Тан Ци

Три жизни, три мира: Шаг рождает лотос. Желание богов

Серия «Хиты Китая. Три жизни, три мира»

三生三世·步生莲.2 神祈

唐七

THREE LIVES AND THREE WORLDS.

STEP BY STEP. VOLUME 2

TANG QI

This edition is published by AST Publishers LTD arrangement through the agency of Tianjin Mengchen Cultural Communication Group Co., Ltd.

Copyright © Tang Qi

Cover illustration © People's Literature Publishing

House Co., Ltd

All rights reserved.

© ООО «Издательство АСТ», 2026

© Воейкова Е., перевод на русский язык, 2026

Глава 1

В ночь праздника Моления о мастерстве, когда глубокая тьма уже окутала землю, Лянь Сун вывел их из Загробного мира обратно в мир смертных. Чэн Юй смутно помнила возвращение – ее разбудили уже в пути.

Очнувшись на мгновение у врат Загробного мира, она успела заметить, что ее несет на спине наставник государства, а третий братец Лянь шагает впереди. В полудреме Чэн Юй выскользнула из рук даоса, затем, пошатываясь, сделала несколько шагов, ухватилась за ладонь генерала и уткнулась лицом в складки его одежды.

– Разве я не поручил тебе присматривать за ней? – услышала она холодный голос Лянь Суна сквозь туман в сознании.

– Госпожа внезапно вырвалась, – оправдывался Су Цзи, – я не ожидал... Возможно, ей кажется, что рядом с генералом безопаснее? – Он даже восхитился: – Госпожа и во сне проявляет такую осмотрительность!

Его болтовня действовала на Чэн Юй усыпляюще. Дремота накатывала с невероятной силой.

– Спать... – пробормотала Чэн Юй.

Лянь Сун промолчал, но через мгновение обнял ее за плечи, а затем и вовсе подхватил на руки, позволив уснуть у себя на груди.

На следующее утро княжна проснулась уже в своих покоях.

С тех пор Лянь Сун в угодьях Извилистых потоков больше не появлялся.

– Генерал отбыл в столичный гарнизон тренировать войска, – доложила Ли Сян.

Чэн Юй ненадолго опечалилась, но вскоре вернулась к привычной жизни. Ни император, ни великая вдовствующая императрица не заметили перемен.

После того памятного состязания по цзицзюю в Западном саду поле у дворца Яркой луны так и не закрыли. Госпожа Ци часто звала княжну поиграть в новые игры с мячом.

– Хоть бы не под палящим солнцем носились! – лишь ворчал на это император, но ограничений не накладывал, так что жилось Чэн Юй очень приятно.

Изредка к Чэн Юй и Ци Инъэр присоединялся Цзи Минфэн. Сначала он просто наблюдал за игрой со стороны, но потом молодая госпожа Ци пригласила его присоединиться. Княжич так впечатлил ее своим мастерством владения мячом, что в итоге она предложила ему стать частью их команды. Поэтому время от времени Чэн Юй тоже играла вместе с княжичем Цзи.

После семи-восьми дней игры ее интерес к великолепному полю у дворца Яркой луны начал угасать, и Чэн Юй все больше скучала по Лянь Суну. Спустя несколько дней она случайно столкнулась с наставником государства и узнала от него, что третий господин Лянь чрезвычайно занят военными делами и вряд ли вернется в угодья Извилистых потоков для сопровождения императора. Тогда княжна снова начала думать о том, как бы улизнуть. Она пыталась трижды – и трижды попадалась императору. Дважды ее в наказание ставили на колени и один раз заперли в покоях размышлять над поведением.

Когда Чэн Юй выпустили из заточения, уже прошел сезон Конца жары^[1]. Летний зной спал, и все придворные готовились к возвращению в столицу. Чэн Юй была вне себя от радости, предвкушая, как через пару дней вернется в пагоду Десяти цветов и обретет свободу. Всем на удивление она несколько дней просидела спокойно.

Княжна рассчитывала, что третий братец Лянь к тому времени уже должен будет вернуться с учений, и собиралась навестить его в имении сразу по возвращении в город.

Но по приезде она сначала столкнулась с Сяо-Хуа, у которой было срочное дело.

Оказалось, Сяо-Хуа недавно влюбилась в монаха, но понимала, что те дают обеты воздержания от страстей, гнева и привязанностей и вряд ли он захочет быть с ней. Красавица пребывала в смятении и не знала, что делать, поэтому ждала возвращения Чэн Юй, чтобы поговорить с ней по душам и излить свое горе.

Выслушав ее, Чэн Юй помолчала, а затем сказала:

– Разве ты не влюблена в моего третьего братца? Кажется, в прошлом месяце ты говорила, что он необыкновенно хорош собой и его нельзя упускать.

Хуа Фэйу тоже ответила не сразу.

– О, генерал Лянь... Генерал Лянь – это история прошлой весны, а сейчас уже осень... – Она мечтательно посмотрела в окно и ответила так, как ответил бы какой-нибудь поэт: – Каждому времени года нужна своя история.

Идею подруги Чэн Юй не совсем поняла, да и не стремилась понять. Ее больше беспокоила сама Сяо-Хуа. Ведь та была духом-оборотнем, и Чэн Юй считала, что любой уважающий себя монах при виде Хуа Фэйу первым делом попытается либо изгнать ее, либо уничтожить – как Фа Хай поступил с Бай Сучжэнь.

Чтобы заставить Сяо-Хуа осознать свои заблуждения и вернуться на путь истинный, Чэн Юй отвела ее послушать постановку под названием «Фа Хай, ты не понимаешь любви».

Посещение имения великого генерала пришлось отложить на следующий день.

Однако на тот самый следующий день полная ожиданий Чэн Юй вновь не застала Лянь Суна. Тянь Бу встретила ее и сообщила, что генерал все еще в столичном лагере и когда он вернется – неизвестно.

На второй, третий, четвертый, пятый, шестой день... Чэн Юй ежедневно приходила к имению в надежде застать третьего братца Ляня. Тянь Бу раз за разом уверяла: как только генерал вернется, она немедленно сообщит ему о том, что княжна приходила. Но, несмотря на это, Чэн Юй почему-то не находила покоя и чувствовала необходимость приходить снова и снова.

Однажды Тянь Бу многозначительно вздохнула:

– Госпожа, кажется, вы очень скучаете по моему господину.

Чэн Юй не уловила намека и простодушно ответила:

– Очень скучаю. Мы так давно не виделись.

Тянь Бу улыбнулась:

– Почему вы так сильно скучаете по нему? Почему хотите его увидеть?

Княжну этот вопрос озадачил. Она никогда не задумывалась почему. Возможно, ее тоска по Лянь Суну была сродни тоске по члену семьи.

– Наверное, потому, что не вижу его, – ответила она. – На сердце тревожно, будто я что-то потеряла. – Чэн Юй снова ощутила эту пустоту и вздохнула. – Ладно, раз его сегодня нет, завтра приду снова.

Но помощница остановила ее:

– Подождите, госпожа. – Когда Чэн Юй вопросительно обернулась, Тянь Бу серьезно посмотрела на девушку: – А если генерала не будет все время? Вы будете приходить каждый день?

– Почему его не будет? – удивилась Чэн Юй.

– Предположим, что просто не будет.

Княжна нахмурилась:

– Конечно буду приходить. Он не может отсутствовать вечно. Даже если ему снова придется вести армию в поход, сначала он вернется в город для церемонии. Тогда я его точно увижу.

Тянь Бу покачала головой:

– Я не об этом... – Но она не стала продолжать. – Забудьте, что я сказала. – В ее улыбке промелькнула тень жалости. Вот только кого она жалела, было не понять.

Да и Чэн Юй той тени не заметила.

Она приходила в имение в разное время – то на рассвете, то на закате, но никогда в полдень.

В те дни Цзи Минфэн каждый день приглашал ее прогуляться по озеру или горам. Полуденное время она почти всегда проводила с ним за городом, а не в стенах столицы. Если бы приглашал один лишь княжич Цзи, она бы, конечно, отказалась, но он неизменно появлялся вместе с Ци Инъэр.

Молодая госпожа Ци не любила заводить друзей, и то, что она так сблизилась с Цзи Минфэном, было удивительно. Видя ее воодушевление, Чэн Юй соглашалась поехать с ними.

В представлении Чэн Юй княжич Цзи был скучным человеком, предпочитающим проводить досуг в зале для занятий. Но после нескольких прогулок с ним и госпожой Ци она обнаружила, что Цзи Минфэн вовсе не лишен изысканного вкуса. Конечно, до нее ему было далеко, но по сравнению с лекарем Ли, чьи развлечения ограничивались играми на деньги да посещением весенних домов, он был куда интереснее.

Например, однажды княжич Цзи привел их в рощу османтусов на склоне горы Малая Яотай. Ласково светило осеннее солнце, благоухали османтусы. Цзи Минфэн принес с собой набор для вина, собрал дикие сливы и разогрел вино прямо под деревьями. А Чэн Юй с молодой госпожой Ци сидели под раскидистыми кронами, играли в кости и пайцзю^[2] – и весь день прошел чудесно.

Или в другой раз он повел их к горному ручью за горой Большая Яотай. Дул прохладный осенний ветерок, журчал ручей. Княжич Цзи приготовил для них чай из его вод, нарубил веток фруктовых деревьев и поджарил рыбу на костре. А Чэн Юй с молодой госпожой Ци сидели у огня, играли в кости и пайцзю – и снова день прошел чудесно.

А еще он сводил их к отшельнику в глубине гор. На небе не было ни облачка, пели птицы. Княжич Цзи побеседовал с мудрецом о таинственном, попутно собрав в огороде отшельника овощи, чтобы приготовить им постные блюда. А Чэн Юй с молодой госпожой Ци сидели у огорода, слушали их разговоры, играли в кости и пайцзю – и снова день прошел чудесно.

После нескольких таких вылазок Чэн Юй поняла, что проводить время с Ци Инъэр и княжичем Цзи куда интереснее, чем сидеть одной в городе.

Молодая госпожа Ци считала себя человеком грубым и тонких намеков не понимающим, но даже она заметила, что в последние дни Чэн Юй чем-то озабочена. Конечно, та веселилась вместе с ними, но, сама того не замечая, то и дело погружалась в мысли.

Что именно связывало Чэн Юй, Лянь Суна и Цзи Минфэна, Ци Инъэр до конца не понимала. Но почему подруга блуждает в своих мыслях, догадаться было нетрудно.

В эти дни Чэн Юй не переставала думать о Лянь Суне.

Со стороны все было ясно.

Как третий господин Лянь относится к Чэн Юй, молодая госпожа Ци не знала, но вот то, что княжич Цзи явно питал к ней чувства, было очевидно. А сама Чэн Юй как ни в чем не бывало то и дело упоминала Лянь Суна в присутствии Цзи Минфэна.

Когда княжич Цзи водил их в османтусовую рощу, Чэн Юй собирала цветы, приговаривая, как они прекрасны и как ей хочется отнести их третьему братцу Ляню для создания благовоний.

Когда княжич Цзи повел их к ручью, она набрала воды, заявив, что та вкусна и подойдет третьему братцу для чая.

Когда они посетили отшельника, княжна вырвала с грядки пучок овощей и, восхитившись их свежестью, сказала, что ими надо обязательно поделиться с Лянь Суном.

Каждый раз в такие моменты княжич Цзи мрачнел, как туча.

Ци Инъэр сочувствовала ему и даже восхищалась – как он терпел такие намеки день за днем, что за необыкновенный человек! И еще ей было любопытно, сколько дней он так продержится.

Ответ оказался: восемь. Видимо, это действительно был предел.

Но, даже взорвавшись, княжич Цзи сделал это с ледяным спокойствием. Возможно, так проявлялась его природная сдержанность: какие бы бури ни бушевали в душе княжича, они оставались скрытыми, как морские течения, невидимые для глаз.

– Он не заслуживает такого твоего отношения, – произнес Цзи Минфэн.

В тот момент Чэн Юй как раз обсуждала с молодой госпожой Ци охоту на оленей. Услышав эти шесть слов, Ци Инъэр благоразумно решила оставить этих двоих наедине, молча натянула поводья и отстала.

Чэн Юй тоже расслышала его слова. Она замолчала на мгновение, словно обдумывая что-то, прежде чем задала встречный вопрос:

– Княжич Цзи только что сказал, что третий братец Лянь не заслуживает такого моего отношения? – Она подняла глаза. – Какого такого моего отношения он не заслуживает?

