Алиса Стрельцова
Звёздный ворон
Приключения, начавшиеся в повести «Шишкин корень», продолжаются.
Только теперь они случаются не с Серёжей Шишкиным, а с его приятелем – Гришкой Сковородой. По нелепой случайности он перемещается из Нижнего Новгорода конца XIX столетия на пять веков назад и оказывается в древней Сибири.
Гришка мечтает отыскать тайник с золотом хана Тохтамыша. Но вместо этого ему приходится стрелять из лука, учить язык селькупов, привыкать к суровым шаманским обычаям, сражаться с медведем и даже с татаромонголами...
Писательница Алиса Стрельцова, опираясь на многочисленные легенды, поместила героев в древнюю страну Лукоморию, которая когдато располагалась на Сибирской земле. Её торговый центр – загадочный город Грустина – находился на месте современного Томска. Повествование местами расходится с официальными версиями историков, что не мешает с волнением следить за судьбой героев на просторах средневековой Сибири.
Получится ли у Гришки найти клад? Обретёт ли он шаманскую силу? Спасёт ли загадочный город от разорения и вернётся ли обратно в своё время?
Первая книга цикла – «Шишкин корень» – лауреат премии им. В. Крапивина.
Ермолай: Так сам ты скажи, в чём состоит истинное счастие?
Григорий: Первее узнай всё то, в чём оно не состоит, а перешарив пустые закоулки, скорее доберёшься туда, где оно обитает.
Григорий Сковорода[1]. Разговор пяти путников об истинном счастье в жизни (Разговор дружеский о душевном мире)
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения ООО «ИД «КомпасГид».
© Алиса Стрельцова, текст, 2025
© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2025
Глава 1
Завертелось
Гришка битый час топтался на Ильинской возле приюта и тревожно поглядывал на другую сторону улицы... Колокола оттрезвонили, службу в Вознесенской церкви давным-давно отстояли, народ разошёлся по домам – обедать. А у него с самого утра во рту маковой росинки не было. Живот свело, ноги гудели. Не просохшая после дождя рубаха липла к озябшей спине.
Задаром токмо столярку прогулял! И всё из-за энтого баламошки кучерявого. Послал же Бог товарища! Всю ночь из-за него глаз не сомкнул... Сговорились же увидеться вечером на Покровке, дак нет же... Унесла его нелёгкая... Но вот куда? И в приют ночевать не явился... Не у гимназистки же заночевал? Не по Сеньке шапка – ейная мамзель ни за что бы не позволила... хм, разве что на конюшне...
Из-за поворота вышел Михалыч, принялся сноровисто размахивать метлой. Гришка снова глянул на калитку женской гимназии. Не приметив Гали, да и вообще ни одной живой души, поспешил к дворнику.
– Здорово, Гришаня! – пробасил тот издалека.
– Здорово! – отозвался Гришка и постарался не пялиться на грязные сапоги дворника.
Эх, короб с ваксой не додумался с собой прихватить. Прохожих тут не густо, не то что на Покровке... Но на чёрствый калач заработал бы. Да и не торчал бы у всех на виду, как распоследний бездельник...
– Матери дожидаешься? – прервал его размышления Михалыч и зацепился взглядом за радужный синяк под левым Гришкиным глазом.
– Она сегодня дома... – Гришка посторонился, чтобы тот не зацепил его метлой.
– А с лицом чаво? Неужто отец расписал?
Гришка вскипел похлеще растопленного самовара, но отвечать не стал...
– На то он и отец... – Неловко вздохнув, Михалыч сменил тему и, задорно подмигнув, кивнул в сторону Марии́нки[2]. – Неужто девок выглядывашь? Приглянулась кака, али так... озорства ради?
– Обижаешь! Я сугубо по деловой надобности.
– По деловой? – Михалыч рассмеялся, повёл лукавым глазом. – Чаво так? Парень ты видный! Девки крепких да курносых любют...
Гришка кашлянул:
– Исключительно по деловой! Вот и тебя хотел расспросить. Ты вроде вчерась дежурил?
– Было дело! – Михалыч отставил метлу, вынул из кармана махорку, принялся крутить папироску.
– Приятеля моего не видал? Мы с ним давеча в приют наведывались...
– Кучерявый такой?
– Ага!
– Не-е... не видал, – помотал головой Михалыч.
– Пропал он... Думаю, не угодил бы в историю? Ты, энто... Может, слыхал чего?
– Ничегошеньки, – пожал плечами Михалыч, – чужих на улице не было. У нас на Ильинке народ порядошный, не балаганит... Угощайси!
– Не курю я!
– Чего так? – гоготнул Михалыч. – Башмачник же – не поповский сын.
– Вони не выношу! – отмахнулся Гришка и отошёл в сторонку.
Михалыч утонул в дымном облаке:
– Вона как... Ну, ежели товарищ запропал, на ярманке ищи-свищи... Там народишко тёмный, всяко бывает!
Выплюнув сжёванную до самого корешка соломину, Гришка раскланялся с дворником и вернулся к своему наблюдательному пункту.
Так-так! К губернатору Серёжа не наведывался, в приюте его тоже не было... Может, и вправду на ярманку занесло? Ночью? Господи, помилуй...
Гришка перекрестился.
...Случись чего, я бы знал. С утра сводка по тамошней части была, ежели чего – Петрович бы уже сказал. Значитца, точно у ней – больше ему деться некуда. Да вот токмо выйдет ли? Купеческая дочка... Поди ж, на полном пансионе? Даром что живёт через дорогу. Трескает сейчас в своей гимназии французские булки с ветчиной, молочком запивает. А я тут с голодухи сохну.
Порывшись в заплечном мешке, Гришка отыскал початый кулёчек семечек... Из-за свинцовой тучи вынырнуло солнце и резануло по глазам. Гришка развернулся к нему спиной, глянул на вытянувшуюся тень.
Часа два пополудни...
Две гимназистки выскользнули из-за калитки Мариинки, цокая каблуками и треща без умолку, пересекли Ильинку. Та, что повыше, взмахнула длинной косой, мельком посмотрела в Гришкину сторону.
Никак она? Наконец-то! А то уже все башмаки стоптал...
Гришка пошёл следом, но девиц обгонять не стал. Посмотрел, как они распрощались у Чесноковских хором, и Галя направилась к дому. Гришка присвистнул и прибавил шагу. Девчонка выпрямила спину и ускорилась.
Даже не взглянула, ей-Богу, барынька!
Гришка негромко окликнул:
– Галина Николавна!
Галя обернулась, моргнув болотными глазищами, пролепетала:
– Григорий!.. Зачем ты здесь?
– И вам не хворать! – усмехнулся Гришка.
Галя приложила палец к губам, спряталась за угол соседского дома. Гришка юркнул следом:
– Чего шушукать-то?
– Не дай Бог, маменька услышит или заметит кто... Не велено мне с тобой разговаривать! – Девчонка опустила глаза в землю.
– Да уж куды нам с суконным рылом да в калашный ряд? – Гришка покосился на проезжающую мимо телегу.
– Пóлно тебе, Григорий, не серчай! – Галя коснулась рукой его плеча. – Я не хотела тебя обидеть. Мне надобно тебе рассказать...
Гришка помедлил немного, чтобы не задавалась, прищурился, заглянул ей в лицо:
– Говори, коли нужно...
– Ты Серёжу видел?
В груди у Гришки ёкнуло:
– Нет! Мы с ним дáвеча вечером условились на Покровке встретиться. А он не пришёл. Случилось чего?
– Случилось. Только что? В толк не возьму. Вчера после обéдни мы тоже должны были музицировать. Я его ждала-ждала... Ох, и невоспитанный же он молодой человек, всегда опаздывает. Разве ж можно так с порядочными барышнями?..
– Ты сказывай скорее, не увлекайся!
– Ах да! Тут маменька нагрянула. Я ей про Серёжу всё и рассказала. Она осерчала, бранила меня, мол, кого попало в дом пускаю... Я расплакалась. А тут – он! – Галя попыталась справиться с нежданно накатившими слезами.
– Кто? – спросил Гришка сурово, стараясь не обращать внимания на эту сырость.
– Серёжа! Стоит на балконе и смотрит на меня сквозь стекло. Я выбежала к нему. Спросила, что он там делает. Маменька окликнула меня. Не успела я обернуться, а его уже и след простыл.
– С балкона, что ли, сиганул?
– В том-то и дело, что – нет! Я бы заметила. Просто взял и растворился...
– Растворился? А что потом?
– Ничего. Жаннет накапала нам с маменькой валерианы, мы успокоились и пошли раскладывать пасьянсы.
Вот бабы! Человек исчез, а они пасьянсы раскладывают.
Гришка почесал затылок...
Или соврала? Навряд ли... Хм, неужели Серёжа в своё время вернулся? Но как? И мне ничего не сказал... Тоже мне – товарищ!
Гришка чуть было не рванул в мастерскую, но вдруг вспомнил про Серёжину просьбу, снял с головы картуз, вынул из него вчетверо сложенный листок и протянул Гале:
– Чуть не запамятовал.
– Что это? – гимназистка смешно вскинула бровки.
– Письмо. Серёжа просил передать!
– Письмо? – Галино лицо просияло. – Мне? Спасибо тебе, Гриша!
Девчонка бросилась на Гришку с объятиями, у того от этой нелепости даже ноги к земле пристыли.
– К чему щенячьи нежности-то? Подумаешь, клочок бумаги с загогулинами.
Галя залилась румянцем, спрятала заветный листочек в карман.
– На досуге почитаю. Пора мне – маменька будет волноваться...
И упорхнула, словно синица. Гришка и глазом не успел моргнуть.
И чего токмо Серёга в ней нашёл? В голове – сплошные «лямуры», никакого соображения.
Обождав немного, Гришка дошёл до Рябининского особняка, приметил раздвоенную липу, притулившуюся к балкону. Оглянулся...
Никого! Пожалуй, лучше всё-таки самому проверить...
Подмигнув белогривым каменным львам, Гришка легко перемахнул через кованый забор. Пригнувшись, добрался до липы. Шустро вскарабкался по ней вверх и притаился в листве. На балкон не полез.
От греха подальше... Не то, чего доброго, растворюсь, как Серёжа, а мне училище окончить надобно!
Сквозь просветы в балконной решётке Гришка разглядел узорчатый стол и соломенное креслице. В креслице жмурилась от солнышка нелепого вида старушка в синей гороховой косынке.
Гришка затаился.
И чего она здесь прохлаждается? Нашла время!
Дальше случилось что-то и вовсе нелепое. Старушка бойко нырнула под стол, встала на четвереньки и прислушалась...
Балконная дверь распахнулась, на припёке перед столом возникла Галина Николавна, всё ещё в плаще и гимназической форме, с Серёжиным письмом в руках. Не отвлекаясь от чтения, девчонка уселась в опустевшее кресло, пробежалась глазами по листку. Вскинув бровки, прищурилась, перечитала ещё раз. И даже в лице изменилась.
Точно весеннее небо! Сперва озарялось солнечными лучами и вдруг враз заволоклось хмурыми тучами! И всё-таки в ней что-то есть... когда не манерничает.
Наконец, Галя прочла прощальные строки. Смахнула с бледной щеки огромную слезу.
Ну вот, опять! За водой ходить не надо, токмо вёдра подставляй! Ох, и любят эти девицы слезу пустить...
Старушка под столом заегозила. Скрючилась в три погибели, а потом что есть мочи чихнула. Вздрогнув всем телом, Галя выронила письмо и отскочила к двери.
Как ошпаренная кошка! – От беззвучного смеха Гришка чуть с липы не свалился.
Старушка прихватила нежно-розовый ридикюль, пятясь выползла из-под стола, подолом юбки нечаянно смахнула Серёжино послание с балкона.
– Здравствуй, милая, кипяточку не найдётся? – вынув из ридикюля расписной чайник, старушка протянула его Гале. – Согреться бы бабушке! Погода сырая. Того и гляди простуду подхватишь.
Галя прижалась спиной к двери и уставилась на гостью так, словно увидела привидение:
– Опять вы? Как вы сюда попали?
– Ты, дитятко, не пужайся! Я бабушка порядочная, не обижу. Хорошо тут у вас, вот и пригрелась на припёке. Чайку выпью да и отправлюсь по своим делам...
Галя дрожащими руками взяла у старушки чайник и, вконец ошарашенная, исчезла за дверью. Бабуся неспешно размяла поясницу, выкатила из-под стола котомку на колёсах, вынула оттуда потрёпанную клетчатую накидку и, завернувшись в неё, смачно хрустнула яблоком. Гришка почуял аромат антоновки и сглотнул слюну.
А что, если энто та самая бабуся, про которую Серёжа рассказывал? Как же я сразу не смекетил?
Старушка порылась в кармане, вытащила оттуда часы червонного золота, бормоча что-то себе под нос, принялась вертеться по кругу...
Точно факир из цирка Никитиных! – усмехнулся про себя Гришка.
Перед старушкой снова появилась Галя, без чайника.
– Отдай письмо, ведьма! – проверещала она и вцепилась в поросячий ридикюль старушки.
– Что ж ты делаешь, дурёха? – выкрикнул Гришка и, перескочив через решётку, ухватил девчонку за складчатую юбку. – Пропадёшь ведь...
Досказать он не успел – его крепко дёрнуло. Так, будто телега на ходу перевернулась! Всё завертелось, словно на карусели, и стало совсем темно...
——
Очухавшись, Гришка увидел, как из темноты вынырнула похожая на электрический вагон гудящая махина и ринулась на него! Он остолбенел...
Чьи-то руки ухватили Гришку за плечи и оттолкнули в сторону. Перед его глазами мелькнуло перекошенное лицо гимназистки.
– Чтоб тебе пусто было! – взревел он.
– Ты чего-о? – возмутилась Галя. – Жи-и-ить надоело-о-о?
– Полно тебе, не тряси, и без того в голове звенит! – Гришка потёр виски ладонями и огляделся...
Они стояли прямо у дороги. По ней, словно кони на скачках, неслись разноцветные, не запряжённые лошадьми колымаги со стеклянными окнами. Бока у них были гладкие и блестящие, словно у начищенного самовара. Некоторые истошно гудели...
– Так энто же моторные экипажи. Ого, как много! Под вот энтот длинный я чуть было не угодил...
– Гриша, где мы? – девчонка уцепилась за Гришкин локоть, точно за буксирный трос.
– Где-где? В будущем! Видишь моторные экипажи, мне про них Серёжа сказывал, называются – автомобили!
Галя осела перебродившей опáрой:
– То есть как – в будущем? Ты что, умом тронулся?
Гришка усмехнулся:
– Наворотила делов, и я ж виноватый! Думать надо было, когда на бабусю кидалась. Ты токмо того... в обморок не падай, а то ещё, чего доброго, лоб расшибёшь.
– Так откуда же я знала, что так выйдет? – Галин подбородок задрожал, из распахнутых глаз брызнули слёзы.
– Реветь потом будешь, а сейчас бабусю искать нужно. Нам без неё отсюдова не выбраться! Да и мне поспешать нужно, столярку я из-за тебя прогулял, к слесарке, даст Бог, поспею! – Гришка повертел головой. – И куда она мог- ла подеваться?
По мостовой суетливо шагали смешно одетые люди... Но старушки нигде не было. Да и место было незнакомое. Вдалеке виднелся покрытый молодой зеленью сквер. Вдоль дороги выстроились в ряд опрятные каменные здания в два-три этажа. На противоположной стороне улицы теснились дома посолиднее, с большими витринными окнами. На углу одного из них белела табличка с названием: «Проспект Ленина». В доме напротив располагалась то ли ресторация, то ли кофейня с надписью «Моё кафе».
И что за грамотей писал? В слове «проспектъ» забыл «ер» поставить, а в «Ленинъ» и вовсе в окончании «азъ» прилепил. Даже я заметил! И что за Лена такая, коли ейным именем цельный проспект прозвали? – озадачился Гришка, но не успел додумать, нужна ли в этих вывесках буква «ять», потому как гимназистка ткнула его локтем под рёбра:
– Смотри!
Галя рванула в сторону перекрёстка, по которому толпа переходила на другую сторону. Автомобили расступились перед живо шагающими людьми и застыли в ожидании.
Стараясь не отставать от девчонки, Гришка всматривался вдаль, но старушки не заметил:
– Где она? Ты её видишь?
– Вон там, на другой стороне улицы, за мужчиной в полосатом пиджаке. Гляди, тележка выглядывает!
– Бежим! – Гришка схватил Галю за руку и ринулся наперерез, виляя между гудящими автомобилями. – Давай сюда!
Они уже почти добрались до края дороги, и вдруг гимназистка громко вскрикнула... Её ладонь выскользнула из Гришкиной руки. Нёсшийся им навстречу автомобиль со скрежетом остановился. Галя споткнулась и налетела на машину, словно брошенная по бабкам бита. Из автомобиля выскочил взъерошенный мужчина в очках и кинулся к распластавшейся на асфальте гимназистке...
Галя лежала на боку. Плащ распахнулся, платье задралось, из-под него выглядывали кружевной край нижней юбки и испачканный кровью съехавший ниже колена чулок...
Гришка отвёл глаза в сторону и никак не мог двинуться с места. Сердце обмерло. Тело будто паралич пронял.
Как же так? Неужто кончено? – к Гришкиному горлу подкатила горечь... – Всё из-за меня?
Глава 2
Бог не Тимошка...
– Мальчик, помоги! Её нужно аккуратно перевернуть... – Мужчина согнул похожие на оглобли ноги, склонился над Галей и осторожно приложил ладонь к её шее.
Девчонка пошевелилась...
Гришка отмер, справившись с трясучкой в коленках, подошёл к незнакомцу.
– Как её зовут? – спросил мужчина.
– Галина Николавна! – просипел Гришка.
– Галя, ты можешь подняться?
– Подняться... – рассеянно повторила она и встала на четвереньки. Опираясь на крепкое плечо незнакомца, Галя осторожно поднялась. Мужчина внимательно осмотрел её.
– Где-нибудь болит? – спросил он и, придержав Галю под локоть, медленно повёл её к автомобилю. Открыв дверку свободной рукой, с осторожностью усадил на сиденье.
Застонав, Галя прикрыла ладонью разбитое колено:
– Нога...
– Шевелить можешь? – незнакомец осторожно взялся за тонкую щиколотку, принялся сгибать и разгибать ушибленную ногу.
Стараясь уловить каждое движение, Гришка вглядывался в лицо мужчины. Распахнутые настежь, часто моргающие глаза, любопытный нос, торчащие в разные стороны завитки волос. Где-то я его видел!
– Болит! – воскликнула девчонка и сконфуженно натянула подол юбки пониже.
– Садись в машину! – скомандовал Гришке мужчина и, стянув на ходу светлую лёгкую куртку, уселся за руль. – В травмпункт поедем.
Машина – энто, понятное дело, экипаж... А травмпункт? Энто что за штука такая? Больница, что ль?
Гришка подошёл к Гале и попробовал перебраться через неё на соседнее сиденье.
– Гришка, ты что, совсем ошалел? – фыркнула та.
Мужчина обернулся, моргнув из-за очков карими глазами, открыл изнутри заднюю левую дверцу:
– Герой, с другой стороны вообще-то тоже дверь имеется!
Гришка опустил в землю полыхнувшее от досады лицо.
Вот балда, можно же было догадаться!
Обойдя экипаж, Гришка забрался внутрь и захлопнул дверцу. Мотор тихонечко рыкнул, машина тронулась с места. Автомобиль пересёк перекрёсток, Гришка с Галей оглянулись в поисках старушки. Но той нигде не было...
Вместе со старушкой напрочь сгинула Гришкина надежда вернуться к вечеру домой. Вздохнув, он поскрёб пятернёй висок.
А как всё наладилось-то... И с училищем... и дома дрязги поутихли...
Гришка вообразил, как будет понуро стоять перед отцом по возвращении. Как тот, разгорячённый, с выпученными красными глазами, снимет с крючка плётку, коротко пощёлкивая ею, двинется к нему. Как мать кинется отцу в ноги...
Гришкины зубы заскрипели, руки налились свинцом.
Всё из-за энтой свербигузки! Дёрнуло ж меня за ней податься... И чего гимназисточке в доме не сиделось? Понаделают балконов и, точно дворянских кровей – головушку проветривать, чаи гонять, оттопырив пальчик! Вот и нянчись теперь с ней...
Галя словно почувствовала, что у Гришки внутри делается, – взглянула на него виноватым дрожащим взглядом. Гришка отвёл глаза.
Словно обухом по дурной башке!
Накрыл ладонью холодную Галину руку. Ляпнул сдуру, то ли ей, то ли себе:
– Ничего, Бог даст – всё образуется...
Автомобиль полетел по чужим улицам, но на ближайшем перекрёстке застопорился. И чего энтот возничий на горящий впереди фонарь так пялится? Нашёл время!
Красный кружок погас, загорелся жёлтый, а потом быстро сменил цвет на зелёный, и машина снова тронулась. И Гришка вдруг сообразил, что эти кружочки – вроде сигнальных железнодорожных фонарей. Он собрался с духом и постарался приметить дорогу...
Городок был милым, но на Нижний не походил нисколечко. Узенькие улочки. Ровные, словно отутюженные дорожки. Высокие дома красного кирпича...
Я таких прежде не видывал!
Поодаль очень старенькие, деревянные. Некоторые свежевыкрашенные, точно пасхальные яички, с резными наличниками. Пытаясь выудить что-нибудь из своего времени, Гришка цеплялся глазами за каждый дом...
Ничего!
Зато на всех перекрёстках ему подмигивали цветные огоньки. Приглядевшись к ним, Гришка заметил, что они подают знаки возничим. Зелёный значит – «вперёд», красный – «не двигаться», жёлтый – «хорошенько подумай»...
– Откуда вы такие? – нежданно-негаданно прервал молчание мужчина. – Артисты, что ли?
Гришка переглянулся с гимназисткой и ответил как можно увереннее:
– Да!
– Нет, – промямлила Галя.
Мужчина глянул на Гришку в зеркало и рассмеялся:
– Странные вы какие-то... Испугались? Меня, кстати, Иваном Андреевичем зовут. А тебя, герой?
– Григорий! – спешно ответил Гришка. – А чего энто вы меня героем кличете?
– Не каждый отважится среди бела дня на красный рвануть... – усмехнулся Иван Андреич. – Спешили куда?
Гришка сурово посмотрел на Галю:
– Бабушку искали. Старенькая совсем, потерялась, будет теперича по городу плутать...
– Брат с сестрой, что ли? – Иван Андреич улыбнулся зеркалу.
– Да! – кивнул Гришка.
– Троюродные, – добавила Галя, манерно закатив глаза, – потому и не похожи.
Водитель неожиданно остановил автомобиль:
– Приехали! Выгружайся, Григорий! А я девушке помогу...
Гришка выбрался наружу и осмотрелся.
Больница была большая, в пять этажей, синяя с белыми полосками. На стоянке у железного, слегка покосившегося забора толпились автомобили. Среди них Гришка приметил несколько высоких белых машин с красными крестами. Из одной такой выпрыгнули двое мужчин в зелёных нарядах.
Гляди-ка, среди бела дня и – в испóднем! А экипаж – точь-в-точь телега санитарного летучего отряда, токмо без лошадей... – Он вспомнил, что видел такую возле плавучего госпиталя во время холеры.
Пока Гришка разглядывал двор, Галя под руку с Иваном Андреевичем скрылись за дверью. Гришка рванул следом. Миновав просторную прихожую, он влетел в душную комнатёнку. Половину помещения занимал большой стол. За ним сидела суровая тётка в белой рубахе.
– А это ещё что за делегация? – рявкнула она и ткнула пальцем на стоящий в углу диванчик. – Садитесь!
Сама, не отрываясь, колотила пальцами по дощечке с квадратиками и глядела на плоскую штуку, напомнившую Гришке экран в синематографе, только очень маленький. Гришка вытянул шею. Разглядел буковки на квадратиках и сразу сообразил, как это работает.
Ткнёшь пальцем – и на экране появляется буковка. Самописец! По-нашему – пишущая машинка. Как у губернатора в приёмной, токмо без бумаги и поменьше.
Вдруг что-то громко звякнуло. Тётка потянулась к другому устройству.
А энто что за штуковина с пупочками и кручёным проводом? Неужто телефонный аппарат? Похож на тот, что я в участке видал...
Тётка что-то пробубнила, бросила телефонную трубку и, наконец, взглянула на посетителей:
– Кто больной?
– Я! – откликнулась гимназистка.
– Как зовут?
– Галина, по батюшке – Николаевна...
– Фамилия?
– Рябинина!
– Родилась?
Галя замялась и едва вымолвила:
– Д-д-давно...
– Ясно, что не сегодня, – рассердилась суровая, – год какой?
– Одна тысяча восемьсот восемьдесят второй! – отчеканила Галя.
Гришка заёрзал:
Вот дурёха, чего мелет-то?
Женщина вцепилась в девчонку взглядом, вышла из-за стола, склонилась над её лицом и грозно рыкнула:
– Ну-ка, дыхни!
– Что? – Галя вжалась в спинку дивана.
– Тринадцать ей... – вмешался Гришка.
– Одолели сегодня эти пьяные бантики! Не успеют из-за парты вылезти, и туда же... – Не унималась суровая. – Дыши, кому говорю!
Галя набрала воздуха и шумно выдохнула ей прямо в лицо. Женщина как-то сразу успокоилась и снова села за стол:
– Всё хохмите, да? Мужчина, хоть бы вы их урезонили... А то сидите, прямо как не родной!
– Не обращайте внимания, шок у неё, – робко ответил Иван Андреич, – под колёса попала, вот и говорит ерунду.
Голос женщины стал немного мягче:
– Дата рождения?
– В Ильин день, двадцатого июля, четырнадцать исполнилось, – уныло выдохнула Галя.
– Так и запишем, двадцатого июля две тысячи второго года...
Гришка снова встретился взглядом с Галей.
Так-так. Если откинуть две тысячи... два... плюс четырнадцать... Поди ж ты!
– Сейчас две тысячи шестнадцатый? – шепнул он гимназистке.
– Семнадцатый... – ответила та чуть слышно и указала глазами на стену за тёткиной спиной.
Гришка глянул туда же и, наконец, заметил висящий на стене журнальный разворот с грозным чёрно-красным петухом. Над петухом приметил четыре крупные цифры – «2017», под ними – надпись «МАЙ» и мелкие циферки в несколько рядов...
Календарь! Эвоно как... А я уж думал – обсчиталась...
Гришка прищурился, в столбце, помеченном буквами «ЧТ», разглядел красный квадратик, а в нём – цифру «25».
Значитца, двадцать пятое мая две тысячи семнадцатого...
– Адрес? – нетерпеливо выкрикнула женщина.
– Улица Ильинская, дом номер пятьдесят шесть, – медленно продиктовала гимназистка.
– Где это? – Суровая удивлённо зыркнула на Ивана Андреича. – Не знаю такой...
Тот рассеянно пожал плечами:
– Может, новый район, на Зелёных горках?
– Рядом с Покров... – решила уточнить гимназистка.
– В точности – на Зелёных горках! – перебил её Гришка.
– На что жалуетесь? – спросила суровая и глянула на Гришку с прищуром.
– Я? Ну, как ево, – замешкался тот.
– Да не ты! Больная... – снова вышла из себя суровая.
– Нога болит, – дрожащими руками Галя приоткрыла разбитую коленку.
Суровая отвернулась:
– Ожидайте в коридоре, вас пригласят...
В углу что-то щёлкнуло и затрещало. Гришка вздрогнул.
А энто что за жужжащая коробка? Ишь, как бумажками плюётся!
Женщина протянула Гале исписанный лист и безучастно обратилась к двери:
– Следующий!
Посетители выдохнули и поспешно выскочили из приёмной.
В коридоре было полно народу. Напротив двери с табличкой «Приёмный покой» Иван Андреич отыскал свободное место и усадил гимназистку. И пяти минут не прошло, как из-за двери выглянул худенький старичок в белом халате.
Как есть доктор! Сам седой, очочки крошечные, бородка востренькая.
– Рябинина Галина Николаевна... Есть такая? – вежливо спросил он.
– Это я... – отозвалась гимназистка.
– Проходите! – воскликнул старичок, улыбаясь.
Народ неодобрительно загудел. Иван Андреич и Гришка попробовали пристроиться следом...
– Вы отец? – спросил доктор Ивана Андреича.
– Водитель...
– Тогда ждите здесь! – строго сказал старичок.
– А я брат, – выступил вперёд Гришка, – троюродный... Мне можно?
– Восемнадцать есть? – Доктор пронзил Гришку насмешливым взглядом.
Гришка помотал головой.
– И ты, малой, обожди! – Доктор задорно подмигнул и захлопнул дверь прямо перед Гришкиным носом.
Эх, не сболтнула бы чего! Вот и переживай теперь за неё. Душно...
Гришка стянул картуз, взъерошил вспаренную макушку.
– Давай отойдём, разговор есть. – Иван Андреич приподнял очки, обтёр лицо платком, неспешно направился в конец коридора. Гришка – за ним. Они подошли к окну и остановились. Иван Андреич приветливо посмотрел на собеседника, улыбнулся сквозь очки золотисто-карими глазами и спросил: – Ну что, Григорий, может, расскажешь, откуда вы всё-таки взялись на мою голову?
Гришка побледнел.
Неужто догадался? Доболталась гимназистка! Придётся всё рассказать, не то мы здесь совсем пропадём...
– Мы из девятнадцатого века, – сказал Гришка и притих, чтобы посмотреть, как отзовётся. – Случайно к вам попали, по бабьей глупости.
– Так и думал! – Иван Андреич деловито потёр ладошки и улыбнулся.
А мужик вроде ничего – добропорядошный! Токмо чего он так сияет? И не удивился вовсе... Или у них тут все по будущим шастают?
Гришка глянул на Андреича с хитринкой:
– Так и думали?
– Ну да! Одежда ваша в глаза бросилась, манера говорить... А как Галя про восемьсот восемьдесят второй год сказала, да ещё про Ильин день по старому стилю, так всё и сошлось...
– По старому стилю?
– Понимаешь, Гриша, у нас сейчас время по-другому исчисляют и Ильин день приходится на второе августа, а не на двадцатое июля.
– Как это по-другому? – у Гришки даже в ушах загудело.
– Когда у вас двадцатое июля – у нас второе августа, а когда у вас второе августа – у нас уже пятнадцатое.
– Значитца, у вас теперь аглицкое время?
– Почему это? – удивился Андреич.
– Мне дядька сказывал, у них время на двенадцать дней торопится. Он у меня всё про то знает. С малолетства торгует, такого навидался...
– Прав твой дядька! Англичане исчисляют время по григорианскому календарю ещё с восемнадцатого века, а в России такую систему утвердили в одна тысяча девятьсот восемнадцатом году. Все легли спать тридцать первого января, а проснулись уже четырнадцатого февраля. Такой вот скачок во времени! Только теперь разница составляет не двенадцать, а тринадцать дней.
– Это ещё почему? – Гришка потёр висок, у него от этой арифметики мошкара перед глазами замельтешила.
– Я тебе как-нибудь потом объясню. А пока скажи-ка мне, из какого вы года?
– Одна тысяча восемьсот девяноста шестой! – Гришка покосился в сторону приёмного покоя.
Не хватало ещё гимназистку прокараулить!
– И как давно у нас?
– Давеча забросило. Смекнуть не успели, куда занесло...
Мужчина продолжал улыбаться:
– В Сибирь, брат, занесло. В Томск! Сами-то откуда будете?
– Из Нижнего Новгорода...
– Из Нижнего? Вот так удача! А я был у вас, и не раз... Но как вам удалось временнóй портал отыскать?
– Какой такой портал? Мы без порталов всяких. Уцепились за бабусю и враз у вас очутились...
– А где же теперь ваша бабуся?
– Сами не знаем, упустили... – Гришка услышал за спиной голоса и обернулся.
Галя хромала по коридору. Следом за ней семенил доктор и объяснял что-то девице в белом халате и чепчике. Троица поравнялась с Андреичем.
– Ничего страшного, Галочка в рубахе родилась! – радостно воскликнул доктор. – Всего лишь ушиб колена. На всякий случай мы сделаем рентген. Но вы, молодой человек, всё же поаккуратнее на дорогах, – добавил он и по-отечески похлопал Гришку по плечу.
Гришка молча покивал головой, утёр ладонью лоб.
Премилый старичок. Да и с Галей вроде как обошлось... Точно камень с плеч. И не камень даже – цельная глыба!
– А что за «рентген» такой? – спросил Гришка у Андреича, как только Галя с девушкой в халате скрылись в конце коридора.
– Что-то вроде фотоаппарата. Просвечивает тело, а в нашем случае ногу, и показывает, цела ли кость, а потом делает рентгеновский снимок.
– Ого! Как же, как же... слыхал про такую штуку... Икс-лучи называются! У нас про них во всех газетах писали. Заморские умники даже опыты на людях проводили. А в Петербурге один наш прохвессор с энтой штуковиной фокусы показывал. Якобы взял у студента кошелёк и сфотографировал его. И часу не прошло, как на оттиске обозначилось всё, что было в кошельке – несколько двугривенных, гривенник с дырою, обручальное кольцо и даже ключик от часов. Ещё писали, что такой фотографической штукой пушку просветить можно или любой кусок железа и углядеть каждый пузырёк. Токмо я думал, враки всё энто. Попробуй железо просвети! А видать, и вправду работает. – Гришка увлёкся и ненароком хлопнул Андреича по плечу. – Занятно тут у вас! Я б в своём времени лопухом обошёлся, да ещё бы и подзатыльник заработал за разодранные штаны...
Чуть погодя, размахивая рентгеновским снимком, в коридоре снова появилась Галя и с радостью сообщила, что отделалась ушибом и ссадиной.
Гришка глянул чёрный с разводами лист на просвет.
– Батюшки! И вправду кости видно. И как колено устроено углядеть можно! И никаких тебе дырявых гривенников.
– Отличная новость, – подмигнул Гришке Андреич, – предлагаю отметить это дело в пиццерии!
– Птицерии? – переспросил тот.
– Пиццерия, а не птицерия! – рассмеялась гимназистка и вырвала у Гришки снимок. – Пицца – это итальянская лепёшка с начинкой! А пиццерия – пекарня, где такие лепёшки готовят.
– А тебе-то отколь знать?
– Хм, отколь?.. Мне Жаннет рассказывала. Она в Неаполе жила и в пиццерии бывала не однажды. – Девчонка с вызовом откинула назад косу.
– Смотрите-ка, курица петухом запела! – выпалил Гришка и сразу понял, что погорячился.
– Сам ты петух ощипанный! – прошипела Галя.
Андреич громко захохотал.
Гришка сжал кулаки в карманах штанов.
Ох, была бы парнем, наподдал бы я ей, чтоб не задавалась...
– Я тоже злой, когда голодный! Так что заключайте перемирие и за мной, пока без нас всё не съели. – Андреич подхватил Галю под руку и направился к выходу.
Гришка поплёлся следом.
Спустя четверть часа они высадились из машины на пыльной улочке. Повернули направо и, миновав небольшой фонтан из серого камня, снова оказались на проспекте Ленина. Как раз на том перекрёстке, где их подобрал Андреич. Пройдя немного в сторону сквера, остановились у невзрачной вывески с названием «Make Love Pizza». Галя прочла надпись вслух.
– Аглицкая... – проворчал Гришка, – чего-то я не разобрал, «Моя Клава с пиццей», что ли?
Галя хихикнула.
– И что за мода такая, – притопнул Гришка, – ресторацию по-аглицки называть! Нет бы по-человечески написать: «Пицца у Клавы». Разборчиво и уху привычно!
Гришка нырнул в дверь вслед за Андреичем, не пропустил вперёд Галю. Та едва успела придержать тяжёлую дверь рукой и сердито хмыкнула. Гришка сделал вид, что не слышит и во все глаза разглядывает обстановку.
Вот энто сюрпризец! Зала хоть и просторная, но богатым убранством не отличается. Грубые белёные стены, голые деревянные столы да огромный прилавок. Слева от входа лестница с антресóлями. Мрачные чёрные абажуры с электрическими лампами. Ни буфетов тебе, ни скатёрок! Да и обхождение оставляет желать лучшего... Вместо любезного полового немóтно[3] разносят еду парень с девицей. Парень какой-то патлатый, с бритыми наголо висками, а руки сплошь в регáлках[4]. Оба обрядились в видавшие виды штаны на помочах, даже девица! Фу-ты, стыд какой! Поскупился Андреич на приличное заведение. Это не ресторация вовсе, а так, трактир средней руки.
Гришка прислушался.
Женский голос тихо мурлыкал что-то на непонятном языке, но, как он ни вертелся, актёрки с музыкантами нигде не приметил.
Гм, да ещё для пущего форсу с музыкой!
Андреич заказал еды у прилавка и предложил подняться по лестнице.
– Где же здесь дамская комната? – поинтересовалась Галя.
Андреич махнул рукой под лестницу:
– Я провожу...
– Григорий, тебе тоже не помешало бы хорошенько отскоблить от рук грязь! – поучительно прощебетала Галя.
Гришка от неожиданности чуть с лестницы не свалился.
Тоже мне, чистюля! Помахала бы щёткой с моё, поглядел бы я на её белые ручки... Подумать, подумал, а вслух не сказал, лишь усмехнулся:
– Грязь не сало, обмыл, и отстало! А у меня, между прочим, не грязь, а вакса аглицкая! По два пятьдесят за дюжину! Её враз не отмыть, ежели только щёлоком...
В уборной Гришке стало совсем плохо.
Мыла нет, с водопроводом не управиться. Торчит какая-то штуковина с сияющим козырьком. Сколь ни крути, всё – без толку!
Пришлось ему Андреича на помощь звать. Тот показал, что и как...
Гришка пупочку в прозрачном бидончике нажал – вот тебе и жижа мыльная, козырёк блестящий приподнял, вот и вода, да ещё с подогревом.
Не трактир, а прямо дом губернаторский! И к чему такие фильдибоберы? То ли дело – кусок мыла да рукомойник? Ух ты, а мыло-то энто почище щёлока – вакса-то враз отмылась...
На радостях Гришка оттёр щёки и ополоснул волосы, хорошенько промокнув их бумажной салфеткой, гладко зачесал на пробор. Начищенный, словно новенький пятак, вышел из уборной...
В антресолях оказалось четыре стола. Андреич выбрал тот, что ближе к окну, у стены, с которой глядела на Гришку грустными глазами огромная усатая голова.
И кому токмо пришло на ум стену разукрасить парой усатых мужиков? А может, это и не мужики вовсе, а наследники царской фамилии? Кто их разберёт в этом двадцать первом веке? Вон у них бабы в подштанниках повсюду расхаживают.
– А энто что за баре в эполетах? – вслух полюбопытствовал Гришка.
– Участники музыкальной группы «Битлз», – пояснил Андреич.
Гришка стукнул себя по лбу.
А! Так энто афишка, а усатые энти здесь представления дают...
Гришкины размышления прервал патлатый парень. Он подал два огромных пирога, больше похожих на пышные блины, с выложенной поверх снедью. Аромат от них тянулся чудеснейший. Пахло берёзовым дымком, козьим молоком и жарёхой из белых грибов.
Гришка сглотнул, но торопиться не стал, мысленно прочёл молитву перед вкушением пищи, а заодно присмотрелся, чтобы опять какую-нибудь глупость не сморозить. Гимназистка взяла нож с вилкой. Манерно подцепила душистый лоскуток и прилежно принялась его пилить.
Тьфу-ты ну-ты!
Иван Андреич оторвал податливый шмат руками и откусил.
А вот энто по-нашенски!
Гришка улыбнулся и сделал так же:
– А чего ерихониться? Чай, не купеческая дочка!
Пицца растекалась во рту солоноватым вкусом, от которого на душе у Гришки зачирикали воробышки.
– Вкуснятина, первейшая! Ничего подобного я раньше не едал!
– Ну, путешественники, какие планы на будущее? – спросил Андреич и макнул недоеденную краюшку в жёлтую, похожую на горчицу кашицу.
Галя растерянно посмотрела на Гришку.
– Иван Андреич всё знает, я рассказал. Он человек надёжный, не подведёт. – Гришка подмигнул гимназистке и окунул краешек пиццы в горчицу.
– Нам бы отыскать старушку и вернуться домой. Маменька, поди, уж хватилась, – обратилась к Андреичу Галя.
Рот у неё был не занят, видно, распилить ножом кусок пиццы оказалось делом не лёгким.
– А место, где вы оказались сразу после перемещения, запомнили? Мне показать сможете? – оживился Андреич.
– Вом там! – не дожевав, пробубнил Гришка и ткнул пальцем в окно. – Отсюдова видать, на той стороне улицы, подле нарядного зелёного здания. Там ещё «Губернская аптека».
– Ничего себе, в самом центре города! – радостно воскликнул Иван Андреевич. – Значит, так, деятели, пока у меня поживёте. Мои всё равно в Питере, вернутся че- рез три дня. Глядишь, и старушку вашу разыщем. А может, и без неё обойдёмся...
– То есть как без неё? – уточнил Гришка и махом проглотил полбутылки компота.
– Поживём – увидим! – сказал Андреич и отхлебнул кофе из чашки.
Галя с надеждой посмотрела на спасителя. Гришка прихватил с тарелки последний, совсем остывший кусок пиццы:
– И вправду говорят... Бог не Тимошка – видит немножко! Коли одну тропинку обрывает, другую завсегда в сторонке прокладывает...
Глава 3
Чуйка
За обедом гимназистка трещала без умолку.
Всё равно что галка!
Гришке слова вставить не давала. Вопросы из неё сыпались, что просо из дырявого мешка. А пока Галя умничала, Гришка уплетал лакомство и мотал на ус.
Оживлённую беседу прервал странный жужжащий звук. Иван Андреич вынул из кармана штанов какую-то странную вещицу. Гришка присмотрелся и ахнул. Гладкая, похожая на портсигар дощечка позвякивала, как дверной колокольчик, и вдруг засветилась. На ней проступил чей-то лик...
Чудеса, да и токмо!
Андреич ткнул пальцем в дощечку и приложил её к уху.
Она к тому же разговаривает!
Из дощечки доносилось какое-то бормотание, но слов было не разобрать. А вот Андреич разбирал и даже отвечал кому-то:
– Понял, понял... Максимыч, ты не суетись! Сейчас подъеду, и разберёмся...
Не успел Андреич спрятать вещицу обратно в карман, как Гришка с Галей дружно вскрикнули:
– Что за Максимыч такой?
Иван Андреич засмеялся:
– Не Максимыч это, а смартфон! Телефон, только очень маленький. А Максимыч – это мой друг, я с ним по телефону разговаривал.
– А, телефон! У нас такие в кажном полицейском участке. Один раз Петрович мне даже послушать дал. Ничего особенного, трещит что-то в трубке и Митрич благим матом ругается...
– У нас дома тоже телефонный аппарат есть, – обрадовалась гимназистка, – большой, с трубкой и проводами! А ваш совсем без проводов?
– Без них...
– А как же тогда разговор передаётся? – не унималась Галя.
– По воздуху, сквозь пространство. Если я громко крикну, ты же меня услышишь, даже на соседней улице. Так можно передавать и другие сигналы. Провода – прошлый век. Настало время беспроводных цифровых систем.
Гришка с Галей снова переглянулись.
– Ну, деятели, доедайте пиццу. Мне на работу ехать пора! – Андреич вытер руки салфеткой и поднялся с места...
Спустя четверть часа они подкатили к розовому зданию в три этажа всё на том же проспекте Ленина. Андреич выскочил из машины и велел выгружаться.
Через парадное крыльцо они вошли внутрь, поднялись на третий этаж и, петляя по длинным коридорам, добрались до двери с мудрёной надписью «Лаборатория математической физики». Андреич распахнул перед гостями дверь. Гришка, озираясь, вошёл.
Энто что ещё за лабалатория?
Комнатка оказалась небольшой, с тремя огромными столами, заваленными кипами бумаг. На стене красовалась карта, вся в цветных булавках и чёрных крестиках. Рядом с ней висела картина, изображающая что-то походящее на клубок грубых ниток или толстой спутанной пряжи. За самым большим столом, у окна, сидел гладко выбритый темноволосый мужичок с цепкими карими глазками, тыкал пальцами в кнопочки с буквами и глядел в светящийся экран. Посреди его жёсткой, как у ежа, шевелюры красовалось неровное седое пятно.
Хм, Меченый! Словно кто сметану на голову пролил...
Заметив гостей, мужичок вёртко выскочил из-за стола и, расплывшись в сахарной улыбке, раскланялся.
– Знакомьтесь, мой коллега и товарищ, Альберт Максимович Змеев! Наш маг и волшебник, – Андреич кивнул на мужичка, – может решить любой вопрос и протолкнуть самую безнадёжную идею.
Змеев показался Гришке щуплым. Да и ростом был не велик. Рядом с долговязым Андреичем смотрелся коротышкой.
– Да ладно тебе, Иван. У тебя безнадёжных идей не бывает! – проворковал Змеев и обхватил Гришкину руку.
– Григорий Сковорода, – сухо ответил Гришка и сжал лягушачью ладонь Змеева крепко, по-мужски.
– А малой-то силён, – тот отдёрнул руку, натянуто рассмеялся и повернулся к Гале. – Добрый день, красавица! Конфет хотите, шоколадных?
Галя вежливо улыбнулась:
– Здравствуйте, благодарю, я не голодна.
Иван Андреич представил Змееву гимназистку:
– Галина Николаевна... Гости мои, не поверишь, из девятнадцатого века! На проспекте Ленина нашёл, сами под колёса бросились.
– Да ладно? – глаза Змеева округлились. – Разыгрываешь?
– Зуб даю! – взор Андреича заиграл тёплыми лучиками. – Умудрились в будущее прорваться. Представляешь?
– Координаты уже вычислил? – голос Змеева зазвенел.
Жужжит, словно точильня! – поморщился Гришка.
– Успеем ещё! – доверчиво улыбнулся Андреич.
Змеев зыркнул на Андреича мышиными глазками:
– Ладно, об этом чуть позже, мне на доклад пора. Начальство в гневе, сроки по гранту горят, а отчёт до сих пор не сдан, так что давай уже свою статистику...
Андреич усадил гостей за свободный стол, сам уселся за соседний. Отодвинул голубую кружку с остывшим недопитым чаем, вынул из-под кипы бумаг какую-то плоскую штуку и откинул крышку.
Гришка не сводил с него взгляда.
То ли книжица, то ли журналец? А клавиши как у гармóники, токмо квадратные и снова с буковками.
Андреич прошёлся по ним пару раз и уставился в экран.
Гришка притих и постарался не мешать. Уж очень ему хотелось, чтобы Меченый скорее получил то, что ему нужно, и ушёл.
Вона как навис над Андреичем, будто тяжёлая туча... Подозрительная личность! Петрович бы сказал – неблагонадёжная.
Наконец из большой серой коробки, которую Андреич обозвал принтером, выскочило несколько листочков. Змеев вынул их из лотка и юркнул за дверь.
– Экой подхалим! – сказал Гришка вполголоса и почесал похолодевший загривок. – У меня от него аж зубы свело.
Андреич приподнял кустистые брови:
– Просто он сердитый сегодня, начальство из-за меня его пропесочило.
– Мне он тоже не больно-то понравился, – поддакнула гимназистка, – приторный, как леденец. И глаза такие колючие... Может, не надо было ему про нас сказывать?
– Ну что вы навалились на порядочного человека? Максимыч надёжен, как швейцарский банк, мы с ним много лет работаем! Ну да не о нём речь. Я вам вот что хотел показать... – Андреич подозвал гостей и опять прошёлся пальцами по кнопочкам. На экране появился клубок, точь-в-точь как на картине.
– Это у вас машинка самопишущая? – полюбопытствовала гимназистка.
Андреич кивнул:
– Типа того, компьютер называется. Тот большой, стационарный. А вот этот – маленький и переносной – тоже компьютер, ноутбук по-нашему. С их помощью можно текст напечатать, как на самопишущей машинке, но не только... Компьютер умеет запоминать любую информацию, решать самые трудные задачи, воспроизводить музыку и даже отвечать на вопросы. Почти как человек, разве что стихов не сочиняет. Хотя, наверное, и это уже умеет. Искусственный интеллект, в общем. Вот смотрите! – Андреич положил ладонь на мышку. – Я вожу мышкой, а на экране двигается стрелка. С её помощью я нахожу нужную мне точку и...
Пока Гришка следил, как Андреич управляется с похожей на зачерствевший пирожок штучкой, и соображал, что за «искусственный интеллект», по экрану побежали дорожки из цифр. Вслед за ними появилось крутящееся колёсико и открылась испещрённая буквами и цифрами карта.
– Что это? – вскрикнули Гришка с гимназисткой в один голос.
Андреич загадочно улыбнулся:
– Как вы представляете себе время? Настоящее, прошлое, будущее? На что оно может быть похоже?
Гришка пожал плечами. Галя задумалась. Андреич положил перед ними карандаши и пару листов бумаги:
– Попробуйте его нарисовать!
Что за придумки такие? Рисовать время! Его ж не разглядишь... – Гришка хотел было возмутиться, но Галя уже вовсю что-то чи́ркала. Пришлось и Гришке поднапрячься...
– Мы, конечно, университетов не заканчивали, но тоже кой-чего могём! – Гришка даже плечи расправил. – Как-никак в черчении я был лучшим по училищу.
Он начертил что-то похожее на изгибающуюся змею.
Вверх – это мой спорый[5] год, а вниз – год пропащий.
Присмотрелся и решил, что где-то должен быть и он сам. И изобразил себя прямо посередине змеи.
Что-то я у себя получился не ахти какой: башка картошкой, а снизу огурец с палками. Но зато ботинки какие!
Галя заглянула в Гришкин листок и пририсовала картошке улыбку. У себя же начертила стрелу. В серединку поставила жирный кружок.
Гришка сунул нос в её рисунок.
Над кружком буква «Нашъ» – то бишь «настоящее», над острым наконечником «Буки» – то бишь «будущее», а в хвосте гимназистка прилепила «Покой» [6]– «прошлое», значитца.
– Отлично! – обрадовался Андреич. – Что и требовалось доказать. Галя представляет время как прямую, а ты Григорий, как изогнутую линию. И оба вы не можете представить его без самих себя. Кружочек и жизнерадостный человечек тому доказательство. С научной точки зрения, Григорий гораздо ближе к истине. Время – величина нелинейная. Она может извиваться, менять направление, растягиваться и сжиматься...
– Как энто? – рассмеялся Гришка. – Время? Оно же для всех одинаковое! А ежели сжимать его да разжимать – так и к обедне народ не соберёшь. Один придёт спозаранку, а другой на закате!
– Верно говоришь, Григорий. Для всех, находящихся в одной точке, время протекает одинаково. Но если поместить одни часы на вершине горы, а другие, точно такие же, оставить у её подножья, они покажут разное время. Этот эффект называется замедлением времени. Чем ближе к земле, тем медленнее течёт время. Всё потому, что время – штука эластичная! – Андреич кивнул на висящий в углу портрет патлатого мужичка с высунутым языком. – Это ещё Эйнштейн доказал!
У Андреича даже щёки запылали. Гришка подумал: уж не тронулся ли Андреич умом? В точности как этот патлатый Эйнштейн.
Но Андреич не угомонился, достал из ящика стола моток тонкой медной проволоки:
– Смотрите, если представить время в виде этого клубка, то получится нечто похожее на измерение времени. Мы находимся внутри, словно в тоннеле. И видим только то, что доступно нам.
Андреич свернул Гришкин лист со змеёй в трубочку и глянул сквозь неё на гостей:
– Если посмотреть вперёд – перед нами предстанет будущее, но стоит обернуться назад – мы увидим прошлое...
– Но ведь будущее нельзя увидеть! – очень кстати перебила Андреича гимназистка.
– Правильно, Галя! Нельзя увидеть будущее, находясь внутри. Но если выбраться из тоннеля и посмотреть на время со стороны, мы не обнаружим ни прошлого, ни будущего. Всё потому, что эти категории относительны и зависят от точки, в которой находится наблюдатель. – Андреич ткнул пальцем в Галин рисунок. – Смотрите, если перемещать на стреле эту точку, отрезки будущего и прошлого будут изменяться. А настоящее каждый раз будет там, где находится мой палец...
Андреич смял рисунки:
– Предположим, что время может сжиматься вот в такой комок. И на этом комке очень много точек, в которых ваши изображения соприкасаются и между ними оказывается лишь тонкий слой бумаги. Так же, как проволочная нить в этом мотке. Эта точка соприкосновения и есть временной портал – тот самый тоннель, в котором пространство и время сжимаются, позволяя переместиться хоть в прошлое, хоть в будущее. Только увидеть глазами эту точку мы не можем. Но зато можем её вычислить!
– Как это – вычислить? – удивился Гришка. Чем больше он слушал Андреича, тем сильнее туман застилал его глаза.
– При помощи компьютера. Машина определит место и даже время открытия портала.
Галя обрадовалась:
– Значит, компьютер может отыскать портал в наше время?
– Если нам повезёт и он всё ещё существует! Дело в том, что время – величина непостоянная. И точки пересечения периодически меняются. Смотрите, пока мы разговариваем, бумажный комок распрямился и изменил свою форму. Одни порталы исчезли, другие появились. – Андреич потёр ладонью небритый подбородок. – Иногда по одному и тому же порталу можно пройти туда и назад. А в каком-то случае придётся искать новый... Однажды у меня получилось рассчитать точку перемещения в прошлое и даже побывать там. Но вот вернуться назад оказалось немного сложнее. Программа рассчитала точку возврата с небольшой погрешностью. И я очутился не совсем там, где хотел. Пока мне не удалось выяснить причину такого сбоя. А вот в будущее заглянуть у меня и вовсе не получилось... Честно говоря, до вашего появления я сомневался, что это возможно. Да и программа отказывалась вычислять координаты...
– Координаты? – перебила Андреича Галя.
– Да... числа, указывающие точку на карте... Но как раз сегодня программа отыскала нужное мне место. Я пока не проверил, но уверен, что в ближайшие дни мне всё же удастся переместиться лет на пятьдесят вперёд. И я всё-таки докажу, что мы можем определять наше будущее...
– Эк вы хватанули-то! И кто же, по-вашему, может определить энто самое будущее? Я или вы? Хм, а может, и вовсе Галина Николавна? – выпалил Гришка и разгорячился не на шутку, ему даже дышать тяжело стало.
– И ты, и я, и Галя! Но на первых порах – скорее всего, учёные.
– Какие ещё учёные? – переспросил Гришка.
Андреич растерянно пожал плечами:
– Физики и математики.
– Хм, хвизики, математики! А как же Бог? Он тут ни при чём, по-вашему?
– Ну почему же ни при чём? – Андреич тоже встал из-за стола и положил ладонь на Гришкино плечо...
Тот вывернулся и подошёл к распахнутому настежь окну:
– Дед меня как учил: «Ты, Гриша, в ответе перед Богом за каждое своё дело! Так что живи вприглядку. Будешь плох – не подаст и Бог». А дед у меня жизнью был учёный, похлеще ваших хвизиков! И в крепостных побывал, и под ружьём царю-батюшке послужил. Так что Бог определяет будущее, а не энти ваши учёные!
В голове у Гришки загудело.
– Гриша, всё верно говорил твой дед! И я сына тому же учу. Жить нужно по совести и помнить, что каждый твой поступок определяет завтрашний день...
– Получается, будущее всё-таки можно изменить? – спросила Галя.
– Конечно! Даже самый, казалось бы, незначительный поступок может перевернуть будущее. По крайней мере, теория такая существует. С красивым названием – «эффект бабочки»[7], – вдруг заявил Андреич.
– Вот те раз! – Гришка стукнул кулаком по подоконнику. – Что-то я совсем запутался с вашими аффектами и бабочками... Вы мне лучше напрямки скажите: могу ли я, Григорий Сковорода, вот так вот взять и переменить энто ваше будущее?
– Все мы можем... теоретически... Например, возьмём эту кружку. Если ты случайно её разобьёшь, то она отправится в мусорный бак, а через тысячу лет археологи откопают её черепки, изучат состав и сделают какое-нибудь научное открытие...
– Еретически получается: я сам выбираю, бить или не бить? – у Гришки даже шею заломило. – То бишь я сам определяю будущее?
Андреич рассмеялся:
– Будущее кружки – да!
От его смеха гул в Гришкиной голове превратился в кузнечный молот и бабахнул так, что в глазах заискрило.
– Да ну её, энту кружку! – Гришка принялся расхаживать из угла в угол. – Тогда кто ж, по-вашему, определяет моё будущее?
Андреич снова сел за стол:
– Гриша, не горячись. Иногда даже самые важные вопросы не имеют ответов...
– Иван Андреич, а вы в Бога веруете? – осторожно поинтересовалась Галя.
– А как же? – Андреич улыбнулся и уступчиво моргнул. – Куда же без него...
Гришка повертел головой влево, вправо. Шея звонко хрустнула, в глазах у него прояснило. Даже слышно стало, как тикают висящие на стене ходики с блестящими стрелками.
Гришка снова сел:
– Так бы сразу и сказали... Токмо Господь наш наперёд знает, что и кому уготовано. Он и определяет наше будущее, а мы лишь исполняем Господню волю.
