1

Солнце такое яркое, что светит, кажется, даже сквозь стены. Всё остальное как будто полупрозрачное – стол с клетчатой скатертью, чайник, бублики в плетёной корзинке и даже женщина, подошедшая к столу, чтобы разлить чай в небольшое скопление кружек на углу. Женщина широко улыбается и смотрит такими любящими глазами, что взгляд отводить не хочется. Я и не отвожу. Лежу на диване, смотрю внимательно на загорелые щёки с ямочками, на тёмную прядь волос, упавшую на её лицо, потом соединяю в одну линию два взгляда – свой и женщины, – фиксируя эту условную конструкцию. Спустя пару мгновений она, кажущаяся довольно прочной, распадётся – женщина (хотя почему «женщина» – вполне себе любимая жена Вероника) отводит взгляд к двери, откуда, так же широко улыбаясь, вбегает Аринка и всем своим пятилетним весом плюхается мне на живот.

– Папа, пошли ловить ежа!

Мы с Никой прыскаем со смеху. Аринка хмурится.

– Вставай. Ты обещал.

И вот мы уже во дворе, крадёмся на четвереньках мимо кустов смородины. Высматриваем. Найти ежа поздним утром, да ещё на солнце, вряд ли получится, но ведь самый цимес в процессе! Метрах в десяти собрались друзья и родственники. Серёга и Макс, друзья детства, смеясь, ведут беседу с пожилым дядей Витей. Дядя Витя старый, но крепкий. Большой, кряжистый, жилистый – соль земли. Хм, они ведь до этого никогда не встречались? Марина, Вика, Наташа, тётя Люда хлопочут над столом под большой берёзой. То ли дед мой сажал, то ли ещё его отец. Деда не видать, как всегда, бродит где-то по необъятному огороду, а может, и в лес ушёл. Бабушка скромно сидит на деревянной табуретке и молча следит за остальными.

Хорошо-то как! Всё как в детстве, только ещё лучше. Потому что теперь есть Ника и Аринка. А всё остальное так, как было тогда. Беседка в тени тополей. Минутах в двадцати – река, мелкая, но чистая, с крупным песком на дне. Там, на берегу, обязательно вечером нужно развести костёр, а когда совсем стемнеет, идти домой под звёздным небом, хрустя кукурузой, сорванной прямо с поля у дороги.

Идти ещё минут десять. Аринка начинает клевать носом у меня на шее. Свою кукурузу она уже давно уронила. У ворот видно встречающую нас бабушку – в темноте хорошо заметен её белый платок. Ворота не те, что сейчас делают, трёхметровые, с камерами по бокам. Жердь на двух столбах – перешагнуть можно. А забора-то и вовсе почти нигде нет, соседи, если нужно, проходят по нашему двору так же, как и мы по их небогатым владениям. На столе уже наверняка кружки с парным молоком, жамки и чинёнки^[1].

Слева и справа от дома контуры становятся чуть резче и как будто слегка подсвечиваются фиолетовым. Закат? Поздно для него уже... Рябь идёт сразу по всей картинке, которая выцветает, заполняясь голубоватым светом. Всё заканчивается.

* * *

Сколько ни пытайся попасть обратно в сон – никогда не удастся. С естественными, природными снами это ещё возможно, мозг подгонит нужную картинку. С искусственными снами всё немного иначе.

Роман Гончаренко открыл глаза. На него взирал с доброй улыбкой круглолицый Варданян. В руке кружка с кофе. То ли давно на ногах, то ли вообще не спал сегодня.

– Ну как? Доброе утро! – У Варданяна, как всегда, суть вопроса опережала всякие ритуалы вежливости. Темперамент.

– Доброе утро, Валерий Платонович. Можно я тоже кофе сделаю?

– Да, конечно. Не горит. Давай умойся, бери кофе и подходи к нам.

Гончаренко сбросил плед, поправил фирменный комбез с логотипом корпорации «Фабрика снов» и отправился в ванную. Результат, увиденный в зеркале, его удовлетворил, хотя красивым себя Роман никогда не считал. Роста чуть выше среднего, короткие тёмно-русые волосы – ничем, в общем, не примечательная внешность. И всё же было кое-что, обычно выгодно выделяющее Гончаренко из окружающих: он искренне любил улыбаться. И сейчас Роман тоже привычно улыбнулся отражению.

Вот что значит хороший сон. Пережитое ностальгическое счастье даёт заряд на весь день. Работа здесь – это его счастливый билет. Не всегда, конечно, такие сны, как сегодня, на тест прилетают, но в целом обычно сплошной позитив. Он включил самую холодную воду, чтобы как в колодце из сна. Сонливость ушла окончательно. На часах 6:08. Почти час до конца работы.

Минут через пять Роман зашёл к Варданяну в кабинет, на двери которого висела неброская табличка «Начальник отдела тестирования сновидений». Помимо хозяина скромного помещения, там находился и следующий по иерархии начальник – руководитель нескольких отделов, объединённых в управление подготовки сновидений к внедрению, Ярослав Николаевич Зотов. Оба начальника были чем-то похожи друг на друга. Не внешне – высокий, плотный, но подтянутый Зотов выглядел, разумеется, иначе, чем коренастый, пузатенький, хоть и подкачанный, вечно небритый Варданян. Но обоим было лет по тридцать с небольшим, оба были, как говорят, на одной волне, и оба сейчас одинаково доброжелательно смотрели на вошедшего Романа. А тот сел на небольшой диван напротив них и отхлебнул кофе.

– Доброе утро, Роман. Что скажешь? – как всегда, с лёгким налётом интеллигентности поинтересовался Ярослав Николаевич.

– Сон хороший, – начал Роман, наслаждаясь вкусом первого кофейного глотка. – Персонажи подгоняются вообще без нареканий. Я на самом деле, такое чувство, любил там свою жену, дочь.

– А ты не женат? – уточнил Зотов.

– Нет. И детей нет. Так что эта часть хорошо проецируется даже на холостяков. Окружение тоже вполне удачное. Дом не очень подробно прорисовался, а двор, природа – это всё хорошо создалось.

– Ещё у нас этот сон Егор и Лена смотрели, – вклинился Варданян, – они пораньше сдались. У них тоже всё хорошо прошло.

– Единственное замечание. У меня, когда я ворота увидел, возник образ современных ворот. Мне кажется, это лишнее было. Я же как бы в детстве почти, только взрослый, и ворота у меня тоже, значит, из детства, а другие я вроде как и не должен знать ещё.

Начальники задумались.

– Тут какое дело, Роман, – медленно прервал паузу Зотов. – Ворота – это же твоянооформа. В нашем сне её нет. Но! Это интересно. Егор был во сне на даче, там была калитка, и он тоже обратил внимание, что она не похожа на современные. А у Лены что?

– А она в лесу была с семьёй, пикник на поляне. Туда вход без двери был – Валерий Платонович пару раз хохотнул своей шутке.

– Ну что ж. Заканчивайте отчёт, и с этим всё. Про дверь отметим.

Зотов махнул рукой и вышел. Варданян изобразил искусственную улыбку и развёл руками – мол, ты всё понял, занимайся. Роман покинул обитель начальника, прошёл мимо других рабочих мест к своему, где быстро заполнил на компьютере небольшой отчёт с типовыми вопросами и отправил его Варданяну. Уходя из офиса, Роман приветственно махнул Сержу Маркову, который только открывал глаза – он работал по другому графику и уходил на час позже, – спустился с шестого этажа вниз, в холл, и наконец, просочившись через проходную и подмигнув охраннице с суровой нашивкой «Легион», покинул «Фабрику снов».

2

Жил Роман достаточно далеко от конторы, но погода с утра стояла солнечная, для августа нежаркая, поэтому он решил пройтись от Сколкова до Одинцова пешком. Редкие в семь утра прохожие наверняка удивлялись бодрому шагу и вдохновлённому лицу парня лет двадцати пяти. Здесь жизнь начиналась часов в десять-одиннадцать, и на улицах были в основном дворники да дорожные рабочие.

Но Роман шёл бойко и строил планы на жизнь, лишь время от времени останавливаясь, когда замечал что-то интересное: странного жука, пересекающего дорогу, или рано пожелтевший лист на берёзе. Была у него давняя привычка хранить в кармане найденную вещь. Причём обязательно в левом и только одну. Добывая очередную вещицу, Гончаренко доставал из кармана предыдущую и клал на ладонь обе, решая, достоин ли, к примеру, жёлудь заменить голыш. Сейчас место в кармане, будто слот для артефакта, занимала крылатка ясеня. Обычно за время пути он останавливался так несколько раз, но делал это механически, не нарушая плавного течения мыслей. Вот и сейчас ничто не мешало ему прокручивать в голове картинки из недавнего прошлого.

* * *

Два месяца назад он покинул среднюю школу в небольшом селе Воронежской области, где преподавал рисование. Или, лучше сказать, сбежал. Сначала-то всё было здорово. И он детям понравился, и они ему. Хотя педагогического образования у него не было, в наше время на это смотрят сквозь пальцы – не суди́м, да и ладно. Вышка есть, пусть это и технический вуз с негромким именем, плюс художественное училище. С преподаванием сложилось неплохо. Благо в небольшой поселковой школе учеников было совсем мало, в классе человек по пять-шесть в среднем. Рисовали себе кубики и шары, натюрморты на вольную тему. Финансирования практически не было, краски и всё остальное дети и их педагог покупали сами, а что-то – вроде глины для дополнительного кружка – добывали в окрестностях села. Детские шалости на уроках мозги немного проедали, но Роман относился к ним с пониманием – дети есть дети. Коллеги советовали меньше пользоваться красками и уж подавно глиной, рисовать исключительно карандашами («До вас все так делали!»), но Роман Игоревич такой подход считал обманом по отношению к ребятам.

Зарплата удручала, конечно. Запросы были невелики, но если сейчас ходить в потрёпанных штанах и зашитых кроссовках ему было вполне комфортно, то вот в будущем... Парень чуть за двадцать в видавшей виды куртке и мужчина лет сорока в той же самой куртке – это, согласитесь, картины несколько разные. А перспектив карьерного роста не было. Мысли о том, что лет через десять придётся выбирать: купить ботинки или вылечить зуб, – сидели в голове как фоновые приложения – вроде бы незаметно, но понемногу отнимали энергию.

С коллегами тоже как-то не заладилось. Конфликтов не было – Гончаренко был из тех, кто легко находит общий язык со всеми, – но близких по духу людей он в коллективе не встретил. Куча отчётов для галочки, выполнение непонятных показателей – опять же для галочки, да и мероприятия школьные – тоже, разумеется, для галочки, «на отвали». Не нравилось этакое отношение к работе молодому учителю рисования.

Роман пытался участвовать с детьми в художественных конкурсах, но в первый же год его ждало разочарование. Все отобранные им для региональной выставки к столетию победы во Второй мировой войне работы учеников вернулись в школу уже после отбора на районном уровне. Это даже неожиданностью не стало. Роман оценивал качество исполнения и особенно оригинальность задумки. И ведь некоторые ребята весьма его порадовали. Работу Зои Липской – аллюзию на короткую память современников в виде тамерлановской горы черепов – учитель до сих пор хранил в телефоне. Зато выбранные завучем рисунки прошли дальше, а один даже вошёл в десятку, о чём, разумеется, всей школе объявили на линейке. Завуч в приватном разговоре с учителем рисования, конечно, согласилась, что работа примитивная, да и рисовалась, разумеется, родителями. Но с деланым смущением, закатывая глаза от непонятливости собеседника, объясняла, что школе нужны достижения, а не новые «вангоги». Нужно соответствовать ожиданиям – рисовать великую радость и беспримерный героизм. А рефлексия и печаль – это «вообще не детские темы». Роман это уяснил, и в последующие пару лет его ученики выиграли несколько конкурсов. Радовалась этому искренне вся школа, за исключением самого учителя рисования.

Молодёжь в школе не задерживалась. При Романе в коллективе был лишь один педагог моложе тридцати – учительница английского Марина Зорькина, с которой у Гончаренко даже случился непродолжительный роман. Ну как роман – рассказ скорее... Она ушла на третий год, найдя вакансию переводчика в крупной компании.

После четырёх лет работы в школе Гончаренко тоже стал задумываться о том, чтобы сменить занятие. Разместил резюме на сайтах по поиску вакансий, но после того как за три месяца предложений не поступило, принялся изучать вопрос пристальнее.

Вакансия на «Фабрике снов» мимо Романа пройти, конечно, не могла. Но и осмелиться подать заявление в крупную корпорацию он долго не решался. С одной стороны, всем требованиям он удовлетворял, благо было их немного: широкий кругозор, хорошее здоровье, отсутствие серьёзных проблем с законом в прошлом. Тестирование наонейрогномику. Приветствовались творческие задатки. Обещали уютный офис в зелёной зоне Москвы, бесплатный кофе и дружный молодой коллектив. Это как везде, так что Гончаренко тут особых иллюзий не питал. А вот зарплата стояла в несколько раз больше, чем получал молодой педагог, и значительно выше, чем в среднем по стране, пребывающей в перманентном экономическом кризисе. «Конкурс бешеный, наверно», – думал Роман, но всё же отправил резюме и туда. Ответ с приглашением на собеседование пришёл через две недели. Как раз начались летние каникулы, так что отпроситься с работы особых проблем не составило.

Здание «Фабрики снов» парня впечатлило. В столице, конечно, всё больше, чем в его деревне под Воронежем, но это здание, точнее целый ком-плекс, было сравнимо, пожалуй, с заводской промзоной. Только с поправкой на чистоту, обилие зелени, пластика и сочетания блестящего и матового металла. Основной офис угадывался сразу: огромное, метров пятьдесят в высоту здание с овальным куполом и логотипом компании – стилизованным сонником. Когда-то сонники называли ловцами снов, но сейчас, к середине XXI века, всё чаще так зовут выдающихся сновидцев, а приборчики для трансляции сновидений, сохранившие лишь форму своего индейского прародителя, постепенно стали именоваться сонниками. Изначальное значение, связанное с толкованием снов, практически ушло из обихода с распространением синтетических, с определённым сценарием, сновидений.

Перед входом был разбит небольшой круглый сквер, обрамлённый невысокими деревцами, под которыми уютно расположились лавочки. В центре стоял памятник Мирону Циолковскому и Давиду Рогову – основателям «Фабрики», к нынешнему времени уже покинувшим бренный мир. Ходившие в среде технической интеллигенции слухи приписывали основные научные достижения этого дуэта Рогову. Однако имя его тускнело в тени блеска Циолковского, который, безусловно, воспринимался всеми лидером этого дуумвирата: именно он непосредственно руководил «Фабрикой» и был лицом компании. Широкой публике имя Давида Рогова и вовсе было практически неизвестно, а бремя славы первооткрывателя, выдвинувшего идею коммерческого использования синтетических снов, нёс исключительно Мирон Циолковский. Не в последнюю очередь благодаря известной каждому звучной фамилии, хоть он и не был при этом потомком «того самого» Циолковского. В одном из ранних интервью Мирон удачно отшутился, заявив, что, возможно, с Константином Эдуардовичем они имеют общего предка, но впоследствии он поддерживал атмосферу таинственности в этом вопросе, говоря лишь, что известная фамилия сама по себе не делает научных открытий.

Роман сидел в сквере около часа, пока на телефоне не сработал будильник, высветив на экране «9:50», – десять минут до встречи. На проходной усатый вахтёр бегло проверил его документы и, поскольку его визит отображался на информационном экране проходной, направил Гончаренко на второй этаж, в кабинет 212.

Эйчар оказалась деловой женщиной лет сорока, выглядевшей так, как он себе примерно и представлял столичного менеджера: светлый брючный костюм, очки, длинные и прямые чёрные волосы, сильный загар, слегка скорректированные губы. Лариса Владимировна задавала стандартные вопросы про наркотики и криминал, а когда услышала о художке, сделала пометку в блокноте, что Романа несколько обнадёжило, – он принялся уверять, что таких работников, как он, ещё поискать, что готов вкалывать как папа Карло, сверхурочно и по выходным, уважать начальство и коллег, быть примером молодым и опо-рой старшим. Лариса Владимировна улыбнулась и предложила пройти в соседний кабинет.

Помещение напомнило Роману кабинет стоматолога. Посреди комнаты стояло кресло, предназначенное скорее для лежания, чем для сидения. Ровное освещение, белизна, по стенам – шкафчики с папками, какие-то непонятные инструменты. Рядом с креслом – вертикальная тумба с кнопками, экранами и проводами. Сверху, как лампа в операционной, висел полуметровый пластиковый сонник. Если домашние сонники, традиционной, пришедшей из глубины веков формы, часто оформляли деревом, перьями и прочими природными материалами – для ощущения уюта, то этот прибор всем своим видом говорил о том, что он здесь только по работе. Тот же диск с тремя ведущими вниз трубками был выполнен из белого пластика с вкраплениями металла, светящиеся диодные полоски в швах цветом своего свечения сигнализировали оператору о режиме работы. Строго, минималистично, функционально, эргономично. Хозяин кабинета, впрочем, напоминал скорее не стоматолога, а айтишника – молодой, ровесник Романа, причёска на грани допустимого для солидной организации. И, Роман был готов поклясться, через белую рубашку на предплечье слегка проглядывала татуировка, из тех, что были когда-то в моде у старшего поколения.

Сотрудник и Лариса Владимировна перекинулись парой слов, после чего парень жестом пригласил соискателя занять кресло.

– Выпейте и подождите пару минут. – «Айтишник» вручил Роману стакан бесцветной жидкости.

Вкуса у напитка тоже не было. Гончаренко изучал потолок, ища закономерность в линиях панелей, когда заметил, что на него неудержимо наваливается сонливость. Понятно, что выпил он снотворное, но почему ему об этом никто не сказал? А что, если нет? Что, если ему дали попить воды, а он сейчас отрубится прямо на собеседовании, ради которого приехал за пятьсот километров в Москву, оставив Винта, своего верного пса, маме в Воронеже, от чего ни мама, ни Винт, надо сказать, вовсе не были в восторге? Сопротивляться навалившемуся сну, разумеется, было невозможно, и окончание мысли мозг Романа додумывал уже без участия сознания.

3

Я на мосту, как в каком-то фантастическом фильме. Прозрачный мост из квадратных панелей метра два шириной. Под ним пропасть безо всяких намёков на дно. Неба как такового тоже нет, всё, что дальше двадцати, а может, пятидесяти метров, окутано чёрной, с красноватым отливом, пеленой.

«Туман войны».

Когда именно мне стало понятно, что я сплю, – этого в памяти не отложилось. В какой-то момент разум принял это как само собой разумеющееся, что немного успокоило. Значит, я не просто так уснул на собеседовании. Сон явно искусственный, причём не похож на те, что доводилось видеть раньше.

«Полигон для новобранцев?»

Словно подтверждая мою догадку, плиты пришли в движение. Показался край пропасти, но квадраты выстроились причудливым лабиринтом, который, очевидно, соискатель вакансии должен пройти.

«Интересно, а пролететь не получится?»

Я пробую. Увы, обычные прыжки. Хотя ног не чувствую. Логично, я же прыгаю силой мысли, а не икроножных мышц.

«Хм, интересно, а как здесь выглядит моё тело?»

Гляжу туда, где должны находиться поднятые руки. Окружающая картинка будто стала немного резче, но ничего не вижу – как в древних компьютерных играх, где действие идёт от первого лица, но анимация рук не предусмотрена. Я не увидел ничего или почти ничего? Смутные образы, призраки, словно застрявшие в другом измерении. Нет, рук определённо не видно. Думаю, идти будет сложнее, чем наяву. Окидываю предстоящий путь взглядом ещё раз. Между некоторыми плитами промежуток, не больше метра. Но прыгать, не видя ног, непривычно.

«С запасом. И всё получится».

Путь оказывается совсем несложным. На небольшой площадке так же пусто, лишь в нескольких метрах – тёмный цилиндр. На «столешнице» прямоугольник с текстом. Читать текст во сне то ещё приключение. У символов как будто нет точного размера, буквы пляшут и норовят изменить первоначальный смысл. Сосредотачиваюсь, пытаясь отогнать посторонние мысли. Понимаю, что становится только сложнее, и намеренно ослабляю внимание. Текст теперь чуть смазан, но буквы и строчки ровные:

«...На ночь я почти всегда читаю Пушкина. Потом принимаю снотворное и опять читаю, потому что снотворное не действует. Я опять принимаю снотворное и думаю о Пушкине. Если бы я его встретила, сказала бы ему, какой он замечательный, как мы все его помним, как я живу им всю свою долгую жизнь...Потом я засыпаю, и мне снится Пушкин. Он идёт с тростью по Тверскому бульвару. Я бегу к нему, кричу. Он остановился, посмотрел, поклонился и сказал: “Оставь меня в покое, старая б... Как ты надоела мне со своей любовью”».

Улыбаюсь. С ребятами, которые вставили в официальный тест цитату Раневской, я бы наверняка нашёл общий язык. Осталось только работу получить. А для этого нужно постараться здесь.

Текст исчезает, и вся площадка погружается во мрак, тогда как панели над пропастью выстраиваются в ровную линию. Вдалеке слегка подсвечен голубоватым светом противоположный край. Я, словно мотылёк, уверенно направляюсь к свету, но на этот раз панели теряют устойчивость, каждая из них держится как будто на перпендикулярной общему направлению оси. Приходится бежать, ступая точно на центр панелей. И тут, когда до цели остаётся лишь около десятка панелей, мост рушится. Допрыгнуть до края невозможно, я чувствую, как медленно, значительно медленнее, чем наяву, падаю вслед за давно улетевшими в чёрную бездну квадратными панелями. Летя спиной вниз, я вижу над собой лестницу, подсвеченную, как и край пропасти, холодным светом, и люк наверху, куда эта лестница ведёт. До крайней перекладины лестницы лишь около метра, но все точки опоры, от чего можно оттолкнуться, уже рухнули вниз.

«Тест на способность летать во сне?»

Я изо всех сил тянусь к перекладине рукой, но расстояние лишь увеличивается с каждым мгновением. Я падаю. По телу бежит дрожь, снизу всё быстрее мелькают чёрные и серые неровные линии, словно тени деревьев в ночном окне поезда. Картинка окончательно теряет цвета, становится чёрно-белой. Я открываю глаза и вижу дружелюбно улыбающегося сотрудника «Фабрики снов».

4

Роман удивлённо уставился на своего тестировщика. Причиной удивления был вовсе не сон, в который Гончаренко был погружен (почти на полчаса – Роман успел взглянуть на часы, прежде чем заснуть), что-то подобное он и предполагал. Это был другой сотрудник. Вместо слегка неформального парня с предположительной татухой на руке перед ним стоял высокий солидный брюнет, на вид старше тридцати. На бейджике надпись: «Я. Н. Зотов». За полуоткрытой дверью кому-то звонила Лариса Владимировна, явно по его вопросу: до него донеслось «прочитал целиком», «смотрел на руки», «не дотянулся». В порядке уменьшения радости от произнесённого. Впрочем, Роман решил, что с тестом справился неплохо, наивно было думать, что он смог бы пройти его на сто процентов. Новый тестировщик с минуту смотрел на мониторы, после чего огласил сидящему в кресле Гончаренко вердикт:

– Неплохо. Даже очень хорошо.

Он одобрительно кивнул Роману. Учтивость, плавные движения... Официантом, что ли, работал раньше? Обычная история, если приезжий. Или студентом мог подрабатывать.

– Твёрдая пятёрка.

– Это много или мало? – спросил Роман.

– Этого более чем достаточно для должности, на которую вы претендуете. Онейрогномика на пять баллов означает, что вы можете видеть сны, создаваемые нашей корпорацией, осознавая, что спите. Причём тратя на это значительно меньше усилий и лучше контролируя своё поведение, чем те, у кого три или четыре балла. Но и с тремя баллами сновидцы у нас тоже работают.

– А какая вообще шкала у онейромантии? – заинтересовался Роман.

– Онейрогномики, – улыбнулся Я. Зотов (Ян? Яков?). – Онейромантия – это ближе туда, к некромантии и спиритизму. А шкала десятибалльная. Новым сотрудникам мы её раздаём, но вам она пока, к сожалению, не положена. Вкратце: если ноль – человек не запоминает свои сны, чужие видеть не может даже на сильном оборудовании, не способен к осмысленному сновидению. Или вообще не видит сновидений, но это уже крайне редко. Обычно, если кто-то говорит, что не видит снов, это означает лишь то, что он их не запоминает. К нулям относят где-то десятую часть человечества. Один-два балла – низкий уровень. Около половины людей имеют именно такой. Смотрят сны, но работать сновидцами для них – сущее мучение. Тратят слишком много сил, если пробуют себя в осознанном сне. Особенно единички. Двойки раньше у нас работали, но долго не выдерживали – уставали сильно, спали на работе слишком крепко, переставали запоминать сны, не «просыпались» во сне. Сейчас мы принимаем сновидцами начиная с троек. Они способны примерно на то же, что и вы, но им это даётся сложнее. Таких, имеющих от трёх до пяти баллов, процентов тридцать. Этот уровень считается средним. Но это для нашей области науки, конечно. Формально он выше среднего.

– А дальше?

– Шесть-семь – это высокий уровень. С таким уровнем можно стать архитектором снов. Имея в вашем возрасте уровень пять, вполне можно развить его до шести. Если бы начали в детстве, то и до семи можно было бы. С таким уровнем можно создавать свои осмысленные сны, изменять пространство и физические законы внутри сна.

– С шестью баллами я достал бы до лестницы?

– Совершенно верно, – понял вопрос Зотов и продолжил: – Восемь-девять баллов почти не встречаются. Это выдающийся уровень. Ловцы снов. В мире, может быть, всего несколько десятков, от силы сотен людей с такой онейрогномикой. Большинство из которых, заметьте, не выявлено. Они могут такие штуки со снами вытворять, что мама дорогая! – Зотов вдруг перешёл с учтивой плавной речи на шутливо-восторженную. – Могут уснуть в своём сне, а переместиться – в чужой, схватить носителя и перенести его в свой сон. Или взять и объединить сны нескольких людей. Представь, ты, к примеру, во сне гуляешь по берегу, а девушка твоя смотрит сон, где она плывёт на корабле. И тут бац – корабль подходит к берегу, где ты гуляешь, и вы смотрите дальше один сон. И помните его потом после пробуждения. Всю жизнь, как правило, – закончил он на лирической ноте.

Беседа на самом интересном для Романа месте прервалась появлением в комнате Ларисы Владимировны.

– О, вы уже проснулись, Роман Игоревич. Ярослав Николаевич сказал, что у вас хороший уровень. На этом пока всё. Мы вам позвоним. У нас есть ещё несколько кандидатов на эту вакансию.

Роман попрощался, но задержался в дверях.

– А десять баллов? – обратился он к Зотову.

– Такого ещё не наблюдалось на практике. Но, чисто в теории, это полный контроль над любыми сновидениями.

– Спасибо. До свидания.

Гончаренко хотел добавить: «Надеюсь, ещё встретимся», но получилась только небольшая пауза. Он улыбнулся и вышел из кабинета.

5

Из воспоминаний Романа выдернул резкий автомобильный гудок. Задумавшись, он не обратил внимания, что идёт не по тротуару, а по проезжей части жилой зоны, застроенной сорокаэтажными человейниками. Обычное дело, казалось бы, все тут так ходят – машин немного, и ездят они медленно, но водитель просто кипел.

– Вот чё вы все тут прёте! Вам тротуар на хера сделали? – И присовокупил ещё чего-то матерного.

«Какие ещё “мы”-то?» – подумал Роман. Что за дурацкая привычка у людей причислять его к каким-то множествам. Вступать в перепалку ему не хотелось совершенно. На водителя он не злился. Привык. Люди очень раздражительны. Всегда и везде. По отдельности вроде бы ничего, а если мерить среднюю температуру по дурдому, то очень заметно. Его контора – исключение. Водитель орал из иномарки, это означало, что автомобиль, вероятнее всего, очень старый – новых «Рено» на российском рынке не появлялось уже больше двадцати лет. А значит, проблемы с ремонтом, запчастями... Всё это душевного спокойствия не прибавляет. Роман молча перешагнул невысокий заборчик и продолжил путь по тротуару. Идти оставалось не больше получаса.

Гончаренко не застал тех прекрасных времён, о которых частенько вспоминали старики и вообще те, кто постарше. Самые старые вспоминали СССР – где все равны, у нас наука, культура и большая территория. Больше, чем сейчас, хотя мы по-прежнему самая большая страна в мире. Но в магазинах почти ничего не было. Старики говорили, что сейчас становится почти как тогда, но пока всё равно недостаточно. Потом «прекрасные девяностые», они же «лихие девяностые». Это уж кому как. Где из плохого – бандиты и безработица, а из хорошего – можно было говорить что хочешь, выборные мэры и губернаторы, независимые СМИ, а мы со всеми дружим. Дальше, в 20-х годах XXI века, нас потихоньку переставали любить, а жизнь становилась то лучше, то хуже. Страна всё больше уходила в себя, связи обрывались изнутри и снаружи.

Примерно в это время Роман и родился в интеллигентной семье библиотекарши и прокурора, который в тот же год куда-то испарился. Как говорят, тогда многие думали, что наш главный союзник – Китай. Дальнейший ход истории показал, что напрасно. Потому что всем понятно, что РДР – Российская Дальневосточная Республика – сама по себе никогда бы от нас не отделилась. Это всё китайцы. И сейчас они там всем управляют неофициально. Хотя не так уж и неофициально, если у них вице-президент – китаец. Но в целом это мелочёвка, границы свои мы почти сохранили. Курилы и Сахалин удержали в составе с трудом, чуть до столкновений не дошло. Европа, к слову, своё смутное время с трудом пережила. Европейский союз же раньше больше был. Северный альянс и Речь Посполитая в него тоже тогда входили.

Тут менялась власть, обстановка стабилизировалась, но на нас всё равно смотрели с недоверием и дела вести опасались. Контакты с другими странами сократились до минимума. Варились в своём соку. Все вокруг торговали: Китай с Европой, Европа с Америкой, Африканские штаты с Китаем... А мы росли внутрь себя. Как будто. А на деле просто жили. Учились рассчитывать на собственные силы, как тогда говорили. Роман хоть и маленький был, но кое-что уже понимал. Думал, во всяком случае, что понимал.

Роман как раз пошёл в школу, когда в стране прошёл большой референдум. И всё стало иначе. Он даже помнил какие-то плакаты, рассылку со старым мужчиной с толстыми, как гусеницы, бровями и с надписью «Как тогда». И будто бы стало у нас как тогда. Тихо стало, спокойно. Единственное, что помнил Роман из того, что активно обсуждалось взрослыми, – это отделение РДР. Однажды, когда Роману, тогда ещё Ромке, было девять, к их мальчишеской компании подсела пара мужичков, подпивших слегка. Безобидные, просто поговорить хотелось с молодёжью. Оказались военными, рассказали, что были попытки прощупать РДР (мужички её жителей «дырками» называли) на предмет военной состоятельности. Проводят они, значит, учения возле Байкала, и тут к границе подкатывают, значит... роботы! Роботы китайские. Не, не терминаторы какие-нибудь, а на колёсиках, на гусеницах, летучие тоже – маленькие, но по вооружению видно, что разнесут наших в щепки. Направили лазерные прицелы на нас, хотя оно и не нужно дронам совершенно – чисто для психологического эффекта сделали, чтобы мы видели, что у каждого голова на мушке. И как тут обострять ситуацию? Им-то что, они, китайцы, этих машинок ещё наклепают, а нашим бабам столько не нарожать. В общем, вывело командование оттуда наше невеликое войско от греха. И вот, с тех пор на востоке в армии роботы, на западе роботы, а у нас – люди. А так уже особо не повоюешь. Так вот и живём. Небогато, но не голодаем. Если задуматься, у правительства особо и вариантов развития не было. Люди хотят жить не как другие страны, а как мы, только раньше. Потому и на выборах побеждает раз за разом действующая власть. Народ выбирает парламент, а депутаты уже Госсовет, который у нас государством и управляет. Изменений никто не хочет, да что тут менять-то? Углеводороды наши никому не сдались, везде уже солнечные батареи и мирный атом, научно и экономически отстали мы сильно, будем коптить потихоньку.

Но остаётся пока сфера, единственная сфера, где мы по-прежнему мировой лидер, – этоонейромейкинг, создание искусственных снов. Спустя несколько лет из небольшой столичной фирмы Oneironica, производившей приборы для улучшения сна и запоминания сновидений, вырос первый корпус корпорации «Фабрика снов». В интернете и по телевидению стартовала массированная рекламная кампания продукции «Фабрики» – синтетических сновидений и оборудования для их просмотра. Сонники быстро завоевали сердца и мозги людей. На сайте компании стремительно расширялся раздел для скачивания сновидений – из одной странички с парой десятков снов он вырос до каталога по рубрикам: семейные, ностальгия, богатство и слава, исторические, научные, военные, развлекательные, ужастики, розыгрыши...

Люди, не искушённые разнообразием развлечений, заказывали в основном что-то лёгкое и позитивное, ну и детские сны, конечно. Население теперь всё меньше волновала экономика, коррупция, экология и всё остальное, реальное. Ведь до́ма – недорогой комнатный сонник на прикроватном столике, а в нём уже готов к трансляции закачанный днём сон, в котором Серёжа уже не неудачник, в тридцать пять живущий с мамой, работающий на худшей работе из всех существующих, некрасивый и неумелый, а храбрый рыцарь Сергио, везущий своей прекрасной Генриетте изумительный шарф из тончайшей ткани, захваченный в Иерусалиме в походе за Гроб Господень.

На нашу власть словно упала манна небесная, когда Циолковский представил им возможности, открываемые его институтом, – именно государство сразу стало крупнейшим заказчиком, и остаётся таковым по сей день.

Для Минобороны «Фабрика» готовила сны правильные, патриотические. А, к примеру, министерства образования и труда заказывали сны о героических представителях непопулярных профессий, чтобы увеличить приток желающих на безденежные вакансии. Бизнес делал подписку на мотивирующие и проактивные сновидения. Появились первые заказы из-за границы.

Дела у «Фабрики снов» шли прекрасно. Члены Совета директоров за несколько лет стали пятёркой богатейших людей в стране, а гендиректор Николай Маслов, как, впрочем, и остальные директора, занял место в различных попечительских советах и пригосударственных благотворительных организациях. Со временем забылось, что Маслов и остальные, в отличие от продавших им «Фабрику» Циолковского и Рогова, не были учёными в сфере сновидений, не строили этот бизнес с нуля, а только вовремя удачно распорядились средствами, вложив их в бурно развивающуюся компанию. Но это тоже талант – рассмотреть перспективу там, где не смогли остальные. Рассмотреть, что сновидения – это новая нефть.

6

Бассет Винт, как всегда, встретил Романа радостным лаем. Новый распорядок работы хозяина ему нравился куда как больше. В последнее время они намного чаще слонялись по городу: Винт нюхал углы, незаметно от хозяина подбирал съедобный мусор, валялся в траве и бродил или бегал, таща за собой своего человека. Но ночью, когда за хозяином закрывалась дверь, становилось тоскливо и одиноко. Звуков теперь было больше, и, что особенно пугало, среди них много незнакомых. Поэтому радость от утренних встреч была даже громче, чем от вечерних до переезда в Москву.

Когда пёс услышал отворяющийся лифт на его этаже, уже знал – это его человек. И приготовился встречать. «Чудище огромно, стозевно и лаяй!» – крикнул в ответ на лай Роман и повалил бассета на спину. Потом быстро схватил рулетку, надел на Винта ошейник и вместе с ним вышел из квартиры-студии.

Чем Роману особенно нравилась работа, так это массой свободного времени. Ведь его обязанности, по сути, заключались в том, чтобы явиться на «Фабрику», поспать шесть часов, а после пересказать сон. Некоторым сновидцам требовался дневной сон – если шести часов не хватало или усталость не снималась. Или если халтурили, тратя на просмотр сна час-два, а остальное время проводя в общей комнате релаксации. Но Гончаренко обычно спал 5–6 часов, с его-то пятью баллами просыпался бодрым; если позволяла погода, шёл домой пешком, гулял с Винтом подолгу, и вообще на всё времени хватало.

Коллектив новому сотруднику тоже пришёлся по душе. Ребята молодые, активные, с разнообразными интересами, почти все с высшим образованием или творческих профессий. Не без исключений, конечно. Например, Леночка. Роман обратил на неё внимание с первого дня: симпатичная блондинка, невысокая, но с красивой фигурой, общительная. В первую встречу сделала Роману кофе и рассказала про некоторые особенности работы, о которых не упомянул Варданян. Но когда Роман однажды решил проводить Леночку до метро, ему удалось заглянуть поглубже в её внутренний мир. Выяснилось, что внутренний мир Леночки весьма неглубок. Нет, Роман не сказал бы, что она тупа как пробка. Просто интересы у неё оказались ну очень уж ограничены. Он пробовал заговорить с ней о науке, искусстве, политике, но не находил понимания. Леночка упорно переводила разговор на пересказывание приключений своих знакомых, какие-то старые школьные и институтские истории... Возможно, они даже были интересными, но дело усугублялось тем, что между ними она периодически вставляла странную лингвистическую конструкцию: «Тыры-пыры, четыре ды́ры». Имело ли это какое-то значение, что это были за таинственные ды́ры, Гончаренко думать уже не хотел. Дойдя до метро, он дружески помахал ей и отправился домой, попутно изгоняя из головы засевшие там четыре ды́ры.

Из десяти сотрудников отдела, не считая его руководителя, Роман сблизился с тремя: Егором Моисеевым, Сергеем Марковым и Адолат Набиевой. Объединяло их на первых порах только пагубное пристрастие к никотину. Но поскольку лишь они вчетвером время от времени встречались в небольшой зелёной зоне на крыше, постепенно они сдружились. Хотя за границы стен «Фабрики снов» их отношения не выходили. Плюс к тому все они были «пятёрками», поэтому после просмотра очередного сна поднимались на крышу, а не пытались снова заснуть, уже без задания, как делали «тройки» и, чуть реже, «четвёрки».

– Эй, сосед! – недалеко от дома Романа окликнул высокий сухощавый мужчина с седеющей головой. Дядя Женя из дома напротив. – Есть время? Поболтать хотел.

Евгений Вишневецкий – известный в Одинцове городской сумасшедший. На самом деле почти никто его за сумасшедшего не держал, но Евгений любил представляться именно так. Вишневецкий проводил пикеты против искусственных сновидений возле городской администрации, периодически объявлял митинги и манифестации, на которые приходило семь-восемь его сторонников. Время от времени его задерживала милиция, но отпускала сразу или наутро – опасности в нём они не видели.

– Сейчас подойду, дядь Жень, кофейка куплю. С работы только.

– Добро.

Роман с Винтом зашли в чистенькую кофейню. Женщина за стойкой неодобрительно посмотрела на собаку, обнюхивавшую барный стул, но промолчала – клиенты сейчас нужны всем. Роман взял чёрный кофе и маленькое печенье для Винта.

– О чём поболтать хотели, дядь Жень?

– А можем присесть?

– Ой, простите, никак нельзя. Только вышли на прогулку. Если сядем, Винт нас с ума сведёт.

– Может, тогда я с вами пройдусь?

– А давайте на площадку пойдём. Я там Винта отпущу, а мы на лавке посидим.

Вишневецкий согласился, и они втроём направились на собачью площадку неподалёку. На полпути Винт деловито отошёл с дороги к дому, покрутился и пристроился по серьёзному делу. На балконе второго этажа тут же показалась всклокоченная пенсионерская голова.

– Больше места не нашлось? Почему сюда ходить нужно? Кто убирать за вами будет?

– Так я уберу, – Роман показал старушенции контейнер с пакетами на рулетке. Достал один и парой ловких движений подтвердил свои намерения.

– Всё равно! – верещала бабуля.

Романа логика хозяйки балкона ввела в недолгий ступор.

– То есть как это всё равно? Если всё равно, могу обратно положить, – предложил он.

– Туда ходите! – Старушка показала рукой на противоположную от тротуара полоску газона, после чего раздражённо отвернулась и, как кукушка из часов, скрылась в дверном проёме.

– Видишь, Ром, не ожидают даже, что человек может за собакой убрать, – прокомментировал Вишневецкий и добавил: – А ты молодец.

– Мне тут однажды пакет не разрешили выкинуть, – поддержал тему Гончаренко, – сказали, что урна только для жильцов дома. Но когда предложил обратно выложить, разрешили в последний раз.

Они перешли дорогу и дошли до площадки. В такое время здесь никого не бывает – хозяева на работе. Винт убежал проверять территорию, а представители человечества устроились на лавке.

– Так вот, Роман, – осторожно начал Вишневецкий, – меня тема снов интересует. Хочу лучше в этом вопросе разбираться. Можешь мне кое-что объяснить?

– Что-то могу, но некоторые вещи не могу рассказывать – я документ подписывал при устройстве. Если не секрет, расскажу.

– Это да, конечно, Ром, – быстро затараторил активист, – мне секреты не нужны. Просто чтобы разбираться получше. Вот, например, как ты там сны создаёшь?

– Я не создаю. Создают архитекторы. Наш отдел тестирует. Мы просматриваем сны и делаем отчёт.

– Для этого нужно какими-то специальными знаниями обладать?

– Скорее способностями. Не каждый может запомнить сон, который видел. И особенно в деталях его описать. Для этого желательно понимать, что спишь, и видеть детали, оценивать, как сон адаптируется к конкретному человеку.

– А научиться нельзя?

– Немножко можно. Но сильно природный уровень не увеличить. А вы попробовать хотели?

– Я, как бы это сказать, Ром, по другую сторону баррикад. Мне кажется, что от ваших снов вреда больше, чем пользы. Только ты не подумай чего, на отношении к тебе это не сказывается. Вы работаете. А есть те, кто принимает решения.

– А почему вы считаете, что от снов может быть какой-то вред? Никакого вреда не доказано.

– Это-то понятно. Я о другом размышляю. Вот посуди сам: раньше люди больше всего заботились о том, чтобы сделать жизнь лучше, денег заработать, детей выучить, дом построить, дерево посадить. А сейчас? Люди хотят хорошей жизни во сне. Производительность труда падает, на выборы никто не ходит, на митинги опять же...

– Ой, дядь Жень, тебе лишь бы на митинги!

– Роман. Я понимаю твой скептицизм и даже его во многом разделяю. Поверь, у меня нет иллюзий, что смогу что-то изменить. Но я занимаюсь всем этим, потому что иначе не могу. Такова уж моя натура.

– Да я не смеюсь, я вашу позицию уважаю. Просто тоже не верю в результат... Так что о снах?

– Вот я и говорю – люди работают, много работают, но результата своего труда не видят. Точнее, видят лишь во сне. И ситуация получается выгодная всем: население довольно, что хотя бы во сне живёт счастливо, а власть – что люди перестают чего-то от неё требовать. А ты знаешь, сколько люди тратят на сны?

– Честно говоря, не очень. У меня рабочий аккаунт на FS Store^[2], почти всё бесплатно. Хотя я и не пользуюсь толком.

– Восемьдесят три процента взрослого населения тратят на синтетические сны от трети до двух третей своего дохода! – Вишневецкий показал Роману экран старенького покоцанного смартфона, на котором светилась статья с известного информационного сайта. – Они же качают из населения все доходы обратно в кассу! Вот скажи мне, Ром, какова себестоимость создания сна?

– Понятия не имею. Я не специалист в этом.

– Да почти никакая.

– Ну так-то у нас оборудование научное дорогое. И люди работают.

– И сколько у вас работников? По открытым данным, пара тысяч человек. А покупателей у вас сто миллионов.

– Спорить не буду, не знаю.

– А подскажи, почему один и тот же сон нельзя постоянно смотреть? Почему пять-шесть раз посмотрел, и можно стирать – уже не сон, а белиберда какая-то: и не цепляет по-настоящему, и забываешь сразу?

– Тут, как мне объясняли, не в сновидении дело. Просто наш мозг со временем уже не так ярко реагирует, как в первый раз.

– Всё-то у тебя просто, – вздохнул Вишневецкий. – А я вот считаю, что это специально делается, чтобы люди новые покупали и подписывались. Они просто присосались к нашим карманам и качают!

– Хм. Звучит правдоподобно. Давайте я сам, как разберусь в этом вопросе, вам скажу тогда?

– Буду благодарен. С меня... кофеёк.

7

– Ты! Как ты посмел, Милош?!

Лазарь в отчаянии протянул ко мне руки. В очах – боль и горечь. И слёзы. В большом шатре собрались два десятка воинов. Кто-то смотрит на меня, другие на Лазаря, остальные переглядываются или прячут взор в землю. Некоторые сжимают кулаки или эфесы мечей. Обвинения брошены страшные, но бездоказательные – это значило, что о моём предательстве сообщил Лазарю кто-то близкий, чьему мнению князь доверяет.

– Что они обещали тебе, Милош, мои земли? Золото?

– Тебя обманули, Лазарь! – пытаюсь я отбиться. – Где доказательства?

– Вон с глаз моих. – Лазарь повернулся к выходу из шатра. – После битвы говорить будем.

И вышел. За ним двинулись остальные. Я тоже покинул шатёр. Под стражу меня не взяли, но сторонились.

Поле, словно молоком, залито густым туманом. Холодно и влажно. По левую руку на горизонте показываются первые лучи солнца. Совсем скоро светило развеет туман над полем и откроет взгляду турецкие полчища.

Все, кроме меня, уже в седле. Влатко со своими поскакал налево, а люди Вука – в противоположную сторону. Лазарь остался в окружении двух всадников.

– Я докажу! Я всем докажу! – Ярость, копившаяся в груди, выплеснулась наконец наружу. Я вскочил на коня и понёсся к своей дружине.

Князь не обернулся.

– Павле! Сречко! – кричал я, топчась на лошади посреди нашего лагеря.

Оба моих воеводы тут же подскочили, ожидая приказа. Вокруг собирались остальные.

– Вы знаете, что силы наши не равны. Все мы, – я обвёл взглядом дружинников, – готовы сложить головы, но не пустить мусульман на наши земли. Но нет нужды умирать впустую. Знаю, как мы вырвем победу. Мне нужны десять добровольцев. Лучшие из вас. Кто готов пойти за мной в самое сердце вражьего войска и вырвать его. Но там же и полечь.

Воины молчат. Отговаривать никто не пытается – знают, что без толку.

Первым вызывается Небойша, лучший мой поединщик. Ростом велик, а ловок как горностай. Равных ему в наших землях нет. Следом подходят Драган, Тихомир, Андрия; сколько битв с ними пройдено – не сосчитать. Братья Милун и Милян просят взять их, младшего Миляна отправляю назад – последние они у родичей, негоже род без потомков оставлять. Могучий Предраг подходит, хромая, смотрит тревожно – если из седла его выбьют, то бежать не сможет, ежу понятно. Но если уж даже Предрага наземь скинут, значит, уже всё пропало, да и в седле он держится твёрдо. Киваю. Неманя выходит. Приближаюсь к нему, целую в чело да отправляю назад – храбр Неманя, да юн совсем, и умения воинского недостаёт пока. И Саву не беру. Достоин старик этой битвы, спору нет, но больше пользы живой принесёт. Пусть Неманю и остальных учит ремеслу воинскому, как меня учил. Добрило, Йован, Ангелар, Ненад. Поднимаю руки – значит, всё.

Подзываю Павле и Сречко.

– Стройте дружину. Отправимся вместе, но вы за нами вслед не идите. Становитесь к Влатко на подмогу, ему тяжелее других придётся. С поля не уходить, разве только сам Лазарь отходить станет.

Воеводы прикладывают руку к груди и уходят. Сзади меня окликают.

– Князь...

Сава. Следовало ожидать.

– Милош, знаю, выбрал ты лучших воинов для подвига ратного. А вот скажи мне, князь, станет ли твой отряд слабее, если в нём старик Сава место займёт?

– Сава, нет такой дружины, которую ты слабее сделаешь. Но кто обучать молодых будет после битвы? Нет лучше тебя учителя.

– Не всё ты ведаешь, князь. Мало мне осталось дней под Богом ходить, нового лета мне не увидеть. И ещё – посчитай своих воинов, князь. Одиннадцать вместе с тобою. Не лучше ли – дюжина? Так и песни сочинять складнее.

Прав старик. Как всегда, прав.

– Готовь коня, Сава. Почту за честь сражаться с тобой сегодня.

– Моё копьё с тобой, князь.

И вот мы, блестя доспехами в лучах взошедшего солнца, врываемся на поле боя единым стремительным клинком. Войска только начали сближаться, но уже вижу, что Влатко не ждёт и пускает тяжёлую рыцарскую конницу на прорыв левого фланга османов. У турецкой лёгкой пехоты против них шансов нет, но если завязнут – пиши пропало: быстрая кавалерия вымотает их и окружит, если не подоспеют наши пехотинцы.

Мы не останавливаемся ни на миг, лишь сильнее пришпоривая коней. Вся надежда на то, что внимание турок сейчас на атаке основных войск.

Почти не встречая сопротивления, просачиваемся сквозь вражеских лучников, занявших позицию впереди, прорываем строй легковооружённых азапов, обходим конных акынджей – те не успевают развернуться, готовясь ко встрече наступающих войск. А вот теперь самое сложное – янычары. Не сбавляя темпа, выстраиваемся клином и врезаемся в строй дисциплинированной турецкой пехоты. Первые ряды не успевают среагировать, сабли, скользящие по доспехам, не причиняют вреда нашему безрассудному отряду. Но впереди ряды янычар уплотняются, готовясь к нашей встрече.

– Влево! – кричу я и поворачиваю коня.

Сохраняя напор, продолжаем движение, обойдя уплотнение пехоты. Удары сабель и ятаганов становятся всё сильнее. По доспехам бьют стрелы. Слетает с коня Ненад, врезаясь в турецкую глефу, и исчезает под турками, словно проваливаясь в болото. Падает конь под Тихомиром. Андрия получает стрелу в лицо и тоже тонет.

– Теперь вправо!

Последний ряд. Мы прорвались! Добрило сползает с коня – смертельно раненный, он бился из последних сил. Я вижу шатёр султана. Пришпориваем коней и снова набираем борзости. Телохранители султана – элита турецкого войска – уже готовы встречать нас длинными копьями и глефами. Их не больше пятидесяти, и, видит бог, в другой ситуации мы бы дали им славный бой! Но потеряна уже треть моего отряда, а из оставшихся половина истекает кровью.

Мы на ходу, как можем, строим клин и врезаемся в строй телохранителей. Йован, Милун, Драган сбиты с коней, поднимаются, пытаясь принять бой, но быстро падают под атаками турок, уже не шевелясь.

– Где ты, Мурад?! – кричу я. Если не добраться до него сейчас – всё напрасно.

– Вон он! – ревёт Предраг, показывая на сгорбленную фигурку, убегающую от места схватки в окружении нескольких военачальников и телохранителей.

Мгновение – и мы уже настигли беглецов. Конь Ангелара натыкается на выставленное копье, и тот летит вперёд, сбивая с ног двух телохранителей. Первый получает такой удар кулаком в лицо, что больше не шевелится, но второй успевает вонзить ятаган в спину под доспех моему дружиннику.