Скакун Цзи Минфэна, Белый Скороход, ехал чуть быстрее ее драгоценного Персика, однако княжич ответил, не оборачиваясь:

– Он не заслуживает, чтобы ты постоянно говорила о нем, – объяснил княжич. – Не заслуживает, чтобы ты неизменно приносила ему подарки. Не заслуживает того, чтобы, как бы поздно ни было, ты приходила к дверям его имения. И уж тем более не заслуживает... – В его ровном голосе наконец прозвучало раздражение, и он, осознав это, замолчал.

Белый Скороход остановился, и конь Чэн Юй последовал его примеру.

Княжич Цзи долго молчал, а затем посмотрел на нее:

– Ты поместила его в свое сердце. Но какое же место он отвел тебе?

Чэн Юй сидела в седле, одной рукой держа поводья. Ее лицо сохраняло спокойствие, но в этот момент она была совершенно сбита с толку.

Для нее и ежедневные походы к третьему братцу Ляню, и подарки ему были пустяками – ей все равно нужно было чем-то заняться в свободное время. Слова княжича Цзи о том, что братец Лянь всего этого не заслуживает, казались ей преувеличением. Но почему княжич делает из мухи слона? Она подумала и вдруг вспомнила, что Цзи Минфэн, кажется, всегда не ладил с третьим братцем Лянем. Возможно, ему просто неприятно слышать о нем.

Чэн Юй кивнула своим мыслям, не придав им особого значения, и, слегка сжав бедрами бока лошади, пустила Персика вперед.

– Поняла. Впредь я не буду упоминать третьего братца Ляня при вас.

Но Цзи Минфэн развернул коня и преградил ей путь.

– Ты ничего не поняла.

Княжич смотрел на нее не мигая. В глубине его спокойного взгляда мелькнуло нечто, чему Чэн Юй не могла дать названия.

– Он обманул тебя. – Голос Цзи Минфэна дрогнул, будто он боролся с собой. – Третий господин Лянь... лгал тебе.

Чэн Юй недоуменно моргнула. Княжич Цзи отвернулся, словно не решаясь смотреть, как изменится ее лицо, когда он нанесет свой жестокий удар.

– Сегодня утром ты была в его имении и тебе сказали, что его нет?

Действительно, сегодня рано утром ее встретил незнакомый слуга – не Тянь Бу, а какой-то юноша с приятной внешностью и мягкими манерами – и сообщил, что генерала нет, как нет и Тянь Бу.

Выслушав ее ответ, Цзи Минфэн помолчал, затем нахмурился.

– Третий господин Лянь вернулся прошлой ночью. Когда ты приходила сегодня, он был дома. – Он потер переносицу, все еще не глядя на Чэн Юй. – Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты всегда находишь оправдания тем, кто больше не заслуживает твоего доверия. Ты скажешь, возможно, он был слишком занят... или что его служанка забыла сообщить о том, что ты приходила.

Княжич запнулся, будто не решаясь продолжать, но все же произнес:

– Но после твоего ухода принцесса Яньлань пришла к нему с картинами для оценки – и ее впустили. Потом господин Лянь повел ее в башню Цзяндун на утренний чай... Не похоже, что он был занят.

Чэн Юй не ответила. Ее мысли где-то блуждали.

Она поняла, на что намекает Цзи Минфэн – третий братец Лянь избегает ее.

Если он действительно вернулся прошлой ночью, то такое поведение и правда похоже на попытку уклониться от встречи с ней. Но... почему?

Она вспомнила последнюю ночь, когда видела третьего братца Ляня. Все было прекрасно. Конечно, Цзи Минфэн преподал ей урок: порой человеку может внезапно опротиветь другой человек, и для этого нет никакой причины.

Но у них с Лянь Суном такого быть не могло.

Да, он бывал переменчив и непредсказуем, но всегда хорошо к ней относился. Его забота была искренней. Он вытирал ее слезы, держал за руки, когда ей было больно. Третий братец Лянь никогда не причинил бы ей вреда.

Очнувшись от раздумий, Чэн Юй встретила взгляд Цзи Минфэна. Нахмурившись, она бессознательно потянула тетиву лука за спиной и отпустила – тонкий звон струны прозвучал, как вздох.

– Может, это и правда недоразумение? – Чэн Юй подняла на княжича глаза. – Служанка забыла передать, слуга ошибся... Возможно, он действительно не знает, что я его жду.

Цзи Минфэн молча смотрел на нее. Затем наконец выдохнул:

– А-Юй... Он не заслуживает твоей доброты.

Яньлань не ожидала, что сегодня сможет вместе с третьим господином Лянем выпить утренний чай в башне Цзяндун.

После праздника Моления о мастерстве они не виделись больше месяца. Кроме тех случаев, когда Лянь Сун уезжал с войсками в поход, столь долгая разлука была редкостью. Поэтому, услышав вчера от вдовствующей императрицы о его возвращении, Яньлань с утра поспешила к имению генерала под благовидным предлогом.

По дороге она думала, что третий принц целый месяц находился в гарнизоне и теперь наверняка был занят делами. Возможно, на этот раз она его не увидит. Каково же было ее удивление, когда он не только принял ее, но и сам пригласил на утренний чай.

Тогда Яньлань показалось, что у него хорошее настроение.

Теперь же она так не думала.

В Бамбуковых покоях они сидели друг напротив друга за игрой в вэйци. Всего за несколько ходов третий принц загнал ее в безвыходное положение, вынудив сдаться. Раньше такого не случалось.

Конечно, ее мастерство игры не шло ни в какое сравнение с его, но прежде его высочество всегда подыгрывал ей, чтобы поражение не выглядело слишком унизительным.

В начале второй игры генерал Лянь дал ей преимущество в двадцать четыре камня^[3] – и все равно она быстро проиграла под его безжалостным натиском. Сегодня он не утруждался игрой в поддавки: третья игра прошла так же.

Проиграла принцесса Яньлань, но именно его высочество нахмурился и первым отодвинулся от доски.

– Пусть с тобой сыграет Тянь Бу.

Сегодня принц был немногословен, словно и игра, и их с Тянь Бу присутствие его раздражали.

На самом деле Яньлань не хотела играть с Тянь Бу, но не посмела возразить. Поэтому ей оставалось лишь рассеянно делать ходы и украдкой наблюдать за третьим принцем.

Бамбуковый зал башни Цзяндун выходил на озеро. Изумрудные воды, золотистые ивы – осенний вид был восхитителен. Его высочество сидел у окна в нескольких шагах от Яньлань. Он смотрел наружу, но едва ли любовался очарованием природы. Появившаяся у него между бровей складка так и не разгладилась.

Яньлань немного волновалась. Она не знала, что приключилось с его высочеством. Почему даже прекрасное озеро и белоцветная отмель не радовали его? Неужели он вовсе не замечал эту красоту? Такой третий принц вызывал тревогу.

Вдруг снизу донесся шум. Вошел подавальщик, чтобы налить им свежий чай, и служанка принцессы поинтересовалась, в чем дело. Оказалось, внизу пировала команда игроков в цуцзюй. Молодежь любит веселье, поэтому так шумно.

Услышав о цуцзюе, Яньлань вдруг вспомнила: когда в прошлый раз они с третьим принцем приходили сюда, этот же болтливый подавальщик рассказывал о местных командах и их забавных распрях. Ее они не сильно увлекали, зато она помнила, что его высочество тогда не только слушал, но и спустился познакомиться с одним особенно талантливым игроком, которого так расхвалил слуга. Кажется, того гения звали молодой господин Юй.

Подумав об этом, Яньлань внезапно встрепенулась и негромко окликнула уже уходившего подавальщика:

– Среди пирующих есть тот самый молодой господин Юй из вашего квартала Кайюань?

Если юноша внизу – возможно, стоит попросить его подняться. Кто знает, не развеет ли его присутствие мрачное настроение третьего принца.

Слуга не догадывался о ее замыслах и потому решил, что и гостья очарована обаянием его драгоценного молодого господина Юя. Он сразу оживился:

– Уважаемая госпожа тоже знает нашего молодого господина Юя? – Затем он скривился: – Но сегодняшний пир устроил не он, а глава квартала Аньлэ. На прошлых состязаниях мы разгромили их со счетом «пятнадцать – три», доведя до слез. Теперь квартал Аньлэ жаждет мести. Они наняли двух новых мастеров игры в цуцзюй, чтобы те вызвали нашего молодого господина Юя на поединок. Пир внизу устроили в честь тех мастеров.

Пока подавальщик говорил, Яньлань украдкой наблюдала за третьим принцем, но тот по-прежнему смотрел в окно, не проявляя особого интереса к беседе. Разочарованная, она рассеянно продолжила:

– Противники пригласили помощников – наверное, ваш господин сильно обеспокоен.

Подавальщик усмехнулся:

– Вы шутите, уважаемая госпожа! Чего тут беспокоиться? В Пинъане сто двадцать кварталов, и каждый год находится если не сотня, то восемьдесят желающих вызвать нашего господина на поединок. Но одно дело – вызвать, другое – добиться, чтобы вызов приняли! – И добавил: – Наш молодой господин обычно отклоняет такие вызовы.

Теперь Яньлань и вправду заинтересовалась:

– Почему?

Слуга почесал затылок:

– Говорят, молодой господин считает, что, когда все играют вместе – это еще ничего. Даже если команда играет плохо и это выводит господина из себя, его гнев как-никак распределяется на двенадцать игроков. Но один на один – это уже испытание. Если соперник окажется слишком плох, господин может не удержаться от драки. Что тогда делать? За драки его могут и от соревнований отстранить, потому нет, спасибо.

Принцесса на миг опешила, а затем рассмеялась:

– Какая самонадеянность!

Подавальщик смущенно кивнул:

– Да, некоторые называют господина самонадеянным... – Тут же он твердо добавил: – Но наш господин и вправду играет блестяще! Да и красив больно. Потому, когда он так говорит, мы думаем о том, что наш господин само очарование, а не о том, что у него ветер в голове гуляет.

Яньлань замолчала, но ее бойкая служанка, выслушав похвалы подавальщика, не сдержалась:

– Раз госпожа назвала его самонадеянным, значит, так оно и есть! И что с того, что красив? И потом – насколько он может быть красив?

Принцесса бросила на нее взгляд. Служанка тут же прикусила язык, но в ее глазах все еще читалось возмущение. Подавальщик, однако, тоже не привык сдаваться и упрямо возразил:

– Не говорите так, госпожа! Весь Пинъань знает, как красив наш господин! Я книжек не читал, не могу подобрать достойных слов. Но... Наш молодой господин прекрасен, как нефрит, и он настоящий мужчина ростом в семь чи!^[4]

– Хватит.

Подавальщик аж вздрогнул от удивления, услышав голос молчавшего до сих пор господина. Служанка испугалась так, что у нее затряслись ноги и она рухнула на колени. Подавальщик замер, не смея лишний раз вздохнуть.

Яньлань растерялась. Тянь Бу, опустив ресницы, поднялась из-за столика для игры в вэйци, поклонилась ей и, не сказав ни слова, ловко утянула дрожащую на коленях служанку прочь из комнаты.

В башню Цзяндун частенько захаживали знатные господа, и подавальщик видел, как они изволят гневаться, но такое с ним случилось впервые. Он даже не понимал, что произошло, лишь смутно различил за дверью тихий голос:

– У вашей госпожи слабое здоровье, она не может строго вас наставлять. Вы должны сами работать над собой. Как можно было при ней так дерзить?

Голос звучал нежно и мягко – подавальщика и его товарищей хозяин бранил куда жестче, – но служанка, похоже, испугалась этого мягкого голоса до дрожи, а потому все рыдала и умоляла о пощаде.

Подавальщик и не подозревал, что в знатных семьях правила настолько строги. Сегодняшнее событие его потрясло. И поскольку никто из знатных гостей не отпускал его, он не смел просто уйти и застыл на месте, чувствуя, как внутри все переворачивается от страха.

Через некоторое время госпожа у стола робко заговорила:

– Мы слишком шумели и побеспокоили вас, ваше высочество? – Затем тихо добавила: – Я думала, молодой господин Юй – ваш хороший знакомый и разговор о нем вас развлечет. Не знала, что он лишь сильнее вас расстроит.

Господин у окна не ответил, лишь поднялся.

– Я пройдусь.

Слуга осмелился оторвать взгляд от пола и увидел, как госпожа, прикусив губу, схватила господина за рукав. Ее чуть покрасневшие глаза были прекрасны и вызывали неподдельное сочувствие, особенно когда она нежным голоском проговорила:

– Можно я пройдусь с вами?