Андреич вздохнул:
– Ну так что, деятели? Ещё о высоких материях побеседуем или всё-таки портал искать будем?
– Будем! – выдохнул Гришка и понял, что вконец уморился.
Галя встала между Гришкой и Андреичем и, уткнувшись в компьютер, замерла в ожидании.
– Для начала отыщем точку вашего перемещения. Григорий, покажи-ка мне это место на карте...
– Там ещё водомёт был и скамейки... – Гришка отыскал нужный перекрёсток и во все глаза следил, что да как делает Андреич... Тот навёл на указанную точку стрелочку, щёлкнул мышкой. На экране появилась фотография Губернской аптеки.
– Вот он... Но портал уже закрыт. Чтобы вернуться, нужно будет рассчитать точку возврата. Обычно она смещена и находится в другом месте. Используем эти координаты как исходные... – пальцы Андреича застучали по клавиатуре.
Через минуту на экране появилась новая карта с несколькими красными кружочками. Гришка принялся разглядывать мелькавшие возле кружочков цифры.
– В какой день вам нужно вернуться? – спросил Андреич.
Гришка с Галей ответили в один голос:
– Четвёртое сентября одна тысяча восемьсот девяносто шестого.
– Угу, сейчас... по старому стилю...
Вдруг дверь противно скрипнула, и в комнатке неожиданно появился Змеев. Гришка вздрогнул и неловким движением задел стоящую на краешке стола кружку. Кружка покачнулась, тяжело повалилась на бок и с треском шмякнулась об пол, разбрызгав по паркету остатки чая.
Галя взвизгнула и отскочила в сторону.
– Шишкин корень! – вскрикнул Андреич и вскочил. – Она всё-таки разбилась.
– Ваксу тебе в копыта... – прошептал Гришка и рухнул на стул.
Андреич с гимназисткой наперегонки бросились подбирать осколки. Змеев тоже не стоял без дела: заметив возле ноутбука небольшую лужицу, кинулся к столу и принялся стирать её носовым платком.
Гришка же сквозь туман наблюдал за этой суетой и лихорадочно ворочал мозгами.
Шишкин корень? Не может быть! Неужто и в самом де- ле тот самый «Шишкин корень»? Серёжин? Так вот почему его лицо показалось мне знакомым... Те же глаза, те же куче- рявые волосы, и даже нескладный такой же, токмо в очках и веснушек не хватает. Что же получается? Андреич – Серёжин отец?
Гришка припомнил лицо с фотокарточки, подаренной Серёже губернатором. Чем больше он смотрел на Андреича, тем больше узнавал в нём друга. И тем тяжелее становилось у Гришки на душе.
Серёжа говорил тогда, в кабинетах губернатора, что отец погиб. Точно! Что же именно он сказал? «Два года назад... несчастный случай... не нашли под завалом». Ошибки быть не может! Память меня ни разу не подводила... Два года назад? Сам Серёжа попал к нам из две тыщи девятнадцатого года. Так что же выходит? Трагичный случай в энтом, семнадцатом, приключился?
У Гришки даже живот скрутило.
Неужто... Но где и когда? Эх, если бы расспросил Серёжу обо всём, так нет же – сделикатничал!
Гришка вгляделся в лицо Андреича. В его глазах блестели задорные искорки.
Веселится, как ребёнок! А сколько ж ему осталось?
Гришке вдруг стало стыдно, что он на него злился...
Хороший мужик, душевный! И не орёт даже, ежели что не по его. И плёткой людей не стегает, вздыхает токмо.
Наконец разбитая кружка оказалась в ведре и все угомонились. Гимназистка больно ткнула Гришку локотком в бок:
– А ты чего барином расселся, наделал делов, а сам с места не двинешься?
Гришка промолчал.
– Ты что, дар речи потерял? – не отставала Галя.
– Ладно вам, подумаешь, кружка! – Андреич включил чайник и распахнул дверцу шкафа. – У меня таких кружек – целая куча.
Гришка насчитал пять точно таких же кружек, голу- бых с золотым ободком. Андреич достал четыре из них, поставил на подоконник, налил в них кипятку из чайника. Забросил в каждую по крошечному мешочку:
– Угощайтесь чайком, горяченький! – Сам снова уселся за стол и заглянул в ноутбук. – Так на чём мы остановились? Четвёртое сентября одна тысяча восемьсот девяносто шестого...
Гришка с Галей подошли к Андреичу, Змеев со скрипом подвинул стул и уселся рядом.
– Что-то я не вижу на карте такой даты... Ближай- ший портал только в тридцать первое августа того же года. Вот здесь, смотрите. Откроется завтра в десять часов тридцать три минуты. – Андреич стукнул указательным пальцем по мышке, на экране появился изрезанный дорожками зелёный склон...
Тридцать первое августа? Выходит, я снова вернусь в тот день, когда нас судьба свела с Серёжей? На колу мочало, начинай сначала! И снова мне в форточку с бандитами лезть? Так получается? А ежели переменится всё? И наши с Серёжей пути разминутся? И с училищем губернатор вопрос не наладит? Что тогда?
Вопросы эти пронеслись в Гришкиной голове со скоростью электрического вагона. Тпру! – пришпорил мысли он и рассудил трезво. – Коли я наперёд весь расклад знаю, неужто не управлюсь с лиходеями?
Уж найду способ губернатора от кражи уберечь и свою выгоду получить. Хоть бы и через Петровича... А с Андреичем что? Одного его бросить, без присмотру?
– Если портал невидимый, как мы отыщем его на этом склоне? – прервал Гришкины мысли голос гимназистки.
– Координаты довольно точные, но всё же поиск придётся начать заранее. Нам нужно обследовать этот участок. Обычно портал выглядит как какой-нибудь вход или лаз.
– Или как балкон с решётками, – усмехнулся Гришка, – но здесь я такого не наблюдаю.
Гимназистка захлопала в ладоши:
– Значит, завтра мы вернёмся домой?
– Попробуем! – весело подмигнул Андреич.
Гришка лишь плечами пожал...
Улыбаясь, Андреич рассказывал Змееву о завтрашнем мероприятии.
Гришка приметил, что Меченый слушает жадно, с кривой, деланой улыбкой. А глазки-то у него бегают из угла в угол, точно пойманные за воровским делом пронырливые мыши. В груди у Гришки ёкнуло. По спине пробежал нехороший холодок.
Вот оно! Чуйка проснулась.
Гришка прямо-таки загривком ощутил исходящую от Змеева угрозу. Захотелось ему встать между ним и Андреичем. Защитить того, кто слабее.
Неужто Меченый виноват в том, что должно случиться? Сказать Андреичу? Не поверит ведь! А мне перед Серёжей отвечай... Придётся самому присмотреть, от беды уберечь. Может, нарочно Бог так управил? Потому как без моей помощи Андреичу никак? Да вот токмо справлюсь ли? У них тут свои законы. И времени с гулькин нос, да и гимназистка под ногами всё время вертится...
– Гриша? – вдруг раздался у самого уха Галин голос. – Ты чего? Из-за кружки так огорчился?
Гришка помотал головой.
Сказать, что ли, энтой свербигузке?
Галя заглянула ему прямо в душу:
– Сам не свой... Заболел, что ли? Будто сказать что-то хочешь и не решаешься... – Она уж было собралась пощупать Гришкин лоб прохладной ладошкой, но тот перехватил её руку.
– Хочу... – отозвался он. – Но сейчас не время...
Глава 4
Изумрудный город
Спустя час троица отправилась к указанному ноутбуком склону. Андреич назвал его Лагерным садом и всю дорогу рассказывал Гришке с Галей сказки об этом месте.
Будто бы скалистые берега Лагерного сада – это остатки древнего вулкана, а дно здешней реки Томи – выходы раскалённой лавы. Тысячи лет назад волны Палеоазиатского океана омывали скалы доисторического континента Ангидриды, бывшего на этом самом месте...
Поначалу Гришка в эти басни не особо верил...
Вот отколь человеку знать, что было на земле за тысячи лет до него?
Но Андреич принялся спорить и доказывать. Рассказал, что в одна тысяча восемьсот девяносто шестом году здесь откопали скелет мамонта, а вместе с ним и стоянку древнего человека. И даже определили хитрым способом возраст находок – около двадцати тысяч лет!
Пришлось Гришке на слово Андреичу поверить. Тем более тот хвастал, что кости мамонта может к осмотру предъявить...
Как добрались до места, Андреич оставил машину на обочине и по пешеходному переходу перевёл ребят через дорогу.
– Когда-то здесь размещались солдатские летние лагеря, – продолжил рассказ Андреич, – а при Петре Первом тут впервые обосновался батальон, конвоировавший пленённых под Полтавой шведов в здешний острóг.
Они прошлись вдоль пёстрой клумбы и очутились у крутых каменных ступеней. Ступени поднимались к пригорку. На нём высились две огромные статуи. Суровая немолодая женщина и крепкий парень в шинели и длинном плаще. Оба держались за ружьё, смотрящее штыком в небо. У их ног вился голубоватый огонь.
– Что энто? – спросил Гриша Андреича.
– Памятник боевой славы. Родина-мать вручает оружие сыну. В сороковых годах двадцатого века нашему народу пришлось пережить страшную войну. На этих гранитных стелах имена погибших за Родину томичей. В память о них здесь горит Вечный огонь...
– Войну? – насторожился Гришка.
Лицо Андреича потемнело, он поманил ребят к площадке, с которой открылся приятный глазу вид, проронил между делом:
– Я вам как-нибудь потом расскажу. Долгая это история... А сейчас нам на поиске нужно сосредоточиться.
Хоть Гришка и не понял, что к чему, но расспрашивать не стал. Слова Андреича всполошили самое нутро.
Шутка ли? Война.
И сгоряча он чуть было не проболтался, что Андреичу угрожает опасность. Гимназистка тоже вдруг притихла.
Гришка подошёл к краю площадки и оказался на краю высоченного, сбегающего к реке холма.
Совсем как в Нижнем. Токмо здешняя река поуже Волги...
Томь выгибалась дугой, тянулась вдаль змейкой. За ней лежала плоская, как стол, равнина, усыпанная крошечными, словно горошины, домишками. В небе над рекой кружили две огромные птицы, с треугольными, как у мотыля, крыльями. Одна – ярко-синяя, другая – красная с голубыми и белыми полосками.
– Глядите! – прокричал Гришка и ткнул пальцем в летающих чудовищ. – Какие огромные птицы.
Андреич приложил ладошку ко лбу, прищурился, глянул вдаль:
– Это не птицы, а дельтапланы! Простейшая конструкция, без мотора. Дельтовидные крылья позволяют ему планировать в воздушном потоке. А управляет дельтапланом человек. Видите, вон там, под крыльями? Он держится за подвеску и смещает центр тяжести в нужную сторону.
– Вот это да! – воскликнула гимназистка. – Красиво кружат.
– Смотрите, там ещё один! – Гришка указал пальцем вправо.
По верхушке склона бежал мужчина и держал на себе огромные разноцветные крылья. Вдруг он толкнулся, оторвался от земли и взмыл вверх. Его подхватил ветер.
У Гришки в грудках засвербело...
Вот бы и мне так!
Он посмотрел вниз. Ветер ударил в лицо, голову обнесло, смахнуло напрочь Гришкины выдумки.
– Нам туда! – Андреич заглянул в прихваченный с собой ноутбук и указал рукой на ступенчатый спуск.
Троица повернула вправо, долго петляла по изрезанному дорожками склону и наконец вышла к пустынному берегу.
– Вроде здесь... – Андреич снова поглядел в экран. – Только я почему-то входа не вижу!
Гришка оглядел склон. Но ничего особенного не приметил...
Травка, деревья – всё больше берёзы. Кое-где коряги торчат, булыжники валяются. Из примечательностей – юркнувшая промеж кустов белка.
Андреич предложил разделиться и хорошенько прочесать холм. Гришка пошёл вдоль реки. Прихрамывающую гимназистку Андреич оставил наверху, сам спустился чуть ниже. Битый час бродили. Дорожки исчезли, склон стал приземистым, каменистым. Совсем близко шумела дорога.
Галина Николаевна притомилась и, заметив чуть ниже по склону крупный валун, спустилась к нему, чтобы присесть. Но вдруг окликнула Андреича и ткнула пальцем в заросли. Гришка подбежал к ней первым и заметил поросшую кустами дыру. Подоспел Андреич, они откатили в сторону булыжник, обломали ветки и увидели обустроенный битым кирпичом вход, с Гришку высотой.
Андреич достал фонарь, заглянул внутрь:
– На шахту похоже... Здесь железоделательный завод рудознатца Фёдора Еремеева в семнадцатом веке был. Пушки и пищали производили. Наверное, от них заброшенная шахта и осталась...
Андреич шагнул в темноту. Гришке точно в висок стукнули: «Не нашли под завалом!» Он ухватил Андреича за рукав и оттеснил в сторону:
– Лучше я сам! Ежели портал открылся, вам туды первым идти ни к чему.
– Верная мысль! – Андреич посторонился и пропустил Гришку вперёд. – Гриша, только ты не торопись. Я следом пойду и заодно посвечу. А Галя пусть снаружи останется, мало ли... Если ход ненадёжный, не форсируй. Завтра осмотрим, заодно и оборудование захватим...
Гришка нырнул в дыру, ощупал руками высокий свод, осмотрел подпорки.
Шахта давняя, но, кажись, сделана добротно.
Гришка постучал по кирпичам, достал из мешка перочинный нож, поковырял перекрытия. Подпорки крепкие, не гнилые...
– Ну, что там? – забеспокоился Андреич и придвинулся к Гришке вплотную.
Гришка прошёл ещё шагов десять, ощупал крепы, простучал стенки.
– Всё хорошо, свод надёжный, лаз широкий. Щебёнка не сыплется, земляная порода плотная.
Андреич протиснулся вперёд и вынул из кармана коробочку с вделанным в неё стеклянным полумесяцем.
Мудрёная! Навроде корабельного компаса, с буковками, циферками и стрелочками...
– Сейчас проверим! – Андреич покрутил колёсико, стрелочки забегали. – Есть! Чувствительность высокая, временны́е завихрения ощущаются. Здесь он, наш портал, скоро откроется.
Под землёй Гришке было беспокойно, дышалось тяжко, шею ломило. Он утешал себя тем, что беды́ не случится.
Ведь, когда Серёжа рассказывал про смерть отца, я был живёхонек. Значитца, покуда я рядом, и Андреичу беда не грозит.
Но внутри у Гришки что-то маетно бултыхалось, точно кусок масла в маслобойке.
Гришка продвинулся вперёд, дошёл до уходящего влево низкого хода. Андреич следовал за ним. Сквозь ход в шахту пробивался тусклый свет. Но они туда не полезли, больно узок. Да к тому ж без креп и кирпичом не обложен. Забрали правее. Кирпичная кладка исчезла, над головами навис пробитый в каменной породе тяжёлый свод. Парочка очутилась на тесной, расходящейся надвое площадке. Один вход по правую руку, второй чуть поодаль – посерёдке.
– Хм, развилка, – пробормотал Андреич, – и активность очень высокая. Похоже, мы нашли портал, но он пока закрыт...
Гришка поторопил Андреича, и они повернули обратно. Заметив вдалеке свет, Гришка ускорил шаг и поспешно выскочил из подземного хода.
На обратной дороге Андреич рассказал, что таких ходов в Томске – не сосчитать. Те, что в Лагерном саду, ведут к тому самому месту, где Гришка с Галей очутились, и прозываются они «Томским метро», то есть подземной дорогой. А под проспектом Ленина встречаются глубокие провалы, где и две тройки лошадей спокойно разъедутся. Но почему-то никто эти провалы не осматривает и не знает, откуда они взялись.
Гимназистка тут же вставила, что про томское метро её маменька в газете читала. И там писали, что на одной из главных улиц города под землю разом провалилась целая конка.
Выбравшись из Лагерного сада, троица вернулась к машине и поехала в город.
Остановились у живописной площади с набирающим силу садом. Повсюду цвели яблони и щедро посыпали траву лепестками. Где-то играла музыка. Андреич сказал, что эта площадь называется Ново-Соборной.
Но храмов Гришка не приметил и спросил у Андреича, откуда такое название. Оказалось, собор здесь всё же был, Троицкий кафедральный. В тысяча девятисотом году построили, а спустя тридцать лет – разобрали.
– Как так? – удивился Гришка. – Видать, строили не по совести?
– Строили основательно, да только после семнадцатого года прошлого века в нашей стране никому церкви не нужны стали, вот и посносили многие.
– Господи, помилуй! – воскликнули Гришка с Галей и перекрестились. – Как посносили?
– Вот так! – Андреич пожал плечами. – А теперь заново отстраивают.
– Ишь бесы, охолонулись-таки! – прошептал Гришка. – Такое будущее нужно немедля перевернуть, а всякий сор из дурных голов вытрясти и по ветру пустить, как энти яблоневые лепестки...
Андреич улыбнулся.
Гришка заметил в сторонке деревья с раскидистой широкой кроной, с толстым серо-бурым чешуйчатым стволом и голубоватой хвоей, торчащей из корявых веток длинными густыми пучками.
– А энто что за невидаль? У нас я этаких сосен не встречал! – Он подошёл к стволу, отколупнул от коры кусочек смолы и закинул в рот. Она показалась Гришке сладковатой и на удивление душистой.
– Кедровая сосна, в народе – сибирский кедр. На самом деле дерево это не относится к кедровым. Настоящие кедры в тёплых краях водятся. А наш сибирский – из рода сосновых, и, в отличие от ливанского или гималайского кедра, шишки у него съедобные. Растёт он по всей Западной Сибири. И всё благодаря небольшой лесной птице – кедрóвке. У нас в Игуменском парке даже памятник ей поставили.
– Ух ты! – Гришка разглядел сидящие в хвое молочные шишки. – До чего ж я охоч до кедрового ореха... Жаль, не дозрел ещё...
– Кедровка? – снова спросила Галя.
– По-другому – орéховка. Из-за необычного окраса японцы прозвали эту птицу «звёздным вороном». На её перьях множество светлых пятнышек, напоминающих звёзды. А ореховка – потому, что на шее у неё есть мешочек, в который за раз около сотни орешков помещается. Кедровка переносит орешки в мешочке и прячет их в кладовки, а зимой часто не находит под снегом, вот они и прорастают. Потому и не выводятся в Сибири кедрачи. Самое удивительное, что кедровка умеет безошибочно определять, какой орешек полый, а какой нет. А вот с белками эта птица не дружит. И при случае даже может напасть на некрупную белку.
– Занятно! Дед мой частенько кедровую древесину нахваливал, сказывал, что работается с ней споро, потому как податливая, да не ломкая. А уж какие оклады для икон из неё выходят!
– Так и есть, Гриша... – Андреич согласно кивнул. – Я сам кедрач люблю. В посуде из него долго не киснет молоко, а в таком шкафу никогда не заводится моль. Из кедра, пропитанного льняным маслом, получаются удивительные по красоте звучания скрипки! В лесу под кедровой сосной хорошо отдыхать – рядом с ней нет клещей и комаров. И к тому же наш кедр не боится трескучих морозов. Потому сибирские шамáны и считали кедровую сосну священным деревом, верили в его волшебную силу. Даже ритуальные пóсохи украшали веткой кедра.
– Шаманы? – поинтересовался Гришка.
– Угу, их когда-то в наших краях много было. Шаман – это человек, способный в состоянии транса общаться с духами и излечивать болезни.
– Лечить – энто, конечно, хорошо! Но вот всякое суемудрие я не больно-то уважаю... – сухо ответил Гришка.
Они свернули направо и немного покружили по площади, осмотрели памятник святой Татьяне...
Тьфу-ты ну-ты, прости, Господи! – Гришка сердито сплюнул. – Святая с непокрытой головой и, стыдно сказать, в тесной исподней рубахе...
Поглазели на большой музыкальный фонтан. Андреич предложил сделать селфи. Гришка всё никак сообразить не мог, как в такой маленький экран три больших головы влезли. И молча рассуждал.
Как же с энтого снимка фотокарточка выйдет, ежели фотографическую пластину вставить некуда? Да и водомёт не влезет, как пить дать... Но раз Андреич пообещал, значитца сделает фотокарточки... Ишь до чего у них тут всё просто да гладко. Фотографический аппарат за собой таскать не надо. Раз-два, и нащёлкал карточек телефоном, как орешков кедровых!
Орешков, кстати, тоже отведали – у одной старушки прямо в парке купили.
– Ух ты, калёные! А щёлкать их – цельная наука. – Гришка не сразу научился поперёк орешка скорлупу зубами раскалывать. – Зато у тебя, Андреич, знатно выходит, кажное ядрышко цельным остаётся!
А потом Галя попросила Андреича показать Университет семинаристов. И Андреич согласился.
– Тоже мне невидаль! – возмутился Гришка.
– Его, между прочим, во всей России хвалят! – огрызнулась гимназистка. – И мой кузен нынче туда прошение подавал, а ему в приёме отказали вследствие полноты комплекта. А всё потому, что до Томска на будущий год откроют удобное железнодорожное сообщение, а ещё обещают запустить юридический факультет.
Гришка насилу сдержался и спорить не стал.
Точно интересно кому про этакую скуку слушать... Про железную дорогу я и без того знал, у нас на ярманке про то болтали. А ихние хвакультеты меня не особо интересуют, потому как туды таким, как я, путь заказан. Лучше бы про ремесленное училище расспросила.
Но Андреич отчего-то с интересом слушал и отвечал Гале. Гришка поскучнел и вовсю пялился на прохожих. Особо занятно ему было гимназисток в коротких платьицах и белых фартучках разглядывать. Те были повсюду и всё время зыркали в Гришкину сторону, хихикали...
Как вошли в Университетскую рощу, Гришка долго ворчал, а потом принялся услышанное на ум мотать.
К созданию университета приложили руки три Александра-императора! Учредил, то есть дал согласие на строительство, Александр I в тысяча восемьсот третьем году. При Александре II первый камень заложили. А уж при Миротворце – Александре III в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмом открыли. Николай II, будучи ещё цесаревичем, стал первым почётным членом Императорского Сибирского университета, ему даже диплом выдали.
Это всё гимназистка расспросила.
До чего же любопытная! Как здешние белки! Прыткие да вёрткие, серо-коричневой масти. По роще скачут, по ветру носами водят, и не боязно им с человеческих рук орешки таскать...
– А ремесленные училища у вас тут имеются? – спросил Гришка.
Мало ли... авось пригодится!
– И такие есть! – Андреич почему-то засмеялся. – Первое ещё в ваше время открыли, а теперь из него целый университет вырос, Томский политехнический...
– А чего ж смешного? Понастроили тут заведениев, сплошь баре обучаются, головами кумекают, а руками ничего, окромя ложки, не подымали... Науки вон ваши развивают, а про Бога забывают! Руками надобно трудиться. Как говаривал мой дед, мозолистый труд... он того... умудряет.
Андреич рассмеялся:
– Умудрённый ты наш! Верно говоришь. Да вот только прежде чем руками что-то творить, неплохо бы и головой поработать. К тому же в наши университеты любой поступить может. И бедный, и богатый. Государство обучение оплачивает. И сословий у нас давно нет. Все равны, было бы желание...
– Как нет сословий? – вскрикнули Гришка с гимназисткой.
– Вот так!
– Энто вы дельно придумали! – У Гришки даже макушка зачесалась. – Получается, и я в вашем университете обучаться могу?
– Получается так... Но сначала школу закончить надо.
– Школу? – переспросила Галя.
– У нас так гимназии называют. В них все дети без исключения совершенно бесплатно одиннадцать лет учатся.
– Ух, ты! Цельных одиннадцать? – Гришка даже по бокам себя прихлопнул. – А бесплатный обед в энтих ваших школах положен?
– Только для детей из малообеспеченных семей...
Гришка присвистнул:
– По справедливости!
– А кто же за всё это платит? – перебила его гимназистка.
– Государство. Частные школы у нас тоже есть, но таких единицы.
– Эдак и я бы поучился уму-разуму! – Гришка чуть было на столб фонарный не наскочил. Представил, как входит в этот белоснежный с высокими колоннами дворец, подымается по мраморным ступеням, получает почётный императорский диплом...
– На самом деле у нас тоже давным-давно всем сословиям разрешили учебные заведения посещать. Теперь в этом вопросе полное равноправие! – Галя даже ножкой притопнула.
– Ха, разрешили они, – встрепенулся Гришка, – сказывают, у вас по одному предмету содержание[8] до сорока пяти рублей в год!
– Для бедных, но для одарённых природою у нас, между прочим, именная стипендия в пятьсот рублей положена. И таких ни много ни мало – тридцать пять девиц. На полном иждивении. Общество вспомоществования нуждающимся за них одежду, обувь, обучение, проживание и даже завтраки оплачивает. Уважаемые всеми купцы-меценаты, почётные граждане и чиновники тоже помогают...
– Слыхали, как же, про энто ваше равноправие! В ваших гимназиях крестьянских и мещанских детей с купеческими да дворянскими по разным углам рассаживают. Чтобы на чистеньких да умытеньких барчуков вошки, не приведи Господь, не перепрыгнули. Одни пустой чай весь день попивают, а ежели шибко повезёт – молочка нальют. А другие французские булки с солониной, сыром да маслом уплетают, икорки доверху подкладывают. Вона, у нас в ремесленном плата двадцать целкóвых[9] в год, и энто для приходящих! Отколь у простого человека такие деньжищи-то? А ежели полупансионером захочешь сделаться – все шестьдесят пять выложи. Тут тебе и обед, и вечерний чай, и все учебные матерьялы... Ежели в пансионеры податься, то и вовсе – сто пятьдесят. И не кажному, как мне, повезёт степень... стипен...диатом сделаться. Деньги вперёд! Не дай Бог, до конца полугодия не проучишься, так с тебя ещё за форму сдерут! А ежели провинность какая? На-ка, получи розгами по спине. Барчука, поди ж, не тронут, накладно... Легче среди бедноты виноватого отыскать...
Галя опустила глаза в землю.
– То-то ж – правда глаза колет!
– Ну чего вы?! – Андреич примирительно замахал руками и остановился у своей машины. – Молодёжь, давайте отложим классовые споры на некоторое время и заключим перемирие.
Дальше шли молча, поглядывали по сторонам. Дошли до городского парка. Андреич предложил заглянуть туда ненадолго.
Вот и заглянули. Гришка забыл про всё на свете, а на обратной дороге прокручивал в памяти каждый миг...
Как ели мороженое – не шербет и не фруктовый лёд, а первейшее сливочное лакомство в хрустящем блинном кулёчке! Кидались крошечными железными стрелами в разноцветные воздушные пузыри и кружились на самокатах[10], по-здешнему – каруселях. А потом забрались на громадное, до самого неба, колесо и засели в стеклянный вагончик. Оттуда весь город будто на ладошке...
Гимназисточка всё норовила в открытый вагончик занырнуть, но Гришка не решился – полёт на шаре ему крепко в душу запал. А со стеклянными стенками ему как-то спокойнее показалось. Особенно Гришке приглянулись луковки церковных куполов, весело сверкающие на солнышке. Но толком их разглядеть он не успел... Галя со скамьи на скамью скакала и так раскачала вагончик, что Гришку замутило. Чтобы вернуть ему бодрость духа, Андреич высадил всех на землю и принялся отпаивать Гришку газировкой.
Ох и чернющая же энта шипучка! Язык колет и щиплет горло!
Гришка жмурился и причмокивал от удовольствия, а потом мысленно смаковал несуразное аглицкое название – «Пепси». До тех самых пор смаковал, пока Андреич не усадил их с Галей в крошечные машинки, совсем ребячьи, с резиновыми боками.
Покуда Андреич покупал билеты, Гришка придирчиво рассматривал торчащие из экипажей железные прутья, которые зачем-то упирались в решётчатый потолок. После шустро нырнул в загородку, выбрал себе новенький ярко-синий экипажик и насилу в него втиснулся. Ухватившись за рулевое колесо, отыскал под ногами рычаг, оглянулся, а гимназистка на красной таратайке уже вовсю мчится по кругу. Гришка поднажал и тронулся...
Разогнался не шибко, зато никого не задел! Хм, а свербигузка тычется во всё подряд, точно слепой котёнок! Вот смеху-то...
Из парка все вышли резвые, раскрасневшиеся. Вернулись к машине, неторопливо покатили по пёстрым улочкам. Гришка огляделся.
Кругом стояли каменные дома – высокие и не очень. Кое-где проскакивали чудны́е деревянные домики с нарядными резными наличниками. На ближайшем перекрёстке Гришка углядел богатый сине-зелёный терем в два этажа. Деревянный, с каменным основанием...
– Какой красивый! – восхитилась Галя.
– А кружева какие! Точно дед мой постарался! – выдохнул Гришка.
Андреич притормозил, позволил гостям выйти и вдоволь налюбоваться нарядным домом.
Гришка удивился задумке местных мастеров.
Окна они оставили без ставен и наличников, но зато прикрыли треугольными резными козырьками. Свесы подбили узорчатыми подзóрами[11]. А уж с крышей постарались в полную силу: разукрасили огранёнными сахарными головками да ажурных маковок добавили. Под кровлю пустили белые кружевные причéлины[12].
– Это особняк архитектора Хомича. Его ещё Изумрудным зáмком называют... Говорят, именно он вдохновил известного русского писателя Александра Волкова на создание сказки про Изумрудный город, о добром волшебнике Гудвине, хранящем ключи от всех знаний, – объяснил Андреич.
– С зáмком понятно, а город почему изумрудный? – удивилась Галя.
– Юный Волков приехал к нам учиться и сразу влюбился в украшенный резными теремами Томск. Он утопал в зелени деревьев, да к тому же тогда все крыши и водостоки были покрыты изумрудной «ярь-медянкой»[13]. Вот и остался у него в памяти образ голубовато-зелёного города...
Гришка оглядел вырезанные на углу сруба цифры «1904» и выступающие над забором узорчатые подпорки. Кри́ны-ростки[14] больно знакомые, и колесо с восьмиконечным солнцем не раз виденное.
– Уж больно занятная у вас домовая резьба. – Гришка скрипнул незапертой калиткой и заглянул во двор. – Тонкая, прорезная... У нас в Нижнем – всё больше глухая, но и с прорезями встречается. Да токмо ваша тоньше и богаче будет. А вот узор знакомый. Дед меня такому учил и даже трафаретки свои оставил.
Андреич принялся рассказывать о том, из чего лучше такие кружева резать да какой инструмент понадобится. Гришка спросил его, откуда он всё это знает. Тот ответил скромно, мол, столярничает на досуге, а потом добавил:
– Наши деревянные кружева лучшие в России! А что узор схож, так есть этому объяснение. Говорят, в конце девятнадцатого века к созданию многих наших памятников приложили руку ваши арзамáсские мастера...
– Правду говорят, – сгоряча перебил Андреича Гришка, – арзамасские плотники-краснодеревщики на весь мир мастерством славятся! И дед мой когда-то у них науку перенимал.
– Видно, богатые люди здесь жили, раз такую красоту себе позволяли? – Галя нырнула в калитку и погладила резной узор.
– Верно, сразу после постройки этот дом оценили в пятьдесят тысяч рублей...
– Мать честная! – не сдержался Гришка. – Да за такие деньжищи цельную улицу отгрохать можно!
– Томск когда-то был очень богатым губернским городом, занимал первое место в империи по количеству золота на душу населения. Потому и позволяли себе жители подобную роскошь.
– Золота? – навострил уши Гришка.
– Да, в наших краях когда-то активно его добывали. Первый при́иск был основан Фёдором Поповым в 1828 году на реке Берикуль. Согласно легенде, секрет поиска золота Попову открыла дочь сибирского золотоискателя Егора Лесного – Вера. Фёдор Попов стремительно разбогател. В Томской губернии даже золотая лихорадка приключилась. Добывали ямным способом, частенько прямо под дёрном находили огромные самородки. До сих пор вся тайга ямами изрыта. Говорят, более двухсот пятидесяти тонн откопали, по-вашему – шестнадцать тысяч пудов...
– Шестнадцать тысяч? – Гришка задохнулся от волнения. – Быть такого не может!
– Двадцать лет шла добыча, улицы были разбиты колёсами гружённых золотом телег, а потом золотая жила стала понемногу иссякать. Конечно, новые прииски открывались и позже, но добыча была уже гораздо скромнее. Зато легенды о тайниках с сибирским золотом до сих пор в народе ходят!
– Тайники с золотом? – у Гришки даже в горле перехватило.
– Первый тайник – Александра Македонского[15], спрятанный лет за триста до Рождества Христова. Согласно легенде, он ходил в дальний поход через Сибирское царство. Пройдя от Самарканда до Ледовитого океана, Александр попал в Страну тьмы и переправился на острова, где царил золотой век. Там он нашёл врата рая, ведущие к источнику вечной молодости...
– Тьфу ты ересь какая! – возмутился Гришка.
– Может, и ересь, но легенда такая есть. И согласно ей, возвращаясь из похода, Александр Македонский спрятал в наших краях всё добытое им золото.
– Как интересно! – всплеснула руками гимназистка. – Александр Македонский, в Сибири?
– Историки, конечно, опровергают эту легенду. Но народ верит... Согласно другому мифу, задолго до Александра Македонского в томских подземельях спрятал свои несметные сокровища туранский царь Фраграссион. Северную крепость его царства называли Грасионой. Есть предположение, что этот город когда-то был столицей легендарной Третьей Руси – Артáнии.
– Третья Русь? Вы имеете в виду Áрту? Нам в гимназии про неё сказывали. Кажется, о ней упоминали древние арабские летописцы?
– Всё верно, Галя. Не раз средневековые восточные географы указывали на три крупные центра Руси: Куя́бу, Слáвию и Артáнию. Современные исследователи связывают Куябу с центром объединения восточных славян и Киевом, Славию – с новгородскими словенами. А вот местонахождение загадочной Артании, Арсании или Арты историки до сих пор не определили.
– Наш учитель истории говорил, что загадочная Арта находилась в арзамасских землях. И ещё про неё много всяких небылиц рассказывал. Про царя Ивана, к примеру. Будто было у него волшебное зеркало, через которое можно заглянуть в любой уголок земли, а ещё фонтан с живой водой и орлиный камень, умеющий человека невидимым сделать. Считалось, что жители Арты приручили драконов и могли перемещаться на их крыльях по небу. Но эти легенды так похожи на сказки, что я в них не поверила...
– Отчего ж не поверить? – вмешался в разговор Гришка. – Драконьи крылья мы наяву видали, а уж про всё остальное отколь нам знать наверняка? Давеча ты и в перемеще- ния наши не шибко-то верила. А теперича в двадцать первом веке на самокатах катаешься!
Гимназистка хмыкнула и вздёрнула курносый нос.
– Что ж, мне кажется, есть в Гришиных словах доля истины, – поддержал Андреич. – Иногда великие тайны имеют самое простое объяснение. Но и Галя отчасти права. Точное местонахождение Третьей Руси пока не установлено. Древние карты и описания исследователей зачастую неточные, потому что основаны на рассказах. Арабские географы, например, никогда не видели далёкой Арты и считали, что её жители убивали всякого чужеземца, приходящего в их землю. Будто бы артанцы сами спускались по воде, торговали чёрными соболями и булатной сталью. Но никогда ничего не сообщали о своих делах и товарах, не позволяли сопровождать их и входить в их страну. Так что всё это лишь теории и догадки!
Троица ещё немного покружила вокруг изумрудного терема и снова села в машину.
– Ну что ж, – хлопнул себя по коленкам Андреич, – а теперь предлагаю отправиться ко мне домой и устроить пир на весь мир...
Глава 5
Огненная бабочка
За разговорами Гришка не заметил, как пролетели узкую улочку и свернули к железным воротам. Андреич выскочил первым, отворил скрипучие створки. Гришка вышел из машины, нырнул в приветливую калитку с забавной табличкой «Не шуметь!» и тут же обомлел...
Посреди двора, благоухающего пышным цветником, красовался нарядный дом с узорчатой крышей и скромной парадной лестницей. Из-за него выглядывал ещё один, прямо-таки царский терем в два этажа! Утопая в молодой зелени, он сиял яично-жёлтыми боками, подбитыми белоснежным прорезным кружевом и глухой резьбой с цветочным рисунком. Усыпанную треугольными козырьками и остроконечными башенками брусничную крышу украшали сердитые птицы с загогулинами-хвостами. Выступающие с обеих сторон придóмки[16] покоились на затейливых опорах, приветливо поблёскивали намытыми, убранными в ажурные наличники окнами.
Сложив ладошки, Галя не сводила глаз с украшений на крыше:
– Какие жар-птицы!
– Да уж, сказочная резьба, тончайшего качества! – Гришка отошёл чуть в сторону, чтобы разглядеть узор.
Андреич загнал экипаж в закут на заднем дворе, показал гостям пристроенный там же стол с рубанком и ящики со столярным и резным инструментом, потом поднялся на крыльцо, достал из кармана связку ключей.
– А вот и наш дом с жар-птицами... Самый красивый в Томске! Построен в конце девятнадцатого века купцом Леонтием Желябо, к свадьбе дочери... А украсил его резьбой легендарный уральский краснодеревщик Степан Незговоров.
– Эх, видать, знатный был мастер! – восхитился Гришка и, глянув на копошившихся под кустом ребятишек, последовал за Андреичем к парадному входу. – А купец энтот Желябо кем вам приходился?
– Никем...
– То есть как энто никем? А как же тогда к вам во владение такая усадьба попала?
Андреич усмехнулся:
– Ну, во‐первых, я не единственный владелец дома, тут несколько квартир. А во‐вторых, это жильё мы совсем недавно купили. Уж очень дом моей супруге понравился ...
Они поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в квартиру. Хоть Андреич был не купеческих кровей, но жил богато. Это Гришка сразу приметил.
На полу лежали ковры, на стенах висели картины, повсюду стояли полки с книгами.
У босяков отродясь такого не водится!
Трубное отопление, электрическое освещение и водопровод Гришку не особо удивили.
У себя в Кулибинском я и не такое видывал... А вот домашний синематограф, по-здешнему – телевизор, штука занятная! Взмахнёшь какой-то плоской штучкой, и на чёрном экране появляются люди. Они не просто ходят, а разговаривают и даже смеются во весь голос!
– Тьфу-ты ну-ты! А энто что за стыд такой? – воскликнул Гришка, увидев на экране чёрных, едва прикрытых убогой ветошью женщин. На их потных лицах полумесяцем выделялись слишком белые зубы.
Гришка с Галей поспешно отвели глаза в сторону.
– Это же Африка, а передача называется «Мир наизнанку»! – рассмеялся Андреич. – Если не нравится, можно переключить на другой канал... Вот этим пультом...
Вон оно как! Оказывается, и фильму можно не одну глядеть, а самые разные. Ткнул пимпочку – одно. Ещё раз ткнул – другое. – Гришка взял в руки пульт и ткнул куда пришлось...
На экране появилась гладко причёсанная говорящая тётка. За её спиной мелькали улицы и люди.
– А это новости, здесь вроде бы прилично, и что в мире интересного творится, всегда можно узнать, – объяснил Андреич.
– Как это? – удивилась Галина Николавна.
– Очень просто: всё о самых главных событиях расскажут и покажут.
– Энто что же получается? – вскрикнул Гришка и перемигнулся с гимназисткой. – У вас зеркало, как у царя Ивана?
– Получается, так! – улыбнулся Андреич. – Так что располагайтесь, а я пока ужином займусь.
Но новости гостям не приглянулись.
– Скука смертная про ихние правительства да законопроекты слушать, – Гришка потыкал пальцем в пульт. На экране появились яркие, сменяющие друг друга картинки. – Вот энто я понимаю! Навроде нашего волшебного фонаря[17]. Токмо гораздо занятнее. Тут все картинки разговаривают и даже песенки поют. Глаз не оторвать!
– Фиксики, – откликнулась Галя, – смотри, какие бойкие! В электрических машинах живут и всяких устройствах.
– Гляди-гляди, какие забавные штуки вытворяют! А как умно разъясняют, что да как в ихнем двадцать первом веке устроено... Особливо про эту лохань для стирки...
Гимназистка тоже засмотрелась. Даже рот разинула. А Гришка поглядел-поглядел да отправился к Андреичу – кухарничать.
Помочь надобно, не задаром же на чужие харчи набрасываться!
А самому стиральная машина в душу крепко запала, захотелось у Андреича её отыскать.
В энтой штуке грязное бельё само стирается да сушится. Вот бы матушке такую! Не пришлось бы ей на морозе в лоха- ни вальками бельё колотить. Я бы энту машину ей и отсюдова доволок. Да вот беда, работает она на электричестве...
Начистил Гришка картошки, посуду перемыл. Заодно осмотрел разогревающий шкаф, морозильный ларь и электрическую печь.
Вот где диво! Всё само холодит да варит, токмо подкидывай!
Стиральную машину тоже отыскал. Пошёл руки мыть и заметил огромную белую бадью с окошком-иллюминатором, как на пароходе.
Хотел Гришка попросить Андреича портянки его выстирать, а тот со Змеевым по телефону болтает. Гришка не удержался, открыл дверцу и заглянул внутрь.
Пусто, токмо лохань железная с рёбрами да дырками. Повертелся Гришка вокруг, и стало ему любопытно до жути...
Гвоздики, монетки и домашних собак в энту машину запихивать нельзя. Про то цветные человечки сказывали. А вот про портянки ни слова не было...
Гришка пробрался в коридор, вынул из своих ботинок аккуратно сложенные, зловонные портянки, забросил их в машину, створку прикрыл, сыпанул белого порошка из стоящей рядом коробочки, нажал на кнопочку, как человечки показывали.
Бадья вдруг жалостно пиликнула, да как заурчит... И давай портянки крутить, водой заливать! А потом откуда-то сверху повалила густая пена, поползла на пол. Спохватился Гришка, потянул дверцу на себя, хотел было открыть... А она – ни в какую. И пришлось Гришке Андреича на подмогу звать.
А тот и не разозлился даже, лишь захохотал. Обозвал Гришку любопытной Варварой да за нос ухватил.
Не больно, конечно, но зело обидно! Гимназистка до сих пор галкой стрекочет, за живот от смеха держится... За- то портянки после стирки белее белого, а уж благоухают – почище рейнской фиалки.
Заметив Гришкины хлопоты, Андреич подарил ему две пары носков.
Новенькие, тончайшей вязки. Точно как у Серёжи, токмо синие и без подписей всяких!
На ужин на столе каких только разносолов не было. И котлеты с картошечкой, и сыр, и колбасы всякие, и даже сало с чесноком.
А уж огурчики да капустка квашеная... М-м-м, чуть язык не проглотил! Насилу всё опробовал...
Андреич не скупился, то и дело открывал холодильник и выставлял на стол баночки с вареньем, газировку и даже пирожные со взбитыми сливками.
Гимназистка же никак не унималась, всё про город хозяина расспрашивала. Тот на ответы не скупился и поведал гостям ещё одну легенду про то, что Пушкинское Луко- морье находилось не где-нибудь, а в Сибири.
– И средневековые источники напрямую связывали наш город с тем самым Лукоморьем... – бубнил Андреич и подливал в чашки чай. – Согласно им, Лукоморье – это страна, через которую древние новгородцы когда-то проложили себе путь в Сибирь, а располагавшаяся на месте современного Томска Грустина была его столицей...
Андреич долго рассказывал про эту Грустину, но Гришка слушал вполуха, потому как не до неё ему было, в уме у него свербило... Оттого и не удержался, перебил Андреича:
– Бог с ней, с вашей Грустиной! Лучше про золото ещё расскажите! Кто-нибудь энти ваши клады искал?
– Говорят, о местонахождении кладов однажды узнал наследник империи Чингисхана[18], хан Белой и Золотой орды, правитель Тюменского ханства – Тохтамыш[19].
– Союзник Дмитрия Донского в битве с Мамаем на Куликовом поле, вероломно разоривший Москву в 1382 году? – сумничала Галина Николаевна.
– А ты хорошо знаешь историю, Галя! – восхитился Андреич.
Та зарделась...
– Ну и как, нашёл ваш Тохтамыш золото? – снова перебил Гришка Андреича.
– Говорят, нашёл. Да только, по тому же преданию, его грозный соперник Тамерлан[20] ходил походом на Нижнюю Томь из Самарканда и разорил владения Тохтамыша в по- исках кладов. А было это в 1391 году. Отыскал он клады или нет, никто не знает. Но спустя несколько лет схлестнулись соперники в поединке, и пал Тохтамыш от руки Тамерлана.[21] Могилу Тохтамыша до сих пор не нашли. Но по местной легенде, погребён он в своём ханском имении Кызыл-каш, что в переводе означает Красный Яр, и место то – прóклятое. А спрятанные им сокровища якобы по сей день таятся в горах близ села Тохтамышево, в начале великого водного пути по Томи и Оби. Летом горы в окрестностях Томска покрываются зарослями трав. По древнему поверью, в ночь на летнее солнцестояние на месте кладов расцветает волшебный огненный папоротник. Тому, кто сумеет найти и сорвать его, обещаны ключи от сокровищ, охраняемые невидимыми духами земли...
– Может, и нам поискать энто золото? – спохватился Гришка. – У вас в лабалатории, по случаю, хитрых приспособ для таких дел не имеется?
Приметив Гришкин пыл, Андреич рассмеялся:
– Устройства для поиска металла под землёй давным-давно придумали. И кладоискатели вроде тебя тоже нахо- дились, по подземельям рыскали. Даже подробную карту подземных ходов составили. Да только золота никто не нашёл. Лишь старинные монеты. Диггеры, то есть любители подземелий, нередко пропадали без вести в томских катакомбах. Поэтому городские власти карту засекретили, входы в подземелья забетонировали. Шумиха вокруг них за долгие годы утихла. Осталась лишь легенда, которую теперь рассказывают туристам...
И вдруг шевельнулось в Гришкиной душе бескровною гадюкою паршивое чувство. Жуть как захотелось ему на Серёжином месте очутиться, поселиться в Томске, отыскать клады...
Вон как Серёже повезло: и с домом, и с отцом, и со временем! Хочешь – в университетах учись, хочешь – в училище иди, а коли надоест – телевизор смотри прямо на диване да фруктовой водой наслаждайся! И город энтот изумрудный отчего-то к душе пришёлся... А уж за отца такого я б душу отдал. Умный да образованный, и без гонору барского. Байки складыва- ет – заслушаешься. И сердечности – на десятерых хватит. Сразу видно – руки́ на родного сына не подымет и не замахнётся даже...
Вдруг молнией сверкнула в Гришкиной голове шальная мысль: а зачем мне на Серёжино место? Ежели у меня своё, заветное, образоваться может? Можно же матушку из про- шлого прихватить и в энтом времени с нею поселиться. По-дальше от отцовой плётки. Заодно и за Андреичем пригляжу. А коли всё по-людски обустроится, можно и брата сюда перетащить. Золотишко отыскать, дом кружевной отгрохать, училище окончить да в Университет махнуть, уму-разуму набираться... Андреич координаты вычислит, запросто такое дело провернём!
И вдруг слова Серёжи снова поперёк мыслей встали:
Не нашли под завалом!
Гришка глянул на Андреича и заметил на подоконнике Серёжину фотографию.
Ещё сопливый совсем, зато одет барчуком и со скрипочкой!
Вот и Галя её в тот же миг углядела. Пироженкой чуть не поперхнулась, охнула...
Андреич обернулся, сверкнул стёклами очков:
– Сын мой, Серёжа! Он сейчас в Санкт-Петербурге, на конкурсе юных талантов. Жаль, конечно, что вы с ним познакомиться не успеете. Он у меня славный!
– Кажется, мы уже знакомы! – прочирикала гимназистка...
Пока Галя елейным голосом рассказывала Андреичу про знакомство с Серёжей, Гришка раздумывал, как быть.
Ежели выложу всё сейчас, глядишь, сберегу Андреича, переверну его будущее. А заодно и своё прошлое? Попадёт ли к нам Серёжа? Едва ли... Останется в Томске при живом отце и заживёт лучше прежнего. А ежели умолчу?
Не успел додумать, как гимназистка на него кивнула:
– Да вы у Григория спросите, он получше меня всё знает. От него Серёжа ничего не укрыл, они тогда повсюду вместе были и даже нашего губернатора из беды выручили!
Глаза у Андреича полыхнули, словно раздутые угли:
– Губернатора? Но как? Как мой сын очутился у вас? Один, без меня?
И Гришка рассказал всё как было. И про старушку, из-за которой Серёжа во временной портал провалился, и про грабителей, и как их Баранов у себя приютил, и как Гришка фотографию Серёже передал...
Про то, что Андреичу суждено было под завалом сгинуть, смолчал.
Чего трепаться, ежели во всех подробностях не ведаю? Токмо человека пугать... Да и каково ему потом кажный божий день гибели ожидать?
Андреич удивлялся да всё причитал. Как так? Почему Серёжа без него в прошлом очутился?
Но Гришка – молчок.
Такие вести с наскоку человеку не выложишь, тут сто раз отмерить надобно.
Вот и ворочался Гришка полночи с боку на бок в мягкой Серёжиной кровати, точно на гвоздях. Отмерял...
Сказанная Андреичу правда ничего не переменит, токмо хуже сделает... А ежели ему не говорить про завал? Просто к шахте близко не подпускать? Всё враз наладится. Бережёного Бог бережёт. Но вот как его оградить? Напугать хорошенько? Самому туды с гимназисткой спуститься, найти портал, отправить девчонку домой, чтобы под ногами не путалась, да вернуться сюда, за Андреичем присмотреть. Токмо бы по-скорому выбраться через узкий проход в шахте и рвануть в тысяча триста девяноста первый, разузнать про клад.
Портал в энтот год рядом с нашим на карте светился. Я приметил – до него полверсты, не боле... Коли Тамерлан клад не нашёл – за Тохтамышем подглядеть, выведать, где сокровища спрятал.
А вернуться как?.. Точку возврата сам смогу отыскать. Все спят, комплюктор на столе, под самым боком. Ежели к нашему завтрашнему порталу обернуться поспею, никто и не заметит. Чуть позже за матерью отправлюсь, а пока у Андреича поживу... Как всё наладится, вернусь к себе, дождусь Серёжу, заберу мать, все вместе с балкона сиганём в две тысячи семнадцатый аль в девятнадцатый, всё равно! А коли Серёжа к нам боле не попадёт, так Андреич для пущей верности координаты рассчитает, стоит токмо попросить...
Ежели с Тохтамышем не выгорит, в тысяча восемьсот двадцать восьмой занырну. На тот самый Берикульский прииск. Девку Веру найду и выведаю удачливые места, пока туды другие золотоискатели не сунулись. Откопаю несколько самородков под дёрном, да и делу конец. Мне лишнего не надо. Главное, чтобы на дом хватило да на прожитьё, пока ремеслу не обучусь и человеком не стану...
И забрезжила у Гришки перед глазами новая светлая будущность. На том и порешил. Выбрался тихонько из-под одеяла. На цыпочках подкрался к столу. Раскрыл ноутбук... Загорелась карта... Нашёл кружочек с цифрами «1391», щёлкнул мышкой, сообразил, как найти портал. Заметил над картой надпись «рассчитать точку возврата», ещё раз щёлкнул мышкой. Снова появилась карта, на ней кружочки.
С ходу подвезло, нашёл нужный кружочек с циферками «26.05.2017».
Снова щёлкнул мышкой. Постарался запомнить место, день и время. Задумался, решил на память не полагаться. Отыскал в столе лист бумаги и карандаш. Откинул штору, в лунном свете сделал с карты чертёж, торопливо списал все цифры и пометки...
Вдруг за спиной что-то скрипнуло. Гришка задёрнул окно и прыгнул под одеяло. Расслышал тихое посвистывание. Это Андреич в спальне похрапывал. По коридору скользнула лёгкая тень. Кто-то в белом саване на цыпочках пробирался в уборную.
Тьфу-ты ну-ты, свербигузка! Вечно ей неймётся!
Гришка дождался, пока гимназистка угомонится, прибрал ноутбук на место, листочек спрятал в мешок. К рассвету разложил шальные мыслишки по местам и не заметил, как сморило...
И приснился ему сон.
Будто идёт он в ночь по Лагерному саду. Вдалеке девки купальские песни орут. Кругляк луны висит над головой. Берёзы за спиной шепчутся. От реки подымается влажная полынная дымка, у берега жгут костёр... Вдруг подходит к нему Галя. Простоволосая, бледнее луны, в том самом белом саване, с кедровым венком на макушке. Снимает венец, кладёт его поверх Гришкиной головы. Тяжёлый, пахучий. Заглядывает ему в лицо болотными глазищами.
Как есть – ведьма!
Скользит босыми ногами по траве к обрыву и падает будто...
Он – за ней. Хватает за руку. А она – вниз, к реке. И Гришку за собой тянет.
Гришка хочет руку вырвать, да не может... Крикнуть бы ей, да рот, как у рыбы, разевается, слова сказать не может.
Галя смеётся. Звонко так, во весь голос. Гришка дрожит, волосы на загривке шевелятся. Галя отпускает его руку и входит в реку. Шаг за шагом, медленно, не оборачиваясь...
Чует он недоброе. Ему бы – за ней! Да видит, на поляне под голубой луной посреди папоротниковых кустов горит что-то золотым светом. Подобрался ближе. Глядит – тянется вверх толстый скрученный гусеницей стебель, силу набирает. Шевелятся лапки-листочки, будто на дудочке наигрывают, шушукают... Глаз не оторвать. И враз гусеничка лопается, обращается в алую бабочку. Крылья тонкие, точно всполохи пламенные с голубоватыми языками, а тельце золотое! Слетает бабочка с резного куста, кружит вокруг него. Словно зовёт куда-то. Гришка оборачивается на Галину Николавну...
А её уж и нет. Только круги над водою.
Венец на его голове тяжелеет, будто речной водой наливается. Давит. И сбросить бы его, да не можется... Бежит он со всех ног в гору, за огненной бабочкой. Бабочка кружит над чёрной скалой и находит узкую щель. Гришка – за ней. Щель в скале растёт, зовёт. Он входит в пещеру. Темно, сыро, точ- но в склепе. Венец больно впивается колючими ветками в голову. Руки сами срывают его и бросают наземь... Отскакивает под ноги кедровая шишка и катится прочь.
И снова появляется бабочка, ударяется о землю, превращается в пятнистую птицу, долбит шишку крепким клювом, ловко вынимает и проглатывает орешки – один за другим. Вот от шишки остаётся лишь растрёпанный остов... Гришка тянет к нему руки. Но вместо рук видит тёмные маслянистые крылья. Хочет закричать, но из тяжёлого, острого клюва вырывается жалобный клёкот. С ужасом Гришка понимает, что он и есть этот самый звёздный ворон...
Проснулся Гришка оттого, что кто-то встряхнул его за плечи, легонечко, даже ласково. Он вздрогнул и разлепил глаза.
На кровати сидел Андреич, сиял сквозь очки Серёжиными, байхово-чайными глазами:
– Вставай, герой! Всё самое интересное проспишь.
Гришка резво соскочил с кровати:
– Который час?
– Девять утра! – подмигнул ему Андреич.
– Как девять? – Гришка поспешно запрыгнул в штаны. – Проспал, увалень.
Андреич улыбнулся, отечески похлопал его по плечу:
– Не спеши, всё успеем. Умывайся – и за стол, завтракать!
Через четверть часа они сидели в кухне и уплетали яичницу с колбасой и примакивали багетом.
Ммм... как хрустит... Как есть французская булка! Белоснежная на сломе, с румяной корочкой! Не иначе из крупчатки первой руки выпечена!
Гришкин живот постанывал от удовольствия, но он виду не показывал. Неспешно ковырял ложкой завтрак. Андреич заметил его настрой и нахмурился:
– Пересолил, что ли?
Гришка помотал головой:
– Вкусно оченно, токмо кусок в горло не лезет...
– Ой ли? – усмехнулась гимназистка и манерно отхлебнула чай из чашки.
– Сон мне сегодня приснился недобрый. Будто мы в шахту спустились, а там обвал. Мы с Галиной Николавной поспели прорваться, а тебя, Андреич... ну... вроде как завалило...
Андреич поперхнулся и громко закашлялся. Гимназистка, звонко бросив вилку на тарелку, принялась колотить его кулаком по спине.
– Гришка, что же ты творишь? Белены объелся? – выкрикивала она промеж ударов. – Креста на тебе нет, за завтраком такие вещи человеку говорить!
Гришка развёл руками:
– А что я? Энто всё сон! С четверга на пятницу, не приведи Господь... Боязно мне за Андреича. Вот я и подумал. Может, мы с Галиной Николавной сами в шахту спустимся, а Андреич снаружи обождёт... Крепы мы вчера осмотрели, так что всё гладко пройдёт. Спустимся и махнём домой.
Андреич охолонулся, водички хлебнул, улыбнулся даже:
– Зря ты, Гриша, так переживаешь. Максимыч утром звонил, спелеóлогов туда нагнал, вчера шахту хорошенько обследовали. Так что нам ничего не угрожает!
– Спелеологов? – встряла в разговор гимназистка.
– Спелелоги спелелогами, а я с вами туды не пойду! – Гришка даже кулаком по столу пристукнул. – Энто моё последнее слово! Зачем зазря рисковать?
