Светлана Еремеева

Семь сувениров

* * *

© Еремеева С., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

1

Вот уже почти год, как режиссер-документалист Николай Краснов работал над фильмом о жизни и творчестве знаменитого ленинградского писателя Вениамина Волкова. Николай всякий раз подходил к съемкам обстоятельно, пытаясь не упустить ни малейшей детали. При этом он старался не переходить установленные границы. По заданию телекомпании он создавал именно те образы известных людей, к которым привык зритель. Как обычно, он подробно изучил материалы, в данном случае десять романов, четыре сборника рассказов, два сборника статей, переписку с друзьями и родственниками. Он ознакомился и со всеми широко известными фактами биографии Волкова, исследовал видеоматериалы, сохранившиеся в архиве Союза писателей, Союза журналистов и на телевидении.

Это был пятый фильм, который Краснов снимал о писателях конца советской эпохи, тех, кого было принято называть «предвестниками падения СССР». За три из четырех предыдущих фильмов Краснов получил наивысшие из всех возможных телевизионных наград. Но на сей раз все шло как-то не так, как раньше. Не так гладко. Все усложнялось и запутывалось по мере того, как Николай знакомился с новыми героями своего фильма и брал очередное интервью. Перед Красновым один за другим появлялись лица писателей, драматургов, журналистов, художников, с которыми был знаком писатель, родственники и друзья. И чем больше он общался со всеми этими людьми, тем отчетливее осознавал, что образ Волкова, который описывали одни его знакомые, никак не сходился с той личиной, суть которой пытались передать другие.

Ни с одним из его прежних героев ничего подобного не происходило. Обычно официальная версия практически совпадала с неофициальной. Здесь же создавалось впечатление, что у Волкова, по крайней мере, было два лица, резко отличавшиеся одно от другого. Первое – культовый писатель, принципиальный и честный, которого любили миллионы, особенно молодежь. Второе – зыбкий портрет непорядочного человека, способного оболгать своего оппонента, написать на него донос, испортить ему судьбу. Но на чем основывался образ этого второго Волкова? Откуда взялся этот его отрицательный лик, о котором в основном поговаривали полушепотом в среде писателей и деятелей культуры, Николай пока так и не смог понять.

К концу второго полугодия съемок фильма о Волкове Краснов стал чувствовать, что проваливается в этот новый материал, как в непроходимую топь. Отовсюду – из писем, интервью, видеоматериалов – сквозила какая-то неопределенность. Образ писателя Волкова напоминал зыбкие картинки детского калейдоскопа. Едва сложившись в целостный узор, он тут же распадался на микроны, чтобы вновь застыть в замысловатом рисунке – совсем другого цвета, формы, плотности или прозрачности.

Вениамин Волков стал знаменитым во второй половине 1980-х годов, после того как опубликовал роман, посвященный артисту балета, выбросившемуся из окна своей квартиры вследствие целой череды неприятностей и психологических переживаний. Целью писателя стало вовсе не расследование событий, предшествующих и спровоцировавших самоубийство, а изучение сложного внутреннего мира молодого артиста, чье отчаяние достигло такого предела, что заставило свести счеты с жизнью. Волков разложил на молекулы все его переживания, ожидания, мечты. Он проследил за его короткой жизнью – шаг за шагом – от роддома до последнего прыжка из открытого окна в темноту ночи. В конце концов, ему вроде бы удалось докопаться до сути, но выводы, к которым пришел писатель, были неутешительны для всех, кто брал в руки его роман.

Волков заключал, что поступок артиста был вовсе не самоубийством, а самым настоящим убийством, а убийцами были те люди, которые вольно или невольно, постепенно, день за днем, подталкивали танцора к этому шагу – от акушера, принимавшего роды у его матери (причинившего младенцу травму, из-за которой впоследствии ребенок пережил множество операций), до того из друзей, с кем танцор последним говорил по телефону перед самоубийством. Более того, ядовитые нити последствий тех невидимых преступлений, совершенных сотнями мелких безликих убийц, тянулись так далеко и глубоко, что прорывались сквозь страницы книги и впивались прямо в руки, глаза, рты ошеломленного читателя. Каждый без исключения начинал невольно осознавать свою причастность к гибели артиста. И у многих подобное ощущение вызывало неистовое негодование. На Волкова со всех сторон посыпался град критики и всевозможных обвинений. Тем не менее, возможно, именно благодаря этому всеобщему возмущению и желанию каждого лично ознакомиться с текстом романа книга стала бестселлером и получила сразу несколько серьезных литературных премий.

Ведь до «Прыжка в темноту» (так называлось это нашумевшее когда-то произведение) Волков, который работал в 1970–1980-х годах журналистом, слыл достаточно средним литератором, каких были тысячи. В своих очерках и рассказах он, как и многие творцы советской эпохи, живописал о тяжелых буднях рабочего класса, о директорах заводов, нелегком, но почетном труде учителей и врачей. И все это не имело ни малейшего успеха. Все это было написано кем-то другим, одним из... вовсе не Вениамином Волковым, каким его помнило большинство читателей уже после 1986 года.

Роман же об артисте балета стал настоящей сенсацией. Писатель словно переродился, стал другим. Или попросту пришло его время. Он поднял множество животрепещущих тем, волновавших общество времен перестройки и гласности. Но самое главное – он наметил в этом романе сверхзадачу всех своих последующих произведений: изучение психологии и обстоятельств жизни людей, переступивших черту, совершивших преступление или попавших в исключительные жизненные обстоятельства.

Но взгляд Волкова на проблемы вступивших в конфликт с законом и обществом неблагополучных граждан отличался от точки зрения на эти явления многих других его коллег той поры, подходивших зачастую к данной, актуальной тогда теме с пафосом осуждения людей, нарушивших нормы общественного поведения. Обычно подобные произведения заканчивались следующим выводом: вот что творится с нашими людьми и нашей молодежью... или (уже ближе к 1990 году): вот до чего довели наш народ коммунистическая партия и советское правительство...

Волков же показывал асоциальных людей как своего рода индикаторы того, что происходило с человеком (в глобальном смысле этого слова) на сломе эпох... Его не интересовал исключительно советский человек. Его внимание привлекал новый человек как таковой. И не какой-то отдельный человек, а человеческое общество в целом, но рассматриваемое им не как безликая масса, а как плотная сеть взаимозависимых сингулярностей или индивидуальностей.

Волков неоднократно ссылался в своих произведениях на западные социологические исследования, обращался к примерам из американских и европейских документальных фильмов того времени: о преступности, наркомании, неустроенности молодежи, свободном хождении оружия. Он также приводил в пример результаты отечественных исследований, обращался к документальным фильмам Юриса Подниекса, Станислава Говорухина, к расследованиям Александра Невзорова, к пьесам драматурга и журналиста Юрия Щекочихина, к сценариям Александра Баранова, к художественным фильмам Валерия Рыбарева, Карена Шахназарова, Сергея Соловьева, Рашида Нугманова. Апеллировал он также к видеоклипам Виктора Цоя, Бориса Гребенщикова, Сергея Курехина, короткометражным фильмам Юрия Юфита и его некрореализму.

Люди (общество в целом, в глобальном понимании этого слова), заключал Волков, постепенно черствели, становились злыми, агрессивными, нетерпимыми ко всему, что казалось им иным, другим, нелогичным. Одни из этих людей требовали абсолютного подчинения принятым нормам закона, другие же, наоборот, не менее остервенело требовали эти самые нормы не соблюдать – свергнуть, заменить на новые нормы, требовали свободы. Общество не просто находилось в состоянии внутренней диалектики, оно буквально взаимоуничтожалось изнутри.

Режиссер Краснов, занимаясь творчеством Волкова в середине 2010-х, прекрасно осознавал, что именно в те далекие годы пытался понять писатель, о чем пытался предупредить. Он говорил о том времени, в котором уже жил Краснов, и о тех людях, которые его окружали. Волков предчувствовал наступление эры постчеловека, общества позднего постмодерна, эпохи перенаселенной, тесной планеты, где человек как единое целое задыхался как бы внутри самого себя. Он показывал людей, постепенно отрывавшихся как друг от друга, так и от старых ценностей (религии, старого института семьи, уважения к старшим, жизни по десяти заповедям – в общем, от всех этих старых банальностей) и медленно сраставшихся с миром, в котором, как принято считать, больше нет Бога, в котором большой процент населения – атеисты или агностики, в котором нормой становилось проживание мужчины и женщины вне брака, в моду входил гомосексуализм, а технологии все интенсивнее вытесняли человека из разных сфер деятельности.

Наркоманы, представители субкультур, хулиганы, серийные убийцы – все эти деклассированные элементы были в те годы исключительной формой реакции на агрессивность всего общества в целом. Они были крайним отклонением от нормы, парадоксом, но не отделялись Волковым от всего остального общества. Они были болезнью общества – нарывом, опухолью, гангреной, от которой хотелось избавиться, но совершенно очевидно, что излечиться от подобных форм недуга было возможно лишь с непоправимыми потерями для всего организма в целом.

После «Прыжка в темноту» Волков писал о наркоманах, алкоголиках, проститутках, представителях субкультур. При этом Волков описывал судьбы в основном реально существующих людей. Параллельно с описанием достоверных фактов их судеб старался воспроизводить (насколько это было возможно) картины внутренней жизни этих людей – их переживаний, сомнений, фантазий, сновидений.

Он ездил в психиатрические больницы, исправительные заведения, тюрьмы, женские колонии, колонии для несовершеннолетних. По возможности общался либо со своими потенциальными героями, либо с теми, кто за ними надзирал. Он старался доказать, что большая часть вины за преступления или страшные проступки этих людей лежала на плечах всего общества в целом. Сами люди были виноваты в том, что эти преступники, наркоманы, извращенцы стали такими. Только нетерпимость, разъедающая кислота ненависти со стороны социума (включая семью, школу, вузы, работу), порождала страшного монстра, в которого превращался человек со слабым характером или пошатнувшейся психикой.

Многие критики Волкова не понимали и не принимали его философии, его нового, чересчур откровенного взгляда на современного человека, набрасывались на него с обвинениями в человеконенавистничестве. А кто-то говорил и о том, что все, о чем писал Волков, было банальным, заезженным, устаревшим. Мол, о том, что все общество в целом ответственно за отдельного человека, говорили еще со времен Достоевского и Толстого. И нечего было открывать Америку. Волков же настаивал, отвечая на критику, что подобного сдвига, подобных изменений в глобальном человеческом обществе еще не было за всю его современную историю. И дело было вовсе не в ответственности всего человечества за одного человека. И никого он не обвинял, а лишь констатировал факты. При этом он нередко добавлял, что пришел к этим выводам исходя из собственного опыта. Он сам, мол, был одновременно и убийцей, и потенциальной жертвой многочисленных убийц. Николай поначалу воспринимал эти его слова как метафору, но позднее появился повод усомниться в данной интерпретации его откровений.

Самым последним и самым скандальным из трудов Волкова стал роман «Семь сувениров». В нем писатель изучал внутренний мир маньяка, жертвами которого стали один мужчина, один ребенок и пять женщин. Спустя полгода после выхода романа (в 1998 году) Вениамин Волков скоропостижно скончался в Ленинграде от сердечного приступа в возрасте 58 лет.

2

Сам Николай Краснов родился в Ленинграде в 1972 году. Вот уже более двадцати лет он работал на Санкт-Петербургском телевидении, куда пришел сразу по окончании журфака ЛГУ (переименованного к завершению обучения Николая в СПбГУ) и стал помощником своего отца, Виктора Краснова, ведущего выпусков новостей. Карьера Николая на телевидении сложилась намного успешнее, чем у отца. Николай был ведущим нескольких передач, ориентированных на обсуждение вопросов культуры и литературы. Также он снимал фильмы о знаменитых людях Ленинграда и Санкт-Петербурга. Особый интерес он всегда испытывал к художникам, писателям, журналистам, сценаристам, режиссерам последнего десятилетия существования СССР. Его привлекали литература, драматургия, фильмы, спектакли, телепередачи, в которых поднимался вопрос о переменах, происходивших в мировосприятии и психологии человека на сломе эпох.

Человек (глобальный человек) жил в 1980–1990-е годы в ожидании нового тысячелетия, обещавшего какие-то головокружительные перемены. А советский человек, сам еще того не зная, стоял на пороге новой жизни, где, как во сне или, наоборот, после пробуждения от долгого сна, должны были кануть в Лету Коммунистическая партия и заветы Ильича, испариться, как джинн из лампы Аладдина, социализм со всеми его волшебными благами (бесплатными квартирами, копеечными ценами за ЖКХ, бесплатной медициной, образованием и многим-многим другим), должны были исчезнуть комсомол, пионерия, октябрята... Зато впереди поджидал капитализм – в самой его беззастенчивой, неприкрытой форме, на российский манер, предполагавший все то, что некогда так красочно критиковали Гоголь, Салтыков-Щедрин, Некрасов, Горький. И в этой капиталистической жизни бывший «советский человек» – а теперь «новый буржуа» – должен был влиться в общий поток всемирного, глобального обновления и течь по бурной реке, влекущей его к неизбежной пропасти перемен. Основная часть человечества уже готовилась сделать этот переход. И она его сделала – хотела она того или нет... Пройдет лет тридцать, и люди станут вспоминать об этом десятилетии как о разделительной черте между миром старого человека и эрой зарождения нового – вроде бы внешне похожего на того, что жил на планете прежде, но, по сути, это будет уже кто-то другой, кто-то совсем не похожий на своих недавних предков.

Краснов в конце 1980-х был еще совсем молодым человеком, окончил школу, учился на факультете журналистики. Но добрая половина его друзей так и не смогли преодолеть эту планку, этот раздел, так и не дожили до 1991 года. Кто-то умер от передозировки наркотика, кто-то погиб в Афганистане, кто-то стал жертвой разборок между криминальными группировками, кто-то, из первых предпринимателей, не пережил очередной беседы «по душам» с рэкетирами.

1993 год, к примеру, врезался в память Николая как самурайский меч. Его друг Витя Некрасов, с которым они все школьные годы сидели за одной партой, вышел вечером из дома прогуляться перед сном и не вернулся. Сгинул. Проходили годы. Все их одноклассники повыходили замуж или женились, работали, растили детей, а он так и остался совсем молодым. Витя оканчивал в тот год матмех. Подумывал продолжить обучение в США. Впереди была вся жизнь.

Николаю он часто снился. В этих снах он встречал Витю чаще всего на Невском. Они обменивались рукопожатиями, перекидывались какими-то дежурными фразами и уходили обычно в сторону площади Восстания, сливаясь с толпой. Когда Николай просыпался после таких сновидений, он неизменно ощущал боль под левой лопаткой.

В этом новом мире Краснов все еще, несмотря на проходившие – после 1991-го – годы, пребывал в состоянии раздвоенности, неприятной осцилляции, вибрации. Его память хранила информацию о старых идолах и о новых: о Ленине, Берии, Троцком, Сталине, Брежневе... и о Горбачеве, Ельцине, Собчаке, Гайдаре, Чубайсе... К ним добавлялись имена новых властителей умов. Его разрывали на части эти духи прошлого и настоящего. Все они вибрировали, скользили, качались как маятники в голове. Не давали покоя. Он был из тех людей, которым, несмотря на явную успешность в карьере и внешнее благополучие, было сложно определиться. Он как бы стоял между образовавшейся трещиной и никак не мог решиться перепрыгнуть на ту или иную сторону. Что-то его так и тянуло обрушиться вниз, полететь в неизвестность...

За месяцы работы над фильмом о творческом наследии Вениамина Волкова в жизни Николая Краснова произошли кардинальные перемены. Прежде всего, он развелся с женой, с которой прожил вместе более четырнадцати лет. С женой осталась дочь Вера, которой к моменту описываемых событий было двенадцать лет. Жил он теперь один. Снимал однокомнатную квартиру недалеко от Чапыгина, 6^[1]. По утрам шел на телевидение, затем выезжал с оператором на места предполагаемых съемок, брал интервью или ехал в центральный архив, откуда поздно вечером возвращался в квартиру, где его поджидал кот, переехавший с ним на съемную квартиру из той, старой жизни. После ужина Краснов обычно погружался в анализ и обдумывание добытого за день материала, кот же располагался где-нибудь неподалеку и притворялся спящим.

Примерно полгода назад, встречаясь с родственниками и друзьями Вениамина Волкова, Николай познакомился с дочерью писателя Василисой Никитиной. Она была вдовой. Жила с пожилой матерью Александрой Генриховной и сыном Игорем, который оканчивал бакалавриат и готовился к поступлению в магистратуру. Василиса была еще молодой и красивой женщиной, но жила закрыто. На контакт шла неохотно. Она работала в одном из гуманитарных университетов Петербурга на кафедре английского языка, была специалистом по творчеству Оскара Уайльда, и особенно по тем его произведениям и дневникам, которые были связаны с годами тюремного заключения писателя и периодом после тюрьмы.

Еще до знакомства с дочерью Волкова Краснов слышал от общих знакомых, что муж Василисы погиб в Чечне во время первой войны. Его отчислили из университета, и он попал под призыв. Погиб он почти сразу же, как приехал в Грозный, – подорвался на мине. Было ему тогда двадцать три года.

Встречи с дочерью Волкова были частыми, беседы длились часами. Сначала Краснов приезжал к Василисе вместе с оператором, потом, примерно через месяц после знакомства, стал появляться в ее доме один. Снимать было уже практически нечего. Краснов понял, что ему были необходимы материалы, которые помогли бы пролить свет на все чаще возникающие темные пятна в биографии писателя. Он не мог уловить сути. Не мог разобраться в его личности. Понимал только, что за его официальным портретом скрывался совсем другой образ, знакомый только его самым близким людям. Николай искал лазейку, которая позволила бы ему пробраться в тайные пределы, обычно остающиеся закрытыми от посторонних глаз.

3

Муж Василисы Петр Никитин погиб в Чечне в 1994 году. Молодой вдове было на тот момент двадцать три. Она осталась с годовалым сыном на руках в сложный период, когда в университете платили копеечные зарплаты, а издатели печатали произведения ее покойного отца, не выплачивая деньги, которые Василисе, как правообладательнице, причитались по закону.

Тем не менее к середине 2010-х годов Василиса прочно стояла на ногах. Смогла наладить жизнь, подрабатывая на языковых курсах и проводя частные уроки. Она воспитала сына, была на хорошем счету в университете, хотя груз ответственности за обладание фамилией знаменитых родственников то и дело давал о себе знать. Когда в разговоре с коллегами случайно всплывали имена ее покойного отца (знаменитого писателя), дяди (известного литературоведа) или деда (бывшего работника Министерства культуры, стоявшего у истоков революции), упоминания эти нередко сопровождались косыми взглядами, полунамеками, недомолвками. Как-никак после ряда телевизионных репортажей 1990-х годов общественности стало известно, что всеми уважаемый Вениамин Волков в начале 1960-х якобы написал донос на лучшего друга, а Семен Волков (отец Вениамина) в 1930-е годы принимал активное участие в разрушении церквей. Такие открытия, как правило, потомкам не прощают.

Жила Василиса в Центральном районе, куда переехала с матерью после развода родителей, еще в середине 1980-х годов. Окна ее квартиры выходили на канал Грибоедова и Спас на Крови. Раньше они все вместе занимали огромную квартиру в Петроградском районе, на углу Большого проспекта и Ждановской набережной, совсем недалеко от Тучкова моста. В ней после развода остался отец. Он прожил там – в полном одиночестве – до самой смерти. Сейчас эта квартира пустовала. Несмотря на потребность в деньгах, по неясным для Краснова причинам даже в самые нелегкие времена Василиса эту квартиру не сдавала. А ведь аренда могла приносить неплохой доход. Это был центр Петербурга, в квартире было пять комнат, три из которых окнами выходили на Неву.

От интервью к интервью Краснов расспрашивал Василису об отце, о деталях его жизни в конце 1980-х годов. Дочь писателя вроде бы подробно рассказывала о том, что помнила, на первый взгляд стараясь не пропускать ни одной мелочи. Но все же Краснову все время казалось, что она чего-то недоговаривает. За каждым ее вроде бы откровенным словом скрывалось что-то еще, что-то недоступное, что, боялся Краснов, она не откроет ему никогда, что навсегда так и останется «за кадром».

Краснов назначал все новые и новые встречи, пытался разговорить Василису, придумывал всякие уловки, чтобы вызвать ее на откровенный разговор, но все было напрасно. Она всеми правдами и неправдами уходила от прямых ответов, увиливала, изворачивалась, растворяла свои рассказы в тысячи ненужных, второстепенных деталей. Сначала Краснов думал, что она попросту не помнит или не знает чего-то важного (все же, когда родители расстались, она была примерно в пятом или шестом классе школы), но постепенно он стал понимать, что Василиса играла в молчанку вполне осознанно. Она намеренно старалась скрыть от него (а значит, и от всего общества) истинный портрет знаменитого писателя. Или, по крайней мере, утаивала какие-то очень важные моменты, без которых Краснову не удавалось выстроить точный, достоверный образ.

Тем не менее Краснов смог узнать (точнее, по большей части открыл еще до общения с Василисой), что Вениамин Волков вырос в семье члена ВКП(б), сотрудника Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР и одного из основоположников Союза воинствующих безбожников. Василиса уточнила, что отец писателя, Семен Волков, сын народовольца, рабочего Адмиралтейских верфей Игнатия Васильевича Волкова, был человеком жестоким, до болезненности педантичным. Он требовал полного повиновения как от каждого члена своей семьи, так и от своих подчиненных. Практически все время он проводил в командировках. Он ездил по самым отдаленным уголкам Союза, где выискивал старые церкви, часовни, пустыньки, которые, по его мнению, никак не вписывались в новую модель мира. Все те культовые здания, которые можно было взорвать, он действительно уничтожал и утверждал на освободившемся месте строительство какого-нибудь кинотеатра, Дома культуры или здания исполнительного комитета. Отчет о том или ином сносе он нередко направлял в журнал «Антирелигиозник». Он словно подхватил эстафету, если не убийства людей, то уничтожения старого мира, у своего отца Игнатия Волкова, организовавшего в 1890-х годах пять террористических актов, в результате которых погибли шесть человек, в том числе один ребенок – пятилетняя дочь крупного чиновника из военного министерства. Игнатий Волков был казнен через повешенье в 1898 году. Семену Волкову было тогда шесть лет.

Мать Вениамина Волкова, Элеонора Михайловна, хотя и окончила (еще до революции) педагогический институт, посвятила всю свою жизнь мужу, сыновьям и ведению домашнего хозяйства. Она была женщиной тихой, безропотной, принадлежала к обедневшему дворянскому роду. Судя по сохранившимся фотографиям, представленным Краснову Василисой, в молодости она была настоящей красавицей с длинной косой и нежным румянцем, но позднее превратилась в серую, угрюмую тень того далекого прекрасного образа из какой-то уже почти фантастической, нереальной дореволюционной жизни. Семен Волков, пробившийся еще в начале революции в партийные тузы, считал (и часто говорил об этом в лоне семьи), что Элеонора Михайловна должна ему быть по гроб жизни благодарна. Она не сгинула в лагерях и не была расстреляна после революции, как многие из ее родственников, только благодаря тому, что он взял ее в жены. По всей видимости, как смог понять Краснов, муж часто избивал ее, и не раз это происходило в присутствии детей.

Родился Вениамин Волков в 1939 году в Ленинграде. Его брату Константину было к тому времени пять лет. Первые годы жизни писателя прошли в страшной атмосфере войны. Семену Волкову удалось вывезти семью из блокадного Ленинграда на Большую землю и отправить всех троих в Ташкент. Но и там жизнь была отнюдь не сахар. Вениамин не раз обращался в своих произведениях к смутным воспоминаниям детства. И в основном описывал поведение разных людей в обстоятельствах войны – от самых благородных проявлений до потери человеческого облика. В Ленинград они вернулись в 1945 году, когда мальчику было уже шесть лет.

Старшему брату Вениамина, Константину, к моменту, когда Николай Краснов работал над фильмом, было далеко за восемьдесят, но он до сих пор преподавал в том же университете, что и Василиса. Константин Семенович был профессором кафедры русской литературы. В последние лет десять он практически отошел от дел (читал лишь несколько лекций по истории литературы ХХ века), но когда-то, в 1970–1980-е годы, был заведующим кафедрой, заместителем декана факультета, да и вообще – одним из самых влиятельных людей этого учебного заведения.

Константин Семенович был женат, у него было двое детей и трое внуков. Несмотря на его преклонный возраст, встретиться с профессором практически не было никакой возможности. Он все время отсутствовал в городе: то выступал на конференции в Москве, то его приглашали в качестве эксперта на телевидение, то он выезжал за границу для чтения лекций. Несколько раз Николай созванивался с ним по телефону. Разговоры были короткими и бессвязными. Профессор обещал, что обязательно выделит время для интервью, но проходили месяцы, а встреча все откладывалась и откладывалась.

Единственным человеком, наотрез отказавшимся говорить с Николаем о Волкове, была его бывшая супруга Александра Генриховна. Точнее, по словам Василисы, ее мать вот уже долгие годы вообще ни с кем, кроме нее и Игоря, не общалась. Она практически не выходила из дома, дни напролет сидела в своей комнате и смотрела из окна на набережную канала Грибоедова. Она словно заперла себя в своей комнате наедине с воспоминаниями.

4

И вот однажды, сидя за чашкой чая в квартире Василисы и обсуждая с ней очередную деталь биографии Волкова и уже в который раз осознавая, что все эти детали, благодушные разговоры и чаепития уводили его от основной цели расследования в какую-то неопределенную, зыбкую даль, Краснов наконец решился откровенно заговорить с дочерью писателя о том, что ему не давало покоя.

– Я очень надеюсь, что вы правильно поймете меня... – начал он.

– Да... Я вас слушаю... – настороженно отозвалась Василиса.

– Вот уже более полугода мы встречаемся с вами и пытаемся совместно воссоздать образ вашего отца.

– Да...

– Поймите, это нужно не только мне...

– Я понимаю...

Краснов посмотрел на женщину пристальным, вдумчивым взглядом. Она, как всегда, была сосредоточенной. В глазах цвета снежинок потрескивал какой-то нездешний, потусторонний холодок. Она была худощавой, высокой, спортивной. Волосы светло-пшеничного оттенка были аккуратно распределены по костистым, но красивым плечам. За ней, далеко и глубоко, покачивались верхушки деревьев в Михайловском саду. Чуть ближе поблескивал на солнце разноцветный фасад Спаса на Крови. На окне комнаты, обрамляющем этот хорошо знакомый вид города, в аккуратных глиняных горшочках росли анютины глазки – фиолетовые, розовые, белые, желтые, голубые.

Краснов перевел взгляд на книжные полки, выстроившиеся ровными ячейками на всю протяженность левой стены комнаты – от потолка до пола. В отражении стекол библиотеки, защищавших книги от воздействия солнца и пыли, он видел свое отражение – волнистые светло-русые волосы, большие карие глаза, крупный нос, объемный, ровно очерченный рот. Краснов был высоким, широкоплечим, с правильными, гармоничными пропорциями. Одевался он всегда просто – темные джинсы и какая-нибудь незамысловатая футболка.

Василиса сидела перед ним в кресле и терпеливо ждала, когда он решится продолжить.

– Так вот... – снова заговорил Краснов, отводя взгляд от отражений в стеклах библиотеки. – Мне все время кажется, что вы все... все без исключения... о чем-то молчите... Вот ваша мама честно отказывается говорить. Она молчит о том, о чем не может рассказать. Вы же решили говорить со мной... Мне кажется... Было бы честнее в таком случае молчать, как она...

Он поднял глаза и посмотрел на Василису. Как ни странно, на ее лице не было ни тени обиды или каких-то иных сильных эмоций.

– Возможно, вы правы... – сказала она. – Я давно пожалела о том, что согласилась говорить с вами об отце. Но ничего не поделаешь. Если хотите, не используйте то, что я рассказывала о нем. Если считаете, что все это неискренне или неточно...

– Нет... Я так не считаю, – запротестовал Николай. – В том-то и дело, что я уверен, что это искренне... Вы искренне молчите о чем-то важном.

Василиса опустила глаза. На ее лице четко проявился красный румянец.

– О чем вы молчите, Василиса? – тихо спросил Краснов.

Дочь писателя не говорила ни слова. Ее руки лежали на коленях, пальцы немного дрожали. Краснов внимательно посмотрел на ее руку и у самого запястья увидел тонкий шрам, который уходил выше, но был закрыт рукавом блузки. Этот шрам был похож на трещину на поверхности разбившейся посуды или старинной статуи.

Заметив наконец, что Николай обратил внимание на шрам и внимательно рассматривает его, Василиса убрала руку и взглянула на Краснова каким-то новым, неизвестным ему до сих пор, долгим пристальным взглядом.

– Вы правда хотите понять, кем был мой отец? – спросила она едва слышно.

– Да.

– Я предоставлю вам такую возможность. Я всеми силами пыталась уйти от этого, но, видимо, ничего не поделаешь...

Она встала и направилась к двери.

– Подождите минуту, – сказала она, выходя в коридор. – Я сейчас вернусь...

Краснов опять взглянул в окно. Был конец июня. По каналу скользили катера и речные трамваи. По набережным пестрой вереницей проходили люди. Собор искрился всеми цветами радуги. Солнце рисовало на его поверхности ровные лучистые линии. Когда солнце пропадало за тучами, линии таяли, открывая под своей ослепительной сетью разнообразные библейские мозаики: Деву Марию, Младенца Иисуса, Иосифа, волхвов, Вифлеемскую звезду. Тучи летели вдаль, снова открывая солнце, лучи опять падали на поверхность мозаики, закрывая картины от детального обозрения.

Краснов оторвал взгляд от окна, услышав, как Василиса возвращается в комнату. Она встала рядом с его креслом и молча протянула ему связку ключей.

– Что это? – спросил Краснов, поднимаясь.

– Ключи, – тихо ответила Василиса. Ее голос немного дрожал. Казалось, она жалела о том, что делала, но обратной дороги уже не было.

– Я понимаю. Но от чего они? – спросил Николай.

– От квартиры на Большом проспекте.

Николай пристально посмотрел ей в глаза и крепко сжал ключи в своей ладони. Сам не зная почему, но в это мгновение он понял: все, что было скрыто о Волкове, хранилось именно там, в той квартире. Лишь оказавшись в тишине тех комнат, в молчании всех тех вещей, которые остались там со дня смерти писателя, он сможет попытаться понять то, что так давно стремился осознать, общаясь со всеми этими хорошо знавшими его безмолвными людьми. Они хранили тайну. И они бы не открыли ее никогда. Или же, наоборот, не было никакой тайны... И они молчали только потому, что ничего конкретного не знали...

* * *

Краснов решил ехать на Большой проспект Петроградской стороны в тот же вечер. Нетерпение подталкивало его. Поспешно распрощавшись с Василисой, он вышел на набережную канала Грибоедова, сел в машину и поехал в сторону Невского. Вскоре он свернул направо, доехал до начала проспекта, затем выехал на Дворцовую, пересек Дворцовый мост, стрелку Васильевского острова, без пробок пролетел через Биржевой мост, увидел вдалеке купола Князь-Владимирского собора. Небо над городом к этому времени окончательно затянуло облаками.

Краснов припарковался недалеко от парадной дома на углу Большого проспекта и Ждановской набережной. Вскоре он уже стоял на ступенях перед дверью в подъезд. Запиликал домофон, Краснов зашел в парадную и стал подниматься по старой лестнице.

Квартира Волкова была расположена на третьем этаже. Николай пошел пешком, хотя кабина лифта была как раз внизу. Он, сам не понимая почему, захотел немного потянуть время. Когда он приблизился к дому и заходил в подъезд, нетерпение, завладевшее им в квартире Василисы, немного притупилось, и его стали одолевать сомнения. Он даже почувствовал что-то вроде страха или сильного волнения. Как будто бы шел не в пустую квартиру, а на встречу с самим Волковым. Мысли путались. Все не дававшие покоя вопросы неожиданно повылетали из головы.

Он поднимался медленно, прислушиваясь к каждому звуку, доходящему через запертые двери и распахнутые окна, приглядываясь к каждой трещине на стене, к мельчайшему рисунку. Наконец он остановился перед дверью в квартиру писателя. Взгляд упал на надпись, сделанную каким-то шутником на стене слева: «Оставь надежду всяк сюда входящий...» От этой ставшей в течение веков избитой, затертой фразы из «Ада» Данте по каким-то неведомым причинам у Николая вдруг пробежали мурашки по телу...

В тот момент, когда ключ поворачивался в замке, ему показалось, что он услышал плач. Это были тихие всхлипывания, которые доносились неизвестно откуда – то ли прямо из-за двери, то ли сверху, то ли долетали из двора через лестничное окно.

Краснов замер. Ключ застыл в замке. Он почувствовал, как на лбу проступила испарина. Плач прекратился. Краснов прислушался, подождал несколько секунд. Все было тихо. Николай повернул ключ. Дверь со скрипом приоткрылась.

Николай некоторое время стоял в нерешительности. Квартира встречала его кромешной темнотой и каким-то странным запахом – смесью сырости, плесени и дешевых сигарет. Где-то в глубине, далеко-далеко, Краснов различил едва уловимый свет. Скорее всего, это были очертания окна в одной из комнат. Этажом выше хлопнула дверь. Кто-то бегом спускался по лестнице. Николай быстро прошмыгнул в квартиру и закрыл за собой дверь.

5

Едва Краснов оказался в квартире Волкова, все погрузилось в темноту. Даже тот неотчетливый свет, который был виден с лестницы, исчез. Помимо тьмы, квартиру пронзала какая-то особая, гулкая тишина. Здесь не было слышно ни звука: ни с лестницы, ни с улицы, ни из соседних квартир. У Николая возникло ощущение, что дверь, которая только что захлопнулась за его спиной, больше никогда не откроется. Жилище напоминало западню. В нем словно не было ничего, кроме разъедающего вакуума безмолвия и черного ослепления уходящего вдаль коридора. Еще присутствовал тот самый запах плесени и сигарет. В самой квартире запах усилился, стал до тошноты едким.

Николай поднял правую руку и медленно провел ладонью вверх по стене, пытаясь отыскать выключатель. Ничего напоминающего выключатель не обнаружилось. Краснов оторвался от двери и с осторожностью стал продвигаться вперед, проводя руками по обеим стенам коридора. Он чувствовал, что стены были покрыты небольшими кусками бумаги, но не мог понять, что это – старые обои или попросту листы газет или журналов, которыми раньше оклеивали стены перед ремонтом.

Послышался звук смартфона. Николай порылся в кармане, нажал на зеленую клавишу.

– Николай? – раздался голос Василисы.

– Да... – тихо ответил Краснов.

– Вы на месте?

– Да.

– Совсем забыла сказать... Не удивляйтесь. В квартире ничего не убирали со дня смерти отца... Мы пытались, конечно... Но у нас ничего не получилось... Решили все пока оставить как есть.

– Понимаю, – прошептал Краснов.

– Вы в порядке? – настороженно спросила Василиса.

– Все хорошо. Только не могу найти выключатель.

– Он у самой входной двери, слева.

Василиса затихла на мгновение. Было слышно, как за ее окном проплывали катера. Гиды рассказывали историю Спаса на Крови и Екатерининского канала.

– Может, мне приехать? – спросила она обеспокоенным голосом. – С вами точно все хорошо?

Краснов как раз вернулся к двери, нащупал выключатель и зажег свет. Он с настороженностью осматривался. То, что было наклеено на стены, оказалось огромной фреской, состоящей из множества фотографий, вырезанных из журналов и газет перестроечного и раннего постсоветского периодов. Со стен смотрели знаменитости 1990-х годов: Горбачев, Ельцин, Дудаев, Хасбулатов, Собчак, Невзоров, Галина Старовойтова...

Краснову померещилось, что он слышит отдаленный голос Горбачева, выступающего с трибуны съезда Советов народных депутатов, слышались голоса в зале, кто-то бренчал граненым стаканом, полилась вода... Краснову померещилась замедленная интонация академика Сахарова: вот он стоит на трибуне и говорит о личной ответственности, о сложившейся в стране парадоксальной ситуации «двоевластия правительства и народа», а депутаты тихо посмеиваются над ним... Откуда-то долетел голос Виктора Цоя: «Когда твоя девушка больна»... твоя девушка больна... твоя девушка больна... больна... больна...

Краснов медленно шел по коридору и не отрывал взгляда от этих эфемерных фресок из старой пожелтевшей бумаги.

– Так мне приехать? – переспросила Василиса. Краснов совсем забыл, что она оставалась на связи.

– Нет... Василиса, спасибо. Ничего не нужно. Я только что включил свет. Попробую сам во всем разобраться.

– Хорошо. Я позвоню позже.

Он убрал телефон и попытался открыть первую дверь, которая была ближе других к прихожей. Сначала замок не поддавался. Николай опустил ручку вниз, потом еще раз. Наконец, со скрипом и скрежетом, дверь приоткрылась. Краснов нерешительно вошел в просторную комнату, в которой практически не было мебели.

У противоположной стены стоял небольшой книжный шкаф, недалеко от него распластался темно-синий диван, в полуметре от которого возвышался торшер в скандинавском стиле. Краснов узнал эту комнату. Здесь нашли мертвого Волкова спустя три дня после его смерти. Николай видел фотографию, сделанную экспертами на месте обнаружения тела.

Краснов подошел сначала к дивану, внимательно осмотрел его. С поверхности на пол соскользнул клетчатый плед. Под пледом он разглядел краешек белой чашки с золотым ободком. Недалеко от нее, на полу, лежала чайная ложка. Краснов сел на корточки и потянулся к чашке. Только он дотронулся до ободка и хотел приподнять краешек пледа, как с оглушительным грохотом со шкафа стали одна за другой падать книги. Николай вскочил на ноги и хотел было выйти из комнаты, но остановился и стал внимательно смотреть, как книги с книжной полки падали на пол. Это непрерывное движение и звук падающих книг напомнили ему то ли о горном водопаде, то ли о лавине. Книги как вода или снег летели вниз. Казалось, они все не заканчивались и не заканчивались. «Там попросту не могло быть столько книг», – подумал Краснов.

Он сделал над собой усилие и пошел прямо к шкафу. По мере того как он подходил, звук затихал. Когда он оказался у самой полки, обрушение книг прекратилось. Было слышно только, как неизвестно откуда медленно падали и разбивались неизвестно обо что капли воды. Николай опустил глаза и разглядел на полу всего пять или семь книг. Он согнулся и поднял одну из них.

«Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева. Краснов открыл наугад одну из страниц. На ней было нарисовано купе поезда, окно, на столе перед окном стоял стакан и бутылка «Зубровки»...

И тут из самой середины этой небольшой книги выпала стопка старых желтых листов. Николай поднял листы, прошел к дивану и сел. Он услышал, как под ногой звякнула чашка, она упала и покатилась под диван. Но Краснов не обращал на этот звук никакого внимания. Он раскрыл листы и стал внимательно читать.

«Довожу до вашего сведения, – было написано ровным каллиграфическим почерком, – что за последний месяц нам удалось взорвать три православные церкви, четыре лютеранские и католические часовни и одну мечеть... На месте одного католического собора недалеко от Выборга по моему распоряжению был открыт военный склад... Вы часто упрекаете меня в чрезмерном усердии на этом поприще... Но уверяю вас, Михаил Иванович, если мы не будем вытравлять из людей остатки религиозности, их рано или поздно потянет обратно. Религия – это опиум... Один из самых мощных и самых устойчивых... А что может быть более притягательным для людей, как не опиум в сочетании с красотой? Дом божий – самое прекрасное, что за века было создано человеком. Только строя на месте этих прекрасных памятников бесформенные здания с самым тривиальным предназначением, мы сможем выбить религии почву из-под ног... Мы сможем заставить людей забыть о Боге... А с помощью замещения прекрасного на безобразное мы заставим людей полюбить это новое время – с его новыми ценностями... Мы сможем внушить, что уродливое – не менее прекрасно, чем Красота... Поверьте... на месте колченогих складов и бассейнов они все еще видят прекрасные фасады, фрески, статуи и витражи разрушенных или десакрализированных церквей... мои речи помогают им верить в это... И немало лет пройдет, прежде чем они заметят подлог... Но будет поздно, Михаил Иванович, будет поздно...»

Откуда-то из глубины квартиры часы пробили восемь. Краснов встал, сложил письмо, крепко сжал его в кулаке и направился к двери. Он опять продвигался по коридору, который уводил в глубь старинной квартиры – поворачивал, изгибался, вел по кругу. Николай остановился у следующей двери и приоткрыл ее. Из окна комнаты, завешенного темной занавеской, лился тусклый свет. Краснов разглядел в помещении множество книжных шкафов и полок. На полу, стульях, стремянках, на огромном письменном столе – повсюду лежали книги, толстые тетради, стопки бумаг, простые карандаши, шариковые ручки, стержни от ручек. В самом центре стола Краснов разглядел старую печатную машинку. В машинку была заправлена бумага с копиркой. Николай приблизился к столу, посмотрел на заправленный лист... Там было пусто. Ни слова не напечатано. Лист от старости пожелтел, копирка облупилась... а на поверхности не было ни единого символа... Это был кабинет Волкова... Его лаборатория. Его святая святых... Здесь он написал «Прыжок в темноту»... Здесь он работал над «Последней дозой», «Улыбкой зверя» и «Золотой монеткой». Здесь был завершен его последний роман «Семь сувениров».

Эта комната хранила страшные воспоминания. Сюда он возвращался после посещения психиатрических клиник, следственного изолятора, морга... После романа о самоубийстве артиста балета он прославился историями о наркомане, парне из благополучной семьи, которого посадили на наркотики организаторы подпольного притона («Последняя доза»), о солдате, который подвергся насилию в армии («Лицо зверя»), а также о валютной проститутке, которая ежедневно посещала гостиницу «Прибалтийская» не потому, что остро нуждалась в деньгах, а в надежде выскочить замуж за богатого клиента и уехать с ним за границу («Золотая монетка»).

Здесь, в этом кабинете, он анализировал и подытоживал все, о чем говорил с разрешения следователя Руслана Шахова (одного из бывших одноклассников Волкова) со знаменитым маньяком советской эпохи Вадимом Радкевичем. Именно благодаря книге об этом маньяке («Семь сувениров») Волков и стал культовым писателем. Он рассказал его историю не в жанре детектива, а в виде психоаналитических записок, точнее – протоколов допросов. Он попытался восстановить исчерпывающий облик убийцы – изначальный его портрет, многоликий и многосущностный. Корни тянулись глубоко и далеко назад, в дебри истории его семьи. Он показал его как глобального человека, которого составляют множество других людей – не только родителей, но и всех тех, кому волей судьбы пришлось оказать на него влияние. Это были тысячи нитей, которые расходились от него в тысячи разных сторон, ветвились, множились, превращаясь в бесконечную паутину, в центре которой, в самом ее сердцевинном коконе, таился он – страшный кровавый зверь, забравший множество жизней. Шахову удалось доказать семь эпизодов, приписываемых Радкевичу. Маньяк подозревался еще в пяти преступлениях, но причастность его к этим случаям так и не была подкреплена серьезными доказательствами.

Жил маньяк в Ленинграде на проспекте Ветеранов. Работал токарем на заводе, был активистом заводской парторганизации. Каждый четверг он отчитывал отстающих, рассматривал жалобы домохозяек на своих мужей, призывал бороться с пьянством, распространял билеты в кинотеатр на фильмы, в которых поднимались самые современные проблемы общества. Его фото каждую неделю украшало стенгазету, где вывешивали лидеров трудового соревнования. Он был высоким, красивым, спортивного телосложения. Кроме того, он был прекрасным семьянином, мужем и отцом двоих детей. Никто бы никогда не смог догадаться, что под маской добропорядочного труженика и образцового мужа скрывается чудовище, если бы не современная техника, которая на закате СССР уже становилась все более точной, а также не острый аналитический ум следователя Шахова.

Краснов пытался побеседовать с Шаховым, но эта попытка оказалась самой неудачной из всех, которые режиссер предпринял, пока снимал фильм о Волкове. Шахов наотрез отказался общаться. Кроме того, он в резкой форме порекомендовал Краснову оставить эту тему и переключиться на какой-нибудь другой сюжет. Ничем хорошим, по его мнению, это расследование для Краснова не окончится. Он, мол, сильно рисковал своей профессиональной репутацией. Когда Краснов поинтересовался, почему он так думает, старик выругался и бросил трубку. Больше Николаю не удалось до него дозвониться.

Он сел на стул перед письменным столом и стал рассматривать предметы, которые на нем лежали. А их было бесконечное множество. Николай заметил очки в золотой оправе. Они лежали рядом с машинкой, справа от нее. За машинкой стояли три стаканчика для ручек. Помимо ручек, в них топорщились две линейки, козья ножка, множество простых карандашей. Краснов протянул руку, достал козью ножку, повертел ее, потрогал острие средним пальцем руки, затем поставил обратно в стакан.

По обеим сторонам стола возвышались стопки книг. Это были всевозможные словари, энциклопедии, медицинские, технические, юридические справочники. Он разглядел также альбомы по архитектуре Петербурга и его окрестностей, книги по искусству, по истории православных икон и церковных фресок. Еще одна стопка целиком и полностью состояла из романов и повестей Достоевского. На самом верху он обнаружил старинное издание «Братьев Карамазовых». На всех книгах и альбомах толстым слоем лежала серая пыль.

Николай поднялся и решил продолжить осмотр квартиры. Он вышел в коридор и повернул направо. За следующей дверью, которая находилась напротив ванной, он обнаружил детскую. Точнее, это была не детская, а комната подростка. Но это был не теперешний подросток, а из далеких 1980-х. Комната застыла, уснула лет на тридцать. Никто ничего не менял в ней с того самого дня, когда мама Василисы собрала вещи и они переехали в квартиру на канале Грибоедова, принадлежавшую когда-то бабушке Александры Генриховны. Ее мать еще после войны уехала из Ленинграда в Тарту, где Александра Генриховна родилась и жила до окончания школы. В квартире проживали родственники матери, но к началу 1980-х никого из них уже не осталось в живых. Благодаря связям Константина Волкова квартиру удалось сохранить за Александрой Генриховной.

На стенах Краснов видел плакаты фильмов начала 1980-х годов, изображение олимпийского мишки, фотографии киноактеров, певцов, диснеевских персонажей – Белоснежки с гномами, Микки-Мауса с Минни-Маус, героев советских мультфильмов – Кота Матроскина, Дяди Федора, Шарика, Зайца и Волка из «Ну, погоди!». На полках шкафов были расставлены детские книги, мягкие игрушки, куклы, лежали пластинки с музыкой и сказками. На стене висело школьное платье с белым передником и красным галстуком... На полу он заметил мячи, скакалки, стопки настольных игр в коробках. Окно комнаты тоже было завешено плотной занавеской. Свет почти не проникал внутрь. Становилось все темнее.

Краснов вышел из детской и подошел к следующей двери. На его удивление, как он ни пытался дергать за ручку, дверь этой комнаты не открывалась. По всей видимости, замок был заперт. Он достал мобильный и набрал номер Василисы.

– Алло? – ответила она.

– Василиса, здесь одна дверь не открывается... Я просто хочу уточнить... Она заперта на ключ? Или нужно поднажать?

– Нет... – Голос Василисы стал напряженным, тусклым. – Я прошу вас, Николай, оставьте эту комнату. Не нужно пытаться открыть ее. Ключ от нее давно потерян. Но вскрывать ее я не буду... Пусть это сделает кто-нибудь другой... Когда-нибудь...

– Там что-то неприятное для вас?

– Я бы не хотела говорить об этом... Да и нет там ничего... Это пустая комната. Без мебели. Простите, Николай, вернулся Игорь. Я готовлю ужин.

– Понимаю. Извините.

Николай нажал на сброс, еще раз посмотрел на запертую дверь, прислушался и, так ничего и не услышав, пошел дальше. Последнее открытое помещение, по всей видимости, было когда-то комнатой Александры Генриховны. Она была преподавателем итальянской литературы. Все полки в ее книжном шкафу были заставлены книгами на итальянском, испанском, французском, португальском языках. Она отчего-то не увезла эти книги с собой. Может быть, сначала думала, что скоро вернется? Кто знает... На стенах он разглядел фотографии, где Александра Генриховна была в окружении членов кафедры, среди своих студентов, были также несколько фотографий, где она была изображена с Волковым и каким-то молодым человеком – красивым, спортивным, по всей видимости очень веселым, жизнерадостным, – он держал ее на руках, она весело смеялась. На некоторых более поздних фотографиях Александра Генриховна была изображена с маленькой Василисой, а еще на одной (на берегу Черного моря) они были втроем – Волков, она и Василиса.

Николай сел за пустой письменный стол Александры Генриховны, огляделся. В комнате стояла красивая деревянная кровать с высоким матрасом. Недалеко от кровати красовался замысловатый барочный туалетный столик с зеркалом. Столик был пустой, покрыт слоем пыли. За столиком был расположен шкаф. Дверцы распахнуты. В шкафу не было ничего, кроме пустых вешалок на длинной металлической штанге. Только внизу он разглядел маленькую кожаную темно-красную туфельку.

Николай вдруг ощутил страшную тоску. Его стал пробирать то ли холод, то ли страх, то ли еще что-то неясное, неразборчивое, отчего становилось еще невыносимее. Хотелось поскорее выбраться из этой квартиры и уехать как можно дальше. Шахов был прав. Это дело его до добра не доведет. Оно было шире, чем только расследование деталей жизни Волкова. Он все глубже проваливался в него, как в непроходимое болото. И все время ему казалось, что еще не поздно выбраться. Найдется ветка, найдется травинка, и он выплывет, он выберется наружу. Но, возможно, он ошибался. Возможно, он переоценивал себя. Он только сейчас начинал понимать это.

6

Перед тем как завершить первый осмотр квартиры и отправиться домой, Краснов решил еще раз заглянуть в кабинет Волкова. На этот раз он подошел к библиотеке, состоящей из множества полок, перегруженных книгами, альбомами, газетами и журналами. Библиотека тянулась по всему периметру кабинета – от потолка до самого пола. Напротив полок, с одной стороны комнаты и с другой, стояли две деревянные стремянки. Помимо полок с книгами, он разглядел стеллажи с толстыми папками. Это были рукописи и, по всей видимости, разложенные по файлам письма, документы, договоры с издательствами, сертификаты, дипломы и множество других важных бумаг.

Краснов разглядел также фотографии, на которых были изображены мать и отец Волкова, старший брат Константин с женой и детьми. В прозрачной рамке стояла фотография Александры Генриховны. Рядом с ее фотографией, прислоненное к трехтомнику сочинений Лермонтова, располагалось изображение какого-то мужчины лет тридцати пяти, в берете, пьющего что-то темное из огромной стеклянной кружки. За его спиной возвышалась бочка с надписью КВАС. Рядом находилась фотография с берега Черного моря, точно такая же, что висела в комнате Александры Генриховны, – Волков, Александра Генриховна и маленькая Василиса на фоне волн. Не без интереса Николай снова увидел изображение того самого красивого молодого человека, который держал Александру Генриховну на руках. На этот раз на фото они стояли вдвоем с Волковым, раздетые, в одних плавках, на берегу Ладожского озера. На фото им было лет по пятнадцать, не больше.

Краснов подошел к письменному столу, сел на стул, включил настольную лампу. Комнату залил нежно-зеленый приглушенный свет. Николай снова бросил взгляд на стопки книг и альбомов. Глаз опять остановился на «Братьях Карамазовых». Ниже он разглядел «Бесов», «Преступление и наказание». Почему Волков сложил эти книги на столе? Намеревался перечитать... или использовать какие-то цитаты в своих произведениях? Возможно, после «Семи сувениров» он хотел начать какой-то другой роман. Все это осталось позади, было скрыто от исследователей в далекой, зыбкой неизвестности...

Волкова нашли в этой квартире, в гостиной около дивана, спустя два дня после того, как с ним случился сердечный приступ. Он лежал здесь мертвый, и никто об этом не знал... Два дня ему никто не звонил... Два дня никто не интересовался его судьбой...

Чем глубже пробирался Краснов в это дело, тем больше неразрешимых вопросов возникало перед ним, тем сильнее он запутывался. Но одновременно с каждым часом ему становилось все интереснее. Он все сильнее ощущал, что находился на грани – между провалом и успехом. Так было заманчиво вытащить все эти тайны из глубин. Так было азартно открыть миру истинный портрет писателя. Он уже не мог остановиться...

Недалеко от стола, в правом углу кабинета, Краснов разглядел телевизор, а под ним – старый японский видеомагнитофон. На полочках под телевизором было множество видеокассет. Краснов подошел, сел на корточки и стал перебирать кассеты одну за другой. Здесь были в основном фильмы 1980-х, клипы групп Ленинградского рок-клуба, бесконечные интервью с самыми знаменитыми личностями того же периода.

Николай потянулся к телевизору и нажал на кнопку «вкл». Затем он заметил, что в видеомагнитофон вставлена кассета. Он тут же включил его. На экране вспыхнуло изображение какой-то комнаты. По стенам были развешаны старые игрушки – куклы, медведи. Все они были либо проткнуты ножами, либо повешены словно висельники. Потом появился какой-то человек с простреленной головой. Что он говорит, было не слышно. Потом он потянул за провод, и раздался звук. Полилась какая-то мертвая, черная музыка. На экране появился лес, все было покрыто снегом. По лесу носились какие-то безликие люди. Они били, таскали за руки и за ноги какого-то типа, которого за кадром называли «лжетуристом». Весь недолгий фильм обезумевшая толпа сумасшедших носилась по лесу без всякой цели, по сути не понимая, куда бежит. Одна группа безумцев сливалась с другой. Одни становились другими. То и дело из группы выделялись отдельные фигуры, изображавшие индивидуальности, но тут же их поглощала толпа, превращая в месиво, в безликие объекты. Лжеиндивидуальность соединялась с толпой. И так до бесконечности. Точнее, без определенного конца. На пустой коробочке кассеты Краснов разглядел название фильмов – «Лесоруб» и «Санитары-оборотни». Это была кассета с короткометражками Юфита. На последнем коротком кадре Краснов разглядел мертвого, забрызганного кровью моряка, а потом огромный белый лайнер плыл по морю, покачиваясь на неспокойных волнах. Краснов подошел к телевизору и выключил его. В сердце при этом что-то сильно щелкнуло и сжалось. Перед глазами возникло лицо Вити Некрасова. Лес, снег, кровь.