Чэн Юй не думала, что Цзи Минфэн может ее обмануть, потому что ей и в голову не приходило, зачем это могло бы ему понадобиться. Если он сказал, что Лянь Сун вернулся прошлой ночью и сегодня утром водил девятнадцатую принцессу Яньлань в башню Цзяндун на чай, значит, так оно и было.

Однако предположение Цзи Минфэна, что Лянь Сун избегает ее, она после размышлений отвергла как нелепость и тут же развернула коня обратно в город.

По дороге Чэн Юй терпеливо объяснила княжичу Цзи:

– Думаю, сегодня утром слуга и впрямь ошибся. Третий братец Лянь провел целый месяц в пригородном гарнизоне, значит, он и правда очень занят. Возможно, у него свободна лишь половина этого дня, а после обеда ему вновь придется уехать за город. Поэтому я должна поторопиться. – Она искренне позавидовала Яньлань: – Как ей повезло застать третьего братца Ляня! Мне не так везет, но я постараюсь успеть вернуться, чтобы хоть мельком его увидеть.

Княжича Цзи, очевидно, потряс ход ее мыслей. На мгновение он потерял дар речи, его лицо потемнело. Молодая госпожа Ци полностью понимала княжича, сочувствовала ему и мысленно зажгла ему в храме свечку на удачу.

Поскольку все трое ехали на отличных скакунах, то въехали в город к первой четверти часа Лошади^[5].

Персик понес Чэн Юй прямиком к башне Цзяндун. Все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы как можно скорее туда добраться, но почему-то, поворачивая с улицы Цзыян на Чжэндун, она отвлеклась и бросила взгляд на темный переулок слева. На миг ей показалось, что она увидела мелькнувшую фигуру в белом.

Увы, Персик мчался так быстро, что, когда княжна опомнилась и натянула поводья, они уже проехали мимо трех-четырех лавок.

Чэн Юй не знала, какое чувство вело ее в тот момент. Она спрыгнула с еще не остановившегося коня, споткнулась и упала, но ей было все равно. Княжна вскочила и побежала обратно к переулку.

Но, подбежав, застыла как вкопанная.

Узкий переулок был зажат между двумя старинными зданиями, и даже в этот ясный осенний день солнечные лучи освещали лишь верхнюю половину стен.

Мощенная камнем дорожка тонула в тенях, куда не мог добраться солнечный свет, и уходила вдаль, отчего весь переулок казался особенно глухим и мрачным. В нескольких шагах от начала переулка, в этом полумраке, стоял тот самый молодой мужчина в белом, которого мельком увидела Чэн Юй.

Она не ошиблась. Это действительно был третий братец Лянь.

Но он стоял в переулке не один, а с девушкой. Генерал держал ее на руках: одна его ладонь поддерживала ее под коленями, другая – обнимала за спину. Девушка же доверчиво обвивала его шею руками, прижавшись лицом к груди. Из-за этого Чэн Юй не могла разглядеть ее лица, но по ткани платья догадалась – скорее всего, это девятнадцатая принцесса Яньлань.

Это и впрямь была Яньлань. Но девятнадцатая принцесса не заметила Чэн Юй. Выйдя из башни Цзяндун, она сопровождала третьего принца на его бесцельной прогулке. Поскольку его высочество пребывал в дурном расположении духа, сама Яньлань тоже никак не могла собраться с мыслями, однако стук копыт все же услышала. Прежде чем она успела что-либо понять, третий принц подхватил ее с коляски и скрылся в переулке рядом с лавкой украшений.

В тот миг она лишь догадалась, что его высочество от кого-то прячется. Но как только он ее обнял, у принцессы пропало даже малейшее желание узнавать ответ на вопрос, от кого именно.

Чэн Юй стояла у начала переулка и долго смотрела на Яньлань, невольно нахмурившись.

Вся радость от неожиданной встречи с третьим братцем Лянем мгновенно обратилась в глыбу льда, которая без предупреждения обрушилась на ее сердце холодной мертвенной тяжестью.

Она прекрасно знала, что Лянь Сун приходится Яньлань двоюродным братом, потому не удивилась, что тот позвал ее на утренний чай. Но Чэн Юй никогда не предполагала, что они настолько близки, ведь в ее собственных отношениях с двоюродными братьями подобной близости никогда не возникало.

«Оказывается, у Лянь Суна есть еще одна сестра, о которой он заботится и которую любит», – подумала она. В этот момент он держит Яньлань на руках так же, как бесчисленное множество раз обнимал ее. Неужели он тоже вытирает слезы Яньлань, когда она плачет? Неужели он тоже держит ее за руку, когда ей больно?

Чэн Юй внезапно охватила злость, но она, привычная каждое движение своей души подвергать осмыслению, тут же осознала – ее гнев ничем не обоснован.

Лянь Сун смотрел прямо на нее. Хотя их разделяли несколько шагов, а за ее спиной кипела оживленная улица, когда их взгляды встретились, Чэн Юй показалось, что все звуки стихли.

Его взгляд на нее, взгляд его глаз феникса с чуть приподнятым внешним уголком, был ощутим. Однако Чэн Юй не обнаружила в нем даже проблеска радости. Будто он не надеялся увидеть ее здесь или вовсе не желал новой встречи. Ее ужасно напугало равнодушие этого взгляда.

Неужели за месяц разлуки они стали чужими? Она тут же нашла для него оправдание и сделала два шага вперед, надеясь, что, сократив расстояние, сможет избавиться от этого неприятного чувства возникшей меж ними преграды.

Но когда княжна сделала три шага, Лянь Сун отвел взгляд.

Чэн Юй остановилась. Ледяная глыба у нее на сердце потяжелела. Она не понимала, почему он так себя ведет, и, немного поколебавшись, хотела позвать его – но братец Лянь, словно предугадав ее намерение, нахмурился. Прежде чем она успела раскрыть рот, он развернулся, будто намереваясь уйти.

Чэн Юй застыла и в оцепенении услышала едва уловимый звон колокольчика.

Рассеянно подняв глаза, она увидела старый ржавый колокольчик, висевший на углу крыши старинного здания слева. Мимо пронесся порыв ветра, и колокольчик весело зазвенел, но из-за старости звук получился глухим и печальным.

И в этот момент третий братец Лянь ушел, неся на руках Яньлань. В мгновение ока его фигура исчезла в глубине переулка.

Проход опустел. В воздухе таял тихий звон колокольчика.

Княжна стояла, слегка побледнев. Казалось, глухой звон старого колокольчика ударил ей прямо в сердце, разбив ледяную глыбу. Мелкие осколки с кровью разошлись по всему телу, причиняя невыносимую боль.

Чэн Юй в одиночестве справилась с этой болью и после обеда все же отправилась в имение великого генерала. Успокоившись, она тщательно поразмыслила и не нашла причин сердиться на третьего братца Ляня.

Да, он не обратил на нее внимания, и Чэн Юй было очень неприятно. Но, возможно, у третьего братца с Яньлань были важные дела – например, что-то терзало душу принцессы и ей требовалось утешение. В таком случае вмешательство Чэн Юй было бы верхом невежливости.

Чем больше она думала, тем более уверялась в своей правоте. В конце концов, Яньлань с детства жила в императорском дворце, а у тех, кто постоянно обитает за дворцовыми стенами, часто возникают душевные проблемы. Взять хотя бы великую вдовствующую императрицу, вдовствующую императрицу или даже самого императора – у них всех имелись свои странности.

Но беда была в том, что, когда Чэн Юй все это осознала, ей не полегчало. Она смутно догадывалась о причинах, но тут же отогнала мысли о них прочь. Не могла же она быть настолько нелепой.

Тянь Бу, как всегда, вышла из имения генерала навстречу Чэн Юй и сообщила, что третий господин Лянь действительно вернулся прошлой ночью, но сейчас у него в гостях девятнадцатая принцесса. Поскольку у них была договоренность, сегодня он не может принять княжну. Также Тянь Бу передала его слова: если у Чэн Юй к нему срочное дело, она может зайти завтра, вот только в ближайшие дни генерал будет занят, и, если ничего важного нет, княжне необязательно приходить к его дому каждый день.

Сердце Чэн Юй дрогнуло. Она замерла на мгновение, затем спросила:

– Третий братец Лянь считает меня слишком навязчивой, да?

Тянь Бу слегка удивилась, но ответила почтительно:

– Мысли господина... я толковать не смею.

Княжна прокашлялась.

– А... Тогда передай ему, что я пришла не... – Чэн Юй сглотнула и, переборов себя, выдавила: – ...не потому, что непременно хотела его видеть. Просто случайно заметила его на улице и решила зайти поздороваться. – Она старалась казаться непринужденной, но в голосе предательски прозвучала тоска. – Но раз у него гостья... Ладно, не стоит...

Тянь Бу смотрела на нее с беспокойством.

Чэн Юй потерла нос указательным пальцем, пряча нахлынувшую обиду, и сказала как ни в чем не бывало:

– Раз он занят, я в ближайшие дни не стану его беспокоить.

Но тут Тянь Бу вдруг спросила:

– Княжна, что с вашей рукой?

Чэн Юй вздрогнула, взглянула на левую руку и увидела испачканный красным рукав. Отодвинув ткань, она ахнула от боли – на предплечье откуда-то появилась большая ссадина. Видимо, когда она дернула рукав – сорвала корку и рана снова закровила.

Тянь Бу тут же протянула ладонь, чтобы осмотреть ссадину, но Чэн Юй поспешно отпрянула, неуклюже прикрыв рану рукавом.

– Наверное, не смотрела под ноги, вот и упала по дороге, пустяки, – поспешно сказала она, затем притворно бодро добавила: – Сестрица Тянь Бу, возвращайся к третьему братцу Ляню с докладом, а я пойду.

И немедля развернулась.

Во внутреннем дворе имения великого генерала у озера росло огромное дерево с красными листьями, под которым стоял каменный стол. Третий принц сидел за ним, вырезая узоры на нефритовой заготовке. Неподалеку, в беседке на воде, Яньлань играла на цине. Тянь Бу плохо разбиралась в музыке смертных, потому не узнала мелодию, но поняла, что девятнадцатая принцесса играет что-то грустное, отчего тоска будто сгущалась в воздухе.

Когда Тянь Бу приблизилась к его высочеству, ее вдруг одолели сомнения. Она не ведала, хочет ли он сейчас услышать о Чэн Юй. Поразмыслив, помощница пришла к выводу, что все равно не догадается, о чем думает господин, и потому молча заменила его остывший чай горячим.

Третий принц так и не притронулся к чашке – он был полностью поглощен резьбой по нефриту. Белый камень с красноватым отливом в верхней части постепенно превращался в пару журавлей с переплетенными шеями. Алые вкрапления естественным образом стали алыми точками у журавлей на макушке. Хотя работа была завершена лишь наполовину, журавли выходили будто живые.

Тянь Бу терпеливо ждала, и, лишь когда Яньлань доиграла третью мелодию на цине, его высочество наконец спросил:

– Как она?

– Княжна – человек разумный, – тихо ответила помощница. – Выслушав мои слова, она не стала усложнять мне жизнь и послушно удалилась.

– Хорошо, – равнодушно отозвался третий принц, не отрываясь от вырезания перьев на крыльях журавля справа. Казалось, он задал вопрос из вежливости и ответ не имел для него никакого значения.

– Однако княжна выглядела отнюдь не хорошо, – осторожно добавила Тянь Бу.

И тут же заметила, как рука господина дрогнула. Впрочем, заминка продлилась всего мгновение – почти сразу же резец вновь заскользил по нефритовой поверхности. Под его выверенными движениями проступило еще одно безупречное белое перо.

– Она решила, что вам не нравится ее навязчивость, – осторожно продолжила Тянь Бу. – Поэтому просила передать, что вовсе не намеренно докучает вам, а лишь зашла поздороваться, потому что случайно встретила вас на улице.

Яньлань закончила играть. Под деревом с красными листьями воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким скольжением резца по нефриту.

– Но я не думаю, что это правда, – опустив глаза, добавила Тянь Бу. – Она прибежала запыхавшаяся и вспотевшая, будто бежала очень быстро, на пределе возможностей. Вероятно, она споткнулась и упала, когда пыталась догнать вас по дороге в имение. У нее был весь рукав в крови, но сама она этого не заметила и, лишь когда я обратила на него внимание, будто впервые почувствовала боль. Но выдала она ее лишь движением бровей.

Тянь Бу сделала паузу.