Я уже вижу цель – Мурад больше не бежит и стоит с саблей, приготовившись к бою. А мне не до ритуалов чести. На ходу прыгая с коня, сбиваю с ног турецкого султана и вонзаю меч в его грудь.

– Сделано, братцы!

Мои товарищи спешиваются и становятся вокруг меня. Все, кто остался: Сава, Предраг, Небойша. Вокруг нас уже сотни турок, но мы смеёмся и плачем, поём какую-то песню. Предраг уже словил несколько стрел, но отбивает атаку первых нападающих, Небойша держит меч левой рукой, правая висит плетью, Сава падает на колено, но снова поднимается, оставляя на земле кровавый отпечаток. К нам тянутся копья и ятаганы, по нам бьют булавы, но мы поём, смеёмся и плачем.

Острия лезвий всё ближе.

Перед глазами всё плывёт. Контуры турок, тех, что видно боковым зрением, становятся резче. Фиолетовое свечение.

Я просыпаюсь.

8

– С тобой моё копьё! – крикнул Егор.

– И мой меч! – вторил Серёга.

– И мой лук! – добавила Адолат.

– И моя секира! – довершил Роман шершавым гномьим голосом.

Засмеялись. Этот сон сегодня отсматривал весь отдел. Очень важный заказ, на экспорт. Роман попросил Варданяна дать посмотреть его дважды, будто бы для уточнения деталей. Как показалось Гончаренко, начальник даже отметил его рвение. Сновидение осталось как будто тем же самым, но эмоции несколько приглушились: крик обиды уже не рвал лёгкие, и в конце он не пел с другими персонажами, а с суровой готовностью встречал неминуемую кончину.

На утреннем обсуждении у Валерия Платоновича сегодня присутствовали все, хотя и длилось оно всего минут пятнадцать. Адолат высказала мнение, что «моё копьё с тобой» – слишком явная отсылка к «Властелину колец», с чем согласились почти все, даже те, кто этого не заметил сам. И так по мелочам. Содержание нооформ в сновидении наблюдалось минимальное, значит, сон был предсказуем, неприятных сюрпризов быть не должно.

– Завтра проверим финальную версию и отдадим Ярославу Николаевичу. Кто-то должен отсмотреть ещё раз.

– Можно я? – поспешно поднял руку Роман.

Варданян вскинул бровь.

– Мне привычно уже, – отшутился Гончаренко.

– Ладно. Хорошо. Тогда все свободны, отчёты прислать не забудьте.

Роману показалось, что Варданян что-то прокручивал в голове в фоновом режиме. Гончаренко давно понял, что у его начальника весьма острый ум, скрываемый в теле эдакого Тома Бомбадила (сегодня день Толкина, не иначе), который Валерий Платонович старался не афишировать. Но, как-никак, физмат в самом престижном техническом вузе страны даром не проходит.

Сновидцы покинули кабинет. Адолат Набиева встретилась взглядом с Романом и сделала жест головой, означавший «на крышу?». Тот согласно кивнул.

Они отправились в лифт, доехали до восьмого этажа и вышли на открытую крышу второго корпуса – там располагалась уютная зелёная зона метров тридцати в длину, упиравшаяся в увитую плющом стену. Работники прозвали это место «сквером». Зона отдыха «на природе» находилась в том месте, где здание имело минимальную высоту, по краям же «сквера» вверх шли ещё несколько этажей: три у той части, откуда вышли Адолат и Роман, семь – у противоположной, фасадной.

На удобных креслах-мешках под тенью гинкго уже полулежали Егор и Серж. Насколько знал Роман, за пределами «Фабрики» из их небольшого коллектива дружили лишь эти двое. И он ещё не уставал этому удивляться, поскольку с трудом мог представить точки соприкосновения двух настолько разных людей. Егор – высокий, спортивный, с модной стрижкой, Сергей – маленький, полноватый, с беспорядочными вихрами на голове. Егор – программист, помешанный на технологиях, достающий на чёрных и серых рынках заграничные гаджеты и одежду. Сергей – филолог, любящий время молодости его родителей, фанат старой техники и вязаных свитерков с барахолок.

– Как вам сеанс одновременного сна? – поинтересовалась у них подошедшая Адолат.

– Да как обычно, вообще-то, – ответил Егор, – мы же не в одном сне были.

– Не патиссон, – вставил Марков.

Коллеги с недоумением посмотрели на него. Серж филфак окончил, любит всякие вывороты со словами. Нередко понятны они лишь ему одному.

– Ну, патиссон – пати и сон, вечеринка во сне, чего непонятно-то? – привычно объяснил Сергей элементарные вещи непонятливым коллегам.

– Интересно было бы патиссон провести, а? – поддержал товарища Роман.

– Это невозможно. К сожалению. – Адолат сделала по-детски грустное лицо и села в кресло, обняв колени.

– Вообще-то, возможно, – заявил Егор.

– Нет, ну возможно, конечно. Теоретически. – Адолат с её короткой стрижкой и тонкими очками выглядела почти как профессор на лекции, если бы не полосатые штаны, футболка и небольшая татуировка на правом предплечье в виде старинного ловца снов – из тех, декоративных, что существовали до распространения синтетических сновидений. – Но ведь для этого нужен кто-то посильнее, чем мы.

– «Девятка» же, не меньше? – спросил Гончаренко.

– Некоторые «восьмёрки» вроде бы тоже могут, – вставил Сергей.

– Но нам от этого не легче, – подытожил Егор.

Ребята закурили и стали вспоминать, есть ли среди знакомых им коллег «девятки» и «восьмёрки».

– Можно подумать, кто-то из них согласился бы нам патиссон провести, – подумал вслух Роман.

– Ну, если это, например, Варданян, то почему бы и нет? – Адолат, похоже, всерьёз заинтересовалась вопросом.

– А он может? – повернулся к ней Роман.

Та пожала плечами.

– Я помню, однажды к нам в отдел пришёл Зотов, вы ещё не работали, – начал Егор, – нас всего четверо было. У Ленки что-то во сне приключилось. Ну, Зотов с Варданяном её спать отправили, сами «ириски»^[3] надели и на креслах у Варданяна задремали. Вот я думаю, очевидно же, что её сон пошли смотреть.

– Похоже на то, – согласился Сергей.

– Только это значит, что без Зотова Варданян нас в сон поместить не может, – рассуждал Роман, – а ещё это значит, что Зотов – минимум «восьмёрка».

– Короче, надо пробить этот вопрос. И сделать это должен ты, – Сергей посмотрел на Егора.

Тот согласно кивнул. Егор работал здесь дольше всех – с тех пор, когда Варданян ещё был простым сновидцем, а руководил отделом Зотов. Коллеги встали с кресел и направились к лифту.

9

Роман не поделился с коллегами своими планами, а точнее сказать, мечтами – у планов-то должны быть определённые основания, а мечты – они на то и мечты. Не хотелось спугнуть. А хотелось ему не только смотреть сновидения, периодически запускаяэндогнозис, или, как говорили у них в отделе, «открываться». Гончаренко мечтал попробовать себя в создании снов. Как таковое повышение его не слишком интересовало, но вот творить в новых условиях – о, это стоило бы попробовать!

У него «пятёрка», причём, как тогда определил Зотов, твёрдая. Читай: есть потенциал развить онейру до шести. Ему уже под тридцать, но почему бы не попробовать?

На днях он поинтересовался у Варданяна, есть ли на «Фабрике снов» возможность повысить онейрогномику. Тот ответил, что да, но этим в НИИ при «Фабрике» занимаются, а чтобы попасть туда на глубокое обследование, нужен запрос от руководителя управления. То есть от Зотова в его случае. Поинтересовался мотивом, конечно. Гончаренко скрывать не стал. И решил поговорить с Ярославом Николаевичем сегодня, если получится. После того как отсмотрит вчерашний сон и получит, как он надеялся, ответы на некоторые вопросы.

– Спокойной ночи! – по традиции приветствовали его вечером коллеги.

– Спокойной ночи, – отвечал им Гончаренко.

Всё как всегда, но кое-что сегодня будет иначе – никогда до этого он ещё не смотрел один и тот же сон третий раз подряд. Роман включил рабочий сонник, довольно мощный, третьего поколения – он не только транслировал сновидения и удлинял фазу быстрого сна, но и ускорял засыпание, а также несколько упрощал эндогнозис, чего в домашних и персональных моделях, разумеется, не было. Лёг, набросил плед, закрыл глаза. «Открылся» Роман поздно, самопроизвольно, сонник он на режим эндогнозиса не ставил. Ему было нужно как можно дольше отсматривать сновидение как простому пользователю – погрузившись в него целиком. Гончаренко дождался конца сна и открыл глаза. «Обмозгую на крыше», – решил он.

...Никого. На встроенном в рукав комбеза экране – три часа ночи, пульс 92 (решил по лестнице пробежаться), вероятность дождя 12 %. Отчёт Варданяну отправлен. Теперь, когда почти всю порученную на сегодня работу он выполнил, на крыше можно посидеть часов до четырёх, а то и до пяти – один оставшийся небольшой сон он уж как-нибудь за полчаса отсмотрит.

Итак. Сегодняшний сон был значительно эмоциональнее, чем его предыдущая версия до правки. Если расположить три просмотра на одной шкале «принятия» сновидения, то получается, что два сновидения находились примерно на одном уровне – это первый просмотр вчерашней версии и сегодняшняя финальная. А вот второй вчерашний просмотр провисает. Если допустить, что это провисание – результат привыкания сознания, то его опровергает возрастание «принятия» финальной версии, которая практически ничем не отличается от остальных. Таким образом, логично прийти к выводу, что происходит деградация сновидения, заложенная случайно или сознательно в файл.

Если это происходит случайно... Хм, нет, не бьётся. Сновидения проходят множественные тестирования, да и официальная причина – привыкание мозга – не на пустом месте родилась. Значит, не случайно. Не баг.

Теперь следующая развилка. Первая вероятность: деградация сновидений – неизбежное следствие, вроде как постепенное стирание старых носителей информации, всяких плёнок-дисков из музеев. Вторая вероятность: это сознательное добавление. Фича. И первое утверждение быстро привело Романа в тупик: он чётко помнил, что самые ранние, первые в его жизни искусственные сновидения не деградировали, всегда оставаясь эмоциональными примерно на одном уровне. Так почему же современные сны при каждом использовании становятся всё более эмоционально тусклыми? Расплата за сложность? Да нет, ведь и сейчас выпускаются простые сновидения, которые тем не менее тоже деградируют. Таким образом, логическая цепочка оставляет один вывод: деградация – сознательно добавленное свойство синтетических снов.

Пожалуй, стоило поразмыслить, хорошо это или плохо. Но Роман заметил Адолат и поставил логические измышления на паузу.

– Привет, Ромул, – Набиева окончила истфак, поэтому, видимо, и любит называть его именами исторических персонажей, а не бесячими прозвищами вроде Ромашки или Романеско, – медитируешь в одиночестве?

– Да так, на звёзды смотрю. Это вон там что – Юпитер или звезда какая-то?

– Без понятия. Это ты у Хорхе спроси.

«Хорхе. Егор, что ли? – задумался Роман. – Он вроде любитель с телескопом повозиться. Но почему каждый раз новое прозвище?»

– Нет, Ром, ты давай мне без этого всего. Сидишь, смотришь в стену, бормочешь. Не хочешь – не говори, конечно, но только так прямо и скажи.

Гончаренко подумал было так прямо и сказать, но рассудил, что не делает же чего-то запрещённого или незаконного. И выдал Адолат свои рассуждения. Та с ходу включилась в разбор:

– Смотри, у тебя есть допущения. Теоретически раньше могли записывать файлы в другом формате. То есть могли пожертвовать стабильностью ради большего размера, например. Так бывает. Нам препод на истории вещей пример с телефонами приводил. Первые мобильные телефоны могли заряд недели две держать. Но чем больше шло их развитие, добавлялись функции, росли характеристики, тем меньше становилось время работы. В конце концов заряжать приходилось каждый день, а то и чаще. Но вообще я с тобой согласна. Скорее всего, деградацию специально добавили.

– Почему?

– Потому что и такое тоже уже бывало. Вот представь Китай. Китайцы ведь ужас сколько всего изобрели.

– Ну, в курсе. Компас, бумагу. Порох. Шёлк.

– Это только то, что все знают. А ведь ещё книгопечатанье, весло, колокол, пароварку, вилку, арбалет, лекарство от малярии, вентилятор, домну, воздушный змей, сейсмометр, чугун...

– А ты хорошо училась.

– А? Ага. Чтобы ты понял. Так вот, в прошлом веке Китай стал выпускать очень много всякой продукции по всему миру. И была эта продукция в основном отвратительного качества. «Китайский» стало синонимом плохого. Но мы же понимаем, что китайцы делать хорошо умеют. Но если бы они делали хорошо, как те же японцы, то у них возникла бы проблема с безработицей. А так все при деле: делают дешёвую одежду, плохие телефоны, заводы выпускают плохие машины, всё быстро ломается, поэтому нужно делать ещё. Всё дёшево, поэтому покупатели есть. Понимаешь, о чём я?

– Деградация снов нужна, чтобы было чем заняться их создателям. А люди, которых не цепляет их любимый сон, вынуждены покупать свежую версию.

– Точно. И ничего криминального в этом нет. Законы экономики. Проверенные историей.

– Теперь ясно. Спасибо тебе. А теперь пойдём вздремнём?

– Эй, а на звёзды кто за нас смотреть будет?!

10

– К снижению готов!

– Приступайте, командор!

«Индевор» врезается в плотную атмосферу планеты. Снижаюсь на пару десятков километров, затем стабилизирую курс.

– База, запрашиваю анализ.

– Принято, командор.

Держусь на постоянной высоте. Как бы ни хотелось быстрее очутиться на поверхности, видимость такова, что скорее её можно назвать невидимостью – сплошная облачность без намёков на просвет. Спустя две минуты из динамика доносится голос диспетчера:

– «Индевор», приём! Судя по анализу атмосферы, поверхность ожидается твёрдая, неровная, возможны горы высотой до 10–15 километров, вулканическая деятельность. Спуск по Протоколу 6.

– Принято, база.

Начинаю спуск по Протоколу 7. Всё же я знаю свой корабль лучше. Снижаюсь до 20 километров, разворачиваю верный «Индевор», врубаю торможение. Атмосфера развеивается. Отключаю экранирование. Поверхность планеты действительно гористая, но мой корабль кружит над долиной.

– База, запрашиваю анализ.

Я, наверно, самый дотошный изыскатель из всех. Но мне не нравится идти вслепую. А база, анализируя данные, выдаёт мне основные сведения о моём пути. Мне очень важно довести спуск до конца.

– «Индевор», приём. Температура 42 градуса. Атмосфера не пригодна для дыхания – на две трети метан, на треть диоксид углерода. Плотность пол-атмосферы. Ветер 26 метров в секунду.

– Спасибо, база. Снижаюсь. Отбой.

Выбираю плоский камень на ровной поверхности, помня истории старых изыскателей про жидкий песок, и сажаю корабль.

– База, мы выходим.

Мы? Почему я сказал «мы»?

– Ю-ху! – раздаётся в наушниках. Я и забыл, что у нас один канал. Я вообще настолько увлёкся навигацией, что забыл про напарницу.

Выбираюсь из корабля первым, как и положено. Поверхность гладкая, рисунок... периодически повторяется, чего не бывает у природных минералов. Остатки цивилизации? Адолат тоже спрыгивает на камень. Смотрит удивлённо. Её первый спуск.

– База, запрашиваю анализ.

– Командор, в районе корабля температура на полградуса выше ожидаемой. Наблюдается ритмичное пульсирование под грунтом. Рекомендация: смена локации или подъём, дополнительный удалённый анализ.

– Адолат, на борт, – строго говорю я, – мы поднимаемся.

– Так быстро?

– Не обсуждается.

Напарница послушно, хоть и неохотно, поднимается на борт «Индевора». Но когда последовать за ней собираюсь я, поверхность под ногами приходит в движение. То, что мы приняли за плоский камень, теперь стоит почти вертикально, а я и корабль отброшены метров на десять от него на песок. Не жидкий – обычный, сыпучий. «Камень» поднимается выше, и становится видно, что это щиток на спине огромного животного, по форме похожего на садового слизня. Зависнув на мгновение, каменный слизень ныряет в песок, образуя огромную воронку, в которую я тут же начинаю сползать. До «Индевора» не добраться. Да и смысла нет – он тоже ползёт вниз. Разворачиваюсь и бегу что есть мочи от центра воронки. Мне не успеть.

– «Индевор», взлёт!

Корабль прочихался соплами и на боку ползёт по песку, но через пару мгновений всё же ловит устойчивое положение и взмывает в воздух. Я продолжаю бежать, но склон с каждой секундой всё круче. Ноги безнадёжно вязнут в песке. Я падаю вниз.

Просыпаюсь. Кажется, я упал на подлетевший снизу корабль? Не успел запомнить. Тайком оглядываю кабинет. Ребята напротив спят, рядом со мной – тоже, только пара кресел пусты, Варданян увлечённо пялится в смартфон. Вот и славно, никто не догадается, что я видел на работе естественный сон.

11

Роман посмотрел на монитор – до конца работы оставалось полчаса, к Зотову успевает. Вообще-то Зотов обычно уходил позже, но неудобно же по служебным вопросам во внерабочее время с начальником встречаться. А встретиться хотелось. И даже не потому, что от этого разговора многое зависело, дело же не только в продвижении по карьерной лестнице. Гончаренко по работе контактировал только с тестировщиками, а Зотов был чем-то вроде потайной дверки в ту часть «Фабрики снов», где сны рождались. Кабинет Зотова находился на том же этаже, через пару дверей от их отдела. Минутой позже Гончаренко постучал в дверь руководителя.

– Можно, Ярослав Николаевич?

– Да, входи, Роман. Валерий со мной уже поговорил, так что я тебя ждал.

– Значит, повторять не нужно?

– Да. Твою просьбу выполнить возможно. Всё зависит от тебя. Но я должен тебе объяснить плюсы и минусы твоего решения.

– Хорошо.

– Надо понимать, что если твоя онейрогномика больше пяти – твоя жизнь сильно изменится. Наименее чувствительное – то, что работы станет намного больше. Ты уже не сможешь после работы бодрствовать до вечера, физически не сможешь – сон на работе перестанет быть в какой-либо степени отдыхом. Ты станешь сильно уставать, и дневной сон станет необходимостью. Но помимо этого, твоя свобода станет сильно ограничена. «Шестёрки» и «семёрки» – ценный ресурс. Такой онейрогномикой обладают лишь около трёх процентов людей. Но ведь далеко не все могут или хотят работать в корпорации. Вероятнее всего, тебе придётся поселиться в общежитии при «Фабрике». Все перемещения и контакты вне её будут жёстко контролироваться, поскольку носителей высокой онейрогномики стремятся получить в орбиту влияния многие: спецслужбы, криминал, иностранная разведка. «Фабрика» же не заинтересована в оттоке специалистов. Можно ли будет взять собаку? Тебе ведь наверняка это интересно? Не знаю. Возможно, да. Но совсем не факт. Второй момент. Ты у нас в управлении на очень хорошем счету. Скажу больше: если завтра освободилось бы место Валерия, я бы предложил занять кресло тебе – у тебя всё-таки есть опыт руководства коллективом, пусть и детским. Но это потенциально – Валерий никуда не уходит. Просто чтобы ты знал. Так что, Роман, сегодня вторник, подумай до конца недели. Если решишь пройти дополнительный тест – я вопрос решу. Так тебя устроит?

– Да, Ярослав Николаевич. Спасибо за объяснения. И за оценку моего труда, конечно. Я подумаю.

– Прекрасно. До свидания, Роман.

* * *

– Почему у вас собака без намордника?! – возмущённо воскликнула женщина лет пятидесяти, пряча за спину трёхлетнего мальчика, скорее всего внука.

«На майке, что ли, ответ напечатать?» – подумал Роман. Но вслух в тысячный раз озвучил:

– Это бассет. Ему не положено по закону.

– Тут же дети ходят, вы не понимаете?

– Пусть играют, я не против.

В это время, ну вот никак не в другое, Винт громко пролаял. Два раза.

– Ну вот видите! – женщина показала на Винта и задвинула ребёнка ещё дальше.

– Собачка говорит «гав-гав», – из-за спины бабушки произнёс малыш.

– Вот видите, – сказал Гончаренко, улыбаясь мальчику, – даже дети знают, что собачка говорит «гав-гав». В любой ситуации. А не только когда злится.

– Это собака, вы не можете знать, что у неё на уме!

– Почему же, в этот раз всё очевидно: «Хватит болтать и пошли», – перевёл Роман с собачьего и ушёл.

Женщина у него за спиной закачала головой, сокрушаясь неисправимости собаковладельцев. Винт, удовлетворённый, радостно бежал впереди Романа.

На другой стороне улицы Гончаренко заметил Вишневецкого. Улица была широкая, две проезжих части, посередине – бульвар, покрытый сильно пожелтевшей травой. «Поговорить с ним, что ли?» – подумал Роман. Тем временем тот тоже его заметил. Роман помахал рукой. Оба дошли до пешеходного перехода на своей стороне, перейдя дорогу, встретились посередине и свернули на бульвар.

Гончаренко пересказал Евгению свои с Набиевой рассуждения о деградации сновидений. Вишневецкого выводы Адолат, кажется, застали врасплох: как убеждённый либеральный демократ, он просто обязан был принять право компании на свободную бизнес-стратегию, но как многолетнему оппозиционеру действующей власти, сделать ему это было чрезвычайно сложно. В конце концов Вишневецкий вроде бы нашёл выход из тупика.

– Это же очень большая корпорация, Ром. Нельзя к такой махине те же законы, что и к обычному бизнесу, применять. К тому же она монополист, а это дополнительную ответственность должно накладывать. Хотя... Ладно, наверно, тут и вправду никакого заговора нет. Даже обидно. Но могли бы хотя бы помедленнее их изнашивать, что ли. А ты сам когда начнёшь сны делать? – неожиданно сменил он тему.

– Вообще-то это не от меня зависит, это особый склад ума нужен. Но вы прямо как чувствуете, что я хочу попробовать.

– Интересно, наверно.

– Пока не знаю. Начальник говорит, что трудно и не очень-то уж и увлекательно. Но он, с другой стороны, работника терять не хочет.

– А я знаешь, что думаю? Интересно – это когда для себя. А когда на заказ, по техзаданию, это такое себе развлечение. Для себя-то ты сможешь сны делать? Для друзей, например?

– Сомневаюсь. Для этого ведь оборудование нужно серьёзное. Такое на кухне не сварганишь. Но я пока вообще не знаю, способен ли создавать сны. Мне до этого только про потенциал говорили.

Вишневецкий сегодня выглядел ещё более странно, чем обычно. Роман не сразу это заметил. Дёрганый какой-то. Оглядывался по сторонам периодически. Ареста ждал? Гончаренко даже выдохнул облегчённо, когда дядя Женя, напоследок пожелав ему удачи, торопливо попрощался и убежал по следующему переходу, к которому они подошли. Винт было бросился вслед, но был остановлен поводком.

12

Вместе с небольшой сумкой на колёсиках вхожу в терминал, где уже собрались почти все наши. Почти – потому что несколько человек подходят одновременно со мной. Теперь вся дюжина в сборе.

– Ну, что, все? – оглядывает компанию Варданян. – Пошли тогда. Привет.

– Здравствуйте, – говорю вместе со всеми.

Катим к терминалу, а через некоторое время мы уже на высоте нескольких километров над землёй. Летим на острова. Компания устроила нашему отделу корпоративный отдых, выкупив на три дня небольшой остров у побережья Африки в Индийском океане.

Мне досталось место с Сержем, впереди без умолку тараторит Леночка, что-то про кремы, пигменты и загар.

– А знаешь, что такое пигмент? – спрашивает Марков и сам же отвечает: – Свинья-милиционер. Pig-мент.

– С Ларисой так не шути, – предупреждаю его, – у неё муж в милиции.

– Да не, нормально, я ему сама расскажу, – раздаётся весёлый голос за спиной. Оказывается, жена милиционера Лариса Никульшина сидит позади нас.

Смеёмся. На соседнем ряду Толик Чиркин открыл бутылку мартини и наливает напиток в пластиковый стакан своему невольному соседу – Яну Чеснокову. Толик старше нас всех, ему чуть за сорок, но он всё равно для всех Толик.

– Всё будет чики-поки, Ян, – уверяет Толик соседа, – это ж самолёт, тут все квасят.

Ян – полная противоположность Толика, маленького, чуть рыжеватого и какого-то неровного, что ли, любителя олдскульного блатного сленга. Чесноков же – бывший профессиональный баскетболист, из-за травмы рано закончивший карьеру, высокий, мощный, немногословный. Он улыбается и берёт стакан. Определённо, в ближайшее время им будет «чики-поки».

Самолёт садится в международном аэропорту на самом крупном острове архипелага, а на «свой» остров нас на катере доставляет Джо, местный гид пиратского вида и широкого профиля.

Остров не сказать что совсем уж мал: по периметру песчаные пляжи чередуются с невысокими скалистыми берегами, а вглубь уходят тропинки по заросшим густой зеленью склонам невысоких холмов. Вершину одного из них занимает наша база – двухэтажный особняк с зоной отдыха на крыше. На ближайшем пляже расположилось бунгало Джо и его помощника Альбера, худощавого парня лет двадцати. Рядом с обиталищем наших гидов можно взять сёрф, акваланг или ещё что-нибудь для активного отдыха. Для любителей же отдыха пассивного на границе пляжа круглосуточно открыт небольшой бар, Альберова вотчина.

На вершине холма звучит гонг, означающий общий сбор. Когда все поднимаются на крышу особняка, я понимаю, точнее, все понимают, что находятся во сне.

– Приветствую, коллеги, – обращается к сновидцам Ярослав Николаевич, уже в белых брюках и гавайской рубахе. – Большинство из вас не в курсе того, где они сейчас находятся. Разве что отдельные наши коллеги могут о чём-то догадываться. Поэтому прошу минутку внимания! Ко мне поступила просьба организовать нечто необычное, до сей поры в нашем управлении не практиковавшееся. В качестве эксперимента я взял на себя смелость провести первый патиссон – вечеринку во сне. В нашем распоряжении три условных дня. Наше время растянуто максимально возможно. В реальности мы проспим почти всю рабочую смену.

К нашим услугам весь остров и окружающий океан. Исследуйте особняк и побережье – вы обнаружите множество интересного. Если что-то понадобится – обращайтесь к Джо и Альберу, а если они не смогут вам помочь, то ко мне. Валерий Платонович будет временами отлучаться, поскольку дежурит сегодня в отделе. Вопросы?

– Ярослав Николаевич, а это ничего, что мы тут на коктейльчики налегаем? – интересуется Чиркин.

– Всё, что происходит во сне, – остаётся во сне, – отвечает Зотов и добавляет: – Запись сновидения не ведётся.

Все разбредаются. Зотов остаётся на крыше, где, надев гавайскую шляпу и очки, располагается на плетёном кресле-качалке. Варданян куда-то исчез – надо думать, отправился в реал. Леночка с Вадимом Моториным, который благодаря опыту работы фитнес-тренером смотрится на нашем острове особенно органично, отправляются прокатиться вокруг острова на скутерах. Толик и Ян перемещаются в бар на пляже, а по соседству с ними устраиваются загорать Лариса и Вера Букша.

Когда я плюхаюсь на мягкий диван на первом этаже, вокруг меня ожидаемо погружаются в кресла-мешки Егор, Адолат и Сергей.

– Шалость удалась, – удовлетворённо произносит Егор.

– Ну что же, господа, теперь следует придумать, чем заняться в ближайшие пару дней, – задумчиво замечает Адолат, – не на пляже ведь ляжки греть, правда? В конце концов, загар мы отсюда не заберём.

– Ну почему же, – задумчиво произносит Сергей, – Толик вот, например, собирается забрать отсюда состояние опьянения.

– Может, попробуем изучить тут всё? Вряд ли нам часто такие возможности будут представляться, – предлагаю я.

Предложение принимают единогласно. Намечаем план. Лес, пляж, океан – исследовать решаем в таком порядке. Коттедж в качестве объекта определён нашей компанией как неинтересный и предсказуемый.

– Нет, ребят, всё-таки Зотов – человечище, – свидетельствует Адолат, когда мы покидаем помещение и останавливаемся на пологом склоне, оглядывая остров сверху, – десять человек в сон затянул. На трое суток. И сон ведь не поделка – проработан хорошо.

– Как сказать, – задумчиво отзывается Егор, – создать остров – приём довольно банальный. Я по своей сфере сужу.

Егор – бывший игродел, трудился дизайнером уровней в игровых студиях, не хватавших звёзд с неба. В нынешнее время профессия совершенно бесперспективная: отечественная отрасль в упадке из-за технологической отсталости, и зарубежные пиратские продукты популярнее редких продуктов родных мастеров.

– Остров удобен прежде всего чёткими границами, – продолжает Егор, – и тем, что за этими границами, по сути, ничего нет. Проработанная центральная часть, а остальное очень условно обозначено. Плюс нет ощущения оторванности от мира, как если бы мы были на космическом корабле или подлодке. Поэтому действие многих игр происходит на островах.

– И что же будет, если мы возьмём катер и решим убраться с острова? – включается в разговор Сергей.

– В играх возможны разные варианты. Раньше игроку открывалась бесконечность океана. Иногда табличка на небе с надписью: «Возвращайтесь, тут ничего нет». Порой прописывалась смерть или какая-нибудь скриптовая сценка вроде возвращения назад. В современных играх нейросети дорисовывают реальность в общих чертах. До нас такие редко доходят, а если и доходят, то наше железо их обычно не тянет. Во сне возможны любые варианты. Но, зная Зотова, ставлю на то, что он отдал всё, что за границей синтетической реальности, на откуп нашего сознания, заложив только основные закономерности.

– Слушай, Егор, а как получилось, что ты не стал архитектором? – интересуюсь я. – У тебя и навыки есть.

Адолат и Сергей неодобрительно хмурятся. Впрочем, то, что они не объяснили мне болезненность этой темы для Егора, – и их вина в том числе.

– Скилл низковат, – Егор отзывается сухо, но всё же продолжает: – Пробовал я менять сновидения, объекты в них, но как будто переключатель какой-то в голове на «выкл.» стоит. Свои нооформы менять могу, конечно, но не более того.

– Понял, – отвечаю я.

– Ты-то? – делано удивляется Егор. – Ну сейчас, пожалуй, да. Хотя у тебя, может, и получится стать архитектором. Я знаете, о чём думаю иногда? Если бы не было монополии на сны, то мы вполне могли бы команду сколотить. Смотрите, Адолат и Серж занимались бы сценарием, каждый со своей стороны, я бы создавал дизайн пространства, а Рома бы всё реализовывал. Если, конечно, удалось бы поднять уровень.

– Если бы... – задумчиво произносит Сергей.

– Но монополия есть, – подытоживает Адолат, – так что давайте уже спустимся на землю. И пойдём... копать, что ли?

– Копать? – в один голос переспрашиваем мы с Егором.

– Копать? – чуть замешкавшись, повторяет Сергей.

– Нет, а как вы изучать-то всё собираетесь? – выдаёт трещоткой Адолат. – Всё, что снаружи, – это часть сна, которая прописана. И вокруг наверняка тоже. Где граница, мы не знаем. Значит, надо копнуть!

– Да ладно, ладно, женщина, не кричите так, – откликается Егор, – в конце концов, почему бы и не копнуть. Ничего же не теряем.

Мы возвращаемся в коттедж, чтобы поискать лопату и затем отправиться вглубь острова. Лопата нашлась в шкафу с инструментами, и сейчас её почему-то несу на плече я. Метров через сто Егор, идущий впереди, останавливается возле здоровенного красного тропического цветка.

– Ну что, почему бы не копнуть здесь? – произносит он.

Я снимаю с плеча лопату, ставлю её на сероватый грунт и надавливаю ногой. Почва мягкая, влажная. Лопата легко входит почти до конца, но упирается во что-то твёрдое. Я отбрасываю ещё пару штыков грунта и достаю из ямки запечатанную сургучом тёмно-зелёную бутылку.

– Вот это номер! – удивлённо восклицает Сергей.

Причём, похоже, удивляется находке только он. Егор поджимает губы и кивает головой, словно отдавая должное задумке. Я с похожим выражением переглядываюсь с Адолат.

– Давайте уж, открывайте, – нетерпеливо приказывает девушка.

– Подождите! – Сергей делает в сторону бутылки останавливающий жест. – А вдруг там джинн?

– И что же? Мы оставим его там и пойдём пить коктейльчики? – парирует Адолат.

И побеждает. При помощи складного ножа, предусмотрительно взятого из шкафа с инструментами, я отбиваю сургуч и вытряхиваю из бутылки свёрнутый в трубочку лист пожелтевшей бумаги. Разворачиваю лист, демонстрирую остальным написанные в две строки цифры, разделённые точками.

– Координаты, – озвучиваю я очевидную всем истину.

Погуглив координаты в телефонах, выясняем, что обозначают они место в открытом океане в паре километров от берега. Мы отправляемся в сторону пляжа уговаривать Джо дать нам покататься на его катере.

К удивлению компании, Джо на самом деле приходится уговаривать: туземец ни в какую не соглашается отдать лодку. Ну, разве что за бутылку рома. Приходится мне топать обратно в коттедж искать ром – ведь Сергей заявил, что раз найти нужно ром, а не «серёж», то Роме его и искать. В баре в коттедже стоит много напитков, но рома среди них найти не удаётся.

Я задумываюсь. Коттедж – безусловно, созданная Зотовым синтетическая часть сна. Бар – скорее всего, тоже. А бутылки? Часть ли они сновидения или мои нооформы, которые я неосознанно сформировал в баре? Или часть сознания Ярослава Николаевича, внесённая в сон уже после попадания в него сновидцев? Или нооформа кого-то из «гостей»? Того же Толика. Вероятностей много, а отличать их я ещё не научился. Да и вообще, бутылок-то много, и происхождение они могут иметь различное.

«Но я же могу внести нооформу в сон сознательно, – рассуждаю я, – если уж понимаю, что сплю».

Я пытаюсь представить бутылку рома в баре, потом у себя в руке, а затем – вообразить её вместо бутылки джина. Тщетно. Пробую создать мыслеобраз искомого алкоголя, абстрагируясь от окружения, и поместить его в бар. Не выходит, никак не выходит.

– Ошибка новичка, – за спиной Романа раздаётся знакомый голос. В проёме двери стоит Варданян в огромных цветных шортах. – Тебе же ром нужен?

– Да вы же и так знаете, да?

– А то! В общем, ты, как вижу, пытаешься создать бутылку. А надо идти не от частного, а от общего. Попробуй представить бар с бутылкой рома на месте бара без бутылки рома. Как-то так. Чем больше пространства ты сможешь охватить, чем больше предметов, тем точнее будет результат.

Пытаюсь представить бар, в котором с краю полки с крепкими напитками примостился ром «Эдвард Тич» – единственный, внешний вид которого я помню. На мгновение кажется, что на месте, где я предполагаю материализовать бутылку, возникает что-то вроде прозрачного облачка в виде искомого напитка. Но когда я присматриваюсь внимательнее, никаких изменений не оказывается.

– Ты как будто ключ к замку подбирай. Или знаешь, такие игры есть, «найди предмет»? Хотя не, немного не то... Картинки парные, «найди десять отличий». Вот! Видишь одну картинку, а представляешь другую – такую же, но уже с отличиями. Давай. Тебе эти картинки нужно наложить друг на друга, чтобы они точно подошли.

Окидываю взором бар, коттедж, вспоминаю, как тот выглядит снаружи. Теперь самое сложное: представляю тот же коттедж, тот же бар, ту же полку с алкоголем, но на полке, с краю – бутылка «Эдварда Тича». Во сне невозможно закрыть глаза буквально, так, чтобы перестать видеть окружение. Поэтому я как бы заменил одну картинку другой, коттедж без рома – на коттедж с бутылкой рома на полке.

– О! – только и могу воскликнуть я, видя на полке «Эдварда Тича».

– Хорошо, – кивает мне Варданян, – тогда я на дежурство иду.

Я сперва даже слегка обижаюсь на начальника. Как будто это такое простое дело – в чужом сне создать свою нооформу. Можно подумать, кто-то ещё в отделе на такое способен. Разве что сам Варданян. Впрочем, поразмыслив, решаю, что странно ожидать от руководителя отдела каких-то бурных эмоций по поводу пусть и редких вообще, но обычных для нашей конкретной организации достижений.

Тем временем Валерий Платонович незаметно исчезает из виду. Всё ещё под впечатлением от своей удачи, я спешу на пляж.

Джо, как только получает бутылку, кидает Егору ключи от лодки и исчезает в бунгало. Тот же, зайдя на борт и дождавшись, пока остальные последуют его примеру, быстро заводит мотор. Адолат демонстрирует смартфон с картой на экране – координаты она ввела, пока я бегал за ромом.

– Я снооформировал ром, – тихо, но несколько торжественно произношу я в первую же возникшую паузу.

Все оборачиваются ко мне.

– Круто, – первым откликается Егор.

– А в баре не было, что ли? – удивляется Сергей.

– Нет, ну, Серёж, подумай сам, если бы был, нужно ли было бы его нооформировать? – высказывает, как ей кажется, очевидную вещь Адолат. – То, что его там не было, – часть приключения. Вот только это же читерство, получается?

– И мы, возможно, проскочили какую-то часть сюжета, – рассуждает Егор.

– Кстати, мы почти на месте, – замечает Адолат, глядя на маркер карты.

Наш остров остался в паре километров позади. Ближе к горизонту видны и другие, более далёкие острова. Но вокруг лодки – просто море, никаких приметных объектов.

– Что-то мы пропустили, – сокрушённо выдыхает Сергей.

– Да нет, коллеги, ничего вы не пропустили, – раздаётся голос за нашими спинами.

Мы резко разворачиваемся, и я вижу сидящего на корме Зотова.

– Не думали же вы, надеюсь, что за пару дней я создам полноценный квест, – продолжает он, довольно улыбаясь.

– Да мы и на то, что есть, не рассчитывали вообще-то, – отзывается Егор, – мы только хотели как следует изучить сон.

– Хороший сюрприз вышел, Ярослав Николаевич, – замечает Набиева.

– Спасибо, Адолат. Я старался. Но у меня остался один вопрос: как вы решили задачу с ромом?

Мне кажется, что Зотов, задавая этот вопрос, как-то напрягается, становится серьёзным, хотя внешне это никак не проявляется. Я вообще подозреваю, что Зотов в курсе всего, что происходит в этом сне, но это всего лишь догадки.

– Я его снооформировал, Ярослав Николаевич.

– Вот это ты молодец, Роман. Не стал, значит, у Альбера спрашивать или ко мне на крышу подниматься, – смеётся Зотов.

Смех поддерживают все.

– Надо было придумать какой-нибудь общий вечерний сбор, – задумчиво произносит начальник управления, – чтобы призы выдавать, обсуждать дневные приключения. Но это на будущее. А сейчас сообщаю всем присутствующим, что вы заработали по три отгула и промокод в FS Store.

Мы только собираемся поблагодарить Зотова, но слова комками застревают в приоткрытых ртах. За спиной Ярослава Николаевича небо внезапно чернеет, а море встаёт стеной и стремительно приближается к нашему судёнышку. Все мы только молча наблюдаем, как спустя мгновение волна высотой метров двадцать или тридцать поднимает лодку и, перевернув, накрывает тяжёлым слоем тёмной воды. Никто из нас не может удержаться, и океан вытряхивает нас из катера, как солдатиков из коробки.

Под водой я вижу, что мои товарищи всплывают вверх, все, кроме Зотова – тот, наоборот, целеустремлённо движется вниз. После такого переворота немудрено потерять ориентацию в пространстве. Я-то ещё в детстве научился нехитрому способу: выпускаешь немного воздуха и плывёшь за пузырями. Зотов, очевидно, этого способа не знал и, перепутав направление, плыл к своей гибели. Воздуха в лёгких достаточно. Наверно. Я плыву вниз как можно быстрее: чем быстрее догоню своего начальника, тем быстрее мы сможем всплыть. А вот каков запас воздуха у Зотова, интересно? Если он закончится, когда я буду тащить его наверх, это может стать опасным предприятием: если Зотов запаникует, то вцепится в меня. Хотя нет, утопающие не цепляются в людей под водой, только на поверхности. Вот же мысли лезут в голову!

А ведь Зотов плывёт ненамного медленнее меня. Эдак действительно придётся поворачивать назад, скоро мне уже не хватит воздуха на всплытие. Вот и дно виднеется. Зачем же он плыл вниз, если видит дно? Ярослав Николаевич... исчез?! А, нет, вот он выглядывает... из-за... Так это же субмарина – большая, голубовато-серая, почти не отличающаяся по цвету от воды. Зотов машет мне рукой и снова исчезает под днищем. Плыву за ним, успеваю заметить, как его ноги исчезают в люке. На большой глубине такой люк открывать нельзя, а здесь – вполне себе рабочий вариант. Без всяких шлюзов: я просто выныриваю снизу и, перемахнув через бортик, оказываюсь на чёрном резиновом полу субмарины. Отдыхиваюсь. Рядом на спине лежит Зотов. Поворачивается ко мне, показывает большой палец. Я улыбаюсь. Он поднимается, идёт по светлому коридору, я двигаюсь за ним.

– Ярослав Николаевич, а как же остальные? – спрашиваю начальника в спину.

– С ними всё в порядке, сейчас сам увидишь, – откликается тот, не оборачиваясь.

Я почти паникую – мои товарищи в открытом море, почему же Зотов так спокоен?

Мы идём по скудно освещённому узкому коридору, периодически пригибаясь, проходя люки. Наконец попадаем, видимо, в отсек управления или что-то похожее. В этом помещении светло: помимо ламп на потолке, по сторонам расположено по большому иллюминатору, почти с человека ростом. Зотов жестом показывает мне на трубу перископа, спускающуюся с потолка в центр отсека.

Оптика перископа впечатляет: он не только показывает, что происходит на поверхности, так ещё и зум у объектива неплохой, минимум двадцатикратный. После пары минут осмотра моё беспокойство за друзей исчезает. Внезапная волна здорово их раскидала, но сейчас коллеги в безопасности, хотя, похоже, не видят друг друга и не имеют представления о судьбе товарищей. Егор уверенно плывёт к берегу, поддерживаемый на плаву спасжилетом. Сергей забрался на благополучно переживший волну катер и пытается завести мотор. А Адолат подобрали Леночка и Вадим, проплывавшие мимо неё на скутерах.

– Да, с ними всё хорошо.

Что-то меня смущает. Что-то не то. Они все спокойны.

– Ярослав Николаевич, а почему они нас не ищут? И друг друга? – Я отрываюсь от перископа и смотрю в упор на Зотова.

– Взгляни на свои руки, Роман, – спокойно произносит тот.

– А при чём тут руки? – спрашиваю я и с удивлением обнаруживаю, что не вижу их.

Да, я смотрю на то место, где должны быть мои руки, но ничего не вижу. Что за бред? Это же невозможно! Или я сплю? Ну конечно, я сплю. Откатился я, похоже, в тот момент, когда нас накрыла волна.

– Я здесь, Ярослав Николаевич.

– С возвращением, – отзывается Зотов. – Твои товарищи ещё вреэндогнозисе. Но как только мы встретимся, они вернутся. Все мы по отдельности доберёмся до берега. Никто не заметит, что мы с тобой в это время были на субмарине.

– А зачем мы здесь? – интересуюсь я.

– Есть важный разговор, Роман. И провести его я хочу именно здесь, вдали от чужих ушей – и тех, что в реальности, и тех, что в сновидении.

Зотов спокоен, хотя что-то здесь наверняка нечисто. Какой разговор невозможно провести в офисе или в кафе, да хоть просто на улице? Что-то криминальное? При всём желании не могу представить Зотова, предлагающего мне заняться контрафактным изготовлением порноснов или воровать во сне пароли от банковских ячеек. Да я скорее поверю, что Зотов революционер.

– Роман, ты наверняка строишь предположения, зачем мне понадобилось с тобой говорить именно здесь. Уверяю, что ничего запрещённого я тебе предлагать не собираюсь. Проводить переговоры в сновидении совершенно нормально – и ты к этому скоро привыкнешь. Ты ещё удивишься, когда поймёшь, сколько событий происходит в сновидениях.

Всё в словах руководителя управления логично, но... не совсем. Зотов же не просто пригласил меня побеседовать на крыше коттеджа. Он создал целый сценарий, со штормом, подлодкой и упрямым туземцем. Зачем же? Я жду.

– Наверняка ты уже понял, что твоя онейрогномика выше пяти. Так?

– Честно говоря, догадываюсь. Та бутылка...

– Да. И не только она. Определённо, у тебя высокий уровень. Высокий – это шесть-семь баллов. И раз ты решил попробовать стать архитектором, тебя возьмут. А это значит, что работать ты будешь в другом корпусе и с другим уровнем секретности. Мы вряд ли будем часто видеться.

– А с другими ребятами из отдела?

– С остальными тем более. Часто ты встречаешь архитекторов? – Я отрицательно мотаю головой. – То-то же. Архитекторы – каста закрытая.

Так. Вот к этому я готов не был. Впрочем, неужели не найду способ видеться с теми, с кем хочу? Не наяву, так во сне.

– Я провожу частные исследования снов. Не связанные с «Фабрикой». На дому, так сказать. Почти. Ничего особенного, просто исследования для своего интереса. Не хочу, чтобы это как-то ограничивало мою свободу, поэтому и не пытаюсь перейти в исследовательский институт. Могу надеяться, это останется между нами?

– Конечно, – заверяю я начальника.

– Так вот. Я предлагаю тебе иногда вместе работать. Думаю, ты мог бы ассистировать мне в некоторых экспериментах. Тебе интересно?

– Да.

– Ещё бы, – улыбается Зотов, – это поинтереснее архитектуры. Конечно, у меня есть некоторые несложные условия. Первое – секретность. Я не нарушаю закон, поскольку не произвожу сновидения, но эксперименты за стенами «Фабрики» под негласным запретом. Второе – тебе не следует афишировать свой уровень онейрогномики.

– Но, Ярослав Николаевич, с низкой онейрогномикой же не берут в архитекторы.

– Шести баллов хватит.

– Вы думаете, у меня уже сейчас больше пяти?

– Потенциально, думаю, достижимо и семь. А шесть у тебя изначально было.

– Но ведь тест показал... – удивляюсь я словам Зотова.

– Тест показал верно. Неверно тебе был озвучен его результат. Помнишь, как ты не смог дотянуться до лестницы?

– Конечно. И это значит, что у меня средний уровень, разве нет?

– Дело в том, что большинство испытуемых хватались за лестницу и продолжали тест. В том сне механика пространства такова, что попытка приблизить лестницу отталкивает от неё. А если сил притянуться не хватает, то тебя поднимает к лестнице. Внутренние законы сновидения. По сути, всё просто. Но если не знать – вряд ли догадаешься.

– А почему не следует афишировать уровень?

– Чем выше уровень, тем меньше свободы. Шестёрок – примерно два процента людей, один из пятидесяти. Семёрки встречаются в три раза реже. Простой пример: если ты шестёрка, то, скорее всего, сможешь продолжать жить в своей квартире, а если семёрка – то только в общежитии на территории «Фабрики», под полным контролем всех контактов.

– Но вы говорили, что проводите эксперименты дома. А как же контроль?

– Мой официальный уровень – шесть баллов. Как ты, думаю, понимаешь, реальный – повыше.

– И как вам это удаётся – занижать уровень?

– Если тебе интересно, я научу. Я тестировал или участвовал в создании почти всех испытательных сновидений на «Фабрике». Но и для остальных законы те же. Понимаешь или знаешь механику – действуешь в соответствии с той онейрогномикой, которую хочешь продемонстрировать.

– Сейчас научите?

– Сейчас нам пора всплывать и радоваться спасению. Приходи завтра ко мне домой, часа в два например. Адрес тебе придётся запомнить. Ты сможешь это сделать во сне?

Я отвечаю утвердительно. Зотов называет адрес, а я пытаюсь собрать воедино маркеры: метро «Бунинская аллея», «рядом со школой», дом 8к3, квартиру 11 и улицу Евлоева – в объединяющий образ, как ещё в детстве меня научила учительница русского языка. Дом 8к3 я определяю как «вокзал» из-за схожести написания, а остальные образы прицепляю к нему. У Бунина припоминаю стихотворение «В поезде» и рассказ «Учитель» (рядом со школой), а Евлоева, к своему стыду, закрепляю в памяти по фразе «чемодан, вокзал...». Квартира 11 запоминается легко по нескольким причинам – число напоминает рельсы, лишь на единицу отличается от номера школы, находящейся по соседству, а также это сумма номеров дома и корпуса. К моменту, когда субмарина всплывает недалеко от берега в небольшом заливе, я уже уверенно храню в памяти адрес своего начальника.

Когда мы с Ярославом Николаевичем покидаем наше судно и, пройдя небольшие тропические заросли, выходим на пляж, там уже собираются все обитатели острова.

– Вы живы! – восклицает Адолат, первая увидевшая нас с Зотовым, и бросается обниматься.

Остальные тоже довольны. Больше всех, похоже, Джо, который облегчённо вздыхает, садится на скамейку возле бара, привалившись затылком к стене, и закрывает глаза. И ещё раз громко выдыхает. Как-никак, а отвечать-то за всех ему.

Любопытно, каким образом персонажи сновидения испытывают чувства? И испытывают ли вообще?

Мне становится немного неловко смотреть на коллег – как будто подглядываешь в окно за ничего не подозревающими людьми. Все, кроме меня и Зотова, искренне радуются спасению, своему и чужому. Наверно, это можно сравнить с утренником, на котором только взрослые знают, что Кощей и Баба-яга не настоящие.

Выпустив излишек эмоций, островитяне направляются в коттедж.

Там, уже расположившихся на диванах и креслах, нас и накрывает вторичный эндогнозис. Мы смеёмся, пересказывая в красках крушение со всех ракурсов, а в конце устраиваем овации Зотову. Тот скромничает.

Уже после заката, сидя на крыше коттеджа нашим узким кругом, мы решаем, что с исследованием стоит закончить.

– Нет, это превзошло все ожидания, – заявляет Адолат. – Особенно знаете, что меня пугает? Это откатывание назад. Как, интересно, мы выглядим в этот момент? Это же ужасно!

– Ну что ж, рыбалка – значит, рыбалка, – формулирует Сергей непрошеный вывод.

– Я сёрфингом займусь, – продолжает Адолат, – кто со мной?

– Я пас, – отвечает Егор, – я лучше с Сержем на рыбалку. Интересно, как это реализовано.

Передо мной дилемма, которая решается, конечно, легко – нельзя же оставлять товарища покорять волну в одиночку.

– Я с тобой. Надеюсь, волн-убийц больше не будет.

Мы смеёмся.

– Слушайте, а как насчёт поспать? – спрашивает Егор.

– А разве в этом есть необходимость? – интересуюсь я.

– Вообще-то есть, но я не к тому, – отвечает он, – а в смысле изучить сон во сне, каково это?

– А ты не спал никогда во сне, что ли? – вклинивается Сергей.

– Да не приходилось как-то. Обычно сны короче.

– Хорошая идея, ребят. Я спать! Кто со мной? – спрашивает Адолат и добавляет: – Шутка.