Галя подбоченилась и прицокнула языком:
– Ох и меднолобый же ты, Гришка!
Тот не шелохнулся. Только зубами скрипнул...
– Ладно тебе, ешь, на месте разберёмся, – уклонился от ответа Андреич.
Гришка отодвинул от себя тарелку, насилу сглотнул, даже слёзы от досады накатили:
– Андреич, чуйка меня ни разу не подводила. Ежели говорю – не лезь, значит, не лезь. Добра тебе желаю. Я ж перед Серёжей твоим в ответе...
Андреич как-то обмяк:
– Ладно, уговорил, с вами не пойду. Снаружи смотреть буду. Может, ты и прав, Гриша? Самому бы в прошлое не загреметь. Главное, вас переместить и эксперимент зафиксировать.
– Вот энто дело! – Гришка протянул Андреичу руку. – Слово дашь?
Андреич крепко сжал Гришкину ладонь:
– Честное слово, не полезу. Доедай уже, деятель! И с собой вкусненького прихвати.
Гришка улыбнулся, быстро вымакал хлебом яичницу:
А то, того и гляди, желток простынет! – завернул в салфетку несколько ломтей хлеба с колбасой и рванул собираться в дорогу.
Пока ехали к Лагерному саду, погода испортилась. Небо почернело, зарядил дождь. Ветер хлёстко клонил деревья к земле. По дорожкам струились потоки серой воды. Люди семенили по улицам, прятались под цветными зонтиками. Андреич остановил машину. Сам выскочил, Гришке и Гале велел посидеть внутри. Вынул из багажника цветастые непромокаемые плащи, накинул сам и передал им...
К шахте поспели вовремя. Змеев был тут как тут, ужом подле Андреича извивался. Рядом с ним вертелась ещё пара мужиков. Гришка старался не сводить глаз с подозрительной троицы.
Змеев выдал путешественникам во времени высоченные резиновые сапоги, нацепил на головы морковного цвета шлемы с лампочкой над крошечным козырьком, вручил по запасному фонарику.
Гришка глянул на гимназистку. Та побледнела до синевы и, несмотря на плащ, тряслась словно промокшая болонка. Андреич раздобыл серебристое покрывало и заботливо обернул им Галю.
– Максимыч, камеры установили? – обратился он к Змееву.
– Всё в порядке, одна у входа, вторая на развилке, – откликнулся тот, – сам проверил. Запись идёт...
– Что ещё за камеры? – встревожился Гришка.
Андреич заглянул в кожаную сумку, вынул оттуда зонт и ноутбук. Зонт дал подержать Гришке. Сам постучал по клавишам. Сунул ноутбук Гришке под нос. Тот с трудом различил на экране две тёмные картинки: вход в пещеру и развилку с тремя ходами.
– Фотокарточки? – Гришка вскинул голову и чуть было не уронил шлем.
– Не совсем... Это видеокамеры! Они фиксируют всё, что происходит в шахте, и передают изображение мне. Так что я буду следить за каждым вашим шагом. Если что-то пойдёт не так, дай знать. Например, скрести руки над головой. Мы сразу придём на помощь.
У Гришки даже шея зачесалась...
Из-за энтих камер всю задумку менять придётся! Отправлю гимназистку и вернусь назад к Андреичу. Неловко как-то на глазах у него через чёрный ход удирать...
Андреич сунул ноутбук под мышку, снял с руки часы на кожаном ремешке, с зеленовато-коричневым циферблатом и красной, бегающей по кругу стрелочкой, вложил Гришке в руку:
– Это тебе! Механические, с автоподзаводом. Старенькие, но надежные, и стекло недавно заменил!
– Как энто? – Гришка даже заикаться начал. – А ты к-как же?
– А я себе другие куплю. Для друга не жалко!
– Друга?..
Гришка порылся в заплечном мешке. Кроме деревянной свистульки-соловья с алым маком на остроносой голове и смешными загогулинами на щеках ничего достойнее не нашёл.
– А энто от меня подарок! Свистулька... Вроде пустячок, а дороже её ничего у меня нет, потому как от деда досталась...
– Да ты что, Гриша! Я не могу это принять. – Андреич испуганно завертел головой. – Такие вещи бережно хранить нужно, а не раздавать кому попало...
– Ты, Андреич, меня не обижай! – возразил Гришка строго. – Чай, и часы твоему сердцу дороги, однако ж для друга не пожалел...
У того даже глаза намокли, а Гришка обнял его по-мужицки до хруста в спине:
– Спасибо, тебе, Андреич, за всё! Серёжа бы тобой гордился...
Андреич обнял Гришку в ответ, помог застегнуть часовой ремешок:
– В шахте от левого хода подальше держитесь. Он сквозной, ведёт на поверхность и совсем не укреплён... Да за Галей присмотри! Без дела не пыли. Она девочка добрая и чуткая, к тебе со всей душой...
Гришка потупил взгляд, искоса глянул на гимназистку. Та сиротливо жалась к корявому берёзовому стволу.
– Пригляжу. Токмо она и сама себя в обиду не даст. С виду робкая, а вожжа под хвост попадёт – глаза выцарапает. Я сам видел!
– Ну, скажешь тоже... – засмеялся Андреич и достал из рюкзака какое-то устройство. – Смотри, когда обе стрелки сойдутся у этой звёздочки – портал открыт. Положи прибор на землю, и идите вперёд. Пару шагов, не больше. Да не проскочите, лучше на месте повертитесь, почувствуйте, куда тянет...
– Чай не впервой, разберёмся! – подмигнул Андреичу Гришка.
Тот посмотрел на Гришкины часы:
– Десять тридцать... Пора!
Напоследок Андреич обнял Галю с Гришкой и улыбнулся:
– Ну, деятели, с Богом! Снова к нам соберётесь – адрес знаете.
Галя смахнула слезу, поблагодарила Андреича. Гришка крепко пожал ему руку, не оборачиваясь, направился к шахте. Шурша покрывалом, гимназистка семенила следом.
Дошли до входа, лампочки на шлеме осветили свод и сырые стены. Гришка спрятал запасной фонарик в мешок, оставил в руках лишь устройство со стрелочками, так было сподручнее. Вошёл первым, оглянулся. Галя прихрамывала, но не отставала, размахивала зажатым в руке фонарём, растерянно хлопала глазищами.
– Не боись, я рядом! Держись по правое плечо и свети нам под ноги. Тут немудрено запнуться. Так что не спеши. Я пойду первым и на стрелочки глядеть буду. Как дойдём до портала, поменяемся. Сначала – ты, а я следом...
Гимназистка послушно кивнула:
– А я и не боюсь! Горько мне, с Серёжей не свиделись...
– А чего с ним видеться-то? Про то, куда он с балкона сиганул, энтот Серёжа нам не расскажет... Малой совсем, нас ещё в глаза не видывал. Не признал бы...
– Не признал... – отозвалась Галя.
Они дошли до развилки. Слева светился узкий ход. Вдоль него тонким ручейком стекала вода, ноги хлюпали по липкой жиже.
– Стой! – скомандовал Гришка и огляделся. На одной из подпорок заметил крошечное устройство со стеклянным, светящимся в темноте глазом. Глянул на стрелочки. Те почти сошлись. – Давай! Пару шагов вперёд, не больше...
Галя принялась обходить Гришку и поскользнулась. Чуть было не упала, неловким движением выбила из Гришкиных рук устройство. Тот успел удержать её за локоть.
Энтой свербигузке здесь совсем не место. Отправлю домой, и станет легче. Как говаривал дед, одинокий путник быстрее достигает цели!
Гришка наклонился и углядел потерю, но вдруг вспомнил наказ Андреича и сказал как можно ласковее:
– Ничего, ничего... с кем не бывает...
Гимназистка тоже потянулась за устройством, они громко треснулись шлемами и засмеялись. Гришка опустил глаза в землю и заметил рядом с крепами свежую деревянную щепу.
– Не может быть! – Он поднял голову и внимательно осмотрел опору. Заметил поперечный надпил прямо под сводом. Осветил крепу напротив, та тоже оказалась подпиленной.
Меченый! – молнией пронеслось в его голове.
– Вот гад, опоры подпортил! – взревел Гришка.
Галя вздрогнула:
– Кто?
– Максимыч энтот! Змей подколодный!
В тот же миг раздался пронзительный писк. Под ногами сработало устройство. Две стрелки сомкнулись в верхнем полукружье. Галя испуганно вскрикнула. Крепы пронзительно заскрежетали, по шлему звонко застучали мелкие камушки.
– Портал открылся! – прошептал Гришка и, затаив дыхание, подтолкнул гимназистку вперёд, к правому ходу, подальше от висящей над головой балки. – Сначала ты! Скорее, обернись вокруг себя!
Слева от Гришки стена подозрительно накренилась, сползла вниз, точно слоистая блинная куча.
– Гриша! – Гимназистка обернулась и шагнула в темноту. Голос её оборвался и стих, Галя исчезла...
Вдруг за спиной зазвенело раскатистое эхо:
– Галя, назад!
Гришка обернулся... В нескольких шагах от него белело перекошенное от ужаса лицо Андреича.
– Гриша, назад! – хрипло кричал он. – Координаты не те... Я не проверил дáтум![22]
Внутри всё оборвалось. Земля под Гришкиными ногами загудела. По стенам задорно поскакали камушки. Андреич ринулся к Гришке.
– Нет! – заорал тот что было мочи. – Андреич, стой!
С левого хода хлынул стремительный ледяной поток и вмиг сшиб Гришку с ног, накрыл с головой, закружил в пенной жиже, словно те портянки в стиральной машине. Последнее, что мелькнуло перед его глазами, – упавшая в воду балка, осыпающиеся пластами стены, рухнувший на голову Андреича каменный свод...
Глава 6
Звёздный ворон
Поток схлынул так же стремительно, как налетел, швырнул Гришку в грязь лицом. Он силился встать, получилось не сразу, в кромешной темноте не за что было ухватить- ся, ноги в резиновых сапогах оскальзывались. Гришка насилу поднялся, ощупал гудящую голову руками. Шлема не было, волосы слиплись, правый висок горел, под пальцами теплилась кровь...
– Андреич? – сквозь слёзы позвал он. – Галя...
Голос оборвался. Никто не откликнулся.
Гришка вспомнил про запасной фонарь, дрожащими руками нащупал мешок... Свет озарил тесный ход, без креп и каменного свода, без развилки. Гришка обшарил фонарём земляные стены.
Никого! И выхода не видно – ни в ту, ни в другую сторону...
– Андреич! Галя!
Гришка орал, пока не отказал голос. Слёзы смешивались с кровью, затекали в рот. Ноги вязли в тягучей жиже и с трудом передвигались. Он брёл наугад. Туда, откуда, как ему казалось, тянуло смолистой хвоей. Через пару сотен шагов он приметил вдали светящееся пятно.
– Выход!
Лаз был до того низок, что пришлось пробираться вверх на четвереньках. Как только над головой показалось высокое серое небо со слепым солнечным пятном, Гришка встал на ноги и огляделся.
Его плотно обступили кедровые великаны. Они были повсюду, куда ни глянь. Земля под ногами белела от льдистого снега, местами протаявшего до прошлогодней ржавчины. В лесу лютовал промозглый весенний ветер, заунывно гудел в раскидистых стволах, точно выпевал на хорах панихиду.
Лихорадило... То ли от холода, то ли от заполняющей душу немой пустоты.
Гришка опустился наземь, стянул с ног сапоги, вылил из них стылую воду, отжал носки, растёр посиневшие пальцы, сунул босые ноги в резиновую обувку. Достал из мешка портянку, туго перевязал ею рассечённый висок. Оскальзываясь и проваливаясь в талый снег, он обошёл лаз... Приметил уходящую за бурелом тропку с птичьими следами. Двинулся по ней. Наткнулся на могучий, обвешанный красными тряпицами кедр.
Ствол великана был изрезан странными рисунками – человеческий лик с крыльями, голова птицы с руками и ногами, морда лося. Чуть в сторонке крошечная, почерневшая от непогоды, заросшая лишайником избёнка. Сруб взгромоздили на обрубленное дерево, цепляющееся за землю тремя толстенными корнями. Издали эта развалюха смахивала на сказочную избушку на курьей ноге.
Того и гляди Баба-Яга выскочит...
Гришка спешно перекрестился, присвистнул и громко крикнул:
– Эй, есть кто-нибудь? – И тут же осёкся. Не раз он слыхал от деда, что шуметь и уж свистеть в лесу – только лешего сердить...
Поздоровался вполголоса, испросил прощения у здешнего хозяина. В ответ – мёртвая тишина, лишь ворон прокаркал.
Гришка огляделся, сделал несколько шагов, почувствовал, как кто-то ухватил его за край повязывающей голову портянки. По хребту пробежал холодок, будто водой колодезной окатило... Обернулся. Оказалось, повязка зацепилась за кедровый сук.
Видать, приглянулась моя портянка хозяину леса.
Гришка оторвал кусок вымаранной кровью тряпицы, подвязал к дереву и направился к избушке.
Возле «куриной ноги» чернело пепелище с обгоревшими костями. Едва остыло... Слава тебе, Господи – не с человеческими!
В воздухе всё ещё носился горьковатый дух горелой древесины и отвратительно сладкий – жареного мяса. С обратной стороны избёнки белел узкий череп с разлапистыми рогами...
Сохáтый!
По приставленному к избушке бревну с зарубками Гришка взобрался вверх и заглянул под хлипкую кровлю. На медвежьей шкуре увидал выструганных из дерева, замотанных в тряпицы яйцеголовых кукол. Они пялились на него узенькими глазками, их плосконосые медные личины поблёскивали в полумраке и скалились. Гришка отпрянул и снова перекрестился. Нога соскользнула с бревна, и он рухнул вниз, зашиб спину. Губы сами зашептали «Отче наш»...
Как же так? Ни обрыва, ни реки. Место гиблое и совсем не походит на то, отколь я переместился. Токмо кедры кругом. Значитца, всё ещё в Сибири.
Слева хрустнула ветка. Гришка вздрогнул. Глаза цеплялись за каждый торчащий из-под снега сук.
Может, Андреича всё-таки вынесло вместе со мной?
Но кругом не было ни души. Гришкина голова разламывалась от боли.
Но почему? Почему он меня не послушал?
Гришка с тоской поглядел на часы. Стоят... Приложил руку к уху... Не тикают.
Он не должен был... – Гришка опустился на лёд, обнял колени. – Серёжа... Что я ему скажу? Что я убил его отца?
Тело закачалось из стороны в сторону, словно тяжёлый колокольный язык. Боль не отпускала, росла, звенела, заливала уши, глаза, затылок... Казалось, вот-вот разорвёт голову на части.
– Отчего так? Отчего я причиняю горе всем, кого люблю? Андреич... – Гришка перекрестился и хотел крикнуть «прости», но из горла вырвался истошный вопль. – А-а-а...
Не помня себя, он молотил кулаками по насту. Ветер безжалостно стегал мокрое от слёз лицо...
И вдруг за спиной что-то глухо стукнуло. Раз, потом ещё один. Два длинных, три коротких.
Гришка вскочил на ноги и обернулся. Под «тряпичным» кедром сидела пятнисто-бурая чернохвостая птица и долбила снег крепким смоляным клювом.
Тук-тук, тук-тук-тук... Она ловко вынимала из-под ледяной корки орешки, раскалывала скорлупу и жадно их заглатывала.
Кедровка! Тот самый звёздный ворон! Может, энто всего лишь сон? И я снова обратился птицей? – Гришка посмотрел на свои руки. Дрожащие, посиневшие от холода пальцы...
Не крылья. Значит, явь. – Гришка сгрёб немного снега и запустил им в чернавку. Птица отпрыгнула в сторону, но не улетела. Покосилась на обидчика цепким раскосым глазом. Снова застучала по насту клювом.
Рядом с ней Гришка заметил поблёскивающий чеканным боком ушастый котелок. Он поднял находку.
Котелок был полон безделушек – фигурки птиц, зверей, наконечники стрел и ещё не пойми чего. Металл был не ахти какой, зеленовато-чёрный. Гришка высыпал нехитрые сокровища на землю, прихватил с собой котел и пошёл прочь.
Продираться обратно сквозь бурелом и просевшие сугробы было непросто. Сапоги были велики, то и дело проваливались и слетали с ног. Гришка вернулся туда, откуда начал обход. Сбросил сапоги, достал из мешка проверенные, битые временем ботинки, зашнуровал покрепче.
Хоть и начисто промокшие, зато не свалятся!
Дрожь пробирала всё сильнее. Гришка похлопал себя по рёбрам. Вскарабкался на молодую сосну. Руки знали своё дело, споро цеплялись за ветви и сучки. Не раз им приходилось взбираться на лысый масляный столб за петушком или новенькими сапожками. Припоминать эту ярмарочную забаву Гришке было приятно. Даже на душе просветлело. Плечи согрелись от натуги, налились жаром. Вдруг он заметил скользнувшую между стволами тень. Замер...
– Есть кто? – Его осторожный окрик прокатился по лесу.
Почудилось...
Гришка вскарабкался выше. Спохватился и остановился саженях в трёх от земли. Дальше не полез – и так видно, что кругом непролазный лес. Справа приметил белую рогатину талой, но до сих пор не вскрывшейся реки. Глянул на солнце. Смекнул, как к воде добраться.
Один день ходьбы, не боле. И ни одной полоски дыма аль жилья какого – безлюдная тайга. Но кто-то же привязал тряпицы к дереву и оставил под деревом котелок?.. Водится тут люд... Чую, человеческим духом веет... Токмо вот стоит ли попадаться на глаза энтому человеку?
Гришка спустился на землю, ножом срезал у сапог голенища. Получились справные калоши. Натянул их поверх ботинок.
Так-то лучше.
Перевязал котёл бечевой, перекинул поклажу через плечо, достал из мешка коробок спичек, сунул за пазуху – чтобы скорей просохли, обернулся спиной к солнцу и двинулся на восток.
Ежели поспешать, вконец не озноблюсь, своим жаром согреюсь.
Несколько часов пробирался сквозь обледенелую чащу. От прогáлины к прогалине. Дивился мёртвой тишине... Даже ветер стих. Оставил его один на один с тяжкими, звенящими в ушибленной голове вопросами.
Что сталось с Галей? Добралась ли до дома? Может, хоть ей повезло? Вряд ли... Неспроста Андреич спустился в шахту предупредить. Помнится, он кричал, что спутал какой-то датум. Значитца, мы не в наше время отправились. А куда? Один Бог ведает... И почему порознь, ежели в один портал угодили? Свижусь ли теперича с ней? А со своими? С Серёжей?
Гришка остановился, когда свечерело, огляделся. Всю дорогу ему чудилось, будто чьи-то глаза буравят спину. Цепко, неотступно. Но кроме проклятой кедровки никого не заметил. Ни разу не хрустнула ветка, никто не откликнулся на его заунывный зов.
Неужто она? Глаз у птицы чёрный, въедливый... – Гришка горько усмехнулся своим мыслям.
Небо почернело, за спиной багровели рваные клочья весеннего заката. Подмораживало. Поджилки тряслись. Ноги наливались свинцом. Выдергивать их из снега было всё труднее и труднее, с каждым шагом наст становился твёрже, острыми краями раздирал в кровь посиневшие от холода щиколотки. К горлу подступала кровь. В ушах горячо стучало. Спасала подобранная в лесу коряга. Гришка цеплялся за неё омертвевшими от холода пальцами и заставлял себя двигаться вперёд. Медленно, неотступно. Чтобы выжить.
Когда стемнело, он совершенно выбился из сил, разгрёб потемневшую хвою и рухнул под дерево – передохнуть. Рубаха под непромокаемым плащом почти просохла, а штаны всё ещё тяжелели от влаги. От земли тянуло могильным холодом. Озноб пробирал до самых костей.
Гришка вспомнил матушкину присказку супротив лихорадки:
– Марья Иродовна, приходи ко мне вчера! – повторил он трижды.
Не помогло... Вынул из-за пазухи спичку, чиркнул... Без толку. Стянул мокрые башмаки. Растёр босые ноги, сунул в калоши. Вспомнил про припасённую с утра еду. Есть отчего-то не хотелось. При мысли о чесночном запахе колбасы к горлу подступала тошнота. А вот от горячего чаю он бы не отказался. Пить хотелось жуть как... Гришка закинул в рот снега. Холод ожёг губы, язык, пробежался мурашками по всё ещё тёплой спине. Он растопил во рту ледяной ком, с трудом проглотил.
Дойду до реки, и что дальше? Кто я здесь? Тварь бесполезная?
Гришку охватила безнадёга. Он чувствовал, как остывает его нутро, но двинуться не мог.
Надобно что-то делать. Но что?
Эта беспомощность была для Гришки хуже смерти, душила его железными лапами... Он вспомнил деда. Тот всегда приходил ему на память, когда одолевала тоска. На каждую беду у него имелась своя прибаутка. Стоило Гришке нос повесить, как дед срамил его, бестолкового:
– Ох, Гришаня, снова унылый дух кости твои сушит! Охолонись, помолись да улыбнись!
Припомнил Гришка торчащие в стороны дедовы усы, тощий петушиный кадык, пытливые с прищуром глаза. Улыбнулся. И сама полилась путеводительная молитва Богородице:
– О, благая спутнице и защитнице моя! Усердно молю Тя, да не ползок путь мой сей будет, руководствуй мя на нём и направи его...
Окончив молитву, Гришка вынул из мешка кусок хлеба с колбасой. Отломил шмат, сунул в рот, принялся перемалывать его зубами...
А кедровка тут как тут. Трясёт чёрным хвостом, в глаза заглядывает. Подкинул и ей хлебушка.
– Божья тварь, и тебе забота требуется. – Остаток положил на трухлявый пень, хозяина лесного задобрить.
Поел, будто бы и обогрелся чуток...
Безлунная мгла загустела. Гришку морило. Глаза закрывались. Не хотелось разлеплять тяжёлые веки. Вдруг среди деревьев дрогнули огоньки.
Два горящих глаза?
Огоньки приближались.
Волк?
Гришка схватил корягу и вскочил, вынул из мешка фонарик. Луч света выдернул из темноты узкую востроглазую мордочку...
Лисица!
Гришка выдохнул. Зверь подошёл ближе. Застыл в нескольких шагах. Внимательные глаза заглянули прямо в душу.
– Здравствуй! – прошептал Гришка.
Рыжая повела носом, вдохнула морозный воздух, распознала человеческий дух. Сообразив, что ей ничего не угрожает, вильнула хвостом, направилась к соседней сосне. Взобравшись передними лапами на толстый ствол, рыжая вытянула нос в терпеливом ожидании...
Вдруг по стволу юркнула пегая рыжеухая белка, растеклась по дереву, подобралась к подруге, потерлась мордочкой о лисий нос, задорно пустилась наутёк. Лисица тронулась за ней, пытаясь добраться до плутовки передними лапами. Та не давалась...
Салочки! – Гришка снова улыбнулся. – Этим двоим нет до меня дела. Словно и нет меня здесь! Они в тайге хозяева, а я так, бесчувственное бревно... А ведь я и есть бестолковая меднолобая деревяшка. Сказал бы всё Андреичу, глядишь, переменил бы и его, и Серёжину судьбу в светлую сторону. Так нет же – алчность обуяла, про всё на свете забыл. Золота захотелось... Как теперича себе простить?
Вдруг белка юркнула под раскидистую крону, и салки оборвались. Лиса растаяла в темноте. Над Гришкиной головой качнулась сосновая ветка. Он направил на неё фонарь. Разглядел кедровку. Звёздный ворон склевал хлеб и теперь бессовестно пялился на него сверху.
Вот бесовка пятнистая!
Птица, точно подслушав Гришкины мысли, стукнула клювом по застрявшей среди ветвей шишке. Та свалилась вниз и больно стукнула его по макушке.
– Кыш, окаянная! – крикнул он и вдруг расхохотался.
Кедровка слетела вниз. Шлёпая по снегу трёхпалыми лапами, добралась до шишки, ухватила её длинным клювом и скрылась.
Гришка пошарил по дереву фонариком, но пятнистую не нашёл. Его снова затрясло, зубы громко застучали, он потуже обернулся плащом. Тот и не грел вовсе, но хотя бы не пускал сырость под рубаху. Гришка свернулся калачиком. В глазах у него помутнело, дрожь унялась, всё куда-то поплыло. Поляна, раскидистый кедр... Ноющие от холода и боли ноги утонули в густом тумане. Щёки полыхнули, разом перестало колотить, по телу поползла приятная горячая истома...
Разбудил его резкий тычок в макушку. Утреннее солнце резануло по глазам. Гришка огляделся...
Лес светился капелью. Где-то весело распевали птички. Сверху, прямо над ним, по корявым веткам сновала кедровка. Рядом с ним валялась кедровая шишка...
– Опять ты? Вот бесноватая! Я тебе покажу, как шишками кидаться... – Гришка погрозил кулаком кедровке и потянулся за шишкой, но вдруг заметил, что не чувствует холода... Несмотря на утреннюю свежесть, его щёки горели жаром, разгорячённое тело вяло растекалось по земле, голова гудела.
– Горячка! – догадался он и заставил себя подняться.
Земля покачивалась под его ногами, словно палуба плывущего парохода, горло саднило, грудь разрывал приступ удушливого кашля. Кедровка сорвалась с дерева и назойливо закружила над Гришкиной головой.
Он вынул из мешка нож, наломал кедровых веток, накрошил на землю хвои, срезал с сухих брёвен кору, разложил её вокруг котелка. Достав из-за пазухи спички, чиркнул. Спичка занялась. Гришка кинул её в хвою. Та вспыхнула и затрещала. Поблагодарив заступницу, пресвятую Богородицу, он зачерпнул рукой снег и закинул в котелок. Через четверть часа Гришка жадно глотал настоянный на кедровой шишке горячий чай и закусывал хлебушком.
Подкрепившись, он глянул на часы. Отыскал солнце... Покрутил колёсико. Выставил стрелки на полдень. Секундная дрогнула и побежала по кругу...
Жар спал, его снова знобило.
Нужно идти... – Справившись с тягой снова завалиться на прелую хвою, Гришка собрал вещи и двинулся в путь. Сколько шёл – не помнил. То и дело падал на снег, хватался за корявый посох, вставал. Дышалось тяжко, земля качалась и уплывала из-под ног. Ветки цеплялись за плащ и штаны, хлестали по лицу, измывались. В сумерках он вышел к обнесённой земляным валом прогалине.
Посреди пятнистой, протаявшей поляны зиял сложенный из камней мёртвый очаг. Вокруг очага, словно лепестки оборванной в гадании ромашки, торчали продолговатые холмики. Просевшие, едва вытаявшие, покрытые прелой травой. Среди них выделялся один высокий, проглядывающий из-под снега глинистой пятнистой плешью.
В сторонке, среди прозрачных берёз, Гришка заметил пристроенную на четырёх опорах долблёную лодочку. Собрался с силами, добрёл до берёз, с трудом вскарабкался к лодке по притулённому к ней бревну, заглянул внутрь, увидел в долблёнке почерневший берестяной свёрток. Рядом с ним валялись незамысловатые игрушки: вырезанные из дерева птичка и лось, безглазая берестяная личина. По углам темнели кованые фигурки, одна диковиннее другой.
То ли медведь, то ли человек? То ли дерево, то ли семипалая ладошка?
Вдруг откуда-то появилась кедровка и принялась настойчиво кружить над лодкой.
– Крэй-крэй! – жалобно скрипел её голос, напоминал скрежет ржавой калитки.
Гришка дотянулся до стоящей неподалёку берёзы и отломил подсохшую ветку, хотел было разворошить ею свёрток. Но ошалевший звёздный ворон набросился на него, чуть не опрокинул наземь, зашёлся пронзительным замогильным карканьем... И вдруг страшная догадка осенила больную Гришкину голову:
Это же домови́на[23], а там на прогалине – басурманский погóст[24]. Вот нехристи, хоть бы ребёнку крест справили!
Гришка выронил из рук берёзовую ветку, махом скатился со своего насеста, краем глаза заметил просвистевшую над ухом стрелу. Стрела гулко воткнулась в бревно. Спотыкаясь и оскальзываясь, он бросился наутёк, но погони не заметил. На бегу обернулся, глянул туда, откуда прилетела стрела, ни- кого не заметил, только присевшую на земляной вал пятнистую птицу...
Три дня его водило по кругу. И каждый раз он возвращался к проклятому погосту. Дедовская наука не помогала, сколь ни стучал по дереву и ни выворачивал наизнанку одежд – всё зря. Гришка изголодался, выбился из сил. Еле волочил ноги...
Когда совсем не было сил идти, разводил костёр, кипятил воду, бросал туда прошлогодние можжевеловые ягоды, жевал сосновую смолку. Тем и спасался. С каждым часом кашель становился всё сильнее и уж совсем долбил без передышки. Вырывал из тяжёлого, придавливающего горячкой сна, разрывал нутро. На четвёртый день Гришка уже почти выбрался к реке, углядел вдали её побуревшую набухшую ледяную корку с чёрными пятнами прибрежных проталин. Но продраться к берегу напрямки, сквозь валежник у него не получилось, пришлось делать крюк, и немалый.
Узкая тропа вилась вдоль талого болотца. Здесь-то он и угодил в ловушку. Кто-то установил деревянный самострел рядом с тропой. Устройство было так ловко припрятано среди молодняка, что он не заметил натянутой под ногами тонкой жилы и в этот раз подставился точно под стре- лу. Металлический наконечник впился в бедро. Гришка взревел и попробовал вытащить стрелу, но древко было очень тонким и обломилось. Вытянуть наконечник ему оказалось не под силу. Штаны медленно темнели, наливались бурой кровью. Гришку колотил озноб, руки не слушались. В надежде отыскать помощь он побрёл к берегу.
Сейчас я отдал бы всё что угодно, лишь бы встретить человека. Но, видно, крепко разгневал я хозяина тайги, раз он решил наслать на меня столько напастей!
Небо заволокли чёрные тучи. Ветер клонил толстенные деревья к земле, точно ивовые прутики, противился каждому шагу.
И даже кедровка оставила меня...
Сумасшедшая гроза застала Гришку на берегу, у старой корявой лиственницы. На изрытом трещинами чёрном стволе кто-то вырубил суровый человеческий лик.
Всё-таки есть здесь люди...
– Эй, кто-нибудь, помогите! – прокричал Гришка из последних сил.
Хриплый крик утонул в раскатах грома. Сквозь багряные тучи пробивались вспышки молний, дождь плетью хлестал Гришкину спину. Силы покинули его.
Всё кончено! Мне отсюдова не выбраться... Никогда...
В этот миг молния осветила небо. Обезумевший от огненной вспышки ветер просвистел меж стволов и сшиб Гришку с ног. Он рухнул на колени, перекрестился и зашептал слова прощальной молитвы.
Озверев от его слепой покорности, ветер взвыл и с корнем вывернул лиственницу из промёрзшей земли. Дерево со страшным треском рухнуло наземь, чудом не задев лежащего на земле Гришку.
Под вздыбленными, коряво тянущимися к небу корнями разверзлась огромная яма. Стараясь не обращать внимания на дикую боль в бедре, Гришка дополз до неё на четвереньках. Заметив зацепившуюся за корень деревянную куклу в тряпичных лоскутах, он сорвал её и прижал к груди, точно живое существо. Вместе с ней укрылся в земляной норе.
Я укрою тебя от бури, моя деревянная спутница... А может, спутник... с ходу и не разберёшь...
Гришка прижал колени к груди и почувствовал, как дрожь отпускает, тело становится легче, боль растворяется в темноте, где-то в небесной вышине разгорается тихий приветный свет...
Разорвавший ночную тишину гром на мгновенье вырвал его из забытья. Полыхнула молния, выхватила из мрака приближающуюся к нему коренастую фигуру, одетую в короткий, отороченный мехом, подпоясанный кожаным поясом тулуп. Человек легко скользил по насту широкими снегоступами. Из-за его правого плеча торчали лук и стрелы, на левом сидел мокрый и всклокоченный звёздный ворон...
Глава 7
Тама, амба!
Пробудил Гришку докучный солнечный луч. Он разлепил глаза, увидел низкий бревенчатый потолок с дырой посередине. В дыре зыбким радужным маревом плескалось небо, словно елейное масло проливалось на земляной пол, кружило-хороводило неугомонные пылинки. Аккурат как в минувший рождественский сочельник в мамином приюте. Тот самый, когда я развлекал детишек картинками. Будто вчерась было...
Гришка видел всё как наяву... Вот он зажигает фитиль керосиновой лампы, глядит, как поблёскивает в темноте латунный объектив волшебного фонаря, открывает боковую дверцу ящика, задвигает в него лампу, откидывает крышку трубы. По комнате разливается терпкий дух прогорающего керосина и нагретой жести. Из объектива вырывается жёлтый луч. Он направляет его на светлый кусок штукатурки над комодом. Выуживает из картонной коробки стеклянную картинку и вставляет её в держатель. На стене появляется туманное пятно. Крутит винтик на оправе – пятно обращается в хлев с люлькой, а в ней – младенец. Над ним яркая звезда, она тянет к мальчонке свои лучики. Малец улыбается... Облепившая Гришку детвора весело хохочет, самые непоседливые норовят сунуть палец в поток света, матушка в освещённом лампадой красном углу читает Евангелие...
Тучка заволокла кусок неба. Луч исчез. Ресницы смахнули горячую слезу.
Жив... Всё ещё жив!
Гришка перекрестился. Прочёл благодарственную молитву. Огляделся.
То ли изба, то ли чулан?
Немудрёные, уходящие прямо в землю стены. Затянутое рыбьей кожей оконце. Посреди полуземлянки – открытый глинобитный очаг с пристроенными по краям рогатинами. В нём теплится огонь, вьётся дымок, тянется к прорубленному в потолке лоскуту неба. К краешку очага пристроены крошечные глиняные человечки с угловатыми головами. Повдоль расходящихся вширь стен – земляные лежанки, крытые хвойными ветками и мехом. На одной из них – Гришка... Без портков, прикрыт тяжёлой мохнатой шкурой. Супротив него вход с обитой кожей дверью, посаженной на обтёсанный сук. Неподалёку ещё одно сложенное из камней кострище. За ним тул[25] со стрелами, лук, рогатина[26] с острым металлическим наконечником. На прикрытом берёстой земляном полу – домашняя утварь: ножи, миски, плошки, глиняные горшки-плоскодонки, берестяные туеса[27] с диковинным узором, здоровый ушастый чан...
Ни тебе красного угла с иконами, ни печки с запечьем... С виду тесная охотничья избушка. Токмо вместо ружья – лук!
Гришка попробовал пошевелить ногами. Левое бедро всё ещё болело. Он перевалился на правый бок, снял с раны пропитанную вонючим взваром тряпицу, глянул, что там...
Наконечник от стрелы кто-то вынул. Рану, надо полагать, зашил. И давненько. Теперь на её месте красовался косой алый рубец. Гришка потрогал голову, на виске даже отметины не осталось.
Энто ж сколько я здесь без памяти провалялся?
Скинув ноги наземь, Гришка попробовал приподняться. Ослабшие колени подкосились. Он рухнул на лежанку, оглядев обтянутые прозрачной кожей ноги, пересчитал впалые рёбра.
Да уж... усох! Ежели ободрать, и башмаков приличных не выйдет.
Закашлялся. Не как в лесу. Влажно и уступчиво.
Ничего – кость есть, Бог даст, мясо нарастёт!
Гришка заметил в углу стопку своих вещей, придавленную почерневшей от времени куклой, которую он нашёл под лиственницей. Глаза-бусины деревянного болвана блеснули.
Он взял его в руки, коснулся острого носа, разглядел под ветхой одёжей огромные пятипалые ладони, вырезанную со спины длинную косу, коротенькие сдвоенные ножки. Отложил куклу в сторону. Вытянул из стопки портки, чистые и заштопанные. Едва успел прикрыть срам и завязать тесёмки, как дверь открылась и в землянку вошёл хозяин.
Сразу было видно, что он здесь свой. Движения уверенные, ловкие. Незнакомец поставил к каменному очагу топор, не глядя сбросил на лежанку принесённые поленья, скинул с плеч засаленную то ли куртку, то ли халат светлой замши. Расправил широкие, налитые недюжинной силой плечи, развернулся в Гришкину сторону и хотел было подлить воды в медный котёл, да зацепился взглядом за него, сидящего.
Гришка, открыв рот, разглядывал расправившего крылья звёздного ворона, выбитого чёрным на смуглом левом плече незнакомца.
Неужто регалка?
– Доброго здоровья, хозяин! – Гришка кивнул как можно приветливее и зачем-то шмыгнул носом, будто бы шмыганье это могло загладить его неловкость.
Незнакомец ничего не ответил, только крепче сомкнул сжатые в узкую полоску губы, зыркнул угольными глазищами из-под тяжёлых надбровий, поспешно отвёл взгляд в сторону. Принялся суетиться у горящего очага, подбрасывать дровишек, пристраивать к деревянным распоркам котёл...
Да уж, неласково привечает...
Гришка плохо видел лицо хозяина, но ему вдруг показалось, что оно просветлело...
Пущай он и делает вид, что меня тут нету, но я-то его вижу! Значитца, мне дозволено пялиться на него без зазрения совести.
Гришка даже прищурился...
Повязанный платком высокий лоб. Густые – на излом – брови. Хлипкая, точно вылинявшая бородка. Спутанные паклей пепельно-седые волосы прибраны в неопрятный пучок на затылке. Острый с плоской горбинкой нос.
Ежели боком глянуть – не нос, а обломок косы – косарь... Сколько же ему лет?
Лицо смуглое, высохшее, точно потрескавшаяся глина. Такое токмо у немощных стариков бывает. А спина – дубиной не перешибёшь! Тело гибкое да в движеньях скорое. Глаз юношеский, острый, без старческой поволоки, а если приглядеться – тихой мудрости в нём точно звёзд на небе. И веет от него вовсе не стариковским духом, а дорожным дымом и дикой звериной тайгой.
Чужак... А молчит отчего? Языка не знает, аль совсем немой?
Гришка снова заговорил:
– Спасибо тебе, мил человек. Считай, ты меня с того света вытащил. Вот бы имя твоё узнать, кажный день в молитвах поминать буду...
Хозяин молча скользнул по Гришке взглядом.
– Слышь? Меня Григорием кличут, – Гришка положил ладонь к себе на грудь и вцепился в него взглядом, – можно просто Гришка. А тебя как?
Тот как ни в чём не бывало склонился над котлом, плеснул в него воды из берестяного ведра, покрошил в воду сухие коренья, дождался, как забурлит вода, всыпал в воду плошку серой муки, принялся помешивать варево деревянной ложкой. Помешивал, нет-нет да и плескал бульоном на приставленных к очагу глиняных человечков.
Из котла валил густой рыбный дух. От него у Гришки свело живот и обнесло голову, до колик захотелось есть.
Я и не знал, что такая голодуха бывает!
Гришка сглотнул слюну, неспешно натянул рубаху, тихо пробурчал:
– Не хочешь – не говори. Будешь Таи́р. Конечно, на беззубого шпика[28] с Балчуга ты не особо смахиваешь, у того глазки хитрые да узкие, но скулы схожи, такие же высокие, азиатские.
Незнакомец достал из берестяного короба горсть очищенных кедровых орехов, всыпал в бульон. На слове «Таир» вдруг встрепенулся, недовольно покачал головой.
Неужто соображает по-русски-то?
У Гришки даже затылок зачесался:
– Ты того, не серчай... Не хочешь Таира, будешь Косарь. Острый, как нож, и с косою, значит...
На слове «Косарь» старик вздрогнул, чуть не опрокинул протянутую Гришке плошку с похлёбкой, сказал, точно отрубил:
– Косы́р!
Ну... Косыр так Косыр, хотя Косарь мне всё же привычнее.
Гришка помолился и, насилу дождавшись, пока похожая на овсяный кисель жижа остынет, спешно потянул её губами. Косыр не сводил с него глаз. После нескольких жадных глотков сердито сдвинул брови и отобрал у Гришки миску.
Тот уж хотел было рассердиться, да сообразил, что, если выпить всё сразу – худо будет. Кивнул Косыру, мол, верни – всё понял.
Хозяин отдал Гришке миску, сам уселся на шкуру у очага, враз выхлебал огромную чашку рыбной похлёбки, прихватил несколько мясистых зелёных листьев, отломил от них розоватые стебли, перемолол их крепкими белыми зубами. По землянке поплыл чесночный дух.
Медвежий лук[29], что ли?
Косыр заметил Гришкин любопытный взгляд и протянул ему пахучий стебелёк. Гришка не стал отказываться от угощения, погрыз ядрёный побег зубами, отхлебнул ещё немного похлёбки.
А что? Вкусно! Токмо вот несолоно хлебаю.
Закончив трапезу, Гришка поблагодарил хозяина и утёр рукавом взмокший нос.
Уф, теперича и обед для меня – труд немалый.
Косыр подошёл ближе, прощупал железными пальцами проступающие сквозь рубаху Гришкины мослы, проворчал низким хрипловатым голосом:
– Амналь лосыль, Яри́ска![30]
Тот хоть и не понял ничего, но улыбнулся, постучал себя кулаком в грудь:
– Я – Гришка!
Мужик согласно кивнул и, похлопав его по плечу, повторил:
– Яриска!
Тьфу-ты ну-ты! Яриска так Яриска...
Так и стали друг друга звать, Гришка его – Косыр, а тот Гришку – Яриска.
На следующее утро Гришка уже смог выбраться из землянки.
Встав вместе с солнцем, он натянул штаны и рубаху, глянул на часы – снова стоят. Выставил на шесть. Подзавёл. Завернувшись в шкуру, вынырнул из-под низкой крыши и огляделся. Голова кружилась. Солнышко припекало. Прямо перед ним голубоватой чешуёй серебрилась река, бурная, полноводная, извилистая. Чуть поодаль синела тихая заводь. У ног лежал крутой, подступивший вплотную к воде берег. Землянка притулилась к его обрывистому краю. Со стороны леса её было не приметить. Обложенная мхом, укрытая сосновыми иголками крыша сливалась с молодым зелёным ковром и, выдаваясь невысокой кочкой, подпирала старую, в несколько обхватов сосну. Рядом с сосной раскорячилась нескладная лиственница, а меж ними затесалась тонкая берёзка. Тень от деревьев прикрывала козырёк бревенчатой крыши – и с реки не сразу углядишь. Возле землянки, на глинисто-песчаном берегу, днищем вверх, валялся выдолбленный из красноватой древесины обласóк[31]. Под навесом у землянки сушились вёсла.
По обеим сторонам реки высились сосны, ели, пихты, кедры, извилистой гривой обступали берега, голубели вдали округлыми бурунами.
У входа в дом вертелся длинноногий поджарый пёс, поскуливал, крутил завитым в кольцо хвостом, втягивал незнакомый человеческий запах желтовато-серым, почти волчьим носом, забавно склонял голову.
– Тама, áмба! [32]– вполголоса обратился к нему вышедший следом за Гришкой Косыр. Пёс послушно сел.
Вот так – чуть что, и «амба», конец, значитца.
Вздохнув, Гришка погладил собаку меж настороженных острых ушей. Морда Тамы засветилась бесконечным счастьем. Будто она только сейчас узнала радость человеческой ласки.
Сколько же времени я провалялся?
Река давным-давно вскрылась, снег растаял, меж стволов пробивалась свежая трава, на пригорке зеленела лопнувшими почками молодая поросль.
Апрель на дворе? Али май уже? И не спросишь ведь...
Косыр перевернул подвешенные к берёзовым рогатинам беличьи, песцовые и собольи шкурки. Непросохшим боком к солнышку. Осмотрел разложенные на деревянных перекладинах лабáза[33] пласты пахучей вяленой рыбы. Закинул лук и тул со стрелами за плечо, присвистнул и исчез среди деревьев. Пёс глянул на Гришку грустным взглядом, игриво вильнул хвостом и был таков...
Гришка ещё немного потолокся вокруг землянки, осмотрел владения.
Ни кола ни двора... В тени деревьев неприметный лабаз, за землянкой дровокольня с поленьями. В сторонке просторный, краёв не видно, загон. За изгородью пара огромных то ли лосей, то ли оленей? Сразу не разберёшь... У того, что потемнее, вместо рогов – шишки. У второго и шишек не видать – токмо розоватые дырки на их месте. Шеи у обоих длинные, да уж больно толстые, почти бычьи. Ноги опять-таки коротковаты. И туши неповоротливые. А вот горбы на холках маловаты, да и мор- ды не шибко губасты... Похоже, всё ж олени!
Заметив Гришку, животные подошли к изгороди, бестолково потянулись к его рукам, принялись шлёпать влажными губами по пустым ладоням. Чтобы не дразнить бедовых, Гришка подался дальше... Наткнувшись на крытый берёстой шалаш с остатками прошлогоднего сена, заметил лежащие поверх него полозьями вверх почерневшие от сырости деревянные сани – одни огромные, точно для лошади, вторые поменьше – но пару взрослых мужиков усадить можно.
Так энто ж нáрты, – сообразил он, – мы с Серёжей такие на выставке видали – в павильоне Крайнего Севера.
Неподалёку от загона он приметил избушку на курьих ножках, точно такую же, как в лесу, – на спиленных стволах. С трудом вскарабкался наверх и заглянул внутрь. Личин в ней не оказалось.
Токмо шкурки, туеса с припасами, сушёная рыба да вяленое мясо. Анбар!
Оторвав кусочек вяленого мяса, Гришка закинул его за щёку, прихватил горсть нечищеных кедровых орехов. Возле амбара приметил клетку, а в ней зайчиху с зайчатами. Набрал молодой травы и подкинул кормящей мамке.
Пусть подкрепится.
Уморился Гришка, вернулся в землянку, отдышался, заметил в углу берестяной сундук. Глянул, а там вещи диковинные...
Огромная деревянная штука, обтянутая оленьей кожей и похожая на сито, только на боковине рёбра, да яйцом вытянута. Длиной с аршин[34], а на коже рисунки какие-то, то ли ветки деревьев, то ли рыбий хребет...
С ходу не разберёшь.
С внутренней, полой стороны ручка и струны из жил. К ним рёбрами подвязаны палочки, к палочкам железные птички. Если пристукнуть – гулко звенит.
Навроде бубна...
Под ним шапка железная, или корона, с торчащими с трёх сторон ножами. Сверху к ней оленьи рога приделаны, а сзади прикреплена длинная полоска отороченной мехом замши. Полоска раскромсана натрое, обшита стеклянными бусинами и бубенцами, разукрашена коваными фигурками животных и какими-то уродцами. На дне сундука – то ли колотушка, то ли погремушка да халат кожаный с рукавами-крыльями, бахромой, узелками и медными подвесами, вроде тех, что в котелке были. Тут же нагрудник из замши – весь в кованых подвесах, рукавицы расшитые да сапожища длинные из кожи и меха.
Ещё что-то в тряпицу завёрнуто...
Женское серебряное запястье[35] с ажурной резьбой, крошечные рукавички из оленьей шкуры, чёрная, как смоль, прядь волос в кожаном мешочке, охотничий нож с гладкой костяной рукоятью. Из-за сундука вилы торчат, железные... Гришка коснулся их рукой.
Да энто же дьявольский посох!
Сверху три расплющенных зуба, снизу плоский кружок, остов замотан красными, белыми и чёрными тряпицами, а посреди них узелок да кусок меха.
Жуть, пробирает до мурашек...
Сложил Гришка всё как было, прикрыл сундук крышкой.
Видать, знахарь мой, по-ихнему, по-сибирски – шаман! Про них Андреич сказывал, да и дед мой не раз говаривал, что нехристи эти с бесовской силой водятся...
Задумался Гришка, хотел на Косыра злобу в душе отыскать, да не смог.
Знахарь энтот мне жизнь спас, не один день выхаживал. Ежели бесовская сила в нём, разве справился бы он с такой-то хворью?
И рассудил Гришка так: ежели Бог послал мне в помощь человека, не велика важность, какого цвета его лицо и есть ли на нём крест. Одно слово – Божий человек. И я до конца жизни его добром поминать буду.
Передохнув, Гришка принялся чистить котёл да варить похлёбку.
Хозяин вернётся, а в доме съестным пахнет.
Хотел к реке за водой сходить, да вконец ослаб.
Хорошо, полведра воды с вечера осталось.
Развёл огонь пожарче, вскипятил воду, закинул муку, корешки да кедровый орех – всё как знахарь делал.
Болванки бульоном поливать не стал. Перекрестился только. А пока припасы в углу перебирал, углядел туесок с сушёными мухоморами.
Вот тебе и на! И то ладно, что во вчерашний супчик хозяин энтой вкуснятины не подкинул.
Рядом с туеском заприметил кожаный мешок с перевязанным тряпицей узким горлышком. Потряс... Что-то булькнуло. Осторожно распустил бечеву, принюхался – брагой пахнет, можжевеловой. Завязал, отставил в сторону...
Сварил похлёбку, а есть не решился – думал хозяина дождаться.
Нехорошо как-то на боку валяться да объедать человека, пока он охотится.
Битый час ждал – не утерпел. Съел миску безвкусной жижи, усмехнулся сам себе:
– Что в рот полезло, то и полезно! – Не заметил, как свалился на лежанку и заснул. Разбудил Гришку собачий лай. Он выбрался наружу. Хозяин примостился в сторонке у бережка возле здоровой кедровой плахи[36]и ловко разделывал коротким ножом тушу только что освобождённого от шкуры оленя.
Тама вертелась вокруг добычи и выпрашивала подачку. Косыр усмехался и подкидывал ей куски сырого мяса, иногда и сам им не брезговал.
Гришка оторопел... Не успел оглянуться, как старик притащил с реки два ведра воды, промыл мясо, принялся кромсать его на тонкие пласты. Гришка взялся помочь. Нанизывал куски мяса на сухожильные нити и натягивал на устроенный для таких дел навес – сушиться.
После разделки начался пир. Косыр разложил по плоской миске ещё тёплые оленьи глаза, уши, губы, сердце и ещё что-то склизкое и на вид совершенно несъедобное. С гордостью протянул миску Гришке.
Кровь в Гришкиных жилах застыла.
Бесовщина! Как есть бесовщина... Энто что ж за угощение? О нём и говорить-то – токмо срамиться, не то что есть!
Гришка перекрестился, испуганно помотал башкой.
Хозяин сердито сплюнул, сгрёб угощение с блюда в котёл, сварив из этого отвратительное варево, снова поставил перед Гришкой. К сваренному лакомству добавил плошку свежей оленьей крови. Отпил из неё первым, передал гостю, мол, давай пей. Сам же глядел Гришке в лицо и улыбался. По-доброму так, словно молочка парного предлагал испить. И вспомнилась Гришке вдруг сказка про то самое бесовское копытце, из которого пить нельзя, и одолел его страх.
А Косыр тощие Гришкины руки щупает и что-то на басурманском своём языке приговаривает. Показывает корявым пальцем на его глаза, уши, губы... Гришка коровой мычит, головой вертит, рукой отводит миску в сторону, хоть и видит, что Косыр сердится.
Ой, чую я недоброе... Неужто придётся пить энту гадость? Не обижать же его отказом. Того и гляди осерчает и изрубит меня самого на куски, а уши мои на похлёбку пустит!
Взял Гришка миску дрожащими руками, перекрестился, зажмурился, сделал глоток, с трудом протолкнул солоноватую жижу в глотку, утёр проступивший на носу пот.
Ох, как мутит, обратно наружу просится! И была же мысля незаметно в землю сплюнуть...
Попробовал Гришка губами оленьими закусить, да пережевать не смог.
Точно подошва в рот попала!
Повозил во рту да выплюнул, чтобы не стошнило.
Косыр усмехнулся, взял с миски варёное сердце, протянул ему. И тут Гришке уж совсем придурнело...
Чур меня, чур!
Видать, он так побледнел, что Косыр не на шутку перепугался и сам уложил гостя на лежанку...
Когда хозяин закончил пир, Гришкина хворь вмиг отпустила. Похлебал он рыбной похлёбки, пожевал кусочек поджаренного на сосновых ветках мяса и сделал вид, что сморило.
А Косыр сердится, глазищами по сторонам зыркает, головой недовольно мотает. Гришка сквозь прикрытые веки заметил, что посох криво стоит, его даже пóтом прошибло.
Видно, смекетил, что я посоха касался! Вона как руки затряслись, глаза недобро прищурились.
Косыр сплюнул, что-то недовольно буркнул и вышел вон... И решил Гришка, что ему конец.
Зашибёт ведь!
А Косыр вернулся как ни в чём не бывало, с зайчихой в руках. Та глаза пучит, трусится.
Ну и ну! Однако, решил знахарь за меня на безвинном зайце отыграться.
Косыр же посадил зайчиху на колени и принялся доить, точно бурёнку дойную, а сам всё бурчит:
– Нёмат, нёмат... – Надоил несколько ложек заячьего молока, слил в крошечную плошку, протянул Гришке. – Нёмат[37], Яриска!
Тут-то Гришка и сообразил, что Косыр его своими угощениями пытается на ноги поставить.
Да уж! Не лечиться – худо, а лечиться – ещё хуже! Придётся стать зайцу лесному молочным братом... – Гришка вздохнул, но с огнём больше играть не стал, выпил всё до капельки. – Молоко всё же. Хоть зайчиха и не бурёнка, да тож Божья тварь!
Косыр сразу подобрел, уселся в угол, принялся шкуру скоблить. Скоблит, а между делом трубку курит, брагу вонючую потягивает, Гришке целебный чай из трав да можжевеловых ягод варит, песню свою шаманскую напевает.
Навроде «Дубинушки»...
Так и зажили Гришка с Косыром понемногу.
От угощения басурманского Гришка больше не отказывался.
Чего кобениться? С волками жить – по-волчьи выть... Да и сил набираться надо.
На сибирском настое, заячьем молоке да на свежей оленьей кровушке Гришка быстро на поправку пошёл. Крестился да пил, «прости, Господи» приговаривал. Но зато уж и сам за водой к реке спускался и по хозяйству Косыру помогал.
Наберёт Гришка два полных ведра воды да тянет наверх так, что жилы на шее трещат. А Косыр норовит вёдра у него отнять. Гришка не даёт:
– По пути сам расплескаю – аккурат до половины!
И Косыр сообразил, стал следить, чтобы воды в вёдрах было по половинке, а Гришка хитрил – с каждым днём всё больше наливал.
В первую же неделю справил Косыр Гришке штаны из оленьей замши и куртку-халат, а на голову повязал плат из рыбьей кожи узлом назад. Гришка по лесу так ходил, со- бирал дикий лук, побеги папоротника-орляка, копал корень дикой лилии. А как ноги окрепли да хромать перестал, во всём Косыру подсобить старался.
До раскрытия первых почек они обдирали пластами берёсту и впрок заготавливали. Затемно выезжали на обласке к заводи, освещали воду берестяным факелом да били рыбу вилообразной острогóй.
Однажды утром Косыр с утра пораньше выскочил из землянки и долго смотрел на то место, где широкая речка сливалась с узкой протокой, а потом спешно схватил лук и стал сбираться на охоту. Гришка тоже пригляделся к реке и заметил в заводи уток, увязался с Косыром на охоту.
Благо идти пришлось недалече.
За раз меткий старик настрелял семь утиц.
С ходу, толком не прицеливаясь!
Тама едва успевала таскать к ногам старика добычу. А Гришка даже тетиву лука натянуть не смог.
Стыдно сказать, мóчи не хватило...
Вечером Косыр долго колдовал над добытой птицей. Шептал что-то, напевал, кланялся. А на следующий день, на рассвете ощипал уток, собрал всё до последней пушинки в мешок и сварил дичь в котле. Первую чашку жирнющего бульона плеснул на головастых болванок. Задобрил своих шаманских духов. Потом зачерпнул чашкой жёлтую ю́шку и отправился в лес. Неподалёку от землянки нашёл обвязанную тряпицами приземистую берёзу. Гришка приметил под ней вырезанную из пня трёхголовую птицу. Косыр намазал утиным жиром все три головы, привесил к берёзе несколько цветных лоскутов, один протянул Гришке.
После этой забавы они вернулись в землянку и устроили пир – ели разваренное утиное мясо и пили крепкий бульон. Косыр так развеселился, что надел парадный халат с бахромой, обвесился железными побрякушками и на Гришку нацепил разукрашенный красной каймой нагрудник, заставил вместе с ним плясать птичий танец.
Кружили Гришка с Косыром у берега, как две бешеные утки, размахивали «крыльями», гортанно гыкали. Потом шаман вынул из халата маленькую железную петельку, приложил её к губам и, подёргивая гибкую тетиву ладонью, заиграл басурманскую мелодию.
Гришку даже пот прошиб от этого звука. Показалось ему, будто деревья вековые завыли, заскрежетали кореньями. Голова у Гришки пошла кругом. Но ноги его не останавливались – кружили, выделывали вслед за Косыром неуклюжие движения...
Когда мелодия закончилась, Косыр со словами «Пынгыр, Яриске» протянул инструмент Гришке. Тот послюнявил петельку, подёргал тетиву. Не сразу сообразил, как извлечь красивый и правильный звук. То и дело Гришку пробивал смех, да и Косыр, глядя на него, жмурился от счастья... А потом вдруг посуровел, завернул утиные косточки в лоскут, и они с Гришкой отправились на обласке по узкой протоке к тому самому кедру с тряпицами...