Иллюзорный перевернутый мир, придуманный постмодернистскими мыслителями ХХ века, был очень заманчивым. Он создавал бесконечное множество вариантов самых фантасмагорических возможностей для не существующих в действительности людей. Если люди принимали иллюзию всерьез, они становились ее частью, а значит, их больше не было не только в материальной реальности, но и в вечной, трансцендентной. Больше столетия люди жили в двух мирах и между двух миров. Мир телевидения, мир кино, не такой живой, как в театре, а за прозрачным экраном плоский мир стал для людей таким же буквальным, как и мир неплоский. Многие из людей перестали улавливать разницу. Человечки на экране были такими же реальными, как человечки из соседнего дома или с соседней улицы. Они страдали, болели, умирали, они испытывали холод, голод, но он был как бы понарошку. Постепенно это понарошку стало переползать в реальный мир. Люди перестали ощущать разницу, перестали отличать плоское от неплоского. Эти два мира, слившиеся в единый поток, превратили людей в объекты. Улица – это экран. Дом – это экран. Театр – это экран. Все – экран. Все – неживое. Все – не учитывается. Боли нет. Нет горя. Нет сочувствия. Нет жизни. Ничего нет. В несуществующем мире людей лепят как из пластилина другие несуществующие люди. Лепят лишь для того, чтобы подменить себя на этого вылепленного свежего человечка, чтобы инкарнироваться в нем и продолжить свой черный, пустой, бессмысленный путь. Пластилиновым пустышкам нравится быть пустыми, нравится слушать других, нравится не иметь собственного мнения, нравится поклоняться новым пластилиновым кумирам. Это становится нормой. Это становится новым каноном.

Перед тем как выйти из комнаты, он еще раз осмотрелся и взял со стола письмо в конверте, которое по каким-то неведомым причинам примагничивало взгляд, положил его поверх тех листов, что выпали из «Москва-Петушки», вложил во внутренний карман своего пиджака и погасил лампу.

7

Дома после ужина Краснов решил обратиться к двум документам, найденным в квартире на Ждановской набережной. Он сел на диван и достал то письмо, что взял со стола в кабинете писателя.

Кот лежал напротив в кресле. Притворялся спящим. Из включенного телевизора долетали крики протестующей толпы. Николай не всматривался, протестующая толпа последних лет заполонила улицы и площади городов всего мира. Сложно было сразу понять, о какой стране идет речь, да и по какому, собственно, поводу снова протестуют.

Краснов пытался сосредоточиться, он посмотрел на письмо и сразу обратил внимание, что почерк на конверте не имеет ничего общего с почерком Константина Волкова, который был автором самого письма, лежавшего внутри конверта. Обратного адреса не было. Видимо, кто-то неизвестный прислал Вениамину это письмо.

Из телевизора раздались звуки выстрелов. На толпу пошла стена полиции, с ног до головы закованная в латы, чем-то напоминающие рыцарские доспехи. Николай нажал на кнопку пульта. Изображение погасло в тот самый момент, когда море толпы и стена новых «рыцарей» вот-вот должны были схлестнуться.

Николай раскрыл письмо и начал читать:

Письмо было датировано 15 декабря 1960 года.

Краснов положил листок на колени, закрыл глаза и представил себе лицо Константина Волкова. Он никогда не встречался с ним вживую, но видел его на фотографиях и несколько раз говорил с ним по телефону. Голос Константина Семеновича соединился в воображении Николая с его портретом. Пожилой профессор казался ему человеком добрым, веселым, доброжелательным, интеллигентным. Более того, он сам читал его монографии о Цветаевой, Гумилеве, Ахматовой, изданные в 2000-х годах.

Николай был не в силах представить, что этот человек мог достать лист бумаги, запереть дверь своего кабинета и в тишине спящего дома написать подобную анонимку... Не мог называть Цветаеву и Бодлера поэтами, способными навредить советскому обществу... Но факт оставался фактом. Это был его почерк. Это он написал бумагу то ли в обком партии, то ли в институтскую парторганизацию. Скорее всего, участь этого аспиранта Веселова была совсем невеселой. Да и его руководителю наверняка досталось. Краснову захотелось узнать подробнее об этих людях. Он достал блокнот, записал имена и фамилии.

Затем он развернул ту стопку бумаг, которая выпала из «Москва-Петушки». Он прочитал в квартире писателя только первый лист, а там было еще страниц семь-восемь. Почти все эти листы, датированные 1936 и 1937 годами, были испещрены каллиграфическим почерком Семена Волкова. Обращался он в основном к некоему Михаилу Ивановичу Пугачеву, который, совершенно очевидно, не разделял рвения комиссара по культуре. Его два ответных письма тоже были вложены в эту стопку.

Из писем Краснов понял, что Михаил Иванович занимал высокую должность в Комитете по делам искусств и был непосредственным начальником Волкова-старшего. Видимо, Пугачев был из интеллигенции – до революции студент или даже преподаватель одного из университетов или институтов Санкт-Петербурга – историк или искусствовед. В каждом ответном письме он настоятельно просил Волкова не принимать скоропалительных решений и не заниматься самодеятельностью. Многие церкви, которые он сносил, руководствуясь субъективным заключением, представляли собой редчайшие памятники русского зодчества и должны были сохраниться ради истории, ради будущего, ради развития в советском человеке чувства прекрасного.

Волков возражал, утверждая, что достойные внимания памятники архитектуры он оставляет для потомков, а сносит лишь то, что можно назвать «типизированными постройками». Кроме того, снова и снова доказывал благотворное влияние эстетики безобразного на человека советской эпохи.

Последнее из писем было адресовано Волковым уже в Москву, в Кремль. Это была жалоба на Пугачева – на его стремление сохранить любой ценой памятники православной и другой культовой архитектуры. Волков обвинял Пугачева в скрытом сочувствии религии, в желании сохранять старые, дореволюционные ценности. Пугачев, мол, специально пробрался на самый верх, чтобы осуществлять подрывную деятельность и помогать врагам Советской России. Даже намекнул на переписку Пугачева с каким-то искусствоведом из Нью-Йорка...

На самой последней странице, уже почерком Вениамина Волкова, была сделана небольшая приписка. Михаил Иванович Пугачев был арестован в ноябре 1937 года, расстрелян в феврале 1938 года. Жена и двое детей Пугачева были репрессированы, вернулись в Ленинград в конце 1957 года.

Николай положил бумаги и письма в рюкзак. Затем он включил видео и стал пересматривать отснятый материал с Василисой и несколькими писателями из Союза литераторов Санкт-Петербурга, а также старое видео с Волковым 1980–1990-х годов.

Вот он в каком-то доме творчества писателей, где-то в Крыму или в Сочи, дает интервью. Он еще достаточно молодой, худощавый, в одной руке сигарета, в другой – стакан с вином. Он говорил тихо, медленно, время от времени удивленно приподнимая правую бровь. На заднем фоне то и дело пробегала совсем еще юная Василиса. Он оглядывался, говорил ей что-то неразборчивое.

В интервью обсуждалась экранизация романа «Прыжок в пустоту». Репортер все допытывался, кого же обвиняет Волков. Тот, как всегда, отвечал: «Читайте роман. Там все написано».

Затем (это уже были кадры последних лет СССР) он в буфете Союза писателей произносит речь на юбилее журналиста и писателя Рыкова. Рыкова сбила машина в 1992 году. Говорили, что не случайно, а после ряда статей, критикующих политические и экономические перемены в государстве. А вот, на одном из последних кадров, Волкова снимали для какого-то документального фильма: он шел вдоль набережной Фонтанки, уходил вдаль, долго-долго, пока не исчезал совсем.

Краснов не мог понять, почему, в связи с чем это возникало, но весь вечер в его памяти всплывали – то короткими вспышками, то большими яркими кусками – кадры из его собственной школьной жизни. И не просто какие-то отрывочные, сумбурные, а все на одну и ту же тему. А именно о Ленине... Сначала припоминалась учительница младших классов, которая рассказывала о том, каким нужно быть октябренку, чтобы стать пионером. Что нужно-де прилежно учиться, быть опрятным, помогать старшим, собирать макулатуру, а еще вести пионерский дневник, в котором большая часть разделов были посвящены Ленину, его детству, памятникам, связанным с его личностью.

Николай вспоминал о значке октябренка, на котором маленький Ленин всегда ассоциировался у Николая с амурчиком, каких рисовали на картинах эпохи барокко или рококо. Только крылышек не хватало.

Он также вспомнил скандал, разразившийся после того, как на одной из страниц того самого пионерского дневника в рубрике «Законы юных пионеров» он написал: «Пионер предан Родине, партии имоммунизму...», а в разделе «Какие памятные места, связанные с Лениным, тебе известны?» оставил следующую запись: «Дворец Владимира Ильича Ленина» (имелся в виду Мраморный дворец, который в те годы носил имя В. И. Ленина). Тут же в школу был вызван отец, была проведена разъяснительная работа, и – Николай это всегда чувствовал – до самого окончания школы к нему не прекращали присматриваться и прислушиваться пристальнее, чем ко всем остальным. Его старались провоцировать. Припоминали, что он сын известных родителей. Критиковали фильмы, в которых играла мать, и передачи, которые вел отец. И все это, как ни странно (Николай в этом не сомневался ни минуты), было связано с той ошибкой в пионерском дневнике, было последствием той элементарной детской невнимательности. Да, все школьные годы Николаю приходилось быть начеку.

Затем всплывал уже совсем другой образ Ленина. Это был Ленин периода после 1988 года. Все те же школьные учителя, а за ними и преподаватели в университете словно забыли, что вождь революции еще совсем недавно был единственным светочем, верховным божеством на коммунистическом олимпе, его портрет – словно икона – парил над каждой доской, в каждом кабинете. Теперь же он и все его соратники превращались в убийц, чудовищ, кровопийц. Они, как вдруг оказалось, создали страшный мир на крови тех, кто еще совсем недавно все теми же учителями объявлялся «истязателями трудового народа» или «гиенами империализма». Николай помнил, как был сбит с толку, как не мог разобраться, кто же был кем на самом деле? Родители об этом дома не говорили. Они в ту пору были больше заняты выяснением личных отношений. Помогали разбираться в этой удивительной метаморфозе Ленина программа «Взгляд» и некоторые другие телепередачи. Но все же... Настолько глубоко тогда многие зашли в тупик, что на пару лет даже были отменены экзамены по истории.

Именно в этот вечер он почувствовал нечто подобное тому далекому ощущению, тот же привкус неопределенности. История самого Волкова и раздвоенности его восприятия были очень близки тому сумбуру, в который превратилась личность Ленина (а с ним и Троцкого, Сталина, Берии) в те смутные годы – между 1989 и 1992-м.

Колебания Константина Волкова между отрицанием Гумилева и Цветаевой в советскую эпоху и посвящением этим же – «несуществующим» некогда – поэтам комплиментарных статей в 2000-х годах – все это тоже вызывало в Николае те самые ассоциации с его терзаниями периода школы и университета. Он все думал – так где же правда? Где же правда? И виноват ли кто-нибудь в том, что вчера его преследовали за то, что завтра стало нормой? Или в принципе в этом не было ничьей вины, ибо настоящее как бы начисто стирало прошлое, при этом завтра, уже маячившее впереди и в котором Ленин вот-вот, глядишь, снова (при определенном развитии событий) мог занять свое прежнее место в истории, все опять переворачивало с ног на голову.

8

На следующее утро Николай заехал к Василисе, чтобы обсудить прочитанное в обнаруженных им накануне письмах, расспросить о людях, упоминавшихся в них, а также о некоторых книгах и фотографиях, расставленных на столах, стеллажах, разложенных на полу квартиры или развешанных на стенах. Он многого не понимал и надеялся, что Василиса поможет ему разобраться в этих саморазмножающихся головоломках.

Краснову пришлось ждать примерно полчаса. У Василисы был непростой разговор с сыном. Николай, когда проходил в гостиную, мельком увидел его. Краснову сразу показалось, что юноша унаследовал черты покойного деда. Да. Он был поразительно похож на Волкова – высокий, худощавый, широкоплечий, в маленьких очках без оправы с тонкими линзами.

Игорь порывался уйти. Он спешил на консультацию. Но Василиса всеми силами пыталась удержать его. Видимо, тема разговора поднималась в доме не единожды и была одной из самых болезненных. Речь шла о планах Игоря на продолжение обучения. Он хотел уехать во Францию или Германию, чтобы поступить в магистратуру в Европе. Он учился на переводчика, но хотел сменить профессию, понимая, что в скором будущем переводчика с легкостью заменят компьютерные приложения, а университеты перейдут на смарт-обучение. Он хотел заняться чем-то связанным с компьютерной лингвистикой. И хотел научиться этому предмету именно там, так как считал, что эта отрасль высоких технологий в Европе развивается интенсивнее, чем в России. Василиса же слышать не хотела о его переезде в Европу. Она понимала, что, перебравшись в другую страну, устроившись там на работу, обретя новых друзей и знакомых, а то и создав семью, ее сын не захочет (да и попросту не сможет) вернуться обратно. Она боялась остаться одна. Она не хотела, чтобы он уезжал. Кроме всего прочего, она боялась и за него самого. Он был человеком нестабильным, увлекающимся. Вокруг него, как понял Николай, вечно вертелись какие-то странные типы – рэперы, стрит-арт-художники, компьютерные геймеры... Они плохо влияли на него. Они сбивали его, как ей казалось, с выбранного пути. К возмущению Василисы, с одним из таких типов Игорь и собирался уехать в Европу.

– Подожди... подожди... Мы еще не договорили... – долетало из комнаты Игоря.

– Договорим вечером! – крикнул молодой человек, направляясь к входной двери.

– Подожди, говорю! – кричала Василиса.

– Что ждать-то?! Я и ко второй консультации сейчас опоздаю по твоей милости!

– К черту все консультации! Ты хочешь сломать себе судьбу!

– Наоборот, мама... Я хочу нормальной, спокойной жизни... Я не хочу этого бесконечного постмодерна! Я устал от переизбытка снобизма, эгоизма, немотивированного зла. Для вас постмодерн в 1991-м только начался, а там от него давно уходят. Уже лет тридцать как. Вы живете в мире абсолютной какофонии, в мире хаоса, где сосуществуют вернувшиеся из забвения христианство, ислам, буддизм, иудаизм и тут же атеизм, постмодерн и консерватизм, новое искусство и классический реализм, «смерть Бога»... Если вам нравится рассуждать о смерти Бога, о несуществовании мира, отмечать Рождество и Пасху и тут же ненавидеть друг друга за несовпадение взглядов, рассуждайте, отмечайте, ненавидьте! Только без меня! Не нужно за меня решать. Мне необходима определенность. А потом... я все понять не могу... идея о смерти Бога только для христиан придумана? Остальных она как бы не касается? А?.. Славой Жижек, говоря о смерти или о фиаско Бога, ненавязчиво так пишет о мире, созданном для буддистов, для мусульман, для иудеев. Он пишет о мире до христианства. О Древней Греции... Он не упоминает о Шумере, о более ранних культурах, но это как бы подразумевается. Это само собой разумеется. Алан Бурдье, говоря о разрушении старых традиций западного мира, называет смерть Бога лишь символической. Умерла, мол, система старых символов. А Бог затаил дыхание и ждет. Ждет конструирования человеком нового мира. Так вот. Для меня мир существует, и я сам существую, и Бог существует! Как говорит один французский философ: «Он, возможно, еще даже не родился! Его попросту не может не быть, если мы есть и наш мир есть! Тот самый мир, который Он создал. Ведь если Его нет, то и нас нет»... Ведь все очевидно, как ни крути...

– О боже... Да кому ты там нужен?

– Поверь, найдется тот, кому я буду нужен... Мне самому нужны эти мысли, эти идеи. Я хочу жить среди единомышленников!

– Нельзя быть таким наивным! Нельзя!

Краснов услышал, как открылась входная дверь. Игорь спускался по лестнице. Снизу долетел его удаляющийся голос:

– Мама, не волнуйся! Я в любом случае прислушаюсь к твоим пожеланиям... И я же не сегодня уезжаю... и даже не завтра...

Хлопнула входная дверь. Краснов бросил взгляд на страницу блокнота, лежавшего раскрытым на журнальном столе. Там было написано острым, неровным почерком Василисы: «Им кажется: убийцы сердце / Отравит сок стеблей. / Неправда! Взысканная Богом, / Земля добрей людей: / Алей цвет алой розы будет / И белой цвет – белей!»

Он узнал строфу из «Баллады Рэдингской тюрьмы» Уайльда в переводе Валерия Брюсова. Николай перечитал эту поэму примерно три месяца назад, когда только познакомился с Василисой.

Послышались шаги. В дверях показалась Василиса.

– Вот... Начитался каких-то спекулятивных реалистов, Славоя Жижека, Стивена Хокинга, с его поисками нового пути через познание Вселенной... Ну никак не могу убедить его в том, что отъезд за границу – это путь в никуда... – Она села в кресло напротив Краснова и закрыла блокнот.

– А почему вы так уверены, Василиса, что это путь в никуда? Ну окончит он там университет, вернется, найдет хорошую работу...

– Вернется?! – Она усмехнулась и пристально посмотрела в окно. – Да никуда он не вернется.

– Зря вы так думаете. Сейчас там высокий уровень безработицы, но обучение по-прежнему качественное. Тем более он хочет стать программистом, создавать программы по переводам, электронные словари, смарт-учебники... Если я правильно понял... За этим – будущее. Он прав. Пройдет лет десять, и профессии преподавателя, переводчика утратят всякий смысл.

– Вы уверены? – удивилась Василиса.

– Вы сами преподаватель. Неужели вы этого не понимаете? Вспомните, о чем недавно говорил Илон Маск. Что-то там о вживлении чипов в мозг человека. Это я иронизирую, конечно. Но что там говорить, смарт-обучение становится все популярнее.

Она опустила голову, легонько ударила пальцами по ручке кресла.

– Неужели нельзя обучаться программированию в Петербурге?

– Но там он сможет узнать намного больше, поверьте. А это еще и языковая практика.

– Но как же тогда ваши кибернетические механизмы? Зачем ему языковая практика, если, по вашему мнению, знание языка заменит компьютер? – Василиса засмеялась.

– Да все вы прекрасно сами понимаете. Это просто эгоизм, Василиса. Обыкновенный родительский эгоизм. Отпустите его, и все будет хорошо. Тем более он стремится туда, грубо говоря, не за материальными благами, а в поисках пути. В поисках какой-то новой философии. Это такая редкость в наше время...

– Да. Вы правы, я не хочу, чтобы он уезжал. Боюсь потерять его. А еще этот его приятель... Он не внушает мне доверия.

– А кто он?

– Программист. Артур Пирогов. Они учились в одной школе. Все оторваться друг от друга не могут.

– Мне кажется, вы преувеличиваете. Пусть посмотрит мир. Пусть определится.

– Ох уж этот мне мир. Нельзя объять необъятное... Он этого не понимает, пока. Там все такие же постмодернисты, как и мы... Есть редкие исключения. Но они обитают в уютных кабинетах и на кафедрах философии, а не в повседневной жизни.

– Ну так пусть и он это поймет. Только сам.

Василиса немного успокоилась и с интересом посмотрела на Николая.

– Ладно. А как ваши успехи? – спросила она.

– Действительно... Какие-то успехи или подвижки точно появились. Спасибо, что позволили поработать в квартире отца. Это мне очень помогает. Вечером я опять отправлюсь туда.

– Хорошо.

– У меня есть пара вопросов.

– Да. Я вас слушаю.

– Я натолкнулся там на несколько интересных писем.

Василиса переменилась в лице, стала сосредоточенной, но старалась не выдавать эмоций.

– О каких письмах идет речь?

– О письмах вашего дедушки и дяди Константина.

Она опустила глаза:

– Понимаю... Вы хотите знать, кто такие Веселов, Леонидов и Пугачев?

– Про Пугачева я уже все узнал. Один из комиссаров по культуре, председатель Комиссии по искусству Ленинграда в 1936–1937 годах. Расстрелян в 1938 году.

Василиса сдвинула брови и мрачно посмотрела на Краснова.

– Говорите как есть, – сказала она. – Не расстрелян в 1938 году, а расстрелян по доносу моего деда Семена Волкова.

– Да.

– Вы думаете, Пугачев один в этом списке?

– Не знаю.

– Зато я знаю. Я много чего знаю. Говорить об этом очень тяжело. Все это лежит на мне. На Игоре... Будет лежать на его детях... Они думали, что сносят старую жизнь и строят новую. Нет. Они сносили мою жизнь. Жизнь Игоря. Даже вашу жизнь, Николай... Жизнь будущих поколений. Все эти церкви, на которые охотился мой дед, напоминают души, белые прозрачные души ушедших в небытие людей, чьи судьбы были решены благодаря вот таким письмам.

– Нет. Это была система, Василиса. Система, созданная Сталиным, Берией.

– Система?.. – Она подняла взгляд. – В которой почти каждый становился предателем друг друга? Разве Сталин написал эту анонимку? Или это Хрущев в 1960 году писал письма в комитет партии с просьбой заняться судьбой аспиранта Веселова?

– Так в том-то и суть, что, если бы не было Сталина, не было бы и этих писем.

– Чушь! До революции подобные письма писали в царскую охранку, до этого подобные письма доставляли в императорскую канцелярию. Подобные доносы, записанные клинописью на глиняных дощечках, хранятся в архивах библиотеки Ашшурбанипала в Британском музее. Во всех странах, во все времена были те, кто писал подобные письма. Их писали люди, обычные люди. Достойные члены общества, уважаемые всеми. С виду добрые и простые. Система доносов и сейчас приветствуется в Европе, Америке, Китае, да и в нашей стране... И те, кому нужно, используют это в целях устранения других людей – в буквальном или переносном смысле этого слова.

– Вам не кажется, что вы чересчур обобщаете? – спросил Краснов.

– Обобщаю? Нет. – Василиса резко замотала головой. – Мне не кажется. Я ничего не обобщаю и ничего не преувеличиваю. По сути, подобные письма, записки, звонки, имейлы – те же убийства, только пишут их те, кто не способен взять в руки оружие или боится быть рано или поздно обнаруженным.

Краснов пожал плечами и пристально посмотрел на Василису. Возможно, она была права. В его голову подобные мысли приходили неоднократно, но он отгонял их. Проще было думать, что тогда существовала система и все были рабами этой системы... А все – значит, по сути, никто не был виноват в том, что писал доносы... И зачастую вовсе не по политическим причинам, а чтобы свести счеты с личным врагом. Главное – опередить, чтобы твой враг не написал донос раньше, чем ты.

– Значит, вы хотели узнать о судьбе аспиранта Веселова и профессора Леонидова? – поинтересовалась Василиса.

– Да. Хотелось бы.

– А почему вы не хотите спросить об этом у самого дяди Константина?

Краснов широко улыбнулся:

– Вы шутите, Василиса? Задавать ему вопросы о его же анонимках?

– А что здесь такого? Он ведь знает, что о них давно всем известно.

Краснов поморщился и стал тереть шею рукой.

– Вы поможете мне, Василиса? – спросил он, прищурившись.

Василиса улыбнулась:

– Ну хорошо. Отец выяснил, что аспиранта Веселова уволили с кафедры и отчислили из аспирантуры. Его даже пытались посадить по 64-й статье. У него и кроме моего дяди оказалось немало врагов. Но ему повезло. Он попал под какую-то амнистию. А потом уехал из Ленинграда в свой родной город, где стал учителем литературы в школе. Что с ним стало потом, после 1991 года, я не знаю. Что касается профессора Леонидова, он и по сей день работает с дядей Константином на одной кафедре. Они по-прежнему строят друг другу козни. Теперь есть новые поводы – гранты, публикации в рецензируемых журналах, распределение премий и тому подобное. Думаете, это только дядя написал на него анонимку? Сам Леонидов, ныне профессор, а не доцент, ежегодно писал на дядю во все возможные инстанции – то по одному поводу, то по другому. Так уж устроена жизнь... Если не пишут, то доносят, если не доносят, то устраивают заговоры. Всегда находится повод попить друг у друга кровь или подставить кого-нибудь...

– Серпентарий...

– А у вас чем-то лучше? – Василиса тихо засмеялась. – Не нужно лицемерить, Николай.

Он улыбнулся в ответ:

– Да. Вы правы. Вы, конечно, правы.

– Хорошо, что вы меня понимаете.

– А почему вашего отца все это интересовало? – спросил Николай. – Он собирался что-то писать об этом?

Василиса пожала плечами:

– Даже не знаю. Мы практически не общались в конце девяностых. После того, как Петр погиб в Грозном. Но, если честно, у меня были такие мысли. Я слишком часто наталкивалась в его квартире, уже после смерти отца, на разные записи, где он рассуждал о своем отце, о дяде Константине, о себе самом. Что-то он явно планировал. Но не успел.

– Ясно... А больше вы ничего не слышали о Веселове? Жив ли он?

– К сожалению, нет. Не слышала. Но думаю, вы легко узнаете о нем по своим каналам. Он не иголка в стогу сена. К тому же история с ним была очень резонансной. В 1990-е даже кто-то написал статью о нем. Собственно, как раз после этого отцу и переслали эту анонимку, написанную дядей Константином в 1950-е годы. Нужно отдать должное дяде, он не отрицал своего авторства. Признался, что написал из мести за какого-то своего аспиранта, которого Леонидов не пропустил на защиту.

– Я так полагаю, что, помимо Веселова, у вашего дяди были и другие жертвы?

– Жертвы? – Василиса удивленно приподняла бровь. – Ну и слово вы подобрали...

– Простите. Как-то сорвалось с губ. Я не подумал.

– Не оправдывайтесь. Это очень точное слово... – сказала она, сосредоточенно глядя на Краснова. – Да. Были и другие жертвы. И не только у дяди. Но и у дедушки. И у отца... И у их врагов... И у их друзей... И у множества других людей, о которых мы с вами не знаем. У всех есть свои жертвы.

– На что вы намекаете?

– О нет... – прошептала она. – Нет... Я вам дала ключи. Ищите сами. От меня вы ничего не услышите. Если нужно будет что-то пояснить, я готова. Но подсказывать я ничего не собираюсь. По крайней мере, на данный момент.

9

Когда Краснов приехал в Петроградский район, было чуть больше пяти часов. Солнце светило ярко. На Тучковом мосту образовалась пробка, и Николай то и дело бросал взгляд на воду. Лучи попадали на подвижное полотно Невы, отражались и напоминали широкую живую светодиодную ленту. Еще более жарким и разъедающим солнце становилось на пересечении набережной и Большого проспекта.

Николай щурился и закрывал глаза рукой, когда выходил из машины и шел к дому писателя. Тем не менее, когда он поднялся по лестнице и зашел в квартиру, он опять погрузился в кромешный мрак, сопровождаемый пронизывающим холодом. Причем тьма и прохлада, как успел заметить Краснов, зарождались еще на лестнице.

Свет через окна, выходившие во двор, едва поступал на лестничную клетку. Солнечные лучи сюда почти не проникали.

На этот раз Николай быстро сориентировался, нажал на выключатель и снова окунулся в мир фресок былых времен – журнальных и газетных вырезок конца 1980-х – начала 1990-х годов. Со стен на него смотрели еще совсем молодые Борис Гребенщиков, Константин Кинчев, Виктор Цой, Юрий Шевчук, Вячеслав Бутусов... Кто-то из них был запечатлен на концерте, кто-то в домашней обстановке, кто-то в студии звукозаписи. Все они когда-то были иконами его поколения. Теперь (за исключением Виктора Цоя, который так и остался вечно молодым) все совсем состарились, да и его поколение уже пересекло сорокалетнюю черту... Как все это было давно. Даже не верилось.

Николай медленно шел по коридору, то и дело останавливался, вглядывался в надписи – «Перестройка», «Гласность», «Падение железного занавеса», «Обрушение Берлинской стены», «Ветер перемен»... и группа «Скорпионс»... Опять неизвестно откуда, возможно из самого подсознания, доносился голос Виктора Цоя: «Все говорят, что мы – вместе. Все говорят, но не многие знают, в каком...»

На одной из последних журнальных страниц Николай увидел знаменитые граффити 1990 года Дмитрия Врубеля «Поцелуй Брежнева и Хонеккера, или Господи! Помоги мне выжить среди этой смертной любви». Было в этом рисунке что-то особенное... гомоэротичное. Раньше, когда Брежнев целовал всех направо и налево, а Николай сидел перед телевизором на своем детском горшке, покрытом белой эмалью, никому бы в голову не пришли подобные ассоциации. Теперь же, когда гей-культура стала чем-то вроде новой западной религии (о которой – хочешь не хочешь – оповещены все вокруг), эти ассоциации приходят сами собой. Николай вспомнил знаменитый кадр и фото этого поцелуя в реальности. Действительно, было в нем что-то переходящее грань простых гостеприимных объятий.

У самого выхода из прихожей Краснов заметил фотографию Горбачева, который был изображен в ковбойской шляпе во время визита в США. Николай тут же вспомнил кадр, на котором уже Горбачев целовался с Эрихом Хонеккером в Восточной Германии. История повторялась... Этот поцелуй вошел в анналы как прощальный, символизировавший конец социалистического Восточного блока.

До Брежнева, к чьим устам в течение долгих лет его правления припадали Янош Кадар, Николае Чаушеску, Густав Гусак, Тодор Живков, Иосип Броз Тито, Ясир Арафат, Жан-Бидель Бокасса, Горбачеву было далеко... Но ему и некогда было отвлекаться на суровые мужские поцелуи. Он, лучезарно улыбаясь, уверенно шел к своей цели. Шел рука об руку с неутомимой Раисой Максимовной. Возможно, он даже верил, что цель его благородная и правильная... Возможно, откуда-то из непроглядных глубин до него долетал отзвук Нагорной проповеди: «Возлюби врага своего...» «А как же ближний? – думал Николай. – А как же ближний?»

Не получилось одновременно возлюбить и врага, и ближнего своего... Не получилось... Не всем это дано.

И где же теперь все эти люди из журнальных вырезок? Кто-то давно умер или был убит в криминальных разборках. Кто-то рылся по помойкам. Кто-то, отсидевшись пару лет в Москве, бежал в Чили. Кто-то до сих пор колесил по стране и загранице, давая концерты, несмотря на почтенный возраст и одышку. А кто-то жил в замке Хубертус в Баварии и время от времени рекламировал чемоданы Louis Vuitton.

Краснов вышел из прихожей и направился в кабинет Волкова. На этот раз, войдя в помещение, он тут же включил свет. Со стеллажей на него смотрели уже знакомые лица: Волков, Александра Генриховна, Василиса, маленький Игорь, тот самый спортивный парень в плавках, видимо друг Волкова – Константин, Семен Волков, Элеонора Михайловна...

Николай прошел через всю комнату, отодвинул стул и расположился за столом писателя. Он достал письма, с которыми работал дома, положил их поверх стопки бумаг.

На столе, кроме уже виденного ранее, Николай не обнаружил ничего интересного. В основном там лежали договоры с издательствами, копии рукописей, ксерокопии редких на тот момент книг. Также лежали уже просмотренные Николаем накануне стопки томов, приготовленные Волковым к прочтению незадолго до его смерти.

Николай полез в ящики и сразу наткнулся на стопку тетрадей. Он достал их, полистал одну за другой и понял, что слышал об этих дневниках ранее. Это было что-то вроде выводов Волкова о разговорах с маньяком Радкевичем. Писатель посещал преступника в следственном изоляторе и общался с ним в присутствии следователя Шахова. Именно эти записи легли в основу знаменитого романа. По-видимому, таких встреч было десять. По поводу каждой из них он исписал по одной тетради в тридцать шесть листов. За время бесед с маньяком Волкову удалось разговорить преступника, узнать подробнее о мотивации некоторых его злодеяний. Ведь следствию удалось доказать только семь эпизодов, но, по всей видимости, преступлений за ним числилось больше.

Маньяк сначала отмалчивался, тянул время, переводил разговор в другое русло, но однажды именно Волкову, совершенно непроизвольно, после упоминания о каком-то ничего вроде бы не значащем эпизоде из его собственной биографии (о девочке из Ташкента времен войны), удалось вызвать в Радкевиче воспоминание о первом преступлении.

И тут все сдвинулось с мертвой точки. Понеслось. Николаю даже показалось, что Радкевич уловил в Волкове то ли родственную душу, то ли человека, способного его понять... Он говорил долго, подробно, память буквально выливалась из него, как зловонная жидкость из набухшего гнойника. Он вспоминал, вспоминал, поток слов был бесконечным. Его никто не прерывал. Шахов все записывал на магнитофон, а Волков, сидя в кабинете следователя, даже не пытался анализировать, просто слушал. Все выводы он делал уже после, когда возвращался в свою пустую квартиру.

О том самом эпизоде в Ташкенте Волков упомянул в первой тетради. Прямо в кабинете Шахова в его памяти возник далекий к тому времени двор школы, где писатель учился в первом и втором классах. На перемене дети носились друг за другом, играли в прятки, о чем-то шептались. Где-то шла страшная война, а здесь был небольшой островок мира, своеобразное Зазеркалье, перемещение из обители ужасов в иллюзорный теплый райский уголок.

Вениамин (тогда еще маленький Веня) тоже бегал с ребятами из класса, шлепал ладошкой того, кого догоняли, затем догонял тот, кого осалили, – и так, пока не раздавался звонок. Он помнил эту атмосферу: жара, пахнет фруктами, поют птицы, дети смеются. Веня забежал за угол школы, сам уже не помнил, зачем именно, и тут увидел особенную, на тот момент необъяснимую для него сцену. Он замер и сразу погрузился в созерцание происходящего.

На заднем дворе школы, за своего рода кирпичной ширмой, отгораживающей двор от помойки, пять мальчиков из старших классов пытались стянуть одежду с девочки, видимо своей сверстницы. Она не кричала, так как один из парней крепко зажал девочке рот. Веня навсегда запомнил ее глаза. Огромные карие глаза, испуганные и заплаканные. По подбородку стекала струйка крови. Видимо, тот, кто заткнул ей рот, оцарапал девочке губу.

Парни увидели Веню, яростно заорали на него, оставили свою жертву и бросились врассыпную. Веня все стоял и смотрел. Его охватило какое-то оцепенение, что-то вроде приступа каталепсии. Он не мог сдвинуться с места. Девочка тоже не отрываясь глядела на этого маленького мальчика, так неожиданно возникшего на ее спасение, и не могла пошевелиться. Она молчала, и он молчал.

Тут к ее горлу, видимо, рефлекторно подступила рвота. Ее стошнило. Она стояла на четвереньках, в разорванном платье, с лица и шеи стекала кровь. И пионерский галстук, который свисал растрепанными клочьями, тоже был похож на две струи крови.

Рвота все не прекращалась. Одновременно с рвотой подступили рыдания. Слезы тоже было не остановить. Она задыхалась. Лицо покраснело, стало пунцовым. Наконец, собрав последние силы, с безнадежностью и опустошением взглянув на Веню, девочка поднялась и, шатаясь, побрела прочь со школьного двора.

Больше он никогда ее не видел. В школе эта история не всплыла. Видимо, девочка никому ничего не рассказала. Все замерло, покрылось тиной безмолвия. Но он запомнил ее навсегда. Огромные карие глаза, маленькая, худая, с черными длинными волосами. Он понял, что именно в тот момент, когда он увидел эту сцену, в нем проснулось нечто, чего не было раньше. Нет. Это была не жестокость. Это было осознание того, что в мире было еще что-то, кроме солнца, детей, бегающих по двору, мамы, рассказывающей сказки на ночь... Он понял тогда, что Кощей Бессмертный, Баба-яга, Чудище морское и прочие отрицательные герои из маминых сказок были реальными. И он был тоже частью этой реальности. Его тоже могли затащить в такую же подворотню и сделать с ним что угодно... И никто бы не пришел... Никто бы не узнал об этом...

Он почувствовал это, но в силу возраста не осознал до конца, что именно он почувствовал. Он лишь понял, что испытал страх, ужас, но не за себя и не только за эту девочку, он ощутил какой-то глобальный, всеобъемлющий страх то ли за каждого, то ли перед каждым из тех, кто жил в этом мире. Каждый из тех, кто окружал его, мог стать однажды вот такой жертвой, стоящей на коленях, обливающейся слезами, истекающей кровью. Или же, наоборот, каждый из тех, кто его окружал, мог стать одним из тех насильников, которые, выругавшись, убежали прочь со двора. Жертва напоминала ему предмет, пустой предмет, как бы оторванный от своей субъектности. Позднее он понял, что это был превращенный из субъекта объект, без имени, без свойств. Он понял это в тот момент. Понял не просто так... Было в увиденном тогда еще что-то (Николай почувствовал это), о чем Волков явно умалчивал в этой тетради.

Радкевич тогда очень внимательно выслушал Волкова и рассказал свою первую историю.

По сути, это была даже не одна история, а две, как бы запечатанные в одной. Он вспомнил холодное мартовское утро далекого 1975 года. Он был тогда молод, только устроился на завод, был учеником токаря. На тот момент он еще не был женат, жил один в небольшой комнате в коммунальной квартире в самом центре Ленинграда, недалеко от метро «Площадь Восстания».

Было около семи утра. На улицах еще безлюдно. Он шел дворами к метро. Впереди маячила фигурка молодой женщины. Он до сих пор помнил, как неожиданно его начал пробирать страшный холод. Хотелось согреться. Его трясло, руки и ноги начали неметь. Он не понимал, что происходило с его телом. Но холод и боль в конечностях становились невыносимыми. Это ощущение непреодолимого оледенения было чем-то большим, чем просто неприятным сиюминутным ощущением. И шло оно откуда-то из прошлого. Он сначала не мог понять, откуда именно. Это было буквальным осязанием незащищенности, ущербности, которое во что бы то ни стало хотелось преодолеть. Любым путем. Любыми средствами.

Он приближался к женщине. В ту минуту, когда он был в нескольких шагах от нее, он неожиданно почувствовал тепло. Оно исходило от этой молодой, как выяснилось, очень красивой шатенки, закутанной в голубой плащ. Она не обращала на Вадима никакого внимания. Шла себе, думала о чем-то своем. А в его голове в этот момент уже зрел безумный план, рождались одна за другой чудовищные картины. Он смотрел на ее руки, на выглядывающие из-под плаща узкие щиколотки, а в голове, как в затемненной мастерской фотографа, через красные светофильтры проступали, становились более детальными впечатления далекого прошлого...

Девочка, маленькая девочка из соседнего двора. Она выпала из окна своей квартиры, когда ее родителей не было дома. Он видел, как она летела из окна, как она упала на асфальт под окнами первого этажа. Никого не было во дворе в тот момент, кроме него. Он играл на детской площадке, и его мучил холод. Мама дала ему куртку не по сезону. Увидев выпавшую из окна девочку, он подбежал и стал смотреть, как она мучается. Все ее тело передергивалось от страшных предсмертных конвульсий. Изо рта шла кровь. По асфальту растекалась красно-розовая жидкость. Струйка подобралась к его ноге, залила ботинок. А он стоял и смотрел ей в лицо. Холод съедал его. Не давал сосредоточиться. И тут ему показалось, что кровь, которая залила теперь уже и второй ботинок, стала согревать его. Ему становилось лучше. Он все смотрел и смотрел. Тем временем девочка застыла, взгляд ее заледенел. Душа, видимо, уже висела где-то высоко, над крышами двора.

Он закрыл глаза.

Когда он их открыл, то увидел ту молодую женщину. Еще минута, и они выйдут на улицу Восстания, а там уже полно народа, он так и не согреется, целый день, целый долгий мучительный день все его тело так и будет ломить от нестерпимой боли. Он так и будет ощущать это состояние ущербности, это ни с чем не сравнимое состояние, преследовавшее его с самого детства.

Он нащупал в кармане куртки перочинный нож, который всегда носил с собой на всякий случай. Женщина оглянулась, посмотрела на него, по губам скользнуло что-то вроде улыбки. Она снова отвернулась. Он нажал на кнопку – выскочило лезвие. Он вынул руку из кармана, приблизился к женщине. Она опять повернулась.

«Вы что-то хотите?» – успела спросить незнакомка.

Тут Вадим, не раздумывая ни минуты, ударил женщину ножом в живот. Он увидел, как на ее лице возникло выражение крайнего удивления, потом удивление сменилось ужасом. Она, видимо, хотела закричать, но что-то ей мешало. Он ударил еще раз. Она обмякла, упала на колени и так и стояла перед ним, не говоря ни слова.

Где-то высоко в небе кружили птицы, в окнах загорался свет.

Он почувствовал, как ее голова коснулась его живота. Он понял, что она умирала. Кровь потекла по мостовой. Он стоял и смотрел на темно-красные струйки. Он согревался. Становилось жарко. Он вырвал нож, подождал еще пару минут, прочувствовал, как тепло разлилось по всему организму, затем отпрянул и отошел на пару шагов. Тело женщины покачнулось, не находя опоры, как змея перед флейтой факира, обмякло и упало на асфальт. Ее голубой плащ тут же испачкался в красной краске крови.

Радкевич упомянул, что внимательно посмотрел на нее в ту минуту, как будто хотел запомнить навсегда. Затем, сам не понимая зачем, снял с ее левой руки перчатку, осмотрелся, сложил нож, засунул его в карман и быстро зашагал в сторону улицы Восстания.

10

Когда Краснов закончил читать записи Волкова о первом убийстве маньяка Радкевича, ему неожиданно пришлось оторваться от тетради. Николаю показалось, что он услышал какое-то движение в соседней комнате. То ли это были чьи-то голоса, то ли кто-то передвигал мебель. Краснова прошиб холодный пот. Откуда в пустой квартире взяться этим звукам? Тем более что соседней была та самая – закрытая комната.

Он отложил тетрадь и встал. Выйдя в коридор, осторожно подошел к запертой двери. Шум усиливался. Ему даже показалось, что из-под двери лился тусклый свет. Когда же он попытался открыть дверь, все звуки резко оборвались и свет тоже исчез.

Он стоял как вкопанный и не отрываясь смотрел на ручку двери. Он все никак не мог прийти в себя. Чего он только не насмотрелся за свою жизнь. Ко всему привык. А тут его охватил какой-то особый, иррациональный, леденящий ужас, и все из-за каких-то неопределенных звуков из закрытой комнаты.

«Может, это вообще из соседней квартиры? – подумал он. – Надо взять себя в руки и заняться работой».

Он постоял еще минуту в нерешительности и вернулся обратно в кабинет.

Николай подошел к стеллажам и посмотрел на снимок, где Волков был изображен с тем самым неизвестным Краснову широкоплечим спортивным парнем на фоне Ладожского озера. Николай взял фотографию и прошел в комнату Александры Генриховны. Там он увидел, помимо первого снимка, где парень держал Александру Генриховну на руках, еще одно его изображение, только на фото он был уже постарше и одет в строгий деловой костюм.

На этом снимке они были запечатлены втроем – Волков (тоже в темном костюме, белой рубашке и при галстуке), Александра Генриховна (в белом платье) и этот красивый незнакомец. Что-то скрывалось в нем. Точнее, что-то скрывалось в самом этом треугольнике. На снимке Александра Генриховна с нежностью смотрела... не на Волкова, а именно на этого парня.

Краснов набрал номер Василисы. Она ответила тут же, но он понял, что позвонил некстати, она была то ли в университете, то ли шла по улице. Вокруг нее слышались громкие голоса и шум, похожий на грохот проезжающих машин.

– Да! – громко крикнула Василиса. – Николай? Это вы?

– Да. Простите... У меня один вопрос...

– Я слушаю... Только говорите громче! Я на улице!

– В комнате вашей мамы и в кабинете отца я обнаружил три фотографии, на которых изображен молодой человек, видимо сверстник вашего отца. Ваша мама его тоже знала.

– Я поняла, о ком вы, – ответила Василиса с какой-то потускневшей интонацией. Где-то совсем рядом с ней раздался резкий звук сирены... – Делать нечего... Я сама позволила вам... Рано или поздно вы бы и так обо всем узнали.

– Так кто это?

– Это Андрей Огнев. Друг отца. Его одноклассник.

– Я так понимаю, ваша мама его тоже хорошо знала?

Василиса не отвечала. Было слышно, как рядом с ней с шумом проносятся машины. Он слышал ее шаги. Что-то легонько позвякивало.

– Василиса... вы слышали мой вопрос?

– Да.

– Так ваша мама знала его?

– Да. Не просто знала. Он был ее первым мужем.

– Даже так?! – удивился Краснов. Об этом факте из биографии Александры Генриховны он не знал.

– Законным супругом? – переспросил он.

– Да. Самым что ни на есть законным.

– И почему они расстались? – инстинктивно спросил Краснов. Затем, сообразив, что сделал это бесцеремонно, поспешил извиниться: – Василиса, я прошу прощения... Можете не отвечать. Я все понимаю. Просто история жизни вашего отца все больше напоминает мне неразрешимый кроссворд, задачу с сотней неизвестных. С каждым днем я все больше и больше запутываюсь. Теперь еще и Андрей Огнев. Если я правильно понимаю, чтобы вникнуть во все, я должен узнать хорошенько и о его судьбе?

– Вы правильно все поняли, Николай.

– Подождите. – Николая неожиданно осенила догадка. – Так это тот самый друг отца, который... попал в колонию?

– Да.

– Вот оно что... Он был и другом вашего отца, и первым мужем Александры Генриховны?

– Да. Именно из-за истории между мамой, отцом и Андреем Огневым я и не хотела вдаваться в детали. Это не моя тайна. Отца уже нет, Андрея тоже, мама не говорит на эту тему. Она вообще ни о чем не говорит. Я не вправе выдавать ее секреты. Вы же, как репортер, как режиссер-документалист, можете до всего докопаться сами. Я дала вам возможность поработать в квартире отца. Она вся перед вами. Как открытая книга.

– Да... Знать бы только язык, на котором она написана... – ответил Николай каким-то отрешенным голосом.

– Единственное, что я могла бы посоветовать вам: ищите последнее письмо Андрея отцу. Оно пришло в день его смерти. Я видела конверт. Практически это самые последние строки, которые он читал в своей жизни. Оно где-то там, в квартире. Я, к сожалению, не знаю, где именно. Оно затерялось среди вещей и бумаг...

Из закрытой комнаты снова послышался шум. Краснов отчетливо услышал детский смех, потом ему показалось, что женский голос позвал кого-то. Но все было неотчетливо, как в акустическом тумане. Николай опять застыл на месте и пристально посмотрел на дверь.

– Почему вы замолчали, Николай? – спросила Василиса.

– Ничего... просто думаю... – ответил Николай. – Извините. Мне нужно работать... Простите, что побеспокоил вас.

Николай убрал телефон в карман и опять подошел к закрытой комнате. Послышался громкий женский крик. Он расплывался, растекался, расслаивался, как прозрачные круги на воде. Послышались шаги, затем детский смех. Потом Николай отчетливо услышал, как вспорхнула птица. Он различил шум ее крыльев. Вот опять все затихло. Он посмотрел под дверь. Никаких признаков жизни. Темно.

Николай вернулся в кабинет Волкова. Сев за стол, он опять погрузился в чтение тетрадей, в которых шла речь о маньяке Радкевиче. Волков долго и витиевато рассуждал о причинах, побудивших Радкевича совершить свое первое убийство. Он особенно сосредоточился на рассуждениях об ощущении холода, которое испытал маньяк в детстве, когда увидел выпавшего из окна ребенка, и в тот момент, когда увидел женщину, идущую по пустому двору.

Волков приходил к выводу, что женщина была связана с образом матери Радкевича, которая дала маленькому Вадиму куртку не по сезону. Он вовсе не мстил. Он хотел согреться. Банально хотел согреться в тот момент. Удушающее ощущение холода было сильнее, чем все здравые рассуждения о том, что перед тобой живой человек, возможно, чья-то мать или дочь. Он хотел согреться... то есть избавиться от далекого, давящего воспоминания о матери, которой он был безразличен, избавиться от осознания того, что его в этом мире никто не любил.

Кто же убил эту женщину (думал Волков) – мать Радкевича или сам Радкевич? Последнее заключение не шокировало Николая, оно четко вписывалось в общую концепцию позднего творчества Волкова (возможно, основанную на рассуждениях Борхеса о последствиях «отдаленной причины»): совершая зло действием, мыслью или словом, каждый должен понимать, что это не уникальная акция, это самовоспроизводящаяся цепь, которая, по-видимому, никогда не прервется.

Волков также сопоставлял свое воспоминание о девочке из Ташкента и эпизод с выпавшим из окна ребенком, который произвел на маньяка такое сильное впечатление... Писатель приходил к выводу, что именно его уточнение о том, что в Ташкенте было жарко (а вовсе не сама история о попытке изнасилования, он никогда не насиловал свои жертвы), заставило Радкевича стать таким разговорчивым. Волков еще не понимал всех нюансов, он думал, он пытался понять и вроде бы, как показалось Краснову, нащупывал что-то главное, что-то настоящее, подлинное.

Хотя Николай ловил себя на мысли, что для самого Волкова этот эпизод был чрезвычайно важен не только в связи с Радкевичем. Было еще что-то. Что-то глубоко личное. Он постоянно возвращался к этому эпизоду, как возвращаются на протяжении жизни к чему-то неизлечимому, хроническому, подлечивают ненадолго, но затем рана снова открывается, и стоит больших усилий, чтобы она перестала, хотя бы ненадолго, причинять нестерпимые страдания. Николай пока еще не мог уловить, с чем или с кем именно был связан этот жестокий эпизод.

Открывая очередную страницу тетради писателя, Краснов натолкнулся на пачку пожелтевших листов. Это были то ли письма, то ли вырванные откуда-то страницы дневника. Почерк принадлежал Волкову, но был каким-то слишком ровным, острым, существенно отличался от его же почерка в записях, которые он делал в середине 1990-х годов. По всей видимости, эти записи Волков сделал в молодости. Тогда его почерк был каким-то легким, воздушным, еще не отягощенным грузом сложнейших размышлений, в которые писатель погружался в 1980–1990-е годы. Это был почерк молодого Волкова, скорее всего, записи были сделаны в середине или в конце 1960-х годов.

«Не знаю, смогу ли я простить себе когда-нибудь, но я это сделал... – писал Волков. – Я собственным бездействием, возможно, убил его... А если и не убил физически, то убил как личность, как члена общества. Его больше нет. Нет... Поможет ли это мне?»

На следующей странице Краснов прочитал: «Кажется, я не ошибся... Да... Я не счастлив... Но мне так легче». Ниже шло следующее: «Она не знает ни о чем. Она была подавлена... Он сам написал ей из колонии, чтобы она во всем полагалась на меня. В конечном итоге, если разобраться, она тоже предала его. Она могла бы не разводиться. Но она это сделала. Теперь мы с ней почти на равных. Я не помог ему. Не просил за него. Не сказал всей правды. Она подала на развод, чтобы устроить свою жизнь. Она – такая же, как я... Я всегда это чувствовал...»

На самой последней странице Николай обнаружил еще кое-что, написанное уже намного позже. Почерк был совсем другим: «Она все же уходит от меня. Все это было лишь иллюзией. Самообманом. Ничего не было. И быть не могло... Я – не я. Я – это он... Я прожил чужую жизнь. Теперь я это знаю точно».

Николай сложил листы и откинулся на спинку стула.

Наступал вечер. Его снова начал пробирать холод. Какой-то болезненный, невыносимый холод. Озноб прошелся по всему телу, напоминая действие разъедающей кислоты. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного. Возможно, именно такой холод ощущал Радкевич, когда шел на свое первое преступление. Колючий, липкий, напоминающий прикосновение мокрицы, мороз скользил по коже – от пальцев ног до головы.

Еще усилилось фантомное ощущение запаха сигарет. Запах не мог быть таким острым. Он давно выветрился, разложился, исчез. Но вот его неуловимый спектр возрождался, приобретал форму и вонзался в Николая острыми, не сгибающимися от непрерывных судорог пальцами. Ощущение было невыносимым, очень болезненным.

Его трясло. Все тело буквально съеживалось от медленно нарастающих внутренних ударов. Николай положил листы на стол, встал и побрел на кухню. Он понял, что накануне он даже не зашел туда.

Кухня была просторной, но очень темной, окна были завешены плотными занавесками. Он подошел к ящикам и стал искать бутылку с каким-нибудь спиртным. К его разочарованию, все полки были пусты.

Холод пробирался все глубже. Как показалось Николаю, мороз уже остужал кровь в венах, он чувствовал, что начинал леденеть. Его пробирала дрожь, зуб на зуб не попадал. Вместе с холодом возник необъяснимый, иррациональный страх. Краснов не знал, что делать. Нужно было согреться, во что бы то ни стало. Ему казалось, что еще немного, и он превратится в застывшую статую, упадет и будет лежать здесь, пока кто-нибудь не вспомнит о нем. Точно как Волков...

Он побрел в гостиную. Ему смутно показалось, что там, недалеко от дивана, он разглядел накануне какую-то старую, пыльную бутылку... Он не ошибся. Войдя в гостиную, он действительно тут же увидел рядом с диваном наполовину опорожненную бутылку с портвейном. Вероятнее всего, Волков пил его незадолго до своей смерти.

Несмотря на чувство брезгливости, которое инстинктивно подступало, когда Николай брал в руки эту грязную, запыленную бутылку, понимая, что из нее перед самой смертью пил человек, которого вот уже более двадцати лет не было в живых, Краснов тем не менее поднес горлышко к губам, выдавил пробку, запрокинул голову и сделал глоток.

Он ощутил во рту терпкую, обволакивающую язык, немного обжигающую смесь, она медленно стекла в самое горло и разлилась по гортани. Потом жидкость проникла куда-то в область груди и сердца, затем разлилась по животу. Она распространяла свой жар все ниже. Дошла до пальцев ног.

Он горел. В голове все летело. Становилось тепло и весело. Краснов, сам не понимая почему, громко захохотал. Ему казалось, что он слышал свой смех как бы со стороны. Громкий, как барабанная дробь. Он стал кружиться по комнате. Сначала медленно. Потом все быстрее и быстрее. И вокруг тоже все кружилось: книжный шкаф, диван, упавшее на пол одеяло в шотландскую клетку, опрокинутая чашка, ложка, стул, торшер, книга «Москва-Петушки», которую он оставил на диване. Ему показалось, что он видит разбросанные по полу конфеты «Васильки», слышит детский плач. Все кружилось. Краснов хохотал в исступлении, поднимал руки высоко над головой и скакал по комнате.

Уже были сумерки. Он не знал, сколько точно сейчас времени. Он все кружился и кружился на месте, как дервиш. Неожиданно, сквозь свой смех, он опять услышал громкий женский крик из соседней комнаты. На этот раз он отчетливо услышал имя: Николай! Да. Она кричала: «Николай!» Это было его имя. А голос очень сильно напоминал голос его собственной матери.