Сон во сне – штука странная. Как я понимаю, длится он до того момента, когда запланировано ближайшее действие. Всё остальное время между засыпанием и пробуждением как бы на быстрой перемотке: сжимается в мутный чёрный комочек, из которого я и выныриваю прямиком в сегодняшнее утро.

Казалось, я только что уснул, но вот уже выскакиваю из коттеджа, жмурясь от лучей восходящего солнца.

– Алоха! – кричит мне Адолат.

И дальше мы вместе отправляемся на пляж, где берём сёрфы и плывём навстречу горизонту.

Малозначимые события во сне движутся быстрее, чем важные и интересные. Наше сознание стремительно проматывает действия к нужной точке и там уже замедляется, позволяя сконцентрироваться на моменте. Именно поэтому здесь невозможно использовать обычные единицы времени. Минутула, часоид, условные сутки, применяемые в сновидениях, имеют различную длину в разные отрезки сна, и лишь относительно идентичны обычным интервалам. В том числе из-за этого в относительно небольшом отрезке сна мы можем уместить так много событий.

Мгновения – и мы уже довольно далеко от берега.

Ни она, ни я раньше сёрфингом не занимались, поэтому первые попытки удержаться на досках оборачиваются провалом. Но примерно в одно время, после обидных падений, мы уже уверенно стоим на сёрфах. Вспоминаем советы Джо, пытаемся поймать волну. Конечно, в реальности это заняло бы куда больше времени, но здесь, после десятка неудач, мы мчим к берегу, «оседлав» каждый свою волну. Доплыв до берега, я падаю на песок рядом с Адолат, которая меня чуть опередила.

– Что-то в этом есть, правда? – спрашивает она.

– Однозначно, – соглашаюсь я.

– Не случайно некоторые вещи так долго сопровождают человека в его истории. Сёрфинг как раз из таких.

– Серьёзно?

– Конечно. Европейцы впервые лет двести назад о нём узнали, но в Океании он уже был за сотни лет до них, а может, и за тысячи.

– А как думаешь, это вообще нормально?

– Что? – удивилась Адолат.

– Ну, что мы занимаемся сёрфингом во сне. А не наяву. Что у нас нет возможности многим заниматься вживую. Что мы становимся настолько привязаны к сновидениям.

– Вот это ты темы затрагиваешь, Ром. Думаю, что да, хорошо бы съездить на настоящие острова и оторваться в реальности. Но, даже учитывая наши неплохие на общем фоне зарплаты, всё равно снять остров нам в этой жизни вряд ли суждено. Так разве не лучше иметь возможность посёрфить во сне, если единственная альтернатива – не иметь возможности посёрфить во сне? В разное время такую функцию выполняли книги, игры, шаманские глюки. Сейчас добавились сны.

– Так просто? Тебе не кажется, что есть различия?

– Это очевидно же.

– Я имею в виду – принципиальные.

– По сути, всё это даёт возможность нашей фантазии дополнить вымышленную реальность. Пожалуй, во сне, не во всяком, конечно, а, скажем так, в среднем, больше свободы действий, больше возможностей влиять на события. Во многом даже сам этот сон – творчество нашей фантазии, нашего сознания. Но я бы не сказала, что это отличие – принципиальное. А что ты имеешь в виду?

– Даже не знаю пока. У меня сосед есть. Вот бы вас познакомить, чтобы вы напрямую поговорили, а то получается, что я то с тобой поговорю, то с ним, а вроде как у вас диалог через меня настроен. А мне... подумать надо. Давай пока ещё по одной?

– По одной?

– Волне.

Адолат смеётся, а я подмечаю, что ничей больше смех не нравится мне настолько. Это можно сравнить с красивым голосом у певца, или, может быть, с шумом леса, или потрескиванием костра – звуками, которые просто приятно слушать.

– О чём задумался, Ромуальд?

Задуматься во сне – это сильно.

– Да так, – выпаливаю я и меняю тему: – Ну что, погнали?

– Лэтс гоу!

Свои следующие волны мы укрощаем быстрее и увереннее. А потом повторяем ещё и ещё. Сколько же волн мы сегодня покорили? Восемь? Двенадцать? Кажется, солнце уже перевалило за максимум. Мы в очередной раз ложимся на песок.

– Так что, Ром, придумал ты отличия принципиальные?

– Разве только то, что остальные носители в голову так не лезут.

– Ой ли? Это книги-то в голову не лезут? А про игры у Егора спроси. Ещё как лезут!

– Ладно. Но только сны могут действовать во сне...

– О! Да от тебя ничего не скроется!

– Ну прекрати! Сны действуют тогда, когда сознание как бы отключено, не контролируется человеком. И это, мне кажется, как-то уже на грани этичности.

– С этим уже можно согласиться. Но я не соглашусь. Хорошая книга или игра отличается от плохой силой погружения. А если погружение сильное, то сознание тоже отключается, ты будто в пузыре находишься. А что там с соседом твоим?

– А что с ним?

– Ты говорил: «Вот бы вас познакомить». И? Когда знакомить собираешься?

– Да я не собирался, просто к слову пришлось. А ты серьёзно?

– Вполне. Хочешь, завтра приду к вам?

Я чуть не соглашаюсь, но вспоминаю о встрече с Зотовым.

– Завтра не могу, встреча одна уже запланирована.

В глазах Адолат, мне показалось, мелькнуло недоверие и разочарование. Хотя разве я не вижу то, что сам хочу увидеть? Неважно уже, надо что-то придумать.

– Может, в воскресенье? А то завтра... Там ничего важного, но по времени ни туда ни сюда.

– Слушай, давай тогда лучше в среду, что ли, – Адолат улыбается. – А сейчас не думаешь, что уже пора возвращаться? Почти вечер.

Даже не знаю, что ответить. Вроде бы действительно пора. Но, с другой стороны, и отсюда уходить не хочется. Адолат замечает эту паузу и вопросительно смотрит на меня. Я же под действием внезапного порыва целую её, быстро, как будто интересуясь реакцией.

– Всё, что случается во сне, остаётся во сне, Ромео, – щурясь, шепчет она.

И целует меня. Мой первый поцелуй во сне с человеком, не с нооформой... Он непередаваемо прекрасен.

Я думал, что время не может растягиваться сильнее, чем во время наших разговоров после покорения очередной волны.

Может.

1

– До свидания, Роман Игоревич, – попрощалась ассистентка с Гончаренко, покидавшим свой кабинет в отделе создания и оптимизации синтетических сновидений.

Рита упорно не называла его Романом, хотя разница и в возрасте, и в статусе была невелика. Рите было немного за двадцать, Роману чуть меньше тридцати. Но всё же отношение к архитектору снов – вроде как к учителю или врачу – мешало ассистентке переступить через этот барьер. Впрочем, Роману это было знакомо по работе в школе и не вызывало дискомфорта, разве что тем, что себя она называть по имени-отчеству категорически запрещала.

Сегодня коллеги поздравили Гончаренко с символической датой – сто дней с начала работы. За это время Роман прочно влился в коллектив. Первые недели три он создавал простые элементы под руководством педагога Михаила Сельцера или руководителя отдела Андрея Щуко. Сначала фигуры, потом интерьеры и объекты посложнее – природу, живых существ. Затем освоил анимацию и раскадровку временных отрезков на таймлайне. Комбинировал, изменял пространство, ускорял и замедлял время. Хорошим подспорьем в работе стало художественное образование – простейшие вещи вроде перспективы и построения композиции Роман изучал намного быстрее коллег.

Создаваемые Гончаренко «зародыши» снов записывал и просматривал Антон Колодин, оператор онейрографа – прибора для записи снов. Здоровенная машина модели СT-18, на корпоративном сленге – Стёпа, была подобна грибу. Как людям свойственно считать грибом только растущее на поверхности плодовое тело, так и онейрографом непосвящённые зачастую называли лишь видимую часть, напоминавшую кресло стоматолога, разве что имевшую, в отличие от последнего, множество приспособлений не только снизу, но и сверху тоже. Однако в соседний от кресла кабинет тянулись несколько кабелей к тому, что можно было бы назвать грибницей этого чуда техники. Там, скрытые от посторонних глаз, находились преобразователи сигнала, устройства для записи, приспособления для просмотра. Разумеется, просмотреть кое-что позволял и просто монитор, но лишь для ознакомления: точную картину можно было увидеть, лишь проиграв записанное сновидение в своём сне, а наиболее приближенную – при помощи VR-шлема.

Антон, хоть и был в их группе ассистентом, к тому же года на три помладше Романа, на первых порах фактически руководил работой их производственного трио, поскольку за четыре года в отделе уже изучил рабочие процессы. При необходимости Колодин следил за действиями Романа во сне и по пробуждении последнего выдавал порцию, как он это называл, «озабоченностей». Гончаренко не пытался выстраивать отношения в соответствии со штатным расписанием, но, впрочем, отдавая должное опыту Антона, чётко давал понять, что итоговые решения остаются за ним.

Роман не разочаровал руководство своего нового отдела. Первый сон по присланному техзаданию он создал примерно через месяц. Сон был несложный, для дошкольников, по определению не обладающих большим жизненным опытом и, как следствие, легко направляемых во сне по нужному архитектору пути. Но тем не менее это был полноценный, цельный сон, самостоятельно созданный новичком, который ещё месяц назад мог только тестировать чужие сновидения.

С той поры руководство доверяло Роману стандартные проекты, которые тот при поддержке Антона и Риты реализовывал, в зависимости от сложности, за несколько дней или за две-три недели.

– Пока, Марго! – отозвался Роман и покинул рабочий кабинет.

Пешком Роман домой уже не ходил. То беззаботное время, когда он мог себе позволить часа полтора на дорогу, а потом ещё два-три – на прогулку с Винтом, закончилось. Сейчас Гончаренко мечтал лишь добраться до кровати и забыться в нормальном, без всяких эндогнозисов, сне. Восстановить силы. Потом, наверно, нужно побегать – иначе можно совсем в овощ превратиться, если только спать круглосуточно. А там и опять на работу скоро. В перерывах быстренько прошвырнуться с Винтом. Ну и порисовать во дворе, если получится. Как-то около месяца назад Роман увидел соседских детей разного возраста, рисовавших вместе на большом столе, и не смог удержаться от нескольких советов бывалого художника. Это привело к договорённости с ребятами о том, что Гончаренко будет временами учить их рисованию прямо во дворе. Сил у Романа на это, конечно, было не то чтобы много. Впрочем, осень и так уже оставляла всё меньше возможности рисовать под открытым небом.

2

Выходные – отдельная история. Это было время работы на базе Зотова.

На следующий день после памятной вечеринки на острове Роман вышел из метро и только направился было по крепко отпечатанному в памяти адресу, как его неожиданно окликнул сам Зотов, выглядывая из окошка видавшего виды синего «Пежо». Оказалось, тот изначально планировал встретить Романа у станции, чтобы подвезти его на своей старенькой, но ещё бодрой французской малолитражке.

Роман даже и не понял сразу, куда они приехали и что это за место. Но явно не то, которое называл Зотов. Они миновали жилые дома, старый заросший парк, какие-то гаражи и в конце концов прибыли на выросший на месте остатков более развитой цивилизации – заброшенного завода – оптовый склад. Если точнее, в четырёхэтажном здании, куда вошли Роман и Ярослав Николаевич, располагались офисы, некоторые явно давно закрытые. И всё же львиную долю одно- и двухэтажных помещений вокруг занимали склады, возле которых практически постоянно крутились несколько рабочих, что-то перемещавших к подъезжавшим грузовикам при помощи тележек для палет.

На вошедших никто не обратил ни малейшего внимания. В том числе и те, кому это, вообще-то, полагалось по должности, – вахтёрша и охранник, видимо, полагали, что здесь, вдали от обжитых мест, не может быть посторонних. Зотов и Гончаренко поднялись по лестнице на четвёртый этаж, где начальник, после недолгих извинений за конспирацию, наконец представил Роману свою частную лабораторию.

Ярослав Николаевич арендовал несколько комнат, в числе которых Роман неожиданно обнаружил крохотные санузел с душем и кухню. В помещении, которое можно было назвать основным, располагался онейрограф непонятной модели. Непонятной объективно – прибор явно собирался из деталей разных моделей, а что-то и вовсе изготовлялось тут же, в соседней комнате, «мастерской».

Работать с Зотовым оказалось намного интереснее, чем даже создавать сны. Хоть совместных опытов было пока не так много, Гончаренко всё же был ими впечатлён. Чего стоили только их эксперименты с физическими законами в сновидениях, вроде его вступительного испытания с лестницей. Или сны, в которых по воде можно было бегать, если достаточно быстро шевелить ногами. Сны, в которых снижена гравитация. Сны, где можно видеть сквозь стены. Сны, где кажется смешной любая фраза. Самое интересное – не формировать сновидение с экспериментальными вводными, а вносить их туда, где их изначально не было.

Ярослав Николаевич не просто создавал сны – он исследовал границы возможного. В первый же день Зотов показал на лежавший на столе лист бумаги.

– Пиши здесь любые вопросы о сновидениях, которые у тебя возникают. Со временем мы найдём ответы на все, – сказал он тогда.

Лист был исписан десятками вопросов, но новые периодически добавлялись:

Можно ли войти в сон другого человека под иным обликом, общаться с ним и не быть узнанным?

Реально ли внушить человеку ложное воспоминание, чтобы, проснувшись, он был уверен в его реальности?

Можно ли запретить человеку проснуться, даже если он уже понял, что находится во сне?

Можно ли заставить человека проснуться так, чтобы он посчитал пробуждение естественным?

Существует ли расстояние, на котором становится невозможным вхождение в чужой сон?

Можно ли изменить во сне моральные координаты человека?

Можно ли убедить сновидца в эндогнозисе, что его сон на самом деле не его, и наоборот?

Как «выкинуть» из сновидения человека с высокой онейрогномикой?

Как запретить другим сновидцам входить в свой или чужой сон?

Последние два вопроса были подчёркнуты. Самые важные, интересные, приоритетные? Тогда он ещё не спросил об этом Ярослава Николаевича. Но свои вопросы уже на лист добавил. И это мотивировало Романа сильнейшим образом.

Гончаренко однажды даже поделился с начальником своими планами попроситься обратно в отдел тестирования. Ведь интересных задач ему хватало и здесь, а работа архитектором забирала слишком уж много энергии. Но Зотов отговорил, сказав, что пригодится всё. Да и такими кульбитами Роман точно привлечёт внимание «Легиона» – вневедомственной охраны, а фактически и службы внутренней безопасности «Фабрики снов».

* * *

– Привет, Олежка! – говорю.

Олег смотрит на меня, и я слышу, как скрипят ржавые шестерёнки в его голове. Олег – один из охранников склада. Их с Зотовым общение заходило лишь чуть дальше, чем «здравствуй – до свиданья». Известно об Олеге мне немного: ему около сорока, приехал в Москву то ли из Саратова, то ли из Пензы. Вроде работал таксистом. Или водителем маршрутки, точно не помню.

Для меня пока ещё загадка, как Зотову удаётся входить в чужие сновидения. Вообще-то это дело навигатора, но Зотов умеет задать частоту или координаты, не знаю, как правильно сказать. Во всяком случае, я «открылся» во сне Олега, когда Зотов был уже там.

В тот момент, когда мы подходим к сельскому пляжику, где греются на песке несколько человек, Олег сидит на раскладном стуле метрах в десяти, у небольшой прогалины в прибрежных зарослях, с удочкой в руках. И вот теперь он таращится на нас, явно не узнавая.

– Ну, ты чего, не узнаёшь, что ли? Мы же за одной партой в школе сидели!

– Э-э-э... Зубач? – охранник, по-видимому, вспомнил школьную кличку своего одноклассника.

– А, не забыл, молодец! Богатым не буду, значит.

– Да будешь, Коль, куда ты денешься, – Олег расплывается в улыбке и смеётся. – Рассказывай, как сам-то?

– Да так же, в Саратове сейчас, в автосервисе. Работа нормальная. Женился вот. Жена моя, Настя, – говорю я и показываю на Зотова. О таком мы не договаривались.

– Неофициальная, что ли? – отзывается Олег.

– Это почему?

– Да больно удивлённое лицо стало у неё, когда ты её женой назвал. Ну... совет да любовь, – неожиданно произносит он с недоумённым видом.

Я оборачиваюсь на «жену» и еле сдерживаю смех: Зотов не остаётся в долгу, мстя мне за шутку. Рядом со мной сидит невероятно некрасивая женщина, плюс ко всему с фингалом под глазом. Когда она улыбается Олегу, обнажаются жёлтые зубы с промежутком в пару штук.

– Вообще-то она моя сестра двоюродная. Это мы фиктивно поженились, чтобы налога меньше платить с хаты.

– А-а! Ну это молодцы, правильно. А то непонятно, на что они наши деньги тратят. Может, дворцы себе строят с бассейнами и бильярдами.

Ух ты! Это хорошо, что мы с Зотовым тут с тобой разговариваем, а не Государственная служба безопасности. Для ГСБ такие высказывания, конечно, на статью не тянут, но карьеру сделать помешают. На вахту в Кремль не возьмут тебя, дружок.

– Сам-то где-как, Олег?

– В Москве я. Начальник охраны на складе одном.

Ого. А у тебя, Олежка, и амбиции, оказывается, есть.

– Молодца! Зарплата хорошая?

– Ну так, для Саратова хорошая. Вот, приезжаю, дом ремонтирую на это дело. Всё денег стоит.

Олег делает удивлённое лицо и начинает расплываться. Резкие контуры объектов, фиолетовое свечение. Нас выбрасывает из сна. Что-то произошло.

* * *

– Тебе за что платят, ёптыть, чтобы ты дрых на работе?! Ещё раз! Ещё! Раз! Увижу! Ёптыть! И досыпать в Пензе будешь... Да по фиг мне, откуда ты! Хоть из Белгорода, – доносилось снизу.

Начальник охраны явился в офис совсем не вовремя. Впрочем, Гончаренко с Зотовым всё, что планировали узнать, выяснили. В чужой сон можно проникнуть неузнанными. И даже спровоцировать обладателя сна самому замаскировать непрошеных гостей. Причём проделать это даже с обладателем высокой онейрогномики. Ведь, по словам Зотова, Олег – не меньше чем пятёрка. Ярославу Николаевичу стоило немалых усилий сдерживать эндогнозис охранника во время затянувшегося сновидения.

Насчёт Олега угрызения совести Романа не мучили: охранник заснул на посту вполне самостоятельно, за что и получил заслуженную взбучку. Внизу, кстати, уже стихло. Олега не уволили.

3

В общем, работы у Романа было хоть отбавляй. С Адолат как раз из-за этого и не заладилось. Оба они, конечно, помнили, что «всё, что случилось во сне, остаётся во сне», хотя тогда, после пробуждения, во взгляде Адолат Роман прочитал, что историю из сна она не прочь продолжить и наяву. И понимал, что она читает в его взгляде то же самое. Но уже на следующий день его затянуло в эксперименты Зотова, по будням всё время занимали работа и сон, а потом... потом уже как-то и время прошло.

Изредка, раз или два в неделю, они пересекались во внутреннем дворе «Фабрики» – крыши-то у них теперь были разные. Иногда Адолат была одна, чаще с Сергеем или Егором. В такие моменты Роман снова жалел о том, что перевёлся в другой корпус. Они, как во времена его работы в отделе тестирования, весело хохмили, по-дружески троллили друг друга и обсуждали фундаментальную теорию сновидений. Само собой, Гончаренко часто оказывался в центре обсуждений, как обладатель самого высокого среди них уровня онейрогномики и новоиспечённый архитектор снов.

Про эксперименты Зотова Роман не рассказывал даже им, хотя уже мог, пожалуй, назвать всех троих друзьями. Не его это была тайна и не его ответственность. Хотя Ярослав Николаевич не просил Романа о сохранении конфиденциальности. Наверно, решил, что Гончаренко – парень толковый и поймёт всё сам.

Коллегам Роман говорил, что на выходных в основном отсыпается, что было правдой, пусть и сильно частичной. Иной раз ребятам удавалось вытащить его на концерт или на каток, но чаще все их попытки оказывались провальными. Роман считал, что ему очень повезло с друзьями – другие бы прекратили всякие попытки коммуникации, а они его не бросали. Может, понимали как-то, что он и не прочь бы провести время с ними – а не может.

Но об обещании познакомить Адолат с Вишневецким Роман не забыл и пригласил их обоих на совместную прогулку в один из будних дней после памятного патиссона.

* * *

– Ну нет же, Евгений, так это не работает! – Адолат посмотрела на мужчину, годившегося ей как минимум в отцы и на голову её выше, будто на малое дитя. – Если людей, не привыкших к участию в выборах, заставить этот выбор сделать, они выберут бородача с самой длинной бородой. Условно говоря. Вся история про это, в том числе и наша.

Компания разгуливала по бульвару – жарко спорившие Адолат и Вишневецкий шли рядом, размахивая руками, а вокруг них гонялись друг за другом Роман с Винтом.

– Но посудите сами, Адолат, – так у них повелось сразу – по именам, но на «вы», – что-то же делать нужно. Иначе не изменится ничего.

– С этим я и не спорю. Но чем резче изменения, тем сильнее будет обратный отскок. Это как маятник. Есть определённое «среднее» положение по шкале «свобода – порядок». Это тоже условно. У учёных своя терминология.

– Условно, – покивал головой Вишневецкий. Разумеется, они беседовали исключительно об условных понятиях.

– Ну вот. Оно устраивает всех более-менее, это среднее положение. Но в разные периоды истории и развития общества это положение различное. И порой так получается, что среднее положение людей уже не устраивает. Или внутренние какие-то процессы происходят. Так или иначе, маятник уходит со среднего положения. И там, наверху, фиксируется усилиями государства. Или общества. Чем дальше от середины, тем сильнее маятник стремится в неё вернуться. Но если возврат будет стремительным, то маятник проскочит серёдку и вылетит наверх почти на тот же уровень на противоположной стороне. А потом опять понесётся назад. И так может мотаться долго, пока не зафиксируется на какой-то отметке. И всё начнётся сначала. Мы наблюдали такое в истории много раз – когда внезапно падает диктатура, страна может быть настолько опьянена свободой, что падает в абсолютную анархию.

– Из абсолютной монархии – в абсолютную анархию, – вдруг включился в беседу Гончаренко.

– Вот-вот, – развела руками Адолат. – А дальше люди смотрят на весь бардак и начинают вспоминать то хорошее, что было при диктаторе, думать об этой пресловутой твёрдой руке. Разумеется, находятся прохиндеи, те самые «бородачи», это я уже про конкретные страны вспомнила, которые на этой волне приходят к власти и фиксируют маятник в положении «порядок».

– Но вечно в этом положении никакое общество существовать не может! – уверенно заявил Вишневецкий.

– Само собой. Однажды начнётся дефицит кадров, процесс их ротации не налажен же. Такая система – как иномарка, для которой у нас нет запчастей. Какое-то время исправно выполняет свою функцию, и даже получше отечественных машин. Но рано или поздно отдельные детали выходят из строя. И тут разные пути возможны. Самый логичный – если машина уже плохо работает, то купить другую. Лучше всего ту, для которой есть запчасти. Но люди жадные и менять машину не хотят.

Мысли увели Адолат на новую развилку. Мол, можно пробовать заменять детали на примерно подходящие отечественные, собирать по барахолкам раритет, в общем, ставить неподходящие детали. То есть, говоря о системе, подбирать людей пусть и некомпетентных, но верных, целеустремлённых, если повезёт, то даже идейных; уровнями ниже – деток, родственников по блату устраивать, продавать должности тем, кто хочет извлечь из положения выгоду. При таком подходе наш автомобиль ещё поездит, но уже не так резво, как раньше, и чем дальше – тем всё хуже. Пока однажды совсем не остановится.

Но можно детали и не менять, а до последнего ездить на «родных». Следить за машиной, чистить-красить. Она блестит, выглядит как новая. Но однажды во время движения что-то выходит из строя... И это авария.

– Которая отбросит наш маятник в хаос, – понятливо закивал Вишневецкий.

– Ну да. Возможны, конечно, разные варианты. Каждый случай по-своему уникален. Но в среднем как-то так.

– Всё у вас складно, Адолат. Но как можно вернуть маятник хотя бы в среднее положение, если положение текущее зафиксировано государством, блокирующим всякие попытки сдвинуть маятник с места?

– Очевидно, убрав фиксатор.

– Но силы не равны. Те, кто охраняет фиксатор, сильнее тех, кто хочет его снять и отпустить маятник к его естественным колебаниям.

– Да, думаю, вы правы, Евгений. Такие системы существовали и раньше. Неестественно далёкие от середины, но устойчивые благодаря силе охранительного аппарата. Если государство не имеет механизма, предохраняющего от появления фиксатора, это может надолго остановить маятник в верхнем положении. Пока не найдётся что-то, сопоставимое по силе с охранной системой.

– Условно говоря... ЭРА?

4

ЭРА. Она появилась в середине тридцатых, когда оказалось, что новая система правления с Госсоветом во главе практически лишает его политических противников на приход к власти электоральным путём. Те, кто принял правила игры, продолжили существовать как декорация. Они могли возмущаться, клеймить власть, участвовать в выборах. Только победить никак не могли – недостаточно было пройти в парламент, а Госсовет назначался большинством депутатских голосов.

В конце концов из конгломерата недовольных, словно чешуйки, стали отпадать сторонники. Сначала ушли нестойкие, безыдейные, вливаясь в море приверженцев Госсовета. Потом те недовольные, кто не был готов к серьёзной борьбе, – те пошли в декоративную оппозицию. Многие просто ушли из политики в бизнес, науку или прополку грядок на даче.

Госсовет и его сторонники, веря, что поддержка населения и новая устойчивая конструкция власти защитят их от потрясений, обходились сперва без репрессий. Неизвестно, к чему бы привело иное их поведение, но в итоге получилось то, что получилось. Отбросив чешуйки, на свет явился стержень реальной оппозиции. Стальной, холодный и твёрдый.

Чем более далёкими от закона становились действия оппозиционеров, тем жёстче шло их преследование. Что в итоге пошло оппозиционерам только на пользу. Да, мелкие движения исчезли или слились с другими, а крупные раздробились на части. Но, во-первых, в этом бульоне, избавившемся от мути – людей неуверенных, недостаточно идейных, боявшихся что-то потерять, просто случайных, – выкристаллизовались организации, готовые к существованию в новых, более суровых условиях. Во-вторых и в-главных, произошло то, чего не ожидали не только Госсовет и охранительная система, но и сами оппозиционеры: они в кои-то веки смогли договориться.

Разумеется, это было непросто. Прошли годы бесплодной борьбы движений не только с властью, но и социалистов с националистами, демократов с либералами, а анархистов с патриотами – за умы обывателей. Годы тяжёлой борьбы и не менее тяжёлых разочарований и потерь. Неизвестно, кому пришла в голову мысль созвать общее собрание, но Первое Вече, символично проведённое в Великом Новгороде, смогло свести вместе представителей практически всех значимых организаций, способных противостоять Госсовету, если не на деле, так хоть на словах.

Вероятнее всего (во всяком случае, такого мнения придерживаются некоторые политологи), именно давление властей привело к тому, что делегаты не поубивали друг друга на первом же заседании. И пусть некоторые из них в возмущении покинули место собрания, основные силы смогли выработать итоговое соглашение, главным пунктом которого стало учреждение новой организации, включавшей в себя все те, чьи представители поставили свою подпись. Новая структура выводила за скобки политические мировоззрения отдельных участников, провозгласив основной задачей возвращение условий честной политической конкуренции, после чего структуру предполагалось распустить за ненадобностью.

Сопутствовала ли оппозиционерам удача или это был тонко просчитанный ход, но весть об учреждении объединённой структуры быстро разнеслась по стране. В интернет утекли даже видеозаписи с собрания, набравшие миллионы просмотров. Пламенное выступление бывшего министра образования Дианы Эристави, пожимающие друг другу руки социалист Игнат Епифанцев и националист-родновер Михаил Габай – это смотрели и обсуждали чуть ли не в каждом доме.

Члены Госсовета были в ярости. Мало того, что собрание в то время уже запрещённых организаций провели в одном из знаменательных мест регионального центра, Новгородском театре драмы имени Достоевского, так ещё и не удалось выявить и задержать ни делегатов, ни ответственных за Вече. Директор театра, как оказалось, тайно ездил на заграничный курорт и ничего не подозревал, а его заместитель таинственно исчез.

Старт новому движению был дан исключительно успешно.

Вот вам яркий пример того, насколько важен в политике грамотный и профессиональный подход к самопозиционированию. У ЭРА всё было на высоте – нейминг, дизайн, пиар. Сказалось многолетнее отталкивание от себя властью зарождающегося креативного класса. Представители «элиты» так часто повторяли, что они часть простого народа, что каждый, кто мнил себя частью народа непростого, независимо от профессии и социального статуса, считал себя в некотором отношении отторгнутым властью. Талантливые плотники и таксисты не желали считать себя частью простонародья, состоящего из непонятной серой массы средних людей с представителями «элиты» во главе. Что уж было говорить о представителях творческих профессий. Разумеется, фирменный стиль нового политического движения был разработан в кратчайшие сроки лучшими умами отечества, которые симпатизировали оппозиции или просто недолюбливали действующую власть.

О происхождении названия движения ходили в основном две версии. Первая: аббревиатура «Эсеры + Революционные демократы + Анархисты» – названия участников были условными, не имевшими отношения к реальности, но как бы символизировали основные «крылья» организации. Вторая версия расшифровывала ЭРА попроще, но постройнее: эволюционно-революционный альянс, вроде как примирявший основные пути борьбы, мирный и силовой. Но в действительности ни одна из этих версий истинного положения вещей не отражала. Название было выбрано по принципу благозвучия, краткости, лёгкости запоминания, а также как отсылка к известной ирландской организации прошлого века. А после утверждения названия версии, обосновывавшие его, были вброшены в инфосферу. Обе – на любой вкус.

Простой и узнаваемый символ ЭРА напоминал одновременно и глаз, и букву «Э», и прицел, и... наверное, каждый мог увидеть в нём что-то своё. Цвета, отчасти схожие с привычными государственными, были чуть выцветшими, словно сошедшими со старых заводских стен или плакатов столетней давности.

То, что теперь оппозиционерам удавалось скрываться намного эффективнее, было в том числе заслугой привлекательности бренда. ЭРА симпатизировали многие, в том числе и госслужащие, и представители силовых структур, даже несмотря на то, что акции ЭРА становились всё жёстче.

Стальной стержень, он, конечно, может стать опорой в бетонном основании. Но может и голову проломить. Члены ЭРА, разумеется, хотели стать опорой, фундаментом нового государства. Но пока у них лучше получалось проламывать головы. Некоторые их акции кроме как терактами и не назовёшь. Хотя оппозиционеры и пытались минимизировать жертвы, это удавалось им не всегда.

Через год-полтора стало ясно, что ЭРА превратилась в реальную силу, запрещённую и преследуемую, но не эфемерную, с серьёзной электоральной поддержкой и доступом ко многим ресурсам. Казалось, ещё немного – и власти придётся сесть с оппозицией за стол переговоров. Но тут, на третьем году существования, ЭРА столкнулась с серьёзным конкурентом за умы населения в лице «Фабрики снов».

С распространением синтетических сновидений политическая активность граждан, и так не отличавшаяся высоким уровнем, стала стремительно угасать. Уровень симпатии к ЭРА не изменился, но становилось всё меньше тех, кто готов был к активным действиям, предпочитая хорошие сновидения политической активности.

С другой стороны, и ЭРА вышла на новый уровень конфиденциальности. Организация быстро получила доступ к передовым технологиям онейромейкинга, а среди эрцев, как теперь называли её членов, оказалось несколько человек с выдающимся уровнем онейрогномики. Теперь ЭРА могла проводить в сновидениях переговоры, планирование, обучение новых членов – то есть все те мероприятия, для которых были желательны личные встречи. Но несмотря на то, что искусственные сновидения активно использовались ЭРА, борьба с ними стала одной из основных целей организации.

Когда об этом стало известно государству, а утаить такое практически невозможно (очевидно же, что в ЭРА в некотором количестве внедрена агентура), из Государственной службы безопасности были откомандированы сотрудники на «Фабрику снов» – набираться опыта. Спустя пару лет бойцы, прошедшие обучение, были выделены в отдельную структуру – Службу безопасности сновидений (СБС), взявшую на себя в том числе функцию охраны сновидений важных лиц от незаконных вторжений. ГСБ в какой-то момент, поняв, что вовсе не избавляется от ненужного, а теряет влияние в важной для государства области, попыталась вернуть СБС под свой контроль, но эту подковёрную битву проиграла, сохранив тем не менее солидные полномочия в других сферах. СБС со временем набрала аппаратный вес.

Позиции сторон стабилизировались.

5

Ярослав Николаевич пристально посмотрел на Романа, в глазах его играли огоньки, а шевелящиеся брови, будто поплавки, выдавали движение мыслей. Все эти признаки, как уже выучил Гончаренко, свидетельствовали о том, что Зотов жаждет задать очередной непростой вопрос. Конечно, он оказался прав.

– Знаешь, Роман, чем отличается наука от магии?

Зотова, разумеется, не устроила бы ни одна из версий, предложенных Гончаренко, но он всё же попробовал ответить:

– Магия может обойти физические законы. А наука строго им подчиняется.

– Абсолютно и категорически неверно! Магия так же подчиняется законам, как и наука. Отличие лишь в том, что природа магических законов неизвестна и суть их вычисляется эмпирическим путём.

– Но ведь научные законы тоже могут быть неизвестны. Каким-нибудь диким племенам.

– Конечно. И тогда это магия! Представь, что ты попадаешь в прошлое. Да вот хоть с телефоном твоим. Плоский чёрный камень, издающий звуки, показывающий изображения, способный общаться, – разве это была бы наука? Разве что выдающиеся умы вроде да Винчи или Ломоносова смогли бы разглядеть в этом что-то научное. Для остальных это было бы чистым волшебством.

– Интересная теория, – улыбнулся Гончаренко, – но вы же это не просто так спрашиваете?

– Разумеется. Я хочу сказать, что исследования онейрологов и создание сновидений – тоже в значительной степени магия.

– То есть?

– Мы знаем, как работают сновидения, как на них влиять, даже как их создавать, манипулировать ими. Но мы не знаем, почему это работает именно так. Рогов и Циолковский работали практически вслепую, основываясь на своих догадках. Которые, к нашему счастью, частенько оказывались гениальны. Более поздние исследователи опирались на их опыт – колоссальный источник знаний. Жаль, что многое они наверняка унесли с собой в могилу. Принципиально опыт наших первопроходцев от магии ничем не отличается. При определённом заклинании и специальном движении волшебной палочкой чародей творит некую магию. При определённых манипуляциях онейролог производит определённое сновидение. В обоих случаях мы не знаем глубинных механизмов.

– Такую магию, как у вас, можно считать наукой, но недоизученной, – подумав, высказал суждение Роман.

– Пожалуй, ты прав. Кроме того, материала изученного уже хватит, чтобы считать онейрологию реальной наукой. Прецеденты есть. Самый известный – генетика. До того как мы узнали, что стоит за механизмами передачи наследственной информации, были проведены сотни опытов, накоплена колоссальная база знаний, да что там – выведены законы! И это без понятия о существовании генов и ДНК.

– И-и?

– Да я вот что думаю. Может быть, исследования, которые велись до Рогова и Циолковского, до современных учёных... вообще до учёных – колдунами, шаманами... Может, это не было в чистом виде шарлатанство с примесью грибов? Вдруг там было что-то стоящее?

– Вряд ли они записи делали, Ярослав Николаевич.

– Само собой. Но что-то могло быть и устно передано. В общем, хочется мне при случае найти кого-нибудь эдакого да порасспрашивать. Или учёного, может быть, который это изучал. А у тебя-то как дела в отделе? – внезапно сменил тему Зотов. – Создаёшь уже что-то сложное?

6

– Как дела?

Я никак не обращаюсь к размытой фигуре напротив – очень важно сохранить неопределённость личности.

– Нормально. Всё по-прежнему.

Никаких уточнений. Любые детали уменьшат допуск возможностей. А я создаю по максимуму адаптивное сновидение.

Фигура улыбается, берёт меня за руку. Мне нужно её направить. Она – это тоже часть меня, но напрямую мной не контролируемая.

– Расскажи о моём детстве. Вспомни меня несколько лет назад, вспомни, давно ли меня знаешь, – продолжаю я.

Смотрю на фигуру и начинаю её сгущать. Но не до конца, а так, будто по только что нарисованной картине провели рукой. Одновременно сгущаю и размываю. Изображение дрожит. Контур то становится резче, то двоится и расползается.

Фигура продолжает разговор, но слова размазываются, так же как и очертания собеседника. Фразы повисают в воздухе, почти осязаемо плывя между нами, и затекают в мои уши тогда, когда я им позволяю.

Пожалуй, достаточно. Последние фразы-облачка достигли своей цели. Я приближаюсь к фигуре. Долгое объятие. Поворачиваюсь и удаляюсь. Оборачиваюсь. Фигура видна, но на размытие смысловое наложилось оптическое – как будто близорукий человек смотрит на городской туман в нескольких кварталах от себя. Через пару шагов оборачиваюсь ещё раз.

Концентрация. Пробуждение.

* * *

– Готово. – Антон снимает VR-шлем и быстро стучит по клавиатуре.

Шлем не способен на что-то большее, чем позволить наблюдать чужое сновидение со стороны, да и то с большими ограничениями. Но для того, чтобы уследить за таймингом, этого достаточно.

– Кофе? – предлагает Рита.

– Да, Рита, спасибо, – отвечает Роман.

Он устал. Гончаренко подошёл к окну. На горизонте темнота, несмотря на то что уже утро, – ночи сейчас длинные.

Сновидению с рабочим названием «Встреча с ушедшим» он присвоил индекс 1.0 и прикрепил к письму, отправив его на итоговое тестирование в отдел Зотова. Затем отослал копию своему начальнику Андрею Геннадьевичу Щуко. Подумав, отправил ещё и Сельцеру. Сновидение ему удалось неплохо, почему бы не похвалиться учителю?

На столе остались лежать распечатки отчётов тестировщиков по версии 0.9. Как под копирку: грубых ошибок нет, впечатления отличные. Роман просмотрел их ещё раз. Вовсе не для того, чтобы найти незамеченный недочёт. Он сам не понимал зачем. Наверно, с похожим мотивом люди не могут пройти вечером мимо горящих окон и не заглянуть в них. Казалось бы, какая для вас практическая польза от знания того, что в одной квартире пожилой мужчина смотрит телевизор, а в другой – молодой парень сгорбился перед монитором при свете аквариума? Никакой. А глаза отвести трудно. Гончаренко как будто читал дневники. Хотя, скорее, всё же соцсети. Никакой информации, которую тестировщики писать не захотели, в отчётах появиться не могло.

В своём отчёте Сергей указал, что разговаривал с дядей, который, похоже, был ему ближе, чем родители. Адолат сидела на крыльце маленького дома бабушки Зилолы. Ей очень не хотелось её покидать, и после расставания она проснулась в слезах. Ян, что удивительно, видел тренера городской молодёжной сборной – на это сновидение Романа рассчитано не было, но оказалось достаточно пластичным, чтобы не ограничиваться родственниками.

Рита тем временем принесла кофе. Роман поблагодарил её и улыбнулся.

– Слушай, Антон, давай закругляться, что ли?

– Как скажешь, Ром. Так-то я всё закончил.

Все трое, как это бывало, окончили работу раньше времени, но здание не покинули: Антон остался в лаборатории, переместившись с планшетом на диван и запустив какую-то игру, Рита отправилась к подружке в другой отдел, а Роман, прихватив свой кофе, по старой привычке хотел было подняться на крышу, но вспомнил, что вообще-то зима.

Странно, что он забыл об этом. Хотя после синтеза сновидения так бывает. Через неделю Новый год. Надо купить подарки Адолат, Егору, Сержу. Наверно, Рите и Антону тоже. Насчёт Зотова и Варданяна он ещё не решил – уместно ли? Не друзья вроде. Хотя Зотову можно, всё-таки благодаря экспериментам они несколько сблизились.

На новогодние каникулы Роман съездит в Воронеж к маме. Подарок для неё уже готов – это законченное сегодня сновидение.

7

– Роман Игоревич! – Из открытого окна чёрного «Гелендвагена» высунулась короткостриженая голова мужчины лет сорока. Крупные черты лица в совокупности с кривоватым носом и парой шрамов выдавали человека бывалого. А бывалый человек в «Гелендвагене», пусть и видавшем виды, мог крутиться только в определённых сферах деятельности: бизнесе, криминале или силовых структурах. Ну и в различных их комбинациях.

Роман остановился и взглянул на водителя.

– Приветствую, Роман Игоревич, – продолжил мужчина, расплываясь в улыбке. – Не будете ли вы любезны найти минутку свободного времени?

«Ясно, – подумал Гончаренко, отмечая нарочитую вежливость собеседника, – значит, всё-таки сиделец».

– Мама запретила к незнакомым дядям в машины садиться, – вслух с улыбкой ответил он.

Водитель выпорхнул из «Гелендвагена» и в мгновение ока оказался перед Романом, на ходу надев куртку. Январь выдался тёплым, так что о шапке незнакомец и не задумывался.

– Иван Арсеньевич Куимов, предприниматель, – отрекомендовался мужчина, протягивая для знакомства впечатляющего размера пятерню с различимыми следами сведённых татуировок на пальцах. – Можно просто Иван. Или дядя Ваня.

– Роман. Можно просто Роман.

– Я к вам с коммерческим предложением. Мы можем продолжить ваш путь, я вас провожу.

Гончаренко оценил, что встреча происходит не возле дома, не возле работы, а уже на некотором удалении от «Фабрики». Значит, свидетели не желательны, но и не полностью исключены, иначе предприниматель смог бы уж обеспечить бо́льшую конфиденциальность. Отшивать Ивана особых причин не было, поэтому Роман кивнул и направился к метро. Предприниматель Куимов, как и обещал, составил ему компанию.

– Я, Роман, немного в курсе, чем вы занимаетесь. Это же не закрытая информация, так ведь? Не подумайте, что я о вас какие-то сведения собираю. Нет-нет, ничего подобного. Я с определёнными людьми пообщался, поинтересовался, кто может помочь в моём деле. И, знаете ли, вашу персону мне отрекомендовали как исключительного специалиста...

– Исключительного? Я полгода всего на этом месте.

– Не скромничайте, Роман, не скромничайте. Я интересовался. Но давайте теперь к моему вопросу. Как я уже сообщил ранее, я бизнесмен. Бизнес у меня некрупный, но есть несколько небольших производств, есть интернет-магазины...

– В какой области ваш бизнес?

– Да разный абсолютно. И напитки делаем, и одежду, машины перегоняем и ремонтируем. Что там ещё? Похоронный бизнес небольшой, элитное кладбище. Вот так как-то в основном. Могу продолжать?

– Да, пожалуйста.

– Так вот. Хотелось бы мне каким-то образом свою продукцию обозначить.

– Рекламу вносить без ведома руководства абсолютно невозможно, запрещено, – Роман очень удивился тому, что Куимов не знал элементарного.

– Разумеется, речь не об этом, Роман. Ну, знаете, вот в вашем сне последнем, про встречу с покойным... Отличный сон, кстати, я прямо прослезился, честное слово! Говорите вы, общаетесь и, между делом: «А давайте чайку попьём? Я вот “Звезду Непала” заварил». Или, скажем: «А вот дядю Колю-то помнишь? Помер, схоронили его на кладбище “Последний приют”». Тоненько так. Нативная реклама то бишь. Эта услуга, как я знаю, недешёвая, поэтому обращаюсь сразу к вам, минуя, скажем так, посредников.

Гончаренко задумался, взвешивая плюсы и минусы, и ответил:

– Знаете, Иван, я работаю на «Фабрике» совсем недолго, но уже понял, это очень хорошая работа. Понимаю, что мне под силу запрятать нативную рекламу в сон так, что заметить это будет очень сложно. Но учитывая, что я сказал до этого, рисковать своей работой не хочу.

– Ясно, Роман Игоревич, – Куимов от разочарования снова перешёл на имя-отчество. – Не стану вам далее надоедать. Надеюсь лишь, через какое-то время вы измените мнение. Так что не прощаюсь и надеюсь, что мы ещё встретимся.

Куимов доброжелательно улыбнулся и размашистыми шагами направился обратно к своему «Гелендвагену».

«Интересный персонаж, – подумал Роман. – Хитрый жук». Он посчитал, что связываться с ним, пожалуй, не стоит. Хотя, если бы не работа, можно было бы и заиметь знакомство. С другой стороны, вполне ясно, что только из-за работы он Куимова и заинтересовал.

8

Спустя пару дней, уходя с «Фабрики», Роман довольно неожиданно встретил Зотова во внутреннем сквере. Тот быстро поприветствовал его, приблизился и, как бы между делом, озвучил словно загодя заготовленный текст:

– Роман, твоё участие в моих экспериментах пока ставится на паузу. Дело не в тебе, и, думаю, скоро ты поймёшь почему. Советую тебе в ближайшее время ограничить круг своих контактов. Ничего страшного не происходит. Похоже, что ты попал под дежурную проверку СБС. Просто не совершай глупостей.

– Спасибо, Ярослав Николаевич. Понял. Мне не стоит сейчас с вами разговаривать?

– Пожалуй, не стоит. Пока.

– До свидания.

Гончаренко не стал задерживаться и направился к метро.

* * *

Очередная интересная встреча не заставила себя ждать. Вечером, сразу в начале «рабочего дня», его вызвал к себе руководитель отдела Андрей Щуко. Когда Гончаренко вошёл в кабинет, начальник показал ему на стул и замолчал, запустив пальцы в густую седую шевелюру. Длинные волосы и бородка а-ля Ван Дейк гармонично дополняли образ этого бодрого невысокого мужчины лет шестидесяти, похожего то ли на рассеянного учёного, то ли на увлечённого музыканта. Щуко принципиально не носил деловых костюмов, обходясь джинсами и водолазкой, а в левом его ухе неизменно блестели три серебряные серьги. Слишком многое было завязано в производственной цепочке на руководителе отдела разработки сновидений, поэтому лёгкое нарушение дресс-кода ему прощалось.

– Роман Игоревич, – наконец начал Андрей Геннадьевич. Он обращался ко всем работникам по имени-отчеству независимо от возраста, опыта и должности. – Тут, в общем, просьба некоторая поступила, это самое...

Роман пока ещё не успел привыкнуть к косноязычию своего начальника. Воистину, нужно быть невероятно ценным специалистом, чтобы добраться до должности руководителя важнейшего отдела с парой сотен сотрудников при такой манере изъясняться. Бегло понимать смысл речи Щуко получалось спустя где-то неделю-другую, после того как научишься отсеивать слова-паразиты, густо облеплявшие его речь.

– Вот как бы коллега из отдела безопасности нашей просил вам передать. Точнее, он у меня спросил, я-то не против, но решать вам, конечно. Ну, как бы я-то не горю желанием, вы должны понимать, Роман Игоревич. Но ведь, а как быть?

Что ж, Роман уже уяснил, что в разговоре с Щуко нужно брать инициативу на себя.

– Простите, Андрей Геннадьевич...

– Да?

– Вы говорите, что вас просили мне передать...

– Да.

– А что передать?

– Что с тобой из «Легиона» хотели поговорить.

– А вы не горите желанием, чтобы я с ними общался.

– Ну, как бы да, но и как бы нет. Вы мне здесь нужны, Роман Игоревич, а «Легион» же вас переманить захочет. Но дело-то ведь ваше, я же мешать-то не могу. Ой, да ну их, Роман Игоревич, ей-богу! Ну что там за работа? Я же ведь из лучших мыслей. Побуждений. Искать, кто там не так спит, ну что это за работа... А мы всё-таки творцы какие-никакие, иной раз. Да и не иной. Слал бы ты их лесом, Роман Игоревич. Это если уж прямым слогом.

– Понял, Андрей Геннадьевич. Я никуда переходить не собираюсь. Но от общения с ними мне не отвертеться, я правильно понимаю?

– Да.

– И когда же намечена встреча?

– Да вот прямо сейчас. Я позвоню, и Виктор Никитич к нам подойдёт. Он в отделе безопасности ждёт.

Роман развёл руками, как бы говоря: «Куда деваться». Щуко сделал звонок, сообщив собеседнику, что Гончаренко у него в кабинете.

Спустя минуту проём двери пересёк подтянутый мужчина лет тридцати в гражданском костюме. Достоверные механизмы этого явления неизвестны, но цивильные костюмы извещают, что их содержимое служит в СБС, ГСБ или ещё какой структуре из трёх прописных букв, определённо ничуть не слабее, чем служебная форма.

– Добрый вечер. Майор Терентьев, отряд вневедомственной охраны «Легион», – отрекомендовался вошедший.

Гончаренко встал. Майор. Значит, откомандированный сотрудник Службы безопасности сновидений.

– Здравствуйте. Роман.

– Я вас оставлю тогда, – вклинился Щуко. – Пойду, по коллегам пройдусь. Вы общайтесь, сколько нужно. Там. Вот.

Руководитель отдела подождал, пока эсбээсник пройдёт вглубь кабинета, и вышел, предварительно зачем-то продемонстрировав Роману жест «рот фронт».

Майор Терентьев сел на одно из стоящих у окна кресел и указал Гончаренко на соседнее, которое тот и занял.

– Давай на «ты»? – предложил майор.

Роман, который изначально ожидал встретить кого-то постарше, согласился. Виктор Терентьев хоть и выглядел солиднее за счёт подтянутости и серьёзности, старше Романа был незначительно.

– Конечно.

– Тогда – Виктор. – Терентьев протянул руку, которую Гончаренко пожал. – Я, Ром, вокруг да около ходить не буду. Сразу перейду к делу. Начальник твой решил, что я предложу тебе у нас работать. И я, конечно, предложу. Но подозреваю, что желания у тебя такого нет. А это потому, что специфика нашей работы тебе неизвестна. А работа у нас не скучнее того, чем ты занимаешься. Я имею в виду, конечно, не банальные проверки, а то, чем занимаются люди с твоими способностями. Возможно, у тебя есть и некоторые предубеждения относительно нашей работы.

– Предубеждения? Да нет, пожалуй, – осторожно отреагировал на слова Терентьева Роман. – Но я не так давно работаю архитектором. Прежде чем думать о карьере, неплохо было бы нынешнее дело получше освоить.

– Здесь ты прав, конечно. Чем больше опыта получишь тут, тем выше будешь котироваться у нас. Но я вообще-то по другому вопросу. Правда, вопрос этот секретный, и, обязан тебя предупредить, то, что я скажу, не должно покинуть этой комнаты.

Терентьев посмотрел на Романа, выпрямившись ещё сильнее и сложив кончики пальцев домиком, как бы показывая всем своим видом, что разговор дальше пойдёт крайне серьёзный. Тот понимающе кивнул.

– Тебе может быть известно, что «Легион» занимается и собственными проектами, связанными со сновидениями. Но чаще мы всё-таки обращаемся к другим отделам, своих-то мощностей не хватает. И даже не столько мощностей, сколько организации – мало того, что у нас своих спецов немного, так и те разбросаны по разным отделам и управлениям. Так что, если вкратце, руководство хочет организовать новое управление, которое объединило бы специалистов по определённым задачам. Свой центр разработки сновидений туда тоже хотят включить. Но в этом у нас опыта мало.