– Однако, когда я сказала, что вы не можете ее принять, ваше высочество... в ее глазах стояли слезы.

Нефрит с глухим стуком упал на каменный пол и разлетелся на четыре части. Тянь Бу резко подняла взгляд и увидела, что острый резец вонзился в ладонь господина. Похоже, он вошел довольно глубоко: когда третий принц выдернул инструмент и отбросил его в сторону, из раны тут же хлынула кровь, заливая осколки нефрита алым.

Тянь Бу тихо вскрикнула, поспешно достала из-за пазухи платок и протянула его высочеству, но тот даже не взглянул на него. Лянь Сун просто сидел, безучастно глядя на ладонь. Только спустя долгое время он оторвал полоску ткани от рукава, кое-как перевязал рану и, подняв на Тянь Бу глаза, равнодушно приказал:

– Принеси другой камень.

Будто ничего не произошло.

Чэн Юй всю дорогу пинала камешки. С самого утра она ничего не ела, но голода не чувствовала. Возле лавки с прохладительными напитками ее вдруг одолела жажда, и она купила чашку холодного чая. Сегодня дела в лавке шли бойко – все столики были заняты, поэтому Чэн Юй, не привередничая, присела снаружи у порога.

Там она, вздыхая, и принялась за чай.

Княжну переполняло разочарование в себе. Когда Тянь Бу сказала, что третий братец Лянь не может принять ее из-за девятнадцатой принцессы, она наконец осознала: да, она все же оказалась очень нелепой.

Она завидовала Яньлань.

Ее нынешняя тоска и печаль во многом происходили от внезапного понимания: похоже, третий братец Лянь относится к Яньлань лучше, чем к ней.

Но у этой зависти не было никаких оснований. В конце концов, Яньлань была его родной двоюродной сестрой. Они знали друг друга с детства, и вполне естественно, что их связывают теплые чувства. Более того, разве удивительно, что он относится к родной сестре лучше, чем к ней? Чэн Юй зовет его «братцем», но на самом деле он ей не брат. Если однажды он передумает считать ее сестрой, между ними не останется ничего.

Она никогда не смогла бы сравниться с Яньлань.

От этой мысли Чэн Юй вдруг пробрало холодом до самого сердца, и, допив холодный чай, она заказала горячий, чтобы хоть немного согреться.

Закончив с чаем, она пошла домой, пиная камушки. Уже у самых ворот пагоды Десяти цветов княжна вдруг вспомнила про ссадину на руке и, развернувшись, отправилась к лечебнице Ли Мучжоу.

Поскольку, играя с мячом, она часто получала царапины и ссадины, Сяо-Ли не задавал лишних вопросов. Однако этот человек повидал на своем веку всякое – и потому даже оторванные руки-ноги за раны не считал. Так что, перевязав Чэн Юй и заметив, что та сидит без дела, он попросил ее переписать двести лекарских предписаний.

Чэн Юй подумала, что у Сяо-Ли напрочь отсутствует человечность, но ей и самой было совестно перед ним. Поэтому, думая о своем, она все же взялась за кисть. Из двухсот предписаний она ни одно не переписала правильно. Когда на закате Ли Мучжоу пришел проверить, как там княжна ему «помогла», он чуть не убил ее на месте, но, взглянув на ее лицо, сдержался. Остыв, он присел рядом и спросил, не случилось ли чего.

Она кивнула и пробормотала:

– Вроде того.

Сяо-Ли был ее другом, она всегда могла рассказать ему обо всем, но то, что княжна ревновала третьего братца Ляня к его родной двоюродной сестре, даже ей самой казалось верхом неприличия. Ли Мучжоу наверняка и вовсе решил бы, что она сошла с ума. Поэтому Чэн Юй не стала посвящать его во все подробности.

Лекарь Ли вздохнул:

– Ну вот и наша А-Юй доросла до секретов, которыми не может со мной поделиться.

Княжна нахмурилась и смерила его взглядом.

– Ты всего на два года старше.

Сяо-Ли с важным видом поправил:

– Зато вина в обществе цветочных девиц выпил в разы больше.

– Это еще как посмотреть, – фыркнула она.

Ли Мучжоу задумался:

– Твои походы в весенние дома ради хого^[6] с цветочными духами или их походы к тебе в пагоду Десяти цветов с теми же целями за распитие вина не считаются.

С этими словами он повел Чэн Юй в винный погреб зала Человеколюбия и покоя и, как хороший друг, великодушно вручил ей два кувшина отменного вина, с видом знатока пояснив:

– Взрослея, люди обрастают заботами, но нет такой печали, которую не смогли бы залить два кувшина крепкого вина. А если и два кувшина не берут...

Сяо-Ли достал еще два кувшина:

– Тогда выпей четыре.

Вспомнив, сколько Чэн Юй обычно выпивает, он решил, что и четырех кувшинов может не хватить, поэтому добавил еще два – получилось шесть.

– Подарок должен приносить удачу, – довольно заключил он, – и шестерка как раз к удаче!^[7]

Затем лекарь Ли сообщил, что Чжу Цзинь уехал в удел княжны собирать плату за жилье и вернется только завтра, так что сегодня ночью она может развернуться на полную.

И Чэн Юй действительно развернулась – от души напилась.

У княжны была одна особенность: стоило ей изрядно хватить лишнего, как ее неизменно тянуло куда-нибудь залезть.

В прошлый раз, на третьем кувшине «Пьянящего ветерка» из башни Цзяндун, она вскарабкалась на вершину самого высокого на сто чжанов вокруг древнего дерева. На сей раз, после третьего кувшина крепкого вина от Сяо-Ли, она забралась на гребень крыши пагоды Десяти цветов – самого высокого здания на сто чжанов вокруг.

Чэн Юй сидела на крыше, свесив ноги. Голова шла кругом, огорчения дня почти забылись. Ей казалось, что с такой высоты можно было разглядеть весь Пинъань, и это знание наполняло ее радостью. Да и подаренное вино оказалось на редкость вкусным. Ли Мучжоу и впрямь настоящий друг.

Сидя на крыше, она допила все вино из кувшина и на миг позабыла о трех кувшинах, ждавших ее внизу. Чэн Юй заметила на улице ребятишек с фонариками, играющих в догонялки с тенями. Это показалось ей забавным – бросив кувшин, она тоже принялась скакать по крыше, пытаясь поймать собственную тень. Княжна с детства играла в цуцзюй, поэтому обладала превосходным чувством равновесия. Каждый ее шаг казался шатким, будто она вот-вот сорвется вниз, но всякий раз ей удавалось удержаться.

Развлекаясь таким образом, она вдруг заметила, как за стволом древней высоченной софоры у поля для цуцзюя мелькнул белый рукав. Деревья сейчас не цвели, а значит, это были не лепестки.

Взгляд Чэн Юй приковало к тому месту. Вдруг туча закрыла луну, и белый силуэт растворился во тьме. Когда свет вновь хлынул с небес, за стволом дерева уже никого не было.

Будь княжна трезва, возможно, решила бы, что ей померещилось. Но сегодня она была пьяна, а пьяная Чэн Юй нисколько не сомневалась в остроте своего зрения. Постояв на краю крыши, она развернулась, выставила правую ногу в пустоту, где заканчивалась круглая черепица, и, отбивая ритм ладонью о ладонь, чтобы подбодрить себя, начала считать:

– Раз... два!

На счет «два» она зажмурилась и наступила правой ногой в пустоту.

В воображении Чэн Юй она должна была раненой белой птицей рухнуть в объятия ночного ветра. Однако тот, кого княжна видела внизу, оказался стремительнее, чем она предполагала. Шагнув в пустоту, Чэн Юй, конечно, потеряла равновесие, но ее левая нога даже не успела оторваться от крыши, как княжну уже поймали.

В нос ударил едва уловимый аромат белого агара. Он походил на луну этой ночи – в нем соединились одиночество, тишина и легкая прохлада.

«Так это и правда был третий братец Лянь». Чэн Юй улыбнулась.

Не успела она открыть глаза, как он уже поставил ее на ноги и тут же отпустил.

– Что ты творишь? – Его голос, подобно лунному свету, отдавал холодом осенней ночи. И в этом голосе явственно слышалось обвинение.

Но ее пьяный мозг не уловил звучавшего в том голосе гнева, Чэн Юй была просто счастлива видеть третьего братца Ляня и спешила поделиться с ним этой радостью.

– Я подумала, что это ты там прячешься, третий братец Лянь! – весело объявила она. – А если это ты, то обязательно поймаешь меня. Вот я и прыгнула!

Княжна невинно посмотрела на Лянь Суна. Сперва ее взгляд скользнул по его нахмуренным бровям, затем к глазам – и только тогда она разглядела строгое выражение его лица. Третий братец Лянь тоже смотрел на нее, но в его янтарных глазах отсутствовал даже намек на тепло. Перед Чэн Юй стоял Лянь Сун, от которого веяло холодом. Лянь Сун, который вовсе не хотел ее видеть.

События дня разом всплыли в ее памяти, а с ними нахлынули обида и смятение. Чэн Юй на мгновение застыла, затем вдруг спросила с дрожью в голосе:

– Почему третий братец Лянь всегда сердится, едва увидит меня?

Он не ответил на ее вопрос, а только нахмурился и заметил:

– Ты пьяна.

– Нет! – тут же возразила она, но, вспомнив о выпитом, показала три пальца. – Ну... выпила четыре кувшина. – Затем снова упрямо подчеркнула: – Но я не пьяна!

Ноги ее вдруг подкосились.

Лянь Сун подхватил ее и помог устоять. Чэн Юй пристально изучала его лицо.

– Третий братец Лянь... не хочет меня видеть?

Вновь избегая ответа, он спросил:

– А если бы это был не я?

Хотя Чэн Юй и не хотела этого признавать, она и правда была пьяна. Но даже в таком состоянии сообразила, что он имеет в виду. В пагоде Десяти цветов было десять этажей. Ткнув пальцем в выступающую смотровую площадку на седьмом уровне, Чэн Юй бодро заявила:

– Тогда упала бы туда. Тут невысоко, я бы не разбилась насмерть.

– Неужели?

Сознание прояснилось, и Чэн Юй уловила ледяные нотки в его голосе. В недоумении она подняла глаза и натолкнулась на обжигающе холодный взгляд.

– Лишь бы не насмерть, а сломать руку-ногу – не страшно? – отстраненно проговорил Лянь Сун. – Я думал, ты повзрослела и поумнела.

Чэн Юй помолчала, после чего тихо сказала:

– Ты сердишься. – Затем вдруг вскинула голову и очень пристально посмотрела на него: – Почему, едва увидев меня, ты сразу злишься?! – Видимо, она вспомнила тот самый болезненный вопрос, который ненадолго вылетел у нее из головы, когда братец Лянь вместо ответа резко перевел тему. В голосе Чэн Юй смешались гнев и горечь: – На Яньлань ты не злишься!

– Потому что она меня не злит, – равнодушно ответил он.

Чэн Юй дернулась, как от удара. Губы ее задрожали.

– Яньлань... лучше меня?

Лянь Сун спокойно посмотрел на княжну:

– Зачем тебе сравнивать себя с ней?

Чэн Юй покачала головой и не ответила. Возможно, она сама не понимала, зачем вот так качает головой – просто на нее вдруг обрушилась усталость. Княжна опустилась на крышу и закрыла глаза ладонями.

– Значит, ты думаешь, что она лучше меня...

Чэн Юй не плакала, но голос ее звучал очень тихо и устало. После она печально вздохнула.

– Уходи.

Ей казалось, братец Лянь немедленно покинет ее – ведь он и правда не хотел ее видеть. Она задалась вопросом: почему? И сама же дала ответ: потому что она вечно его злит. Теперь и его поведение днем получило объяснение: она просто ему надоела.

Сегодня ночью мысли Чэн Юй путались, и она не могла вспомнить, чем именно его расстроила. Но братец Лянь всегда был умнее, а значит, она и правда сделала что-то не так. Как это исправить, Чэн Юй не знала, просто на сердце давил тяжелый груз. Она мысленно отругала себя за то, что вспомнила все эти неприятные вещи. Почти ведь забыла и, забыв, была очень счастлива...

Чэн Юй ждала, что он уйдет. Но так и не услышала звук шагов.

Огромная луна освещала весь Пинъань. Стояла поздняя ночь, город затих, и лишь вдали мерцали редкие огни рынка, будто звезды, упавшие с небес. Ветер тоже поутих, но был все так же холоден. Налетевший порыв заставил Чэн Юй чихнуть.

Ей что-то протянули, и, подняв глаза, она увидела белую накидку.