На закате Косыр вложил утиные кости в кедровое дупло. Превратившись в понурого старика, он заунывно пел и пританцовывал возле корявого ствола. А Гришке было не до плясок. В этом месте душа его наизнанку выворачивалась, наполнялась тяжёлым поминальным звоном...
После прилёта уток каждый день Косыра с Гришкой баловало солнышко. Они прикормили молодых оленят... Мамка в яму-ловушку угодила, а оленята сиротинками остались. Справил Гришка для малышей отдельный загон и вызвался за ними приглядывать.
А как река чуток растеплилась, стали рыбачить по-новому. Тонкие сосновые плашки сплетали меж собой черёмуховой дрáнкой – саргóй или же прочным кедровым корнем. Получался котéц – решётка с небольшими ячейками. Им перегораживали дно в узком рукаве реки. Рыба скапливалась у решётки и застревала в ячейках, а уж там лук да острогá делали своё дело.
Долгими вечерами плели они крапивные неводы да вéрши[38] из черёмуховых прутьев. Гришка плёл и с благодарностью вспоминал дедову науку:
– Ежели в такую воронкообразную ловушку рыба за жмыхом заплывёт – амба! Ей уж не выбраться!
Косыр тоже без дела не сидел, плёл «канар». Что это за штука такая, Гришка не сразу сообразил...
Поначалу шаман из еловых палок изготовил остов в человеческий рост, а то и выше. К стенкам приделал продольные планки из лиственницы, обвил черёмуховыми прутьями, оплёл всё это корой кедрового корня. Получилось что-то вроде бездонной бутыли с узким горлышком. В неё Гришка во весь свой рост уместиться мог.
Установил шаман эту штуку в речной протоке.
Гришка только усмехнулся.
На лося, что ли, подводного охоту затеял?
А уж когда в плетёную бутыль угодил квыгр, а по-Гришкиному – осётр пудов[39] на двенадцать, у него даже язык от удивления отнялся. Прежде о таких осетрах Гришка лишь в дедовых сказках слыхивал. Они вдвоём этого осетра насилу из воды вытянули. Из рыбьей кожи потом рубахи пошили, а в густом рыбном бульоне Косыр замочил шкуры перед выделкой. Чешую Гришка обдирал, чуть без ногтей не остался. Из неё сварили клей. Из костей шаман наделал наконечников для остроги и стрел. Мясо рыбье сушили и вялили, жарили и запекали. А ещё коптили с сосновыми шишками на дымокурне и подвяливали на солнышке.
Вкуснятина первейшая, за уши не оттянешь!
А вот Косыр над рыбой изгалялся как мог: ел её сырой, толок её с ягодой и рыбьим жиром. Кашу эту несолёную называл кульибáхой.
Чтобы каждый раз к землянке не возвращаться, сложили они у рыбных затонов шалаш, по-басурмански – чум. Покрыли его вываренными в рыбьем бульоне берестяными полотнами – тисками. Из них же смастерили дверь-заслонку. Тут и ночевали...
А уж рыбы в реке стало богато! Да и Косыру в рыбалке шибко везло. Видать, не зря он лесного духа свежей дичью прикармливал, на удачу ворожил!
Гришку же местный водяной не особо жаловал. Так что взяла его обида, и решил он свой обласок состругать, чтобы отдельно от Косыра рыбачить. Шаман ему в этом деле с радостью помог – ловко срубил молодой сильный кедр. Гришка содрал с него кору, выстругал нос и корму, а уж сердцевину они в четыре руки выдолбили. Готовую лодку долго вымачивали в реке, потом подняли на опоры, заполнили водой, а под ней развели костёр, чтобы хорошенько распарить древесину...
Долблёнка получилась знатная – узкая, с округлым дном и низкими бортами.
Такою не враз управлять научишься!
Поначалу Гришка в воду через раз кувыркался. За что получал тычки да подзатыльники от хохочущего Косыра. После таких упражнений его очень тянуло в баню, косточки погреть. Но бани у шамана не было...
Для помывки Гришка кипятил воду в котле. А Косыр на него громко ругался, глаза пучил и качал головой. Руками в землю тыкал, показывал что-то. Гришка не сразу догадался, что тот ему показывает, как человеческая сила в землю с водой уходит. Присмотревшись, Гришка заметил, что Косыр крепко воды боится и лишний раз старается себя не замочить. Да и мыться ему было ни к чему – Гришка ни разу не видел, чтобы шаман вспотел.
Но однажды Косыр не удержался и решил вымыть Гришку по-своему. В солнечный день развёл в землянке огонь, подвесил на перекладину чан с бурлящей водой да закутал Гришку в три шкуры, сам тоже по самые уши замотался и сел напротив. Прожарились они до седьмого поту. А потом шаман звериные шкуры с Гришки скинул, натёр вонючим жиром и давай с него шкуру железным скребком сдирать. Да ещё на своём шаманском петь, приговаривать. После такой бани Гришка три дня пластом лежал, никак очухаться не мог... Лежал на лежанке и думал...
Ежели начистоту, глянулась мне тайга. Рыбы и мяса вдоволь. Я уж на похлёбку из порсу, то бишь рыбной муки, глядеть перестал. И солью запасся – отыскал солончаки по оленьим следам. И ушицу себе варю крепкую, рыбёху жарю на сковороде... Да и силушки у меня поприбавилось!
Чуднó! То и дело мерещится мне, будто с дедом в лес на охоту али рыбалку подался. И подруга верная у меня есть... Тама! Ни на шаг от меня не отходит... Да и Косыр ко мне прикипел. На человека походить стал. Нет-нет да и словом обмолвится. Словечкам своим обучил. Лодка – энд, весло – лаб, землянка – карамо, а Сковорода... фамилия моя – саклы, значитца. Хм, Яриска Саклы! Токмо буква «како»[40], как у шамана у меня пока не выходит, грубая, скребущая... и словечко неблагозвучное получается, но зато уж больно уважительно Косыр с энтой «саклы» обращается. Чуть ли не молится на неё! Не враз доверил мне на ней рыбу приготовить...
Гришка ощутил, как его плечи налились металлом, поговорил с Тамой – послушал, как осип, забасовел голос. Встал, глянул на себя в чан с водой... Лицо обветрилось, заматерело. И даже борода проклюнулась. Приметил он торчащие в стороны кривые волоски на подбородке да золотой пух над губою.
Эх, одна беда, невзлюбил меня басурманский лесной дух. Натравил на меня хозяина тайги!
Медведя странной карáковой[41] масти Гришка не однажды в лесу видел.
Сам бурый до черноты, а башка точно ржавчиной покрыта!
Повадился этот медведь за Гришкой хаживать. Не раз заставал его в одиночестве у берега за чисткой рыбы. Не однажды Гришка прыгал в долблёнку и спасался от лохматого бегством, оставляя огромному зверю улов.
Вот и теперь он сидел с Тамой у чума и, пригревшись на завалинке, резал поплавки из коры здешнего тополя. Отмахивался веткой от назойливой мошкары, лузгал кедровый орех. Вдруг заметил свою давнюю подругу – кедровку. Потряхивая вертлявым хвостом, птица подобралась к нему и принялась таскать орешки из стоящей в ногах миски. Собака сорвалась с места и, задорно виляя хвостом, бросилась к ней, но тут же зашлась бешеным лаем и метнулась в сторону леса. Гришка услышал пронзительное поскуливание и обернулся...
Тело Тамы взметнулось над липкими листочками молодой поросли и безжизненно повалилось поверх кустов папоротника. Из-за деревьев выплыла жёлтая, усиженная гнусом морда. Тяжело передвигая грязные лапы, желтомордый оскалил клыкастую пасть и направился к Гришке. Пройдя несколько шагов, медведь поднялся на дыбы, вытянул вверх мясистую ощетинившуюся шею, грозно растопырил когтистые лапы, брызгая слюной, издал душераздирающий вопль. Гришка привстал, выронив нож из рук, попятился к чуму и застыл на месте. Покачивая здоровенной лохматой башкой, зверь пошёл на него...
Гришка не мог оторвать взгляд от его мутных, налившихся кровавой яростью глазниц. Медведь обездвижил его, точно заворожил... Гришкины колени подогнулись, он жалобно вскрикнул и рухнул на землю, укрыл голову руками, оставив на растерзание привыкшую к кручёной плётке спину. Замер, ожидая, как когтистая пятерня пройдётся по рёбрам, сорвёт с них похолодевшую кожу. Со скрежетом сжал челюсти и взмолился о пощаде.
– Ангáй, Мыдя! [42]– хриплый голос Косыра заставил Гришку вздрогнуть.
Он поднял голову. Между ним и медведем стоял шаман. Он держал в руке длинную, обвитую берёстой палку. Примотанный к ней острый клинок смотрел в землю.
– Ангáй, ийя! [43]– повторил шаман полушёпотом, в его глазах застыла мольба.
Медведь вдруг остановился, его налитые кровью глаза дрогнули... Зверь тяжело опустился на передние лапы, мотнул рыжевато-бурой башкой, точно желал стряхнуть навалившийся на него морок, хрипло рыкнув, выпустил из раздутых ноздрей густой пар.
Шаман вдруг сделался ласков, принялся по-своему, по-басурмански увещевать зверюгу, словно провинившегося мальчишку. Тот стыдливо пятился, клонил голову, будто прощения просил, а потом вмиг скрылся среди деревьев.
Косыр поднял с травы потерянный Гришкой нож, протянул его владельцу, отвёл взгляд в сторону. Гришке показалось, что в глазах Косыра стояли слёзы... Стыд ожёг Гришкины щёки.
Трус! Нож выронил, себя защитить не смог. Таму не уберёг!
Он со всех ног бросился к собаке:
– Тама, милая!
Почуяв Гришкины руки на своей шее, собака пошевелилась, открыла слезящиеся глаза.
– Жива, милая моя... жива!
Гришка поднял её, уткнулся размокшим носом в тёплую влажную шею, осторожно понёс к чуму.
– Тамочка, родная моя, потерпи, я тебя молоком заячьим выхожу... Токмо не умирай, слышишь? Не умирай...
Косыр глянул на Гришку исподлобья, молча покачал головой. Отнял у него собаку, опустил её на траву. Обхватив сухими почти чёрными ладонями длинную морду, закатил глаза, заголосил, выводя горлом заунывный мотив...
Пока шаман колдовал над Тамой, Гришка тихо молился. Благодарил Господа за чудесное спасение, слёзно просил сохранить жизнь безвинному существу, бросившемуся на его защиту.
Как только они с шаманом закончили свои молитвы, глаза Тамы закрылись, тело её ослабло, раздувающаяся грудина опала, выпустила хриплый прощальный стон.
– Нет! – прокричал Гришка. – Нет!
Шаман коротко стукнул его в спину, прикрыв обжигающе-шершавой рукой горячие Гришкины губы, шепнул:
– Тсс...
Гришка пригляделся к лежащей на траве собаке и приметил, что живот Тамы едва заметно колышется.
– Спит! – слёзы хлынули из Гришкиных глаз. – Спит, бедовая...
Глава 8
Шаманская дорога
Тама понемногу оправлялась от немощи, а вот Гришка места себе не находил. Понимал, что в этом лесу ему без Косыра не выжить.
Не может же шаман нянчиться со мной, аки с младенцем?
Подумал-подумал Гришка и попросил Косыра обучить его тому, что тот умеет. Шаман без промедления взялся за дело.
Поставил Гришку к дереву, отошёл десятка на три шагов и с разворота выпустил в него стрелу из лука.
Гришка и пикнуть не успел, как томар, тупой деревянный наконечник, которым Косыр обычно оглушал пушного зверя, лупанул его по плечу так сильно, что спину вдавило в дерево. Гришка рванул ворот пошитой из крапивного волокна рубахи. На плече пылал багровый след.
– Косыр, ты чего?
Шаман не ответил, сделал шаг вперёд, стремительно вскинул заряженный лук и выстрелил ещё раз, в бедро...
Боль пронзила Гришкину ногу.
– Ты чего, ума лишился? – заорал Гришка и, заметив, что третья стрела уже в тетиве, отпрыгнул в сторону.
В этот раз Гришке повезло, просвистело над ухом. А шаман всё шагал и шагал в Гришкину сторону. Шаг – выстрел, шаг – выстрел... С каждым разом всё больнее и больнее. Пока стрелы не кончились. А было их – с дюжину. Девять из них достигли цели.
Гришка стёр рукавом слёзы.
Хорошо хоть тетиву в полную силу не натягивал...
После тренировки Косыр как ни в чём не бывало растёр Гришкины синяки какой-то вонючей мазью, хлебнул браги, выкурил трубку и принялся мастерить лук.
Гришка с Тамой сидели на траве и глядели на шамана в четыре глаза. Тама с любопытством. Гришка со злобой... Одна стрела пришлась в самый раз по его прежней ране, и теперь бедро нещадно ныло...
Киби́ть[44] шаман смастерил из двух деревьев. Внутреннюю часть вырезал из берёзы, внешнюю – из сосны. Древесину брал с южной стороны дерева. Выструганные дуги гнул над паром, скреплял полосками вываренной бересты с помощью рыбьего клея. Чтобы дуга была гибкой, меж берёзовой и еловой частями прокладывал лосиные сухожилия. Нижнюю половину сделал длиннее верхней, к выступающим концам приклеил рогатки из высушенных черёмуховых веток – для крепления тетивы. Почти готовый лук обмотал полосой бересты и примерился. Лук вышел с Гришку ростом.
Пока оружие просыхало, старик возился с берестяным тулом. Стрелы справил лёгкие и прочные, с тетеревиными перьями. Наконечники вырезал из кости и дерева. Припрятанные в амбаре бронзовые с тремя острыми шипами у основания и орлиным оперением приберёг. После взялся за тетиву. Узловатыми проворными пальцами скрутил крапивную кудéль[45], долго вымачивал её в горячем клее, вытягивая, сноровисто наматывал на деревянные бруски и сушил, а потом снова вымачивал. Работал быстро, но без торопливости. Как только тетива обрела звонкую тягучесть, Косыр оклеил её берёстой и уж тогда закрепил в рогатках. Проверил, крепко ли сидит...
Канительную работу шаман разбавлял весельем. Каждый Божий день стрелял в Гришку томарами. После учил обра- щаться с ножом и техой, той самой рогатиной с клинком на конце.
Науку обращения с ножом Гришка освоил быстро. А вот длинная палка в его руках поначалу бестолково болталась, мешала. Цепляясь за землю, то и дело выдирала с корнем дёрн. Но как только шаман вышел на Гришку с такой же рогатиной, сразу пригодилась. Гулко отбивая удары шамана, она прытко вылетала из трясущихся Гришкиных рук.
Стоило ему остаться безоружным, Косыр с каменным лицом ожигал Гришку клинком, хоть и по верхам, но до слёз и крови на закушенных от злости губах.
С каждым новым синяком и царапиной Гришка становился злее. И уж совсем сон потерял. Маялся ночами в душевной муке, сбежать хотел.
Токмо куда бежать-то? Навстречу бурому?
Но со временем Гришка привык, обучился не замечать боли.
А синяки да царапины... Так, мелочь... на живом всё заживёт. Боль-матушка приживчива да приурочлива.
Вот и прижилась боль, словно родная. Первой помощницей Гришке в уроках стала. Охоту злобиться отбила.
Будь как будет... Да и на кого злиться-то? На кусок дерева с пером? Разве ж бездушная палка страшнее медведя? Да и с лесного зверя какой спрос. У него свой закон, он тут хозяин, а я так, случайный гость...
Отпустил Гришка злобу, тело его проснулось, зазвенело тетивой. В нужный момент само отклонялось в сторону, приседало, подпрыгивало, пропускало мимо стрелу, а потом и клинок на рогатине.
Вон оно как выходит! Лучше боли нет учителя-то... Хошь – терпи, не хошь – действуй!
Очень скоро и совсем нежданно для Гришки вышло так, что шаман больше в него не попадал, ни клинком, ни стрелой... Гришка эти стрелы будто бы сам выпускал, загрив- ком чуял, куда летят. И время словно бы замирало, а он ускорялся. Ещё через недельку Гришка, как и Косыр, научился стрелы палкой или веслом отбивать, а уж потом и рукой ловить.
Прямо на лету! – И тут уж сплясал под звуки пынгыра свой победный танец.
Дальше дело скоро пошло, Гришка из лука стрелять наловчился. Пару раз тугая тетива отбивала ему пальцы, разок кусок кожи с запястья сорвала, но стоило ему смастерить берестяной щиток да взять лук в левую руку, дело наладилось. Мозоли на пальцах закостенели, глаз обвыкся. Поначалу он метил по берестяному щиту, приколотому к дереву. Чуть позже принялся сносить торчащие из земли палочки. А как руку набил – охоту на тетерева да утку опробовал. Труднее всего было по белкам бить.
Больно славные зверушки, безобидные.
Хитрил... Нет-нет да и промажет...
Шаман сердился, ворчал что-то на своём басурманском наречии, тряс седыми космами. А Гришка лишь плечами пожимал.
Чего грех на себя брать? Расставленные по лесу пасти-ловушки[46] да черкáны-самострелы[47] столько пушного зверя настреляют – токмо успевай подбирать.
Вот он и подбирал. Каждый день обходил виляющую вдоль болотца черканную дорогу[48], осматривал ловчие устройства, собирал добычу, заново выставлял ловушки и рассыпал прикорм из мясной муки-порги. Бывало, за раз с такой дороги десяток, а то и больше шкурок добывал. Горностая или колонка. Но и белка тоже попадалась. Выдра, лиса да росомаха реже случались. Больно хитрый зверь, да и черкан для такого слаб, тут уж кля́пец[49] требовался.
Косыр пересчитывал добычу с радостной ухмылкой. Насчитает десять белок – значит, «сарýм». Ежели лисица или росомаха подвернётся – тоже «сарум». А если крепко повезёт и попадётся в силки песец – целых три «сарума» и радостный шаманский танец!
Иной раз вместе с Косыром к погосту ходили. Старик разводил костёр, дымил травами, пел шаманские песни, кормил огонь сырым мясом, угощал духов свежей кровью. Сам проверял тетиву на охраняющих погост самострелах. Молчал. А иногда гортанно подвывал, точно раненый зверь.
К амбарчику с куклами тоже наведывались – принарядить деревянных болванов в новые одёжи, подвязать к кедру свежую тряпицу. Гришка дичился этих бесовских обрядов. Тихо возносил молитву ко Иисусу. Но старика не обижал.
Знать, у кажного народа свой Бог...
Как-то раз, в предзакатных сумерках, к пологому берегу возле их рыбацкого чума пристал обласок...
Заметив лодку издалека, Косыр было насторожился и потянулся к луку, но, приглядевшись, едва заметно улыбнулся.
Из обласка выскользнула девчонка лет двенадцати, смуглая, ухватистая и вёрткая, точно горностай. Подоткнула за поясок чёрно-красный узорчатый подол, сверкая угловатыми коленками, враз вытянула лодку на берег. Завидев Гришку, поправила кожаный плат, стянутый узлом на затылке, откинула за плечи каурые[50] косы, присвистнув, улыбнулась Таме, словно хорошей знакомой. Собака радостно взвизгнула и бросилась гостье в ноги.
– Гурýна! – просиял Косыр и крепко обнял девчонку.
– Тэ́тэпэ... [51]– пробормотала девчонка сквозь слёзы и, указав левой рукой на обласок, затараторила что-то на басурманском языке.
Гришка приметил на её руке выведенный ярко-синим узор. Запястье украшала крошечная голова оленя с большими ветвистыми рогами, а на большом пальце той же руки уместилось четыре ноги и перекрученное змеёй тело копытного.
Выслушав гостью, Косыр помрачнел и направился с ней к лодке. Уняв разыгравшуюся собаку, Гришка пошёл за ними.
Косыр откинул берестяные полотнища... Под ними лежал человек. Его смуглый торс украшала зловещая роспись: ощетинившийся змей с огромной орлиной головой извивался и бил хвостом. Скуластым лицом лежащий походил на Косыра, но, несмотря на изукрашенную шрамом загорелую лысину, казался гораздо моложе... Высохший, бездвижный, с чёрными ввалившимися глазницами и бледными до синевы губами. Веки его чуть заметно подрагивали.
Живой!
Гришка с Косыром перенесли недужного в чум, уложили на меховую подстилку. Косыр что-то коротко буркнул девчонке и вышел из чума. Гришка бросился за ним, да не поспел, шаман отплыл далеко от берега.
Гуруна коснулась Гришкиного плеча и вдруг заговорила:
– Он... бороздо... прийдёт, токма одеватися[52].
Гришка резко обернулся и заглянул девчонке в лицо. Обомлев от небасурманских, водянисто-серых глаз, схватил её за руку:
– Ты что ж, по-нашему говоришь?
– Худе... Отец зело знает... [53]– ответила девчонка с улыбкой и вошла в чум.
Гришка пошёл за ней.
Гуруна запиналась на каждом слове, и Гришка не совсем понял, на каком языке она изъяснялась, но очень обрадовался тому, что мог распознать смысл сказанного. Слова Гуруны напоминали ему язык Священного Писания. А уж его он понимал с малолетства – матушка обучила. Да и Закон Божий при поступлении в училище сдал лучше всех.
Девчонка уселась у ног неподвижно лежащего мужчины и принялась поглаживать его чи́рки[54].
Гришка спросил, кем ей приходится Косыр. Девчонка ответила, что её отец и Косыр из одного рода Кассыль пелак[55], и удивилась, что он называет шамана по имени. Чужа- ки не должны знать имя шамана и уж тем более произно- сить его вслух: лóзы[56] подслушают и отнимут у шамана его силу...
Гришкины вопросы девчонка понимала с трудом. И он старался не встревать – слушал её рассказы, молча поглаживал Таму. Та беспокойно ёрзала на берестяной подстилке.
Гуруна неторопливо рассказала о том, что отца её зовут Зубрек. Что он искусный чоттырыль куп, по-басурмански – кузнец, а заодно и толмáч[57] при местном воеводе. Гуруна же всегда при отце, вот и выучилась языку.
Заслышав про воеводу, Гришка крепко удивился, но встревать не стал.
В месяц прилёта уток Зубрек отправился на охоту один, Гуруну с собой не взял. Вот страшный Кызы́[58] и подкараулил кузнеца, приказал своим слугам – лозам украсть его ильсáт[59], обитающую в голове душу, и унести её в подземный мир. А человеку без ильсат – никак... Потому Гуруна положила отца в лодку и отправилась к шаману. И если он не поспеет, душа кузнеца окажется в покойницком городе у Кызы. А оттуда нет дороги в мир живых.
Девчонка утёрла слёзы, приподняла подбородок и добавила, что Косыр обязательно вызволит душу Зубрека – ведь он сильный шаман и на его стороне все родовые духи. Потому и его шаманская парка увешана выкованными рукой её отца подвесами, а девятый[60] бубен шамана, хоть и последний бубен Косыра, но всё же самый большой в округе, и сила его велика. Она враз сдует тяжёлую болезнь с Зубрека...
Гришка не всё разобрал в речи Гуруны, но то, что где-то рядом город и в нём говорят на понятном ему языке, сообразил. Да и девчонка, увидев его, нисколечко не удивилась.
Видать, в городе таких светлоголовых, как я, немало!
Он хотел расспросить про город, но вернулся Косыр. Тряхнув распущенными космами, шаман вошёл в чум, облачённый в рогатую железную шапку и полный шаманский наряд, с бубном и посохом в руках.
Косыр развёл костёр, у задней стенки чума расстелил медвежью шкуру, уложил на неё бубен... Посох оставил на берестяной подстилке, между костром и шкурой. Вышел из чума и отправился на задний двор, вывел из загона двух молодых оленей. Одного белого, другого чёрного...
Белого привязал к берёзе, к его правому уху подвесил белый лоскут, таким же пометил ветку берёзы. Чёрного примотал к кедру, оленье ухо и ветку кедра обмотал чёрными тряпицами. Срезал клок шерсти с бока белого оленя, глядя в сумеречное небо, долго и протяжно кричал. После плюнул в землю, срезал клок шерсти с чёрного оленя, повернулся на север и снова что-то выкрикнул. Получив известный лишь ему одному ответ, шаман согласно кивнул, отвязал чёрного оленя от кедра, стянул его копыта кедровым корнем и, бросив наземь, переступил через него. Проделав эту странную штуку, снова отправил обоих оленей в загон. Вернувшись в чум, запалил связку сухого можжевельника с примесью каких-то вонючих трав, глотнул настойки из сушёных мухоморов, смазал бубен лосиным жиром, повертел его над огнём и протянул Гришке. Мол, сиди – грей.
Сам долго ползал по чуму, кланялся очагу, порогу, дымовому отверстию и той стороне кострища, на которой лежал бездвижный Зубрек. Кормил невидимых духов свежей кровью, угощал неспешно раскуренной трубкой. Наконец, он взял в руки походившую на крохотное весло колотушку и, заголосив гортанным басом, принялся вертеться против солнца[61] с закрытыми глазами.
Чтобы удержать на весу тяжеленный бубен, Гришка притулился к стене чума, вытянул вперёд затёкшие от сидения ноги и пригляделся к мелькавшей то тут, то там колотушке.
Забавная штуковина! Вдоль и поперёк изрезана узорами, с одной стороны вымазана чёрным, с другой – обтянута содранной с лапы медведя кожей.
Косыр остановился, ухватил колотушку за рукоять, украшенную башкой басурманского идола, подкинул вверх. Приделанные к рукояти трубчатые подвесы глухо брякнули, колотушка несколько раз перевернулась в воздухе и упала на берестяной настил медвежьей лапой кверху...
Шаман повторял обряд трижды. И все три раза колотушка ложилась одинаково. После третьего раза Косыр сдвинул и без того хмурые брови, посмотрел на Гуруну и указал корявым пальцем на прикрывающую вход заслонку.
Девчонка вскочила, замотала косами, зыркнув на Гришку ледяными глазищами, злобно прошипела:
– Ружéл кулá! Ружел кула![62]
Косыр сердито потряс головой и принялся что-то торопливо втолковывать девчонке. Та недовольно фыркнула, но спорить не посмела, дёрнув тощим плечом, вышла из чума.
Шаман подошёл к Гришке, отобрал бубен, больно стукнул его по ногам колотушкой, изобразил смиренную позу молящегося. Тот встал на колени и склонил голову к земле. Косыр одобрительно крякнул, впился отяжелевшим от настойки взором в оттопыренный рукав висящей у входа драной шубы, точно пытался в нём что-то разглядеть. Вздрогнув, задрал расцвеченное багровыми бликами лицо к дымовой прорехе...
Песня шамана напоминала мольбу, он то и дело вздевал руки к небу и, наконец, снова подкинул колотушку. На сей раз она упала чёрным боком вверх.
Косыр улыбнулся глазами, скользнул ближе к огню, ухватил подвешенный к его широкому поясу верёвочный хвост, сунул увитый бусинами конец Гришке в руку. Тот зажал верёвку ладонью, прислушался к шаманскому бормотанию, но ничего не разобрал, только два странных слова: «тэ́тэпэль вэтты».[63]
Шаман поднял ведро с водой и залил огонь. Тесный чум заполнился темнотой и влажным угаром погасшего кострища. Берестяные стены задрожали от ударов бубна. Косыр продолжал кружить вокруг больного, изредка ударяя в бубен и взывая к духам. Его чёрная тень мелькала в лунном полумраке. После каждого шаманского окрика Гришке мерещился то звериный рёв, то птичий гомон. Он узнал шипение змеи, грай кедровки и, наконец, рык медведя. Громкий и сиплый. Прямо за спиной шамана. Гришка осенил себя крестом и вгляделся в темноту...
Косыр упал коленями на медвежью шкуру, вскинул огромный бубен над головой. От редких, напоминающих благовест ударов Гришкино сердце зазвенело, словно падающий на наковальню молот. Удушающий чад тлеющих трав обморочил ему голову, перед глазами замельтешили жёлтые всполохи... Гришке почудилось, что на лежащий у погасшего очага посох взбираются крошечные безголовые и однорукие человечки. Он насчитал семь штук... Ещё семь светящихся трёхногих уродцев болтались на шаманском поясе и вертели туда-сюда квадратными стальными головками.
Гришка снова перекрестился и, смахнув пот со лба, глянул на красный огонёк тлеющего на сковороде можжевельника. Он хотел было отодвинуть чадящую сковороду в сторонку, да не успел... Коснулся ручки и вмиг провалился в разверзшуюся под ним дыру...
Очухавшись, Гришка узнал поляну, на которую попал сразу после обвала, в тот проклятый день, когда из-за него погиб Андреич.
Тот самый подземный влаз, тот же кедр с тряпицами... Из-за деревьев выглядывает анбар с медными личинами.
Где-то совсем близко звякнула мырáками[64] шаманская парка. Гришка обернулся, заметил внутри влаза тусклый свет. С удивлением обнаружил в правой руке засмолённую до черноты сковороду. Решил не бросать.
Нечего добру пропадать...
Сунул её под мышку и спустился за шаманом в подземелье.
В конце просторного тоннеля Гришка увидел широкую спину Косыра и обомлел. Сидящие на его посохе уродцы обратились в огромных светящихся стрекоз и указывали шаману путь. Косыр быстро удалялся. Мыраки позвякивали всё тише. И совсем стихли. Шаман исчез...
Наверняка куда-нибудь завернул!
Гришка спохватился и побежал за ним. Бежал долго, пока снова не услышал звяканье шаманских подвесов, но спину Косыра углядеть никак не мог. Нагнал шамана у широкой подземной реки и разинул рот...
Вода была чёрная и густая. Текла река неспешно, вразвалочку. Рассечённая тощей седой косой, сверкала песчаными залысинами, булькающим старческим голосом напевала непробудную колыбельную. Над стылыми водами дымкой стелилось мутное, словно наваристый бульон, небо. В нём двумя рыбьими глазами плавали солнце и луна. Бледные и остывшие, с незрячим блёклым пятном посерёдке...
Косыр поклонился реке, опустил бубен на воду, расписным полотнищем вниз, ручкой вверх. Обтянутая кожей деревяшка тотчас обратилась в семиухую круглую лодку с узкой доской-перекладиной. Шаман запрыгнул в лодку, ловко орудуя веслом-колотушкой, отчалил от заболоченного берега.
Гришка бросился за ним – и снова не успел. Почесав затылок, опустил в реку сковороду. Та громко булькнула и ушла на дно. Пришлось отыскивать её в тягучем, зловонном иле. Шаман уже пересёк реку до середины, а Гришка всё ещё барахтался у берега. Вот он нащупал ручку сковороды, да вдруг оскользнулся и ухнул под воду. Не заметил, как обратился огромной пятнистой щукой и поплыл вслед за Косыром.
Зацепившаяся за плавник сковорода сильно мешала. К тому же увязались за Гришкой девять скользких бородатых налимов, норовили окружить его со всех сторон, больно щипали за хвост.
Налимы эти так взболтали воду, что она вскипела, снесла течением лодку Косыра и завертела её, как ореховую скорлупу. Пока Гришка отбивался от налимов сковородой, Косыр обходил узкие теснины. Опасливо отталкиваясь веслом-колотушкой от нависающих над ним каменных туч, один за другим огибал клиновидные мыски с чёртовыми стойбищами. Черти размахивали огромными удочками, старались зацепить лодку крючком. Несколько раз она чуть не опрокинулась. Но после седьмого перешейка черти куда-то подевались, вода вдруг усмирилась и сама вынесла лодку шамана на берег.
Пока Гришка сушил плавники и ждал, когда его хвост отвалится, шаман сунул колотушку за пояс, снова обратил лодку в бубен и направился к чернеющему неподалёку кедровому взгорью. Там его поджидали черти. Девять красноногих и девять краснозобых... Нетерпеливо перебирая копытами, они двинулись навстречу Косыру.
Тот тряхнул посохом, звякнул мыраками и колокольцами. Черти попятились, но не сбежали. Решили окружить его с разных сторон. Чёртово колесо сомкнулось и начало сжиматься. Шаман и тут не растерялся. Вынул из-за пазухи горсть костей и кинул её чертям. Те бросились в драку, вырывая друг у друга добычу. Косыр незаметно скользнул в чащу...
Оттуда послышался рёв, и меж чёрных стволов показалась оскаленная морда медведя-великана.
– Токмо тебя здесь не хватало! – прошептал Гришка.
Но медведь и не думал обижать Косыра. Услышав то самое «ангай», зверь склонил голову и, опустившись на передние лапы, послушно подставил шаману свой загривок. Косыр вмиг оседлал топтыгина, хлопнул его по тяжело вздымающемуся боку бубном и скрылся в кедраче.
Увидев собственные ноги, Гришка уж было обрадовался, но тут же крепко струхнул...
С налимами справиться дело плёвое, а вот с чертями связываться не больно хочется! Косыр далеко. А медведь мне вряд ли поможет...
Гришка вынул из-под рубахи крест и поцеловал его. Молитва ему на ум никак не приходила...
– Вот бы эти черти задремали, а я мимо них на цыпочках пробрался... – сказал Гришка сам себе, да ещё грешным делом «аминь» прибавил.
Его слова тут же обратились в туманное облако, просочились сквозь каменные облака, полетели к лесу. Добравшись до своры чертей, пролились на них крепким сонным дождём. Черти враз попадали наземь, открыв Гришке путь к лесу.
Тот прихватил сковороду и рванул сквозь чащу.
Андреич говорил, что в кедраче гнус не водится, но в энтом чёртовом лесу он есть. И к тому же злющий... Впиваются в кожу почище стрел томаров!
Гришка на лету смахивал жужжащих тварей сковородой и нёсся вперёд. Но вдруг случайно наступил в навозную лепёху и намертво влип в неё левой ногой. Попробовал вытянуть ногу.
Ни тпру, ни ну! – пришлось расшнуровать башмак и оставить его в клейкой навозной жиже.
Гришка бестолково пытался выковырнуть ботинок палкой, как вдруг услышал за спиной жуткий треск...
Старая корявая лиственница, скрежеща разлапистыми ветвями, вырвала из земли семь толстенных корней. На конце каждого из них зияла языкастая змеиная пасть, норовящая зацепить Гришку парой слюнявых крючковатых клыков.
Гришка бросил злосчастный ботинок и попятился, стараясь незаметно улизнуть с проклятой поляны. Но тут же наткнулся спиной на что-то холодное и скользкое.
Ещё одна змея!
Настолько огромная и длинная, что её кроваво-красное тело трижды обвилось вокруг Гришки, а извивающийся хвост всё ещё не мог выбраться из дупла старой почерневшей лиственницы. Недолго думая, змея-великанша раззявила пасть и проглотила Гришку.
Даже сковородой не поперхнулась!
Не успел он как следует проглотиться, а уж перед глазами вся его жизнь промелькнула... И напоследок мелькнула в его затуманенной голове здравая мысль:
Нечего мне, дураку, было басурманский дух обижать – отбирать приглянувшийся ему ботинок...
Но в желудке змеи оказалось тепло и совсем не страшно. Гришку приятно покачивало, будто ехал он в обитом красным бархатом щегольском дормéзе[65]. И даже уснул ненадолго, клюнул носом и с размаху стукнулся лбом о днище сковороды. Раздался пронзительный звон, дормез резко остановился и выплюнул Гришку наружу. Он кубарем скатился с песчаной кочки и оказался у перекрёстка семи дорог. Приметив в сторонке кузнечный горн[66], спрятался за его горячий бок и пригляделся...
Посреди усыпанного пылью перекрёстка торчал огромный, в несколько обхватов, мшистый чёрный пень. Возле пня толпились люди. Все как один, прозрачные и бесплотные.
Ильсат – людские души!
Среди них Гришка заметил несколько живых, судя по всему – шаманов. Они по очереди подходили к пню и что-то на него укладывали. Если пню нравился подарок, он вмиг проглатывал его, совсем как дормезная змея Гришку. А взамен разрешал душе, на которую укажет шаман, войти в рощу чёрного тáльника[67]. Если роща освещалась ярко-зелёным светом – пень позволял шаману забрать ильсат с собой. А не дай Бог, бледно-голубым – несчастная душа отправлялась к ущелью с огненным озером, чтобы пройти над ним по невидимому волосу к жерлу дымящего вулкана. Ежели подарок пню не глянулся, тот его всё равно проглатывал, но душу отправлял в стоящий неподалёку котёл – отмываться в кипящей смоле.
Косыр стоял в очереди последним...
Гришка присмотрелся к бесплотным душам, но Зубрека найти не смог.
Один за другим шаманы подходили к пню. Из дюжины только сухонькому кривоногому коротышке удалось увести невинную душу с собой. И лишь одна девичья ильсат, легко скользнув по невидимому волосу, добралась до противоположного берега. Остальные либо падали в котёл, либо валились в огненное озеро. Неудачливые шаманы уныло отправлялись в обратный путь. Ни один из них не рискнул последовать за пропащей душой.
Перед тем как подойти к пню, Косыр долго шептался с несколькими душами. Среди них Гришка заметил немолодую луноликую женщину в усыпанном прорехами одеянии. Она неотрывно глядела на Косыра, пытаясь обнять его широкие плечи, тоскливо позвякивала серебряными запястьями на прозрачных руках.
Когда подошла очередь Косыра, он не раздумывая положил на пень свой шаманский бубен. Пень дёрнулся и принялся ёрзать, точно хотел проглотить подарок, да никак не мог, будто бы он у него поперёк горла встал. Помучавшись немного, пень прокашлялся и выплюнул бубен на пыльный перекрёсток.
Косыр поднял бубен и громко ударил в него колотушкой. Пень вздрогнул так сильно, что с него посыпался мох, но ни одним своим кольцом не моргнул – приказал мохна- тым одноглазым головорезам унять бунтаря и пригласил следующего просителя.
Шаман что-то гневно прокричал приближающимся злобным уродцам. Гришка разобрал только два слова «Кызы» и «Зубрек», но сразу сообразил, что это и есть те самые лозы, которые утащили душу кузнеца.
Головорезы окружили Косыра. Старший уродец принялся что-то втолковывать ему. Шаман рассердился и со всей силы стукнул по земле посохом. Столбом поднялась пыль, семеро трёхногих уродцев, подвешенных к шаманскому поясу, брякнули и упали в песок, доросли до макушки самого большого лоза и выстроились в ряд. За их спинами встали безголовые однорукие духи-помощники и принялись загады- вать лозам загадки, на которые те никак не могли найти ответа. А Косыр тем временем взмахнул замшевой бахромой на рукавах и вмиг обратился кедровкой. Поднявшись над головами плюющих в землю лозов, звёздный ворон покружил над ущельем, приметил блеснувший в огненных всполохах вóлос, отыскал по нему вход в жерло, коснулся обрывистого края вулкана и снова обернулся человеком.
Гришка не отрывал от Косыра глаз и потому заметил, как со спины к нему подкралось мерзкое колченогое существо и задумало столкнуть шамана в огненную реку. Гришка не удержался и крикнул:
– Косыр, берегись! – но тут же понял, чтó натворил.
Имя шамана прогудело над рекой эхом. Косыр обернулся. В тот же миг раздался страшный шум...
Заметив Гришку, лозы взревели и подали знак дремавше- му неподалёку от кипящего котла красноглазому рогатому кузнецу. Здоровяк вскочил, тряхнув бычьей шеей, рявкнул на раздувающего меха лысого человека, со всей силы лупанул тяжеленным молотом по наковальне... У Гришки в ушах зазвенело, из глаз посыпались искры, но он всё же успел узнать в раздувающем меха лысом человеке Зубрека. А потом в Гришкиной голове что-то будто бы лопнуло, и он провалился во тьму...
——
Гришка очнулся в чуме. Колючие предрассветные лучи протиснулись сквозь тесные жерди. Он увидел перед собой Косыра.
Голова шамана запрокинулась, глаза безжизненно закатились, морщинистое лицо покрылось испариной, тело мучительно вздрагивало. Косыр всё так же стоял на коленях и стучал в бубен. Его удары были чаще стука сердца попавшей в ловушку зайчихи...
Гришка опустил наземь зажатую в руке сковороду, огляделся. Заметив у остывшего очага выпущенную из рук верёвку, Гришка спохватился – зажал увитый бусинами конец в кулаке, дёрнул на себя. Верёвка натянулась. Тело шамана дрогнуло и, подавшись вперёд, ничком рухнуло на медвежью шкуру. Бубен выпал из рук Косыра и откатился к ногам Тамы...
Гришка уставился на большой палец своей левой ноги и замер... Палец бесстыже выглядывал из дыры в носке и казался Гришке безобразно кривым. Ботинка на ноге не было.
Неужто и в самом деле случилось? Змея... пень... бесплотные души... И лозы от меня узнали имя шамана? Нет! Не может того быть! Что ж, из-за меня Косыр...
Гришка утёр рукавом рубахи прокушенную до солёной юшки губу, сглотнув скопившуюся под языком горечь, подкрался к шаману и коснулся его плеча.
Тот вздрогнул всем телом и открыл глаза... Не выпуская из трясущейся руки колотушки и опираясь на посох, Косыр поднялся на одно колено, а потом с трудом встал на ноги. Споткнувшись о валяющийся на медвежьей шкуре Гришкин башмак, шаман добрёл до порозовевшего Зубрека, склонился над ним и, проорав что-то неразборчивое, стукнул того по лбу концом колотушки... Зубрек втянул воздух дрогнувшими сизыми ноздрями и пошевелился. В этот миг в чум ворвалась Гуруна и с диким воем бросилась к отцу...
Гришка поднял свой ботинок, глянул на обглоданный до самого основания пятник, потом на сидящую в углу Таму. Псина слезливо моргнула и будто невзначай воздела виноватые треугольные глазки к дымовому отверстию...
Глава 9
По смоле, что по саже...
Как только Зубрек пришёл в себя, Косыр отправился в загон и изловил того самого, меченного чёрной тряпицей оленя. Шаман привязал его к кедру и принялся вырезать ножом на боку несчастного животного какие-то знаки.
– Вот нехристи! – Гришка бросился к Косыру и попытался его оттолкнуть. Но шаман не сошел с места, лишь остановил Гришку жёстким, прогоняющим прочь взглядом.
Онемев от ужаса, Гришка заглянул в округлившийся глаз бившегося о дерево оленя, пытаясь успокоить его, погладил по мягкой влажной переносице, судорожно сжал шероховатый рог. И вдруг услышал, как в его руке стучит оленье сердце. Горячо, сбивчиво, валко...
Вздрогнув, Гришка шарахнулся в сторону. Обернувшись, приметил, что шаман вырезает на боку оленя фигуру лоза, того самого одноглазого кривоногого урода.
Гришка не мог на это смотреть и ушёл...
Одно дело – охота, другое – измывательство над безвинным зверем!
Гуруна отыскала Гришку за амбаром и сказала, что шаман отдал душу оленя лозам. Её лицо сияло радостью... Олень выжил, значит, и Зубрек будет жить, а лозы больше не станут гоняться за его ильсат.
Как ни странно, но после басурманского обряда Зубрек действительно пошёл на поправку и бесы его больше не беспокоили. Кузнец заметно ожил, сам ел, сам ходил по нужде и даже наигрывал незатейливые мелодии на пынгыре. Да и изувеченный олень день ото дня становился всё сильнее...
А вот Гришка совсем потерял покой. Ночами он метался по лежанке в холодном поту. Ему мерещились черти. Они щекотали его за пятки, доводили до исступления своими проказами. В коротких и тревожных снах Гришка всё чаще видел матушку, Андреича и Галю с Серёжей. Они уговаривали его отыскать дорогу домой.
Просыпаясь, Гришка различал в темноте смоляной взгляд шамана, тот не сводил с него глаз... От этого взгляда каждый раз на ум Гришке приходила присказка: «По смоле, что по саже: хоть бей, хоть гладь – всё равно замараешься».
Он судорожно крестился и шептал «Отче наш»...
Как-то раз ему снова приснился тот самый сон, что он видел в доме у Андреича: Галя, цветок папоротника, кедровый венок, звёздный ворон...
Гришка продрал глаза и выбрался из чума. В ночных папоротниковых зарослях примерещилась ему огненная бабочка. Она сорвалась с куста, вспорхнув крыльями-всполохами, направилась к Гришке и беззвучно опустилась на его ладонь. Гришка почуял жар и захлопнул ладошку, а когда снова открыл – в ней уж и не было ничего.
Гришка подумал – сон, и ущипнул себя за руку, но почувствовал боль...
Значитца, не привиделось! Не иначе летнее солнцестояние миновало и купальская ночь с обморочными видениями пожаловала...
Гришка перекрестился, стянул рубаху, спустился к берегу и ухнул в реку. Охолонуться...
С тех пор каждый божий день Гришка сбегал в лес за ягодой и грибами, часами молился, внимательно осматривал тропки и пригорки, бестолково крутил в руках бумажку с координатами, переписанными им в ночь перед перемещением.
Гуруна норовила увязаться за Гришкой, но он дичился и бродил по лесу один. Лишь Таму с собою брал. Старал- ся не выпускать собаку из виду, потому как она взяла за привычку то и дело удирать от него в чащу. Вот и в этот раз, как только Гришка причалил к покрытому болотными кочками берегу, Тама выпрыгнула из обласка, мелькнув хвостом-калачиком, скрылась в шелестящих зарослях осоки.
Этот безлюдный остров Гришка считал своим. Чувствовал себя здесь полноправным хозяином...
Курлыкающий лягушками берег перетекал в заливной луг. Если обойти его кругом и перелезть через пару завалов – выберешься к прошитому солнечными паутинами кедровнику, уляжешься на пружинящую под ногами прелую хвою, избавишься от кусачих слепней и нестерпимо жужжащей мошкары, вздремнёшь. Полный сил взберёшься на покрытый соснами и берёзами высокий берег. По усыпанной шишками тропе спустишься к богатому рыбой озерцу, привязанному узкой протокой к Колте – здешней большой реке. Сунешь руку в прогретую, рыжеватую воду. Скинешь одежду и примешься рассекать озерцо вдоль и поперёк, лупить воду руками до тех пор, пока плечи не нальются приятной свинцовой тяжестью. Потом перевернёшься на спину и, подставив солнцу белёсые подмышки, застынешь на месте, вздраги- вая от небрежного касания скользкой рыбы, жмурясь, точно кот, отдуваясь от щекочущих нос тарахтящих стрекоз.
Натянув рубаху на мокрую спину, заберёшься в подлесок, распугаешь трясогузок, в мшистом белёсом кружеве углядишь красные шапки мухоморов, а возле них обязательно отыщешь пару жирных боровиков. Наколешь их на прут, поджаришь над костерком, втянешь носом маслянистый аромат грибной жарёхи, подкрепишься, отправишься к журчаще- му под камнем ручью, хлебнёшь студёной водицы. Приме- тишь горячий малиновый куст, обнимешь его руками, примешься стягивать губами налитые мёдом ягоды. Глядишь, и Тама вернётся, неожиданно вскочит на плечи, лизнёт прохладным языком побуревшую от солнца шею...
Но сегодня Гришке не спалось и не плавалось. Илья-пророк повернул лето вспять, лес дохнул ночной прохладой. Вместо резвых белок по веткам кедровника скакал звёздный ворон, пронзительным граем перебивал и без того робкий птичий щебет. В груди у Гришки тревожно поднывало. Нет-нет да и трещали в кустах сухие ветки... Будто кто-то бродил неподалёку, отгонял приятный послеобеденный морок. Гришка окликнул Таму, та не отозвалась. Чуйка привела его к малиннику. Гришка охнул...
Повсюду были следы медвежьего пиршества. Сломанные ветки, раздавленные кусты...
Присвистнув, Гришка снова окликнул Таму. Она не откликнулась, не выпрыгнула из папоротниковых зарослей, не принялась виться под ногами...
Гришка обогнул малинник и, в надежде встретить собаку у берега, рванул к обласку, но зацепился плечом за стоящий на отшибе малиновый куст. Колючая ветка с размаху хлестнула его по лицу, осыпавшиеся ягоды покатились под ноги. Волосы на загривке встали дыбом. Где-то совсем близко он услышал хриплое прерывистое дыхание и обернулся...
Из-за куста выплыла усиженная гнусом медвежья морда с закушенным от сладкого блаженства языком.
Та самая – жёлто-рыжая...
Приметив Гришку, зверь разогнулся, тряхнув лоснящейся от слюны и жирного пота шерстью, встал на задние лапы. Подмяв под себя куст, точно сухой осиновый лист, навис над Гришкой каменной глыбой, оскалил желтоватые клыки.
Гришка вынул из-за пояса нож и осторожно шагнул назад, впился взглядом в застывшие от звериной ярости глаза.
Где-то я уже видел такие...
Перед ним мелькнуло отцовское лицо, трезвое, землисто-серое, с рыхлым в бурую прожилку носом и раздувающимися от злости ноздрями. Отец замахнулся и со словами: «Не смотри в глаза! В пол гляди... гляди в пол, строптивец!» – ожёг Гришку кручёной плёткой.
Видение исчезло, Гришка снова увидел перед собой огромного зверя. Проснулась в нём горячая, пульсирующая боль. Она колотилась в груди, в лохмотья раздирала лёгкие. Гришке показалось, будто зверь усмехается.
Ждёт, когда я подставлю ему слабую, беззащитную спину. Ну уж нет! – Он прикинул, куда придётся удар.
Нож размером в две пяди. Достанет...
– Ангай, зверюга! – прохрипел Гришка как можно твёрже. – Убью ведь!
Медведь замер...
– Здесь я – хозяин! Слышишь меня? Остров мой. И я здесь хозяин! А ты незваный гость. Пожалей себя. Уходи, слышишь?
Время застыло, точно наваристый студень. Страха не было. Гришку вдруг осенило, что он всю жизнь не отца боялся, а той боли, которую причинял ему отец. А теперь эта ссохшаяся и застаревшая боль отвалилась, как выжженная бородавка, потому и не страшно...
– Уходи... – попросил Гришка ласково, а сам вскинул руку – приготовился ударить под левую лопатку, в самое сердце...
Токмо бы поспеть увернуться, не то заломает!
Зверь раззявил алую клыкастую пасть, занёс над башкой когтистую лапу, с хриплым рыком подался вперёд...
Гришка бросился в его объятия и встретил хрустким ударом, выпустил рукоятку ножа, кувырнулся через плечо, заслышав безысходный звериный вой, обернулся... Заметил, как медведь мотнул отяжелевшей башкой и снова ринулся к нему. Гришка рывком метнулся под куст малины, но не рассчитал и с размаху треснулся затылком о что-то твёрдое...
Очнувшись, почувствовал на своём лице горячее дыхание...
Неужто он? – Туман в Гришкиных глазах развеялся.
– Тама!
Поскуливая, собака старательно вылизывала Гришкин нос. Он хотел было коснуться рукой гудящего затылка, но понял, что придавлен к земле чем-то тяжёлым. Оторвав голову от земли, Гришка глянул перед собой. На груди лежала окаменевшая медвежья башка и смотрела на него холодными оплывшими глазами.
Гришка попробовал высвободить руки, одну за другой. Было нелегко, но всё же вышло. Прилично вспотев, он выбрался из-под остывающей медвежьей туши и огляделся. В малиннике кроме Тамы никого не было.
На миг ему почудилось, что на траве лежит человек, а не медведь – ...Гришку замутило...
Что же энто получается? Я его убил... Своими руками?
Гришка оглядел ладони. На правой была кровь. Внутри всё перевернулось, накатили жгучие слёзы. Гришка с тоской глянул на убиенного.
Медведь... кто же ещё?
Спустившись к роднику, он окунул лицо в обжигающую холодом воду, сглотнул кислую горечь, глянул на своё кривое отражение. Лоскут разодранной на плече рубахи лёг на зыбкую гладь, отяжелел, окрасил воду алым.
Медвежья кровь!
Стянув рубаху, Гришка оглядел правое плечо. Заметил оставленные зверем кровавые отметины.
И моя тоже... Что же, мы с ним теперича кровные братья?
Промыв рану водой, Гришка разорвал рубаху, с трудом перетянув плечо тугой повязкой, свистнул Таму и отправился к обласку...
Возвратившись к чуму, он застал Косыра и Зубрека за дружеской беседой. Разгоняя гнус дымом из тонких длинных трубок, они потягивали можжевеловую брагу и над чем-то тихо посмеивались.
Гуруна сидела неподалёку, напевая себе под нос, сшивала кáмусы[68] мехом наружу. Завидев на Гришке окровавленную повязку, она вскрикнула и бросилась на помощь. Тот отвёл руки девчонки в сторону и сел на траву:
– Царапина... пустяшное дело... медведь саданул. А я его ножом, чтоб неповадно было...
– Медведь? – Зубрек отставил крынку с брагой в сторону. – Ты его оуби?[69]
– А то ж! Умелая рука бьёт наверняка... – Гришка старался не смотреть в глаза Косыру. – Не то бы он – меня... Надо бы забрать трофей, одному мне не сдюжить. Там, на острове...
Зубрек что-то негромко сказал шаману. Тот спал с лица.
Видать, за меня испугался.
Гуруна принялась теребить косу и причитать...
Гришка никак не мог понять, чего они такую панику развели, ведь всё обошлось. Но когда все дружно выгрузились на островке, он наконец сообразил, что не из-за его, Гришкиной, шкуры Косыр так убивался.
Обступив тело убитого медведя, все трое опустились на колени и принялись кланяться да голосить, будто на похоронах. После молча погрузили медвежью тушу в лодку. Возвращаясь к чуму, Косыр и Зубрек бережно несли добычу и по очереди выкрикивали скрипучее «Кы-ы-ык!» – точно спектакль по ролям разыгрывали.
Косыр срезал у медведя правую переднюю лапу и, что-то бормоча, закинул её в чум. Лапа упала когтями вверх. Зубрек запалил чагу и пихтовые ветки, окурив ими чум, пустился в пляс. Косыр и Гуруна присоединились к нему. Басурманская троица кружила по задымлённому чуму, извиваясь в диком бесовском танце.
Гришка перекрестился и хотел выскочить наружу, но Зубрек его остановил. Протянув Гришке обрубок, заставил подбросить лапу вверх...
Та упала когтями вниз.
Косыр гневно рявкнул, поднял лапу и подкинул её сам. Лапа легла когтями вверх. Он поднял её, хрипло выпалил:
– Нарг! – и кинул ещё раз.
Лапа снова упала когтями вверх. Шаман рухнул на колени и сделался бледнее берестяной подстилки:
– Нарг, ийя! [70]– простонал он и, закрыв лицо руками, заплакал.
Чуть погодя Косыр выбрался наружу, неторопливо разложил поверх медвежьей туши несколько палочек, а потом сломал их щелчком – одну за одной, точно застёжки расстегнул. Затем, извиняясь и что-то приговаривая, словно предлагая уставшему с дороги гостю скинуть тяжёлую шубу, ножом снял с топтыгина шкуру.
Зубрек всё это время изображал ворона и громко «кыыкал».
Гришка отвернулся. В «раздетом» медведе ему снова померещился человек...
Шаман осторожно, не повредив ни одной косточки, разделал тушу. Голову и лапы оставил нетронутыми. Их внес- ли в чум и уложили на священное место. Грустно опираю- щуюся на передние лапы медвежью башку покрыли тяжёлой шкурой.
Косыр торжественно поклонился, прикрыв опустевшие звериные глазницы серебряными кругляками, смастерил крошечный лук и стрелы, придвинул подарок к медвежьей морде. Расставив перед чучелом угощение, шаман что-то запел. Зубрек присоединился к нему.
Глядя в растерянное лицо Гришки, Гуруна шепнула, о чём пел Косыр: «Мальчик мой! Не гневайся на меня, это не я убил тебя, а стрела воткнулась в тебя, а перья орла направили её. Это орёл убил тебя, его орлиная стрела спустила тебя с неба...»
Слова шамана показались Гришке бестолковщиной.
При чём тут орёл и его стрелы, ежели энто сделал я, и к тому же ножом? – Но возразить Гришка не мог, густо закашлялся от чада подпалённых пихтовых веток...
После бесовского обряда устроили поминки, но медвежье мясо есть не стали. Мужчины скормили его огню. Кости, все до одной, сложили в берестяной ящик и унесли в лес, к увешанному тряпицами кедру. Медвежью голову так и оставили в чуме...
Гуруна взглянула в сумеречное пурпурное небо и, покачав головой, пробормотала:
– Инндль амыркыйя тапчель тотта...[71]
Гришке показалось, что девчонка сетует на него, и он спросил Гуруну:
– Разве я сделал что-то страшное? Ведь он сам на меня бросился...
– Ты греха не имам... [72]– ответила Гуруна и спряталась в чуме.
Гришка пошёл за ней... Плечо горело и ныло, точно к нему приложили тлеющую головёшку. Он чувствовал, как медвежья кровь растекается по его жилам, отравляет нутро дикой звериной яростью. С глухим хрипом Гришка сорвал с себя прилипшую повязку...
Гуруна уселась у огня на женской, левой от входа половине, указала Гришке на подстилку. Дождалась, когда он сядет, зачерпнула в глиняную миску воды, коснулась невесомой ладошкой горящего Гришкиного плеча, принялась смывать конопляной куделью запекшуюся кровь и рассказывать историю.
«Давным-давно, когда в Кассыль-кы[73] воды было вдвое боль- ше, чем сейчас, жили в этих славных краях два древних рода: Кассыль-пелак – род Кедровки и Лымпыль-пелак – род Орла, до сорока семей в каждом. Как-то раз в Кедровом роду появились на свет два брата: старший Мадур и младший Косыр.
Род Кедровки всегда славился ловкими охотниками-богатырями. Самым удачливым из них слыл Мадур, избранный тогда главою рода. Сказывали, что зверь сам шёл в руки к Мадуру, ему даже стрелять не приходилось. А всё потому, что женился он на лесной девке – хозяйке всех зверей и даже сына от неё нажил, крепкого малыша по имени Нарг с яркими, как медь, волосами».
– Ну и горазда же ты на выдумки! – перебил Гришка Гуруну. – Разве ж может человек жениться на лешачке?
Сердито фыркнув, Гуруна прикрыла Гришке рот ладошкой, а потом достала из подвешенного к поясу мешочка обвязанную кожей плошку и, втирая в рану вонючую обжигающую мазь, продолжила свой сказ.
«Как-то раз в месяц тринадцатой луны влюблённый Мадур наперекор запретам лешачки заглянул к ней в неурочный час перед наступлением ночи да застал её за туалетом[74]. Распустила красавица огненно-рыжую косу, чешет её гребнем. Как одну половину золотым гребнем чесанёт – белки, точно вши, сыплются, чесанёт другую – соболя валятся. А сама меж делом берёзовую люльку с сыном покачивает.
Заметила лешачка, что Мадур за ней подглядывает, притопнула сердито, обернулась белоснежной белкой с золотой лентой, да и – юрк в оконце. Наказала мужа за ослушание, сбежала, оставив в люльке спящего сына. Больше Мадур её не видывал...
Но с тех самых пор затаила лешачка обиду. Отвернулась от Мадура охотничья удача, да не от него одного, а от всего рода Кедровки, и наступил в этих краях лютый голод. Вот и пришли к Косыру люди.
Косыр на ту пору только-только в шаманскую силу вошёл, оживил свой первый бубен, взял в жёны прекрасную Арет из Орлиного рода. Стали люди его просить прогнать с их земель Мадура и тем самым снять проклятье лешачки.
Отказал им Косыр, ведь Мадур был не только главою рода Кедровки, но и горячо любимым братом шамана. Не просто отказал, но и укрыл брата вместе с сыном у себя в карамо.
Летели дни... Изнурённые голодом люди рода Кедровки стали покидать насиженные места и перебираться на север к свободным землям. А те, кто не решался уйти с привычных мест, повадились за рыбой да зверьём на соседские Орлиные земли заглядывать. Тут и до соседей добралось проклятье лешачки, опустел лес, оскудела река. Обозлённые голодом Орлиные люди обратились к своему шаману. Тот наслал на землю Кедрового люда страшную бурю.
Налетел на карамо Косыра ураган, снёс тёсаную крышу, заломал растущую подле него священную берёзу, придавил сломленным деревом Мадура и унёс жизни многих людей.
Косыр, его жена и медноволосый Нарг в тот день на погост ходили, лишь потому и остались целы.
С тех самых пор разделила вражда два старинных рода. Отвернулись от них родовые духи. Сколько ни приносили шаманы жертв – всё без толку. Реки и леса опустели, покинула их живность. И народ здешний ушёл в северные края. С насиженных мест не снимались лишь семьи самых искусных рыболовов и охотников, да и тем приходилось в поисках добычи не одну луну по лесу хаживать.
Косыр тоже остался, ведь в его силки лесной зверь попадался частенько, да и рыба его затоны стороной не обходила...
Люди за спиной шамана шептались, мол, Нарг – лешачий сын ворожит охотничью да рыбацкую удачу. Шептались и тихо проклинали семью удачливого шамана.
Из-за людских проклятий Арет, молодая жена Косыра, долго была бездетна. Потому и воспитывали они рыжеголового Нарга как своего единственного сына. Не знал мальчик нужды ни в любви, ни в ласке. Рос ловким и сильным, стрелял метко, говорил складно, поднимался над землёй молодым кедром, гордо вздымал широкие плечи, не гнулся от беспощадного северного ветра, не трещал от самых лютых морозов. Знай скользил нартами по заснеженной тайге, зычно подбадривал собак в упряжке, охотничью песню насвистывал, пускал в глаза редкому соседу колючую снежную пыль.
Лишь на второй черёмуховый год[75] после свадьбы Арет надулась, точно берёзовая почка, и в месяц щучьего нереста разродилась сыном. Косыр взял беззубого младенца в руки и приметил на его затылке заветный шаманский завиток. Засветились глаза Косыра тихим отцовским счастьем. Шепнул он на ушко любимой Арет, чтоб она никогда не срезала с головы родного сына непослушные шаманские кудри...
Лишь прорезался у сынишки первый зуб, Косыр нарёк его Гидзой.
Гидза совсем не походил на своего брата – Нарга. Был хилым и малорослым, долго молчал, а как заговорил – робко и невпопад. Охота ему не давалась. Зато был младшенький послушен и трудолюбив, как муравей. Ладной из его рук выходила любая мелочь: хоть берестяной короб, хоть глиняный горшок с уточками, хоть медный мырак.
Не любил Гидза шумных игр и мальчишеских забав. Бывало, убежит на берег реки и всё на воду глядит. А то вдруг на пынгыре заиграет и запоёт гортанным звуком. Только вот слова тех песен никто разобрать не мог, да и сам мальчик объяснить, о чём поёт, не умел. Взрослея, Гидза часто болел: плохо спал, почти не ел, кричал во сне и бился в припадках. Местные старики не раз говаривали Наргу, что всё это неспроста. Не иначе его брата мучают духи – хотят, чтобы тот стал шаманом.
Косыр всё чаще забирал Гидзу в свой рыбацкий чум, о чём-то с ним долго беседовал. Нарг с завистливой горечью слушал доносившиеся оттуда звуки бубна и долгие заунывные песни.
На исходе четвёртого черёмухового года Косыр с сыновьями взошёл на священную гору, а спустившись, сказал родным, что Гидза готов. Как только у Гидзы выросли усы, Косыр научил его варить настойку из мухоморов и дышать дымом горящего можжевельника с секретной примесью.
Чем чаще Косыр уединялся с Гидзой, тем больше тот ослабевал, то и дело валился наземь, точно срезанная техой неокрепшая берёзка. Мать жалела сына и плакала над ним бессонными ночами. Нарг молил отца оставить брата в покое и передать шаманский дар ему. Дескать, он сильнее Гидзы – сдюжит. Слыша такие речи, Косыр кручинился, но был непреклонен, отвечал Наргу, мол, не мы выбираем дар – дар выбирает нас. И шёпотом уговаривал Арет смириться, принять судьбу сына. Ведь от шаманской доли отказаться нельзя – духи до смерти замучают. А если дар всё же принять, он придаст силы, и их мальчик со временем окрепнет.
Арет послушалась мужа – пошила Гидзе особый халат из оленьей шкуры. Косыр доверил ему свой бубен и попросил Нарга изготовить для брата шаманскую колотушку для походов в Нижний мир. Нарг не посмел отказать отцу и принялся за дело, но эта работа стала для него тяжким испытанием.
Чтобы добыть для колотушки медвежью лапу, при- шлось Наргу убить молодого медведя[76]. И хоть зверь сам вышел на Нарга, и обошёлся охотник с хозяином тайги по всем охотничьим правилам, всё же рыжеголовый сын лешачки чувствовал, что лесная мать ему этого греха не простит... Ведь неспроста в схватке отнял медведь у Нарга большой палец левой руки, а вместе с ним и спящую в нём могильную душу, ой, неспроста...
Одурманенный настойкой Гидза уединялся в тёмном задымлённом чуме и, готовясь спуститься в Нижний мир, несмело постукивал себя медвежьей колотушкой по ноге, надтреснутым голосом затягивал шаманские песнопения. После прилёта уток, высохший, почерневший, и вовсе ушёл в тайгу. Вернулся Гидза в месяц сырка, до первых заморозков, спокойный и окрепший. Почувствовав, что он обрёл силу, Косыр наконец решил объединить две шаманские дороги и взял младшего сына в помощники.
Сразу после ледостава Косыр и Гидза «отправились» в жаркую горную страну – принести родовым духам одну на двоих жертву – молодого оленя. После Гидза смастерил себе новую оленью колотушку, а Зубрек выковал для Гидзы оберегающие мыраки с личинами родового духа-помощника, медведя, лося, выдры и орла. Отныне молодой шаман был под защитой добрых духов, а Косыр мог отправлять его в Верхний мир и давать ему простые поручения – ворожить на хорошую погоду, призывать охотничью и рыбацкую удачу.
Родные заметили, что Гидзе все эти приготовления пошли на пользу. За зиму он ни разу не падал без чувств, не сторонился людей и спокойно засыпал ночами.
Правда, теперь рыжеволосый Нарг совсем потерял сон. После убийства медведя в его душе поселилась нечеловеческая злоба. На отца, на его жену и сумасшедшего брата. Нарг никак не мог выбросить из головы слова Косыра о том, что скоро Гидза войдёт в полную силу и, оживив свой первый бубен, перестанет быть простым чумылькупом, проснётся в нём настоящий шаман, Косыр передаст ему родовую тамгу, и душа Гидзы обретёт бессмертие.
Каждую ночь, скрипя зубами, Нарг думал о том, что был для Косыра лучшим сыном – самым сильным, самым смелым, самым здоровым. Но тот, в свою очередь, не стал для него лучшим отцом, потому как больше всего на свете любил своего никчёмного хилого Гидзу.
Узнав, что Арет снова понесла, Нарг стал сам не свой и никак не мог смириться с рождением ещё одного никчёмного брата. Потому сгоряча рубанул топором по изготовленной для младенца берёзовой люльке.
Утром Арет нашла расколотую люльку и расплакалась. Она решила, что духи отвернулись от её нерождённого малыша и ему не суждено прожить долго! Эта мысль не давала женщине покоя, Арет становилась всё прозрачнее и прозрачнее, пока совсем не истаяла при родах. Косыр отправился по шаманской дороге за душой Арет, но, увидев её имя выбитым на чёрном камне мёртвых, вернулся ни с чем.
Новорождённый мальчик тоже был очень слаб, потому Косыр развёл жертвенный огонь и горячо молил духов оставить младенцу жизнь. Но душа-тень маленького Итте просочилась сквозь мёрзлую землю быстрее, чем погасла над разведённым шаманом костром последняя взлетевшая искра.
Схоронив младенца, Косыр дождался месяца прилёта уток, изловил молодого самца-оленя, срубил лиственницу и принялся мастерить первый бубен Гидзы. Он выделал шкуру молодого оленя и натянул на обечáйки[77]. Зубрек вырезал и закрепил на бубне подвесы, изобразил красной охрой рёбра оленя. Косыр приделал ручку. Из семи деревьев сделал уши и прикрепил к ним жильные нити, на внешнюю сторону бубна нанёс изображение солнца, луны и лик древнего духа-помощника, который достался Косыру в наследство от его деда-шамана.
Как только бубен был готов, Косыр созвал оставшихся в этих землях родичей на праздник. Гидзе предстояло оживить свой первый бубен, ведь, пока в бубне нет души, он не видит дороги...
Поймать душу бубна-оленя не простая задача, и частенько за молодого шамана это проделывает его опытный учитель. Но Гидза почуял в себе силу и упросил отца камлáть[78] самому. Косыр благословил сына на семидневный шаманский путь.
Сперва Гидза отправился в лес и отыскал то место, где росли деревья, из которых сделаны бубен и колотушка. Духи помогли ему собрать все части деревьев до самой последней щепочки. Гидза сложил их в одну кучу у жилища Жизненной старухи[79]. Добравшись до священного дерева с пустым нутром, Гидза принёс положенные жертвы... Там его встретили кузнецы и вручили ему мыраки. Но это была лишь середина пути.
Собравшиеся на праздник гости пировали, а Гидза все три дня кружился в шаманском танце, ничего не ел и лишь изредка выпивал немного можжевелового взвара. Силы его были на исходе. Но Гидзе оставалось самое сложное – отыскать душу того самого оленя, из шкуры которого сделан его бубен...
Во время камлания Гидза долго «выискивал» те места, где бывал олень, и показывал их родичам. Наконец, достигнув места, где олень был убит, Гидза собрал оленьи косточки. Всё, до самого последнего волоска, сложил в торбу и снова понёс к жилищу Жизненной старухи. Спустя три долгих дня Гидза преодолел этот тяжкий путь и, добыв живой воды, оживил оленя. Бубен воспринял его душу. Теперь бубен сам – быстроногий олень! И он поведёт своего хозяина по шаманской дороге...
Гости возрадовались: Гидза теперь настоящий шаман, вот-вот он повесит свой первый бубен на священную лиственницу рядом с чумом. Ему осталось лишь совершить оборот против солнца и вернуться обратно...
Но Гидза вздрогнул всем телом, что-то надрывно прохрипел и забился, точно пойманная в силки птица. Косыр, все шесть предыдущих дней не сводивший глаз с сына, догадался, что измученный путешествием Гидза заплутал и его затянуло водоворотом в покойницкое море. Шаман вскинул свой бубен, судорожно застучал по нему колотушкой и поспешил к нему на помощь. До самого рассвета отец камлал над телом сына, но так и не смог ему помочь...
Нарг не ожидал, что смерть Гидзы причинит ему такую боль. Он и не догадывался, что привязанность к брату врезалась в его нутро крепче корней священного древа жизни. Мысль о том, что ильсат брата успела обрести бессмертие и перенеслась в Верхний мир, чтобы вновь обернуться шаманом Кедрового рода, не облегчила мук утраты. Вместе с душой-дыханием беззащитного Гидзы в небе раствори- лась та ревность, которую Нарг испытывал к брату. А с погребальным обласком Гидзы в последний путь отправились любовь и уважение Нарга к приёмному отцу. Нарг и без того видел в Косыре человека, из-за которого он потерял отца кровного. Ведь когда-то Косыр мог расставить на семи порогах сети и вернуть ильсат Мадура, но он не захотел этого делать... А теперь Гидза покинул Средний мир из-за прихоти Косыра. Ведь он мог сохранить жизнь сыну, избрав шаманом его – сильного и здорового Нарга!
Как только тело Гидзы упокоилось в потайном месте на священной горе, в Нарге проснулась звериная ярость и он бросился на Косыра с ножом. Косыр выбил нож из рук сына и повалил его на молодую траву.
Отец долго гладил рыжие волосы обезумевшего Нарга, тот рычал и извивался. А потом вырвался из ослабевших отцовских рук и со словами сыновнего проклятья нырнул под сваленную ветром сосну и скрылся в лесу. Семь долгих дней Косыр искал Нарга в тайге, но так и не нашёл. На восьмую ночь шаман развёл поминальный костёр и, взглянув на безмолвно мерцающее в густой небесной черноте созвездие Большого Лося, вдруг понял, что в Среднем мире он остался совсем один. Костёр же Наргова проклятья разгорелся в полную силу – Косыр больше не обрёл семью. С искрами этого костра в стылых сумерках погасла злоба лешачки. В тот холодный год в тайгу вернулось зверьё, реки и озёра наполнились рыбой... С тех самых пор никто и никогда не видел Нарга, но не раз люди встречали в тайге обезумевшего Корга[80] с жёлто-рыжей башкой...»
На слове «Корг» над чумом загрохотало, в дымовом отверстии полыхнула молния. Прикрыв рот ладонями, Гуруна исправила «Корга» на «Мыдю», боязливо поклонилась выступающей из полумрака медвежьей голове.
Так что же энто получается? – Гришка почесал затылок. – Та лодочка на погосте... подле которой меня самострелом чуть не задело... В ней лежит маленький Итте? А рядом с ним могила Арет? Так вот почему Косыр так над ними убивался...
Вот по берестяным бокам чума заколотил дождь, и Гуруна шёпотом продолжила свой рассказ:
«...Нарг, обернувшийся желтоголовым медведем, стал наводить ужас на всю округу. Сказывали, он уносил к себе в берлогу новорождённых младенцев и не показывался людям. До самого отлёта уток ни одному охотнику не удалось его изловить. Из-за обезумевшего зверя с насиженных мест снялся последний люд из рода Кедровки и ушёл по реке на север.
Зубрек тоже решил покинуть проклятые земли, но Гуруна ещё была слишком мала для дальнего путешествия. Потому Зубрек сложил нехитрый скарб в обласок и, перебравшись ближе к Гауштине, нанялся к ружел кула кузнецом...»
На слове «Гауштина» Гришка вздрогнул.
Неужто та самая Грустина? Ведь про энтот город нам Андреич рассказывал? И будто бы на его месте Томск образовался...
Гуруна вдруг закашлялась, отхлебнула из черпака водицы, а потом, выпучив глаза, прошипела Гришке в ухо, что до тех самых пор, пока здесь не появился Гришка, рыжеголовый Мыдя не беспокоил Косыра. А ещё добавила, что Мыдя ждал Гришку и хотел, чтобы именно он, Гришка, освободил томящуюся душу Нарга из медвежьего тела. Потому что, как и положено всезнающему Мыде, тот распознал, что Гришке суждено унаследовать шаманский дар Косыра. Сложил Мыдя свою рыжую голову – и тем самым принял чужака в Кедровый род, позволил Косыру сделать Гришку своим сыном!
– Гуруна, ты чего, белены объелась? – Гришка взвился и, не обращая внимания на её гневное шиканье, принялся мерить чум огромными шагами. – Какой из меня шаман? Я ж крещёный, ты понимаешь?
Вынув из-за пазухи нательный крест, он сунул его под нос девчонке:
– И медведь, то бишь ваш желтомордый Корг, мне не указ! С чего бы ему знать такие вещи?
Гуруна бросила окровавленную кудель в очаг и, задыхаясь от терпкого дыма, принялась талдычить что-то на своём басурманском наречии.
Когда немного поуспокоилась, зашептала на понятном Гришке языке, что давеча слыхала разговор отца с Косы- ром, и тот сказал, что шаманская сила проснулась в Гриш- ке неспроста. Не только Мыдя признал в нём дар. Но и найденный под лиственницей деревянный идол, хранитель свободной души самого могущественного шамана Кедрового рода, избрал Гришку! И звали того шамана так же – Яриской! Косыр этого Яриску в кегел-марге, то бишь в священной лиственнице, давным-давно схоронил. Сам подпилил и сколол толстенную кору, выдолбил у дерева нутро, спрятал туда тело старого шамана, а створку деревянными гвоздями забил, чтобы зарастала. У корней лиственницы закопал этого деревянного идола. Спящая в идоле свободная душа Яриски и проснулась в ту самую ночь, когда божественный Ноп пустил в дерево огненные стрелы и свалил священную лиственницу, а Гришка укрылся под её корнями. Именно тогда шаманская сила в Гришку и вселилась...
– Ну не то чтобы совсем вселилась... – добавила Гуруна и поклялась, что Ярискина душа приставлена к Гришке на время – до тех самых пор, пока спящую в его белоснежной груди большую огненную силу не разбудит и на путь истинный не наставит...
А под конец добавила, будто бы Косыр всё это своими глазами видел!
Видел, как Тун-ыл, по-басурмански – «дно земли», Гришку выплюнуло, как он дереву мёртвых, то бишь – кедру, поклонился и повязал на него тряпицу, как Касы, тот самый звёздный ворон, Гришку к этой самой лиственнице из тайги вывел. Потому и повёл Косыр Гришку за собой по шаманской дороге и порадовался, когда священная Ярискина сковорода Гришку сразу же признала и в Нижний мир пропустила. А Гришка, как и полагается шаману, не подвёл – помог Косыра из беды выручить. Вовремя окликнул, да ещё и в чум обернуться успел – за верёвку дёрнул, чтоб ильсат Косыра в мёртвых водах не утопла...
О как! И чего мне тут энта сопливая свистулька намолотила? – почесав затылок, Гришка насилу разобрал что к чему, вскочил и принялся кружить по чуму.
– Какой такой тун-ыл? Душ развели по дюжине на человека! Да суют их куда ни попадя! И Корга вашего – к бесу, вместе со сковородой! Надышатся дрянью горелой, а потом им лешачки мерещатся да налимы с чертями... Никакой я не Яриска! Слышишь, Гуруна? Я – Гришка Сковорода. Понимаешь, голова твоя садовая?.. Гришка Сковорода!
Гуруна поджала нижнюю губу и ошалело уставилась на медвежью голову. Стиснув зубы, Гришка глянул туда же...
– Подумаешь, рыжеголовый медведь! Откудова мне знать? Может, они у вас тут все такие?
Яркий отблеск пламени упал на левую лапу медведя. Та оказалась четырёхпалой. Гришка потёр глаза кулаками и глянул ещё раз...
Так и есть – четыре когтистых пальца. Вместо пятого – старый затянувшийся кожей шрам...
Вдруг из правой медвежьей глазницы выпал серебряный кругляк, оголив вспыхнувший угольком чёрный глаз, тихо звякнул о берестяную подстилку... Гришке почудилось, будто рыжеголовый Мыдя смотрит на него и улыбается...
От таких дел сидящая в его бедовой башке ильсат выскочила наружу, а приставленная к Гришке бесовская сила так крепко сдавила его одеревеневшую грудь, что Гришка обмяк и, точно худой куль, повалился наземь...
Глава 10
Василиса Премудрая
Встретив месяц нельмы, Косыр заквасил в земляной яме рыбу с собранной на болоте первой брусникой, установил новые рыбные запоры, сварил в котле вонючую медвежью голову, ободрал и насадил яйцевидный клыкастый череп на берёзовый кол, приладил его возле карамо... Дескать, пусть злых духов отгоняет!
Управившись, шаман засобирался в путь – Зубрека с Гуруной проводить, а заодно и пушнину в Гауштине сторговать. Гришка увязался за ним. Поездка Косыра пришлась очень кстати. Последние семь дней Гришка только и думал, что об этом городе...
В чум он больше не входил, от гнилостного духа и на дворе мутило. Спал на подстилке под старой корявой лиственницей, укрывшись оленьей шкурой.
Благо ночи стояли сухие, хотя и прохладные...
Перед сном Гришка долго глядел на стекающие к земле хвойные ресницы лиственницы и думал, как же ей нелегко, сердешной...
С виду зелена и колюча. А ежели рукою коснуться – предательски мягкотела. Опадёт по осени, как обыкновенная берёза, стыдливо ссутулит бугристую спину, дрогнет чуть заметно, приметив, как шушукаются в сторонке плечистые вечнозелёные кедры, сличая её с нагими белобокими товарками. Вот и поди разбери, то ли хвойная она, то ли – листвяная?
И у меня – то ж... Вроде всё тот же Гришка с соломенным волосом и крестом на шее, а ежели приглядеться – так... ни кафтан, ни ряса... осыпавшаяся лиственница. Ещё не басурманин, но уже и не русский. Оттого и коробит. Молитва, и та на ум не идёт.
Сквозь игольчатые кружева Гришка глянул в чернильное небо и почему-то припомнил деда. Его чудные рассказы о лиственничной древесине...
Не раз дед говаривал, что порода у этого дерева особая – иной раз с десяток гвоздей погнёшь, да ни один не вобьёшь. Но зато влаголюбивая. Коли в воду кинуть – не сгниёт, в камень обратится. А ежели на солнышке подсушить – треснет да взволнуется...
Так и человек... Кажный со своею породою. Одному Богом дадена терпеливая – для дождей и хмарей приспособленная, энтому на припёке невмоготу. А другому – разнеженная, чуть приморосит, того и гляди – сгниёт...
Вот и осенило Гришку тогда, что его душевную муть-дурноту пора на чистую воду выводить.
То бишь поближе к христовым перебираться. Ежели не в своём времени, так хоть в своём племени! А то того и гляди Косыр мою дурную голову напрочь зашаманит, себя не признáю...
Решил, и на душе просветлело. Вроде как чуйка проснулась. Зашептала... Словно клубочек путеводный подкинула да ниточку алую в ладонь вложила. Побежали за этой ниточкой мысли добрые, точно матушка в дальний путь крестом осенила.
В день отъезда собрал Гришка свои скромные пожитки, не глядя в глаза Косыру, прыгнул в лодку и, весело присвистнув, зазвал к себе Таму...
По течению остроносый обласок шёл ловко, лишь вёслами орудуй!
Впереди неспешную воду Кассыль-кы вспенивала тяжёлая лодка Зубрека. Гуруна любопытно стреляла в Гришкину сторону водянистыми глазками, то и дело сверкала жемчужинами зубов. Позади уверенно рассекал мутную гладь обласок Косыра. Не оборачиваясь, Гришка чувствовал, как шаман сверлит его спину настойчивым взглядом... Но как выбрались на белёсые воды большой реки, отпустило – Косыр принялся с удвоенной силой налегать на вёсла и тревожно озираться по сторонам.
Плыли несколько дней. Петляли вдоль берега, чудом обходили пороги и водяные воронки. Чтобы перевести дух, передохнуть от гнуса и переждать влажную полуденную жару, устраивали привал. А потом снова гребли – до самых сумерек. Ночью прятались от чужого глаза и непогоды под перевёрнутыми обласками. На стоянку уходили вглубь песчано-илистого берега, укрывшись в тени деревьев, разводили костёр, кухарили... Зубрек хриплым голосом травил байки. Гуруна прижималась к нему плечом и тихо хихикала. Косыр ухмылялся да помалкивал. Гришка жмурился от дыма и смотрел на звёзды...
В первый же день под перекладиной своей лодки Гришка приметил того самого деревянного идола, которого в первый день под лиственницей нашёл.
Не иначе Косыр припрятал!
Выбрасывать куклу не стал, ни к чему старика обижать. Усмехнувшись, забрался под обласок, обнял болвана и сладко заснул. В дороге спалось на удивление крепко. К исходу пятого дня забрали левее, минуя прибрежные буреломы, вынырнули к беспокойному руслу темноводной реки. Она то и дело петляла и извивалась, делилась на стáрицы, огибала бесконечные островки.
К берегу старались не жаться, потому как с обеих сторон на глаза попадались людские жилища. То вынырнет из зарослей поросшая мхом крыша землянки, то мелькнёт у пологого берега похожая на чум, крытая кошмой ю́рта [81]– Гришка такие в Нижнем возле Солдатской слободы не раз видел... Пару раз глаз порадовали заплаты полей, колосящиеся просяны́ми[82] метёлками.
На шестой день, обогнув вытянутый вдоль каменистого берега зелёный остров, забрались в узкую протоку и уткнулись в перешеек.
По правую руку вдоль пойменного берега раскинулось юрточное поселение. Возле усыпавших берег войлочных шатров настороженно брехали собаки, мирно паслись овцы, с ноги на ногу переминались статные мохноногие кони, гомонила голопузая ребятня. За перешейком рыбаки расставляли снасти. Смуглые бабы, одетые в самотканые, перетянутые узорчатыми безрукавками платья и остроконечные ки́ки[83], возились у продолговатого амбара. Две луноликие девицы стояли прямо у воды, беспокойно теребя стянутые белыми платками угольно-синие косы, позвякивали чеканными медяками на меховых нагрудниках и бесстыже пялились на Гришку раскосыми глазами...
Зубрек выбрался из обласка, забросив на плечо мешок с пушниной, направился к дальней юрте. Возле неё низкорослый колченогий мужичок в меховом жилете хлопотал над запряжённой в двузубую соху лошадкой.
– Так какие же энто ружел кула? – спросил Гришка выбравшуюся на берег Гуруну. – Как есть татары!
– Си суть тын кула! – сверкнула зубами Гуруна. – Ружел кула кличут их яушта...[84]
– А где же ружел кула? Чавой-то я их не наблюдаю...
– Ружел кула обитають на оном брезе Тоом-кы[85]. – Гуруна махнула рукой за покрытый зеленью остров и поспешила за Зубреком.
Косыр дал Гришке знак, чтобы он оставался в лодке, а сам пошёл за ними.
– Хм, Тоом-кы, говоришь? То бишь та самая Томь? – буркнул Гришка и принялся вертеть головой во все стороны.
Через некоторое время троица вернулась. Нагруженные тяжёлыми мешками Косыр и Гуруна немного отстали от Зубрека. Тот взвалил себе на плечи жирную овцу и, громко пыхтя, резво пылил к берегу.
Гришка выпрыгнул из лодки, вытянув её на берег, поспешил на подмогу. Погрузив провизию в лодки, они перетащили обласки через перешеек и двинулись дальше.
Как только обогнули остров, на противоположном, более крутом берегу Гришка заметил деревянную плотину, после увидал и сам город. Вернее, бревенчатую крепостную стену с выступающими вперёд вéжами[86].
Кое-где из-за стены выглядывали крыши домов. Чуть погодя, когда обошли мыс, показалась впадающая в Томь усыпанная лодками и небольшими судами речушка, перекинутый через неё узкий мост, ведущий к высоким городским воротам.
Посада Гришка вокруг стены не заметил. Зато торговая площадь раскинулась прямо у ворот. Здесь толпился чуд- ной и очень пёстрый люд. Лысые и длинноволосые, светлолицые и почти чёрные, белоголовые ружел-кула и смуглая яушта...
Ой, а энто кто? Навроде китайцев иль индусов. – Гришка перестал грести и пригляделся. – Вона, в платьях и шальварах... и в чалме даже...
И шаманских хватало, то и дело попадались смурные люди в звериных шапках. С ходу и не разберёшь, то ли зверь двуногий, то ли человек...
Вечерело... От площади в разные стороны тянулись вереницы гружённых товаром телег, домашнего скота и пеших путников. Кто-то ладил к городу и неторопливо скрывался за тяжёлыми воротами. Кто-то, перевалив через мост, располагался для ночлега на другом берегу речушки в роскошном шатре, тёплой юрте, перевозной кибитке или у костра, прямо под открытым небом.
Гришка заметил несколько навьюченных оленей и даже верблюдов...
А кони... кони-то какие! Голубые, что ли? Толстохвостые, длинногривые. Хоть и приземистые, да отсель видно, какие крепкие да выносливые. Так вот какая она, энта самая Грустина! Торговая, навроде Нижнего, токмо поменьше...
Вместо того чтобы прибиться к берегу, Зубрек подналёг на вёсла и миновал въезд в город. Гришке пришлось грести за ним, вёрст девять, не меньше... По правую руку мелькнуло ещё одно с виду нелюдимое поселение. Пересевшая в Гришкин обласок Гуруна сказала, что это зимние юрты тын-кула. Потому и не видно никого, все в южных землях – на выпасах.
Пока плыли, Гуруна рассказывала Гришке диковинные сказки про гауштинцев. Будто бы волосы у них белее снега, а глаза что вода. И живут они навроде лягушек. До первых заморозков прыгают и скачут, торгуют, песни поют, а как месяц муксуна настанет – в спячку впадают, под землю прячутся. У них под землёю ещё один город. Сказывают, в нём сокровища несметные спрятаны. Когда город пустеет, лишь гауштинские юрты на окраине живым огнём дымятся. Ежели какой путник в Гауштину заглянет – шум услышит, а жителей не найдёт. Потому как они под землёй да под рекой ходят. Лишь иногда у Бела озера с факелами показываются. Но случайный путник в каждом дворе яства и питьё найдёт, а ежели какой товар захочет взять – берёт. Да только плату должен оставить, иначе всё, что с собою прихватит, прахом обратится. Правит Гауштиной птицедева. Высока да статна, а уж ума ей не занимать! На огромных крыльях по небу летает, всё видит! Знает, как крепкий дом сложить да любую ссору миром разрешить. Звать её Груздина-Ключница. Её ключи любой Тун-ыл отпирают, а в них нету ни зимы, ни лета, ни дня, ни ночи. В Тун-ыл время останавливается, а за несколько шагов можно на другой конец земли дойти!
– Так что же у них, токмо Ключница всем заправляет? И ни царя, ни князя нету? – удивился Гришка.
Гуруна хмыкнула. Ответила, что и кнез у них есть. Как же без кнеза-то! Красив да горделив, мол, не Гришке чета. И дружина у него своя. Воины, как зубья в костяном гребне – один к одному! Носит тот кнез на руке узорчатый перстень. Стоит ему этот перстень камнем наружу повернуть, все падают перед ним ниц. Правда, кнез этот военными вопросами в Гауштине ведает, а другие дела лишь по указу Груздины решает...
Причалили к берегу на закате... Ну, как к берегу – к очередному острову. Островов тут было без счёту. Но этот выделялся особо. Поросший сосняком да черёмухой, крутобокий, ощетинившийся отвесным бревенчатым частоколом с высоченными смотровыми башнями. С северной, более пологой стороны отсыпанный неприступным валом и соединённый с большой землёй то ли широким мостом, то ли плотиною на тяжёлых срубах-городнях[87]. Со стороны плотины, у каменистого берега красовались несколько украшенных коньками парусных ладéй.
– Ничего себе крепость! – От восторга Гришка прихлопнул себя по бокам.
– Руиндиж, – Гуруна ткнула пальцем в крепостную стену и просияла, – али Руян!
– Значитца, прибыли! – выдохнул Гришка и, обогнув бревенчатый причал, следом за Косыром прижался к берегу.
Зубрек расположился у причала, накинув верёвку на колышек, легко взобрался по бревенчатому настилу, остановился у въездной башни, украшенной рогатым оленьим черепом.
Раздвинулось смотровое оконце, скрипнули высокие ворота, закатными всполохами сверкнули гладкие бердыши́[88], следом за ними вынырнули двое здоровенных мужиков в перетянутых ремнями поскóнных[89] поддёвках[90] и валяных шапках-мурмолках с меховым окóлышем[91].
Мужики были свои, русские. Здоровые, с вьющимися по ветру светлыми бородищами и широченными плечами.
Как есть богатыри!
Завидев Зубрека, караульные принялись громко гоготать и похлопывать его по спине. Тот, что помоложе, щедровитый[92], приобнял кузнеца и даже глаза рукавом утёр. По всему было видно, что они хорошие знакомцы...
Гришка помог Гуруне выбраться из обласка, шустро вытянув его на мокрую гальку, перемахнул через остроконечный тын и сиганул к воротам.
Несмотря на поздний час, крепость всё ещё гудела. Из-за тяжёлых бревенчатых створок доносились зычные голоса и дорогие Гришкиному сердцу звуки. Где-то совсем близко квохтали куры и даже мычала корова, стучали тележные колёса, кто-то грубо чертыхался, издалече долетали усталый перезвон кузнечных молотов и глухой стук топоров.
Гришка потрепал по холке прижавшуюся к ноге Таму и, поравнявшись с Зубреком, поздоровался с мужиками...
Пока перетаскивали обласки в обход плотины, Гришка успел сверху оглядеть освещённый факелами Руян. Людей в крепости было раз-два и обчёлся. Лишь кое-где в затянутом рыбьим пузырём оконце покажется огонёк иль какой мужичок ребятишек окликнет.
Видно, угомонились уже...
Миновав сложенную из камней и брёвен дамбу, снова спустили лодки на воду и, обогнув огороженный тыном мыс, пристали к незащищённой пологой заводи. Зубрек соскочил первым, втянув обласок на галечный берег, велел и Гришке выгружаться.
Стемнелось... Пока шли по притихшей ладной улочке, Гришка вертел головой по сторонам, словно флюгером. Меж ладных избёнок, на пригорке, приметил в бледном свете луны выложенную камнем площадь с деревянным идолом посерёдке.
Вокруг идола было вырыто восемь неглубоких ям-лепестков, в каждой – по тлеющему костерку. Перед ним – освещённое кострами каменное кольцо, вроде алтаря. На алтаре высохшая жертвенная кровь и приставшие к ней петушиные перья.
Пригляделся Гришка к освещённой красноватыми отсветами деревяшке.
Мужик – повязанные шнурком волосья в пол, зело усат. Усы знатные – до самых колен. Опирается на молот, а тот в свою очередь на наковальню. На наковальне колесо с восемью лучами... Так энто же знак Сварога! Мне про него дед сказывал... А мужик и не мужик вовсе, а ихний Бог. Покровитель кузнечного дела, навроде наших святых Кузьмы аль Демьяна...[93]
Надеясь углядеть церквушку с крестом на маковке, Гришка повернулся туда, куда пялился деревянный идол. Но самой высокой постройкой во всей округе оказалась притулившаяся к крепостной стене мельница с проступающим в тусклых закатных лучах верхнебойным водяным колесом.
Эх, значитца, всё же идолопоклонники... язычники то бишь!
Гришка перекрестился...
Да и Бог с ними! Зато ежели меленка имеется, так и хлебушек будет. – Гришка представил, как запихивает в рот горячую ароматную мякушку. – Даже слюнки потекли...
Призадумавшись, чуть было не воткнулся в оградку.
Что за диво такое? И не дом, и не анбар, хоть и с затейливой резной кровлей. Ух ты! Энто ж ступальный колодезь. В ширину аршинов пять, не меньше. А высоченный какой! Я такой в Городце видал. Запрыгиваешь в колесо и, как белка, шагаешь по ступеням, а огромные бадьи сами из-под земли водицу достают! – Перемахнув через оградку, Гришка поднялся по приступке, отодвинул крышку колодезя и заглянул в дохнувший холодом чёрный омут.
– Яриске, – окликнул его Зубрек, – сойди, еда истопнешь![94]
Заметив на краю колодезя полную кадушку, Гришка спрыгнул, ополоснул руки, умылся, хлебнул студёной водицы.
Сладкая!
Всю дорогу Гришка присматривался к каждой приличной избе с печной трубой да высоким крылечком, а таких тут было немало. Но остановились путники в дальнем конце улочки, у низкого полуземляного сруба с двускатной кровлей, крошечными сенцами и волоковы́м оконцем[95] над дверью.
Гришка вздохнул:
Видать, курнáя избёнка-то[96] – бока на печи не погреешь...
Солнце закатилось за реку, в чёрном небе прорезался тусклый месяц. Гришка оглядел окрестность. Жилище притулилось к склону холма. У его основания темнело несколько здоровых снопов, спускающихся с горбушки в низинку, а чуть поодаль виднелась какая-то сараюшка.
Изнутри сруб ничем не отличался от Косырова карамо – тот же земляной пол, те же крытые шкурами лежанки, тот же закопчённый бревенчатый потолок. Только вместо дыры в потолке – просветец, вместо очага – обмазанная глиной неказистая печка-каменка, а посреди землянки вросшая в землю кедровая рогатая колода – кровлю подпирает.
Гришка устало опустился на одну из лежанок и не заметил, как выронил из рук мешок с вещами да провалился в бездонный, точно колодезь, сон.
Разбудил его петушиный крик.
Ничего приятнее в последние дни я не слыхивал! – Улыбнувшись, Гришка разлепил глаза и удивился тому, что в землянке никого не было, даже Тамы... Огонь в печи погас. В котелке Гришку дожидалась вчерашняя похлёбка, а сквозь утопающее в солнечном тумане оконце доносились козье мяканье да звонкий стук кузнецкого молота.
Жмурясь от яркого солнышка, Гришка вывалился на улицу. Завидев его, Тама бросила кость и, виляя хвостом, юзнула Гришке в ноги.
Гуруна сидела на пенёчке, скосив взгляд, глядела в землю. Гришка подошёл к ней. Тряхнув простоволосой головой, девчонка затянула какую-то песенку и, отложив в сторону костяной гребень, принялась плести косы.
Хм, в упор меня не видит!
У босых ног Гуруны, прямо на траве Гришка приметил закопчённый плоскодонный горшок и покрытую тряпицей глиняную крынку...
– А энто чего?
Гуруна фыркнула и стрельнула взглядом на соседскую избу:
– Белослава добра гостя потчиват![97]
Гришка оглянулся... В сторонке у опрятного плетня за капустной грядкой углядел рослую ухватистую девку с медовыми курчавыми косищами и крепкими бёдрами. Подоткнув клетчатую понёву[98] под плетёный поясок, девка размахивала чекáном[99], пытаясь обухом вогнать в землю колышек. Вокруг колышка была намотана верёвка, к которой привязали молодую серенькую козу.
Резво взбрыкивая, козочка кружила вокруг девицы, то и дело норовила зацепить яркий расшитый подол понёвы кривыми рожками. Девица отмахивалась от непослушницы топором и поругивала её затейливыми словечками. Приметив Гришку, выронила из рук грозное оружие и, бестолково хлопая махровыми жёлтыми ресницами, принялась оправлять и без того ладно сидящее на выпуклом лбу узорное очéлье.[100]
Гришка приветливо кивнул, а после расхохотался... То ли над девкой, то ли над козой. То ли оттого, что коза, да и девка были какими-то своими, родными даже.
Гуруна дёрнула плечиком и скрылась в землянке. Белослава зарделась, звякнув подвешенными к очелью увесистыми кольцами, бросилась наутёк.
Гришка сел на пенёк, скинул с крынки тряпицу и отхлебнул молочка.
Козье, жирнючее... Неужто девица нарочно для меня расстаралась? С чего бы вдруг? Видно, попутала что-то Гуруна...
Гришка снова глянул на соседскую избу. Из-за невысокого крыльца вынырнула и тут же исчезла медовая макушка. В просветах балясин[101] мелькнул красно-чёрный узор понёвы. Полосатый матёрый кот с мышью в зубах выскочил из стоящего поодаль ови́на[102] и трусцой рванул к девице. Из-за крыльца послышался смешок и настойчивое шиканье.
Ага, похоже, и вправду для меня угощенье-то! Но откуда ж энта Белослава про меня так скоро прознала? Посреди ночи в окошке углядела?
Гришка поднял с травы ещё тёплый горшок, сунул в него нос. При виде распаренного пшена с маслянисто-золотым переливом сглотнул горячую слюну.
Не хлебушек, конечно, но тож сойдёт! – Сел на пенёк, вынул из-за пояса деревянную ложку и принялся черпать ею душистую кашу.
Ммм... не каша... пахучая амвросия! – приметив, что Тама нетерпеливо перебирает лапами, и ей подкинул...
Где-то хлопнула дверь. Гришка обернулся. С крыльца бодро скатился рослый бородатый парень и окликнул сестрицу.
Так энто же вчерашний приятель Зубрека! Щедровитый, тот, что его у въезжих ворот обнимал. Соседушка. Вот всё само и разъяснилось. Теперича ясно, как девица про меня прознала.
Гришка поприветствовал знакомца. Щедровитый ответил на его кивок уважительным поклоном и деловито направился к овину.
Выскользнув из землянки, Гуруна злобно фыркнула:
– Хм, думат, вéно дадут за тоя перестаркы... [103]– и снова скрылась из виду.
Кот, облизываясь, вынырнул из-за крылечка и принялся тереться клокастыми боками о балясины.
Смахнув горечь льняного масла с губ, Гришка зевнул и потянулся.
А чем не жизнь? Тепло привечают, щедро потчуют... – Заметив, что прилично подъел угощенье, Гришка оставил ополовиненный горшок на пеньке и пошёл узнать, кто там за землянкой орудует молотом...
При свете дня поросший бурьяном склон показался ему гораздо выше. Сбежав к ручью, Гришка обогнул давешние снопы, которые, как оказалось, и не снопы вовсе, а глиняные кузнечные горны, соединённые друг с другом понизу затейливой трубой-перемычкой. Таких Гришка насчитал пять штук. Возле горнов приметил по кучке углей и обтянутые кожей меха-гармошки – по два на каждый. Меха пыхтели и раздувались, точно по волшебству.
Разобравшись, что к чему, Гришка сообразил, что нехитрое волшебство происходит от пристроенного к сараюшке водяного колеса. Благодаря ему вода из ручья по желобам стекает на резную шестерёнку, а та в свою очередь подаёт воздух по обтянутым берёстой трубкам прямо в горны. И всё это – не что иное, как кузня, и орудует в ней Зубрек – по пояс голый, в тугой налобной повязке и кожаном фартуке.
Зубрек споро бил молотом по раскалённому куску металла. От однорогой наковальни светлячками разлетались искры, до черноты прожигали засмолённую плаху-основание. Зажав огромными клещами то ли клинок меча, то ли обушок косы, Зубрек окунул заготовку в бадью с водой, шипящее облако расползлось по кузне.
Гришка огляделся. По лавкам были разложены огнеупорные тигели[104], деревянные заготовки для литья лежали опрятной стопкой на земляном полу, вдоль стен на железных крючках красовался почерневший инструмент: клещи, секачи, молотки-ручники, крошечный молоток...
Аккурат для тонкой ковки. Не кузня, а райские кущи! – Гришкины руки зачесались, сами потянулись к тяжёлому молоту... Потянулись, да не удержали. Молот с грохотом упал наземь, опрокинулся в бадью, расплескал воду.
Зубрек сердито стёр с лица пот да вдруг как гыркнет, мол, не тронь ничего, чай не у себя дома. Пришлось Гришке выйти вон. Не мешать же человеку заниматься делом. Тут как раз и Гуруна с кузовом на плечах пожаловала. Через плечо крохотное налучье перекинула. В нём – стрелы и лук.
Ежели приглядеться, и не лук, а так... хлипкая девичья игрушка!
Смерила Гришку презрительным взглядом, крикнула что-то отцу на своём, басурманском.
По всему видно – в лес намылилась.
Гришка – в горку и за ней. Отдышался, хотел было разговор завести, да видит, не в духе Гуруна.
Точно воды в рот набрала...
Гришка спросил девчонку, куда Косыр запропастился. Оказалось, пока он спал, шаман подался в Грустину, а про Гришку напрочь позабыл.
Гришка припрятал свою обиду подальше, попросил Гуруну взять его с собой в лес. Не торчать же здесь одному без дела!
А та ни в какую. Водись, говорит, со своей желтоволосой девкой!
Бабьё, одним словом... Сроду их не разберёшь, то злятся невпопад, то слезой душу выворачивают.
– Ну и Бог с тобой! – махнул Гришка на Гуруну рукой и повернул к землянке.
Опоясался ремнём, подвязал к нему ножны, торопливо прихватил лук и тул со стрелами, закрыл поджидающую в сенцах Таму да кинулся за девчонкой вдогонку. Насилу нагнал... Но выдавать себя не стал. Оторвался немного и пустился следом, принялся головой по сторонам вертеть.
Гуруна прошла к южной окраине крепости, миновала небольшие ворота, перебралась по лёгкому разборному мосту к ещё одной плотинке. Гришка – за ней...
Толком не успел разглядеть ступенчатые плотины и несколько огромных водяных колёс. – Ему любопытно было смотреть, как вода с плотин падает на колёса, а с них – по желобам на мастеровой двор, ловко приводит в движение рычаги да шестерёнки. А те, раздувая меха, запускают огромный кузнечный молот да металл плавят.
Вот энто да! Не мельница, а цельный литейный завод!
Пока Гришка удовлетворял любопытство, Гуруна прошагала по узкому перешейку и вышла к косогору. Сквозь заросли таволги, краснотала да смороды продралась, а дальше – в густой кедрач...
Гришка чуть из виду её не упустил, едва заметил, как кузовок меж стволов мелькает. И припустил шибче, чтоб в чаще упрямицу не затерять. А та и не торопится. Отыскала лазовый кедр – на нём сучки, что ступеньки, до самой земли... Скинула кузов, сунула за спину увесистую палку, скользнула к верхушке горностаем, лишь пятки под расшитым подолом сверкнули да волосы распустились. Уселась на ветку, простоволосая, рыжая от солнечных всполохов, и давай шишки сшибать.
Как есть русалка! – Гришка испугался, как бы Гуруна вниз с такой высоты не свалилась, но сам из черёмушника не выползает, смотрит, как девка шишкует. А уж когда спустилась наземь, он из кустов и полез.
Услышала Гуруна треск и дала дёру. Видно, за медведя его приняла – про шишки и про кузов напрочь позабыла.
– Стой, Гуруна, это ж я, Гришка!
– Яриске? – Гуруна запнулась о ветку, упав, громко выругалась, на своём, басурманском, но Гришке стало понятно, что ругань крепкая вышла.
Подал он Гуруне руку и помог подняться. Та огрела его палкой по спине и долго бубнила про то, что, коли в лесу громко кричать, петь или разговаривать, считай, обратно не вернёшься. Медведь услышит и придёт.
– Ладно ты, не ворчи! Не хотел я тебя пугать, присмотреть решил. Разве ж можно девчонке в лес одной?
От Гришкиных слов Гуруна заметно подобрела, позвала его шишки собирать. Стоило спросить её, отчего медведя нельзя по имени величать, Гуруна затрещала сорокой. Очередную сказку сложила про то, как когда-то медведь, то бишь великий Корг, имел человеческий облик и жил на небе со своим божественным отцом Нопом. Однажды то ли за гордыню, то ли в порядке испытания божественный Ноп сбросил своего сына наземь... В Среднем мире Корг оброс шерстью и превратился в зверя, сохранив при этом нечеловеческий разум, магическое знание и волшебную силу. И стали у него появляться земные жёны и земные дети. Так что все люди и все медведи – дети великого Корга! Мыдя всё видит, всё слышит и всё знает. И чтоб он на тебя в тайге не напал, про него не говорят – «Корг», а зовут «большой старик». А коли он не стар – называют ласково «Мыдя», то бишь братишка...
Шишек набрали полкороба, розоватые, липкие, орех в них ещё совсем молочный. Гуруна сказала – варить станет. Вместе пошли в таёжную глубь.
Девчонка эти места как свои пять пальцев знала. С закрытыми глазами могла брусничник или черничник сыскать. Меж делом накалывала на соломинку спелые чёрные ягодки, а после враз стягивала губами.
Пока шли, наполнили кузов до самого верху – не унесёшь. Пришлось Гришке на плечи взвалить... Только он спину распрямил – видит, меж сосновых ветвей белка скачет, не простая – в два раза крупнее обычной и с ног до головы белая, лишь золотая полоска на хребте!
Что за диво? – притаился Гришка и наблюдает, а Гуруна зарядила лук и в белохвостую прицеливается.
Гришка спохватился, бросил короб, достал лук... Вжух... И сшиб на лету томар Гуруны стрелой. Попал точно в середину древка. Белка юзнула в дупло, томар разлетелся на части, а Гришкина стрела воткнулась в огромный трухлявый пень.
Гуруна выдернула стрелу из пня и сердито притопнула:
– Чемоу еси сокрушил мои томар?[105]
– А зачем ты в белку метила? Не жаль тебе её? Красивую такую, белоснежную с золотой полоской?
– Белка?.. – Гуруна пожала хилыми плечиками. – Аз белкы не видах. Есмь желала, аж бы мойя томара подымаху...[106]
– А на что мне твой томар?
– Как на што?.. – Гуруна оправила складки рубахи и опустила взгляд в землю. – Хочу быти женою твоею... Взяше ли мене за муж?[107]
– На тебе жениться? – Гришка даже икнул от нечаянного сватовства. – Не рано ль тебе в жёны-то? Чай, молоко на губах не обсохло... Да и я пока женихаться не собираюсь!
Гуруна надула маленькие губы, притопнув, воткнула Гришкину стрелу обратно в пень:
– А-и-и, займи тя лоз! Не ли то чето речи – а молчи! От будет чамжэ женою твоею...[108]
– Что ещё за чамжэ? – расхохотался Гришка.
Гуруна ткнула пальчиком в траву и с ужасом шарахнулась в сторону:
– Чамжэ!
Гришка глянул под ноги и увидел лягушку – большую, серую, в кроваво-коричневую крапинку:
– Ты чего трясёшься? Это ж самая обыкновенная лягушка!
Гуруна стриганула от поляны с пнём и, лишь выбравшись к берегу, насилу успокоилась. Как перевела дух, снова принялась сказки сказывать. Про то, что ежели найти в лесу пущенный без особой цели томар, то непременно возьмёшь себе жену. Потому и выпустила Гуруна томар из лука куда глаза глядят. Хотела, чтобы Гришка его поднял и на ней женился. Но, говорит, ежели твоя стрела в пень угодит – будет твоей женой ведьма-лягушка! Потому как под каждым пнём в лесу обитает нечистая сила... А белую белку с золотой лентой стрелять, мол, совсем не к добру! Это ж лешачка белкой обернулась. Она на глаза охотнику лишь к большой удаче попадается. И стоит её подстрелить – лесной дух рассердится: у того, кто в белку стрелял, разум отберёт, а ещё зверя из лесу сгоряча прогонит.
Гришка утёр Гуруне слёзы и рассказал свою быль. Про то, как из русских лягушек самые первейшие жёны выходят, ежели обождать, конечно... Годик, другой... Такая и каравай вкуснейший состряпает, и рубаху праздничную за ночь изготовит. Так что быть ему женатым не на ведьме проклятой, а на Василисе Премудрой. Но торопить события всё же не стоит, не то заневолит твою невесту Кощей Бессмертный!
Гуруна улыбнулась и ответила, что готова подождать, пока кровь первую не уронит. Но всё же уговорила Гришку дать ей зарок – как только он оживит свой первый бубен и справится с ужасным Кощаром[109], то сразу на ней женится. А потом вдруг спросила, что за «каравай» такой и что значит «стряпать»... Но рассказать, как поднимается опара, Гришка не успел – пронеслась над его головой кедровка, пронзительно гаркнула. По Гришкиному загривку пробежал холодок, и его дёрнуло обернуться...
Лишь крутанул головой, над ухом просвистела шальная стрела, с гулким звоном воткнулась в ствол стоящего позади дерева. Гришка сбил Гуруну с ног, они враз повалились в бурьян – Гуруна на спину, Гришка на ребро, чтобы лук не задеть. Лямка, перекинутая через плечо, оборвалась, короб опрокинулся, берестяная крышка отлетела. Шишки да ягоды рассыпались по примятой траве...
Не высовываясь из укрытия, Гришка поглядел за реку, стреляли оттуда.
На противоположном пологом берегу топталось несколько вооружённых мечами и луками всадников.
Раскосые, усатые... головорезы, не иначе...
Резвые кони всхрапывали под седоками, вскидывали стянутые удилами морды, проваливались копытами в выглаженную волной багровую глину. Один из наездников упёрся вздёрнутыми носами сапог в бока вороного коня, привстав, вскинул заряженный лук и зыркал из-под островерхого шлема, украшенного алым чупруном.
У водной глади Гришка приметил понурого пешего старика в потемневшей от крови и пота рубахе.
Скуластый, раскосый, смуглый... Вроде татарин, да энтих местных не разберёшь...
Слева от всадников, за сосновой грядой что-то горело... Дымный столб чёрной тучей расползался по прозрачной синеве неба, ветерок разносил по округе сладковатый удушливый запах гари.
– Могýлы![110] Кызы́л-Каш горит! – выдохнула Гуруна и запечатала перекошенный ужасом рот побелевшими ладонями.
Так вон оно как... Набег, значитца! А энтот понурый старик... на что он им?
Всадник в узорном зелёном чапáне[111], тряхнув растрёпанной косой, пришпорил солóвого[112] коня и загнал старика в воду по самую шею.
Видать, брод пытается нащупать...
В этом месте река распадалась на два русла, светилась каменистыми отмелями. Приглядывавший за стариком могул в чупратом шлеме хлестнул того плёткой. Понурый указал на одну из отмелей рукой и что-то прокричал.
Проводник... Как же я сразу не смекетил?
Гришка пересчитал наездников...
Пятеро! Пеший не в счёт. – Перебрал в своём туле стрелы с острым наконечником – тоже пять.
Томары тут не сгодятся, слишком далеко... Токмо разозлят. – Заглянул в колчан Гуруны. – Ни одной путней стрелы, лишь тупые.
– Не высовывайся! – прошептал Гришка и прижал голову Гуруны ниже к земле. – Ползи к лесу, там они нас не достанут!
Вцепившись в Гришкину руку, Гуруна помотала головой...
Вдруг из-за сосен показался ещё один конь, каурый, толстоногий. На коне сидел коротышка в островерхом малахáе[113] и добротном зипунé, обшитом защитными кожаными накладками. За его спиной Гришка заметил простоволосую девку в длинной рубахе. Могул усадил горемычную задом наперёд и примотал к себе бечевой. Руки девицы за спиной стянул верёвкой, её свободный конец обернул вокруг тонкой девичьей шеи и пустил повдоль своего торса, чтобы не дёргалась. Ветер трепал каштановые волосы девицы, хлестал непослушными прядями белое лицо...
У энтого ерпыля́[114] меча нет, да и сам он какой-то хлипкий. Но узорчатое налучье к широкому ремню прицепил. И хоть лук в нём короток, зато стрел полно. Отсюда видать... Так что плохо дело... С шестью мне точно не справиться! На всех стрел не хватит... Даже ежели враз попаду... У энтих вона – штук по тридцать на кажного, и все боевые, как пить дать!
Кивнув Гуруне, Гришка отпихнул раззявленный короб прочь, с тоской глянул на привязанную девицу.
Жаль оставлять её с головорезами. Но ничего не поделаешь. Приведу подмогу, глядишь, отобьём...
Порыв ветра сдул волосы с бледного девичьего лица. Гришка обомлел...
Не может быть! Неужто Галя? Да не – показалось... Отколь здесь она? Так... мóрок!
Девица будто бы подслушала Гришкины мысли, обернулась, подняла к небу измазанное сажей лицо... В висок шибанула горячая кровь, Гришка прохрипел:
– Она! Как есть она, свербигузка моя непутёвая...