– Это у вас-то мало опыта? – Роман удивился словам Терентьева.

СБС образовалась семь лет назад, всего через три года после основания «Фабрики», и всё это время набирала вес. «Легион», хоть и являлся не научным подразделением, а отделом вневедомственной охраны СБС, всё же должен был, как думал Роман, иметь какую-то систему обучения или что-то в этом роде.

– У нас в других вещах опыта достаточно, – чуть более сухо ответил майор, – но создавать свои сновидения «Легиону» необходимости нет. Не было до сих пор.

– Ясно.

– Так вот, руководство «Фабрики» хочет создать для «Легиона» отдельный филиал. Мне поручено найти человека, который мог бы пару недель провести у нас, пообщаться, обменяться опытом с нашими сотрудниками.

– Но я же работаю не так давно... – начал было Роман, но майор быстро остановил его жестом ладони.

– Ром, я твоё дело изучил, само собой. И дела твоих коллег просмотрел. И с руководством твоим поговорил – и с нынешним, и с бывшим. Так что мой выбор вполне осознанный. Ты, наверно, сейчас про Сельцера скажешь. Но, во-первых, ты педагог, и это тоже будет на пользу. Наши сотрудники иногда как дети малые, – Терентьев улыбнулся своей дежурной шутке, – за ними глаз да глаз. А во-вторых, Михаил Дмитриевич, конечно, спец, но с ним, между нами, тяжеловато общаться. Замкнутый он человек. А мы хотим комфортного общения. А Щуко я по другой причине не хочу привлекать.

Роман догадывался, что это за причина. Андрей Геннадьевич своей неприязни к СБС в целом и «Легиону» в частности не скрывал. Точнее, пытался, но получалось у него это из рук вон плохо.

– В общем, – продолжил Виктор Терентьев, – я хочу пригласить тебя в наш новый центр. Руководством твоя командировка одобрена.

– Хм, как это, «пригласить», а командировка уже одобрена? – риторически спросил Роман.

– А вот так вот у нас в жизни всё, – риторически ответил Виктор.

9

– Давай. – Руководитель литературного круж-ка Никита Рушников мягко подталкивает меня к сцене.

Я, подавляя внезапный мандраж, поднимаюсь на неё на ватных ногах. Впрочем, сценой это назвать сложно – помост высотой сантиметров двадцать, призванный лишь чуть отграничить пространство, занимаемое поэтом, от праздной и порой не вполне трезвой публики кабаре. Потолок, и без того низкий, становится ещё ближе, до раскрашенной причудливым орнаментом каменной арки рукой достать. Пытаюсь успокоить себя: за столиками мои друзья, которым я читаю свои стихи чуть ли не каждую неделю. Они и сами все поэты, члены нашего кружка. Как они все здесь оказались – ума не приложу. Я же в Петроград из Воронежа приехал.

Осматриваюсь. За дальним столиком Егор, Адолат и Сергей о чём-то горячо спорят. Замечают меня, машут руками – приободряют. Зотов и Варданян расположились у самого помоста, к ним подсел Щуко с кружкой пива. Хмурый Сельцер сидит один. За другими столиками ребята с «Фабрики», коллеги по школе. У стены сидит мама и... Марина Зорькина, училка английского. Они знакомы вообще? О, Куимов пришёл, разговаривает с Терентьевым. О чём, интересно?

Входная дверь в полуподвальное помещение отворяется, и входит дядя Женя Вишневецкий, а за ним... Да ладно?! Маяковский!

Вспоминаю слова Рушникова: «Сегодня вечер особенный». Странно, что только сейчас вспомнил.

Присматриваюсь к столам, а там кого только нет! Помимо «фармацевтов», как у нас принято называть людей не из мира искусства, в полумраке вижу Мандельштама и Северянина. К мрачному Сельцеру подсел улыбчивый Аркадий Аверченко. За столик Зотова и Варданяна приземлился Бенедикт Лившиц, а вместе с ним сразу несколько муз. Рядом с моей мамой величаво сидит вовсе не Марина Зорькина, а сама Анна Ахматова. Как я мог так ошибиться? В альбом для гостей, знаменитую «свиную книгу», что-то пишет Алексей Толстой, а за его спиной столпились «фармацевты» – ждут, когда он отойдёт, чтобы прочитать.

– Ну что же, Роман, просим! – Николай Гумилёв застывает, стоя посреди зала, едва различимый в полутьме в своём длинном чёрном сюртуке.

Раздаётся удар в турецкий барабан. Пора.

– «Сельдерейная», – бросаю я название стихотворения и продолжаю:

–Реет сельдь на грязной рее.

Бродит боцман, чешет шею.

Взгляд бросает за борт боцман

И бормочет ахинею:

«Пятьдесят прошёл морей я

Всех известных параллелей.

Три мешка я съел порея

Под ушицу из уклеи.

Год выращивал пырей я,

Сделал сына я в Корее,

Позже в землях Иудеи

Был я сторожем музея.

Жил в веранде Галилея,

Наблюдал я хвост Галлея...

И неплохо, вас уверю,

С Кантом рассуждал о зле я.

А душа, вот что обидно,

Просто просит, до икоты,

Не текилы, не павлина,

Не больших фарерских шпротов,

Не жаркого из медузы

И не греческих угрей,

Не нарвала, не пуэра,

А, банально, сельдерей!

Грех и стыд моим сединам,

В кабаках ведь не признаться,

Что суровый с виду боцман

Корнем грезит обожраться!

И не сальца под горилку,

Не огурчика под чарку—

Из земли поганый корень

Хочет жрать морской волчара!

Тысячу прыщей на спину

В три ряда прям посерёдке!

Чтоб болтаться мне на рее

Вместо этой вон селёдки!

Якорь в жопу! Киль мне в ухо!

Пупыри мне по всей харе!

Как избавиться, скажите,

От постыдных возжеланий.

Хочется иметь желанья

Как последнему матросу,

Что стоит к корме прилипший:

Бабу, рому, папиросу.

Иль как лоцману-эстету:

Схватив под руку мамзель,

Прошвырнуться по театрам.

Но не лопать сельдерей!

Этот дивный пряный корень,

И манящий, словно грог...

Кто бы мне в огромном мире

В горюшке моём помог».

Я делаю паузу и смотрю в кабацкий полумрак. Кто-то смеётся, иные, сложив руки на груди, одобрительно кивают головой. «Фармацевты» восхищённо приоткрыли рты. Продолжаю уже медленнее, без тени улыбки, с ноткой трагизма:

–Реет сельдь на грязной рее,

Но чего-то не хватает...

Вверх и вниз снуют матросы.

Нету боцмана на баке.

Треплет ветер лист бумаги,

Кортиком морским прижатый.

А на нём корявым слогом

Выведено аккуратно:

«Третью шлюпку не ищите.

Пусть муссон вам спину греет.

Я решение обдумал.

Я уплыл. За сельдереем».

Очередной удар в турецкий барабан, означающий конец стихотворения. Аплодисменты чуть не сбивают меня с ног, настолько отчётливо, физически я чувствую потоки воздуха, исходящие от ладоней поэтов, «фармацевтов» и моих друзей и коллег.

Мне машут рукой, кивают и иными способами приглашают за свой стол Мандельштам, Северянин, Тэффи... – все-все-все. В моей власти провести вечер в компании кумира или обменяться парой реплик сразу со всеми. Заметив восхищённо поднявшую руки Тамару Карсавину, делаю шаг со сцены в сторону её столика.

На полпути контуры окружающих становятся резче, приобретая лёгкое фиолетовое свечение. Я просыпаюсь.

* * *

Гончаренко открыл глаза и увидел перед собой Антона с готовым салатом в картонной тарелке – овощи, зелень какая-то. Какая-то?!

– Антон, что у тебя зелёное в салате?

– Зелёное тут салат и сельдерей, – невозмутимо отозвался тот, пошевелив вилкой.

Ну теперь ясно.

– Прелестно, Роман Игоревич, прелестно! – Из соседней комнаты размашисто вышел Елисей Морошко, поэт, руководитель творческого объединения литераторов, – заказчик сна. За ним семенил Андрей Щуко, с которым они вместе наблюдали сновидение на мониторах. Разумеется, Морошко не видел и половины контента сновидения, ограничившись лишь основной линией и пояснениями Щуко, но даже это чрезвычайно его впечатлило.

– Вот только... – поэт замялся, – стихотворение. Откуда оно?

– Стихотворение сочиняется самим спящим во сне, – пояснил Гончаренко. – Причём даже если вы до этого стихов не писали – тоже. В сновидение заложены основы стихосложения: размер, рифма. Дальше дело за вашим сознанием. Если вы настоящий поэт, стихотворения будут, разумеется, лучше, чем у любителей.

– О! – только и смог произнести Морошко.

– Это совершенно новый, уникальный алгоритм, – пришёл на помощь Роману Андрей Геннадьевич. – Ничего похожего ещё не создавал никто. Помните, как в анекдоте: «Доктор, а я на скрип-ке играть смогу?» – «Конечно!» – «Вы кудесник, доктор, я же не играл никогда!» Мои поздравления, Роман. Это самое.

10

Когда смотришь вниз с тридцатиметровой высоты, тракторы и экскаваторы кажутся совсем крохотными, словно игрушечными. Рабочие и вовсе выглядят отсюда словно кучка муравьёв. Но если они меня заметят, несдобровать – проблемы из-за детей на территории завода никому не нужны.

Я уже не ребёнок, но частицу детства всё же сохранил, в буквальном смысле. Место действия этого сна – чугунный завод с моей малой родины, куда мальчишкой я любил пробираться в одиночестве только посвящённым известными способами. Завод, разумеется, никакой чугун не выпускал, и непонятно, выпускал ли вообще хоть что-нибудь. Было больше похоже, что он просто выживал, сдавая и продавая доставшиеся ему с более жирных времён помещения и землю. А название – отголоски той, прошлой культуры, времени больших заводов, о котором рассказывали старики.

Этот сон я сделал пару месяцев назад только для себя. Завод здесь такой, каким я помню его с детства. Старые цехи стоят пустые, их величественный покой лишь изредка нарушают подъезжающие машины или проходящие рабочие. Но магазинов и офисов в гулких помещениях пока ещё нет.

Летом здесь по-своему красиво. Обветшалые здания давно потеряли яркость и кричащие цвета, став равномерно блеклыми на фоне всепроникающей зелени, бушующей даже на крышах складов и транспортёров. Иногда тут поёт соловей, которого я и не создавал специально. По-моему, не случайно стало модным в похожей стилистике оформлять пространства, например, ресторанов: голые бетонные или кирпичные стены, трубы и провода, не скрываемые под обшивку, толстенные стеклоблоки. Думаю, детство этих дизайнеров тоже проходило в похожих местах.

Я прихожу сюда, на крышу, и сажусь на рулоны рубероида, когда мне нужно побыть одному. Помечтать. Подумать.

В последнее время жизнь подкинула мне несколько задач, которые необходимо обмозговать в тишине старого завода, на крыше самого высокого корпуса, куда можно попасть, лишь пройдя по идущему туда транспортёру.

Самая простая – с Куимовым. Дядя Ваня и так сразу мне каким-то стрёмным показался, а тут ещё «Легион» нарисовался. От этого типа лучше держаться подальше.

От майора Терентьева так просто не отмахнёшься. Никакого желания ехать в командировку в это их новое управление нет, но «Легион» не те люди, которым можно легко отказать, – врагов наживёшь серьёзных. Да и работы лишиться можно запросто. Но это ещё полбеды, командировка рано или поздно закончится, а что делать с их просьбой перейти к ним?

Обычно в ситуации сложного выбора я провожу взвешивание плюсов и минусов на мысленных весах. Плюсы: ранняя пенсия, насколько мне известно; некий статус, когда тебя все побаиваются, – может быть полезно; доступ к секретным технологиям, при условии, если такие есть. Минусы: лишение последнего островка свободы, когда я ещё могу выбирать, с кем дружить и чем заниматься в свободное время; подозреваю, что менее интересные задачи и исследования с упором на безопасность, а не на чистую науку и творчество; зарплата всё же поменьше, чем у архитекторов. Положив всё это на весы, делаю вывод, что минусы перевесили. Значит, изображаю увлечённого студента, отбрыкиваюсь как могу. Хм, может, скомпрометировать себя как-то? С Вишневецким, например, засветиться перед Терентьевым... Ой, да ну, нет, конечно! И опасно, и человека подставить могу.

Решив одну из задач, смотрю на небо. Здесь нет ни заложенного изначально движения атмосферы, ни хитрых алгоритмов, ни извлечения из памяти в чистом виде. По сути, это ещё одна из моих личных разработок, пока больше нигде не встречающихся. Небо существует само по себе, отрезанное от управления сознанием и подсознанием. Поэтому смотреть на него не надоедает. Сейчас солнце приблизилось к горизонту, покраснев и увеличившись в размерах – странно, что этот оптический обман присутствует и здесь, где нет оптики как таковой, – и собирается погрузиться в тёмно-фиолетовые облака. Чувствуется запах дыма – к вечеру в частном секторе за бетонным забором завода любят разжечь костры.

Из созерцания мира меня выдёргивает то, чему в этом сне нет места, – осторожный стук в дверь.

* * *

В железную дверь небольшой будки, ведущей с крыши внутрь здания, стучат. Я ошарашенно оборачиваюсь. Этого просто быть не может. Это мой сон, и в моем сне никто, кроме меня, подняться на крышу не способен.

Стук повторяется. Страх перед рабочими, всплывший из детства, отступает.

– Войдите! – громко, чтобы скрыть волнение, кричу я.

Дверь приоткрывается, и из проёма показывается слегка взъерошенная голова виновато улыбающегося Зотова.

– Роман, прошу прощения, что вот так вломился в твой сон. – Он ступает на крышу, закрывает за собой дверь и останавливается, разведя руки. – Пойми, пожалуйста, у меня других вариантов поговорить с тобой без свидетелей просто нет.

– Да не вопрос, Ярослав Николаевич. Особенно если расскажете, как вам это удалось, – отвечаю я. – Интересно же. Я никаких защитных механизмов ставить не умею, да и не требовалось пока.

– Ох, Роман, боюсь, потребуется ещё. Особенно если решишь в «Легион» перейти.

– Я как раз об этом тут и думаю сижу. И пока прихожу к мнению, что останусь на своём месте.

По лицу Зотова непонятно, рад он этому или не очень. Тот как будто замечает мой взгляд и поясняет:

– Дело не в том, перейдёшь или нет. В сферу их заинтересованности попасть уже радости мало. Кому-то это, может быть, наоборот, нужно, а вот тебе, думаю, вряд ли. Но у них и без тебя забот хватает, а станет ещё больше. Так что, думаю, со временем интерес к твоей персоне угаснет. Если, конечно, не удастся им всё же тебя сманить.

– Надеюсь. Так как вам удалось найти меня здесь?

– Да как обычно, собственно. Ты никогда с навигацией не работал?

– Как-то не приходилось. Я видел, как вы это делаете или ещё кто-то. Но механизм мне непонятен.

– Тут, Ром, такое дело, что пока механизм до конца не понятен, наверно, никому. Но если вкратце...

– Да можно и не вкратце, – говорю, – простите, что перебиваю. Здесь время замедлено сильнее, чем обычно.

– О, да ты растёшь потихоньку, молодец! Так вот. – Зотов сделал несколько шагов и сел на бортик крыши. – Основные постулаты Теории сна, касающиеся внедрения в сновидения, на современном этапе таковы... Хех, начал так официально, но продолжу уже на простом. Люди во время сновидения транслируют особый тип информации, а информацию мы в эфире худо-бедно улавливать научились. Также мы испускаем во время сна некоторое количества излучения, как, впрочем, и всегда. Вместе параметры информации и это слабенькое излучение как раз создают своеобразную ауру. Но это условно, потому что, в отличие от излучения, информация не концентрируется вокруг спящего. И вот эту совокупность всех происходящих в настоящий момент сновидений можно объединить условно в одно пространство. Отдельные сновидения существуют в нём словно, скажем, в государстве: границы есть, но не глухие, и при выполнении некоторых условий перемещения возможны. Это пространство назвалионейросферой, по аналогии с ноосферой.

Отличий, разумеется, больше, чем сходства. Перемещения по большей части сновидений недоступны без специальной аппаратуры, поисковика, который направляет к нужному сновидению путешественника по снам, по-нашему –ксеноса. Обычно работает команда или тандем – ксеновиатор, входящий в сновидение как ксенообъект, и навигатор, ищущий в онейросфере нужное сновидение. Но можно и одному научиться работать, у меня, например, получается. В теории можно и без поисковика, но только в теории – на практике людей с такой способностью не наблюдалось. Это как находить нужную песчинку в песчаной горе.

– Ярослав Николаевич, я в общих чертах всё это знаю, – пользуясь небольшой паузой, вставляю я. – Но конкретно мой сон – как вам удалось найти его?

– Да я так, Роман, решил начать с основ для верной последовательности. В онейросферу мы попадаем из своего сна, и там, в своего рода «межсновидении», можно видеть чужие сны как бы снаружи. Но учитывая количество одновременно спящих людей, найти конкретное сновидение чрезвычайно сложно. Да, чем ближе спящий, тем заметнее сновидение, но это поможет лишь в случае, когда количество ближних снов невелико. Как в моей лаборатории, к примеру. И даже на «Фабрике». Но если мы ищем нужный сон в спальном районе многоэтажек, задача становится на порядок сложнее. И всё было бы совсем печально, если бы не существовало маркеров – «отпечатков» сна, характерных особенностей спящих людей, которые можно запомнить, записать или сохранить в базе данных. Твои маркеры есть в базе «Фабрики», само собой, да и в базе СБС тоже, думаю, уже есть.

– И по ним вы, значит, меня нашли? – подвожу я очевидный итог.

– Не только. Твои сновидения я изучил достаточно хорошо, чтобы найти и без данных из базы. Но вообще-то я заснул в машине возле твоего дома. А днём спит не так много людей, так что найти твой сон было несложно, – неожиданно закончил Зотов.

Когда мы отсмеялись, я вспомнил, что бывший начальник нашёл меня во сне не просто так. Причина была веская, и я предложил вернуться к ней.

– Помнишь, я как-то говорил, что сны изучались не только на официальном уровне, но и разного рода культистами? – охотно поддержал тему Зотов.

– Да, помню такой разговор. Вы ведьм и колдунов упоминали.

– Да-да. И ты, если не ошибаюсь, был не против такого рода исследований?

– Я, Ярослав Николаевич, не против, но слабо себе представляю, чем я вам здесь помочь смогу.

– Здесь-то, конечно, ничем, – улыбнулся Зотов. – Но я по возможности собираю сведения о разных интересных людях: чем занимаются, чем могут быть полезны, где их можно найти. Специально-то всех не объедешь, а вот заодно заглянуть можно. Вот когда ты в Архангельск поедешь, то можешь встретиться с одним из таких персонажей.

– В Архангельск? Зачем мне в Архангельск? – удивляюсь я.

– О, ты не в курсе, что ли? В командировку по делам «Легиона» же собираешься?

– Да, но про Архангельск не в курсе. Думал, что это поближе к Москве будет.

– Хм, нехорошо вышло. Получается, это я тебе выдал информацию, которую ни я, ни ты знать не должны. Ты уж как-то, Ром, прикрой нас, ладно?

– Конечно. Но вы меня огорчили, Архангельском этим. У меня же собака.

– Может, с собой взять получится? Или договориться с кем-то на время.

– Я подумаю. Так что там за человек?

– Некто Александр Голышев. Насчёт того, занимался ли он сновидениями, точно не знаю. Вроде бы да. Шаманизм в Якутии практиковал, за что и пострадал в своё время. Громкая история была, но ты её помнить, конечно, не можешь, тогда и я-то ребёнком был. Хотел он обряд шаманский провести, а в результате на много лет попал в психушку. Чем занимался потом, точно не известно, но по стране его помотало изрядно, и сейчас он, как я выяснил, не в Якутии, а в небольшом посёлке под Архангельском живёт, в Лайском Доке. Гостит у кого-то.

– И что вы хотите, чтобы я у него узнал?

– Честно говоря, и сам не знаю. Хотелось бы просто с ним пообщаться, хоть и через тебя. Как шаманы понимают сны, что они такое для них. Может, какие-то практики есть специфические. Почему бы не попробовать? Может, повезёт узнать что-то полезное.

– За две недели время у меня, думаю, будет. Но вот удастся ли незаметно от «Легиона» встретиться с ним?

– О, нет, конечно, об этом забудь! Только через сновидение.

Вот это неожиданность. Но «Легион»... Они же во сне тоже наблюдать умеют. Озвучиваю это Зотову.

– Уметь-то они умеют, – отвечает тот, – но дело они имеют в основном с людьми с невысокой онейрогномикой, не больше третьего-четвёртого уровня, а чаще первого-второго. С такими попроще, они слежки не замечают. А вот с тобой так не выйдет. Ты увидишь, если в твой сон внедрится кто-то с более низкой онейрогномикой.

– Более низкой? Но уровень, на котором такое возможно, выше моего.

– Во-первых, не факт. Ты растёшь, и очень заметно. Пока как архитектор, но это большая практика. Мы же ещё очень многого не знаем. Не исключено, что врождённый уровень можно повысить сильнее, чем мы считали. Но я даже не об этом. Способности могут усиливаться аппаратно. В отделах по созданию сновидений такого оборудования в свободном доступе нет, нам это и не нужно – мы принимаем людей, ориентируясь на их онейрогномику. А в СБС, и в «Легионе» в том числе, ситуация другая – там нужны люди определённого склада. Поэтому стоит задача усиливать способности уже существующих сотрудников. На уровень-другой повысить свои способности, чтобы проникнуть в сновидение, сотрудники могут, но, если их уровень ниже или не сильно выше, чем у того, к кому они внедрились, тот заметит ксена.

– Ярослав Николаевич, есть пара проблем. Во-первых, я не умею перемещаться по снам. И вообще не уверен, что способен на это. Во-вторых, я не знаю, как заметить слежку во сне.

– Со вторым всё просто. Вспомни, что ты видишь, когда начинаешь просыпаться.

– Фиолетовая подсветка по контурам, общая резкость картинки, снижение насыщенности, заливка холодным светом...

– Вот-вот, да-да-да. Вот всё это чуть более локализовано вокруг ксенообъекта. Чем сложнее объект, тем сильнее свечение. Человек – это самое сложное. Скрыть внедрение может только тот, чей уровень намного выше того, к кому он внедряется.

– Хорошо, это я вроде понял. А что с внедрением?

– Это посложнее, конечно. Навыки поведения в чужих сновидениях у тебя уже есть. А вот открывать чужие сновидения придётся потренироваться.

Так это же прекрасно! Вот только...

– Когда же мы будем тренироваться, Ярослав Николаевич?

– Времени мало. Хорошо бы начать прямо сейчас. Ты как, свои дела все сделал?

– Я – да, к тренировке готов.

– Так что же, приступим!

Зотов картинно развернулся и подошёл к лежащим на крыше рулонам рубероида. Он легко забрался на импровизированный помост, намереваясь начать лекцию, но невольно засмотрелся на мой завод. Пару мгновений его взгляд скользил по старым цехам, но затем Зотов резко взмахнул рукой, как бы отгоняя лишние мысли – не время! – и вернулся-таки к вопросу путешествий по снам.

– В чужое сновидение можно перейти как из своего сна, так и измежсонья. «Межсонье», «межсновиденье», «онейровакуум» – ты можешь встречать разные термины, устоявшихся пока нет, слишком недалеко мы продвинулись в исследованиях, – это одно и то же. И из чужого сновидения переходить тоже возможно – таким образом, все способы работают. Но в любом случае проходить через межсонье придётся, если сны искусственно не связаны.

Первым делом, и, думаю, это очевидно, нужно пройти эндогнозис. У нас он пройден. Теперь приступаем к открытию портала.

– Ой, серьёзно? Это же прям как в книгах про волшебников, – засмеялся я.

– Ну да, ну да. «Перемещение материи является искусным, изящным и тонким делом, поэтому перед телепортацией настоятельно рекомендуется облегчиться и освободить мочевой пузырь»^[4]. Чем-то похоже, да. В общих чертах. Поэтому и называют это порталом.

– А это сложно?

– Как на велосипеде кататься. Пока не умеешь, думаешь, что этому невозможно научиться. Зато потом удивляешься, как кто-то не умеет кататься. После того как научился, никакой сложности для тебя это представлять не будет.

– Ясно. И как мы его откроем?

– Не мы, а ты. Истончаешь границу сновидения. Тебе нужно удалить весь сон или его часть. Про весь это я так, для полноты картины, сказал. Практической необходимости в этом нет. Даже наоборот, есть опасность быть выброшенным в реальность, тогда как сновидение удерживает. Но конкретное место нужно удалить. Тебе, архитектору, это должно быть проще. Только нужно чётко осознать, что этого места в сновидении нет. Оно не просто пустое, оно не вакуум и не космическое пространство. Пустота – существует. Тебе же нужно представить отсутствие пустоты.

– Всё равно в каком месте?

– Вообще да, но лучше с краю. Так психологически легче представить границу. У твоего сна есть край?

– Не, не делал. Я весь город в общих чертах представляю, так что он генерируется из моей памяти. А дальше мне и не нужно. Мне только завод здесь нужен.

– Тогда давай до забора хоть дойдём.

– Хорошо, только смотрите, чтобы рабочие нас не увидели.

– А то что?

– А то... ничего.

– Ладно.

Мы перешагиваем кирпичный бортик и идём по полого идущей вниз крыше транспортёра. Затем с высоты второго или третьего этажа спускаемся по свисающему кабелю вниз и сквозь заросли ясеневидного клёна доходим до бетонного забора.

– Поехали, – командует Зотов.

Я представляю на месте забора дыру, которая не заставляет себя ждать, медленно проявляясь в плите. Отверстие диаметром около метра – вряд ли то, что надеется увидеть Зотов. Сквозь дыру виднеются примыкающие к забору гаражи, а сама она даже не совершенно пуста – в ней осталась сетка стальной арматуры.

– Ну нет. Совсем не то. Плохо. – Зотов качает головой. – Не в том смысле, что ты плохо отработал, а что теперь тебе будет сложно перестроиться и не повторять неправильные действия. Перемещаемся и пробуем ещё раз.

– Я могу тут заделать.

– Не нужно. Так ты то же самое и повторишь. Перемещаемся и удаляем часть сна. Роман, вдумайся и осознай: не уничтожаем, не аннигилируем. Удаляем. Всё остальное существует: земля, бетон, листья, воздух, город за забором, космос за атмосферой. Но здесь, – Зотов показывает на забор метра на полтора правее дыры, – твоего сна нет. Это не часть сна, в котором ничего нет. Здесь нет самого сна.

Умом я это понимаю, но только той его частью, которую называют сознанием. Понять это и подсознанием не получается. Очередное отверстие получается похожим на магический портал из фильмов и книг. Следующее открывает путь прямиком в глубины космоса, а созданное за ним представляет собой разверзшиеся врата в первородный хаос. Количество дыр разной конфигурации уже переваливает за пару десятков, делая заводской забор похожим на гигантский кусок сыра.

– Как будто лангольеры^[5] поработали, – со вздохом говорю я и присаживаюсь на потрескавшийся бетонный блок. Я устал и чувствую, что силы мои на исходе. Пару раз в поле зрения попадает фиолетовое свечение – признак того, что я близок к выбрасыванию из сна.

– Вообще-то всё в порядке. Твои попытки разные, ты ищешь новые способы, а не повторяешь одно и то же. Рано или поздно получится.

– Верю, но времени-то нет.

– Ты прав. Слушай, насчёт лангольера... А создай-ка одного такого.

Я понимаю задумку Зотова и представляю себе лангольера – такого, как в экранизации пятидесятилетней давности. Теперь создаю образ части ограждения с летящим от нас к ней, но застывшим полуметровым зубастым шаром. Следующий ход – заменяю забор без лангольера на забор с лангольером. В следующее мгновение монстр врезается в стену, прогрызая её насквозь, и улетает дальше.

– Есть! – кричит Зотов. – Не дай ей схлопнуться, расширяй!

Легко сказать. Дырку проделал лангольер, я-то так не умею. Стираю пространство, будто в программе для рисования на компьютере, мысленной кистью проводя по краям отверстия, постепенно увеличивая его. Получается эллипс с неровными краями, через который уже ничего не виднеется. Хотя нет, не виднеется город из моего сновидения, но сквозь портал различается некое иное пространство. Оно не чёрное, а скорее тёмно-фиолетовое, неоднородное по свету, словно внутри космической туманности.

– Пошли.

Зотов толкает меня в портал.

* * *

Мы влетаем в фиолетовую туманность, оставляя позади чугунный завод, который моментально исчезает за фиолетовой пеленой, но не сплошной, а полупрозрачной – будто теперь он находится в гигантском пузыре.

– Ну вот, мы в межсонье, – торжественно произносит Зотов, – располагайся, осматривайся. Постигай. Надоест – возвращаемся в твой сон.

– Отсюда можно проснуться?

– Конечно. По сути, наше сознание сейчас там, где оно бывает между сновидениями. Для нашего мозга ничего необычного не происходит. Но твоё сознание здесь впервые. Хотя, знаешь, просыпаться всё же лучше из сновидения. Просто на всякий случай. Если что-то недостаточно хорошо изучено, лучше этим не злоупотреблять.

Пространство межсонья не похоже ни на что знакомое или даже когда-либо представляемое. Это не космос и не глубины океана. Это вообще сложно назвать пространством, ведь оно обычно подчиняется известным законам. Но и пространства из фантастических фильмов или книг про волшебные миры не имеют ничего общего с этим. Вот, например, Зотов. Он висит в «воздухе» передо мной. Допустим. Но в то же время он находится ещё с нескольких сторон. И даже в небольшой концентрации растворён в пространстве вокруг. А я сам? Да то же самое, растворён в «воздухе», но, будто звезда – красный гигант, собран в большой разреженный шар. Очень условно – так уж устроен наш мозг, что сознание всегда старается сравнить нечто новое с уже известным, словно не в силах принять того, что существует что-то совершенно иное, до сей поры неведомое.

Расстояние... Это понятие здесь ещё менее определённое, чем в сновидениях. Оно существует: сгустки того, что с натяжкой можно назвать материей, воспринимаются так, будто одни из них ближе других. Но стоит на чём-то сконцентрироваться, как оно тут же словно приближается и становится чётче. И самое поразительное – я начинаю видеть что-то вроде сновидений. Они словно скрыты за тёмно-фиолетовой пеленой, растворены, но сконцентрированы в определённой области. И также как будто выделяются на фоне остальных, когда оказываются в фокусе сознания. Это невероятно прекрасный, но бесконечно запутанный хаос.

– Ярослав Николаевич, как же здесь ориентироваться? Какие здесь координаты?

– Так если бы знать, – пожимает Зотов плечами. – Пока мы ещё этому не научились, известны лишь некоторые закономерности. Вопрос ты задал верно – про координаты. Они не линейные, как в нашем мире, и даже не псевдолинейные, как в сновидениях. Здесь условное «расстояние» до сна складывается из нескольких величин. Точнее, я так думаю, что из огромного множества параметров, но известны из них лишь несколько. Самое очевидное – расстояние: чем носитель сна ближе в реальности, тем лучше мы видим его сновидение здесь. Среди других факторов приближения – эмоциональность сна, уровень онейрогномики спящего, глубина и устойчивость сновидения. И, что для нас очень важно, если мы знакомы с носителем, его сны нам более заметны, а если мы посещали его сны ранее, то эффект усиливается.

А вот распределение по сфере, угловые расстояния – я вообще не уверен, что это существует. Возможно, мы сами расставляем сновидения в области обзора так, как нам удобнее. Ты же заметил, что ты наблюдаешь сразу всё пространство и тебе не нужно оглядываться по сторонам?

– Да, пожалуй, – отвечаю я, хотя осознаю это только сейчас. Действительно, я могу смотреть одновременно не только вперёд, но и назад, и по бокам, и сверху, и снизу. Правда, концентрироваться приходится только на чём-то одном. Ещё два-три объекта получается отметить как следующие по приоритету.

– Приглядись, – продолжает Зотов, – не все сновидения одного цвета. Они скрыты за слоем межсонья, поэтому все фиолетовые, но если присмотреться, то на них как будто наложен светофильтр эмоции. Хотя у большей части сновидений это незаметно – насыщенность пропорциональна силе эмоций, и поэтому так много снов чёрно-белых или с едва различимыми цветами. В оттенках разобраться несложно, поскольку они похожи на ассоциации в реальном мире. Скорее всего, взаимосвязь неслучайна, и первопричина ассоциаций исходит именно отсюда, из снов.

Чуть темнее на общем фоне выглядят кошмары. Но также это могут быть сны, связанные со скорбью. Кроме того, печальный сон может и высветляться, как будто добавляют белый в каждый цвет. Тёплые цвета обычно означают радость, холодные – грусть. Любовь и ненависть красноватого оттенка, но любовь ближе к тёплому спектру, к оранжевому, а ненависть – к синему. Везде бывают исключения, но девять из десяти – это примерно так.

– Как мне найти нужный сон?

– Легче всего заснуть недалеко от носителя. И высматривать визуально. Но носитель может иметь не привычный тебе облик – он такой, каким себя представляет, и, сам понимаешь, людей с адекватной самооценкой меньшинство. А если в нашем распоряжении запись сновидения, то нам помогут маркеры. Это некие информационно-волновые артефакты в излучении носителя, которые навигатор может подсветить усилителем. Сновидение тогда хоть и остаётся далеко, но становится более ярким. Стоит сконцентрироваться на нём – и вот мы уже рядом и готовы войти.

– Сейчас будем входить?

– Конечно, Ром, попробовать-то надо. Смотри, выбирай.

Я оглядываюсь по сторонам. Образно говоря, разумеется. Просто концентрируюсь на разных сгустках-снах: больших и маленьких, ярких и тусклых, цветных и чёрно-белых. Например, вот этот. Я вижу обычный супермаркет, небольшой. Скорее всего, это тот магазин, что через дом от моего. Работает одна касса – всё как в реальности. Пара человек выкладывает продукты на прилавок, за порядком наблюдает охранник лет пятидесяти. Посетителей человек пять – они наиболее расплывчатые, то возникают, то исчезают. По-видимому, носитель сна – охранник, он наиболее чёткий и насыщенный.

– Давайте сюда?

– Давай. Здесь ничего сложного. Просто преодолеваешь границу. Советую сформировать свой образ заранее: каким ты себя представишь, таким тебя и увидят носитель и объекты во сне. Предчувствую вопрос – да, проснуться из чужого сна можно. А можно и покинуть сон тем же путём.

Я представляю, что я старушка лет восьмидесяти, и вхожу в сон-магазин.

* * *

– Здравствуйте!

Все работники оборачиваются и здороваются. Кроме охранника. Тот со скучающим видом еле кивает в мою сторону. Рядом появляется ещё одна бабулька – Зотов.

Охранник несколько напрягается. Пенсионерки, особенно сразу две, – сигнал тревожный. Возможно, зарождается дефицит какого-то товара, а бабули такое чувствуют первыми. Повинуясь мыслям охранника, к бабушке подскакивает одна из работниц:

– Ищете что-то конкретное?

– Да, – отвечает старушка-Зотов, – стеклорезы.

– Такого у нас нет, – отвечает работница, – у нас продуктовый магазин.

– Разобрали уже? – делано удивляется старушка-Зотов.

– Да нет же, никогда у нас стеклорезов не бывает.

– Ясно, – кивает старушка-Зотов, – а когда теперь привезут?

Охранник начинает терять самообладание. Ну что же, пора присоединяться к веселью.

– Я первая за стеклорезами занимала! – кричу я и подхожу ближе. – Я первая покупаю!

– Бабули, поймите, – продолжает работница, – у нас нет стеклорезов. Стеклорез вам надо в хозяйственном магазине искать. А у нас продуктовый.

– Стеклорез, дочка, это продукт! – с налётом пафоса произносит старушка-Зотов. – Продукт человеческой мысли.

– Ну и что же? Продукт, не продукт – нет стеклорезов, и обсуждать тут нечего.

– Они, значит, сами всё скупили, – встреваю в диалог я, – как пришли стеклорезы, между своими распределили, а нам и не досталось.

– А вот мы сейчас и проверим. Пойдём-ка. – Старушка-Зотов хватает меня под руку и ведёт к большой двери с надписью «Посторонним в.».

Тут уже вмешивается сам охранник.

– Сюда нельзя! Только для сотрудников.

– Мы сотрудники своей великой Родины! – гордо отвечает старушка-Зотов и продолжает путь.

Охранник приближается и осторожно берёт за локоть старушку-Зотова. Тот неожиданно падает и кричит, держась за локоть:

– Милиция! Пенсионеркам руки отрывают! Избивают ветеранов труда!

– Ах ты, дылда здоровенная, – подключаюсь я, – нашёл на кого руки распускать, бабушка тебе в бабушки годится!

На охранника больно смотреть. Он покрыт потом и пытается снова приблизиться к старушке-Зотову, чтобы помочь встать, а тот испуганно от него отползает.

На крик прибегает администратор. Так, дать ситуации вернуться в нормальное русло нельзя.

– Ишь, бандит! – кричу я и хватаю с прилавка длинный огурец. – Выходи на честный бой!

– Не надо, бабушки, – уже почти кричит испуганный охранник, – идите с богом!

– Стеклорезы отдавайте, – строго говорю я.

В это время старушка-Зотов прыжком поднимается на ноги, затем быстро сигает на холодильную витрину с пельменями и, делая приглашающий жест рукой, произносит грубым мужским басом:

– Get over here!^[6]

Она делает резкий удар рукой в воздухе в сторону охранника, и из открытой ладони вылетает лента сосисок, стремительно опутывая того с ног до головы. Этого мозг нашего носителя вытерпеть уже не может. Боковым зрением я вижу фиолетовое свечение, магазин и его обитатели тускнеют, как будто становясь прозрачнее.

– Скорее, – кричит Зотов уже в обычном обличье, – открывай портал!

Вот уж не думал, что это получится с первого раза, но действительно – я представил себе след лангольера, после чего расширил его, чтобы мы могли пройти. Сновидение за спиной исчезло.

– А нас выбросило бы из сна? – интересуюсь я у Ярослава Николаевича.

– Не обязательно. Могли бы оказаться здесь. Но вероятность высокая, так что лучше выйти в межсонье.

В фиолетовом сумраке ярким пятном горит мой сон про чугунный завод. Мы проходим сквозь размытую границу и возвращаемся к бетонному забору. Шрамы от прошлых попыток открыть портал уже затянулись.

– У меня, пожалуй, один вопрос остался, Ярослав Николаевич.

– Да?

– А как я заставлю носителя сна пройти эндогнозис?

– Понятия не имею, Ром, – улыбается Зотов. – Такой техникой я не владею. Интуитивно, с персональным подходом. Помни, что эндогнозис большинству людей недоступен. И ещё имей в виду, что это вообще не обязательно для нашей задачи. Что-то ещё есть неясное?

– Да уж конечно, Ярослав Николаевич! Но мне сперва надо то, что я сегодня узнал, как-то усвоить. И вопросы конкретные подготовить.

– Что ж, удачи в этом нелёгком труде. Я пойду тогда, пожалуй.

– До свидания, Ярослав Николаевич. Надеюсь, ещё увидимся до моего отъезда.

Зотов машет рукой, поворачивается и бредёт по тропинке в заросли кустов, растворяясь на ходу. Мог бы просто исчезнуть, но предпочёл сделать это красиво.

А я решаю ещё немного посидеть на крыше и бреду к транспортёру. Солнце уже за горизонтом, но «синий час» ещё не наступил.

11

За окном мелькали железнодорожные столбы, проплывали леса, реки, деревеньки и небольшие города. Гончаренко же неотрывно смотрел на трос, тянувшийся от столба к столбу и прерывавшийся только на переездах, станциях и мостах. Трос провисал посередине, и глядевшему в окно Роману казалось, что он медленно поднимался и опускался. Иллюзия.

Внизу на коврике спал Винт. Сначала Роман думал попросить приглядеть за ним Вишневецкого, который Винта хорошо знал, как и тот его, но дядя Женя, как выяснилось, уезжал на это время по своим делам. Потом Роман уже почти было договорился с Сергеем Марковым, родне которого принадлежал целый собачий питомник, и одного пса туда бы взяли без проблем. Но Адолат и Егор посоветовали поставить руководство перед фактом – что он едет с собакой или не едет вовсе, родни-то в Москве у него нет. За размещение Роман не переживал: он приглашённая сторона, раз пригласили – будьте добры разместить. Нюанс был в том, что, по правилам железной дороги, при поездке с псом требовалось выкупить все места в купе. И, конечно, сделать это должна была организация, которая сотрудника командирует.

О, как на него смотрели дамы из бухгалтерии, это было незабываемо! Гончаренко даже подумал тогда: а может, это работниц бухгалтерии вынудили сброситься ему на билет? Само собой, в итоге всё было сделано, поскольку его командировка была делом, решённым наверху, а от нижестоящих работников требовалось только организовать поездку в лучшем виде. Потратить лишнюю сумму на билеты, в масштабах их организации, в общем-то, незначительную, было предпочтительней, чем создавать из этого очередную проблему и искать способы её решения. Гончаренко всем своим видом изображал, что в этом деле на него надежды нет.

Конечно, Роман ничего не имел против попутчиков, но и провести поездку в компании одного только Винта не возражал. Он смотрел в окно, а когда надоедало, читал наспех составленный конспект лекций – об этом разговора не было, но вдруг придётся с чего-то начать. Останавливался поезд по большей части ненадолго, длинных остановок на маршруте было всего четыре: в Вологде и ещё на каких-то небольших станциях.

Лишь один раз Гончаренко разговорился с попутчиком, выйдя поздно вечером на вокзале городка Данилова, где поезд стоял целых полчаса. Парень лет двадцати обратил внимание на Винта, пообщался с ним, а следом принялся рассказывать о себе Роману. Кирилл, так звали парня, видел своё будущее настолько радужным, что Роман про себя невольно усмехнулся – даже он в свои годы уже понимал, что жизнь в любой момент может подбросить какую-нибудь гадость. Но общую уверенность Кирилла в безоблачности своего будущего подкрепляло ещё и то, что вышел парень из вагона-ресторана.

– Я, Ром, на каникулы еду. Только не домой к родителям, а к дядьке. Посмотреть на работу будущую. Дядька мой – замначальника СБС Вологды. Когда начальник на пенсию уйдёт, дядька мой будет начальником. Через полгода я училище ГСБ по этому профилю окончу и в управление приду. Буду, Ром, приходить к бизнесменам и говорить: «Что-то вы, господин Иванов, неправильные сны смотрите. Подозрительные». Он мне скажет: «Да как же так?» А я скажу, что во сне он был террористом из ЭРА, но не помнит этого. А чтобы это между нами осталось, давайте-ка, гражданин Иванов, взяточку!

Паренёк мечтательно прикрыл глаза, будто «взяточка» в его понимании – это что-то из милоты, которую для тех, кто не мечтает после училища ГСБ поступить в Управление по сновидениям, символизируют скорее котята или бельки тюленей.

– Года через два стану замначальника отдела для начала. А потом уж дядька меня замом сделает. Вот тогда будет совсем хорошо. Даже самому ничего особо делать не придётся, только свой процент получать.

Роман целью своего путешествия не делился – рабочая командировка, и всё. Покивал, будто порадовался за мимолётного знакомого, да и пошёл с Винтом в свой вагон. Послевкусие от разговора было поганое.

Наверно, у Кирилла в жизни всё так и выйдет. Лет через десять он станет замом у своего дяди, а после того как тот выйдет на пенсию, займёт его место. Ему будет чуть за сорок, когда он сам выйдет на пенсию, в несколько раз бо́льшую, чем, например, у его бывших коллег по школе, которые будут продолжать работу. «Дворянство». Стоило ли сказать об этом Кириллу? Стоило, если бы Роман был уверен, что это не специально затеянный с ним разговор по инициативе майора Терентьева или кого-то ещё. Но стопроцентной уверенности в этом у него не было. Уже в купе Гончаренко поймал взгляд своего отражения и высказал ему всё, что по этому вопросу думал. А потом лёг спать.

* * *

В Архангельск Роман и Винт прибыли поздним вечером следующего дня. На вокзале их встретили сотрудники «Легиона»: женщина лет сорока и парень чуть моложе Романа.

Женщина представилась Викторией Олеговной, а парень – Игорем, что, в общем-то, подтвердило первоначальные догадки Гончаренко о том, кто в этой паре главный. Вместе они прошли к чёрному молдавскому внедорожнику, где Игорь сел за руль, а Роман и Виктория Олеговна расположились на просторном заднем сиденье. Винт сел в ногах у хозяина.

– Не с кем оставить? – участливо спросила женщина.

– Не с кем, да и незачем, пусть мир посмотрит.

– У нас тут не курорт, прохладно ему будет.

– А сколько у вас?

– Сейчас минус четырнадцать, но это не те четырнадцать, что в Москве. У нас – ветер и влажность.

– Ну ничего, мы не гулять приехали, замёрзнем – домой придём.

Как понял Роман, встречающие не были уполномочены вводить его в курс дела, так что до места назначения они ехали, разговаривая на отвлечённые темы. Проехав большой мост через Северную Двину, машина выехала в пригород, а миновав и его, свернула влево на федеральную трассу. Впрочем, путь по шоссе занял всего минут пять, и авто вновь свернуло на небольшую дорогу. Минут через десять они подъехали к очередному мосту. Перед ним располагался крохотный пропускной пункт – шлагбаум и будочка слева от него, вмещавшая одного сидячего человека.

– Опять Двина?

– Да. Точнее, Исакогорка, но здесь она впадает в Двину, так что даже местные путаются. – Виктория Олеговна инстинктивно поджала губы, как, видимо, делала, когда ненароком выдавала лишнюю информацию. Пусть даже такую пустяковую, как эта – что она не местная.

– А что это за место?

– Остров Окуловская Кошка на Северной Двине. Лет двадцать назад здесь начали какое-то строительство, но что-то пошло не так... А площадка осталась. Вот мы тут наше отделение и построили.

Тем временем шлагбаум поднялся – Игорю даже не пришлось опускать окно, – и автомобиль въехал на мост.

Несмотря на тот факт, что остров был речным, а также на забавное название, маленьким его назвать было нельзя – здесь не слишком тесно разместилось несколько малоэтажных зданий. Само собой, «Легион» старался сильно не светиться – в буквальном смысле, – поэтому рассмотреть в темноте все постройки на острове Роман не смог.

Наконец их автомобиль остановился у двухэтажного жилого дома. Романа разместили в небольшом номере-студии на верхнем этаже. Номер включал всё необходимое для жизни человека и пса: кровать, столик, тумбочку – эту часть можно было условно звать спальней – и кухню, а ещё отдельный санузел и скромный остеклённый балкон. В маленьком холодильнике нашлось несколько контейнеров с едой – принимающая сторона позаботилась. Гончаренко быстро принял душ, разогрел еду, Винту всыпал в миску корма, который привёз с собой. После ужина, почистив зубы, Роман отправился в кровать. Подумав, надел «ириску», поставил таймер на три часа и почти сразу уснул.

12

Отправляю своих юнитов на штурм зданий врага. Три десятка музыкантов в чёрно-белых фраках и чёрных платьях заходят на вражескую базу, не встречая сопротивления: противник в это время пытается атаковать меня. Мы оба идём ва-банк. Но я всё же успеваю укрепить свой город несколькими защитными сооружениями, а ещё прячу недалеко от главных зданий пару дирижёров и труппу бродячего цирка, которые зайдут в тыл атакующему противнику. Они, конечно, обречены, их цель – задержать атаку и выиграть время для моего манёвра. Если успею захватить все здания до того, как противник захватит или разрушит мои, – партия за мной.

Противник играет за Стабильность. Пока мои юниты автоматически начинают атаку его базы, смотрю ради интереса на свою. Серые человечки в пиджаках, короткостриженые, через одного в тёмных очках, начинают вытряхивать из моих зданий людей, постепенно беря строения под свой контроль. Небольшую группу защитников эффектно разметает подъехавший водомёт. Опытный противник не оставляет его без присмотра нескольких агентов, так что атака на спецтранспорт не имеет смысла. На заброшенное здание фабрики, оплот уличных художников, оппонент отправляет полицейских и бригаду маляров из ЖКХ – когда они закрасят последние граффити на стенах, здание перейдёт под контроль противника. Самих художников нет – они следуют в небольшом отдалении от моей атакующей армии.

Что ж, пришло время засадного полка. Дирижёры берут под контроль нескольких ближайших вражеских юнитов. Все игроки ненавидят дирижёров за их мерзкие способности. Надеюсь, они позволят мне выиграть хоть пару десятков секунд. Одно плохо – хилые очень. Поэтому защищают их циркачи. Цирковую труппу долго и дорого создавать, но она окупается – это единственные юниты фракции Творчество с приличными показателями выносливости и ловкости, а также с почти полным иммунитетом к идеологической пропаганде.

Скроллюсь на базу противника. Мои музыканты плотной шеренгой окружают главное здание врага – большую серую многоэтажку без опознавательных знаков – и играют на своих инструментах. Почему-то больше всего здесь виолончелистов. Слегка различима музыка, но не могу понять, то ли это Nothing Else Matters в исполнении группы Apocalyptica, то ли «Времена года» Вивальди, – кажется, нечто среднее, но точно что-то из классики. Из окон выпрыгивают агенты. На последнем этаже седой генерал встаёт из-за дубового стола с зелёной лампой, вынимает из сейфа наградной пистолет, подходит к окну и молча пускает пулю в висок. Здание переходит под мой контроль. Через пятнадцать секунд здесь будет новый генерал, работающий на нас.

Но я ещё не выиграл. Очевидно, где-то осталась дополнительная вражеская база.

Противник тем временем близок к захвату моей базы. Я вижу, как агенты в штатском заталкивают в автозак обоих помятых дирижёров, а стойкие циркачи не выдерживают натиска подоспевшего спецназа и, избитые, сбиваются в жалкую разноцветную кучку, окружённую со всех сторон ощетинившимися дубинками чёрными юнитами.

И вот он, апофеоз. На скрытую, поэтому почти не защищённую базу Стабильности врываются мои художники с разноцветными баллончиками, которых я увёл с фабрики. В считаные секунды они уже на всех этажах, расписывают серые стены. Ещё немного – и последняя база противника тоже падёт. Ох, но падёт ли она быстрее, чем моя? Давайте, ребятки, давайте поднажмите!

Ой, не-не-не-не-не! Нет, только не сейчас! Я начинаю осознавать, что нахожусь во сне. Ну почему не на минутку попозже?! Эндогнозис иногда накрывает чертовски не вовремя... Надо попробовать всё-таки доиграть!

Я смеюсь. Правда, это же очень смешно! Мало того, что это просто игра, так это ещё игра, которая мне приснилась. А я реально переживаю, что не смог её доиграть!

«Открылся»-то я как раз вовремя, сонники с функцией эндогнозиса, в том числе и «ириски», работают именно так: после срабатывания таймера ждут наступления фазы быстрого сна и постепенно усиливают воздействие на мозг, и тогда эндогнозис становится делом времени.