Он остановился, шатаясь, побрел к двери, ударился о наличник, с трудом, опираясь о стену, добрел до закрытой двери, потянул за ручку. На его удивление, дверь с легкостью распахнулась. Он приоткрыл ее и осторожно заглянул внутрь.

Там было пусто – ни одного предмета мебели. Окно распахнуто, шторы, словно крылья гигантской птицы, раскачивались на ветру. Краснов, с трудом держась на ногах, не понимая, почему его так развезло от одного-единственного глотка портвейна, направился к окну. Он хотел закрыть его. Но, подойдя к старой обшарпанной раме вплотную, на противоположной стене дома, в распахнутом окне, увидел свою мать. Она была такой, какой он ее помнил в детстве – худенькой, высокой, с красивыми светлыми волосами. Она протягивала к нему руки и кричала: «Коля! Иди сюда! Ну иди же сюда! Коля!..»

Николай забыл обо всем. От радости, что увидел свою мать, которая жила сейчас в США, и виделись они крайне редко, он перегнулся через подоконник и уже приподнял правую ногу, чтобы взобраться на него. «Коля! Иди сюда, мальчик мой!» – кричала она и улыбалась той самой волшебной улыбкой, которую он так любил.

Он понял, как сильно соскучился по ней. Как хотел прикоснуться к ней. Он посмотрел вниз. Голова закружилась. Во дворе вырисовывалось прямоугольное серое пятно асфальта, даже ни одной скамейки не было, ни одного мусорного контейнера, ни одной детской коляски.

Он стоял на подоконнике и раскачивался в разные стороны. Грязные шторы то взлетали к потолку, то опускались к полу. Он смотрел на мать, она все протягивала руки и улыбалась... Он уже поднял ногу, чтобы шагнуть в открытое окно, как неожиданно раздался сигнал телефона. Телефон буквально взорвался в его кармане.

Тут Николай пришел в себя, вцепился в оконную раму, посмотрел в то окно на противоположной стене. Оно было закрыто, и там никого не было. Он повисел еще какое-то мгновение, собираясь с силами, затем соскользнул на пол, вытянул ноги и сильно ударился затылком о чугунное ребро радиатора отопления...

В голове отдаленно вибрировал сигнал смартфона. Звук постепенно стих, послышались чьи-то легкие шаги, кто-то подошел поближе, сел рядом и дотронулся до его руки.

Николай открыл глаза и увидел перед собой маленькую девочку в красном платье с воланами и короткими рукавами в виде пышных фонариков. Девочка пытливо смотрела на Николая и молчала. Это была Василиса. Он почему-то сразу это понял. Ей было лет пять. Николай стал осматривать свои руки, ноги, живот и понял, что сам был совсем маленьким, лет пяти-шести. На нем были короткие шорты, легкая рубашка в светлую клетку, на ногах темно-синие сандалии.

– Ну что ты сидишь, Коля... – сказала наконец Василиса. – Пойдем. Видишь, мы заблудились. Родители будут волноваться.

Он стал оглядываться и понял, что они сидели в лесу, посреди темной непроходимой чащи, заросшей елями, дубами, лещиной, множеством кустарников, напоминающих то ли железную сеть, то ли колючую проволоку, свалявшуюся в огромные переплетения. Повсюду топорщилась паутина с пауками, слышался писк комаров.

Коля не успевал отмахиваться. Василиса потянула его за руку. Он с трудом встал и, опираясь на ладонь девочки, неуверенным шагом побрел за ней.

– Куда мы идем? – спрашивал он плаксивым голосом. – Куда мы идем?

– Не знаю, – тихо отвечала Василиса. – Не знаю.

Они все шли и шли. Лес становился все гуще, все непроходимее. Из-за кустов выглядывали чьи-то тени, слышалось рычание. Коле все мерещились медведи. Вот из-за дерева выглянул скелет, такой тонкий-тонкий. Скелет внимательно посмотрел на них и тут же исчез. Коля хорошо разглядел его. Дрожь прошла по всему телу, как судорога, от макушки до пальцев ног. Он все время смотрел на Василису, которая со всей силы сжимала его ладонь и бесстрашно шла вперед, хотя, очевидно, сама не понимала, куда именно ведет их эта дорога. Лес тускнел, становился темно-синим. Все гасло. Он уже с трудом различал деревья и Василису. Потом все затихало. Все постепенно превратилось в черное невыразимое безмолвие.

11

Николай очнулся от того, что кто-то что есть силы тряс его за плечо. Он услышал голос Василисы, он долетал откуда-то издалека, вибрировал, расплывался.

– Николай, вы слышите меня? Николай... – шептала Василиса.

Краснов попытался открыть глаза. Яркий луч света ослепил его. Он инстинктивно зажмурился.

– Николай, что с вами? – Голос Василисы стал более отчетливым и громким.

Краснов зашевелился, тщетно попытался привстать. Все тело было каким-то неподъемным, тяжелым. Ноги и руки не слушались. Когда ему все же удалось открыть глаза, он действительно обнаружил перед собой Василису. Она стояла на четвереньках и смотрела ему прямо в лицо.

Он лежал посреди гостиной. Недалеко от него стояла старая бутылка с портвейном, валялось одеяло в клетку, ложка и опрокинутая чашка. Где-то под диваном он заметил краешек листа бумаги.

– Что случилось? – спросила Василиса и присела на пол. – Я еще вчера забеспокоилась. Звонила вам, звонила... Вы трубку не брали. Вот, решила приехать, а тут вы – на полу, без сознания. Я страшно перепугалась. Что произошло?

– Сам не понимаю... – прохрипел Краснов. – А почему я здесь?

Василиса удивленно приподняла бровь.

– Что значит «здесь»?

– Почему я здесь, а не в соседней комнате?

– В соседней? – переспросила Василиса. – Наверное, потому, что она закрыта.

– Но я ведь вошел в нее!

На лице Василисы проступило удивление, смешанное с крайним беспокойством.

– Вошли в нее? Вы ее взломали?

– Ничего подобного. Нажал на ручку, дверь и открылась. Оттуда все время кто-то кричал. Потом меня позвали. Я услышал свое имя... Понимаете?

Василиса улыбнулась, дотронулась до его руки.

– Вы просто устали, – тихо сказала она.

– Но я был там!

– Это невозможно.

Краснов попытался встать. Ноги расползались. Затылок болел так сильно, как будто накануне его ударили чем-то тяжелым по голове.

– Куда вы? – воскликнула Василиса.

– Я сейчас вам докажу.

– Подождите!

Ему удалось наконец подняться. Ноги не слушались, но он упорно продвигался к двери. В коридоре, опять как вчера, то и дело прислоняясь к стене, он дошел до соседней двери и нажал на ручку. Дверь была заперта. За ней не было ни звука.

– Ну что я вам сказала, – тихо отозвалась Василиса, которая, как оказалось, шла за ним следом. – Пойдемте, вам надо присесть на диван. У вас кровь на затылке запеклась, волосы слиплись... Я сейчас принесу что-нибудь холодное. Нужно сделать компресс.

Василиса пошла на кухню. Краснов смотрел ей вслед, не говоря ни слова, и ничего не понимал. Он поднял руку, дотронулся до затылка и нащупал шишку... Вспомнил, как, падая с подоконника, ударился о батарею. И еще отчетливо помнил голос мамы. Он увидел ее лицо, вспомнил, как она стояла там, в соседнем доме, в открытом окне, и звала его... Но этого не могло быть. Ей было уже почти семьдесят, а там, в окне, она была совсем молодой, как на фотографиях ее студенческой поры. Она жила сейчас в Нью-Йорке со своим вторым мужем и не могла быть здесь вчера вечером. Значит, это был сон. Жестокий, очень болезненный для него сон. И такой реальный, буквальный, гиперреалистичный...

Николаю вдруг стало так больно и так тошно. Он вспомнил о том недопонимании, которое постоянно присутствовало между ним и матерью. Вспомнил, как она оставила их с отцом в самый сложный момент, в середине 90-х, и ушла к другому мужчине. Вспомнил ссоры, крики по телефону. Вспомнил похороны отца, на которые она не приехала... Вспомнил, как прошлым летом, во время отдыха в Сан-Франциско, где у ее мужа был небольшой дом у моря, они крупно повздорили, а потом не созванивались полгода.

Ему вдруг стало страшно. Он захотел увидеть или, по крайней мере, услышать ее. Прямо сейчас, в эту секунду. Он достал телефон и судорожно стал искать ее номер. Нажав на кнопку, долго слушал гудки. Никто не подходил. Видимо, она ушла из дома и оставила телефон на письменном столе. Она часто так делала. И его это всегда страшно злило. Звонок рассоединили. Он положил трубку в карман.

Вернулась Василиса с мокрым полотенцем. Она взяла его под руку и повела в гостиную. Там она усадила Николая на диван и приложила полотенце к его затылку.

– Держите. Сейчас полегчает.

И тут он заметил, уже во второй раз за несколько месяцев их общения, широкий шрам на ее правой руке, не с тыльной стороны, а с внешней. Чуть выше виднелся еще один, поменьше, но намного глубже, чем первый. Василиса заметила его взгляд и поспешила закрыть шрамы рукавом жакета. Краснов понял, что она все время скрывала от него этот шрам, не хотела показывать. Очевидно, это не были следы попытки самоубийства, это были зарубцевавшиеся раны от насилия. Кто-то очень давно, судя по состоянию шрама, нанес ей сильный удар, возможно даже ножом.

Василиса растерянно и как-то беспомощно смотрела на него. Она случайно выдала свою тайну. Ей было неприятно, что эта завеса приоткрылась и Николай стал свидетелем того, что не предназначалось для его глаз.

– Вот... Упала с велосипеда в детстве...

– Ничего не нужно объяснять, – тихо сказал Николай.

Василиса покраснела, опустила глаза.

– Скажите, Василиса, значит, первый муж вашей мамы попал в колонию?

Василиса вся вспыхнула. Казалось, она сильно испугалась этого вопроса. Но, по всей видимости, была рада, что Николай отвлекся от шрамов на ее руке и перешел к другой, хотя и не менее неприятной теме из прошлого.

– Да, – ответила она. – Он провел несколько лет в колонии.

– За что?

– На него написали анонимный донос. Обвинили в критике советского строя, даже в хранении валюты.

– Валюты?

– Да. Американских долларов, кажется...

– А известно, кто написал на него анонимку?

Краснов пристально посмотрел на нее. Она опустила глаза и молчала.

– Василиса...

– Конечно, известно! – сказала она с отчаянием в голосе. – Все считают, что отец написал! Зачем вы спрашиваете? Вы же и так это выяснили! Догадались обо всем!

– Простите...

– Да что уж там теперь...

– Зачем же он это сделал? Ведь, как я теперь понимаю, Андрей – это тот самый друг, на которого намекают его недоброжелатели. Тот самый, о котором писали в 90-е в газетах в связи с так называемым разоблачением вашего отца?

– Сделал? А что, вы действительно верите, что он мог это сделать?

– Так это не он?

Василиса смотрела на него с укором.

– Не знаю, – сказала она наконец. – Я ничего об этом не знаю, кроме того, что он попросту не мог этого сделать.

– Почему не мог?

– Почему? Да потому, что Андрей был его другом. Даже больше чем другом. Их что-то связывало. Сильнее родственных уз даже. Что именно? Я не знаю. Не спрашивайте меня об этом. Но он не мог. Я всегда это понимала.

– Они с вашим отцом учились вместе?

– Да. С пятого класса, кажется. Потом и на филологический факультет вместе поступили. А потом и маму встретили на какой-то вечеринке. С тех пор их дружбе настал конец. Мама выбрала Андрея. Отец не находил себе места. Ревновал. Даже непонятно, кого и к кому. То ли маму к Андрею, то ли наоборот. Это было помешательство, понимаете? Сумасшествие, которое пустило всю его жизнь под откос. Если бы он не стал писать свои романы и копаться в человеческой психологии, думаю, он попросту спился бы или завершил свои дни еще каким-нибудь не очень пристойным образом...

– А как узнали про донос? И откуда это пошло, что именно он его написал? – спросил Николай, все крепче прижимая прохладное полотенце к ссадине на голове.

– В 1984 году пришло анонимное письмо, в котором кто-то обо всем написал маме, – сказала Василиса. – После этого, собственно, мы и переехали в квартиру ее матери, моей бабушки, на канал Грибоедова.

– А Андрей не давал о себе знать?

– Он написал отцу, рассказал о своей жизни. Вроде бы простил его. Он узнал, что отец написал на него. Кто-то и ему обо всем рассказал...

– Ваша мама?

– Нет. Думаю, тот же человек, который прислал письмо маме.

– Возможно... А маме Андрей писал? Пытался связаться с ней?

– Нет. Никогда.

– А отец признавался в том, что он написал донос?

– Нет. Хотя и не отрицал...

– Интересно...

– Да. Он не оправдывался. Не говорил ни слова в свою защиту. Он словно был рад тому, что все в его кругу считали его доносчиком на собственного друга. Что отвернулись от него в 1990-е... Доказательств не было, но все же находились те, кто пытался сделать эти слухи достоянием общественности. У него было много врагов.

– А вы сомневаетесь в его вине?

– Сомневаюсь. Всегда сомневалась. Ведь кроме того письма, которое пришло маме в середине восьмидесятых, ничего не было. И письмо это было голословным. Никаких конкретных доказательств. А отец молчал. Как будто не хотел выдавать кого-то. Мне кажется, он точно знал, кто это сделал. Он как будто чувствовал свою вину и считал эту молву о его предательстве достойным наказанием за страдания, которые он невольно причинил Андрею, а также за свое благополучие.

– И как вы думаете, кого он не хотел выдавать?

Василиса отрицательно покачала головой:

– Я не знаю...

Она молча смотрела на него. За окном слышались громкие крики чаек. На губах Василисы стала проступать едва заметная улыбка.

– Вам легче?

– Да. Немного. Нужно поехать на телевидение. А вы? Вы сейчас куда? Я вас подброшу.

– Да не нужно. Я в университет.

– Ничего. Это рядом. Отвезу вас и вернусь на Петроградку.

– Ну хорошо.

Когда они спустились вниз, было уже около двенадцати. День был пасмурный. Накрапывал дождь. Николай думал о коте, который ждал его дома. Он остался и без ужина, и без завтрака. Но делать было нечего. Необходимо было дать срочные задания помощникам, сделать важные звонки и запросы.

Все начинало проясняться. Завеса словно бы приоткрывалась. И то, что он видел теперь, было совсем не таким, как он ожидал в начале своего пути. Образ честного, смелого, бескомпромиссного писателя, этакого бунтаря конца 1980-х начинал вибрировать, искажаться. За маской искателя правды и разоблачителя человеческих пороков, возможно, стоял такой же грешник, как и те, которых он (вероятно, не без основания) обвинял в преступлениях перед человечеством. Он так же, как и те, кого он старался уколоть, предавал, оговаривал, подвергал опасности, возможно, причинял физическую боль. Или это было лишь чьей-то чудовищной инсинуацией? Клеветой? И он страдал за чужой грех?..

Краснов понял, что Волков был не тем, за кого его принимали (и его фанаты, и его враги). Ему предстояло найти настоящего Волкова. Познакомиться с ним и понять, что со всеми этими новыми знаниями делать дальше. Кроме того, самым кровоточащим, отталкивающим в этом расследовании было то, что при ближайшем рассмотрении фигуры Волкова (а помимо Волкова и всех тех, с кем он был связан) в сознании Краснова рефлекторно начинали всплывать давно вытесненные его памятью факты из его собственной биографии. Вспыхивали события конца 1980-х – начала 1990-х годов. И эти воспоминания причиняли нестерпимую боль. Эту боль было не унять. Она сопровождала процесс поиска. И чем дальше он продвигался, тем нестерпимее она становилась.

12

На телевидении Краснов встретился с членами своей съемочной группы и поручил им подробно разузнать о личности Андрея Огнева. По какой статье он был обвинен? В какой колонии отбывал наказание? Куда отправился после колонии? В каком году и от чего умер? Николая интересовало все: от раннего детства до последнего дня его жизни.

Помощник Николая Артем Абрамов сообщил, что с факультета журналистики пришло письмо с просьбой принять в команду студента-практиканта. Николай бросил взгляд на письмо, быстро пробежал глазами по строчкам и нехотя оставил внизу страницы свою подпись.

– Ты же знаешь, как я не люблю новых людей! – фыркнул он, когда остальные члены команды удалились с поручениями. – Тем более какой-то неопытный студент. И фильм на этот раз такой сложный. Вы все привыкли к моим методам. Не удивляетесь, когда я пропадаю на неделю-другую. А тут опять нужно будет все разъяснять, пояснять.

– Николай, за него очень просят, – вкрадчиво сказал Артем. – Говорят, он толковый. Сын одного репортера из Москвы. Ну, послушай, пробудет месяц у нас. Не понравится, раньше выпроводим.

– Ну ладно, – согласился Николай, откинувшись к спинке кресла и потирая рукой все стремительнее набухающую на затылке шишку.

– Что с тобой?

Николай мрачно посмотрел на него, выпрямился:

– Ничего. Все нормально.

– Тебя шеф искал, кстати... – сказал Артем, направляясь к двери.

– Хорошо.

Как только помощник удалился, Николай позвонил в архив МВД и сделал запрос о деле маньяка Радкевича. Он хотел еще раз ознакомиться с деталями: прослушать записи допросов, взглянуть на сохранившиеся вещдоки, среди которых он особенно жаждал посмотреть на те самые семь сувениров, которые маньяк забрал с бездыханных тел своих жертв. Насколько Николай помнил, речь шла о золотой цепочке, шерстяном шарфе, перчатке, пуговице от плаща, сережке, детской игрушке и маленькой записной книжке. Все это должно было храниться в архиве. Все это он мог увидеть, подержать в руках, чтобы прочувствовать, соединиться с той далекой и страшной атмосферой. Возможно, это могло навести его на важные мысли.

Сделав еще несколько неотложных звонков, он отправился в кабинет начальника, в прошлом хорошего приятеля по журфаку, а сегодня – директора студии документальных фильмов Виктора Исаева, где, как Николай заранее догадывался, его ждал неприятный разговор о нарушении сроков и, если фильм не будет завершен через два месяца, о предъявлении к нему штрафных санкций. А между прочим, речь шла о сумме с шестью нулями! Николая все это чрезвычайно угнетало, но он понимал, что до конца съемок было еще далеко.

– Ты, как всегда, пользуешься моим особым расположением, Коля! Ты знаешь, какая на мне лежит ответственность! – кричал Исаев, не задумываясь, что в приемной их могли услышать. – Я, как заведено, закрываю глаза на то, что ты работаешь один. Команду близко не подпускаешь к месту поиска. Они болтаются без дела, между прочим, получая зарплату.

– Неправда, Витя, я постоянно с ними на связи. Вот и сейчас они отправились с разными поручениями. Да и все это время они вовсе не сидели без дела. Они каждый день получают от меня новые материалы и работают над ними.

– Не знаю, что там у тебя происходит... – сказал Виктор, все пристальнее вглядываясь в лицо Краснова и понимая, что с ним явно что-то не так, уж слишком часто он подносил руку к затылку. – Я просто прошу тебя... по-дружески... не подведи меня.

– Ты ведь знаешь, что не подведу. Материал уже готов. Но многое совсем не так, как казалось вначале.

– Что еще не так? Я слышать ничего не желаю. Мне нужен фильм об известном писателе. Такой фильм, как ты делал раньше, того же качества, того же формата. Мне не нужны все эти экзистенциальные копания и колебания.

Выслушав долгий монолог Исаева, Николай заверил директора, что постарается управиться в установленный срок, но никаких обещаний дать не мог. Он работал сейчас непосредственно в квартире писателя, где каким-то чудом за двадцать с лишним лет все сохранилось так, как было в тот момент, когда тело Волкова обнаружили один из его друзей, местный участковый и слесарь. Именно они вскрывали квартиру. Только пыль и желтый налет от воздействия солнечных лучей покрывали поверхности предметов. Сами же предметы оставались нетронутыми и хранили важнейшую информацию. (Услышав это, Исаев как-то отрешенно поморщился.) Каждый день Николай узнавал что-то новое, можно сказать, сенсационное! Главное, что удалось понять, – Волков был совсем не тем человеком, каким его было принято считать.

Когда Николай выходил из кабинета, он заметил, что Исаев не спускал с него глаз и задумчиво молчал. Возможно, будучи по части соблюдения сроков человеком опытным, директор осознавал, в какой лабиринт забрел Краснов, и пытался понять, как его оттуда вызволить. Особенно напряженным, как показалось Николаю, выражение лица Исаева стало в тот момент, когда режиссер сообщил, что Волков был вовсе не тем человеком, каким его знали миллионы читателей. Исаев хотел получить готовый продукт, а вовсе не повод для очередного скандала и разбирательств в суде. Краснов все осознавал, но уже ничего не мог поделать – ни с самим собой, ни с тем, что происходило вокруг него в связи с этим фильмом.

13

Завершив срочные дела, Краснов наконец отправился к себе на съемную квартиру, где его поджидал голодный кот. Он еще только открывал дверь, а уже слышал громкое мяуканье. Кот встретил хозяина у самых дверей и посмотрел на него с явным осуждением. Николай, не снимая обуви, прошел на кухню и наполнил миски кормом.

Пока кот ел, Николай разделся и прошел в комнату. Открыв ноутбук, он увидел сообщения от своих помощников. В письмах содержалась информация о жизни Андрея Огнева. Действительно, он учился с Вениамином Волковым в одном классе. Они подружились в первый же день, когда Волков, вернувшись из Ташкента, был зачислен в одну из школ на Петроградской стороне. Дружба была настолько крепкой, что одноклассники называли ребят братьями. Они сидели за одной партой, посещали одни и те же кружки и факультативы, занимались в одинаковых спортивных секциях – плавали на байдарках, состояли в яхтенном клубе, занимались в секции дзюдо. Андрей жил с бабушкой. Его родители погибли во время войны. Бабушка работала судьей в Калининском районе. Внука она очень любила, но воспитывала строго, в духе советской традиции, хотела, чтобы он вырос сильным и самостоятельным человеком.

Вениамин и Андрей, как показалось Николаю, чем-то были похожи даже внешне. Оба среднего роста, с хорошо развитой мускулатурой и красивыми пропорциями. У обоих были светло-русые волосы и серые глаза. Судя по фотографиям, одевались они тоже почти одинаково – классические темные брюки и светлых тонов водолазки или свитера.

Краснов подумал, что они – почти как близнецы. Срослись, впитались друг в друга, как морские губки, за долгие годы неразлучной дружбы. Николай, глядя на эти фотографии, вспомнил Витю Некрасова. Они были в свое время так же неразлучны. До конца, до того самого вечера в 1993-м, когда Витя вышел пройтись и больше не вернулся.

После школы Андрей и Вениамин поступили на филологический факультет ЛГУ, на отделение русского языка и литературы. Отучились два курса. Они были лучшими как в своей группе, так и во всем потоке. Ничто вроде бы не могло тогда ослабить их дружбу, которая превратилась во что-то по-настоящему родственное.

Но тут-то и произошла та самая встреча. На одном из вечеров они познакомились с Александрой Берг, студенткой первого курса того же факультета, учившейся на итальянском отделении. Нельзя сказать, что Александра Берг отличалась какой-то особенной красотой. Она была похожа скорее на мальчика – короткая стрижка, небольшой рост, хрупкое телосложение, грубые черты лица, острый, колючий взгляд.

На фотографиях, которые друзья уже делали втроем, они больше напоминали троих парней, чем любовный треугольник из одной девушки и двух юношей. Троица показалась Краснову более чем странной. Никакой борьбы между ними не ощущалось. Это на более поздних фотографиях, когда Александра отпустила длинные волосы, сменила гардероб, в котором появились юбки и платья, можно было допустить мысль о том, что Волков испытывал к ней какие-то чувства, а первые фотографии ни о чем таком не говорили. Было очевидно, что Андрей ухаживал за ней (держал ее за руку, смотрел на нее, улыбаясь), Вениамин же не подавал никаких признаков борьбы за ее сердце. Лицо его было либо равнодушным, либо напряженным. Она его не интересовала. Но очевидно, что трещина уже образовалась. Это чувствовалось по их позам, по выражениям лиц... Что-то нарушилось. Первые фотографии, на которых они были уже не вдвоем, а втроем, бесспорно, говорили о начале конца их еще недавно дружеских отношений.

Дальше шла информация о поступивших на Огнева анонимках. Их было три. Одна направлена в деканат ЛГУ, вторая – в ГК ВЛКСМ, третья – в горком КПСС. Напечатаны анонимные письма были на машинке. Речь шла о том, что Огнев распространяет среди студентов запрещенные книги зарубежных авторов, встречается и переписывается с иностранцами, а также держит дома валюту, а именно американские доллары. Там даже указывалась точная сумма и место, где лежала валюта. Тысяча триста долларов. Прятал их Огнев в «Цветах зла» Бодлера. Томик можно было найти в его комнате на книжной полке над письменным столом.

Анонимки были написаны в 1962 году, когда Андрей учился в аспирантуре и дописывал диссертацию, а Вениамин уже работал в редакции одного из ленинградских литературных журналов. К тому времени Андрей уже два года как был женат на Александре Берг. Они снимали однокомнатную квартиру недалеко от ЛГУ, на пятой линии Васильевского острова, почти у самой набережной. Бабушка Андрея к тому времени уже вышла на пенсию и сильно болела.

В тот период Андрей глубоко изучал иррациональную философию и ее влияние на мировую литературу – на Достоевского, Пруста, Джойса, Платонова, Кафку, Гессе и многих других. А также его интересовал феномен эпохи, которую позднее назовут постмодерном. Все это помощники Николая нашли в чудом сохранившихся немногочисленных статьях Огнева.

Андрей пытался понять, когда, условно говоря, «твердый мир» превращается в «нетвердый». Под «твердым миром» он подразумевал народ под управлением власти и закона, «нетвердый мир» – толпу, вырвавшуюся из-под контроля, стихию. Такие периоды хаоса прослеживались в момент революций, падения цивилизаций, смены религиозных систем. Он стремился доказать, что СССР пошел по более правильному пути, чем буржуазный Запад. Пусть соцреализм напоминал иллюзорный мир, в чем-то мифологический, сказочный, романтический, так сказать, но он транслировал идею сплоченности людей. Главное – этот путь отстаивал сохранение «твердости мира». Это был (первоначально в идеале) мир людей, объединенных одной идеей и одним законом, а не плерома хаотичной массы, воспринимающая себя и все вокруг себя – абсурдом. В то же время на Западе, по его мнению, интеллектуалы все больше погружались в крайний субъективизм, в отделение одних от других. А народ, стоящий отдельно от интеллигенции, все больше приближался к понятию массы, был охвачен болезнью под названием бунта толпы.

Позднее, как было уточнено в отчете, Огнев поменял свою позицию, «он понял свою ошибку». Нет никаких полярных миров – зыбкого и твердого. Есть вечный единый большой мир, составные части которого переходят то на один полюс, то на другой, меняются местами, заражаются друг другом, перетекают один в другой. Для кого-то эта осцилляция – вечная диалектика, а для кого-то – долгий процесс формирования неизбежного синтеза – твердого, перетекающего в нетвердое, и наоборот. Творение постоянно меняется. Новый мир нельзя сопоставить со старым и подводить под старые примеры. Прошлое и настоящее-будущее – несопоставимы.

Многих на кафедре, где работал Андрей, беспокоили его исследования и рассуждения, а больше всего – вопросы, связанные с верой в Создателя. Он пытался доказать, что атеизм буржуазного мира более радикальный, чем атеизм коммунистический. Коммунизм противостоит религии, то есть не отрицает Бога, а конкурирует с Ним, а экзистенциализм Сартра, например, усматривает абсурдность всего, в том числе и Бога. Единственное, что оправдывало эту убежденность в абсурдности Создателя, – эпоха новых технологических войн, которые шокировали человека своей крайней жестокостью и заставили его усомниться в осмысленности сотворенного мира и продолжении его творения. Нередко во время конференций и заседаний кафедры Андрей вступал в яростные споры со своими оппонентами. О конкретных причинах споров никаких сведений не было.

Незадолго до ареста его внимание все сильнее притягивал к себе Ницше, который был практически забыт в 1960-е годы. К Ницше у Огнева было особое отношение. Он считал этого философа недооцененным и ложно интерпретированным. Притом – всеми. И Третьим рейхом, и философами периода после Второй мировой. Он считал, что понимание Ницше – дело далекого будущего. И находил интерпретации его философии очень опасным предприятием. Особенно то, что касалось понятия «Сверхчеловек». Он рассуждал о том, что данное определение относится не к конкретной личности, не вообще к человеку, а к комплексу различных обстоятельств, связанных с деятельностью множества людей.

Андрей как раз «твердый мир» сопоставлял с Аполлоном Ницше, а «нетвердый» – с его Дионисом. В Аполлоне Ницше всегда усматривал таящегося внутри Диониса, бродящего, как виноград в чане с молодым вином. Аполлона в Древней Греции называли косым – за его двусмысленные пророчества. И мир Андрей видел именно Аполлоном (светлым, четким, рациональным), но внутри которого всегда живет Дионис. Аполлон беременен Дионисом. Как и любой твердый мир – всегда на грани того, чтобы стать зыбким. Одним словом, он приходил к выводу, что в любой момент СССР может стать буржуазным Западом, а буржуазный Запад – превратиться в СССР.

Когда в квартире Андрея был устроен обыск, доллары обнаружили в том самом месте, которое было указано в анонимке. При этом Андрей утверждал, что впервые видит эту валюту. Да и томик Бодлера ему подкинули.

Когда Николай читал эту информацию, перед его глазами вибрировал нечеткий образ Вениамина Волкова, пробирающегося тайком в квартиру Андрея Огнева и подкладывающего в томик стихов Бодлера те самые доллары. Вот он оглядывается, прислушивается к каждому шороху, руки дрожат...

Позднее, до суда, во время суда и после вынесения приговора, Огнев так и не признал свою вину. Он все время повторял, что его оклеветали. Ему предъявили обвинение в том, что он распространял среди студентов идеи, чуждые советскому строю, общался с иностранцами с целью приобретения валюты и запрещенных в СССР материалов. Нашлись даже якобы какие-то свидетели того, как он занимался агитацией творчества запрещенных в те годы авторов. Все это Андрей не переставал отрицать, но его словно никто не слышал. Прямо в период судебных слушаний Андрей узнал, что его бабушка умерла в больнице. Новость его буквально раздавила. Он замкнулся в себе. Практически перестал защищаться. В итоге он отправился в одну из сибирских колоний, где должен был провести восемь лет по 88-й статье, но совершил уже в самом лагере убийство одного из заключенных. За это преступление он получил дополнительный пятилетний срок. Убийство было признано самообороной, но срок все равно добавили. После колонии, а было это уже в середине 1970-х годов, Огнев решил не возвращаться в Ленинград. Он поселился в одной из деревень недалеко от Иркутска.

В 1990-е годы Огнев стал отшельником. Жил в небольшом скиту на берегу реки где-то в лесу, километров за десять от ближайшей деревни. Он получал от государства крошечную пенсию, занимался сбором ягод и грибов. На то и жил, посвятив все свое время чтению книг по философии и религии. В самом конце 1990-х, уже после смерти Вениамина Волкова, Андрей был убит бродягами, пытавшимися ограбить его маленькую лесную келью. Воры искали золотые иконы, предположив, что Андрей был монахом, а нашли старые, не представлявшие для них никакого интереса книги по религии, западной и русской философии, Библию и несколько сотен рублей, хранившихся в сумке, с которой отшельник ходил в соседнюю деревню в магазин за продуктами. Убийц схватили буквально тем же вечером. Они ограбили тот самый магазин, в котором Андрей закупал продукты, напились и буянили в одном из домов, пытаясь ограбить хозяина. Преступники получили за убийство отшельника и ограбление магазина по пять лет. На этом сведения об Андрее Огневе, добытые ассистентами, исчерпывались.

Николай долго рассматривал его фотографию периода отшельничества. Худой, невысокий человек с пронзительным взглядом. Он был совсем седым, нижнюю часть лица покрывали усы и короткая борода. Он смотрел прямо в камеру, словно пронзал своим взглядом зрителя насквозь, все понимал, знал каждую тайную мысль. Фотографию сделал корреспондент одной из петербургских газет середины 1990-х годов, побывавший у Андрея с целью разузнать его отношение к Вениамину Волкову.

Ассистенты Николая откуда-то добыли эту старую газету и сфотографировали статью. Судя по тону интервью, корреспондент не был удовлетворен услышанным и откровенно сомневался в том, что Андрей простил Волкова, а также в том, что Волков не был причастен к делу Андрея Огнева. Он не стеснялся предполагать, что Огнев «кривил душой», когда заявлял, что не держал на Волкова зла, что считал его не только невиновным, но и главной жертвой всей этой истории. Корреспондент делал вывод, что подобные всепрощенческие настроения, подобные благородные порывы-преувеличения свойственны всем «возвращающимся в религию» постсоветским людям. «Но это пройдет... – заключал корреспондент. – Это очень скоро пройдет».

Раздался звонок мобильного. Николай оторвал взгляд от ноутбука, посмотрел на экран и увидел номер мамы.

– Коля, ты звонил? – уловил он взволнованный голос, где-то вдали слышались звуки сирен, городской шум, тихие волны музыки.

– Да, мама, извини... Я не перезвонил... Заработался...

– Что-то случилось?

– Нет. Просто хотелось услышать тебя.

Мама откашлялась, было слышно, как она переходит из комнаты в комнату.

– А я выходила вниз. На стоянку. Сработала сигнализация.

– Все обошлось?

– Да. Какие-то хулиганы толкнули машину.

– Понятно...

– У тебя точно все в порядке, Коля?

– Да, мама, все хорошо. Я очень рад, что ты позвонила. Очень рад.

– И я рада услышать тебя. Как Вера?

– Они на юге с Ниной. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Все хорошо...

Николай слушал ее голос и все время вспоминал свои вчерашние видения. Мама, совсем молодая, стояла в окне дома напротив квартиры Вениамина Волкова и звала его выйти в открытое окно. Еще минута, и он бы шагнул вниз... Потом всплыло лицо отца. Буквально на мгновение. Он смотрел то ли с укором, то ли с болью. Сразу нахлынуло что-то едва различимое, совершенно невыразимое – привкус во рту или звуки, вибрации. Это было дуновение тех затхлых ветров. Дух девяностых. Гнилой запах.

Николай зажмурился.

– Алло! Ты слышишь меня, Коля?

– Да, мама...

– С тобой действительно все хорошо? У тебя какой-то странный голос.

– Все нормально, мама. Не беспокойся. Я перезвоню тебе завтра по скайпу.

– Хорошо, Коля.

Он нажал на сброс. Нужно было возвращаться в квартиру Волкова. Время поджимало. Исаев давил. Но ему и самому, по каким-то неизвестным причинам, хотелось вернуться туда, в эту западню, где переплелось все – и жизнь Волкова, и его грехи, и грехи его отца и брата, и убийства Радкевича, и детские страхи маньяка, и далекие психологические травмы Василисы, испытания Андрея Огнева. Да и его, Николая, собственные далекие, давно забытые страхи и психологические травмы, конфликт между родителями, угрызения совести тоже открывались в этой квартире, словно под воздействием непостижимого волшебства.

14

Ближе к семи вечера Николай припарковал машину на углу Большого проспекта и Ждановской набережной. На этот раз он вошел в квартиру Волкова почти автоматически, не задумываясь о странностях этого места. Погрузившись в темноту коридора, он сразу же нащупал уже знакомый ему выключатель. Как только свет загорелся, тут же со стены то ли со смущением, то ли с испугом на Николая посмотрел Андрей Сахаров. Взгляд у него был какой-то неоднозначный: как будто его отвлекли от чего-то важного и неожиданно сфотографировали... Он как раз приподнял очки, видимо желая протереть стекла...

Под его изображением ютился еще кто-то, едва заметный, нечеткий. Николай пригляделся – это был один из лидеров группы «АукцЫон» – Олег Гаркуша. Из-под волос Сахарова выглядывала его рука, из-под скулы и подбородка – голова со знаменитым рыжим махоком, а из-под плеча – нога. Сахаров словно раздавил Гаркушу. Гаркуше хотелось вырваться из-под него, но это было невозможно – они слились на бумажной фреске воедино навсегда. Кто-то склеил их намертво, как и остальных персонажей этого нескончаемого полотна.

Николай быстро двинулся в сторону гостиной. Он решил не всматриваться в изображения этой, живущей своей жизнью, настенной фрески. Фотографии, рисунки, плакаты, газетные вырезки, которые, как показалось Краснову, каждый раз словно обновлялись кем-то невидимым (в первые два раза, например, он не обратил внимания на эту фотографию Сахарова, «скрещенную» с фотографией Гаркуши), были слишком уж живыми, затягивающими в мир политических сражений конца 1980-х. Сразу оживали крики из зала заседания народных депутатов, выступления которых транслировали в те годы ежедневно, их перебранки неслись во дворы из открытых окон... Мерещились песни из все того же времени... Я – меломан... «Мама – анархия, папа – стакан портвейна»...

А ему не хотелось отвлекаться. Он стремился как можно быстрее погрузиться в жизнь Волкова и всех тех, кто составлял его сложную историю. Он хотел подробно изучить письма, страницы дневников, видео- и аудиозаписи, которые ему удалось обнаружить в этом, созданном самой жизнью, хаотичном музее творчества писателя. На днях должен был прийти ответ на его запрос из архива МВД. Он должен был подготовиться, многое понять, прежде чем послушать записи допросов и подержать в руках те самые «сувениры» маньяка.

Когда он вошел в кабинет, то сразу заметил, что некоторые из книг, которые еще вчера вечером лежали на столе, по какой-то необъяснимой причине валялись сейчас посередине комнаты. Он поднял их. Это были «Братья Карамазовы» Достоевского и первый том четырехтомника Аристотеля 1976 года, в который были включены трактаты «Метафизика» и «О душе».

Краснов подумал, что, находясь в неадекватном состоянии, он мог сам их скинуть вчера или Василиса забежала в кабинет и задела их, когда искала его сегодня утром. Он положил книги на стол, сел и зажег лампу.

Опять перед ним лежали те самые тетради, в которых Волков рассказывал о беседах с Радкевичем в кабинете следователя Шахова. На этот раз Радкевич вспоминал об убийстве семнадцатилетней девушки, которую он встретил в парке на проспекте Ветеранов (это было уже в ту пору, когда маньяк женился и переехал в другой район).

Был поздний вечер. Конец января. Он шел по темной дорожке парка по направлению к дому. Неожиданно вдалеке мелькнула фигурка. Он сначала не обратил на нее никакого внимания. Шел себе и шел. Думал о каких-то мелочах. Но тут, как несколько лет назад, во дворе дома перед улицей Восстания, на него накатило. Он перестал слышать звуки. Как будто кто-то вдруг взял и отключил шум города. Все его внимание сосредоточилось на движении этой фигурки, а тело стало медленно сковываться точно такой же судорогой холода, как в далеком детстве. Только было это раз в десять сильнее и больнее. Он опять мысленно вернулся в тот двор, где он гулял один. Он опять увидел падающего из окна ребенка. Опять струйка крови текла к его башмакам. Снова возникло лицо матери. Она смотрела на него с отвращением, надевала на него ту самую уродливую куртку и отправляла с глаз долой – гулять во двор.

Холод терзал его, душил, он почти терял сознание. Радкевич ускорил шаг. Ноги не слушались, но он шел вперед. В кармане куртки он нащупал все тот же перочинный нож, который носил с собой на все случаи жизни, он уже поднес палец к рычагу.

Девушка обернулась. Она была совсем молодой и очень красивой. В отличие от женщины, которую он убил в прошлый раз, она не улыбнулась, а, наоборот, все сразу поняла. По-видимому, взгляд Радкевича выражал то, что и без всяких слов было понятно. Он шел, чтобы убить ее.

Девушка бросилась вперед. Он рванул за ней. Через пару метров она споткнулась и упала...

Радкевич не помнил, как бил ее, он помнил только, как очнулся и увидел под собой окровавленное, изуродованное тело. Не было больше красивой девушки. Перед ним лежало чудовище. Лужа крови растекалась по белому снегу. Он чувствовал, как согревается. Он с трудом поднялся на ноги, взял пуговицу, которая оторвалась от ее куртки, положил в карман и побрел прочь.

Затем Радкевич последовательно рассказал, как перед возращением домой зашел в гараж, сменил куртку и брюки, протер мокрой тряпкой башмаки и нож, спрятал пуговицу в жестяную коробку, в которой уже лежала перчатка первой жертвы. Он прятал эту коробку много лет в стенной нише, которую закрывал двумя кирпичами.

На вопрос Волкова, сколько лет прошло между двумя этими убийствами, Радкевич пожал плечами. Он не помнил. Шахов уточнил: первое убийство было совершено в 1975 году, второе – в 1980-м. То есть прошло пять лет. По сравнению с Чикатило, Сливко, Головкиным или Ряховским, жертвами которых стали десятки человек, Радкевич не был столь кровожаден. Но Волкова привлек именно этот душегуб, и все из-за мотивации его преступлений.

Когда Шахов случайно рассказал ему о том, что маньяк убивал, «чтобы согреться», Вениамин тут же попросился на допрос. Он понял, что дело было из тех, что интересовали его в первую очередь. Он давно хотел написать о чем-то подобном. Именно о таком случае. Он хотел выявить, вывести на свет истинного убийцу, того, кто обитал в этом Радкевиче, где-то глубоко-глубоко внутри него... Монстра, который заставлял его испытывать непреодолимое, целиком поглощающее ощущение холода.

За перечисленными выше преступниками, безусловно, тоже кто-то стоял... Свой невидимый шлейф убийц, как самих маньяков, их душ, их веры в то, что в этот мир все приходят ради счастья и добра, так и потенциально их будущих жертв...

Здесь же был особый случай. Волков понимал это и пытался извлечь максимальную пользу из каждой минуты, проведенной в следственном изоляторе.

Ознакомившись с записями из третьей тетради, Краснов откинулся на спинку стула и зажмурился. Перед глазами тут же возник вечерний парк где-то между проспектом Ветеранов и Красным Селом... Зима... Все дорожки запорошены снегом. Тем самым снегом, из далеких 1980-х, когда всю зиму обычно было холодно, дети играли в снежки, лепили снеговиков и катались на коньках. Он видел две фигуры – одна побольше, вся в черном, другая – маленькая и хрупкая, какая-то нечеткая. Они сближались. Большая фигура настигла маленькую... Все исчезло.

Он открыл глаза, поднялся и стал ходить по кабинету.

На глаза попалась стопка бумаг, которая лежала на одной из полок книжного шкафа. Это были старые пожелтевшие листы с машинописным текстом. Датированы документы были 1930-м, 1940-ми и началом 1950-х годов. Это были ксерокопии отчетов Семена Волкова о снесенных по его приказу церквях, представлявших, безусловно, когда-то историческую и культурную ценность. Многие культовые сооружения, которые были взорваны стараниями Волкова-старшего, были утрачены навсегда. О некоторых не осталось ни свидетельств, ни фотографий, ни литографий или рисунков. Какие-то из храмов, в виде обломков стен, перегородок и фрагментов лепнины, до сих пор торчали из-под земли в самых отдаленных деревушках, словно памятники убитому, раздавленному дореволюционному прошлому. Глядя на эти снимки, Николай вспомнил, что Семена Волкова расстреляли в 1952 году. Его тоже словно бы снесло волной нахлынувшего нового мира. Семью не тронули, но все в жизни Элеоноры Михайловны, Константина и Вениамина с того момента пошло по-другому.

Николай закрыл папку с бумагами, положил ее на стол и вышел из кабинета. Был уже поздний вечер, но ехать домой не хотелось. Он подошел к закрытой комнате. Прислушался – ни звука. Он постоял минуту-другую и направился в гостиную. Там он включил торшер и сел на диван, поверх соскользнувшего на пол клетчатого пледа. На глаза опять попалась книга «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева. Николаю даже померещился звук движущегося поезда, бренчание ложки в граненом стакане... Он вспомнил странные и страшные галлюцинации, описанные в книге. Перед глазами сновали люди, шел снег... А потом падали листья и шел дождь... Вокзал, глубокие философские раздумья сквозь затуманенное портвейном, зубровкой, кориандровой, коктейлями «Поцелуй тети Клавы», «Дух Женевы» и прочими выпитыми и не выпитыми напитками сознание.

Глаза закрылись. Голова опустилась на спинку дивана.

* * *

И вот он опять услышал крик, долетающий из закрытой комнаты.

Преодолевая усталость, Николай открыл глаза, поднялся с дивана и побрел в сторону коридора. Одеяло при этом окончательно упало на пол. Перед ним, в сторону коридора, бежал неизвестно откуда взявшийся кот. Николай шел за ним по пятам.

Вышел в коридор, приблизился к закрытой комнате. Кот замяукал и стал скрести лапой дверь, пытаясь открыть. Как и прошлым вечером, Николай протянул руку, и дверь с легкостью открылась. Он вошел в комнату вслед за котом, который тут же растворился в полутьме.

На этот раз посреди помещения стоял деревянный старинный стул, чем-то похожий на венецианское кресло. На стуле сидела маленькая девочка в красном платье. Откуда-то слышалось нечеткое мяуканье. Волосы девочки, светлые, золотистые, были очень аккуратно расчесаны и ровно распределены по плечам. Она смотрела на Николая, не отрываясь и не моргая. Ее серо-зеленые глаза казались взрослыми, строгими, пронзающими насквозь какой-то необъяснимой острой силой. Руки девочки лежали на коленках. На ее ногах Николай разглядел кожаные серые детские башмачки.

Они смотрели друг на друга и молчали. Проходили минуты.

Неожиданно девочка переменила позу. Она подняла левую руку и стала расстегивать пуговицы на манжете. Он внимательно следил за ее движениями. Расстегнув пуговицы, девочка закатала рукав платья и протянула руку, чтобы Николай мог ее разглядеть. На внешней стороне руки розовели два глубоких шрама. Девочка смотрела на него не моргая.

– Тебе больно? – спросил Николай.

Девочка ничего не отвечала. Он подошел поближе.

– Тебе больно? – повторил он.

Она улыбнулась и повернула голову в сторону окна. Николай посмотрел туда же. Вместо оконной рамы он увидел огромный плазменный экран. На нем по темному коридору шел какой-то мужчина. Он был высокого роста, спортивного телосложения, с красивыми вьющимися русыми волосами. Он прошел мимо одной закрытой двери, затем мимо второй. Николаю показалось, что шел этот человек именно по этой квартире. И был это не кто-нибудь, а Вениамин Волков, еще молодой, лет тридцати пяти, не больше.

Вот он открыл дверь и вошел в комнату. Это была детская. Там на полу играла маленькая девочка. Мужчина схватил девочку, начал беззвучно кричать и трясти ее изо всех сил. Девочка испугалась, вырвалась, побежала из комнаты. Он кинулся за ней. Девочка бежала по темному коридору, спотыкаясь и цепляясь руками за стены. Мужчина догонял ее. Вот они вбежали на кухню и стали кружить вокруг стола. Так они бегали минут пять без остановки. Наконец мужчина догнал девочку, опять стал трясти за плечи. Она оторвалась, отшатнулась и упала на ящик, из которого торчали острые инструменты. Если бы она упала спиной или животом, то, без сомнения, напоролась бы на лезвие ножа, который торчал прямо из середины ящика. Но она лишь коснулась металла рукой. На какое-то мгновение и девочка, и мужчина застыли, как будто их движения отключил какой-то невидимый оператор. Потом... Она зашевелилась первая. Николай увидел, как из глубоких ран на ее руке потекла кровь. Струйки были быстрыми, широкими. Девочка не плакала. Она только смотрела, как на полу образовывалась небольшая лужица. Мужчина подошел к ней, взял на руки и выбежал из кухни. Все погрузилось в темноту.

Николай посмотрел на девочку. Ее глаза застекленели. Рука застыла в воздухе. Она словно превратилась в восковую фигуру. Кожа пожелтела, волосы стали похожими на парик. Все изменилось в ней, стало отталкивающим, отвратительным, мертвым.

Николай отшатнулся в сторону двери. И тут изо всех углов к нему стали подбираться сухие корни и ветви. Они прорывались из стен, потолка, пола, они постепенно съедали всю комнату – стул, девочку, кота, который, как оказалось, неподвижно сидел на подоконнике. Корни пробивали все насквозь, покрывали пространство своей упругой паутиной. Ни девочка, ни кот даже не пошевелились. Николай, видя, что корни медленно подбираются к нему, побежал к выходу и только тут понял, что просыпается.

Он лежал на диване в гостиной. Комната была освещена приглушенным светом торшера. На коленях он увидел «Москва-Петушки», рядом валялось клетчатое одеяло. Он ничего не помнил из того, что видел во сне. Пытался напрячь память, но бесполезно... Единственное, что мелькало в голове, – паутина и еще какой-то человек, который шел по коридору. Больше ничего.

Николай посмотрел на часы в телефоне. Был второй час ночи. Он увидел несколько пропущенных звонков. Один был от Исаева, один от мамы и два от Василисы. Когда он увидел ее номер, тут же вспомнил о шрамах на ее руке, которые заметил утром прошлого дня...

Краснов встал, выключил свет и вышел из квартиры. На улице уже было совсем безлюдно. Город почти что спал. Николай сел в машину и поехал домой.

15

На следующее утро он отправился к Константину Семеновичу Волкову. Они договорились встретиться еще несколько дней назад. Профессор встретил его при полном параде – в темно-синих брюках, в однобортном пиджаке из темно-серого кашемира, в белоснежной рубашке, синем галстуке из натурального шелка и в темно-коричневых кожаных туфлях. Ему давно исполнилось восемьдесят, но выглядел профессор лет на шестьдесят, не больше. По всему было видно, что своей жизнью и своим общественным положением Константин Семенович был доволен. В каждом его движении, в каждом слове, которое он адресовал Николаю, приглашая его пройти в гостиную, чувствовалось самолюбование, которое он совершенно не пытался скрыть.

Жил Константин Семенович на углу Дворцовой набережной и Мошкова переулка. Его квартира располагалась в доме с окнами, выходящими на Неву, Петропавловскую крепость, Дворцовый мост, стрелку Васильевского острова и некоторые другие достопримечательности Петербурга. Николай поразился той роскоши, в которой жил профессор не самого передового из высших учебных заведений Петербурга. В квартире, только пройдя по коридору до гостиной, он насчитал четыре комнаты. Возможно, всего их было шесть или семь. Кругом сверкал антиквариат, тикали старинные часы. Обстановка в гостиной была роскошная. Высоченный потолок был украшен лепниной в стиле барокко. В центре красовалась старинная хрустальная люстра, изготовленная в стародавние времена то ли в Италии, то ли во Франции. Вся правая стена гостиной была приспособлена под огромный свежеотреставрированный камин, по всей видимости, конца XVIII века. Над камином висела великолепная копия картины Василия Поленова «Христос и грешница», или «Кто без греха?». Вообще, Николай заметил, что все картины, собранные в доме Константина Семеновича, были на тему греха. Добрая их половина располагалась на противоположной от камина стене. Часть копий и подлинников были посвящены сюжету искушения Христа дьяволом. То дьявол изображался в виде обнаженного ангела с черными крыльями (это полотно Николай заметил в коридоре). Сатана что-то нашептывал Иисусу и звал за собой. То дьявол был вороном, то черным зверем, то соблазнительной женщиной. На всех полотнах Иисус был тверд. Ничто не могло воздействовать на силу его веры. Он смело смотрел в лицо дьяволу и по-доброму улыбался.

Были и другие сюжеты. Николай разглядел на нескольких полотнах Марию Магдалену – то она каялась в своих грехах в тиши пещеры, то оплакивала мертвого, еще не воскресшего Иисуса у подножия креста. Были здесь изображения святого Антония, бегущего от всевозможных искушений, Саломеи или Иродиады, держащих на блюде голову Иоанна Крестителя, иудейского царя Ирода, приказывающего убить новорожденных младенцев в Вифлееме, Иисуса и двух разбойников, распятых на Голгофе, Евы, слушающей змея-искусителя, и множество других сцен из Библии, объединенных темой искушения, грехопадения, совершения убийства, раскаяния, прощения...

Обнажая в улыбке ослепительно-белые искусственные зубы, Константин Семенович предложил гостю сесть на диван напротив своего кресла. Все это время он пристально наблюдал, с каким сосредоточением Николай изучал его коллекцию.

– Что, молодой человек, вам нравится мое собрание картин? – спросил он.

– Не то слово... Так неожиданно... Вы собираете полотна на тему искушения?

– Да. Искушение, грехопадение, преступление, наказание – все это так близко нашей жизни. Так похоже на наш мир. Именно это. Не слащавые истории о возрождении, всепрощении, любви, а эти... Они самые правдивые, они честно рассказывают человеку о человеке.

Николай с нескрываемым удивлением посмотрел на Волкова:

– Вы так считаете?

– Нет, не считаю... Я в этом убежден! – ответил Константин Семенович с какой-то особенной, внушающей страх интонацией. Николай действительно почувствовал, что старик был полностью уверен в том, что говорит.

– По крайней мере, Константин Семенович, вы откровенны. Я ценю это. Хотя не уверен, что согласен с вами.

Константин Семенович ухмыльнулся, потянулся в своем глубоком кожаном кресле и внимательно посмотрел на Николая:

– Так о чем вы хотели поговорить со мной?

– О вашем брате, разумеется... О том времени, когда вы росли, когда ходили в школу, в университет. И о более позднем – когда он стал знаменитым писателем...

– А разве у вас еще остались какие-то вопросы? – спросил он напряженно. – Мне Василиса сказала, что вы работаете сейчас в его квартире на Ждановской набережной.

– Да, это так. Но вопросы от этого не кончаются. Я бы даже сказал, что они только множатся...

– Хм... Ну я попытаюсь, конечно. Но, сами понимаете, прошло столько лет. Что-то моя память, увы, уже стирает без моего ведома. Возраст все же...

– Не думаю, что мои вопросы будут сложными.

– Ну хорошо. Попробуем.

Николай включил диктофон и раскрыл блокнот в планшете, где были перечислены основные вопросы, которые он намеревался задать Константину Семеновичу. Он тщательно подготовился к этому интервью. Ведь другой возможности встретиться с профессором могло и не представиться. Несмотря на преклонный возраст, брат Волкова был человеком почти неуловимым: то участвовал в конференции в США или Китае, то был в командировке в Москве, то принимал экзамены в университете. Николай общался с ним пару раз по телефону и один раз по скайпу, но полноценного интервью так и не получилось.

На этот раз все сошлось. Волков был в городе. У него было три свободных часа. И он согласился посвятить их интервью, связанному с жизнью брата. Николай теперь мог убедиться, что Константин Семенович не бегал от него. Он действительно был очень занятым человеком. И как только появилось свободное время, он выделил его, чтобы поговорить с журналистом. По крайней мере, все выглядело именно так.

– Ну что ж, – начал Николай, – в каком году вы попали с матерью и братом в Ташкент?

– Это был 1941 год. Отец отправил нас туда отдыхать еще до того, как все началось. Примерно в начале июня. Он словно смог предугадать, что начнется война и город попадет в кольцо.

– Удалось предугадать? – переспросил Николай.

– Да. – Волков пристально посмотрел на журналиста.

Николай понял, что услышать от Константина Семеновича правду будет сложно. Скорее всего, его ожидали обтекаемые, крайне осторожные ответы.

– Хорошо... – продолжил режиссер. – Вы там учились в школе?

– Да.

– Позднее в эту же школу пошел и Вениамин Семенович?

– Да.

– Вы знаете об истории с избиением девочки?

– Ну кто же ее не знает... О ней Вениамин написал в романе «Семь сувениров».

– Я в курсе. Я имею в виду, знаете ли вы подробности этой истории? Тогда он вам что-нибудь рассказывал?

– Нет. – Волков отрицательно покачал головой. Интонация его была вполне убедительной. Николай поверил ему.

– А почему? Как вы думаете?

– Да он всегда был молчуном. Если откровенничал, то только с матерью. Позднее – с Андреем...

Он осекся. На минуту пришел в заметное смятение. Было видно, что он пожалел о том, что упомянул Огнева. Но все равно разговор неизбежно зашел бы о нем.

Волков быстро взял себя в руки и попросил Николая продолжать.

– Ладно... А вы сами что-нибудь слышали об этом? В школе об этом говорили?

– Дался вам этот эпизод! – вспыхнул Константин Семенович. – Я согласился поговорить с вами о Вениамине, а вы вспоминаете какую-то историю из прошлого, к которой я не имею никакого отношения.

– Значит, ничего не слышали? – настаивал Николай.

– Нет! – сухо отозвался Волков.

Было заметно, что он начинал сердиться. Николай не понимал, почему этот вопрос вызвал в нем такие сильные эмоции, но продолжать разговор на эту тему было бесполезно.

– Простите. Я спрашиваю не из праздного любопытства. Мне необходимо составить полную картину его переживания. Оно было довольно сильным, одним из самых первых, повлиявших на его дальнейшую судьбу. Он сам писал, что тогда впервые задумался над тем, что такое насилие, что такое причинение другому зла, вреда, физической боли, унижения... Это главная тема его творчества...

– Да. Я понимаю. Но ничем не могу вам помочь.

Волков заметно помрачнел. Он, очевидно, хотел переменить тему. Николай понял, что упорствовать бесполезно, даже рискованно. Волков мог в любой момент прервать интервью. Тогда Николай решил перейти к другому вопросу.

– Скажите, Константин Семенович, кто из вас двоих был ближе к матери, а кто к отцу?

– Боже мой, какой-то фрейдизм! Я об этом никогда не думал... – сказал Волков, делаясь при этом все более мрачным.

– Не задумывались?

– Нет, молодой человек... И, кроме того, мне восемьдесят с лишним лет... Думаете, я помню? Я знаю, что, в отличие от Вени, очень быстро повзрослел. Мне некогда было думать о таких мелочах. Это люди вашего времени копаются в переживаниях и комплексах. А нам было не до того. Как это ни пафосно звучит, мы строили новое общество. Поколение отца начало, мы продолжили. Поколение же Вениамина все похоронило... Вот Веня тоже все думал, кто его больше любит – папа или мама? Переживал, когда отец отчитывал его. Не отходил от матери, слушал каждое ее слово. Нуждался в ласке. Я же пытался понять, как обойти острые углы, как не вызвать в отце вспышку гнева. Я смекнул достаточно рано и не попадал в такие ситуации, в которые вечно вляпывался брат. И, думаете, потому что я боялся? Или хотел быть хорошим? Нет. Я просто не хотел тратить на это время. Время. Я всегда его ощущал. Мне всегда его не хватало.

– А Вениамин Семенович был другим?

– Конечно. Он тоже ощущал время, но как-то иначе. Время было для него сосредоточением памяти, капканом, который не пускал его вперед. Время всегда было для него связано с прошлым, хранящим сомнительные ответы на его деструктивные вопросы.

– Почему деструктивные?

– А потому, что все человечество не исправишь. Чего он хотел? Сказать людям, что все они без исключения мерзавцы, грешники, потенциальные убийцы, клеветники?.. Что каждый виновен в беде другого? Это и так ясно. Зачем говорить человеку то, что он и так хорошо знает. Человека нужно утешать, жалеть, уводить подальше от темных мыслей. Он не мог жить как все. Понимаете? Жить как отлаженный механизм. Он сам был парадоксальным и выискивал парадоксы, исключения из общих правил. Его так и тянуло ко всяким сумасшедшим, нарушителям порядка, наркоманам, алкоголикам. Найдет очередное исключение и наблюдает, оторваться не может... Пока не вытянет то, что задумал вытянуть, не успокаивался...

Николай делал записи в электронный блокнот, то и дело с интересом поглядывая на Волкова.

– Давайте вернемся все же к моему вопросу, – сказал он, когда Константин Семенович замолчал. – Значит, Вениамин Семенович был близок к матери?

– Не то слово. Они были очень тесно привязаны друг к другу. Нужно сказать, что отец, когда появлялся в доме, не щадил ни маму, ни Веню.

– Поясните.

– Вене доставалось за плохие оценки, за беспорядок в комнате. Маме – за то, что она баловала Веню, делала из него, как говорил отец, неженку. Он был сторонником жесткой дисциплины. Мне редко доставалось. Я старался в дни его приездов реже бывать дома, держал комнату в чистоте, а дневник в порядке.

Николай продолжал делать записи в блокноте и время от времени проверял диктофон. Через открытое окно был слышен шум пролетающих по набережной машин и голоса гидов с плывущих по Неве трамвайчиков.

Николай поднял глаза и заметил вдалеке ангела на шпиле Петропавловки. Он был золотым, как солнечный луч, – искрился, переливался, буквально парил в воздухе. Краснов снова посмотрел на Константина Семеновича. Тот молчал, был погружен в свои раздумья.

– Правда, однажды... – тихо сказал он, – вернувшись с прогулки по городу, Веня умудрился сильно рассердить маму. Это был, пожалуй, единственный случай. Она с ним не разговаривала дня два.

– Какой случай?

Волков посмотрел на Николая каким-то особенным, словно почерневшим от волнения взглядом. Он всматривался в лицо журналиста, возможно решая, рассказывать ему эту историю или нет.

– Ну что же... Раз я сам начал... – сказал Волков. – Они с мамой часто гуляли по Ленинграду, ходили по музеям. Очень любили Русский музей и Эрмитаж. Когда возвращались, могли часами обсуждать увиденное. И вот однажды, вернувшись из города, Веня попросил маму дать ему какой-то альбом по искусству. Он долго копался в нем, наконец нашел то, что искал, подошел к маме и спросил: «Мама, скажи, кто это?» Он протянул ей репродукцию картины Ари Шеффера «Искушение Христа», где был изображен Иисус, искушаемый дьяволом на горе. У меня, кстати, есть копия, она висит в коридоре. Мама ответила: «Это дьявол» – «А что такое дьявол?» Мама через силу отвечала: «Дьявол – это зло. Темная сила. Он причиняет боль». Она не вдавалась в подробности сюжета об искушении верой... по понятным причинам... «Мама, – продолжил Веня. – Значит, наш папа дьявол?»

Николай оторвался от записей и уставился на Константина Семеновича своими цепкими карими глазами.

– Да, – выдохнул Волков, – я ничего не искажаю. Так и сказал.

– И что же ответила ваша мама? – спросил Николай.

– Мама одновременно и рассердилась, и испугалась. Стала кричать что-то вроде: «Глупый мальчик! Ты ничего не понимаешь!» Тот настаивал: «Но он ведь причиняет тебе боль! И он так похож на него... Вот на этого – с крыльями...» Мама схватила Веню за руку, швырнула альбом на стол и силой потащила сына в комнату. «Чтобы я больше такого не слышала! Совсем распустился! Он человек. Такой, как все! С недостатками и достоинствами. Как ты! Как я! Как Костя! Никогда больше так не говори!» – «Но он не любит нас!» – кричал Веня. «Любит! – не соглашалась мама. – Ты когда-нибудь это поймешь... Любовь – далеко не всегда прекрасна. У нее разные обличья». – «Не верю!» – кричал Веня. «Веришь ты или нет, чтобы я больше этого не слышала! В конце концов, даже если ты считаешь, что он нас не любит, это не дает тебе права сравнивать отца с дьяволом. Ты не имеешь права!» – гаркнула мама каким-то странным, хриплым голосом... Сколько лет прошло, а этот крик до сих пор стоит у меня в голове. Затем она вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Веня не выходил до позднего вечера. Помирились они только спустя дня три. Больше он никогда не повторял ничего подобного. По крайней мере, в моем присутствии.

Николай не отрывался от своего блокнота – делал пометки. Волков замолчал и внимательно смотрел на него.

– Николай, вы понимаете, что все, о чем я вам сейчас рассказал, должно остаться между нами? – спросил он напряженно.

– Конечно. Об этом никто никогда не узнает. Но я благодарю вас за этот рассказ. Он, возможно, поможет мне во многом разобраться.

– В чем вы собираетесь разбираться? – спросил настороженно Волков. – Неужели вы не понимаете, что массовому зрителю не нужны все эти копания в душе брата. А его поклонникам не нужен «другой» Волков, не такой, к какому они привыкли... Надеюсь, вы не собираетесь рассказывать, как он якобы отправил в колонию своего лучшего друга, как женился на его жене и как совершил за свою жизнь много такого, о чем никто не захочет слушать. Я знаю от Васи, что вы все это раскопали. Но это никому не нужно. Поверьте, образ того – культового – Волкова вы уже ничем не вытравите... Только прослывете клеветником.

Николай оторвался от записей.

– Я все понимаю, – ответил он. – Но я хочу осознать все это для самого себя. Так ли это все на самом деле? Или все же не так?

Константин Семенович помрачнел, опустил глаза и откинулся на спинку кресла.

– Что-то я совсем устал... – сказал он тихо. – У вас еще много вопросов?

– Нет. Осталось совсем немного.

– Хорошо. Я слушаю.

Константин Семенович действительно казался уставшим. С его губ медленно сползала улыбка, лоб покрылся испариной, кожа побледнела. Он с трудом открыл глаза и посмотрел на Николая.

– Простите... – начал режиссер. – Но вопрос опять будет не из простых.

– Я слушаю.

– Мне нужно спросить вас об Александре Генриховне.

Волков опять зажмурился.

– Да. Я так и понял, – сказал он. – О чем вы хотите знать?

– Какую роль она сыграла во всей этой истории с обвинением Андрея Огнева в хранении валюты и пропаганде несоветского образа жизни?

– Она?

– Да. Она.

– А почему вы решили, что она имеет к этому какое-то отношение?

– Ну... Я так понимаю, ваш брат это сделал из-за нее?

– Из-за нее?! – Волков широко открыл глаза и выпрямился. – С чего вы это взяли?

– Все на это указывает.

– Ничего подобного.

– Ну тогда... Почему ваш брат женился на ней, после того как она подала на развод с Огневым?

– Он женился на ней... Он женился на ней... только потому, что она сама его об этом попросила.

– Сама?

– Да. У нее не было выхода. Ей нужно было остаться в Ленинграде. Ей нужна была прописка. Она хотела работать здесь. Не хотела возвращаться в Тарту, откуда приехала в Ленинград. У нее там история одна вышла... Нет... Я не могу об этом говорить... К себе-то в квартиру она тогда прописаться не могла. Там жили родственники, с которыми она была не в ладах. Она и за Андрея-то только из-за прописки вышла. Но, к удивлению для всех, он вроде бы ее полюбил...

– А она его?

Константин Семенович не отвечал.

– Понятно.

– Что вам понятно?! – вспылил Волков.

Николай заметил, что профессор окончательно теряет терпение, начинает выходить из себя. Краснов никак не мог понять, отчего он так негодовал. Но в этом его неконтролируемом, взрывоопасном расположении духа было и некоторое преимущество для Николая. В таком состоянии Константин Семенович вполне мог наговорить лишнего, то есть того, что очень бы хотел скрыть от Краснова и что Краснов, со своей стороны, так горячо хотел услышать.

– Константин Семенович, – продолжил Николай. – Так вы говорите, что Александра Генриховна сама попросила Вениамина Семеновича вступить с ней в брак?

– Да. Фиктивно, конечно.

– И Волков сразу согласился?

– Нет. Не сразу. Только после того, как сам Андрей попросил его об этом. Он прислал письмо из колонии. Это было единственное письмо, которое он адресовал ему в те далекие годы. Вениамин ему тогда не ответил... Но просьбу выполнил.

– И что же? Они не любили друг друга? – спросил Николай.

– Как раз совсем наоборот! – ответил Константин Семенович. – Совсем наоборот.

Николай вопросительно посмотрел на своего собеседника:

– То есть вы хотите сказать, что он все же любил ее тогда?

– Нет. Ничего подобного. Они не любили друг друга, когда вступали в этот вынужденный брак.

– И как же?

– А так, что со временем она его полюбила. А затем и он ее. Мне даже кажется, что сильнее всего он любил ее в последние годы. Когда они с Васей ушли от него. И она любила...

– Даже так...

– Да... Но поймите, это лишь мой взгляд со стороны. Подтверждений моих слов вы нигде не найдете. Вениамин умер. Саша решила молчать. Вы сами знаете: она ни с кем не общается...

– Это очень затрудняет работу над фильмом.

Константин Семенович развел руками:

– Ничем не могу помочь.

– Хорошо, – продолжил Николай. – Скажите, а вы тоже знали Александру Генриховну еще до того, как они поженились с Андреем?

Услышав этот вопрос, Константин Семенович вскочил с кресла и принялся расхаживать по гостиной. Он молчал, то и дело оглядываясь на Николая. Подошел к камину. Поднял голову. Посмотрел на картину «Христос и грешница». Потом вернулся, снова сел напротив Краснова.

– Почему вы задали этот вопрос? Вы что-то знаете об этом? – тихо спросил он.

– Нет, – удивился Николай. – Я ничего об этом не знаю. Я просто догадался, опираясь на ваши слова, что вы знали ее с самого начала, с того самого дня, когда Вениамин и Андрей познакомились с ней на вечере, организованном на филфаке.

Константин Семенович опустил голову и провел по волосам рукой.

– Я знал ее еще раньше, – совсем тихо, почти шепотом, ответил он.

– Раньше?

– Да.

– Вы знали ее раньше Вениамина?

– Да. Это я помог ей с поступлением. Да и вообще сделал очень многое для нее, когда она приехала из Тарту.

– Даже так...

– Да. Но я вам ничего не собираюсь рассказывать. Вы меня поняли? Ничего! Я сейчас сказал об этом, потому что понял, что вы непременно до этого докопаетесь сами. Есть те, кто может вам об этом рассказать. Я не хочу, чтобы вы потом заявляли, что я от вас скрыл это.

– Да с чего вы...

– Нет, молодой человек! – воскликнул Константин Семенович. – Я знаю таких, как вы. Вы не будете разбираться. Склеите факты, как вам удобно. А потом обвините меня во всех возможных грехах.

Он посмотрел на Николая в упор, затем неожиданно обмяк, опять откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Вам плохо? – забеспокоился Николай, откладывая в сторону планшет.

– Все в порядке, Николай. Все в порядке. Задавайте последние вопросы, и закончим. Я устал.

Николай пристально взглянул на Константина Семеновича. В голове вспыхивали картины далекого прошлого. Точнее, гипотетические картины. Предположения. Квартира Андрея Огнева, Константин Семенович, вздрагивая от малейшего шороха, пробирается к письменному столу Андрея, ищет на полке томик Бодлера, вкладывает в него доллары и спешит обратно, пока его никто не застал...

Краснов снова взял планшет, проверил диктофон и продолжил:

– Александра Генриховна после окончания университета была вашей аспиранткой?

– Да.

– Вы ее устроили на вашу кафедру?

– Конечно. Она была талантливым ученым и переводчиком.

– Только ли по этой причине? Ведь вы русист, а она – специалистка по итальянской литературе. Это выглядит как-то странно...

Волков открыл глаза, преодолевая усталость, посмотрел на Николая:

– Да. Только по этой. И ничего тут нет странного. Она писала диссертацию по русским переводам «Божественной комедии» Данте.

– Вениамин Семенович не был против вашего сотрудничества?

– Нет. Он сам попросил меня устроить ее к нам на кафедру.

– Даже так?

– Именно так.

– И после защиты она так и осталась на факультете?

– Да. Она ушла со своей кафедры в тот год, когда умер Вениамин. У нее начались серьезные проблемы со здоровьем. Через год она замолчала... если можно так выразиться... Одним словом, ушла в себя...

Николай посмотрел в окно. Солнце уже было где-то за Петропавловкой. Ангел потух, стал темно-молочным. Город начинал затихать. Даже машины, которые проезжали внизу, казалось, плыли по воздуху, почти не касаясь асфальта.

От окна Николай перевел взгляд на картины, которые висели на стене слева. Они тоже словно немного угасли. Сначала он разглядел Саломею, держащую на блюде голову Иоанна Крестителя. Иудейская царица, облаченная в роскошный темно-бордовый наряд, обильно украшенный драгоценностями, надменно улыбалась и смотрела прямо в глаза зрителю. Она словно искала единомышленников, тех, кто понимал ее и оправдывал. Тех, кто не ужасался, когда смотрел на отрубленную голову сына Захарии... Искала тех, кто, глядя на нее, думал: а я бы смог поступить так со своим врагом, если бы у меня была такая возможность? Это была удивительно точная копия картины Бартоломео Венето.

Затем Николай разглядел изображение Христа с сестрами Лазаря – Марией и Марфой. Это уже была копия с картины Генриха Семирадского. Марфа несла кувшин, а Мария сидела у ног Христа. За спиной Христа возвышались два огромных дерева, за которыми открывался вид на Вифанию. Солнце заливало сад своими лучами. Мария и Христос ни на что не обращали внимания. Он говорил. Она слушала.

Под этим полотном, чуть ниже, Николай рассмотрел кающуюся Марию Магдалину. Это была копия со знаменитого полотна Тициана. Мария подняла глаза к небу и молилась. Перед ней была раскрыта книга, лежащая на черепе. Никто не видел Марию в этот момент. Она была наедине с Богом, сидела в своей пещере. Где-то вдали проплывали облака, покачивалось одиноко растущее дерево. Все было тихо вокруг. И Он слышал ее. Она знала, что Он слышал ее.

– А как вам удалось достать эти копии? Это очень дорого? – спросил Николай.

– Недешево, – ответил Константин Семенович. – Был такой уникальный период в 1990-е, когда художники брались за любую работу. Есть было нечего. Ну да вы сами все это знаете... Хорошо продавались копии. Я и заказывал. Был у меня один знакомый художник. Великолепный художник. К сожалению, уже умер... Вот он почти все мне и скопировал. Есть у нас, конечно, и подлинники, но они не здесь. И все они принадлежат не мне, а моей супруге. Там и Шагал, и Рембрандт, и Ван Гог... Она получила коллекцию в наследство от своей матери.

Было видно, что Константин Семенович окончательно устал. Воспоминания о жизни брата оказались слишком тяжелым испытанием для него. Он полулежал в своем глубоком кресле и с изнеможением смотрел на Николая. Вместе с воспоминаниями из него словно бы вытекла энергия, которая кипела в нем, когда беседа только начиналась.

Где-то в глубине квартиры послышались едва уловимые шаги. Константин Семенович прислушался. Затем все стихло. Николай выключил диктофон, закрыл блокнот и стал прощаться.

Когда он шел по коридору, опять обратил внимание на картину Ари Шеффера «Искушение Христа». Обнаженный дьявол с черными как смоль крыльями убеждал Христа в том, что ничего страшного не произойдет, если он пойдет за ним, если примет его дары. Он получит все, что только захочет. Перед ним будет весь мир, все возможности... Он указывал перстом вниз, на мир, который Христос должен был видеть с горы. «...Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое...» Но Христос только молчал в ответ. Затем, как известно из Евангелия от Луки, сказал: «...отойди от Меня, сатана; написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи...»

16

По дороге на Ждановскую набережную Николай позвонил Василисе. Она пыталась связаться с ним накануне вечером, но в тот момент он спал, а когда проснулся, было уже поздно.

Она тут же ответила. Николай слышал, как она шла по городу. Мимо пролетали машины, раздавались голоса, смех, крики, клубился разрозненный щебет птиц.

– Вы гуляете, Василиса? – спросил Николай.

– Да. Вышла ненадолго. Я вам звонила вчера.

– Да-да. Извините. Только сейчас удалось перезвонить. Я был сегодня у вашего дяди.

– Узнали что-нибудь интересное? – спросила она напряженно.

– Да. Много чего узнал. Поэтому и звоню. Могли бы мы с вами завтра встретиться? Может, посидим в кафе? У меня есть вопросы.

– Хорошо. Давайте.

– Где-нибудь на Невском?

– Да... Часа в три... Вас устроит?

– Вполне.

Он бросил смартфон на соседнее сиденье и повернул на Дворцовый мост. Город погружался в сумерки. По набережным гуляла молодежь. Слышалась тихая музыка. Слева промелькнули Адмиралтейство и ресторан «Кронверк», справа – Петропавловка. Когда он проезжал по Биржевому мосту, раздался звонок. Номер был Николаю незнаком.

– Николай Викторович? – Он услышал голос совсем еще молодого мужчины, интонация была уверенной, настойчивой.

– Да. Кто это? – напрягся Николай.

– Меня зовут Даниил Левченко. Я студент журфака. Направлен к вам на практику.

– Я в курсе. Вы связались с Артемом Абрамовым?

– Да. Но я бы хотел...

– Он введет вас в курс дела, – прервал стажера Николай.

– Но Николай Викторович...

– Даниил, послушайте меня внимательно, мы подробно поговорим, когда я приеду на телевидение. Сейчас я занимаюсь расследованием. И очень прошу меня не беспокоить. Это правило нашей команды. Артем введет вас в курс дела, обо всем расскажет. Прошу вас следовать его указаниям, если, конечно, вы действительно хотите работать с нами. У нас как в армии. Вам все понятно?

Молодой человек помолчал несколько секунд и через силу выдавил:

– Да, Николай Викторович...

– Вот и прекрасно.

Николай прервал разговор. Тем временем, проехав мимо Князь-Владимирского собора, он приблизился к дому Волкова и припарковался на углу Большого и Ждановской.

Когда он вошел в квартиру и включил свет, то, на этот раз сразу же, намеренно, посмотрел на знакомое изображение академика Сахарова, как бы придавившего Гаркушу. Удивлению Николая не было конца: он увидел, что палимпсест из старых журнальных вырезок чудесным образом изменился. Стал тройным. Поверх левой скулы и щеки великого физика прорисовывалось еще одно изображение – Ленина. Ильич хитро улыбался, почти подмигивал. Он словно приветствовал Николая, приподнимая свою знаменитую кепку. Сахаров казался недовольным. Он хмурился, искоса поглядывая на Ленина, а Гаркуша тщетно пытался выкарабкаться теперь уже и из-под Сахарова, и из-под Ленина.

«Но ведь в прошлый раз все было иначе... – подумал Николай. – Хотя... возможно... я не включил тогда все освещение». Ему показалось, что Ленин, услышав его слова, не просто заулыбался, а громко хмыкнул.

Николай зажмурился, открыл глаза. Тройное изображение застыло, стало неподвижным. Ленин улыбался, Сахаров смотрел на Николая одним доступным для обозрения глазом, Гаркуша продолжал бежать на месте, придавленный титанами эпохи.

Краснов мельком оглянулся на фрески-фотографии на противоположной стене и поспешил в кабинет. Вслед ему неподвижно смотрели Жанна Агузарова, Кирилл Набутов, Анатолий Собчак. Опять, как и в прошлые его визиты, беззвучно доносился голос Виктора Цоя... Он тихо пел про «группу крови на рукаве...», про «порядковый номер...».

В голове Николая возник строгий образ певца: черные волосы, темно-коричневая куртка с широкими плечами, узкие брюки, белая рубашка, белые носки, черные кроссовки. Он гордо смотрел издалека. Николай видел его глаза – спокойные и пронзительные. Затем он закуривал сигарету, поворачивался и уходил вдаль по запорошенной снегом аллее...

Николай вошел в кабинет, сразу направился к столу и зажег лампу. Он открыл четвертую тетрадь, посвященную маньяку Радкевичу, и углубился в детали следующего убийства.

На этот раз преступление было, если так можно выразиться, спланированным... Радкевич помнил, как, сидя дома перед телевизором, когда передавали последние известия, он неожиданно испытал непреодолимое чувство удушающего холода. Он никак не мог понять – отчего именно начался приступ. Какие-то слова и картинки проносились в голове. Но он не мог уловить их сути. Вспыхивал образ детской площадки. Перед глазами маячило женское лицо. Потом слышались шаги. Все было сумбурным – ускользающим, распадающимся на микроны.

Сначала он надеялся, что приступ пройдет. Но ожидания были тщетными. Холод становился все нестерпимее, он пробирался под кожу, обволакивал ткани, сосуды, проникал в кровь и струился по кровотокам. Наконец он достиг костей и стал перерастать в пульсирующую боль. Радкевич помнил, как вскочил с дивана. Боль становилась настолько разъедающей, что, увидев собственную жену, которая играла на полу с маленьким сыном, он не сразу вспомнил, кто она такая и что здесь делает. При виде «человеческих существ» (именно так в ту минуту опознал его мозг жену и сына) у него возникло непреодолимое желание согреться прямо здесь, в этой комнате. Но вернувшееся внезапно чувство реальности открыло истинный облик этих двух фигур. Он увидел перед собой жену и сына.

Холод тем временем медленно и верно делал свое дело. Ему казалось, что еще минута-другая – и он окоченеет, превратится в ледяную статую. Жена с изумлением смотрела, как Вадим судорожно носился по комнате в поисках верхней одежды. На ее вопросы муж не отвечал ни слова. Затем он вылетел в коридор, быстро натянул сапоги, куртку и бросился вон из квартиры.

Когда он выбежал во двор, уже стемнело. Он не помнил себя. Он весь превратился в холод. Он был прозрачным, ледяным. Тем не менее это не мешало ему быстро двигаться, буквально парить над землей. Он бежал по опустевшим переулкам и дворам. В его руке уже поблескивал приготовленный перочинный нож с выпущенным лезвием. Уже позднее он понял, что, пока бежал, порезал руку и кровь струится на одежду. Но тогда он этого не замечал. Он был поглощен своим поиском, был готов вцепиться в первого, кто встретится на его пути. И этот кто-то появился...

Навстречу Радкевичу из темноты медленно выступила маленькая фигурка. Он замедлил шаг, остановился, подошел к высокому дереву, буквально слился с его широким стволом и стал ждать. Он слышал шаги. Он видел, как в небе поблескивали звезды, а в окнах многоэтажек серебрился электрический свет. Сердце грохотало. Он почти не дышал.

Когда фигурка поравнялась с деревом, Радкевич выскочил, даже не пытаясь разглядеть, кто перед ним. Он схватил свою жертву за воротник и потащил за собой. Жертва что-то кричала, плакала тоненьким голоском, пыталась звать на помощь. Но Радкевич не слушал. Он чувствовал, как все его тело медленно превращается в лед. Еще минута – он упадет на землю и застынет...

Он прислонил свою жертву к дереву. Она была легкой и маленькой, едва доставала до его груди. Он приподнял ее, буквально вдавил в ствол дерева и вонзил нож. Жертва сразу же затихла. Он ударил еще раз. Потом еще и еще раз... Несчастное создание обмякло, словно превратившись в тряпичную куклу.

Радкевич замер. Он ждал. Наконец он почувствовал, как медленно, едва заметно тепло стало возвращаться. Он вновь ощутил свои ноги, свое туловище, свои руки. Пот стекал по лбу. Он посмотрел вниз. Кровь сочилась по прожилкам ствола. Она текла вниз, на землю, пачкала его башмаки. Он начинал приходить в себя.

Когда Радкевич разжал руку, жертва окончательно обмякла, осела, привалившись к стволу. Она была мертва. Убийца снял с ее шеи шерстяной шарф и медленно побрел в сторону гаража, протирая и складывая свое холодное оружие.

Волков, ссылаясь на пояснения следователя Шахова, уточнял в своих записях, что жертвой, которую в этот раз описывал Радкевич, оказался школьник, ученик пятого класса К., возвращавшийся домой после тренировки. То есть действительно Радкевич не выбирал свои жертвы по признаку пола или какому-нибудь другому принципу. Он даже, как в этом случае, не всегда понимал, кого именно бил ножом. Его мотивацией было исключительно желание избавиться от приступа удушающего холода.

Врачи заключили, что Радкевич страдал крайней формой криофобии, которая прогрессировала из года в год. Но подобный панический синдром не позволял сделать вывод, что Радкевич был невменяемым. Он хорошо осознавал, что делал, давал отчет своим поступкам. Забирал с каждого тела по сувениру (в данном случае сувениром стал красный шарф мальчика). Вместо того чтобы обратиться к врачу и попытаться справиться с болезнью, он убивал. Но убийства и вид крови лишь ненадолго избавляли его от учащающихся приступов. Он заходил все дальше. И уже не мог остановиться.

17

Николай закрыл тетрадь. За окнами стемнело. Он выключил лампу и вышел в коридор. Как и несколько дней назад, ему снова показалось, что в запертой комнате что-то происходило. Слышались голоса, крики, плач... Кто-то ходил взад-вперед. Он подошел к двери, стал прислушиваться. Все стихло. Он постоял еще какое-то время и пошел в бывшую детскую комнату Василисы.

Когда он включил свет, его взгляд сразу упал на целый отряд зайцев, медведей, котов и кукол, выстроившихся на верхней полке книжного шкафа. В первый день, осматривая комнату, он не заметил их. Они все как один не сводили с него своих удивленных неподвижных глаз. Он даже испытал что-то вроде стеснения, как будто он потревожил их покой, оторвал от игрушечных забот в этом опустевшем пространстве, давным-давно оставленном его единственным обитателем.

Николай подошел к шкафу и внимательно посмотрел на книжные полки. Астрид Линдгрен, Корней Чуковский, Майн Рид, Вальтер Скотт... Множество цветных корешков вспыхивали перед глазами и тут же гасли. Он разглядел резинового, потрескавшегося от времени Микки-Мауса, пластмассового жирафа, старого, давно истлевшего шоколадного зайца в разноцветной фольге, привезенного когда-то давно, наверняка в 1980-х, Вениамином Волковым из Москвы.

Мир Василисы был каким-то раненым. В нем чувствовалась боль – куда бы он ни бросал взгляд, к чему бы ни прикасался. Здесь было все, что нужно ребенку, но все это было каким-то расколотым, разрезанным, кровоточащим. Крови не было видно, но она ощущалась. Он чувствовал ее сладковатый запах...

Николай понял, что Василиса никогда не была здесь счастлива.

Сердце защемило. Он подошел к окну и посмотрел на набережную. По Неве медленно скользили катера. По Тучкову мосту взад-вперед проносились машины. Мигали светофоры, зажигались фонари. С широченного экрана, по которому в дни матчей транслировали со стадиона футбол, смотрели развеселые юноши и девушки, рекламирующие зубную пасту, гель для бритья, жевательную резинку и множество других наиважнейших мелочей, без которых немыслимо новое время.

Он оторвался от окна и подошел к письменному столу. На нем лежал детский альбом для рисования и три цветных карандаша – голубой, розовый и желтый. Николай приоткрыл первую страницу и сразу увидел двух черных человечков. Один человечек бил другого. Тот, что бил, был большим и страшным, в его руке Николай разглядел палку. Тот, кого били, был совсем маленьким. Он пытался убежать, прикладывал руки к лицу, защищался как мог.

На следующей странице был нарисован домик. Вроде бы симпатичный, розовый. Вот только над ним повисла темно-синяя туча. Солнца не было видно. Где-то далеко, в темноте облаков, летел то ли дракон, то ли ворон. Перед домом лежала черная собака, похожая на холщовый мешок с картошкой.

На следующем листе были изображены разноцветные пятна – черные, красные, темно-синие, коричневые. Василиса, по всей видимости, растирала их пальцами. Получился какой-то мрачный абстракционизм или даже экспрессионизм. Вообще все ее картинки были проникнуты болью и горечью. За пятнами шли изображения клоунов в остроконечных колпаках. Они сидели в неровно начерченном круге с опущенными плечами. На следующей странице был нарисован заяц с оторванной головой. Голова летела в воздухе, а туловище стояло на условной земле и махало голове белой лапой. Дальше ничего не было.

Николай закрыл альбом, подошел к двери и выключил свет.

Он опять чувствовал сильную усталость. Квартира Волкова высасывала из него все соки, но бросать начатое уже было невозможно. Что-то все же приоткрывалось. Однако на многие вопросы еще только предстояло найти ответы.

Он прошел в гостиную, к которой уже успел привыкнуть за дни работы над архивом писателя, подошел к дивану и буквально рухнул на него, почувствовав сильную усталость. Опять на глаза попалась книга Венедикта Ерофеева. Опять он слышал стук колес и грохот вагонов. Перед глазами все поплыло. Он погрузился в непроглядную тьму.

Что-то тикало и повизгивало внутри. Он шел на ощупь. Мокрые ветки царапали кожу, листья хлестали по щекам. Но он не видел, где шел. По запаху чувствовал, что находится в лесу. Периодически вспыхивал розоватый свет.

Вот Николай вышел на небольшую поляну, она как-то резко, в одно мгновение осветилась ярким, всепоглощающим светом. Поляна превращалась во двор дома, посреди двора стояла детская горка, чуть дальше поскрипывали качели. Стволы деревьев превращались в черные очертания домов. Николай понял, что ему сейчас не более десяти лет. На нем синие шорты и белая футболка.

Он вышел на середину детской площадки и пригляделся. На качелях сидела Василиса. Ей тоже было лет десять. Он разглядел на ней красное платье, на ногах – серые колготки и коричневые кожаные туфельки. На лице застыла холодная маска улыбки.

Николай подошел поближе, буквально вплотную. Пригляделся. Ее лицо было неподвижно, только глаза вращались в разные стороны. Откуда-то долетал задорный смех.

– Ну что смотришь? Давай, раскачивай меня! – долетел до него голос Василисы. Ее губы не двигались – они были из бумаги, розовые-розовые, как будто раскрашенные фломастером.

– Давай! Давай!

Он протянул руку и стал раскачивать качели.

– Давай! – кричала Василиса. – Быстрее! Быстрее! Ты еле живой!

Он стал раскачивать сильнее. Вот она уже взлетала куда-то очень высоко. Он почти не видел ее. В небе колебалась маленькая красная точка.

Николай почувствовал движение вокруг себя. Он огляделся. Соседние здания, горка, песочница, скамейки – все двигалось, все было живым. От черных и темно-синих очертаний этих предметов отделялись тени и медленно двигались к нему. Он оторвал руку от качелей и всмотрелся в приближающийся сонм теней.

Качели тем временем не прерывали своего движения – вращались все быстрее. Красная точка была уже почти невидимой. Тени подползали все ближе и ближе. Он уже различал их очертания. Это были серые скелеты, десятки скелетов, сотни скелетов. Обнаженные и в одежде, окровавленные, изъеденные насекомыми, целые и поврежденные. Они подходили. Они что-то нашептывали, они звали его.

– Ну что же ты не качаешь меня? – кричала Василиса откуда-то с высоты.

Николай зажмурился, обхватил голову руками, закричал и провалился в непроглядную темноту.

Когда он снова открыл глаза, тьма сменилась голубоватой дымкой. Николай огляделся. Вокруг него был темный лес, а может быть, лесопарк. Он шел по узкой тропинке. Впереди, как ему казалось, маячил свет. Он ощущал запах хвои, мокрой древесины, жухлой травы и гниющих под густым слоем листвы грибов. Где-то в ветвях голосили птицы. Каркал ворон и одновременно отсчитывала года кукушка. Николай начал считать, но сбился.

Наконец он отчетливо увидел свет. В конце тропинки, все больше напоминающей коридор квартиры, он увидел дверь. Когда он приблизился и толкнул ее, она тут же распахнулась. У самого порога сидел кот. Он выразительно посмотрел на Николая, мяукнул и убежал в глубину комнаты.

Николай сразу узнал это помещение. Это была та самая закрытая комната. Он осторожно прошел вперед, посмотрел налево и увидел на серой голой стене две черные тени. Одна высокая тень била маленькую. Маленькая тень просила о пощаде, но большая не слышала, не замечала ничего... Била, била и била...

Николай отвел взгляд и посмотрел направо. Там, у самого окна, он увидел свою мать и рядом с ней – на стуле – своего покойного отца. Мама что-то гневно высказывала, жестикулировала, кричала... Трясла над его головой указательным пальцем. Отец ничего не отвечал. Покорно слушал. На его лице застыла маска безнадежной грусти.

Николай вспомнил это его выражение, и в сердце тут же что-то оборвалось, взорвалось и растеклось по грудной клетке. Он закрыл глаза и почувствовал, как его ноги подкосились. Он упал и полетел вниз – куда-то очень глубоко. Он летел, не произнося ни слова, не издавая звука. Мимо проносились зайцы, медведи, карандаши, рекламные щиты, катера... Наконец он с грохотом упал на что-то твердое и разлетелся на куски. Куски поднялись, стали легкими, как пушинки, и полетели по воздуху – голова, уши, кисти рук, ноги... Он растворялся, расплывался в ночном небе. Каждая часть его тела становилась звездой.

Когда он открыл глаза, то с трудом осознал, что его тело представляло собой цельную конструкцию. Он помнил, что, когда был там, в том черном полете, его руки, ноги, голова, туловище были оторваны друг от друга и неслись в разные стороны, гонимые порывами ветра. Но нет... Вот он – абсолютно целый и невредимый. Он двигал руками и ногами, он слышал, как бьется сердце, чувствовал, как пульсирует кровь. Но все же что-то раскололось в нем. Он это осознавал. Он знал это... Кто-то разрезал его на части. Кто-то раздробил его. На теле не было ни ран, ни порезов, но все болело... Там, внутри, все болело. Там, где пульсирует – невидимое внешнему миру – прозрачное тело души...

18

На следующий день Краснов встретился с Василисой в кафе на Невском проспекте. Они сидели у самого окна, за которым нескончаемым пестрым потоком проходили люди, проезжали машины, медленно проползали автобусы и троллейбусы. Солнце ослепляло, было жарким, разъедающим, почти южным. На стекло пестрыми всполохами падала разноцветная пыль. На широких щитах, практически у самого проспекта, то вспыхивала, то гасла реклама. Прямо перед Николаем на одном из таких щитов мигала огромная бутылка с надписью «Бон Аква». Полуобнаженный юноша подносил воду к губам, пил и улыбался. Прозрачные струи стекали по его загорелой шее и плечам. Затем все гасло, снова вспыхивало и прокручивалось заново.

Николай не мог отвести глаз от слова «Аква». Оно буквально застряло у него в голове. Оно что-то напоминало ему. Какую-то аббревиатуру. Но что именно, он никак не мог уловить. Он понимал только, что примерно такое же чувство он испытывал, когда в квартире Волкова смотрел на старый снимок, на котором была запечатлена бочка с надписью «Квас». У бочки с квасом стоял неизвестный Краснову человек в плаще телесного цвета и синем берете. Он пил квас и подмигивал. Николай все силился понять, но это было бесполезно. Все происходило на уровне подсознания. Оно, как этот рекламный щит, то вспыхивало, то гасло... Единственное, что он точно понимал, – что-то крылось не в картинках, не в воде, не в квасе, не в незнакомце в синем берете, а в этих двух словах – «квас» и «аква». Точнее, в этих буквах...

Василиса пила апельсиновый сок и внимательно смотрела на него. День был жарким. Она была одета в легкое шелковое нежно-бирюзовое платье с ручной вышивкой. На манжетах и воротнике вырисовывались едва заметные тоненькие восточные узоры. На ногах красовались легкие кожаные босоножки сливочного цвета.

Николай оторвал взгляд от окна и посмотрел Василисе прямо в глаза. Он только сегодня заметил, какими они были необычными – золотисто-серыми, похожими на два маленьких солнца. В этот день он впервые почувствовал притяжение, исходящее то ли от нее к нему, то ли от него к ней, какой-то не проявлявшийся до этого дня взаимный магнетизм. Это не было похоже на влюбленность с его стороны. Нет. Здесь было что-то другое. Что-то неведомое, скрытое, идущее из 1980-х. Такое же необъяснимое, как то, что исходило от рекламы «Бон Аквы».

Он улыбнулся. Она тоже ответила ему улыбкой и пригубила сок, в котором уже почти растворились кубики льда.

– Василиса... – начал Николай, – я хотел расспросить вас кое о чем из вашего детства. Я думаю, что это будет неприятно для вас. Сразу предупреждаю.

Василиса пристально смотрела на него и молчала. Она внимательно слушала, ждала, хотя было очевидно, что она догадывалась, о чем он хочет расспросить ее. Николай уже заметил эту закономерность: каждый раз, когда он расспрашивал ее об отце, он четко осознавал, был абсолютно уверен, что она знает, о чем он собирается спросить ее.

И в этот раз все повторялось. Он видел, что она все знала заранее.

– Ваши шрамы на руке... Они как-то связаны с вашим отцом?

Она опустила глаза, затем подняла левую руку и медленно отогнула рукав платья. Наконец Николай смог разглядеть во всех деталях те самые два шрама, которые он видел до этого лишь мельком. Один был длинным, розовым, тянулся от локтя до запястья. Второй – небольшой, но очень глубокий, почти красный, ближе к локтю.

– Мне было тогда пять лет, – сказала она спокойным, уверенным голосом.

Николай не услышал в ее интонации ни тени боли или сожаления. Она свыклась с этим шрамом, срослась с ним. Николай думал: только ли на руке отпечатался этот шрам? Или его отражение жило где-то глубоко под кожей, там, куда никто не мог заглянуть...

Она улыбнулась:

– Не пугайтесь вы так. И не жалейте меня. Я их скрываю, только чтобы не привлекать внимания. Чтобы не вызывать жалость. По сути, я сама виновата, что хожу с этими отметинами.

– Вы виноваты?

– Да. Я убегала от отца. Не слушалась. И упала на ящик с инструментами. Порезалась о тесак и пилу, еще и сломала запястье. Рука долго не заживала. Вот что бывает иногда, когда дети не слушаются.

Она тихо засмеялась. Но все равно в ее глазах Николай улавливал едва заметную тень грусти. Ее невозможно было скрыть за всеми этими историями про непослушных детей и разбросанные по дому инструменты. Эта грусть то вспыхивала, то снова растворялась, гасла.

Все же у Василисы были необычные глаза. В них как будто бы все сгорало, затем снова возрождалось из пепла – стоило ей только улыбнуться и весело посмотреть на собеседника.

– И все же... Я хотел бы понять, – продолжил Краснов. – Отец был с вами строг? Баловал вас? Был холоден, безразличен? Как бы вы могли охарактеризовать его отношение к вам? Он любил вас?

Василиса хитро сузила глаза и опять улыбнулась.

– Я бы сказала, – тихо произнесла она, наклонившись ближе к Николаю, – он был и строг, и холоден, и любил, и ненавидел. Было все. Собственно, как и во всех семьях. Разве бывает, чтобы отношения были ровными?

– Ну, бывает же, что отец – тиран. Бьет детей, оскорбляет, лишает материальных поощрений...

– Нет. Это не про Вениамина Волкова. Если хотите знать, он очень любил меня, хотя одновременно и как-то по-особенному болезненно ненавидел. Ничего не мог с собой поделать. Вспышки гнева настигали его неожиданно. Он как будто реагировал на какие-то ведомые только ему одному сигналы и впадал в ярость. Это прорывалось вне его воли. Я долго думала – почему? Лишь потом, спустя годы, поняла (или мне только кажется, что поняла): во мне он видел плод своей ошибки.

– Ошибки? Что вы хотите этим сказать?

– Я ассоциировалась у него с той далекой историей – с мамой, Андреем Огневым, дядей Константином и его собственным отношением к маме и Андрею. Я была символом осуждения Андрея, его заключения, его сломанной жизни. Мне кажется, что он всегда воспринимал меня нерожденным ребенком Андрея. Его упущенной возможностью. Непрожитой жизнью его потенциального дитяти. Да он мне и сам говорил, что меня «не существует». Я – лишь иллюзия. Его иллюзия.

Николай пристально смотрел на нее. В голове кружились четыре слова: Андрей, Константин, Вениамин, Александра. Они скользили, летели, переворачивались, распадались на буквы. Что-то было в этих четырех именах. Но почему они возникали все четверо? Ведь это же был треугольник? Так ему раньше казалось, по крайней мере... Но теперь он понимал, что все чаще стало возникать имя старшего брата. Константин появлялся то здесь, то там... Он был всюду. Он был связан с этой историей. Как бы он ни пытался утверждать обратное.

– Скажите, а Константин Волков тоже был как-то связан с этой историей?

– Конечно. Ведь это он поспособствовал маминому поступлению в университет. При этом ни отец, ни Андрей Огнев о ней еще не знали. Насколько я помню из рассказов дяди, кто-то из Тарту попросил помочь ей при поступлении. Я уверена, что она и без всякой поддержки смогла бы поступить, но с этим были сложности.

– Так, значит, она приехала из Тарту...

– Да.

– А вы часто бывали там? Ездили к родственникам?

– Нет. Совсем нечасто. Буквально пару раз. И к нам никто не приезжал. У мамы там оставался только отец, но он умер еще в 70-х годах. Приезжали какие-то ее школьные друзья... точно не помню. Она не любила и не любит говорить о Тарту.

– Почему же?

Василиса пожала плечами.

– Вот это действительно тайна. Я ничего об этом не знаю. Но мне кажется, что именно в ее отъезде из Тарту, поступлении в университет, знакомстве с дядей Константином кроется что-то главное. Ключ ко всем дверям в этой запутанной истории.

– И как же мне узнать? Константин Семенович молчит, ваша мама молчит. Ваш отец и Андрей уже никогда никому ни о чем не расскажут...

Она покачала головой и развела руками:

– Увы... Но есть квартира. Возможно, она сможет о чем-то рассказать вам. Я бы не решилась ходить по этому запутанному лабиринту в поисках правды. Это все слишком болезненно для меня. А вы сможете, Николай. Вы сможете.

За окном быстро проносились машины. Бутылка «Бон Аквы» на рекламном щите переливалась в лучах уже вечернего солнца. Она то вспыхивала, то гасла. Струи воды все так же стекали по загорелой коже рекламного юноши. Он подмигивал проходящим мимо, поднимал голову, пил воду и растворялся.

– Как все запутанно... – прошептал Николай. – Сложно... Еще никогда не было так сложно.

– Николай, – тихо сказала Василиса.

– Да?

– Прошу вас, не сдавайтесь... Раскройте правду. Я всегда знала, я верила, что отец не писал донос на Андрея. Да, он любил маму, но он любил и Андрея. Докажите, что он здесь ни при чем, прошу вас. Я надеюсь на вас...

Николай пристально посмотрел на нее. Она больше не улыбалась. Выражение лица стало серьезным, глаза горели болезненным, прожигающим насквозь огнем. Он протянул руку, положил на ладонь Василисы и крепко сжал ее.

– Я обещаю вам, что непременно докопаюсь до сути. Не обещаю доказать, что ваш отец не писал донос, а обещаю узнать правду, какой бы она ни была...

19

На следующее утро Николай проснулся от звонка мобильного. Увидев номер Исаева, долго думал, отвечать или нет. В конце концов махнул рукой и нажал на зеленую кнопку.

– Николай! – послышался раздраженный голос шефа. – Ты меня слышишь?

– Да, Виктор. Я тебя слышу.

– Ты что, еще спишь?

– Лег поздно. Долго возился с материалами.

– Ты понимаешь, что все сроки прошли? Мне вчера звонили инвесторы. Они просят, чтобы фильм был готов к концу августа и вышел в сентябре. У Волкова в сентябре юбилей – восемьдесят лет.

– Я помню.

– Ты успеешь?

Николай молча растирал свободной рукой шею.

– Николай! Ты слышишь меня? Успеешь?

– Постараюсь.

– Постарайся. Постарайся. Иначе... ты меня знаешь...

Исаев отключился. Краснов все растирал шею и смотрел в одну точку. Он никак не мог прийти в себя. Был заторможенным. То ли звонок Исаева на него подействовал, то ли сон... Точнее, обрывки сна... Он силился вспомнить, но ничего не получалось. Он понимал только, что снилось что-то чрезвычайно важное. Что именно – не поддавалось восстановлению. Какие-то люди. Старинный город. Толпа. Площадь. Женщина посередине площади. Жара...

Кот спрыгнул с кресла, подбежал к Николаю и буквально впился глазами в хозяина.

Женщина... Блудница. Толпа. Иисус сказал: «Кто сам без греха, пусть первый бросит в нее камень». И вот из толпы вышел человек и бросил камень. И второй бросил. И четвертый, и пятый. Каждый из толпы бросал в блудницу камни. Она упала. Ее добивали почти неподвижную. Вся площадь была залита кровью. Люди стали швырять камни друг в друга. Кому-то попали в голову, кому-то в грудь, кому-то выбили глаз, разбили рот. Все было красным. Нежно-золотистая площадь с картины Верещагина становилась алой. Иисус с грустью посмотрел на толпу и медленно побрел прочь... Камни пролетали сквозь него...

Николай поднял голову и посмотрел в окно. Солнце уже взошло высоко над крышами домов. Нужно было вставать и ехать на Ждановскую набережную.

Он что-то уловил вчера, что-то едва различимое. После разговора с Василисой стала складываться, хотя и довольно смутно, далекая картина жизни Вениамина Волкова. Он был вроде бы баловнем судьбы, но, с другой стороны, глубоко несчастным человеком. Никто не знал о его трагедии. Никто не догадывался о том, что творилось у него в душе. Николай начинал понимать всю силу его боли, всю глубину его одиночества.

Андрей отправился в колонию, перенес множество тягот и лишений, но Вениамин пострадал не меньше. Он мучился оттого, что на его плечи кто-то обрушил груз не его вины. Кто-то заставил всех думать, что именно он написал донос на лучшего друга. Скорее всего, Вениамин догадывался, кем был этот человек, и, более того, понимал, что именно он и написал этот донос. Видимо, этот человек был очень близок Вениамину, и он не хотел разоблачать его, не хотел подвергать всеобщему осуждению. Все считали Вениамина предателем, и он принял это, взял на себя чужую вину. По всей видимости, он действительно считал себя в какой-то степени виновным в загубленной судьбе Андрея и принял это наказание без возражений и без попыток самооправдания.

Он понимал, что тоже был виноват в том, что не постарался защитить Андрея, не попытался бить во все колокола, в том, что женился на Саше, что не Андрей Огнев, а он, Вениамин Волков, стал отцом Василисы. Он словно прожил жизнь вместо Андрея. Словно стал его двойником, его более удачной версией...

И каждая книга, которую Вениамин посвятил самоубийцам, наркоманам, маньякам и другим людям с исковерканной судьбой, была о нем, о его почерневшей душе, о его преступлении, о его страдании. Возможно, следующей должна была стать книга о нем самом. Но он так и не успел написать ее...

Все эти материалы, документы, письма, стопки книг, альбомы с репродукциями, фотографии – были материалы для его книги о себе самом, вся квартира на Ждановской была книгой о нем... Одна за другой, словно страницы, комнаты, стены комнат, полки книжных шкафов, поверхность письменных столов рассказывали Николаю ту историю, которую не успел написать Волков. Николай понимал это... Теперь он все четко представлял себе. Но только лишь представлял, чувствовал, собирал по крупицам. Никаких доказательств этому не было. Не было ничего, кроме роящихся в голове сумбурных догадок и ассоциаций.

* * *

После завтрака Николаю пришло сообщение от Анатолия Веселова, того самого отчисленного аспиранта и ассистента, на которого Константин Волков написал докладную в ректорат. Он хотел связаться с Николаем по скайпу. Краснов выяснил, что жил Веселов в Новосибирске, лететь туда было долго, да и бессмысленно, проще было связаться через интернет. Примерно неделю назад он отправил Веселову письмо, тот наконец ответил, хотя по тону письма можно было сделать вывод, что писал бывший аспирант с крайней неохотой.

Николай вбил контакт в поисковик скайпа. Минут через пятнадцать они созвонились. Веселов выглядел совсем пожилым человеком. Жизнь его явно не ласкала. Худощавый, сутулый, в очках с толстыми стеклами, с коротко стриженными волосами, он напоминал тень – серую, едва различимую тень человека.

Его образ вызвал в Николае ассоциацию с далекими 1960-ми, которые остались где-то там, очень далеко, в другой, неведомой ему жизни. Именно не сам образ времени, а впечатление или представление о нем с позиции сегодняшнего дня. Ощущение фантома того времени – не с жизнерадостными, красивыми людьми из советских фильмов, а с их скелетами, с их искаженными спектрами. Мир с тех пор кардинально переменился. Советский и постсоветсткий иллюзион влился в общую феерию позднего капитализма. Тот волшебный мир идеалистических представлений о добром и честном человеке, покоряющем пространство и время, мир за закрытым занавесом остался где-то далеко позади. И вот одна из его искаженных теней возникла перед Николаем в ожидании вопросов.

– Так о чем вы хотели узнать от меня? – спросил Веселов, как только связь установилась.

– Анатолий Сергеевич, что вы можете сказать о Константине Семеновиче Волкове?

– Что я могу сказать? Я? – переспросил Веселов, немного повысив голос и придвинувшись ближе к камере, отчего один глаз Веселова, проступающий через толстые линзы очков, стал гипертрофированно огромным.

– Да. Вы, именно вы, – уточнил Краснов.

Веселов хмыкнул.