Глава 11
Там лес и дол видений полны...
Гришка ползком рванул за Гуруной. Добравшись до чащи, они поднялись на ноги и спрятались меж деревьев.
– Беги в Руян, за подмогой! – наказал он девчонке.
– Чемоу есмь одна?[115]
– Я их задержу!
Они вместе глянули за реку...
Наездник в зелёном чапане благополучно миновал бурное течение первого русла – соловый конь резво приближался к узкому перешейку. Могулу оставалось перебраться через мелководную старицу, и он в двух шагах от них...
– Беги! – прорычал Гришка и отпихнул от себя приставшую репеем Гуруну. – Слышишь?
Гуруна ударила его кулаком в грудь:
– Не хочу ити, оже не идеше со мной![116]
– Беги, – отчеканил Гришка, – ежели ты не предупредишь своих, они сожгут Руян и убьют твоего отца!
Гуруна охолонулась, подоткнула подол рубахи за поясок, сверкая пятками, бросилась прочь. То и дело взмахивала косами, оглядывалась на Гришку, пока не растаяла в волнах растревоженной ветром листвы...
Гришка окинул взглядом стремительно приближающегося наездника.
Здоровый, поганец! – скинул крышку с тула, отыскал помеченное охрой перо, вынул стрелу с наконечником-срéзнем.[117]
Таким и медведя уложить можно! Не дальнобойная, но перестрéл[118] позволяет – аршин девяноста, не больше...
Чтобы не сверкать светлой рубахой, Гришка притулился к берёзе, вложил тетиву в ушко стрелы, развернулся правым боком к «мишени», поставил лук вертикально, скосил чуть вправо, прищурился. Придерживая большим и указательным пальцами гладкое древко, оттянул податливую тетиву к мочке уха, прицелился...
Соловый как раз добрался до берега, могул, придержав коня, всматривался в даль. Медлить было нельзя, но рука вдруг затрепетала, глаза затуманились...
Человек – не медведь, как такой грех на душу возьмёшь?
Утерев пот со лба, Гришка снова поглядел на Галю. При каждом движении каурого коня её голова покачивалась из стороны в сторону, точно у тряпичной куклы. В груди защемило.
Эх, я бы жизнь свою положил, лишь бы снова услыхать, как она бранится, увидать, как хмурит изогнутые брови... Отчего ж коленки постыдно трусятся?
Гришка перевёл взгляд на проводника. Тот вышел из воды, упал на колени, словно бы для молитвы. Всадник в чупратом шлеме приблизился к старику и занёс над седой головой кривую саблю. Задержав дыхание, Гришка сместил прицел и выпустил стрелу, едва успел заложить мизинцем повышение...
Достанет ли? До алого чупруна аршин двести, не меньше...
Вжух... И стрела достигла цели, взрезала кожаный ремешок доспеха, вонзилась меж серебристыми пластинами, поразив наездника в самое сердце. Чупратый рухнул наземь одновременно с обезглавленным им проводником.
Из Гришкиной груди вырвался бессильный хрип.
Не поспел!
Над рекой поплыло раскатистое эхо. Кричала Галя. Гришка узнал её голос и высунулся из укрытия... Всадник в малахае затянул верёвку. Крик оборвался. Галя вцепи- лась в петлю на шее, чтобы ослабить хватку.
Добравшийся до противоположного берега могул с косой на мгновение обернулся, пришпорив солового, взобрался на взгорок, выхватив лук из налучья, рванул прямо к Гришке.
Заметил, ирод!
Заслышав тонкий посвист стрелы, Гришка поймал её на подлёте и успел скрыться за корявой берёзой.
Тяжеловата, но в хозяйстве сгодится...
Дерево изрешетило стрелами. Стиснув зубы, Гришка отступил назад, за толстую сосну. Шальная стрела просвистела совсем близко, оцарапала шею...
Рука сама вынула из тула меченное чёрным древко, вложила ушко в тетиву. Сомнений не было. Из укрытия выныривать не пришлось. Косырова наука и хитрое винтовое оперение сделали своё дело – обогнув ствол, чёрная стрела вынесла из седла подлетевшего к лесной кромке всадника. Соловый конь ошалело взвился и шарахнулся к берегу.
Заметив потерю, оставшиеся могулы вскинули луки и бросились к воде. Лишь тот, что с Галей, устремился в другую сторону, к гребню соснового бора... Думать было некогда.
Либо я их, либо они меня... и Галю!
Под свист сигающих мимо стрел Гришка ввинтился в куст калины и принялся за дело. Безбородого усача с двумя тощими косицами и блестящими залысинами снял со споткнувшегося в водовороте коня басурманской стрелой. Благо на неуклюжем толстяке был лишь стянутый медными клёпками кожаный доспех...
Статному могулу в золочёном шлеме и крытом стёганым бархатом доспехе угодил томаром в шею, уж слишком близко подобрался...
Томар юзнул в щель кольчужного подшлемника. Тело могула опрокинулось, а нога застряла в стремени. Потерявшую управу лошадь вялым течением снесло с брода, она хрипела – изо всех сил пыталась вытянуть себя и хозяина из заболоченной старицы.
Самой тяжёлой стрелой, с узким длинным наконечником и коротким пером, попал в грудину патлатого гладколицего могула с безумными глазищами... Пронзил чешуйчатый доспех справа. Но патлатый чудом удержался в седле, выдернул древко из неглубокой раны, бросил стрелу в воду. Пользуясь краткой заминкой, Гришка выскочил из-за куста и засыпал его ударами томаров. Один из томаров ожёг вороного коня. Тот взвился над водой и сбросил раненого могула в реку...
В этот миг каурый поравнялся с бором. Выпустить последнюю припасённую стрелу Гришка не мог, Галя надёжно прикрывала собой спину проклятого ерпыля! Гришка метнулся к выбравшемуся на берег воронкý, вскочил в седло и рванул через брод к другому берегу. Когда он наконец добрался до сосновой гряды, могула уж и в помине не было...
Сквозь такой частокол далеко не уйдёшь!
Гришка спешился, привязал коня к сосне и пошёл по следам.
Благо покрытая хвоей земля после ночного дождя была всё ещё сырой.
Гришка нагнал их подле ручья. Издали приметил привязанного к дереву каурого и склонившегося над водой могула. Сердце ёкнуло...
Гали нигде не было!
Решил обойти ерпыля с тылу. Отступил назад, прячась меж сосен, подобрался к ручью с другой стороны. Клочья принесённого с Кызыл-Каша дыма рассеялись, и Гришка увидел сидящую под сосной Галю. Пытаясь отогнать гнус, она тяжело мотнула головой.
Жива!
Гришка прищурился... Галины руки всё ещё были стянуты верёвкой, да и сама она была накрепко привязана к дереву. Чтоб не кричала, могул перетянул ей рот тряпицей.
Так-то лучше, ерпыль проклятый! Не всё же тебе за девчонкой прятаться...
Гришка затаился средь сосен. Изготовив лук, вложил тетиву в ушко той самой стрелы, которая сегодня вонзилась в пень.
Хм, в самый раз для тебя – нечистой силушкой приправлена! Осталось отыскать энтого ирода. – Прислушался. – Куда же ты запропастился?
За спиной хрустнула ветка, Гришка обернулся. Шагах в тридцати заметил его... Лицом – к Гришке, с изготовленным к выстрелу луком.
Глаза в глаза, стрела в стрелу!
На голове могула не оказалось малахая. Без него он и на могула был не очень-то похож – ни окладистых усов, ни клиновидной бородки, лишь измазанный гарью нос да тёмная щетина...
– Ну здравствуй, Гриша! – выкрикнул ерпыль на самом что ни на есть русском языке.
Гришка обомлел и не нашёлся, что ответить... Пригляделся повнимательней. И заметил на колючей шевелюре белое пятно.
Точно сметану пролили!
Земля враз ушла из-под Гришкиных ног:
– Максимыч?
– Узнал! – с кривой улыбкой выдохнул тот. – А я уж думал, ты меня, как тех головорезов, с ходу подстрелишь.
Гришка немного ослабил тетиву:
– Да как же? Своего-то...
Галя вдруг замычала. Гришка на миг отвлёкся, а когда снова встретил взгляд Меченого, понял, что пропал...
Придерживая остроконечное древко, Змеев щепотью поддернул тетиву короткого могульского лука на три четверти стрелы, направил затянутый в перчатку указательный палец Гришке в грудь и... отпустил.
Гришка не остался в долгу, тоже выстрелил, опоздал на полвзмаха ресниц, но зато тетиву натянул как следует.
Расчёт оказался верным – стрелы сшиблись на лету, в шаге от Гришки, и вмиг разлетелись, точно и не было их вовсе. Лишь спекшийся огрызок металла отлетел в сторону. Не мешкая, Гришка вынул томар и запустил им в лоб растерявшегося Максимыча... Удар свалил того с ног и на несколько минут лишил чувств. Змеев пришёл в себя после того, как Гришка привязал его к сосне, к той самой, у которой только что си- дела Галя. Хорошенько законопатил рот, чтобы не вздумал звать на помощь. Не теряя времени, схватил Галю за руку и рванул назад, к переправе...
Пока они летели меж сосен, Гришка смаковал в памяти взгляд, которым одарила его Галя, когда он снял с неё путы... Как бросилась на грудь, как замочила его рубаху слезами...
Одно слово – свербигузка...
Как цыкнул на неё, мол, не время нюни распускать, и тут же пожалел о своей грубости. Пожалел – и почувствовал, как наливаются жаром и без того горящие щёки. Опустил взгляд, принялся засовывать кляп в рот Меченого, лишь бы не глядеть в её облитое солнечными пятнами, до боли родное лицо.
Гришка бежал и крепко сжимал Галину горячую ладонь, улыбаясь, сшибал ножом хлеставшие по лицу ветки. Знал, что теперь точно добежит, хоть до Грустины, хоть до самого краешка земли! Потому как роднее и дороже Гали у него сейчас никого не было...
К броду они выбрались не сразу, пришлось немного попетлять. Но как только углядели прибившуюся к берегу ладью, отлегло...
Вооружённый до зубов Зубрек поднимал на борт раненого могула. Приметив Гришку, кузнец улыбнулся во весь рот, помог Гале взобраться в ладью и дал гребцам знак, чтобы возвращались в Руян.
Гришка рассказал ему обо всех злоключениях. Заслышав про брошенного в бору Меченого, Зубрек посмурнел...
– А что за люди на нас напали? – спросил его Гришка. – И за-ради чего?
Зубрек ответил неохотно, глянул на пленного, выплюнул слова, точно шелуху:
– Могул рече: посла его Тимур сын Тарагаев от рода Барласова...[119]
От его слов Гришке не стало яснее, ради чего Тимур сжёг Кызыл-Каш и уж тем более зачем он напал на него с Гуруной... Но расспрашивать Зубрека было некстати, тот сел на вёсла.
Гришка огляделся, не сразу заметил забившуюся меж огромных тюков Галю. Подняв её с отсыревших досок, усадил на перекладину, снял с ремня фляжку с водой, ополоснул осунувшееся чумазое лицо... Убедившись, что могулы не причинили ей вреда, стянул с тюков рогожу и накинул на проглядывающие сквозь рубаху острые плечи...
Галя горестно всхлипнула, смахнула рукавом ползущие по щекам слёзы, заговорила:
– Могулы ворвались в Кызыл-Каш нежданно... Я как раз овец на выпас отгоняла, заслышала шум и обернулась. Издалека увидела, как они подожгли юрту стариков...
Чтобы унять дрожь в её голосе, Гришка присел бок о бок с Галей, крепко сжал её руку, промокнул краем своей рубахи припухший девичий нос.
– ...Но сначала двое извергов выволокли оттуда бабушку Байсияр, схватили дедушку Акрама... Я успела сбежать и укрыться в лесу. Переждав, долго плутала, а потом наткнулась на Змеева, у самой реки... Обрадовалась так... Поблагодарила заступницу Богородицу и бросилась к нему – думала, поможет... А угодила прямиком к Тимуровым лазутчикам. Поганец Змеев был у них за переводчика... – голос Гали снова дрогнул, по щекам покатились крупные слёзы. – Они убили бабушку Байсияр и приказали дедушке Акраму показать им дорогу на Руян. Дедушка делал вид, говорил, что не знает... могулы пригрозили ему моей смертью...
Галю затрясло, кончики её пальцев посинели. Гришка обхватил её ладони своими, горячо дохнул на закоченевшие пальцы... Чуть погодя спросил:
– Ты видела энтого самого Тимура, да?
Галя кивнула:
– Тимур с огромным отрядом разбил лагерь в сосновом бору, у реки, неподалёку от Кызыл-Каша. Мы остановились в нескольких верстах от их лагеря, когда ты освободил меня... Я видела его самого и его воинов, когда убегала. Гриша, их там было очень много!
Гришка вскочил:
– Так кто же он, энтот Тимур?
– А ты разве не помнишь? Это же тот самый Тамерлан – Железный Хромец, злейший враг Тохтамыша, который разорил Кызыл-Каш... Нам про него Иван Андреевич рассказывал...
– Как же? – Гришка замер на месте. – Помню... Он ещё за золотом охотился. Так что же выходит? Нас в энтот самый 1391 год занесло?
Галя пожала плечами:
– Должно быть, так...
Прикрыв полные слёз глаза, Галя принялась покачиваться взад-вперёд.
Гришку обдало холодным потом...
Неужто энто я сбил координаты той ночью? А Андреич со своим датумом тут ни при чём?
Скрипнув зубами, Гришка снова сел, чуть дальше, чем прежде. Галя придвинулась к нему, притулилась, точно к родному. Он прижал её к себе, убрал с бледного лица растрепавшиеся пряди, выдохнул в пропахшую горьким дымом макушку:
– Прости...
– За что? – Галя подняла глаза, плеснула ему в лицо мурáвчатой[120] зыбью. – Если бы не ты...
Гришка не дал ей сказать:
– Если бы не я, ты бы не оказалась в энтом проклятом месте... Чего мне стоило открыть правду Андреичу?.. И если бы не моя трусость, твой старик Байсияр сейчас был бы жив...
– Не кори себя, Гриша! Ты один не можешь быть в ответе за всё зло, что причиняют другие... Помнишь, что тебе Андреич говорил? Бери ровно столько, сколько сможешь унести!
– Ты не понимаешь! – Гришка вскипел и неловко оттолкнул Галю. – Я же знал, что Андреич погибнет в том подземелье... Точно знал – мне Серёжа сказал! И я мог спасти его от погибели. И тебя не должен был пускать в энтот проклятый лаз...
– Знал? – подавшись к Гришке, Галя с сомнением покачала головой.
– Да! И не сказал – ни ему, ни тебе, – Гришка горько усмехнулся, – да ещё залез ночью в комплюктор Андреича и сбил координаты. Серёже позавидовал. Думал к Тохтамышу заглянуть, золотишком разжиться, в сытном будущем барскую жизнь себе устроить. Хм, грешным делом полагал, что сам решаю, каким оно будет, это будущее. Моё, твоё, Андреича... А сам позволил дурацкой кружке разбиться!
– Кружке? – Галя отшатнулась и умолкла.
Гришка уцепился взглядом за её лицо. Ждал хоть слова... хотя бы вздоха... Но Галя отвела заполнившиеся чернотой глаза в сторону.
Будто канат с якорем обрезала, а он бултыхнулся на самое дно, всколыхнул муть, утонул в зыбкой безмолвной тине...
Ладья с треском врезалась в галечный берег. Гребцы причалили и выбрались на землю.
Увидев Руян, Гришка удивился, как всё здесь переменилось. Над рекой разливался набат. В крепости что-то чадило. Как только распахнулись ворота, одетые в доспехи воины спешно принялись разбирать ведущие к воде сходни...
Изнутри крепость была похожа на улей. По улицам сновали люди, орали дети. Бабы, сбиваясь с ног, ловили визжащих поросят и гогочущих гусей, загоняли скотину в стойла. К стенам стекались обряженные в чешуйчатые доспехи богатыри в тяжёлых шлемах и мокрых от пота подшлемниках, бряцали мечами, копьями, топорами и пáлицами. Под крепостными стенами горели костры, в чанах разогревали смолу, кипятили воду. Мужики поднимали на заборóло[121] камень и оружие.
К обращённым к Грустине северным воротам стекались гружённые скарбом телеги. Держась за края, в них тряс- лись беременные бабы, заходились рёвом младенцы, глядя в небо, ёрзали на кучах соломы немощные старики. Куры бились боками о прутяные клети и раздосадованно квохтали. Над островерхой крышей вежи скорбно кружил огромный чёрный коршун.
Туман заполонил Гришкину голову...
Что происходит? Почему все они бегут? Неужто из-за кучки могулов? Руян такой неприступный и к тому же полон воинов...
Гришка рассказал Зубреку всё, что узнал от Гали. Тот велел ему забирать Гуруну с Белославой и, пока могулы с осадой не нагрянули, отправляться в Грустину. Гришка наотрез отказался.
– Ну уж нет! Что ж я, баба, что ли, в Грустине отсиживаться, когда мужики насмерть дерутся? Погружу девиц в подводу, а сам на забороло!
Но Зубрек упёрся. Сказал, что не на кого ему больше положиться. Дороже дочери у него никого нет. А Гришка хоть и молодой, да лихой, за его спиной Гуруне спокойно будет. А в Руяне воины бывалые, не одну осаду видали, справятся. Да и Косыра нужно отыскать, кроме Гришки – некому. Уговорил-таки, пришлось Гришке согласиться.
Они с Галей бросились в дальний конец Руяна. У жилища Зубрека заметили запряжённого в телегу приземистого, диковинной мышасто-голубой масти коня. Огромным, напоминающим драконий коготь копытом конь нетерпеливо взрывал землю, доставал из-под неё сучковатые коренья, тянулся к ним мясистыми губами. Возле телеги хлопотал Щедровитый, укладывал с трудом нажитое добро в кузов. Натянутый поверх рубахи тяжёлый куяк[122] придавал здоровяку нерасторопности, не вязался с его мужицкой бородой и простодушным взором.
Белослава с узелком в руках сидела на крылечке и во все глаза смотрела на брата. Спущенным рукавом рубахи смахивала со лба капельки пота, а заодно и накатывающую рябью тревогу. Гуруна притулилась к её крепкому боку и, глядя в никуда, водила рукой по встопорщенному хребту Тамы.
Приметив Гришку с Галей, обе подхватились и сбежали с крыльца. Гуруна с заунывным воем кинулась Гришке на шею. Тама с радостным поскуливанием бросилась ему в ноги.
Белослава закинула узелок в телегу и, робко поглядывая на Галю, потащила в закýт[123] упирающуюся козу.
Щедровитый прошёлся ладонью по широкой холке коня, затянул гужи́[124], дождавшись очереди, подался к Гришке и, крепко пожав его руку, добродушно рассмеялся:
– Живый, шельма!
Гришка ответил крепким рукопожатием и представился:
– Григорий!
Щедровитый сверкнул зубами:
– Доброми́л!
– Я с девками поеду – Зубрек просил за Гуруной приглядеть...
Щедровитый согласно кивнул и, шуганув с плетня перепуганного Тамой шипящего кота, гаркнул девицам, чтобы грузились в телегу.
Загнав наконец ошалевшую козу, Белослава подластилась к брату, сняла с шеи оберег на кожаной тесьме и накинула его на шею Добромила. Оберег был схож с розеткой, вырезаемой на верхушке оконного карниза, и шестью лепестками напомнил Гришке защищающее от злых сил Перу- ново [125] колесо.
– Сохрани тя перуника! – обняла брата Белослава. Тот, коротко моргнув, поцеловал её в лоб и ушёл в избу, снаряжаться...
Гришка помог Гале взобраться в телегу. Гуруна и Тама запрыгнули следом. Белослава уселась спереди и взялась за вожжи. Гришка метнулся в землянку, прихватил свои пожитки и топор Зубрека, выскочил во двор. Отодвинув тяжеленную булаву, запрыгнул в кузов, бок о бок с обряженным в подбитый кольчужным полотном шишак[126] Добромилом, крикнул, чтобы трогали.
На развилке Добромил наказал Белославе править к восточной стене, а не к плотине у северных ворот...
– Тпру! – окрикнул он коня и соскочил с телеги у остролистного кряжистого дуба с трещиноватым стволом и крохотными желудями.
Чуть в стороне, слева от дуба, выстроился длинный обоз из заполненных людьми телег. При появлении Добромила телеги, точно заколдованные, медленно потянулись к невысокому, обнесённому частоколом валу.
Добромил нырнул за притулившийся к валу дуб. Гришка пригляделся и заметил среди ветвей матёрого полосатого кота, очень схожего с котом Белославы. Кот гонял с ветки на ветку озадаченную кедровку.
– Мышебóре! Еси чужеяде ерохвостен! [127]– рыкнул Добромил.
Кот сделал вид, что ничего не слышит, и продолжил охоту.
– Кыс-кыс-кыс, Мышеборе! – ласково позвала Белослава. Кот спрыгнул с дерева, взобрался в телегу и прильнул к коленям хозяйки.
Вдруг послышался лязг цепей, брёвна частокола поехали вверх, образовав по правую руку широкий проход. Добромил вынырнул из-за дуба, крикнул, что на плотине сейчас затор и так ловчее будет. Подвязав к поясу Белославы тяжёлую связку ключей и прихватив булаву, попросил ехать последними и строго-настрого наказал сестре запереть все ворота. Белослава повеяла вслед Добромилу расшитым полотенцем, попрощалась с ним и пристроила телегу в конец растянувшегося повдоль крепостной стены обоза...
Воспользовавшись заминкой, Гришка взобрался по покрытому травой валу к остроконечному тыну, глянул в прореху меж просмолённых кольев. Увидел, что эта часть острова выступает в сторону большой земли серповидным мысом. Оттого водный перешеек здесь хоть и глубокий, да не такой широкий, как у северных ворот. Потому и укреплён он с внешней стороны ещё одним круто срезанным валом и дополнительным нависающим прямо над водой частоколом. Ворот и мостков с той стороны стены Гришка не углядел. Да и ни одной живой души у восточного берега не было...
Тогда куды ж мы гораздимся?
Гришка осмотрел эту сторону частокола. Минуя поднятую бревенчатую задвижку, телеги ныряли в просторную дыру и исчезали из виду. Гришка сообразил, что беглецы уходят через подземный ход, глянул на объятый лиловыми закатными лучами Руян.
Весь остров как на ладони...
Небо прояснило. Кóлышень[128] бередил водную гладь. По опирающемуся на тяжёлые городни хребту плотины полз- ли крошечные, запряжённые лошадками телеги. К пологому склону торопливо причаливала вёсельная ладья. Нос ладьи венчала голова Змея-Горыныча. С опавшего алого паруса на Гришку человечьими глазами пялилась огромная царственноголовая птица. Двое загорелых рукастых гребцов скинули на берег сходни. Бодро ступая по гнущимся от тяжести доскам, на рыжеватую отмель выкатилось тридцать высоченных молодцев в горящей жаром чешуе и сияющих остроконечных шлемах. Завершил шествие седой длиннобородый богатырь.
Хоть и не молод, да больно здоров!
– Ратници суть и добры вои из Гауштина града![129]– выдохнула очутившаяся за Гришкиной спиной Гуруна. Рядом с ней молча глядела в соседнюю прореху Галя.
– Глянь, каков! Косая сажень в плечах! – восхитился Гришка седовласым богатырём.
– Там лес и дол видений полны; там о заре прихлынут волны на брег песчаный и пустой, и тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходят ясных, и с ними дядька их морской... – чуть слышно пробормотала Галя.
– Как есть Черномор! – подхватил Гришка, радуясь завязавшемуся разговору. – Бородища знатная!
Галя глянула на него искоса, полоснув прищуренными глазами, спросила:
– Ты что же, «Руслана и Людмилу» читал?
– Хм, читал! А ты думала, токмо в ваших гимназиях Пушкина изучают? Я, между прочим, с энтим Русланом на литературно-вокальном вечере в пользу бедных почётное первое место заимел. А председатель попечительского совета Яков Емельяныч Башкиров мне за то собственноручно контрамарку на посещение драматического театру с барского плеча отстегнул!
– Отстегнул, – Галя презрительно надула губы, – ну и выражения у тебя, Гришка! Хм, толку-то от изучения великих произведений и посещения театров, как я погляжу, никакого...
Гришка нахмурился.
Похоже, моя учёная барынька снова за своё принялась?
Гуруна бестолково похлопала раскосыми глазами, глянув на обиженное Гришкино лицо, больно пихнула Галю локтем в бок. Да ещё и ругнулась по-басурмански. Гришка рассмеялся:
– С этакой защитницей мне никакой враг не страшен!
Скомандовав девицам, чтоб спускались, он глянул на Белославу и сбежал с насыпи...
Заметив улыбку на Гришкином лице, Белослава покачала головой, а потом с горечью бросила, мол, так уж и быть – веселитесь, а как могулы к Грустине подойдут, тут уж и вам не до смеху будет...
Гришка осёкся и подсел к Белославе:
– Не убивайся ты так... Убережёт Бог Добромила. Он у нас вон какой! Богатырь, ей-Богу... И правда на его стороне, он же родную землю защищает...
Белослава утёрла заплаканное лицо рукавом, дождалась Гуруны и Гали, тронула вожжи...
Добравшись до потайных ворот, они нырнули в уходящий под землю округлый свод. Свод был просторный и крепкий, обложенный тёмным тёсаным камнем. Не только однолошадная телега пройдёт, но и роскошная тройка свободно проскачет, ни одной каменной плитки не заденет.
Освещалось подземелье прикреплёнными к стенам глиняными светильниками. Масло в этих дырявых кувшинах коптило и потрескивало. Но дышалось здесь на удивление легко – видно, кто-то проделал в своде хитрые отдушины.
Над входом в подземелье Гришка заметил затейливые устройства. В потолке были пробиты жерла, прикрытые решётками. Их дóверху заполнили булыжником. Чуть поодаль, по левую сторону входа, виднелось бревно с рычагами. Стоило его повернуть – и толстые цепи ослабнут, решётки опустятся, завалят лаз камнем...
Проехали несколько саженей и миновали ещё одни ворота. Белослава соскочила с телеги, замкнула створки, защёлкнула мудрёную кованую задвижку.
Вернувшись, принялась рассказывать Гришке о том, как жила она когда-то в Грустине, той, что на правом берегу Томы, и было у неё два кровных брата да один сводный, а ещё две сестрицы-подлеточки и матушка с батюшкой. Но отвернулся от них Род[130]. Матушку с батюшкой могулы загубили, а сестриц да братьев угнали холопьями. Лишь Добромил спасся от беды и её совсем малую уберёг. Стал ей и за отца, и за мать...
– Что ж энтим проклятым могулам неймётся? – выпалил Гришка злобно и, протянув Белославе платок, перенял у неё вожжи. – Аль не поделили с ними чего?
Пожав плечами, девка поведала, что могулы делиться не любят, всё сами возьмут – и добро, и голубых коней, и молодых девок, и мальцов – тех, что покрепче, и умельцев всяких. А всё, что не возьмут, – посекут да пожгут, прахом по ветру пустят.
Белослава опустила глаза, снова утёрла слёзы. Заметив это, Галя взялась расспрашивать её о том о сём... Девка быстро успокоилась и рассказала то ли быль, то ли небыль...
Будто бы когда-то в этих землях правил мудрый государь – Иван. И владел он богатствами несметными, а цар- ство Иваново было надёжно укрыто от чужих глаз холмами высокими да лесами непролазными. Но самым главным Ивановым сокровищем был Орлиный камень. Он делал царя не- видимым и наделял божественной мудростью. Благодаря камню Иван мог говорить с любым чужеземцем на его языке. Столицей Иванова царства тогда была славная Гостана, что на языке далёких предков означало «Грудь земли». На весь мир Гостана славилась своими мастерами. Каменщики могли белокаменные хоромы выстроить, ткачихи – диковинный узор на ткани вывести, ювелирных дел мастера – справить тончайшую серебряную лýнницу[131] иль узорчатый перстень с драгоценными каменьями. Только здесь ковали тонкие, как шёлк, булáтные[132] мечи. Ежели такой меч дугой согнуть – не обломится, дзынкнет да распрямится.
Но однажды слухи о несметных богатствах Иванова царства дошли до кровожадного Тэмуджина – правителя могулов, прозванного Чингис-хааном. Он заслал в Гостану своего подданного, прознал, как туда добраться, разграбил и сжёг город дотла, а вместе с ним и все Ивановы земли. Сказывают, лучшие гостанские воины тогда головы сложили, самых красивых девушек и искусных мастеров полонило могульское войско. На тысячи вёрст растянулись караваны с награбленным Чингис-хааном добром, но Орлиного камня он так и не сыскал. Выжившие в битве гостанцы на долгие годы ушли под землю и надёжно схоронили главное своё богатство.
Позже на левом берегу Томы поселился новый народ. Река тогда такой маленькой была, что до коленки доходила. Перешли её люди павшего в бою хана Таяна, потомка великого Эушты, и схоронились в этих землях от коварного Чингис-хаана.
Время шло... Река стала расширяться, размывать кам- ни. Выжженные холмы Гостаны покрывались зелёными лугами. Лиственницу, сосну и кедр теснили высаженные прежними насельниками берёзовые рощи.
Пришлый люд, прозванный яуштой, осел в здешних краях: ставил шатры, брал в жёны местных женщин, собирал коноплю да крапиву, выгонял на пастбища табуны голубых коней, сеял просо, вел торговлю. У чумылькýпов торговал пушнину, у тонгýсов [133]– оленей, у карá-катáев[134]– жемчуга да драгоценные каменья.
Как-то раз, в Вóлосов день[135], вышел белоглазый гостанский люд из-под земли, отправил своего кнеза к яуштинскому хану с богатыми дарами, пообещал за провоз товаров по землям здешних правителей платить ясáк[136] булатными мечами. И заключили они крепкий союз да взялись земли свои вместе от нежданных гостей защищать. С тех самых пор и пошёл в этих краях бойкий торг.
Со всего света стекались сюда торговцы. Снова расцвели соседние города: Серпонов, Коссин... Да и Гостана возродилась, только живущая по левую сторону реки яушта прозвала её по-своему – Гауштиной, а заезжие новгородские купцы нарекли Грустиной, потому как в дальних краях очень грустили по ласковой родной землице.
Теперь каждую весну, лишь минует квéтень[137], плывут с се- вера к здешним берегам обласки с мехами, а с востока по Великому шёлковому пути[138] тянутся караваны с ишаками и верблюдами. Отстроил белоглазый люд избы ладные да палаты белокаменные лучше прежних. А страна наша, Лукомория, нынче за морями-океанами богатым торгом славится.
– Что значит Лукомория? – переспросила неугомонная гимназистка. – Ведь здесь лишь излучина реки, а моря никакого и нет.
Белослава ответила, что на языке её народа «Лока мара» означает «Страна предков», а пришлый люд зовёт эту землю «Страной мёртвых».
– Почему? – не унималась Галя.
Белослава улыбнулась и ничего не ответила. Тогда в дело вмешалась Гуруна и объяснила. Мол, пришлые люди думают, что все лукоморцы зимой умирают, а весной заново рождаются...
– Так-таки и умирают? – усмехнулся Гришка, вспомнив рассказ Гуруны о жителях Гауштины.
Гуруна фыркнула, чтобы не перебивал, замкнула ему рот ладошкой и под чутким Галиным присмотром закончила свой сказ.
В самом же деле, до прилёта первых уток лукоморцы прячутся в своих подземных городах. Там, в глубине Тун-ыла, из дома матери Земли растёт и питается подземным огнём Дару – древо жизни. Ствол его невидим и неосязаем и для чумылькупа, и для любого другого человека, а вершина его упирается в созвездие Большого Лося. А вот для люда, что живёт в Гауштине, и ствол и корни этого дерева видимы, потому как есть у тамошней правительницы – птицедевы – дарующий мудрость Орлиный камень и семь раз по десять ключей, отпирающих волшебные подземные двери...
Растопырив пальцы, Гуруна долго считала ключи птицедевы, а Белослава хихикала сквозь слёзы, но поправлять девчонку и раскрывать тайну подземного древа не спешила...
Помолчав, добавила печально, что и в прежние годы могулы в Руян да Грустину наведывались – ясак требовали. Но до грабежей и поджогов дело не доходило. А как хан Тактамыш на Красной Бровке ставку свою утвердил – так незваных гостей и вовсе не стало...
– Кто ж захочет с самим золотоордынским ханом силушкой меряться! – поддакнула Галя.
– Токмо Тимур и есть ровний Тактамышев ворог... – вздохнула Белослава.
– А что за Красная Бровка? – переспросил Гришка.
– Красная Бровка тако и есть Кызыл-Каш...[139]
Глава 12
Страна мёртвых
Из подземелья путники выбрались затемно... И оказа- лись у невыского холма. На небо выкатился кривобокий кругляк луны. Гришка то и дело поглядывал на часы и никак не мог сообразить, сколько они пробыли в пути. Ему казалось, что не больше четверти часа. За это время он успел приметить несколько замкнутых узких ходов, уводящих влево и вправо. А Белослава – запереть тяжёлым ключом ещё одни ворота. На сей раз извитая защёлка находилась на оборотной стороне ворот. С другой стороны красовался огромный, как секира, нутряной замок. Бревенчатая выходная задвижка снаружи была искусно убрана дёрном...
На вершине холма Гришка приметил пологую площадку, разглядел в свете луны очертания какого-то заморского божества, с длинными серьгами и выставленной вперёд рукой... Белоснежное, плоское, как блин, лицо болвана и его длинная ладонь были обращены к востоку.
Неужто Шáкьямуни? [140]Я таких на ярманке, в китайских рядах, насмотрелся. Не иначе здесь святилище басурманское. И на что оно грустинцам? Разве что для заезжих купцов...
Белослава нащупала в траве выпуклый треугольный камень и коснулась его. Задвижка надёжно укрыла секретный вход. Случайному путнику ни за что не углядеть его, тем более в темноте.
Через четверть часа они подъехали к Грустине. Миновали чернеющие, засыпанные жухлой ботвой лоскуты свежеубранных репищ[141]. Гришка огляделся... Над впадающей в Томь речушкой висел одинокий месяц, за высокой крепостной стеной моргали редкие звёзды. Вдоль речушки распласталась безлюдная торговая площадь, за ней – откидной мост и высокие городские ворота.
Успела наступить глубокая ночь, и от торгового люда у ворот не осталось и следа. Всех будто ветром сдуло. Ни костров, ни кибиток. Да и лодок заметно поубавилось... Путники миновали ворота. Каждую телегу на въезде останавливали дружинники[142], осмотрев въезжающих, требовали предъявления пропуска – чеканной бляшки с изображением той самой человекоголовой птицы, что Гришка давеча видел на красном парусе. У Белославы тоже такая имелась. Стоило блеснуть ею в темноте – угрюмый крепыш сразу же впустил их в город.
Несмотря на поздний час, в Грустине было людно. По двойному освещённому кострами частоколу ползли длинные тени караульных. Под двускатной крышей заборола эхом разливались голоса перекрикивающихся воинов, звенели чьи-то шаги, бряцало оружие. Над воротами тревожно полоскался флаг с парящим соколом.
Со стороны Томи просмолённую защитную стену от вежи до вежи подпирали основательные срубы. Где-то они доверху были забиты камнем или землёй, где-то – устраивающимися на ночлег сбежавшими из крепости руянцами. Посерёдке виднелись справные белокаменные домики с ажурными крышами.
Не избы, нет... Самые настоящие белокаменные палаты! Токмо камень в них длинный да оченно плоский.
Белослава не остановилась возле городни, как другие беглецы. Уверенно свернув на мощённую камнем улочку, миновала лесопилку, поднялась на крутой взгорок и забрала левее. Обогнула высокий терем с затейливыми башенками и нарядными ставнями, взобралась на пологий холм, по уставленной крепкими избами улочке выехала к объятому белым сиянием озеру и встала в сторонке, возле бывалого, но всё ещё ладного сруба на два окна.
В резном оконце мелькнул свет, где-то хлопнула дверь, лязгнул запор, ворота со скрипом распахнулись. Внутри узкого, крытого прохудившимися досками двора показалась мужская фигура. Гришка глянул в освещённое лучиной лицо и с радостью признал в нём Косыра.
Умывшись с дороги, путники отужинали прихваченной Белославой пареной репой, и Гришка забрался на полати[143] под самый потолок. Тяготы нынешнего дня раскатали его по ложу похлеще ребристого рубеля[144].
Расспрашивать Косыра, как он здесь очутился, Гришка не стал – сил не было. Нянькаться с зевающими девками тоже не хотелось.
Со своей заботой справиться бы...
Сунув под голову мешок с вещами, Гришка вытянул гудевшие ноги. Глянул на томящиеся в красном углу закопчённые печным огнём фигурки. Пламя лучины играло отсветами на резных ликах, оттого маленькие идолы казались живыми. И вдруг припомнились ему дедовы сказы о древних языческих богах и матушкины – о православных святых. Принялся Гришка разбирать, кто здесь кто...
Перун в широком плаще воина сердито тряс густой бородой и покачивал увесистым топором, суровым нравом напоминал пророка Илию – повелителя небесного огня, прозванного в народе Громовержцем. В обряженном в медвежью шкуру рогатом пастухе Вéлесе Гришка уловил черты Святого Власия – отпирающего после долгой зимы молоко у коров. В статной Мáкоши-пряхе признал оберегающую семейный очаг Параскеву Пятницу. В курчавом вознёсшем копье Дáждьбоге[145] углядел правителя христолюбивых воинов – великомученика Георгия Победоносца...
На взлохмаченном ветром старике Стри́боге[146] Гришка споткнулся. Припомнил, как они с дедом в день Мирона-ветрогона собирали в лесу ежевику, а дед ему, совсем малому, загадал простенькую загадку про ветер: «Без рук, без ног, а двери отворяет». А Гришка сдуру ответил, что капитал в десять тысяч целковых, и получил за то дедов подзатыльник...
Смахнув слезу, Гришка отвернулся к стене и закрыл глаза. На душе у него было маетно, тело бил мелкий озноб, в голове проносились образы убитых могулов, растерянное лицо связанного Максимыча.
Меченый... И как энтот ирод вообще здесь очутился? Ведь его не было в подземелье, когда всё случилось... Значитца, он знал поболе нашего? И не хуже Андреича умел отыскать портал... Выходит, зря я его в лесу кинул? Может, надобно было связанным в Руян доставить да попытать хорошенько? Глядишь, вместе с Галей домой воротились бы... А теперича что?
Перед Гришкой проплыло хмурое лицо Зубрека, потревожило что-то на самом донце измаянной души.
Отчего ж Зубрека так огорчили мои слова на ладье?
И вдруг в голове у Гришки прояснило...
Чего ж яснее-то? Как токмо Меченого найдут могулы, энтот змей подколодный сразу же приведёт их к указанной стариком переправе.
От этой догадки Гришку бросило в частую дрожь.
И как же я раньше не додумался? Всё ж как на блюдце было... Что же энто получается? Из-за меня снова люди погибнут?
Гришка прокусил губу...
Уж лучше бы я энтого Меченого той заколдованной стрелой прикончил, пусть даже ценой собственной жизни! И кто ж я после энтого? Трус распоследний! А ещё туда же – возомнил себя благодетелем... Теперича могулы не токмо Галю, но Руян и Грустину изничтожат...
У Гришки заломило шею. Он вынул из мешка басурманского идола, сунул его под мышку. Снова приладил мешок под голову.
Перед ним встала картина с разбитой кружкой.
Точно из омута вынырнула! Закрутилась перед глазами... Медленно, прямо как глухонемая фильма в синематографе!
Вот Гришка задевает кружку... дверь открывается... Галя с Андреичем возятся с черепками... Меченый у компьютера – прикрывает собой стол, усердно стирает пролитый чай, а потом споро стучит по чёрным квадратикам – квак-квак... Всего несколько щелчков – и готово!
Гришка явственно услышал это «квак-квак», как тогда в лаборатории... Но в ту минуту он не придал этому никакого значения, только заметил бесстыжий озирающийся взгляд Змеева и не спохватился. А теперь все схлопнулось – и сбитый датум, и подпиленные подпорки влаза.
Так вот кто устроил нам западню! Это был не я! Ведь Андреич координаты заранее определил, ещё до того, как я в комплюктор полез... Меченый. Всё – он!
Но зачем? Какая энтому змею выгода от нашей гибели? Положим, Андреича он из зависти хотел загубить? А сюда-то ему зачем соваться? Галю ловить и в меня стрелять? Мы-то ему чем насолили? Тем боле что выбраться отсюдова нам не под силу.
Сколько Гришка себя об этом ни спрашивал, ответов так и не дождался.
Квак-квак! – щёлкнуло что-то в его одурманенной голове, и он разом провалился в беспросветную мглу...
Вынырнул из забытья на рассвете. Девки мирно посапывали. Гришка свесился с полатей, пригляделся. За потемневшей от времени занавеской, в бабьем куте, приметил четыре пятки – две бело-розовые и две смуглые, точно здешняя земля. Галя с Гуруной. На прилавке в левом хозяйском углу – Белослава, подтянула повыше обтянутые рубахой колени, уткнулась носом в стену. Косыра в избе не было...
Гришка тихо спустился на пол, заглянул в мутное оконце. Не увидел ничего, кроме спокойной глади озера. Глянул во второе, углядел сидящего на траве шамана. Прикрыв глаза и сложив ноги крестом, Косыр покачивался из стороны в сторону, то и дело пыхал длинной трубкой. Подле него неподвижно лежала Тама, счастливо моргала слезливыми глазами.
Стараясь не скрипеть расшатанными половицами, Гришка подобрался к Белославе. Осторожно отвязал от ослабленного пояска съехавшую на пол связку ключей. Глотнув водицы из рукомойника, вынул из-под лавки Зубреков топор и припрятанное Белославой туло с боевыми стрелами, снарядился в путь...
Где-то проорал первый петух, нельзя было медлить...
Того и гляди Грустина проснётся!
Прикрыв за собой дверь, Гришка нырнул в сени, а потом – на двор, по усыпанной росой траве через взгорок рванул к воротам. У смотровой башни вздрогнул от резкого звука. Кто-то ударил в набат... Взобравшись на вежу по приставной лестнице, заглянул в растерянное лицо смотрового, а потом вгляделся в залитый туманным киселём горизонт...
– Руян горит! – выдохнул смотрящий и принялся бить в колокол с удвоенной силой.
Со стороны Руяна Гришка увидел ползущие в прозрачно-розовое небо узкие столбы дыма.
– Не поспел! – просипел он и опрометью кинулся вниз.
Онемевший от горя и оглохший от набата, Гришка добежал до ворот, протиснулся меж закрывающихся створок, не отзываясь на окрики попадающихся навстречу дружинников, рванул к поросшему березняком холму, отыскал и спешно повернул тот самый треугольный камень... Дождался, когда распахнётся задвижка, и вдруг почувствовал за спиной чьё-то дыхание... Взявшись за обух бердыша, обернулся...
– Косыр! – хрипло выдохнул Гришка и улыбнулся подластившейся к нему Таме.
Шаман тихо заглянул в Гришкины глаза, качнув головой, оправил торчащее из-за спины излучье, досадливо поджал нижнюю губу.
– Там Зубрек... и Добромил... я должен... – прошептал Гришка виновато.
– Идэ со моной! – прогыркал Косыр и, присвистнув Таму, вошёл в подземелье...
На сей раз подземный ход миновали ещё быстрее. Светильников не зажигали. Гришка вынул из заплечного мешка фонарь, чтобы осветить дорогу.
С отпиранием ворот забот не было, тяжёлый ключ легко провернулся в замочной скважине, а уж с задвижкой и то- го проще было... Но у обустроенного зарешёченными жерлами входа Гришка задумался. Добромил отпирал задвижку с внешней стороны, а как она открывалась изнутри, он не видел.
Косыру с Гришкой пришлось ощупать пол и стены, но потайного механизма они так и не сыскали. Гришка бродил туда-сюда, рвал волосы на голове, а Косыр вдруг обнял Таму и что-то шепнул ей на ухо.
Спустя несколько минут собака вывела их через узкий боковой ход к низенькой двери. Один из ключей чудом подошёл к замку. Они выбрались из подземелья и очутились в овинной яме.
Слава Богу, попали в крепость...
Понял это Гришка, как только услышал доносившиеся издалека ржанье лошадей, истошные людские крики, лязг металла, треск дерева и яростный собачий лай. Оглядевшись, они затворили за собой дверь, заложили её дровами. Чтобы Тама не привлекла внимание заунывным воем, заперли её в овине и подались наружу. Миновав площадь с идолом, сквозь пустынные улицы рванули к южным воротам – именно оттуда доносился шум.
Бесцветное утреннее небо равнодушно впитывало расползающиеся по крепости мышастые клубы дыма, глухо грохотало из-за кромки леса, изо всех сил старалось заглушить шум битвы. К проездной башне стремительно подбиралась чёрная ураганная мгла, а перед ней вовсю шёл бой.
Утыканный горящими стрелами частокол облизывало занимающееся пламя, изуродованные стенобитными орудиями ворота напоминали огромную раззявленную пасть, из которой бесконечным потоком валила ощерившаяся кривыми саблями и узкоголовыми топорами, вспученная окровавленными щитами могульская нечисть, конная и пешая...
Посреди этого потока мелькнуло бледное лицо Добромила, оно на мгновение выглянуло из-под залитого кровью щита и вмиг исчезло. Лишь булатный меч богатыря взлетал и опускался...
Всё вокруг онемело. Точно с этой минуты не стало звуков. Гришка застыл истуканом и не мог двинуться с места. Голос в его голове бестолково вопрошал:
Как же энто возможно? Может, всё энто – сон? А ежели нет, то как Бог попускает такое? Как энти душегубы добрались до Руяна? Почему не утопли в реке? Ведь мост у южных ворот ещё вчера разобрали...
Из-под заборола на могулов сыпались стрелы, с башни лилась кипящая смола, у въезда их встречали длинные копья. Нечисть выла и рычала, но с неумолимой силой прорывалась всё дальше, вглубь крепости... Сминала всё на своём пути: и городящих завалы мужиков, и одетых в тяжёлые доспехи вооружённых всадников, и вставших на дыбы лошадей. Ратники в золочёных шлемах снопами валились наземь, ломая брошенные щиты, отступали в узкие проулки. Пешие и конные налево и направо рубили острыми мечами, размахивали остроклювыми палицами и шестопёрыми булавами, вскидывали заранее заточенные топоры.
Гришка больше не мог на это смотреть и поднял глаза к небу. В башенном просвете заметил разукрашенное чёрными и красными полосами лицо Зубрека. Оскалив белые зубы, тот с остервенением метал тяжёлые камни в карабкающихся на стену могулов. Огнедышащий орлиноголовый змей на его могучем торсе ходил ходуном, извивался точно живой, изо всех сил старался помочь своему хозяину...
Косыр толчком вывел Гришку из оцепенения. Кивнув на павших от могульских стрел воинов, велел поднять лежащее на земле оружие, сам срезал с их поясов полные стрел тулы. Гришка поглядел в застывшие глаза убитого ратника и удивился навалившейся на него душевной глухоте.
Нутро точно ватой обложили – ни страха, ни боли... Лишь свободные от суеты движения: увернуться от просвистевшей над ухом стрелы, не глядя под ноги, перешагнуть покрытое железной чешуёй неподвижное тело – одно, и ещё одно, и ещё, стремительно взлететь по лестнице на самую верхушку вежи, прикрыть собой ослепшего от ярости Зубрека. Ощущая хребтом железную спину Косыра, выпускать стрелы, одну за другой, в надежде остановить это безумие...
Но стрелы быстро закончились, и пришлось взяться за камни... Вдруг раздался сумасшедший треск, и с неба посыпались глиняные шары. Черепки со скрежетом разлетались в стороны, расплескивая повсюду горящую жижу. Перед глазами полыхнуло, языкастое пламя облизнуло бревенчатую опору, обдало жаром лицо, опалив Гришкин чуб, игриво перекинулось на крышу.
Перекрестившись, Гришка взмолил Бога о помощи – своего родного, а заодно и всех басурманских богов сразу! Просил их забрать его никчёмную душу, а взамен сохранить жизнь всем этим людям – Косыру, Зубреку, Добромилу, каждому жителю Руяна, обречённому им на верную гибель...
В тот же миг хляби небесные разверзлись. По крепости лупанул обозлённый бессмысленным смертоубийством ливень. Вода с грозным шипением принялась заливать бушующее повсюду пламя. Взметнувшийся на крышу огонь бесславно истаял.
Ратники точно не замечали грозы, жадно глотали струи, стекающие по потемневшим от крови и пота лицам, рубились до последнего вздоха. А нечисть всё наплывала и наплывала, заполняла Руян багровыми реками, сливалась с кружащей над крепостью чернотой, поглощала выкатившийся с восточной стороны ослепший от ужаса глаз солнца...
Посреди этой сумятицы Гришка не сразу увидел ворвавшегося в крепость тонконогого вороного коня. Он с гордостью нёс на себе крупноголового плечистого всадника. У того не было длинной косы или лысины, как у других могулов. Слипшиеся от дождя рыжеватые волосы выбивались из-под заострённого кверху шлема, такого же цвета усы свисали к подбородку, сливались с посеребрённой проседью клиновидной бородой. На прикрытом парчовым подшлемником высоком лбу незнакомца не было ни единой складки. Белая кожа на щеках пылала румянцем. Налитое уверенностью тело плавно вздымалось в седле, источало полнейшее спокойствие.
Рыжебородый не замечал пролетающих мимо стрел, полной грудью вдыхал поднимающийся дождевым паром сладковатый запах крови. Четверо могучих усачей прикрывали его затянутыми в тугие доспехи телами. Рубили налево и направо, смахивая дождевые струи с перчаток, натягивали луки до самых ключиц, выпускали меткие стрелы. Да и сам рыжебородый не плошал – неказисто придерживал кибить правой рукой, левой ловко вынимал стрелы из прикреплённого к седлу золочёного колчана, легко дотягивал тугую тетиву до самого уха...
И вдруг Гришку осенило:
Энто же тот самый Тимур! Вот почему могулы, не жалея живота своего, обступают его плотной стеной. Эх, мне бы одну-единственную стрелу...
Гришка сбежал вниз по ступеням, выдернул древко из бездыханного тела, оглядев всё ещё острый наконечник, на бегу зарядил лук.
Пока он возился, рыжебородый оторвался от толпы и двинул конный отряд к северным воротам. Несколько дюжин всадников направились к пустому проулку. Среди них то и дело мелькала осанистая фигура Тимура – становилась всё меньше и меньше.
Гришка вскинул лук, как следует прицелился, выпустил стрелу.
Не поспел!
В последний миг Тимура укрыла чья-то спина. Стрела пронзила случайного всадника... Прежде чем упасть с коня, тот обернулся, и Гришка узнал тот самый островерхий малахай...
В этот миг Косыр метнулся к Гришке и заслонил широкой спиной весь обзор. Гришка хотел отодвинуть его в сторону, но тело шамана рванулось назад и вмиг отяжелело, повалило Гришку на деревянные перекрытия...
Зубрек бросился к ним, обхватив Косыра, помог Гришке выбраться, осторожно уложил шамана на спину, разодрал ножом замшевую накидку – оголил могучий торс. Глаза Косыра были закрыты. Он хрипел и часто дышал. Из левой части его грудины торчало древко с алым оперением.
– Не-е-ет, – протяжно заорал Гришка, – токмо не ты! Косыр, слышишь? Токмо не ты!
Стерев ладонью с изрезанного морщинами лица шамана свои слёзы и дождевые капли, Гришка упал на колени и принялся гортанно выть.
Косыр приоткрыл глаза...
Гришка сглотнул ком, разрывавший пересохшее от горя горло, взял его за руку:
– Не смей! Слышишь? Не умирай. Я себе никогда не прощу... Слышишь? Не прощу...
Шаман улыбнулся, потрепав его по щеке шершавой ладонью, прошептал ласково:
– Яриска, ийя... [147]– И впал в забытьё.
Зубрек опустился на колени рядом с Гришкой и завёл заунывную, будто бы поминальную песню.
– Ты чего? – заорал на него Гришка. – Не смей его хоронить! Не видишь, что ли? Он всё ещё жив! Ни к чему энти ваши басурманские сопли! Подсоби-ка лучше...
Гришка приподнял Косыра, осторожно стянул окровавленную накидку, оглядел его спину. Приметил торчащий меж его рёбер затупившийся наконечник, на миг отвлёкся и глянул на выглядывающий из-под собственной рубахи, подаренный матушкой образок. Медную пластинку прилично искорёжило стрелой, а он едва почувствовал удар.
Повезло... уберегла меня матушка... и Косыр, конечно...
– Стрела насквозь прошла! Значитца, достанем... – сказал Гришка Зубреку и попросил подержать шамана. Тот было шарахнулся в сторону, но, заметив Гришкин взгляд, послушался.
Гришка стянул с себя рубаху, устроился удобнее, обломил у стрелы оперение, надрезав рану на спине, протолкнул обломленное древко поглубже, медленно вытянул стрелу за наконечник, как можно туже перетянул израненное тело рубахой. Она мигом окрасилась в ярко-алый цвет. Взгромоздив Косыра себе на плечи, Гришка бросился вниз...
Обгоревшие брёвна чадили, повсюду слышались стоны раненых воинов. Дождь перестал, вместе с ним сошла на нет здешняя битва, огромная туча сместилась к северным воротам, оттуда сейчас доносились звуки жестокой схватки. Но Гришке было не до неё – все его мысли занимал Косыр.
Гришка бубнил себе под нос одно и то же:
– Я должен его спасти... должен...
Скрипя зубами, он продирался сквозь завалы, двигался слишком медленно – старался никого не задеть. Зубрек не отставал, следовал за Гришкой тенью.
Приметив среди лежащих ратников израненного, с перебитой ногой, но всё же живого Добромила, Зубрек окликнул Гришку и указал на перевёрнутую волокýшу[148].
Они подняли находку, уложили на неё Косыра и Добромила, взвалили оглобли на плечи и полубегом двинулись к заветному дубу.
В одном из проулков им крупно повезло – выбравшаяся из овина Тама с бешеным лаем выбежала Гришке навстречу, а заодно пригнала перепуганную до смерти осёдланную кобылу.
Запрячь её не составило труда. С лошадью дело пошло споро – они вмиг добрались до скрытой в частоколе задвижки. Добромил указал на спрятанное за дубом воротило, открывающее ход. Попросил завалить влаз камнями – нельзя, чтобы его нашли могулы...
Гришка уже хотел было закрыть задвижку изнутри, но Зубрек отступил назад, сказал, что не может бросить товарищей и должен продолжить битву. Гришка со слезами спросил его:
– А как же Гуруна? Ведь у неё, окромя тебя, никого нет?
Зубрек не ответил, вскинув на плечо топор, зашагал к северным воротам... Закрыв створку, Гришка завалил ход булыжником и пустился в путь.
До Грустины добрались скоро. Добромил был не в себе и очень страдал от тряски, бредил и глухо стонал. Косыр почти не дышал. Казалось, что душа покинула его тело, лишь отяжелевшие веки изредка подрагивали.
Когда они выбрались из-под земли, Гришка заметил в небе огромную птицу. Присмотревшись, увидел под гигантскими крыльями человека.
Дельтаплан! Самый настоящий, огненно-жёлтый, токмо крылья диковинные – как у сказочного Змея-Горыныча. И кто ж тут до такого додумался? Неужто могулы? Договор у них с нечистым, не иначе...
Дельтаплан сделал несколько кругов, пронзив густое серое небо, направился к Грустине. Гришка поспешил... Долго тарабанил в запертые ворота, орал свесившемуся со смотровой башни здоровяку, что привёз раненых из Руяна. Насилу дождался, пока караульные отопрут калитку.
Обрадоваться не успел – дружинники скрутили его в бараний рог и поволокли в крепость. Волокушу с ранеными приподняли, торопливо, но бережно внесли следом.
Гришка бился и кричал, уверял, что он свой! Без конца повторял, что Руян в огне и могулы сейчас прорываются к северной дамбе, а от неё до Грустины рукой подать, молил помочь Косыру и Добромилу...
Заслышав шум, Добромил пришёл в себя, вытянул из-за пазухи чеканную бляшку-пропуск. Крепкие руки тут же подхватили раненых, погрузили на запряжённую толстоногим конём, устланную соломой телегу.
Гришка просил мужиков освободить его. Но широкоплечий толстяк связал ему руки и, точно худой куль, забросил в телегу, велел ехать, куда провожатый укажет.
Гришка глянул на восковое лицо Косыра. Решив, что всё кончено, упал ему на грудь, заорал что было мочи. Но добился лишь того, что караульные, обозвав бесноватым, законопатили ему рот вонючей ветошью и кликнули какого-то белолицего молодчика с переливчатой соломенной бородкой и хлипкими по возрасту усами. Тот склонился над Добромилом, они о чём-то пошептались.
Смягчившись, молодчик заговорил с Гришкой:
– Грише, не супративься. Иди нами. Вси мирны людие сходяше обниз. Несть здеся твоы девкы. Тако ми, оны схорониша в земныя тверди[149].