Ф-фух... С чего бы вдруг такой сон, интересно? Но об этом можно подумать потом. Вспоминаю, что завёл себе «ириску», потому и «открылся». Сновидение «плывёт». Как только его объекты перестают меня интересовать, они все становятся будто видимыми боковым зрением – вроде и чёткие, но нельзя понять, действительно ли они такие, какими кажутся. Я сейчас иду по городу, который минуту назад был базой моего противника по игре. Графика, если честно, так себе. Впрочем, для стратегии пойдёт.

Но игра закончена, и я отправляюсь в межсонье, проделав дыру прямо в сером здании, на котором уже появилось несколько граффити. Мельком замечаю, что да, в игре я победил.

* * *

«Ближних» сновидений штук двадцать. Скорее всего, это спят сотрудники «Легиона» в общежитии на острове. Учитывая, что фаза быстрого сна, в которой люди видят сновидения, это примерно четверть всего процесса, можно оценить число работников филиала примерно в сотню человек. Хотя тут же ещё всё продолжает строиться, так что, наверно, многие из них – рабочие и прочие нанятые специалисты.

Ух! Я замечаю более голубоватое, чем остальные, сновидение Винта! В нём он сначала лежит в купе, в котором мы приехали, потом начинает по нему гонять, причём спустя мгновение к нему присоединяюсь и я. Соблазнительно повстречать себя в чужом сне, но я здесь не за этим.

Где-то тут может быть сновидение Голышева. Он дальше от меня, чем сотрудники нашей вневедомственной охраны, но Зотов сообщил мне маркеры его сновидений: небольшие скопления светлых точек, собирающихся по четыре штуки. Маркеры не видны, но если пытаться их искать, то обязательно найдёшь сновидение с ними. Это работает, как бы странно ни звучало. Знание маркеров обычно «подсвечивает» сон.

Я проплывал мимо чётких и размытых, быстрых и медленных, абстрактных и вполне определённых сновидений, пытающихся скрыться от взгляда за фиолетовой пеленой межсонья. Чтобы с большей долей вероятности наткнуться на сон Голышева, нужно пробыть здесь полтора-два реальных часа. Причём вполне может статься, что это окажется лишней тратой времени: шаман может не видеть снов или, например, страдать бессонницей. Да или просто поспать днём, а сейчас чаи гонять с друзьями. Он же, наверно, привык жить по другому времени... Ладно, буду надеяться на лучшее.

Большинство сновидений характерные, силовиковские. Отдых на море или в пафосном клубе, дорогие автомобили, дорожные разборки, спортивные девушки и парни, иногда драки, выволочка от руководства. Очень редко – работа, в смысле рабочий процесс: слежка или что-то в таком духе. Одни сновидения медленно пропадают, но в межсонье возникают новые. Кажется, их даже становится несколько больше. В общем-то, так и должно быть: фаза быстрого сна к утру удлиняется, число одновременно видящих сны людей увеличивается.

Ещё интересное наблюдение: некоторые сновидения (их я насчитал четыре) закрыты более плотной пеленой, чем остальные, и рассмотреть, что в них происходит, не удаётся. Какие-то, мне пока не известные, технологии маскировки. Соваться туда боязно – наверняка, если хозяин сна так печётся о безопасности, то заметит вторжение.

Голышева нет. Или я не распознаю его сновидение. Возможно, стоит расширить зону поиска... Но нет, при попытке сконцентрироваться на следующих по яркости сновидениях их количество возрастает в сотни раз, тут же город немаленький под боком, да и ночь на дворе.

Может, попробовать обратно уснуть? В эндогнозисе не высыпаешься толком, проверено – сознание вовсю работает. В Архангельске я пробуду неделю. Пять дней проторчу на базе «Легиона», а два свободны, правда, один из них – день отъезда, особо не погуляешь. Время терпит, но надо стараться использовать его по максимуму эффективно. Хотя, если подумать... Пожалуй, высыпаться надо хорошо и сильно с эндогнозисом не перебарщивать, а то подозрительно это.

Яркий сон. Я вижу внутри пузыря мужчину, одетого по строгому дресс-коду: брюки и рубашка с галстуком. Это Игорь, тот парень, который нас вёз. Как я понял, он помощник Виктории Олеговны, главной по персоналу здесь. Он на рабочем месте, что-то заполняет на компьютере. Сзади его начальница – строгая, подтянутая, крашеные светлые, почти пепельные, волосы собраны в тугой пучок. Как по мне, в жизни она посимпатичнее будет, и лицом, и фигурой. Видимо, Игорю начальница не слишком нравится, раз уж во сне он подсвечивает её недостатки. Виктория Олеговна наливает себе кофе из кофе-машины, подходит к Игорю. Что-то ему говорит, а тот слушает, заметно напрягаясь. Виктория Олеговна несколько раз, будто случайно, задевает парня то по плечу, то по уху. Сон каждый раз подрагивает и высветляется. Когда она, продолжая объяснять что-то и смотря на экран, накрывает его руку своей, высветление не исчезает, и сон Игоря растворяется.

Что я сейчас видел? Переживания молодого сотрудника, влюблённого в начальницу? Или жертву домогательства со стороны женщины, привыкшей добиваться намеченного? Видимо, не хватает мне жизненного опыта для понимания всей картины. Интересно будет понаблюдать за ними в реальности.

Жаль, не умею я прекращать эндогнозис по своему желанию. Я проторчал в межсонье ещё немного и проснулся, чтобы скинуть «ириску», а потом почти сразу нормально уснул и проспал до семи.

13

А в семь Романа разбудил уже обычный будильник в смартфоне. За границей ими теперь почти не пользовались – умные наушники, кольца и клипсы вытеснили эти громоздкие гаджеты, а здесь ничего так, в ходу, как и во времена его детства. Остатки сна разогнал из головы Винт, настойчиво намекающий на прогулку. В полвосьмого, пока Роман собирался, позвонила Виктория Олеговна: «Можно просто Виктория». «Это почему же, интересно?» – подумал Роман, но зацикливаться на этом не стал.

Минут через десять они с Винтом спустились вниз, где возле пропускного пункта стояла Виктория Олеговна и беседовала по телефону, облокотившись на стойку. Кроме неё, на пункте никого не было. Охранник, вчера встретивший их на входе, похоже, сдал смену, а новый ещё не заступил. Ну, или курит снаружи. Роман подумал, что на острове все должны чувствовать себя несколько расслабленно, пусть даже в зимнее время по льду сюда можно дойти с любой стороны. Главное, что шлагбаум под защитой.

– Ещё раз доброе утро, Роман Игоревич, – приветствовала его сотрудница «Легиона».

– Можно просто Роман, – отозвался он, посчитав, что не сказать этого будет невежливо.

Они вышли наружу, и Роман наконец смог увидеть новый филиал «Легиона» при свете дня. Остров был немаленьким, но береговая линия просматривалась из любой точки, хотя из-за зимы определить границы было сложнее – реки-то под снегом не видно. Остров был определённо ближе к левому берегу, тому, откуда они приехали и который сплошь покрывали нежилые объекты: склады, мастерские, мелкие производства. На правом берегу виднелись малоэтажные пригороды Архангельска. По обе стороны от Окуловской Кошки располагалось ещё два острова, один – большой, населённый, с проходящим по нему широким мостом через Северную Двину, а другой – маленький и с виду без единого строения.

Виктория дежурно объяснила Роману, что название острова происходит не от кошки, а от косы. Но косой называют длинные полосы суши между берегом и большой водой, а тут полоска короткая, значит – кошка.

На самом острове было несколько построек. Помимо двухэтажного общежития, здесь возвели трёхэтажку – основной корпус, как пояснила Виктория. Корпус был небольшим: если мерить окнами, то двенадцать штук. За ним расположилась вторая двухэтажная постройка – хозяйственный блок, за которым, в свою очередь, стояло в ряд несколько одноэтажных строений, включая котельную. Поскольку последние связывались с хозблоком идущими к нему коммуникациями, напоминало всё это огромный куст земляники с усами, невесть откуда занесённый на заснеженный остров.

– Вам, Роман, потребуются только два корпуса – основной и жилой, в остальных для вас нет ничего интересного, – заявила Виктория. Гончаренко воспринял это как обозначение невидимых границ зоны, разрешённой для его посещения.

Они не торопясь подошли к основному корпусу, и Виктория сказала, что подождёт его внутри. Роман закурил и отправился с Винтом обратно в общежитие. Когда минут через пять они вошли в здание, пожилой охранник уже был на месте. Он кивнул на приветствие и объяснил, что никаких ключей сдавать не нужно, можно приходить когда угодно. Роман оставил Винта и вернулся в основной корпус к ожидавшей его в фойе и снова разговаривавшей по телефону Виктории. Увидев вошедшего, она помахала рукой, а собеседнику сообщила, что «он уже пришёл» и «сейчас они подойдут».

– Роман Игоревич! – Виктория забыла, что они на «ты». – Пойдёмте, шеф нас ждёт.

Тут же, на первом этаже, располагалось небольшое корпоративное кафе, в которое и направились Роман с Викторией. За одним из четырёх столиков с чайными чашками и печеньями устроился крупный мужчина в форме «Легиона», которая была настолько идеально отглажена, что сидела на нем как генеральский китель. Увидев вошедших, он поднялся им навстречу и протянул Роману руку для приветствия.

– Полковник Даниил Кириллович Лихолетов, начальник Архангельского филиала Отдела вневедомственной охраны «Легион», – представился мужчина.

Лихолетов был пожилым, лет шестидесяти, но подтянутым, с короткой седой шевелюрой. «Либо неплохо подкачан, – подумал Роман, – либо эффект формы. Полковник... Это прям очень серьёзно».

– Роман... – начал было он, но полковник перебил его:

– Роман Игоревич Гончаренко, архитектор сновидений, а ранее – тестировщик. – Начальник филиала жестом пригласил Романа за стол и сел сам. – Знаю не только вас, но и ваши творения, Роман Игоревич. Смотрел. Талантливый вы человек.

– Спасибо, Даниил Кириллович.

Виктория осталась стоять, и, обратив на неё внимание, Лихолетов сказал, что она пока может заняться своими делами, но попросил через полчаса прислать Игоря. Когда Виктория вышла из кафе, полковник сделал глоток кофе и продолжил:

– «Фабрика» – организация большая, и нам за отделами разработки, конечно, не угнаться: вы работаете давно, все лучшие специалисты у вас. Но и мы желаем кое-что делать. Для нужд своего отдела. Немного.

– А почему не хотите, как раньше, чтобы мы вам сновидения делали? Я думал, у нас взаимодействие налажено.

– Хотим, Роман Игоревич, конечно, хотим! И от взаимодействия не отказываемся, само собой. Однако это продукты для широких масс, которые «Фабрика» в свой каталог поместит, откуда каждый скачать может. Но вы же понимаете специфику нашей работы. Нам требуются такие сновидения... Вот, к примеру, для обучения сотрудников. Можно заказать и у вашего отдела, но это надо объяснять, в курс специфики вводить. Самим-то проще. Или наглядно разработку спецмероприятий проиллюстрировать, сотрудников погонять, потренировать. Ребята у нас есть толковые, с образованием. И со способностями. Есть аппараты, чтобы их усиливать. Но мы только начинаем работу в этом направлении. Поэтому пригласили вас, чтобы вы с высоты своего опыта посмотрели нашу работу, оценили профессионально, где-то дали совет, где-то покритиковали. Ничего конкретного мы от вас не ждём. Если вы скажете, что, мол, всё хорошо, двигайтесь в том же направлении, – что ж, значит, таково ваше мнение. Но в целом прошу всесторонне и честно оценить работу нашего филиала в области создания сновидений.

– Хорошо, – ответил Роман, – а какая-то программа моих действий есть? Или просто хожу и смотрю?

– Скорее второе. Но я к вам приставлю Игоря Кольцова, вы уже знакомы. Он вам поможет сориентироваться. Да, если вы захотите город посмотреть или ещё куда съездить, на Двинскую губу взглянуть – отправляйтесь в любое время. Основная работа у нас, как и у вас, начинается после девяти вечера. Приходите сюда когда угодно, охрана вас знает. Но на всякий случай вот, – и Лихолетов вручил Роману пластиковую карточку со знакомым названием на фоне северного пейзажа, – открывает все двери. Вопросы?

– Пока нет, спасибо.

– Что ж, я тогда пойду. Вы завтракайте, обед у нас в тринадцать часов, ужин в двадцать, здесь в это время дежурит сотрудник. Если время неудобное – приходите, берите, что нужно, в холодильнике, разогревайте самостоятельно. Шведский стол. Если что, я у себя, на втором этаже. Мой телефон есть у Кольцова, он скоро прибудет.

Полковник кивнул и вышел из кафе.

«Настоящий шведский стол должен быть именно таким, – подумал Гончаренко, – замороженным».

* * *

«Зачем я здесь нужен?»

Этот вопрос к концу дня, то есть уже ближе к полуночи, вытеснил из головы Романа все остальные. Он обошёл практически весь корпус, побывал во всех рабочих кабинетах и лабораториях, познакомился с сотрудниками. Уже к обеду Гончаренко пребывал в полной уверенности, что всё здесь работает как швейцарские часы. Роман никогда не видел швейцарских часов, но был уверен, что те работают вполне себе прилично.

На первом этаже, помимо кафешки, располагались по большей части служебные помещения: комната охраны, серверная, склад оборудования, комната отдыха. Второй этаж можно было бы назвать административным – одно крыло занимали кабинеты руководства, начальника филиала и трёх его заместителей: по персоналу, по безопасности и по научной работе. Кабинет четвёртого зама, по хозчасти, находился в другом корпусе. Второе крыло было отдано под офисы, в которых работал персонал, чьи обязанности лежали вне сферы интересов Гончаренко. Разве что кроме последнего кабинета, литературного отдела, где рождался и доводился до ума четырьмя редакторами сценарий будущего сновидения.

Бо́льшую часть времени Роман провёл на третьем, научно-техническом, этаже. Оборудования в архангельском филиале имелось немного, но всё было новым, современным. Онейрограф СT-20. Сам Гончаренко работал на восемнадцатом, но это понятно, он только начинал. На СТ-19 трудились три или четыре человека, двадцатый стоял один в большой, общей лаборатории, и стоял он в плёнке – только с завода. А здесь уже вовсю работал. Структурно похоже на «Фабрику снов» в миниатюре – отдел создания сновидений, отдел тестирования. С той лишь разницей, что здесь каждый отдел занимал свой небольшой кабинет с полудюжиной сотрудников.

Персонал с охотой шёл на контакт, хотя сами работники редко были его инициаторами. На вопросы отвечали с лёгкостью, делились успехами. Один раз предложили поучаствовать в тестировании. Роман согласился. Кроме него, в тесте участвовал, судя по его разговорам, бывший военный. Собственно, в кабинете и было-то всего два тесто-места, так что отдел тестирования, можно сказать, работал на полной загрузке.

Сон оказался добротно сколоченным, но маловариативным. На «Фабрике снов» среди тестеров для таких снов существовал специальный термин – «киноха». Это сновидение, на которое смотрящий почти не оказывает влияния, как в кинофильме. «Кино» переносило спящего в Москву, на огромный парад в честь воссоединения России и Российской Дальневосточной Республики. Какие события привели к объединению, понятно не было, но, судя по тому, что парад был военным, решение о воссоединении родилось не за столом переговоров. Событие заставало зрителя с утра, дома на кухне, но это было вторичное воспоминание, сам сон начинался прямо на параде. Роман отметил для себя это техническое решение. Он стоял на трибуне, глядя, как стройными колоннами проходят военные из разных родов войск, проезжают роботы, автомобили и тяжёлая техника, за ними – огромные ракеты. Близился вечер. В небе – самолёты и вертолёты, а беспилотники яркими огнями рисовали над головами людей огромный флаг, который теперь стал общим для двух государств. Внизу в это время ликовал народ, предлагая друг другу шампанское и водку. Люди смеялись и обнимались, играли на гармошках и пели патриотические песни.

Сосед-тестер Романа проснулся в слезах и тоже хотел кого-нибудь обнять, бормоча: «Спасибо, братишки». Гончаренко же вспомнил умное словечко, которому его научил дядя Женя Вишневецкий – ресентимент. «Вот зачем это сновидение? – рассуждал он. – Да, мужчина с соседнего кресла, безусловно, счастлив. Пока. Но что останется от его счастья спустя час? А на следующий день? Будет переживать, что это лишь сон. Но какие-нибудь скачки на единорогах или встречу с умершим родственником в реале не реализовать никак, а здесь-то случай другой. Вполне может возникнуть мысль: а что, если попробовать приблизить день воссоединения, тот самый, из сна?»

Но сотрудникам он этого, конечно, не сказал. С ними он обсудил технические детали, возможную вариативность. В общем-то, коллеги своё дело знали, но не мог же Гончаренко провести всю командировку, молча сидя на диванчике. Вот и нужно было говорить хоть что-то.

Даже к первому часу ночи Роман, гуляя с Винтом перед сном, так и не смог понять, зачем тут понадобилось присутствие довольно заурядного, по меркам отрасли, архитектора.

Придя домой, Гончаренко по привычке открыл приложение магазина снов и приятно удивился тому, что вышел релиз «Домика в деревне», одного из первых протестированных им сновидений. Это заставило Романа чуть изменить планы и достать таки из сумки убранную подальше «ириску».

14

Эндогнозис застал меня в вязком, не оформившемся толком сновидении. В обычной ситуации я бы и не «открылся», но тут «ириска» сработала – настройки, что ли, сбились. Сон достраивался в реальном времени.

На небе зажглось солнце, резанув по глазам, но тут же закрылось уютными стенами деревенского дома. Всё тот же знакомый стол с горячим чайником, та же корзинка бубликов. А вот и Вероника, по-прежнему улыбчивая и любящая. Следом – Аринка, с разбегу прыгающая мне на живот.

– Папа, пошли ловить ежа!

Мы с Вероникой всё так же прыскаем со смеху. А Аринка так же хмурится.

– Вставай. Ты обещал.

Во дворе крадёмся мимо смородины, ищем ежа. За смородиной соседский дом, раньше круглый год жилой, а сейчас – летняя дача. Там собрались несколько человек, но никаких соседей здесь быть не должно, это я помню точно. Вроде бы люди как люди. Хотя... при движении они как-то подсвечиваются, что ли. Свечением еле заметным. Голубоватым. Городские, похоже... Так. Надо собраться. Это же то самое, о чём говорил Зотов. Да у меня гости, похоже, прямо-таки настоящие гости. Ксеновиаторы. Может, подойти поближе?

Нет-нет, выдавать себя не стоит. Тут со стороны гостей просчёт. Не в курсе они, что этот сон я знаю досконально. Иначе бы я и внимания на них не обратил – свечение заметно, если знаешь, что это ксенос, а так-то его и не видно почти. Пусть убедятся, что я сплю как сурок после трудового дня и смотрю самое обычное сновидение из нашего магазина.

Проверка лояльности? Боятся, что я по их головам бродить начну? Нет, не в этом дело. Но сейчас не время думать о таком. Нельзя спать на два фронта.

За столом Макс, Серёга, дядя Коля... Стоп. Был дядя Витя. Но это ладно, вариативность в норме, дядя Коля тоже дядя. Вон же и дядя Витя с бабушкой сидят. А за забором – «соседи». Ну как за забором... Это сейчас в малоэтажной застройке железные заборы по два-три метра. А здесь просто пара жердей на уровне пояса. Здороваются с моими родственниками, но близко не подходят. Четверо парней, две девушки. Лица не запоминающиеся. Не запоминающиеся искусственно, как я понимаю, – такие себе образы нацепили.

Переносимся на реку. Плещемся в мелкой речке своей компанией, а «гости» скучковались своей. Сидят, как бы разговаривают, да мельком на нас боковым зрением смотрят. Даже не на нас – на меня больше. Вечереет. По ногам забегали крупные мурашки. Собираемся домой. Слева за лесом горит закат, а мы бодро шагаем вдоль кукурузного поля к знакомой околице, к ожидающей нас бабушке. Компания «гостей» молчаливо бредёт метрах в пятидесяти, делая вид, что прогуливается. Ага, лишь будёновка на голове и рация за спиной выдавали в нём советского разведчика...

По-моему, достаточно. Приличия соблюдены, и я концентрируюсь на пробуждении. В момент окончания сна стараюсь не смотреть на ксеносов.

* * *

Роман пялился на тёмный потолок. Сна ни в одном глазу. Информационный поток нуждался в структуризации и осмыслении. В его сновидении побывали шесть человек. Наверняка отсюда, с острова. Войти в чужой сон могут шестёрки и выше, но шестёрки – с аппаратным усилением. Или один сильный сновидец мог бы поместить их всех в его сон. Ни то ни другое не укладывается в картину того, что они находятся в небольшом провинциальном филиале «Легиона», пусть и с претензией на новаторство.

Но это вероятности из известной ему реальности. Однако в СБС могли разработать что-то, что ещё больше усиливает способности сновидца, – техническое устройство или, допустим, таблетки какие-то. А «Легион» наверняка имеет доступ к таким разработкам.

Тут Гончаренко вспомнил, что его ИРИС сработал как-то подозрительно рано. А он ведь довольно продвинутой модели и на гарантии ещё. Или это с самим Романом что-то не так? Излучение, может, какое здесь... «Ириску» хочется проверить, но как? Роман не знал. «Камер здесь, конечно, нет», – подумал он. Но потом нашёл это утверждение опрометчивым. Точнее будет сказать: здесь нет камер, к которым он имеет доступ. Жаль.

Полная луна довольно ярко освещала комнату. Читать не получится, но для того, чтобы ориентироваться, не включая свет, вполне достаточно. У противоположной стены лежал Винт и подрагивал лапками – смотрел сон.

Гончаренко на мгновение привстал на кровати, а затем торопливо схватил «ириску», поставил значение эндогнозиса на максимум и спустя секунд двадцать провалился в сон.

15

Я резко пробуждаюсь в настолько плотном воздухе, что можно подумать, это и не воздух вовсе, а что-то более похожее на жидкость. Мутное желе какое-то. Я опять «открылся» до полного наступления фазы быстрого сна. Не знаю, почему говорят, что это вредно. Уверен, что это расхожий миф. Но вот то, что это скучно, – бесспорно. Надо постараться прогрызть здесь окошко в межсонье. Эсбээсники сейчас наверняка ещё не готовы отправляться в новый сон, поэтому нужно пользоваться моментом.

Получилось. В межсонье сияет пара десятков довольно ярких сновидений, всё же ночь – основное время работы не для всего отдела. А вот и искомое. Не чёрно-белое, как я ожидал, но и не таких же цветов, как человеческие сны. За фиолетовой пеленой Винт в одиночестве лежит на полу номера и глядит в сторону двери. Он заметно крупнее, чем в реальности, – так уж ощущает себя собака. Я не вхожу – реакция Винта будет ожидаемой, и сценарий сна безнадёжно изменится. Поэтому лучше побуду снаружи, где детали пусть местами и смутно, но виднеются. И чуются. Да, точно! От сна так и несёт разными запахами, причём я их отлично понимаю. В основном это мой запах, старый, примерно пятичасовой давности.

Из-за двери слышу шаги на лестнице. Не мои шаги. Винт привстаёт и напряжённо вслушивается. Люди подошли к двери, мой пёс залаял. Дверь открылась, и в комнату вошли двое. Кто именно – понять невозможно, даже мужчины это или женщины. Люди были на одно лицо, довольно условно обозначенное, будто на детском рисунке. Запахи характерные, и по ним я бы гостей опознал, но, к сожалению, проснувшись, этой чудесной суперспособности я лишусь. Винт тем временем выражает радость пришедшим людям, хоть и с ноткой недоверчивости. Один из гостей треплет его за ухо. Пёс чует что-то вкусное в кармане, и ожидание его не обманывает – человек достаёт оттуда кусок чего-то сухого и мясного. Винт хватает вкусняху и забирается под стол. Теперь я понятия не имею, что происходит в комнате, зато от запаха собачьего лакомства никуда не деться – он занимает всё внимание хозяина сна.

Эх, собака моя, собака! Ну да что ж теперь поделать... Попробую сконцентрироваться на запахах. Удивительно, но я чувствую появившиеся в воздухе отчётливые следы пластика и металла. Вот уж не думал, что это можно учуять. Особенно металл. Но, да, незваные гости явно принесли с собой, помимо куска вяленой крольчатины, что-то пластиково-металлическое. Наверняка аппаратура. Но какая именно – узнать не выйдет. По мнению собаки, все эти приспособления различаются ещё меньше, чем человеческие лица. Люди уходят, закрывая за собой дверь. Сновидение Винта на этом заканчивается, постепенно растворяясь в межсонье.

Я не возвращаюсь в свой сон и просыпаюсь прямо отсюда.

* * *

Не зажигая свет, Гончаренко осмотрел номер, но не нашёл ничего подозрительного: ни камер, ни проводов, никакой другой аппаратуры. Роман был одновременно и растерян, и собран. Сама ситуация его, разумеется, смущала: посторонние люди заходили в его номер, а потом и в его сон, растеряешься тут...

Но было и ещё что-то. Какой-то охотничий азарт. Или, скорее, азарт добычи. Когда ощущение опасности заставляет мозг работать на полную катушку, анализируя поступающую информацию и оценивая риски принимаемых решений.

Роман решил, что это неизвестные посетители подкрутили настройки в ИРИСе и поэтому он стал сбоить. «Специально ли, или такой эффект вышел случайно при попытке сделать что-то иное?» – задался вопросом Гончаренко. Он подумал, что от дополнительных настроек стоит избавиться. В конце концов, предлог для этого у него есть – «ириска» стала хуже работать. Прибор был сопряжён с приложением в смартфоне, так что Роман просмотрел все настройки, в том числе установленные модификации и загруженные сновидения, но ничего подозрительного не обнаружил. Возможно, его познаний в устройстве прибора оказалось недостаточно. Скопировав нужные данные в другую папку, Гончаренко сбросил прошивку ИРИСа до заводских настроек, разрешив тем самым дилемму.

На часах было четыре утра. Гончаренко закачал в очищенную «ириску» свой «Чугунный завод» и в очередной раз заснул.

16

Так, надо собрать воедино все факты.

Первое: я здесь на фиг не нужен. Всё у них работает как положено, а даже если и нужна чья-то помощь, то кого-то более опытного, чем я.

Второе: в мой сон проникли ксены.

Третье: в мой сон проникли минимум шестеро!

Предварительный вывод: это не слежка и не проверка. Иначе одного-двух человек хватило бы.

Четвёртое: Зотов научил меня распознавать ксенов. Именно перед этой поездкой. Он как-то с этим связан? Да ну, нет, не вяжется. Работай Зотов на «Легион», вёл бы свои исследования в их лабораториях или на «Фабрике». Так нет же, снял офис в гаражах, шифруется... Видимо, он просто тогда уже понял то, к чему я никак не подберусь.

Я здесь не ценный кадр, не консультант и не тьютор. Я тот, к кому они хотели проникнуть в сновидение. Потренироваться. Что во мне особенного? Высокая онейрогномика? Официально я шестёрка, хотя по совету Зотова не демонстрирую весь свой потенциал. Возможно, я даже семёрка. Но и шестёрки редки. Так что «Легион» мог, к примеру, попросить предоставить им человека... для того, чтобы проникать в его сновидение. А Зотов знал об этом, интересно? Если, допустим, знал, то почему не сказал? Хотел на результат посмотреть? Дамблдор хренов. Хотя скорее всё-таки подозревал вероятность, а не знал наверняка.

Созданием снов они, значит, занимаются. Для этого чуть не на Северном полюсе офис открыли. Бред же. Ушли туда, где народа поменьше, чтобы опыты проводить. Конкретно на мне – как незаметно проникнуть в сновидения к человеку с высокой онейрогномикой. А что же ещё?

Вот, помяни чёрта! Зажглась красная лампочка у двери на крышу, сегодняшнее дополнение в сновидении. Это сигнал – значит, на завод уже проник ксеновиатор. Вон он. Каску надел, спецовочку. Свечение еле заметно. Но я в этот раз начеку. По периметру гуляют рабочие, которые незаметно подадут сигнал на лампочку, если увидят постороннего. Один за другим прибывают остальные. Двое парней и одна девушка подошли к первому ксену. Гуляют теперь внизу. Наверх-то ко мне подняться было бы слишком подозрительно. Блондинка без каски, но в рабочей форме идёт по рельсовой эстакаде. Последний ксен движется по горе песка.

Надоели. Я сосредотачиваюсь на деталях сновидения. Некоторое время меняю параметры и теперь могу наблюдать за результатом. Возле четверых ксеновиаторов подъёмный кран тянет бетонную плиту, но трос не выдерживает, и плита летит вниз, прямо на головы «гостей». А не стой под стрелой! Сверху я не вижу, что с ними происходит, но уверен, что их выкинуло из сна. Парень, идущий по песчаной куче, увязает и движется уже с заметным трудом. Те, кто вырос возле завода, знают, что под слоем песка воронка, а под ней – транспортёр, переправляющий песок на переработку. Но юный легионер не в курсе, что ходить по заводу опасно для жизни, и несёт расплату, медленно, но неумолимо погружаясь в песок. Когда на поверхности остаётся лишь голова, её обладатель не выдерживает и просыпается, исчезая из сновидения. В этот же момент девушка, идущая по эстакаде, вздрагивает от громкого гудка за спиной. Резко обернувшись, она лишь успевает увидеть мчащийся на неё тепловоз – столкновение неизбежно. Лампочка гаснет. Онейронавты выброшены самым жёстким способом, через смерть во сне. Наш мозг так устроен, что после такого в течение минимум нескольких часов, а то и трёх-четырёх суток, человек не сможет «открываться» и, соответственно, внедриться в чужой сон тоже не сможет.

На случай, если придётся объясняться, легенду я придумал: моё личное сновидение изначально снабжено механизмом защиты от непрошеных гостей, поскольку это место создано мной, чтобы временами побыть одному. Не подкопаться.

Моментом отсутствия ксенов нужно пользоваться, и я перехожу в межсонье.

* * *

Я нахожу нужное мне сновидение почти сразу. Красные сполохи, тёмная густая пелена – Голышеву снится кошмар. Он сидит в больничной палате на кровати, а рядом на стуле – врач. Молодой, черноволосый, крупный. Голышева держат за плечи двое санитаров, ещё двое стоят возле врача. Пользуясь такой многолюдностью, проникаю в сон под видом ещё одного санитара.

– Александр Прохорович, вы же понимаете, что мы хотим вам только добра? – спрашивает доктор, хотя лицо его говорит прямо противоположное.

Голышев молчит.

– Ваши практики, вы понимаете, что они никому не нужны? Вы можете верить во что угодно, но не нужно это демонстрировать. Если обещаете, что уедете к себе домой и сделаете всё, чтобы о вас перестали писать сайты, люди в соцсетях, то мы вас выпишем.

– Я делаю то, что мне предсказано, – отзывается Голышев. Во сне он молод, но в жестах чувствуется что-то старческое. – Я не ищу славы. Люди пишут про меня – я им не хозяин.

– Александр Прохорович, вам достаточно прекратить ваши шаманские практики, и о вас забудут.

– Я не могу их прекратить. Я шаман. Я должен делать то, для чего рождён.

Врач качает головой.

– Ну что же, Голышев, вы нам выбора не оставляете. Я сказал, что вам нужно сделать, чтобы отсюда выйти. Полежите, подумайте. Давайте, ребята.

Двое санитаров присоединяются к тем, что держат Голышева, и врач делает инъекцию ему в плечо. В помощи санитаров нет нужды, пациент не совершает никаких движений, а только смотрит в глаза врачу.

– Я прощаю вас.

Санитары укладывают Голышева на койку и вместе с врачом, старательно пытающимся не смотреть на пациента, выходят. Я покидаю палату вместе с ними, чтобы не мешать течению сна, но останавливаюсь снаружи у двери. Я немного искажаю реальность – и дверь уже полупрозрачная. Голышев свернулся на кровати калачиком и, кажется, плачет. Храбрость закончилась на разговоре с врачом, и теперь, наедине с собой, он полон отчаяния.

В комнате каким-то образом возникла женщина. Вошла, если точнее, но непонятно как. Лицом похожа на Голышева, примерно одного с ним возраста. Жена или сестра? Одета она так, будто пришла прямиком из середины прошлого века: платье в горошек чуть ниже колен, сверху – стёганая ватная жилетка, тяжёлые сапоги, на голове однотонный синий платок. Она садится на кровать к лежащему пациенту и гладит его голову.

Это его мать. Или бабушка, тётка, может быть. Кто-то из детства.

– Туйусхаан, – зовёт она его, – всё пройдёт, мой мальчик. Ты выйдешь отсюда и станешь ещё сильнее, чем раньше.

– Я не смог, мама. Они поймали меня. Время ушло.

– Ты всё исправишь. Таково твоё предназначение, а значит, оно исполнится, Туйусхаан.

– Они зовут меня Александром.

– Для них ты Александр. Для всех, кроме тех, кому доверяешь. Для меня ты всегда Туйусхаан.

Женщина начинает петь на непонятном мне языке, видимо по-якутски. Интересно, говорили же они тоже на якутском, скорее всего, а я ведь всё понял. Хотя, если постараться, можно уловить общий смысл песни. Что-то про маленькую храбрую птичку, которая побеждает тьму и помогает солнцу взойти над горизонтом после полярной ночи.

Картинка начинает подрагивать и терять цвет. Сон переходит в медленную фазу, сновидение заканчивается. Распахиваю дверь и запрыгиваю внутрь палаты, поворачиваю к себе Голышева, приподнимаю его. Кричу: «Александр, пожалуйста, запомните меня, я Роман, запомните моё лицо, мне нужно с вами поговорить. Попробуйте уснуть завтра вечером в четыре часа, я приду к вам в сон. Запомните: в четыре вечера!»

Сон исчезает. Надеюсь, получилось.

17

Архангельск дневной застать посложнее, чем ночной. Ночи зимой длинные, а световой день сейчас – только четыре часа. Именно под этим предлогом Роман и попросил Игоря отвезти его с Винтом в город часам к двум, чтобы хоть пару часов побродить по городу при свете дня.

В последнее время зарплата Гончаренко в несколько раз превышала среднюю по стране, потому он позволил себе приобрести шапку и перчатки из «умной» наноткани, материала прошлой эпохи – из тех времён, когда мы ещё поддерживали торговые и научные отношения с остальным миром. Материал больше не производился, но кое-какие запасы остались, и изредка в продаже появлялись очень дорогие изделия из него. И шапка, и перчатки были тонкими, вроде тех, что для лыжников делают, чтобы не перегрелись, но рассчитаны на мороз до минус пятидесяти. А вот пуховик обычный, но для нынешней температуры вполне тёплый.

Роман не стал никуда заходить, тем более с собакой не везде пускают, а немного побродил по улицам. По большим, где современная архитектура соседствовала с церквями, которых много построили полвека назад, и по маленьким, чьи двухэтажные деревянные домики напоминали ему похожие в небольших городках Черноземья. А в целом – город как город. Не слишком холодно, лишь тяжёлый двухсантиметровый иней напоминал Роману, что он на севере.

Игорь всё время был рядом, оставаясь в машине. Держал Гончаренко в пределах видимости. «Если возникнут вопросы, можно просто махнуть рукой», – сказал он Роману. Спустя минут тридцать-сорок после начала прогулки Гончаренко вышел к набережной, закурил сигарету и рукой таки махнул. Чёрный внедорожник остановился возле него секунд через двадцать.

– Куда-то едем, Роман Игоревич?

– Спросить хотел, Игорь Елисеевич. Северного сияния не предвидится в ближайшие дни? Кстати, можно на «ты».

– Хорошо. Сияния не ожидается по прогнозу до вашего отъезда, к сожалению. У нас сияние ещё пазорями называют.

– А вы местный, значит?

– Ой! Простите, Роман Игоревич. То есть Роман. Я буду очень вам признателен, если моя оговорка не дойдёт до руководства. Понимаете, мы никаким образом не должны сообщать о себе никаких персональных данных. Не знаю почему. Но запрещено. Вот. Не скажете?

– Конечно, Игорь, ваше происхождение останется между нами, – широко улыбнувшись, ответил Гончаренко. – Тогда, может, на Двинскую губу махнём?

– Как скажете, Роман. Как скажешь то есть. Можно и на губу. Это тогда до Северодвинска нужно доехать.

– О... А далеко?

– Не, минут за сорок домчим. Можно и на Мудьюгский остров, но это дальше, и дорога похуже, да и смотреть-то там, честно говоря, нечего, кроме маяка. Хотя если хотите там маяк посмотреть, то скажите, съездим.

– Не нужно. В другой раз. Хочется на залив глянуть. Я не большой любитель архитектуры, а вот на природу люблю смотреть.

– Ясно. Поехали? Только не курите в машине, пожалуйста, а то Виктория Олеговна очень этого не любит.

Спустя пару минут они неторопливо, как попросил Роман, уже двигались в сторону Северодвинска. Наступали ранние северные сумерки, поэтому Винт почти сразу задремал на заднем сиденье. Пока всё шло так, как задумал Гончаренко. Путь их лежал через Лайский Док, где, по словам Зотова, жил сейчас Голышев, но останавливаться там Роман не собирался. Под тонкой шапкой, которую он не стал снимать и в автомобиле, была надета «ириска». Головной убор это вполне позволял, поскольку образовывал внизу объёмные складки. Роман был уверен, что Игорь повезёт его на остров Ягры – в самую северную часть Северодвинска, туда, где расположен воинский мемориал, и вообще туристическое место.

– Слушай, Игорь. Я вчера толком не спал, работал во сне. Ты не против, если я вздремну немного в кресле? Пока едем.

– Да нет. Вас разбудить, когда приедем?

– Конечно. Хотя... знаешь, если я не проснусь, подожди хоть минут двадцать и разбуди. А то шальной буду. Хоть немного нужно днём поспать, привык я к этому.

– Хорошо, Роман. Я понял.

18

Времени совсем мало, поэтому «ириска» «открывает» меня в медленном сне. В стандартных настройках такого нет, пришлось поковыряться в режиме разработчика, мало что в этом понимая. Из киселя медленного сна попасть в межсонье сложнее, но я в последнее время уже как-то приспособился, хожу туда-сюда как к себе домой. Сновидений в это время ожидаемо мало. Ярких нет совсем, что, в общем-то, хорошо – ничто не помешает мне увидеть сон Голышева. Время встречи, которое я внушал ему, ещё не подошло, но попробовать стоит и сейчас – если наш шаман что-то понимает в снах, то уснёт заранее, чтобы через час-полтора быть в быстрой фазе.

Пока нет Голышева, смотрю из межсонья сновидения разных людей. Навскидку восемь из десяти – синтетические, по большей части производства «Фабрики снов».

Как я отличаю искусственный сон от натурального? Пожалуй, по логичности. Природный сон всегда имеет какие-то странности, шероховатости, заусенцы. Там человек идёт по улице в Саратове, неся тёще вяленого леща, а через мгновение он уже почему-то едет на поезде в Корее кормить гигантских шершней. Сон синтетический создан десятками людей: сценаристами, дизайнерами, архитекторами, тестерами. Повествование отшлифовано, люфт имеют заранее обговорённые параметры, да и тот строго определённый.

Впрочем, мы создаём и странненькие сновидения, но это на любителя – под заказ или с определённой целью. По большей части творим то, что пользуется спросом. А рейтинг сновидений я теперь частенько наблюдаю в межсонье. Что тут у нас? Да всё то же.

Космический туризм. Прямо сейчас вижу штук пять сновидений на эту тему. Путешествие в космос – необычный опыт не только в нашей стране, но и пока ещё во всём мире. Мало у кого есть возможность им насладиться. А во сне люди отправляются на Луну или парят в невесомости, наблюдая за Землёй издалека.

Путешествия во времени. Возможность вернуться назад во времени или отправиться вперёд, в будущее, – эта идея веками захватывала человеческое воображение. Вояжи в прошлое и будущее одинаково популярны. Можно даже разделить эту группу на две. Потому как стать свидетелем исторических событий воочию – это история, а увидеть, каким станет мир в отдалённом будущем, – это уже фантастика. Разные подходы.

Подводные путешествия. Управлять быстроходной подлодкой или самому стать косаткой – выбор за вами. Довольно популярен наш «Отель “Немо”», гостиница на океанском дне с прозрачным полом и огромными окнами.

Полёт. Сложная работа для архитекторов, поэтому сны дорогие. Но за то, чтобы реализовать мечту тысяч поколений, люди готовы раскошелиться. Сновидения с возможностью полетать над миром – популярный подарок на день рождения. Не хотите летать сами – возьмите напрокат летающий автомобиль или скейт.

Сны – путешествия по миру. После того как то ли наше государство закрылось от мира, то ли мир оградил себя от нашей страны – точно не поймёшь, да, впрочем, обе этих причины друг друга не исключают, – для всех моих соотечественников, кроме избранных единиц, путь за границу лежал исключительно через FS Store от «Фабрики снов». Граждане цеплялись и за такую возможность.

Медицинские сны. Они популярны у неизлечимо больных, инвалидов, просто среди пожилых. Медицина, адаптированная к индивидуальной генетике, откалибрует то, что плохо работает, и запустит заново то, что не калибруется. Излечит рак, отрастит ноги, руки и глаза, вернёт молодость. То, что доступно за границей только богатым, у нас может позволить себе каждый. Во сне.

Вот и всё в таком духе. Сон больше не неожиданность, он оправдывает надежды и потраченные на него средства. Но смотреть их стало довольно скучно. Если уж выбирать среди синтетики, я предпочёл бы научно-познавательный интерактив.

А вот это интересно! Среди пафосных клонированных сновидений под фиолетовой пеленой наконец-то кое-что оригинальное. Непонятно, что это за город, он как будто сошёл со страниц сказок Андерсена. Яркое зимнее солнце играет бликами по заиндевелым крышам. На улицах много людей, все тепло одеты, но холода как будто не чувствуют. Весь город, каждое его здание, каждый фонарь украшены разноцветными флагами и лентами. Наверняка сегодня какой-то праздник. Но моё внимание привлекло совсем не это. Хоккей. Жители городка играют прямо на покрытых льдом улицах! Я решаю, что ничего страшного не произойдёт, если я немного посмотрю на него изнутри, и вхожу в сновидение.

Общий смысл действа становится немного понятнее. Раз в году в хоккейной баталии сходятся западная и восточная часть городка, разделённого на две части рекой. Населения здесь около тысячи человек, и численность команд не регламентируется, играть может абсолютно каждый. Чем многие и воспользовались. Мальчишки и девчонки готовят клюшки с осени, но они, как и пожилые горожане, выезжают на лёд лишь символически. Главные действующие лица – десятка три крепких парней и девушек, а также несколько хмурых коренастых мужчин, для которых этот матч – смысл всего их существования. Преобладающий цвет в одежде говорит о принадлежности к команде: красной дружине восточного района или синей – западного. Ворота стоят на центральных площадях в обеих частях города, вокруг них – трибуны. Игра идёт до момента, когда солнце коснётся горизонта, – за этим следит с крыши ратуши лучший ученик местной школы. Когда это произойдёт, он крикнет мэру городка, по команде которого зазвонит колокол в башенке, означая завершение матча.

Поля как такового нет, игра идёт по всему городу. Но так как по снегу на коньках особо не побегаешь, за пределы покрытых льдом улиц и каналов игра обычно не выходит. Правда, стоит завести разговор с местными жителями, как те припомнят немало исключений из этого правила.

– Однажды, когда я ростом был не выше гуся, – рассказывает мне бойкий старичок, – синяя команда закинула две шайбы, кидая шайбу с крыши на крышу.

– Тогда каждый год Эмиль Хансен, бывший мэр, придумывал что-нибудь эдакое, – добавляет его ещё более бойкая спутница.

– А мэр тоже играет? – интересуюсь я.

– Раньше одну команду всегда возглавлял мэр, а вторую – председатель городского совета. А сейчас это одно и то же лицо, так что мэр теперь становится главным судьёй.

– Эмиль Хансен играл за западный район. И у него на игру всегда был готов какой-нибудь хитрый план. Не всегда он приносил победу, но при нём запад побеждал чаще.

– Да и не в этом суть. Это само по себе интересно было. Сколько раз тогда правила меняли, чтобы эти выкрутасы не повторялись.

– Один раз, послушайте только, запад получает шайбу и гонит её в конюшню, а там заранее лёд проложен. Они, значит, бросают её, и ворота закрываются, игроки выезжают с другой стороны и проносятся до ворот беспрепятственно, пока восток по боковым улочкам объезжает.

– А другой раз они пробежали прямо сквозь дом аптекаря Сёренсена. Он, конечно, в сговоре с ними был, специально оставил открытыми окна.

– И ещё однажды Эмиль придумал, чтобы Магнус Нильсен, который бросал шайбу точнее всех, швырнул её прямо в колокол, как только команда запада поведёт в счёте. А раньше правило было такое, что игра продолжается буквально как написано – пока не зазвонит колокол! Так вот, Магнус, здоровенная детина, как шваркнет шайбой точно по колоколу – звон раздался на весь город. Пир тогда ещё засветло начался. А правила изменили, игра теперь идёт до той поры, пока мэр не скажет, а колокол – как подтверждение.

– А вы не хотите сыграть, герр?

– Ну что вы, я же просто турист.

– Так к нам все туристы только за этим и едут, – всплеснула руками старушка и закричала в никуда: – Эй! Дайте кто-нибудь клюшку герру... А кем вы работаете?

– Я архитектор.

– Герру архитектору, – на той же ноте закончила горожанка.

Миг – и я мчу на коньках по заледенелой улице, неумолимо продвигая шайбу к западной площади. Кто-то повязал мне красный шарф, и теперь я нападающий команды востока. Я ловко уворачиваюсь от одного горожанина, затем от другого, мне наперерез бросаются сразу четверо, и я ухожу на боковую улицу. Почему-то рядом никого из красной команды. Сзади настигают западные, и я что есть мочи пытаюсь достичь следующего перекрёстка. Удар невероятной силы на мгновение практически лишает меня сознания. Не помню даже самого момента столкновения. Я просто лечу в украшенную треугольными флажками деревянную стену дома. Лечу буквально – по воздуху, врезаюсь в дом, сползаю вниз. Наблюдаю, как защитник синей команды, огромного роста человек-гора, так внезапно выехавший на меня из-за угла, ухмыляется и точным ударом передаёт шайбу в обратном направлении.

Ко мне склоняется мужчина в накинутом меховом капюшоне.

– Ну а как ты хотел-то, Ром. Они же на коньках начинают ездить раньше, чем ходить. А ты даже своих не подождал, один решил проехать, безо всякой тактики. И отдать было некому, и проехать не смог бы.

Я пропускаю замечания о своей опрометчивости мимо ушей, ведь исходят они... от Голышева!

– Александр Прохорович, – начинаю я было разговор, но срываюсь на кашель – тот великан меня таки здорово приложил.

– Погоди, не торопись. Мы с тобой в четыре же встретиться собрались, так?

Я кивнул.

– Встретимся, – кивнул он, – а сейчас я игру досмотреть хочу. Или тебе сейчас нужно?

– В четыре, наверно, удобнее будет. А то меня разбудят скоро.

– Вот и хорошо. До скорой встречи тогда. Ты не ходи никуда. Засыпай в своём сне, я сам к тебе приду.

Я поднялся на ноги, а Голышева и след простыл. На улице никого – все убежали туда, где продолжалась игра. Я решил тоже последовать их примеру, но резко очерченные линии домов по краям поля зрения и их лёгкое свечение заставили передумать. Признаки скорого пробуждения. Я просыпаюсь.

19

Гончаренко почти угадал. Игорь привёз его на Ягры, но не к воинскому мемориалу, а к смотровой площадке. Необходимости в её использовании не было никакой – море замёрзло, и намочить ноги Роману не грозило. А небольшая высота строения не давала смотрящему существенных преимуществ. Игорь остановил машину у пляжа и взялся за телефон, планируя провести в нём ближайшие минуты. Роман же покинул автомобиль и, отпустив Винта, поднялся-таки на смотровую площадку, чтобы, оставив городские постройки за спиной, окинуть взором Двинскую губу – один из больших заливов Белого моря.

За спиной разгорался закат. Просто невероятный. Бывает ли такое в средней полосе? Наверно, да. Но Гончаренко именно сейчас понял, как давно не обращал внимания на закаты. Да и на восходы тоже. Он крутил головой, размышляя, на чём же остановить взор: на красно-жёлто-фиолетовом пламени, играющем на восточной стороне неба, или на отражающем его огромном заснеженном просторе залива на западе.

Роман наблюдал окончание короткого северного светового дня, и голову его посетила странная мысль. Почему небо не радует его? Он же всегда любил закаты. И что с другими людьми? Вот, например, место, куда привёз его Игорь. Это парк на естественной окраине города, чуть вдалеке, за полосой неширокой парковой зоны, видны серые пятиэтажки. В детстве Романа в подобных местах ближе к закату начинали кучковаться люди: родители с детьми, влюблённые парочки, одинокие старички – наблюдать. Здесь же и сейчас редкие прохожие, не поднимая глаз, идут себе по своим делам.

Неужели синтетические сновидения настолько изменили восприятие людей? Прислушиваясь к своим ощущениям, Роман понимал: да. В разное время, как он знал, технические новинки на какой-то период вытесняли реальность из жизни обывателя. Лет сто назад это было телевидение, ещё раньше – радио, а вот сейчас сновидения. И, пожалуй, их эффективность посильнее будет. Даже он, понимавший природу и осознававший механизмы сновидений, привык к синтетическим атмосферным явлениям во снах и был не сильно впечатлён объективно одним из красивейших закатов в своей жизни. Что уж говорить о менее искушённых?

Тем временем солнце закатилось за горизонт, и краски неба потускнели. Ещё немного, и наступит «синий час» – недолгое время после заката, когда небо принимает самый чистый, самый насыщенный синий цвет, такой как на детских рисунках.

Роман подозвал Винта и вместе с ним направился к автомобилю. Минут через десять, после недолгого разговора с Игорем о северных закатах во время выезда из Северодвинска, Гончаренко уснул, выставив в спрятанной под шапкой «ириске» пробуждение на своём сне «Чугунный завод».

20

Мой чугунный завод – локация немаленькая. Есть тут закоулки необитаемые, наподобие крыши транспортёра, а есть и вполне себе людные места. Вроде той курилки за одним из цехов, в которой я сейчас дожидаюсь Голышева. Здесь всегда стабильно сидят три-четыре человека. Сейчас – двое, не считая меня. Разговор шёл про сорта стали. Тот случай, когда замедление времени мне не требуется. Сделать, что ли, его настраиваемым? А что, было бы удобно. Рубильник прикрутить где-нибудь на видном месте, стилизовать под обычные переключатели заводские. И настройки времени там поставить – замедленное: /10, /5, /2; посередине – обычное; и ускоренное: ×2, ×5, ×10. Хотя ускоренного максимум в пять раз достаточно. Редко требуется ускорение. Если быть максимально точным – никогда.

Появившийся из ниоткуда Голышев теперь выглядит на свой возраст, лет на восемьдесят. Почти полностью лысый, лишь по краю лысины узкая полоска длинных седых волос. Лицо испещрено глубокими морщинами. И одет он как-то по-стариковски – джинсы, светло-бежевый плащ, свитерок в ромбики, белые кроссовки. Как будто внук отдал не модную уже в этом сезоне одежду любимому деду. На руках старика-шамана лежит крупный полосатый кот.

– Привет ещё раз, Ром, – улыбается Голышев, демонстрируя безупречно ровные зубы, и добавляет, приподнимая кота: – Это Тимофей, мой компаньон. Симпатичный сон. Прошлые годы мне напоминает.

– Мне тоже, – делюсь я.

– Шутник, – смеётся старик.

Я развожу руками – дескать, ну, шучу как могу.

– Так что же ты мне сказать хотел, Ром? Зачем я тебе понадобился?

Я рассказываю Голышеву вкратце про наши с Зотовым исследования и про его просьбу.

– А что конкретно-то ему нужно знать, не передал твой товарищ?

– Да вот конкретно ничего не сказал. Встреться, поговори.

Я осознаю, насколько странно это выглядит: я приехал чёрт знает откуда, узнал опять же непонятно откуда о визите Голышева в Лайский Док, встретился с ним, сбросив хвост легионеров, а теперь заявляю, что конкретных вопросов к нашей встрече как-то не подготовил.

– Знаете, – говорю, – мне же и самому очень интересно всё это. Как я понимаю, вы действительно в сновидениях здорово разбираетесь.

– Кое-что знаю. Но не так, как ты. У нас не так всё научно.

– Шаманы ведь записей не делают?

– Не делают, верно. Всё из уст в уста. Старшие младших обучают, опыт передают.

– И что же вы умеете?

– Ты уж извини, Роман, подробностей о своём ремесле я тебе не скажу, мы таким не делимся. А что умеем-то... Можем видеть во сне сущность человека. Болезнь узнаём скрытую. Проще говоря, можем во сне видеть то, что в нашем мире не увидеть.

– А я слышал, что вы и будущее можете предсказывать.

– О, тут всё не так-то просто. На день вперёд или на несколько, даже на месяц – это да. Знаешь, я ведь тоже, как ты, как Ярослав твой, интересовался, людей умных спрашивал. Мне человек один сказал так, что во сне мы продолжаем думать, связывать ниточки, по полочкам всё раскладывать. И то, что наяву мы сложить в единую картину не можем, во сне у нас складывается. То есть предсказать, что будет через неделю, – это не чудо, не ворожба никакая. Чистая аналитика. Как компьютер оставили себе работать, лишние процессы на нём завершили, и он все ресурсы направил на решение одной задачи. Наш мозг, значит, все эти ниточки за кончики берёт и связывает в общую картину. Как у детективов, знаешь, такие бывают в кино доски с к расными нитками, с кнопками, с фотографиями всякими.

– Это я понимаю, Александр Прохорович.

– Вот. Мозг картину создал, дал ответы, показал путь. А мы смотрим. Сейчас, наверно, каждый может. Только сонник включай или «ириску». Но раньше только шаман мог запомнить сон и истолковать. Потому что мы глубже заходили – туда, куда другие не могли попасть или попадали, но не способны были вспомнить. Этого я уж не знаю.

Но в этом и впрямь ничего необычного нет. Мы видим то, что наш же мозг нам показывает. Это малые сны. Но есть ещё и Большой сон. Это совсем другое. У каждого шамана он свой. Бывало очень редко, когда Большой сон видели двое, а иногда даже несколько шаманов, но было такое в последний раз в давние времена. Большой сон – это главный сон шамана. Кто-то видит Сон много раз на протяжении всей жизни. А другой – один раз в детстве увидит, но запомнит его на всю жизнь, и через всю жизнь это воспоминание проходит.

– Он показывает будущее?

– Не всегда это можно понять. Бывало, что показывает человеку прошлое, но настаёт момент, и становится ясно, что то прошлое ему явилось, чтобы подсказать, как нужно действовать сейчас. Аналогии провести то бишь. Но чаще да, будущее. Иногда прямо, а иногда так, что не поймёшь, будущее это или настоящее, а то и вовсе прошлое. Смешалось всё. А бывает, что нет никакого времени. Есть действие, события, но когда они произойдут – загадка, на решение которой тебе жизнь и отмерена.

– А ваш Большой сон?

– Вот мой из таких как раз. Вижу его время от времени, в определённые, скажем так, моменты. Он меняется с каждым разом, но незначительно. Мой Большой сон – поединок. Много ошибок я совершил, пока не понял всю его суть.

– А вы уверены, что сейчас поняли всё?

– Да, Ром, уверен. Мне восемьдесят. Не может такого быть, чтобы шаман за всю жизнь сон свой не разгадал. Не бывало такого никогда. Раньше я не понимал, что поединок мой будет во сне, упрямо пытался встретиться с противником. И не мог. А потом оказалось, что и противник не тот был.

– И какой же – тот?

– Знаешь, Ром, я сейчас тебе не скажу этого. Может, и ерунда это, но не знаю пока, стоит ли. Пока просто буду говорить – противник. Враг. В общем, в конце концов я понял всё: с кем должен биться и как. И что один из нас не проснётся. Но враг мой трусом оказался. Создал себе отряд телохранителей, которые во сне его защищают. И я бессилен один не то что сразиться, а даже подобраться к нему.

– Это вы-то? Вы зашли в мой сон и даже слегка его изменили, я заметил – рабочие в курилку долго не идут. Вы сильный сновидец.

– К сожалению, ты ошибаешься, Ром. Это не я. Это всё Тимофей. Моя сила сновидческая намного слабее.

Я удивлённо взираю на Тимофея. Тот перестаёт принимать типичную кошачью позу и садится на коленях у Голышева на пятую точку, закинув ногу на ногу, точно мужик на завалинке в иллюстрациях к детским книгам. Картина маслом. Разве что примуса в лапах не хватает.

– Добрый день, Роман Игоревич, – мурлычет Тимофей, – простите за маскарад, но обстоятельства вынуждают сохранять инкогнито.

И разводит руками. Ну то есть лапами. Разводит.

– Ясно, – говорю, – то есть это вы главный ксеновиатор.

– В нашем дуэте определённо так, Роман Игоревич, – соглашается Тимофей. – Александр Прохорович – человек большой, ему сложно пролазить в узкие отверстия. А нам, котам, это от природы дано.

– Тимофей, – обращаюсь я к нему уже серьёзно, – мы с Александром Прохоровичем в своём обличье сидим перед вами. Почему бы и вам свой настоящий облик не принять?

Кот широко улыбается, отталкивается от коленей Голышева и взмывает в воздух.

– Я думаю, что это преждевременно, Роман Игоревич. Со временем вы всё узнаете. Очень на это надеюсь. А сейчас я, пожалуй, удаляюсь.

И кот – честно говоря, ожидаемо – начинает растворяться в воздухе, оставляя там висеть лишь свою улыбку. В голове мелькает мысль, что этот выпендрёж ведь мне знаком!

– Ярослав Николаевич?

Кот останавливает растворение и даже откатывает его немного назад, возвращая улыбке голову.

– О, нет, Роман Игоревич, я не Зотов. Знаю, кто это такой, да и кто же не знает из тех, кто сновидениями интересуется. Но я не он. Я – Тимофей. За сим откланиваюсь.

И исчезает окончательно. Впрочем, теряется-то лишь моя связь с ним. Сам же Тимофей вполне может следить за нами из онейровакуума. Да и из сновидения тоже, но тут всё же моя вотчина. Интересно, мог бы я с него сбить кошачье обличье? Совсем не факт. Силён Тимофей – в моём сне замаскировался так, что я его не разглядел. А я ведь даже легионеров узнавал.

– Во-о-от, – тянет Голышев, – я так не могу. Даже облик свой сменить не получается. Да мне и не нужно, это я так.

Что ж, надо отвлечься от Тимофея и вернуться к шаману.

– Так что же ваш Большой сон, в нём вы можете «открыться»?

– Не знаю. Я его по заказу вызвать не могу. Но я в эндогнозисе моего Большого сна смысла не вижу, Ром. Мне же из него нужно информацию черпать, разгадывать его, а не бродить по нему, не изучать.

– Возможно, вы могли бы в нём обнаружить что-то новое, чего раньше не видели.

– Может, и так. Но я его уже почти три года как не видел. Когда увижу – не знаю. Да и увижу ли ещё вообще. Так что и говорить тут, наверно, не о чем.

– Понятно. А вы уверены, что Большой сон действительно всегда сбывается?

– А разве я так сказал? Может и не сбыться, но нужно сделать всё, чтобы он сбылся. Для этого шаман в мир и приходит. В том числе. А может, даже и в первую очередь.

Я задумался о том, что бы ещё спросить у старика, но он снова заговорил:

– Пора прощаться, Рома. Будят тебя.

Теперь я заметил это и сам. Глубоко заснул благодаря «ириске».

– До свидания, Александр Прохоро...

Я просыпаюсь.

– ...вич.

21

– Подъезжаем к базе. – Из машины уже виднелись освещённые окна в зданиях на Окуловской Кошке, и Игорь, улыбаясь, тормошил Гончаренко. – Через пару минут будем на месте. Никак разбудить вас не могу.

– А, сморило меня. Всё-таки здоровый естественный сон – вещь незаменимая. Тот, кто отказывается от него в пользу искусственного, делает большую ошибку.

– Серьёзно? Я-то думал, что уж на «Фабрике» точно все только на синтетике сидят.

– По первому времени – конечно. Льготный доступ ко всему магазину, к бета-версиям, всякое такое. Но через месяц-другой приходит перенасыщение. И тут ты или подсаживаешься, ищешь всё более захватывающие сновидения, или хочешь разгрузить мозги.

– И ты, значит, по второму пути пошёл?

– Я – по третьему: стал делать сны сам.

Игорь рассмеялся и затем спросил:

– И себе тоже?

– Могу и себе. Но я предпочитаю естественные сны. Понимаешь, синтетики и на работе хватает.

– Ясно. Мы приехали почти.

Автомобиль подъехал к шлагбауму и остановился. В будке охранника горел свет, и было прекрасно видно, что охранник спит, привалившись к стене. Игорь посигналил. Охранник вздрогнул во сне, но не проснулся. Игорь посигналил ещё, с тем же результатом. Дальнейшие события стали для Романа и Игоря полнейшей неожиданностью.

С двух сторон автомобиля из темноты возникли вооружённые люди в балаклавах, направив в окна свет ярких фонариков и стволы коротких пистолетов-пулемётов вроде «Узи» из старых фильмов. Пока одни держали ошарашенных Романа и Игоря на прицеле, другие открыли двери машины и выволокли их наружу. Оба предпочли молчать, поняв, что в этой ситуации любопытство ни к чему хорошему не приведёт, как и излишнее геройство. Они покорно опустились на колени в снег и подняли руки, которые им тут же опустили и зафиксировали магнитными наручниками на запястьях.

– Барон, эти двое вернулись, захвачены чисто, – спокойным голосом сказал один из захватчиков как будто в никуда.

Видимо получив указания через наушник, он распорядился отвести обоих в главный корпус. По пути Гончаренко и Елисеев увидели много вооружённых людей в белых маскхалатах и балаклавах, а ещё несколько десятков снегоходов северной защитной окраски и большой вездеход с прицепом-санями. Охранник на входе был на посту, но тоже спал, как и тот, что в будке.

На втором этаже их разделили. Очевидно, те, кто напал на базу «Легиона», взяли её под контроль. Но, что отметил Гончаренко, нигде не было видно следов борьбы. Он заметил спавших в кабинетах людей, некоторых туда наверняка принесли после нападения, поскольку они лежали и на столах, и на полу. Они точно были живы: иногда ворочались, шевелили губами, двигали глазами под закрытыми веками. «Они все в фазе быстрого сна», – отметил Роман.

Конвой доставил Гончаренко в кабинет полковника Лихолетова, где, кроме нескольких захватчиков, на диванчике для гостей сидели сам начальник филиала и его заместитель по научной работе Иван Рубашкин, оба с магнитными наручниками на руках.

– Этот неизвестно, кто такой, в штате «Легиона» нет его, – отрапортовал один из конвоиров мужчине в бело-голубом камуфляже. То был высокий широкоплечий брюнет с короткой бородкой с проседью. На вид лет пятьдесят. Эдакий Че Гевара на пенсии. Впрочем, этот-то как раз на покой явно не собирался. Как предполагал Роман, это и был тот самый Барон, к которому обращался один из налётчиков по рации.

– Кто это такой? – обратился предполагаемый Барон к Лихолетову.

– Архитектор с центральной «Фабрики», – ответил тот, – к СБС отношения не имеет, к разработкам тоже. Просто консультант. Отпустили бы вы его.

– Разберёмся. Пусть пока тут посидит.

Романа посадили на свободный стул и как будто забыли о нём.

В процессе беседы Гончаренко понял, что это действительно Барон. Лихолетов называл его Бардиным, так что позывной, похоже, как это часто бывает, произошёл от фамилии. Как выяснилось, за нападением на базу «Легиона» стояла ЭРА. В общем-то, вся суть беседы, если слить воду, заключалась в требовании Барона открыть сейф и отказе Лихолетова это сделать. То, что плодотворного сотрудничества у них не выйдет, понятно стало с первых минут.

Пока начальники беседовали, за дверью сверху вниз явно таскали что-то тяжёлое, шум раздавался и с третьего этажа. «Видимо, конфисковывают оборудование», – решил Гончаренко. Его догадку подтверждали лица Лихолетова и Рубашкина, которые при каждом громком стуке мрачнели всё больше.

В конце концов Барон махнул рукой, одновременно обозначая бессмысленность разговора и подавая сигнал своему товарищу с болгаркой.

– Да, и командиров этих увести.

Лихолетов и Рубашкин вышли, сопровождаемые конвоем. В кабинете остались лишь Барон, Гончаренко и эрец с болгаркой. Последний шустро подключил инструмент к ближайшей розетке, и через пару мгновений скрежет разрезаемого металла присоединился к похожему вою на третьем этаже.

– Готово, – выдохнул боец минут через десять, когда стальная дверца гулко свалилась на пол.

Барон что-то буркнул в рацию. Если бы Роман считал, что на сегодняшний день судьба исчерпала все сюрпризы, то оказался бы не прав. Потому что в дверь навстречу покидавшему кабинет эрцу с болгаркой вошёл не кто иной, как дядя Женя Вишневецкий собственной персоной.

– Привет, Ром!

Этим обыденным приветствием, словно возле родной кофейни у дома, Вишневецкий ошарашил Романа ещё больше.

– Здравствуйте, Евгений Маркович, – медленно выговорил он, вставая со стула. – Какими судьбами?

Вишневецкий протянул было руку для приветствия, но заметил наручники на запястьях Романа. Не скрывая неприятного удивления, он кивнул Барону, и тот, подойдя, снял их своим магнитным ключом, после чего, буркнув: «Оставлю вас», подошёл к варварским образом вскрытому сейфу, бегло осмотрел содержимое, кивнул Вишневецкому и вышел.

– Судьба, мой друг, в наших руках, – многозначительно произнёс Вишневецкий.

– Это вы тут главный? Вы ими руководите?

– Ой, что ты, Ром, что ты! Руководит операцией Леонид Тарасович, господин Барон. А я – самая мелкая сошка на свете.

– Евгений Маркович, в такие совпадения я не верю.

– Конечно, какие уж тут совпадения. Я сюда сам напросился, когда ты сказал, что тебя в Архангельск направляют.

– Но я же не говорил куда. А про архангельский филиал мало кому известно.

– А куда же ещё? Я факты сопоставил, а потом ребят попросил проверить, подтвердить окончательно.

– Ребят?

– Ребят, да. Из ЭРА. Я, вообще-то, не самая мелкая сошка, если честно. Довольно-таки даже крупная. Иначе про операцию Барона я бы не знал, разумеется. Но это больше на личных связях, чем по должности. Так-то я в муниципальном масштабе работаю в основном.

– И при этом все вокруг знают, что вы оппозиционер.

– А как же ещё лучше замаскироваться оппозиционеру, как не под маской оппозиционера, а, Ром? Если какое подозрение – так это ж Вишневецкий, он безобидный. Я же знаю, что обо мне говорят, ребята докладывают.

– Опять ребята, – усмехнулся Гончаренко.

– Эти ребята, которые из органов. Сочувствующие. Так вот, Ром, как я узнал, что ты сюда едешь и что с нашими пересечёшься, так и подумал, что это верный шанс хорошего человека и специалиста, тебя то есть, на нашу сторону переманить.

– То есть совпадение всё-таки.

– Не без этого, мой друг. Не без этого.

– А с чего вы взяли, что я к вам присоединюсь? Разве я когда-то вам говорил, что ЭРА симпатизирую? Вы мне про себя раньше-то не рассказывали.

– Так ты же не спрашивал. Если бы спросил: «А не террорист ли ты, часом, дядь Жень?», я бы, может, и ответил. – В глазах Вишневецкого заиграли смешинки. – Но если серьёзно, то я о присоединении не прошу, лишь о временном сотрудничестве. Хотя ты уже попал в орбиту СБС, а может, даже ГСБ, и, скорее всего, со временем тебе придётся сделать выбор – они или ЭРА. То, что ты нам подходишь, мне давно понятно из общения с тобой. Ты с совестью в ладах.

– С совестью? – Гончаренко был несколько обескуражен. – Но ваши методы, дядь Жень... Это вы-то мне про совесть будете говорить? Сколько жертв от ваших акций? Вы ведь демократ, я прав?

Вишневецкий кивнул.

– Но ведь у вас и Епифанцев полоумный, и Габай, который ещё до ЭРА теракты устраивал. Вы хотите, чтобы я и им помогал?

– Да.

Вишневецкий сделал паузу, глядя в глаза Роману, не находящему, что ответить на столь неаргументированное заявление, и продолжил:

– Я, Ром, и сам не в восторге от методов, и от союзников тоже. Но такова необходимость. Это позволяет нам выживать и быть эффективными. Но мы, как можем, избегаем жертв. В сегодняшней операции никто не погиб. У нас хватило бы сил и на прямой штурм по старинке, но мы выбрали задержку пробуждения. Мы замкнули во сне персонал и охрану. Это менее надёжно и не так эффективно, но зато бескровно. И тоже далось нелёгкими переговорами, где основным аргументом был имидж организации, а вовсе не гуманизм. Я понимаю естественное желание порядочного человека – держаться подальше от политики в любом её проявлении. Но именно поэтому я здесь, с тобой. Пока ребята пакуют оборудование, у тебя есть время ознакомиться с содержимым сейфа. Я-то знаю, что мы там найдём. Сейф вскрыт для тебя. Давай подойдём поближе.

В сейфе Роман обнаружил десяток папок и пару десятков отдельных документов, а также початую бутылку коньяка. Вишневецкий указал на две тонкие чёрные папки с надписями на корешках «Проект “Правь”» и «Проект “Китеж”», которые лежали на отделённой перегородкой верхней полке. На обеих красовались голографические наклейки с надписью: «Совершенно секретно».

– О, даже две! – искренне (или похоже на то) удивляясь, произнёс Вишневецкий. – Бери верхнюю, а я нижнюю, потом поменяемся. Там у них в начале делается документ «Краткое изложение», прочитай его. Этого хватит, чтобы понять, с чем мы боремся.

Проект «Правь»

Краткое изложение

Методы осуществления проекта

Ожидаемые итоги проекта «Правь»

СТРОГО ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ! КОПИРОВАНИЕ И ВЫНОС ЗА ПРЕДЕЛЫ РАБОЧЕГО ПОМЕЩЕНИЯ ЗАПРЕЩЕНЫ!

* * *

– Они это серьёзно? – Роман опустил папку и воззрился на Вишневецкого. – С чего это Госсовет согласится на план Совета директоров?

– Рома, они уже давно согласны. Почему они согласятся? Потому что «Фабрика» может дать им любой сон. Любой, какой они захотят. Но это полдела. Они ведь могут и не дать, понимаешь? Члены Госсовета давно в кармане у верхушки «Фабрики».

– Сон как наркотик? Допустим. Это возможно.

– Директора предлагают Госсовету вечное правление. Думаешь, легко перед этим устоять?

– Я не знаю, дядь Жень, не пробовал. Но зачем это директорам?

Вишневецкий смотрел на Романа с недоумением.

– Только для ресурсов. Править, разумеется, станут члены Совета директоров – Маслов и компания.

– И думаете, это реально?

– Что именно? Сам проект или задумка?

– То, что такой проект можно реализовать. Существовать во сне, допустим, возможно. Но те-ло стареет и болеет во время сна так же, как и не во сне. И вообще люди во сне умирают.

– А про летаргический сон подумал? Если они нашли способ погружать тело в летаргию, это ведь решает проблему, не так ли? В этом случае жизненные процессы замедляются гораздо сильнее. Впрочем, уже не «если». Их учёным в одном из филиалов это удалось – погрузить в летаргию тело, оставив работать мозг, хоть и в сильно замедленном состоянии.

– Вот как... А все говорят, что науки у нас нет.

– Если все усилия бросить на одно направление, кое-чего добиться можно. А работа в этом направлении идёт по крайней мере шесть лет, насколько мне известно.

– Допустим. Но ведь во сне они уязвимы. И полностью зависят от персонала.

– Я думаю, ты прав. Защитные механизмы должны быть, конечно. Со временем, уверен, произойдёт тихий переворот, и этих анабиозников отключат. Но это ничего не меняет. Просто власть перейдёт к персоналу объекта, или кто там будет всё это контролировать. Абсолютная власть будет у жрецов, пока фараоны будут наблюдать за нами из пирамид.

– А что за проект 3319? Он вводится при плохом раскладе.

– Это вот что, – ответил Вишневецкий и протянул Роману вторую папку. – Проект «Правь» – это ещё цветочки.

Проект «Китеж» (3319)

Краткое изложение

Пояснение к названию: Китеж – город, находившийся на берегах озера Светлояр в Нижегородской области. Когда хан Батый решил захватить его и монголы атаковали город, из-под земли хлынула вода и затопила город и захватчиков. Уцелевшие видели, что город погрузился в озеро. Существует он и по сей день, но только те, кто чист сердцем и душой, могут найти путь в него.

Суть проекта: перемещение сознания первых лиц государства, членов Совета директоров «Фабрики снов», необходимого персонала, а также оговорённого количества населения в искусственно созданное сновидение. Одновременно с этим обеспечивается внутренняя и внешняя безопасность для материальных тел перемещаемых лиц на объекте «Китеж». Проект полностью автономен, после его активации контакты участников с реальным миром прекращаются.

Подробнее в разделе «Общие положения».

Перемещаемые лица

Категория 1. Высшее руководство государства, члены Совета директоров «Фабрики снов», а также их семьи.

Категория 2. Работники организаций, осуществляющих функционирование государства, а также их семьи. Перечень организаций на стр. 13.

Категория 3. В проект для нахождения в сновидении интегрируется население города под условным названием Китеж (в данном документе реальных сведений о данном городе не содержится).

Методы осуществления проекта

1. Перемещаемые лица погружаются в глубокий сон, замедляющий все жизненные показатели, кроме мозговой деятельности.

2. Достигается удлинение фазы сна, позволяющей совершать осознанную деятельность.

3. Достигается осознанность мыслительной деятельности во время сна (эндогнозис).

4. Обеспечивается автономное существование объекта «Китеж».

5. Выполнение пунктов 1–4 возлагается на персонал проекта 3319.

6. Сохранение местоположения объекта «Китеж» обеспечивает Государственная служба безопасности (ГСБ).

Ожидаемые итоги проекта 3319

Проект 3319 полностью автономен и не нуждается во внешнем воздействии. Покидание участниками проекта объекта «Китеж» не предусмотрено.

СТРОГО ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ! КОПИРОВАНИЕ И ВЫНОС ЗА ПРЕДЕЛЫ РАБОЧЕГО ПОМЕЩЕНИЯ ЗАПРЕЩЕНЫ!

* * *

– Да ну, дядь Жень, это же сказки. Китеж-град, детский сад какой-то...

Гончаренко опустил папку и стоял с ней совершенно обескураженный.

– Я не спорю, – спокойно ответил Вишневецкий, – мистику они любят. Всё у них на славянском фольклоре держится. Но если отбросить эту визионерскую шелуху – ты понимаешь, что это значит?

– Что они, когда запахнет жареным, запрутся в каком-то автономном бункере и там ещё лет двести пролежат в летаргии. И, как я понял, безвозвратно.

– И бог бы с ними, но они же ещё сколько-то людей с собой заберут, которые к подобной участи не готовятся.

– А вы думаете, это реально? В смысле, это вообще осуществимо?

– Да я-то откуда знаю? Если тебе просто мнение моё интересно, то думаю, что чисто технически это достижимо. Вроде если человека во сне замкнуть, то он в летаргию впадёт. Но в снах-то ты лучше меня разбираешься. Точнее, ты разбираешься, а я нет. Поэтому ссылаюсь на экспертные мнения. Бункер они, что ли, не построят? Уж что-что, а бункеры у нас строить умеют. Но я так думаю, реализовать ни один из этих проектов не позволит человеческий фактор. Посуди сам: зачем ГСБ и СБС следить за сонными старцами и обеспечивать их власть? Они могут всех просто отключить. Или будут править от их имени. А когда придёт время вводить «Китеж», сдадут их в обмен на помилование. «Китеж»... Зачем им добровольно становиться преступниками? Усыпят верхушку – и до свидания. Проект-то безвозвратный. Усыпят и закроют в бункере. Не по доброте душевной, а для собственной же безопасности.

– Тогда почему вы так этим обеспокоены?

– Ох, Рома! Во-первых, это же, как я тебе и сказал, только моё оценочное суждение. А во-вторых, так ли важно, заработают у них проекты или нет? Важно то, что нами фактически управляют люди, которые эти проекты придумали и готовы их реализовать!

– Страной управляют не из «Фабрики снов».

– Фактически, Рома, фак-ти-чес-ки! Если влияние Совета директоров «Фабрики» на Госсовет, который правит страной, беспредельное, то кто же правит страной?

– Да, тут вы правы, Евгений Маркович, – чуть подумав, произнёс Роман.

– Вот мы и хотим, чтобы они нами не управляли. После объединения крупных сил в альянс мы все разногласия оставили на потом и сосредоточились на одной цели. Возможно, у тебя остались ещё вопросы?

– Вы сказали, что директора мистикой увлекаются. Но ведь вы сами, в смысле ЭРА, сотрудничаете с Голышевым. Вы хотите ему помочь в его битве?

– Ой, да что ты, Ром! Никто его серьёзно не воспринимает. Как раз играем на том, что Маслов и остальные наши старцы к преклонному возрасту взялись верить во всё такое, волшебное-сокровенное. А тут Голышев, великий шаман... Ребята заволнуются, начнут ошибки совершать. А он заодно на себя внимание отвлечёт.

– Как у вас непросто, – саркастически заметил Гончаренко. Ему стало слегка обидно за старика шамана.

– Лёгкости никто не обещает, – развёл руками дядя Женя. – Так ты с нами?

– А что именно вы собираетесь сделать?

– В зависимости от ситуации: либо записать и распространить их переговорные сновидения, либо заставить признаться на камеру. Возможно, найти документацию, сообщников. Если технически, нам нужно пробиться в их защищённые служебные сновидения.

В кабинет вошёл Барон. Он пристально осмотрел кабинет, подмечая изменения, появившиеся после его ухода, в том числе папки в руках Вишневецкого и Гончаренко.

– Десять минут ещё – и сваливаем, – кратко описал он тактическую обстановку.

– Хорошо, – ответил дядя Женя.

Барон вышел. Вишневецкий сел на диван и отвернулся от Романа, давая понять, что больше не хочет влиять на его ответ.

Оставшись наедине с собой, Гончаренко решил задействовать, как он всегда делал в подобных случаях, воображаемые весы. А ещё подумал, что хорошо бы в сновидении сделать такие весы, на которые можно было бы буквально складывать плюсы и минусы при принятии решений. И даже твёрдо решил создать их в своём «Чугунном заводе».

Пожалуй, пару лет назад выбор был бы куда как проще – тогда он работал в школе, а не в корпорации с самыми большими зарплатами в их бедной стране, и обязанностями его был отнюдь не сон на работе. Но почему, с каких пор, собственно, это вообще влияет на его выбор? Решение должно зависеть от важности и правильности цели, а не от материального положения и места работы выбирающего. Очевидно же.

Вспомнив о школе, Гончаренко машинально достал смартфон. Связи не было – видимо, люди Барона об этом позаботились и использовали глушилки. Он нашёл в галерее фото рисунка своей ученицы, который «завернули» на всех конкурсах. И непроизвольно взглянул на себя её глазами. Ему сейчас очень захотелось, чтобы Зоя Липская из 5 «Б» не разочаровалась в нём. Глупо, конечно. Нет уже давно в его жизни никакой Зои, никакого Елисея Асеева, никакого Вани Головачёва. А есть мама, Адолат и другие ребята, Винт, работа, исследования.

Ну что же, пора начинать. Во сне это сделать сейчас не получится, но хоть так, по старинке. Итак, минусы. Опасно. Если вскроется связь с ЭРА, с работы вылетишь с волчьим билетом как минимум. А учитывая, что он сновидец, то минимумом это не обойдётся, толкать его в объятья противника не станут. Тюрьма. Потом бедность. А бедность в нашей стране – это приговор. Воображаемые весы припечатали к земле чашу под тяжестью минусов, но Роман всё же стал класть на другую чашу призрачные плюсы. Если у ЭРА всё получится, то «Фабрикой снов» будут управлять другие люди. Возможно, разбирающиеся в сновидениях. Если повезёт, даже честные. Но как минимум те люди, которые одобрили эти отвратные проекты из вскрытого сейфа Лихолетова, перестанут определять политику в области сновидений, а возможно, и судьбу страны. Весы глухо ухнули, но сохранили положение. Ему не будет стыдно. Он поможет не самой доброй организации сделать доброе дело. Он станет частью перемен, а не группой поддержки престарелых мечтателей. Достоинство легло на весы, но из-за своей эфемерности, как и совесть, поколебать их не смогло.

Однако Роман чувствовал, что в его конструкции есть изъян. Какой же? Ну конечно, он же неверно определил вес объектов! Прошло лишь около года, а для него зарплата и соцпакет перевесили моральные ориентиры. Во сне с весами было бы проще, там не нужно прислушиваться к себе. А сейчас Гончаренко именно что слушал себя, и чем дольше, тем весомее становилась чаша плюсов. Наконец чаша минусов оторвалась от земли, но не поднялась высоко. Весы застыли в равновесии.

Роман нащупал в кармане ясеневое семечко. Да уж, выбор ему предстоял явно посложнее того, чем заполнить «слот для артефакта». Он в который раз посмотрел на экран смартфона и в пару кликов поставил рисунок бывшей ученицы на заставку. Затем поднял с пола стальной винтик, появившийся в кабинете в результате неразберихи, и положил в карман. Крылатка ясеня завертелась в воздухе и, приземлившись на чашу воображаемых весов, привела те в движение.

Когда Барон открыл дверь, обозначая тем самым, что время истекло, Гончаренко стоял рядом с Вишневецким и чуть волнуясь, но уверенно говорил тому:

– Да, дядь Жень, можете на меня рассчитывать.

1

Хвойный лес нравится мне намного больше, чем лиственный. Лиственный лес зарастает травой, кустами. Там трудно пройти где-то, кроме тропы. А если малинник, то это вообще непроходимо. Хвойный – другое дело. Внизу чисто, обычно просто иголки насыпаны, редкая трава, там, где влажно, – мох и лишайники. Можно было бы босиком ходить, но по шишкам больно, а их здесь много.

А ещё хвойный лес светлый. Я задираю голову и наблюдаю фигуры в виде амёб, образованные просветами между кронами сосен. Поют невидимые мне птицы. Неподалёку стучит дятел, пробивая путь в гнилом стволе к жирной личинке короеда.

Я вроде вышел утром, но сейчас явно наблюдаю наступление сумерек. Зачем я вообще сюда пришёл? И куда идти теперь? Очевидно, что совсем скоро станет темно. Хуже всего то, что на небе начинают кучковаться предгрозовые облака. Ещё мгновение – и оно уже затянуто тучами, закрывающими от взора яркий оранжево-фиолетовый закат.

Вот по части защиты от дождя лиственный лес, особенно крупнолистный, с дубами или липами, хвойному сто очков вперёд даст. Точнее, соснам. В ельнике получше от дождя прятаться. Первая капля упала мне на нос. Надо скорее найти укрытие.

Вдали, очень вовремя, вижу избушку лесника. Внутренний голос начинает твердить: «Не ходи» – но ноги уже несут меня туда, потому что... потому что нет рациональных причин не идти в избушку, когда того и гляди разразится гроза. Я ускоряю шаг и добираюсь до крыльца, чтобы найти спасение от скорой грозы и наступающей темноты. Ясно слышен шум леса, под ногами шелестят листья, прохладный ветерок, скользя по лицу, добавляет в общий гул тихое гудение. Но при этом совершенно непонятным образом под всеми этими звуками отчётливо слышна давящая тишина.

Барабаню в дверь. Потом, как будто вспоминая, как принято стучать в частные дома, спускаюсь с крыльца и осторожно стучу в ближайшее окошко. Дверь довольно быстро открывается, и на пороге возникает сам лесник. Не сказочный, не фольклорный – простой работник лесного хозяйства. Предлагает войти. В это время сверкает молния, освещая сени в проёме двери.

Что-то не то там, в комнате. Вроде бы ничего странного не вижу, но... но чувство такое, будто что-то вижу, но не понимаю, что именно. Через две секунды долетает гром, значит, гроза уже совсем близко.

Следующая молния освещает лицо моего собеседника, и у меня усиливается прежнее ощущение – будто я что-то упускаю.

А лесник улыбается, приглашает в жилище, обещает чай с чабрецом и шиповником. Машет рукой, как бы говоря: «Следуй за мной» – и заходит в дом. Может, зря я заморачиваюсь? Нормальный мужик, похоже. Поднимаюсь обратно на крыльцо.

Откуда у меня в руках ручка? Удивительно, не помню, чтобы я её доставал. Опять сверкает молния. Капли падают всё чаще, хотя дождём это назвать пока нельзя. Протягиваю руку, чтобы взяться за перила, и вижу на предплечье надпись: «Я забываю, когда оборачиваюсь». Моей ручкой. Что я забываю?

Спускаюсь на одну ступеньку, оборачиваюсь. Совсем темно, а в лесу как будто бурление, такой эффект придаёт ему сильный ветер и близкая гроза. Снова иду в избушку. Протягиваю правую руку, чтобы взяться за перила, и вижу на предплечье надпись: «Я забываю, когда оборачиваюсь». Моей ручкой. Что я забываю?

Снова появляется хозяин, интересуется, скоро ли я войду, а то дверь бы неплохо закрыть. Говорю ему, что побуду немного на крыльце. У лесника на лице проскакивает удивление. «Хорошо», – говорит он и снова исчезает. Я поднимаюсь, останавливаюсь у двери. Смотрю на левую руку и пытаюсь понять, когда я написал это: «Не оборачивайся». Хочу обернуться и... Оборачиваюсь? Или нет? Сам не понимаю. Смотрю на надписи на руках, на правой всё так же: «Я забываю, когда оборачиваюсь» – а на левой к «Не оборачивайся» добавилась надпись крупными буквами: «БЕГИ».

Я сглатываю и бросаюсь бежать. Но чувствую спиной, что расстояние между мной и избой не увеличивается. Как будто держит меня что-то. Но ведь ничего же не держит! Это только мысли дурацкие... Очень хочется обернуться. Не может быть, чтобы я не отдалялся от избы. Так не бывает. Я же бегу, пусть и медленнее, чем хочется. Обернуться бы. От чего я бегу? Почему мне страшно? Капли уже не падают с неба, а я мокрый насквозь. Я бегу всё быстрее, но чувствую холодеющим затылком, что то, от чего я бегу, всё ближе. Совсем близко. А сейчас уже настолько близко, что я чувствую колебание воздуха, такое, как будто кто-то у меня за спиной.

А я уже не бегу. Я сначала перешёл на шаг, а сейчас не могу даже идти. И пошевелиться уже не способен. Я же почти на опушке, я вижу людей там, где не так темно, как вокруг меня. Там между стволами играет солнце, но я не могу туда попасть. Ещё бы совсем немного – и я там... но я полностью недвижим. Крикнуть им! Я понял: то, что за моей спиной, не может допустить, чтобы его увидели те, с опушки. Я открываю рот, но не раздаётся ни звука. Я набираю в лёгкие воздуха и пытаюсь крикнуть как можно сильнее, но из моего рта выходит лишь слабый хрип. Они не слышат. А то, что за спиной, совсем близко. Последняя попытка. Так громко, как только смогу. Вкладывая все оставшиеся силы.

– Помогите!

Я просыпаюсь.

2

По лицам коллег Гончаренко понял, что кричал во сне по-настоящему. Проверка с заблокированным эндогнозисом пройдена: в подобном сне Роман, уже опытный сновидец, смог бы понять, что спит, и попытаться что-то изменить в сновидении, но эту возможность блокировал сам сон. Андрей Геннадьевич Щуко улыбнулся и кивнул. Одобрительно показал большой палец Антон. Основная работа над сном с сюрпризом «Лесная прогулка» окончена, и теперь его отправят на тестирование. По сути, получился сон-шутка, но с научной точки зрения он весьма ценен.

Жизнь Романа потихоньку обретала черты нормальности, в отличие от первых двух месяцев после его командировки, которые прошли в задушевных разговорах с майором Терентьевым и его коллегами. Налёт ЭРА на архангельскую базу «Легиона» стал самой громкой и обсуждаемой темой последнего времени. И Гончаренко, поневоле оказавшемуся в эпицентре событий, пришлось провести немало часов на допросах, беседах и профессиональных консультациях с представителями нескольких служб.

По счастью, Вишневецкий и Бардин обеспечили ему внятное алиби, не противоречившее тому, что наблюдали начальник филиала и его заместитель. К слову, те были захвачены нападавшими и отпущены благодаря проведённому обмену, подробности которого Роману были неизвестны. Также отвело подозрения от Гончаренко то, что его рассказ совпал с показаниями Игоря. В общем, сейчас Роман был чист перед законом. Да и картина в итоге вырисовывалась довольно ясная: сон охраны на посту обеспечила медсестра, выдавшая охранникам «витаминки» перед штурмом и ушедшая вместе с боевиками ЭРА. Остальной персонал спал и так, поскольку время работы ещё не наступило, а те, кто бодрствовали, не смогли оказать сопротивления нападавшим. В общем, непривычно дерзкий налёт мог бы считаться технически обычным, если бы не участие сильных сновидцев, «заперших» персонал филиала во сне, не давая проснуться. Сначала в новостях проскочила было информация о том, что двое охранников были убиты, но тему быстро свернули.

Гончаренко уже не опасался контактировать с Вишневецким, по-прежнему составлявшим ему компанию в прогулках с Винтом. От дяди Жени он узнал, что в СБС действительно подумывали застрелить охранников и свалить это на ЭРА, но потом испугались возможных утечек, и не зря. Впрочем, Роман к информации от Вишневецкого, полученной им от очередных «ребят», относился не то чтобы с подозрением, но критически – всё же заинтересованная сторона.

Единственным большим огорчением от всей этой истории стало задержание Зотова Службой безопасности сновидений. Не нашими прикомандированными из «Легиона», а городским отделом. Майор Терентьев никаких подробностей сообщить Роману не смог, сославшись на служебную тайну. По мнению Вишневецкого, СБС подозревала Зотова в связях с ЭРА. Но, как сказал Евгений Маркович, на самом деле с ЭРА тот не был связан, и потому заниматься его освобождением эрцы не собирались. А по сновидческим каналам с ним связаться не вышло – то ли экранировать как-то научились, то ли спать толком не давали.

Скорее всего, арестовали Ярослава Николаевича из-за подпольных исследований. Однако Гончаренко был уверен, что местонахождение лаборатории, так много для него значившей, его бывший начальник не выдал. А значит, повод для подозрений оставался. Хотя лабораторию могли и найти. И что куда важнее – могли найти записи. Роман считал, что должен сделать всё для освобождения Зотова. В его голове даже наметились зачатки плана спасения. Но прежде стоило проверить лабораторию, и при первом удобном случае он это сделал.

Тот путь, который они с Зотовым проделывали на автомобиле, в компании с Винтом был пройден пешком под видом бесцельной прогулки. Роман сомневался, стоило ли входить в саму лабораторию. В конце концов резонно постановил, что его решение принципиально ни на что не влияет: если СБС ещё не посетила тайное пристанище руководителя одного из управлений «Фабрики снов», то визит Романа их туда не приведёт. Никаких следов вторжения Гончаренко не обнаружил, а охранник, узнав Романа, поинтересовался, где «второй», и попытался подружиться с Винтом.

Роман покинул логово Зотова, оставив всё как есть. Единственное, что он забрал с собой, – это список вопросов, ответы на которые Ярослав Николаевич искал во время экспериментов.

3

– Доброе утро, дядь Жень!

Роман приветственно кивнул соседу. Он только что вышел на прогулку с Винтом. Погода стояла солнечная, весна наступала неумолимо.

Вечно мерзлявый Вишневецкий сменил чёрный пуховик на пальто того же цвета, посему всё так же оставался похожим на большого грача, но к концу зимы как будто несколько похудевшего.

– Привет, Ром, – добродушно ответил он.

– Пройдётесь с нами?

– Да, конечно, всегда рад с тобой поболтать.

И Вишневецкий присоединился к прогулке Гончаренко и Винта. На привычном всем маршруте до бульвара Роман вёл разговор на малозначимые темы, пока они не оказались на широкой полосе уже показавшейся из-под оттаявшего снега прошлогодней травы. Подумал, что Серж наверняка назвал бы такую траву сухой, но мокрой.

– Ой, а может, не пойдём тут, а? Я в ботинках...

– Евгений Маркович, очень надо. Очень важный разговор.

Вишневецкий развёл руками и покинул спасительную полоску асфальта. Влажная почва чуть промялась под его весом, и оппозиционер под маской оппозиционера изобразил на лице страдание. Но Роман и Винт молча продолжили путь, и Вишневецкому ничего не оставалось, как последовать за ними.

– Насколько помню, ЭРА хотела сотрудничать с Зотовым, но получила отказ, – начал Роман.

Вишневецкий неодобрительно заозирался по сторонам, но, ничего подозрительного не заметив, успокоился.

– Во-первых, я знаю, как склонить его на вашу сторону, – продолжил Гончаренко.

– Очень интересно. Но его же СБС задержала, вот в чём незадача.

– Надо помочь ему освободиться.

– Ром, у ЭРА каждый человек на счету. Напасть на ГСБ, вот так просто, в лоб, – это же нереально. Ладно бы лидер какой, ну или хотя бы член организации... Но Зотова ведь и так отпустить могут. Он никак с ЭРА не связан.

– Нет, дядь Жень, не отпустят его. Я уверен. Во всяком случае, быстро. А если и отпустят, то следить будут неотступно. Дело в том, что ему есть что скрывать. И это недопонимание никак, наверно, не устранить. Теперь второе – он нужен ЭРА. Он сможет дать вам такое оружие, которого пока нет ни на «Фабрике», ни где-либо ещё, в нашей стране как минимум, – горячо проговорил Роман.

– Вот так даже? Это очень серьёзное заявление, ты ведь понимаешь?

– Да, дядь Жень, но я уверен в том, что говорю. Зотов сильно продвинулся в своих исследованиях, и некоторые из его открытий могут склонить чашу весов в пользу ЭРА.

Вишневецкий помолчал, задумчиво глядя под ноги, а потом проговорил:

– Так, Ром... Я в ваших сновидческих делах вряд ли что пойму. Давай вот как поступим: я кому нужно твои рассуждения передам. А там уж как получится. О результате сообщу... От, зараза!

Последняя фраза характеризовала отношение Вишневецкого к тому факту, что его ботинки таки не выдержали натиска весны и, сдавшись, промокли.

4

А я ведь пульт управления временем сделал всё-таки! Причём в разных местах моего чугунного завода. В ключевых точках. И на крыше транспортёра тоже. Сначала нужно переключатель показателя ускорения-замедления повернуть в требуемое положение. Плавного хода нет, переключатель звонко щёлкает, когда я поворачиваю его до необходимого значения. Влево – замедление: в полтора, два, три раза, потом в пять и в десять. Вправо – ускорение на те же величины. А ещё сбоку тумблер под крышкой. Сразу ясно – это самый важный, аварийный переключатель. Он замедляет время на максимально возможную величину, задействуя все механизмы. Практически останавливает. Выспаться, конечно, в таком режиме нереально, мозг закипает. Зато можно обдумать, осмыслить и рассчитать огромный массив данных за небольшой отрезок времени. Вечером уснуть, утром проснуться, а за ночь выучить китайский язык, грубо говоря.

Тумблер мне сейчас ни к чему. Наоборот, я в три раза ускоряю время, потому что я здесь, только чтобы дождаться людей из ЭРА, которые, как обещал Вишневецкий, готовы встретиться со мной на моей территории.

Только я подумал, а не ускорить ли время посильнее, как наконец замечаю двух ксенов в курилке – уже знакомый кот Тимофей свернулся на руках пожилой, но с виду бодрой женщины с коротким ёжиком седых волос. Я машу им рукой с крыши, хотя и сомневаюсь, заметят ли. Замечают. Быстрым шагом женщина подходит к зданию, на крыше которого я нахожусь, и встаёт на подъёмник. Тот устремляется наверх. Штука в том, что раньше подъёмника тут не было.

Спустя десяток секундул гости выходят на крышу. Неужели она?.. Понятно, что сновидец может принять любой облик, но не думаю, что сейчас это необходимо. Со мной решила встретиться Диана Эристави собственной персоной, один из лидеров ЭРА, её умеренного, центристского крыла, а по расхожему мнению, и всей организации.

Разумеется, теперь имя Эристави было знакомо каждому, однако я помнил её и с другой стороны – как бывшего министра образования. Сам я пришёл работать в школу, когда она уже давно покинула должность и, неожиданно для многих, стала одним из лидеров ЭРА, но отголоски её работы всё ещё ощущались. Эристави считалась новатором. Хотя, как это часто бывает, инициированные ею прогрессивные реформы после очередной смены власти быстро свернули, отдельные учителя до сих пор считают, что образование тогда двигалось в верном направлении. И называют при этом имя Эристави вслух.

Я здороваюсь, жестом предлагаю ей присесть на лежащие на стене бетонные плиты и смущаюсь: уместно ли предлагать пожилой даме садиться на грязный бетон? Невольно я улыбаюсь этой мысли, а Эристави, поняв причину моего сконфуженного вида, решительно садится напротив меня, спустив с рук Тимофея, который, очевидно, заинтересовался пультом управления временем.

– Здравствуйте, Роман Игоревич, – твёрдым голосом быстро произносит она. – Как мне объяснили, время здесь течёт очень медленно, но я привыкла не терять его в любой ситуации. Мне нужно вам представляться?

Честно говоря, было бы неплохо, потому что с того мгновения, как она поздоровалась, я усиленно пытаюсь вспомнить её отчество. Вот, наконец-то!

– Я узнал вас, Диана Нодаровна, можем перейти сразу к делу.

– Вы понимаете, что я занятой человек и не каждую встречу посещаю лично – хотя бы из соображений безопасности. Но мне характеризовали вас как надёжного и здравомыслящего молодого человека. Поэтому я здесь. Что ж... Меня более всего интересуют ваши слова о том, что есть нечто, что даст нам преимущество в противостоянии с вашим Советом директоров.

– Позвольте, я начну несколько издалека. Ещё в прошлом году я стал помогать Ярославу Зотову в его экспериментах во внерабочее время...

– Подпольных экспериментах, – нетерпеливо перебивает Эристави. – Давайте называть вещи своими именами.

– Хорошо. Так вот, у Зотова в лаборатории на столе лежал лист бумаги, на котором мы записывали вопросы о снах. Снимая вопрос, его зачёркивали. Когда я посетил лабораторию в последний раз, я забрал этот лист. Теперь я знаю, над чем работал Зотов до задержания.

– Итак, мы подобрались к главному?

– Да. Последний вопрос звучал так: «Можно ли захватить во сне сознание носителя сновидения и проснуться, сохранив контроль над его сознанием?» И он был зачёркнут.

– О! – неожиданно оживляется Тимофей. – Но что это означает? Он был решён положительно?

– Так, так, помедленнее, – охлаждает его пыл Эристави. – Можете объяснить мне простым языком?

– Роман говорит, – мурлычет Тимофей, – что Зотов работал над вопросом, можно ли через сновидение полностью подчинить себе человека, управлять его сознанием наяву. И теперь он знает ответ.

– И каков же ответ?

– У нас был своеобразный шифр, – говорю я. – Вы же можете определить, с какой стороны человек начал зачёркивать, – по нажиму, по закруглению в конце линии?

– Специалисты разберутся, – снова подал голос Тимофей.

– Так вот, если мы отвечали «да», то должны были зачеркнуть вопрос справа налево, а если «нет», то слева направо. Вопрос, о котором мы говорим, зачёркнут справа налево.

– Мы можем повторить этот эксперимент без Зотова? Тимофей?

– Если мы знаем о самой принципиальной возможности, – отвечает тот, – есть шанс достичь положительного результата. Но сначала нужно решить задачу теоретически, а затем и практически. Думаю, это реально. Но вас ведь сроки интересуют прежде всего?

– Разумеется.

– Невозможно заранее определить, – разочаровал Тимофей Эристави. – Может, неделя, а может, и десять лет. Да и ста процентов уверенности в положительном исходе у меня нет. Лишь девяносто девять.

– Допустим... Допустим, что мы найдём способ его вытащить. Законный или незаконный. Но станет ли он с нами сотрудничать?

– Действительно, станет ли? – присоединяется к её вопросу Тимофей.

– Для Зотова очень важна его лаборатория. Он не может жить без исследований, пусть даже потребуется перейти на полностью нелегальное положение. Но выбор у него невелик. Просто обеспечьте его оборудованием, и он ваш. Возможно, вы сможете перевезти на свою базу и его «родную» лабораторию, я покажу вам, где она, и обеспечу доступ.

– Ну что же, я вас услышала. – Диана Нодаровна изящно поднимается с бетонной плиты. – Мы сообщим вам о нашем решении. До свиданья, Роман Игоревич.

Она мгновенно исчезает.

– А вы что же, не уходите? – спрашиваю я Тимофея.

– Я с тобой, Роман, хотел поговорить ещё по одному вопросу.

– Вот как?

– Но только сначала позволь пригласить тебя в свой сон.

* * *

В комнате двое мужчин лет сорока, а может, пятидесяти, точнее не скажешь. Они явно следят за своей физической формой, а одеты по-молодёжному: худи из разноцветных клочков, клетчатые штаны. В комнате царит творческий беспорядок, плавно переходящий в бардак. Впрочем, до той поры, пока обитатели комнаты помнят расположение предметов, это пока ещё всё-таки творческий беспорядок. Комната, похоже, принадлежит одному из них. В углу стоит диван с признаками того, что он также выполняет функции кровати, и стол с компьютером. Бо́льшая часть комнаты занята непонятными приборами и проводами. Понять, куда ведёт тот или иной провод, не смогли бы и сами обитатели помещения, поэтому все провода снабжены бирками из скотча с надписями красным и зелёным маркером.

– Это же перевернёт всё, Мир! – говорит один из мужчин. – Если заработает...

– Заработает, конечно, Иваныч, – отзывается другой.

Они ещё долго что-то подкручивают, присоединяют, протаскивают туда-сюда шнуры. Потом садятся в потёртые кресла, на вид кажущиеся старше, чем сидящие в них люди, надевают обручи с приклеенными к ним чёрными коробочками. Тот, кого Иваныч назвал Миром, переключает тумблер, и мужчины засыпают.

Перемотка.

Оба, Иваныч и Мир, стоят в кабинете перед сидящим за письменным столом третьим, который выслушивает их с деланым интересом. На стенах развешаны грамоты, в шкафах выставлены кубки. Над кожаным креслом хозяина кабинета, будто вторая, главная голова, – портрет президента.

– Вы сами себя-то слышите? Вы правда думаете, что я пойду к Владимиру Георгиевичу и скажу, что двое не очень юных дарований придумали, как делать искусственные сны?

– Вообще-то, да, – уверенно отвечает Мир. – У нашего изобретения огромный потенциал.

– Давайте так, – хозяин кабинета встаёт, давая понять, что разговор приближается к завершению, – я Владимиру Георгиевичу ваши материалы передам, а уж он что скажет, то и скажет. Если решит, что дело стоящее, то я с вами свяжусь.

Перемотка.

Мир и Иваныч обедают в ресторанчике быстрого питания. Иваныч отрастил бороду, Мир стал носить очки.

– Нет, Иваныч, только так, – убедительно вещает Мир. – Никто за нас ничего делать не будет. И не до помощи учёным сейчас. А вот для бизнеса – самое время. Видишь, что вокруг творится? Людям скоро будет очень плохо, а мы им дадим успокоение.

Иваныч грустно кивает головой, касаясь волосами пивной пены в кружке, что держит в руке.

Перемотка.

– Па-бам!

Пробка от бутылки шампанского в руке Мира врезается прямо в сверкающую неоновым светом вывеску с надписью Oneironica, но не оставляет на ней ни следа, в отличие от вылетающей за ней струи игристого вина, заливающего пиджак Иваныча. Десятка полтора людей вокруг смеются.

– Ну, Мир, ну вот, ну как теперь...

– Иваныч, не порть момент! Наступает новая эра, товарищи!

За их спинами раздаётся дружное «Ура!».

Перемотка.

Мир и Иваныч – в небольшой лаборатории. В приборах уже угадывается онейрологическое направление, но они ещё далеки от современных моделей. Мужчины сидят на минималистичных стульях. В их шевелюрах завелась седина. На стеклянном столике – бутылка виски и порезанное яблоко. Мир и Иваныч задумчиво пьют. Наконец молчание прерывает Мир:

– Так, отставить уныние! Пара возможностей у нас есть.

– Это понятно. Ты имел в виду запой и суицид?

– Ну, это само собой. Но кроме того, мы можем сократить производство и распустить персонал.

– Отлично, Мир! В полтос самое время начинать физически трудиться. Ты за какой станок встанешь?

– Иваныч, ну реально, давай думать, как выкарабкиваться. Или ты хочешь просто всё закрыть?

– Не хочу, но что нам остаётся? – качает головой Иваныч. – Производство у нас дорогое, а люди всё больше беднеют. Нам бы, наоборот, расшириться, чтобы удешевить приборы. Но поздно уже. Нет ресурса. Кредиты. Долги.

– Может, грант какой-то заиметь? Что-то полезное для родины сделать.

– Во сне-то мы можем. Да только наяву сложности возникнут.

Мужчины замолкают, потом, не сговариваясь, протягивают друг к другу стаканы, чокаются и выпивают.

– Удешевиться как-то, – задумчиво тянет Мир.

– Импорт закрыт, дешёвых деталей и расходников не предвидится. Разве что во сне наладим производство.

– Во сне... производство... – Взгляд Мира стекленеет.

Иваныч опасливо смотрит на приятеля и тоже застывает.

– Ты же гений, Иваныч! – Мир торопливо разливает обоим виски, стараясь не расплескать внезапно забурлившие в голове мысли.

– Знаю, – отзывается тот. – Ты о том же подумал? Перейти с изготовления приборов на создание сновидений?

– Ну да. Только на этот раз, – Мир поднимает палец для придания значительности своим словам, – мы должны продать свои идеи за дорого! Бизнесмены из нас вышли так себе.

– Мир, не прибедняйся. Если б не ты, мы бы в первый год прогорели подчистую. Просто обстоятельства такие.

– Ладно. Я тоже гений.

Перемотка.

Узнаваемый силуэт первого корпуса «Фабрики снов». Всё почти как сегодня. Памятника Мирону Циолковскому и Давиду Рогову, разумеется, ещё нет, ведь они оба здесь, живые, с ножницами в руках. Толпа народу, какие-то випы, камеры, микрофоны. Под стробоскоп вспышек отцы-основатели перерезают ярко-синюю ленту – как символ спокойного сна.

Перемотка.

Больница. Незнакомый врач поджимает губы и касается ладонью плеча Рогова. Ободряет или утешает.

– Год, значит? – сдавленно спрашивает Рогов.

– Может, два. Но, может, и полгода, – отвечает врач.

– Варианты есть?

– Честно – нет. Уже нет.

Перемотка.

Рогов и Циолковский стоят на крыше «Фабрики снов».

– Нет! – кричит Рогов.

– Ну, Иваныч, ну хорош! Это же нормальное предложение. От госзаказов нос не воротят, они так или иначе своего добьются. Но зато мы сможем заниматься тем, чем всегда хотели. Мы же на подъёме, бро!

– Я не хочу с этим связываться, Мир.

– Ты думаешь, я очень хочу? У нас вариантов нет. Мы уже не «Онейроника», помнишь? Мы корпорация. И решает здесь Совет директоров. Мы с тобой в меньшинстве. Как они захотят, так и сделают. А нас в лучшем случае, прям вот в идеальном раскладе – уволят. На пенсию.

– Хм. А может, и пора уже, а? Серьёзно, Мир, мы ведь сделали, что могли. Хотели сделать динамит, чтобы жизнь горнякам спасти, а получилась начинка для бомб.

– Не преувеличивай. Никто не умрёт, никто не заболеет.

– Мир!

– Ну ок, ладно, дело дерьмовое! Но делать его надо. Если мы хотим минимизировать ущерб, контролировать все процессы должны сами. Это же наша «Фабрика», Иваныч!

– Твоя, Мир. Не моя.

Рогов отстёгивает с костюма бейдж со своим портретом и подписью «Директор по научным проектам» и, словно фрисби, швыряет его с крыши.

Перемотка.

В тёмной комнате находятся четверо. Лиц почти не видно, но тем не менее ясно, что собеседники Рогова – первые лица ЭРА: Диана Эристави, Игнат Епифанцев, Михаил Габай.

– Ну что, теперь вам понятно, что только нашими методами мы сможем их уничтожить? – с еле заметным злорадством обращается к «коллегам» Габай, поблёскивая во мраке чисто выбритой макушкой.

– Мы от революционной борьбы никогда не отказывались, – недовольно бурчит старик Епифанцев.

– Вопрос в том, будет ли это лучшим решением, – подытоживает Эристави.

– Не будет! – чеканит Рогов. – Совет директоров «Фабрики снов» уже сделал первый шаг. И второй тоже. Чтобы подготовиться к третьему, вам нужен я.

– У них есть Циолковский, – замечает Епифанцев.

– Циолковский – гениальный организатор. И пиарщик. И учёный, конечно. Но он не ловец снов, в этом качестве он слаб. Сейчас они ищут людей со сновидческими способностями по всей стране. И найдут обязательно. Но я существую здесь и сейчас. И это даст нам время. Нужно только помочь мне «умереть».

Перемотка.

Такое я вижу во сне впервые – два события происходят далеко друг от друга, но одновременно, и я наблюдаю оба погружения сразу. Как в свежую могилу на торжественных похоронах погружается пустой гроб, и как Рогов, похудевший и пожелтевший – очевидно, совсем больной, – погружается в медикаментозный сон в одном из бункеров ЭРА.

* * *

Я... нет, не просыпаюсь. Я выныриваю из сна Тимофея в свой собственный. Мы снова на крыше транспортёра на чугунном заводе. Только Давид Рогов предстаёт уже в своём истинном обличье. Хотя во сне облик условен. Правильнее будет сказать: в привычном обличье – как-то так.

– И снова здравствуйте, – обращается ко мне Рогов.

Я, конечно, знаю, как он выглядит, видел и видео с ним, и на фото. И памятник, конечно. Но сейчас, вблизи, он чуть моложе и крепче. Так, как ощущает себя он сам. И борода у него здесь покороче, но погуще, чем в реальности.

– Здравствуйте, Давид Иванович, – стараюсь я быть вежливым. – И много ли людей знают, что вы живы?

– Очень мало. Троих ты видел. Пара наших сновидцев – те, кого не обманет облик кота. Тебя, кстати, тоже можно к ним отнести. Держать иллюзию с тобой слишком тяжело, устал я, так и так необходимо было сбросить.

– И вы теперь постоянно во сне обитаете или вас вылечили?

– Только во сне. Моё тело больно неизлечимо. Учёные смогли только максимально замедлить процессы.

Вот как, значит. Немного помолчав, я говорю:

– Я видел планы нашего Совета директоров: «Правь», «Китеж». Думал, что они фантастические, что невозможно человека так законсервировать во сне. Простите.

– Да брось... Планы, которые ты видел, честно говоря, они ещё ничего такие. Эти планы хоть и под грифом секретности, но доступны многим сотрудникам. Реальный масштаб их планов из документов в сейфе на краю земли не виден.

– Серьёзно? Куда уж хуже-то?

– Тебе сложно представить? Есть много вещей гораздо хуже того, что ты видел в документах. Я поясню вкратце. Например, полный контроль за сновидениями членов Госсовета, а потом и всего населения. В реальности такое провернуть пока вряд ли удастся. Нам сейчас не под силу покрыть спутниками настолько огромную площадь, а у сонников, даже промышленных, мощности не хватит. Но направление мысли то самое. Опоясывать всю площадь по границе надобности нет, подавляющее большинство населения сосредоточено в крупных городах. Вот и всё. Сделать трансляторы сновидений мощнее, чем сейчас, в два раза или три, да хоть в десять – задача выполнимая. Днём люди занимаются своими делами, а ночью – как в старину телевизор – смотрят по расписанию что покажут. А покажут, как нам жизненно необходимо вернуть Дальневосточную Республику в отчий дом, как хорошо жить при новом Госсовете – или как там захочет называться Совет директоров, когда получит власть в стране – и как страшно без него. Дальше тебе фантазия подскажет. Это первый этап.

Этап второй, когда люди в сновидении живут уже в государстве, построенном без учета разных условностей объективной реальности – так, как предки наши жили, в добре и справедливости, бла-бла-бла. Проект «Правь» в масштабах всей страны. Ночью получаешь идеологический заряд, а с утра реализуешь написанный для тебя план.

– Что-то мне это напоминает.

– Знаешь, – медленно говорит Рогов, – помню сказку одну китайскую. Там феникс учил разных птиц гнёзда строить. Так вот, собрались птицы на большом дереве, расселись по ветвям. «Для начала нужно найти подходящее место, например дупло», – начинает феникс. «Угу, дупло!» – понимающе кивает сова и улетает. Феникс качает головой и продолжает: «Или развилку больших сучьев. Берём веточки и накладываем их на основу». «Окей, больших веток набрать», – повторяет сорока и улетает. В общем, до конца только ласточка досидела.

– А Совет директоров – сова?

– Да. Или сорока. Прочитали Стругацких: «О! Вышки-ретрансляторы!» – и побежали строить. А до Высокой теории воспитания и всего остального не дошли. Не нужно им всяких глупостей.

– Понятно, Давид Иванович.

– Может, ещё вопросы есть?

– Скажите, а Циолковский, он тоже как вы... или окончательно?

– Мирон по-честному умер, думаю. Во всяком случае, в снах я его не встречал. Я бы узнал. Слушай, Гончаренко, я давно отвык от всего настоящего. А у тебя тут так... живо, что ли... Может, посидим немного, виски выпьем?

Над горизонтом начал окрашиваться закат. Посидеть на крыше конвейера на чугунном заводе в компании Давида Рогова – могу ли я отказаться?

5

Сегодня Роману не хотелось долго прогуливаться, в отличие от пса. Однако в их дуэте за главного всё-таки был человек, поэтому Винту пришлось подчиниться и забраться под лавку у подъезда, на которую присел Гончаренко. Но уже через несколько минут Винт с готовностью вылетел из укрытия навстречу старому знакомому и радостно завертелся вокруг Вишневецкого.

К разочарованию пса, Вишневецкий приземлился на лавку рядом с Романом и завёл разговор о неосмотрительности последнего в заведении знакомств. Если конкретно, его недоумение вызвала встреча Гончаренко с Иваном Куимовым, которого Евгений Маркович быстро определил как бывшего, а то и практикующего, уголовника.

– Три месяца всего прошло после инцидента, Ром. Надо быть осмотрительнее. Вряд ли про тебя совсем забыли. – И дядя Женя так обвёл глазами улицу, будто за каждым углом притаился агент «Легиона» или СБС. Что совсем не вязалось с залитым безмятежным апрельским солнцем городским пейзажем.

– Я понимаю, дядь Жень, – в третий раз пояснил Гончаренко, – но это необходимо. Мне пригодится его помощь.

– А наши на что? – немного обиженно спросил Вишневецкий.

– Я же объяснил вам, что помог ему просто так. А теперь хочу, чтобы он сделал что-то для меня, чтобы быть в расчёте. Теперь ведь он как джинн из лампы – пока желание не исполнит, никуда не денется.

– А нельзя его как-нибудь... обратно... в бутылку?

– Да всё уж, дядь Жень. Я уже придумал всё. Воспользуюсь его услугами, чтобы на вашу базу приехать, когда начнётся.

– Может, всё же наши ребята помогут? Надёжнее ведь.

– Это с одной стороны. А с другой, Куимов – человек в узких кругах известный, и моя связь с ним может означать, что не устоял сновидец перед искушением немного подзаработать. Отвлечение такое для «Легиона».

– Наверно, прав ты, Ром. Это я от нервов, – покачал головой дядя Женя.

Само собой, целенаправленно Роман с Куимовым связываться не собирался. Но, как педагог (хоть и бывший, коих, как известно, не бывает), не смог ему отказать, когда в беду попала его девятилетняя дочь. Девочка пропала неделю назад по пути из школы домой, а поиски по официальным и неофициальным каналам никаких результатов не дали. Тогда отчаявшийся отец обратился к Роману.

В комнате у Насти Куимовой Гончаренко обнаружил довольно продвинутую модель сонника – немногие взрослые могли бы себе такой позволить. Он связался с Антоном, и тот подсказал, как выудить из прибора данные о маркерах, функцией сохранять которые тот, к счастью, обладал.

Уже за полночь Роман уснул у Куимова в доме, возле довольно безвкусного камина. Настино сновидение в онейросфере удалось найти быстро. К счастью для неё и для её отца, девочка переживала во сне последние события. Как какие-то мужчины подъезжают к ней на чёрном внедорожнике. Как представляются знакомыми отца. Как приводят её на девятнадцатый этаж незнакомой высотки. Впрочем, эти детали ни о чём не говорили – домами, похожими на тот, куда поднялась Настя вместе с похитителями, были застроены все подступы к Москве.

Но когда Роман после пробуждения описал одного из пассажиров автомобиля – высокого крепкого брюнета с дредами, бородой и татуировкой на шее, – Куимов вскочил, схватил телефон и велел абоненту «собрать ребят и быстро ко мне».

Девочка вернулась домой под утро. Больше никаких подробностей этой истории Роман не знал и знать не хотел. Куимов позвонил ему ближе к полудню, благодарил, вечером приехал ещё раз и снова рассыпался в благодарностях, попытался вручить конверт с деньгами, от которого Роман отказался, как и от обещания купить ему квартиру или автомобиль – заметно это слишком. В итоге Куимов пообещал Гончаренко «помочь чем угодно, когда будет нужно». Роман правом неожиданности сразу пользоваться не стал, отложив исполнение желаний на потом.

Теперь время пришло – его помощь окажется кстати.

– Ох, Ром, что-то назревает, не иначе, – немного помолчав, вздохнул Вишневецкий.

– Дядь Жень, вы же наверняка в курсе происходящего, так ведь?

– Ну, кое-что мне известно. И глаза есть – вижу, что милиции на улицах побольше стало, что транспорт их ездит по ночам туда-сюда. Но по-гундеть-то я имею право? По-стариковски?

– Гундите, конечно, дядь Жень. Про Зотова-то слышали?

– Да. В новостях фамилия не проскакивала, но сам факт побега просочился. И ребята, конечно, сообщили.

– О, в ребятах ваших я никогда не сомневался!

Роман с облегчением подумал о том, что Зотов наконец-то в безопасности. А ещё о том, что будет, когда вскроется, что вопрос на том листке Зотов зачеркнул-таки слева направо.

* * *

Благодарность Ивана Куимова, как выяснилось, не знала границ. Гончаренко, разумеется, понимал, что материальные и прочие возможности, разве что кроме сновидческих, у него самого, по сравнению с недавним знакомым, скромнее. И вместе с тем опасался, что граница у благодарности Куимова всё же существует и что просьба Романа вполне может за неё выходить.

Куимов сперва застыл, уставившись в одну точку, когда Роман озвучил список того, что хотел бы получить в качестве благодарности за спасение Насти вместо машины, квартиры или денег, которые неделю назад дядя Ваня порывался ему вручить.

– Да не, нормально! Ты правильно решил, земляк. – В последнее время Куимов сильно проникся к Роману, позабыв, что ещё недавно они были на «вы». – Что быстро приходит, быстро и уходит. Надо вкладываться в дело. А деньги или даже недвижимость – это мёртвый груз. Всё реализуем. Я чего молчал-то, я же не раздумывал, соглашаться или нет, ты не подумай. Я думал, где что достать. Сложно, но можно. И чтобы ты понял, ещё раз: мне не жалко. Я тебе очень благодарен, Ромка. Если бы не ты, всё было бы капец как плохо.

Ещё через пару недель человек Куимова вручил Роману документы на аренду небольшого офисного помещения на мансардном этаже торгового центра в Одинцове и ключи от него. Договор на 10 лет, сумма символическая, заключён Гончаренко с неким ООО «Микадо». Роман отправился на осмотр в тот же день. Офис оказался наскоро отремонтированным после прежних арендаторов и включал, на ещё неопытный взгляд Гончаренко, всё необходимое: две приличные рабочие зоны, а также маленькую кухню, туалет, даже душевую кабину и, что особенно приятно, небольшую лоджию. Но всё же главное, за чем Роман стремился сюда почти бегом, нашлось в одном из рабочих кабинетов. Там было сложено несколько коробок и ящиков. Он открыл крышку самого большого ящика и увидел проглядывающую сквозь десяток слоёв пупырки блестящую верхушку онейрографа.

6

Когда Зотов пропал, Роман всерьёз беспокоился о его судьбе, ведь подпольные эксперименты могли положить конец карьере Ярослава Николаевича на «Фабрике». А то и вовсе закончиться реальным сроком. Потом, после организованного для него побега, Зотов невольно перешёл на нелегальное положение. И это тоже не уменьшало беспокойства. Гончаренко даже не мог решить для себя, что хуже – тюрьма или жизнь в бегах, хотя Вишневецкий убеждал его в явных преимуществах последнего. И когда беспокойство наконец ушло, Гончаренко понял, что под ним всё это время скрывалось другое чувство – пустота от закончившихся экспериментов с бывшим начальником.

Поначалу Роман пытался развить приобретённые под руководством Зотова навыки, путешествуя по чужим снам в свободное время, но благоразумие взяло верх – на этом легко было обнаружить свой уровень перед службой безопасности.

Тем более не могло быть и речи о контактах с Зотовым, в том числе в сновидениях. Даже если поверить, что сам Роман оставался вне подозрений, то Ярослава Николаевича наверняка искали всеми доступными способами.

Гончаренко мог только вспоминать их совместные эксперименты и пытаться исправлять свои действия задним числом. У него не осталось никого из имеющих высокую онейрогномику, кому можно было доверить данные опытов.

* * *

– Просыпайся.

Я привычно начинаю пробуждение, но ничего не происходит. Зотов поставил легчайшую задачу для сновидца – проснуться. Это легко сделать, вызвав эмоциональный перегруз, напряжение. Да что угодно, на самом деле: сильная встряска – и ты выпадешь из сновидения. На первых порах сновидцам сложнее как раз удержаться во сне и не проснуться после эндогнозиса. Но сейчас Зотов сам пробует заблокировать для меня эту возможность. И поэтому мы уже минутул двадцать стоим на идеально ровной вершине выдуманного Зотовым холма. Зелёная гряда тянется до самого горизонта.

– Не могу, – сообщаю я Ярославу Николаевичу.

– Пробуй. Главное – пойми, почему ты не можешь проснуться.

Легко сказать. Это как раз самое сложное. Если понял условие, дальше станет намного проще.

Что, если тут применён контрариум, зеркальное отображение? Приём простой, но на непосвящённом может сработать. Делаю попытку заснуть внутри сна. Ожидаю, что это спровоцирует пробуждение. Снова не получается. На самом деле замком может быть что угодно, но простой замок и взломать легко.

Так в чём тут подвох? Сновидение на вид очень простенькое, здесь даже нет ничего, что могло бы служить блоком пробуждения. Значит, условие вшито в окружение,во всё окружение. Вот оно! Кажется, я нащупал зацепку. Опять пытаюсь заснуть, но ничего не происходит. Ни-че-го. А должно происходить! Я же должен заснуть! Итак, что здесь такое? Совсем не работают закономерности пробуждения? Но разве это возможно? Непробуждаемое сновидение – кошмар какой-то... Если этот механизм, этот запрет вшит сразу во всё, то, наверно, надо поменять окружение.

Зелёные холмы резко синеют и начинают двигаться. Теперь вокруг – бушующий океан. Мы с Зотовым находимся на маяке, воздвигнутом на скале одинокого островка. Так выглядит моё «наоборот» зотовской идиллии.

– Научиться бы видеть сложные области сна, – говорю я, – с неявными закономерностями или объекты, скрытые под видимой оболочкой. Это здорово упростило бы многие задачи.

– Ты отсюда для начала проснись, – усмехается Ярослав Николаевич. – Но вообще мысль интересная, обязательно обсудим. А сейчас давай закончим с текущей задачей.

Начинаю пробуждение. Проступают контуры окружения. Огромные волны заметно сереют, особенно на периферии внимания. Я просыпаюсь.

7

Когда вечером Роман отправился на работу, он с удивлением столкнулся на улице с начальством. Под фонарём беседовали Андрей Щуко и Михаил Сельцер. Роман, разумеется, никого из них за территорией «Фабрики снов» встретить не ожидал – скоро рабочая смена. Если Андрей Геннадьевич иной раз мог себе позволить немного опоздать, то что касается Михаила Дмитриевича, как говорится, скорее небо покинет земную твердь... или как там...

– О, Роман! – приветливо помахал рукой заметивший его Щуко. – Составишь нам компанию?

– А на работу?

– О, там кипиш небольшой, наверно, с Зотовым связано. Это самое, нам сказали погулять пару часов. «Легион» носители проверяет.

– И даже не только «Легион», – пробурчал Сельцер.

– А кто ещё? – поинтересовался Роман.

– Я слышал, – понизил голос Сельцер, – что из управления СБС люди приехали.

– Так ведь «Легион» же тоже СБС, – недоуменно отозвался Гончаренко.

Сельцер покосился на Щуко, а тот, чуть подумав, предложил Роману присоединиться к ним в посещении круглосуточного кафе в трёх кварталах от «Фабрики».

Неподалёку располагался излюбленный ресторанчик Романа, где сейчас наверняка сидели Адолат, Серж и Егор, а также точка «Пиццаграда», но более опытные коллеги выбрали для посещения местечко подальше. О встрече с друзьями Гончаренко подумал первым делом, когда Андрей Геннадьевич рассказал о внезапной паузе в работе. Но всё же он согласился на предложение начальника. Может, из-за отсутствия отца, но ему с детства было комфортно и интересно среди старших товарищей.

После неспешной прогулки коллеги наконец добрались до искомого заведения и расположились за столиком у окошка. Щуко – с чаем, Гончаренко – с кофе, Сельцер же с репликой «А что?» поставил на стол кружку пива.

– Так вот, Роман, возвращаясь к вопросу твоему, – сделав первый глоток, заговорил Щуко. – Принадлежит ли «Легион» эсбээсникам? Я вот считаю, что нет.

– То есть как?

– Формально, да, это самое, как бы ясно, что иначе-то как... Но «Фабрика» им нехилые премии выплачивает, больше даже, чем зарплаты их.

– И не только им, – буркнул Сельцер и отхлебнул из кружки. Над его губой осталась полоса пены, делающая Михаила Дмитриевича похожим на хмурого чёрного кота.

– Вот и я тоже практически о том же, – согласно кивнул Щуко. – Я почему так говорю в основном, можешь ты спросить. А вот смотри. Первое время в «Легионе» была ротация, приходили одни, уходили другие. Или наоборот там. А сейчас нет. Одни и те же. Значит, там кто-то в конторе не занимается этим. Ну, чтобы ротации не было. Прикрыть же это надо. Премии, опять же. В общем, это самое, я так понимаю, что «Легион» только формально считается вневедомственным отрядом СБС. А так это уже вполне себе как бы управление собственной безопасности «Фабрики».

– Вот поэтому, – весомо добавил Сельцер, – как у них что-то стряслось, так СБС из главка людей прислала. Местным у них доверия нет, стало быть.

– А что случилось-то? – спросил Гончаренко, подозревая, что ответ ему известен.

Сельцер и Щуко многозначительно посмотрели на него. Буквально многозначительно, то есть с несколькими значениями во взгляде: у Сельцера сильнее всего выделялась скука, что нужно очевидные вещи повторять очередной раз, и недоверие – как это собеседнику неизвестно, а в доброжелательной улыбке Щуко читалось, что Роман, конечно, жук, но свой жук, и что они друг друга поняли.

– Так Зотов же, – наконец ответил Сельцер.

– Я не в курсе подробностей, – честно признался Гончаренко.

– А кто в курсе-то? – риторически спросил Сельцер.

– Никто не в курсе подробностей. Но сам факт! – разгорячился Щуко. – Человек задержан эсбээсниками, а потом бесследно исчезает! Это точно ЭРА. Ну точно, я уверен, это самое. Иначе как через сны разве такое организуешь? Вроде отвлекли их как-то, и сотрудников много ушло, и вроде где-то охрана уснула.

– В общем, ни хрена не понятно, но очень интересно, – подытожил Сельцер.

– Да вообще много странного в последнее время, правда, Миш?

– Ну так.

– Ивашова, Дутову, Лешкевича перевели куда-то.

– И Харина.

– Вот! И Харина. И никто не знает куда, в какой там филиал, что там или зачем. А ведь сильнейшие специалисты! – Щуко от негодования даже стукнул кулаком по столу.

– Мне один знакомый сказал, – добавил Сельцер, – что много запчастей с нашего склада ушло назад поставщикам. Отозвали. Но не брак, точно. Значит, на другой проект.

Внезапно оба посмотрели на Романа, будто только сейчас сообразили, что сидят в его компании. Сельцер тут же глянул на часы и показал циферблат остальным. Щуко развёл руками – пора возвращаться.

– Ты нас, Ром, можешь не слушать особо, – неловко проговорил Щуко. – Мы это так, это самое, перетираем всё подряд. Ты, главное, между нами, хорошо?

– Само собой, Андрей Геннадьевич. Я – могила.

Попробуй Гончаренко сейчас сформулировать то, что услышал, вряд ли получилось бы что-то осмысленное. Однако, складываясь вместе, разрозненные слухи и факты подсказывали ему, что где-то на необъятных просторах страны есть ещё один объект вроде архангельского филиала «Легиона». А может, и не один. И что исследования там могут идти посерьёзнее, чем под Архангельском. Роман очень надеялся, что они не имеют отношения к объектам из сейфа полковника Лихолетова.

8

Сны-конференции я особенно обожаю. Ничто так не расскажет о сновидце, как этот вид сновидения, созданный им по своему вкусу. Потому как, в отличие от прочих индикаторов личности, создаваемое для встречи место не то что скрыть не пытаются, а наоборот выставляют напоказ. Помню, в детстве меня удивляло, почему перед гостями мама затевала большую уборку. Мы же нормально живём, почему надо придавать нашей квартире какой-то иной, не свойственный ей вид?

Со снами, с одной стороны, проще – не приходится протирать пыль по шкафам и окна мыть. Но отсутствие ограничений порой ставит в тупик сильнее, чем их наличие. Одни сновидцы придумывают ограничения, как, скажем, на нашей «Фабрике». Если в рамках отдела или управления ещё возможны встречи в неформальной обстановке, то высшее руководство таких вольностей не поощряет, и совещания проходят за закрытыми дверями кабинетов с традиционным круглым или овальным столом. Но бывал я на встречах, где не так держались формальностей. И тогда конференции проводили в барах, на космических кораблях, в эльфийских домах на вершинах деревьев, в циклопических зиккуратах забытых цивилизаций, в вампирских склепах.

Сон, в который я только что прибыл, проектировал человек творческий, похоже, что не молодой и склонный к ностальгии или просто любящий создаваемое время. Я шёл по старой улице с домами прошлого века. Очень достоверно воссозданной, вот только полное отсутствие людей выдавало закрытость этого сновидения – оно не было предназначено для свободного посещения.

Вскоре дорога упирается в многоэтажку, посреди которой располагается сквозная арка. Вот и первые «жильцы»: компания шпаны уважительно кивает мне и жестом приглашает во двор.

Мне явно туда, где на лавках, оставшихся от бог знает когда бывшего здесь уличного кинотеатра, собралась пёстрая компания человек из тридцати. Некоторых я знаю: вот Диана Эристави с пристроившимся у неё на коленях Роговым-Тимофеем, а также пара человек из сна Давида Ивановича. Эти сидят в центре, возле постеленной на лавку газеты, на которой стоит нехитрая снедь: неаккуратно открытая банка шпрот, хлеб, сало и дешёвое вино.

Лица остальных мне незнакомы, да и рассмотреть их практически невозможно: боковым зрением человека видно хорошо, но стоит приглядеться – и лицо будто расплывается, не давая на нём сконцентрироваться. Рядом с ближайшей подъездной дверью висит доска объявлений под стеклом, и я отмечаю в отражении, что не могу толком рассмотреть даже своё лицо. Позаботился архитектор о конфиденциальности участников, молодец.

Когда я подхожу ближе, Эристави жестом приглашает меня присесть в условный второй круг, но первым со мной заговаривает пожилой мужчина рядом с ней.

– Добрый день, молодой человек! Мы будем называть вас Сенсеем. У нас тут у всех позывные, кроме троих. Я Игнат Денисович. Это, – он показал на крепкого, наголо бритого здоровяка, – Михаил Викторович. А с Дианой Нодаровной вы знакомы.

– Очень приятно, – отвечаю я. – И с Тимофеем тоже знаком.

– Ах да, конечно! Товарищу Тимофею выражаю признательность за оказанную помощь в подготовке сновидения.

– Не стоит, не стоит, – мурлычет Тимофей с колен Эристави, – это всё вы, я лишь слегка стабилизировал.

«И запах рыбы жареной пустил из окон, – думаю я. – Мастер! О запахах всегда забывают».

– Господа, – нетерпеливо одёргивает товарищей Эристави, – не забывайте, зачем мы здесь. Сейчас не время отвлекаться.

– Давайте к делу, – вальяжно, но веско поддерживает Михаил Викторович.

– Я начну, – говорит Эристави. – Нам стало достоверно известно о начале разработки одним из филиалов «Фабрики снов» прототипа излучателя сновидений особой мощности. Рабочее название – вот не дай бог кто-то засмеётся! – «Царь-сонник». Планируемые характеристики установки таковы, что позволят охватить излучением небольшой город. То есть проект «Китеж» вполне может стать реальностью.

– Позвольте сразу поясню, – встревает Михаил Викторович, – что силовым методом решить вопрос не выйдет. Мы вообще не в курсе, где он физически разрабатывается. Раньше такого никогда не было, но вот, удалось на этот раз им, значит. Ни по каким признакам мы понять не можем, нигде ни перевозок никаких, ни, там, командировок сновидцев, или чтобы «Легион» куда-то подорвался. Чисто схоронились.

– Но то, что разработка ведётся, сомнению не подлежит, – продолжает Эристави. – Мы видели чертежи, Тимофей и другие специалисты подтвердили, что это не обманка. Наша задача – найти место разработки. А дальше... ну, видимо, разрушить.

– Что дальше, это и обсудим дальше, – подаёт голос Игнат Денисович. – Давайте сначала с этим разберёмся.

– Тут всё ясно, – отвечает Михаил Викторович. – Раз не можем подобраться наяву, надо копать сны руководства «Фабрики».

Вокруг с разных сторон поднимается ропот. Различить смысл одновременно произносимых слов сложно, но общая мысль понятна: к сновидениям Совета директоров не подступиться.

– Спокойно, товарищи, спокойно! – Игнат Денисович машет руками, словно желая снизить громкость обсуждения, и, действительно, мгновенно наступает тишина. – Эту проблему мы и хотим решить. Тимофей?

Кот поднимается с колен Эристави и важно садится на скамейку рядом.

– Мы смогли отыскать путь к рабочему сновидению Совета директоров «Фабрики снов». Собственно, найти его теперь для нас не проблема, маркеры записаны. Однако он закрыт. Ни я, ни кто-либо другой из наших сновидцев не смог просочиться через оболочку этого сна. Она, как бы вам объяснить, не как кисель, а как...

– Как сухой кисель! – выкрикивает кто-то сзади.

– Ну да, – соглашается Тимофей, – твёрдая оболочка. Раньше считалось, что мы не можем влиять на оболочки, что они не часть сна, а создаются онейровакуумом...

– Господа, – вмешивается Диана Эристави, – здесь начинается специфическое обсуждение, а ведь мы даже не решили, как будем действовать дальше.

– По-моему, рабочий способ получить информацию у нас только один, – пожимает плечами Тимофей (или что там на этом месте у кота?), – пробиваться в рабочее сновидение Совета директоров «Фабрики».

– В таком случае ставлю вопрос на общее голосование, – громко заявляет Эристави. Она смотрит на Михаила Викторовича и Игната Денисовича, те согласно кивают. – Кто за то, чтобы пробиваться в сновидение директоров «Фабрики», прошу нажать кнопку.

Я с удивлением понимаю, что к деревянным лавкам прикручены саморезами старинного образца кнопки – по количеству присутствующих, за исключением меня.

– Что ж, – после небольшой паузы продолжает Эристави, – семьдесят восемь голосов «за» против двадцати двух «против». Решение принято. В нашем присутствии нужды больше нет. Пусть здесь останутся сновидцы, остальные – на выход. Надеюсь, – смотрит она напоследок на Тимофея, – вы сможете понять, как вскрыть эту оболочку.

Десятка два фигур растворяются в воздухе, на лавочках остаётся около трети присутствующих. Из руководства не покинули сон-конференцию только Тимофей и Игнат Денисович. Последний, будто пользуясь отсутствием Эристави, кладёт пару шпротин на кусок хлеба, наливает вина в гранёный стакан, залпом выпивает и закусывает, жмурясь от удовольствия.

Сновидцы начинают подавать идеи по проникновению в защищённый сон, но Тимофей, слушая их, раз за разом сокрушённо качает головой и всё больше мрачнеет. Все предложения сводятся, по сути, к одному – воздействовать сильнее, дольше, с разных сторон. Но Тимофей, очевидно, всё это уже пробовал, раз не останавливается на подобных пунктах.

Могу ли я чем-то помочь, интересно? По всему видать, здесь люди посильнее и поопытнее меня – вон как запросто по сновидениям путешествуют.

– Тимофей, – интересуюсь, – а что собой представляет их сновидение технически?

– То есть? – разворачивается он ко мне.

– На чём хранится, как поддерживается?

– Да если бы знать такие подробности... Очевидно, что запускается по потребности, носитель, похоже, иногда меняется, это ясно по небольшим различиям в цветовой гамме. Сновидение очень большое, из межсонья увидеть можно только внешние контуры. Но вообще, насколько могу судить, последнее состояние сохраняется и запускается с того же места. Подозреваю, это нужно, чтобы, например, к совещанию подготовить всё и закрыть.

Я вспоминаю свои разговоры с Вишневецким и Адолат.

– То есть в их сновидении нет деградации?

– Деградации? Верно, нет. Как в старых сновидениях.

– И последнее состояние записывается и загружается в следующий раз?

– Да, так. И что ты хочешь этим сказать?

– Что вам нужно время. И толковый архитектор.

Тимофей наклоняет кошачью морду и улыбается, видимо поняв мою мысль. Потом переглядывается с Игнатом Денисовичем. Тот оценивает взгляд по-своему и принимается торопливо разливать по стаканам вино.

– За нашу победу! – наконец провозглашает он короткий тост.

Спорить с ним никто не стал.

9

Винт лежал на привычном месте и молча смотрел на вошедшего Гончаренко, лишь слегка склонив голову набок.

– В смысле? – изумлённо спросил Роман пса, и тот, будто только и ожидая подобного вопроса, со всех ног, с пробуксовкой, бросился к хозяину. С разворота врезавшись в Романа спиной, он отбежал подальше, тут же развернулся и повторил нападение, а после принялся гонять по студии, сбивая всё, что попадалось на пути.

– Эй, эй, дружище, ну прекрати! – Гончаренко поймал Винта в крепкие объятия. – Хватит тут летать, бразды пушистые взбивая!

Как всегда в таких случаях, Роман быстро схватил рулетку, и они с псом вышли на прогулку. Во дворе было ещё малолюдно, лишь первые утренние бабули расположились на лавках. Да и на улицах было негусто: дети в школе, взрослые на работе. Роман направился прямиком в ближайшую кофейню, по привычке высматривая Вишневецкого, но тот уже пару дней не попадался на глаза.

– С собаками нельзя! – раздалось на пороге кофейни.

Роман удивлённо посмотрел на девушку-бариста. Он заходил сюда чуть ли не каждое утро, и почти всегда с Винтом.

– Новый порядок, – со вздохом сказала та и кивнула на дверь.

Там, где располагались разные перечёркнутые предметы, Гончаренко увидел свежеприклеенную запрещённую собаку.

– Тебя запретили, дружище, – заявил он Винту. – Голосуем ногами.

Они вышли из кофейни и направились дальше по улице, в сторону другой кофейни в паре кварталов отсюда. Роман расстроился – не за себя и не за Винта даже, а вообще. Уж кофе-то он найдёт, но дело ведь не в кофе. Запрещено или нет входить куда-то с собакой – это был для Гончаренко своего рода маркер. Почему-то разрешали впускать питомца заведения хорошие, а запрещали – плохие. И вот, одним плохим заведением рядом с домом стало больше, а одним хорошим меньше.

Роману захотелось поговорить об этом с Адолат. Уж она бы наверняка провела исторические параллели по всем цивилизациям. Или не об этом. О чём-то другом. Или не с Адолат, а хоть с...

– Доброе утро, сосед! – дядя Женя окликнул его сзади, и Винт бросился к старому знакомцу с громким лаем.

– Доброе утро, дядь Жень! Далеко собрались?

– Да так, Ром. Никуда особенно не направляюсь. Тебя жду, вообще-то.

– Прямо здесь?

– Ну а где же ещё? Ты ведь за кофе?

– За кофе, – медленно протянул Роман. – Собаку вы, что ли, наклеили?

– Ой, Ром, давай не будем о ерунде... Я вот знаешь, о чём подумал? – резко сменил тему Евгений Маркович. – А почему к искусственным снам у всех привыкание такое?

– Какое «такое»? Люди привыкают к разным развлечениям. К театру, книгам, кино, интернету, телевидению...

– Не, Ром, это не такое привыкание. Сновидения эти ваши слишком синтетические. Вот обычные сны, они непредсказуемые, а тут у вас имеется гарантия нужного эффекта. Но если не остаётся места какому-то случаю, когда всё по сценарию – это уже как книга или кино. Хотя те могут не понравиться – да и отложишь в сторону, а сны ваши как алкоголь какой-то: если много выпить, то точно захмелеешь и за ещё одной потянешься.

– Наверно, вы правы. Люди ко всему синтетическому привыкают сильнее. К сахару, к наркотикам. Но так ли это страшно? От снов вес не наберёшь, здоровье не угробишь.

Вишневецкий взял Гончаренко под руку и потянул за собой, продолжая путь.

– Я думаю, очень страшно! Ведь чем сильнее привыкание, тем сложнее отвыкание, это закон известный.

– И почему вы об этом сейчас решили задуматься?

Они подошли к кофейне, и Вишневецкий жестом приостановил разговор. Оба взяли по стакану кофе: Вишневецкий без крышки, а Роман, привычный к утренним прогулкам с собакой, – с крышкой. На улице он наконец-то сделал первый за утро кофейный глоток. Горячая горечь.

– Так вот, Ром, – сказал Вишневецкий, – чего я задумался о том, как жить без искусственных снов... Не исключено, что с этим мы столкнёмся в самое ближайшее время. И вполне возможно, что для общества потеря синтетических сновидений станет нелёгким испытанием.

– Вот как? На что это вы намекаете, дядь Жень?

– Долго объяснять, Ром. Тебе есть с кем оставить Винта?

10

Двадцать восемь человек. Такое столпотворение в моём сне впервые. Сначала я думаю разместить всех на крыше, потом в курилке, но в итоге решаю, что для масштабного собрания нужно помещение побольше, и «нахожу» в административном корпусе чугунного завода маленький актовый зал, с олдскулинкой в виде портрета Ленина на стене и красными флагами за кулисами. Гости усаживаются в зале. Для пущей аутентичности я организую на сцене место для президиума – накрываю красным бархатом два больших стола, ставлю графин с водой и пару стаканов.

Публика собирается настолько разношёрстная, что даже не с чем это сравнить – ни на каком вокзале, ни на одном базаре не встретишь столько уникумов. Разнообразие географических широт и временных эпох впечатляет. Вот японский средневековый воин с глефой сидит по соседству с советским солдатом середины прошлого века и что-то втолковывает мужчине в блестящем экзоскелете. Викингскую воительницу не смущает соседство с шаолиньским монахом. Да что там земная география! В зале присутствуют эльфийская лучница, коренастый гном с клевцом, вампир и вампирша, волшебник в стимпанковских очках...

Почему они все так выглядят? Потому что во сне каждый может быть тем, кем хочет. А ещё потому, что сновидения, в которых им предстоит находиться ближайшее время, наверняка самые важные в их жизни, и сдерживать себя не хочется. Я таких людей называю персонажами. У Адолат подцепил словечко. Есть обычные люди, фоновые, а есть персонажи.

Наиболее странно в нашей компании смотрится человек в цивильном костюме, сидящий посередине первого ряда, да ещё, пожалуй, я, занимающий, по приглашению Рогова, место рядом с ним в президиуме. У меня внешность обычного парня с длинной шевелюрой и короткой, но густой бородкой – только чтобы не быть похожим на себя. Сам Рогов из кота Тимофея превратился в нелепого студента, героя старых комедий. Тот, кто с ним лично не знаком, в этом виде его не узнал бы.

– Дорогие товарищи, – начинает Рогов и стучит ручкой по графину, призывая к тишине, – прошу поприветствовать хозяина нашего сновидения, известного нам по позывному Сенсей!

Поддерживая атмосферу, присутствующие разражаются бурными и продолжительными аплодисментами.

– Между прочим, сновидение очень любопытное, и когда-нибудь я попрошу Сенсея провести по нему экскурсию – архитекторам будет особенно интересно. Но сейчас нам не стоит отвлекаться. Конечно, времени нам хватило бы, Сенсей тут с ним чудеса творит. Однако не нужно зря тратить силы, пригодятся ещё... Итак, в этом зале собрались сильнейшие сновидцы, так или иначе связанные с ЭРА либо вступившие с организацией во временный альянс для проведения операции по внедрению в спецсновидение Совета директоров «Фабрики снов». Подробности я опущу – вы все здесь неслучайно. В целях безопасности, на всякий случай, мы используем вместо имён позывные, а также соответствующие облики. Меня вы знаете как Тимофея. Могу назвать разве что одного из присутствующих – его уже много лет разыскивает ГСБ, ещё одно дело ничего не решает. Прошу любить и жаловать – Игнат Епифанцев. Мы его для краткости будем звать Тёркин.

Советский солдат встаёт и машет рукой. На спине у него висит пистолет-пулемёт Шпагина. В зале в очередной раз раздаются аплодисменты – сновидцы пока ещё не настроились на серьёзный лад.

«Сам напросился, – шепчет мне Рогов, – думаю, чтобы всё проконтролировать. Эристави очень настаивала».

Аплодисменты стихают, и Рогов-Тимофей продолжает речь:

– Теперь прошу слушать особенно внимательно! Переходим к плану операции. Цель нашей миссии – раскрыть место нахождения проекта «Царь-сонник». Для этого нам придётся проникнуть в служебное сновидение Совета директоров «Фабрики снов» и там получить требуемую информацию любой ценой.

К слову, как многие из вас знают, наши соратники сейчас действуют в реальности, атакуют системы связи «Фабрики» и нейтрализуют известных сновидцев. И в наших руках не только их результативность, но и, возможно, жизни. Поэтому прошу прослушать всё ещё раз даже тех, кто в курсе деталей.

Итак, мы разделимся на четыре группы в соответствии с онейрогномикой и опытом. Общее руководство операцией лежит на мне. Чтобы замести следы, мы пройдём через несколько сновидений, каждую группу по своему пути проведёт командир. В атакуемое сновидение мы проникнем в разных местах и, возможно, в разное время. У каждой группы будет свой план действий, на общем собрании мы это обсуждать не станем, командир посвятит в него членов своей группы в одном из промежуточных сновидений. Я буду командиром группы «Арктика», со мной идут Сенсей, товарищ Тридцатый и Туюсхан.

– Туйусхаан, – недовольно ворчит Голышев. Он сидит в центре всей группы, с боевым раскрасом на лице, в шубе, унтах и прочих северных штуках, в руке у него копьё, за спиной – лук и колчан. От шамана струится холодный туман, как будто его только что вынули из морозилки.

– Да, верно, – поправляется Рогов и продолжает: – Если у других групп есть возможность помочь моей, эта помощь приоритетна. Если группа потеряла больше половины бойцов, она присоединяется к моей группе или к одной из других – по ситуации. Командиры, назначьте заместителей на случай, если группа останется без вас. И ещё. Если смерть в сновидении неизбежна, примите её спокойно. Да, мы закинулись снотворным и легко не проснёмся. Нас может не выкинуть сразу. Но не паникуйте. Хуже всего смерть внезапная. Также плохо, если вы боитесь смерти во сне и не принимаете её. Последствия могут быть тяжёлыми, вплоть до физической смерти или помешательства. Но если всё сделать правильно, то вы почувствуете лишь лёгкое недомогание, да на пару дней пропадёт способность к эндогнозису.

Затем Рогов называет командиров. Одним из них оказывается усатый ковбой с позывным Монтана, в отряд которого попадают Епифанцев, японец с глефой, оба вампира, стимпанковский чародей, эльфийка и (я почему-то специально слежу за его судьбой) человек в костюме. Вторая группа встаёт под начало Золтана – того самого гнома с клевцом, но оказывается самой «современной»: помимо шаолиньского монаха, монгольского лучника, янычара и рыцаря, туда входят снайпер, солдат в футуристичном экзоскелете и гигант с пулемётом Гатлинга. Третью команду, которая состоит из джедая, блондинки с катаной, друида, спецназовца, ниндзя, пиратки и волшебницы, возглавляет валькирия Хельга.

Когда все расходятся по местам, Рогов прорезает в моём сне четыре портала – за спиной каждой из групп – и объявляет минутную готовность. Возле нашего портала холоднее всего, ведь от Туйусхаана-Голышева не переставая валит туман. Рогов осматривает «войско». В своём сне я ощущаю на уровне телепатии всё, что здесь происходит, и потому слышу, как наш командир шепчет на ухо Хельге: «Береги себя, Елена».

– Всем удачи! Поехали! – командует наконец Рогов, и группы начинают исчезать в порталах.

Я покидаю этот импровизированный слёт косплееров последним. Передо мной ныряет в портал товарищ Тридцатый, который выглядит как типичный солдат армии будущего: костюм напичкан какими-то электронными приспособлениями, за спиной реактивный ранец, а над головой кружат два небольших дрона. Я уже понял, кто это такой. Товарищ Тридцатый, 30 тов. – Зотов, конечно.

11

Первый сон, в который мы входим без всяких пересадок в межсонье, – скучное повествование о работе в офисе. Основное действие с участием транслятора сновидения происходит на шестом этаже бизнес-центра, а мы идём по слабо детализированной улице у его подножия. Тимофей на ходу посвящает нас в детали плана.

– Итак, сновидение, созданное для Совета директоров, похоже на что-то среднее между Кремлём и многоэтажкой. Хотя вокруг всё сосенки да ёлочки, деревеньки разные. Извне сообщают, что там будут находиться четверо директоров «Фабрики». Нельзя дать им проснуться, пока мы не выясним местонахождение излучателя. Первой задачей уже занимаются несколько сновидцев. Остальные группы отвлекают охрану, по максимуму вносят хаос. Наша же цель – Маслов и сотоварищи. Нам может помочь его страх перед Туйусхааном, ведь Маслов делает всё, чтобы оградить себя от встречи с ним. Воздействовать чем-то другим на этих товарищей сложно, они умеют избегать вмешательства в сновидения. Но мы попробуем. Проникнуть внутрь мы сможем, спасибо Сенсею за идею, но дальше уже подстраиваемся под ситуацию. Вопросы?

– Кого мы там встретим? – интересуется Тридцатый.

– Директора корпорации и всякие секретари-референты – человек десять, так-то они обходятся нооформами по большей части. Из охраны человек шестьдесят сновидцев, в среднем слабее нас. Пара человек с онейрогномикой в семь-восемь единиц, остальные усилены аппаратно. Но их больше, и они на своей территории. Защитных нооформ может быть несколько сотен, но эти для нас не должны стать проблемой.

Тридцатый кивает, и наша группа продолжает путь. Тимофей прорезает в воздухе очередной портал, и мы шагаем с шоссе в пустыню. Та оказывается инопланетной, что определяется тремя солнцами на небе. Жара невыносима, и мы интуитивно держимся поближе к Туйусхаану. Тимофей чешет затылок и, видимо, принимает решение надолго здесь не задерживаться – группа держит путь в следующий сон. После долгой череды разнообразных сновидений новый портал выводит нас в межсонье. Мгновение – и Тимофей приближает к нам огромную сферу, которую он нам описал немного раньше. Сферу с толстой и твёрдой оболочкой.

Эксперименты с Зотовым ко многому меня подготовили, но не к этому. Мы никогда не касались, ни в обсуждении, ни во снах, оболочек сновидения. Но они научили главному – тому, что даже у самой сложной задачи есть решение. Не всегда простое и очевидное, но есть обязательно.