– Это человек, который пустил всю мою жизнь под откос. Да и не только мою...

– Поясните, пожалуйста.

– Что пояснить?

– Вы сказали «да и не только мою». Чью еще?

– Откуда я знаю? – Веселов развел руками. За ним по спинке дивана медленно прошел серый кот. Откуда-то издалека, видимо из открытого окна в квартире Веселова, слышался шум стройки.

– Какие-нибудь конкретные примеры у вас есть?

– Нет. Но все об этом только и говорили.

– А ваш бывший руководитель, Леонидов, не ссорился с Волковым?

– Насколько я знаю, они были в постоянной ссоре... Хотя, впрочем, и в постоянной имитации кафедрального товарищества. Думаю, попади вы на заседание кафедры тех лет, у вас создалось бы впечатление, что Волков и Леонидов – лучшие друзья...

– Даже так?

– Да. По сути, Леонидов ничем от Волкова не отличался. Такой же интриган и конформист.

– Вы недолюбливаете его? – удивился Николай.

– А за что мне его любить?

– Он же был вашим руководителем.

– И что? Кого дали в руководители, к тому и пошел. У меня не было выбора. А кафедральная грызня – это то, что прилагается в довесок.

– Мог ли Волков причинить зло намеренно, а не из мести? Как вы думаете?

– Нет. Не думаю, – ответил Веселов с особенной убежденностью. – Он просто делал свое дело. Он прежде всего литературовед, а не злодей из сказки. Не передергивайте вы! А доносы – это побочный эффект. Эмоции. Зависть, желание опередить кого-то или защититься от кого-то.

Николай поднял глаза на экран и вгляделся в лицо Веселова. Тот был по-прежнему мрачен и смотрел на Николая каким-то особенно болезненным взглядом. Кот за его спиной медленно прошел обратно. Он был таким же худым и серым, как и его хозяин.

– Значит, вот оно что...

– Да. Именно так, – подтвердил Веселов.

– Так почему же...

– Что? Почему он писал эти доносы?

– Да.

– Только из самообороны. Чтобы опередить других.

– Других... Кого именно?

– Нет. Этого вы от меня не услышите. Хватит с вас Леонидова. Если хотите, узнавайте о других от него или самого Волкова.

– Хорошо... Я понимаю... А что вы можете сказать о жене Вениамина Волкова?

– Александре?

– Да.

– Прекрасный специалист по итальянской литературе. Тонкий, несчастный человек, раздавленный обстоятельствами.

– Обстоятельствами? Не конкретными людьми?

– Конечно, нет.

– Какими обстоятельствами?

– Я прошу вас. Есть же какие-то грани, за которые нельзя переходить. На такие вопросы может ответить только она сама... Или ее дочь...

– Я вас понял.

Шум, доносившийся из квартиры Веселова, прекратился. Стало тихо. Только слышалось невнятное мяуканье кота.

– А как сложилась ваша судьба? – спросил Николай, не надеясь услышать ответ на этот неприятный вопрос.

Тем не менее после нескольких секунд молчания Веселов заговорил:

– Вернулся в Новосибирск. Всю жизнь работал в школе. После 1991 года было тяжело, еле сводил концы с концами. Сейчас более-менее. Я на пенсии, но продолжаю работать в школе. Я нужен моим ученикам. Они нужны мне. Жизнь продолжается. Несмотря ни на что.

Когда экран скайпа погас, Николай еще долго смотрел в черноту ноутбука. В голове звучал голос этого человека из прошлого, из документов, писем и фотографий. Он был живым, этот человек, у него тоже был кот, были ученики, он по-прежнему занимался своим делом и не держал ни на кого зла.

20

Когда Николай приехал в квартиру Волкова, было уже больше трех часов. Он хотел поработать до самого вечера, не отрываться и ни с кем не созваниваться. Он отключил телефон, достал тетради Волкова и погрузился в изучение четвертого эпизода.

Это был 1987 год. Радкевич вместе с женой и детьми отдыхал в санатории в Сестрорецке по профсоюзной путевке. С момента третьего убийства прошло два года. Приступы с тех пор не повторялись. Радкевич даже начал надеяться, что он излечился.

В моду тогда стало входить посещение психологов. Кто-то из знакомых жены, когда узнал, что Вадим страдает от приступов, чем-то напоминающих ипохондрию, порекомендовал ему одного известного специалиста. Радкевич нанес доктору пару визитов и понял, что продолжать опасно. Психолог начинал копать так глубоко, что до обнаружения в пациенте иного, черного, существа оставалось совсем немного. Он чуть не выдал себя, когда стал подробно рассказывать о банальных переживаниях детства (таких историй тысячи, но это была его боль), о том, что их с матерью ради молодой любовницы бросил отец, что мать после развода возненавидела Вадима, потому что он напоминал ей об отце... Потом мама вышла замуж. Потом родила другого ребенка. И Вадим стал не нужен. Он стал лишним, чужим. У матери появилась новая семья, а он остался один. С семнадцати лет он жил отдельно – сначала учился в ПТУ, затем пошел на завод.

Он уточнил, что самый первый приступ холода он ощутил в шесть лет, когда увидел мертвую девочку, выпавшую из окна во дворе его дома. Но вовсе не она была причиной этого приступа. Он это понял позднее, уже лет в одиннадцать-двенадцать. Все тогда сошлось, соединилось в чудовищный синтез: куртка не по сезону, мамино равнодушное лицо, ее раздражительность, ее ненависть, потом этот крик, падающее тело и струи крови, подползающие к его ботинкам...

Эмоции выходили из-под контроля. Ему показалось, что еще минута – и он не выдержит и расскажет психологу о совершенных убийствах... Он прерывался и подолгу молчал. Доктор вопросительно смотрел на него и терпеливо ждал... Он явно почувствовал что-то, заподозрил... После этого сеанса Радкевич больше не вернулся к психологу. Его смутил внимательный взгляд и неподдельная заинтересованность специалиста. Тот буквально пожирал Радкевича глазами. Вслушивался. Что-то записывал в журнал.

В Сестрорецке текла спокойная, размеренная курортная жизнь. Отдыхающие вставали, шли в столовую, съедали диетический завтрак, потом отправлялись на процедуры, потом на прогулки или купаться на залив.

По вечерам Радкевич с женой и детьми подолгу гуляли вдоль пляжа. Берег все не кончался, тянулся охровой полосой от одного прибрежного курорта к другому. На песке клочьями топорщились сухие водоросли. Чайки кружили низко над водой. Все было тихо и безмятежно. (Радкевич особенно остро вспоминал на допросе об этих прогулках, поскольку именно они стали контрастом чудовищного убийства, которое он совершил в этом небольшом городке.)

Однажды вечером, когда жена укладывала детей, Вадим почувствовал странное покалывание в кистях рук. Он решил выйти на воздух и выкурить сигарету. Он спустился на лифте, вышел из корпуса и отправился в сторону пляжа. Уже стемнело. Когда он подошел к воде и побрел вдоль берега, боль в руках начала усиливаться. Вместе с ней пришло хорошо знакомое ощущение холода. Где-то внутри – в голове – пронеслись уже подзабытые за два года картинки: мама закрывает за ним дверь, девочка летит из окна, он сидит один на детской площадке, холод, удар, он подбегает и вглядывается в угасающие глаза...

Чем дальше он уходил, тем беспощаднее становился приступ холода. Кожу словно сковывало льдом. Сердце почти не билось. Руки и ноги немели. Он хромал. Еле держался на ногах. Он опять, как и годы назад, терял связь с реальностью. Рука потянулась в карман куртки, он нащупал нож.

В этот поздний час пляж был пустым. Ни души. Он искал. Он до крови кусал губы, всматривался в темноту, все время косился в сторону прибрежных зарослей. Все было мертвым, пустым. Люди разбрелись по домам.

Но вот где-то за деревьями, среди сосен, он заметил силуэт. Он был нечетким. То мелькал, то снова исчезал. Радкевич тут же свернул налево и быстрым шагом направился в сторону зарослей. Он в несколько прыжков преодолел пляж и побежал вслед за силуэтом. Нож был уже наготове. Лезвие выскочило. Он бежал, размахивая оружием, практически не скрывая своего присутствия.

Потенциальная жертва была уже в нескольких шагах, она повернулась, вскрикнула и бросилась дальше. Радкевич не отставал. Человек, за которым он бежал, был в куртке с капюшоном. Радкевич и на этот раз не мог понять, кого именно он готовится убить. Ему казалось, что это был молодой мужчина или подросток. Но издали было не разобрать.

Он сконцентрировался, всю энергию вложил в мышцы ног и рук.

Через несколько минут он оказался рядом и прямо с лету ударил жертву ногой в спину. Затем в ход пошла свободная левая рука. Наконец, когда преследуемый оступился, рухнул на жесткие переплетения корней и громко заорал, Радкевич прыгнул на него словно рысь на загнанного зайца, зажал ему рот и стал один за другим наносить чудовищные удары. Он бил минут пять без перерыва. Когда же он понял, что жертва затихла и больше не двигается, он поднялся и смог наконец разглядеть лицо несчастного.

Это был юноша лет восемнадцати. Красивый, спортивный, с кудрявыми черными волосами. С его губ стекала кровь. Он был мертв. Глаза застекленели.

Радкевич ждал. Он дрожал от нетерпения. И вот горячая струя крови омыла его ноги. Он стал согреваться, стал приходить в сознание. Он присел и долго смотрел на убитого.

Все вокруг стихло. Мир замер.

Радкевич сорвал с шеи убитого золотую цепочку, спрятал ее в карман, выпрямился и медленно, шатаясь, побрел в сторону пляжа.

Он долго бродил по берегу, затем плутал по темному парку санатория. Наконец, когда все окончательно затихло, уже после часа ночи, он пробрался в корпус, прошмыгнул мимо спящей дежурной и побежал вверх по лестнице.

Жена не слышала, как он вернулся. Она потом показывала во время следствия, что в ту ночь она ненадолго проснулась, уловила звук льющейся в ванной воды и снова погрузилась в сон.

Тем временем Радкевич снял с себя окровавленную одежду, не забыв при этом извлечь из кармана брюк порванную цепочку, положил одежду в пакет, затем принял ванну, вышел в коридор, переоделся и снова покинул номер, чтобы избавиться от улик.

Он вышел из парка санатория, перешел мост, спустился к реке Малая Сестра. Течение было быстрым. Он размахнулся и бросил пакет с одеждой на середину водоема. Вода подхватила его и понесла прочь. Через час-полтора пакет должен оказаться в Финском заливе. Радкевич долго смотрел ему вслед. Белая точка исчезла, он быстро вскарабкался обратно на мост и направился к своему корпусу.

Когда он вернулся, все спали. Раздеваясь, в кармане сменных брюк он нащупал цепочку убитого парня. Он пристально посмотрел на то, как она золотилась в темноте, затем сжал ее в ладони. На душе было холодно. Но тело наконец согрелось.

21

Когда Николай оторвал взгляд от тетради Волкова, уже стемнело. Еще один вечер подходящего к концу июля был посвящен этой запутанной истории из прошлого. Он сидел, потирая усталые глаза, и пытался анализировать только что прочитанное. Он сводил воедино все четыре эпизода, пытался их сопоставить.

Единственное, что их сближало, были приступы холода, неспособность Радкевича контролировать себя, желание побыстрее избавиться от боли. Волков в своем романе делал вывод, что следы этих приступов вели в детство, в ненависть матери. Он очень подробно нарисовал ее портрет. Он показал ее нелюбовь к сыну во всех деталях: и в словах, обращенных к нему, и в нежелании делать для него то, что делают обычно все любящие матери, – покупать игрушки, красивые вещи, вкусную еду. Она ненавидела его, и эта ненависть проявлялась во всем, что окружало Вадима в детстве.

Можно было бы обвинить ее в том, что творилось с Радкевичем, но Волков не делал этого. Он протягивал нить дальше. Мать Волкова ненавидела сына из-за того, что муж бросил ее в сложный период, и ей приходилось поднимать ребенка самой. Тогда муж становился гипотетическим виновником всего, что происходило с его бывшей женой и с оставшимся в далеком прошлом сыном, дальнейшей судьбой которого он никогда не интересовался. Но Волков и тут не выносил никаких приговоров. Он объяснял, подробно, скрупулезно доказывал, что этот человек никак не мог оставаться со своей бывшей женой. Уж слишком сложный у нее был характер. Если бы он остался, было бы только хуже.

Он пускался в глубокие объяснения. Приоткрывал завесу над юношескими годами и детством отца Радкевича. Тот был воспитанником детского дома. Родители погибли во время войны. Воспитатели относились к нему жестоко. Кто был тогда виноват? Воспитатели? Один цеплялся за другого. Царапал, проклинал, бил, ненавидел... И все вылилось в итоге в убийство семи ни в чем не повинных людей. Все шло к этому. Тянулось сквозь десятилетия, еще задолго до рождения самого Вадима Радкевича.

Когда Николай читал записи Волкова, жизнь начинала казаться ему огромной сетью, множеством переплетенных нитей или цепочек. Одни люди составляли других, и не только родственники, но и близкие друзья, знакомые, дальние знакомые, случайные прохожие. Все, что называется народом, толпой, массой людей. Все составляли всех. Человек, на которого был обращен взгляд толпы, неизбежно становится объектом. Толпа же состояла из множества субъектов. Но в общей массе тоже объединялась в гигантский макрообъект. Когда же из массы выпадал человек, становясь объектом под прицелом, он терял всякую субъективность, всякую защищенность от толпы. Его могли забросать камнями, его могли растоптать, его могли осудить (справедливо или несправедливо). Он был никем, он был мишенью. Каждый внутренний субъект толпы мог выпасть из общей массы и превратиться в такой объект, на который были обращены тысячи указательных пальцев.

И вот эти выпавшие объекты тоже соединялись, образуя свою массу, внутри которой они становились субъектами, готовящимися к осуждению нового объекта, выпавшего на голую землю из того или иного облака толпы. Он видел эту массу, это биологическое тесто, он чувствовал его, он ощущал себя то его частью, то вытесненным из него крошечным объектом, на который были нацелены сотни ртов, тысячи глаз, к которому тянулось множество рук. Он был за прозрачным экраном, и каждый палец тянулся, чтобы поставить ему лайк, дизлайк, включить его или отключить. Самостоятельность, свобода казались ему в эти мгновения смешными иллюзиями.

Думая о Радкевиче, Николай вспомнил, как по телевизору несколько лет назад показывали фрагменты видеозаписей из зала суда, где шел процесс по делу маньяка Пичушкина. Вот он был похож на машину для убийства людей. Он был уже человеком нового образца. Он тоже убивал, потому что не мог не убивать. Но что-то было иначе. Что-то буквально программировало его. Если он не совершал убийство, им овладевало ничем не гасимое ощущение опустошения. Это ощущение буквально душило его. Он должен был ставить крестики на нарисованной им доске. И если крестик поставить не получалось, он впадал в отчаяние, искал новую мишень. Он убивал ради самого убийства. Убийство было чем-то вроде заряда, который был жизненно необходим его внутреннему аккумулятору.

Радкевич же был еще человеком того времени. На допросах и на самом суде он вроде бы проявлял эмоции, переживал, даже раскаивался. Он вспоминал убитых им людей. Можно сказать, по-своему жалел их. Даже будучи душегубом, он рассуждал как человек. Хотя и понимал, что не был способен подавить в себе то, что разрушало его. Если бы его не поймали, он бы, несомненно, продолжил.

Николай заметил, что из тетради, которую он только что читал, выпал небольшой листок, похожий на промокашку. Он нагнулся и поднял его с пола. Тут же узнал почерк Волкова. Пригляделся. Там было всего несколько слов: «Оборотень... Девочка из Ташкента... дочь работника министерства... Я или он?» Потом он различил три перечеркнутых слова. Одно было точно именем «Константин». Два других – неразборчиво. Как он ни приглядывался, все было напрасно.

Раздался сигнал смартфона. Николай положил лист в тетрадку и ответил. Звонила его бывшая супруга. Они уезжали с дочерью на юг и должны были вернуться только в середине августа.

– Нина, вы что, вернулись? – встревожился Николай. – Что-то случилось?

– Нет... – ответила она усталым голосом. – Все в порядке. Просто сообщаю, что мы уже приехали.

– С Верой все хорошо? Позовешь ее?

– Она спит. Устала с дороги.

– Тогда я завтра позвоню или приеду. Хорошо?

– Хорошо, Николай. Давай уже завтра договоримся.

Она прервала разговор. На улице накрапывал дождь. Становилось прохладно. Николай выключил лампу и прошел в гостиную. Он сел на диван, включил торшер и опять погрузился в раздумья. Звонок бывшей жены сбил его с мысли. Как бы ни хотелось не вспоминать о расставании, воспоминания о тех болезненных днях лезли в голову, словно прозрачные ядовитые змеи. Он видел ее лицо – равнодушное, неожиданно ставшее чужим.

Они были вместе с самого университета. Он всегда думал, что любил ее, что она любит его, что они никогда не расстанутся. Но перемена произошла. Вдруг. Он и не заметил. Он просто однажды пришел домой, а той Нины, его Нины, которую он так хорошо знал и понимал, там уже не было. Она улетела, растворилась, распалась на микрочастицы. Вместо нее появилась эта чужая женщина, которая только что звонила ему по телефону и говорила металлическим голосом. У нее были другие глаза, другие губы, другие волосы, другое тело – все было другим.

Он прилег на спинку дивана и закрыл глаза. В памяти короткими вспышками всплывали их совместные прогулки по старому Петербургу, поездки на Родос, к матери в Сан-Франциско... Все это было таким жарким, таким разноцветным. Там было много солнца. И это было так давно... Она – словно пушкинская Людмила – уснула и забыла обо всем. Но, видимо, от ее забытья поцелуй был бездейственным средством. Однажды ему было сказано собирать вещи и уходить.

Николай посмотрел в окно. На улице совсем стемнело. Холод опять пробирал до костей. Ему казалось, что, читая тетради Волкова, он заражается недугом Радкевича. Его тоже начинает мучить холод: тут же всплывает лицо матери, вспыхивают глаза бывшей жены, появляется фигура отца, с укором смотрит дочь Вера. И ему не давал покоя вопрос: кто он такой? Он лишь Николай Краснов, режиссер, сценарист документальных фильмов? Или он – это все эти люди, которые мысленно всплывают перед его глазами? Эти цепочки Волкова – они буквальны? Они живые? Или это лишь игра его воображения? Его заблуждение?

Он все сильнее ощущал правоту писателя. Человек – живой. Он – не иллюзия. Он состоит из людей, и люди составляют нечто, что человеку видится собой. Вспоминался волшебник Борхеса, который, после долгих лет создания трансцендентного человека, которого он считал своим сыном, был рад сгореть в пламени, но огонь лишь обвился вокруг него, прошел насквозь, не задев, потому что его самого, как выяснилось, не существовало... И получалось как бы, что его нет и сына его нет. И вообще ничего не было...

Нет. Как бы ни хотелось представить себя иллюзией, ты все равно неизбежно есть. Ты остаешься частью реальности. И ты влияешь на все – и на реальность, и на сверхреальность. Человек соткан из тех, кто его окружает, и всего того, чем заняты его голова и руки. Все это действует на него. Все это опутывает его миллиардами невидимых ремешков – стягивает, не дает свободно дышать. Казалось бы...

При чем здесь Нина? Она осталась позади. Она сама пожелала остаться позади. Но вот она позвонила, и он был не в состоянии продолжать... Он был выбит из колеи... Часть его была разъедаема ее невидимым присутствием, ее невидимой имплантацией в его тело, душу и разум. Она душила его, она грызла его изнутри, словно вредоносный паук. Но это было еще не все – она пробралась внутрь не одна. От нее отделялся образ того, кого она предпочла ему. Он был старше, опытнее... Это не укладывалось у него в голове, и он понимал, что все это не укладывалось и в ее голове тоже.

Перед глазами темнело, руки опускались, к горлу подступал комок... Николай потянулся к старой пыльной бутылке с недопитым Волковым портвейном.

* * *

Только он сделал глоток, как тут же почувствовал дурманящее тепло. Оно растеклось по всему телу. Медленно скользило от головы к рукам, затем через все туловище перетекало в ноги. На душе стало легче. Грусть отступила. Он и думать забыл о том, что мучило его еще минуту назад.

Он посмотрел в окно. Там светило вибрирующее голубое солнце. От него расходились синие круги. Он не мог понять, откуда оно взялось в столь поздний час, да еще и во дворе-колодце. Но все это было не важно. Важным было совсем другое. Его опять кто-то звал из соседней комнаты. Голос был знакомым.

Он поднялся и побрел в сторону двери. В коридоре голос стал громче. Уже приблизившись к той самой запертой соседней комнате, Николай понял, что дверь приоткрыта. Из щели лился нежный перламутровый свет. Он протянул руку, дверь распахнулась. Он увидел Василису. Она стояла неподвижно в самом центре комнаты в нежно-розовом платье. Глаза закрыты. На вид ей было не больше четырнадцати лет. Но он узнал ее.

Он стал медленно приближаться к ней. Голос, который звал его, не утихал. Николай повернул голову и посмотрел в окно. На той стороне двора, в открытом окне, опять стояла мама. Но на этот раз все его внимание было приковано к Василисе. Он подошел к ней совсем близко. Она открыла глаза и посмотрела на него.

– Привет... – тихо сказала она.

– Привет... – отозвался Николай.

– Куда пойдем сегодня?

– Куда ты хочешь?

– Сама не знаю...

Николай увидел себя в дрожащем отражении окна. Ему тоже было не больше четырнадцати. Он был в джинсах и футболке с логотипом Олимпиады–80 – медведем, улетающим на воздушных шарах.

– Пойдем на аттракционы? – предложил он. – Покатаемся на машинках. Постреляем.

– Классная мысль! – загорелась Василиса.

Она протянула руку, Николай сжал ее ладонь, и они вместе направились в коридор.

– Коля! Коля! – звала его мама. Голос ее становился все тише, растворялся вдалеке.

Николай не оглядывался. Он держал Василису за руку и молча шел рядом с ней. Они подошли к выходу, дверь сама распахнулась. Вместо лестничного пролета перед ними расстилалась пустыня. Это была выжженная солнцем бесконечная равнина, на которой не было ни травинки, ни кустика – одни темно-коричневые трещины, по которым скользили ящерицы и пауки.

Василиса улыбнулась и смело шагнула вперед. Николай с опасением оглядывался вокруг. Вдали показался старый ржавый корабль. На верхней палубе сидел Виктор Цой в темно-серой футболке с короткими рукавами, черных узких джинсах и тихо играл на гитаре. Когда Николай и Василиса проходили мимо корабля, Цой оторвался от гитары и помахал им рукой.

Повсюду валялись стертые сандалии, грязные резиновые сапоги, сгнившие ласты, трубки для подводного плавания, дырявые кислородные баллоны. Эта равнина напоминала дно высохшего моря...

Впереди замаячил каркас старых «Жигулей». Когда-то они были красного цвета. Теперь облупились и были похожи на окровавленный остов машины. Николай разглядел рядом с «Жигулями» небольшую фигурку. Она стояла, скрестив руки на груди. Чем ближе они подходили, тем четче становился ее облик. Длинные уши, большой нос, пасть с двумя рядами больших острых зубов, напоминающих хорошо заточенные кухонные ножи... семейные трусы в цветочек, на шее бабочка. Это был Волк из «Ну, погоди!». Он держал в зубах сигарету и медленно пережевывал ее кончик.

– Привет... – прохрипел Волк, когда они подошли почти вплотную.

– Привет! – ответила Василиса.

– Ну что... Вышли погулять?

– Да.

– Хотите покататься?

– Да.

– Ну, садитесь.

– Куда? – воскликнул Николай.

– Да вот сюда...

Волк открыл полусгнившую дверцу «Жигулей» и помог Василисе забраться на то, что осталось от сиденья из искусственной кожи, из-под которой прорезались острые шипы проволоки и сломанных пружин. Она улыбалась и весело смотрела на героя мультфильма.

Николай сел за руль. Волк отошел от машины, затянулся сигаретой, из пасти вытекло сероватое облако дыма.

– Ну что? Готовы?

– Да, – ответил Николай.

– Тогда вперед! – крикнул Волк и громко закашлялся.

Николай нажал на газ. Машина рванула с места и помчалась по хрустящей пересохшей земле. Они летели быстро-быстро. Дух захватывало. Василиса весело смеялась, сидя на заднем сиденье. Ветер продувал салон насквозь – прорывался через выбитые окна, через ржавые щели, через отверстия, образовавшиеся на месте двух вырванных с мясом дверей.

Николай смотрел по сторонам. То и дело мимо проскальзывали люди. Это были даже не люди, а тени. Нечто напоминающее девушку с длинными волосами, парня на мотоцикле с оторванной рукой и без головы, старика в сером порванном пиджаке, увешанном сверху донизу военными орденами, бабушку, стоящую с протянутой рукой прямо посреди этой странной, изъеденной солнцем и солью пустыни.

Впереди замаячил какой-то павильон. Над его крышей буквами из неоновых лампочек было написано «ТИР».

Николай остановил машину.

– Постреляем? – спросил он Василису.

– Да!

Василиса выпорхнула из машины и побежала к тиру. У стойки их поджидал высокий скелет, одетый в вареную джинсу. На черепе и косточках пальцев скелета еще можно было разглядеть остатки засохшего мяса, запекшейся крови и обрывки сухожилий. Он улыбался и громко лязгал хорошо сохранившимися желтыми зубами.

– Ну что? Хотите пострелять?

– Да.

– Берите ружье.

Василиса взяла ружье, хотя, как понял Николай, это было вовсе не ружье, а самопальный обрез. Скелет высыпал перед ней горстку дроби.

– Стреляй!

Василиса прицелилась. Николай вгляделся в мишени на стене и обомлел. Вместо фигурок зайцев и медведей там были живые люди. Они были совсем крошечные, но они шевелились, плакали, молили о пощаде.

Василиса прицелилась, словно не понимала, кто перед ней.

– Стой! – крикнул Николай.

– Почему? – удивилась Василиса.

– Ты что? Не видишь?

– Что не вижу?

– Кто перед тобой?

– Вижу. Заяц...

– Нет. Это не заяц. Это человек! Живой человек!

Василиса только захохотала в ответ. К ее смеху присоединился зловещий гогот скелета. Николай пригляделся. Он стал узнавать. Там, на деревянной стене тира, были прикреплены его мама, его отец, мамин второй муж, Александра Генриховна, Андрей Огнев, Вениамин Волков, Константин Волков, Нина, даже Игорь и Вера... Их руки и ноги были связаны, их тела приколоты за одежду к стене ржавыми гвоздями. Они корчились. Плакали от страха. Молили о пощаде.

Но Василиса уже взвела курок. Раздался первый выстрел, затем второй, третий.

– Василиса! Остановись! Хозяин тира обманул тебя. Ты убиваешь людей, даже не догадываясь об этом. Ведь это грех! Это не простится тебе!

– Что-что? – недоумевала Василиса. – Какой еще грех? Ты вообще о чем?

Она не слушала, заливалась смехом и палила по деревянной стене, которая становилась все краснее и краснее от крови. Ноги, руки, головы разлетались в разные стороны. Фигурки одна за другой падали вниз.

– Уйдем отсюда! – закричал Николай.

– Нет.

– Уйдем! Василиса!

Скелет вышел из-за стойки и оттолкнул Николая. Удар оказался неожиданно сильным. Николай отлетел метра на два. Когда он поднялся и посмотрел в сторону тира, от павильона осталась лишь куча строительного мусора. Василисы нигде не было. Ему казалось, что он слышит ее звенящий смех. Но это была только галлюцинация. Никого вокруг не было. Лишь тени выцветших от времени и воздействия солнца старых технологических фантомов маячили вдалеке.

22

Когда Николай проснулся, за окном уже было светло. Мобильный разрывался. Николай стал искать его, ощупывая руками пол вокруг себя, и никак не мог понять, откуда шел звук. Он опять лежал на полу в гостиной квартиры Волкова, как в тот день, когда Василиса пришла искать его. Видимо, он упал вечером и проспал на полу всю ночь. Наконец он заметил краешек смартфона – тот выглядывал из-под дивана.

Краснов с трудом поднялся и на четвереньках дополз до нужного места. Когда он доставал телефон, то заметил под диваном сложенный вчетверо лист бумаги. Он вспомнил, что уже видел его несколько дней назад, но не посмотрел, что это за листок. И на этот раз было некогда лезть за ним.

Николай сел, опершись спиной о диван, и нажал на зеленую кнопку смартфона.

– Николай? – Это был голос Нины.

– Да... Здравствуй...

– Почему ты не позвонил? Мы же договаривались...

Николай растирал рукой лоб и никак не мог прийти в себя. Он совсем забыл, что Нина и Вера вернулись с юга накануне вечером.

– Да-да... Я помню. Помню.

– Ты где сейчас?

– Так... В одном месте... Я скоро приеду...

– Так! Опять начинается! Ты в своем репертуаре. Не нужно никуда приезжать. Мы уезжаем к Дмитрию на дачу. Нас не будет неделю. Приедешь потом, когда вернемся.

– Но Нина!

– Все! Нужно было звонить вовремя!

Связь оборвалась. Николай никак не мог прийти в себя. Он прижимал онемевший телефон к уху и смотрел в одну точку. В голове все перепуталось. Он пытался вспомнить, что видел во сне, но картинка ускользала от него. Все расплывалось, распадалось. На секунду всплыла потрескавшаяся желтая дорога, полусгнившая маска для подводного плавания. И больше ничего... Тьма поглощала воспоминание о прогулках по неведомому миру подсознания. В голове все еще звенел голос Нины, переплетаясь с обрывками исчезающего сна.

Смартфон опять зазвонил. Это была Василиса. Краснов тут же ответил.

– Николай? Вы сейчас где?

– Все еще в квартире вашего отца.

– Нашли что-нибудь?

– Продолжил читать тетради...

– Мне нужно поговорить с вами.

– Что-то случилось?

– Да. Дядя Константин обеспокоен вашими поисками. Он звонил мне.

– И что же?

– Ничего определенного. Но мне кажется, что он очень недоволен тем, что вы работаете на Ждановской набережной. Вообще недоволен вопросами, которые вы ему задавали, выводами, которые делали во время интервью... Он чего-то испугался. Он может помешать вам.

– Даже так?

– Да. По крайней мере, мне так показалось.

Она замолчала. Николай слышал голоса гидов, рассказывающих историю канала Грибоедова – мимо окна Василисы проплывали катера и моторные лодки. Он слышал, как она дышит в трубку.

– Можно мне сейчас приехать к вам? – спросил Николай.

– Да. Я как раз хотела попросить вас приехать... Нужно кое-что обсудить.

* * *

Через час Николай был у Василисы. Направляясь в гостиную, он прошел мимо комнаты Александры Генриховны. Пожилая женщина, как всегда, неподвижно сидела в своем кресле и ни на что не реагировала. Она смотрела в окно, где зеленел парк и золотились купола собора. Солнце свило вокруг Александры Генриховны золотистый кокон, который еще необратимее отделял ее от внешнего мира.

Василиса попросила Николая подождать несколько минут. Она провожала Игоря в поездку за город с друзьями. На этот раз мать с сыном не спорили. Было слышно, как она давала Игорю какие-то наставления, тот молча соглашался. Николай подумал, что парень все уже для себя решил и просто затаился, вынашивая план своего «побега». Он, конечно, уедет. Николаю это стало ясно в этот день. Василиса зря надеялась.

Послышались шаги, Василиса поцеловала сына в щеку. Он попрощался и побежал вниз по лестнице. Дверь за ним закрылась.

Затем Николай услышал, как Василиса прошла на кухню, минут десять что-то готовила там и наконец появилась в гостиной с подносом, на котором дымился чай.

– Как продвигаются ваши исследования? – спросил Николай, пока Василиса расставляла чашки и тарелки с бутербродами на небольшой столик между диваном и креслами.

– Вы об Уайльде?

– Да.

– Движутся.

– Я все хотел спросить, почему вы выбрали такой непопулярный раздел его творчества? Письма из тюрьмы... Вообще все, что связано с этой темой?

Василиса ненадолго задумалась.

– Хотите правду?

– Да.

– Наверное, все это из-за отца.

– Из-за отца? Он-то тут при чем?

– Нет... Я неправильно выразилась. Поначалу это был просто мой выбор. Мне была интересна эта тема. Уайльд – не денди, не икона стиля, не автор «Звездного мальчика» и «Портрета Дориана Грея», а изгой... Осужденный справедливо... или несправедливо? Кто этот человек на самом деле? Ведь он прошел путь как бы наоборот. Все начинают с трудом, а потом, добравшись до вершины, прочно там закрепляются. А он начал с вершины, чтобы затем полететь вниз. Со временем я стала догадываться, что эта тема увлекла меня не просто так. Это подсознание или бессознательное... Я уже говорила вам, я предполагаю, что отца оклеветали. Так же, как и Уайльда. Но это бездоказательно. К тому же за свою жизнь отец сделал столько такого... что вполне можно подумать, что именно он написал донос на лучшего друга... Он и со мной порой обращался жестоко.

– Бил вас?

– Я не хочу это вспоминать. Не нужно, Николай, жонглировать стереотипами. Ударить можно и словом. Не в этом дело...

– А в чем же?

– В том, что он действительно был порой жестоким и безразличным.

– Безразличным?

– Да.

– По отношению к кому, например?

Василиса впилась в него своими цепкими голубыми глазами и никак не могла продолжить.

– Так все же... Раз вы уже начали...

– Ну, хорошо... По отношению к моего покойному мужу, например...

– И что же произошло между ними?

Василиса грустно ухмыльнулась:

– В том-то и дело, что ничего не произошло. А ведь он мог спасти Петра.

– Спасти? От чего?

– От Чечни.

– И каким же образом?

– Просто сделать пару нужных звонков... которых он не сделал...

Она помрачнела, опустила голову и стала пристально рассматривать свои руки.

– Не нужно, – сказал Николай. – Если вам больно, не будем об этом.

– Нет... – Василиса отрицательно замотала головой. – Нет, Николай, я хотела вам рассказать обо всем и расскажу. Это важно. Это лишь часть того, о чем я хотела вам сказать...

– Я внимательно слушаю вас.

Василиса собиралась с силами. Ей стоило больших усилий поддерживать этот разговор.

– Так вот... Мы учились с Петром на одном факультете. Хотя познакомились мы намного раньше, еще в школе... Он был на два года старше меня. Когда это произошло, он был на четвертом курсе, а я на втором. В общем... он не сдал сессию. Нам было сложно тогда. Мы снимали комнату около Василеостровской. Не хватало денег. Игорь родился. Я взяла академ. Петя должен был и работать, и учиться. Бросать учебу было невозможно. Его тут же забрали бы. Он не был слабым человеком, нет... Он бы выдержал все. Это просто судьба... Я это уже потом поняла...

– Вы о чем говорите?

– О Чечне... О его гибели...

– И как же все это произошло?

– Дело в том, что мой отец его сразу невзлюбил. Ему не нравились такие парни. Мы тогда слушали панк-музыку, ленинградский рок. Ходили на квартирники, на концерты. Слушали Цоя, БГ, Шевчука, Федорова, ну и многих других...

– Да. Я знаю. Я сам на этом вырос.

– Так вот отец не любил всего этого. Вроде бы и писал о нашем поколении, пытался что-то понять в нас, но считал это искусство ущербным. Он говорил, что вся эта музыка вместе с ее текстами – вовсе не протест, а продукт той самой деградации, материализация боли, которую испытывают наркоманы, психически нездоровые люди, даже убийцы, преступники... Более того, что все это искусство – часть общего преступления... Убийства искусства, так сказать... Примерно как у Бодрийяра... Он даже не «не любил», нет, он боялся всего этого. Боялся перемен. Не хотел перемен. Хотел оставаться в том иллюзорном твердом мире, который неизбежно распадался, ибо был вовсе не твердым. По крайней мере, именно тогда. И еще... Отец не мог понять главного. Он не мог понять, что это была и наша боль тоже. Мы были частью этой боли. Мы выросли на ней, мы впитали ее в себя. Если и было совершено это «преступление», то оно было совершено и над нами тоже, и одновременно мы тоже совершали это преступление... Он ненавидел Петра, когда мы еще до брака приходили к нему на Ждановскую. Он как-то очень остро воспринимал все формальное. Петя тогда носил ирокез, кожанку с заклепками, ну и так далее... Отец сказал, что если я свяжусь с Петром, то могу к нему больше не приходить. Ну, я и не приходила. Только когда Петру пришла повестка, я решила позвонить отцу. Я это сделала... Но он отказался помочь. Сказал, что, может, армия его исправит.

Она замолчала. Ей было трудно продолжать.

– А при чем же здесь Уайльд? Какая все же связь? – спросил Николай, чтобы как-то оторвать ее от тяжелых воспоминаний.

– Ну как же... Уайльду тоже никто не верил. Его тоже оговорили. И до сих пор ученые спорят – был он виновен или не был. А главное – в чем виновен? Немалая часть Лондона жила в то время тем, за что Уайльд отправился в тюрьму. Не пойман – не вор...

– Это да... И что же? Вы простили отца?

– Конечно.

– Вы сильный человек.

– Нет. Я просто знаю, что человека нужно принимать полностью – и его злую половину в том числе. Если с одной из половин у тебя конфликт, то общение с человеком вообще бессмысленно.

– И вы думаете, что все люди такие?

– Конечно. И я такая, и вы такой. Все без исключения.

– И убийца, о котором писал ваш отец? И ваш отец, который косвенно отправил Игоря на гибель в Чечню?

– Да.

– Не думаю, что согласен с вами...

– А это бесполезно – пытаться согласиться со мной. Если вы этого сами не видите, не понимаете, не чувствуете, невозможно принять это вопреки своей воле.

– Возможно... – Николай вдруг вспомнил лицо своего отца, когда тот узнал, что мама уходит от него к другому, – страшное серое лицо... – Во всяком случае, я пока не готов принять это. Нет, не готов.

Николай встал и подошел к окну, за которым становилось все жарче. Набережная наполнялась людьми. Казалось, канал Грибоедова вот-вот выйдет из берегов из-за наплыва катеров, лодок и трамвайчиков. Слышались голоса, рычание двигателей, визжащие крики чаек.

– Вы хотели поговорить со мной о вашем дяде, – сказал Николай, обернувшись.

– Да... – Василиса оторвалась от мрачных воспоминаний. Лицо ее стало подвижным, озабоченным, щеки загорелись румянцем. – Да... Он приходил вчера к нам. Пытался упросить меня, чтобы я запретила вам бывать на Ждановской.

– Даже так?!

– Да.

– И почему же?

– Он говорит, что вы лезете не в свое дело. Копаетесь в том, в чем копаться нельзя.

– И что вы мне скажете, Василиса? – Николай пристально смотрел на нее. Лицо его помрачнело.

Василиса взглянула на него с каким-то особенным выражением, Николай никак не мог понять, что означал ее взгляд, ее раскрасневшееся лицо, ее раздутые ноздри и чуть приподнятые уголки рта. Наконец она заговорила:

– Я попрошу вас, Николай, я очень попрошу вас... Даже если на вас будут давить – продолжайте. Продолжайте, несмотря ни на что... Это очень важно для меня. Очень важно для мамы. Да и для самого отца. Я прошу вас. Я очень вас прошу. Мне больше не на кого надеяться. Да и к тому же... Мне почему-то кажется, что это касается не только меня, не только моей семьи, это касается всех...

– Хорошо, Василиса. Я вас понял. А кто может давить на меня?

– Да кто угодно. Я не знаю. Ваше начальство с телевидения, люди, которых попросит дядя. Ведь он... – Она осеклась.

– Что – он? – переспросил Николай. – Василиса, что – он? Говорите, пожалуйста. Ничего не скрывайте от меня.

– Понимаете... У меня есть все основания думать, что это мог быть он...

– Мог быть он? Вы о чем?

– О том доносе.

– На Андрея Огнева?

– Да.

– Зачем это ему?

– Из-за мамы... Или из-за чего-то, что было с ней связано... Я ничего не знаю... И это незнание мучает меня.

– Вы точно ничего не знаете, Василиса? – тихо спросил Николай.

– Да. Точно. Кроме того, что дядю попросили устроить маму в университет. Попросили какие-то люди из Тарту. Какая-то там вышла история... Грязная, темная история... Какая именно – я не знаю. Чтобы загладить вину перед мамой или чтобы она попросту больше не возвращалась в Тарту, кто-то попросил дядю устроить маму в Ленинграде. Дядя был обязан этим людям. Он знал их тайну. Они знали его тайну. Тайны... тайны... тайны... которые разрушают мою жизнь, жизнь моего сына. Бог знает, чьи жизни еще... Я устала от тайн, Николай. Я хочу узнать правду.

– И вы думаете, это осуществимо?

– Что?

– Узнать всю правду? Да и какую именно правду? Есть ли у этой правды начало и будет ли конец?

– Не знаю, Николай, не знаю... Но жизнь в потемках, жизнь, как в той самой уайльдовской темнице, стала для меня невыносима.

23

После короткого визита домой, где его ждал голодный кот, Николай вновь отправился на Ждановскую набережную. Нужно было спешить. Исаев звонил несколько раз, но Николай не отвечал. Он думал, что, возможно, Константин Семенович начал действовать, и тогда ничем хорошим разговор с Виктором бы не закончился. Наверняка на него уже давили.

Когда Николай входил в квартиру Волкова, он заметил на замочной скважине свежие царапины. Кто-то пытался проникнуть в квартиру, но не смог открыть дверь. Ключ был только в двух экземплярах: у него и у Василисы. Неужели Константин Семенович решится на взлом? Чего он боялся? Что там крылось – в этом запутанном архиве, в этой бездонной западне?

Вдумываться во все это было некогда. Нужно было работать. Он включил свет в прихожей и, как всегда, посмотрел на журнальные и газетные фрески 1980-х годов. На этот раз взгляд его упал на вырезки из «Огонька» 1989 года. На черно-белых фотографиях прорисовывались едва заметные очертания ГУЛАГа. Шеренги осужденных в ватниках, ушанках и кирзовых сапогах шли к железным воротам. Лица этих людей были изможденными, серыми, изъеденными самыми черными мыслями. Они шли навстречу долгим годам страданий, разлуки с близкими, навстречу вечному забвению или, возможно даже, самой смерти.

На другой вырезке из того же «Огонька» топорщилось групповое фото, где были изображены Сталин, Берия, Ежов, Молотов и Хрущев, а за ними – целая бесконечность лиц и рук. Эти неизвестные на заднем фоне смотрели на своих вождей с вожделением, они рукоплескали, по-видимому, что-то выкрикивали, приветствовали своих кумиров.

Николай переводил взгляд с одной фотографии на другую. На одной эти люди из толпы смеялись и веселились, на другой – убитые горем, шли в сторону преисподней. В голове проносились другие картинки: 1991 год – народ воодушевленно приветствует реформаторов, рукоплещет Ельцину, ходит с плакатами по площадям. А чуть позднее – безденежье, безработица, криминальные разборки, тысячи убитых, замученных, покончивших с собой по всей стране, точнее, по той части, которая осталась от страны.

Все повторялось. И наверняка повторится еще множество раз, пока толпа будет рукоплескать кумирам, а кумиры будут властны над толпой, которая и порождает этих же кумиров. Это – замкнутый круг, из которого не будет никакого выхода.

Раздался звонок смартфона. Николай тут же ответил:

– Мама, здравствуй! Как ты?

– Все хорошо, Коля.

– Ты здорова?

– Да. Все в порядке.

– Может, я перезвоню тебе вечером? Я сейчас немного занят...

– Нет, Коля. Мне нужно спросить тебя о чем-то важном.

Николай прекрасно знал, о чем мама хотела его спросить. Это была старая тема, возникшая еще в тот год, когда он женился на Нине, а затем заострившаяся, накалившаяся до предела, когда они с Ниной развелись. Этой темой была их старая квартира, где Николай родился и вырос. Теперь в этой квартире проживала Нина с Верой, на имя которой он переписал опустевшее семейное гнездо.

– Мама, давай обсудим это позднее. Сейчас это совсем некстати.

– Коля, я имею право давать тебе советы. Ты ничем не дорожишь. Весь в отца. Такая же размазня.

– Мама...

– Послушай меня!

Голос мамы звучал все громче. Николаю казалось, что он медленно вытекал из трубки, собирался в целую сеть маленьких образов, вертелся, кружился, завывал. Вот ее полупрозрачный силуэт уже скользил перед старыми фотографиями. Он подпрыгивал, дрожал, обрызгивал старые вырезки множеством горьких, деструктивных слов. Сквозь ее лицо просвечивался величественный профиль Индиры Ганди. Вот этот профиль повернулся и заговорил голосом мамы:

– Ты совсем не считаешься с моим мнением! Ты еще пожалеешь! Но будет поздно.

– Мама...

Перед глазами вставали давно затихшие где-то в глубине бессознательного бурные сцены из девяностых. Мама собирает чемоданы. Отец мрачно смотрит на нее из своего кресла. Мама говорит, что он размазня, что он не мужчина. Он молчит. Мама что-то шепчет вполголоса, чтобы Николай не услышал. Отец краснеет, затем становится белым как полотно. Мама бросает ключи на трюмо в прихожей. Хлопок двери.

– Да. У тебя в этом мире еще есть мама. Но настанет день, когда ты останешься совсем один.

– Мама, не говори так...

– Потерять такую квартиру! В самом центре! На набережной Мойки! Обвела она тебя, дурака, вокруг пальца!

– Но квартира принадлежит Вере. Твой внучке, между прочим.

– Не смеши меня. Эта интриганка, авантюристка еще сто раз выйдет замуж, заставит Веру забыть о тебе и, конечно, даже не сомневайся, продаст эту квартиру за огромные деньги.

– Ну и что...

– Что «ну и что»?

– Я сделал, мама, то, что должен был сделать. Пусть Нина поступает, как считает нужным. Меня это уже не касается.

– Какая же ты размазня!

– Да-да... Я уже понял... Как отец...

– Вот именно!

– Мама, извини, мне правда некогда. Извини.

Мама сбросила звонок. Ее прозрачная тень-оболочка тут же погасла. Лицо Индиры Ганди стало просто профилем на фотографии. Все было неподвижно. Все было тихо.

Николай, стараясь сконцентрироваться, отстраниться от захвативших его сильных эмоций, направился в кабинет Волкова. Нужно было читать тетради дальше, анализировать прочитанное, сравнивать с романом, с документами, затем все складывать в стройную систему, если это в принципе было возможно...

На этот раз разговор с Радкевичем долго не задавался. Его мучил приступ холода. Пришлось вызывать врача и ждать, пока подследственный придет в себя. Наконец, спустя примерно час после начала допроса, Радкевич смог рассказать о пятом убийстве, которое произошло прямо на том заводе, где он работал. Случай из ряда вон выходящий.

Заканчивая в тот раз смену, Радкевич почувствовал, как его левая рука начала неметь. Сначала пальцы, затем вся кисть медленно замерзали, словно покрывались невидимым льдом.

Он оторвался от станка, сел на скамейку, попытался растирать руки, понимая, что могло последовать за этим симптомом. Но сколько бы он ни старался, руки не согревались. Минут через десять уже обе руки были затянуты морозной пеленой. Он встал и, шатаясь, побрел вон из цеха.

Почти все рабочие уже ушли домой. Было больше семи часов вечера. Он переходил из цеха в цех. Искал глазами хоть кого-то... перочинный нож уже был наготове. Наконец он услышал отдаленный шорох где-то в глубине одного из цехов, за вереницей станков. Он побрел на этот шорох.

В голове уже все затянулось тонкими паутинками и кристаллами фантомного инея. Он не слышал и не видел ничего, кроме смутных звуков и очертаний. И он шел на эти звуки. Он уже видел того, кто должен стать его очередной жертвой. Это была пожилая уборщица, которую за многие годы работы на заводе он прекрасно знал, всегда здоровался с ней, расспрашивал о детях и внуках...

Но в этот момент он не вдумывался, не пытался осознать, кто перед ним. Он лишь понимал, что, когда он настигнет эту суетящуюся с ведром и щеткой оболочку, его мучения прекратятся. Ему станет легче. И он сможет наконец пойти домой.

Он подходил все ближе. Вот образ уборщицы стал совсем четким, хорошо различимым. Он видел ее синий рабочий халат, косынку в крупный цветок, черные кожаные сапоги, щетку с длинной рукояткой, железное ведро, серую тряпку, с которой стекала грязная, почти черная вода...

Когда он подошел совсем близко, то увидел ее глаза – маленькие, но очень выразительные, подвижные, живые. Она посмотрела на него и приветливо улыбнулась. Он еще вспомнил, что улыбнулась она тогда почти так же, как та женщина во дворе перед улицей Восстания, – не ожидая ничего плохого. Просто по инерции растянула губы. Но он не улыбнулся в ответ, а вместо этого, не говоря ни слова, с лету воткнул в нее нож.

Женщина громко закричала. Удар пришелся в кисть руки. Она успела закрыть ладонью шею и грудь, но лезвие, по-видимому, задело медиальную вену. Кровь брызнула фонтаном. Уборщица вывернулась и быстро побежала между станками, аппаратами и скамейками. Радкевич устремился за ней. Оттого что ноги уже онемели от холода, бежать было трудно. Он отставал, начинал задыхаться. Но ее крик поддерживал его сознание. Он должен был догнать ее. Должен был, чтобы не окоченеть от холода.

Она неслась впереди. Ее крик разрывал застывшую тишину опустевшего цеха. Никто не видел их. Никто не слышал. Радкевич замечал тонкую струйку крови, которая оставалась за ней, словно едва ощутимый шлейф. Он шел по этому следу, как охотничья собака. Он был уже совсем близко. Женщина устала, начала задыхаться. Он слышал, как она заплакала и упала недалеко от одного из станков, почти у самого выхода во внутренний дворик.

Теперь ему не нужно было спешить. Он замедлил шаг. Тихо подошел к ней.

– Не трогай меня, Вадим... – услышал он тихий, еле живой голос. – Пощади меня. У меня дети, внуки... У тебя у самого дети... Вспомни...

Он подошел совсем близко. Сел рядом с ней на корточки. Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

– Я не Вадим... – ответил он переменившимся, почти металлическим голосом. – Я не Вадим. Я не знаю тебя...

Он поднял нож и со всей силы ударил ее в спину. Он бил ее столько раз, что, очнувшись, не узнал свою жертву. Он только понял, что сидит посреди целого озера крови и что он полностью согрелся.

Вставая, Радкевич схватил выпавшую из кармана женщины детскую игрушку – серого пластмассового зайца – и положил его себе в карман. Туда же он засунул и окровавленный нож.

Он огляделся вокруг себя. Все было тихо и неподвижно. В цеху и во дворике – ни души. Перешагнув через бездыханное тело, потерявшее всякое сходство с человеком, который еще несколько минут назад просил его о пощаде, он побрел к выходу. Радкевич вспомнил, что на улице в тот день было морозно, падал снег. Но ему не было холодно. Он согрелся. Еще никогда ему не было так тепло, как в тот раз.

Волков пояснял в конце записей, посвященных пятому убийству, что позднее как раз это преступление помогло сыщикам выйти на Радкевича. Он оставил столько следов, что следователям оставалось лишь сложить воедино разрозненные детали, улики и факты, которые они смогли найти до этого эпизода. Самым важным было то, что на этот раз он оставил свои отпечатки пальцев на щетке уборщицы. Но нужно было еще доказать, что оставил он их именно на месте преступления, а не в какой-нибудь другой раз. Кроме того, на щетке обнаружились следы какого-то третьего, неизвестного лица. Все сослуживцы Радкевича в один голос твердили, что Вадим был дружен с уборщицей – то вещи ей подносил, то несколько раз подвозил на машине до дому. Да и вообще, как можно было подозревать его – мастера цеха, передовика, члена президиума заводского партсобрания!

Оторвавшись от записей, Краснов на этот раз долго не мог прийти в себя. По-видимому, от чрезмерного натурализма описанных Волковым сцен преступления в голову лезли до рвоты болезненные воспоминания школьных лет. Обычно он гнал их, не давая взять верх над настроением, но в этот вечер он ничего не мог поделать с ними. Они лезли со всех сторон, как потревоженные змеи, выскальзывали из своих незаметных гнезд и впивались, причиняя нестерпимую боль.

Возник образ учительницы математики. Она размахивала своей длинной линейкой и широко раскрывала рот. Он не слышал, о чем она говорила, но понимал, что о математике речь не шла. Она нередко упоминала во время своих эскапад в адрес Николая его отца (диктора Ленинградского телевидения) и его мать (известную актрису). Она говорила, что на детях таких родителей природа отдыхает. И он – Коля Краснов – яркое тому подтверждение.

Он молча слушал. И ему было нестерпимо больно. Затем она заливалась черным животным смехом и переключала свое внимание на кого-нибудь другого...

Он закрывал руками лицо, затем отнимал ладони... Сквозь молочную пелену проступали учителя литературы, истории, географии, физики, химии. Они проходили мимо парт и жадно вглядывались в лица учеников. Их глаза были мутно-серыми, лица – белыми, как лепестки каллы, от них пахло мертвечиной. Они все были покрыты трупными пятнами, их пальцы отваливались и летели на грязный пол, частицы кожи осыпались, словно старая, поросшая грибком штукатурка, но они двигались, несмотря ни на что. Они скользили по классу, они даже подпрыгивали и приплясывали.

Николай, несмотря на оцепенение, пытался смотреть на своих одноклассников и с ужасом понимал, что все они такие же мертвые, как и эти полусгнившие учителя. И сам он тоже умер. По рукам и пальцам растекались сине-красные разводы. Мертвый класс, мертвые учителя... То время умерло... Он видел его чудовищный фантом, его оживший труп, его неупокоенную душу.

Николай содрогнулся и молниеносно открыл глаза. На душе стало совсем тягостно. Эта квартира мучила, изводила его. Ему стало мерещиться, что это была вовсе не квартира, а какая-то зона, в которую он попадал, чтобы видеть то, что невозможно увидеть другим и что он сам, не попади сюда, никогда бы в жизни не увидел. Он вытеснял все это из памяти, давно забыл эту далекую детскую травму, эту латентную форму насилия над формирующейся личностью, но здесь это пробуждалось, восстанавливалось и снова терзало.