Гришка смиренно моргнул и, осоловев, принялся соображать, каких «его» девок тот имел в виду и что значит «схорониша в земной тверди». Молодчик вытянул из Гришкиного рта кляп, развязал руки.
– Да кто ты таков будешь? – гаркнул Гришка. – И почему я должен тебе верить?
– Не дерзи кнезу-то! – сердито помотал головой опрятный сухонький старичок, которого определили Гришке в провожатые.
Гришка глянул на молодчика внимательней: пурпурный плащ с золотой подбивкой, позолоченный шлем, сафьяновые с вздёрнутым носом сапоги...[150]
Неужто и в самом деле князь?
Малость охолонувшись, Гришка поклонился. Приметив на лице молодчика хитрую усмешку, на всякий случай пробормотал:
– Прости, княже, не признал!
Молодчик отечески похлопал Гришку по спине:
– Поспеши, Грише, колиждый часец дорог![151]
Гришка глянул на часы. Стрелки указывали полдень, но длинная секундная почему-то не двигалась. Замерла, уткнувшись в цифру девять. Гришка положил голову Косыра себе на колени. Заметив, что веки шамана снова дрогнули, прослезился и сказал старику, чтобы трогал.
Князь и несколько его воинов взобрались на коней и, обогнав Гришкину повозку, скрылись за первым же поворотом.
Глава 13
Пуп земли
Телега долго петляла по пустынному, точно вымершему городу. Миновав огороженную булыжником низинку с огромным каменным столбом в три этажа, резко повернули в гору. Но Гришка всё же успел разглядеть на идоле рисунок.
На первом, самом широком камне, у земли, вырезали долгоусого, коленопреклонённого Велеса. Воздев мощные руки к небу, он держал на себе второй, усыпанный мелкими человечками валун. Третий, самый высокий и узкий камень венчал пирамиду и был покрыт облаком, точно шапкой. На каждой из четырёх сторон было выбито по языческому Богу.
Перун, Сварог, Даждьбог и Стрибог... Вона как! А Велес-то, хоть и змий подземный, а у энтих в особом почёте. Землю и небо на себе держит!
У высоких белокаменных палат, перед усыпанным желудями приземистым дубом, старик резко осадил коня. Распахнулись огромные, обитые позолоченной ковкой ворота. Посреди украшенного цветником широкого двора в большой серебряной чаше плескался фонтан. За ним, на мощённой тёсаным камнем площадке, лежали насаженные на металлическую перекладину перепончатые крылья.
Дельтаплан! Тот самый – огненно-жёлтый с крылами, перехваченными металлическими перепонками и винтом в хвостовой части.
Где-то хлопнула дверь, с парадного крыльца сошла женщина, статная, рослая, в плечах широкая.
Не всякий муж с такою сравнится... Лицом румяна, а глаза – что колотый лёд. Но не холодом от них веет, а печалью.
Гришка разглядел платье из золотой парчи, прихваченное широким серебряным поясом.
Больно коротко, чуть до колен, как у здешних воинов. Смотри-ка, а из-под полы портки красные да шёлковые выглядывают, ладно обтягивают икры, сливаются с расшитыми золотой нитью сафьяновыми сапожками!
Поверх платья женщина накинула плащ...
Навроде птичьего одеяния, длинный огненный хвост переброшен через локоток, а узорчатые рукава-крылья до самой земли спадают. А косы-то, косы – до самых пят, точно кручёные канаты! И плат шёлковый, вона как на ветру колышется. А поверх платка-то – трёхглавый золотой венец переливается драгоценными каменьями. Как есть птицедева, токмо крылья не настоящие. Да и не дева вовсе – в матери мне годится! И с матушкой моей родной чем-то схожа. Не пойму чем – то ли взором печальным, то ли глубокой складкой, залёгшей меж надломленных веточками бровей.
Проводник соскочил с телеги, поклонился до самой земли, а потом по-отечески обнял подавшуюся к нему женщину:
– Матушка, Груздинушка, вернулась! А я места себе не нахожу... В небе-то черным-черно, ветер деревья к земле гнёт...
А ведь на моём языке старичок бойко изъясняется... И седой совсем, неужто царь Иван? Так-то ему лет восемьдесят с виду, а не двести...
Женщина кивком заставила старичка замолчать, бряцая подвешенными к поясу тяжёлыми ключами, подошла к Гришке, обласкав грустными глазами, обернулась к притихшему старичку:
– Кого ж ты ко мне привёз, Еремеюшка?
Старик снова отвесил поклон:
– Раненых из Руиндижа и того непутёвого, который у Белославы ключи стащил. Кнез велел к тебе свезти...
Не-е-е, не царь! Иначе зачем ему поклоны бить?
Гришка уж собрался виниться перед Груздиной, но лицо женщины заволокло печалью, а не злобой, она вдруг спросила невпопад:
– Скажи, Гриша, ты Зубрека в Руяне видел?
– Зу... Зу... Зубрека? – запнулся Гришка и задохнулся от неожиданности, потому как не только вопрос показал- ся ему странным, но и то, что и старик, и женщина говорили с ним не так, как другие.
– Али разминулись?..
– Как же... – Гришка опустил глаза в землю, – видел! Он меня до подземного хода проводил и вернулся к северным воротам... Там наши с могулами бились.
Глаза женщины блеснули:
– Жив, значит... А что ключи у Белославы взял, так в том вины твоей нет. Взрослый мужчина от врага не прячется, друзей в бою не бросает.
Стыд ожёг Гришкину душу. Стало ему не по себе. Он посмотрел на жухлого, как опавший лист, Косыра.
– Шаман мне дороже родного отца... Я не мог оставить его, не мог пойти с Зубреком...
– Гриша, не кори себя, это не твоя битва. – Груздина коснулась губами Гришкиного лба.
Точно тяжёлый груз с души сняла. Одним поцелуем, будто святым причастием, отпустила все мои грехи...
Гришка упал на колени, поцеловал её прохладную ладонь:
– Матушка, помоги раненым, залечи их раны...
Груздина подняла Гришку с земли:
– Сделаю всё, что нужно, а там как боги рассудят... Еремеюшка, напои несчастных живой водицею, раны омой да вот этим песочком присыпь. – Груздина сняла с пояса мешочек, вложила в руку старичку.
Тот послушно кивнул, робко добавил:
– Матушка, поторопиться бы нам...
Груздина снова обернулась к Гришке:
– Гриша, ты ведь запер вход, когда уходил?
Тот кивнул:
– И камнем его завалил!
Груздина облегчённо вздохнула, но взор её снова погас.
– Значит, успеется. Ты, Еремеюшка, не переживай, руянцы всё ещё северные ворота не сдали...
– Матушка, так энто я тебя на дельтаплане давеча видел? – не сдержал любопытства Гришка.
Согласно кивнув, Груздина зачерпнула из фонтана воды и протянула ему крынку:
– Выпей-ка, баламут.
– А она и вправду живая? – полюбопытствовал Гришка.
Матушка первый раз за весь разговор улыбнулась:
– А это уж от веры твоей зависит. Если сердце твоё в живительную силу поверит, то и водица такою станет. Потому как любая вода, пусть даже болотная, живой силой обладает. Конечно, если её светлым помыслом от гнили очистить...
Гришка отхлебнул воды из крынки.
Сладкая, прохладная, язык задиристо пощипывает! – не смог остановиться, осушил до самого донца.
И впрямь живая! – зачерпнул ещё, омочил губы шамана.
Пока Еремей возился с Добромилом, Гришка с Груздиной стянули с Косыра повязку, омыли кровоточащие раны, посыпали сероватым, похожим на пепел порошком. Кровь сразу же свернулась, запечатала раны, словно почтовый сургуч. Гришка перекрестил беспамятного шамана, перетянул его тело принесённым Груздиной чистым полотнищем. Умылся в фонтане, окатил голову водой, нырнул в поданную матушкой новую рубаху – и будто бы заново на свет родился... Залюбовался, как вода в чаше светится...
– Пора! – тихо сказала матушка Еремею.
Тот кликнул прислугу. Сбежавшие по ступенькам мужички помогли внести Косыра и Добромила в дом.
Рассматривать золочёные палаты Гришке было некогда. Груздина, а вслед за ней и вся небогатая свита проследовали в большую залу с высоким округлым сводом и огромным гобеленом. На гобелене кто-то изобразил Царевну-Лебедь и высокий дуб на крутом морском берегу.
Груздина откинула расшитый шёлковыми нитями полог, отыскала нужный кирпичик. Надавив на него, сдвинула тяжёлую стену в сторону, отворила свод с убегающей вниз каменной лестницей.
Дождавшись, пока все спустятся на выложенную камнем площадку, она заперла дверь изнутри, спустилась сама и, уведя свиту влево, велела Еремею завалить вход. Гришка обернулся, приметил, как старичок нащупал скрытый в полумраке рычаг. Раздался жуткий грохот. Лестница вмиг исчезла из виду, на её месте осталась лишь груда неподъёмных камней.
Стоило пройти немного вперёд, подземный свод стал выше, засиял сотнями светильников. Они очутились на просторной площади. От неё во все стороны расходились широкие коридоры. Над ними, словно ложи в театре, виднелись балкончики с аккуратными дверцами.
Сколько же их было? Сразу не сосчитать... Получается, из кажного дома в землю влаз идёт?
По коридорам сновали люди, ездили телеги, бегала домашняя птица. В точности как на любой городской площади, только вместо неба над площадью нависал тёмный каменный свод, посреди которого красовалось изображение птицедевы.
Груздина забрала левее. Заметив матушку, народ на площади замер, кто упал на колени, кто поклонился до самой земли. Груздина приветливо кивнула, нырнула в первый попавшийся ход, дойдя до высоких кованых ворот, подобрала нужный ключ, вставила его в отверстие. Замок отомкнулся, створка весело скрипнула, Гришка с Груздиной оказались посреди добротного двора с обычной домашней утварью и заполненным доверху сенником.
– Входи в дом, располагайся, – велела Груздина, – тут есть всё что нужно. Поешь, отдохни... Добромила с шаманом с тобой оставлю, Еремеюшка подсобит. Лекаря тотчас пришлю, пусть их осмотрит.
Оказавшись в подземелье, Гришка подумал о неугомонной свербигузке.
Как её теперича найти? А заодно и Гуруну с Белославой? – При мысли о Гуруне в груди защемило. – Как ей об отце скажешь?
– О Гуруне, Белославе и свербигузке своей не беспокойся, – откликнулась на Гришкины мысли Груздина. – Они до вечера у меня погостят, нечего им на страсти эти глядеть.
Откуда ж матушка про свербигузку прознала? Я ж токмо про себя Галю так величал... – У Гришки даже мурашки по хребту побежали. – Неужто матушка мысли чужие разбирать умеет?
Гришка пытливо заглянул в её прозрачные глаза. Не нашёл в них ни грусти, ни печали. Зато почуял неведомую ему омутную силу. Затянула она Гришку в свой водоворот, закружила так, что стены по кругу завертелись, а потом подкосила, словно дозревший до серпа колосок...
Очнулся Гришка оттого, что кто-то самым бесцеремонным образом оттянул ледяными пальцами его нижнее веко.
– Упадок сил, – услышал Гришка чей-то скрипучий голос, – и боле ничего, разве что нервное истощение...
Гришка разлепил глаза. Из тумана выплыли любопытные круглые глазки, востроносое лицо, зашевелился выглядывающий из-под причёсанных усов маленький рот.
– Кажется, пришёл в себя! – проскрипел всё тот же голос, и кто-то сунул ладонь под Гришкин затылок. – Ничего страшного, это всего лишь шишка.
Гришка наконец сообразил, что умудрился грохнуться в обморок и его осматривает лекарь.
Еремеюшка захлопал руками, словно крыльями:
– Ох и напужал ты меня, Гришка! Лежи, не вставай. Куды опять лыжи навострил?
Гришка присел и огляделся. По соседству с ним, на крытых перинами лавках, лежали Добромил и Косыр.
Лекарь переместился к Добромилу. Осмотрев стонущего богатыря, заверил Еремея, что с такими ранами он через пару месяцев плясать будет. Оглядев Косыра, свёл растрёпанные брови, едва слышно пробормотал: «Не жилец...»
Оставив склянки, наказал Еремею, что и как делать, и вышел вон...
– Как это не жилец? – выдохнул Гришка и, стукнув кулаком по лавке, бросился за лекарем. – Ну, энто мы ещё посмотрим!
Выскочив со двора, Гришка заметил, куда повернул бестолковый доктор, и ринулся за ним в проулок... А того уж и след простыл, будто и не было вовсе.
– Что ж, я всё ещё брежу? – спросил Гришка выскочившего за ним Еремея.
Тот неодобрительно потряс бородой:
– Обожди, Гриша, охолонись, отдохни, покушай. Утро вечера мудренее...
– Чего ждать-то? Поди тут разбери, то ли ночь у вас, то ли утро!
– А часы тебе на что? Коли времени счёт вести умеешь – сам придумай себе, день сейчас али ночь...
Гришка глянул на часы... Чудеса! Секундная стрелка снова бегала по кругу...
– Я Косыра спасти должен, понимаешь? – с тихой мольбой Гришка заглянул в глаза Еремею.
– Вот заладил... Должон он! Ежели помочь шаману своему хочешь – помолись да за дело берись... А из дому без меня ни ногой – заплутаешь! – Еремей крякнул и, махнув на Гришку рукой, засеменил обратно к землянке.
Вечером в горнице появились Галя, Гуруна и Белослава. Девицы разложили по полкам прихваченный впопыхах скарб, принялись стучать горшками, поднимать вениками пыль, переставлять вороба[152] да прялки[153], перекладывать пряслица[154].
В землянке запахло съестным, точно в самом обычном доме. Длинная, словно червь, глиняная печь не дымила, обогревала и поставленный в неё горшок, и просторную горницу с высоким потолком, парила пшено с репой, а весь чад выводила через узкое жерло неведомо куда.
В свободное от хозяйства время Галя всячески старалась подсобить Гришке, обихаживала шамана. Белослава не сводила глаз с Добромила, призывая в помощь Перуна, крестила его топорищем, спешила исполнить малейшую прихоть идущего на поправку брата.
Гуруна, как и Зубрек тогда на забороле, обходила раненых стороной. Горестно поджав губу, девчонка бросала на стол кости, спрашивала у своих богов, жив ли отец.
Три подземных дня и три ночи Гришка не отходил от постели Косыра. Посыпал порошком и перевязывал раны, промакивал влажной тряпицей сухие в трещинах губы, молился. Не спал и не ел. Жил словно в тумане.
На четвёртый день решил каждые двенадцать часов делать зарубку на полене, чтобы не сбиться, сколько дней прошло. Полез в прихваченный Гуруной мешок со своим добром – зубило достать – да наткнулся на деревянного идола. Забыл обо всём, прилёг. Сунул идола себе под голову, да тут же провалился в глубокий сон...
И вдруг увидел Косыра. Сидел он посреди берёз на берегу того самого светящегося белым озера. Ноги сложил по-турецки, обрядился в полное шаманское облачение, шапку с чучелом звёздного ворона вместо железной короны натянул.
Гришка вышел к нему, положил руку на обтянутое паркой плечо. Косыр обернулся и улыбнулся во весь рот. Гришка прежде не видел, чтобы он так улыбался...
Заговорил шаман, без слов, мысленно. Его голос эхом звенел в Гришкиной голове, но речь Косыра Гришка понимал, словно родную...
– Яриска, я ждал тебя, – сказал Косыр и поднялся, – долго ждал...
– И я ждал, когда ты очнёшься! – ринулся к нему Гришка.
– Вышло моё время, Яриска... Пора пускаться в дальний путь. Жизненная старуха велела мне уходить, а силу свою тебе оставить. – Косыр поднялся и обнял Гришку за плечи.
– Я не хочу, чтобы ты уходил... Косыр, мне нужен ты, а не твоя сила!
– Поверь, я всегда с тобой. И ты будешь чувствовать меня каждый раз, как только ветер пошевелит этот непослушный завиток на твоём затылке.
Косыр коснулся ладонью Гришкиных волос, и тот ощутил, как горячее тепло заливает макушку, растекается по вискам, заполняет веки.
– Ты должен кое-что пообещать мне, Яриска.
– Обещаю... всё что угодно... Токмо не уходи!
– Просто пообещай, Яриска.
– Клянусь. Косыр, я сделаю для тебя всё, что попросишь!
– Вот так-то... – На лице шамана разгладились все морщинки. – Яриска, схорони меня в стволе старой лиственницы, на том самом погосте, где живут духи моих предков, в полном шаманском облачении, с моим оленем-бубном.
– Схоронить? Как же? Я ведь не знаю...
– Духи тебя научат, Яриска. – Косыр снова улыбнулся. – Сделаешь это – вернись к нашему карамо и выпусти на волю оленей.
– Оленей?
– И загляни в сундук... – Косыр снял с головы шапку и приладил её на Гришкину макушку.
– В сундук? Что я должен там найти?
– Ты сам всё поймёшь, Яриска. Если будешь слушать свою большую душу...
Косыр дрогнул, словно лунный блик на воде, его тело стало прозрачным. Он скинул с себя парку и капельками росы растворился в поднимающемся от озера тумане. Всё, что от него осталось, – это звёздный ворон. Он тенью соскользнул с растаявшего плеча Косыра, взмахнув крыльями, взмыл в небо, очертил круг над головами поникших от осенней тяжести берёз.
Гришка коснулся шапки и почувствовал, как его руки превращаются в крылья. Через мгновение он вместе с вороном кружил среди звёзд в чернильном небе. Видел выжженный дотла Руян, освещённые всполохами холмы Грустины... Пять мысов, окружённых со всех сторон водой, – беспалая ладошка теперь уже мёртвой земли, Земли предков. А над ней созвездие Большого лося или Большой ковш Медведицы. Гришка не знал, какое из названий ему ближе. Да теперь это было неважно, потому как с каждым взмахом крыла он всё острее ощущал неведомое ему до сей поры чувство – чувство полной свободы...
Проснулся Гришка, когда все спали. Запалил угасшую лучину. Поднёс пламя к губам шамана – оно подсказало ему, что Косыра больше нет в людском Срединном мире.
Стараясь не разбудить домочадцев, Гришка погладил скулившую Таму, чуть слышно затянул незнакомую доселе гортанную песню. Закончив напев, наказал Таме охранять тело шамана, выскользнул в сени, утихомирив зашипевшего кота Белославы, вышел за ворота...
Гришка точно знал, куда ему идти. Хоть и не мог объяснить, откуда знает это.
Тенью скользил он по освещённым масляными светильниками улочкам. Удивлялся тому, что подземный город спал вместе с ним и всё ещё не проснулся. Касался рукой затейливого рисунка, покрывающего каменные своды, разглядывал выложенный посреди площади каменный календарь, любовался сияющим мерцанием подземного озера. Услышав звон молота, заглянул в кузню, подержал в руках хвалёный булатный меч, взмахнув им, рассёк подброшенный в воздух волос, согнул дугой, со звоном отпустил... Припрятал в мешок подаренную искусным мастером подкову.
По небольшому мостку обошёл водяное колесо, приводимое в движение уложенной в деревянные желоба подземной рекой, оглядел многоярусное устройство для резки камня, поднялся к винтовой лестнице. Стараясь не смотреть вниз, взобрался под самый свод, не успел постучать в тяжёлую кованую дверь, а её уж Груздина отворила.
– Он ушёл... – Гришка уткнулся носом в матушкино плечо и наконец заплакал.
– Мы все когда-нибудь отправимся по Млечному Пути... – Груздина положила прохладную ладонь на Гришкину макушку. – Гриша, у тебя жар...
Груздина провела Гришку в скромные покои, усадила на резную скамью, напоила тёплым молоком.
– Ты должна мне помочь. Я обещал ему кое-что...
– Я знаю! Ты должен упокоить его тело. Я провожу тебя, но сначала ты мне расскажешь свою историю.
– Историю?
– Галя рассказала свою. Я знаю, что привело тебя сюда, но не знаю, как тебе помочь. Пока не знаю...
И Гришка принялся рассказывать. О том, как они с Га- лей попали в Томск, встретили Серёжиного отца, как он стирал портянки, и как очутился у Косыра, и всё-всё! Даже про то, как надумал отыскать золото Тохтамыша и как не уберёг Андреича от верной гибели. Про смертельную битву у переправы, предательство Меченого и стрелу в спину Тимура тоже рассказал. Даже о том, как обрадовался Гале, сболтнул ненароком.
Груздина слушала внимательно. Глазами водила так, будто бы услышанное по полочкам раскладывала. Про Андреича, Косыра и Галю оставила под правой рукой, наверху. Про золото, Меченого и Тимура отложила на нижнюю полку с левой стороны, да ещё и задвинула подальше. А как Гришка затих, заговорила сама.
– Я тебе вот что скажу, Григорий! Ты сильный и добрый парень, но уж больно тяжёлую ношу на себе тащить пытаешься – хочешь чужую жизнь поперёк течения развернуть да на свой лад перекроить.
В голосе Груздины зазвенели металлические нотки, точно Гришка рассердил её чем.
– Ты, матушка, не серчай, я тебе, как духовнику своему, всю правду выложил, коли согрешил, так не со зла, а по дури своей молодецкой.
– А я и не сержусь, – Груздина тяжело вздохнула, – вижу, Гриша, душа твоя болью переполнена. Всё оттого, что винишь себя почём зря...
– Да как же не винить? – перебил Гришка матушку.
Она вскочила со скамьи и даже ногою притопнула:
– Вот поперечный! Дай сказать-то, чай, не с девкой дворовой разговариваешь!
Гришка вмиг охолонулся и прикрыл рот.
– Давай-ка по порядку, умник... Загибай пальцы! На балконе ты за Галей увязался, потому как от беды уберечь её хотел. Так?
– Так! – Гришка кивнул и загнул большой палец правой руки.
– На дороге её не бросил, хотя мог за бабулей один побежать, было?
– Было!
– Андреичу не сказал ничего, потому как хотел его от боли душевной уберечь, но ведь в подземелье-то его не пустил?
– Не пустил, было дело!
– Гуруну на берегу от могульской стрелы уберёг, Галю из лап Меченого высвободил, хоть и пришлось смертельный грех на душу взять... Знал ведь, что от такого вовек не отмыться?
– Бог – свидетель, знал.
– Девок из Руяна вывел. Жизни своей не пожалел – на защиту Руяна встал, спиной к спине с Косыром и Зубреком. Раненых вытащил из горящего города... Сколько ж ещё перечислять? На все твои добрые дела пальцев не хватит!
Гришка крепко задумался... А потом сказал, тихо, почти беззвучно:
– Но ведь из-за меня Андреич погиб, и Косыр тоже из-за меня...
– Пойми ты, упрямец, не из-за тебя они погибли, а «за» тебя! Потому что любили тебя как родного сына и жизни своей за тебя не пожалели. А теперь подумай-ка, зря, что ли, эти добрые люди головы свои сложили? Может, видели они в тебе что-то? То, что стоит любить и оберегать?
Вопрос Груздины перевернул Гришкино нутро, точно свалившееся в колодезь ведро... И всё, что было в том ведре, ухнуло в чёрную воду. Стоило ему это ведро снова наверх вытянуть – и увидал он прозрачную водицу, а в ней своё лицо, такое же чистое, как отражающееся в воде небо, но всё ещё зыбкое... Поднял Гришка полные слёз глаза и тихо спросил:
– Да разве ж я заслужил?
– Заслужил, Гриша, заслужил... Ведь жизнь – она как устроена? Ты помогал людям – они помогали тебе. Добро всегда добром откликается. А лихое дело... – Груздина тяжело вздохнула, – ...стрелой в спину оборачивается или ножом в сердце, а может, сыновней ненавистью... Тут главное себя за эту ненависть не корить. Отпустить её, дать ей волю. Если в тебе такое трепетное сердце сидит, то уж оно беды не допустит.
– Это ты о чём сейчас, матушка? Разъясни бестолковому...
– Да так, к слову пришлось, – улыбнулась Груздина, – пойдём, кое-что покажу!
Груздина отворила дверь в другом конце комнаты, а потом ещё одну и ещё... Гришка уж со счёта сбился, сколько их было, дверей этих. Каждую матушка на ключ за собой запирала. И вот остановились они в просторной горнице. Верхняя часть стен и округлый потолок её сплошь покрывали маленькие телевизоры. На экранах виднелись площадь с календарём, водяное колесо и кузня... И даже кота Белославы на самом маленьком экране видно было! Злыдень таскал со сто- ла сметану вместо того, чтобы ловить сидящую посреди горницы мышь.
– Что энто? – подивился Гришка и дотронулся до самого большого, нависшего над столом экрана.
Груздина выдвинула скрытую в столешнице клавиатуру, прошлась по клавишам. На экране появился горящий Руян, раззявленные северные ворота. В ворота въехал Тимур, а за ним и его свита...
Гришка узнал того самого рыжебородого всадника, только сейчас как будто с другой стороны его увидел... За его спиной мелькнул знакомый малахай...
– Вот он, Меченый-то! – вскрикнул Гришка. – Но как? Я ж его убил!
Груздина нажала на кнопочку, и картинка в телевизоре замерла.
– Это запись того самого боя.
– Что значит «запись»? – Гришка в ужасе попятился назад. – Тебе под силу время назад оборачивать?
– Не совсем, Гриша... Бой действительно закончен, но его засняли камеры, как и ваш с Андреичем спуск в подземелье, помнишь?
И тут Гришку осенило:
– Так энто и есть Иваново зеркало? То, через которое в любой уголок земли заглянуть можно?
– Оно самое! – засмеялась Груздина и, в очередной раз потыкав кнопочки, увеличила картинку. Лицо Максимыча с трудом умещалось в телевизоре. – Гриша, это тот самый Змеев, которого ты видел в лаборатории?
– Он самый! – подтвердил Гришка. – Но кто же ты, матушка?
– Я – Хранитель. Когда-то, как и ты, я жила обычной жизнью, но теперь приглядываю за временем.
– Зачем же за ним приглядывать? Идёт себе, да и ладно...
– Не скажи, Гриша! Нарушителей границ времени – пруд пруди... Но и Хранителей немало, а Змеев – один из нас...
От этих слов у Гришки чуть ноги не подкосились, и он опустился в кресло:
– Змеев? Не может быть! Ты – добрая, а он – ерпыль проклятый!
– Мы тоже люди. Среди нас есть и хорошие, и плохие.
– А Андреич? Он тоже был одним из вас?
– Нет, Андреич твой – всего лишь талантливый учёный, который додумался до того, как отыскать портал.
– Хм, всего лишь! Тогда отчего Меченый хотел ему помешать?
– Не знаю, – пожала плечами Груздина, – может, Змеев старался не допустить Андреича в прошлое? Потому и сбил датум.
– А почему Андреичу в прошлое нельзя?
– Людям запрещено перемещаться из будущего в прошлое.
– Даже Хранителям?
– И нам тоже – принцип защиты хронологии. Обычно Общество Хранителей держит в секрете координаты таких порталов и даёт допуск лишь в самых исключительных случаях. По личному обращению к председателю Правления. И причины для этого обращения должны быть очень вескими. Хранители строго чтут этот запрет и следят, чтобы его не нарушали другие. Если на мой участок попадает человек из будущего, я должна его выдворить как можно скорее. Иначе придётся отвечать перед Правлением за необратимые последствия.
– Последствия?
– Если бы тебе немного повезло и спина Змеева не закрыла собой Тимура, ты бы мог перевернуть ход истории. А заодно и ход времени. И меня обрёк бы на вечную ссылку в безвременное пространство.
– Пррст... протсран... тьфу ты! Чего ещё за странство такое?
Груздина будто не заметила Гришкиного вопроса, нахмурив брови, сказала:
– Змеев и вправду очень плохой человек, если решил подвергнуть риску ваши жизни. Похоже, он что-то задумал... И он действительно хотел избавиться от Андреича, вы с Галей ему помешали. Но дело тут не в успешных опытах Андреича. Хранители никогда не мешают учёным делать новые открытия, наоборот... Здесь что-то совсем другое... Для чего он пошёл в толмачи к Тимуру? Зачем провёл могулов через переправу?.. Скорее всего, он стремился уничтожить вас, чтобы избежать огласки... Мне кажется, он задумал украсть камень...
– Тот самый Орлиный камень?
Груздина выдвинула ящик стола, вынула из него что-то тяжёлое и круглое:
– Алáтырь, Бел-горюч камень, всем камням отец, Пуп земли, наконец... Как его только не называют!
Гришка постарался разглядеть диковинку как следует:
– Но энто же простой кусок пемзы!
– Хм, благодаря этому «куску пемзы» можно переместиться в любую точку пространства и в любое временное измерение.
– Не может быть!
– Хочешь подержать?
Гришка попытался взять камень. Тот оказался гораздо тяжелее, чем ему показалось. Пыхтя от натуги, обхватил его покрепче и хорошенько пригляделся. Вместо дырочек приметил мелкие значки-буковки, усыпавшие шероховатую поверхность. Легонечко потряс. Внутри что-то болталось и перекатывалось, словно желток в сыром яйце.
– А вы не боитесь, что я его стащу?
– Не боюсь, – по-девичьи хихикнула Груздина. – Уж больно он тяжёл. Да и на что он тебе? Ты же им пользоваться не умеешь...
– Матушка, а почему его именно тебе доверили? Али мужиков покрепче не сыскалось? Поди ж, потаскай такую тяжесть – цельный пуд, не меньше. – Гришка глянул на увешанный тяжёлыми ключами пояс Груздины. – Да и ключей у тебя столько – страсть, попробуй поноси их весь день на поясе.
– Вот опять, Гриша, ты чужую ношу к своим плечам примеряешь, – улыбнулась Груздина.
– Ничего я не примеряю! – поспешил вернуть камень Гришка. – Любопытства ради спросил...
Груздина задумалась:
– Как-то раз один мудрый монах сказал: «Многие сильные бывают побеждены немощными»[155]. Подумай об этом, Гриша...
Гришка кивнул, но про себя подумал, что монах этот не такой уж мудрый был, ежели такую глупость сморозил.
– ...Камень доверили мне, потому что здесь его место. Он отпирает и запирает любой портал. А в Грустине находится невидимая ось, соединяющая все временны́е измерения, то самое древо жизни, про которое тебе Гуруна рассказывала.
– Гуруна? Так энто не девичьи придумки, а чистая правда?
– Ещё какая правда! – с улыбкой подтвердила Груздина.
– Получается, ты знаешь, как попасть и в прошлое, и в будущее? И у Правления от тебя секретов нету?
– Секретов нет... За пять сотен лет я эту землю вдоль и поперёк истоптала, так что каждый портал вслепую найду. Только вот разрешение на перемещение я, как и другие Хранители, получить обязана.
– Пятьсот лет? Матушка, прости меня, дурака неотёсанного... Но люди столько не живут. Ты же сама говорила, что ничем от меня или от кого другого не отличаешься.
– Когда человек попадает в чужое время, он не стареет. Старят его часы, проведённые в своём времени.
– Значитца, и я за энто время ничуть не состарился? Но тогда почему у меня борода прорезалась? – Гришка пощипал торчащие из подбородка редкие волоски.
Матушка снова рассмеялась.
– Видать, пришло время твоей бороде проклюнуться...
– А говорить ты и правда на многих языках можешь?
– Правда!
– И энту мудрость тебе камень даёт?
– Я и без камня всегда имела склонность к изучению языков, да и память у меня исключительная.
– Значитца, не в камне дело, а в твоей умной голове?
– Пожалуй, что так, – кивнула матушка.
– Эх, жаль! А я-то думал, камушек и меня божественной мудростью наградит. А что ж Еремей твой, он тоже языкам обучен?
– Еремеюшка знает много языков, потому и держу его при себе. Такого толмача во всей Сибири не сыскать, к тому же он свой говорливый язык за зубами держать умеет. Если и ты мудрее казаться хочешь, на камень не надейся, лучше научись словами не сыпать...
– И всё-таки я никак в голову не возьму, – перебил Груздину Гришка, – для чего Меченому понадобился энтот булыжник?
Груздина пожала плечами:
– Не знаю... Может, Змеев захотел власти, единой и безраздельной? Может, ему надоело выполнять чужие приказы? А может, его, как и тебя, в этот год золото приманило? Соблазн одолел, как только он узнал, какой вы портал отыскать умудрились...
Гришка промолчал, лишь носом шмыгнул:
– Но теперь-то он мёртв, и вам ничего не угрожает?
– Во время пожара запись оборвалась. И я не смогла проверить, достигла ли твоя стрела цели. А что, если Змеев всё ещё жив? И у него есть подробная карта томских подземелий?
– Я своими глазами видел, как он с коня рухнул!
Груздина досадливо покусала губу:
– Берегись того, кто не ответил на твой удар, Гриша.
– Энто тоже твой мудрый монах сказал, матушка?
– Нет, это слова известного ирландского драматурга Бернарда Шоу, лауреата Нобелевской премии, между прочим...
– Какой-какой премии? – Гришка принялся ходить из угла в угол.
– Неважно... – Груздина помрачнела. – Гриша, я не могу так рисковать. Мы должны уходить. Оставаться здесь нельзя, Тимур всё равно не успокоится. Я и так слишком долго ждала...
– Ждала? Чего, матушка?
– Кого, Гриша, кого!
– Зубрека? – Гришка заглянул в прозрачные глаза Груздины, понял, что угадал. – Но я же завалил тот ход.
– Он знает другие тропы... – Голос матушки дрогнул, она отвернулась к стене, накрыла глаза ладонью, потёрла лоб пальцами, словно старалась стереть залёгший меж бровей залом: – Я унесу отсюда камень. Даже если Змеев отопрёт все двери, он ничего не получит.
Гришка перестал ходить и замер на месте:
– Но я не могу сейчас уйти... А Гуруна? Даже если она пойдёт с вами... Я не могу оставить её одну...
– О Гуруне не беспокойся! Я буду заботиться о ней, как о родной дочери...
Гришка больше не слышал слов Груздины... Перед его глазами пронёсся образ ещё молодой женщины с белыми косами и прозрачными глазами. Она кормила грудью крошечное смуглое создание с торчащими во все стороны каурыми завитками волос. Огромные серо-голубые глаза ребёнка вглядывались в порозовевшее от счастья лицо матери...
– Ты её мать? – выдохнул Гришка, как только видение исчезло. – Мать Гуруны?
Груздина вздрогнула:
– Гриша, ты и так знаешь больше, чем нужно!
– Пусть так... Но я должен вернуть Галю домой, должен похоронить Косыра, я дал ему слово...
– Ты сделаешь это, я обещаю. А потом вернёшься, и я отправлю вас с Галей туда, откуда вы пришли, пока никто из вас не наделал глупостей.
– Ты вернёшь нас домой? – спросил Гришка, сглотнув подступившую к горлу горечь.
– Я сделаю это. Вот тебе моё слово. – Груздина протянула Гришке руку для рукопожатия. – Но боюсь, нам стоит поторопиться...
Глава 14
Смеётся тот, кто смеётся последним
Груздина проводила Гришку до самой двери. В дорогу снаряжала сама. Привела дюжину собак с прозрачными, как у неё, глазами. Достала из амбара старенькие, но крепкие нарты. Нарядила Гришку в тёплую лохматую шубу и капор, заставила натянуть штаны из козьей шерсти и высоченные оленьи сапоги с подвязками, сунула в мешок с припасами рукавицы и шарф. К лежанке с Косыром прикрепила инструмент, снегоступы и излучье.
Гришка негромко возмущался:
– Зачем мне всё энто? Конец лета на дворе!
Но когда выбрался из влаза, понял, что крепко ошибся...
Рассвело. Сиреневую дымку остывшего неба подтапливало масляное зарево. Лес завалило снегом. Меж чёрных кедров, подвывая, рыскала изголодавшаяся вьюга, скрежетала заледеневшими ветками, стягивала с них белоснежный платок. Пороша колола глаза, леденила руки. Стоило шагнуть вперёд – тело проваливалось в сугроб по самый пояс.
– Мороз не велик, а стоять не велит! – Гришка дохнул на посиневшие костяшки пальцев.
Приметив знакомый кедр, он усмехнулся, подвязал к нему припасённую заранее шёлковую ленту. Смахнув со своих редких усов иней, укутался в шарф, натянул варежки, свистнул кувыркающуюся в сугробе Таму, остальные собаки сами пошли. Впряг их в упряжь, велел Таме править к погосту, сам взобрался на подножки, ухватился за дугу и с протяжным посвистом тронул.
То ли собаки были хорошо обучены, то ли Гришка так быстро освоил езду на собачьей упряжке... Но, как бы то ни было, нарты бойко летели вперёд, обходили взгорки и низины, тормозили на спусках – стоило Гришке коснуться ногой оштóла[156].
Собаки ни разу не опрокинули скорбной поклажи, не перевернули погонщика. Вьюга унялась. Гришкины глаза щурились и слезились от искристой белизны, дух захватывало от морозного ветра, но на душе было спокойно.
Нижний Новгород... Томск... Руян... Грустина сейчас казались туманным виденьем.
Здесь мой дом. Отсюда не хочется бежать... Токмо здесь хочется петь...
Гришка издал негромкие неведомые ему доселе звуки:
– Кыш-ка-хай пур-жем-бэквэла, эгэ-ге-гэ-гэ... кы-бан-дэ уп-пе-жеквэлай...[157]
Заслышав Гришкину песню, нарты завели свой напев:
– Крык-хруп, крык-хруп...
Затаившись, Гришка слушал, как скрипит снег под полозьями, как елозит в дупле белка, как валится в сугроб сшибленная кедровкой прошлогодняя шишка. Вдыхал морозный аромат хвои и едва уловимый запах дыма... Он тревожил Гришку, но сейчас гарь перебивал острый звериный дух...
Зверь!
Гришка почуял его загривком. Собаки забрехали и шарахнулись в сторону. Гришка остановил упряжку.
Не медведь, нет... Мыдя не пахнет псиной... Волк!
Гришка обернулся...
Ослеплённые солнцем глаза не сразу различили на снегу две точки.
Белый волк с медными глазами!
Гришка осторожно потянулся за луком. Не успел зарядить – заслышал, как заскулила Тама...
Собака застыла в тревожном ожидании, согнула переднюю лапу, вытянула вперёд узкую морду и протяжно завыла.
Её вой не был похож на боевой клич. Тама не собиралась защищать Гришку, нет. Она изо всех сил натянула пóтяг, всем своим телом подалась навстречу медноглазому самцу.
Так вон оно что!
Гришка вернул лук в излучье, не поворачиваясь к зверю спиной, отвязал Таму, ласково потрепав за ухом, поцеловал её в тёплый лоб.
– Вона куда ты от меня всё лето бегала! Что ж с тебя возьмёшь? Одно слово – девка! Иди, коли мóчи нет. Неволить не стану...
Почуяв свободу, Тама заглянула Гришке в лицо благодарными глазами, облизала руки горячим языком, поскуливая от радости, бросилась к суженому.
Гришка с грустью поглядел, как самец прокладывает для любимой тропинку в сугробах, по-хозяйски уводит её в тайгу.
Через четверть часа Гришка был у погоста. Приметив торчащие из-под снега колья, он спрыгнул с нарт, натянул снегоступы, привязал к дереву собак, перемахнув через едва выступающую из-под косого сугроба калитку, осмотрелся...
Кто-то совсем недавно расчищал путь к стоящим поодаль берёзам, разводил огонь. Тропку запорошило снегом, но под ним наст был плотный – не провалишься. Остывшее кострище всё ещё проглядывало сквозь снежное кружево.
Гришка поводил носом, почуял едва уловимый аромат лосиного мяса и берёзовых углей. Снова удивился своему острому нюху. Проверил установленные Косыром само- стрелы.
Всё на месте.
Снял самострельную нить.
Забравшись по бревну к долблёнке, положил рядом со свёртком найденную в сумке Косыра новую куклу. Развёл костёр, подкинул в него сала, плеснул из разогретого котелка наваристой рыбной похлёбки. Принялся за дело...
Выбрал чуть поодаль крепкую толстоствольную лиственницу, прикинув к росту Косыра, слегка подпилил ствол сверху и снизу, аккуратно сколол кусок коры. Руки с чувством прощупали древесину, выдолбили сердцевину так, чтобы не сгубить затаившуюся в дереве жизненную силу. Вставил в прямоугольную дыру обёрнутое листом берёсты тело шамана, приладил бубен, обернул тряпицей фигурки духов-защитников, вло- жил в ноги. Покрутил в руках трубку и пынгыр Косыра. Сунул себе за пазуху. Законопатил створку деревянными гвоздями, обмазал берёзовым дёгтем... Опустился на колени, помолился чужим богам, сказал шаману на его языке, чтобы шёл своей дорогой. Затянул унылую гортанную песню... Спохватился, а уж смеркалось.
Спешно собрав вещи, Гришка вспрыгнул на нарты, подгоняя собак грудным гыканьем, направился к карамо.
Чем ближе он забирал к реке, тем острее чувствовал запах дыма... Сомнений не было – кто-то развёл огонь в его и Косыра доме...
Солнце село. В чёрном небе загорелись первые звёзды. Пути оставалось совсем немного, с версту, не больше, как вдруг Гришка услышал странный звук.
Будто кто в свистульку дует!
Вот уж в голубоватом свете показалась ограда оленьего загона, звук стал ещё громче. Гришка ясно различал грустную мелодию.
Свистулька! Неужто та самая? Я энтот звук ни с чем не спутаю...
Сердце забилось чаще, но вдруг мелодия оборвалась.
Гришка на ходу соскочил с нарт, проваливаясь в снег, бросился к обледеневшему берегу. Приметив поднимающиеся в небо красноватые искорки, обогнул карамо, заглянул в бездонные глазницы медвежьего черепа, выхватил из-за пояса нож, едва отдышавшись, отворил дверь...
Всё здесь было прежним. Тот же чадящий очаг, тот же сундук в дальнем углу, те же крытые шкурами лежанки. Только вот Гришкину лежанку кто-то обсыпал свежими опилками, обронил на пол крохотный нож-резец и деревянную заготовку с округлой головкой и острым клювом.
У очага сидел мужчина. Голый по пояс, лысый, он всматривался в пляску огненных языков, неспешно потягивал можжевеловый взвар. Его спина была изрезана свежими шрамами и следами ожогов. Заслышав Гришкины шаги, мужчина обернулся...
– Зубрек! – вскрикнул Гришка и, сунув нож за пояс, навалился на него всей силой. – Живой!
Тот растерялся, опрокинул на пол плошку с взваром, очухавшись, вскочил на ноги и прижал Гришку к себе:
– Яриске? Гой еси́! Откóле?[158]
– Шамана хоронил...
Зубрек задумчиво покачал головой:
– Ужель преставитися дроугъ мои верныи?[159]
Прочистив осипшее горло, Гришка принялся пересказывать всё, что с ним случилось. Дослушав печальный рассказ, Зубрек спросил, где сейчас Гуруна. Узнав, что за ней присматривает Груздина, успокоился.
Гришка коснулся плеча Зубрека:
– А мы с Груздиной тебя ждём-ждём...
– Могулы Руян та Гауштину спалиша. Зогореся пожарище от востока и уга, от запада и севера, и бысть тако свет всю нощь, акы от луны полны светящися. Тайны ворота изгоре, влазы каменьем великим завалиша. Хотел есмь в Тун-ыль ити, да не моуг[160].
Гришка поднял с пола незаконченную птичку:
– Что энто? Неужто ты мастеришь?
Зубрек покачал головой:
– Человече с четырьми глазы, иже мене из огня вынесе, живота свояго не пощади...[161]
– Четырёхглазый, говоришь? Так энто он сейчас на свистульке играл?
– Он дудяше...[162]
– А где энтот четырёхглазый сейчас?
– Не веде, убогого... Сегда елень кормит? Ходит за ими, яко за млада. Костии лосиныя сжигайя на оуглях, та золу водою растварях, опаивает несчастных[163].
– Убогого?
Зубрек кивнул:
– Велми давно во Руян приблудиху, бе голову разбивше, весь обнищах. Не поминает ни имени свояго, ни роду, ни племени. Име же всего добра птаху древляную...[164]
– Птаху?..
– Николе же с птахою древляною разлучатися. Ако та у него напевает! Якы соловей заливатися[165].
– Так он всё энто время в Руяне жил?
– Кде ж ему быти? Воевода велел Добромилу за ним приглядати. Добромил же отправити его на житие к удовои Несмеяне. Она нарече его Молчун. Есть аче не говорлив, да зело горазд. Изтобкы ейя на староство убо изукраша... двор чуден вельми, все на вырезе – взор не отведеши...[166]
Пытаясь унять выпрыгивающее из ушей сердце, Гришка вышел из карамо, достал из мешка фонарь, приметив слева от входа расчищенную от снега дорожку, направился к загону. Издалека заприметил долговязого мужика в вывернутой мехом наружу охотничьей парке Косыра. Он и вправду поил из ведра оленя, того самого, чёрного, помеченного когда-то шаманом.
Заметив свет, долговязый обернулся. Фонарный луч отразился в треснутых стёклах его очков, бородач прикрыл лицо рукою.
– Зачем же ты их золой поишь? – дрожащим голосом спросил Гришка.
– В костной золе высокое содержание соли. А при подкормке солью у оленей повышается усвояемость лишайникового корма, – деловито разъяснил Андреич.
Это же он, самый настоящий Андреич, собственной долговязой персоной! А не какой-то убогий Молчун!
Стёкла его очков потрескались, лицо заросло бородой, волосы скатались, но голос оставался прежним. Гришка сделал шаг вперёд и обхватил давнего знакомца руками:
– Андреич, ты! Жив, здоров!
Андреич ненатурально покашлял и почему-то спросил:
– Вы меня знаете?
Его слова полоснули Гришку по самому нутру:
– Ты чего, Андреич? Это ж я, Гришка! Гришка Сковорода...
– Григорий Сковорода? Припоминаю такого, кажется... первый философ Российской империи?
– Сам ты хвилософ, – рассмеялся Гришка, – Гришка я! Чистильщик обуви, друг твоего сына Серёжи...
– У меня есть сын? – удивился Андреич. – Не может быть, я бы помнил...
Гришка заглянул Андреичу в глаза. Приметив неподдельный испуг, вмиг понял, что тот не дурачится.
– Ты что ж, ничегошеньки не помнишь? – из Гришкиных глаз хлынули слёзы, мороз больно жалил щёки. – Совсем ничего? Ни Галю, ни меня, ни Серёжу?
Андреич растерянно покачал головой.
– Руян помню, Несмеяну, Добромила... Серёжу – нет.
– Хвилософа своего помнишь, а нас нет? – Гришку затрясло. – Свистулька! Где твоя свистулька?
Андреич вынул свистульку из-за пазухи:
– Энто я её тебе подарил! Помнишь? А ты мне – энти часы! Видишь?
Андреич протёр пальцем стекло часов, пригляделся:
– Часы... помню! Сейчас восемь часов семнадцать минут? Какая занятная штука! Ты можешь одолжить мне её ненадолго?
Гришка расстегнул ремешок:
– Забирай! Токмо скажи мне, что ты меня вспомнил.
– Ты Григорий Сковорода! – отчеканил Андреич, улыбаясь. – Ты же сам мне только что представился.
Гришка рухнул в сугроб. Громко шмыгнул носом, утёр нос рукавом шубы.
– Жив, и то ладно! А как твою башку садовую поправить, даст Бог, разберёмся...
Поутру, перед обратной дорогой, Гришка решился-таки заглянуть в Косыров сундук. Откинул крышку, увидел бубен – новый, маленький, совсем не похожий на Косыров. Под ним – шаманскую парку с поблёскивающими в огненных всполохах новенькими мыраками.
Зубрек положил тяжёлую ладонь на Гришкино плечо:
– Косыр бе отвещал ти выковати[167].
– Получается, он всё знал наперёд?
– Шаману многыя ведомо[168].
– Но я не могу энтого принять...
– Ужде прийме, Яриске! Не ты ли ночьсь на йего пынгыре играше, Косыровы песни не оставляше? [169]
– Я?
– Еси, Яриске! [170]
Гришку бросило в пот:
– Но я не могу остаться здесь. Я обещал Груздине вернуться...
Зубрек усмехнулся:
– Шаман не отымаше оу тебе свободы, Яриске! Иже есть пожаловал тобе свои крыле![171]
– Крылья?
Зубрек кивнул на сундук:
– Тамо суть аще что...[172]
Гришка бережно отложил в сторону парку и бубен, заглянул на самое дно. Вынул тяжёлый ушастый котелок. Тот самый, что когда-то отыскал в лесу. Он доверху был набит золотыми монистами, серебряными запястьями, диковинными каменьями, медными фигурками.
– Что мне с энтим делать?
Зубрек равнодушно пожал плечами...
Сложив парку и бубен в мешок, Гришка обвязал котелок тряпицей и прикрепил к нартам. Распахнув олений загон, он не приметил в нём чёрного оленя с меткой. Оказалось, его оседлал Зубрек. Усадив Андреича в нарты, они тронулись в путь. По дороге завернули к погосту, Гришка решил прикопать котелок рядом с лиственницей шамана.
Пока он ковырял мёрзлую землю рогатиной, Зубрек развёл огонь и подкинул в него вяленого мяса, подкормил изголодавшееся пламя. Андреич бродил поблизости, с любопытством разглядывал пристроенную на опорах долблёнку, занесённые снегом бугры. Гришка то и дело на него поглядывал, следил, чтобы бедолага не угодил под самострел.
Как только ушастый котелок скрылся под слоем перемешанного с землёй снега, Гришка поднял глаза, но не увидел Андреича... Внутри ёкнуло.
– Андреич! – окликнул Гришка, спугнув с соседнего кедра незадачливую птицу.
Андреич не откликнулся. Гришка бросился к берёзе, возле которой только что его видел. Приметив Гришкино волнение, Зубрек приподнялся с колен и огляделся.
– Что? Потеряли? – прозвенело над погостом.
От этого голоса у Гришки волосы на затылке встали дыбом...
Неужто послышалось?
– Андреич? – снова окликнул Гришка и обернулся лицом в ту сторону, с которой всё ещё доносилось эхо.
Из-за толстого кедрового ствола показалась долговязая фигура Андреича... Лицо его вытянулось, обе руки отчего-то были подняты вверх.
Что за представление?
Гришка выдохнул и хотел было устроить ему взбучку. Но приметил идущего следом за ним Змеева.
– Меченый! – выкрикнул Гришка гневно.
Но тут же заметил в руках у Змеева ружьё, длинное чёрное дуло упиралось Андреичу в спину.
– Хм, не ждали? – съехидничал Змеев.
– Эх, зря не добил я тебя тогда, – прорычал Гришка.
– Понятное дело, зря! Я ж не идиот в такое пекло без бронежилета лезть... – Змеев не договорил, заметив, что Зубрек подбирается ближе, перевёл ствол ружья на него. – Лысый, не шали, спущу курок – останется от тебя мокрое место!
– Стой, Зубрек! – осадил кузнеца Гришка.
Тот замер на месте.
Змеев снова упёр ствол в спину Андреича.
– Максимыч, ты чего? – сипло пробормотал тот. – Зачем всё это?
– Сейчас узнаешь! – рявкнул Меченый и перевёл взгляд на Гришку. – Она дала тебе ключ?
– Кто? – переспросил Гришка, изобразив удивление.
– Гришка, не валяй дурака... Груздина дала тебе ключ? В последний раз спрашиваю. Не скажешь – нажимаю на курок!
– Дала... – ответил Гришка и до хруста сжал кулаки.
– Молчи, Яриске! [173]– вмешался Зубрек.
– И ты заткнись! – нервно выкрикнул Змеев и сно- ва поглядел на Гришку. – Отдай мне ключ, и я отпущу их. Ты пойдёшь со мной и покажешь мне вход.
– Хорошо, токмо ты скажешь мне, как ты нас нашёл! – откликнулся Гришка и глянул на затухающий костёр.
– Ты не в том положении, чтобы ставить условия! – Змеев попятился, левой рукой придержал ружьё, правой подобрал лежащий у костра топор. – И не нужно строить из себя героя! Я нашёл вас по его часам... Андреич сам не в состоянии был отнести их в ремонт. Вот я и подсуетился, заменил стекло и вставил в часы жучок.
– Жучок? – переспросил Гришка, на сей раз удивление изображать не пришлось.
– Д-датчик, позволяющий проследить за д-движением объекта при удалении, – объяснил Андреич, заикаясь.
– Хм, а я смотрю, тебя крепко по башке шарахнуло, до сих пор заикаешься! – Змеев сделал шаг вперёд, взмахнув топором, ударил Андреича обухом по затылку. Тот враз обмяк и повалился на снег.
– Нет! – заорал Гришка и рванул к Андреичу.
– Не дёргайся, – рявкнул Змеев и направил ружьё на Зубрека, – с лысым церемониться не стану, сразу застрелю. Отдай мне ключ, и я его не трону.
– Ключ в мешке, на нартах, упряжка за оградой...
– Допустим... – ухмыльнулся Змеев и отошёл вправо, к берёзам. – Пошли.
– Сначала отпусти Зубрека!
– Чтобы он сбежал вместе с упряжкой? Ты что, за идиота меня держишь? – Змеев с хрустом наступил на шишку, сделал шаг назад и оказался в шаге от долблёнки.
– Возьми на мушку меня, а Зубрек пусть принесёт мешок.
– Я не уверен, что он вернётся! Так что пойдём вместе – ты, я и он...
Не успел Змеев договорить – слева, из-за сосновых стволов, метнулось что-то серое и повалило его в снег. Топор отлетел в сторону. Ружьё беспомощно вскинулось...
– Тама! – вскрикнул Гришка.
Выстрел разорвал серый лоскут неба...
Оскалив острые клыки, Тама решительно застыла над лежащим Змеевым. Из-за берёз показалась оскаленная медноглазая морда. Самец обошёл лежащего с другой стороны...
Гришка шагнул к Меченому:
– Ну как, Максимыч? Теперь я диктую тебе условия?
Тот приподнял зажатое в руке ружьё, навёл дуло на грудь Тамы. Медные глаза хищно вспыхнули.
– Стоит лишь нажать на курок, и красноглазый вцепится тебе в горло! – прошипел Гришка.
Зубрек поднял топор и встал от Гришки по левую руку. Андреич очнулся, потирая ушибленный затылок, попытался подняться на ноги.
Гришка улыбнулся:
– Ну что? Хватит у тебя смелости?
Меченый злобно заскрежетал зубами. Медноглазый лязгнул челюстями возле ходившего ходуном кадыка Змеева.
– Бросай ружьё! – приказал Гришка. – Я сохраню тебе жизнь.
Змеев расслабил ладонь, приклад выскользнул из его руки. Гришка ногой оттолкнул ружьё в сторону. Велел Таме отойти и осадить медноглазого. Подал Змееву руку, чтобы помочь подняться...
Меченый хитро увернулся, заломив Гришкин локоть за спину, приставил выхваченный из-за Гришкиного пояса нож к его же горлу.
Зубрек, Тама и её приятель бросились на помощь...
– Стоять! – прохрипел Змеев. – Ну что, Гриша? Теперь Груздина сама отдаст мне камень!
Гришка чувствовал, как грудь Змеева вздымается от утробного смеха.
– Смеётся тот, кто смеётся последним... – прошипел Змеев Гришке в ухо и вдруг как-то обмяк. Нож скользнул холодным лезвием по Гришкиной шее и со звоном упал на обледеневший снег.
Обернувшись, Гришка увидел распластавшееся у по- моста с погребальной лодкой тело Змеева. Под Меченым по насту медленно расползалось багровое пятно. Обутая в меховой сапог нога проклятого ерпыля нелепо изогнулась, точно желая убежать от своего хозяина. Вокруг сапога вилась тонкая нить, та самая, которую которую Гришка вчера, уходя, предусмотрительно снова прикрепил к самострелу.
Глава 15
Посеявший ветер
Стоило Груздине захлопнуть за Гришкой тяжёлую створку, свет померк, и они с Галей вновь очутились на балконе рябининского особняка. Над приземистыми куполами Вознесенской церкви всё так же висели тяжёлые тучи, свозь них по-прежнему пробивалось солнце, но вот только старушки на балконе сейчас не было.
Ссутулив хлипкие плечи, Галя сидела в плетёном креслице и ласково трепала за белое ухо егозящего на её коленях медноглазого щенка:
– Девочка! Какая славная!
Отяжелевшая от материнского молока Тама лежала у Галиных ног и с блаженством поглядывала на прилепившегося к налитому соску крепкого кобелька, узнавала в нём себя.
В приступе щенячьей нежности Галя была необыкновенно хороша. Щёки её раскраснелись, глаза искрились бархатной муравой. Стараясь не глядеть на неё, Гришка изо всех сил цеплялся взглядом за врезающиеся в небо кресты храма.
Медноглазая самочка вытянула взъерошенную розоватую шею и громко тявкнула. Склонившись к Таме, Галя приложила к её груди проголодавшегося щенка, а потом громко вздохнула и нерешительно поднялась:
– Наконец-то дома...
– А ты будто и не рада! – сказал Гришка с упрёком и вцепился ладонями в балконную решётку.
Звонарь взобрался на колокольню, выдав три долгих благовестом, монотонно ударил будничным подзвонным. Гришка посмотрел на часы – без четверти четыре.