Я интересовался у Тимофея, почему к решению этого вопроса не подключили Зотова, ведь он известен как экспериментатор в сложных сновидческих областях. И получил ответ, что хоть Зотов физически в порядке, в сновидческом отношении наблюдаются проблемы и ему нужно восстановление после содержания в СБС.

В последнюю встречу Тимофей сказал, что моя идея про отсутствие деградации оказалась им полезна. Раз за разом Тимофей и другие сновидцы ЭРА истончали оболочку сновидения в одном и том же месте, в таком виде оно записывалось на носитель Совета директоров и загружалось снова с истончившейся стенкой.

«Когда стенка в этом месте станет совсем тонкой, сновидцы будут её размягчать, чтобы сделать возможным проникновение, но не нарушить целостность оболочки», – так он говорил.

А я ждал. Не сомневался, что, когда Тимофей пробьёт наконец стену, он явится за мной. Разумеется, так и произошло.

Теперь Тимофей выпускает из рук сотни длинных прозрачных щупалец, которые начинают ощупывать поверхность сферы. Довольно быстро он находит искомое место и перемещает всю нашу группу к практически незаметной области с истончённой и мягкой стенкой. Незначительное отличие оттенка у оболочки можно разглядеть, только если о нём знать.

В этом месте над стенкой работали поочерёдно сильные сновидцы, работали долго, координируясь с соратниками, которые следили за охраной в реальности – находили окошки пересменки. И даже сейчас она всё равно толще и гуще, чем у обычных снов. Я и Тридцатый с трудом просачиваемся сквозь стенку внутрь сновидения, Туйусхаана с нашей помощью проталкивает Тимофей, затем проникает сам.

Наконец мы на месте. Яркое солнце заливает светом берёзовые рощицы, разнотравные луга, извилистые речки. Между нами и громадой белокаменного Кремля – небольшие деревеньки, обработанные поля и огороды. На некоторых из них трудятся крестьяне, так, как сотни лет назад: в лаптях или босиком, с плугами и серпами.

Несмотря на серьёзность момента, я не могу сдержать смеха. Метрах в ста от нас крестьяне серпами срезают картофельную ботву. Архитектор сновидения явно был страшно далёк от сельских реалий. Объясняю обернувшимся на меня спутникам, те тоже смеются.

Тимофей показывает на деревеньку метрах в пятистах от нас. Расстояния здесь очень условные, и сама деревня как будто мельче, чем должна бы быть. Вся эта лубочная глубинка как будто изначально создавалась лишь как декорация, как картинка из окна. Командир застывает, сосредотачивается – и на нас оказываются грубые тряпичные накидки. Теперь мы калики перехожие, бредущие в деревню.

Глазомер меня не обманул, деревня и в самом деле декорация. Домики мне по грудь, жить в них разве что хоббиты могли бы. Тимофей ведёт нас в церковь. Мы с трудом протискиваемся внутрь, где не обнаруживаем вообще ничего: пустое помещение с серыми стенами. Однако Тимофей шёл сюда целенаправленно – пошарив на полу, он хватает и тянет за кольцо, и в полу открывается дверца. За ней видна лестница, освещённая почему-то горящими факелами.

– Наш агент прокопал недавно, – кратко поясняет Тимофей. – Спускаемся. Тридцатый впереди, следом я, потом Туйусхаан, замыкает Сенсей.

Путь оказывается прямым и недолгим и приводит нас в шкаф в подсобке, где хранятся вполне современные швабры и моющие средства. Когда мы выходим из шкафа, Тимофей делает знак остановиться и прислушивается. Сначала не слышно вообще ничего, а затем топот бегущих ног и приглушённые голоса за дверью сигнализируют – что-то происходит. Тимофей ждёт, пока звуки заглохнут, и открывает дверь.

– Группа Золтана на территории, – тихо говорит он, и я замечаю в ухе у Тимофея наушник. Похоже, он на связи с остальными командирами.

Мы движемся к лифту. Удивительно, но, судя по указателям возле лифта, подземный ход привёл нас не на первый этаж, а сразу на третий. Внезапно начинает выть сирена, и под тревожно мигающие красные огни мы входим в лифт.

– Восьмой, пожалуйста, – произносит Тимофей.

Тридцатый нажимает кнопку восьмого этажа. Лифт едет вверх.

– Все группы на месте, – комментирует командир. – Будьте готовы. Надо найти директоров.

Туйусхаан снимает с плеча лук, Тридцатый достаёт из кобуры футуристического вида пистолет. Тимофей никакого оружия не достаёт, но инстинктивно разминает кулаки в перчатках без пальцев и плечи – готовится к рукопашной.

Я понимаю, что не взял никакого оружия, но и навыками ближнего боя не очень-то владею. Словно услышав мои мысли, Тимофей говорит:

– Держись сзади. Делай то, что умеешь, – изменяй пространство. Прикрывай нас. Особенно Туйусхаана.

Лифт открывается, мы попадаем в пустую комнату, но, выйдя из неё и свернув за угол, встречаем охрану – десяток стрельцов в красных кафтанах. Я деформирую пространство, избавляя его от сновиденцев, людей-нооформ. Командир стрельцов не успевает даже среагировать, как остаётся в одиночестве, настоящим оказался только он. Впрочем, удивление его длится недолго – через пару секунд стрела Туйусхаана пробивает его шею насквозь. Не ожидал я такого от дедуш-ки.

Тимофей бежит дальше по коридору, остальные следом.

– Они знают, что мы здесь! – на бегу комментирует командир. – Почти вся охрана связана боем по периметру, но часть уже возвращается. Тридцатый, просканируй пространство!

– Скопление людей этажом ниже, – откликается тот. – Я насчитал шестнадцать человек, а нооформ ещё больше.

– Ясно. Лифты уже заблокированы, движемся к лестнице. Группа Монтаны сейчас прорывается в здание.

Мы оказываемся в большом зале. В ближайшем окне я вижу, как обороняющиеся с крепостной стены прижимают к земле шквальным огнём группу Хельги. Это уже не стрельцы, а вполне себе современный спецназ. Я представляю, как по стене бежит широкая трещина, и та рушится, открывая проход нашим бойцам.

Наша группа направляется к лестнице, но путь перекрывают шестеро охранников с автоматами. В мгновение ока к ним подлетает Тимофей и изящными ударами худых кулаков вырубает двух ближайших. Ещё один охранник ловит стрелу от шамана, другой – пулю от Тридцатого. А двое последних с криком проваливаются в дыру, которую я «нарисовал» на полу. Тимофей оборачивается и показывает нам большой палец: хорошая работа.

На лестнице мы становимся лёгкой мишенью для пары снайперов, засевших выше, но после моего вмешательства лестница заканчивается тупиком, а снайперы отделены от нас потолком. Охранников снизу с кажущейся лёгкостью нейтрализуют наши стрелки. Мы спускаемся на пятый этаж.

– Маслов впереди. В противоположном крыле, – сканирует пространство Тридцатый. – Много охраны, реальных – человек тридцать. Монтана на третьем этаже.

– Хельга тоже в здании, – отзывается Тимофей, слушая эфир.

Впереди длинный коридор, по сторонам которого видны двери кабинетов. Коридор впадает в широкое фойе, а то, в свою очередь, ведёт в зал собраний. Наша цель – там.

– Сенсей, избавь нас от сюрпризов сзади.

Немного мысленных усилий – и теперь мы в тупике, выхода к лестнице больше нет. Одновременно осторожное и безрассудное решение. Теперь пройти здесь сможет только более сильный, чем я, архитектор – да и то не факт, с наложенными атрибутами отрицания быстро не разобраться. Тимофей передаёт командирам групп сообщение, что лестница заблокирована.

Впереди засели охранники, хотя, судя по вооружению, их уместнее называть солдатами. Заметив нас, они начинают пальбу из всех калибров, и мы еле успеваем укрыться за кирпичной перегородкой. Ситуация складывается непростая, но Тимофей не теряет самообладания – когда я смотрю на него в очередной раз, он уже прикуривает сигару и красивым жестом водружает на голову широкополую шляпу.

– Они хотели проблем, они получат проблем, – цедит командир и поднимает стволом вверх пистолет-пулемёт Томпсона.

Мы втроём смотрим на него так, словно ждём чудесного избавления от вражеского огня. Но Тимофей внезапно решает переложить ответственность на меня.

– Нам нужна пауза, Сенсей.

Остановить пули, но оставить проход для нас – интересная задачка. Не танк же здесь создавать. Да они и танк подобьют... Я представляю что-то вроде фильтра, пропускающего всё только в одну сторону, но не сдюживаю, слишком сложно. Тридцатый и Тимофей каждые секунд пять забрасывают в коридор гранаты, но стальной шквал практически не ослабевает. Стальной!

Этажом выше я представляю что-то среднее между большим аппаратом МРТ и маленьким коллайдером. Он включается. Сила магнитного поля настолько велика, что вырывает из рук солдат оружие и примагничивает его к потолку вперемешку с расплющенными пулями. Пока охранники удивлённо смотрят вверх, мы выныриваем из укрытия и бежим в направлении фойе.

Нас опережает отряд Монтаны. Непонятно, откуда они появились, может, за поворотом есть другая лестница. Их шестеро, двоих группа потеряла: одного из вампиров и Епифанцева. Союзники вступают в неравный бой, имея лишь преимущество неожиданности. Мне приходится отключить коллайдер – оружие примагнитилось и у наших. Многие солдаты не успевают поднять стволы к тому моменту, как подбегаем мы, и вступают в рукопашную, где против Тимофея, японца с глефой и вампирши им мало что светит. Все трое движутся так быстро, что солдаты, вновь завладевшие оружием, не успевают толком прицелиться. Подбежав к месту битвы, Тридцатый и Туйусхаан не лезут в рукопашную, а открывают стрельбу. К ним присоединяются эльфийка с луком и Монтана с револьверами в каждой руке. Барабаны у револьверов Монтаны такого размера, что вмещают, наверно, патронов тридцать. Стимпанковский волшебник и человек в костюме воюют так же, как и я, трансформируя и изменяя пространство. Причём если результат действий волшебника виден по его движениям, то Некто (я услышал позывной человека в костюме) действует совершенно непонятным образом, просто бродя по полю битвы и уворачиваясь от нападающих.

Я повторяю трюк с волнением пространства, и он снова удаётся после удаления из уравнения нооформ. Однако результат намного хуже, чем в первый раз, – сновиденцами оказались не больше четверти солдат.

Количество – качество само по себе. Не помню, кто это сказал. Всё-таки преимущество защищающихся значительно, и вскоре мы начинаем нести потери: очередью из автомата защитникам удаётся сразить вампиршу, а прорвавшиеся в наш тыл солдаты с близкого расстояния расстреливают эльфийку и волшебника.

Я, помня приказ Тимофея, отделяю Туйусхаана от солдат стеной из бронированного стекла, но шаман, яростно вопя, топает ногой и протягивает руки в сторону врагов. Поднявшийся буран невероятной силы ломает мой хрупкий заслон, отбрасывает солдат и сбивает с ног всех, кто оказывается у него на пути. Убитые не исчезают из сна, как это обычно бывает, а остаются лежать там, где их настигает пуля или клинок. С нами всё ясно: мы работаем под снотворным, концентрацию которого в крови уменьшат, когда мы подадим сигнал «наружу» или если там заметят, что боец выключен. Защитникам же перекрывают выход наши – семёркам и более сильным сновидцам под силу замыкание человека во сне, не позволяющее проснуться даже тогда, когда они по всем показателям должны пробудиться.

Тимофей и японец, тоже попавшие под снежный шторм, отползают назад к нам. Таким образом, нападающие и защитники вынуждены перегруппироваться. Нас остаётся всего семеро, защитников – десятка два. Солдаты отступают к самому залу собраний, занимают оборону. Перед высокими дубовыми дверями появляются бетонные огневые точки – видно, они тоже кое-что умеют.

Буран Туйусхаана стихает. Он снова берётся за лук, потом, подумав, меняет на копьё. Сейчас или никогда. Все бегут вперёд, кроме меня и Некто. Я создаю густой туман прямо перед бетонными укреплениями, а человек в костюме – прожекторы позади нас, слепящие защитников.

Солдаты как раз готовятся открыть огонь, как из появившегося проёма в потолке выпрыгивают Хельга, блондинка с катаной и джедай. Больше никого – этот отряд понёс большие потери. Неожиданная атака оказывается настолько эффективной, что, подбежав к укреплениям, мы застаём на две трети уничтоженных защитников, причём световой меч джедая не останавливают даже бетонные стены. Схватку не пережила блондинка, но больше потерь мы не допускаем.

Тимофей подаёт знак остальным стоять, а сам медленно направляется к проёму. Я, оставаясь на месте, тоже осторожно прощупываю саму ткань сна, перебираю заложенные в него структурные элементы. Нам сейчас нужны верхние слои, то, что создавалось последним или вносилось после создания.

Я их вижу. Мины заложены под пол, в стенах, даже в потолке. Кричу: «Тимо!..»

Щёлк!

12

На следующий день после первого визита в мансарду, подаренную Иваном Куимовым, Гончаренко пригласил туда Адолат, Егора и Сержа. Как он сказал, «на серьёзный разговор». Встретившись утром в сквере возле «Фабрики снов», вся четвёрка, по предложению Романа, взяла такси и отправилась в кафе неподалёку от торгового центра в Одинцове. Там ребята не задержались, а, взяв напитки с собой, отправились дальше пешком.

– Слушай, Ром, – не вытерпел Егор, – это что же получается, ты так сделал сейчас, просто чтобы в поездке конечным пунктом стояла эта кафешка?

– Конспирешка, – добавил Серж.

Адолат посмотрела молча, но заинтересованно.

– Всё так, – ответил Гончаренко, – всё правда серьёзно.

Компания дошла до места, поднялась на лифте на двенадцатый этаж, а оттуда пешком по лестнице в мансарду. Роман открыл дверь и, впустив всех, закрыл на замок.

– Вэлком, камрадес! – Он расставил руки в стороны и прошёл на середину помещения.

Остальные, озабоченно оглядываясь по сторонам, последовали за ним. Роман вкратце передал им историю появления офиса и оборудования, закончив рассказ театральным откидыванием стенки уже разобранного ящика со словами:

– Его величество СТ-20!

На лицах друзей читался широкий спектр чувств: от замешательства до восторга, от озабоченности до недоверия, но это была явно не та реакция, на которую рассчитывал Гончаренко.

– Помните, мы как-то обсуждали, что неплохо было бы сколотить свою контору по созданию сновидений, чтобы клепать такие сны, как мы хотим?

– И, кажется, пришли к выводу, что без лицензии от государства это запрещено, – отозвалась Адолат.

– Сейчас мы можем создавать сны только для себя, но это ведь тоже неплохо, разве нет? И я думаю, что так будет не вечно, – продолжил Роман уже совсем серьёзно. Затем достал из кармана связку ключей и протянул остальным. – Я хочу, чтобы это было нашим общим местом. Приходите, когда хотите, со мной или без меня.

– Прямо дом на дереве, – улыбнулся Серж, – всегда о таком мечтал.

– Хорошее название, – одобрил Гончаренко.

– А у тебя там что в ящиках, кроме Стёпки? – спросил Егор, имея в виду СТ-20, и кивнул на коробки.

– Там, думаю, всё. Но давайте уже сменим локацию, – ответил Гончаренко.

Он жестом пригласил друзей на квадратную лоджию. Там уже лежали четыре кресла-мешка, что вызвало у них восторг. Внизу начинал просыпаться город. К запахам раннего утра примешивался аромат начавшей работу точки фастфуда парой этажей ниже.

А под крышей четыре человека говорили, переглядывались и размахивали руками, генерируя десятки идей, по большей части совершенно неосуществимых.

13

Одна из мин реагирует на приближение Тимофея, остальные детонируют следом. Не понимаю, не могу понять, что именно сейчас происходит, – сознание будто разрывается на части, оставаясь одновременно во сне, но вылетая и в межсонье, а частично, кажется, и вовсе в реальность.

Меня сковывает чем-то похожим на фиолетовый кисель межсонья и выбрасывает из сна, но не полностью – я как будто застрял на границе сновидения и онейровакуума. Сознание продолжает слоиться, сосредотачиваться на деталях всё сложнее, я с трудом цепляюсь за мысль о том, что я сплю, что сплю именно здесь, что у меня есть миссия... Начинаю эту мысль сначала, снова и снова. Пробую шевелиться – тщетно. Я словно очень сильно пьян: мысли путаются, двигаться трудно. Уже никого больше не ощущаю, никого из моей группы. Зато начинаю чувствовать присутствие кого-то другого.

Несколько голосов пронизывают пространство то ли сна, то ли межсонья вокруг меня. Два? Или три? Спорят, ругаются, кричат. Знакомые голоса. Не опасные.

– Да я откуда знаю, что делать?

– Вытащим его?

– Как? Куда?

– У нас же тут нет рук, как мы его зацепим?

Может, я схожу с ума? Может быть, эта мина вызывает галлюцинации? Потому что это голоса Адолат и Егора. Но здесь они быть никак не могут.

– Не можем, конечно, – отвечает Егор моим мыслям.

Час от часу не легче. Новая загадка: я говорил вслух или Егор и вправду воображаемый?

– Ром, ну что ты как желторотик^[8], нет же во сне никаких «вслух» и «про себя». Есть «тихо» и «громко», и всё.

Он прав. Я же это знаю. Это мне миной мозг разнесло.

– Вы откуда здесь?

– Да мы сами не поняли толком, – вклинивается Адолат, – мы в Дом на дереве пришли, потестить оборудование. Тебя-то не застанешь никак, а мы там часто тусим. Егор всё подключил уже в основном, осталось незнакомое. Ну и мы решили проверить этот, как его, Егор?

– Онейрофон, – пояснил тот, – позволяет посылать сигнал в сновидение.

– Ничего себе. – Я уже осознаю, что говорю вслух.

– Ой, да просто усилитель, – высказывается Егор, – если сон неглубокий, то и просто так можно докричаться. Но с онейрофоном не надо орать, так что удобно.

– А у нас там Серж на связи, – добавила Адолат и тут же затараторила: – В общем, мы решили поискать, кто сейчас спит. А в памяти аппарата ты единственный записан, и мы, в общем, решили внедриться. Только нам силы не хватает для такого, и Егор немного аппарат разогнал. И мы видим, как что-то происходит, битва какая-то. Но мы-то внутрь проникнуть не можем даже с помощью Стёпы, вроде и спим, но не во сне, а где-то в прихожке как будто. И тут взрыв, и вас всех швыряет в разные стороны.

– Но ты всё равно как бы внутри ещё, – добавляет Егор. – Наполовину в сновидении, а частично... даже не знаю, что это такое.

– Это межсонье. Потом расскажу.

– Так тебя вытащить? – волнуется Адолат.

– Нет, толкайте меня обратно!

И тут как будто из динамиков со всех сторон раздаётся голос Сержа:

– Заканчивайте там, Стёпа перегрелся.

Адолат и Егор начинают какие-то движения вокруг меня, но их усилия ни к чему не приводят.

– Не думайте «как». Думайте, что вам надо сделать. Вам надо втолкнуть меня назад. Отключите голову и толкайте! – подсказываю я.

– Всё, я вас вытаскиваю, Стёпа дымит! – надрывается Серж.

– Серёжа, ещё немного подожди! – ору я в ответ.

Наконец у ребят получается, я медленно возвращаюсь туда, откуда меня вышвырнуло. Я хочу попросить Адолат и Егора затолкать обратно остальных, но слышу, кажется впервые в жизни, ругательства Сержа, а мои друзья, потеряв поддержку онейрографа, исчезают из межсонья. Я же не только слышу Сержа, я вижу, как он бегает вокруг аппарата, выдирает провода, отключает какие-то рубильники. Чихает от дыма. Ого. Я видел Сержа. Я видел реальность из сновидения. Это невероятно. Но и очевидно тоже. Я мысленно вписываю вопрос об этом на воображаемый лист. И сразу ответ. Теперь нужно на время выкинуть это из головы, потому что я уже почти вернулся.

* * *

Падаю на пол и, тут же вскакивая, тащу за ноги назад Туйусхаана, оказавшегося ближайшим ко мне. Потом бросаюсь туда, где торчат руки Тимофея – того выбросило ногами вперёд. Откуда-то помню, что спасать надо в первую очередь командира. Тот, кто придумал это правило, всё верно рассудил: командир нужен, чтобы объединить отдельные элементы в рабочий механизм. Когда Тимофей валится на пол рядом со мной, я теряю концентрацию, будто в полуобмороке, и в каком-то тумане ощущаю, как Тимофей и Туйусхаан тянут обратно остальных, которые тоже присоединяются к процессу.

Когда я прихожу в себя, отряд уже в сборе. Но не весь, нас осталось восемь человек. Японец с глефой потерял связь со сновидением и теперь, видимо, плавает где-то в межсонье, в фиолетовом коконе.

Мы останавливаемся перед дверью в зал собраний. Чуть склонив голову набок, Некто с интересом смотрит на дверь – и та неожиданно взрывается внутрь себя, превращаясь в крошево из опилок, которые засыпают поле прошедшей битвы.

Держа оружие наготове, мы входим внутрь. Перед нами стоят трое членов Совета директоров «Фабрики снов» – Сергей Шкурей, Николай Маслов и Азамат Карамышев. Ещё один, коммерческий директор Елисей Козлов, будто ожидая чудесного спасения, смотрит в окно, где на почерневшее вечернее небо накатывают тёмно-серые облака. Управляющий директор Ярослав Мирошников в зале отсутствует.

– Приветствую, господа! – с деланым радушием обращается к вошедшим гендиректор Николай Маслов.

– Все господа в Париже, – отвечает Тимофей, – вы арестованы.

– Простите, а как это реализовывается, так сказать, технически? – интересуется Карамышев.

– Вы не сможете проснуться, пока мы не получим интересующие нас сведения.

– Кроме Маслова! – устрашающе рявкает Туйусхаан. – Маслов будет биться со мной!

Чуть побледневший гендиректор «Фабрики» переводит взгляд от шамана к Тимофею. Тот жестом тормозит Туйусхаана.

– Что вам нужно? – с трудом сохраняя спокойствие, спрашивает Маслов. – Я отвечу на ваши вопросы, только избавьте меня от этого персонажа.

– Отлично, господин Маслов, отлично. Присядем?

Тимофей подходит к большому овальному столу, приготовленному для презентации, и жестом приглашает к нему директоров. Маслов, Шкурей и Карамышев садятся напротив, Козлов остаётся на месте.

– Итак, – начинает допрос Тимофей, – мне нужны всего лишь некоторые сведения. Скажите для начала, когда вы собирались запустить проект «Правь»?

– Нет никакого проекта «Правь», – ровно отвечает Маслов. – Это всё выдумки ЭРА.

– Ах, вот как... Значит, вместо сотрудничества вы предпочитаете отрицать очевидные факты? Господин шаман!..

– Постойте! Мы никогда запуск не планировали. Это чисто теоретический проект. Для внутреннего использования. Ну правда, вам неинтересно будет... Этот проект показывают некоторым сотрудникам – для проверки на адекватность, скажем так. Что станет делать человек – попытается выкрасть документы и в милицию отнести или будет договариваться, чтобы его в проект включили?

– А вы кто такой, кстати, позвольте поинтересоваться? Ну просто, чтобы понимать, что вам нужно, – вступает в разговор Шкурей.

– Я уже сказал, что мне нужно: сведения! Расскажите теперь о проекте «Царь-сонник». Где и кем он разрабатывается?

– Что ещё за название такое, – отмахивается Маслов. – У нас действительно есть проект для разработки мощного излучателя. С нормальным названием. Для санаториев, например, или научных городков. Может быть, кинотеатр откроем в сновидении... В Самаре он делается, на заводе «Электроприбор».

– Почему же работа идёт в режиме строгой секретности?

– О промышленном шпионаже слышали что-нибудь? Нам утечки не нужны.

Смотрю на них, и возникает неприятное чувство, что нам хоть и правду говорят, а всё-таки за нос водят. Наклоняюсь к Тридцатому и шепчу ему:

– Не кажется, что они зубы нам заговаривают? Чтобы мы отстали? Поэтому быстро отвечают.

– Тоже об этом подумал, – отвечает он. – Маслова не прошибёшь. Остальные, может, и посговорчивее оказались бы.

Я же уверен, что Тридцатый – это Зотов? Один из вопросов, над которым мы работали в наших экспериментах, – замыкание обратно эндогнозиса. Правда, до сих пор откатить эндогнозис удавалось только у одного человека за один сон.

– Сон во сне?

– Давай. Раз, два, три!

Я выбираю целью Азамата Карамышева, будучи почему-то уверен, что Тридцатый сделает то же самое, но тот оказался нацелен на Сергея Шкурея. Вокруг обоих вырастают небольшие фиолетовые пузыри, объединяются в один, увеличиваются, стенками оттесняя Маслова. Я представляю, как на столе появляется пульт управления временем, ставлю скорость течения времени на минимум и вместе с Тридцатым вхожу в новый пузырь сна.

14

Детство оказывает сильнейшее влияние на всю нашу жизнь. Поэтому я с ходу создаю интерьер типовой школы и начинаю следить за нооформами Карамышева и Шкурея. Они продолжают сидеть за одной партой, как сидели за столом в зале собраний. Они никогда не учились вместе, и сейчас каждый видит соседа по парте из прежних времён. Оба по возрасту примерно классе в седьмом.

Перемена. Карамышев и Шкурей выходят в просторную рекреацию. Ученики заняты чем попало, Сергею и Азамату скучно. И я начинаю манипуляцию. К ученикам подходит ещё один парень, их одноклассник.

– Чё, в подвал идём? – говорит он. – Сейчас же собирались. Пока перемена большая.

– Ну пошли, – отвечает Шкурей. Карамышев кивает.

В подвал ведёт старая дверь, разумеется закрытая, но их товарищ легко расправляется с замком при помощи швейцарского ножа. Теперь главное – не наткнуться на уборщиц или рабочих. Ребята идут по лестнице вниз, мы с Тридцатым медленно плывём над ними сквозь стены. Подвал очень большой, как и сама школа. Здесь есть места обжитые, вроде кабинетов, где после уроков проводятся кружки шахмат или настольного тенниса, есть чуланы, где технички хранят швабры, а есть медвежьи углы, в которые заглядывает разве что завхоз пару раз в год, чтобы забросить на вечное хранение очередной сломанный стул. Мальчишек, по понятным причинам, особенно притягивают последние.

Они идут по длинному коридору, соединяющему большие подвальные вестибюли. Коридор шириной всего метра полтора, а потолок его такой низкий, что каждый из ребят может до него достать рукой в прыжке. Под потолком – затянутые паутиной вентиляционные отверстия. Паутина в них не одинаковая – где-то сухая, где-то влажная, а та, что соединяет подвал со столовой, кажется жирной и липкой. Нооформа, предложившая пойти в подвал, давно исчезла, и никто о ней не вспоминает. С правой стороны коридора тянутся закрытые двери в неизвестные комнаты. Серёжа и Азик заглядывают в замочные скважины: в подвале часто оставляют свет включённым, и тогда можно рассмотреть содержимое комнат. Обычно это что-то вроде старых спортивных матов, покрытых слоем пыли, или списанные верстаки из кабинета труда.

Мальчишки проходят несколько поворотов, коридор здесь совсем узкий, а на потолке – переплетение водопроводных труб. На очередном повороте они замечают небольшой тёмный проём, который раньше почему-то не видели. В его конце – обитая жестью дверь, замочная скважина на двери плоская и широкая. У ребят радостно колотятся сердца: за такими дверями точно хранится что-то интересное – может, какая-нибудь электроника для кабинета физики или химические реактивы. Но сквозь скважину они видят нечто ещё более интересное – склад пуль для школьного тира и сломанные винтовки.

Серёжа достаёт из кармана огромную связку ключей. Здесь есть все самые ходовые образцы, какой-нибудь да подойдёт. Несколько попыток проваливаются – ключ поворачивается лишь наполовину, но наконец замок поддаётся. Они входят внутрь.

В большом, но тесном из-за стоящих рядами стеллажей с хламом помещении тускло горят лампы дневного света. Ребята начинают соображать, хватит ли в карманах места под сокровища, как едва заметный шорох заставляет их загривки похолодеть. Они здесь не одни. Обернуться очень страшно, но они оборачиваются.

В нескольких метрах на приступке расположилась и притихла компания старших школьников, играющих в карты. В носы Серёже и Азику ударяет крепкий дым сигарет.

– Э! Вы кто такие? – спрашивает толстый рыжий парень с тяжёлой челюстью. Это Малыгин. Серёжа и Азик никогда его не видели, потому что выше подвала он в школе бывал редко, но слышали о нём много. И сразу поняли, кто перед ними.

Они переводят взгляд на дверь, через которую проникли, но туда уже неслышно скользнул чернявый коренастый пацан.

– Да мы... просто тут... гуляли, – отвечает Сергей, а Азамат добавляет:

– На кружок шли... по шахматам...

Их голоса тоном выше, чем обычно, и сильно дрожат.

Лицо Малыгина искривляет улыбка, которая передаётся остальным в его компании.

– Сюда подойдите.

Ребята медленно подходят ближе.

– Да не ссыте, чё вы, блин! Мы ж не обижаем никого.

Малыгин кривится в подобии улыбки ещё сильнее, а остальные откровенно ржут.

– Но только исключение, если кто-то с чурками дружит. С чурками дружит кто-нибудь?

Сергей и Азамат молча замирают.

– Ты, – Малыгин тычет в Серёжу Шкурея, – с чурками дружишь?

– Нет, – с трудом выдавливает тот.

– А это кто? – Малыгин показывает на Карамышева.

– Мы просто на кружок вместе пришли.

– А. Ну плюнь тогда в него.

Серёже не хочется плевать в Азамата, но Малыгин очень жуткий. О нём такие слухи ходят, что не верится даже. Но и проверять слишком страшно.

Он с трудом собирает остатки слюны в пересохшем рту и плюёт в грудь Азамату. Липкие слюни не долетают до цели, а предательски повисают на Серёжином подбородке. Компания снова начинает ржать.

Пользуясь случаем, Карамышев решает сбежать, быстро прошмыгнув мимо чернявого крепыша. Однако в коридоре он попадает в знакомую сновидцам ловушку – он замирает на месте, едва шевелясь, хотя сам уверен, что пусть не быстро, но продолжает бежать. Чернявый парень, выбежавший за ним, замедляется на небольшом расстоянии. Теперь он будет постепенно приближаться к объятой ужасом цели – пока за мгновение до прикосновения догоняющего не запустится пробуждение.

– Не, ну попытка засчитана, ладно, – тем временем говорит Малыгин. – Будем дружить?

Серёжа понимает: Малыгин не предлагает ему дружбу всерьёз и, что самое плохое, понимает, что Серёжа это понимает.

– Да.

– Ну давай, в закрепление дружбы, расскажи нам свою тайну.

Серёжа начинает сомневаться, у него появляется надежда, а вдруг они и вправду предлагают дружить? Тогда бы он точно смог отойти подальше и сбежать.

– Какую?

– Где большой сонник разрабатывается?

Серёже эта тайна не кажется такой важной, чтобы её хранить.

– Недалеко от Екатеринбурга, завод «Орион».

Я обдумываю следующий вопрос, но в это время Карамышева догоняет преследователь и пузырь сновидения лопается. Карамышев со Шкуреем, так же как и мы с Тридцатым, снова оказываются в комнате совещаний Кремля.

15

Я запускаю время на нормальный ход. Пора уходить.

Нас отвлекает шумный выдох сзади – Туйусхаан слышал наш с Тридцатым диалог, предшествующий созданию вторичного сновидения, и содержание его шаману явно не понравилось.

– Хватит болтать, Маслов! – рявкает Туйусхаан. – Выходи на бой!

– Ой, да что вы, господин Голышев! Вы же Голышев, верно? – улыбается гендиректор, хотя голос его предательски дрожит. – Но какой же может быть бой? Я же не воин, как вы. Я драться с вами не собираюсь. У меня другое предложение.

Но Маслов не озвучивает его, а обводит рукой стол. Тут же на мягких стульях возникают фигуры, хорошо мне знакомые. Это же... Госсовет? Ближайшая фигура – это ведь Григорий Опалубкин, генсек!

– Всё в порядке, Николай Антонович? – обращается Опалубкин к Маслову.

– Чёрт, – злится Маслов. – Не успели!

Он достаёт из кармана маленький пульт и продолжает:

– Стоит мне нажать на кнопку, как сновидение схлопнется. Что это означает для присутствующих здесь, неизвестно никому. Так ведь? Если среди вас есть учёные, они подтвердят. Возможно, все умрут. Или, скажем, заболеют свинкой. Может быть, разойдёмся по-хорошему?

– О чём вы, Николай Антонович? – непонимающе повышает голос Опалубкин. Другие члены Госсовета начинают кучковаться вокруг него.

Маслов напрягается, смотрит на свои руки и, скрипя зубами, закатывает глаза – пытается проснуться. Тщетно.

– Вы вообще не вдупляете, что сейчас происходит? – Глава Совета, похоже, понимает, что всё окончательно выходит из-под контроля. – Мы все здесь заперты! Не знаю, кто вы, – он обводит нас дрожащим пальцем, – но и вы тоже заперты.

– Что значит «заперты», Маслов? – неуверенно интересуется Опалубкин. – Нас же разбудят, и всё.

– Да? А вы в резиденции уснули своей? Или на работе? Не помните, может, вы в наш бункер приезжали, нет? – издевательски продолжает Маслов, а потом снова кричит нам: – Суки, вы что тут устроили?! Вы все тут останетесь, будете спать, пока не разложитесь!

– Ой, не заговаривайте зубы, Маслов. Сдайте оружие и приборы и не оказывайте сопротивления, – спокойно произносит Тимофей.

Иногда маленькая ошибка стоит непростительно дорого. Разговор с Масловым всех отвлекает, и, пользуясь этим, забытый всеми Елисей Козлов непонятно откуда выхватывает компактный пистолет-пулемёт и открывает огонь по нашей группе.

За несколько секундул происходит множество событий параллельно. Джедай швыряет в Козлова меч, но прежде, чем клинок до него долетает, пулемётную очередь в грудь получает Тимофей. Он пытается регенерировать, но из ран расползается чернота, убивая живые ткани, – оружие создано специально против сновидцев. Пока Тимофей, сохраняя спокойствие, медленно валится на пол, я вижу по его лицу, что он легко принимает смерть во сне. Долетевший наконец до Козлова меч разрезает того пополам.

Маслов пытается нажать кнопку. Видя это, Туйусхаан замахивается копьём.

– Олор олуун эмиэ бу кэллэ!^[9]– орёт он и швыряет копьё с такой силой, что оружие протыкает гендиректора насквозь и отбрасывает его на несколько метров назад.

Смерть Маслова, видимо, оказывается триггером какого-то непонятного мне механизма сновидения. Иначе я не могу объяснить, почему в тот же момент, как Маслов падает навзничь, замертво валится и Туйусхаан.

Шкурей и Карамышев ошеломлённо поднимают руки. Члены Госсовета после явно безуспешных попыток проснуться замирают в оцепенении. Тридцатый склоняется над Тимофеем, вынимает у того из уха переговорное устройство и вставляет в своё.

– Принимаю командование! – громко объявляет он. А затем, видимо уже в наушник, говорит: – Основная цель достигнута. Искомая локация – завод «Орион» в Екатеринбурге. Вытаскивайте нас.

Но ничего не происходит. Мы ждём. Ничего. Лишь в небе слышится гул вертолётов.

– Форс-мажор, – объявляет остальным Тридцатый, – нас должны были вытащить после завершения задания.

Раздаётся мощный толчок, и Кремль идёт трещинами.

– Золтан передаёт, что сюда прибывают большие группы вражеских солдат, – сухо произносит Тридцатый. – Предполагаю, что запущена самоликвидация сновидения. Опасности будут нарастать. Приказываю покинуть здание.

В этот момент второй, ещё более сильный толчок разрушает строение, оно складывается как карточный домик, а мы падаем вниз. В обычной ситуации мы бы проснулись, но сейчас приходится выкручиваться, и быстро. Я представляю огромный зорб, метров десять в диаметре, в котором оказываются все наши сновидцы. Некто помогает мне его стабилизировать, упрочняя конструкцию. Группа переживает падение, хотя и не вся – увы, при создании зорб захватывает большие куски стен и потолка, которые убивают джедая. Мы выбираемся из зорба и пробираемся по обломкам Кремля в сторону крепостной стены, которую я расколол для группы Хельги.

– Золтан, снимайте блокаду и соединяйтесь с нами, – не по ситуации спокойно говорит в наушник Тридцатый и описывает наше местоположение.

С группой Золтана мы встречаемся ещё до стены и пролезаем сквозь пролом вместе. Демонстрируя преимущества прогресса, помимо самого гнома, в их отряде уцелели парень в экзоскелете, снайпер и верзила с пулемётом Гатлинга.

– Часть на вертолётах прилетела, часть по земле на машинах, – докладывает обстановку Золтан. – Стены и завал их задержат, но нам надо где-то укрыться, чтобы дождаться эвакуации.

– На той стороне без ответа, – сообщает Тридцатый, – возможно, придётся держаться, пока не проснёмся сами.

Командиры решают занять оборону на холме неподалёку, приглянувшемся им из-за огромных валунов на склонах, которые могли бы послужить укрытием.

– Слушай, Некто, – обращаюсь я к мужчине в пиджаке, – там ведь наверняка только нооформы. Может, мы их как-то отменим?

– Много слишком. Не справимся. Но мы могли бы усовершенствовать оборону.

Я согласно киваю, и мы устанавливаем по периметру автопушки с системой «свой-чужой», минируем подходы. Для защитников устанавливаем бетонные блоки с бойницами, кладём в них оружие и боеприпасы. Золтан и Хельга наконец решают сменить холодное оружие на огнестрельное: воительница берёт штурмовую винтовку, а гном – футуристичную многозарядную мортиру.

Из-за крепостной стены показываются первые солдаты. Наш снайпер начинает стрелять по ним из винтовки, но тех слишком много, и точность нашего бойца не способна сколько-нибудь значительно переломить ситуацию. К стрельбе присоединяются Тридцатый, Монтана, Хельга и парни Золтана, как и он сам. Гном своей мортирой наносит максимальный урон нападавшим, разве что верзила с пулемётом Гатлинга может составить ему конкуренцию.

К сожалению, успешная оборона длится недолго. На поле появляется тяжёлая техника, и хотя мы оперативно обзавелись средствами поражения, выстрелы танков и самоходных гаубиц достигают цели. Первые же взрывы разносят укрытие снайпера вместе с ним самим и изрешечивают осколками солдата с пулемётом Гатлинга. Мы с Некто спешно возводим оборону, но следующий взрыв убивает и его. Я укрываю нашу базу за пустотными щитами, защищающими от снарядов и пуль, но проницаемыми для людей и света. Противник учитывает последний фактор, и широкий лазерный луч испепеляет Хельгу и парня в экзоскелете, а также сильно обжигает Тридцатого, так что тот лишается обычного спокойствия и стонет от боли. Оставшись вчетвером, мы поднимаемся на вершину холма.

– Ну что, архитектор, есть идеи? – интересуется Монтана.

Мне хочется грубо послать его куда подальше, но я вовремя понимаю, что ковбой просто пытается шутить. Терять уже нечего, и я представляю поле боя сверху, с высоты птичьего полёта. Потом ещё выше и ещё. Мои мысли уже в космосе. Здесь, на орбите, висит огромное орудие, какое не выдержит даже корабль, именно поэтому пушки такой мощи размещаются на стационарных орбитах. Только энергетические, конечно, – обычные с орбиты отдачей вышибет.

Я возвращаюсь на поле боя. Вражеские войска уже миновали минные поля и заграждения и начинают проходить через пустотные щиты. В моей руке возникает рация.

– База «Тор», орбитальный удар! Повторяю, «Тор», орбитальный удар!

Через пару секунд с гулким рёвом, подобным длительному удару грома, небо разрезает ослепительно белый луч света, шириной метров десять, а мощью – как сотня молний. Луч исчезает и появляется вновь в другом месте, сея смерть и разрушение на поле боя. Однако точность орудия оставляет желать лучшего, и очередной разряд приходится прямо в нашу группу, испепеляя Монтану и Тридцатого, а меня и Золтана отбрасывая взрывом на сотни метров от холма. Удар был такой силы, что уже ничто не могло бы удержать меня во сне.

И меня из него выбрасывает.

16

Но я не просыпаюсь. Я снова на чугунном заводе. Почему-то лежу на склоне песчаной горы. Здесь тепло и мягко. Песок нагрелся на солнце и легко отдаёт тепло моему телу. А мне действительно холодно.

Я не хочу вставать. Но всё же делаю над собой усилие, чтобы добраться до курилки, к ближайшему пульту управления временем. Замедляю время пятикратно, но почти сразу же меняю на максимальное, десятикратное. Я не хочу сейчас просыпаться. Надо обдумать то, что произошло. А что бы ни произошло в сновидении Совета директоров, это было не по плану. Защитников-сновидцев на всём объекте должно было находиться около шестидесяти, но даже на последнем крае обороны их оказалось больше, а ведь кто-то же ещё потрепал отряды Монтаны и Золтана и едва не уничтожил группу Хельги. Ещё это появление Госсовета... Совпадение? Да ну, разве ж бывают такие совпадения! А ещё нас никто не вытащил из сна. Вначале это можно было объяснить замедленной реакцией организма, но ведь затем мы держались ещё некоторое время, вполне достаточное для пробуждения.

Директора, между прочим, явно не были готовы к такому повороту событий: они не изображали удивление, а были искренне удивлены дерзкой атаке на их Кремль, наверняка считающийся неприступным. Не говоря уж о Госсовете: те явно прибыли на рабочую конференцию, а оказались на поле боя. Что там Маслов орал про то, что все заперты? Да, даже «трупы» оставались, значит, никто не вышел.

Операцию нельзя назвать провальной, если её цель достигнута. Но и победу эту следует скорее считать пирровой, ведь по итогу ЭРА на какое-то время, а в отдельных случаях и насовсем, лишилась сильнейших сновидцев. Хотя то же самое можно сказать и про директоров. Такой расклад не был выгоден ни одной из сторон.

И почему же, в конце концов, нас не вытащили?

Поразмыслив, прихожу к выводу, что здесь я ничего не узнаю. Кроме того, что я пока жив. Я подхожу к пульту, ставлю время на нормальный ход. И просыпаюсь.

...То есть просыпаюсь, если иметь в виду процесс. Но если иметь в виду результат, то я совсем не просыпаюсь. Никаких малейших проявлений: голубой засветки, резких границ по краям поля зрения, потери фокуса. Вообще ничего. Само собой, имея опыт тестера, а потом и архитектора, я привык просыпаться бегло, без сознательного сосредоточения на процессе. Пробую вспомнить, как просыпался в своих первых снах с эндогнозисом, использую все известные приёмы. Тщетно. Я заперт.

Я стараюсь сохранять спокойствие, но страх – одно из самых сильных человеческих чувств, и он находит путь в моё сознание, он сумел мной завладеть. Я паникую. Мне не хочется жить в одиночестве на чугунном заводе, общаясь только с болванчиками – рабочими-нооформами.

Через некоторое время паника уходит. Приходит истерика. Я смеюсь, представляя, как от безысходности сам иду рабочим на этот завод, как хожу с ними в курилку, обсуждая бестолковое руководство и как заколебали брехать собаки за забором.

Потом я просто жду, размышляя ни о чём. О работе, о маме, о друзьях. Поразмышлял. Надоело. Это хуже, чем «день сурка», здесь даже повторения нет. Точнее, оно тут размазано во времени. Или всё это одно большое повторение. Или...

Да о чём я вообще? Я же просто заперт в своём сновидении. Если я не могу проснуться из-за концентрации снотворного, надо просто переждать.

Первым делом устанавливаю десятикратное ускорение времени. Чтобы занять себя, тащу со склада кисти, валики, банки и баллончики с краской, начинаю создавать граффити на заводском заборе под укоризненные взгляды мужиков. Рисую без спешки, хожу в курилку, посещаю столовую. Не сплю только. Рисую и ночью.

Время всё же замедляю – до двукратного ускорения. Нельзя долго в гиперактивном режиме существовать. Мысли начинают путаться.

Когда через четыре дня забор заканчивается, придумываю провести вернисаж. На открытии выступает заместитель генерального директора – Панкратов собственной персоной. Выступает он, правда, недолго и очень косноязычно, но тем не менее награждается аплодисментами работников. Девочки из бухгалтерии вручают нам с Панкратовым ножницы, и мы торжественно разрезаем красную ленту, после чего работники завода начинают бродить возле моих творений с видом знатоков живописи.

Думаю, что теперь могу понять бога: каково это – быть единственным существом своего уровня, когда ты не можешь поговорить с равным, ведь вокруг лишь существа, полностью подвластные твоей воле, живущие по заветам, которые ты им сам заложил. А ещё – что кому-то это и понравилось бы, неплохая идея для сновидения...

На следующий день на заводе начинается строительство пирамиды в мою честь. Технологии по сравнению с Древним Египтом и американскими цивилизациями значительно продвинулись, и уже спустя неделю верховный жрец Панкратов производит на вершине культового сооружения первую молитву новому богу, то есть мне, и разрезает сварочным аппаратом большой жертвенный подшипник. Стальные шарики, прыгая, скатываются вниз по склону пирамиды, а Панкратов, подняв вверх половинки внешнего кольца подшипника, подставляет солнцу счастливое лицо. Толпа заводчан ликует.

Ещё через день возвращается из командировки директор завода Архипов и велит разобрать «эту херню», как он выражается, «на хер». Панкратов скрепя сердце отдаёт распоряжение. На работы по ликвидации пирамиды он закладывает два месяца.

Мне снова хочется поговорить с кем-то живым, с кем-то, не живущим в моей голове. Потому что я могу, конечно, создать здесь собеседника, но это всё равно будет моей проекцией. Или тем, кого я создам.

Конечно, собеседника я себе создаю, это почти я, только не я, а некий Бондаренко. Пару дней мы коротаем за разговорами под вечерний виски на крыше конвейера, любуясь игрой заката в развалинах исполинской пирамиды. Но потом я всё-таки понимаю, что спорю или соглашаюсь, по сути, сам с собой. Бондаренко вздыхает, берёт котомку и покидает чугунный завод в поисках счастья. Больше мы не встречаемся.

С Бондаренко мы пытались найти способ проснуться, но пришли к выводу, что наше тело сейчас в коме или похожем состоянии и просто взять и покинуть сновидение невозможно. «Нельзя просто так взять и проснуться», – думаю я, вспоминая уроки по истории новейшей культуры. Иду и делаю на одном из зданий граффити с такой надписью и длинноволосым воином с бородкой. На это уходит ещё день.

Теперь я смотрю на эти граффити несколько раз в сутки. Им потребовалось недели две, чтобы внушить мне, что я смогу найти решение. Я уверенно иду в мастерскую к мужикам, которые за начальство меня не считают и не делают при мне вид, что работают, а продолжают играть в домино и карты.

– Ребят, есть карты Таро?

Начальник мастерской, не отрываясь от игры, кричит куда-то в сторону двери:

– Андрюх, притащи колоду!

Из двери выходит молодой рабочий в свежей спецовке и протягивает мне карты:

– Только они не стандартные, а заводские.

Ну ладно, мне любые сгодятся.

Я достаю три карты. На одной цистерна с хладагентом, а на другой секретарша, посматривающая на часы. На третьей, главной, нерадивый стажёр присоединяет какие-то провода в распределительном щитке, а начальник цеха воздевает руки вверх и орёт: «Наоборот!»

Наоборот, значит. А что наоборот-то?

Я выхожу из мастерской, смотрю на свои граффити. Огромный, во всю стену, рисунок всё так же сообщает, что нельзя просто взять и проснуться. А если наоборот прочитать? «Можно с умыслом отдать, но заснуть». Сложно, надо попроще, например: «Можно просто так взять и заснуть». Да если бы... Сон во сне? Возможно, многослойные сны сновидцы действительно практикуют, но как это поможет мне?

А если не просто так? Быстрая мысль проскакивает в моём уже измождённом от постоянного бодрствования сознании, и я еле успеваю её ухватить. Бегу к пирамиде, уже наполовину разобранной, окликаю прораба.

– Николаич, нашли что-нибудь?

– В смысле – нашли?

– Ну, что-то необычное?

– Ты меня, Гончаренко, не путай. Мы её сами построили, что в ней необычного может быть?

– А вы копните ещё.

Прораб даёт команду, рабочие цепляют к крану очередную плиту, которая поднимается вверх, открывая помещение с саркофагом – но не древним, а вроде стиральной машинки, с датчиками и мониторами.

– Мать честная, – произносит прораб и крестится.

– Николаич, вот тебе задание, – говорю я ему, – когда я лягу в саркофаг, накрывай обратно плиту и больше пирамиду не разбирайте.

– А Архипов чё скажет, алё?

– Так это его распоряжение, не бзди!

Я приближаюсь к саркофагу, нажимаю кнопку, и он открывается, выпуская облачко холодного пара. Нажимаю на экране управления «Выбрать программу», выбираю «Долгий анабиоз». Теперь нужно поставить время пробуждения. Ввожу вручную «Когда мне станет доступен выход из сновидения», ставлю таймер начала анабиоза на десять секунд.

– Пока, Николаич.

Я ложусь в ванну, наполненную холодным туманом, и закрываю толстую крышку. В окошко я вижу, как плита замирает в воздухе. Когда она начинает обратное движение, раздаётся сигнал начала анабиоза, и мои глаза покрываются слоем льда. Я засыпаю.

Я просыпаюсь.

О себе

Меня можно назвать сканером – человеком, для которого интересно если не всё, то очень многое. В детстве я представлял себя либо учёным – астрономом, биологом или химиком, – либо алкоголиком. Последнее привлекало кажущейся лёгкостью бытия, а наука манила, вероятно, из-за обилия научных журналов и книг в доме, которые я буквально зачитывал до дыр. В итоге, получив педагогическое и юридическое образование, я стал дизайнером. С наукой не сложилось, с алкоголизмом – тоже. Видимо, судьба любит иронию и здоровый образ жизни.

О книге

История её создания парадоксальна. С одной стороны, всё началось с шутки. Однажды в разговоре с друзьями кто-то бросил: «Эх, если бы сны можно было проектировать по желанию!» Я подхватил идею, набросав, как развилась бы индустрия искусственных сновидений. Все посмеялись, а кто-то сказал: «Из этого вышла бы отличная книга». Спустя год был написан «Сновидец».

С другой стороны, появление книги закономерно. Меня всегда завораживала судьба технологий: почему одни переживают века, а другие, вспыхнув, гаснут за годы? Мне захотелось проследить жизненный цикл гипотетической технологии – создания снов. Стала бы она инструментом мегакорпораций или осталась нишевым хобби? Применили бы её как оружие или сочли бесполезной? И главное – обречена ли она на забвение или навсегда изменит человечество?

Предсказать будущее нельзя. Но я уверен: судьба любой идеи зависит от нас. Мы сами решаем, что станет частью завтрашнего дня, а что канет в Лету.

Хорошего будущего и сладких снов!