– Надень, – сказал тот, кто должен был уже уйти.

Чэн Юй посмотрела на вещь в руках братца Ляня, затем на него и отвернулась, упрямо уставившись на свою тень.

Лянь Сун несколько помедлил, затем сел рядом с ней и накинул одеяние ей на плечи. Чэн Юй удивленно повернулась – как раз вовремя для того, чтобы он смог продеть ее правую руку в рукав. Она застыла, позволив ему одевать себя, словно маленького ребенка.

Ошеломленная, княжна не знала, что делать. В конце концов она решила проявить характер и попыталась стряхнуть одежды, в которые ее тщательно завернули, но тщетно.

– Не упрямься, – нахмурился братец Лянь, не позволяя выпутаться.

Сегодня Чэн Юй уже наслушалась его упреков, поэтому буркнула с неожиданной смелостью:

– Хочу и буду! Не надо мне указывать! – И стала вырываться еще сильнее.

Вдруг Лянь Сун произнес:

– Я виноват.

Она заморгала, а он тем временем осторожно поправил наполовину сброшенную ею одежду.

– Я виноват, – повторил он, глядя на нее.

Глаза Чэн Юй вдруг покраснели. Она сильно прикусила губу, а затем почти выкрикнула:

– Конечно ты виноват!

Но снимать накидку больше не пыталась. Она опустила голову и принялась закатывать рукава, попутно перечисляя его «злодеяния»:

– Ты избегаешь меня, не хочешь меня видеть, злишься на меня, еще и говоришь, что Яньлань лучше! – От быстрой и гневной речи она даже подавилась.

Лянь Сун тут же похлопал ее по спине, в его голосе послышалась беспомощность:

– Я такого не говорил.

Чэн Юй попыталась вспомнить, так ли это, но в голове все смешалось, и она не могла вспомнить даже то, что он только что говорил, поэтому лишь кивнула:

– А, ну, значит, не ты.

Но мысль о том, что Яньлань может оказаться лучше, все равно терзала ее. С покрасневшими глазами она спросила Лянь Суна:

– Яньлань красивее меня? – Не дожидаясь ответа, Чэн Юй сама решительно покачала головой. – Не думаю, что она красивее!

– Яньлань умнее меня? – И, снова не дожидаясь ответа, решительно заявила: – Вряд ли она умнее!

– Яньлань внимательнее меня? – Тут она все же дала братцу Ляню шанс ответить.

Однако он лишь смотрел на нее. От его безупречного лица больше не веяло холодом, но что значило его выражение, Чэн Юй прочесть не могла. Она никогда не могла понять Лянь Суна, поэтому просто подумала: «Видимо, он просто не хочет отвечать».

Немного поразмыслив, после паузы она неуверенно добавила:

– Ну... может, мы одинаково внимательны...

Чэн Юй хотела спросить еще что-то, но тут же раздраженно покачала головой:

– Ладно, неважно.

Когда она умолкла, Лянь Сун взял ее руки в свои:

– Тебе не нужно сравнивать себя с ней.

Но, похоже, эти слова ее не утешили. Опустив голову, Чэн Юй долго смотрела на их соединенные ладони, затем прошептала:

– Но Яньлань умеет играть на цине, умеет петь и рисует очень хорошо... Я не умею ничего из того, что умеет она. – Княжна шумно вдохнула и, набравшись смелости, призналась: – Я... я ужасный человек. Мне не нравится Яньлань именно потому, что она – хорошая младшая сестра.

– Пусть даже она хорошая сестра, что с того? – спросил Лянь Сун.

Чэн Юй внезапно бросилась к нему в объятия, крепко обхватила за плечи, прижалась лицом к груди и, задыхаясь, озвучила свой самый затаенный страх:

– Я боюсь... боюсь перестать быть для тебя единственной. Боюсь, что рано или поздно ты меня покинешь.

Лянь Сун задержал дыхание. Он не помнил, чтобы кто-то в этом мире мог всего одной фразой лишить его самообладания и спутать мысли. Через некоторое время он закрыл глаза. Но не обнял Чэн Юй в ответ.

Да, он рано или поздно покинет ее. Поэтому ей лучше привыкнуть пораньше.

Сегодня он уже перешел черту. Если так пойдет и дальше, ничем хорошим для нее это не кончится.

Ему вообще не следовало приходить сюда этой ночью. Или, если уж пришел, не показываться ей на глаза. Или, если показался, не давать ложной надежды на близость. Или, если не смог удержаться вдали от нее, уж точно не отвечать на это объятие. Все должно было закончиться здесь и сейчас.

Лянь Сун взял ее за руки, чтобы отстранить, но в этот момент Чэн Юй подняла голову. Так близко.

Он снова затаил дыхание.

Казалось, она вот-вот заплачет: кончики бровей, внешние уголки глаз и кончик носа заалели, как цветы вишни. Нежный, свежий румянец – воплощенная красота печали, искусно разлитая по коже белой, точно снег. От ее покрасневшего лица невозможно было отвести взгляд. В Нефритовом пруду рос особый вид лотоса «Танцующая принцесса»: лепестки его были ослепительно белыми, и только кончики красными. Сейчас Чэн Юй была очень похожа на тот цветок. Ее темные глаза, полные слез, таили в себе одиночество и безутешную печаль. Лянь Сун словно заглянул в глубины Сияющего моря.

Все ее лицо дышало чувством – мольбой и печалью, – но при этом ни одна черточка не дрогнула. Выгравированная на костях привычка всегда и при любых условиях сохранять достоинство.

Чэн Юй просто смотрела на него так, как не смотрела почти никогда. Возможно, она и сама не осознавала, как выглядит в этот момент. Но эта ее печальная красота и такая же печальная нежность почти сломили его сопротивление.

И все же Лянь Сун оттолкнул ее, прежде чем сдаться.

Но он забыл о том, как упряма Чэн Юй. Он не успел опомниться, как она снова обняла его. Черепица под ними глухо звякнула, и в следующее мгновение Лянь Сун оказался прижат к крыше. В спешке ее губы скользнули по его щеке – холодные, но опалившие, словно пламя.

Лянь Сун резко повернулся к ней, но Чэн Юй не заметила этого. Одной рукой она опиралась на его грудь, другую положила на плечо. Она все еще не плакала, ее лицо оставалось бесстрастным, но губы она закусила так, что они побелели. Чэн Юй упрямо смотрела ему в глаза:

– Третий братец Лянь, тебе нельзя уходить! Мы еще не...

Лянь Сун внезапно схватил ее за ворот и резко притянул к себе, а после поцеловал в губы. Он почувствовал, как ее тело мгновенно окаменело, но на этот раз не стал отпускать.

Левой рукой он обхватил ее талию, прижав к себе так близко, что не осталось места для сопротивления. Но она и не сопротивлялась. «Наверное, ступор», – подумал Лянь Сун, но объясниться она не могла – он сам запечатал ей рот.

Поцелуй получился жадным, даже жестким, поэтому яркие, но холодные губы Чэн Юй быстро согрелись под его натиском и смягчились. В ее дыхании чувствовался аромат вина, но больше – запах цветов. Чем глубже становился поцелуй, тем сильнее ощущался этот аромат. Когда она попыталась перевести дух, он лишь сильнее прикусил ее губу, сплетая их языки.

Под его напором ее одеревеневшее тело постепенно расслабилось. Печальный вишневый румянец на щеках сменился страстным, все ее лицо раскраснелось, будто цветок гибискуса, только что поднятый из воды. Ладонью он ощущал, как ее тело постепенно нагревается. Пожалуй, только в ее глазах остался проблеск сознания. В их глубине, затянутой дымкой непролитых слез, отражались лишь растерянность и испуг.

Она была пьяна. А он воспользовался ее беспомощностью.

Лянь Сун резко остановился.

Лунный свет мягко лился на них, на серебристую крышу, на ближайшие деревья, улицы, отдаленные рынки... Фонари вдали погасли. Весь город погрузился в сон.

Чэн Юй не понимала, спит ли она сама. Едва ли сознавая, что делает, она поднялась с Лянь Суна, коснулась пальцами распухших губ, затем – сердца. В глазах ее читалось потрясение.

– Почему... Я не понимаю... – прошептала она.

Княжна совершенно не осознавала, что происходит. И винить ее за это было нельзя. Сегодня она много выпила. Даже на трезвую голову ей вряд ли удалось бы разобраться в ситуации, что уж говорить про сейчас.

Чэн Юй посмотрела на мужчину перед собой. Он все еще лежал на черепице. Ее третий братец Лянь, всегда такой непоколебимый и надежный, сейчас смотрел на серебряную луну, и в чертах его лица появилась необычная уязвимость.

– Я тоже не понимаю, – наконец произнес он. – Но, – голос его зазвучал тише, – тебе и не нужно понимать.

– Почему?

– Потому что... – Лянь Сун закрыл глаза, – ...это всего лишь сон. К утру ты забудешь обо всем, что произошло.

Глава 2

Чэн Юй, казалось, полдня просидела на кровати, держась за раскалывающуюся с похмелья голову, но так и не вспомнила, что же произошло прошлой ночью.

Очевидно, она напилась, но как именно – оставалось загадкой. Впрочем, с ней такое часто случалось: выпьет – и наутро ничего вспомнить не может. Что ж, ничего нового.

Позавтракав, Чэн Юй по привычке собралась в имение генерала, но, выйдя за ворота, вспомнила вчерашние слова Тянь Бу и вернулась. От нечего делать княжна побродила по саду, насобирала плоских камешков, устроилась у небольшого озерца и, пуская «блинчики» по воде, принялась размышлять о делах своих насущных.

Не успела она сделать и десятка бросков, как прибежала Ли Сян и сообщила, что император неожиданно вызывает княжну во дворец и ловкий ученик евнуха Шэня, молодой Юцзы, уже ждет в приемном зале.

Император Чэн Юнь из династии Великой Си не питал ни к братьям, ни к сестрам особых родственных чувств, что, конечно, не могло не проявляться в его отношении к многочисленной родне. «Лучше вспоминать, чем видеть» – вот к какой фразе он сводил все взаимодействия с сотней сестер. Поскольку для Чэн Юй не нужно было готовить приданое, к ней государь не испытывал столь сильной неприязни, как к остальным, и даже мог время от времени вызывать к себе.

Во второй четверти часа Змеи Чэн Юй вошла во дворец, а к первой четверти часа Козы вернулась в пагоду Десяти цветов с печальным лицом.

Чэн Юнь пожаловал ей набор кистей и цинь. Кисти были выполнены из белого нефрита и волчьей шерсти. Если уезд Цаоси славился своими тушечницами, то Сици – кистями. По слухам, изготовлению этого набора старый мастер из Сици посвятил всю свою жизнь. Цинь же именовался «Сосна на скале».

В этих строках воспевали четыре великих циня Поднебесной, и «Сосна на скале», как следует из стихотворения, занимала среди них первое место.

Когда Чэн Юнь пожаловал ей эти бесценные дары, душой княжны овладело предчувствие чего-то недоброго. И не зря: вместе с дарами император назначил ей учителей живописи и музыки, а также чиновницу, в обязанности которой вменялось «закрепить» с Чэн Юй знания всего придворного церемониала.

По словам императора, раньше из-за высокой занятости он пренебрегал воспитанием сестры и потому позволял ей творить все, что она хотела. Но теперь, когда Чэн Юй выросла и пришла пора подыскивать ей мужа, появилась и необходимость обучить ее хотя бы основам четырех благородных искусств^[8], чтобы после замужества она не опозорила императорский род. Даруя Чэн Юй превосходные кисти и цинь, государь надеялся, что эти вещицы, пронизанные духом искусства, вдохновят княжну на усердные занятия под чутким руководством наставников.

Услышав, что учителя и наставница будут ежедневно приходить в пагоду Десяти цветов для осуществления «чуткого руководства», Чэн Юй тут же пала духом. Она никак не могла понять, почему такой занятой император, у которого даже не было времени найти новую жену после смерти предыдущей, вдруг озаботился ее «добродетелями, речью, обликом и мастерством». «Раз у него освободилась куча времени, почему бы для начала не подыскать супругу себе?!»

От всего этого у Чэн Юй сильно болела голова. Более того, она считала доводы императора нелепыми. Если уж ей суждено выйти замуж, то, согласно предсказанию старого даоса, скорее всего, это будет брак в целях укрепления союза с иноземными племенами. В приграничье люди, что называется, пьют вино большими глотками, а мясо едят большими кусками. Другими словами, местные пили там вино не из изящных чашечек, а из огромных мисок, а такие понятия, как «утонченность» и «изысканность», были для них пустым звуком. Какой толк ей обучаться четырем благородным искусствам? Уж лучше бы научилась играть на моринхуре^[9] – хоть смогла бы что-то сбряцать у костра, когда все пустятся в пляс.