Что-то рано сегодня... Наверняка с литургией.
Галя снова вздохнула:
– Словно и не было ничего...
– Всё то ж! – Гришка смахнул рукой упавшую на перила дождевую каплю. – Тучи, кресты, нищие на паперти...
Галя подошла к нему, горячо дохнула в затылок, положила влажную ладонь на его плечо:
– Всё, да не всё, Гриша! Теперь у нас с тобой одна тайна на двоих.
Гришка обернулся к ней лицом:
– Девки тайн хранить не умеют! И часу не пройдёт, как гувернантке своей разболтаешь, за самоваром... между пасьянсами.
– Зря ты так, – вздёрнула бровки гимназистка, – я, между прочим, Груздине обещалась...
– Хм, любит, не любит, к чёрту пошлёт, к сердцу прижмёт... – Гришка отвернулся, перегнулся через парапет, внимательно осмотрел липу. – Пора мне. Тама по деревьям лазать не умеет, так что придётся тебе её вместе с выводком к воротам свести...
Галя сморщила лоб, точно накрахмаленную скатерть:
– Ты что ж, собираешься с балкона сигануть?
– Гм... Сигануть... Я по липе спущусь, а мешок с пожитками ты мне сверху сбросишь.
– А почему бы тебе по лестнице не сойти?
– Боюсь, маменька твоя заругает! – усмехнулся Гришка.
– А мы по той, что для прислуги... минуя флигель... – Галя не договорила. Вытянув шею, склонилась над парапетом, вцепилась взглядом в лежащий на траве клочок бумаги. Тот, словно живой, вздрагивал от ударов редких дождевых капель. – А это ещё что? Там, под липой? – выдохнула Галя.
– Серёжино письмо, – отозвался Гришка.
– Письмо? – Галя озадаченно хлопнула ресницами. – Разве? Ведь его старушка забрала?
– Ей-то оно на что? Она листок подолом смахнула, когда из-под стола выбиралась...
– А ты, значит, всё это видел и не сказал? – Галя округлила и без того огромные, как плошки, глаза.
Гришкины щёки обдало жаром:
– Получается, так! – Сделав вид, что он увлечён взметнувшимися с крыши голубями, Гришка присвистнул.
– Ах так! – гимназистка сверкнула глазищами. – Тогда скажи-ка мне, за какой такой надобностью ты сюда забрался?
– Ты того... Больно-то не зазнавайся... – Гришка холодно скользнул взглядом по лицу Гали. – Не за-ради тебя! Проверить хотел, куды Серёжа запропастился.
Галина Николавна досадливо закусила губу:
– Серёжа, значит?
Гришка кивнул.
– А зачем же тогда меня за юбку хватал? Тоже за-ради Серёжи?
– Чтобы ты, дурёха, в беду не угодила! – Гришка сунул пальцы в рот и протяжно свистнул.
Прибившиеся к балконным перилам голуби ошарашенно сиганули вниз и, спрятавшись под липу, принялись расхаживать взад-вперёд, сердито ворча и бестолково подёргивая сизыми головами.
– И Серёжа тут ни при чём?
– Ни при чём! – бросил Гришка и, легко перемахнув через перила, спустился по раздвоенному стволу наземь. Подобрав с травы подмокшее письмо, задрал голову вверх и крикнул: – Куль с вещами кидай. Я тебя у калитки обожду...
Не успел договорить – получил тяжёлым мешком по башке и улыбнулся.
А всё же сердитой она мне нравится больше!
Как только скрипнула калитка, Гришка по-хозяйски потрепал Таму. Оглядев суетливых щенков, неторопливо протянул гимназистке вконец размякший листок.
Галя громко хлопнула калиткой:
– Себе оставь! – И, взмахнув толстой косой, направилась к парадному крыльцу. – Серёжа велел вернуть тебе письмо, когда прочту...
– Серёжа? – переспросил Гришка и вцепился в бронзовые прутки. Но не услышал ничего, кроме глухого хлопка тяжёлой парадной двери.
Дворовый мальчишка выскользнул из конюшни, заметив сметливым взглядом чужака, издали погрозил кулаком.
Гришка развернулся, сложил письмо за пазуху, закинул мешок за плечо, свистнул Таму с щенками и зашагал к Вознесенской церкви...
Отстояв службу, он навёл справки и сообразил, что вернулся в тот самый день, когда они с Галей в будущее загремели.
Почесав затылок, Гришка дошёл до приюта обнять матушку, а уж потом решил наведаться домой.
Матушка встретила его приветно, обняла без надрыва, будто с утра виделись, скользнув сухой ладонью по подбородку, выдохнула с гордостью:
– Как же ты возмужал, Гриша. Вона, борода щетинится! А я и не приметила... А плечи-та, плечи... – Матушка обхватила Гришку за шею, притулила голову к его груди. – В обновках – прям жоних! Девки, поди, заглядыватца?
– Полно, матушка, каки девки? Мне ж учиться надобно! – Гришка прильнул к пахнущему хлебным мякишем маминому затылку. – Краше тебя девок нет. Ты у меня вона какая красавица!
Вынув из мешка подаренный Груздиной платок китайского шёлка с павлиньим хвостом, протянул матушке:
– Гляди, чего на ярманке выменял!
Матушка накинула плат на плечи:
– Чавой энто? За-ради какого праздника?
– К Рождеству не поспел, дак хоть сейчас наверстать...
Гришка послушно подставил лоб матушкиным губам. Пока принимал материнское благословение, приметил радостный румянец на её впалых щеках. Натянул на лоб новенький картуз и, махнув рукой, шагнул на мостовую.
Матушка, помолодевшая и счастливая, словно девка на выданье, долго провожала сына взглядом, а потом вдруг окликнула:
– Гриш, погодь, а чаво заходил-то?
– Заскучал! – откликнулся он, и слова его эхом разнеслись по сумеречной Ильинке...
Дойдя до дома, он неслышно юркнул в калитку, оставив Таму с щенками за кустом крыжовника, подался к крыльцу. Издали приметил дрогнувшую на окне занавеску. Поднялся по кривым ступеням, бросил мешок.
Надобно бы крыльцо починить – того и гляди провалится.
За порогом его встретила тётка Глашка. Согласно обычаю, огрела по морде вонючим полотенцем, зыркнув соловыми со сна глазами, пронзительно гаркнула:
– И на какие ж такие шиши тебя эдак расфуфырило?
Гришка отряхнул запылившуюся штанину новеньких, подаренных Груздиной портков, оправил рубаху ярко-синего ситца, скрипнув лаковыми сапогами, затянул потуже кожаный ремень с выкованной Зубреком пряжкой.
– Не твоё дело! – сердито огрызнулся он. Но тут же пожалел, потому как из-за шкафа вынырнула до боли знакомая фигура.
Гришка вздрогнул. Обычно отец появлялся дома за полночь...
Судя по налитому кровью взгляду, нынче он был совершенно трезв. Его сизые веки прикрывали подрагивающие в злобной судороге глаза, нелепо растопыренные ручищи нервно трусились.
– Гляди-ка, он ещё и ёрничает! – Отец стянул с полки кручёную плётку. – И на кой ты энту суку на двор приволок, да ещё с выводком? Самим жрать нечего...
Заметил, значитца!
Плеть со свистом взвилась над отцовой головой, смачно треснулась о немытые половицы. Криво ухмыльнувшись, отец шагнул к Гришке...
Пахнуло селёдкой и вчерашним перегаром.
– Говори, поганец, где шлялся и откудова у тебя деньги? Кого на энтот раз обобрал?
Гришка заглянул в отцово лицо. Чужое до отвращения, обезображенное пьянством и безропотным поклонением двух бессловесных баб лицо старика. Заглянул – и не нашёл в себе ни страха, ни боли... Лишь жалость. Жалость к этому никчёмному существу.
– Я не вор, – спокойно сказал он, – и ты энто прекрасно знаешь. А отчёт пред тобой боле держать не намерен. Чай, не дитё!
Отец громко сплюнул:
– А хто ж? Мужик, што ля? Бородёнка проклюнулась и туда же?
Отцова рука снова взвилась, он хотел огреть Гришку плёткой, но не успел. Гришкина ладонь крепко обхватила сухопарое запястье, не дала сделать взмах, стянула вздувшиеся вены похлеще железного наручника. Плётка безвольно обвисла, а потом и вовсе выпала из отцовой руки. Сизые веки дрогнули. На сей раз от удивления.
Распахнулись, точно ставни поутру.
– Ты глазами-то не хлопай, – прошипел Гришка, – не ударю. Я сыновний долг знаю. Но и себя тронуть не дам. А вот ежели увижу, что руку на мать поднял, – не пощажу, не посмотрю, что старик!
Приметив потухший отцов взгляд, Гришка отпустил его ослабшую руку, поднял с пола плётку.
Глашка шарахнулась в сторону и робко промямлила:
– Гриша, а может, картошечки? А? С пылу с жару...
– Собаку мою накорми, – сухо сказал Гришка, – ежели потроха есть – не жалей. Ей голодом нельзя, молока не будет.
– Ох ты, Боже ж мой! – Глашка всплеснула руками и, сердобольно покачивая головой, выскользнула из дому.
– Вот, значитца, как! – прохрипел отец и опустился на лавку. – Кормил я тебя, кормил. А ты, паскудник, на меня руку поднял?
– Посеявший ветер пожнёт бурю... – повторил Гришка вертевшиеся в пустой башке услышанные нынче слова проповеди.
Не глядя на отца, он внёс мешок в дом, пристроил вещи, переоделся и вышел вон. Уже в сенцах услыхал тихий, будто бы виноватый голос:
– Сынок?
Гришка обернулся.
– На опохмелье дай, сколь не жалко...
Порывшись в кармане штанов, Гришка бросил отцу пятак. Тот не поймал. Монета звонко брякнулась о стол, отлетела на пол, повертелась вокруг ножки стола и тихо легла на бок. Отец опустился на карачки, треснувшись лысеющей башкой о засаленную столешницу, чертыхаясь, забрался под стол, ёрзая по полу нечёсаной бородой, принялся ощупывать половицы...
Гришка отвёл взгляд – уж очень жалкое было зрелище.
Выйдя за порог, перекинул через плечо ремень с полным ваксы коробом, свистнул облизывающуюся Таму, дождался едва поспевающих щенков и пошёл прочь. По дороге забежал к Петровичу в участок, расспросил его про ограбление губернатора. Тот подтвердил происшедшее слово в слово. На Гришкин вопрос о Серёже Петрович скучно мотнул головой. Мол, с той самой ночи ограбления не видел малахольного...
Гришка расположился на Покровке под фонарём напротив театра. Битый час не подымая головы, полировал чужие башмаки. Время было позднее, но место хлебное, народу хоть отбавляй. Руки споро делали своё дело, в башке же царила полная сумятица.
Гришка пытался сообразить, чем обернулось его путешествие для Серёжи. Разбилась али склеилась энта проклятая кружка? Груздина шепнула на прощание, что у Серёжи всё хорошо. Вернулся, мол, в своё время, в школу пошёл. А боле ничего не сказала...
Андреич кое-что вспомнил, но далеко не всё... Отчего-то напрочь вычеркнул меня из памяти! И сколь ни пытался я ему на глаза показываться – всё зря!
Груздина сказала, всё оттого, что из его головы стёрлось то, что случилось до перемещения. То бишь ровно до того, как его в подземелье шарахнуло. И ещё все научные открытия из больной головушки куда-то улетучились. Ну, энто и не жалко! Глядишь, не станет боле по подземельям лазать. Себя бы вспомнил и семью свою, и то слава Богу.
Не раскрыла Груздина и как Андреич вернулся в своё время. «До» или «после» того, как Серёжа встретился со мной? Еже- ли «до»? Тогда, считай, и встречи нашей не было? Я про то помню, а Серёжа знать не знает? Не... Не может такого быть! Разве ж забудет меня друг закадычный? Да ни за что!
А ежели «после»? Тогда Серёжа вернётся в Томск к отцу и заживут они лучше прежнего в своём тереме с жар-птицами... И ежели не забудет он меня, всё равно не свидеться нам боле...
Грудь защемило, тоненькой стрункой запищала-застонала внутри тоска-печаль...
Эх, не услыхать мне боле Серёжиной скрипки!
Кто-то нахально шмякнул башмаком по деревянному ящику.
Ни «здрасьте» тебе, ни «пожалста». Да и башмак так себе, видавший виды... Не раз штопанный, хоть сразу и не разглядишь... Но у меня-то глаз намётан! Нос вона – поцарапан...
Царапина показалась Гришке очень знакомой.
Да и шов двойной, с лёгкой неровностью, вот тут, подле шнуровки...
В Гришкиной груди что-то оборвалось, точно та самая струна пищала-пищала да и лопнула.
Он поднял глаза. В дрожащих отсветах фонаря увидел конопатое лицо, конфузливую белозубую улыбку, нимб из торчащих во все стороны завитков... Гришка потёр глаза кулаками, приметил вертящегося у ног чернявого щенка...
Нимб всё ещё светится...
– Шишкин корень! Серёжа? – вскрикнул Гришка и не признал собственного сиплого голоса.
– Григорий? – Нимб дрогнул вместе с пламенем фонаря, конфузливая улыбка испарилась, веснушки сползли с раскрасневшегося носа.
– Ты того... не реви токмо! – Гришка шмыгнул носом и чуть было не задушил друга в объятиях...
Спустя час они разменяли очередной заработанный Серёжей империал, привязали собак к ограде и чинно расположились в трактире «У Кузьмича».
Еремей Сидорыч нынче крепко смахивал на того самого Еремея-толмача, что служил Груздине. Гришка никак не мог отвлечься от этой мысли и всё время косил на него правым глазом. Но как только тот вынес «де-воляй», Гришкины думы потекли в правильное русло. Дожевав, он спросил Серёжу, как тот снова здесь оказался.
– Знаешь, а я ведь думал, что всё это бред сумасшедшего: смерть папы, ты, губернатор, ярмарка... – тяжело вздохнул Серёжа. – Навязчивый сон, который долго меня не отпускал. Мама меня тогда к психологу водила... Тот внимательно слушал мой рассказ про то, что я как будто в двух параллельных реальностях живу. В настоящей – папа жив и почти здоров, только не помнит ничего... А в той, другой, что ночами снится, – всё гораздо хуже... Там я после смерти отца места себе не находил, музыкальную школу бросил, и нам пришлось перебраться в Нижний, а потом и вовсе об асфальт в арке треснулся и очутился в девятнадцатом веке... Психолог сказал, что такое случается на фоне сильных переживаний и это всего лишь конфабуляции...
– Конфабу... что? – выпучил глаза Гришка.
– Я загуглил потом – это ошибочные воспоминания, в которых реальные факты сочетаются с вымыслом и переносятся во времени. И всё это из-за психологической травмы, вызванной беспамятством отца. Ну, типа, мой мозг вытесняет всё, что не может принять, и живёт фантазиями. Мне тогда ещё дурацкие таблетки прописали. Я от них всё время какой-то варёный был, но легче не становилось. Я постоянно возвращался мыслями в тот день, когда мы вернулись из Питера и застали папу в больнице с перевязанной головой. Это было жутко... Он знал, кто он, где и кем работал, но не узнавал ни меня, ни маму с Дашкой. Заново учился жить, каждый раз что-то переспрашивал, трогал всё вокруг, силился вспомнить, откуда ему это знакомо. Я тогда ещё мелкий был и очень за него испугался... и за себя... Иногда мне каза- лось, что он притворяется, и я злился на него, просил рассказать, что же случилось на самом деле. Он молчал... Со временем я привык к тому, что мы с папой заново узнавали друг друга, и окончательно поверил в то, что наша с тобой встреча всего лишь конфабуляция...
А в конце мая папа пришёл ко мне на отчётный концерт и вдруг всё вспомнил... В тот самый момент, когда я исполнял его любимую мелодию. Представляешь?
– Всё-всё? – встрепенулся Гришка.
– Да! До того самого дня, как его во время завала по голове стукнуло...
– И он рассказал тебе, как это случилось? – От волнения у Гришки в животе заурчало.
Серёжа кивнул:
– Он в институте секретные исследования по перемещениям во времени проводил... Они со своим приятелем Змеевым даже специальный прибор для обнаружения временных дыр собрали. И папа умудрился у губернатора Баранова в гостях побывать. Вот откуда их общая фотка!
– Угу... – торопливо поддакнул Гришка. – А дальше-то что?
– После нашего отъезда в Питер папа нашёл портал в будущее. Он находился в заброшенной подземной шах- те, и они спустились туда со Змеевым. Но что-то пошло не так... из-за дождя, а может, от старости балки в шахте треснули и их завалило...
– Враз? Обоих?
– Обоих...
– И больше с ними никого не было?
– Был, спелеолог... отстал немного, шнурок завязывал. Это его и спасло, он сразу же помощь вызвал... Папу через несколько часов нашли. А вот Змееву повезло меньше... его вовремя достать не успели.
– И всё? Это всё, что твой отец припомнил?
– Нет, конечно. И меня вспомнил, и маму, и Дашку, и всю нашу жизнь... И даже как мы с ним однажды кормушку для птиц мастерили... В общем, всё у нас теперь наладилось. Только с исследованиями у папы затык вышел. Хоть мама ему и запрещала – он вернулся в институт и попытался начать всё заново, но пока без толку... Ноут вместе с прибором остался под завалом, а все институтские архивы кто-то уничтожил, ничего не осталось... Да и с головой у него теперь не очень... болит... черепно-мозговая бесследно не проходит.
Гришка вздохнул с облегчением.
Как же так вышло, что Андреич со Змеевым не в прошлое, а в будущее собрались? Да ещё и без них с Галей? Видать, запамятовал Андреич, что и как... или... Неужто Груздина постаралась? Заморочила ему голову?
Гришка поскрёб пятернёй затылок:
– Выходит, не отец тебя сюда провёл?
– Нет, конечно... – Серёжа замешкался, нырнул в свой рюкзак, вынул из него помятую фотографию, протянул Гришке. Тот вынул из-за пазухи такую же и усмехнулся:
– Два надутых фазана! Я с синяком под глазом, а ты – без...
– Я эту фотку на днях в музее фотографии увидел, – продолжил Серёжа, – мы как раз в Нижний на юбилей к бабушке прилетели. Я чуть в обморок не грохнулся, когда узнал себя на старинной фотке. А как нашёл в бабушкином шкафу твои ботинки и «Дон Кихота» с дарственной надписью Баранова, так и вовсе крышу снесло. Всё спрашивал бабушку, как они в шкафу очутились, а она только глазами хлопала. Я принялся бродить по Покре – старушку с яблоками разыскивал и на балкон рябининского особняка без конца забирался.
– И чего?
– Чего-чего? В пятницу тринадцатого подкараулил старушку у той самой подворотни, в арке. С ног сбивать не стал, решил дело интеллигентно... Для начала расспросил осно-вательно. Та рассердилась да и сболтнула, что ей из-за моей дурацкой прыти пришлось реальности запараллелить... Понимаешь, когда я из будущего в прошлое занырнул, нарушилась хронология и что-то там изменилось... Может, слышал? Прикольная штука – «эффект бабочки» называется... Благодаря ей папа остался жив, а два самых ужасных года моей жизни остались в параллельной реальности. Это как чек-пойнт в игре... Если сохранился – возвращаешься к исходной точке и проходишь заново...
– Ишь чё? – вклинилась в разговор взявшаяся из ниоткуда старушка и пихнула Серёжу в худосочный бок поросячьим ридикюлем. – Антеллигент нашёлся... Подвинься, кому говорят!
Серёжа даже поперхнулся от неожиданности. Но перечить не стал, тихонько сдвинулся на противоположный конец скамьи. Гришка и глазом не успел моргнуть...
– Слушай сюды, молодёжь! – старушка присела, поёрзав по скамье, барски прищёлкнула пальцами.
Половой спохватился, выскочил из-за стойки, оскальзываясь на поворотах, рванул к ней.
– Зовут меня Аграфена Семённа, и с сего дня вы поступаете в моё личное распоряжение. Буду за вами приглядывать днём и ночью. А коли бузить надумаете, миндальничать не стану...
– В безвременное странство сошлёте? – усмехнулся Гришка.
– Будешь дерзить, Гришка, ещё дальше спроважу...
– Я же не сказал ему всего... – всплеснул руками Серёжа.
– Вот те раз... А я думала, мы ужо отмечаем! – Старушка шмыгнула востреньким носом, сделав вид, что всё в полном порядке, обернулась к половому и принялась загибать пальцы. – Ммм... так, Еремеюшка, принеси-ка мне картошечку фри, стрипсов двойную порцию и компот!
– Аграфена Семённа, позвольте справочку навести-с, вы сказали компот?
– Оглох, что ли, старый? – как-то вдруг осерчала старушка. – Компот! Что же ещё?
– Точно-с компот? Или всё же самоварчик с байховым?
– Чаю не надо! У меня от него изжога – страсть какая. Компот, и точка! Абрикосовый с мякотью. Ах да, и вашей «казённой» ветчины с солёными огурчиками. Оченно они у вас замечательные.
Бабуся не успела договорить, а Еремея Сидорыча уж и след простыл.
Гришка хотел было спросить, что это за кушанья такие...
Какая-то фря да трипсы? – но из деликатности промолчал. – Чуть позже сам спрошу у Сидорыча новую минью.
Старушка довольно причмокнула и уставилась на Гришку сквозь стёкла несуразных раскосых очков:
– Теперича о главном! Серёжа хотел сказать, что у меня до вас есть дельное предложение.
– Руки и сердца? – Гришка испуганно моргнул.
– Нет, ну ты погляди на него! – старушка сердито потрясла указательным пальцем. – Ты, Григорий, мне энто прекрати! Я же говорю: сейчас о главном. Значит – запечатай свой болтливый рот и слушай во все свои большие уши.
Гришка хотел было возмутиться, что уши у него не очень-то большие. Но его рот и вправду запечатался и не смог проронить ни слова, а уши прямо-таки затрещали от натуги...
– Так-то лучше! – хихикнула старушка.
– Эриксоновский гипноз... – шепнул Гришке Серёжа. – Гибкая модель, через пару минут отпустит.
Старушка нетерпеливо шикнула:
– Благодаря твоим стараниям, Григорий, в Томской губернии образовалась вакансия Хранителя. Второй год ищем кандидатуру, и всё никак! Приходится самой замещать, на полставки, так сказать... Потому Правление приняло единогласное решение завербовать двух стажёров. Лет так на пяток, для обучения основным навыкам. Серёжа ужо согласился, осталось тебя урезонить.
Гришка громко и невнятно замычал. Мужики за соседним столиком обернулись. Серёжа хихикнул и вдруг ляпнул:
– А я тут как раз прикинул: вакансия – одна, а нас – двое...
Договорить он не успел – старушка свела седые брови и, стрельнув в него взглядом, точно брандспойтом, снова обернулась к Гришке:
– Ты не надрывайси, милок! Помолчи чуток, дослушай... Барской зарплаты я не обещаю. Но полное довольствие на время стажировки гарантирую. Еда, одёжа, технические средства, так сказать, за мной. Гм... из мотивирующего... – Старушка залезла вилкой под косынку и почесала ею затылок. – Устрою-ка я тебя, Григорий, в техникум. Ежели справишься с обучением – выбьем льготное место в Политехническом университете. Поживёшь пока в доме у Андреича – у них на площадке однокомнатную в аренду сдают. Квартплату в долг запишем, без процентов, расплатишься, когда сможешь...
Гришка снова замычал...
– Увольнительная будет, как без её! На полторы суток – домой, еженедельно. Отмечаться будешь у меня, я завсегда с яблочками на Покровке. – Аграфена Семёновна подметила, как погрустнели Гришкины глаза. – За матушку свою не беспокойси, присмотрим! Ежели чего, в обиду не дадим. Да и у тебя круглосуточный догляд будет. Так-так... Кажется, ничего не забыла... Ах да! Из минусов: подписка о неразглашении – само собой, продолжительные командировки в регионы с неблагоприятными климатическими условиями – без вариантов! Вроде ещё что-то было... – Старушка порылась в ридикюле, вынув оттуда мятый лист, долго бегала по нему глазами, после, неторопливо почесав подбородок, высморкалась в огромный носовой платок и небрежно бросила: – Обет безбрачия я уже называла... Ну, пожалуй, и всё! Остальное мелочовка.
На «обете безбрачия» замычал Серёжа. Бабуся виновато взглянула на него:
– Кажется, в прошлый раз я не сверилась со списком... Ну-ну, не пужайтесь вы так! С обетом безбрачия не всё так плохо! Семью, конечно, не заведёшь. Но мы ж не изверги какие... На такой случай имеются кой-какие исключения. Вот, например: вербовка семейной пары, – бабуся вынула из ридикюля перо и чернильницу, поставила в листочке жирную галочку. – Гмм... тут, как с вакансией повезёт, но в целом...
У Гришки расклеился рот. Ворочая языком, точно снятым с жару расстегаем, Гришка наконец спросил:
– Энто какой-то иллюзион, мистификация, да?
Старушка вздохнула:
– Нет, милок, энто суровая реальность! Советую долго не раздумывать, такие вакансии на дороге не валяются... Опять-таки – с другом и дело спорится! А ежели ты об свербигузке своей печёшься, так и зря... Не пара она тебе, Гриша, ой не пара...
На этих словах глаза старушки заегозили-забегали. Она стянула с носа очки, принялась старательно протирать стёкла носовым платком.
Гришка отмахнулся от её намёков, точно от назойливой мухи.
– Чего делать нужно? – спросил он сурово.
– А вот это ужо по-мужски, Гриша! – взбодрилась бабуся. – Сущие пустяки: за хронологией времени следить, заблудшие души восвояси отправлять, людям в беде помогать. Ничего безнравственного... Зуб даю, токмо в соответствии с совестью! Ежели к подписанию договора перейдём, все шестьсот шестьдесят шесть пунктов должностного регламента разжую и по полочкам разложу, останется проглотить.
– Хронология времени, говоришь? – переспросил Гришка и почесал висок.
Старушка кивнула.
– Энто тот самый закон, по которому из будущего нельзя в прошлое попадать? – Гришка глянул на бабусю цепким взглядом.
– Верно говоришь, верно! – старушка блаженно потёрла рябые ладошки.
– Тогда как же я из двадцать первого в четырнадцатый век попал? – усмехнулся Гришка.
– Стоп-стоп-стоп! Ты тоже успел во времени попутешествовать? А я почему до сих пор не в курсе? – возмутился Серёжа. – Аграфена Семёновна, вы мне ничего такого не говорили! И что значит нельзя попадать? Я же как-то попал.
Старушка почесала вилкой висок:
– А ты, касатик, не шуми, я женщина пожилая, мало ли чего позабуду... Память, чай, уже не девичья... Да и нечего кому попало...
Серёжа шлёпнул себя по лбу растопыренной ладошкой:
– Аграфена Семёновна, вы что, сознательно меня дезинформируете? Что значит кому попало? Я, между прочим, стажёр! Лучше скажите прямо: перемещения в прошлое разрешены или нет? И каков механизм действия? Хокинг, например, считал, что вероятность таких путешествий очень мала... Но если принимать во внимание теорию струн с её одиннадцатью пространственно-временными измерениями, он допускал наличие искривлений пространства и времени, способных преобразовывать виртуальные частицы в почти реальные, движущиеся по замкнутым траекториям...[174]
Гришка и старушка переглянулись. Гришка пожал левым плечом. Аграфена Семённа горько вздохнула:
– Вот оно – горе от ума-то!
Серёжа осёкся и, обиженно моргнув глазами, затих.
– И всё же, любезная Аграфена Семённа, как так выходит, что ты туда-сюда без конца шастаешь? – спросил Гришка. – Да и я в прошлом немало делов наворотил... Ежели Серёжу послушать – круто я развернул будущее, и его, и Андреича, и своё собственное. И по энтому вашему закону мне ничегошеньки не будет?
– Андреича? – снова встрепенулся Серёжа. – О чём это ты?
– Я тебе чуть погодя расскажу... – отмахнулся Гришка.
Серёжа хотел было что-то сказать, но бабуся снова глянула на него, и тот враз обмяк.
– Законы для того и существуют, Гриша, чтобы их обходить. Токмо вот цели у обходящих бывают разные. Ох, разные! – она отрешённо покачала головой. – Тебя я в двадцать первый век не развлечения ради заслала, не по собственной блажи. Нужон ты мне был! Знаешь ли... эти извечные юридические закавыки! То, что можно простым смертным, Хранителям непозволительно. Вот и пришлось немножко покумекать, изобрести, так сказать, хитроумный план...
Гришкины брови поползли на лоб:
– Так энто твоих рук дело? И мы с Галей по твоей воле в такую даль забрались?
– Моих, милок, моих! Змеева давным-давно пора было на чистую воду выводить, да и Андреича, бедолагу, вызволять нужно было...
– Откудова вызволять? Ежели б я Галю на том балконе смог удержать и мы бы в будущее не загремели, дак и Андреич и не полез бы в тот лаз...
– Так-то так, Гриша, да не совсем... Если бы не вы, Андреич всё равно бы оказался в этом подземелье. Змеев ему нужные координаты подсказал, а сам ловушку устроил, рассчитывал на то, что тот либо погибнет, либо в прошлом на веки вечные застрянет... Так что без вас ему было не справиться...
– Так это ты моего папу спас? – всплеснул руками очухавшийся Серёжа.
Гришка не ответил ему – прищурившись, глянул на Аграфену Семёновну немигающим взглядом:
– Но как же ты наперёд могла знать, что я на балкон подамся и Галю за подол ухвачу? Что Галя под колёса экипажа попадёт, а Меченый собьёт координаты?
Старушка хитро повела бровью.
Гришка запыхтел:
– А Правление как же? Как ты у них разрешение заполучила?
Старушка поморщилась:
– Мне ихние разрешения ни к чему!
– Разве ж может какая-то старушка Правлению указывать? – усмехнулся Гришка.
– Хм, какая-то старушка? – Аграфена Семёновна надулась, словно рассерженная индюшка. – Ежели эта старушка – заслуженный Хранитель и почётный орденоносец, то она сама кому хошь указов надаёт, и уж пусть попробуют ослушаться!
– Аграфена Семёновна – председатель Правления, – шепнул на ухо Гришке Серёжа, – я её должность рядом с подписью на договоре видел...
– Смотри-ка... Скрипач, а соображает. – Старушка одобрительно похлопала Серёжу по плечу. – Научишься примечания в договорах читать – цены тебе не будет! Договорником на полставки возьмём.
– Председатель Правления? – переспросил Гришка и ухватился за скамью, чтобы не упасть.
– Медленно ты, Григорий, к обстановке адаптируешьси, всё по два разу переспрашивашь! – рассердилась старушка.
Гришка даже сконфузился от таких слов и не подумав брякнул:
– Энто я так, для верности понимания! Ну а ежели начистоту, хотел я у вас, Аграфена Семённа, справочку навес- ти, не могли бы вы меня в одно местечко направить, так сказать, не в службу, а в дружбу?
– Погляди-ка на него! Ну и молодёжь пошла! Без году неделя, а туда же – с прошениями... Поди, на Берикульский прииск в 1828 год к девке Вере намылился, за золотишком? – Изогнув коромыслом левую бровь, бабуся больно треснула Гришку ложкой по лбу. – Ох, доведёт тебя до беды золотая лихорадка!
– Золото тут ни при чём! – Гришка утёр навернувшиеся от досады слёзы. – Разве ж может оно время вспять обернуть или жизнь человеку спасти?
Аграфена Семёновна как-то сразу подобралась, виновато отодвинула ложку:
– Ты, Гриша, не кручинься. Шаман твой судьбе своей хозяин – коли решил, так тому и быть. И ежели ты его навроде Андреича выручать собрался, так я тебе сразу скажу...
Гришка всхлипнул:
– Свидеться хотел, обнять разок-другой, попрощаться... Как-то всё не по совести вышло...
Аграфена Семёновна сочувственно вздохнула:
– Жизнь – не рубаха, её, Гриша, наново не перекроишь. Послушай старую – обучись жить со своими ошибками, они тебе службу великую сослужат...
– Значитца, не свидимся с ним боле? – в Гришкином голосе сквозила безнадёга.
Аграфена Семёновна сердобольно покачала головой и, протянув ему свой носовой платок, ответила:
– Сговоримся. А уж там как Бог даст! Не в службу, а в дружбу!
Глава 16
Перелётные птицы
Следующим солнечным днём Гришка с Серёжей прогуливались по Большой Покровской.
– Улица-то всё та же, токмо теснее и выше... – вертел головой Гришка. – А год нынче какой?
Серёжа заглянул в смартфон:
– Две тысячи девятнадцатый, шестнадцатое сентября.
– Значитца, тринадцатая седмица по Пятидесятнице!
Заскочили они сюда не случайно. Аграфена Семёновна самолично препроводила – обмундироваться. Серёжа махнул рукой вправо:
– Вот здесь шоурум этот, в подвальчике, напротив той самой арки, в которой я тогда головой бабахнулся...
– Шоу... чего? – недовольно пробормотал Гришка.
– Шоурум – ну, это магазин одежды...
– Так бы и сказал – магазин готового платья. Напридумывают словечек заковыристых, вовек не выучишь!
Гришка пробежал глазами по вывеске. «Моя полка». На входной двери заметил две таблички. Первая: «Закрыто», вторая: «Учёт».
Но стоило Серёже постучать – железная дверь отворилась, и худенький паренёк с собранными в пучок волосами впустил их внутрь.
Сколько же тут безделиц! Бусики, баночки, финтифлюшки. Из полезного – разве что носки... Особливо вот энти, белоснежные... – Гришка прихватил две пары с красной надписью «Мути добро». – Правда, метка на них какая-то мутная...
Серёжа похлопал друга по плечу:
– Носки – просто пушка, и надписи сейчас в тренде!
Гришка почесал пятернёй затылок... Серёжа улыбнулся и перевёл:
– «В тренде» – по-вашему «по последней моде», а «пушка» – очень хорошие.
– А «мути» тут за какой такой надобностью?
– Ну... – растерялся Серёжа, – мутить значит замышлять. Типа, замышляй добро!
– Какого такого типа?
– Никаких типов, это так, слово-паразит.
Гришка нервно сморгнул:
– Кого поразит?
– Гриш, да не грузись ты так... Хорошие носки, и надпись правильная. Надо брать! – Серёжа закинул носки в металлическую корзину.
Но носками дело не окончилось. Миновав две узких комнаты, они нырнули в спрятанную за прилавками крохотную дверь и очутились в огромном зале. Зал был уставлен ровными рядами металлических вешалок на колёсиках, на них висела одежда.
– Ничего себе! – восхитился увиденным Серёжа.
– Батюшки, роскошь-то какая! – воскликнул Гришка и, пощупав новенький офицерский мундир с позолоченными эполетами, огляделся.
Чего тут только не было... Босяцкие потрёпанные руба- хи, французские манерные кафтаны с кружевным жабо и стыдным белым трико, мешковатая и бесформенная одежда с непонятными надписями и истёртыми на коленках голубыми портками...
Серёжа с ног до головы обрядился в чёрное: длинное пальто тонкой шерсти, навроде пальмерстона[175], брюки английского сукна на поясе и кофту мелкой вязки, натягивающуюся чулком через голову, с воротом под самое горло. Завершил наряд узкими полуботинками на тоненьких шнурках и огромным зонтом-тростью.
Гришка обошёлся без лишнего форсу. Подобрал к носкам свободные белые штаны до колен с синим лампасом. Натянул свободную рубаху без пуговиц, с обрубленным рукавом и огромной цифрой «13» на спине и белый с синей оторочкой бомбер «с начёсом». Последний ему Серёжа посоветовал. Всё это безобразие завершил белыми же кроссовками на высоченной подошве – тоже с Серёжиной подачи. И сразу почувствовал себя щёголем...
Продавец предложил парням парикмахерские услуги в качестве презента. Серёжа деликатно отказался, а Гришка случая не упустил, теперь вертелся перед зеркалом и ворчал:
– Кто ж так стрижёт, а? Нет, ну ты погляди... Заушины напрочь сбрил, ладно хоть чуб оставил... На брильянтин поскупился, а вот одеколону не пожалел, сдобрил щедро – аромат на всю лавку, видать, заморский – вонючий.
Гришка собрался прикрыть чуб картузом, но Серёжа не позволил:
– Не стоит, Гриш, в этом картузе тебя с ходу расколют...
Расколотым Гришке быть вовсе не хотелось. Потому он скрепя сердце согласился на белую бейсболку:
– Ничего так кепи... Не картуз, конечно, но, как говорится, сойдёт.
Стоило Гришке с Серёжей в новых нарядах пройтись по Покровке, все расступались и оборачивались. Гришка попра- вил перекинутый через правое плечо шаманский бубен, а через левое здоровый лук и, ткнув Серёжу локтем в бок, зарделся:
– А девки-то, девки! Гляди, токмо что в обморок не падают... Видать, отродясь таких щёголей не видали!
– Не льсти себе, Гриш, это не из-за прикидов наших... из-за собак...
Гришка оглядел идущую перед ними хвостатую братию.
Буся, превратившаяся в огромное чёрное, но совершенно доброе чудовище, вышагивала впереди. Бок о бок с ней шла прилично исхудавшая, тревожно оглядывающаяся Тама. За той уверенно семенили подросшие щенки-подлетки: похожий на мать толстолапый кобелёк и рассудительная молоденькая волчица с отцовыми глазами.
Серёжины руки были заняты зонтом и скрипкой. Буся тащила в зубах его потрёпанный рюкзак.
Гришка тоже себе такой приглядел. Синий с белыми буковками! Буковки ладно складывались в слова.
Светилась на нём аккуратная и очень верная, как ему показалось, надпись: «Я выбираю будущее!»
Покровка гудела. Людей было полным-полно. Гришка с интересом разглядывал прохожих и незнакомые здания.
Удивительно, экипажей нет вовсе – ни конных, ни моторных. И даже электрические вагоны не громыхают. Народ прогуливается, чинно посиживает на украшенных цветами террасках, прикрываясь пёстрыми пледами, попивает чаёк...
А энто никак дом купца Остатошникова? Кто же его эдак разукрасил? Над входом – птичья башка, стеклянная дверь с ручкой-топором и надпись какая-то заковыристая...
У двери Гришка заметил огромного бородатого мужика в кожаном фартуке. Лысая башка здоровяка и голые ручищи были разукрашены татуировками.
...Мясоруб, – наконец прочитал Гришка. – А энто же – мясная лавка!
Гришка ткнул пальцем в бородача и обратился к Серёже:
– Слышь, а как мясник умудрился себя изукрасить эдакими регалками?
– Так это же татухи, – объяснил Серёжа, – такие в любом тату-салоне сделают. Но я тебе не рекомендую – процедура хоть и популярная, но довольно болезненная и не самая гигиеничная...
– Разве и мне такую сделают? – оживился Гришка. – Иль токмо таким головорезам, как энтот в фартуке? Есть у вас особливые правила на сей счёт?
– Никаких правил! Заплатишь – всё что пожелаешь сделают...
– Хм, а у нас лишь ссыльнобеглым да ссыльнокаторжным такие отметины положены. Говорят, самые знатные регалки – у заслуженных воров. Но не больно-то они почётны – срам! И якобы сам царь-батюшка Николай такую на себе изобразил, когда по Японии цесаревичем разъезжал...
– Да ладно? – встрепенулся Серёжа. – Сам Николай Второй?
– Он самый! У него на правой руке огромный огнедышащий змей нарисован, навроде нашего Горыныча, токмо с одной башкой. Я такие на ярманке не раз у раскосых торговцев видывал. А ещё сплетничают, что энта змея заморская – знак нечистого. Из-за неё цесаревича однажды чуть не убили...
– Ух ты, – удивился Серёжа, – а я до сих пор не в теме! Надо будет погуглить...
Гришка не дал Серёже вынуть из рюкзака телефон, вцепился ему в руку, попросил занять ему тутошних денег до получения первого жалования и отвести в тату-салон.
Серёжа долго упирался, даже спросил, не боится ли Гришка быть убитым, но потом всё-таки привёл его в подворотню на перекрёстке улицы Ошарской и Грузинского переулка.
Спустя несколько часов на Гришкином левом плече красовался звёздный ворон с расправленными в полёте крыльями.
Точь-в-точь как у Косыра!
– Боли – самая малость, плечо распухло и покраснело, но энто – пустяки! – хвастался Гришка другу. – Зато зарубка на всю жизнь, не смоешь, не ототрёшь, разве ж токмо по живому срезать.
– Вот теперь можно и домой, – устало закатил глаза Серёжа, – в «Столовой номер один» перекусим – и в путь. Аграфену Семёновну лучше из себя не выводить...
– Полно тебе, Серёжа, Семённа – женщина мягкосердечная, так... для виду хорохорится. Обходительный заход к ей требуется. Ласковое слово, оно того... и собаке приятно! – Гришка потрепал Таму по холке и, подмигнув Серёже, зашагал к Покровке.
Они как раз повернули к зданию Центрального банка, Гришка долго им восхищался, а Серёжа предложил сделать селфи. И вдруг Гришка услыхал музыку... Доносилась она с противоположной стороны Покровки. Гришка оглянулся...
Тощий короткостриженый мужичок с интеллигентной бородкой, в чёрном трико, с чёрной же гитарой, ронял сиплые слова на ветер... Они катились вдоль мощёной улочки и западали в Гришкино нутро, точно камушки в ботинок:
По минутам осыпается
Ожидание невозможного,
Ранним утром просыпается
От движения неосторожного.
Как молчание ледяной зимы
Нас закутало неизвестностью,
Здесь так долго друг друга искали мы
И, конечно, пропали без вести...[176]
Из закатного марева выплыл розоволосый ангел с знакомым Гришке лицом, покачивая огромными снежными крыльями, направился к нему...
Земля под Гришкой качнулась, ноги пристыли к мостовой.
– Галя? – прохрипел он.
– Не... – Серёжа зачарованно мотнул головой. – Это наша Маша, Маша Рябинкина! Видишь, родинки над губой нет. И волосы почему-то розовые!
Ангел Маша натянула тетиву хлипкого лука и выпустила бутафорскую стрелу с наконечником в виде маленького кроваво-алого сердца. Стрела скользнула по Гришкиному плечу и бестолково ткнулась в Серёжин пальмерстон. Тот улыбнулся и ухватил стрелу рукой. Ангел Маша рассмеялась и подошла ближе. Глядя Серёже в глаза, прозвенела колоколь- чиком:
– Стильный лук, только чёрных крыльев не хватает!
Гришка не понял, при чём тут «лук», ведь у Серёжи его не было. А у него был...
Но Серёжа почему-то не удивился. Покраснел, как дозревший на припёке ранет, и тихо пробормотал:
– Тебе тоже идёт... розовый, в смысле... и вот это всё!
Ангел Маша наконец заметила Гришку, оглядев его с ног до головы, едва кивнула...
И тут Гришка наконец углядел, что крылья у Машки вовсе не натуральные... Вырезанные то ли из картона, то ли из какого другого матерьялу и крепятся поверх белого савана лямками, так же как мой ранец.
– Вот, ангелом подрабатываю! – снова засмеялась Машка. – На новый инструмент коплю...
Серёжа бестолково мыкнул.
– Тебя сегодня в школе не было. Я думала, ты заболел...
Эк, как она его сверлит-то миндальными глазами.
– Да нет... – Серёжа растерялся и принялся соображать, в какой реальности он сейчас находится. В действительной или в той параллельной, о которой он Гришке всю ночь в приюте рассказывал.
Гришка скользнул взглядом по лицу Серёжи:
Ну и физиогномия... Смотри-ка, кажется смекетил...
Серёжа наконец определился с реальностью и решительно сказал:
– Я сегодня уезжаю.
– Надолго? – Машка растерянно опустила лук и поглядела на кончики выглядывающих из-под белого платья кроссовок.
Серёжа судорожно глотнул воздуху и отрезал:
– Навсегда... В Томск возвращаюсь.
Машка уронила лук на мостовую...
Мужичок снова заголосил:
Проститься... за потерей потеря...
И года полетели,
За дождями метели,
Перелётные птицы...
У Гришки даже слёзы на глаза навернулись...
Как-то неловко стало ему стоять вот так, рядышком с ними. Он отошёл в сторону, притулился спиной к фонарю.
Окружённый плотною толпою мужичок продолжал петь. Пёстрый люд покачивался из стороны в сторону, подпевал...
Гришка вынул из рюкзака потрёпанный листок, развернул...
Верхние строки смазались. Сизые разводы походили на грозовые тучи, а приписанные снизу строчки – на косые и едва читаемые стрелы дождя. Припоминая правила выразительного чтения, Гришка принялся разбирать Серёжины каракули:
Галя, я сегодня уезжаю. Навсегда...
Многоточие ставится, когда начатое предложение почему-нибудь не закончено, – продолжительная остановка.
Пожалуйста, не обижайся.
Большая остановка.
Я видел, как ты смотрела на Гришу. Я всё понял. Я желаю вам счастья!
Знак восклицательный – сильное повышение голоса как следствие особенного чувства.
Он достоин тебя.
Большая остановка? Мог бы и восклицание поставить!
А я нет!
Дурень!
Мы с тобой из разных миров и не можем быть
Смазано...
Верни ему это письмо, когда дочитаешь, —
Черта, или тире, ставится при пропуске отдельных слов или предложений, который делается намеренно для сообщения речи большей выразительности.
он должен знать.
Конец!
Мужичок допел. Зрители разразились громкими аплодисментами...
Гришка искоса глянул на Серёжу, тот приобнял Машку, робко, точно примеривался и боялся промахнуться. Машка скользнула по его малиновой щеке бледными губами.
Эх, галантерейной души человек, урвал-таки поцелуй!
Гришка перевёл взгляд на разлёгшихся возле него четырёх собак, на сидящего в коляске карапуза. Тот усердно сосал палец и смотрел на Гришку любопытствующим взором. И на душе у Гришки отчего-то просветлело... То ли от хорошей песни, то ли от упавшего на мостовую закатного луча, то ли от лукавой улыбки мальчонки...
Примечания
Григóрий Сáввич Сковородá (3 декабря 1722 г. – 9 ноября 1794 г.) – случайный тёзка главного героя, странствующий философ и поэт, внёсший значительный вклад в восточнославянскую культуру.
Марии́нка – сокращённое от Мариинская женская гимназия, в Россий- ской империи общее название женских школ с семилетним обучением, названных в честь императрицы Марии Александровны (супруги Александра II). Историческое здание гимназии в Нижнем Новгороде сохранилось на ул. Ильинская, 65.
Регáлка (воровской жаргон) – татуировка, отличающаяся от остальных качеством и красотой рисунка, предназначенная для «элиты» воровского мира.
Эффект бабочки – термин в естественных науках, обозначающий особое свойство хаотичных систем. Суть его в том, что незначительное изменение в системе может повлечь за собой глобальные последствия в другое время и в другом месте.
Содержание (устар., спец.) – средства, передаваемые учебному заведению для обеспечения обучения конкретного ученика. Содержание считалось по каждому предмету отдельно. Можно было не брать некоторые предметы, и плата становилась ниже.
В Нижнем Новгороде конца XIX в. «самокатами» называли карусели, место расположения балаганов и каруселей на Нижегородской ярмарке называлось Самокатной площадью.
Причéлина – декоративная доска с резьбой, прикрывающая торец двускатной тёсаной крыши, элемент русской избы.
Крин – элемент орнамента, имеющий вид цветка с тремя лепестками, причём два боковых лепестка часто немного отогнуты назад.
Александр Македóнский – знаменитый полководец античности, прославился завоеванием огромной части азиатских территорий; среди других военачальников он выделялся тем, что не проиграл ни одного сражения.
Волшебный фонарь – аппарат для проекции изображений (проектор), в XIX веке находился в повсеместном обиходе.
Чингисхáн (Чингис хаан) – талантливый полководец и жестокий завоеватель, основатель и первый великий хан самой крупной в истории человечества Монгольской империи, годы жизни – 1162–1227.
Тохтамыш (Тактамыш, Тахтамыш) – хан Золотой Орды в 1380–1395 годах, хан Тюменского ханства в 1396–1406 годах, один из потомков Чингисхана.
Тамерлан (Тимур) – среднеазиатский тюрко-монгольский военачальник и завоеватель. Его поход на Томь не подтвержден историками.
Это легенда. Тохтамыш погиб от руки хана Шадибека (1406 г.), спустя год после смерти Тамерлана (1405 г.).
Дáтум – это набор параметров и контрольных точек для точного задания трёхмерной формы земли, используется в геодезии и картографии.
Шпик – тайный агент полиции, сотрудник службы наружного наблюдения (соглядатай, филёр). Здесь Гришка вспоминает шпика из книги «Шишкин корень», действие в которой происходит в Нижнем Новгороде в конце XIX в.
Медвежий лук (черемшá, колбá, дикий чеснок) – многолетнее травянистое растение семейства луковых, активно употребляется в пищу в Сибири.
Тощий, Яри́ска! (селькуп.) У селькупов в древности не было письменности, а диалектов и говоров существовало множество. Со временем многие из них исчезли, и установить точное звучание, а также написание слов не всегда возможно. К тому же русский алфавит не содержит отдельных селькупских фонем, поэтому здесь и далее по тексту селькупская речь излагается в упрощённом, свойственном русскому языку написании и звучании.
Арши́н – русская мера длины, равная 0,71 м, применявшаяся до введения в России метрической системы.
Пуд – устаревшая единица измерения массы в русской системе мер. С 1889 года один пуд равен 16,3805 кг. 12 пудов – это примерно 196 кг.
Карáковый (масть лошади) – тёмно-гнедой, почти вороной, с подпалинами, желтизной на морде и в пахах.
Кудéль – короткие путаные волокна, которые образуются при переработке льна, конопли, другого растения или шерсти, приготовленные для прядения, чтобы получить длинную нить.
Пасть – ловушка, сделанная из крепких веток с тяжёлой крышкой (гнётом), подпёртой колышком. Когда зверь дёргает за положенную в ловушку приманку, колышек падает и крышка придавливает зверя.
Кля́пец – крупная ловушка, сделанная из тонких брёвен или толстых веток с тяжёлой, покрытой металлическими зубьями крышкой (гнётом), подпёртой колом. Когда зверь дёргает за положенную в ловушку приманку, кол падает и крышка задавливает зверя.
Он скоро придёт, только оденется (древнерус.). Здесь и далее по тексту автор передаёт древнерусскую речь в традиционной русской орфографии и привычном для главного героя фонетическом звучании.
Чи́рки – низкая кожаная обувь без голенища с холщовой или суконной опушкой, пришитой к коже сверху, через которую протягивался шнурок для закрепления обуви на ноге.
Ильсáт – в переводе с селькупского – солнечный луч (то, что оживляет) – одна из душ человека, обитает в голове, имеет человеческий облик и ненадолго может покидать тело, например во сне.
За всю жизнь шаману не положено было иметь более девяти бубнов. Размер бубна соответствовал силе шамана. Сначала изготавливался самый маленький бубен, но с годами сила шамана росла и бубен увеличивался. К старости сила шамана уменьшалась, а вместе с ней уменьшался и размер бубна.
Мырáк – металлическая нашивка с изображением духов рода в виде человеческих, птичьих и звериных фигурок.
Туалет (устар., только в ед.ч.) – приведение в порядок своего внешнего вида (умывание, одевание, причёсывание).
По селькупским обычаям, обтянутая кожей с лапы медведя колотушка используется для камлания в тёмном чуме и помогает шаману спуститься в Нижний (подземный) мир.
Жизненная Старуха (Илынты́ль Кота) – высшее божество селькупского пантеона, живёт на Священном болоте, хозяйка священного дерева жизни и всех трёх миров Вселенной, дающая людям жизнь и забирающая её обратно.
Юрта – переносное каркасное жилище с войлочным покрытием у кочевников Центральной и Средней Азии и Южной Сибири.
Ки́ка – головной убор замужней женщины (со времён Древней Руси и до начала XX века): шапочка (или нечто вроде платка) с выступающим навершием. Навершие могло иметь вид рогов, лопаты, цилиндра.
Городня́ – бревенчато-земляное сооружение, часть укрепления (ограды), где между рядами брёвен насыпаны земля или камни; иногда внутреннее пространство используется без засыпки как помещения под разные нужды.
Поддёвка (устар.) – русская верхняя распашная длинная одежда с длинными рукавами, отрезная сзади по талии, со сборками на спине, со стоячим или отложным воротником.
Косьмá и Дамиáн (Кузьма и Демьян) – православные святые, братья. На Руси их считали покровителями кузнечного дела и праздновали в ноябре день Кузьмы и Демьяна, в народе названный Кузьмадемьяном или Кузьминками.
Волоковóе окно (просвéтец) – задвигавшееся доской окно в избе старой постройки, а также отверстие для выхода дыма в курной избе.
Чекáн – старинное оружие похожее на топор, с клинком в виде клюва и с обухом в виде молотка на древке.
Ти́гель – ёмкость для нагрева, высушивания, сжигания и плавления различных материалов, в том числе металла.
А-и-и, забери тебя лоз! Не знаешь, что сказать, – молчи! Не то будет лягушка женой твоей...(древнерус.)
Могýлы (могóлы) – тюрко-монгольские кочевые племена и народы, образовавшиеся в результате монгольского завоевания Средней Азии Чингисханом и до XV века именовавшиеся общим этнонимом «могол».
Чапáн – кафтан, который мужчины и женщины носят поверх одежды в холодное время года, популярен в Средней Азии.
Малахáй – азиатский мужской головной убор, шапка-треух с высокой конической тульей, зимой защищала от холода, летом использовалась в качестве лёгкого шлема.
Куя́к – кожаная или суконная (в несколько слоёв) накидка-безрукавка, на которую нашиты или наклёпаны металлические пластины (медальоны, диски, квадраты и т. п.).
Перýн – бог-громовержец в славянской мифологии, покровитель князя и княжеской дружины, верховное божество в древнерусском языческом пантеоне.
Булáтный меч – оружие из стали с большим содержанием углерода, изготовляемое по сложной технологии для придания ему высокой твердости и остроты лезвия. Характерным признаком является своеобразный узор, получающийся из-за необычной структуры стали.
Вóлосов (Вéлесов) день – весенний праздник в честь бога Вéлеса – славянского бога земли, воды, скота и подземного мира. В христианские времена его заменили днём Святого Власия – покровителя домашних животных (в народе – коровий праздник).
Ясáк – дань (налог), собираемая с народов Сибири в натуральной (неденежной) форме – пушниной, кожей и пр.
Великий шёлковый путь – торговый путь (караванная дорога), связывающий Восточную Азию со Средиземноморьем, изначально предназначенный для перевозки шёлка из Китая.
Полáти – настил из досок для спанья, устраиваемый в избе под потолком между печью и стеной напротив.
Рубéль – деревянная доска с вырубленными поперечными желобками для стирки (катания) белья и выделки кожи.
Дáждьбог – славянский бог плодородия и солнечного света; считалось, что он дал начало всем славянским родам, почитался как защитник и спаситель.
Волокýша – приспособление для перевозки на лошади тяжестей по бездорожной местности – две волочащиеся по земле оглобли, скреплённые на концах поперечиной, к которой привязывается кладь.
Гриша, не сопротивляйся. Иди с нами. Весь люд спустился вниз. Нет здесь твоих девок. Клянусь тебе, они надёжно укрыты в подземелье (древнерус.).
Вóроб – приспособление, использовавшееся в домашнем ткачестве для сматывания нити, разматывания пряжи.
Пря́слице – грузик со сквозным отверстием, применяемый для утяжеления ручного веретена и крепления пряжи на нём.
Это сказал Иоáнн Дамаски́н – христианский святой, богослов и философ (жил в кон. VII – нач. VIII вв.).
Оштóл – изогнутая палка для управления собаками, на неровных местах помогает сохранять равновесие, а также служит тормозом.
Могулы Руян да Гауштину спалили. Случился пожар от востока и юга, от запада и севера, и всю ночь был такой свет, словно от светящейся полной луны. Тайные ворота сгорели, влазы камнем завалило. Хотел я в Тун-ыль спуститься, но не смог (древнерус.).
Не знаю... Может, оленей кормит? Ходит за ними, как за младенцами. Кости лосиные на углях сжигает и, золу в воде растворяя, поит несчастных (древнерус.).
Он давно в Руян приблудился, с разбитой головой, весь обнищал. Не помнил ни своего имени, ни роду, ни племени. Всего добра – деревянная птичка (древнерус.).
С птичкой своей никогда не разлучается. А уж как она у него поёт! Соловьём заливается (древнерус.).
Где же ему быть? Воевода велел Добромилу за ним приглядывать. Добромил поселил его у вдовой Несмеяны. Она назвала его Молчуном. Он оказался неразговорчивым, но очень работящим. Избу ей на старости лет так изукрасил... двор очень красивый, всё в резьбе – глаз не отвести (древнерус.).
Уже принял, Яриска! Не ты ли ночью на его пынгыре играл, песни Косыра пел не переставая? (древнерус.)
Стивен Уильям Хокинг. Краткие ответы на большие вопросы. М.: Бомбора, 2022. Ответ на вопрос: «Есть ли смысл устраивать приём для путешественников во времени? Как вы думаете, придёт ли кто-нибудь?»