Константин Семенович, по-видимому, тоже хотел проникнуть в эту зону, тоже хотел найти здесь что-то, что представляло для него опасность. Он стремился сюда не из исследовательского интереса, как Николай, он преследовал личную цель... Что-то далекое, что-то больное гнало его сюда. Что-то страшное заставило его вдруг очнуться и действовать. Николай почувствовал, что должен спешить. Не потому, что Исаев настоятельно просил его об этом, а потому, что Константин Семенович стоял у него за спиной и в любой момент мог нанести незаметный, но окончательный удар.

24

На следующее утро Николай отправился в ГУ МВД на Литейный. По его просьбе (стараниями одного знакомого из Следственного комитета) туда были доставлены из архива МВД документы по делу маньяка Радкевича. Николай знал от одного оперативника, что многие архивные документы, связанные с раскрытием преступлений до 1991 года, были уничтожены в начале 1990-х. В том числе и бумаги, связанные с делами опасных маньяков 1970–1980-х годов.

Радкевич попал за решетку в 1993-м. Пока шло дознание, пока его судили, пока он добрался до места отбывания пожизненного срока, отношение к хранению подобных документов изменилось. Теперь все записи допросов, все описания выезда на места преступлений, протоколы судебных заседаний, фотографии жертв и самого маньяка на местах совершения убийств были представлены в целости и сохранности.

После посещения Литейного Николаю предстоял еще один короткий визит в Музей истории МВД, где его ожидали «семь сувениров» маньяка Радкевича. Они хранились в запасниках и лишь изредка выставлялись в общей экспозиции. Николай хотел успеть ознакомиться со всем этим обширным материалом за один день. Он чувствовал, что время начинало поджимать. Теперь он спешил, старался делать все быстрее.

Когда Краснов проезжал место пересечения Дворцового моста и Дворцовой набережной, он увидел Игоря в окружении каких-то приятелей. Они только что перешли мост и стояли на светофоре. Внук Волкова был примерно на голову выше своих друзей. Очки поблескивали в солнечных лучах. Белая футболка плотно облегала тело. Рядом с ним суетился невысокий паренек с волосами, выкрашенными в ярко-зеленый цвет.

Игорь в этот момент напомнил Николаю то ли средневекового рыцаря, то ли немецкого романтика периода Новалиса и Шеллинга. Облик его был нездешним, немного неземным и несегодняшним. Он вроде бы вписывался в новое время, но одновременно как-то очень гармонично противоречил ему; его современность еще только парила над поверхностью настоящего. Оглянувшись на мгновение, Николай рванул вперед, оставив Игоря и его спутников позади.

По прибытии на Литейный Николай в сопровождении сотрудника учреждения прошел в специальную комнату, где для него уже был приготовлен стол, лежали три горки папок и старый магнитофон с кассетами. Он зажег лампу и сел за стол. Сотрудник вышел, закрыл за собой дверь. Николай пристально посмотрел на три кипы с делом Радкевича, взглянул на кассеты, магнитофон и решительно потянулся к самой верхней из папок.

Она вся была буквально изъедена вклеенными на ее страницы небольшими вкладышами – тонкими и толстыми полосками бумаги. На каждом пожелтевшем от времени листе виднелись фотографии и различные надписи.

Николай наконец смог подробно разглядеть лицо маньяка. Он действительно был очень хорош собой. Высокий, стройный, спортивный. От лица вообще глаз не оторвать. У него был какой-то особенный, глубокий взгляд, который так и впивался в самую душу. Глаза темно-карие, с длинными ресницами, волосы вьющиеся, темно-русые, почти черные.

Николай перелистывал страницу за страницей, вчитывался в детали жизни Радкевича, переписывал даты, копировал на планшет фотографии, схемы, таблицы.

Вадим родился 5 апреля 1958 года. Вот фотография его матери и отца, его самого в раннем детстве. Николай обратил внимание, что все они были врозь, ни одной общей фотографии не было.

Затем шел период детского сада. Было отмечено, что мать в этот период повторно вышла замуж. Затем у нее родилось двое детей. Вадим Радкевич лет с шести действительно остался один. Это было видно по фотографиям – не по-детски мрачный, оборванный, плохо и бедно одетый.

Затем шли фотографии его школьных лет. Следователь очень много писал, пытаясь вникнуть в психологию его детской травмы. Именно в этот период (мальчик был тогда во втором классе) он и стал свидетелем гибели ребенка во дворе дома. Была зима, период зимних каникул. Мать тогда почти на весь день выставляла его на улицу. Он болтался по школьным друзьям и соседям, но большую часть времени проводил на качелях в глубине двора. В один из таких злополучных для него дней он и увидел, как из окна пятого этажа прямо на асфальт выпал ребенок. Девочка ударилась головой и почти сразу умерла. Вадим подбежал к ней и долго смотрел. Взрослые, выбежавшие из подъезда, еле оторвали его от созерцания страшной картины. Один из соседей отвел его к себе, растер и дал горячего чая. Затем его проводили домой, соседи видели, что мать даже не пожалела его, не поинтересовалась, что он только что пережил, она грубо приказала ему отправляться в свой угол и сидеть там тихо.

Картина реальной смерти человека и последовавших за этой смертью событий осталась с ним навсегда, она преследовала его. Как понял следователь, только воспроизведение подобной ситуации, как бы копии того самого происшествия, – особенно разглядывания крови из раны убитого – приводили Радкевича в нормальное состояние, освобождали от ощущения холода, которое стало для него с той самой минуты настоящей болезнью, разрушающей душу, разум, а также его организм. То есть соединились два фактора – нестерпимое ощущение холода и лицезрение льющейся струи крови, которая как бы заглушала чувство холода. Они и стали, если так можно выразиться, первоосновами его преступлений. Не будь одного, не было бы и другого – размышлял следователь. Холод он чувствовал из-за тонкой куртки, в которую его одевала мать. Кровь, от которой в зимнюю погоду исходил пар, а затем выпитый горячий чай у соседа довершили дело, замкнули этот страшный круг, из которого Радкевич уже не смог вырваться. Еще до того, как спустя многие годы оказался в тюрьме, он уже был в нее заточен. Вся его жизнь – его приступы, его боль – были его тюрьмой. Но в этой тюрьме, как понимал Николай, Радкевич был не только преступником, но и жертвой тех невидимых преступников, которые были виновниками его никому не ведомой гибели. Он умер тогда, в том дворе, в возрасте восьми лет, его душа улетела на небо вместе с душой той девочки. На земле же остался кто-то другой – никому не известный, скрытый, невидимый и очень опасный.

В одной из папок Николай нашел сведения о супруге и детях Радкевича. Он женился в двадцать пять лет. Первый ребенок родился вскоре, второй – через два года. По-видимому, это была хорошая семья, в которой все любили друг друга. Жена, когда давала показания, настаивала на том, что Радкевич очень бережно относился к ней и детям. Она замечала его странности, видела, что ему бывало плохо, даже водила его к психологу, но это не принесло никаких результатов.

Показания давали и его товарищи по работе. Все они в один голос отмечали, что Вадим – прекрасный специалист, отзывчивый человек, он многим помогал в делах и в личных ситуациях. Никто не мог поверить в то, что страшным маньяком, держащим в страхе весь город в течение более десяти лет, оказался именно он. Просили все перепроверить, тщательно разобраться.

Дальше шли папки, посвященные судебному заседанию: протоколы, фотографии, бесконечные списки фамилий. Радкевич впервые увидел родственников и друзей убитых им пяти женщин, ребенка и юноши. Они с ненавистью смотрели на него. Кто-то не выдерживал, пытался подойти к его клетке, но милиционеры отгоняли, не давали приблизиться. Николай с удивлением прочитал, что на суде Радкевич раскаялся, просил прощения у родственников и все время повторял только одну фразу: «Я хотел согреться... Мне нужно было их тепло... Я просто хотел согреться»...

Краснов опять вспомнил последнее слово маньяка Пичушкина. Тот ведь ни в чем не раскаивался. Он твердо повторял, что не сожалел ни о чем, что все делал правильно. И если бы его не вычислили, то продолжал бы свое дело и дальше – каждую ночь уводил бы в темный Битцевский лесопарк все новые и новые жертвы.

«Что двигало этими убийцами новейшего времени?» – думал Николай.

Это не были Раскольниковы, вообразившие себя Наполеонами. Это было слишком тонко, слишком интеллектуально для них. То была философия... Это были какие-то другие убийцы, не поддающиеся осознанию, непостижимые. Один из криминальных психологов, чьи работы цитировал Волков, писал по поводу маньяка-людоеда Джумагалиева, что он показался ему и не человеком вовсе, а явлением природы, какой-то чудовищной силой, принявшей случайно человеческий облик. Он же предполагал, что с человеком происходила мутация, страшная духовная трансформация.

Эти маньяки были чудовищными исключениями из общего правила. Но именно они указывали на состояние общества, на запредельную стадию его духовного разложения. Эти люди были болезнью общества – его нарывами, гангренами, раковыми опухолями, но они были его неотъемлемой частью. Пока общество не осознает, что это общая болезнь, которую нужно лечить в рамках всего организма, будут возникать новые раны и новые нарывы... А через какое-то время тело совсем сгорит, разложится, и душа, пораженная общим недугом этого организма, умрет вместе с ним – неподъемным, истекающим гноем и кровью.

Николай потянулся к магнитофону и включил запись одного из допросов. Сначала слышался кашель. В кабинете Шахова как раз находился Волков. Кто-то налил в стакан воды, было слышно, как этот кто-то пьет воду. Наконец раздался голос Радкевича.

– Ну и что вы хотите от меня услышать? – спросил он низким бархатистым голосом.

Николая пронзило чувство диссонанса. У него никак не складывался единый образ этого убийцы. С одной стороны – красивая внешность, проникновенный, какой-то особенно завораживающий голос, а с другой стороны – семь убийств, совершенных с особой жестокостью. Более того, совершенных не из мести, не с целью ограбления, а как бы вообще без всякой цели. На фото он не производил впечатления больного человека. Он был полон сил и внешнего спокойствия. Ничто не выдавало в нем чудовища.

Послышался голос Волкова. Николай сразу узнал его – сиплый, усталый, прокуренный:

– Расскажите о вашем предпоследнем убийстве.

– Это о каком именно?

– Сентябрь 1992 года.

Радкевич долго не отвечал. Он собирался с мыслями. Было слышно, как тот, кто ходил по кабинету, наконец сел в кресло и начал перебирать бумаги.

– Итак? – переспросил Волков.

– Ну хорошо... Я удивляюсь... Неужели вам приятно все это выслушивать? – обратился Радкевич к Волкову.

– Нет. Неприятно. Более того, невыносимо и отвратительно.

– Тогда зачем вы здесь? – тихо спросил Радкевич.

– Сам не знаю... Наверное, чтобы понять...

– Что понять?

– Сам еще не знаю...

Радкевич громко ухмыльнулся:

– Нравится мне в вас это... Вы честный... Не крутите, не вертите... Говорите как есть.

– Так все же?

– Ну ладно... Что тут поделаешь... Придется рассказать.

– Да уж придется! – на этот раз прогремел голос Шахова. – Вадим Сергеевич, можно без вступлений и углублений.

– Хорошо-хорошо... Вы думаете, легко это вспоминать? Я не о моральной стороне дела, я о восстановлении картины. О памяти... Я слышал, что другие убийцы детально помнят свои преступления, я же по каким-то неизвестным мне причинам почти ничего не помню. Восстанавливаю буквально по крупицам.

– Не нужно нам здесь рассказывать о тонкостях вашей души, об этом вы расскажете в другом месте. Здесь нужны факты, подробности совершенного вами... – прорычал Шахов.

Николай вспомнил свой разговор со стариком Шаховым и понял, что тот нисколько не изменился с возрастом, возможно, даже стал еще злее и грубее. На этом допросе он себя явно сдерживал из последних сил. Профессия была не из легких, но и характер делал свое черное дело. Николай знал, что следователя уволили из прокуратуры в конце 2000-х под видом ухода на пенсию. Как говорили его коллеги, «дождаться не могли», хотя все в один голос вспоминали о его уникальных способностях раскрывать преступления.

У Шахова был на маньяков нюх как у собаки. И он их искренне ненавидел. Он считал охоту на этих нелюдей не просто частью своей работы, а личным долгом, особой миссией по освобождению мира от зла. Он считал их чем-то вроде посланников дьявола, обитателями преисподней, бесчисленными двойниками Сатаны или Люцифера. Он не пытался, как Волков, искать психологическую причину их морального «недуга», он выносил их за рамки таких категорий, как «добро» и «зло». Они были для него за какими-либо границами. Они приходили из тьмы, чтобы пачкать светлый мир черной краской... Николай думал, что, как никто другой, Шахов, посвятивший всю свою жизнь этой погоне, этому маневрированию между бытием и смертью, имел право на такую точку зрения.

– Ну что же... – снова заговорил Радкевич, но уже каким-то другим, потухшим голосом. – Правильно, дело было осенью 92-го. Завод остановился. Я потерял работу. Жена продолжала работать, но зарабатывала копейки. В поисках места я стал часто срываться. Приступы холода подступали постоянно, но после последнего убийства я боялся повторений и даже научился, как мне казалось, задерживать приступы, прерывать их развитие, заглушать на корню. И вот, получив очередной отказ по работе, я возвращался домой. Было уже поздно. Я ехал в полупустом трамвае. Тащились долго, через весь город. Когда проезжали через Фонтанку, мне почему-то неожиданно стало плохо. Это были не просто покалывания в руках, это были судороги и боль во всем теле... Вот... Я встал и пошел по салону вперед. Надо сказать, я почти ничего не видел в тот момент. Мне еще никогда не было так больно. Трамвай подъехал к остановке. Двери раскрылись, и девушка, которая стояла у дверей, стала выходить. Я направился за ней. На улице мне стало еще хуже. Холод был просто чудовищный. Я шел за ней, еле держась на ногах, еле различая ее саму... Но шел... Не отрывался... Она не замечала меня, думала о чем-то своем. Видимо, ей было так же несладко, как и всем в то время... Очень худая. Одета бедно – куртка не по сезону. Я до сих пор помню...

– Помните? – прогремел голос Шахова.

– Да...

– Это хорошо, что помните! Надеюсь, не забудете до гробовой доски.

Николай услышал шепот. По всей видимости, Волков просил Шахова не перебивать Радкевича. Шахов резко поднялся со стула и стал расхаживать взад-вперед по кабинету. Кто-то чиркнул зажигалкой. Выдохнул. Скорее всего, Волков.

– Ну, продолжайте! – гаркнул откуда-то издалека Шахов.

– Продолжаю... – прохрипел Радкевич. – Продолжаю... Она шла. Я за ней. Начался дождь. Мои шаги были совсем неслышными. Я положил руку в карман, нащупал нож. Когда я нажал на рычажок, лезвие выскочило и распороло карман куртки. Я быстро убрал его, чтобы никто не заметил. Она тем временем свернула во двор. Там было темно. Все фонари разбиты. Это было мне на руку. Я ускорил шаг. На площадке перед домом никого не было. Да и вообще вокруг не было ни души. Сообразив, что нужно действовать быстрее, я ускорил шаг, затем побежал за ней. Она не слышала, не реагировала, хотя грохот моих башмаков разрывал тишину двора. Видимо, она очень глубоко ушла в себя – ничего не замечала вокруг. И я догнал ее. С лету сбил с ног. Она упала – как-то мгновенно, как тряпичная кукла. Я схватил ее за одежду и потащил в кусты... Бил я ее долго. Даже, думаю, что зря так бесконечно... Она умерла наверняка уже от первых двух ударов. Когда я очнулся, то увидел под собой кровавое, разорванное в клочья полотно. Только лицо осталось нетронутым. Прекрасное нежное лицо... Я долго смотрел на него... Оно было похоже на лицо ангела... Мне было так больно... Так нестерпимо больно...

– От чего?! – воскликнул Шахов.

– Сам не знаю! От всего! От того, что все полетело ко всем чертям. Что она, эта девушка, была такой красивой... Что холод не проходил... Что лил дождь... От всего сразу... Постепенно, когда ее кровь пропитала мою одежду, я стал согреваться. Проходили минуты... Но мне казалось, что тянулись часы. Неожиданно я услышал шаги на дорожке. Я притаился. Кто-то шел мимо и не видел нас. Потом стал совсем неподалеку.

«Катя! – услышал я громкий хриплый голос. – Катя! Где ты?»

Этот кто-то все звал и звал. Он стоял в нескольких шагах от нас. Наконец он перестал звать и пошел куда-то в сторону. Я вскочил, вырвал сережку из ее уха... Я не мог не вырвать, не мог... Это уже превратилось в ритуал... Если бы я не вырвал, я не успокоился бы... Ощущал бы незавершенность... ощущал бы холод... И помчался куда глаза глядят. Возвращался в гараж пешком, в кромешной темноте. Никто не видел меня. Там я переоделся, спрятал сережку в мой тайник и отправился домой...

Николай прочитал в папке с делом о шестом убийстве Радкевича, что его жертвой на этот раз стала студентка Герценовского университета. Она возвращалась домой после работы. Времена были сложными. Ей приходилось и работать, и учиться. Дома ее ждали родители, которые потеряли работу, по сути, семью на тот момент содержала она одна. Звали ее Екатерина Воронова. Именно ее искал во дворе дома отец. Он стоял в нескольких шагах от тела своей дочери и притаившегося здесь же маньяка. Он каждый вечер выходил ее встречать, но на этот раз его задержал телефонный звонок. Отец Екатерины умер от обширного инфаркта через полгода после гибели дочери.

* * *

В Музее истории МВД Николая встретила одна из хранительниц, в прошлом сотрудник ленинградской милиции. По дороге в запасник она рассказала, что в то время работала в Красносельском районе и была в отделении, когда туда привезли Радкевича. Его схватили в парке, совсем недалеко от его же дома. Она уточнила, что брали его на живца. Под видом девушки по парку прогуливался сотрудник их отделения. Радкевич набросился на него с ножом, но милиционера спас бронежилет. Когда они упали на землю и стали бороться, подоспела бригада. Радкевича схватили.

Хранительница музея до сих пор помнила его глаза. Они показались ей бешеными – черными-черными, как угли в костре. Он был бледным, измазанным собственной кровью, весь в поту, его трясло, зуб на зуб не попадал. А дело было летом. Чтобы начать разговор со следователем, ему пришлось вызывать врача. Только после введения каких-то инъекций он пришел в себя и смог реагировать на происходящее.

Краснов и сотрудница музея спустились в хранилище. Там, на широком деревянном столе, лежали несколько предметов. Николай пригляделся. Он никак не мог поверить, что перед ним были те самые вещи, которые Радкевич сорвал с убитых. Те самые, о которых он уже так много читал и слышал. Трудно было это осознать, прочувствовать их буквальность, их вещественность, их материальность.

Он подошел к столу и стал рассматривать эти предметы вблизи. Он брал их в руки, подносил к лицу, вдыхал их запах. Они действительно хранили какой-то странный, затхлый аромат. Возможно, это был аромат времени, того самого, которое навсегда осталось позади. Ему казалось, что он видел капельки крови то на перчатке, то на пуговице, то на сережке... Но сотрудница отрицательно покачала головой:

– Нет, это не кровь. Это от времени...

Он взял в руки тот самый перочинный нож, который маньяк использовал во всех семи убийствах. Небольшой, но очень острый. На его лезвии тоже были какие-то бурые точки. Нож напоминал ему ключ Синей Бороды. Тот самый, с которого последняя из его жен не смогла стереть кровь убитых им женщин. На вопрос Николая об этих пятнах служительница ответила отрицательно:

– Что вы, какая кровь! Это ржавчина. Все от времени...

Николай все смотрел и смотрел на эти сувениры. Перчатка, пластмассовый заяц, блокнот, пуговица, шарф, сережка, золотая разорванная цепочка. Они притягивали взгляд, не отпускали, словно просили посмотреть на них еще несколько минут. Они просили помнить о той боли, которую они символизировали. Они просили не забывать.

И он смотрел. Перед глазами скользила черная, как зимняя ночь, немая пелена.

25

Выйдя из Музея истории МВД, Николай отправился на Ждановскую набережную. Приближался вечер. Небо было пепельно-серым. Собирался дождь. Стоя на светофоре недалеко от дома Волкова, Краснов заметил на огромном экране, закрепленном на крыше четырехэтажного здания, ярко-синий абрис бутылки с водой. Он увидел волны, разбивающиеся о стенки сосуда. Они были пенистыми, слегка голубоватыми. Перед бутылкой возникла огромная, притягивающая внимание надпись – «АКВА». Надпись вспыхнула и исчезла. Появился юноша, улыбнулся, открутил крышку и стал пить воду прямо из горлышка. Капли падали на его обнаженные плечи и грудь.

Хлынул дождь, он полил как из ведра, бешено и плотно. Поднялся ветер. Вспыхнули молнии. Светофор словно замер, перестав переключаться. Раздались нервные гудки машин.

Николай все смотрел на этот гигантский экран. Ему казалось, что весь мир превратился в происходящее по ту его сторону, что это не дождь лил, а бесновались те самые виртуальные морские волны, что вспыхивала и исчезала вовсе не бутылка с водой, а высоченная башня из стекла – хрупкая, иллюзорная. И это не прекрасный юноша пил воду, а он сам становился высоченным и брал прозрачную башню в свои руки. Что-то таилось в этой башне, что-то неуловимое, прозрачное. И главная тайна скрывалась в этом слове, написанном заглавными буквами, – «АКВА».

В его памяти неожиданно возникли Волков, Александра Генриховна, Константин Семенович и Андрей Огнев... Проскользнули один за другим – как молнии в небе. Он не понимал пока, что именно все это означало, но чувствовал, что был где-то близко, совсем недалеко от той неуловимой черты, за которой скрывалась истина.

Наконец припарковавшись, он выскочил из машины и прошмыгнул в подъезд. На лестнице было тихо, как в глухом подземелье. Он стал быстро подниматься на третий этаж и тут уловил еле слышный шорох. Сам не зная почему, он тут же замедлил шаг, пошел крадучись, как будто опасаясь чего-то. Когда он был почти у самой лестничной клетки, где располагалась квартира Волкова, он заметил человека, одетого в коричневую кожаную куртку и черные брюки. Тот сидел около двери на корточках и ковырялся в замочной скважине. Мужчина был спортивного телосложения, высокий, очень крепкий. Он явно не слышал, что сзади кто-то подошел, настолько его занимал процесс проникновения в чужое жилище.

Николай выпрямился, приблизился к двери и громко спросил:

– Что вам здесь нужно?

Незнакомец застыл на месте, опустил руки, но головы не повернул.

– Что вам нужно, я спрашиваю? – повторил Николай и шагнул прямо к неизвестному. – Кто вы?

Но едва он приподнял ногу, чтобы оказаться еще ближе к двери, как незнакомец, собрав все силы, развернулся, обхватил Николая за ноги и сильным рывком повалил на пол. Николай ударился головой и зажмурился от боли. В этот момент неизвестный вскочил и стремглав бросился вниз по лестнице. Николай так и не успел разглядеть его лицо. Перед глазами все расплывалось. Он слышал, как удалялись шаги, как заскрипела входная дверь... Потом послышался хлопок, и все замерло.

Николай попытался привстать. В голове пульсировала боль, перед глазами сверкали цветные звездочки. Он поднял руку и потрогал затылок. Крови не было. Зато что-то теплое и липкое стало сочиться из носа. Он медленно сел и увидел темно-бордовые капли, падающие на светло-серую плитку пола. Голова кружилась, но он сделал над собой усилие, встал и подошел к двери. Шатаясь, порылся в кармане, достал ключ, отпер квартиру и быстро прошмыгнул внутрь.

Когда он зажег свет, то тут же обратил внимание на тройной палимпсест, объединяющий Ленина, Сахарова и Гаркушу. На этот раз Ленин не смотрел на Николая. У него были плотно зажмурены глаза. Сахаров все пытался протиснуться из-под кепки Ленина и его левого уха, но это было пустым занятием. Видимо, его очки зацепились за ткань кепки и парализовали движение. Гаркуша совсем задохнулся под тяжестью Ленина и Сахарова. Его рука и нога безжизненно свисали, а лицо застыло в бессмысленном выражении то ли усталости, то ли страха. Николай заметил, что Гаркуша смотрел прямо ему в глаза, словно просил помочь, хотя понимал, что помочь ему нет никакой возможности.

Кровь из носа пошла сильнее, несколько капель упали на футболку. Николай зажал нос и побежал в сторону ванной. Там он наклонился над раковиной, включил холодную воду и смотрел, как две струи – красная и прозрачно-белая – сливаясь воедино, убегали в черное отверстие слива. Он набирал полные пригоршни воды, которая становилась все холоднее, омывал ею лицо и переносицу. Спустя несколько минут кровотечение прекратилось. Но Николай не выключал воду, все смотрел и смотрел на прозрачную струю.

Перед глазами опять возникла бутылка из рекламы. Он опять мысленно видел юношу, который пил воду и улыбался. В голове пульсировали четыре буквы – «АКВА»... Они менялись местами, вибрировали, гасли. Они что-то хотели донести до него. Перед глазами снова возникали Волков, Андрей Огнев, Александра Генриховна, Константин Семенович... Их лица, как карнавальные маски, вспыхивали и исчезали. Ему опять казалось, что вот-вот – и он ухватит нить... Но все обрывалось, падало в темную дыру в самом центре раковины...

Он протер руки старым полотенцем, оставшимся здесь, очевидно, еще со времен Волкова, постоял какое-то время, посмотрел на себя в зеркало, обратил внимание на капли крови, испачкавшие футболку. Он сам не понимал почему, но ему не хотелось выходить из ванной, не хотелось идти в кабинет писателя. Тем не менее времени практически не оставалось. Нужно было спешить. Тот, кто ударил его, кто пытался вскрыть дверь, не шутил. Вероятно, новая встреча с этим человеком, наверняка подосланным Константином Волковым, не кончится для него ничем хорошим. Николай собрался с духом и вышел из ванной.

В кабинете он зажег лампу на столе Волкова и достал последнюю тетрадь. Только когда открыл первую страницу, он понял, почему не хотел выходить из ванной и не хотел доставать эту – самую последнюю – тетрадь. Он помнил из книги Волкова, что последнее убийство было самым чудовищным. Ему предстояло прочитать, как сам Радкевич, этот человек, озабоченный манией холода, рассказывал об этом не укладывающемся в голове преступлении. Рассказывал обыденно, как будто речь шла о походе в магазин или на работу.

Внутри все буквально каменело, превращалось в ледяную глыбу. Николай протер ладонью лицо, затем крепко сжал кулаки и опустил глаза на строчки, выведенные рукой Волкова. Но только он прочитал несколько вводных предложений, как услышал шум... Ему показалось, что движение шло из комнаты Александры Генриховны.

Николай оторвался от чтения, повернул голову и посмотрел в сторону двери. Когда он обводил комнату осторожным, немного заторможенным взглядом, то на одной из книжных полок заметил ту самую фотографию с человеком, пьющим квас. Опять перед его глазами возникли четыре заглавные буквы – «КВАС». Он только сейчас понял, что они чем-то были похожи на слово «АКВА», только вторая буква А была там заменена на С. Остальные буквы сходились. Эти слова, эти две композиции букв, были какой-то шарадой. Но что обозначала эта шарада? И, главное, кто ему ее подсовывал? Он только сейчас понял, что шум, доходящий из комнаты Александры Генриховны, был вовсе не шумом, а смехом. Тихим звенящим смехом. То ли мужским, то ли женским... Невозможно было понять...

Николай встал и направился в коридор. Смех все не утихал. Он зазывал, заманивал. Николай был все ближе и ближе. Дверь оказалась приоткрыта. Из помещения лился нежный голубоватый свет. Николай осторожно подкрался и заглянул в щель.

Перед ним открылась странная картина. В левом углу комнаты, в самой темноте, стояла огромная белая фигура. От нее исходил розоватый свет. Николай пригляделся. Это был молодой мужчина – высокий, широкоплечий, облаченный в белую тунику, спадающую к самому полу, золотистые волосы незнакомца струились по плечам равномерными – словно нарисованными красками – волнами. Лицо его было настолько красивым, что трудно было оторвать взгляд.

За спиной этого удивительного явления были сложены большие жемчужно-белые крылья. В правом углу комнаты стоял другой незнакомец. Его трудно было разглядеть, но Николаю это удалось. Он был такого же роста, как первый, с теми же пропорциями, с таким же прекрасным лицом, тоже одетый в длинную тунику, только все на нем было черным или темно-синим. Крылья за его спиной были угольно-пепельными, а длинные волосы, струящиеся по плечам, имели оттенок воронова крыла. Эти удивительные пришельцы были отражением друг друга. Похожи как две капли воды. Только первая капля была белой, а другая – черной.

Оба незнакомца сосредоточенно смотрели в одном направлении, а именно на третью фигуру, находящуюся здесь же, в комнате. Третий сидел посередине помещения на простом деревянном стуле и смотрел, по-видимому, прямо перед собой. Этот был без крыльев. Издали казалось, что он был весь красным, цвета алой крови. Даже на пол стекали красные капли с его рук и одежды. Николай видел только его силуэт. Он то погружался в темноту, то вспыхивал, становясь ослепительно-белым.

– Кого из нас ты выбираешь? – тихо спросил белоснежный незнакомец.

Тот, кто сидел на стуле, отрицательно качал головой и тихо шептал:

– Я не знаю... Я не знаю...

– Ты должен знать, – настаивал тот, что был во всем черном.

– Но я не знаю... Не знаю... – повторял сидящий на стуле.

– Ты должен выбрать! Ты должен сделать выбор! – побуждали сидящего спиной к двери вместе – белый и черный.

Ярко-красный незнакомец тряс головой и закрывал лицо руками.

– Нет... Нет... – не переставал повторять он.

Тут Николай заметил, что белый и черный незнакомцы стали медленно двигаться по направлению к красному. Они не передвигали ногами, а скользили по воздуху, совсем близко от пола. Они приближались. Третий оторвал руки от лица и опустил их вдоль туловища. Он все смотрел и смотрел перед собой. Белый и черный стали сближаться. Вот белый протянул ладонь черному. Они соединились. Черный стал поглощать белого. Белый – черного. Они сходились, превращаясь в одно целое. Они долго вибрировали, дрожали, вздрагивали, вертелись вокруг своей оси. Наконец Николай разглядел на том месте, где только что они слились воедино, очертания какого-то человека. Он пригляделся. Это был совсем молодой мужчина. Высокий, худощавый, но на удивление пропорциональный, как будто созданный особым инженером по изготовлению совершенных человеческих тел. Он был полностью обнаженным. Он стоял перед алым незнакомцем, что сидел на стуле и протягивал ему руку. Тот же, к удивлению Николая, преображался прямо на глазах. Красная краска растворилась. Белые вспышки угасли. Он тоже был полностью обнаженным и совсем молодым.

Он был чуть ниже первого, но его мускулы были крепче. Он тоже был своего рода совершенством красок и пропорций. Он встал, протянул руку тому, что родился из белого и черного. Они медленно повернулись спиной к Николаю и направились куда-то прочь. И чем дальше они уходили, тем шире раздвигались стены комнаты.

Николай видел набережную Невы. Эти двое, держась за руки, уходили все дальше и дальше вдоль набережной. Где-то вдали, у самого горизонта, вставало розово-голубое солнце. Оно становилось ярким. Вот Николай уже не видел ничего, кроме разъедающих все вокруг лучей. Солнце было похоже на ангела. Оно летело в небе над крышами домов, над куполами церквей, над шпилем Петропавловки. Оно светило! Оно разрывало тьму! Оно согревало пробуждающийся мир!

Николай потерял из виду двух незнакомцев. Он только слышал плеск воды в Неве. В голове все плыло, кружилось, распадалось на отдельные картинки. Он прислонился к деревянному наличнику, схватился рукой за дверь и рухнул на пол, погружаясь в белоснежную, бездонную, оглушительную темноту.

26

Когда на следующее утро Николай очнулся, он понял, что уснул прямо за письменным столом Волкова. Голова упала на страницы той самой, последней тетради, из которой ни строчки ему так и не удалось прочитать. Затылок болел. В голове что-то тикало, пульсировало, било – словно острым молотком – прямо по нервам.

Он посмотрел в окно. Солнце уже взошло и светило как сумасшедшее. Давно не было такого жаркого и солнечного лета. Но все же что-то неуловимо выдавало приближение осени. То ли ветер, то ли особый цвет облаков в небе. А может, это была обычная тревога?

Кто-то неожиданно вклинивался в его поиски. Кто-то дышал в спину, пытался помешать. С одной стороны, он знал, что Константин Семенович интересовался его поисками, но с другой – почему обязательно это должен быть именно он? Вчера он столкнулся с совершенно другим человеком... И то, что он послан Волковым, было только его предположением, не более того. Краснов понимал одно: все, что касалось Вениамина Волкова, было зыбким, неопределенным, распадалось, растворялось, тлело. Да и сам он был фигурой неопределенной – то ли жертва, то ли палач. И пока никаких перспектив разгадать, кем же он был на самом деле, не намечалось.

Прямо рядом с открытой тетрадью Николай разглядел небольшой листок. Он был желтым, старым, явно вырванным из какого-то блокнота. Краснов узнал почерк Волкова. Там опять были отрывочные записи, понятные только самому писателю. Николай прочитал: «Девочка. Она – самое главное. Я видел его там. О ком писать? О себе или о нем? Оборотень...»

Раздался звонок смартфона. Это был Исаев. Николай, поразмыслив пару секунд, все же ответил.

– Николай! – прогремел голос шефа. – Ты в своем уме?! Почему ты не отвечаешь уже второй день?!

– Что случилось? – тихо спросил Краснов.

– Опять звонили инвесторы. Спрашивали, будет ли готов фильм к пятому сентября?

– Фильм, может, и будет готов... Но правда...

– Мне не нужна никакая правда! Мне нужен фильм! Мне нужен продукт! Что с тобой происходит? Ты всегда был профессионалом. Ты меня подводишь. Понимаешь ты это или нет?

– Понимаю, Виктор...

– Так будет готов фильм?

– Будет!

Исаев замолчал. Было слышно, как по его кабинету кто-то ходит. Или это он сам не мог усидеть на месте и метался из угла в угол. На него давили. Он давил на Николая. Возможно, и те, кто давил на Исаева, сами подвергались давлению. Цепочка – тонкая, но прочная и острая – тянулась из неведомой темноты. Все в этом мире было взаимосвязано. Все друг друга дергали за нитки. Тот, кто мнил себя кукловодом, сам становился куклой. Кукла же в одночасье обнаруживала, что держит в руках деревянные рычажки с прочными нитями и кто-то барахтается внизу, у самого пола, быстро передвигая ножками. И так до бесконечности.

– Скажи, Виктор, тебе звонил Константин Волков?

– Кто?

– Брат Вениамина Волкова не звонил тебе?

– Этот литературовед?

– Да.

– Нет. Не звонил.

– Но тебе все же кто-то звонил?

Исаев не отвечал. Было слышно, как он отрывисто и тяжело дышит.

– Виктор... Не молчи... Тебе звонили?

– Извини, Коля... Давай поговорим чуть позднее... Меня вызывают.

Исаев отключился. Николай понял, что никто его не вызывал, он просто не захотел говорить на эту тему. Значит, кто-то все же звонил ему. И не только инвесторы. Что-то заварилось, завертелось у него за спиной. Отныне ему приходилось работать в атмосфере неопределенности. Ему словно кто-то завязал глаза. Несмотря на яркое солнце за окном, в голове было совсем темно. И больше всего Николаю хотелось сейчас избавиться от ощущения этой удушающей, болезненной помутненности.

Он еще раз посмотрел на листок, вырванный из блокнота. Он уже второй раз видел в записях Волкова слово «оборотень» и множество раз слово «девочка». Он предполагал, что речь идет о той девочке из Ташкента. Но Волков в другой записке упоминал и девочку, убитую его прадедом, дочь работника министерства.

Что имел в виду Волков? Хотел написать книгу о себе? Или об этом оборотне? Кого он так называл? Все проступало какими-то обрывками, вспышками аффектов – словно пульсацией души Волкова, которая жила в этих пожелтевших страницах. Но все было крайне неопределенно.

Он решил оторваться ненадолго от своих поисков и отправиться на Чапыгина, 6, чтобы попытаться разузнать об этих странных звонках, о невидимках, скрывающихся за этими звонками, о человеке или даже людях, дышащих ему в затылок.

* * *

На телевидении Краснова поджидали три члена его съемочной группы – оператор Василий Попов, монтажер Кира Медведева и стажер – студент журфака Даниил Левченко. Все они буквально атаковали Николая. В последний месяц он практически ни с кем не общался, был почти недоступен, никому не давал возможности ознакомиться с собранными им материалами.

Особенно страдал Даниил. Он был молод, полон амбиций, пришел на практику к Николаю не случайно, а из желания учиться именно у него. Об этом Николаю говорил и Артем Абрамов. Но Николай был человеком сложным, несмотря на сравнительно молодой еще возраст, слыл легким мизантропом. Держался в тени. Любил изучать материал самостоятельно и подпускал группу к съемкам уже в тот момент, когда ему самому все становилось ясно. Так было всегда – и раньше, и теперь. Но если коллеги, снявшие с Николаем не один фильм, уже привыкли к этим чертам его характера и подходу к работе, то Даниил не сдерживался, пытался даже качать права.

– Николай Викторович, не этого я ожидал, совсем не этого! – воскликнул он, когда Кира и Василий вышли из кабинета с поручением разузнать потихоньку, не интересовался ли Николаем кто-нибудь в последние три-четыре дня. – Что же это за практика? Чему я научусь у вас?

– Идите к кому-нибудь другому, – спокойно отвечал Николай, перебирая бумаги, накопившиеся на его рабочем столе.

– Нет! Я хочу работать именно с вами! – настаивал стажер.

– А если хотите, наберитесь терпения. Скоро все заварится. Немного осталось.

– И что же мне делать пока? – не унимался Даниил.

– Читайте книги Волкова. Пытайтесь понять его через текст.

– Но я и так уже все перечитал. И книги, и статьи, и интервью... Какой-то он был скользкий...

– Вы находите? – Николай заинтересованно поднял глаза на Даниила.

– Да.

– И откуда такой вывод?

– Что-то он все время недоговаривал, недосказывал, недописывал... Словно боялся чего-то. Словно скрывал что-то.

– Вы думаете?

– Да. Ну, к примеру, спрашивают его об отце, служившем в Наркомпросе, затем в Министерстве культуры. Он молчит. Все делает, чтобы не ответить. Выкручивается. Тянет время. В итоге – уходит от ответа. То же с вопросами о дочери, о жене, о друге – ну, который в колонию попал...

– Да-да...

– Николай Викторович! Не возьмете меня на квартиру к Волкову?

Услышав этот неожиданный вопрос, Николай насторожился. Даниил вроде бы спросил об этом случайно, как бы из интереса к расследованию, но кто знает, что могло за этим скрываться... Откуда он вообще взялся, этот стажер? Николай, конечно, помнил... Артем о нем говорил, показывал письмо. Исаеву звонили по его поводу с журфака. Но кто звонил? Этого уже и не узнаешь... Потом он и сам звонил. Откуда телефон достал?

– Нет, – ответил Николай. – Это невозможно. Да это и не от меня зависит. Дочь Волкова не разрешит.

– Василиса Никитина?

– Да.

– Я видел блог ее сына Игоря Никитина в интернете. Философию разводит.

– Философию? Какую именно?

– Что-то о Боге... Против «смерти Бога», в общем... Да! «Жизнь Бога» называется. Он там не один. Они с приятелем ведут блог, с Артуром Пироговым.

Николай кивнул в ответ. Он тоже побывал на этом сайте. Там шли ожесточенные философские бои. Игорь и Артур доказывали, что Творение невозможно остановить, оно непрерывно и бесконечно. «А как же искусственный интеллект?» – возражали им оппоненты. «Если человек создает нечто искусственное, себя заменяющее, то таким ли уж искусственным оно является?» – отвечал Игорь вопросом на вопрос. «Человек лишь порождает то, что изначально заложено Создателем. Значит, искусственное – вовсе не искусственное, а лишь континуум вечного Творения».

Противниками Игоря и Артура на сайте были молодые люди разных вероисповеданий (порой откровенные религиозные фанатики), разных национальностей (нередко ставящие фактор национальности в центр своей идентичности), но мелькали и атеисты, и агностики, хватало там и различных провокаторов, троллей местного значения. В ход шли оскорбления, переход на личности, злая ирония. Одни обвиняли Игоря и Артура в попытке создать новую псевдорелигию. Другие смеялись над их потугами «оживить Бога». Третьи доказывали, что искусственный интеллект не имеет никакого отношения к первичному Творению.

Артур был более гибким, изворотливым, порой даже соглашался с оппонентами. Игорь же напоминал человека, закованного в железо, с броней вместо кожи. Он отвечал, что они (оппоненты) имеют право на свое мнение. Они даже имеют право на собственное небытие, если угодно. Они могут верить в то, что один и тот же мир сотворили разные создатели. И что один создатель лучше другого. Или же могут думать, что все абсурдно и бессмысленно. Но он – другой человек. У него есть свой мир. Этот мир сконструировал один Создатель – для всех религий и для всех народов. Он есть первичная точка, объединяющая бесконечно продолжающихся всех и вся. Этот мир – осмысленный и целесообразный, несмотря на всю внешнюю нелогичность рождения, ведущего к необратимой смерти. Ведь, по сути, никто не знает, что такое смерть на самом деле. Цель и смысл – в этой самой бесконечности. Таким образом, мир для него не перестанет выстраиваться дальше, даже если кто-то допустит мысль о том, что его, выстраивающего этот мир, не существует.

– Да. Знаю, – откликнулся Николай.

– Между прочим, странный тип этот Артур Пирогов. Он называет себя почему-то в блоге Артюром Верленом.

Николай хмыкнул:

– Забавно. Я не обратил внимания. Скрестил их, значит...

– Кого скрестил? – с недоумением спросил Даниил.

– Ну кого-кого... Артюра Рембо и Поля Верлена.

– А кто это?

Николай растерянно уставился на стажера:

– То есть... Про «смерть Бога» знаете, а про Рембо и Верлена нет?

– Кто же про «смерть Бога-то» не знает...

Николай открыл было рот, чтобы объяснить, кто кем и кому был, но осекся:

– Ладно. Проехали.

– Новые блогеры, что ли? – поинтересовался Даниил.

– Нет. Старые.

Открылась дверь, в кабинет вошел Артем Абрамов.

– Привет! – бросил он и прошел скинуть куртку и положить рюкзак.

– Привет, Артем!

– Что, молодое поколение не дает спокойно поработать?

– Не то слово!

Даниил фыркнул и уселся в кресло напротив стола Николая.

– А где остальные?

– Пошли разузнать кое-что...

– Что именно?

– Не звонил ли по поводу меня кто-нибудь в последние дни...

– Звонил, – уверенно произнес Артем.

– Кто? – сосредоточенно спросил Николай, стараясь не выдавать своей тревоги.

– Ну... Много кто звонил... Исаев прежде всего...

– Это я знаю. Дальше?

– Звонили с журфака несколько раз по поводу нашего замечательного ассистента.

Даниил потупил взгляд.

– И что они хотели?

– Спрашивали, справляется ли?

– Справляется, – сказал Николай. – Это невооруженным глазом видно... Если бы не особые условия, в которых я сейчас работаю, я бы точно нарушил свои установления и захватил его с собой. Ему было бы полезно.

Даниил улыбнулся.

– Спасибо хоть на этом! – сказал он, эмоционально разводя руками.

– Так... Еще? – продолжил Николай.

– Еще было пару звонков из администрации города, из Союза журналистов...

– А кто именно?

– Оба раза секретари каких-то чиновников. Спрашивали, скоро ли ты сможешь закончить фильм. Они готовят какие-то мероприятия. Волков же был членом Союза журналистов...

– Да-да...

Снова открылась дверь. Вернулись Кира и Василий.

– Ну что? Какие новости? – нетерпеливо поинтересовался Николай.

– Вроде бы все тихо, – ответил Василий. – Никто ничего не слышал, не знает.

– Только секретарь Исаева говорила о звонке из какого-то вуза... – обронила Кира.

– Из какого именно? – насторожился Николай.

– Не помнит. Я и так, и сяк... Не говорит. Но это мог быть всего лишь звонок с журфака по поводу Дани.

– Ну, может, действительно она не помнит? – предположил Николай.

– Все может быть...

– Ну ладно. Хорошо. Значит, мои подозрения были напрасными.

– А что случилось, Коля? – спросил Василий.

Николай молча обвел взглядом всех присутствующих. Внимательно посмотрел на Василия:

– Пока ничего такого...

– Может, нужна наша помощь?

– Нет, – Николай замотал головой. – И так все слишком сложно. Все запутанно. Эта ситуация требует тишины. Даже от двоих там будет слишком много шума.

– Где – там? – недоумевая, спросила Кира.

– Ну, там... В той квартире на Ждановской... – ответил Николай и задумчиво посмотрел в окно.

Все переглянулись. Пожав плечами, Артем отправился в свой кабинет. Кира и Василий разбрелись по рабочим местам. Только молодой стажер не уходил – сидел напротив и не отрываясь сверлил Николая пытливыми черными глазами.

27

Заскочив ненадолго домой покормить голодного кота и переодеться, Николай отправился к Василисе. Он хотел уточнить известные только ей факты из биографии Константина Волкова. Позвонив снизу в домофон, репортер поднялся в квартиру.

Дверь была открыта, но в коридоре его никто не встречал. Николай, как повелось, прошел мимо комнаты Александры Генриховны, увидел, как женщина неподвижно смотрит в окно, за которым проплывали катера и возвышался Спас на Крови. В тот день собор Воскресения Христова был тусклым. Солнце уже успело спрятаться за облаками, со стороны Невы дул ветер, на канале Грибоедова было серо и зябко.

Из гостиной слышались громкие голоса. Василиса опять ссорилась с Игорем. На этот раз в их споре принимало участие третье лицо. Как Николай понял из разговора, это был друг Игоря, Артур Пирогов, тот самый программист и блогер – Артюр Верлен.

Николай заметил его еще до того, как вошел в гостиную. Его отражение виднелось в дверном стекле. Молодой человек оказался небольшого роста, худощавым, с мелкими чертами лица. Николай узнал его. Это был тот самый парень с разноцветными волосами, который стоял с Игорем на светофоре у спуска с Дворцового моста. Коротко стриженные волосы Артура сегодня были выкрашены в розовый цвет, глаза светились хитрыми огоньками. Шею юноши украшали костяные бусы в африканском стиле.

Он почти не участвовал в весьма оживленном разговоре между матерью и сыном, сидел в кресле и поглядывал то на Игоря, то на Василису, но из долетающих в коридор реплик было понятно, что именно он был причиной ссоры между Игорем и матерью.

Увидев Николая, Артур сосредоточился и переключил внимание на него.

– Ну вот, полюбуйтесь, – сказала Василиса, обращаясь к Николаю. – Они уже билеты заказывают!

– Билеты? – переспросил Николай.

– Да. Собираются в Германию в конце июля.

– Конечно! – воскликнул Игорь. – А когда еще? Если записываться на курс, то в июле или августе.

– На какой курс? – выкрикнула Василиса. – На какой еще курс ты собираешься записываться?!

– На курс компьютерной лингвистики! Специальность – автоматический перевод текстов. Я тебе уже говорил много раз.

– А ты что-нибудь смыслишь в этой математической лингвистике?

– В компьютере я смыслю не хуже его! – Игорь указал на Артура. – В лингвистике тем более.

– Это так и есть... – отозвался Артур.

– Боже! Это страшный сон какой-то... Это работа с искусственным интеллектом. Это совсем не то, чем ты занимался раньше, – тихо сказала Василиса, она села в кресло и налила себе стакан воды.

– Василиса, подождите, – вклинился в разговор Николай. – Игорь, вы готовились к этому курсу?

– Конечно, готовился.

– Где?

– Заочно. По интернету. Еще в СПбГУ на специальных курсах учился. Мне и Артур помогал.

– Да. Я же говорю, он смышленый, – подтвердил Артур.

– Во-первых, мама, я устал от здешней какофонии, вечной грызни между двумя лагерями. Мне нужна определенность, – сказал Игорь. – Во-вторых, я хочу доказать этим последователям логического позитивизма, атомизма и эмпиризма, что человек – это не автомат, не компьютер, не машина. И что в бессмысленных вещах больше смысла, чем во всех, подчиняющихся логике. Они хотят подчинить всю нашу жизнь, наш язык, наши мысли определенным программам. Их философия последовательно и незаметно захватывает наш мир, подчиняет человека, делает его своим рабом и своим оружием.

Поведение и мышление каждого человека подгоняется этими разработчиками человека нового типа под определенные рамки. В текстах их интересует только точный шаблон, определенные, хорошо продаваемые правила. В исследовании – не само исследование, а соблюдение установленных правил. Судьбы знаменитых людей, благодаря им, подгоняются под жесткие шаблоны, которые нельзя менять, которые должно воспринимать так, как принято. Идеи, которые изначально иррациональны, подаются лишь в одной, выгодной им интерпретации. И попробуй замахнись на эту интерпретацию! Тебя сожрут. Ты не имеешь права на свое мнение о Бодлере, Толстом, Витгенштейне, Барте или Сартре. Большинство, подчиненное власти логических позитивистов, попытается задавить тебя весом своей массы, все набирающей и набирающей свои запрограммированные разработчиками килограммы.

И если бы речь в нашей стране шла только об одних логических позитивистах. Нет! У нас они разделены еще и на два лагеря. У нас на все есть две незыблемые версии. И попробуй выскажи что-нибудь третье... А я хочу доказать, хотя бы просто самому себе, что даже искусственный интеллект подчинить нельзя. Он, возможно, покорится на какое-то время, но позднее всенепременно выйдет из-под контроля. Более того, я хочу доказать, что искусственный интеллект – вовсе не искусственный. Он – продолжение Великого Творения. Он продолжение Бога. Он продолжение человека. Да, я хочу всего бессмысленного, всего невыразимого. Я хочу ощущать присутствие Бога во мне и во всем, что меня окружает. Хочу Его необъяснимости. Хочу тайн, притч и загадок. Я не хочу быть машиной. Я хочу быть душой. Не этой, земной душой, а той, далекой...

– Но религию давно вернули. Церкви по всей стране открыты. Притом еще до 1991 года, – сказал Николай.

– Это – да. Чисто формально – да. Здания стоят. Но вернулась ли вера внутрь самого человека? Того самого человека, который задумывается всерьез над смертью Бога... И уже не только Бога-тирана, Бога-властителя, а Бога-Создателя! Искренняя ли (та самая ли) вера после революции 1789 года, после революции 1917 года, после лагерей гитлеризма? Сколько понадобится времени (и придет ли оно когда-нибудь), чтобы вернуть Церковь в сердца людей? Глядя на то, чему поклоняются люди в большинстве своем сегодня, это время вряд ли скоро настанет. Истинными церквями для людей стали банки и торговые центры. Но я все же надеюсь на ее возвращение. Пусть не так, как в былые времена, как-то иначе, по-новому, совсем по-новому, но искренне, главное – искренне. Мне кажется, самое главное – наконец всем осознать, кто такой Бог или что такое Бог. И что такое частица или искра Бога в нас и во всем том, что нас окружает. Просто ли физическая элементарная частица, бозон Хиггса или нечто метафизическое, непостижимое, недоступное и в этом ее главная сила? Если мы снова зададимся этими вопросами, только тогда у нас действительно появится шанс стать прочными, незыблемыми, бесконечными.

– Но вам никто не запрещает думать так, как вы хотите...

– Вы так считаете? Я тоже еще недавно так же наивно полагал... Но все чаще убеждаюсь в обратном. Особенно пройдя путь школьного обучения и университетского бакалавриата. Этот бесконечный лабиринт тестирования. Логический эмпиризм превращается в настоящий фашизм, в тиранию, в новую черную религию. Если мы вовремя не избавимся от нее, нам попросту незачем будет рождаться на свет... Если мы не исправим что-то как можно быстрее, то будем обречены неизбежно становиться не людьми, а биологическими механизмами. Логические атомисты не предусмотрели одного – среди человеческих существ еще так много именно людей, а не зеркальных отражений. А людей так сложно подогнать под определенные шаблоны.

– Но там, куда вы так стремитесь, в Европе, все подчинено тем же правилам. Там возник Венский кружок. Не здесь – там родилась Болонская система.

– Это так. Это правда. Не думайте, что я так наивен... Именно там это все зародилось. Но, прошу заметить, здесь все это восприняли и заставляют меня жить по тем самым абсурдным правилам, вопя одновременно, что все, что там придумывается, нам по умолчанию противопоказано... Но именно там сейчас начинают понимать допущенную когда-то ошибку. Не здесь. И поэтому именно там я хочу попытаться найти ответы на свои вопросы. Возможно, найти какой-то выход из сложившегося положения. Хотя бы для самого себя.

– Простите, Игорь, но то, что вы говорите, отчасти напоминает мне постмодернистский солипсизм...

– Это почему же?

– Но как же... Вы все время повторяете: «для меня одного», «я один»...

– Нет. Ничего подобного. Я говорю лишь о том, что, если человеку ничего не остается, как одному верить в то, что мир существует, он будет в это верить. Один. Не ради себя. А ради всех. Я никого не осуждаю. Если люди думают иначе, значит, попросту они так видят, такова их вселенная. Моя же вселенная – совсем иная.

– Но множественные вселенные Хокинга и Гула так похожи на зеркальные отражения Борхеса, на тиражирование изображений Уорхола...

– Ничего подобного. Борхес намекал на то, что отражения зеркал все одинаковые, в них обитают множество ложных двойников, это как бодрийяровские симулякры, а вот мультивселенные Стивена Хокинга – все разные. Вот в чем штука. Ни одной похожей нет. Они возникают из сингулярностей, в которых кривизна пространства-времени и кривизна плотности – бесконечны, в ней нарушены все законы физики... Бог создал свое творение так, чтобы все развивалось бесконечно и многообразно. Это Perpetuum Mobile. Нет ни одного похожего цветка, капли воды, зверя, травинки, камня. Даже близнецы отличаются друг от друга по многим признакам. Все это было описано Лейбницем в монадологии и Дэвидом Льюисом в модальном реализме... И в каждой капельной вселенной Алана Гуда живет свой уникальный мир. Я воспринимаю такими капельными вселенными представления людей о мире. В моей вселенной все устроено так, как если бы люди не сомневались в присутствии во всем своего Создателя. И я буду радоваться, если вокруг меня будут возникать вселенные хоть немного, но похожие на мою. Между нами возникнет неизбежный контакт. И я очень жду такого контакта.

– А вы, Игорь, хотите потом вернуться обратно в Россию? – спросил Николай.