Княжна тут же поделилась этим озарением с императором. Чэн Юнь несколько мгновений молча смотрел на нее, а затем потер виски:

– Хорошо. Помимо циня и живописи, добавим моринхур.

Впервые в жизни Чэн Юй почувствовала, что ее ум сыграл с ней злую шутку.

Когда императорский указ достиг пагоды Десяти цветов, больше всех страдала Чэн Юй, больше всех радовался Чжу Цзинь, а Яо Хуан оказался где-то посередине. Чжу Цзинь ликовал, потому что у придавленной гранитом четырех благородных искусств Чэн Юй точно не останется времени на то, чтобы разносить столицу, и это значительно облегчит его жизнь. Яо Хуан, как близкий друг Чжу Цзиня, разделял его радость, но в то же время с грустью осознавал, что если Чэн Юй не будет выбираться на прогулки, то и ему не видать встреч с Хуа Фэйу в доме Драгоценных камений. Себя повелителю всех цветов тоже было очень жалко.

Последующие несколько дней Чэн Юй провела в изнурительной битве умов с тремя учителями и придворной наставницей.

Наставница сдалась на второй день. На самом деле Чэн Юй отлично знала весь придворный церемониал – когда хотела, она могла служить образцом благонравия, а когда не хотела... становилась настоящим бедствием. Тщательно поразмыслив, наставница решила, что проблема состоит не в церемониале, а в чьем-то душевном здоровье. А это уже была задачка для дворцовых лекарей. Увы, тут уважаемая госпожа ничего поделать не могла.

Учитель циня продержался на день дольше. Он был человеком, преданным своему делу. И очень чувствительным. Поначалу он искренне пытался наставить княжну. Но на его стороне было лишь желание научить, а под пальцами Чэн Юй, казалось, завывали демоны Преисподней – цинь издавал такие душераздирающие звуки, что кровь сначала стыла в жилах, а после выливалась из ушей. Однако это еще ничего: наставник скрепя сердце, возможно, и потерпел бы. Но когда на его богине, «Сосне на скале», лучшем из четырех великих циней, на котором с момента его создания исполняли исключительно возвышенные и благородные мелодии, княжна взялась играть непристойные песенки из весенних домов, учитель сломался. Извергнув три шэна крови, он сослался на болезнь и сбежал.

Учителя живописи и игры на моринхуре оказались не столь впечатлительными и, что важнее, не имели подобных святынь, а потому благополучно уцелели.

После отставки двух учителей у Чэн Юй появилось немного свободного времени, чтобы выйти и подышать свежим воздухом. Каждый день на занятиях ей казалось, что Небеса собираются ее погубить, а на прогулках – что конец, может, не очень-то и близок. Вот так, без особого сопротивления, она и влачила свое безрадостное существование.

За эти дни Чэн Юй лишь однажды встретила Лянь Суна. Это случилось в усадьбе Сокровенных воспоминаний.

Усадьба Сокровенных воспоминаний, расположенная в западной части города, принадлежала тетушке княжны – великой старшей принцессе. Та не имела собственных детей, но обожала шум и веселье, поэтому каждую осень устраивала в своем доме состязания в искусствах и военном деле, где молодые знатные юноши и девушки могли помериться силами и, победив, получить драгоценные награды.

По словам самой Чэн Юй, ее устойчивости к мирским соблазнам мог позавидовать и монах, поэтому даже в самые трудные времена она отказывалась участвовать в соревнованиях ради денег. Однако, как знала Ли Сян, истинная причина отсутствия интереса со стороны госпожи крылась в том, что меняльные лавки отказывались принимать пожалованные великой старшей принцессой награды, что делало их бесполезными для Чэн Юй. В этом же году ходили слухи, что в качестве награды за победу в стрельбе по ивам будет выставлена каллиграфия «Четыре стихотворения о пьянящих цветах эпифиллума» Шэнь Яньчжи, бесподобно талантливого ученого предыдущей династии. Это замечательное творение не считалось драгоценностью императорского рода, и его было бы очень легко сбыть. Вот почему в этом году все имели честь лицезреть Чэн Юй среди участников.

Состязание по стрельбе по ивам проверяло мастерство стрельбы из лука верхом. Обычно для этого выбирали просторное поле, где высаживали ряд ивовых ветвей. Часть коры с верхушек срезали, обнажая белую древесину – это и было мишенью. Десять участников выстраивались в сотне чжанов от цели и, едва звучал гонг, мчались на конях, выпуская стрелы. Побеждал тот, кто не только перебивал ветвь, но и успевал ее подхватить.

Едва заняв место у начальной линии, Чэн Юй ощутила на себе чей-то пристальный взгляд.

Княжна была хороша собой, и, куда бы ни пошла, везде находились люди, украдкой смотревшие на нее. Чэн Юй давно привыкла к направленным на нее взглядам. К тому же сегодня среди десяти участников значились лишь три девушки – внимание было неизбежно. Но в этот раз она смутно ощутила, что взгляд на ней остановил не праздный зевака. Потому что тот взгляд не был ни любопытствующим, ни изучающим. Конечно, можно было предположить, что Чэн Юй переволновалась, вот ей и мерещится всякое... Вот только княжна совершенно точно знала, что все по-настоящему искусные стрелки давно служат в императорской гвардии, а нынешние участники – сплошь недоучки, так о каком волнении речь? Разумеется, ни о каком.

Тогда кто же смотрел на нее?

Ответ пришел, когда после удара медного гонга Чэн Юй пустила коня вскачь, натянула лук, выстрелила, а затем ловко подхватила с земли перебитую ветвь. Расслабившись, она невольно бросила взгляд на возвышающуюся над полем террасу – и увидела Лянь Суна.

Это было совершенно неожиданно, ведь на той высокой террасе должна была восседать великая старшая принцесса.

Поспешно швырнув ветвь евнуху, который бил в гонг на другом конце поля, Чэн Юй снова взглянула на террасу. Да, это определенно был третий братец Лянь. В первый раз она не заметила сидевшую подле него принцессу Яньлань, но теперь увидела, как та, облаченная в белое, склонилась к Лянь Суну, что-то оживленно рассказывая, а генерал слегка наклонил голову, слушая ее.

Чэн Юй видела только его профиль. Черный складной веер небрежно покоился на подлокотнике, словно отражая настроение своего скучающего господина.

Княжна хорошо знала вот такого третьего братца Ляня. Она долго смотрела на него, но он так и не повернулся в ее сторону. Тогда она усомнилась: а ему ли принадлежал тот первый взгляд?

Чэн Юй поджала губы и опустила голову, лишь сейчас расслышав рев толпы. Вдруг кто-то резко дернул ее за рукав. Обернувшись, княжна увидела улыбающуюся молодую госпожу Ци, скрестившую руки на груди. Встретить ее здесь было неожиданно и радостно, и Чэн Юй на время отбросила неприятные мысли. Спешившись, она попала в крепкие объятия подруги.

Толпа рукоплескала ей непривычно долго. Зрители смотрели на Чэн Юй с неподдельным восхищением, что ее искренне озадачило. Ци Инъэр, ежегодно посещавшая эти состязания, с редким воодушевлением объяснила: стрельба по ивам всегда была настолько ужасна, что, если один-два участника вообще попадали в ветки, а не куда-нибудь еще, это уже считалось удачей. Оказалось, никто не ожидал, что Чэн Юй не только попадет в ветвь, но и переломит ее, да еще и подберет с земли – вот народ и сходил с ума.

Чтобы понять, насколько плачевным обычно был уровень соревнований, достаточно было взглянуть на остальных девятерых участников: двое попали в ветви... вот только в чужие, трое промахнулись мимо всех ветвей вообще, еще двое проскакали мимо целей, так и не успев натянуть тетиву... Хотя, как отметила госпожа Ци, эти семеро еще были ничего. Они хотя бы позаботились о безопасности окружающих – в отличие от двух «героев», умудрившихся выпустить стрелы прямиком в зрителей.

Ци Инъэр редко говорила так долго за один раз. Ей захотелось пить, и она достала из рукава мандарин. Заметив, что Чэн Юй тоже хочет пить, она отдала фрукт подруге, сказав, что сорвет еще парочку в саду впереди, а княжна пусть стоит на месте и никуда не уходит.

Проводив госпожу Ци взглядом, Чэн Юй увидела, как зрители расходятся по другим полям. Немного поколебавшись, она украдкой взглянула на террасу.

Увы, рассмотреть она ничего не успела.

Затем княжна вспомнила, что Лянь Сун уже давно не обращает на нее внимания. Он ее избегает, а она все равно о нем думает. Как же она безнадежна!

Разозлившись на саму себя, Чэн Юй раздраженно нахмурилась. Сдерживая желание снова поднять глаза, она угрюмо принялась чистить мандарин.

Именно в этот момент все пошло наперекосяк.

Взбешенный конь внезапно вырвался с поля и, сбив по пути парочку зазевавшихся зрителей, помчался прямо на Чэн Юй.

Первым порывом княжны было отскочить, но она забыла, что держит в руках поводья своего скакуна, Персика. Задумавшись, она неосознанно намотала их на запястье и теперь в миг опасности, разумеется, не могла освободиться.

Персик, испугавшись несущегося на него жеребца, громко заржал и рванул вперед. Чэн Юй не успела опомниться, как оказалась на земле, и ее потащило за обезумевшим конем.

Тело больно билось о землю. Ей показалось, что кто-то позади закричал: «А-Юй!» – но больше она уже ничего не слышала. В висках гудело, словно около них били в два огромных барабана, грохот которых заслонял все прочие звуки и громоподобным эхом отдавался у нее в голове.

Персик был драгоценным скакуном, которого для княжны достал Чжу Цзинь. Такой жеребец мог без передышки проскакать тысячу ли, обгоняя ветер. Так что, если он понесся во весь опор, шутки кончились. Очнувшись от первого потрясения, Чэн Юй поняла: надо спасаться, иначе она останется здесь навечно.

В этот момент перед глазами мелькнула стальная вспышка. Что-то перерезало поводья, и страшная сила, тянущая ее вперед, внезапно исчезла. Чэн Юй перекатилась по земле два раза. Когда чьи-то руки схватили ее за плечи, голова еще кружилась.

Княжна прижала ладони к пульсирующим от боли вискам и услышала вопрос:

– Как ты? Ты ранена?

Чэн Юй собралась уже поблагодарить спасителя, но, открыв рот, обнаружила, что голос пропал.

Незнакомец схватил ее за руку, и она зашипела от боли.

– Очень больно? – Он тут же отпустил.

Чэн Юй моргнула. Зрение наконец прояснилось, и она разглядела своего спасителя, который стоял перед ней на одном колене, обеспокоенно вглядываясь в ее лицо. К удивлению княжны, это был Цзи Минфэн.

На миг она опешила: что здесь делает княжич Цзи? Но потом вспомнила, насколько знамениты состязания великой старшей принцессы. Вполне естественно, что Цзи Минфэн тоже пришел посмотреть.

Только теперь Чэн Юй с опозданием почувствовала боль. Все ее тело горело. Когда Цзи Минфэн с белым как полотно лицом поднял ее на руки, она содрогнулась от боли. Княжич окаменел, в его голосе прозвучала несвойственная ему растерянность:

– Потерпи немного. Я отнесу тебя к лекарю. – Он даже попытался успокоить ее: – Лекарь ждет в соседнем дворе. Он посмотрит тебя, и боль пройдет.

Такая реакция Цзи Минфэна озадачила Чэн Юй. Если даже видавший виды хладнокровный княжич так встревожен... Наверное, она скоро умрет. Но у нее всего лишь болело тело, Чэн Юй даже не кашляла кровью, а значит, все же имелась надежда, что она проживет еще чуть-чуть...

Чэн Юй успокоилась и, превозмогая боль, выдавила сквозь зубы, пытаясь утешить молодого господина Цзи:

– Не... не так уж... мне и больно, т-только иди... идите помедленнее... т-трясет...

Чтобы попасть к лекарю в соседний двор, нужно было неминуемо пройти мимо смотровой террасы, что располагалась перед площадкой для стрельбы по ивам.

Чэн Юй сама не поняла, почему, когда Цзи Минфэн проносил ее мимо, она снова взглянула наверх. Она даже не задумывалась, что ожидает или что хочет увидеть. Княжна просто не смогла удержаться.

От тряски перед глазами все плыло, но Чэн Юй разглядела: Лянь Сун по-прежнему находился на смотровой террасе. Казалось, он совершенно не заметил переполоха, который устроил Персик, волоча княжну за собой. В этот момент генерал уже встал; его правая рука с веером слегка касалась подлокотника коляски принцессы из красного дерева, а левой он взялся за спинку – явно собирался увезти Яньлань.

Девятнадцатая принцесса чуть повернулась, глядя на него снизу вверх. Неясно, говорила ли она что-то, но Лянь Сун не наклонялся, сохраняя разделяющее их расстояние. Однако его взгляд был опущен, должно быть, он смотрел на принцессу.

Оба были в белом, оба хороши собой – картина вышла на редкость великолепной, особенно на фоне золотистых ветвей огромной ивы у террасы. Вид, достойный кисти художника.

Но почему-то при взгляде на эту спокойную и прекрасную картину Чэн Юй сделалось тягостно.

В тот момент она наконец осознала, чего ждала на самом деле.

Она ждала, что Лянь Сун проявит заботу.

Хотя ни беда, в которую Чэн Юй только что попала, ни полученные раны не казались ей чем-то серьезным, в глубине души она все же надеялась, что Лянь Сун будет волноваться. Тогда она могла бы успокоить его, как утешала княжича Цзи – мол, не так уж ей и больно, просто он идет слишком быстро и ее трясет.

Да, тайком княжна желала, чтобы ее спасителем оказался не Цзи Минфэн, а Лянь Сун. Она и сама не могла объяснить, почему надеялась на это. Наверное, просто чувствовала: это он должен был ее спасти.

Но он ее не спас.

На сердце вмиг потяжелело. Неужели Лянь Сун ее больше не любит, неужели больше не заботится о ней?

Отношения между людьми – штука тонкая. Порой человеку может внезапно опротиветь другой человек, и для этого не нужно никакой причины. Чэн Юй знала это, знала давно, просто упрямо верила, что между ней и третьим братцем Лянем особенная связь и к ним это все не относится.

А почему, собственно, не относится?

Чэн Юй никогда не задавалась этим вопросом, а теперь задалась и поняла – ее выводы не имеют под собой никакого основания. В этот миг она испытала небывалую растерянность.

Белая фигура на террасе вот-вот должна была исчезнуть из виду: несший ее на руках Цзи Минфэн уже заворачивал за искусственную горку. В последний миг княжне показалось, будто Лянь Сун наконец поднял голову и посмотрел на нее. Но нет, быстро осознала она, это была лишь иллюзия. На таком расстоянии он был для нее лишь белым пятнышком, из-за чего было решительно невозможно разглядеть его движения.

Наверное, Чэн Юй так отчаянно хотела, чтобы он заметил ее, что у нее разыгралось воображение.

Какая же она никчемная!

Раны, покрывавшие ее тело, вдруг заболели в сто раз сильнее, но Чэн Юй лишь стиснула зубы, не издав ни звука. Довольно на сегодня разочаровываться в себе.

Последующие дни Чэн Юй провела в постели. Все близкие друзья навестили ее в пагоде Десяти цветов. Даже наставник государства, с которым их связывало лишь короткое путешествие в Загробный мир, заглянул проведать.

Но Лянь Сун не пришел.

Ли Сян, которая присматривала за княжной по ночам, говорила, что слышала, как та тихо плачет во сне. Сама Чэн Юй этого не помнила. Однако Ли Сян не стала бы лгать.

Служанка беспокоилась, но утешить ее Чэн Юй не могла. Она сама не понимала причины своих ночных слез. Одно она знала точно: все эти дни ей было очень грустно.

Говорят: если крыша протекает, дождь будет лить всю ночь. Беда не приходит одна. На пятый день, едва оправившись от ран, Чэн Юй получила награду от великой старшей принцессы. Увы, это была не каллиграфия Шэнь Яньчжи, а набор головных украшений.

Как сказали Чэн Юй, она с легкостью победила в состязании, где годами никто не мог добиться успеха, и прославила императорский род. Это привело великую старшую принцессу в такой восторг, что «Четыре стихотворения о пьянящих цветах эпифиллума» теперь казались ей недостойной наградой. Она несколько дней рылась в сундуках, пока не нашла головной убор с павлинами, подаренный ей покойным императором Жуй-цзуном. Только подобная награда, по мнению великой старшей принцессы, могла выразить ее глубокое восхищение юной княжной.

Убор и впрямь был великолепным. Его украшали семь драгоценностей, и с первого взгляда становилось понятно, что цена ему – несколько городов. Проблема состояла в одном: по законам Великой Си, украшения с павлинами могли носить лишь принцессы и княжны. Спрашивается, какая меняльная лавка осмелится их принять?

От досады Чэн Юй едва не слегла вновь.

Но что еще убийственнее: великая старшая принцесса радостно доложила о достижениях Чэн Юй императору, надеясь выхлопотать для нее дополнительные награды.

Великая старшая принцесса руководствовалась, конечно, благими намерениями, вот только она и не подозревала, что в эти дни Чэн Юй должна была заниматься живописью и музыкой, как требовал того император. Ее вообще не должно было быть на этих состязаниях. Разумеется, государь тут же узнал, что Чэн Юй прогуляла уроки... Награду не привезли. Вместо нее, едва княжна встала с кровати, в пагоду Десяти цветов доставили указ о семидневном заключении. Чэн Юй чуть не лопнула от злости. Зато Чжу Цзинь в тот вечер с радостью пригласил Яо Хуана пропустить чашечку-другую молодого винца.

Сидеть дома наказанной Чэн Юй привыкла, но вот сидеть дома, целыми днями внимая наставникам по живописи и игре на моринхуре, еще и в тройном объеме, ей никогда не предоставлялась возможность. Через два дня Чэн Юй была совершенно разбита: тело и душа ее пребывали в страданиях.

Узнав о бедственном положении подруги, Цзи Минфэн и Ци Инъэр прибыли ее навестить. Княжич, сидя в шатре, умел разрабатывать план сражения, сердце его болело за Поднебесную, да и вообще он был мастак по части свершения великих дел, но в вопросах утешения человека, у которого учеба вот-вот пойдет горлом, он оказался беспомощен. После долгих раздумий Цзи Минфэн мог лишь посоветовать «потерпеть».

Зато обычно немногословная госпожа Ци, как всегда, попала в самую точку:

– Думаешь, твои учителя рады лицезреть тебя каждый день? Конечно, нет. Раньше они видели тебя лишь полтора часа в день, а после могли отдыхать, восстанавливая душевное равновесие. Теперь же они вынуждены находиться рядом целыми днями, поскольку не могут не подчиниться императорскому указу. Мне кажется, им приходится похуже твоего. Полюбуйся, как корежит твоего наставника по игре на моринхуре, когда ты играешь, – и все поймешь.

Увидев, что Чэн Юй угрожающе поднимает смычок моринхура, Ци Инъэр благоразумно заторопилась:

– О, ты собираешься играть? Тогда мы пойдем.

Позже Чэн Юй последовала совету и внимательно понаблюдала за учителями. Действительно, им приходилось еще хуже, чем ей. Мысль о том, что кто-то страдает больше нее, принесла умиротворение.

Семь дней пролетели незаметно.

Княжич Цзи оказался настоящим другом – после освобождения Чэн Юй он забронировал всю башню Цзяндун, чтобы отпраздновать. После трех кувшинов «Пьянящего ветерка» Чэн Юй, как и следовало из названия, опьянела и, облокотившись на перила, за пеленой дождя увидела в переулке напротив два зонта из промасленной бумаги.

Зонт идущего впереди был огромным, а позади – обычным. На их белой поверхности художник тушью начертал лотосы. Сама Чэн Юй писала картины так себе, зато неплохо в них разбиралась. Она не могла не восхититься работой: окутанные изморосью чернильно-черные лотосы будто расцветали в дожде. Это было так прекрасно, что княжна не удержалась и взглянула на зонтики еще раз.

Владельцы зонтов один за другим вошли в лавку диковинок напротив.

Из-под переднего зонта показался край лиловой юбки и половина деревянного колеса. Чэн Юй, которая как раз решила отпить вина, поперхнулась. Прикрыв рот рукой, она откашлялась и, когда вновь посмотрела на лавку напротив, увидела, как слуга взял раскрытые зонты у гостей.

Да, она не ошиблась.

Под зонтами и впрямь оказались Лянь Сун, Яньлань и Тянь Бу.

Они не стали заходить в глубь лавки – справа у входа виднелась стойка, на которой были разложены искусно украшенные маски. Яньлань, похоже, заинтересовалась ими. Подкатив коляску к стойке, своими изящными ручками она взяла черную маску, что-то с улыбкой сказала и протянула ее Лянь Суну. Тот принял маску, некоторое время ее рассматривал, а потом надел.

Чэн Юй оцепенело наблюдала за сценой.

Лянь Сун в маске внезапно поднял голову и посмотрел в ее сторону. Чэн Юй быстро присела. Поднял ли он голову потому, что ощутил ее взгляд? Княжна не знала. Прежде она бы непременно помахала ему, но теперь, едва уловив его движение, спряталась за перилами, не успев ни о чем подумать.

Сквозь щель она увидела, как Лянь Сун замер, слегка запрокинув голову, и стоял так довольно долго.

Только теперь она разглядела маску – то было изящное человеческое лицо, похожее на образы богов литературы, которым поклоняются в храмах. Выкрашенная в черный и покрытая сложными узорами, нанесенными расплавленным серебром, маска очаровывала и пугала одновременно. Поскольку сегодня шел дождь и сумерки сгустились раньше обычного, слуга зажег фонари у входа в лавку. Мягкий красный свет окутал великого генерала, окрасив его белые одежды. С этой маской на лице, стоя в алом сиянии, Лянь Сун походил на прекрасного злого бога.

Чэн Юй не могла сказать наверняка, заметил ли он ее. Долгое время спустя он повернулся и снял маску.

Хозяин лавки вышел проводить почетных гостей дальше внутрь. Сначала козырек крыши скрыл лицо Лянь Суна, а затем и всю его фигуру. Теперь Чэн Юй видела только капли дождя, стекающие по черной черепице в красных отсветах фонаря, словно слезы, текущие по щекам нарумяненной красавицы, – воплощение нежной печали.

Чэн Юй стало холодно.

Когда Ци Инъэр нашла княжну, та сидела на гребне крыши башни Цзяндун, обхватив колени и спрятав лицо. Казалось, она уснула. Для пьяной Чэн Юй забраться на крышу было привычным делом, поэтому госпожу Ци не удивил ее поступок. Вот только с полудня моросил дождь – хоть и мелкий, но, если долго под ним находиться, можно и заболеть.

Взглянув на пустые кувшины у ног Чэн Юй, молодая госпожа Ци поняла, что та сидит здесь уже давно. Она поспешно проверила ее шею и воротник и обнаружила, что одежда княжны промокла насквозь, а кожа на ощупь как лед. У Ци Инъэр дрогнуло сердце. Она приобняла княжну со спины, собираясь унести ее вниз к лекарю.

Но Чэн Юй внезапно подняла голову и движением руки остановила подругу. Лишь потом до нее дошло, что перед ней молодая госпожа Ци, и княжна, будто бы обрадовавшись, подвинулась к ней:

– А, это ты, Сяо-Ци! Здорово, что ты пришла. Посиди со мной.

Волосы на висках Чэн Юй вымокли, а лицо пылало – то ли от опьянения, то ли от жара.

Молодая госпожа Ци дотронулась до ее лба и нахмурилась:

– Ты вся горишь. Пойдем вниз.

Чэн Юй будто не слышала:

– Знаешь, я наконец вспомнила, почему плачу во сне.

Княжна бредила. Молодая госпожа Ци не стала реагировать, лишь принялась вытирать ее мокрые волосы.

– Я поняла, – продолжила Чэн Юй тише, – что, возможно, никогда не была для третьего братца Ляня единственной.

Она сжала губы.

– Мне так больно.

Руки Ци Инъэр замерли. Помолчав, она наконец произнесла:

– Ты любишь заводить друзей, но никогда не стремилась стать для кого-то единственной.

– Угу, – пробормотала Чэн Юй, затем задумалась. – Но третий братец Лянь не друг. Он... брат.

Она запнулась.

– Хотя нет, не брат.

Дождь снова намочил ей лоб. Молодая госпожа Ци вытерла капли и еще раз попыталась поднять подругу на спину, попутно отвлекая вопросом:

– Тогда кто же он?

Чэн Юй задумалась и стала сговорчивее. Когда Ци Инъэр наконец подняла ее и уже собиралась быстро спуститься, та вдруг прошептала ей на ухо:

– Он... особенный. – И добавила тихо, словно говоря самой себе: – Очень.

За следующие полмесяца молодая госпожа Ци ни разу не слышала от Чэн Юй упоминаний о Лянь Суне. Но это не значило, что генерал Лянь исчез из их жизни.

На самом деле они сталкивались с ним дважды.

Первый раз – у входа в башню Вольных птиц. Лянь Сун с Яньлань как раз входили, когда подруги вместе с княжичем Цзи спускались с верхнего этажа.

Узнав о привязанности Чэн Юй к третьему братцу Ляню, Ци Инъэр тайком разузнала о нем, так что теперь ей было известно: Яньлань – его двоюродная сестра. Дошло до молодой госпожи Ци и то, что третий братец Лянь всегда хорошо относился к девятнадцатой принцессе. Она с трудом ходила, нравом отличалась замкнутым и надменным, поэтому раньше, когда у генерала появлялось свободное время, он часто выводил ее из дворца.

Окинув взглядом эту парочку, молодая госпожа Ци обернулась к Чэн Юй, которая только что шла рядом с ней, но никого не увидела. Позже выяснилось, что та вернулась наверх и спустилась через задний выход.

Она пряталась от Лянь Суна.

Молодая госпожа Ци хорошо помнила, что еще недавно Чэн Юй целыми днями ходила к дому генерала Ляня, а в пьяном бреду называла его «особенным». Почему же она вдруг начала его избегать? Все это не укладывалось у Ци Инъэр в голове.

Второй раз они увидели Лянь Суна в одиночестве покупающим сладости в лавке «Медовая сокровищница». Чэн Юй с подругой тогда пили чай в дальнем зале.

Молодая госпожа Ци уже достаточно понаблюдала за этими двумя, так что будто бы более-менее разобралась в произошедшем. Между Чэн Юй и ее третьим братцем Лянем явно что-то произошло, и им не хватало шанса поговорить. Посчитав, что сейчас самое время прояснить ситуацию, Ци Инъэр схватила Чэн Юй за рукав и потащила ее к выходу, намереваясь перехватить там Лянь Суна.

В итоге едва они вышли за дверь, как позади раздался треск рвущейся ткани – и натяжение в руке исчезло. Обернувшись, молодая госпожа Ци обнаружила, что Чэн Юй отрезала кинжалом половину рукава. Отступив на три шага и вжавшись в угол стены, княжна очень твердо заявила:

– Не сейчас. Я еще не все обдумала.

Молодая госпожа Ци изначально не собиралась забывать о своей первоначальной цели. Нужно было вытащить Чэн Юй наружу, потому что, если они с ее братцем Лянем продолжат в том же духе, княжне станет хуже и Ци Инъэр самой будет не по себе. Вот только в моменте молодую госпожу Ци заинтересовало другое, и она не удержалась от вопроса:

– Что за дрянь эта твоя одежда? Почему она рвется от одного касания?

Чэн Юй осторожно вложила кинжал в ножны.

– Не ругай платье.

Она пристегнула ножны к поясу и похлопала по ним.

– Это сокровище мне пожаловал братец-император. Кинжал выковали из редчайшего железа, которое встречается раз в сто лет. Дунешь на волосок – и он его рассечет, железо вообще режет, как глину.

Ци Инъэр, еще мгновение назад клявшаяся «не забывать о первоначальной цели», тут же о ней забыла и наклонилась вперед.

– Эй, дай посмотреть!

И весь остаток дня они посвятили изучению кинжала. Вернувшись домой, молодая госпожа Ци так и не вспомнила о невыполненном деле.

Не заметила она и того, что Чэн Юй весь день где-то витала. Теперь княжна совсем не походила на себя в детстве, да и не походила даже на совсем недавнюю себя – нынешняя Чэн Юй больше не выставляла чувства напоказ.

Она научилась их тщательно прятать.

Глава 3

Прошло ровно двадцать пять дней с того дождливого вечера в башне Цзяндун. Император вдруг вспомнил, что Чэн Юй уже больше месяца обучается живописи, и пожелал увидеть ее успехи. Наставник дал ей задание: за десять дней написать три картины – осенний вид, лесные цветы и птицы, придворные красавицы.

Наставник больше самой Чэн Юй боялся, что та скверно справится с заданием и навлечет на себя гнев государя, поэтому перестал приходить в пагоду Десяти цветов, чтобы не отвлекать княжну. Более того, он уговорил и учителя игры на моринхуре сделать перерыв. Воистину забота наставника велика, как горы!

Чэн Юй написала картины за два дня.

Теперь она сидела в зале для занятий, хмуро разглядывая свои творения и размышляя: не посетить ли ей снова имение генерала под предлогом необходимости совета? Чэн Юй слышала, что Яньлань часто использует этот повод, и Лянь Сун никогда не отказывает. Видимо, он считал живопись достойным занятием.

Все эти двадцать с лишним дней Чэн Юй пряталась от генерала Ляня, но причина заключалась вовсе не в том, что княжна «еще не все обдумала», как она сказала молодой госпоже Ци. На самом деле Чэн Юй все обдумала еще в тот дождливый вечер у башни Цзяндун.

Она слишком привязалась к Лянь Суну, считала его особенным, близким человеком и наивно полагала, что он относится к ней так же. Поэтому, когда он перестал искать встреч, ее охватили тревога, разочарование и боль.

Но для Лянь Суна она, возможно, никогда не была кем-то важным. Возможно, он считал ее просто знакомой, с которой можно выпить чаю, когда есть время, и помочь, когда ей плохо. А вот когда времени нет, конечно, генералу уже не до нее. Точно так же, как сама Чэн Юй, когда на нее наваливались дела, и не вспоминала о том, чтобы пойти устроить бой сверчков с Ху Шэном из их команды по игре в цуцзюй.

Чэн Юй неправильно понимала их отношения с Лянь Суном, вообразила, что они в самом деле бесконечно близки, словно брат и сестра.

Но вины Лянь Суна в этом не было. Хотя это он предложил ей назваться сестрой – вероятно, это была лишь шутка. Позже он не раз давал понять, что не хочет быть ей братом, но она никогда не воспринимала его слова всерьез.

Когда нужно было услышать, Чэн Юй не услышала. А когда не стоило – услышала. Во всем виновата она.

Осознание принесло не столько стыд, сколько разочарование и боль. Как если бы в ветреную и дождливую ночь внезапно погасла единственная разгонявшая мрак свеча и бесконечная чернота хлынула на княжну со всех сторон, сопровождаемая леденящими душу завываниями ветра за окном. А тепло и свет, что были мгновение назад, оказались иллюзией.

Боль и страх были так сильны, что в ту ночь Чэн Юй сжала одеяло и беззвучно плакала в темноте до самого утра.

Она не знала, как теперь смотреть Лянь Суну в глаза. Встреча с ним стала бы встречей с разрушенной прекрасной мечтой. Вот почему Чэн Юй не хотела его видеть.

В последнее время она часто вспоминала, как жила до того, как ей исполнилось пятнадцать лет. В отличие от других девушек, Чэн Юй никогда не стремилась повзрослеть. Возможно, даже тогда она смутно понимала: взросление принесет много горя.

Княжна думала, что, разобравшись в своих чувствах, сможет спокойно принять холодность Лянь Суна, совсем как в дни, когда княжич Цзи заявил, что не хочет с ней дружить. Тогда она и впрямь расстроилась, но вскоре печаль утихла.

Чэн Юй с детства никому не навязывалась. И никогда не цеплялась за то, что не могла получить.

Но, по мере того как дни шли за днями, а фигура в белом и впрямь уходила из ее жизни все дальше и дальше, Чэн Юй ощущала не облегчение и покой, а всепоглощающий страх. Впервые в жизни ей захотелось вцепиться в кого-то изо всех сил. Она даже думала: если ему не нравится, что она привязывается к нему слишком сильно или же слишком от него зависит, княжна постарается держаться на подобающем расстоянии, как и положено случайным знакомым.

Она не хотела, чтобы он уходил дальше.

Она не могла позволить ему уйти дальше.

В начале часа Змеи Чэн Юй с тремя картинами вышла из дома.

В имении генерала наставник государства докладывал Лянь Суну о событиях, произошедших при дворе за двадцать дней его отсутствия в Пинъане. Третий принц только что вернулся и переодевался.

За это время при дворе, по сути, ничего значительного не случилось. Самым заметным событием стало двадцатидневное отсутствие самого наставника государства, который якобы заболел и не мог присутствовать на собраниях. И даже эта «болезнь» была их собственной выдумкой: пока Лянь Сун отлучался, наставнику государства приходилось изображать его на собраниях двора, поэтому самому Су Цзи пришлось «заболеть».

Император по привычке каждый день вел бесчисленное множество дел и казался весьма занятым, но по большей части разбирал пустяковые донесения. Наставнику государства почти не о чем было докладывать, поэтому он кратко изложил столичные вести и с нетерпением ждал рассказа третьего принца о том, что тот обнаружил во время своей поездки.

Двадцать дней назад его высочество покинул город из-за послания от владыки Загробного мира Се Гучоу.

Третий принц просил у Се Гучоу книгу перерождений повелителя людей Абуто, но его эпоха отстояла от их на двести десять тысяч лет. Даже владыка Загробного мира не мог так быстро отыскать нужные записи среди бесчисленных свитков. Поэтому вместо запрошенного Се Гучоу прислал с гонцом записи своей матери, где также упоминались события времен Абуто. Владыка передал, что, пока не найдена требуемая книга, он предоставляет эти записи третьему принцу для ознакомления. Наставник государства подумал, что Се Гучоу и правда бог во всех смыслах.

По удивительному совпадению в записях говорилось о том, как четыре божественных посланника Цзу Ти помогли своей госпоже создать магический строй для ритуала жертвоприношения Хаосу.

Хотя Цзу Ти принесла себя в жертву в этом мире, она желала распространить благодать на все мириады миров. Поэтому перед жертвоприношением она создала магический строй Единого пути, способный на короткое время соединить другие миры с этим. Именно благодаря этому строю жертва богини Цзу Ти стала благословением для всех миров смертных.

Магический строй состоял из двадцати одной точки и трех узлов, которые назывались Око, расположенных в двадцати четырех местах по всем сторонам земли этого мира. Каждая точка и узел охранялись духами. Особенно ценно было то, что в присланных страницах четко указывалось их расположение.

Хотя магический строй Единого пути давно не задействовали, в его точках и узлах могли сохраниться следы, ведущие к местонахождению богини Цзу Ти. Именно поэтому Лянь Сун, получив записи, немедленно покинул город.

Когда третий принц передал наставнику государства все столичные дела, тот на мгновение остолбенел. Ведь он точно помнил, что просто пришел к третьему принцу узнать про исторические записи Южной Жань. Как же он стал главным помощником третьего принца в поисках богини Цзу Ти? Су Цзи не знал, что и думать.

Но Лянь Сун пояснил, что в его дворце Изначального предела на Небесах давно не хватает толкового чиновника. Когда земные дела принца будут завершены, он намерен забрать наставника государства с собой. Раз уж тому все равно предстоит служить ему, какая разница – начать сейчас или через несколько десятков лет?

Услышав, что даже после вознесения ему придется горбатиться на третьего принца, Су Цзи испытал глухое отчаяние. Он вдруг засомневался в смысле своих многолетних духовных практик.

Однако спорить было бесполезно. За двадцать дней отсутствия Лянь Суна наставник государства почти смирился. Он решил, что это очень даже благородно: помочь его высочеству в поисках богини Цзу Ти, а после защищать ее от посягательств богов, демонов, темных и духов-оборотней, пока божественная сущность досточтимой богини не пробудится. К тому же третий принц обещал переложить это дело на Верховного владыку Дун Хуа, как только тот выйдет из затворничества. Им предстояло трудиться не так уж долго.

Теперь в зале для занятий Лянь Суна наставник государства с надеждой смотрел на третьего принца, который, переодевшись, пил чай.

– Ваше высочество, за эти дни вы, должно быть, обследовали все двадцать четыре точки и три Ока магического строя. Нашли что-то?

Су Цзи спросил прямо, и третий принц ответил так же прямо:

– Я нашел спящего Сюэ И.

Вот только проблема состояла в том, что наставник государства совершенно не понимал, кто или что такое Сюэ И? