными ушами и удлиненным жестким лицом указал на Шрайнера.

Его хозяин согласно кивнул.

Шрайнер вскинул ружье, однако выстрелить не успел. Первый удар седеющего здоровяка выбил оружие из его рук, а от второго – молниеносного хлесткого удара цепью – Шрайнер рухнул на каменный пол как подкошенный.

Хозяин в роскошных одеждах немедля прыгнул к нему и будто бы впился в шею упавшего долгим поцелуем.

– Патера, лохмать твою, делай-ка ноги, да поживей, – шепнул мне его раб.

Стоило ему умолкнуть, Чаку нажал на спуск. Казалось, голова роскошно одетого хозяина рабов взорвалась; щеки мои обожгло разлетевшимися во все стороны брызгами крови и мозга, точно каменной крошкой. В других углах огромного зала загремели новые выстрелы, ружейные пули завизжали, рикошетя от стен, пола и потолка. Рабы с воплями вскинули кверху руки, подхватили тело хозяина, со всех ног устремились наружу и с грохотом захлопнули за собой железные двери.

Фава, вскочив, завизжала, а я к тому времени понял, где нахожусь.

– Я сплю... сплю и вижу сон... и все они мне снятся, – в граничащем с благоговением изумлении пробормотал я.

По счастью, Чаку меня не расслышал.

Зал, где нас держали взаперти, освещался так скудно, что я едва мог разглядеть его стены, однако, насколько уж мог судить, изменилась одна лишь Фава. Мало этого, даже она изменилась разве что самую малость и по-прежнему выглядела розовощекой девчушкой в двух шагах от зрелости, с длинными светло-русыми волосами и обаятельной улыбкой.

Задумавшись об этом, и о только что происшедшем, и кое о чем еще, я вновь опустился на прохладные каменные плиты. Указательный палец правой руки сам собой принялся вычерчивать круги на щеке.

Пока я раздумывал, позабыв обо всем вокруг, наш караульный, Шрайнер, пришел в себя. Голову ему перевязали лоскутом, оторванным от подола его же рубашки, а после, поскольку ему, похоже, не нравилось мое общество, помогли встать на ноги и увели. Разумеется, я все это видел, однако происходящее нисколько меня не трогало – тем более что сон наверняка вскоре должен был кончиться, как и тот, предыдущий сон о Зеленом, прерванный приходом стряпухи. Тогда на меня вновь навалятся всевозможные трудности, над способами одоления каковых я раздумывал, лежа рядышком с Фавой под заваленным снегом терновым кустом, и без особой надежды боролся с ними даже сейчас, утирая рукавом риз взмокший от пота лоб и в то же время гадая, не замерзаю ли насмерть.

Дабы удержать наемников от смертоубийственной схватки друг с другом, их следовало привлечь на сторону Бланко всех до единого, попутно гася и сглаживая мелкие ссоры, которым стану свидетелем, – иных способов добиться желаемого я не видел.

Прекрасно. Допустим, их необходимо привлечь на сторону Бланко... однако об этом не может быть и речи, пока лживость посулов дюко не станет всем очевидна, а к тому времени войну мы, вероятнее всего, проиграем. Думая об этом, я честил себя на все корки за то, что сделал вид, будто согласен с планами Инклито насчет перехвата обещанного дюко каравана мулов, навьюченных серебром. Неосторожно кивнув в ответ, я словно бы согласился с тем, что у дюко Ригольо действительно имеется в распоряжении нужная сумма и он в самом деле готов ее выплатить! Конечно, кивок должен был означать, что мы с Инклито согласны между собою по всем вопросам, и все-таки обернулся серьезной ошибкой, о коей я не уставал сожалеть.

(Сейчас, когда я пишу обо всем этом, мне вдруг пришло в голову, что Инклито, как сие ни маловероятно, мог оказаться прав, а я ошибался. До десятого числа остается всего три дня. Неплохо бы послать отряд конных, чтоб перехватить серебро, буде оно существует, однако лошадей здесь, под рукой, у меня не имеется, да и Инклито наверняка распорядится на этот счет сам, если только не увяз по уши в жарких боях.)

Каким бы образом убедить дюко Ригольо отказаться от затеи с войной? Надеясь на это, я отослал в Сольдо Фаву, а также написал те самые письма к властям Ольмо и Новелла-Читты в надежде, что сольдовцы перехватят гонцов... и все ради того, чтоб Ригольо, усомнившись в надежности союзников, отменил наступление. Очевидно, ни та ни другая уловка не удалась, и мне, сидевшему на каменном полу изнурительно жаркого, душного зала, в котором я никак не мог оказаться вновь, не приходило на ум ни единого свежего плана, обещавшего завершиться успехом.

В довершение всех прочих бед, одного из гонцов, чьими жизнями я рисковал в надежде добиться мира, никого не спросясь, заменила Мора. Что, если сейчас она, схваченная, подвергнутая насилию, горько плачет в каком-нибудь подвале, в темнице куда скверней этой темницы из моего сновидения?

За всеми этими вопросами таился еще один, главный и куда более трудный: как отыскать вожделенный путь обратно, в Новый Вирон и к тебе, Крапива, не бросив на произвол судьбы моих здешних друзей? Вопросы эти терзают, мучают меня до сих пор, и наипаче других – сей, последний.

Подошедшая Фава уселась рядом со мной, и я, с улыбкой оглянувшись на нее, вдруг с удивлением обнаружил, что нам двоим предоставлена в полное распоряжение добрая половина зала.

– Я тут подумала: может, тебе одиноко, – заговорила Фава, улыбнувшись мне в ответ. – Может, поговорить с кем-нибудь хочется... пусть даже со мной.

Я покачал головой.

– Ты полагаешь меня врагом, однако врагом я тебе, Фава, не был ни минуты. Разумеется, другом твоим там – сама понимаешь где – стать не мог, но и врагом вовсе не был.

– Вот и Мора однажды то же самое говорила.

– И ничуть не ошиблась. Однако если уж нам предстоит стать друзьями, скажи-ка вот что: ты в самом деле настолько молода, как выглядишь?

Фава, выдержав паузу, отрицательно покачала головой.

– Так я и думал. Годами ты значительно старше, весьма хитроумна...

Фава расхохоталась. Смех ее оказался звонким, заливистым, девичьим.

– Да-да, и не раз проявляла сие при мне. Вправду ли ты старалась освободить Инклито?

Фава кивнула.

– Он же со мной по-хорошему... и у себя в доме, со своей дочерью жить разрешил, и принял почти как родную, а я много в чем виновата и перед ним, и перед его матерью, и хочу по возможности загладить вину.

Я вновь улыбнулся, но, чтобы улыбка не вышла горькой, пришлось постараться.

– Немногие из нас отличаются этаким благородством.

– То есть мне не обмануть тебя ни на минуту?

– Напротив, – возразил я, – я всем сердцем надеюсь, что ты говоришь чистую правду.

– Так и есть. Однако еще мне очень хотелось бы поквитаться с дюко Ригольо. То письмо от тебя... ручаюсь, ты думал, что по назначению я его не доставлю.

– Надеялся, что доставишь, и полагал сие вполне вероятным.

– Я и доставила. А он за это велел взять меня под арест и собирался отрубить мне голову.

Я, извинившись, заметил, что о столь бурной реакции со стороны дюко как-то не подумал.

– Ты умной меня считаешь, потому что умен сам. И думаешь, будто все, кто против тебя, тоже наверняка умны. Будь этот дюко вправду умен, так постарался бы удержать меня при себе, в шпионках... на что я и рассчитывала, но его ж все вокруг полоумным зовут, и это еще мягко сказано: когда ему мои новости не по нраву пришлись, он от ярости вовсе ума лишился.

Я заметил, что хотел бы при случае с ним побеседовать.

– Вот это вряд ли, – твердо ответила Фава.

– Значит, он собирался тебя казнить, но ты, надо думать, сбежала?

Фава расхохоталась вновь.

– А ты думал, не сумею? Меня заперли в крохотной комнатушке с решеткой на окне, а я, как только за мной перестали следить, проскользнула меж прутьев. Наши тела – они, знаешь, как меняться способны! Да, знаешь, конечно, знаешь, иначе б не вставил этого в ту мою историю.

Я кивнул:

– Сколь мне известно, вы умеете удлинять ноги, а руки превращать в крылья.

– И другого всякого уйму умеем. Помнишь, как Флоссер мне руки связал? Так я могла бы их тут же из петли выдернуть! Тем более соблазн был уж очень велик – хотя бы, чтоб на физиономию его поглядеть. Мы даже под дверь проскользнуть можем, если щель под ней широка. А хочешь поглядеть, как я шею вытяну и капюшон разверну? Это мы здесь так делаем, чтобы зверям казаться побольше.

Я ответил, что очень хотел бы поглядеть на такое, если никто другой этого не заметит.

– Другие боятся даже глядеть в твою сторону, а если что, волосы заслонят: я ведь немного совсем.

Повернувшись лицом ко мне, она подняла голову, осклабилась, но более ничего не произошло.

– Ну, если это кто-нибудь и увидит, ничего страшного, – заметил я.

– Я... я не могу!..

– И летать больше не можешь, – добавил я. Конечно, это была чистой воды догадка, однако в ее верности я ни секунды не сомневался. – Зато можешь бегать и прыгать, а будь у нас лошади, могла бы даже выучиться ездить верхом, как Мора.

Фава изумленно вытаращила глаза.

– Почему это? Из-за чего?

– Дело лишь в том, что я сплю. Сплю, вижу сон, во сне сижу, разговариваю с тобой, а ты такова, какой видишься мне.

Фава обхватила меня за шею и поцеловала.

Высвободившись из ее объятий, я вспомнил, как Крайт однажды признался, что прошлое вспоминает, словно кошмарный сон – сон о бесконечной жизни в теле кровососущего гада.

– Точно! Вот именно, точнее не скажешь!

– Не соглашусь, однако я тебе не судья. Осознать тебе... вернее, нам обоим... надлежит вот что: происходящее сию минуту – действительно кошмарный сон, мой лично или же наш общий, а создало его твое сознание, соединившись с моим. Я, хоть и прекрасно знал, кто ты, нередко представлял тебя девочкой, да и сама ты, не сомневаюсь, тоже. Посему сейчас, в нашем общем кошмаре, ты действительно...

Фава, вскочив на ноги, во всю прыть помчалась прочь. Глядя, как ее длинные русые волосы развеваются за спиной, словно флаг на ветру, я вспомнил Мамелхву, точно так же бежавшую через Хранилище Спящих по воле овладевшей ею девчонки, запертой в тесной зловонной спальне – девчонки чересчур истощенной, слабой для беготни, будь она даже свободна.

Секунда – и Фава скрылась из виду во мраке дальних пределов зала. Еще секунда – и вот она уже мчится назад. Да, летать она, как я и сказал, разучилась, однако бежала с такой быстротой, будто летит на крыльях.

– Кое-кто из этих...

Совсем запыхавшаяся, она рухнула на пол, шумно перевела дух и указала пальцем во мрак.

– Сюда идут. Видели, как я тебя целовала. Те сольдовцы...

Я бросил взгляд в глубину зала.

– Капитан Сфидо, капитан Купус и еще один из офицеров.

– Цептер, – выдохнула Фава. – Не любит нас здорово.

Цептером оказался тот самый дюжий офицер с пышными пшеничными усами. Я вполголоса пробормотал, что, учитывая обстоятельства, упрекнуть его в сем не могу, однако Фава, возможно, меня не расслышала.

– Не позволишь ли поговорить с тобою, раджан? – окликнул меня Сфидо.

– Разумеется, в разговоре я вам не откажу, только предпочел бы, чтоб ты не обращался ко мне таким образом.

– Как же к тебе обращаться?

Приближался он неуверенно, робко, и все же заметно опережал обоих спутников.

– В Бланко меня называют Инканто.

Все трое остановились, переглянулись.

– Зовите его Дервишем, – с хитрецой подсказала Фава. – Имя прекрасное, и возражать он, думаю, не станет.

– Мы... наши...

Запнувшись, Купус звучно откашлялся.

– Сядь, – велела ему Фава. – Не нравится ему, чтоб над ним нависали вот этак.

(Явившихся все еще отделяло от нас не меньше полудюжины шагов.)

– И мне тоже не нравится, – добавила Фава. – И папке, конечно. Уверена, он не забыл, сколько раз ты заставлял нас усаживаться на холодную землю, а сам орал на нас сверху.

– Но не в обиду ведь, – ровно, без запинки ответил Сфидо, – напротив: сесть я вам позволил в знак уважения.

– Сесть ты нас заставил, потому что боялся от него снова пинка получить! За ним бы не заржавело!

Я поднялся с пола.

– Уверен, эти отважные штурмовики пришли не затем, чтобы ссориться.

Все трое кивнули, и Сфидо – энергичнее всех.

– Эти отважные штурмовики не пришли бы вообще, кабы я им не показала, что ты не кусаешься! – заявила Фава.

– Мы уговор предложить хотим, – сообщил Купус. – Только придется тебе нам поверить...

Фава фыркнула.

– А почему нет? Вот ты пришел к нам на условиях перемирия, и что? Никто тебя даже пальцем не тронул. А обменял ты себя на законного пленника сам. Сам же обмен предложил.

– Я, между прочим, тоже пришла к вам сама, – напомнила ему Фава, – а Инканто хотел обменять себя на нас с папкой.

Я жестом велел ей помолчать.

– В то время я еще не знал, что ты можешь сбежать, когда пожелаешь, а посему останешься ли ты со мной или уйдешь с Инклито – по сути, разницы никакой. Однако не будем об этом спорить. Итак, капитан Купус, что вы хотите мне предложить?

– Говорят, ты перенес нас сюда волшебством, – вмешался Цептер. – Это правда?

– Нет, – ответил я.

Фава с досадой топнула ногой.

– Инканто!..

– Что делать, мое «волшебство» здесь действительно ни при чем... или тебе угодно, чтоб я солгал?

– Ты...

Щеки Фавы раскраснелись от ярости, а я вновь повернулся к Купусу.

– Надеюсь, с этим вопросом покончено. Что вы предлагаете?

– Вернуть нас обратно ты можешь?

– Обратно? В снега на голом склоне холма? Удивительно... я ожидал, что здесь вам понравится больше.

Фава, несмотря на злость, прыснула со смеху.

– Это ж ингум был, так? Тот тип, чей слуга уложил на пол Шрайнера?

Я кивнул.

– Где мы, ты знаешь?

– По-моему, да, – подтвердил я. – А ты, капитан? Скажи, что это за круговорот?

Купус отрицательно покачал головой.

– Хочешь сказать, мы и впрямь на Зеленом? Не верю. Волшба там, не волшба... не верю.

– А у них здесь вправду люди за слуг? – помолчав, спросил Цептер. – Вот уж не думал...

– У них и в нашем круговороте есть слуги среди людей, – сообщил я. – Ты, капитан, наемник?

– Лейтенант, – приосанившись, поправил меня Цептер. – Да, наемник, и горд этим.

– И получаешь от дюко Ригольо по серебряной карточке за каждый...

– По три, – вставил Купус. – По две карточки в месяц платят сержантам, а лейтенантам – по три.

– А тебе, стало быть, по четыре, – заметила Фава.

Купус кивнул.

– А за какую сумму ты согласился бы служить ингуми? – спросил я Цептера.

– Ни за какие деньги!

– Хорошо. Все вы утверждаете, будто я – стрего, волшебник и чародей, так позвольте мне превратить серебро в золото. Три карточки золотом в месяц, лейтенант Цептер. Неужто этого мало?

– Хватит, – проворчал Сфидо. – За глаза хватит... не отпирайся, Цептер, у тебя ж на лице все написано.

С этим он повернулся ко мне.

– Скажи, ты действительно веришь, что там... там, откуда нас сюда принесло, в услужении у ингуми могут иметься люди?

Я только пожал плечами.

– Некогда, в поселении под названием Пахароку, мне довелось столкнуться с несколькими, а сейчас вполне очевидно, что людей в услужение они при желании отыщут и здесь... лишь бы хватило золота, а еще лучше – настоящих карточек, да и серебро, по-моему, подойдет.

– Не ищешь ли ты работы, Дервиш? – заинтересовалась Фава. – Сколько возьмешь? Вернемся назад – погляжу, прикину, по карману ли мне твоя служба.

– А ты, – злобно выпалил Цептер, – не ингума, а просто мерзкая мелюзга, и...

– Мора! Меня зовут Морой, и это имя куда лучше твоего!

Подобрав подол платья чуть выше колен, Фава пустилась в пляс. Поначалу комичный, нелепый, в скором времени ее танец обрел подлинное изящество.

– Взгляни на ноги! Чем не ноги ингумы, а? А вот...

Остановившись, она собрала волосы, словно затем, чтоб связать их на затылке, собрала весь пучок в горсть.

– Видишь? Это парик! Дерни как следует, слетит разом!

Поднявшись, я опустил ладонь ей на плечо.

– И зубов нету, видишь?

Осклабившись, Фава обнажила в улыбке два ряда белых, необычайно ровных зубов.

– А почему? Потому, что жевать нам не нужно! Только клыки, чтобы кровь из вас пить! Хочешь взглянуть?

Роль клыков приняли на себя указательные пальцы, приставленные к губам.

– Послушай, – сказал мне Купус, – мы о серьезном деле поговорить пришли.

– О каком же? – кивнув, осведомился я.

– Мы уже... – Замявшись, он шумно перевел дух. – Нам бы уже хотелось вернуться на голый склон, которым ты нас попрекнул.

С этим он оглянулся на Сфидо и Цептера. Те согласно кивнули.

– Если ты можешь это устроить...

Я отрицательно покачал головой, и Фава разразилась победным хохотом.

– Не можешь, значит...

– Не могу, – подтвердил я. – По крайней мере, сейчас не могу.

Сфидо придвинулся ближе.

– А может, после сумеешь? Со временем?

– Вполне допустимо.

– А как? – выдохнул Цептер.

– Не спеши, – возразил я. – Вы ведь пришли со мной торговаться, а значит, не вправе упрекнуть меня, если я выставлю кое-какие условия.

– Давай, – кивнул Купус. – Слушаем со всем вниманием.

– Верните мне посох – личную мою собственность, отнятую у меня безо всякой на то причины, признайте, что мы на Зеленом, в круговороте, для большинства из нас представлявшем собой всего лишь зеленоватый диск высоко в небесах, и тогда я расскажу, каким образом нам, быть может, удастся вернуться на Синий.

Сфидо кивнул.

– Посох... наверное, он у кого-то из наших. Поспрашиваю. Ну а сам лично, если ты утверждаешь, что мы действительно угодили на Зеленый, вполне готов с тобой согласиться. Мы на Зеленом, раджан?

Увидев, как я изменился в лице, он сглотнул и поспешил прочь.

– Жарко здесь, – задумчиво протянул Купус. – Очень уж жарко.

– А мы, ингуми, любим тепло, – объявила Фава.

Купус не удостоил ее даже взгляда.

– Но мы же все-таки в помещении. В каком-то здании, – продолжал он. – Понимаешь, Инканто, лет мне уже немало, так что житье в Круговороте Длинного Солнца я помню неплохо. Ты, всякому видно, тоже. Не знаю, как в вашем городе было заведено, но у нас имелись дома, согреваемые большими топками в подполе.

Я кивнул.

– Думаю, наш, виронский Дворец Пролокутора вполне мог обогреваться подобным манером, хотя во Дворце Кальда таких удобств не водилось. Вот во Дворце Пролокутора – да, там полы оставались теплыми даже в холод.

Купус, крякнув, нагнулся и приложил ладонь к полу, где я совсем недавно сидел. Пришлось заверить его, что пол в сравнении с воздухом в зале скорее прохладен.

– Хочешь сказать, снаружи такая же жара?

– Нет.

– Тогда отчего ж утверждаешь, будто мы на Зеленом? – осведомился Цептер.

– Я ничего не утверждаю, – возразил я, – но зал этот помню. По Зеленому помню. И полагаю, что скорее мы очутились там, чем он, этот зал, перенесся на Синий. Ты не согласен?

– Так, может, копия просто? – предположил Купус. – Точно такой же...

Я вновь опустился на пол.

– Снаружи окажется не так жарко, как здесь, потому что там куда жарче, вот о чем он вам толкует, – пояснила Фава. – Это же подвал, вы что, не видите?

– Похоже на то, – нехотя признал Купус.

– Не «похоже», а так и есть. Мы под землей, потому здесь и прохладнее, а снаружи, должно быть, сейчас – о-о! Просто прелесть!

Цептер присел передо мною на корточки.

– За посох прости, Дервиш, неловко вышло. Это капитан Сфидо так распорядился, а он же нанимателя представляет. Мы, остальные, только выполняем приказы.

– Понимаю.

Купус довольно неловко, грузно уселся на пол рядом со мной.

– Он тебе нужен, чтоб назад нас вернуть?

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, в этом он нам не поможет... пулевое ружье окажется гораздо полезнее.

– Без приказания Сфидо, – начал Цептер, – мы...

Купус велел ему замолчать, вскинув кверху ладонь.

– Нет, на самом деле ружье мне не требуется, – успокоил я их. – Полагаю, не требуется, особенно на таких условиях. Я еще ничего не решил. А на возвращение посоха надеялся, поскольку скучаю по Ореву. Очень уж Орев любит на нем сидеть...

– Орев? – Цептер в изумлении поднял брови. – То есть птица твоя?

– Да, – смежив веки, подтвердил я. – Вы ведь... кто-то из вас, оказавшихся здесь, прогнал его, а мне подумалось, что с посохом будет проще...

Не открывая глаз, я представил себе во всех подробностях и посох, и Орева, слетевшего вниз, грузно усевшегося на Т-образное навершие... Как часто он проделывал это в последние несколько дней!

– Вот и тот сольдовский офицер возвращается, только без посоха, – сообщила Фава.

– Время от времени, – прошептал я, – на грани пробуждения...

В разговорах Сфидо нет-нет да сбивался на елейную, едва ли не женскую вкрадчивость, чем живо напоминал одного из авгуров в нашей схоле. Именно в этой елейной манере он и сообщил:

– Ужасно сожалею, раджан, но, похоже, твой посох за нами сюда не последовал. Я расспросил рядового Гевара... того, кто отнял у тебя посох. Он объяснил, где оставил его, но сюда посох вместе с нами, видимо, не перенесся.

Однако я старательно вспоминал отблески солнца на черных крыльях Орева в тот миг, когда он, встревоженный, взвился в небо из-под купола, венчавшего окруженное десятком волнистых колонн святилище Сциллы на вершине утеса у берега озера Лимна, и не ответил ни слова.

– И где он его оставил? – спросила кого-то Фава.

– Какая разница где, – сокрушенно вздохнул патера Сверчок.

– Он что, спит? – грубовато, с ноткой жестокосердия в голосе осведомился кто-то третий.

– Нет, – ответила девочка.

– Да, – возразил я.

Однако меня, кажется, не услышали... а Орев летел, летел вдаль над лазурными водами, и черное крыло его слегка отливало их синевой. В этот миг он, угольно-черная с багрянцем птица под узкой золотой чертой Длинного Солнца, казался куда реальнее и жуткой темницы на Зеленом, где я сидел взаперти, и кустов заснеженного терновника, под которыми мы мерзли с Фавой. Возможно, скрип дверных петель я и услышал, однако теперь, когда весь этот ужас остался в прошлом, а мы благополучно вернулись на Синий, с уверенностью о сем судить не могу.

Что я уж точно услышал, так это изумленный возглас девочки по имени Фава и недоверчивое хриплое восклицание Купуса:

– Божья воля!

А после:

– Птичка... тут!

Открыв глаза, я обнаружил, что Орев изрядно подрос, сравнявшись в величине с ребенком лет четырех, а крылья его сделались очень похожими на оперенные руки, однако воззрился он на меня как всегда, склонив набок голову, блеснув в полумраке гагатово-черным глазом.

– Птичка... Хор-роший?

– Хороший, Орев, хороший. Очень рад тебя видеть.

– Шелк... Хор-роший!

– Шелком он нередко зовет меня, – пояснил я Купусу. – Очевидно, оттого, что так звали его прежнего хозяина, человека, которого я должен был привезти в собственное поселение, в Новый Вирон, но оплошал... Ныне Шелк – одна из ипостасей Паса.

– Как же он изменился, – заметила Фава, не сводя взгляда с Орева.

– Ты тоже, – напомнил я.

– Это что, еще один из ингуми на нашу голову? – проворчал Цептер.

– Уверен, нет. Иди, Орев, иди сюда. Вот только, боюсь, великоват ты теперь, чтобы, как прежде, восседать на моем посохе, так что придется тебе идти пешком, либо лететь. Летать ты не разучился?

– Птичка – летать!

– Сомневаюсь, но ничего, вскоре проверим.

– Р-рыбьи головы?

Я, кивнув, поднялся на ноги.

– Разумеется, если мы собираемся торчать здесь до бесконечности, провизия нам потребуется: весьма сомневаюсь, что ингуми позаботятся о нашем пропитании.

Фава плотоядно потерла руки.

– Вот я бы сейчас поела! Немного салата с той густой белой заправкой, которую Дечина делает из яиц с оливковым маслом, и, может быть, ломтик жареной говядины, и хлеба с маслом коровьим!

В улыбке Фавы отразились все ее сущности – девчонка, и изощренный ум, скрывающийся под ее маской, и оцепеневшая от холода, одетая, словно куклы из крашеного дерева, ингума, мерзшая вместе со мной под голыми ветвями терновника, припорошенными снегом с торчащими из него там и сям черными игольно-острыми шипами.

– Девочка... твар-рь? – очевидно озадаченный, пробормотал Орев.

– Да, мне бы нечто подобное тоже не помешало, – поддержал я Фаву, – но если ты ждешь, что я сейчас сотворю все это из воздуха, тебя ждет жестокое разочарование.

– О нет. Мне просто сделалось интересно, как ты относишься к ломтику жареной говядины. Не слишком толстому и, пожалуй, без крови, с твоего позволения.

Цептер кивнул. Судя по выражению лица, он-то к еде относился крайне серьезно.

– Да, Мора, в последнем я с тобой соглашусь.

– Надеюсь, ты согласишься с нею еще во многих вопросах, – сказал я. – Она держит сторону Бланко, а значит, Инклито...

– Папкину? Ясное дело!

– Вот с этого и начнем. Ты, лейтенант Цептер, – противник и тому и другому, или же был таковым до сих пор. А тебе, Сфидо, руки к иглострелу лучше бы не тянуть... неразумно это, по-моему.

Дюжий лейтенант повернулся к Сфидо с утробным рыком под стать крупному, недоверчивому псу.

– Да, верность дюко Ригольо делает тебе честь, – продолжал я, – но силой ты этих бойцов в повиновении не удержишь. Продолжим. На нашей вчерашней встрече тебя, капитан, сопровождали четверо из твоих офицеров. Лейтенант Цептер и сейчас здесь, с нами, однако еще трое отсутствуют. Где они сейчас? Где-то там?

С этим я указал в дальний угол зала.

Капитан Купус кивнул.

– Тогда позови их... хотя нет, зови сразу всех.

Купус, вскинув кверху левую руку, описал ею круг.

– Ко мне!

– Продолжим переговоры, – пояснил я Сфидо. – Не приходило ли тебе в голову, что мы с этой девочкой, а также все наемники из роты капитана Купуса можем каким-либо образом вернуться на Синий, оставив тебя здесь?

Сфидо молча смерил меня взглядом, выдержал паузу и, наконец, покачал головой.

– Значит, еще придет. Зеленого ты, капитан, пока что не видел вовсе – этот зал не в счет. Вот когда проведешь ночь-другую в местных джунглях, когда увидишь своими глазами Град Ингуми, эта мысль будет сопутствовать тебе неотвязно, на каждом шагу.

– Сольдо я не предам, – объявил Сфидо.

– А я сего и не предлагаю, – заверил его я.

Орев, отчаянно, неуклюже замахав крыльями, взвился в воздух.

– Люди... идти!

Я помахал приближавшимся.

– Лейтенант Карабин? Увы, твои собратья-офицеры мне незнакомы. Возможно, ты не откажешься представить их поименно?

– Мне самому следовало, – проворчал Купус, – но ладно, давай уж ты, Карабин.

– Слушаюсь, сударь.

Пышностью усов Карабин не уступал Цептеру, однако волосом, в отличие от него, был черен, а ростом высок и довольно строен.

– По всем правилам мы с тобою еще не знакомились, раджан.

С этим он подал мне руку, и мы обменялись рукопожатием.

– Это – лейтенант Уоррен, а это – лейтенант Уайт. Земляки, а двух офицеров из одного поселения среди нас встретишь нечасто.

Я пожал руки обоим.

– А как, позвольте спросить и не сочтите за оскорбление, наемник становится офицером?

– Бойцы нас избрали, раджан, – ответил Уайт. – Как только взвод укомплектован, мы выбираем среди своих сержантов и лейтенанта.

– То есть тебя? – уточнила Фава.

Уайт кивнул.

– А после того как с лейтенантами определились, меня выбрали капитаном, – добавил Купус. – Пришлось первому взводу выбрать лейтенантом одного из сержантов, а сержанта выбирать заново.

К тому времени как он завершил объяснение, вокруг нас успели собраться все до единого, ради чего я и затеял расспросы. Большинство подошедших тут же уставились на Орева, и я помолчал еще минутку-другую, позволяя всем удовлетворить любопытство, а между делом с улыбкой кивал каждому, на ком замечал чалму.

– Остер-регись! – пробормотал Орев.

Я согласно кивнул. Пускаясь на эту затею, я рисковал не меньше, чем свешивая ноги с носа тривигантского воздушного корабля, однако пределы собственных возможностей в пределах общего с Фавой кошмарного (как мне в то время казалось) сна требовалось оценить точно, а мой замысел обещал обрисовать их – точнее некуда.

– Штурмовики! – начал я. – По-моему, вы достойны знать, чего ради я в скором времени собираюсь предпринять кое-что и чего ожидаю от вас. Сейчас я все объясню; много времени это не займет. Начнем с того, что находимся мы все на Зеленом – в том самом зеленом круговороте, который вы все с детства видите в небесах. Зеленый порождает бури и служит нерестилищем ингуми.

Собравшиеся взволнованно загомонили.

– Возможно, кое-кто из вас усомнится, не поверит, что мы действительно здесь. Спорить не стану: недолгое время спустя сами во всем убедитесь. Минут пять назад я собирался объяснить вашим офицерам, каким образом мы, по моему рассуждению, можем вернуться в собственный круговорот... вернее, обещал сделать это, если они отдадут мне обратно посох. Теперь предложу то же самое вам: верните мой посох, и я объясню, что может – подчеркиваю: может! – помочь нам с возвращением домой.

Умолкнув, я сосредоточился, собрался с мыслями: пускай бойцы подумают, поговорят. Не прошло и нескольких минут, как ко мне подошел Горак.

– Раджан, у нас его нет.

– Скажи, сержант, вы все еще считаете себя штурмовиками из орды дюко Сольдо?

– Если спросить меня лично, раджан...

– Я спрашиваю всю роту, – твердо оборвал его я. – Считаете?

– Да, – не менее, а то и более твердо ответил Купус, стоявший от меня сбоку.

Вглядевшись в его грубоватое, слегка обрюзгшее лицо, я выдержал паузу, пожал плечами и объявил во весь голос:

– В таком случае я ничего больше вам не скажу и оставлю вас здесь.

Прикрыв глаза, я поднял перед собою руки ладонями кверху и принялся со всем возможным старанием вспоминать меч из тайника, указанного мне Соседом. Нет, я вовсе не хочу сказать, будто описывал его себе самому во множестве слов: черный, необычайной остроты и так далее. Вместо этого я просто вспомнил его тяжесть в ладони и смертоносное лезвие, что погубило так много ингуми и одним махом снесло голову плюющемуся страшилищу.

Столпившиеся вокруг наемники едва слышно заахали, Фава негромко вскрикнула.

«Ко мне... ко мне!»

С этой мыслью я, в точности так же, как знакомясь с лейтенантами наемников, протянул вперед правую руку и снова почувствовал в ладони до боли знакомую тяжесть, весьма сродни жесткому, холодному ответу на рукопожатие.

XIV. Дюко Ригольо

Открыв глаза, я обнаружил, что меч все тот же – ну, может, клинок чуточку потемнел, а изгиб его сделался немного, самую малость не столь крутым.

Между тем Сфидо таращился на меня с разинутым ртом.

– У тебя есть иглострел, – сказал я, – а у этих твоих бойцов пулевые ружья. Полагаю, простого меча вы для меня не пожалеете?

С этим я обогнул его и принялся простукивать острием крапчатые каменные плиты пола, мысленно веля одной из них откликнуться гулким эхом. Долго искать не пришлось: под третьей обнаружилась пустота.

– Вот, – объявил я. – Фава, будь добра, подними эту. Орев, помоги ей.

Оба взялись за дело и тужились, боролись с тяжестью камня, пока на подмогу им не пришел куда более сильный сержант Горак. Едва плита сдвинулась с места, наверх из-под пола хлынула, растеклась по всему залу густая вонь тления. Вниз от проема вели крутые, узкие, покрытые коварной слякотной слизью ступени.

– Иди лучше первой, – сказал я Фаве. – Возможно, там, внизу, и небезопасно, однако остаться здесь одной для тебя куда как опаснее.

Фава кивнула, помедлила и наконец, содрогнувшись всем телом, сделала первый шаг вниз.

– И ты тоже, Орев. Присмотри за ней.

– Птичка... идти?

Голос Орева звучал в точности как всегда, однако выглядел он, точно какой-то неуклюжий пернатый карлик: его слабосильные, неловкие руки, боровшиеся с тяжестью каменной плиты, я разглядел не хуже, чем крылья, также принявшие явное сходство с руками.

– Птичка... не стр-рашно?

– Нет, – твердо ответил я. – Птичке бояться нечего. Защищай ее по возможности, Орев. Ступай.

Голова Фавы скрылась из виду под полом. Орев засеменил следом, на удивление по-человечески вздрогнул и, раскинув кургузые крылья во всю ширину едва ли не до того, как успел миновать прямоугольный проем, нырнул вниз, за Фавой.

– Прощайте, – сказал я наемным бойцам, со страхом уставившимся в темноту. – Путь этот нелегок, опасен, однако в итоге, возможно, приведет нас домой. Ну а вы... полагаю, вам здесь ничто не грозит. До самой смерти.

– Раджан!!!

Ко мне потянулись не менее двадцати рук, но Купус, растолкав подначальных, нацелил иглострел мне в лоб.

– Ты наш пленник.

– Ничего подобного, – возразил я, шагнув на ступени. – У пленников, капитан, пленных не бывает. Сейчас мы с тобой оба в плену, в плену у ингуми, правителей сего круговорота, но я намерен сбежать – если, конечно, получится.

– Инканто! – гулким эхом донесся издали, снизу, оклик Фавы. – Инканто, тут человек!

Решив, что ее угораздило наткнуться на того самого достопамятного слепца, я кивнул и двинулся вниз.

– Раджан?.. – жалобно, неуверенно окликнули меня сзади.

Узнав голос Сфидо, я обернулся.

– Да? Чего тебе, капитан?

– А можно и мне... можно и нам с тобой? – спросил он, опустившись на корточки у края проема.

– Нет, – ответил я, – но твои люди могут следовать за тобой, куда пожелаешь. Ты ведь над ними старший. Ты – представитель дюко Ригольо и их командир.

Из полумрака навстречу мне, неспешно паря под потолком, вылетел Орев. Бочкообразное тело, кургузые крылья... вылитый воздушный корабль в миниатюре!

– Человек... идти!

Стоило мне сойти с узкой лестницы, ступени исчезли, как не бывало.

– Раджан! – не унимался Сфидо.

Остановившись, я вновь оглянулся на него.

– По-моему, я просил не обращаться ко мне таким образом. От знакомых по Гаону я это обращение еще как-нибудь вытерплю, однако в твоих устах оно ставит нас обоих в ложное положение.

– Дыра...

Под моим взглядом он поперхнулся, в последний миг проглотив злополучный титул, едва не сорвавшийся с языка.

– Дыра уменьшается!

Я помахал ему, пожелал им всем всяческих благ и двинулся дальше.

– Это я, сударь, – донесся издали еще один, новый голос. – Я, лейтенант Валико.

С последним отчаянным воплем Сфидо меня окружила тьма. Весьма опасаясь упасть, я остановился и разжал ладонь. В складке ладони вспыхнул, засиял подаренный Соседом огонек, а стоило сосредоточить на нем внимание, свет огонька сделался ярче прежнего. Подняв огонек над головой, я огляделся вокруг.

Жерло клоаки являло собою сплюснутый овал. Толстые обсидиановые стенки его растрескались – еще немного, и рухнут. Значительно ниже узкой дорожки, на которую я спустился, текла ручейком вода, а на дне ручейка, прямо перед нами, распростерся полуистлевший, наполовину погруженный в темную воду труп человека, неторопливый путник, безропотно дожидавшийся, когда же усилившееся течение повлечет его дальше.

– Инканто!

Голос принадлежал Фаве, что и подтвердил Орев, пронесшийся над моей головой с криком:

– Девочка – говорить!

Подняв огонек еще выше, я сумел разглядеть Фаву в некотором отдалении.

– Он говорит, мы все спим!

– Точно так, сударь, – поддержал ее Валико. – То есть... то есть с виду будто бы спите.

Я кивнул, видя в сем подтверждение собственным мыслям.

– Скажи, лейтенант, не видно ли тебе выхода? Бреши, пролома?..

– Нет, сударь.

«В таком случае сейчас ночь, – подумал я, – либо идти придется в изрядную даль».

– Он искал нас, Инканто, – сообщила Фава, как только я подошел поближе. – Его Инклито... то есть папка за нами послал.

Валико кивнул.

– Ты, сударь, вправду нашему генералу брат?

– К чему ты об этом спрашиваешь?

– Так ведь уйма народу об этом судачила, когда он вернулся к нам, а ты, сударь, занял его место в плену. Говорят, ты – его старший брат, оставшийся с отцом, когда они с матерью покинули Грандечитту, а в Бланко прибыл специально ему на выручку.

Я улыбнулся, хотя Валико вряд ли смог сие разглядеть.

– А что говорит сам генерал Инклито?

– Ничего, сударь. Полковник Белло пробовал спрашивать прямо, но он и разговаривать об этом не пожелал.

– И, несомненно, поступил самым разумным образом. Давай и мы с тобой, лейтенант, прислушаемся к голосу разума.

– Сударь?..

– Он не может понять, как ты, Инканто, его сюда перенес, – пояснила Фава. – И я, кстати, тоже. Как ты это проделываешь?

– Не я, а мы, – поправил ее я. – Во всяком случае, я полагаю, что для подобных вещей требуемся мы оба. Однако об этом, и о Прежнем народе, нам с тобой лучше поговорить без лишних ушей. Не забывай, что произошло в доме Инклито незадолго до твоего отбытия.

– Вот и этого я не понимаю. И как ты попал в мою историю, тоже.

– Тварь... идти! Др-рянь! Сквер-рная! – прокричал сверху Орев.

– Полагаю, речь об ингуме, – объяснил я Валико. – Вижу, при тебе есть пулевое ружье. Будь готов им воспользоваться.

Перезвону антабок вторил негромкий щелчок: Валико снял оружие с предохранителя.

– Однако же я ошибся, – сообщил я ему. – Нет, это не ингум.

– Вот и хорошо, – пробормотала Фава.

Несмотря на узость дорожки, она шла со мной рядом, жалась ко мне, будто ребенок, нуждающийся в защите.

– Пусти лучше меня вперед, сударь, – отважился предложить Валико.

– Чтобы мы не сбивали тебе прицел?

– Именно, сударь.

Я покачал головой.

– Фава говорит, ты не понимаешь, как мог здесь оказаться. Я тоже отнюдь не уверен, что понимаю... Будь так добр, расскажи, что произошло на твой взгляд?

Валико откашлялся, прочищая горло.

– Послал нас генерал Инклито, сударь. Рассказал мне и моим бойцам, что случилось, когда ты, сударь, и те два полковника отправились торговаться с противником, как они приняли подружку его дочери за его дочь, и все остальное.

– Сзади! – воскликнул нагнавший нас Орев.

Действительно, вдалеке, в темноте коридора клоаки, показалось нечто движущееся. Почти в тот же миг у меня за спиной грохнуло пулевое ружье Валико. Разворачиваясь, я едва не сбил с ног Фаву и едва успел разглядеть какого-то зверя с клыками невероятной длины, рухнувшего с дорожки в воду. Безволосое, сморщенное тело его внушало не меньшее отвращение, чем голая шея белоглавого.

Не успело отзвучать эхо выстрела, как Валико повернулся ко мне. Над дулом его ружья еще курился дымок.

– Постараюсь внимательнее смотреть назад, сударь.

– А я буду внимательнее смотреть вперед.

Между тем белесая тварь, которую я вроде бы видел, исчезла бесследно, если вовсе нам не привиделась.

– Птичка – найти! – с гордостью объявил Орев.

Я попросил его слетать вперед и рассказать мне, что он там обнаружит.

– Генерал Инклито велел нам подобраться как можно ближе, – продолжил Валико, – поглядеть, как с вами обращаются, и по мере возможности постараться вас вызволить. Мы подождали примерно до полуночи и выдвинулись. Я и еще шесть бойцов.

– Всемером вы подошли к вражескому лагерю, насколько осмелились, а дальше ты пошел вперед один. Так было дело?

– В точности так, сударь. Ясное дело, на ночь они караулы выставили...

– Однако ты миновал их и затерялся среди спящих?

– Точно так, сударь, только... – Валико ненадолго задумался. – Только часовой, к которому я подобрался ближе всех, тоже спал, сударь. Это первое, что меня удивило.

– Какая же странность оказалась второй?

– Все вокруг спали, сударь. Все до единого. Как и тот часовой.

– Видеть – нет, – доложил вернувшийся Орев.

– А в холода, сударь, среди бойцов постоянно находятся двое-трое таких, кто не может уснуть. Некоторые даже не лягут, если не заставлять. Однако наемники, о которых рассказывал генерал, спали все поголовно, сударь. Даже костры упустили: у некоторых прогорели так, что еле дымились.

– Понимаю. Как же ты, лейтенант, отыскал нас? Нам костра развести не позволили, а разглядеть в темноте наши лица ты уж точно не мог.

– А я вас и не нашел, сударь. Просто ходил от костра к костру, и тут... – Осекшись, Валико нервно дернул кадыком. – И тут вонью в нос как шибанет, да такой... такой жуткой, сударь! И костры вроде как вмиг угасли, однако ж вокруг ни с того ни с сего жарко сделалось!

Я кивнул.

– Фава, ты знаешь об ингуми куда больше любого из нас. Надеюсь, упоминая об этом, я не допускаю бестактности?

– Нет, ничего. Ничего.

– Превосходно. Многие люди боятся, как бы ингуми не начали плодиться не только на Зеленом, но и на Синем. Довольно долгое время тому назад я полагал сие невозможным: ведь яйца их вызревают благодаря жару Короткого Солнца, а на Синем оно греет куда слабее. Верна ли моя догадка?

– По-моему, да.

Почуяв, что некая тварь, сумел Орев разглядеть ее или нет, ждет нас в засаде всего несколькими шагами дальше, я замер на месте.

– Так подойдет? – прижавшись ко мне сильней прежнего, спросила Фава. – То есть ответом ты доволен? Могу просто сказать, что ты прав, если так будет лучше.

Не зная, что тут и думать, я изрядно опешил.

– Хм-м... Фава...

– Да? Что?

– Вот ты видела, как я сотворил этот меч, верно?

– Да, но до сих пор не могу понять, как тебе это удалось.

– Я тоже, но, может статься, разгадка уже куда ближе, чем пару минут назад. Вот эта клоака. Она существует в действительности, и я здесь действительно был. А тебе не случалось?

– Мне?.. То есть прежде? – На озаренном огоньком, подарком Соседа, лице Фавы отразилось изрядное замешательство. – Нет... нет, такого я б не забыла.

– Прекрасно. Ну а джунгли ты помнишь? Помнишь, как мы перенеслись туда от Инклито? Там тебе ничего знакомым не показалось? Возможно, мне самому доводилось бывать там – то есть именно в том самом месте, однако с какой-либо уверенностью я этого сказать не могу.

– Да, там я была... была как-то. То озерцо небольшое помню.

– Чем дальше, тем лучше. Все эти места настоящие. К примеру, в том зале, наверху, меня держали под замком, и запомнился он мне – лучше некуда. Ты согласна, что они существуют в действительности?

– Пожалуй, согласна, – кивнув, подтвердила Фава.

– Я также. Помнишь, как ты рассказывала, что дюко требовал от тебя покончить с Инклито, но ты отказалась? Так вот, твой отказ напомнил мне о приемном сыне, погибшем в тех джунглях.

Оглянувшись назад, я проверил, не слышит ли нас Валико, и на всякий случай понизил голос.

– Затем ты показала клыки, и мы пошли дальше, но в те места, которые помнила ты, а не туда, где он расстался с жизнью – в места вполне настоящие, хотя на самом деле нас с тобою там не было, однако ж... однако ж не более реальные, чем мой меч. Ну а во дворце дюко ты была?

Фава снова кивнула.

– Конечно была, только никак не пойму, к чему ты клонишь.

– Мора однажды сказала мне, что ты не веришь в Соседей. В Прежний народ. Услышав об этом, я подумал, что с твоей стороны это просто глупость, так как сам видел Прежних и разговаривал с ними, и даже был ими спасен. Однако позже, успев обдумать сие как следует, я осознал: пожалуй, твое неверие не столь глупо, каким может казаться, поскольку в вещном, телесном смысле Прежние, с которыми мне доводилось встречаться и разговаривать, были реальны не более чем мы с тобой там, в джунглях Зеленого, понимаешь?

– Думаешь, они могут выручить нас и сейчас?

– Нет, вряд ли. Вряд ли. Начать хоть с того, что колечка, подаренного Взморник, у меня больше нет... но это ничего. По-моему, их помощь нам не потребуется.

С этим я снова оглянулся назад.

– Когда-то твои... впрочем, неважно. Когда-то ингуми охотились на Прежних, о чем тебе, вне всяких сомнений, известно. Такова одна из причин – возможно, даже основная причина, побудившая их оставить эти круговороты. Охотясь на нас, ингуми уподобляются нам. В подробности на сей счет сейчас вдаваться не время, однако, что я имею в виду, ты наверняка понимаешь. Как по-твоему, кем становились ингуми, охотясь на Прежний народ?

– Да, я и сама не раз думала... Наверное, это было чудесно. Просто чудесно... то есть для них.

– Согласен. Теперь допустим, что некий, пусть самый крохотный след тех времен сохранился в них по сей день, каким-то образом передаваясь от поколения к поколению. Теперь понимаешь, к чему я веду?

– Кажется, да.

– Прекрасно.

Остановившись, я подождал поотставшего Валико, а после окликнул Орева, и тот не слишком уверенно, пошатнувшись, приземлился у моих ног.

– Видишь ли, Фава, когда мы с тобою лежали рядом под терновым кустом, мне отчаянно захотелось согреться, отчего я, должно быть, и вспомнил об этом зале наверху – об одном из самых жарких мест, в каких мне только доводилось бывать. Понимаешь? Тогда вспоминай, вспоминай дворец дюко в Сольдо... лучше всего – его спальню, если бывала там: он, вероятнее всего, сейчас спит.

– Нет, в спальню к нему я не заглядывала, но...

Взглянув на меня снизу вверх, Фава прикрыла глаза, сосредоточенно наморщила гладкий, широкий лоб...

По первому впечатлению вокруг вроде бы ничто не изменилось. Затем клоака показалась мне просторнее прежнего, хотя, возможно, до этого я просто недооценивал ее величину.

– Окно! – воскликнул Валико, указывая дрожащей (этой дрожи я не забуду до самой смерти) рукой на противоположную стену клоаки. – Гляди, гляди: звезды!

– Да, вижу, – подтвердил я. – Ступай туда, лейтенант, отвори его. Сдается мне, ты даже ног не намочишь.

Радости, охватившей меня в тот момент, мой голос, разумеется, не отразил: подобное ни одному, ничьему голосу не под силу.

Валико с опаской шагнул к краю осклизлой дорожки, однако дорожка исчезла как не бывало. Мерзкая слизь обернулась восковой полировкой, а грязные каменные плиты под нею – роскошным узорчатым паркетом из самоцветника с певчим дубом.

– Место... Хор-рошее? – с явным сомнением в голосе осведомился Орев.

– Возможно, и нет. Но ты, Фава, можешь открыть глаза. Мы прибыли.

Фава, открыв глаза, огляделась по сторонам и крепко ухватила меня за плечо.

– Здесь стража!

– Вне всяких сомнений.

Тем временем Валико поднял раму огромного окна – одного из множества окон в длинном ряду. Снаружи, из-за пределов дворца, донеслись взволнованные голоса, бряканье антабок, а после безошибочно узнаваемое клацанье ружейного затвора, отворенного и вновь замкнувшегося, досылая в патронник новый заряд.

– Похоже, там какое-то беспокойство, – сообщил я Фаве, – причем из тех, в какие нам, определенно, вмешиваться ни к чему.

Заметив в другом конце зала затейливое кресло на возвышении, я поинтересовался, не здесь ли дюко вершит суд и так далее.

Фава кивнула.

– А где же он спит?

– Понятия не имею, – призналась Фава, качнув головой.

– Наверняка где-то на этом же этаже: сердцем чувствую.

Пока мы разговаривали, Орев устремился к дальней стене и закружил в воздухе позади трона.

– Птичка... найти! Двер-рь! Тут!

Действительно, за троном оказалась дверь, причем незапертая. За нею мы обнаружили приемную, библиотеку с высоченными потолками, однако на удивление скудным количеством книг, и, наконец, дверь под охраной остановившего нас караульного.

Подойдя ближе, я рукоятью вперед протянул ему меч, хотя принять его караульный не мог, так как держал наготове пулевое ружье.

– Мы из Бланко, – объяснил я. – Прибыли по приглашению дюко для переговоров о примирении.

– Его Великолепие спит!

– Я – Фава, – заговорила Фава, – и ты, Марцо, должен меня помнить. Дюко Ригольо строго-настрого приказал мне являться к нему, как только я появлюсь здесь – хоть днем, хоть ночью.

За этим последовал продолжительный спор, наверняка разбудивший дюко, если тот действительно спал. В итоге караульный решился войти в спальню, дабы обратиться за разъяснениями к нему самому, следом за ним порог переступил я, а Орев, пронесшись над нашими головами, приземлился в изножье кровати дюко.

– Это еще что такое?! – воскликнул хозяин спальни, чисто выбритый (я, сам не знаю отчего, ожидал, что он носит усы) человек средних лет.

Фава склонилась перед ним в реверансе.

– У этого человека ружье! Забрать немедля!

Я велел Валико сдать пулевое ружье караульному (что Валико и выполнил беспрекословно) и присовокупил к нему меч, посоветовав сохранить то и другое в надежном месте, чтобы вернуть нам, когда мы соберемся уходить. Новый меч, сотворенный взамен прежнего, едва караульный отвернулся от нас, оказался прямым, как у Свина, и с золотой чеканкой, просто прекрасно выглядевшей на черной стали клинка.

– Кто ты такой?

Фава приняла чопорный – возможно, даже чересчур чопорный вид.

– Это Инканто, Твое Великолепие. Чародей Инклито, помнишь? Я рассказывала о нем и решила, что ты, возможно, пожелаешь поговорить с ним.

– Да.

От удивления дюко оправился довольно быстро. Округлое, полное, его лицо утратило всякое выражение, а взгляд пробуждал в памяти весьма неприятные воспоминания о гаонской священной змее, поначалу принятой мною за часть образа Эхидны.

– А это – лейтенант Валико из орды Бланко, – добавил я.

Валико поклонился, однако дюко Ригольо не удостоил его даже кивка.

– Ты отдал меч моему караульному. И сразу же вооружился другим. Вооруженных я к себе не допускаю.

– Тогда и у караульного следовало бы ружье забрать, – посоветовал я.

– Твое Великолепие, все эти споры никого из нас ни к чему не приведут, – вмешалась Фава. – Это же все равно что запирать меня под замок за правдивое донесение, понимаешь? Заберешь у Инканто второй меч – он себе третий сделает, а то и похуже что-нибудь.

– Шелк – говор-рить! – добавил Орев.

– Это он обо мне, – пояснил я дюко. – «Инканто» для него чуточку длинновато, посему он зовет меня Шелком.

– Птичка... Хор-роший!

– Да, – задумчиво проговорил дюко Ригольо, – сопровождающая тебя девчонка... кстати, у нас она, должен предупредить, числится в беглых преступницах... описывала твою ручную птицу. Однако рассказывала о птице гораздо меньшей величины. Куда более заурядной.

Пришлось признаться, что нынешний вид Орева приводит в недоумение и меня самого.

– Как жирен... с виду – будто вот-вот лопнет.

– Р-резать – нет! – каркнул Орев, поспешно ретировавшись на подоконник.

– Не он ли наделяет тебя, Инканто, оккультными силами? – продолжил дюко, не сводя с него изучающего взгляда. – В нем самом их, похоже, разве что самая малость. Очевидно, на уговоры вскрыть его вот этим мечом ты не поддашься?

Подцепив оконную задвижку кончиками перьев (точно так же какой-нибудь мальчишка управился бы с нею пальцами), Орев что было сил толкнул раму наружу. В спальню ворвался шквал ледяного ветра.

– Разумеется, не поддамся, – ответил я и объяснил, что некогда Орев предназначался в жертву богам, однако патера Шелк пощадил его жизнь... если, конечно, этот Орев – действительно тот же самый.

В глазах дюко вспыхнули искорки.

– То есть ты не раз согрешил супротив богов, не сумевши воздать им должные почести.

– Вне всяких сомнений.

– Эх вы... да что с вас, с бодрствовавших из Круговорота, взять? Вот в Нессе боги, владыки и владычицы Урд, ровня самому Блистательному Пасу, расхаживали среди нас!

– Сцилла! – гневно вскричал Орев. – Бог – нет! (А может, он крикнул «Бог весть», надо будет спросить.) Бог... мокр-р-р!

Я ответил: если-де дюко имеет в виду, что боги и богини, известные нам по Круговороту, всего лишь фигуры из глины, я с этим совершенно согласен, а Фава полюбопытствовала, не Круговорот ли Короткого Солнца он называет Нессом.

– Несс – это наш город, – отвечал дюко, смерив ее стеклянным, немигающим взглядом. – Город гораздо больше круговорота, на котором стоит.

– Он не в своем уме, – невозмутимо, буднично напомнила мне Фава.

– Ничего подобного! – вскричал дюко, на удивление ловко, проворно для столь грузного человека средних лет вскочив с кровати. – Послушай! Послушай, дитя мое!

Вспугнутый Орев выпорхнул за окно.

– Послушай меня, – продолжил дюко Ригольо, присев перед Фавой на корточки и одернув украшенную затейливой вышивкой ночную рубашку. Мясистое лицо его сделалось предельно серьезным. – Круговорот, дитя мое... круговорот, любой круговорот, есть всего-навсего плоскость, понимаешь? Плоскость. Столько-то суши, столько-то воды...

С этим он начертил ладонями в воздухе нечто вроде равнины.

– И здесь, на Синем, я намерен завладеть ею целиком. Со временем... м-м? Со временем. Не сразу. Хотя не так уж она и велика, не правда ли? Не так уж и просторна. Наверняка ты... нет, ты, сударь. Чародей. Инканто... верно?

Я ответил, что он может называть меня хоть Инканто, хоть Бивнем – как пожелает.

– Однако ты ведь бывал в пустоте? В бездне меж звездами, в зеркальной сфере? Смотрел вниз, вниз, на этот Синий круговорот, и оглядел его весь, не так ли? Моря, континенты, острова... в точности так же мы любовались Урд с борта «Останца». Видели сушу и океан, совсем как зеленую Луну в ночном небе. И Урд оказалась не слишком-то велика.

Вновь повернувшись к Фаве, он стиснул ее плечо.

– Кроме того, взирали мы и на Несс, бессмертный, великий Несс... однако Несса не видели. Узреть Несс не в силах никто, кроме Паса, чье истинное имя в те славные дни было известно всем нам!

– Мы пришли к тебе, надеясь заключить мир, – прошептала Фава.

– Именно, – прошептал в ответ дюко. – Именно так. Послушай же, сейчас я все объясню. Строений в Нессе имелось множество. Бессчетные дома в один, два, три, даже четыре этажа высотой. Бессчетные башни из двадцати, тридцати, трех сотен... а то и трех тысяч этажей. По силам ли тебе осмыслить такое? Да что там, в одной Цитадели – и то всех башен никто не смог сосчитать! Так говорят: я ни разу не пробовал и даже не знал никого, предпринимавшего такие попытки, а сама Цитадель... я ведь жил с нею рядом – не рассказывал, нет?

Фава отрицательно покачала головой.

– Однако ж жил. Совсем неподалеку, возле реки, к югу от Некрополя. Не слишком удачное соседство, поскольку бесчисленные мертвецы, захороненные в его пределах... стоит пройти дождю, и вода снова загажена липкой черной дрянью вроде смолы, порой плавучей, а порой оседавшей на дно. Среди нас говорилось, что плавают женщины, а тонут мужчины, но то была шутка. Всего лишь своего рода шутка. По-моему, правдой подобное оказаться никак не могло.

Валико, коснувшись моего плеча, указал на распахнутое окно. Снаружи все громче и громче о чем-то спорили. Кивнув, я приложил палец к губам.

– Обойти Цитадель кругом любой сумел бы дня за три... ну, может быть, за четыре, – продолжал дюко, – однако она являла собою лишь крохотную часть города. Столь невеликую, что жители отдаленных кварталов – а таковых в городе насчитывались многие тысячи – всерьез сомневались, не верили, что она существует. Кроме того, под каждым из наших зданий имелись подполы, подвалы, темницы, пещеры, туннели без конца и края. А окружавшую город стену – стену куда выше самых высоких из его башен – пронизывали насквозь хитросплетения коридоров, складов, пушечных казематов, казарм, укрытий, галерей, арсеналов, келий, часовен, уборных, не говоря уж о помещениях сотни иных сортов. Казалось бы, чего проще: сложить площади всего этого воедино, присовокупить полузатопленные копи под Гьёллем, и... однако сие не удалось никому.

– Послушай, Твое Великолепие, – заговорил я, – мы надеялись достичь некоей взаимоприемлемой договоренности, согласно коей наш Корпо, признавая твое превосходство, мог бы сохранить за собой определенную власть в делах и вопросах исключительно местного значения. Такая договоренность вкупе с твоим обещанием чтить право собственности вполне может стать фундаментом долгого мира, от чего обе стороны, согласись, только выиграют.

Дюко, расхохотавшись, выпрямился во весь рост, подошел ближе, опустил чистую, ухоженную, словно женская, ладонь мне на плечо.

– Известна ли тебе, друг мой, дефиниция понятия «мир»?

– Та, которую собираешься процитировать ты? Видимо, нет.

Мимо окон за спиной дюко пронесся молнией Орев.

– Тут... Шелк! Шелк – тут! – кричал он на лету.

– Мир... мир в твоем понимании – не более чем ломтик сыра в сандвиче, период взаимного плутовства меж двух периодов кровопролития. Твой мир продержится лишь до тех пор, пока Бланко не почувствует в себе достаточно силы, чтоб сбросить нас с плеч, и, вероятнее всего, в то время, когда мы всерьез возьмемся за кого-то еще. Нет, друг мой, Пас на подобный мир не согласился бы ни за что, и я не соглашусь тоже. Даст ли Бланко согласие сдать нам все оружие до единой пушки, до единого пулевого ружья, до единого иглострела, меча, сабли и даже ножа?

Я ответил: Не знаю, но, полагаю, Корпо, по крайней мере, обдумает подобное требование.

– Тогда я его выдвину. Выдвину непременно. Поскольку, получив согласие, смогу сделать с вами все, чего ни пожелаю.

Вскоре из коридора донесся гомон, топот множества ног и окрик часового. За сим последовало четыре, если не пять выстрелов.

– Так. Фава, нам пора уходить, – встревожившись, распорядился я. – Вспоминай снег, склон холма... сосредоточься и вспоминай!

Фава смежила веки. Я тоже прикрыл бы глаза, но тут дверь с грохотом распахнулась и в комнату ворвался Орев, а следом за ним – дюжина изрядно ошарашенных штурмовиков, в которых мне не сразу удалось узнать наемников Купуса. Один из них, направив пулевое ружье в сторону дюко, нажал на спуск. Пуля, ударив в осклизлую стену по ту сторону медленного ручейка мерзкой зловонной жижи, в которую, не устояв на ногах, соскользнуло около трети наемников, отскочила от камня – и раз, и другой, и третий; едкую вонь клоаки разорвало, уносясь вдаль, режущее уши эхо множества рикошетов.

* * *

Отправленный сюда Инклито, я ожидал столкновения с великим множеством трудностей, однако хуже всего оказалась еще одна, совсем неожиданная, состоящая попросту в том, что самих наемников здесь еще нет. Поскольку их нет, я не могу спросить их – ни всех вместе, ни каждого в отдельности, – что они согласятся принять взамен обещанного серебра. Конечно, сформировав собственный вспомогательный отряд, я сумел собрать немалую сумму денег. Можно сказать, целое состояние, хотя это и смахивает на похвальбу. Однако...

Однако каков конфуз! Большая часть собранного – серебро самых разных сортов, сплавленное с множеством прочих металлов (чаще всего с никелем). Некоторая часть – золото с большими или меньшими добавками меди либо свинца. Твердость его варьируется весьма широко, от небольшого маслянисто-мягкого слитка, пожертвованного Канторо (пусть улыбается ему Иносущий и ныне и впредь) до трех довольно широких дисков, не уступающих твердостью кремню.

И это еще не все. Среди собранного имеются настоящие карточки, служившие нам деньгами в Круговороте. Сколько же стоит карточка в серебре? А в золоте? Успев расспросить полдюжины негоциантов, банкиров и ростовщиков, я получил целую дюжину ответов. Однако дивиться тут вовсе нечему, и кроме того, далеко не все карточки, что здесь в ходу, исправны. (Подумать только: как часто мы рубили карточку на сто долек, и никому даже в голову не приходило, что заново ее уже не соберешь!)

– А что у нас с качеством серебра, на которое тебе, Инканто, нужно их обменять? Позволь-ка взглянуть!

Ясное дело, я-то позволил бы, да не могу!

Однако я снова забегаю далеко вперед. Позволь по-быстрому рассказать, в каком мы сейчас положении, а после я вплотную займусь тем, что приключилось со мной, Фавой и Оревом на Зеленом, и расскажу, как наемники Купуса, отыскав люк для трупов, последовали за нами в Сольдо. До сих пор не могу понять, отчего они не исчезли в каком-нибудь собственном сне, как только мы с Фавой ушли, и почему все мы затем вернулись обратно в сточную клоаку, которой надеялись никогда более не увидеть, однако там обнаружилось столько других тайн да загадок, что эта беспокоит меня лишь самую малость. (К примеру, отчего туда вместе с нами не перенесся дюко? Попал ли в него тот наемник, а если да, как на него подействовало попадание иллюзорной пули, выпущенной призрачным штурмовиком из не менее химерического пулевого ружья?)

Разумеется, задаваться вопросом, действительно ли мы побывали на Зеленом, – дело отнюдь не сложное, уж я-то знаю, ибо гадаю об этом с самого возвращения. Однако что означает «в действительности»? Наши тела в это время пребывали на месте, ведь Валико видел нас спящими на снегу. Но в то же время что-то там да очутилось, а может, полагало, воображало себе, будто очутилось. Что? Наши разумы? Наши духи? То и другое, да в совокупности с чем-либо третьим и даже четвертым? В какой момент погибла Фава (написать «бедняжка Фава», уж извини, не могу)?

Прибыв сюда, я практически не представлял себе, как собрать требующуюся нам немалую сумму. Инклито советовал созвать на совет самых почтенных жителей поселения и даже снабдил меня списком таковых. Я так и сделал, однако собравшиеся, невзирая на все мои старания сему воспрепятствовать, почти сразу же принялись толковать, как бы ловчей обсчитать наемников, урезав обещанную нами с Инклито плату.

В конце концов я поднялся и с маху врезал по столу посохом.

– Воры! – рявкнул я. – Я-то считал вас достойными уважения... ну и дурак, стало быть! Все вы разбогатели на грабежах соседей...

Бурные возражения оказались столь громкими, что я не мог продолжать по крайней мере минуту. Впрочем, оно и к лучшему: пока они орали да колотили по столу, мой жаркий гнев сменился холодной, как лед, яростью.

– Думаете, сбежали от богов, так и кары, отмеренные богами таким, как вы, вас не коснутся? Ошибаетесь. Сию минуту сам Иносущий незримо сидит среди вас. Что ж, приговор им вынесен, и кару он вам назначил вполне по заслугам. Более я вас созывать не стану. Весьма вероятно, вас вовсе никто больше к себе не позовет. Пожелаете побеседовать со мной снова, приходите поодиночке. В таком случае я, может статься, смогу уделить вам время. А может, и нет.

Покинув дом Уголо без единой стоящей мысли в голове, я увидел на улице пятерку мальчишек, игравших в войну, и двух стариков, со смехом подававших воякам советы. Подозвав к себе всех семерых, я представился, но в скором времени обнаружил, что им прекрасно известно, кто я таков. Разговоров о деньгах заводить не стал (ясное дело, денег ни у кого из них не имелось), но довольно подробно рассказал, сколь отчаянных, жарких боев ожидаю в холмах, а после, призвав на помощь все свое красноречие, заговорил о необходимости оборонять Бланко, буде противник прорвется сюда. Напоследок я показал им ключи от арсенала и велел следовать за мной.

Поначалу разношерстное сборище из мальчишек да стариков изрядно развеселило жителей Бланко. Еще громче они смеялись, когда я начал вербовать в отряд женщин. Однако стоило мне отдать отряду приказ не стрелять в потешавшуюся над ними толпу, если зубоскалы не станут затевать с ними драк, толпа вмиг унялась, и я сумел взять заводил под арест. В стенки сухой клоаки, о которой рассказывал Инклито (определенно, она гораздо уютнее той, расчищенной мной по просьбе Соседей), мы вбили клинья, а к клиньям приковали цепями арестованных. Сейчас там, в компании еще нескольких человек, сидит на цепи и Уголо.

В Круговороте Длинного Солнца штурмовики-био звались ополченцами либо вспомогательными частями, поскольку изначально вооруженные силы состояли только из солдат. Солдаты являли собою армию – иными словами, военную мощь города. Вооруженные био, завербованные им в помощь, для подкрепления, считались силами вспомогательными (к каковым в Вироне относилась и моя стража), в совокупности назывались ордой, а взятые вместе, армия и орда составляли войско.

Со временем значение орд возросло даже там, на родине, поскольку армии, постоянно несшие потери, изрядно уменьшились в числе. Здесь же орда – к примеру, орда Инклито – единственная военная сила, а значит, моих женщин, стариков и мальчишек вполне можно считать «вспомогательными».

Так я их и назвал.

Вскоре выяснилось, что какого-либо прока следует ожидать только от самых больших, сильных мальчишек: тем, что поменьше, не управиться с пулевым ружьем, даже заряженным только одним-двумя патронами. Таким же образом, из женщин для сражений с дюко Ригольо лучше всего подходили самые рослые, крепкие, да юные девушки из бедных семейств, привычные к тяжелой работе.

XV. В преддверии битвы

Неужто мне предстоит провести вечер в уединении? Надеюсь, да. Поселение шумно празднует, и отнюдь не без повода, а значит, произносить речи (особенно мне) нынче не время. Не время... вот и славно: возможно, успею кое-что написать.

Боюсь, держа речь перед этими жителями Бланко, я говорил бы в основном о Чаку с Терасом, погибших в клоаке, в бою с тем белым червем, однако после того, как все мы проснулись, вновь оказавшихся живыми, бродивших среди нас в оцепенении, лишившихся дара речи. Кому по силам проникнуть в помыслы Иносущего, кому по силам постичь все его пути? Наши богатства для него – отбросы, наши боги – игрушки...

Поселенцы палят в небеса фейерверками, а некоторые из моих штурмовиков, как о сем ни прискорбно рассказывать, даже стреляют вверх из пулевых ружей. Нет, Ореву в небе над Бланко нынче не место, и кажется, он понимает это куда лучше, чем я.

Весь шум этот из-за того, что с затенью в поселение прибыл гонец из Ольмо, жутко уставший, на запаленном коне. До сих пор невольно гадаю, удастся ли кому-либо из них двоих хоть малость передохнуть. Наверное, да: утомились оба так, что заснут под любой шум. Новости – новости вправду чудесные – состоят в том, что дюко ополчился на Ольмо, и Ольмо в минуту крайней нужды взывает к нам. Нам предлагают союз: ольмовцы готовы биться с Сольдо и дюко Ригольо, и, правду сказать, иного выхода у них нет, поскольку дюко Ригольо взял Ольмо в осаду. Взамен они просят лишь об одном – о позволении сохранить независимость, и молят Бланко о помощи.

Сомнений не остается: Эко взят в плен либо погиб, а письму, которое он вез, поверили. Ах, как мне хотелось бы, чтоб Фава осталась жива! В таком случае я отправил бы ее в Сольдо, поручив устроить ему побег... Ну, ничего. Ничего. Если будет на то воля Иносущего, Эко (пусть даже в неволе) останется цел и невредим до самого завершения нашей мелкой дурацкой войны.

Вот кончится все это, тогда мы его и освободим. А Мора? Что сталось с нею? Тоже погибла или захвачена в плен? Скорее всего, да.

Однако я собирался писать о Чаку с Терасом – о нашей радости, когда мы, проснувшись в снегах, увидели их, с молитвами погребенных на Зеленом, а после проснувшихся вместе с нами, но, как затем обнаружилось, лишившихся дара речи и даже не понимавших слов, обращенных к ним... Да, так оно и вышло, вот только я никак не могу забыть несчастной Фавы. Утратившая все сходство с человеком, она обернулась ингумой – не более чем мертвой ингумой, напудренной, нарумяненной, наряженной в цветастое детское платьице и парик. Поспешив поскорее прикрыть ее, я потребовал у наемников, не позволивших нам развести костер, кирку с лопатой. Дюжина сильных, здоровых парней охотно, с радостью помогли бы мне, но я отослал их прочь и собственными руками предал Фаву земле возле гребня холма, а после накрыл плоским камнем, на котором, не зная, как еще отметить могилу, выцарапал ее имя и символ сложения.