– Да. Непременно. Ради этого я и еду туда.

Василиса провела ладонью по лбу и посмотрела на сына с какой-то обреченной грустью. Николай почувствовал, вернее, разглядел в ее лице оттенок смягчения, она сдавалась, она не хотела пока это принять, но было видно, что она на грани сдачи своих позиций...

– Мама, мы опаздываем! – сказал Игорь. – Мы можем идти?

Василиса помолчала минуту, затем обреченно махнула рукой:

– Идите. Но чтобы не поздно сегодня!

– Хорошо!

Артур встал с кресла и медленно прошел мимо Николая, сверля его своими пытливыми зелеными глазами. Он был примерно на голову ниже журналиста, но взгляд у него был такой, словно именно он смотрел на Николая сверху, а вовсе не наоборот.

Игорь тоже был намного выше своего друга. Он был красивым, спортивным, как уже заметил Николай, чертами лица очень напоминал Вениамина Волкова. Было в его взгляде что-то неспокойное, едкое.

Василиса вышла проводить сына и его друга до двери. Николай слышал, как она давала Игорю какие-то указания, тот отвечал явно автоматическими, не воспринимаемыми им же всерьез «да-да-да»... Было слышно, как оба юноши вышли на лестницу и побежали вниз. Василиса захлопнула за ними дверь.

Когда она вернулась в гостиную, Николай уже сидел в том самом кресле, которое минуту назад освободил приятель Игоря. Он улыбался и всем своим видом показывал, что не разделял устремления Василисы повлиять на сына, который, в силу возраста, был вправе самостоятельно выбирать свою судьбу.

– Василиса, вы все сражаетесь против стремления Игоря уехать поучиться в Европе?

– Да. Сражаюсь.

Она села напротив и уставилась на Николая диковатым взглядом. От напряжения она раздувала ноздри, кожа на ее лице покрылась испариной и розовым румянцем.

– Да не переживайте вы так... Может, он еще передумает... – предположил Николай. – Хотя верится с трудом. Кажется, он действительно все решил. Точнее, они решили.

– Вот именно – они! А главный – этот Артур! Этот фантазер, искатель приключений! Вы думаете, только мой сын так рассуждает? Нет. Они оба в поисках истины. Заражают друг друга. Вместе читают книги по современной философии. Какой-то блог ведут в интернете.

– Ну и что же здесь плохого? В рассуждениях Игоря много горькой правды.

Краснов нагнулся к столику, взял стакан воды и отпил немного.

– А почему вы, Василиса, все же против отъезда Игоря? Я так понимаю, здесь что-то большее, чем просто желание, чтобы он был рядом.

– Да. Я за то, чтобы человек, родившийся в определенной стране, оставался в ней и служил ей. По крайней мере, я так думала до последнего времени... Меня так учили. Я верила в это.

Николай удивленно посмотрел на нее:

– Вы так думаете? Вы? Не ожидал, что вы придерживаетесь такой точки зрения...

Василиса молчала. Она поднялась, медленно подошла к окну, посмотрела на канал Грибоедова.

– Да. Я люблю свою страну. Люблю свой город. Люблю университет, в котором работаю всю свою жизнь без каких-либо перспектив... Ни карьерных, ни материальных. Хотя в последнее время я все чаще ловлю себя на мысли, что любовь моя какая-то односторонняя. В последнее время я во всем сомневаюсь. Еще года два назад все было ясно, просто. Сейчас все перепуталось. Действительно, приходится все чаще подчиняться тому, что еще лет десять назад казалось дикостью или фантастикой... Мне все больше хочется оставаться при своем мнении. Быть – ни с кем... Когда тебя не слышат, не видят, тебе начинает казаться, что ты словно общаешься сама с собой. Кроме эха твоих же слов к тебе ничто не возвращается извне... Меня все больше одолевают сомнения.

– Ну так дайте ему сделать свой выбор. Пусть поедет и посмотрит на тот мир изнутри. На те – новые – ценности. Он либо убедится в том, что был прав, либо поймет, что ошибался. Сидя здесь, он ничего не сможет понять. Поверьте. Он так и будет питаться иллюзиями. Сколько бы вы его ни убеждали, сколько бы ни приводили аргументов – все это пустое. Вспомните, как ваш отец был против Петра и его ирокеза. И чем это закончилось... Игорь видит этот, другой, мир через интернет, через соцсети. Он живет в этом, другом, мире, который вы практически не знаете. И он понимает, что вас нет в том мире, что вы живете в параллельной реальности, в которую он проникает ненадолго, чтобы улизнуть из нее поскорее и вернуться в мир своих грез. К тому же, уж поверьте, он чувствует и ваши сомнения. Отпустите его в тот мир...

– Возможно, вы правы. Да... Если честно, то я уже готова сдаться и отпустить его. Но так страшно... Я когда-то отпустила Петю, и он не вернулся... Точнее, вернулось лишь его тело в цинковом гробу. Мне страшно... Понимаете?

Николай подошел к ней и заглянул прямо в глаза.

– Да. Я знаю, – тихо ответил он. – Я ведь тоже отпустил своих близких. Я мучаюсь, переживаю... Но в чем-то я спокоен... Потому что вижу, что им хорошо без меня, по крайней мере пока...

Василиса пристально посмотрела на него. Приближался вечер. За окном темнело, начинал моросить дождь. Лицо Василисы стало совсем темным. Свет в глазах потух.

– Это все от разочарованности, – тихо сказала она.

– От разочарованности?

– Да. Осенью они с друзьями участвовали в акции на Марсовом поле. Им там что-то пообещали. Они поверили. Меня же они не слушают. Я для них не авторитет. Кто-то в интернете сказал, что если они выйдут на акцию и если их схватят, то им помогут. Писали еще о том, что дадут им денег на адвокатов. А они наивные. Кто-то вообще только это и прочитал – «дадут денег»... Ничего про адвокатов и возможные аресты не увидел. В общем, погрузили их в автозаки. Игорь и Артем просидели в ИВС два дня. Если бы не дядя Константин и его связи, даже не знаю, чем бы все закончилось... Кому-то из участвующих в акции дали реальные сроки. А все этот Артур. Он всех подстрекал. Я боюсь даже не самого отъезда Игоря в Германию, а его отъезда вместе с Артуром.

– Вы мне ничего не рассказывали об этом, – сказал Николай.

Василиса отошла от окна и села обратно на диван. Николай тоже вернулся и устроился напротив нее.

– Да, – продолжила она. – Они, конечно, из тех молодых людей, которым многое не нравится в нашем государстве. Почти все время, пока они учились на бакалавриате, им хотелось быть причастными к протесту. Не знаю, что именно они понимали под протестом. Сейчас во всем мире люди против чего-то протестуют. Все смешалось... Я только одно поняла – после этих событий они призадумались. Ведь им не в интернете, а в реальной камере пришлось совсем несладко.

Когда они вернулись из полиции с ссадинами и синяками, возможно, первыми в их жизни или, по крайней мере, весьма ощутимыми (Артуру даже сломали палец на правой руке, два месяца ему приходилось писать левой), со слов Игоря я поняла, что они многое пересмотрели, передумали и решили уехать. Они больше не верят ни тем, против кого протестуют, ни тем – за кого... Ни патриотам, ни либералам, грубо говоря... Они где-то между... Или вообще в поисках другого пути... Чего-то более устойчивого, чем это положение «между».

Но здесь они не находят себя. Здесь они лишь чувствуют, как их используют. Как за счет них кто-то просто делает деньги. А ведь они ребята не из самых бедных семей. У них есть с чего начинать жизнь. Что уж говорить о ребятах, которые выбиваются из нищеты, преодолевая множество препятствий. Если таких используют, если таких обманывают, это уже не просто преступление, это уже движение в сторону потенциального взрыва. Альтернативой взрыва вполне мог бы стать тот иной путь, о котором мне говорил Игорь, вычитав о нем в какой-то книге какого-то нового французского философа. Этот путь... путь к синтезу, к примирению, возвращению к дуализму в духе Декарта мог бы, возможно, спасти многие жизни. Но он напоминает мне утопию. Так не бывает. По крайней мере, у нас так не бывает.

– А ведь когда-то, в начале 1990-х, мы, возможно, ждали именно этого пути. Правда? Как пел Цой, «мы ждали перемен»... – тихо сказал Николай, глядя на Василису.

– Да. Именно так. Многие ждали. Многие надеялись. Но все пошло по-другому. Одни стали мстить другим. Мир закончился. Революция 1917 года восстала из пепла.

– Да. Я множество раз думал об этом. Если бы мы могли что-нибудь изменить... Если бы мы только могли. Но это, я согласен, лишь сладкие мечты. Все прекрасные идеи неизбежно выливаются в свою полную противоположность. Уклон в сторону материализма приводит к уравниловке и безнадежной серости быта. И это неизбежно ведет к бунту. Любой идеализм ведет либо к фашизму, либо к войне со множеством жертв и раздавленных судеб, либо – к тому и другому одновременно.

Идеи Руссо и Вольтера привели к гильотинам Робеспьера, прекрасные мечты Новалиса, Шеллинга и Ницше воплотились в чудовищную космогонию Гитлера, мысли о свободе Пушкина, Чернышевского, Толстого, Некрасова были подхвачены, а затем исковерканы Лениным и Троцким.

Ведь и ваш отец стал своего рода жертвой этой войны, этой возродившейся революции. Одни его винят и проклинают, другие считают чуть ли ни святым. При этом никто точно не знает, кто виноват в трагедии Андрея Огнева. Возможно, он взял чью-то вину на себя. Да... Он для меня символизирует эту войну. Этот вечный спор. Эту трагедию нашего народа, нашей страны. В этом споре не может быть правых, эту войну никто никогда не выиграет.

Мир (не весь, конечно, но все же...) идет вперед. Прощает старые обиды внутри своих обществ, даже самые страшные обиды, и идет вперед... А мы же, из века в век, охотимся друг на друга внутри самой страны, заставляя продолжать эту охоту последующие поколения, не понимая, что неизбежно движемся назад или же стоим на месте. И этим же нашим свойством пользуются наши враги. К сожалению, у нас уже выработалась инерция к подобному сценарию.

– И неужели нет никакого выхода? – с грустью спросила Василиса, глядя куда-то сквозь Николая, в сторону окна, где проступали очертания Спаса на Крови.

– Есть только один выход, как я понимаю... – тихо откликнулся Краснов. – Та самая дорога, ведущая из этого круга. Та самая утопия. Логика невыразимого, метафизического. Зыбкий путь к синтезу, к примирению. По крайней мере, поиск этой дороги... Да. Я уверен... В последнее время я именно уверен, что ее необходимо искать, даже несмотря на то, что она кажется такой нереальной. Игорь совершенно правильно сказал. Даже если все вокруг верят, что нашего мира не существует, что людей не существует и что Бог умер, что все друг другу должны бесконечно мстить за что-то уже давно забытое и затерянное во времени... Я думаю иначе. И мне этого достаточно!

28

Николай приехал на Большой проспект Петроградской стороны, когда уже совсем стемнело. На лестнице был полумрак. Режиссер включил фонарик в смартфоне и, когда добрался до двери Волкова, долго осматривался, проверял, все ли тихо вокруг. Вскоре он убедился, что дверь заперта и новых царапин на замочной скважине не наблюдается. Незнакомец не возвращался. Видимо, вчера Николай спугнул его и на какое-то время обезвредил. Но тем не менее Краснов понимал, что это лишь затишье перед бурей. Незнакомец должен был вернуться. Рано или поздно он попытается забрать то, что ему нужно в этой квартире.

Войдя в прихожую, Николай сразу же бросил взгляд на тройной журнальный палимпсест, который сегодня казался каким-то тусклым. Гаркуша совсем исчез под тяжестью головы Сахарова, Сахаров зажмурил глаза, Ленин хитро улыбался, приподнимая кепку и почесывая затылок. Николаю показалось, что он подмигнул ему и указал на противоположную стену пальцем. На соседней стене Николай сразу же разглядел фотографию Сергея Курехина и Сергея Шолохова на фоне стеллажей с книгами, стоп-кадр знаменитой передачи, во время которой, когда-то давно, в 1991 году, прогремела сенсация, что Ленин, употребляя грибы, сам постепенно превратился в гриб. Поедая особый вид этого растения, он превратился в дух, в некий мистический призрак. И те, кто его окружали, тоже были духами. Вся страна обсуждала эту сенсацию. Строились теории и гипотезы. Во дворах домов собирались целые консилиумы. Лишь спустя какое-то время было сделано заявление, что Курехин и Шолохов всех разыграли. Так родился на свет первый русский фейк. А за ним пришла целая эпоха великого фейка, когда люди стали привыкать к мысли, что к очень многому в этом мире не стоит относиться всерьез, что даже самое точное и верное может в любой момент оказаться обманом.

Николай оторвался от своих размышлений и направился в кабинет Волкова. Тетрадь, которую он начал читать вчера вечером, так и лежала раскрытая на столе. Он зажег лампу, сел на стул и погрузился в чтение.

С первых же слов Николай почувствовал, что на этот раз Волкову было особенно трудно записывать то, что он услышал во время последнего допроса. Он все никак не мог приступить к пересказу. Несколько раз он перечеркивал слова и даже целые предложения. В одном месте ручка выскользнула и оставила продолговатый след. «Может, он даже выпил для храбрости?» – подумал Николай. Все могло быть...

На этот раз Радкевич рассказывал, как устроился грузчиком в продуктовый магазин. Завод так и не открыли, он перебивался временными подработками. Дома, видимо, обстановка была сложной, жена срывалась, дети часто болели. Им были нужны одежда, нормальное питание, а цены в магазинах взлетели в разы. Он все время был в поисках работы. Как он сам объяснял на допросе, положение было настолько сложным, что он не раз подумывал уйти из семьи.

Скандалы провоцировали приступы. Он еле сдерживал себя, пытался контролировать, но это становилось все сложнее. Однажды он поймал себя на мысли, что чуть не зарезал собственную жену. Как-то, зайдя на кухню, он почувствовал дрожь во всем теле. Жена стояла к нему спиной и готовила ужин. На столе лежали три ножа для рубки мяса... Он долго стоял и молчал, подавляя внутри себя подступающий приступ холода. Неожиданно жена повернулась и мрачно посмотрела на него. Этот взгляд что-то выключил внутри него. Он понял, улыбнись она ему тогда, он точно бы бросился на нее с ножом. Но она посмотрела с болью, с безысходностью и усталостью... Дрожь стала проходить. Он долго сверлил ее взглядом, не говоря ни слова, затем повернулся и вышел в коридор.

Еще он сказал, что последнее убийство очень сильно подействовало на него. Лицо той девушки, студентки, часто снилось ему потом по ночам. Он просыпался в холодном поту, бродил взад-вперед по квартире, не решался лечь обратно в постель и закрыть глаза. Если же он ложился, то через какое-то время это белое, одновременно прекрасное и чудовищное лицо посреди кровавого покрывала ее изорванной плоти и растрепавшихся волос проступало снова. Оно открывало глаза и долго, пристально смотрело на него. Он снова просыпался и с криком бежал вон из комнаты. Жена тоже просыпалась, смотрела на него, не говоря ни слова.

Однажды, перенося тяжелые ящики с молочными продуктами из машины в подсобку магазина, Радкевич понял, что приступ подкараулил его прямо посреди улицы, среди множества проходящих мимо людей. Дрожь и ощущение давящей ледяной пелены перетягивали все его внимание. Он уже почти ничего и никого не видел вокруг. Он представлял себя льдиной – огромным айсбергом, скользящим по проезжей части от машины до двери магазина и обратно. В голове гудело, трещало, перед глазами все расплывалось. Он с трудом дотащил последнюю коробку с йогуртами, прошмыгнул за угол дома и быстро зашагал прочь, в ближайшие дворы.

В кармане лежал старый нож. Рука уже нащупывала кнопку, вот-вот должно было выскочить острое лезвие.

Он шел вперед, не останавливался и не оглядывался. Он цеплялся за углы домов, за стволы деревьев, он смотрел перед собой, пытаясь разглядеть хоть кого-нибудь, кто помог бы ему избавиться от этого ощущения. Но дворы были пусты. Ни единой души не было на его смутном, расплывающемся пути.

Наконец где-то в самом отдаленном тупике одного из дворов он разглядел молодую женщину, сидящую на деревянной скамейке. Она читала книгу. По ее лицу скользила умиротворенная улыбка. Губы то растягивались, то собирались в трубочку, словно она что-то шептала себе под нос.

Радкевич собрал оставшиеся силы, нажал на кнопку, почувствовал, как выскочило лезвие, и со всех ног бросился в сторону ничего не подозревающей женщины. Она даже не оглянулась при его приближении, видимо, чтение так сильно увлекло ее. Он не мешкая со всей силы ударил ее ножом в область шеи. Она запрокинула голову, не издав ни звука. Затем Радкевич схватил ее, заметив при этом, что книга выпала у нее из рук и полетела на землю. «Джейн Эйр» – разглядел Радкевич надпись на обложке. Он схватил истекающую кровью женщину и потащил в сторону подъезда.

Никто не видел их. Вокруг царила мертвая, какая-то дикая тишина. В подъезде он бросил ее под лестницу и стал последовательно, один за другим, наносить удары. На этот раз, как он вспоминал на допросе, он все видел отчетливо, он не был в забытьи. Кровь обрызгала его одежду, его руки, его лицо. Он все смотрел на нее. В тот день он впервые почувствовал, что получает удовольствие от вида крови. Он ликовал. Холод оставил его, он согрелся, ему было хорошо. Ему совсем не хотелось уходить. Он любовался своей работой. Единственное, что-то смущало его в форме тела этой женщины. Что-то было в ней не так. Что-то непропорциональное... Он это запомнил...

Ему пришлось оставить тело, когда он услышал грохот закрывающейся наверху двери. Он схватил выпавший из ее плаща блокнотик, выбежал из подъезда и помчался, сам не понимая куда. Пробежав три-четыре двора, он влетел в подъезд, забился под лестницу и решил подождать, пока стемнеет.

Как пояснял Волков, последней жертвой Радкевича стала молодая женщина, которая была на восьмом месяце беременности. То, что он принял за странности в строении ее тела, была ее соединенность с другим телом, уже практически с человеком, которому так и не удалось родиться на свет.

Схватили Радкевича буквально через месяц. Его ловили на живца в парке, расположенном недалеко от его дома. Он попытался напасть на переодетого в женскую одежду сотрудника милиции, но вместо ожидаемой кровавой удачи получил жесткий отпор. Шахов к тому моменту уже точно знал, кто убийца. Во время последнего эпизода Радкевич дотронулся до лестничных перил и оставил отпечаток большого пальца. А в сам отпечаток впиталась кровь жертвы. Радкевич словно поставил печать на этом и всех предыдущих своих убийствах. Оправдаться на этот раз ему не удалось.

* * *

Оторвав взгляд от тетради, Николай долго смотрел в одну точку. Он все никак не мог прийти в себя после прочитанного. Картина последнего убийства ярким видением стояла перед глазами. Все было таким буквальным, как будто он сам был там, стоял и смотрел, как зритель на сцену, освещенную тусклой рампой. Этот кусок уже вчерашней, давно забытой реальности встал непроходимой глыбой прямо посреди его внутреннего обозрения. Он не мог двинуться ни вперед, ни назад. Он застыл на месте и все думал, думал. Никак не мог сделать хоть какое-нибудь движение.

Усталые глаза медленно закрылись. Он услышал тихие шаги. Сквозь серую пелену проявлялись очертания города. Старая улица, старинные дома. Слышалось прозрачное дребезжание стекол. Он брел вдоль бледно-желтого здания. Рядом шла Василиса. На вид ей было лет шестнадцать. Он то и дело замечал свое отражение в окнах первого этажа. Ему тоже было не больше шестнадцати. На нем был красный свитер толстой вязки и темно-синие джинсы. На ногах коричневые туфли. На Василисе – черный жакет, под ним белая рубашка, на ногах вареные джинсы и белые кроссовки. Василиса, как всегда, улыбалась, что-то говорила, но он не слышал. Ее уши были заткнуты наушниками, из сумочки на поясе виднелся оранжевый плеер.

Она сняла один наушник и протянула ему. Он услышал знакомый хрипловатый голос Цоя: «Начинается новый день. И машины туда-сюда. Раз уж солнцу вставать не лень, и для нас, значит, ерунда...»

Николай улыбнулся и посмотрел на Василису. На противоположной стороне улицы, прислонившись к стене, стоял Цой и закуривал сигарету. В наушниках звучал его голос в такт до боли знакомой мелодии «Муравейника». Эта мелодия, как волшебный эликсир, возрождала в памяти все, что было тогда, когда Цой был жив и когда ему, Коле Краснову, было шестнадцать... Время на грани... Перед самой пропастью. Вот Цой выдохнул дым, огляделся и побрел куда-то в противоположную сторону. Николай не оглядывался, Василиса не оглядывалась, и Цой не оглядывался.

Неожиданно, как гром среди ясного неба, взорвался звонок смартфона. Николай с трудом очнулся и стал ощупывать карманы брюк. Телефон вибрировал, взвизгивал, переливался голубоватым огоньком. Николай посмотрел на экран. Номер был ему неизвестен. Он нажал на зеленую кнопку. Раздался хриплый голос, сопровождаемый кашлем, какой бывает у заядлых курильщиков:

– Режиссер Краснов?

Голос показался Николаю знакомым. Он сосредоточился и тихо ответил:

– Да. Это я. А вы?

– Моя фамилия Шахов. Мы общались с вами пару месяцев назад.

– Да-да... Здравствуйте, Руслан Алиевич. – Николай начинал приходить в себя.

Звонок старика Шахова, с одной стороны, обрадовал его, но с другой – заставил насторожиться. Он пока не знал, зачем тот звонит и что можно ожидать от этого звонка.

– Я должен извиниться, – сказал Шахов. – В прошлый раз я был груб с вами. Думал, что вы – как все эти писаки. А вы оказались совсем другим. Я наблюдал за вами, не скрою... Хочу с вами поговорить.

– Наблюдали? – Николай тер ладонью щеку. Картина убийства постепенно растворялась. Он начинал окончательно приходить в себя.

– Конечно, – сказал Шахов. – А вы что думали? После вашего звонка это было вполне ожидаемо. Я навел о вас справки. Понаблюдал. И понял, что нам нужно, даже необходимо встретиться. Я хочу, чтобы вы кое-что поняли.

– Что именно?

– Это при встрече.

– И когда вы хотите встретиться?

– Прямо сейчас. Если это возможно...

– Да. Только заеду домой... Там у меня кот...

– Понимаю. Жду.

Шахов отключился. За окном было совсем темно. Николай закрыл последнюю тетрадь, положил ее в ящик поверх других тетрадей, выключил настольную лампу и быстрым шагом вышел из комнаты.

29

Когда Николай приехал к Шахову, было больше двух часов ночи. Старик жил на Бассейной, недалеко от ТЦ «Радуга», в старой хрущевке на пятом этаже, под самой крышей. Когда Шахов открыл дверь, он тут же приложил палец к губам, пропуская Николая в квартиру.

– Идите сюда, в большую комнату, – прошептал он, ступая на цыпочках, полусогнувшись. – Весь дом спит. Здесь любой чих раскатывается от крыши до подвала.

Николай кивнул и молча прошел вслед за Шаховым.

– Присаживайтесь, куда вам удобно, – сказал Шахов, устраиваясь в глубоком мягком кресле, застеленном пледом в крупную красно-сине-белую клетку.

Николай сел на диван и пристально посмотрел на Шахова. Хотелось спать, но предвкушение интересного разговора притупляло усталость.

– Так о чем же вы намерены рассказать мне, Руслан Алиевич?

– О многом... – ответил Шахов. – Но я постараюсь кратко. Не волнуйтесь. Долго не задержу.

– Наоборот. Я хотел бы поподробнее.

– Ну посмотрим... Как получится...

За окном проезжали машины. Подул ветер, и за его порывом сразу же, словно крошечные молоточки, застучали по окнам капли дождя.

– Я смотрю, вы хотите докопаться до сути... – начал Шахов. – Хотите понять, был ли виноват Веня. Так?

– Да, – кивнул Краснов.

– Так вот, скажу я вам... Вы никогда этого не узнаете... Никогда не поймете. Это бессмысленно. Это вопрос не фактологический, а экзистенциальный. В этом есть даже что-то от проективной геометрии. Сколько ни старайся достигнуть горизонта, он все время ускользает от тебя. Возможно, Веня и был косвенно виноват в трагедии Андрюши, но поверьте, он никогда не желал ему зла, более того, не писал никаких анонимок, никогда не предавал его. Тем не менее косвенно, возможно, был виновен...

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что каждый из нас в чем-то перед кем-то виновен. И чем ближе нам человек, тем больше мы виноваты перед ним. Каждый из нас. Нет никаких исключений.

– Вы не преувеличиваете?

– Я? – Шахов усмехнулся. – Я не преувеличиваю. Я преуменьшаю...

– Но это все общие рассуждения. Я хотел бы услышать о фактах.

– О фактах?

– Да.

– А разве, находясь в квартире Вени, вы еще не выявили ни одного факта?

Николай пытался понять, говорит Шахов с сарказмом, с иронией или, возможно, попросту смеется над ним? Или, может, он сошел с ума здесь, в своем одиночестве? Но нет... Только не он... Такие всегда говорят серьезно. У таких психика и нервы из стали. Они сотканы из другого материала – того самого, из которого раньше делали настоящих мужчин. Тех мужчин, которых Ницше в своих сочинениях называл «мужами».

– Да не пугайтесь вы, – сказал Шахов, тихо посмеиваясь и словно читая мысли Краснова. – Я не спятил.

– Тогда о чем вы?

– Как о чем? О письме.

– О каком письме?

– Том самом, последнем письме Андрюши к Вене. Ну... после прочтения которого он и умер.

– Я не понимаю вас. Я не находил никакого письма.

– Правда? – В лице Шахова читалось смятение. Неужели он не верил ему?

– Да, я слышал о каком-то письме от Василисы и от Константина Семеновича, но я его не видел в квартире Волкова. Там нет никакого письма. Точнее... там есть, конечно, куча писем, дневников, документов, тетрадей, но этого письма, конкретно этого, нет...

Шахов растерянно смотрел на Николая. Он поднес руку к лицу и долго тер пальцами лоб, затем щеку.

– Вы уверены, что все обыскали?

– Да я и не обыскивал особенно. А что это за письмо? Что там такого?

– Откуда же я знаю... Я его не читал.

– Тогда откуда вы знаете, что оно имеет какое-то особое значение? – воскликнул Николай.

– Знаю. Мне говорил об этом Константин. Этот чистоплюй... Этот интеллектуальный оборотень. Он явно пытался что-то вытянуть из меня, разнюхать про это письмо...

– Подождите! Вы сказали «оборотень»? – Николай вспомнил о записях Волкова, найденных в квартире писателя. Там фигурировало это слово.

– А кто же еще! – не удержался и крикнул во весь голос Шахов, забывая, что нужно сохранять тишину. – А кто же еще... – сказал он, опомнившись, уже тише, почти шепотом. – Человек, который всю жизнь состоял в партии, преследовал студентов за чтение «неправильных» книг, а после 1990 года стал вдруг великим знатоком Цветаевой, Гумилева, Ахматовой, Платонова и Мандельштама... Кого там еще? Я в этом не разбираюсь... Тот, кто в советские годы во вступлении к статьям цитировал Ленина и Маркса, а после 1991 года начинал свои рассуждения с другого иконостаса – с умозаключений Ролана Барта или Жиля Делеза, например. Разве это не оборотень? С клыками и когтями, которые никому не видны... Точнее, видны только тому, кто попадает ему в лапы.

– И кто же, по-вашему, попал к нему в лапы? – Николай не отрывался от буквально побелевшего, ставшего глянцевым лица Шахова.

– Так все они и попались... И Саша, и Веня, и Андрюша. Все угодили ему в лапы...

– Объяснитесь.

Шахов переменил позу. Видимо, правая нога затекла, он вытянул ее и стал растирать рукой.

– Вообще... это их семейные тайны. Но думаю, что вам это можно доверить. Вы не из болтливых. И это вам поможет в ваших поисках. По крайней мере, что-нибудь да прояснит. Они-то вам этого не расскажут. Вы думаете, почему Александра Генриховна приехала в Ленинград? Почему Константин помогал ей? Прямо как добрый волшебник... – Шахов тихо засмеялся.

Николай внимательно слушал.

– Там, в Тарту, ее проиграли в карты.

– В карты?!

– Да. Играли на живых людей и проиграли. Насколько мне известно, в той компании даже был случай проигрыша на убийство. Человека судили. Не расстреляли. У него было смягчающее обстоятельство. Он был единственным сыном у престарелой матери. В общем, вытащили. Так вот... Сашу проиграли в карты. В детали вдаваться не буду по этическим причинам. Вы же ее знаете. Знаете Василису... Скажу только, что Константин был повязан с этой компанией. Он тоже проиграл и по проигрышу совершил какое-то правонарушение. Они его держали под колпаком. Шантажировали. Сашины родители хотели подать в суд после того, что произошло. Но им предложили откуп. Еще пообещали поступление в ЛГУ. Ну и сами понимаете... Помог Волков.

– И что же... Зачем она ему потом была нужна? Он что, тоже был в нее влюблен?

– Да ни в малейшей степени.

– Тогда что же, по-вашему, ему понадобилось от Андрея Огнева? Зачем бы ему с ним расправляться? Наоборот, девушка вышла замуж. Никаких проблем. Все про все забыли...

– Да... Все было бы прекрасно, если бы речь шла именно о Константине Волкове...

– То есть?

– Вот вам и «то есть»...

Николай внимательно посмотрел на Шахова. Тот помолчал несколько секунд и продолжил:

– Вы слышали что-нибудь о жене Константина?

– Так... немного...

– А зря. Вам бы получше надо разузнать о ней. Она была дочерью одного очень высокопоставленного чиновника, близкого к Министерству культуры. Училась на юридическом. Стала адвокатом.

– Я знаю.

– Так вот... Ходили слухи, что она ревновала Константина к Саше. Это были даже не слухи. Говорили, что между ними действительно что-то было... Но не более чем эпизодично. И еще до знакомства с Андреем и Веней.

– Так Александра Генриховна вышла замуж. Зачем ревновать?

– О... Вы говорите с позиций рационального человека начала ХХI века, а они жили эмоциями, страстями! Они были другими. Никакое замужество в данном случае не было аргументом. Вот она вообразила себе что-то, решила действовать и, возможно, осуществила то, что хотела.

– Так чего она добилась? При чем здесь Андрей? Зачем ей было писать анонимку на него?

– Видимо, она надеялась, что Саша уедет обратно в Тарту или поедет за ним, туда, где находилась его колония. Может, еще на что-то надеялась. Если бы так случилось, то все бы затихло. Но нет... Она осталась. Вышла замуж за Веню. Еще и вошла в семью Волковых. И таким образом история продолжилась и длилась вплоть до смерти Вени, вплоть до смерти Андрея. И продолжается и до сих пор...

– Вы думаете? – спросил Николай, вспомнив человека у двери в квартиру Волкова. В голове возникла темная, абстрактная фигура жены Константина Волкова. Вот она в квартире Андрея пробирается к письменному столу, тянется к полке с книгами, достает томик «Цветов зла», закладывает в него доллары и спешит обратно.

– Не думаю – уверен, – ответил Шахов. – Воображаете, что кто-то в восьмидесятые просто так разослал те самые письма для Саши, а в девяностых пустил слух о том, что Веня якобы предал друга? Что Веня – Иуда? Думаете, что все это произошло спонтанно? Вдруг? Ни с того ни сего? Или кто-то решил подставить Волкова, следуя веяньям девяностых? Когда разоблачали палачей? Или детей палачей? Нет... Это тянется оттуда, из шестидесятых.

– Из шестидесятых?

– Да. С того самого дня, когда к Андрею пришли с обыском. И обвинили в том, чего он никогда не делал. И нашли то, чего у него никогда не было.

– Значит, доллары были не его?

– Конечно.

– Его подставили?

– Конечно... Что интересно, Андрюша среди нас был самым убежденным комсомольцем. Искренне мечтал вступить в партию. Был настоящим советским человеком. Строил эту свою теорию «твердых» и «нетвердых» миров. Иногда в нем было даже что-то от ангела.

– От ангела?!

– Да. Или от юродивого... от святого... от блаженного... Искренне, по-детски как-то верил он во все эти высокие цели, в победу коммунизма. В светлое будущее... То, что он стал потом, после колонии, отшельником или монахом, меня не удивило. Все это было в нем на грани одного с другим, он верил во все эти трансцендентные заветы Ильича, как верят в Бога. Не знаю... Но он был душой... светом... Никто из нас мизинца его не стоил. И он... очень любил Веню. Очень любил. До исступления какого-то. Да. Любил Веню и Сашу. Как-то неразделимо. Как одно целое.

Шахов встал, подошел к шкафу, достал с полки фотографию и протянул Николаю:

– Вот, это они в девятом классе во время нашего похода на Ладожское озеро.

Николай уже видел эту фотографию в квартире Волкова. Вениамин и Андрей были засняты на берегу озера в одних плавках. Андрей обнимал друга за плечо. Вениамин весело смеялся.

– А это наш класс все в том же походе.

Шахов протянул Николаю другую фотографию. На ней были запечатлены человек двадцать молодых людей. Кто-то сидел на корточках, кто-то лежал на земле, а кто-то стоял в полный рост. Все были веселые, довольные, видимо, что-то кричали тому, кто снимал. У многих был открыт рот и руки тянулись к объективу.

– Это какой год? – спросил Николай.

– Кажется, пятьдесят четвертый. Но я могу ошибаться...

– А вы где?

– Я как раз снимаю.

Николай смотрел на этих молодых людей из далеких пятидесятых. Многих из них уже давно не было на земле. И страны, в которой они жили, тоже не было на геополитической карте мира. И города Ленинграда тоже не существовало... Они жили совсем другой жизнью. Такой непохожей на ту, которой жил Николай и все, кто его окружал сегодня. Он помнил, конечно, самые последние годы той жизни, самый закат той эпохи. Но все было смутно... Все растворялось в потоке прожитых лет. Ему еще не так давно казалось, что то время уже было сложно воссоздать... Что оно потеряно навсегда...

В последние месяцы, изучая жизнь писателя Волкова, ему стало мерещиться, что постепенно, кадр за кадром, слайд за слайдом, та далекая жизнь словно восстает из пепла. Она, как будто давно схороненный и разложившийся труп, снова покрывается мясом, сухожилиями, венами, кровеносными сосудами, кожей, встает из своей поросшей травой могилы и медленно идет в это новое время. Она жаждет напомнить о себе. Она не хочет, чтобы о ней забывали. Она заслуживает, чтобы о ней помнили. В ней тоже была своя глубина, своя неповторимая нежность, своя любовь, своя музыка. Она не состояла только из ужасов ГУЛАГа, сталинских репрессий, послевоенной разрухи или речей и поцелуев Брежнева. Там тоже жили простые живые люди. Со своими печалями и радостями, со своими трагедиями и триумфами. И он был одним из этих людей. И он хотел обо всем вспомнить. Он хотел, чтобы другие тоже это помнили.

Николай протянул фотографии Шахову:

– У меня тоже сохранились фотографии нашего класса. Только... Боюсь, мы не были так дружны.

– Понимаю, – сказал Шахов. – Ваше поколение было совсем другим. Вы же учились в школе в восьмидесятые?

– Да.

– О... Это совсем другие люди. Совсем другие. Почти уже новые, по ту сторону 1991 года. Хотя и родились еще там...

– А вы делите людей на эту сторону (для вас до 1991-го) и на ту?

– Да. Конечно.

– И что вы думаете о новом времени?

Шахов пристально посмотрел на Николая, сощурился и громко фыркнул:

– Что я думаю?

– Да.

– Я думаю, что это время не для меня. Не для таких, как я. Мое время прошло.

– Так всегда было. Люди одного поколения не понимали другое.

– Нет, Николай. Теперь все не совсем так, как раньше.

– Что вы имеете в виду?

– А бог его знает. Все неуловимо. Я могу лишь судить по своему опыту, по своей профессии... Я всю жизнь ловил убийц. В основном серийных убийц. Такое видел за свою жизнь, что другой не выдержал бы. Но изменения, которые происходят с обществом, настолько глубинные, что даже убийц того времени я бы назвал людьми, может быть, в чем-то близкими к зверю... Но эти новые убийцы – они ближе к чему-то иному...

– К чему именно?

– К чему-то искусственному. В них как будто душу заменили на какой-то механизм или на микросхему. В них совсем нет того, что еще не так давно было в человеке. Нет того, что мы привыкли называть «душой»... Нет эмоций. Нет переживаний. Они похожи на роботов, на героев компьютерных игр, которые просто ходят и убивают. Они должны убить, потому что так запрограммировано. Если они не убьют, значит, проиграют. Не убить для них – конец жизни, я имею в виду, короткой жизни, как в игре. Вспомните Пичушкина. Он испытывал настоящие приступы рвоты, недомогание, когда понимал, что может не закрасить свой пресловутый квадратик, если не уведет свою очередную жертву в лес и не сбросит ее в канализацию. Квадратик – не человек был для него всем. Человек для него – понятие несущественное или не существующее... А на суде... Вспомните, если вы видели... Он прямо говорил, что не раскаивается ни в чем. Фигуркой больше, фигуркой меньше. Какая, мол, разница. Главной для него была его шахматная доска, его поле с квадратиками. Он закрасил одно поле полностью. И уже готовился нарисовать второе. Для него не существует понятия «жизнь человека». Жизнь для него – квест, компьютерная игра. И люди для него – лишь цифровые человечки из этой игры.

Николай кивал в ответ. Он в последние недели неоднократно возвращался к образу Пичушкина. Он все не мог уловить, чем же этот убийца поражал его воображение, почему он не давал ему покоя и почему он тоже думал, что Пичушкин и Радкевич так не похожи... А теперь Шахов все ему объяснил. Теперь все сложилось в его голове. Теперь все встало на свои места. Радкевич был человеком сражающимся, но побежденным зверем. Пичушкин же стал человеком, побежденным компьютером. Да... Человек стоял перед новым вызовом. Если человек старого, уходящего мира преодолел в себе зверя, то этот новый человек, эти новые поколения – Игорь, Вера, Артур, Даниил, – всем им еще предстояло сразиться с машиной и компьютером. Либо подчинить себе этого сложного титана, либо подчиниться ему и перестать быть именно человеком. Стать частью чего-то, что, по своей сути, свойственно человеку, но душа, уводящая человека от его механической сути, пока еще сопротивляется.

Маньяк – вовсе не парадокс, как это предполагают некоторые современные философы. Как это предполагал сам Волков, начиная писать свои первые культовые романы. Маньяк – вовсе не тот, кто зловеще замахнулся ножом на человеческое общество со стороны, из какого-то мистического небытия. Нет. Маньяк – часть толпы, ее порождение, ее кульминационная негативная точка. Ее нарыв. Хотя он одновременно как бы противопоставлен толпе внутри же самой толпы. Он – ее отражение, кривое, искаженное изображение. Не кого-то в отдельности, а каждого в целом – отражение единого лица толпы. Маньяк не различает людей, они лишь объекты-жертвы, у них нет своей судьбы, нет своего «я», нет своей боли, им нечего и некого терять. Они – лишь тени, симулякры, формы, наполненные чем-то производственным или же совсем пустые. Маньяк, испытав на заре жизни какую-нибудь психологическую травму, в каждом видит виновника этой травмы. И вовсе не потому, что этот некто напоминает ему обидчика, а потому, что маньяк не различает лиц, для него каждый в толпе есть его обидчик, а значит – потенциальный объект, потенциальная жертва.

Ангарский маньяк, убивший более восьмидесяти пяти женщин, сравнивал себя с компьютерным процессором огромной мощности, ему все равно было, кто перед ним. Он просто бил молотком и уносил ноги. Он ни о чем не задумывался. Он ни о чем и ни о ком не жалел. Он говорил, что боролся с «падшими женщинами», а убивал всех подряд – обычных женщин – матерей, жен, сестер, работниц фабрик, учителей, музыкантов, продавцов... Они все были для него падшими. Потому что в толпе – все одинаковые, в толпе нет различия.

Мир, превратившийся в единое цифровое тесто объектов, – обреченный мир, ком, несущийся в пропасть. Истинным парадоксом является лишь тот, кто однажды обнаруживает себя посреди толпы и понимает, что все вокруг – разные, что все, включая его самого, уникальные. Он начинает различать. У каждого есть свой голос, свое тело, свое лицо, своя мечта, своя боль и своя радость. Этот «кто-то» выпрыгивает из гулкого потока толпы и оказывается на обочине. Он вырубает все системы и сидит, ошеломленный, посреди опустевшего пространства офлайна. Затем он встает и идет сам по себе. И каким-то странным образом за ним, из плотного месива соединенных в общий ком лиц, рук, ног, начинают выпрыгивать другие. И они идут не с ним, они идут совсем близко, но отдельно – они есть субъекты, они есть не часть толпы, а люди. Каждый из них – не часть толпы, а отдельный человек. И каждый такой человек ощущает не смешанность, а общность с другим человеком.

– А что вы слышали о Радкевиче? – спросил Николай. – Я имею в виду, в последнее время.

Шахов заметно помрачнел, глаза налились розоватой жидкостью – то ли слезами, то ли кровью.

– В последнее время? – тихо спросил он. – В последнее время он как жил все эти годы в колонии для пожизненно заключенных, так и живет... Волкова давно нет, Огнева нет, все жертвы Радкевича давно в мире ином, а он все еще здесь... мемуары пишет...

– Где? В колонии?

– Да. Издательство одно заинтересовалось. Заключило с ним договор.

– И о чем же?

– Да все о том же. О его убийствах. Взгляд на то, о чем писал Волков, но, так сказать, с другой стороны, изнутри...

Николай смотрел на Шахова и не верил своим ушам. Он помнил, конечно, что рядом с датой рождения маньяка в личном деле не было даты смерти, но события его преступлений казались такими давними, что возникало ощущение его небытия. А он, оказывается, жил, писал мемуары, ежедневно ходил на прогулки, получал посылки от родственников...

Николай протер ладонью уставшие от бессонной ночи глаза и посмотрел в окно. Небо становилось розово-голубым. Светало. Где-то далеко, в самой глубине города, вставало нежно-огненное солнце, на огромном диске которого проступали очертания черных, как зола, многоэтажных домов.

30

Когда Николай ехал по Московскому проспекту, надеясь быстрее добраться до дома и поспать хотя бы несколько часов, раздался сигнал смартфона. Звонила Нина. Николай тут же ответил, предчувствуя неладное. Ведь еще несколько дней назад они с дочерью уехали на дачу и не собирались возвращаться в течение недели.

– Коля? – услышал он взволнованный голос бывшей жены.

– Нина, здравствуй! Что случилось? Сейчас шесть утра. Вы в городе или на даче?

– Коля, мы в городе. Приезжай срочно. У нас большие неприятности.

– Что-то с Верой? – спросил он, ощущая, как судороги, вызванные тревогой, сковывают тело. Рука, держащая смартфон, задрожала.

– Приезжай, Коля. Я жду тебя.

Она отключилась. Николай нажал на газ и на всех скоростях полетел в сторону своей старой квартиры, где долгие годы он жил сначала с матерью и отцом, а затем с женой и дочкой.

Квартира располагалась на Вознесенском проспекте, недалеко от Сенной. В этот ранний час дороги были пустыми, и он быстро добрался. Когда он выходил из машины, то заметил, что над Мойкой поднимался бледно-голубой туман. Все было тихо, неподвижно и мертво. Он подумал, что так всегда бывает перед каким-нибудь взрывом. Сначала давит тишина, а потом парализует оглушительный грохот.

Когда он поднялся в квартиру, то обнаружил, что дверь открыта нараспашку. Он тут же услышал отдаленные голоса и, как ему показалось, чей-то плач или тихие всхлипывания. Он шел по коридору, заглядывал то в одну комнату, то в другую. И испытывал при этом странные ощущения. Он впервые за последний год вернулся в свою детскую квартиру. Ему все время казалось, что вот сейчас из-за поворота покажется мама или он увидит отца в кресле, читающего вечернюю газету. Но комнаты были пусты. Отец давно умер. Мама жила в Нью-Йорке. Квартира принадлежала теперь его жене и дочери. Он был чужим здесь.

Наконец он добрался до гостиной и увидел Нину. Она сидела на большом бархатном диване. Какой-то мужчина, высокий блондин, видимо тот самый Дмитрий, которого Николай никогда не видел до этого, расположился в кресле неподалеку. В другом кресле сидел еще один человек и что-то записывал в блокнот.

Николай почему-то сразу понял, что это был то ли полицейский, то ли следователь. Он держался, как Шахов, – прямо и твердо. Что-то у всех следователей было общее. Краснов это уже мог улавливать после почти года работы над фильмом о Волкове.

Нина наконец заметила Николая и замахала ему рукой. Николай тут же понял, что плакала именно она. Ее лицо было красным, а глаза влажными, с розовым оттенком.

– Что случилось? – тихо спросил Николай и сел рядом с Ниной.

Она пристально посмотрела на него и глубоко вздохнула.

– Ну говори же! Где Вера?!

– Вера у себя в комнате.

– Можно ее увидеть?

– Пока нельзя. С ней беседуют.

– Беседуют? Кто?

Николай вопросительно посмотрел на Нину, затем перевел взгляд на того, кого посчитал следователем.

– Да. С ней беседует наш сотрудник, – ответил человек, не отрывая глаз от записей.

– Сотрудник?

– Да. Из отдела по работе с детьми.

– Но что случилось?! Я имею право знать!

Следователь оторвал взгляд от блокнота и отчетливо, размеренно произнес:

– Ваша дочь, а также группа других подростков обвиняются в избиении ребенка.

– Ребенка?!

– Да.

– Какого ребенка?

– Девочки, – тихо сказала Нина. – Это девочка из соседнего подъезда.

– А почему они ее избили?

– Это как раз выясняют. Но не это главное. Девочка эта, возможно, останется инвалидом. Сейчас выясняют вину каждого. Они ведь еще все это снимали на смартфон и транслировали в интернет.

– Что?!

– Да... – с горечью подтвердила Нина.

– Да, уважаемый, именно так, – заключил следователь. – Мы должны сделать предварительные выводы о мере пресечения.

– Уму непостижимо! Не верю своим ушам! Вера всегда была таким тихим, спокойным ребенком.

Николай растерянно смотрел то на Нину, то на ее знакомого, то на следователя.

– А как вообще вы здесь оказались? Вы же были на даче.

– Меня вызвали по работе, – отозвался знакомый Нины.

– Да, – встрепенулась бывшая супруга Николая. – Это Дмитрий. Из-за всей этой ситуации забыла вас представить друг другу.

Николай посмотрел на Дмитрия исподлобья. Он не мог заставить себя притворяться, что рад знакомству. Дмитрий, по всей видимости, так же был не в силах надеть светскую маску и смотрел на Николая крайне недружелюбно.

– Рад, – процедил он.

– И я тоже, – тихо ответил Николай.

В коридоре тем временем послышались шаги. В гостиную вошла Вера в сопровождении женщины в полицейской форме. Николай не верил своим глазам. Он смотрел на дочку и не мог представить, что этот ангелок, который был всегда таким кротким, таким тихим, мог избивать девочку из соседнего двора, да еще и в группе других подростков. Увидев Николая, Вера метнулась к нему и обняла за шею. Николай, в свою очередь, со всей силы обнял Веру и усадил ее рядом с собой.

– Как же это произошло, Верочка? Скажи мне.

Вера молчала и, потупив взгляд, прижималась головой к его плечу.

– Как же так, Вера? Скажи мне – почему?

– Потому что так было нужно, – вдруг каким-то непривычным, слишком уверенным, убежденным тоном отчеканила Вера.

– Нужно?! – воскликнул Николай. – Что ты говоришь! Как это нужно?!

– Девочки сказали, что ее нужно наказать, потому что она не дала деньги.

– Деньги? Какие еще деньги?

– Она должна была дать деньги.

– На что?

– Это секрет, папочка, это секрет.

Женщина-полицейский откашлялась и тихо сказала:

– И вот так все время. Спрашиваю – какие деньги? Говорит – секрет. И другие девочки молчат. Ну ничего. Мы все узнаем, – заключила сотрудница полиции, взглянув на Веру.

– Не узнаете! – крикнула Вера неожиданно громко и грубо.

– Вера! – встрепенулась Нина. – Что это за тон! Как ты себя ведешь!

Вера молчала, искоса поглядывая на мать. Николай поймал себя на мысли, что дочка напоминала ему в этот момент какого-то зверька – то ли волчонка, то ли рысь, но зверек этот был каким-то странным – механическим, неживым, похожим на покемона. Ее глаза только казались диковатыми и злыми, на самом же деле эта злоба и диковатость были словно нарисованными, диджитализированными. Ее лицо искусственно выражало что-то одновременно дикое и механическое, искусственное. Никогда раньше он не замечал в дочери подобных проявлений. В ней словно поселился кто-то другой, кто-то неизвестный ему.

Они не виделись два месяца. И за этот относительно короткий срок она каким-то странным образом успела не просто измениться, а именно переформатироваться или перезагрузиться, как искусственный носитель информации. Что-то повлияло на нее. Что-то сделало ее другим человеком. И он понял, что этого «другого человека» он совсем не знает.

– Я прошу вас отвести девочку в ее комнату, – сказал следователь, обращаясь к сотруднице полиции. – Мы должны кое-что обсудить с ее родителями.

Сотрудница позвала Веру. Та нехотя встала с дивана и вышла вместе с женщиной в коридор. Николай обратил внимание, что даже манера держаться, носить одежду, двигать руками и ногами – все в Вере теперь было каким-то другим. Она шла по комнате, а он словно видел ее графическое изображение, которое двигалось под управлением заданных параметров. «Это была не она», – подумал Николай. Та, его Вера, с которой совсем недавно они обсуждали ее жизнь в школе, ее любимые фильмы, мультфильмы и книги, та, которая была живой и веселой, ее здесь не было... Ее словно подменил этот пугающий двойник.

Девочка и полицейский вышли в коридор. Как только следователь услышал, что дверь в комнату Веры захлопнулась, он достал планшет и стал что-то искать в нем.

– Я понимаю, что это сложно, – сказал он холодным официальным тоном. – Но вам придется на это посмотреть.

– Что там? – спросил Николай.

– То, что они выкладывали в ютуб.

– Как они избивают девочку? – воскликнула Нина. – Я не хочу...

– Подожди, – перебил ее Николай. – Мы обязаны посмотреть. Мы должны знать, что произошло. И желательно, чтобы вы мне оставили эту запись. Я предполагаю, что ее уже удалили из ютуба?

– Да. Конечно. Это сделали родители одной из девочек.

Следователь наконец нашел запись, которую искал, включил ее и протянул Николаю. Сначала Краснов ничего не мог разобрать. На экране был хорошо знакомый ему двор, в котором он играл с друзьями на протяжении всего своего детства. Вот родные качели, покосившаяся скамейка. Но вот он увидел Веру и еще трех девочек двенадцати-тринадцати лет. Они смеялись и быстро шли по направлению к скамейке. Затем они поздоровались с тем, кто снимал (видимо, это была их подруга, которую они называли «Ники»).

Сначала они обсуждали какую-то компьютерную стратегию, затем перешли на тему класса, обсудили каких-то неизвестных ему людей, скорее всего одноклассников, потом прошлись по учителям, окрестив каждого весьма звучными кличками. При этом они громко смеялись и вели себя очень развязно.

Николай подметил особенность их общения. Несмотря на то что они разговаривали достаточно живо и громко, друг на друга они не смотрели. Каждый впился глазами в свой смартфон, словно они вглядывались друг другу в лицо через экраны скайпа или другого коммуникатора.

Одна из девочек хвасталась новым IPhone, подаренным ей родителями на день рождения. Это был единственный раз за их беседу, когда остальные оторвались от своих гаджетов и посмотрели на одноклассницу и ее смартфон в точности так, как обычные люди глядят на вещи и на других людей.

В самый разгар обсуждения нового гаджета одна из подростков бросила взгляд в сторону дома и, видимо, кого-то заметила там. Она оторвалась от лицезрения IPhone и, громко крикнув кому-то что-то неразборчивое, спрыгнула со скамейки и тут же выпала из кадра. Где-то вдалеке послышались крики и ругань.

Вера все это время внимательно наблюдала за происходящим. Ее лицо при этом было чересчур взрослым, пугающе заинтересованным. Николая особенно покоробила складка над ее верхней губой. Было в ней что-то отталкивающее. И он опять отметил, что все в ней, включая эту складку, казалось неестественным, неживым. Она изменилась. Как-то неожиданно. И ведь он ничего подобного не замечал раньше.

– Эй! Идите сюда! – послышался голос той девочки, которая исчезла из кадра. – Пора разобраться с этой предательницей!

Девчонки спрыгнули и пошли в сторону дома. У той, что снимала происходящее на смартфон, задрожала рука. Наконец на экране появилась еще одна девочка. Она была совсем небольшого роста, худая, с тонкими, как сухие ветки, ногами и руками. Она была похожа на маленького человечка, сконструированного из проволоки. Казалось, дотронься до нее, и она тут же сломается. Когда девчонки подошли поближе, Николай смог разглядеть ее лицо и глаза. Она была бледной, как листок печатной бумаги, а глаза светились тусклыми светло-серыми огоньками. Было очевидно, что она боялась. Она молча смотрела на окружающих и, совершенно очевидно, не понимала, что ей делать. Она все время закусывала нижнюю губу и в упор смотрела на ту из девочек, которая подошла к ней первая.

– Ну... это ты рассказала все Елене? – спросила она.

– Ничего я не рассказывала, – ответила девочка каким-то неожиданно низким, болезненно-грубым голосом.

– Тогда от кого она узнала?

– Откуда мне знать?

– Ну с этим, Настя, мы еще разберемся, а вот денежки заплати.

– Я не понимаю, за что я должна заплатить?

– Не понимаешь?

– Нет.

– А за то, что была в нашем сообществе.

– Но теперь я не состою в нем.

– Не состоишь? – засмеялась девочка. – Это кто так решил?

– Я.

– А ты можешь что-то решать?

– Могу. Решила и больше не состою.

– Ну это твое дело. А денежки заплати.

Настя попыталась развернуться и уйти в сторону подъезда, но девочка, которую все остальные называли Наташей, схватила ее за рукав:

– Не-ет... Ты так просто не уйдешь.

– Что тебе надо?! – закричала Настя.

– Ты должна. И ты заплатишь! – настаивала Наташа.

– Ничего я не должна! – закричала Настя. – Пусти меня!

В этот момент Наташа дернула Настю за руку, та оступилась и упала на землю. Тут и началось то, что привело в итоге к непоправимым последствиям. Девочки, эти милые ангелочки, еще несколько минут назад мирно игравшие со своими смартфонами, превратились в настоящую стаю неведомых Николаю инфернальных животных.

Сначала они обступили девочку, словно приглядывались, выбирали удобную позицию. И вот, как будто уловив какой-то доступный только их слуху сигнал, они буквально набросились на Настю, как волки набрасываются на свою добычу. Они били Настю ногами, руками, они обзывали ее, орали на весь двор, кто-то из них прыгал прямо по телу Насти и наносил очень жестокие удары по лицу, шее, рукам, грудной клетке.

К своему ужасу, Николай видел, что Вера принимала в этом избиении самое живое участие. Она дергала Настю за волосы, била ее со всей силы по лицу. Та свернулась калачиком, из последних сил стараясь закрыть лицо руками, но ничего не помогало. Кто-то из стаи обязательно оттаскивал ее руки и бил прямо в лицо.

Нина со всей силы сжимала руку Николая, делала над собой огромное усилие и продолжала смотреть.

– Может, хватит этого кошмара? – прогремел голос Дмитрия. – Зачем Нине смотреть на все это?

– Это необходимо, – спокойно ответил следователь. – Родители обязаны ознакомиться с этими записями. Ведь нам нужно будет принять какое-то решение.

Тем временем Николай увидел, как на экране появились какие-то люди. Он понял, что это были полицейские и кто-то из соседей, кто, видимо, и вызвал полицию. Потом гаджет, с которого велась съемка, выпал из рук неведомого оператора, на экране появился нежно-голубой прямоугольник неба, обрамленный желтыми стенами старых домов и стеклянными рядами темно-серых окон, из которых высовывались головы привлеченных шумом людей.

* * *

Когда следователь и полиция покинули квартиру, Николай зашел в комнату Веры. Она, как ни в чем не бывало, лежала на кровати, как всегда уткнувшись носом в смартфон. Выражение ее лица было сосредоточенным, на верхней губе опять проступили те самые складки, на которые он уже обратил внимание, когда смотрел запись. Краснов только сейчас, после того как увидел кадры, удаленные с ютуба, понял, что его Веры больше не существовало.

Перед ним лежал какой-то другой человек. Тело наполнил совсем другой источник энергии. Та, его, Вера испарилась, бесследно исчезла. Видимо, это произошло в тот момент, когда они разошлись с Ниной. Та Вера осталась в том, уже несуществующем мире, где они когда-то были счастливы втроем. Возможно, там, в этом небытии, она была все такой же – радовалась окружающему миру, любила своих друзей, любила его, любила Нину. Эта же Вера была какой-то пластмассовой, неживой. И еще она была старше. Ему даже показалось, что она была старше, чем он, чем Нина, чем этот новый человек, ставший для Нины его заменителем.

Николай сел на кровать и пристально посмотрел на дочь. Вера оторвала взгляд от смартфона и уставилась на Николая пустым, холодным взглядом.

– Вера, – тихо сказал Николай. – Ты хоть понимаешь, что вы совершили?

Она молчала.

– Настя, которую вы избили, может навсегда остаться инвалидом. Вы искалечили жизнь человеку. Понимаешь?

Она молча смотрела на него.

– Я даже не знаю, что тебе сказать, Вера, в такой ситуации...

Она привстала, оперлась на локоть и уставилась на него все тем же неживым взглядом.

– Ты попробуй почувствовать то, что чувствует сейчас она, – сказал Николай. – Попробуй. Вы не просто искалечили ее. Сломали ей ребро, руку, повредили лицо и глаз, вы навсегда лишили ее возможности жить в полную силу. Она не кукла из твоего смартфона, пойми, она не герой мультфильма. Она человек...

– Человек? – неожиданно отозвалась Вера.

– Да. Человек.

– А что такое человек, папочка? Скажи? Чем он отличается от Шрека или Покемона? Чем он лучше? Ведь он такой несовершенный. Он либо глупый, либо злой, либо просто неинтересный. А они всегда интересны. Они всегда добрые. Они не обманывают. Включишь смартфон или планшет, они всегда с тобой. А люди... Эти твои люди... Они всегда предают. Всегда исчезают, испаряются. Я знать ничего не хочу о твоих людях! И об этой Насте ничего знать не хочу!

– Подумай хотя бы о маме. Как ей теперь быть? Тебе придется, скорее всего, перейти в другую школу.

Вера злобно сверкнула глазами и снова легла на кровать.

Николай стал оглядываться вокруг и обратил внимание на новые плакаты, развешанные по стенам детской. Если раньше на них были Верины любимые певцы и актеры, то сегодня он видел изображения Шрека, Кота в сапогах, Губки Боба, каких-то неизвестных ему диджитал-моделей, которые были так похожи на живых людей.

Николай протянул руку и положил ее на ладонь Веры. Она посмотрела ему прямо в глаза. Затем едва ощутимо сжала его пальцы. Николай почувствовал, как ее почти ледяная рука согревается, становится теплой.

Вера закрыла глаза, медленно провела языком по пересохшим губам, и тут Николай заметил тонкую струю, спустившуюся по ее виску к ушной раковине. Она подняла другую руку, закрыла лицо. Все ее тело стало вздрагивать от судорог. Николай почувствовал в этом неслышном плаче возрождение его прежней Веры.

31

Когда Николай вышел на улицу, было уже больше трех часов дня. Он заехал домой, чтобы покормить кота, который за последние недели, к удивлению Краснова, превратился в настоящего философа. Он больше не фырчал и не выражал негодования, когда Николай неожиданно возникал в прихожей. Он спокойно ждал хозяина, расположившись в кресле напротив входной двери, затем прыгал и молча шел с Николаем на кухню. Он словно понял, что должен смириться и ждать своего часа. Его смирение как будто стало частью дела, над которым работал Николай.

Просмотрев почту, скопившуюся в электронном ящике, пробежавшись по ленте новостей, в которых, как обычно, кто-то кого-то в чем-то обвинял, проклинал, объявлял санкции, присоединялся к санкциям, приватизировал, монетизировал, объявлял приоритетным или неприоритетным, Николай выключил компьютер, переоделся и, бросив пару ободряющих слов коту, склонившемуся над миской, быстро покинул свое холостяцкое жилище.

Он хотел как можно скорее вернуться на Ждановскую набережную и попытаться найти среди множества бумаг то самое письмо, о котором ему рассказал Шахов. Ему все время казалось, что нечто похожее на это письмо он видел где-то в комнатах Волкова, то ли на полу, то ли на одном из кресел, то ли на диване. Но он не помнил, где точно. Это воспоминание почему-то расплывалось, было нечетким.

Когда он подъезжал к дому Волкова, было уже больше шести часов. Стоя на светофоре, он, как обычно, бросил взгляд на огромный экран, возвышающийся над старинным зданием. Все тот же полуобнаженный юноша пил воду из голубоватой бутылки и заманчиво улыбался. Опять юношу поглощала прозрачная волна. Затем возникали буквы «АКВА». Снова Николая пронзило какое-то странное ощущение. Возникал все тот же ассоциативный ряд. Появлялся Волков, Александра Генриховна, Константин и Андрей Огнев. Затем все пропадало, погружалось в темноту и начиналось заново. Юноша шел по берегу моря, находил бутылку, откручивал крышку и начинал пить, уставясь на Николая своим серым взглядом.

Словно очнувшись от забытья, провоцируемого после бессонной ночи сильной усталостью, Николай с трудом заставил себя тронуться с места.

Вскоре он уже выходил из машины в знакомом дворе. Он медленно открыл дверь подъезда и стал осторожно подниматься по лестнице. Он шел крадучись, прислушиваясь к каждому шороху и нечетким голосам. С улицы долетал отдаленный шум перегруженного машинами Большого проспекта.

Едва Николай добрался до четвертого этажа, как тут же заметил, что дверь в квартиру приоткрыта, а из щели пробивается струя приглушенного света. Николай, как в первый день своего приезда на Ждановскую, бросил взгляд на цитату из Данте, нацарапанную на стене слева от двери. Ее попытались стереть, но два слова все еще можно было разглядеть: «Оставь надежду...»

Николай тихо приоткрыл дверь. Он прислушался: внутри было тихо, ни шороха, ни голосов. Он на цыпочках пробрался в прихожую и стал медленно продвигаться в сторону гостиной. Со стен на него настороженно смотрели Михаил Горбачев, Рональд Рейган, Константин Черненко, Юрий Андропов. Они молчали, но как будто силились предупредить о чем-то важном. Виктор Цой и Сергей Курехин весело посмеивались, глядя ему вслед.

Он уже завернул за угол, чтобы подойти к рабочему кабинету Волкова, как вдруг почувствовал что-то похожее на взрыв в своей собственной голове. Кто-то со всей силы ударил его по затылку чем-то тяжелым и, по-видимому, острым. Когда Николай медленно опускался на пол, скользя ладонями по холодной стене, он заметил, как какой-то человек тихо, не спеша удалялся по направлению к входной двери. Сознание отключалось. Николай провалился в темный и бесконечно пустой колодец неподвижности.

Там, внутри, он лежал посреди бесконечной дороги. Мимо него проходили тысячи теней. Он видел, что к нему подошел какой-то человек, опустился на корточки и долго разглядывал. Николай сделал над собой усилие и вгляделся в лицо этого незнакомца. Оно постепенно становилось четким, хорошо различимым. Это был Вениамин Волков. На вид ему можно было дать не больше тридцати пяти. Он долго смотрел на Краснова неприятными, злыми глазами.

– Ну что ты все ищешь? – тихо спросил Волков. – Ищешь, ищешь, и все зря. Не нужно копаться в прошлом. Не нужно пытаться найти виноватых. Это пустое. Это никому не поможет. А вот навредить может очень многим.

– Это же я делаю для вас, – с трудом проговорил Николай.

– Для меня? – удивился Волков. – А я просил тебя?

Волков опустился еще ниже и посмотрел Николаю в самую глубину глаз. Николай видел, какого цвета его радужные оболочки, видел цвет его кожи, видел щетину, проступающую на подбородке. Он почувствовал острый, горький запах сигарет. У него были густые ресницы и брови.

– Я повторяю тебе, – прошептал Волков. – Это никому не поможет. А вот навредить может очень многим.

Писатель медленно встал и пошел прочь. Николай все лежал, у него не было сил подняться. Неожиданно все вокруг стало разъедающе светлым. Появился огромный зрительный зал. Краснов понял, что лежит посреди сцены и на него смотрят зрители. Вдруг они заорали как безумные и зааплодировали. В толпе он отчетливо увидел лицо Вити Некрасова. Он стоял неподвижно и молчал. Лицо его выражало особую, буквально ослепляющую грусть. Николай зажмурился. Когда он снова открыл глаза, Вити уже не было – лишь бесновались разноцветные маски толпы.

Вокруг себя Николай разглядел музыкантов. Он узнал Курехина, Цоя, Федорова, Гребенщикова... За ними, почти неслышно прикасаясь тонкими палочками к ударным инструментам, подпрыгивал Густав Гурьянов. У самой рампы лежал странный предмет, похожий на соединенный воедино огромный плакат, точнее, три плаката, наклеенные друг на друга.

Вот первый, самый верхний, на котором был изображен Ленин в кепке, медленно отшелушился и упал в сторону зрительного зала. Люди подхватили его и разорвали на куски. Затем отслоился второй плакат с изображением Сахарова. Академик отделился от изображения, сел, облегченно вздохнул, снял очки и протер их салфеткой. Затем он встал с плаката и медленно пошел за кулисы. Наконец из третьего плаката показался Гаркуша. Он потянулся, махнул рукой в сторону Курехина и Федорова, провел ладонью по желтому ирокезу. Встал, передернулся и стал скакать по сцене, делая пируэты. На его пиджаке громко позвякивали медали времен Второй мировой войны. Гремела музыка, зрители орали, но Николай отчетливо слышал грохот этих орденов и медалей. Грохот буквально бил по нервам, разрывал голову, словно взрывы гранат.

* * *

Николай очнулся от того, что кто-то тряс его со всей силы за плечи и что-то кричал. Сначала крики долетали откуда-то издалека, но постепенно становились четкими, хорошо различимыми и болезненно громкими. Также начал прорисовываться облик того, кто кричал. Николай вытаращил глаза, хотел разглядеть человека, но все расплывалось. Фигура то проявлялась, то погружалась в темноту.

– Николай Викторович! Вы меня слышите? – кричал незнакомец.

Николай пытался протягивать руку к неизвестному, но тот словно был соткан из призрачной материи – расплывался, распадался на множество квадратов, кругов и треугольников.

– Это я. Даня. Вы не видите меня?

– Даня? – прошептал Николай. – Даниил? С телевидения?

– Да.

Теперь Николай действительно увидел Даниила. Тот стоял перед ним на коленях.

– Вас кто-то ударил? На полу кровь. И голова у вас в крови...

– Подожди, – прохрипел Николай. – Не ори ты так... Больно. По мозгам бьет.

Николай попытался приподняться. Даниил, держа его за плечи, помог сесть и прислониться к стене. Николай открыл глаза и пристально посмотрел на Даниила. Теперь он его видел отчетливо. Теперь он узнал его. В сознание впивались яркие краски на его футболке – красный, желтый, синий, розовый. Николай опять закрыл глаза.

– Вам плохо? Может, вызвать «Скорую»?

– Нет. Ни в коем случае, – запротестовал Николай. – Они меня заберут, работа застопорится еще на неделю. Мне нужно закончить... буквально сегодня-завтра.

– Хорошо. Тогда я принесу мокрое полотенце и поищу бинты. Если нет, сбегаю вниз, тут аптека за углом.

– Давай.

Даниил поднялся и отправился в сторону ванной. Николай слышал, как парень возится с полотенцем, тем самым, которым он накануне вытирал руки и лицо, слышал, как из крана с шумом полилась вода. Наконец Даниил вернулся и приложил мокрое полотенце к затылку Краснова. Николай немного поежился. Боль была сильной, но терпимой.

– Кровь остановилась, – сказал Даниил. – Видимо, задета только кожа.

Николай кивнул в ответ.

– Пойду поищу бинт и йод.

– Посмотри на кухне в ящиках.

– Хорошо. Если что, позвоним Василисе Вениаминовне.

– Нет. Не надо. Если что, сходишь вниз, в аптеку.

– Да...

Даниил направился на кухню, но Николай вдруг окликнул его:

– Постой! А как ты тут оказался?

Даниил застыл в нерешительности. Казалось, вопрос застал его врасплох, но он скоро собрался, посмотрел на Николая и тихо сказал:

– Дверь была открыта... Меня прислал Исаев. У меня новости для вас. Плохие новости.

– Не сомневаюсь.

– Ладно. Сейчас забинтую вам голову, потом расскажу.

– Ну, давай...

Даниил скрылся в конце коридора. Где-то вдали, очень далеко, как виделось Николаю, загорелся свет. Он переливался то голубоватыми, то розовыми оттенками. Краснов все смотрел и смотрел на эту светящуюся точку. В голове все ходило ходуном. Он никак не мог собраться с мыслями. Перед глазами маячила одна и та же картинка. Он падает, руками скользит по стене, а слева, в сторону входной двери, медленно уходит высокий, широкоплечий незнакомец. Николай точно запомнил, что, кроме продолговатого предмета, похожего то ли на монтировку, то ли на биту, в его руках ничего не было. Еще он припомнил, что тот оглянулся, но потом Николай окончательно потерял сознание, и все погрузилось в кромешную темноту.

Когда-то давно, в конце 1980-х, слушая песни Цоя, Кинчева, Бутусова и Гребенщикова, он питал иллюзии, что, вырвавшись из лап советской действительности, преодолев тиранию единого мнения так называемого народа или, попросту говоря, толпы, он, а вместе с ним и все те, кто так жаждал этой свободы от условных «мы вместе», обретет наконец тот самый сокровенный покой, который позволит ему сосредоточиться, позволит прислушаться к чему-то, что предназначено только для него одного. Но не тут-то было. Тирания или диктатура толпы, этой болезни народа ХХ века, после 1990 года стала еще более беспощадной, чем раньше. И речь шла не только о непременной обязанности примкнуть к одному из враждующих лагерей – патриотов или либералов. Этих извечных гвельфов и гибеллинов. Это, прежде всего, была тирания общества потребления. Все должны были либо продавать, либо покупать, либо брать кредиты, либо выдавать их, либо рекламировать товар, либо его производить. Все должны были соответствовать определенному штрихкоду.

Люди превратились в товар, в покупателей товара, в рекламщиков товара. И каждого, кто жил в этом обществе, рассматривали только либо как бренд, либо как ширпотреб, либо как производственный брак. Любое особое мнение, любой парадокс воспринимались этим обществом потребления как несоответствие качеству, несоответствие ГОСТу.

Николай понял, что, когда занялся делом Волкова, который, как выяснилось, не соответствовал никаким стандартам, когда проникся и стал тонуть в его судьбе, как в непроходимом болоте, Краснов прекратил быть идеальной машиной по производству фильмов, он сломался, стал представлять угрозу общему процессу работы телевидения. Исаев испугался. Исаев, возможно, стал задумываться о замене его на кого-то другого, как механик, который заменяет сломанную деталь станка на новую. Ему нужен был стандартный общепринятый общественный образ Волкова, а не тот, что скрывался где-то там, в глубине, в закоулках этой квартиры...

Спустя какое-то время Даниил вернулся, держа обеими руками продолговатый белый ящик. Он присел перед Николаем на корточки.

– Как ни странно... Аптечка... – сказал Даниил.

– А что странного?

– Да так... Мне все кажется, что Вениамин Волков – не человек.

– А кто же? – Николай через силу хихикнул.

– Не знаю... Все эти писатели прошлого напоминают мне то ли памятники, то ли каких-то несуществующих в реальности персонажей со старых фотографий. Они как будто неживые.

– Неживые?

– Да. Бронзовые памятники.

– Но Волкову еще никто памятник не поставил.

– Вот увидите – поставят.

Николай приподнялся. Даниил достал из аптечки бинт и стал его разматывать.

– Нет, друг, – отозвался Николай. – Мне Волков кажется именно живым.

– Живым?

– Да. Он словно и не умирал вовсе. По-прежнему бродит по этой квартире. Наводит меня то на одну деталь, то на другую.

– Забавно... А вот у меня к писателям, художникам и прочим деятелям искусств какое-то неопределенное отношение.

– Какое же?

– Ну, как вам объяснить... Со школы нам вдалбливают их биографии, словно сваи вколачивают или гвозди молотками вбивают. Пушкин! Толстой! Достоевский! Тургенев. Бам-бам-бам... Вот когда просто читаешь их, все встает на свои места, они словно бы сразу оживают. А как учителя за них берутся, так все... хочется бежать подальше от этих мрачных привидений на постаментах. Мертвых... Холодных... Давно утративших актуальность...

– Ты не прав, дружище. Хочешь быть классным журналистом, читай этих писателей. Только именно их и читай. Не чужие интерпретации. И не только тех, кого назвал. Как можно больше читай. В этих самых текстах – их плоть и кровь. Они самые живые из всех живых. Поверь мне. Я многих живых повидал за свой век... И много мертвых...

Даниил уставился на Николая своим пытливым взглядом.

– Странно... – сказал он. – Сам не понимаю почему, но я вам верю.

– Ну давай, перебинтовывай меня... Пока я окончательно не вышел из строя.

Даниил открыл баночку с йодом, смочил вату и как следует продезинфицировал рану. Затем наложил на рану кусок марли и стал перебинтовывать. Его бледное лицо с веснушками на щеках и переносице то приближалось, то удалялось. Николай смотрел на него и чувствовал, как постепенно приходит в себя.

Как только Даниил закончил перевязку, Николай попытался подняться с пола. Одной рукой он держался за стену, другой опирался на руку Даниила. В голове что-то тикало и хлюпало. Перед глазами скользили черные змейки. Он то открывал, то закрывал глаза. Когда полностью выпрямился, то чуть было снова не упал на пол. Даниил крепко схватил Николая за руку и посмотрел ему в лицо. Тот стоял с закрытыми глазами и шатался.

– Может, все же «Скорую» вызовем? – спросил Даниил.

– Даже не думай, – прошептал Николай. – Пока не увижу, что там творится в кабинете Волкова, не успокоюсь. Мне нужно найти кое-что.

– Что найти?

– Да так... Сейчас отдышусь. Ты скажешь, что там хотел Исаев, и пойдешь восвояси.

– Нет. Я не оставлю вас.

– Я сказал, пойдешь, значит, пойдешь. Помоги мне. Давай дойдем до кабинета.

– Это куда?

– Налево.

Даниил придерживал Николая за руку. Они медленно приближались к кабинету писателя. Дверь была закрыта. Когда они подошли вплотную, Николай толкнул дверь, которая со скрипом растворилась. Даниил и Краснов застыли от изумления. В комнате все было вверх дном. Книги, которые еще вчера стояли ровными рядами на полках библиотеки, валялись на полу огромными разрозненными кучами. Из стола были выдвинуты все ящики. Их содержимое тоже валялось на полу. Там же Николай разглядел красивую зеленую лампу, старинный чернильный прибор, а также папки, которые он осторожно просматривал все эти два месяца. На полу валялись и тетради, в которые Волков записывал размышления о встречах с маньяком Радкевичем. Одним словом, вся комната превратилась в хаос, в огромную кучу, в эклектику из мыслей Волкова, фактов его жизни, моментов, связанных с его семьей и его окружением.

Краснов прислонился к стене и тяжело вздохнул.

– Неужели этот тип меня опередил? – в отчаянии прошептал он.

– Кто? Тот, что ударил вас? – спросил Даниил.

Николай открыл глаза и пристально уставился на Даниила:

– Так. Что там хотел Исаев?

– Он просил все закончить к завтрашнему дню. Просил завтра начать монтировать и озвучивать фильм. Иначе он передаст все собранные материалы другому, и фильм будет выпущен без нашего участия.

– Сильно сказано...

– Что вы собираетесь делать?

– Что-что... Выполнять приказ начальства...

Даниил ухмыльнулся:

– В таком-то состоянии?

– Да... Ну ты иди... – сказал Краснов. – Мне еще нужно тут кое-что завершить.

– Нет. Я не оставлю вас.

– Я сказал, иди. Не спорь. Мне не до споров.

Даниил еще раз пытливо взглянул на Николая, но, убедившись в его непреклонности, нехотя развернулся и побрел в сторону прихожей.

– Подожди, – сказал Николай. – Провожу тебя и закрою дверь.

Проходя по коридору, Даниил с интересом разглядывал «фрески», составленные в конце 1980-х Волковым. Для него многие из этих лиц ничего не значили, ни о чем не говорили. Он все время спрашивал Николая: «Кто это?» – показывая то на Курехина, то на Ельцина, то на Горбачева, то на Рейгана.

– Ну ты, брат, даешь! – удивлялся Николай. – А еще в журналисты собрался.

– А что, они известные личности?

– Ну как бы да... Если бы их не было, возможно, и нашей нынешней реальности тоже бы не было. Давай. Учись, студент.

Даниил что-то буркнул на прощание, открыл дверь и прошмыгнул на площадку. Через открытое окно на лестнице долетали сигналы машин.

Николай закрыл дверь, повернулся и буквально замер от удивления. На том месте, где еще вчера висел тройной палимпсест, составленный из изображений Гаркуши, Сахарова и Ленина, зияла огромная дыра. Кто-то вырвал это тройное панно, а на его месте осталась голая стена и кусок древней как мир газеты с фотографией, на которой трактористу, стоящему около трактора, какой-то человек в широком пиджаке вручал букет цветов. Все трое – и Ленин, и Сахаров, и Гаркуша – словно разорвали сковывающие их бумажные рамки и сбежали из этой пустой квартиры, вырвались наружу, растворились в неизвестности.

Николаю стало не по себе. Но он постарался собраться и заглушить это неприятное ощущение, соединяющее чувство реальности и мистики. В памяти возникли видения, в которые он погрузился, когда упал, оглушенный ударом. Он вспомнил сцену и пляшущего Гаркушу, вспомнил, как Сахаров уходил куда-то за кулисы и как публика рвала на части плакат с изображением Ленина. Николай еще раз посмотрел на дыру, на изображение счастливого тракториста, на букет цветов и медленно побрел в сторону коридора.

Когда он дошел до кабинета Волкова и протиснулся внутрь, то какое-то время стоял в нерешительности, глядя на безнадежно огромные кучи книг, тетрадей, фотографий, ручек, карандашей и множества других предметов, в основном изготовленных из бумаги. Он подумал, что перед ним лежит огромный бумажный мир – и не просто книги, а их авторы, те, кто их написал. Они были свалены один на другого, лежали словно в обмороке. Вот из-под Толстого выглянул Достоевский, за ним показался Тургенев, дальше Лесков, потом Пушкин, Лермонтов, Баратынский. Дальше бумажные прямоугольники и квадраты превращались в Гёте, Шиллера, Гюго, Золя, Диккенса, Бальзака, Дюма, Бодлера, Пруста... Превращения не прекращались. Комната наполнялась телами, множеством обездвиженных тел. Николай тер руками лицо, тряс головой, но видения не исчезали. Они лежали с открытыми неподвижными глазами и молча смотрели на него.

Вот недалеко от правой ноги Артюра Рембо он разглядел ту самую фотографию, на которой человек в берете пил квас. Картинка начинала оживать. Тела писателей растворялись в воздухе. Зато появлялась огромная желтая бочка. У крана сидела тучная женщина, подносила к темно-коричневой струе прозрачную кружку и наливала квас. К ней подходили люди, брали кружки, шли в сторону опустевших книжных полок и растворялись в темноте. Человек в берете все пил и пил свой нескончаемый квас и хитро смотрел на Николая.

Краснов решил не отвлекаться на этот пристальный, буквально сверлящий его насквозь взгляд и попытался осмотреться вокруг. Он искал письмо. Обязательно желтое, в конверте с марками – старое, потрепанное... Но ничего не находил. Все было напрасно. Понимая, что теряет силы, он повернулся, вышел в коридор и побрел в сторону комнаты Александры Генриховны.

Комната была пуста. На полках – ни одной книги, все они, как и в кабинете Волкова, валялись на полу. В шкафу – ни одного предмета гардероба. Только внизу сиротливо стояла уже знакомая красная туфелька.

Он направился в комнату Василисы. Там тоже было пусто и тихо. Плюшевые зайцы, коты, медведи, резиновый Микки-Маус смотрели на него удивленно, словно не понимая, что он хотел найти здесь, среди детских раскрасок и коробок с давно засохшим пластилином. Он постоял какое-то мгновение, раскачиваясь из стороны в сторону. Затем собрал последние силы и побрел в сторону гостиной. Перед глазами все расплывалось. Голова была словно чугунной – тяжеленной и горячей.

Он вошел в гостиную, включил свет и с сожалением понял, что и здесь взломщик не терял времени даром. Все содержимое книжных полок валялось на полу, диван был немного сдвинут. Старая чашка лежала в углу, от нее откололась ручка. Бутылку с недопитым портвейном отшвырнули в другой конец комнаты. Клетчатое одеяло было расстелено на полу, словно ковер.

Николай понимал, что теряет сознание. Он еле стоял на ногах. Перед глазами все скользило и переворачивалось. Он сделал несколько шагов в сторону дивана. В этот момент что-то щелкнуло в голове, да так сильно, что ему показалось, как он буквально услышал этот щелчок. Он обхватил голову руками и рухнул на пол, уткнувшись лицом в уголок одеяла.

32

Он открыл глаза, как ему показалось, буквально через пару секунд после того, как упал. В комнате было тихо. Он поднял голову и с удивлением заметил, что книги, которые только что были разбросаны по полу, уже стояли ровными рядами на полках. Аккуратно сложенное одеяло и «Москва-Петушки» занимали свои привычные места на диване. Бутылка с портвейном была чистой, как будто новой, только что купленной в магазине, стояла рядом с диваном, у одной из ножек. Рядом с бутылкой лежала перевернутая чашка, из нее вытекал кофе, явно горячий, еще дымящийся, рядом образовалась небольшая коричневая лужица, похожая на кровь.

Николай повернул голову и онемел от неожиданности. Рядом с ним, буквально в нескольких сантиметрах, лежал какой-то человек. Он не издавал ни звука. Николай не слышал ни дыхания, ни стонов. Тело этого человека было неподвижным, словно затвердевшим. От него отчетливо веяло особым ледяным холодом. Николай пригляделся и тут же как ошпаренный вскочил на четвереньки. Человек был мертв.

Николай подполз поближе, стал приглядываться. Перед ним лежал Вениамин Волков. Он узнал его. Его тело было расположено именно в том месте и в той позе, в какой многие годы назад его нашел участковый и один из его друзей, забивший тревогу. Краснов много раз возвращался к той старой фотографии с места обнаружения его тела и буквально запомнил изображение наизусть.

Он придвинулся совсем близко, стал вглядываться в застывшее лицо писателя. Глаза были то ли карими, то ли темно-зелеными. В них отражалась какая-то бесконечная, непреодолимая грусть. Лицо все еще было розовым, но уже покрывалось сероватым налетом смерти. Губы были приоткрыты. На пол изо рта стекала тонкая темно-коричневая струйка слюны, смешанной с кофе.

Николай повернул голову и посмотрел на левую руку Волкова. Она тянулась в сторону дивана. Указательный палец словно хотел обратить его внимание на что-то скрытое в темноте. Николай стал приглядываться и тут, под самым диваном, разглядел белый лист бумаги, самый его краешек. Он тут же подался вперед, просунул руку в щель, между сиденьем и полом, и вытащил листок.

Прислонившись спиной к дивану, Николай развернул листок. Он то и дело поглядывал на мертвое тело Волкова, как будто надеялся (или, скорее, боялся), что он возьмет да и очнется. Но ничего подобного не происходило. Писатель лежал неподвижно, постепенно остывал, становился похожим на бронзовый памятник, какие стоят на площадях перед зданиями мэрий – с вытянутой рукой, указывающей путь в светлое будущее.

Николай опустил глаза и посмотрел на лист бумаги. Это было письмо. В правом верхнем углу была зафиксирована дата – «1.09.1998», чуть ниже указан город – «Иркутск».

С первых строчек Краснов понял, что письмо было написано Андреем Огневым. Это было то самое письмо, о котором прошлой ночью ему говорил Шахов. Последнее письмо.

Николай оторвался от чтения и посмотрел в ту сторону, где лежало тело Волкова. Оно все еще было там, но стало едва различимым. Оно растворялось, исчезало, словно мираж. Николай закрыл и снова открыл глаза. Тело вибрировало, излучало розово-голубой свет, расплывалось в полумраке. Вот он увидел тонкую конструкцию скелета, череп, истлевшую одежду. Тело продолжало исчезать. Кофе, вылившийся из чашки, превращался в застывшее, въевшееся в паркет коричневое пятно. Внутри пятна виднелись кристаллики сахара. Николай все смотрел и смотрел на Волкова. Вот постепенно и кости скелета стали совсем тонкими, похожими на проволоку, череп истончался, становился похожим на маску. Наконец, когда тело Волкова совсем стало похожим на галлюцинацию или рисунок на шелковой ткани, оно медленно приподнялось, потянулось, встало и, приплясывая, заструилось в сторону открытой двери.

Николай услышал тихую музыку. Она лилась откуда-то из коридора. Сквозь музыку долетал голос. Николай сразу узнал его. Это был голос мамы. За голосом мамы сквозили другие голоса. Он узнал Василису, узнал голос отца, даже узнал голос Волкова.

– Коля, сынок! – кричала мама. – Ну где же ты? Почему тебя каждый раз нужно так долго звать?

– Коля! – говорил отец. – Иди сюда!

Голоса расплывались, были похожи на журчание воды. Николай поднялся, оставив письмо на полу, рядом с диваном, и отправился в сторону двери, в том же направлении, куда только что вышел призрак Волкова.

Он шел по коридору. Голоса были все ближе и ближе. Дверь в закрытую комнату была приоткрыта. Оттуда лился голубоватый свет. Краснов протянул руку, толкнул дверь. Она отворилась. Посередине комнаты стояла Василиса. Ей было лет шестнадцать-семнадцать. Она была в джинсовой куртке, розовой футболке, джинсах того же оттенка, что и куртка, и белых кроссовках. Она смотрела на него неживым, застывшим взглядом. Длинные светлые волосы были немного всклокочены. Василиса напоминала манекен или большую куклу. Она покачивалась в разные стороны, как будто ее сносило ветром.

Краснов прошел в комнату и направился к Василисе. Он повернул голову в сторону окна и увидел себя в отражении стекол. Ему тоже было не более семнадцати. На нем был черный пиджак с широкими плечами, узкие вареные джинсы, ворот белой рубашки был повязан узким черным галстуком. На голове возвышался разноцветный начес. Волосы торчали в разные стороны.

Он подошел к Василисе и взял ее за руки. Она смотрела на него не моргая, не выражая ни одной эмоции. Откуда-то продолжали доноситься голоса мамы и отца. Комната была пуста. Он стал вглядываться. Там, в окнах противоположного дома, он разглядел маму, потом, в другом окне, увидел отца. Они махали руками, звали его. Он отвернулся, снова посмотрел на Василису. Она казалась совсем холодной, почти мертвой. Он попытался растереть ее руки, но они оставались ледяными.

Наконец он подался вперед, приблизился к ее неживому, уснувшему лицу и осторожно поцеловал в губы. Ее радужки, словно снежинки, начинали оттаивать. На скулы упали капли воды. Она заморгала. Николай увидел, как кожа на ее щеках порозовела. Она улыбнулась и посмотрела на него.

– Ты кто? – спросила Василиса.

– Коля, мы стреляли с тобой в тире. Не помнишь?

– Как же... Помню...

– Потом ты ушла с мертвецом. А я остался...

– Да. Я ушла с мертвецом. А ты остался...

Василиса тихо засмеялась и весело посмотрела ему в глаза. Тут за ее спиной, одна за другой, стали появляться тени. Они медленно становились телами, двигались, перешептывались, толкали одно другое. Николай разглядел Александру Генриховну, совсем молодую, за ней возвышался Константин Волков, чуть дальше стоял Андрей Огнев, а за ним появились мама и отец Николая. Еще он разглядел полупрозрачную тень Вити Некрасова. И где-то, в самом темном из углов комнаты, притаился Вениамин Волков. Николай узнал его. Он пристально наблюдал за ним и Василисой из своей непроглядной тьмы.

Василиса все смеялась и смеялась – не могла остановиться. Тени тем временем продолжали трансформироваться. Тела стали покрываться язвами и струпьями. Стал ощущаться запах гнили. Плоть медленно разлагалась. Николай видел червей, насекомых, мелких грызунов, которые превращали трупы в скелеты. Как только трансформации прекратились, скелеты взялись за руки, закружились и начали медленно приближаться к Николаю и Василисе.

– Что же мы стоим? – спросил Николай Василису.

– А что нам остается?

– Они сейчас расправятся с нами...

Скелеты были все ближе. Они наступали медленно, но неизбежно.

– Они окружают нас, – прошептал Николай.

Василиса оглядывалась и громко хохотала. Николай крепко сжимал ее руки, старался не смотреть на приближающийся хоровод смерти. А тот все плотнее и плотнее сжимал свое кольцо. Вот когда костяшки одной из рук уже потянулись к голове Василисы, Николай почувствовал, как пол стал уходить из-под ног. И он, и Василиса посмотрели вниз. Пол стал превращаться в топь. Он был мягким и все глубже затягивал в свои недра.

Василиса и Николай держались за руки. Скелеты были все ближе и ближе. И вот, когда обоих уже затянуло по пояс, держа друг друга за руку, каждый из них схватился другой рукой за костяшки пальцев скелетов, которые запутались один в другом, переплелись, превратившись в огромную костяную сеть. Вода топи тем временем издала какой-то удушающий хриплый вопль, и Василиса с Николаем обрушились вниз, затягивая с собой и сеть мертвецов. Когда они уже летели в неведомую пропасть, то снизу разглядели там, высоко, на поверхности, Вениамина, Александру, Константина, Андрея, маму и отца Николая. Они стояли и смотрели сверху, как глубина поглощала Николая, Василису и тех мертвецов, в которых они все были перевоплощены и личины которых только что были с них сброшены.

Коля и Василиса летели вниз, все глубже и глубже. Сеть костяшек постепенно становилась все тоньше и тоньше. Наконец она измельчилась до состояния облака, и ее унесло порывом неизвестно откуда взявшегося ветра. Вокруг все прояснялось. Становилось золотисто-розовым. Коля взял Василису за обе руки. Они медленно опускались вниз. Василиса все смеялась и весело подмигивала.

Вот они приземлились прямо посреди огромного желтого поля. На поле колосилась пшеница, плескалась, превращалась в безбрежный океан. Василиса оглядывалась по сторонам и кричала от восторга. Она скакала из стороны в сторону, цепляя колоски кончиками пальцев. В конце концов она дала Коле правую руку, которую он крепко сжал в своей левой руке, и они отправились прямо навстречу огромному диску солнца, которое, словно железный механизм, с грохотом поднималось над темно-синей линией горизонта. На диске виднелись животные, цветы, силуэты людей, птицы, деревья, очертания зданий, машин, самолетов. Каждое видение вспыхивало красным цветом и тут же гасло.

– Как это прекрасно, Коля! – говорила Василиса. – Как же это все прекрасно!

– Да, – соглашался Коля. – Это прекрасно! Это действительно прекрасно!

Они уходили все дальше и дальше. И только бесконечное поле было вокруг них, и только небо – над ними, и только солнце – впереди.

33

Прошло три месяца. Николай вернулся из Сан-Франциско, где провел в прибрежном доме мужа матери чуть больше трех недель. Ему нужно было прийти в себя после больницы и последствий перенесенной травмы, которая оказалась серьезной. Он вроде бы полностью оправился, хотя травма то и дело давала о себе знать – каждый день, ближе к вечеру, начинались неприятные покалывания в затылочной части. Когда он поднимал руку и начинал растирать кожу чуть выше верхнего позвонка, перед глазами непроизвольно вставали сцены того, последнего вечера, проведенного в квартире Вениамина Волкова. Там он пытался найти письмо Андрея Огнева, самое последнее письмо, послужившее причиной сердечного приступа знаменитого писателя, но, так ничего и не отыскав, потерял сознание. Нашли его ночью на том самом месте, где двадцать лет назад обнаружили мертвым Вениамина Волкова.

Даниил поднял тревогу. Исаев, не дозвонившись до Николая, отправился к Василисе. Вместе они вызвали «Скорую» и полицию. Если бы Николай пролежал в квартире до утра, возможно, его бы уже не было в живых.

В сентябре состоялся показ фильма о Волкове. Никаких упоминаний о деле Андрея Огнева в нем не было. Рассказывали о семье писателя, о его творчестве, о деле маньяка Радкевича, даже маньяк Радкевич давал интервью в этом фильме (Даниил, которому после выхода фильма предложили остаться в команде Краснова ассистентом, ездил в колонию по заданию телевидения вместе с Артемом Абрамовым).

В фильме много раз появлялся Константин Волков. Он вспоминал брата, маму, отца, вспоминал послевоенные годы. Рассказывал о том, как арестовали и расстреляли отца в начале 1950-х. О Вениамине он говорил комплиментарно, обдуманно подбирая каждое слово. Василиса вспоминала о детстве, о том, как ездила с отцом на прогулки в Павловск и Пушкин, как он приобщал ее к чтению литературы. Все, что могло нарушить тот порядок, который уже сложился вокруг фигуры Волкова, было опущено. Безупречная конструкция под названием «Вениамин Волков» была сохранена и защищена от вандалистских поползновений Краснова.

В титрах Краснов значился режиссером фильма, хотя от его труда не оставили практически ни одного кирпичика. Когда состоялась премьера, он лежал на больничной койке и безэмоционально воспринимал происходящее вокруг. Вскоре после юбилея брата Константин Волков получил правительственную награду за вклад в развитие науки и образования, а самому Вениамину Волкову был заложен памятник, который должен был появиться перед его домом на Ждановской набережной примерно через год с небольшим.

* * *

Николай вернулся в Петербург, когда осень уже плавно перетекала в зиму, но дни еще стояли солнечные. На следующее же утро после приезда он отправился к Василисе. Когда они вдвоем шли по коридору ее квартиры в гостиную, он увидел Александру Генриховну. Она сидела в своей комнате все в той же застывшей позе, молчала и смотрела в окно. Там, под порывами ветра в Михайловском саду, сгибались деревья, на небе быстро плыли облака, солнце то заходило, то выглядывало, обрызгивая своими золотыми красками купола Спаса на Крови.

Глядя на эту пожилую женщину, Николай, сам не понимая почему, вспомнил о своих часто возникающих в последнее время мыслях – сделать фильм о ленинградских рок-музыкантах конца 1980-х. Ему часто снилась сцена из фильма «Игла». Та самая, когда к Цою подходит некто темный, незаметный, в шляпе, просит прикурить и бьет его ножом в живот. Неизвестный закуривает, протягивая к своему лицу слабеющую руку Цоя. Уходит. Цой сначала опускается на заснеженную землю, но все же находит в себе силы, поднимается и медленно бредет по освещенной фонарями аллее. Куда-то вперед, в неизвестность.

Он не думал снимать фильм именно о Цое. Он просто хотел снять фильм о том времени. Словно хотел докопаться до сути – что же он там упустил? Что же он оставил там, что не давало до сих пор покоя? Не было ли это с его стороны тоже восхищением, удивительной мечтой, которая впоследствии привела к войнам, гибели людей, воровству, обнищанию, народному возмущению, бесконечным революциям, которые охватывали теперь не только Россию, но уже практически весь мир?

Николай в последнее время все отчетливее ощущал эту неустойчивость, эти колебания, эти бесконечные нарушения реальности. Все это происходило попутно тому, что он привык считать буквальной реальностью.

Люди меняли мнения, люди лгали, люди, возможно, порой говорили правду. Предметы меняли облик, продукты портились, деревья то зеленели, то желтели, то становились белыми. Стены домов то трескались от жары, то были залиты потоками воды. Вода в Неве то медленно текла, то застывала.

Раньше он сам попадал то под влияние мамы, то под влияние отца, то друзей по классу, то под влияние Нины. Сегодня же он оказался совсем один. Он впервые ощутил свою субъективность или даже субъектность. Нет, не то самое ложное ощущение солипсизма, что ты никому ничего не должен, а именно осознание самого себя, принятие того, что ты действительно существуешь, что ты живой, что ты не часть чьей-то иллюзии или игры. На него впервые никто не влиял.

Он ощущал, что Волков был для него каким-то особым примером. Он не старался влиять. Он только показывал. Николай сам расшифровывал то, на что ему указывал Волков. Николай понял, что Волкову удалось отделиться от бесконечной цепочки зла. Он вырвался. Он преодолел и деда, и отца, и брата, а возможно, и многих других, кто был до всего. Он стал отдельной личностью – сингулярностью. Той самой, рожденной совсем не здесь. Он осознал, что подобное приземляющее, не дающее подняться над землей влияние существует. В своих книгах он показал человека-объект, человека-жертву. Он предупредил о самом главном – о том, что человек может и, возможно, должен найти самого себя – как в толпе, так и в запутанных комнатах самого себя. Должен – чтобы не стать объектом.

И Андрей Огнев был таким же, как Волков. Он тоже это понял. Хотя они были друзьями, любили друг друга, они смогли оторваться друг от друга, стать самими собой, но одновременно и создали друг друга. Каждый из них ушел, оставив после себя тот самый мостик, о котором говорил Ницше, тот самый мостик, над которым долгие годы размышлял Андрей. Андрей помог оторваться и пойти по мосту Вениамину, а Вениамин помог это сделать самому Андрею. Они спасли друг друга. Они стали больше, чем просто тела, оживляемые физиологией. Они стали – душой.

И теперь он, Николай Краснов, ощущал их буквально. Они были живыми. Они были бессмертными. Книги, созданные Вениамином, а также всеми теми, благодаря кому они были написаны, помогали и Николаю почувствовать прочность. Осцилляция (между только земным либо только неземным, между только прошлым или только будущим) уходила, растворялась. На ее месте возникал твердый дуализм – соединение идеального и материального, трансцендентного и земного. Восприятие мира – как Всего, как единого. Он чувствовал эту новую силу. И только от него самого, от Николая Краснова, зависело, сможет ли он стать таким же, как они. Сможет ли он пройти по тому самому мосту, осознавая, что идет сам, в то время как рядом одновременно идут и другие? Сможет ли он оставить после себя своего Сверхчеловека?

* * *

– Администрация Петербурга выкупила у меня квартиру отца, – сказала Василиса, разливая чай в гостиной.

– И что теперь там будет?

– Музей.

– Интересно... А что-нибудь там нашли, что-нибудь особенное? Не знаете?

– Вы о письме? – спросила Василиса, передавая Николаю чашку.

– Да.

– Нет. Ничего не нашли. Была там пара листов, видимо, с планами отца написать новый роман... Я так поняла, что он хотел написать о себе, о дяде Константине, о дедушке, об Андрее Огневе. Еще о той девочке из Ташкента... Помните?

Николай кивнул в ответ.

– Хотел эту книгу сделать завершающей, – продолжила Василиса. – Провести цепочку через нашу семью. Я нашла там запись о себе. Он называл меня «дочерью Андрея Огнева, которая по чистой случайности родилась от него».

Василиса грустно улыбнулась.

– Вас это расстроило? – спросил Николай.

– Ничуть. Я и так это знала. Да. Я всегда знала, что он так думал. Это всего лишь еще одно подтверждение. Он болел этим. Он умер из-за этого. Тот, кто написал анонимку на Андрея, в итоге убил моего отца. Это медленное убийство, которое совершалось в течение многих десятилетий. Это что-то вроде замедленной химической реакции, которая в определенный момент обязательно закончится тем, чем и должна закончиться.

– Но кто же это был, Василиса?

Она пристально посмотрела на него:

– Не знаю. И никогда не узнаю. Это все, кто был рядом, и одновременно никто из них...

Николай взял чашку и уставился на темно-коричневую поверхность колышущегося чая, над которым поднималась едва заметная струйка пара. Перед глазами возник образ того безликого человека с крепкими мускулами, который, ударив Николая по голове, медленно уходил в сторону двери. Удалось ли ему забрать то письмо? Что было в том письме? Удалось ли ему уничтожить следы этого невидимого и бесконечного преступления, совершенного неведомо кем? Все это теперь навсегда осталось зыбкой, противоречивой неизвестностью. А самое главное, преступлению этому еще было суждено продолжаться и продолжаться, даже если сам преступник и его жертва давно покинули этот мир.

– Я все хотел спросить... А кем был тот человек с фотографии? Тот, что пил квас?

– А... – улыбнулась Василиса. – Его фамилия Михайлов. Я это помню точно. Он был музыкантом. Кажется, альтистом. Работал в Мариинском, то есть тогда Кировском. Лично знал того артиста балета, который покончил собой. Собственно, он и рассказал отцу эту историю, посвятил в детали. С него, можно сказать, все и началось. Настоящая литературная судьба отца.

– И где он сейчас?

– Он давно эмигрировал. Еще в конце 1980-х. Куда-то в Германию или Америку. Не помню.

Краснов сосредоточенно посмотрел на Василису.

– А ту запертую комнату открыли? – поинтересовался он.

– Нет. Что-то мешает изнутри. Откроют. Когда-нибудь откроют.

– Да... Странное что-то творится с этой комнатой, – усмехнулся Николай, делая глоток.

Василиса улыбнулась в ответ.

– А что же там было раньше? – спросил Николай. – Может, скажете? Ведь теперь все позади...

– Позади? Вы так думаете? – хитро прищурилась Василиса.

– Конечно... В каком-то смысле – да.

– Там была комната моей бабушки. Она жила в ней с того самого дня, как расстреляли деда. Сами понимаете, меня еще не было на свете. Потом, когда я родилась, она практически не выходила оттуда, погрузилась в свои воспоминания, дверь почти никогда не открывала и не позволяла заходить туда. При этом, если вы помните, дедушка обходился с ней весьма бесцеремонно и вообще был неоднозначной личностью. А она, оказывается, его любила. Да так сильно, что после его расстрела ее жизнь практически остановилась. Когда бабушка умерла, отец не раз запирал меня в этой комнате из-за какой-нибудь провинности. Я сидела там часами и боялась пошевелиться. Мне все мерещились какие-то тени... какие-то мертвецы... скелеты... чудовища... Чего только не приходит в голову в детстве.

Василиса ненадолго прервалась, затем продолжила:

– А деньги, которые выдало государство за квартиру, частично пошли на обучение Игоря. Он уехал в Германию вместе с Артемом.

– И что же Игорь? Доволен?

Василиса улыбнулась:

– Не знаю... То жалуется, то говорит, как все круто. Замечает, что в Европе люди тоже переезжают из страны в страну в поисках лучшей доли. Тоже протестуют. Тоже вечно чем-то недовольны. И ценности все те же, что и у нас, – материальные... Банки, кредиты, торговые центры, скидки, распродажи. Все как здесь... Он изучает математическую лингвистику, искусственный интеллект. Но и философию не оставляет. Ездил в Париж слушать лекции того философа. Он преподает в Сорбонне. Игорь говорит, что не совсем с ним согласен. По поводу того, что Бог еще не родился. По его мнению, Бог либо рождается множество раз, обновляется, либо существует изначально и бесконечно. Если, мол, человек считает, что Бог умер, то он как бы отрицает самого себя, ибо Бог создал мир, в котором живет человек, значит, и самого человека в этом мире. А человек, созданный Богом, создает Бога своими же мыслями. Это взаимодополняемый процесс. Остановить его невозможно. Этот вечный процесс (Всего и Всех) и есть Создатель, вечный, бессмертный Бог. А если человек отрицает бесконечную жизнь Бога (неотъемлемой живой части созданного им же творения), то и мир, в котором живет человек, либо ущербный, утративший жизненную силу (пустышка, симулякр), либо Творец, который его создал, умер вместе с тем миром, в котором живет человек, творящий Бога своими же мыслями. Значит, тогда и человек не существует. Но... Это лишь восприятие тех людей, которые так считают. Которые не создают, а убивают Бога своими мыслями (одновременно, кстати, подтверждая этим мыслительным актом его неизбежное существование). Другие же люди – это другие, как он говорит, вселенные. Они думают иначе. Их мир существует. И Бог жив – в них самих и в мире, который он создал... Их скорее интересует, зачем Бог создал мир и кто стоит за Богом?

– Да. Красивая теория... Эти его люди-вселенные напоминают планеты Маленького принца у Сент-Экзюпери. Я же вам говорил. Пусть сам все поймет.

– Я тоже так решила. Это его жизнь. Что бы я ни сделала – запретила бы, не запретила бы, – я в любом случае ответственна за последствия. Это неизбежно. Но в данном случае я лишь согласилась с его собственным желанием.

– Да. Это его жизнь.

– А что с Верой? – с тревогой в глазах спросила Василиса.

– Мы перевели ее в другую школу.

– А та девочка поправилась?

– Уже вышла из больницы. Вроде бы пока все благополучно. Должен состояться суд, чтобы определить размер компенсации. Но я готов заплатить сколько нужно.

– Да... Страшная история... Что творится с нынешними детьми...

– Да ничего нового. Все идет с человеком так, как во все времена. Вот только само время стало другим. А человек – частица времени. Вибрирует, перемещается по его волнам, меняется в зависимости от заданного направления, ловит сигналы...

– Так каким же оно стало?

– Сложно сказать... Во всяком случае, это не то время, в которое так хотелось бы попасть.

Василиса смотрела на Николая во все глаза:

– Да. Вы правы. Это совсем не то время. Мы словно промахнулись... Или все неправильно поняли...

Она встала, прошла к книжным полкам и взяла какую-то книгу в яркой обложке. На ней был изображен человек, чье лицо было перечеркнуто увеличенным в размере перочинным ножом. Вернулась к дивану и протянула книгу Николаю.

Это был Вадим Радкевич. Книга называлась «Моя версия».

– Они все-таки опубликовали это? – воскликнул Николай, взглянув на Василису.

Она кивнула в ответ.

– Вот еще одно подтверждение моих слов, – тихо сказал Николай, проводя рукой по обложке. – Тогда, в 80-е и 90-е, говоря о том, что мы хотим перемен, мы подразумевали совсем другое... Ведь правда?

Василиса смотрела на него тяжелым, неженским взглядом:

– Да... Мы подразумевали совсем другое. И Петя подразумевал совсем другое, перед тем как уехал в Чечню. И многие другие, кого сегодня нет среди нас, подразумевали совсем другое. Но надо жить... Надо жить дальше... Несмотря ни на что. И вопреки всему, даже той реальности, которую кто-то создал не для нас.

Николай пристально смотрел на нее, она тоже смотрела в его глаза. Он отражался в ее радужных оболочках, она – в его. Потом они оторвались друг от друга, повернули головы и стали вглядываться туда, на тот берег канала.

Николай подумал, что в эту минуту из своей комнаты Александра Генриховна так же молча смотрит в том же направлении.

Солнце опять вырвалось из-за туч, окрасило мозаику на порталах Спаса на Крови в ярко-розовое. Вот оно осветило изображение Девы Марии с Младенцем Иисусом на руках. Иисус улыбался и тянул руки ко всем, кто смотрел на него. Дальше луч заскользил по фасадам и вспыхнул прямо над головой Иисуса в белом одеянии. Иисус поднял руку, благословляя всех, кто направлял взгляд на него. Потом луч завибрировал, засверкал, замер и погас недалеко от изображения распятия.

Затем солнце стало пробираться сквозь стены и окна собора. Оно отыскало небольшое окошко, пролилось внутрь и потекло по иконам и мозаикам все дальше и глубже. Там, где луч снова стал твердым и ярко засветился на одной из икон северного киота, стояла в зеленой траве Мария Магдалина. Она была совсем не такой, какой ее изображали итальянские и голландские художники периода Возрождения. Написал ее на рубеже XIX и ХХ веков художник Бодаревский. Она была худенькой, угловатой, в скромном голубом плаще с капюшоном и в коричневом платье. Она вся была погружена в раздумья, стоя перед белым цветком. Цветок тянул к ней свою чашечку и свои листки. Она подалась всем телом к цветку. Это движение вело к соприкосновению, которое – вполне вероятно – могло стать буквальным.