Итак, Фава, распрекрасно чувствовавшая себя на Зеленом, здесь, на Синем, оказалась мертва, а Чаку с Терасом, погибшие на Зеленом, вновь с нами, живы-живехоньки, если, конечно, не пали в одном из сражений под началом Инклито...

– Человек... идти, – пробормотал Орев над ухом.

Пришлось прерваться, открыть дверь, выглянуть наружу, но за порогом не оказалось никого. Тогда я спросил Орева, кто к нам пожаловал – хороший человек или как, но Орев только защелкал клювом да захлопал крыльями. Обычно это означает тревогу, однако он не раз проделывал то и другое до того, как объявил о приходе гостя: пальба, фейерверки – как тут ему не встревожиться?

Здесь – или хотя бы где-нибудь – нужно отметить, что, услышав позади, в туннеле сточной клоаки, голоса наемников, мы с Фавой и Валико остановились. Орев, благослови его Мольпа, задерживаться не стал, а полетел назад разобраться, что там за шум.

С полдюжины бойцов, к немалому моему смущению, распростерлись передо мною ниц. Для начала я объявил, что не стану разговаривать с ними, пока они не свяжут Сфидо и не отдадут мне его иглострел, и наемники тут же повиновались.

– Мы ту плиту подняли, – объяснил мне Купус, – а под ней ничего. Провал. Спрыгнули вниз по одному, глядим – мы в Сольдо, посреди улицы... и темнотища вокруг...

Я кивнул.

Фава (тут я имею в виду девочку человеческой крови, которую называл Фавой) расхохоталась ему в лицо.

– А что я говорила? Инканто ведь вправду стрего! Лучший из всех, каких мы с вами видели!

– Сроду не верил этому жулью, – пробормотал Купус. – Обычно им только вы, бабье племя, и верите. Теперь выходит, что вы, бабы, правы, а я, Купус, опростоволосился.

Обнажив меч, он ухватил его за клинок и поднял острием книзу.

– Я и те, кто идет за мной, пойдем за тобой, раджан, куда бы ты нас ни повел, трудясь и воюя за тебя, храня тебе верность, пока жив последний из наших сорвиголов. Плата, кроме твоего доброго расположения, нам не нужна.

Я спросил, надолго ли они готовы связать себя этаким словом, и Купус, не говоря уж о еще нескольких дюжинах человек, ответили:

– Навсегда.

Наверное, отвечавших оказалось бы еще больше, однако те, кто стоял на узкой дорожке позади прочих, попросту нас не слышали.

– Готовы ли вы служить мне и по возвращении на Синий? – спросил я Купуса и лейтенанта Цептера, выглядывавшего из-за его плеча.

– Где угодно, – хором ответили оба.

– Во всех трех круговоротах и за их пределами, – добавил Цептер.

Подобной фразы я раньше не слышал. Возможно, ты, читающий все это в будущем, назовешь меня глупцом, но сам я явственно вижу, чувствую во всем случившемся руку Иносущего.

* * *

Минула полночь, а стало быть, сейчас уже новый день.

Прибывший к нам гость оказался капитаном Сфидо. Проговорили мы с ним больше часа и разговорами ухитрились разбудить жену хозяина, благоразумно оставившую празднования и улегшуюся в постель. Поднявшись, хозяйка подыскала для него кровать и согрела ему миску фасолевой похлебки. Поначалу Сфидо отнекивался: устал-де настолько, что не до еды, однако явно изрядно проголодался, так как с миской покончил довольно быстро, макая в похлебку мягкий белый хлеб, столь высоко ценимый в этих краях, и уплетая его с аппетитом приблудного пса.

Однако позволь мне вернуться к началу.

На стук в дверь я вначале решил не отвечать, опасаясь, как бы мне не пришлось сию же минуту отделываться от дюжины захмелевших гуляк. Не дождавшись ответа, гость постучал вновь, забарабанил в дверную филенку, будто изрядно напуганный.

– Раджан! Дервиш!

Здесь меня так никто не зовет, и посему я отворил дверь. Отворил, однако гостя – небритого, осунувшегося, с лихорадочным, исступленным блеском в глазах – узнал далеко не сразу: за те десять дней, что мы с ним не виделись, щеголеватый, подтянутый офицер исчез как не бывало. Без церемоний сообщив, что лавка Аттено закрыта, я спросил, что ему нужно.

– Поговорить с тобой нужно, раджан. Обращаюсь к тебе так, поскольку теперь это не поставит ни тебя, ни меня в ложное положение.

Тут я его и узнал, однако имя вспомнил только секунду-другую спустя.

– Сфидо? Капитан Сфидо?

– Так точно!

С этим он подтянулся, щелкнул каблуками, расправил плечи и отсалютовал мне. В ответ я, кажется, пригласил его войти и присесть – во всяком случае, старое деревянное кресло, которое хозяин держит у денежного ящика, для него выдвинул.

– Бедняга! – каркнул Орев, взглянув на гостя гагатово-черным глазом, и щелкнул клювом, словно бы говоря: «Вот! Вот удел, достойный нечестивых!»

Сфидо натянуто улыбнулся. Нечасто мне доводилось видеть взрослого человека столь жалким...

– Вижу, твоя ручная птица снова с тобой.

Я заметил, что на привязи Орева не держу и вернулся он ко мне по собственному изволению.

– Да? А как же твое волшебство?

– Волшебства я творить не способен, но если б и мог, пускать его в ход ради этого не стал бы уж точно.

– Не способен ни в коей мере.

То был отнюдь не вопрос.

– Да. Именно. Ни в коей мере.

– Однако ж в мгновение ока перенес нас на Зеленый, затем в Сольдо, затем вновь на Зеленый, а после, как только тебе потребовалось, вернул обратно, – со вздохом заметил Сфидо. – Ладно. Все это очень похоже на спор, и, видимо, я вправду с тобою спорю, но отыскал тебя совсем не за этим. Слышал ли ты когда-либо о человеке по имени Гальярдо? Живет он, как и я, в Сольдо.

– По-моему, нет.

– Богат он настолько, что может жить на ренту, и посему в угоду собственному любопытству изучает звезды, для чего обзавелся коллекцией необычных приспособлений, предназначенных именно для этой цели. Помнишь, как ты дал мне коня и отправил домой, сообщить дюко, что Купус со своими штурмовиками переметнулся к вам?

– Разумеется.

– Я думал повидаться с дюко Ригольо немедля, но он оказался чересчур занят. Тогда я заглянул к Гальярдо, поинтересовался, как далеко от нас до Зеленого, и узнал вот что. Когда Зеленый к нам ближе всего, до него тридцать пять тысяч лиг. Понятия не имею, каким образом измеряются столь огромные расстояния, да и сам Гальярдо признает, что мог ошибиться на тысячу лиг или около, но ответил он именно так.

Я поблагодарил его и добавил:

– Сам время от времени задавался тем же вопросом, и весьма рад получить ответ.

– Тр-реп, тр-реп, р-разговор-ры, – сухо заметил Орев.

– Согласен, способность проделывать подобные измерения просто поразительна, – продолжал я, – но, на мой взгляд, способность ингуми долететь от своего круговорота до нашего, обнаженными, сквозь тысячи лиг бездны, еще поразительнее!

– Сейчас-то Зеленый от ближней к нам точки далек, – заметил Сфидо. – Сейчас от нас до него больше восьмидесяти тысяч лиг.

Я покачал головой:

– Летать на такие расстояния они не осмелятся. Являются они к нам лишь в то время, когда оба круговорота предельно сближаются, да и то многие гибнут в пути... по крайней мере, так мне рассказывали.

– Др-рянь твар-ри! – благочестиво объявил Орев.

– Нисколько не хуже нас, – возразил я.

Сфидо не проронил ни слова.

– Да, верно, – продолжил я, – в Круговороте Длинного Солнца ингуми есть тоже, но туда они, очевидно, прибыли на борту возвращавшихся посадочных шлюпок.

– А ты четырежды перенес пару сотен человек на восемьдесят тысяч лиг в мгновение ока, – со вздохом напомнил мне Сфидо. – Так я и сообщил дюко Ригольо. Сказал, что он сам с тобой виделся и должен бы понимать: пока ты на стороне Бланко, воевать с ними – самоубийство чистой воды.

– И он согласился на мир?

Сфидо отрицательно покачал головой.

– Значит, он отправил тебя сюда, чтобы покончить со мной, – догадался я. – Когда же ты намерен попробовать?

– Р-резать – нет! – воскликнул Орев.

– Нет, – после недолгой паузы возразил Сфидо, словно вторя его словам.

– Тогда, полагаю, подошлет ко мне кого-то еще: требовал же он от Фавы отравить Инклито.

– Я предлагал ему не убивать – перекупить тебя. Сказал, что, на мой взгляд, тебя вообще вряд ли возможно убить и подосланный убийца попросту расстанется с жизнью, а часть награды, полученная им от дюко вперед, пропадет зря. Еще сказал, что ты вполне можешь помочь нам в обмен на золото и власть, если он не поскупится на то и другое. Женщины, лошади, штурмовики... все что угодно. Пусть, дескать, разведчиков сюда пошлет, а те разберутся, чего бы тебе хотелось. К примеру, трон Бланко или Ольмо...

– Во-первых, ты ошибаешься, – заметил я, – поскольку однажды мне уже довелось умереть, а во-вторых... стало быть, ты посоветовал дюко предложить мне трон?

Сфидо кивнул.

– Годами ты не так уж молод, а значит, родился не здесь. В каком возрасте ты покинул Грандечитту?

– В пятнадцать.

– И мне было пятнадцать, когда я покидал Вирон. Выходит, посадку на шлюпку и перелет через бездну ты должен помнить в точности, как я сам. Люди богатые среди вас имелись?

Сфидо рассмеялся. Негромкий, усталый смех его как нельзя лучше подходил тому, кто только что стал свидетелем до смешного нелепого завершения всех своих стараний.

– В то время мы думали, что имеются, раджан. Ну и кое-кого из других богачами считали. Местными, так сказать, богачами. Понимаешь, о чем я?

– Думаю, да. Мой отец владел почти такой же писчебумажной лавкой, как эта, в квартале бедноты.

– Вот именно. И некоторые из нас были богаты в той же мере.

– Давно ли ты оттуда, капитан Сфидо? Лет двадцать, как прибыл?

– Чуть меньше.

– И ныне мы, так ожесточенно хулившие богачей, будучи бедными, переняли от них все самые ненавистные ухватки и обыкновения... Троны! Один для дюко Ригольо, другой для меня... нет, капитан, не стану даже рассказывать, сколь много жалоб на богатеев мне доводилось слышать, пока я рос и мужал!

– Не зови меня капитаном, раджан, – с горькой улыбкой попросил Сфидо. – Не ставь нас обоих в ложное положение.

Я улыбнулся в ответ, мысленно смеясь над самим собой.

– Верно, тем более что я уже поставил себя в весьма неблаговидное положение, затягивая разговор с жутко уставшим гостем исключительно из желания поговорить. Ты, очевидно, явился ко мне за помощью, и я ее предоставлю, если, конечно, сумею. Скажи, чем я могу помочь?

Сфидо снова расправил плечи и вскинул голову.

– Я, Сфидо, ни в чьей помощи не нуждаюсь. Я здесь, чтобы помочь тебе.

Я заметил, что это весьма благородно с его стороны, и умолк в ожидании продолжения.

– Генерала Инклито ждет полный разгром. Возражай сколько хочешь, но это действительно так.

– Не сомневаюсь, ты действительно в этом уверен. Нельзя ли нам на сем и остановиться?

– Нет. Я был там, в холмах, и наблюдал за сражениями. Конечно, сверхъестественных сил у меня не имеется, зато глаз в делах военных наметанный: не просто же так меня назначили командовать авангардом!

Я совершенно искренне подтвердил, что нисколько в этом не сомневаюсь, а Сфидо, осененный некоей новой мыслью, ненадолго умолк.

– А ведь ты со всем своим волшебством, раджан... Тебе бы сейчас на передовой быть, с бойцами. Отчего же ты здесь?

– Чтобы собрать обещанные наемникам деньги. Их уже собрано достаточно... ну, почти. На выплату месячного жалованья хватит.

– Они ведь предложили службу задаром. Я сам все видел и слышал. Тогда же у меня по твоему приказанию отняли иглострел...

– И?

– По возвращении в этот круговорот он вновь оказался при мне, и ты велел отнять его у меня снова. И те штурмовики, разорванные в клочья огромным червем... Ужасное зрелище! Однако же здесь они ожили, а генеральская дочь умерла!

– Ты говорил, что пришел помочь мне, – напомнил я.

– Да. Один человек из твоего поселения сказал, что ты способен прозревать будущее. Это так?

– Не всегда.

– Но случается, и, по-моему, довольно часто. Согласен ты, что орду Бланко ожидает разгром?

На это я (надеюсь, без особого раздражения) ответил, что так утверждает он, а мне остается лишь положиться на его немалые, намного превосходящие мои, познания в военном деле.

– Девочка... идти, – предупредил нас Орев.

– Это наверняка супруга хозяина, – сообразил я. – Надеюсь, мы ее не потревожили.

– Кто победит в войне? Ты должен знать! Ответь же правду, да поскорей! – нервно дернув кадыком, потребовал Сфидо. – Я в жизни никого ни о чем не просил. Ни о чем. Даже когда наш дюко объявил меня преступником. Однако ответь мне, раджан, будь добр, и считай, что я перед тобою в долгу до тех пор, пока меня не заберет к себе Иеракс. Кто победит?

– Бланко.

С лестницы уже доносились шаги спускавшейся в лавку Воланты, и прежде чем я успел сказать еще хоть слово, она вошла к нам.

– Инканто? Этот человек не дает тебе спать?

Я отрицательно покачал головой:

– Боюсь, это я не даю ему отдохнуть, хотя он явно нуждается в отдыхе.

– Р-рыбьи головы? – подсказал Орев.

– Да, и в пище, ты прав. Купить что-либо в столь поздний час ему вряд ли удастся, однако многие еще празднуют. Возможно, кто-нибудь и накормит изголодавшегося, если как следует попросить...

Не успел я умолкнуть, как Воланта направилась к кухне.

– У меня там похлебка осталась. Сейчас разогрею. Похлебка с хлебом – лучшего ужина не придумаешь.

– Устал я зверски... какой уж тут ужин, – пробормотал Сфидо, невольно облизнув губы.

Тут я, впервые сумев различить на его лице прежние тонкие усики, практически скрывшиеся из виду среди отросшей щетины, объявил, что ему непременно нужно съесть хоть что-нибудь – хоть ломтик хлеба да пару ложек похлебки, дабы не расстраивать Воланту.

– Значит, победа останется за Бланко? Ты уверен?

Я только пожал плечами.

– Наши лучшие силы сейчас под Ольмо, известно тебе об этом? Ольмовцы замышляли обернуться против нас, а, воюя на два фронта, вначале нужно расправиться со слабейшим противником, чтобы не получить от него ножа в спину, пока бьешься с сильнейшим. Кроме того, разорение Ольмо послужит хорошим уроком для Новелла-Читты.

Я объяснил, что только сегодня вечером узнал об осаде Ольмо от гонца, сумевшего прорваться сквозь заслон сольдовцев – потому-то в поселении и празднуют.

– Мы вовсе не собираемся брать их измором, – уверенно, с видом человека, знающего, о чем говорит, отвечал Сфидо. – Должно быть, штурм уже подготовлен, а может, даже и начался. Перевалы ваша орда не удержит. Ее уже дважды оттеснили назад, а ведь генерал Морелло попросту развлекается, дожидаясь дюко с нашими профессионалами. До сих пор ваш Инклито бился против необстрелянных рекрутов, и то удержаться не смог.

– Да, новости, определенно, неутешительные, – признал я.

– Зачем ты платишь наемникам Купуса?

– Потому что обещал заплатить.

Вытереть перо и убрать на место неопрятную кипу исписанной бумаги я до сих пор не успел и принялся наводить порядок, между делом собираясь с мыслями.

– Согласно твоим словам, я перенес их всех – и Орева с Фавой, и, видимо, Валико – на Зеленый. Фава – это та девочка, которую ты назвал Морой.

Сфидо в удивлении поднял брови:

– То есть на самом деле это была не дочь генерала Инклито?

Я начал было объяснять, что и как, но в итоге, не сказав даже пары слов, лишь отрицательно покачал головой. Если уж Мора, как я предполагал, захвачена в плен, Сфидо, скорее всего, узнал бы об этом по возвращении в Сольдо, тем более что приема у дюко ему пришлось подождать.

– Хор-рошая девочка! – объявил Орев.

Полагаю, он имел в виду Мору, однако очень хотел бы думать, что речь шла о Фаве.

– Так вот, обладая сверхъестественными силами, которые ты мне приписываешь, я не воспользовался бы ими подобным образом, – сказал я Сфидо. – Все эти люди, оказавшись в отчаянном положении, понятное дело, поверили в мою способность творить чудеса, а значит, спасти их. Кроме того, они превосходно – по крайней мере, на мой взгляд, превосходно – бились, очищая древний город ингуми... Впрочем, ты разбираешься в стратегии куда лучше и, уверен, вообще знаешь обо всех сторонах военного дела намного больше, чем я. Что ты, командуя ими, думал о них?

– Горд ими был.

– Вот и я гордился тем, что веду их за собой. Они заслуживают много лучшей награды, чем та, которую я могу дать им.

Тут Воланта позвала нас в кухню, и Сфидо поднялся на ноги.

– Будь у меня возможность, я бы возглавил их сам, благодаря же тебе был вынужден любоваться их подвигами с руками, связанными за спиной. Однако думал, напоминал себе: что бы со мной ни случилось, несколько дней я волею Сфинги командовал лучшими из штурмовиков, когда-либо нажимавших на спуск.

Пройдя в кухню, мы уселись за крохотный стол.

– Инканто я бы и в лавку похлебку снесла, но больше ни для кого не понесу! – сурово сообщила Воланта Сфидо, поставив перед ним миску.

– Наемникам платишь ты, раджан, – негромко пробормотал Сфидо.

За миской дымящейся похлебки последовал каравай свежего хлеба, изрядной величины кривой нож и выщербленная голубая тарелка, почти целиком заполненная громадным шматком масла.

– Не я, а Бланко. Официально я распоряжаюсь от имени поселения.

Сфидо, кивнув, коснулся губами горячей похлебки и вновь опустил ложку в миску.

– Однако ты, как сам говорил, собираешь средства на оплату их службы, и, раз уж генерал Инклито поручил это тебе, задача, очевидно, не всякому по плечу. Впрочем, добывать деньги – дело вообще нелегкое...

– Положим, не столь уж нелегкое, но, признаться, без некоторых заминок не обошлось.

– Другого ремесла, кроме воинской службы, я не знаю, а значит, теперь стал наемником сам, – продолжил Сфидо, указав на себя ножом для масла. – Наймешь ли ты и меня?

– Ты серьезно, капитан?

– Абсолютно, раджан. Я – вообще человек серьезный. А еще храбрый, верный и опытный.

– Что ж, надо подумать, – с улыбкой ответил я. – Ваш дюко собирался тебя казнить?

Сфидо снова кивнул, энергично жуя намазанный маслом хлеб.

– Конечно, он этого не сказал. Просто велел посадить меня под замок, но в итоге... А ты опасаешься, что я шпион?

– Такой возможности исключать целиком тоже не стоит.

– Человек... Хор-роший! – непринужденно, светски заметил Орев. – Р-рыбья икр-ра?

Сфидо протянул ему корочку хлеба, и Орев, спорхнув вниз, ловко выхватил угощение из его пальцев.

– А что говорит твоя волшба, раджан? Разве она не разоблачила бы меня, будь я шпионом?

– В который уж раз повторяю: не владею я никакой волшбой, – ответил я, – а сам, по-человечески, шпионом тебя не считаю, но и ручаться, что ты не шпион, не могу.

– Тогда держи при себе, под присмотром. Я видел здесь с пулевыми ружьями стариков не моложе отца и даже женщин. Неужели знающий офицер не пригодится на что-нибудь?

Пришлось согласиться: да, знающий офицер нам бы не помешал.

– Как полковнику наемников... – Зачерпнув ложкой похлебку, на вид до сих пор чересчур горячую, он решительно отправил ее в рот. – Как полковнику наемников, мне полагается жалованье впятеро выше, чем у рядового штурмовика. Я собираюсь потребовать куда больше, однако платить тебе до завершения войны не придется.

Я промолчал, в ожидании разъяснений наблюдая, как он поглощает похлебку.

– Мой дом и земли. Наш дюко наверняка конфискует их. Возможно, уже и конфисковал. Я согласен обучать твои силы и биться на твоей стороне до конца войны, только обещай вернуть мне все это, когда Сольдо капитулирует.

Я, в свою очередь, удивленно приподнял брови:

– И более ничего, полковник?

– Разве что трофеи, какие под руку подвернутся, а более ничего, – с улыбкой, блеснув белизною зубов на фоне темной щетины, уточнил Сфидо. – Я ведь лишился всего, раджан. Всего, ради чего трудился и воевал здесь. Пока имел, думал – не так уж много, а теперь стоило потерять – несметным богатством кажется: как-никак, дом в поселении и три фермы... Могу я положиться на то, что ты и со мной поведешь дело по-честному, как с остальными наемниками?

Я кивнул, и мы скрепили уговор рукопожатием.

– Теперь поспать бы. Если здесь остановиться нельзя...

– Урбанита тебя примет, – вмешалась Воланта, ткнув большим пальцем за спину. – Живет она тут, по соседству. Хочешь, схожу поговорю с ней.

– Да, будь любезна, – ответил я.

– Скажу ей: Инканто распорядился, – добавила Воланта и поспешила к дверям.

– Боюсь, она с постели бедняжку поднимет, – заметил я.

Сфидо вновь улыбнулся и зачерпнул еще ложку похлебки.

– Война, раджан, она от каждого требует жертв. Кстати, не мог бы ты пригласить к нам бойцов из родного поселения?

– То есть из Гаона? Во-первых, Гаон вовсе мне не родной, хотя я и управлял им какое-то время, а во-вторых... да, наверное, мог бы, однако не стану.

– Поскольку считаешь, что в них нет нужды?

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, бойцы нам нужны, и еще как нужны, но мы-то им ни к чему. Конечно, я могу попросить их, рискнув жизнью, помочь нам, и, полагаю, хоть кто-нибудь да согласится, однако каждый из десяти – ну пусть даже из двадцати – погибнет, а скольких ранят! Гибель, ранения... и ради чего? Ради моей благодарности после войны?

– Вернется хозяйка – пойду с ней к соседке и лягу спать, – сообщил Сфидо, намазывая маслом еще ломоть хлеба, – а как проснусь, хотел бы, если позволишь, оценить оборону твоего поселения.

Я ответил: Пожалуйста, только это поселение также отнюдь не мое, а главный здесь, если уж на то пошло, скорее Инклито.

– Ладно. Посмотрю, как тут дела с обороной, а после скажу, что нам следует сделать. Ты, видимо, думаешь, что поселение уже укреплено замечательно? Возможно, возможно, но все равно. С обороной дело такое: любую оборону всегда есть чем дополнить и укрепить.

Ну а теперь мне тоже пора спать. Час уже поздний. Спокойной ночи, Крапива. Спокойной ночи всем вам.

XVI. Юноша c Юга

Когда мы, наконец, выбрались в джунгли, а наемники успели налюбоваться множеством наших, человеческих трупов, в беспорядке рассеянных вдоль клоаки, хрустевших на острых зубах громадных, свирепых водяных тварей, я созвал их к себе.

– Некогда, – начал я, – я уже пробовал уничтожить Град Ингуми. Людей со мной было меньше сотни – и то в большинстве своем бахвалы да трусы, необученные, не признававшие никакой дисциплины и куда хуже вооруженные. Сколько раз я в то время мечтал повести на ингуми штурмовиков вроде вас!.. А теперь так и сделаю.

Наемники, к моему удивлению, разразились ликующими воплями.

– Распоряжаться вами, учить вас воевать я даже не подумаю. Об этом вы, особенно ваши офицеры, знаете гораздо больше меня. Однако мы с лейтенантом Валико пойдем в бой вместе с вами и поможем вам всем, чем только сумеем. Фава, если тебе угодно оставить нас и предупредить Град, сейчас самое время.

– Я не ингума! Погляди на меня!

– Ну как угодно, – ответил я и вновь обратился к штурмовикам Купуса: – Ингуми, вы сами видели, держат в рабстве людей. Прошу, не убивайте их, если они не окажут сопротивления.

С полдюжины человек согласно кивнули.

– Покончив с последним ингумом, все мы вернемся домой, – посулил я.

В город, на рекогносцировку, мы – я, Фава и Валико – отправились вместе с Купусом и прочими офицерами наемников.

– Придется здание за зданием с бою брать, – сказал мне Купус. – Грязное будет дело... Тебе спешить есть куда?

Я отрицательно покачал головой.

– Тогда предлагаю подождать до утра. Дневной свет нам понадобится как воздух, и работенки хватит на целый день.

– А может, и не на один, – мрачно добавил Цептер.

Я возразил: ведь мне, дескать, даже кормить вас нечем, но мне ответили, что у бойцов при себе имеется неприкосновенный запас продовольствия, которым они готовы при надобности поделиться с нами – и с Фавой, и с Валико, и со мной.

Более кошмарной ночи мне не доводилось провести даже в той приснопамятной яме! Если угодно, можешь считать, что ночи той не было вовсе, что в действительности я обнимал окоченевший труп Фавы, укрывшись под заснеженными ветвями кустов терновника, и все же она запомнилась мне вся, до последней минуты, да так ярко – без содрогания не опишешь! После того как остальные устроились на ночлег, я обошел наш наскоро разбитый лагерь, предупреждая каждого насчет тамошнего гнуса. (Насекомые там ничуть не похожи на обитающих в Круговороте Длинного Солнца или немного других, местных, зачастую слепых, но мне не приходит в голову, как еще их назвать.) Разумеется, стоило только начать, меня тут же ужалила одна из тех малиновых с желтым тварей, которых мы зовем огнезмейками, летучих червей вроде крохотной гадюки со скорпионьим хвостом.

Далее я разговаривал с бойцами, переходя от кучки к кучке, и мне постоянно казалось, будто где-то рядом дожидается еще одна, не говоря уж о тех, кто уснул, не получив предупреждения, о тех, кого еще нужно разбудить и предостеречь. Посему я ходил от спящего к спящему, всматривался в их лица, совсем как многие годы назад, в том самом подземелье, разыскивая Его Высокомудрие, но всякий раз надеясь, что отыщу Шелка, что Шелк, бросив погоню за Гиацинт, все же отправился за нами следом, догнал нас, пока я, не замечая ничего вокруг, разговаривал со Склеродермой и Балабаном, а после отстал от самых тихоходных из нас, чтоб побеседовать с Его Высокомудрием, а посему и разыскивая, однако не находя его той кошмарной ночью, под высоченными, выше всех наших башен, деревьями, увенчанными шапками облаков, и, наконец, негромко окликнул:

– Шелк... Шелк?

Так я и звал его, бродя среди спавших, пока Орев не удержал меня на месте, стиснув мою ладонь пальцами (вернее, конечно же перьями) и приговаривая:

– Шелк тут. Шелк... Хор-роший!

Лишь после этого я, опомнившись, последовал собственному совету – отыскал поблизости коченельник, рассек пополам один из плодов сотворенным собственным воображением мечом с золотой насечкой и, плача, прижал половинку к укусу на плече.

Однако все это несущественно, а помещено сюда лишь постольку-поскольку, как часть истории, которую я взялся рассказывать, – долгой, весьма запутанной истории поисков нашего героя, порученных мне Мозгом и прочими, но, увы, завершившихся крахом.

Что же существенно, так это прием, с помощью коего наемники атаковали и очищали здания Града Ингуми на следующий день, действуя попарно либо парными группами: одна сдерживает ингуми огнем, вторая же под ее прикрытием выдвигается на новую позицию, более удобную для стрельбы. Именно этому мы, я и Сфидо, обучали наших штурмовиков последние двое суток, наряду со многим другим, включая сюда и правильный строй, и даже искусство меткой стрельбы, хотя с патронами для учебных стрельб у нас туговато.

Кроме этого, нужно отметить, что Инклито почти каждый день требовал от нас провизию, боеприпасы, одеяла, одежду, а требования обычно доставлял какой-нибудь усталый, измученный офицер либо сержант, приводивший с собой караван мулов, чересчур малочисленный для восемнадцати, двадцати, тридцати вьюков того, за чем он прислан, но кому лучше нас было знать, насколько это неважно, так как от требуемого в письме Инклито в запасе имеется хорошо, если половина?

– А отчего бы не потратить на вьючной скот и провизию часть денег, собранных для выплаты жалованья штурмовикам Купуса? – предложил Сфидо во время сегодняшней встречи.

Я ответил, что уже так и сделал, истратив почти все подлинные карточки, насчет которых столь сильно беспокоился прежде, и спросил, отчего он об этом заговорил.

– Все просто: мертвым платить не нужно. Вот этот малый, – (под таковым имелся в виду Римандо, привезший самое свежее письмо от Инклито), – не признает моей правоты ни за что, однако ж я полностью прав. И ты, Инканто, тоже все сделал верно. Может, прежде у Купуса и имелось две сотни бойцов, плюс еще сотня с чем-то нанятых по отдельности, но сейчас-то из них осталось в живых куда меньше. Ну а как только Ольмо падет...

– Ольмо уже взят, – сообщил нам Римандо.

– Ну, стало быть, ждать нам осталось недолго.

Я протянул ему письмо Инклито:

– То же самое сообщает и наш генерал. Хочешь прочесть?

– Позже.

Я бросил письмо на стол Воланты.

– Тогда познакомься с капитаном Римандо. В начале этой злополучной войны он был старшим из моих подчиненных, а сейчас генерал прислал его к нам для помощи в подготовке поселения к осаде.

Римандо кивнул, подтверждая мою правоту.

– Мы с ним обсуждали тактику, и я призвал на помощь тебя, нашего лучшего полководца, в расчете на твой совет. Если не ошибаюсь, ты, сбежав из заключения в Сольдо, провел около недели среди холмов?

Сфидо кивнул и, заметив, с каким любопытством взглянул на него Римандо, добавил:

– Никаких подвигов, капитан. Просто некогда я был богат и сумел подкупить тюремщика.

– Покажи ему карту, сударь, – посоветовал Римандо.

Я перевернул письмо Инклито и показал Сфидо примитивный чертеж, нацарапанный нами с Римандо на обороте.

– Взгляни, полковник, а я тем временем хотел бы снова задать тебе вопрос об Эко. Ты твердо уверен, что он не попадался тебе в заточении?

– Не так уж и долго я просидел под замком и других заключенных почти не видел. О чем сообщил тебе в тот, первый же вечер. Возможно, он там и был, мне-то откуда знать? – проворчал Сфидо, задумчиво расправляя тоненькие усы.

– Рослый, крепко сложенный, – подсказал Римандо. – Довольно смуглый. Улыбается часто – по крайней мере, в пути на ферму генерала улыбался едва ли не всю дорогу. Чисто выбрит. Примерно моих лет.

Я объяснил, что Римандо предстояло стать еще одним гонцом, наряду с Эко, если бы дочь Инклито, Мора, не угнала его коня, и спросил, не знает ли Сфидо чего-либо о ее участи.

Сфидо отрицательно покачал головой.

– Насколько мне известно, ни девчонок, ни женщин там не было вовсе. По крайней мере, наш тюремщик утверждал, будто не было, однако...

– Однако тебе что-то вспомнилось, – подхватил я, заметив, как он переменился в лице. – Что же?

– Обмолвился он, что была одна, еще до меня, однако сбежала вместе с дружком. И из-за этого за мой побег серебра запросил куда больше предложенного.

– С чего бы это? – пробормотал Римандо, в растерянности повернувшись ко мне.

– Ну, дюко ведь пришел в ярость, – пояснил ему Сфидо. – Еще один побег обернулся бы уймой неприятностей... по крайней мере, он считал, что даром ему такое не пройдет.

– То есть они тоже подкупили тюремщика? – спросил я.

Сфидо пожал плечами:

– Не знаю. По-моему, вряд ли.

– А «дружка» он не описывал? – заинтересовался Римандо.

– Нет, и вообще не слишком о них обоих распространялся. Сказал только, что девица каким-то манером из камеры выбралась, а после выпустила дружка. И что была она рослой, сильной, многим мужчинам на зависть.

С этими словами Сфидо развернул вычерченную нами карту ко мне.

– Теперь о карте, – продолжил он, указав на ряды узеньких прямоугольников, изображенных Римандо согласно моим указаниям. – Это, как я понимаю, наши войска?

– Старики и женщины, – пояснил я. – А мальчишки в резерве, вот здесь.

– А эта двойная линия – дорога на юг? И где-то там, ниже, твое поселение?

Римандо кивнул.

– И вам требуется мое мнение насчет всего этого?

– Нет, – ответил я. – О мнениях после. Скажи, как атакуют наши позиции дюко Ригольо с генералом Морелло?

– Пфе! – поморщившись, фыркнул Сфидо. – Детская забава! Вот, левый фланг примыкает к реке, а правый вообще ничем не прикрыт. Это пустое место – что? Поля? Фермы?

– Да.

– Инфантерия Морелло ударит с фронта... – Сощурившись, он бросил взгляд на Римандо. – Знаком тебе этот термин, капитан? Означает он пеших штурмовиков.

Римандо отчаянно покраснел, снова напомнив мне, насколько он юн.

– Разумеется.

– А вот Инканто его не знал, пока я не объяснил. Откроют пальбу по нам, мы ответим огнем. Набегут и откатятся, если мы им позволим. Тем временем кавалерия обойдет нас вот здесь, по широкой дуге, – продолжил Сфидо, чертя указательным пальцем полукруг, – ударит по нам с фланга и с тыла, а после погонит к тому твоему поселению. Если взять себе лучших коней, возможно, нам троим и удастся уйти. И кое-кому из мальчишек, наверное. Мальчишки бегают шустро...

Пожав плечами, он хлопнул картой по столу.

– Ты спросил, как орда Сольдо ударит по вашим позициям. Я ответил. Теперь ты, Инканто, непременно должен спросить, что я о них думаю, иначе вот-вот взорвусь. Лопну, честное слово.

Я с улыбкой кивнул.

– Ты же знаешь, полковник, сколь высоко я ценю твое мнение.

– Расстановка сил – ей-ей, детский лепет. Тебя, Инканто, я критиковать не возьмусь, ты ведь не штурмовик, но ты! – Тут он ткнул пальцем в сторону Римандо. – Если уж ты тут в капитанах, неудивительно...

– Да я говорил ему! – выпалил Римандо. – Так и сказал: безумие чистой воды! В точности то, чего генерал не велел делать!

Тогда я объяснил им, что именно замышляю, поблагодарил Римандо за приведенных им вьючных мулов с погонщиками (те и другие настоятельно требовались нам, дабы вывезти на позиции холсты, канаты и фейерверки), а напоследок напомнил обоим о предстоящей назавтра поездке по окрестным фермам, за волами для перетаскивания орудий и добровольцами из женщин с детишками – ведь волам тоже нужны погонщики.

Все. Писать времени больше нет.

* * *

Нынешний день выдался исключительно долгим, однако написать хоть что-либо я все-таки должен. Вечером я отправил Орева на поиски противника, и Орев только что возвратился обратно с криком:

– Люди... идти! Др-рянь! Сквер-рные!

Об этом я, разумеется, знал и сам. Интересовало меня другое: не полагает ли он, что противник явится к нам до наступления утра.

– Идти... медленно, – ответил он. – Солнце – идти. Люди – идти.

В джунглях Зеленого нас не раз заставали врасплох ингуми и их рабы-люди. На сей раз я принял меры к предотвращению подобных сюрпризов, разместив на севере, среди первых холмов, группы из нескольких человек. Кавалеристов, достойных сего названия, у нас нет, однако у дозорной (не помню, как называла ее Адатта), размещенной дальше всех к северу, имеется небольшая лодка с парой весел и даже парусом, припрятанная там, где река покидает холмы. Не знаю, удастся ли ей вернуться к нам, прежде чем до нас доберутся передовые отряды сольдовцев, но Адатта уверяет, что она постарается, из кожи вон вылезет, а суждениям Адатты, на мой взгляд, превосходно разбирающейся в женщинах, я доверяю вполне.

Большая часть рвов у нас уже выкопана. Женщины сшили тысячи мешков для земли и накануне вечером успели (на глаз – где-то до половины) сложить из них стены. Буде Иносущий, о чем я от всего сердца молю его, позволит нам завтра поработать при свете солнца хоть два-три часа, прежде чем на горизонте покажется вражеский авангард, мы будем готовы... ну, если не совсем, то, по крайней мере, почти готовы их встретить. Да, в высоту наши стены едва по плечо, однако ж достаточно толсты, чтобы остановить ружейную пулю в любом месте, какое ни возьми. Постаравшись припомнить ту баррикаду на Золотой улице, через которую в давние-давние времена карабкался, я попытался описать ее товарищам как можно подробнее, но, боюсь, она все же намного превосходила любую из наших стен.

В чем я до сих пор далеко не уверен, так это в свиньях, но Аттено на их счет полон энтузиазма. Сейчас у него десяток, а то и дюжина пар, и все как на подбор – лютые матерые кабаны.

* * *

От Инклито в тыл прибывают раненые – сотнями, а ведь раньше дело обходилось дюжиной-другой. Тех, кто не в силах идти, везут: два мула по бокам, посередине носилки. Вид множества раненых действует на наших штурмовиков, особенно на женщин, скверней некуда. Вон, вглядываются в лица, ищут мужей, братьев, многие плачут, пусть даже не находя ни тех ни других...

Отряд легкораненых, способных идти самостоятельно, привел под конвоем восьмерых пленных сольдовцев. Руки им связали за спинами так туго, что кожа посинела, словно плоть умершего. Я, приказав развязать их, отыскал для них немного пареного ячменя и даже толику вина, хотя мы сами уже готовы пустить под нож кабанов Аттено. Они рассказали мне, как разграбили, а после сожгли Ольмо. Жгли, говорят, по приказанию дюко. Все до одного уверены в победе и в скором – спустя день-другой – освобождении. По-моему, победа окажется вовсе не той, на какую они рассчитывают, однако... эх, мне бы их уверенность в собственной правоте!

Еще к нам наконец привезли последнее из тяжелых орудий. Пушку мы только что спрятали в стогу сена и теперь жарим приволокших ее волов. Вокруг только и разговоров о том, как они хороши, как вкусны; меня наперебой уговаривают съесть хоть ломтик, но я-то знаю: необычайный вкус жареным волам придает исключительно голод, а я слишком взвинчен, чтоб тешить брюхо. Сколько времени я уже не спал более часа кряду? Кажется, дня три? Нет, пока на ногах и движешься, все в порядке, а вот сейчас, усевшись писать, ничего не могу поделать – зеваю, и все тут.

* * *

Чудесные новости! Снег пошел!

Стоило мне прилечь – всего на минутку-другую, как самому себе обещал, – и проспал я чуть ли не все утро, а к тому времени, как поднялся, снег укрыл землю на добрых два пальца. Сейчас, должно быть, уже и четыре, а то и пять пальцев нападало.

Пока я спал, Сфидо с Римандо творили сущие чудеса. Стены завершены, а наши бойцы сооружают себе хижины из оставшихся мешков с землей и всего прочего, что подвернется под руку.

Но самое лучшее – это, конечно, снег, вот только натяжные канаты из-за него ослабли. Пришлось послать несколько человек понадежнее, велев проверить их и, если что, натянуть заново. Фейерверки, чтобы не отсырели, хранятся в теплице возле этого домика; теперь главное дело – успеть вовремя вынести их и разместить на позиции, иначе дела наши плохи.

Старуха, живущая здесь, принесла мне яблоко и кружку сладкого сидра. По ее словам, в доме, кроме яблок и сидра, не осталось ничего съестного: и кур, и гусей, и уток забрали наши штурмовики. Муж ее умер, а сыновья в холмах, с Инклито. Меня она жалеет, но мне ее жаль куда больше. Велел Ушите приготовить к вечеру ужин как можно лучше и твердо намерен поделиться им с хозяйкой дома.

Сейчас к нам подтягиваются те, кому посчастливилось избежать ранений. Побросавших по пути пулевые ружья так много, что мне пришлось отправить отряд к холмам, вдоль дороги, дабы спасти хоть часть. Ближе к вечеру я собрал человек двадцать из этих, побитых, и говорил с ними почти целый час, а под конец предложил добровольцам встать на защиту поселения вместе с нами. Руки не поднял никто. Уверен, будь на моем месте Инклито, половина поклялась бы биться с врагом до последней капли крови, но я ораторствовать, увы, не обучен.

Весьма интересно, отойдя от наших позиций на несколько чейнов вдоль заснеженной дороги, возвращаться назад, глядя на них с точки зрения наступающего врага. Наши стены выглядят не слишком внушительно, а рвы перед ними, заполненные доверху снегом, практически незаметны. Штурмовикам я, словно зная все наперед, объявил, что враг подойдет завтра после полудня.

– Еще денек, – сказал, – и все будет кончено.

Ну да... в конце концов, продержаться еще денек – оно всегда, в любом деле дорого стоит.

Старуха-хозяйка наотрез отказалась со мною ужинать, поклявшись, будто только что поела. В ее костлявом, морщинистом лице чувствуется нечто знакомое. Какое-то время я убеждал себя, что видел ее, гостя у Куджино, однако, заметив его среди пополнения, приведенного Колбакко с юга, подошел, описал хозяйку со всей скрупулезностью, но Куджино ее не узнал. Из оружия при нем оказался только тот самый топор, однако я раздобыл для него пулевое ружье. Увидев мой посох, он очень обрадовался и удивился, как это я до сих пор его не потерял.

* * *

Вскоре после рассвета наши позиции правильным строем, дисциплинированно, отступая в полном порядке, миновали бойцы Инклито, оставшиеся в строю. Возможности сосчитать их мне не представилось, но на глаз – человек от пятидесяти до ста. Подобное подкрепление нам бы очень не помешало, однако возглавлявший их офицер получил приказ следовать в Бланко, а мое старшинство признавать отказался. (Согласен, власти у меня и вправду – всего ничего.) Инклито, по его словам, остался с тыловым охранением. На вопрос, много ли у Инклито бойцов, он ответил: три сотни, однако солгал – я это понял сразу, и для него сие отнюдь не осталось тайной.

Инклито здесь! Отступал с боем во главе своих кавалеристов. Видел я среди них и его кучера, и Перито, одного из других его батраков. Спросил насчет людей Купуса – они подойдут к нам не более чем через час.

* * *

Все кончено! Кончено!

Думаю, времени уже за полночь, однако уснуть не могу. Стоило мне написать о Перито, с севера подошла лодка с дозорной. Рассудив, что ждать осталось недолго, я приготовился встретить врага где-нибудь через час.

Час миновал, и Орев, высланный мной на разведку, вернулся так быстро, что я понял: враг вот-вот покажется на глаза.

Прежде чем продолжать, расскажу тебе, читающему мою повесть, кто бы ты ни был, еще вот о чем. Ожидая врага, мы загодя разместили вдоль дороги небольшие – чаще всего из трех мальчишек под началом взрослого – отряды бойцов с приказом открывать огонь, как только увидят первых из наступающих сольдовцев, и сразу же возвращаться в наши ряды. По-видимому, большая часть их задержалась в засадах дольше, чем следовало: разрозненная, редкая стрельба на севере началась еще до того, как я отправил в разведку Орева.

Далее следует рассказать и кое о чем еще, хотя это, вполне возможно, не имеет ровным счетом никакого значения. В прибывшем к нам отряде «фейерверкеров» оказался молодой человек, разительно напомнивший мне Копыто со Шкурой. Разумеется, я, вызвав к себе их капрала, спросил, кто он таков.

– Не могу знать, сударь... мастер Инканто. Вижу: бродит без дела. Спросил, из какого он взвода, а он ответить не смог, вот я и нашел для него работу.

– И, вне всяких сомнений, правильно сделал. Как его зовут?

Капрал (по младости лет не взятый даже в штурмовики к Инклито) рассеянно ущипнул прыщик на подбородке.

– Не знаю, сударь. Он-то назвался, но я... это... не запомнил.

– Будь добр, выясни и приведи его ко мне, как только у тебя выдастся время, а на позициях можно будет обойтись без него. Мне хотелось бы с ним побеседовать.

Капрал ответил «так точно», отсалютовал и направился прочь, однако, сделав лишь шаг-другой, повернул обратно.

– Куойо, сударь! Знал же, что вспомню!..

Однако Куойо с капралом, вопреки моей просьбе, не явились ко мне до сих пор. Возможно, оба погибли, хотя это, смею надеяться, не так. Не явились сегодня – возможно, явятся завтра. Не сомневаюсь, устали они не меньше, чем я.

Завтра – видимо, ближе к ночи – я опишу сражение во всех подробностях, посвятив сему целый вечер. К вечеру я наверняка успею и отдохнуть, и получить донесения от всех остальных, а значит, сумею рассказать обо всем вразумительно.

Снова атака, однако мы ее отбили.

И Взморник снова поет. Слышу ее, несмотря на закрытые окна, и ставни, и треск огня. Слышу и чувствую, что должен отправиться к ней, да вот беда – не могу.

XVII. Сражение при Бланко

Зверски уставший ко вчерашнему вечеру, я искренне верил, что нынче вернусь в уютную спаленку того же крестьянского дома и усядусь за крохотный стол из сосновых досок писать, пока Сфидо похрапывает на тюфяке. В действительности я (что следовало бы предвидеть заранее) снова среди бесплодных, укрытых снегом холмов, охочусь на остатки орды дюко – разбитой, сломленной, и – кто б сомневался! – после решающего сражения с нами расшибшейся в мелкие брызги, словно волна, о невеликий, но твердый утес Новелла-Читты. Впрочем, об этом – после, в свое время.

Мору и Эко мы еще не нашли, однако я питаю большие надежды на завтрашний день. Вполне возможно, оба уже с Инклито. Молю богов, чтоб так оно и случилось.

Ну а сейчас я хотел бы начать повествование о сражении, причем интересного, захватывающего, героического тут хватит на все до единого перья из крыльев Орева, но прежде должен, обязан упомянуть (и абсолютно правдиво, хотя держаться правды здесь нелегко) о том, что случилось вчера, перед тем как я отправился спать.

Пообещав тебе вразумительный рассказ о сражении, я поднялся, закупорил скляницу с чернилами и принялся вытирать перо, но тут в дверь постучалась старуха-хозяйка, каждый вечер, проведенный мною в сем доме, предупреждавшая, что вот-вот ляжет, и спрашивавшая напоследок, не нужно ли нам чего-нибудь.

Я ответил, что мы ни в чем не нуждаемся и вообще устроены куда лучше тех, кто столь благородно бился с врагом, однако не поместился под ее гостеприимным кровом. Хозяйка поблагодарила меня за похвалу и двинулась в обход комнаты, по обыкновению всех женщин без исключения поправляя всевозможные мелочи, бормоча что-то себе под нос, кашляя, совсем как я сам, однако в каждом ее движении (хотя меня это в то время нисколько не удивило) чувствовалось изящество, грация, навевавшая смутные воспоминания о тебе, Крапива, а после еще более смутные воспоминания о Вечерне, и Пижме, и Взморник, и Гиацинт, а может, попросту обо всех женщинах, особенно женщинах юных, которых мне доводилось знавать в разное время и в разных краях, и тогда я, стаскивая сапоги и снимая ризы, искренне, от всего сердца пожалел, что у нас нет дочери... хотя нам с тобой зачастую едва удавалось прокормить имевшихся детей – мальчишек, однако ж мальчишки у нас росли замечательные, как на подбор, по крайней мере до тех пор, пока не подрос Жила...

Ну а мы с тобой сделали для них все что могли. Все что могли, и даже более.

После этого я задумался о Жиле, о Крайте и о тех временах (упоминаю о них не без колебаний, сознавая, какую причиню тебе боль), когда дом наш еще только строился, и ингум, прокравшийся к нам в шатер, высосал столько крови из нашего первенца. Впрочем, тут нужно бы написать «ингума», хотя поначалу мы с тобой считали, что то был самец.

– Ох, я же раздеться тебе не даю, – спохватилась старуха, как только я вымыл и насухо вытер ноги.

Стоило мне, улегшись под простыни, смежить веки, перед глазами вновь засверкали вспышки вражеских выстрелов.

– Ничуть. Я всякий раз ложусь спать в рубашке и брюках, – зевая, ответил я, – а ризами укрываюсь сверху, чтоб было теплее.

(Все постельные принадлежности, кроме единственного старого пледа, пришлось пожертвовать другим, вынужденным ночевать под открытым небом либо в сараях без печек, а значит, нуждавшимся в них куда больше, чем я.)

Старуха, пробормотав что-то в ответ, пожелала мне спокойной ночи и задула лампу, а я машинально, без задней мысли, поблагодарил ее:

– Спасибо, Джали.

Разумеется, странно с моей стороны – как минимум, странно, однако я до сих пор не вполне уверен, что обознался.

Два часа, каждый из которых показался мне целым годом, новый авангард орды Сольдо разъезжал вдоль широкой дуги наших стен и рвов, время от времени паля из ружей, примериваясь, приглядываясь, а затем вперед выехал один из сольдовских офицеров под белым флагом, и Инклито выслал на переговоры меня.

Офицер, улыбнувшись, подал мне руку.

– Полковник Терцо, – представился он.

Я, обменявшись с ним рукопожатиями, также представился и объяснил, что официально в орде Бланко не числюсь, а попросту в меру сил помогаю ее командующему на правах друга.

– Но все же воюешь, а? В боях участвуешь?

– Пока что не доводилось, да и пулевого ружья у меня нет, но, говоря откровенно, приказания тем, кто бьется с вами, отдаю.

Все это было сущей правдой, однако об азоте за брючным поясом я в ту минуту отнюдь не забыл.

Полковник Терцо, помрачнев, как туча, задумчиво покачал головой.

– Скверно же тебе придется, если в плен попадешь.

Я заверил его, что в плен постараюсь не попадать.

– Понимаешь, Инканто, случается... уж я-то войн повидал немало и знаю, о чем говорю... случается, плена не избежать.

Я ответил, что прекрасно сие понимаю, и сообщил, что некогда, еще в Круговороте, как-то раз угодил в плен к тривиганткам.

– О, так ты их сам видел? И бился с ними?

Я кивнул.

– У нас, в Грандечитте, их считали легендой. Сказками. Бабы в штурмовиках? Да баб, как у нас говорилось, сам Пас на войну не рискнул бы отправить!

– Однако бились они превосходно, – возразил я. – В то время я многого не понимал, но теперь-то мне ясно, что они бились гораздо лучше меня. Перед тем мы с Крапивой и многими другими сражались против нашей городской стражи, а бойцами стражники были действительно великолепными, и после, столкнувшись с тривигантками, осознали лишь то, что новый противник несколько не дотягивает до прежнего.

– Настанет время, и мы поговорим обо всем этом – как-нибудь вечерком, за бутылкой вина, – без тени улыбки пообещал он. – Есть у меня землица в Бакероццоло, и виноград там растет замечательный. Южные склоны холмов, а? Однако сейчас на меня возложена не слишком приятная обязанность: властью дюко потребовать от тебя капитуляции.

Я заметил, что здесь не Сольдо, и сам я в обывателях Сольдо не числюсь, а посему дюко не имеет надо мной никакой власти.

– Да нет, речь не об одном тебе, – уныло покачав головой, уточнил Терцо. – Не об одном тебе, Инканто, но и о вон тех жалких дедах да злосчастных женщинах. И о мальчишках, конечно. У тебя ведь тут и мальчишки есть? Мы их на марше разогнали с десяток, наверное.

Я честно признался, что эти мальчишки составляют большую часть наших резервов.

Неприятно пораженный нашей слабостью, однако не в силах ничем помочь, Терцо только развел руками:

– То есть резервов у вас нет. Начнется схватка всерьез, и бабы разбегутся с визгом, а я ни разу еще не видел женщины, зарубленной саблей, и впредь видеть такого совсем не хочу. Резней все это кончится жуткой, к гадалке не ходи. Послушай, Инканто...

С этими словами он приобнял меня за плечо, но я стряхнул его руку.

– По сердцу ты мне, Инканто, и я постараюсь помочь тебе, чем сумею. Лошадь у тебя есть?

Я признался, что лошадью не располагаю.

– Вроде за вашими позициями маячили несколько конных из деревенских оболтусов... сколько их? Шестеро? Семеро?

– Да, с кавалерией у нас небогато, – согласился я.

– Не суть. Забери у кого-нибудь из них коня, сдавайся и скачи прочь, как только мы начнем разоружать бедолаг, согнанных сюда этим прохвостом, генералом Инклито, из собственных кухонь. Я пригляжу, чтоб тебе удалось уйти.

Я поблагодарил его за благие намерения, но повторил, что сдаваться мы не собираемся.

– Инканто, ты просто с приемами ведения войн незнаком.

– Да, однако у меня есть два друга, и оба – а один из них опытный офицер – помогают мне советами.

– Не два, а три. Третий твой друг – я, и ты нуждаешься во всех нас куда сильнее, чем думаешь. Одно из правил военного дела гласит: упорствовать в обороне позиции, непригодной для обороны, нельзя. Нельзя, понимаешь? Допустим... да что далеко ходить, я сам только сегодня видел, как какой-то седобородый болван с троицей ребятишек попробовал удержаться против наступающей армии в лачуге из глинобитного кирпича. Наглядный пример позиции, непригодной для обороны, поскольку удержать такую позицию против сотни обычных штурмовиков не под силу даже четверым величайшим героям в истории человечества, понимаешь, Инканто?

– Вполне, – подтвердил я.

– Однако они заупрямились, э? Героями могут быть даже болваны, и величайшие из героев тоже могут болванами быть. Мы предложили им сдаться, они отказались, и мы взяли этот коровник штурмом. Вскоре мне передали с рук на руки двух малышей, мальчишек лет двенадцати или тринадцати – то есть моему сыну ровесников, в слезах и в крови. Ты бы перевязал их раны, э? Помахал бы над ними руками, заклинания исцеляющие пропел?

– Скорее, помолился бы об их здравии, – ответил я.

– Вот именно. Но я-то штурмовик, у меня выбора не имелось. Они старались удержать непригодную для обороны позицию, и... Понимаешь, к чему я веду, э? Пристрелить их обоих пришлось. Вот так-то.

Я, ошарашенный, не нашелся с ответом.

– А стрелять в тебя, Инканто, мне знаешь, как не хотелось бы! Наверное, попробовать бы попробовал, но, думаю, духа не хватит. Скорее, позову кого-нибудь из подначальных, приказ отдам, а сам отвернусь. Будь добр, избавь меня от этаких мук, а?

– Ну это ты, полковник, думаю, не всерьез, – покачав головой, рассудил я.

– Еще как всерьез! Какие уж тут шутки?

– Вот и я не шучу. С нашим полковником Сфидо ты, полагаю, знаком?

Лицо Терцо окаменело.

– Он и есть один из тех двух упомянутых мною друзей. А прежде, до тебя, командовал сольдовским авангардом, передовым отрядом из двух сотен наемных бойцов. Эти наемники приняли нашу сторону, о чем ты, несомненно, прекрасно знаешь, поскольку бился с ними в холмах. И Сфидо тоже знаешь наверняка. Если хочешь поговорить с ним, могу пригласить его выйти к нам.

Терцо отвел взгляд в сторону.

– Не нужно.

– Дюко Ригольо приговорил его к расстрелу за правдивое донесение, поскольку подобная правда пришлась дюко не по сердцу.

– Все это сон, – пробормотал себе под нос Терцо. – Скверный, кошмарный сон.

– Тогда он пришел к нам, а мы накормили его, отыскали для него кров, дали ему работу. А когда Сольдо падет, вернем ему отнятое имущество – пускай по-прежнему живет в собственном доме, с женой и детьми. Всем сердцем надеюсь, что с тобою подобного не произойдет. Да, видимо, и не произойдет, так как ваш дюко в скором времени лишится власти, но если я ошибаюсь, не бойся, ступай к нам без опасений. Ручаюсь, суд отнесется к тебе по справедливости.

Терцо, выпрямив спину, расправил плечи.

– Значит, капитулировать ты отказываешься? Могу ли я доложить, что вы намерены биться насмерть?

– Ну нет, зачем же, – возразил я. – Пожалуй, мы побежим, если бой обернется для нас поражением, однако бежать сейчас же, еще до его начала, вовсе не собираемся.

Я думал, что он отдаст приказ к наступлению, едва вернувшись в собственные ряды, но нет, спешить с атакой Терцо не стал. Какое-то время прошло в напряженном ожидании, и я велел раздать штурмовикам на стенах скудные остатки провизии.

– Гляди, Инканто... если у нас ничего не выйдет, дело плохо, – сказал Инклито, оглядывая бойцов, подкреплявшихся, прислонившись спиной к набитым землей мешкам либо присев на корточки в снег.

– Неужто в таком случае Пас нас из этого круговорота выгонит?

Инклито, повернувшись ко мне, в изумлении поднял брови.

– По-моему, его здесь вообще нет. Мы ж его там оставили, наверху, вместе с Длинным Солнцем.

– В каком-то смысле его не было и там. В другом же смысле он прямо сейчас, сию минуту с нами, поскольку здесь я.

Инклито на время умолк, но долго ли молчал, я сейчас не припомню, так как сам с головой погрузился в раздумья.

– А-а, ты о том, что молишься ему, – нарушив молчание, продолжил Инклито. – Молишься, а он слышит твои молитвы.

– Надеюсь, слышит, – кивнув, подтвердил я.

– Вот и я надеюсь, что слышит. Как думаешь, скоро они на приступ пойдут?

Я ответил: не знаю, еще пару минут назад был уверен, что враг пойдет в атаку немедля, но сейчас в той же мере уверен, что сольдовцы подождут подхода основных сил.

– Полковник Терцо отзывался о нас с таким пренебрежением, что мне показалось, будто он сам себе верит и, получив отказ сдаться, ринется на штурм тут же, но, видимо, он решил не спешить.

Инклито в свою очередь кивнул головой.

– А ты бы на его месте ринулся?

– Нет. Но я, будучи правителем Сольдо, и на Бланко бы войной не пошел.

– Ну, полковник Терцо в Сольдо не заправляет, однако ответ все равно хорош. Знаешь, Инканто...

– Да?

– Обычно, стоит мне спросить, что ты думаешь насчет...

– Люди... идти! – заорал, поднимая тревогу, Орев над нашими головами. – Др-рянь люди! Сквер-рные! Быстр-ро идти!

Я поднял повыше посох, и он, спорхнув вниз, вцепился обеими лапами в подставленное навершие.

– Верхом?

– Идти... кони! Птичка – видеть!

– Вот этого он и ждал, – кивнув собственным мыслям, подытожил Инклито. – Кавалерии дожидался, и еще того, кто отдаст приказ. Перепугал ты его, Инканто, не меньше, чем пугаешь меня. Скажи, что ты на самом деле имел в виду, помянув Паса: не выгонит ли он, дескать, нас прочь?

– Всего-навсего, что никуда он нас не выгонит. Вернее, что сам я так не думаю. А затем задался вопросом, что случится, если нас разобьют.

Инклито невесело хмыкнул.

– Ну перво-наперво Мора моя, если жива еще, останется сиротой. Тебя, как положено, вежливо спросят, не завязать ли тебе глаза, а ты, как положено, ответишь «нет»... но, по-моему, что ты ответишь, уже не особенно важно.

Тут я невольно вспомнил о Свине и вообще обо всем, постигшем Вирон за время моего отсутствия.

– Затем Бланко просуществует под гнетом Сольдо поколение или два, – добавил я вслух, – после чего освободится от угнетателей, а это новые смерти. Затем случится еще что-нибудь – и снова смерти, снова гибель многих людей, а с наступлением ночи ингуми явятся пить нашу кровь, пируя на нашей ненависти, страхах и похотях. После чего, пусть по иным причинам, погибнут еще многие, однако никто – никто не станет ни на вот столько разумнее!

Умолкнув, я перевел дух.

– Инклито, наемники с нами почти полмесяца. Ты их – тех, кто уцелел, – отправил назад, в резерв?

Инклито кивнул.

– Сто тридцать семь человек. По крайней мере, насколько мне помнится. По последнему счету. Возможно, сейчас их чуть меньше.

– Я хотел бы им заплатить. Выдать жалованье за полмесяца до начала сражения. Не возражаешь?

– А деньги у тебя есть?

– Вчетверо больше, чем нужно. Так ты позволишь?..

– Ясное дело, валяй. Думаешь, с деньгами в карманах они будут лучше сражаться? Они и так прекрасно держались.

– После этого лучше сражаться буду я, поскольку сим хоть немного уменьшу отвращение к себе самому, проливающему чужую кровь, – пояснил я.

– Человек... Хор-роший! – заверил Инклито Орев.

– Стараюсь. Еще я хочу пообещать стремящимся заработать на покупку земли, что после войны мы постараемся подыскать для них фермы. По моим впечатлениям, земель у богатеев Сольдо в избытке.

– Ясное дело. Конечно, – согласился Инклито, задумчиво почесывая подбородок. – По моему разумению, таким манером они осядут там, в Сольдо, и если сольдовцы... ладно, валяй, Инканто, скажи им. Если мы победим, я сам обо всем позабочусь.

Что до меня, я в нашей победе не сомневался, однако вслух об этом объявлять не стал. Отыскав Сфидо, я с его помощью извлек из тайника сундук, надежно припрятанный по прибытии, и роздал наемникам – каждому – по тридцать серебряных долек (в Гаоне мы платили наемным бойцам по шестьдесят за четыре недели службы), а после рассказал об обещанных Инклито фермах.

Капитан Купус отвел меня в сторону.

– То есть по ферме каждому? И земли хватит, чтоб прокормить семью?

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Похоже, земель вокруг Сольдо у главных приверженцев дюко в избытке. Разумеется, земли мы у них конфискуем, вот Инклито и решил раздать их – по крайней мере часть – твоим бойцам, столь доблестно бившимся на стороне Бланко и пролившим немало крови.

Тут нас прервал Аттено, явившийся доложить, что все его свиньи наконец связаны и размещены на позициях, но стоило ему удалиться, Купус спросил:

– А мне, значит, четыре? Четыре фермы?

Я отрицательно покачал головой:

– Нет, это ведь не жалованье, а награда сверх обещанной платы, однако я позабочусь, чтоб тебе предоставили право выбирать первым.

Вообще-то Купус не из улыбчивых, но тут улыбнулся от уха до уха.

– А я-то уж думал... но вот насчет права выбирать первым мне в голову не пришло. Они же, фермы-то, в точности одинаковыми быть не могут, правильно?

Пришлось признаться, что сам я не вижу, как сего можно достичь.

– Только сначала надо побить их. Что там этот малый насчет свиней говорил?

– Кабаны, парами. Матерый кабан – зверь страшный. Немногим уступит гусу.

Инклито согласно кивнул.

– Связанные по двое длинным канатом, они...

Тут я заметил вдали первых кавалеристов, крохотных человечков в пурпурно-красных мундирах, лавиной хлынувших вниз сквозь гряду угрюмых бурых холмов. Солнечный свет засверкал на металле, вначале принятом мною за серебро кокард, но впоследствии оказавшемся полированной сталью увенчанных плюмажами шлемов, клинков офицерских сабель да вороненых, лоснящихся от смазки стволов пулевых ружей.

– Ничего, – хмыкнул Купус, – не так они страшны, как кажется, если держать позицию да стрелять с умом. Твои женщины, как думаешь, выстоят? Справятся? – прибавил он, не дождавшись ответа.

Я, теребя бороду, с сожалением вспоминал подзорную трубу с моей лодки – пару линз, соединенных раздвижными трубками из бронзы и дерева. Прежде я, неохотно приняв ее в обмен на бумагу, так ни разу и не оценил приобретения по достоинству, но в эту минуту отдал бы за нее немалую часть денег из нашего сундука.

– Ну что ж, – с усмешкой пробормотал Купус, – до сих пор не разбежались, и на том богине войны спасибо надо сказать.

Я кивнул, старательно гоня прочь мысли о том, что сейчас самое время взять лодку нашей дозорной да отправиться к морю вниз по реке.

– Благодарю. Без тебя я бы, пожалуй, не вспомнил, что под Длинным Солнцем богиней войны была Сфинга. Что же до твоего вопроса, пару дней тому назад генерал прислал мне письмо с приказанием разместить женщин и стариков на стенах Бланко, а за городские стены их ни в коем случае не выводить. Однако к тому времени я успел убедиться на опыте, что бойцы готовы драться с изрядным упорством, защищая занятые позиции, но неизменно колеблются, мешкают с атакой позиций врага. Посему мне сразу же пришло в голову: возможно, насчет женщин Инклито совершенно прав, но стены Бланко – отнюдь не единственные стены на весь круговорот. Что-что, а стену, буде возникнет нужда, можно выстроить почти где угодно.

– Др-раться – нет, – заволновался Орев.

– Тебя в бой никто и не гонит, – ответил я, – и более того, даже не упрекнет в трусости, если ты улетишь и укроешься где-нибудь.

– Поэтому ты выдвинулся сюда и велел сложить стены из мешков с землей.

– Да. Вначале я думал – жаль, тебя, капитан, тогда не было рядом, твой совет мне очень бы пригодился – построить нечто наподобие крепости, квадрата из временных стен, снаружи окопанных рвами, но Римандо заметил, что враг попросту обойдет ее и двинется прямо на поселение, и я тут же осознал, как прискорбно мог ошибиться.

Прикрыв глаза ладонью, я снова взглянул в сторону наступающих.

– По-моему, кони слегка оскальзываются на снегу.

– Как всегда. А если эти ребята зайдут нам во фланг, будут оскальзываться куда чаще.

– Уж это точно. Одним словом, Римандо заметил, что враг обойдет наше укрепление и по пути к Бланко разорит фермы, причем так и выразился: «обойдет с фланга». Все это напомнило мне, что на просторе, в полях вроде этих, нам следует приготовиться к обходам с флангов. Некогда в одной книге генералиссима Мята у меня говорила: в пустыне, дескать, врага всегда можно обойти стороной. Генералиссима Мята... женщина, однако ж особы храбрее нее я назвать не могу.

– Жаль, ее здесь, с нами, нет.

– Мне тоже жаль, однако все это – отступление, причем совершенно ненужное. Главное в том, что фермы, пшеничные поля в качестве поля боя для кавалерии немногим хуже пустынь. У тривигантцев – кажется, о них я уже упоминал – кавалерии имелось великое множество.

Купус, кивнув, указал в небо:

– Ну да – там, дома. И их генералиссима была кавалеристкой, однако я далеко не сразу сумел понять, что они целиком полагаются на кавалерию и кавалерийскую тактику, поскольку большая часть их владений – пустыни либо полупустыни, а кавалерия их столь хороша, так как женщины-штурмовики обычно легче мужчин.

Тут Римандо доложил, что наши канониры заняли позиции и готовы действовать, и попросил позволения открыть огонь по кавалерии, скапливающейся к северу от нас, на склонах холмов.

Я отрицательно покачал головой:

– Нет, так мы их всего лишь рассеем. Не стрелять! До моего приказа – ни единого выстрела!

– Стр-релять – нет! – поддержал меня Орев.

Купус звучно откашлялся.

– Виноват, мастер Инканто! Не хотелось бы напоминать, но эта их кавалерия для нас сейчас опаснее всего прочего.

– Нет, капитан, сейчас нам угрожает немало опасностей куда страшней нескольких сотен кавалеристов, и худшей из них могут стать наши собственные страхи. Вот ты о женщинах спрашивал, однако мужчины тоже поддаются панике.

– Постараюсь запомнить.

– Укрывшиеся за стенами, наши женщины не подведут, выстоят, а некоторые – честь им за то и хвала! – продолжат бой даже в чистом поле. А кое-кто... и вообще, как ты, капитан, недавно заметил, божество войны – Сфинга. Конечно, мы из вежливости именуем ее «богиней», однако Сфинга есть главное, основное божество войны. Понять бы только, отчего она так решила, отчего избрала для себя именно сей удел...

– Ага! Идут, идут! – вскричал Купус, указывая на север.

С тем же успехом он мог бы сказать «уходят», поскольку вначале всадники длинными узенькими багряными с бурым колоннами направились вовсе не к нам, а в сторону, на восток.

– Прошу прощения, мастер, – сказал Купус, вскинув руку к виску.

Я кивнул, и капитан наемников, размахивая руками, выкрикивая указания, рысцой припустил к своим бойцам, пополнившим наш резерв. Еще минуту спустя мальчишки, наш изначальный резерв, ободряемые и направляемые его наемниками вкупе с бойцами, отступавшими под командованием Инклито, выдвинулись на позиции встречать вражескую кавалерию.

– Люди... др-раться, – осуждающе пробормотал Орев.

– Да, – откликнулся я, – все идут в бой. Мужчины, женщины, мальчишки, и кони, и даже свиньи... по крайней мере, мы надеемся, что свиньи не подведут. Кстати, ты, Орев, тоже успел повоевать, причем изрядно помог нам.

– Птичка... др-раться?

Я без тени улыбки кивнул:

– Именно, но теперь помоги нам еще немножко. Лейтенант Аттено – тот человек из поселения, приютивший нас у себя дома, – главный над фейерверкерами.

С этим я указал свободной рукой в тыл справа, на редкую живую изгородь, за которой укрылся Аттено с запасами фейерверков и мальчишками, вызвавшимися их запускать:

– Будь любезен, напомни ему: ракет не пускать...

– Бух – нет.

– Верно, бух – нет, пока кавалерия не достигнет вон того длинного рва.

– Лошадь... идти, – задумчиво каркнул Орев. – Идти... дыр-ра.

– В точности! Ты все понял правильно, а теперь позаботься, пожалуйста, чтоб то же самое понял Аттено.

С этим напутствием я слегка подтолкнул его, приподняв кверху посох, и Орев, взлетев, почти сразу исчез из виду на фоне темного неба. Полдень миновал всего час или два назад, однако стемнело вокруг уже изрядно, как всегда в снежную погоду.

«Ничего, – подумалось мне, – тем ярче покажутся вспыхнувшие фейерверки... если, конечно, не отсырели под снегом, после чего не вспыхнут вообще».

Тут мне впервые вспомнилось, что в отряд фейерверкеров взят и тот юноша, столь разительно напоминавший моих сыновей, и фейерверки для него опасны не менее, чем атакующие кавалеристы, которым удастся, развернув коней, ударить по их обидчикам. Ров живой изгороди не прикрывал, и времени выкопать его, пожелай я проделать это на глазах у врага, увы, уже не оставалось. Пришлось гневно напомнить себе, что в той же мере рискует собой еще дюжина мальчишек, нисколько не похожих на моих сыновей, и у меня нет никакого права беречь от опасности того, кто похож, оставив прочих там, где их может постичь гибель.

Рядом остановился подошедший Инклито.

– Ну, мы сделали все, что могли.

– Все ли?

Инклито, пожав плечами, утер нос рукавом плаща.

– Я вот все думаю...

– Что должен был, как приказано, не соваться за стены, держать поселение, а крестьяне – Иеракс им в помощь? Брось, Инканто: проиграем – тебя сотня умников задним числом честить на все корки начнет, так не прибавляй к этой сотне еще одного без нужды. Помнишь, я про двух братьев рассказывал? Как один другого прикончил?

– Помню, – ответил я.

Как часто я опасался, не вздумается ли Жиле погубить одного из братьев или родную мать! Или же покуситься на меня самого, после чего я либо погибну, либо вынужден буду, защищаясь, убить или изувечить его... Нет, ничего подобного не произошло.

– Так вот, меня за это бранили задним числом все до единого на два дня езды вокруг, однако ж никто из них ни словом не предостерег меня, не дал мне совета заранее! – сплюнув, буркнул Инклито. – Мора верхом ездит прекрасно. Просто прекрасно. Известно тебе об этом?

Я ответил, что слышал о ее мастерстве от Фавы.

– А кто, по-твоему, ее выучил? Мору выучил, то есть?

– Видимо, ты?

Инклито кивнул.

– А если б не выучил, взяла бы она без спросу коня, умчалась бы с твоим письмом?

– Да, – поразмыслив, рассудил я, – но если бы я не написал этих писем, для нее б и коня под рукой не нашлось.

– Врешь, врешь. Как по-твоему, сколько раз я с тех пор каялся: зачем-де учил ее держаться в седле?

– Думаю, около тысячи.

– Восемь. Ну, может, десять. Но, уж поверь, мне хватило с избытком. А известно тебе, что прежде я на войне всеми нашими силами никогда не командовал?

Я отрицательно покачал головой:

– Раньше я всегда подчинялся кому-нибудь, старался приказы полученные выполнять. Нынче – дело другое. Я думал, проще будет, а выходит, наоборот, хуже. Трудней, понимаешь?

– Естественно, и еще как.

– Я сам муштровал наших штурмовиков и снарядить их старался как можно лучше. И планы, как удержать холмы против Сольдо, двигаясь с места на место, сдерживая наступление, куда бы они ни пошли, составлял сам. Ну, и война – это... знаешь, как будто ты в поле и видишь вдалеке большую грозу. Случалось с тобой такое?

– Случалось, а как же, – подтвердил я, – только не в поле, а в море.

– Наверное, разницы никакой. Вот видишь ты ее, громадину невесть во сколько раз больше тебя самого, и знаешь: если вспахал не так, смоет она плодородную землю со всеми твоими посевами, а может, хоть и вспахал на совесть, все равно смоет к демонам, и надвигается быстро, и молнии в тучах сверкают, и понимаешь ты, что ветер вот-вот задует, и хотел бы сбежать со всех ног, да только мелюзга с бабами уже перепуганы до смерти... Точно так же я видел надвигавшуюся войну.

– Я тоже здорово перепугался, – признался я. – Сколько раз думал, твердил себе, что должен бросить вас с Морой, и, сложись обстоятельства хоть немного иначе, наверняка бросил бы.

– Так вот почему ты остался? Из-за нас с Морой?

Я кивнул.

– Расспросить бы тебя об этом при случае... ага, вот оно! – Подобравшись, Инклито указал на врага: – Снова пошли. Сейчас начнется.

– Но ведь в галоп коней не пустили, – возразил я.

– На рысях идут. Подойдут ближе, тогда и галопом погонят. А ты бы хотел, чтоб они от самых холмов скакали во весь опор?

– Да, хорошо бы, – кивнув, подтвердил я.

– Вот потому они и идут потихоньку, – пихнув меня в бок, дабы удостовериться, что я понял шутку, подытожил Инклито. – Ты разве никогда кавалерийской атаки не видел?

– Видел, но там враг был гораздо ближе.

– И на этих вблизи еще полюбуешься.

Я устремился к неровной цепи наемников и мальчишек с пулевыми ружьями под началом Купуса, но Инклито ухватил меня за локоть.

– Женщины и мелюзга уже перепуганы до смерти, помнишь? И взрослые мужики тоже, считая нас с тобой. Вот потому – спокойнее. Шагом.

Разумеется, он был абсолютно прав. К правому флангу я подошел не спеша, позволив себе даже слегка прихрамывать, поднялся на приступку и, оглядев покрытое припорошенной снегом зеленью озимых всходов поле, остановил взгляд на приближающейся к нему сквозь пелену метели багряно-буро-серебряной лавине кавалеристов, великолепных всадников на разгоряченных конях. Вне всяких сомнений, для нас было бы куда лучше, успей колышущиеся на ветру хлеба подняться повыше. Сейчас они не скрывали из виду ни свиней, пущенных в поле Аттено, ни даже длинных волн там, где пшеницу тревожили тянувшиеся за свиньями канаты в палец толщиной, связывавшие их попарно. Я опасался, как бы они, в большинстве своем крупные, матерые кабаны, связанные друг с дружкой, не передрались меж собой, но, очевидно, отсутствие поблизости маток вкупе с длиной канатов предотвратили или по крайней мере отсрочили сей нежеланный исход.

Вдруг нечто – возможно, волнение среди женщин и стариков вдоль стен – заставило меня оглянуться, повернуться на север. С холмов, едва различимая сквозь метель, двинулась пехота сольдовцев. Глядя на темные ручейки марширующих, я почувствовал, что понимаю, каким образом Инклито вынудили оставить целый ряд прекрасных оборонительных позиций. Должно быть, в начале войны сольдовцы выставили по тысяче бойцов на каждую нашу сотню, а сейчас, оглядывая наступающих с приступки, я готов был поверить, что их превосходство достигло тысячи против каждого десятка.

– Мастер? – окликнула меня подошедшая Адатта.

Ее волосы и даже пышные ресницы вокруг изумительных глаз густо припорошил снег.

– Меня полковник прислал, Сфидо. Если нужно, он готов выделить часть бойцов на укрепление этого фланга.

Я указал в сторону холмов.

– Да, сударь, вижу. Уверена, он тоже все понимает.

– А я, Адатта, смотрю на них, смотрю и не устаю удивляться: как только вам, жителям Бланко, хватило смелости пойти наперекор им и их дюко.

Адатта молчала так долго, что я, отчаявшись дождаться ответа, вновь устремил взгляд в сторону наступавшей пехоты.

– Мы, сударь, сами себе пишем законы, – нарушив паузу, заговорила она. – В Корпо. И многие из нас еще помнят, каково в Грандечитте, при прежних порядках, жилось.

Я вновь повернулся к ней.

– И ты тоже, Адатта? С виду не скажешь...

– И я тоже, сударь.

– Не верю. Двадцать лет назад ты, надо думать, еще ходить-то не выучилась.

– Благодарю, сударь. А знаешь...

– Что?

– Генерал Инклито сейчас расхаживает вдоль стен, сударь, разговаривает со всеми. Может, и тебе бы не помешало?

– Кто попросил тебя об этой подсказке? Он сам или полковник Сфидо?

– Нет, сударь. Только что пришло в голову.

Я указал широким взмахом руки на длинную редкую цепь стариков и мальчишек в потрепанных, рваных плащах:

– У нас здесь нет стены, капитан.

– Нет, сударь. Только вот эта ограда да длинный ров.

– Вот именно, только ограда да ров. Полковник Сфидо предлагает прислать им подкрепление за счет собственных, и без того невеликих сил. И, надо думать, прислал бы не только мужчин, но и женщин. Пошла бы ты к нам, капитан, получив подобный приказ? Встала бы здесь, на краю длинного рва с пулевым ружьем, выстояла бы, дожидаясь, пока атакующая кавалерия не подойдет на выстрел?

(Стоило мне закончить – этого мига я, дорогая моя Крапива, не забуду до самой смерти, – сердце в груди так и замерло: по-моему, кавалерия Сольдо миновала первый из натянутых у самой земли канатов, а это, вне всяких сомнений, значило, что его заметили среди озимых и разрубили, пока я беседовал с Адаттой, и тем же манером могут порубить остальные.)

– Конечно, сударь.

Я нервно сглотнул, понимая, что позабыть о всадниках в багряных мундирах, готовящихся налететь и смять нас, не сумею при всем старании.

– Допустим, я прикажу тебе – одной тебе – встать туда прямо сейчас. Исполнишь ли ты приказ, капитан Адатта?

– Конечно, – повторила она. – Мой сын тоже там, сударь.

– Вот как... Нет, капитан, мне идти вдоль стен следом за генералом Инклито незачем. Обойди бойцов сама. Лучшего примера храбрости не придумаешь.

Издали донеслось серебристое, звонкое пение горна.

Адатта сняла с плеча пулевое ружье.

– Вот и они, мастер. Спускайся-ка лучше вниз.

Вражеская кавалерия перешла на галоп, и почти сразу же две дюжины лошадей рухнули наземь под ноги задним. Римандо лихорадочно замахал мне, но я, пусть даже вполне разделяя его чувства, отрицательно покачал головой.

– Стреляйте же! Почему они не стреляют? – выдохнула Адатта.

Тут первый канат действительно разрубили, а может, он просто лопнул, и вперед устремились новые всадники в пурпуре и багрянце. Некоторые на скаку рубили саблями озимую пшеницу, а один из них на моих глазах величаво, плавно перемахнул через упавшую вместе с всадником лошадь. Еще двое рухнули наземь почти одновременно, и над пшеничным полем столь же отчетливо, как сигнал горна, разнесся злобный, возмущенный визг свиней Аттено.

Мальчишки открыли огонь. За нестройным ружейным залпом последовал глухой лязг сотен передернутых затворов, выбросивших сотни стреляных гильз и вновь скользнувших вперед, досылая в сотни патронников сотни новых зарядов.

Адатта настойчиво дернула меня за штанину брюк, привлекая к себе внимание.

– Теперь пора? Можно, сударь?

Я кивнул, имея в виду, что ей самое время вернуться к стенам, однако она помчалась вдоль цепи мальчишек, подбадривая кого парой слов, кого хлопком по плечу, и задержать ее мне возможности не представилось.

Минуту, если не более, мне казалось, что вражеская кавалерия вовсе не доберется до нашего длинного рва. Преграда из натяжных канатов, как и было задумано, замедлила наступление, причем дюжины лошадей переломали ноги. Кроме того, лавину сольдовских кавалеристов вновь и вновь атаковали значительно уступавшие ей числом кабаны Аттено, и вскоре обе стороны разъярились настолько, что всадники один за другим принялись, осаживая коней, палить по кабанам, хотя рядом гибли под нашими пулями их товарищи.

Затем некий отважный штурмовик практически в одиночку вырвался из общей массы и галопом помчался к нашей цепи. Увы, его конь, перепрыгнув последние натяжные канаты, всего-навсего рухнул вперед головой в заваленный снегом ров.

В тот же миг живая изгородь словно бы взорвалась. Из кустов полетели звезды, среди коней заплясали алые и лазурные, оранжевые и желтые вихри огня, скуля, свистя, визжа, завывая, а после, отплясав, отскакав свое, рассыпаясь снопами летучих искр в облаках разноцветного дыма.

– Бух – делать, – важно объявил Орев, устраиваясь на моем посохе. – Лошадь... идти. Идти... дыр-ра.

Впрочем, он вполне мог выразиться несколько иначе: расслышать его сквозь треск фейерверков оказалось довольно-таки нелегко. Вдобавок, в то время мне было просто не до него и его речей. Мимоходом порадовавшись случаю согреть пальцы, я сунул азот Гиацинт за брючной пояс и тут увидел бегущего ко мне Римандо. Спустившись с приступки, я невозмутимо (надеюсь) двинулся ему навстречу, не забывая картинно взмахивать посохом и с каждым шагом вонзать его в снег так твердо, что устроившийся на нем Орев всякий раз вздрагивал, хлопал крыльями и, наконец, предпочел перебраться ко мне на плечо.

– Не пора ли и нам открыть огонь, сударь?! – еще издали крикнул Римандо.

Я подошел к нему ближе и лишь после этого негромко сказал:

– Лейтенантам еще позволительно бегать, капитан. Капитану же следует идти.

– Так точно, сударь! – Остановившись, он вытянулся в струнку и отсалютовал. – Не пора ли нам открывать огонь, сударь?

– Вы взяли на прицел поле позади движущейся к нам пехоты, как я велел?

– Так точно, сударь!

– В таком случае открывай огонь, как только бегущая вражеская кавалерия отхлынет туда.

– Они уже там, сударь! – доложил Римандо, махнув рукой в сторону севера.

– Значит, пора. Открывай огонь.

Римандо развернулся и, крича на бегу, бросился к спрятанной в стоге сена пушке, но как бы быстро он ни бежал, мне показалось, что грохот выстрела прозвучал лишь долгое-долгое время спустя. От первого выстрела сено немедля вспыхнуло, так что половине расчета пришлось гасить пожар, пока огонь не добрался до боеприпасов, оставив при орудии только наводчика да заряжающего.

Вскоре после этого заговорила и пушка, спрятанная в амбаре: похоже, ее наводчик, услышав выстрел первой, еще раз проверил направление и угол прицеливания, прежде чем дернуть спусковой шнур. Спустя еще миг громыхнула пушка, укрытая в лесу у реки, самая большая и установленная дальше всех, да столь басовито, что мне показалось, будто я чувствую дрожь земли под ногами.

После я перестал примечать, какая из пушек когда палит по врагу и которая наносит силам противника наибольший урон. Инклито послал на дерево перед домом офицера, чтоб тот подавал оттуда сигналы касательно сих вопросов при помощи черного с желтым флага на древке, но я, хотя мне загодя объяснили, что означают два взмаха над головой, что – четыре отмашки вниз, а что – все прочее, успел благополучно забыть большую часть условных сигналов. Что б ни сигналил дозорный, наши снаряды рвались среди врагов, вонзаясь в каменистую почву и поднимая ввысь фонтаны охряной пыли пополам со щебенкой, казавшиеся мне, поспешившему к цепи женщин и стариков вдоль стен из мешков с землей, совсем крохотными, но, несомненно, несшие гибель тысячам перепуганных сольдовских штурмовиков и сотням обезумевшим от ужаса лошадей.

– Бух... опять бух, – пробормотал Орев.

– С виду неплохо! Не так ли, мастер Инканто? – широко улыбнувшись, окликнула меня крепко сложенная, плечистая девушка.

– Хочешь не хочешь, а кавалерию нужно уничтожить, прежде чем они отважатся на вторую попытку, – кивнув, ответил я столь же серьезно, как отвечал бы Инклито.

– Ну да, теперь-то они, наверное, знают обо всех наших хитростях.

– Именно, а фейерверки у нас, надо думать, уже на исходе.

Разговаривая с ней, я прикидывал, сумею ли перебраться за ее стену, и вспомнил, как лез через баррикаду Маттака на Золотой, однако на той стороне меня поджидал вовсе не предупредительный душегуб в чине сержанта, готовый подать мне руку, а всего-навсего глубокий ров, полный снега.

– Мы победили! – воскликнула еще одна из женщин.

– Пока нет, – покачав головой, сурово сдвинув брови, возразил я, – но победим непременно.

Лежавшие у подножья стены трупы казались чем-то наподобие призраков. Убитые женщины, не мигая, взирали в небо; седые (вернее, белые) бороды стариков алели на фоне снега, окрашенные их собственной кровью. Некогда Чистик вывесил за окно камеры Хузгадо нижнюю рубаху, но та нижняя рубаха была так же красна, как бороды стариков, а на мне не имелось никакой – ни красной, ни белой, хотя в столь холодный ветреный день шерстяное исподнее мне очень бы пригодилось.

– Они же снова на нас пойдут, верно? – заметила еще одна женщина, со стянутыми белым лоскутом волосами, стоявшая возле дощатого ящика с патронами к пулевым ружьям.

Я велел ей отдать мне лоскут, привязал его к посоху и направился к краю стены, туда, где мы, по настоянию Сфидо, оставили узкий проход между стенами и рвами.

– Тебя же пристрелят! – крикнул кто-то (кажется, первая из женщин, с которыми я разговаривал) мне вслед.

– Бух – нет, – забеспокоился Орев.

Казалось, каждый новый шаг дается труднее прежнего. Дойдя до намеченной со стены на глаз середины, я понял, что просчитался, и боязливо, шаг за шажком, двинулся дальше, размахивая белым флагом в знак одного и только одного намерения. Взмах, еще взмах, еще... Не то ли же самое чувствовала майтера Мрамор, пока я, укрывшийся в относительно безопасном месте, глядел вслед ей, твердым шагом приближавшейся к вилле Крови?

– Да, у меня же в кармане новый глаз для нее лежит, – сообщил я Ореву. – Ну, для майтеры Мрамор. Надеюсь, майтеру Мрамор ты помнишь?

– Железная девочка.

– Именно. Именно. Если меня убьют, придется тебе новый глаз ей отнести. Вот этот, видишь?

Вынув глаз из кармана, я показал его Ореву.

– Человек... идти, – каркнул он. – Стр-релять – нет.

Действительно, навстречу нам шагал полковник Терцо, вместо белого флага державший в руке иглострел.

– Вы, не щадя, убиваете и наших людей, и коней, – сказал он.

– Мы с радостью прекратим, – виновато, словно оправдываясь, заверил его я, – как только вы предоставите к сему хоть какой-нибудь повод.

– Мне следовало бы пристрелить тебя на месте!

– Ну это мне не впервой...

Ответ этот поразил Терцо куда сильней, чем я думал: ствол иглострела в его руке задрожал, а лицо заметно (хотя нас еще разделяло изрядное расстояние) побледнело.

Остановился я лишь после того, как мы оказались лицом к лицу, будто пара приятелей, беседующих посреди улицы. Здесь грохот рвущихся снарядов сделался гораздо громче, а выстрелы тяжелых пушек, выпускавших их один за другим, наоборот, поутихли, обернулись чем-то наподобие далекого грома, но я, склонив голову на сторону, внимал пению Взморник, доносившемуся из-за моря сюда, в царство сухой стерни, дыма и смерти.

– Сюда меня выслал не дюко, – зло прорычал Терцо. – Не дюко и не генерал Морелло. Я пришел сам, из дружеских чувств к тебе.

Я кивнул в знак благодарности.

– Ты, в нарушение законов войны, вывел артиллерию за пределы поселения. Попадешь в плен – будешь расстрелян, и я счел долгом предупредить тебя об этом.

– Я и не знал о существовании подобных законов, – признался я. – Где же они записаны и в каких судах признаны?

– О них всем известно!

– То есть ты ищешь некий благовидный предлог для расстрела пленных, с которыми хочешь покончить. И, видимо, поступаешь так далеко не впервые.

– Инканто, в течение часа мы снова ударим по вам, и вы... – Оборвав фразу, он воззрился на меня в изумлении: – Ты вправду слышишь такое, чего не слышу я?

– Песня... петь, – подсказал Орев.

Так я и сделал – запел, повторяя интонации и произношение Взморник в меру весьма скромных способностей. Чего только ни слышалось в ее пении – плеск волн, зловещие крики морских птиц, печальные посвисты ветра...

– Это – на языке Соседей, тех, кого вы называете Прежним народом, – пояснил я, расплакавшись, а посему не в силах более петь.

– Я же... я же, – начал Терцо, но тут же запнулся. – Такое чувство, будто я тоже вот-вот услышу...

С этим он, пораженный, умолк.

Я опустил руку ему на плечо.

– Прислушайся и тоже услышишь ее. Кто воистину слушает, обычно слышит.

И вправду, мелодию он явно услышал, иначе не уставился бы на меня, вытаращив глаза.

– Это Взморник... а поет она за морем, далеко, в совершенно иных краях. Слушай же, слушай... и поневоле услышишь.

Вторя Взморник, я пропел еще несколько строк на языке тех, кого Мора некогда назвала «жителями того поселения»:

– В нашем домике милом, за блестящими окнами, ждал я волны, что останки твои принесет... Ляг же здесь – здесь, подле меня, в темноте... дай пробудить к жизни труп, который тобою зову...

Не совсем верно, конечно, однако точнее мне на Общем Языке не передать.

Терцо, не дослушав меня до конца, сорвался с места и со всех ног припустил к собственным позициям.

* * *

До нас добрался представитель Новелла-Читты! Принесенные им вести столь хороши, что я даже побаиваюсь доверять их бумаге. Зовут его Легаро, ростом он высок, с сединой в волосах, держится с немалым достоинством, а себя называет асессором – одним из асессоров, управляющих их поселением.

– Значит, ты и есть мастер Инканто, – заговорил он, после того как нас представили друг другу, едва ли не с опаской пожимая поданную мной руку. – Донна Мора и ее консорт многое о тебе рассказывали.

– То есть она у вас? – спросил я. – Знаю, она жива, но все ли с нею в порядке?

– Девочка... цела? Стр-релять – нет? – поддержал меня Орев.

– Цела, невредима, – заверил нас Легаро, – и за стенами одного из фортов Новелла-Читты ей ничто не грозит. Однако мне следует сообщить обо всем этом дюко, ее отцу. Здесь ли он?

– Уехал с одним из патрулей, но в течение часа должен вернуться, – ответил я и велел Ореву, отыскав Инклито, передать, что к нам прибыл некто с известиями о его дочери.

– А ты – его брат, дядюшка донны Моры?

– Ну, если она удостоила меня этакой чести, отказываться от сего попросту неучтиво. Какова она собой? Высока ростом, крепка, довольно смугла, вот здесь родинка? – уточнил я, коснувшись пальцем щеки.

– Да, – кивнул Легаро, – весьма величественная, решительная юная дама. Произвела немалое впечатление на всех и каждого. Однако... – Тут он, склонившись ко мне, перешел на доверительный шепот: – Правда ли, что дюко Инклито женится на девушке из Новелла-Читты?

– Намерен, определенно, однако церемония состоится лишь по завершении войны.

Еще кивок:

– Естественно. Понимаю.

– Зовут ее Тордой, но кроме того, что она наделена изрядной грацией и красотой, а еще состоит с ним в дальнем родстве – дочь вдовы брата матери, или что-то подобное, – мне о ней ничего не известно. Инклито уже многие годы вдов... но о сем ты, несомненно, слышал от донны Моры.

– О да. И должен сообщить: пусть даже я прибыл сюда один, не считая слуги, следом за мной, невдалеке, идет наша орда. Под ружьем у нас четыре с половиной сотни человек. Понимаю, по вашим меркам сила невелика, но, уверяю, прекрасно вооружена и обучена.

Я, поблагодарив его, сказал, что любые подкрепления, какие сумеет обеспечить Новелла-Читта, придутся нам очень кстати.

– Мы ожидали обнаружить Бланко в осаде и надеялись достичь чего-либо, ударив по осаждающим с тыла, – с улыбкой, потирая руки, пояснил он. – Представь же себе наши чувства теперь, когда вы победили! Будь добр, расскажи о вашей победе. Я, видишь ли, разговаривал со штурмовиками обеих сторон. Всякому встреченному отряду приходилось доказывать, что я не из Бланко и не из Сольдо, и в ходе бесед мне посчастливилось узнать немало нового. Насколько я понимаю, орду Бланко возглавили вы с братом?

Я, как сумел, объяснил, что командовал нами Инклито, а сам я попросту развернул на позициях свежие силы, приведенные мною из Бланко, и старался помогать ему по мере возможности.

– И пушки, пушки! Это ведь ты вывел орудия в поле?

– Мне объясняли, что это против военных обычаев, но...

– Это слишком опасно. То есть обыкновенно считается слишком опасным, однако с победой, разумеется, не поспоришь. Теперь же, будь добр, расскажи обо всем происшедшем. Во всех подробностях. Я ведь узнавал о сражении по крупицам и очень, очень хочу услышать полный, связный обзор событий! Вы ведь разбили драгунов, уничтожили лейб-гвардию дюко Ригольо?

И я описал ему всю нашу авантюру, в чем мне весьма помогла незавершенная хроника, изложенная выше. Закончу ее, когда снова возьмусь за перо, и, может статься, сумею найти подходящее место для пары слов о собственных приключениях на Зеленом, каковые, вообще-то, и взялся описывать изначально.

XVIII. Финал и после

Новая атака сольдовцев последовала спустя четверть часа после моего разговора с полковником Терцо. Вражеские штурмовики волной, со всех ног бежали вперед, падая на стерню, стреляя, вскакивая и вновь устремляясь к нам, пока не полегли все до единого. За первой волной последовала вторая, за второй – третья...

...а после атаки более не возобновлялись.

Считаные недели тому назад мне довелось увидеть массированную атаку ханьцев. Поле боя почернело от наступавших, и всякий штурмовик, поразив одного, видел, как на месте убитого появляется новый боец, а на его месте – новый, а на его месте – новый... как люди сменяют друг друга, словно разбивающиеся оземь капли дождя! Возможно, после этого зрелища сольдовские штурмовики и показались мне куда менее грозными, чем в действительности? Нет, в мужестве и дисциплине им не откажешь, но поначалу я опасался, что их атака – всего лишь отвлекающий маневр, а наконец осознав, что новой атаки не будет, испытал ни с чем не сравнимое облегчение. Конечно, бегать и прыгать, как в молодости, наши ветераны уже не могли, однако, буде возникнет нужда, вполне могли, укрываясь за стенами, вести огонь хоть до вечера – и выстояли! Некоторые из женщин, я замечал, так и не отвыкли жмуриться, нажимая на спуск, но это уже не имело особого значения, а если кто-то без стеснения плакал, так ведь и мне слезы застилали глаза.

Вторая волна докатилась до самых глубоких рвов перед нашими стенами, и несколько атакующих, спрыгнув вниз, попытались вскарабкаться на противоположную сторону, однако предприятия более безнадежного мне не под силу даже вообразить. Одного я как следует приложил по темечку навершием посоха и тем самым спас его от гибели: еще полсекунды, и ему наверняка вышибли бы мозги пулей.

Третья, последняя волна, по-моему, остановилась не менее чем в получейне от нас. Там составлявшие ее штурмовики дрогнули, всколыхнулись, паля и падая, а недолгое время спустя развернулись и устремились назад.

Инклито повел за ними в погоню резервы, нашу немногочисленную кавалерию – большей частью мальчишек и штурмовиков, вместе с ними оборонявших холмы. Вскарабкавшись на одну из наших стен, как незадолго до этого на приступку, и глядя им вслед, я опять пожалел о простенькой – пара линз, бронза да дерево – подзорной трубе, оставленной дома, на Ящерице. Горохом высыпавшая из холмов, орда вновь исчезала меж ними, преследуемая не столько нашим резервом, сколько размашисто шагавшими следом разрывами снарядов наших тяжелых пушек, далекими пятнышками угрюмо-черного дыма да недолговечными фонтанчиками пыли, казавшейся издали чем-то вроде желтоватой, словно моча, воды.

После этого из дел насущных нам осталась только зачистка. Немногие уцелевшие сольдовцы сдались – их следовало собрать вместе и обыскать, изъяв припрятанное оружие, а наших раненых перевязать, организовать уход, устроить как можно удобнее. Двое из стариков, согласившихся еще раз встать на защиту поселения, оказались врачами. Один из них, осмотревший и заново перевязавший мою рану за день до нынешнего сражения, получил ранение сам: сольдовская пуля так скверно размозжила его правую руку, что ее пришлось отнять едва ли не по плечо. Когда же с этим было покончено, он принялся помогать остальным, делая, что возможно, левой рукой и командуя женщинами, которых счел обладающими склонностью к врачеванию.

Одним словом, наше положение оказалось отнюдь не радужным, однако раненым сольдовцам пришлось куда хуже, поскольку внимания им мы, пока не управимся с собственными пострадавшими, уделить не могли. На нашей стороне преобладали ранения в голову, руки, плечи, и в этом смысле нам, можно сказать, повезло, так как многие из пострадавших женщин самым трогательным, самым непреклонным манером возражали против срезания с тела платьев и нижних рубашек, а ведь без этого зачастую было не обойтись.

Погибших мы уложили как можно благочиннее, за неимением лишних простыней с одеялами прикрыв их сеном, соломой и хворостом. К тому времени недолгий пасмурный день завершился, а с наступлением сумерек закончился и снегопад. Теплее вот, к сожалению, не стало – скорее, наоборот; на холоде раненые (особенно раненые сольдовцы) умирали один за другим, а мы, остальные, еле двигались от усталости. Немногим хватило сил разложить костерки и поужинать неприкосновенным запасом, обнаруженным при убитых сольдовцах. Большинству, и мне в том числе, хотелось только улечься – где угодно, лишь бы прилечь – и уснуть.

Едва я собрался удалиться в крестьянский дом, к нашему лагерю вышел первый отряд из поселения. Составляли его, большей частью, бойцы, защищавшие холмы вместе с Инклито – другими словами, те, кто бежал, в девяти случаях из десяти побросав оружие, чтоб укрыться за стенами Бланко. Не сомневаюсь, многие прошли через наши позиции, либо обогнули их стороной всего день-другой тому назад. Среди них оказалось и несколько офицеров. Этих я объявил арестованными, велел связать им руки, взять под охрану и усадить на снег, вместе с пленными сольдовцами, а остальным приказал взять пулевые ружья (благо оружия у нас теперь имелось в избытке) и присоединиться к нам.

Как только мы управились с первой группой, к нам явилась вторая, а к тому времени как мы разобрались и с ней, подошла третья. Наконец мы со Сфидо, не в силах даже разговаривать, удалились в дом, и, к немалому собственному удовольствию, обнаружили, что старуха-хозяйка затопила в нашей комнате печь. Сфидо уснул немедля, но я, обнаружив, что, несмотря на усталость, заснуть не могу, сел к столу, написал о том, как заметил в наших рядах мальчишку, весьма похожего на Шкуру с Копытом, затем поднялся, подошел к двери хозяйской спальни и, не услышав внутри дыхания старухи, постучался, однако ответа не получил.

Возвращаясь в отведенную нам комнату, как можно мягче переступая через тела множества спавших, устроившихся на полу поверх одеял, я услышал где-то вдали стрельбу, визг и вопли. Тут же подняв тревогу, я со всех ног, хотя искренне полагал, будто не в силах даже идти, устремился наружу и сделал в жарком бою, вспыхнувшем в темном лесу у реки, все, на что только хватило голоса вкупе с азотом.

Как мы впоследствии узнали от взятых в плен, менее сотни лейб-гвардейцев дюко отыскали место, где смогли перейти реку вброд, по горло в ледяной воде, подняв пулевые ружья с патронташами над головой. Невольно думаю: если бы предводители орды Сольдо измыслили и предприняли такую затею, сохранив орду в целости, дела для нас обернулись бы крайне скверно. На протяжении битвы я постоянно опасался попыток повторной атаки на наши позиции с правого фланга – либо силами свежих кавалерийских частей (откуда мне было знать наверняка, что у сольдовцев таковых нет?), либо пехотой. Две сотни человек с той стороны действительно не на шутку затруднили бы наше положение, а в каждой из трех волн, атаковавших с фронта, бойцов насчитывалось куда больше!

Минуту назад, улегшись навзничь, взглянул на звезды. Сколь же они холодны, сколь прекрасны, сколь далеки! Зеленый, как раз уходящий за горизонт, с виду кажется таким же холодным и почти таким же далеким, однако его изнурительной влажной жары я не забуду до конца жизни. Здесь нашим раненым грозила смерть от боли и холода, а там в любую царапину сразу же проникало множество неведомых хворей. Как ярко я помню те гниющие раны! Товарищи умирали, но гниль в их ранах продолжала жить, киша синими с желтым слизнями и полосатыми тварями, напоминавшими крохотных кальмаров...

Да что там раны! Стоило поднести к губам чашевидный лист с дождевой водой – глядь, в воде уже полным-полно тоненьких, точно нити, зеленых червей.

А вон, высоко в небе, Круговорот – еще одно холодное царство удушливой жары, и я бродил по нему ночами, тянувшимися дни напролет...

Ночами, во тьме, не видя над головой ни сих манящих звезд, ни сияния небесной тверди.

Знаю, Крапива никогда этого не прочтет – и, мало этого, сам спрятал бы от нее рукопись, сиди она сейчас рядом, по правую руку, – однако ж послать ей весточку, передать письмецо с Оревом, мне, при желании, отнюдь не заказано, верно? Мысль эта постоянно приходит мне в голову и изгоняется прочь с тех самых пор, как он по моей просьбе летал на поиски Взморник. Заговорив с нею, я не стал бы сообщать, что пока жив, поскольку это лишь исполнит ее ложных надежд; скорее, напомнил бы: Иносущий, бог, положивший начало нашему роду в каком-то неведомом круговороте короткого солнца, обращающемся вокруг одной из мириадов звезд, которыми я любуюсь сию минуту, существует и посейчас, в равной мере для нас обоих.

Должно быть, некогда здесь его, уж не знаю, под каким именем, чтили Соседи. Свершив ради спокойствия Инклито жертвоприношение и выяснив, что Мора жива (теперь это подтвердил и Легаро), я жаждал добрых вестей и благосклонности высших сил не меньше, чем сам Инклито. Надеюсь завтра – а если не завтра, то как-нибудь вскоре, на днях – отыскать в здешних холмах их алтарь. Не найдется, построю сам и там принесу ему, Иносущему, жертву. Или просто поклонюсь безо всяких жертв – знаю, это куда скорее придется Ореву по сердцу.

* * *

Еще новости, и снова добрые превыше всяких надежд, но, прежде чем писать о них, нужно (как я и замышлял накануне вечером) отметить, что наутро после баталии мне пришлось принять сразу несколько непростых решений. Верно я рассудил или нет, сказать не могу до сих пор. Суди уж об этом сама, дорогая Крапива... или ты, незнакомый читатель, кто бы ты ни был.

Сфидо настойчиво уговаривал меня последовать за Инклито всеми нашими силами. Утверждая (и, на мой взгляд, нисколько не ошибаясь), что войну в действительности нельзя считать выигранной, пока противник не лишен способности воевать подчистую. По его словам, даже сумев настичь врага и навязать ему бой, Инклито не обязательно сможет разбить и уничтожить настигнутых – весьма вероятно, для этого потребуются все наши бойцы, хоть мужчины, хоть женщины, способные нажимать на спуск.

Тем временем Римандо убеждал меня отправить всех женщин назад, в Бланко, с тяжелыми орудиями, поскольку пушек с собою в холмы явно не уволочь, как бы ни пригодились они там на случай столкновения с сольдовцами. В Бланко же, напоминал он, пушки окажутся бесполезны без бойцов на стенах, а в решительную, неудержимую атаку на врага женщины не пойдут, какие бы приказания я им ни отдал. Не пойдут, однако под началом знающего командира прекрасно смогут оборонять поселение, а оборона ему необходима как воздух, поскольку, потеряв поселение, мы лишимся всего. Что ж, по крайней мере, в последнем он был абсолютно прав, но...

Но, поблагодарив обоих за советы, я, как обычно, принял решение сам.

Во-первых, сбыл с рук остатки денег, собранных нами в Бланко. Выпускать их из виду я не осмеливался, и, памятуя о тяжести сундука, где мы со Сфидо хранили их, рассудил, что от денег лучше всего избавиться, прежде чем наши силы снимутся с лагеря. Собрав всех бойцов, я объяснил, что уже выдал наемникам жалованье за полмесяца и разделил остаток между всеми, бившимися накануне, причем офицерам – двойную долю, а каждому из обычных штурмовиков досталось почти столько же серебра, сколько наемникам.

Затем я, твердо решив выступить лучше, чем в первый раз, произнес еще одну речь. В которой объяснил, что орудия необходимо оттащить назад, в Бланко, а поскольку волов мы съели, тащить их придется силой человеческих мускулов, если, конечно, нам не удастся найти новых волов либо мулов. С другой стороны, сказал я, Инклито, дабы закрепить одержанную нами вчера победу, наверняка потребуется вся возможная помощь. Посему желающие вернуться в Бланко вольны идти. Пусть под началом майора Адатты (повышенной мною в звании не сходя с места) и капитана Римандо помогут отвезти в поселение пушки, отконвоируют пленных, а после обороняют поселение, буде враг разобьет Инклито в холмах.

– Ну а что до нас с полковником Сфидо, мы вернемся в холмы, дабы предотвратить сей нежеланный исход. Кто пожелает пойти с нами – милости просим.

Присоединиться к нам пожелали все пришедшие из поселения после вчерашней битвы, примерно треть женщин, мальчишки, не взятые с собою Инклито, и две трети стариков-ветеранов. Могу лишь сказать, что все три группы изрядно меня удивили. На второй день мы догнали Инклито, а об остальном – по крайней мере, о самых важных событиях – я уже написал.

Ну а теперь о добрых вестях. Мы взяли в плен дюко, генерала Морелло и полковника Терцо. Все трое переоделись в мундиры рядовых штурмовиков лейб-гвардии дюко, но отношение к ним со стороны других пленников (один плюнул дюко в лицо) привлекло внимание Сфидо. Сейчас мы, в сопровождении четырех конных, везем всех троих в Бланко. Сегодня заночуем под открытым небом, однако завтра я надеюсь вернуться к месту сражения: хотелось бы кое-что проверить на опыте.

* * *

Имел разговор с дюко. Какой же он выдающийся человек! И как же я, остолоп, не догадался об этом давным-давно?!

Подобно Мамелхве, дюко оказался одним из спящих. Я полюбопытствовал, не знал ли он ее, хотя до ответа на сей вопрос мне, будь я в своем уме, следовало додуматься самому, без подсказок.

– Возможно, я и знал твою подругу под этим именем или под неким другим, – объяснил дюко, – но точно ответить, увы, не смогу. Я ведь лишь спустя долгое время, не один год спустя, понял, что многое просто забыл, и, мало этого, далеко не все, о чем помню, происходило в действительности.

– Покидая родной круговорот, мы взяли с собой очень многих из вас, – сказал я. – Столь многих, что нам пришлось занять не одну, а две посадочные шлюпки, и то еле все поместились. Те, кто вырос в Вироне, не пожелали разделяться, поэтому все мы погрузились в одну из шлюпок. Свободные места заполнили спящими вроде тебя, а кому не хватило, разместились в другой шлюпке. Со временем наши спящие... как бы тут лучше выразиться...

– Сделались похожи на вас. Начали одеваться и разговаривать в вашей манере. Уверовали в то же самое, во что верите вы, поселенцы из Нового Вирона.

Сказать я вообще-то собирался вовсе не то, но за его предположение ухватился немедля.

– Да, такое я видел сам, и сам так поступил, – объявил дюко. – Наши воспоминания заслуживают доверия даже меньше, чем ваши. Поначалу каждый из нас старается жить, руководствуясь ими, но рано или поздно на горьком, весьма горьком опыте выясняет, что они только сбивают с толку.

Сделав паузу, он оглянулся на пленных товарищей, генерала Морелло с полковником Терцо. Разумеется, с виду оба казались спящими и, вероятно, не притворялись.

– Не хотелось бы мне, чтоб они это слышали, – пояснил дюко. – Ни к чему им. Совсем ни к чему. Да, подобные вещи более не важны, однако гордость я сохранил, хотя с радостью избавился бы от нее раз и навсегда.

– Бедняга! – посочувствовал ему Орев.

Дюко кивнул на него.

– Вот она, основная причина того, что все вокруг считают тебя, мастер Инканто, могущественным волшебником. Говорящая птица, да еще умение являться в чужие сны, как в тот, мой, и ее с собой приносить. В Круговороте подобных ей говорящих птиц не имелось, да и здесь их навряд ли много.

Пришлось объяснить, что Орев прибыл сюда именно из Круговорота, в точности как и я сам.

– Пусть так, но в Грандечитте о таких даже не слышали, это уж точно. Перед тем как твоя птица отвлекла нас, я собирался сказать, что в ложной памяти, полученной от Паса, хранились воспоминания об одном окончательном поражении... однако довольно. Довольно валить на него собственные оплошности.

С этим он надолго умолк, задумался, потирая массивный подбородок. Высоколобый, широкоплечий, с отчетливо очерченной переносицей под густыми черными бровями... пожалуй, такой человек уж точно не опустится до объяснения собственных промахов внешним влиянием!

– Я доверился Морелло. Отправился усмирять Ольмо, а его оставил здесь. Он говорил, что знает ваших людей и понимает, на что вы способны. Командиры у них, говорил, изрядно умны. Начнем хитрить, юлить, маневрировать – только спасибо скажут. Фехтовать с ними можно хоть целый день, и все без толку, но если пойти в лоб – молот, клещи, наковальня – сломим, уверял он... – Хмыкнув, дюко негромко горько рассмеялся. – Однако вы не сломались, и я должен был это предвидеть.

Я заметил, что генерал Морелло пробовал обойти нас с фланга.

– Да, но в открытую. Напоказ, рассчитывая вас напугать. И один Пас знает, что подумал, увидев, как твои бойцы, встречавшие нашу конницу редкой, растянутой цепью, не дрогнули, открыли стрельбу! Наверное, что это ты их заколдовал! – Вновь невеселый смех. – А Терцо ты внушаешь подлинный ужас. Любой разговор с тобой для него – мука мученическая... впрочем, это ты, должно быть, заметил сам.

– Бедняга! – сочувственно пробормотал Орев.

– Вот! Слышал? – На миг мне подумалось, что дюко Ригольо вот-вот заулыбается. – Сообразительная у тебя птица, мастер Инканто! Некто всегда побеждает, а значит, некто другой проигрывает, а он знай себе повторяет: «бедняга, бедняга», и забивать голову нашей беседой ему ни к чему. Эй, птичка, скажи еще раз: «бедняга».

– Нет. Нет.

– Вот! Еще расхожее выражение на любой случай. Однако... о чем, бишь, мы?

Я ответил, что рад буду побеседовать с ним о любом предмете, какой ему только захочется обсудить, поскольку сам факт сей беседы для меня – великая честь.

– Тогда давай поразмыслим о целесообразном: не стоит ли подбросить в костер еще хвороста? Я бы, буде ты так распорядишься, подбросил. Пусть даже поневоле. Однако спутанному по рукам и ногам, будто лошадь... уверен, мое положение ты понимаешь вполне.

– Бедняга!

Подбросив в костер хвороста, я снова поднес к его губам бутылку с вином, и он, надолго припав к горлышку, ухитрился утереть губы о ворот плаща.

– Благодарю. Ты крайне любезен. Знаешь ведь: именовать меня «Твое Великолепие» более незачем. К примеру, твой брат об этом даже не вспоминает.

– Инклито горд собственной невоспитанностью, – объяснил я, – и, сдается мне, вполне мог обращаться к тебе попросту «Ригольо», даже когда ты сидел на троне: подобное вполне в его характере... ну а сейчас, если и назвал бы тебя прежним титулом, то не иначе как с намерением оскорбить.

– То есть ему хватает порядочности не опускаться до оскорблений в адрес того, кто вот-вот распрощается с жизнью? Подобное встречается куда реже, чем можно подумать. Я ведь прекрасно понимаю: он мог бы попросту расстрелять меня.

– Р-резать – нет, – встревожился Орев.

– Полагаю, тебя будет судить Корпо, но смертный приговор... по-моему, вряд ли.

Дюко уныло покачал головой:

– У них нет выбора. Конечно, к власти я после всего этого уже не вернусь, и тем не менее. Тем не менее. Вдобавок уж Пасу-то ведомо... – Тут он умолк, оборвав мысль на середине. – Это ведь Пас, верно? Он у нас над богами главный?

– Нет, Твое Великолепие. По крайней мере, я так не считаю.

– Бедняга!

– Что, за живое задел? Ладно, давай о другом. Слышал, ты называешь меня «дюко Ригольо». Но к сему времени-то тебе наверняка должно было прийти в голову, что имени «Ригольо» мне изначально, сразу же после рождения, дать никак не могли!

Подобного мне в голову не приходило, в чем я и признался без околичностей.

– Звали меня Роджером. По крайней мере, так было напечатано на моем цилиндре. Роджер. Пусть и на камне так высекут, если, конечно, не пожалеют для меня камня.

Я вновь повторил, что у Бланко нет веских причин лишать его жизни.

– И тем не менее хотелось бы, если тебе удастся это устроить. Там, конечно, напишут «дюко Ригольо», и ладно, ничего страшного, но мне бы хотелось, чтоб где-нибудь приписали «Роджер». Если не трудно.

На этом дюко снова надолго умолк, с головой уйдя в размышления, но наконец встряхнулся, вскинул голову и продолжал:

– Ригольо меня называла одна знакомая, а за ней и остальные со временем подхватили. А знаешь, как я сделался дюко?

– Я полагал, Твое Великолепие каким-то манером выбрали в правители поселенцы, – ответил я.

– Дома, в Круговороте, они привыкли жить под властью дюко. Дюко всей Грандечитты. И рады были – по крайней мере на словах – избавиться от его гнета. Вот только сами собой управлять не умели. Даже не представляли, с какого конца взяться за дело. Имя «Ригольо» мне не нравилось вовсе, и посему я начал называть себя «дюко». Одному не понравилось – в зубы ему и с ног долой. Двух дней не прошло, как вокруг меня собралось с полдюжины парней помоложе, готовых любому за меня в зубы дать.

– Понимаю.

– Тогда взялся я улаживать споры. Если ты мне друг, значит, прав. Нет – решу дело в пользу слабой стороны, а тебе велю голову отрубить, если повод найду. Пара месяцев, и все в поселении сделались верными моими сторонниками.

Я, кивнув, сделал кое-какую зарубку в памяти.

– А Паса, или как там его звали, я помню великолепно. Он ведь проделывал почти то же самое, только в куда более крупном масштабе. Вставал на сторону друзей, в войнах слабых стран с сильными обычно поддерживал слабых, а дважды ему, знаешь ли, войн не проигрывали...

Внезапно ахнув, дюко протер глаза.

– Что ты такое в вино подмешал, мастер Инканто?

– Ничего, Твое Великолепие, – ответил я. – Вдобавок я сам пил его на твоих глазах.

– Нет, не в огне, а...

– Бер-регись! – каркнул Орев, в тревоге расправив крылья.

– Не в огне... над огнем!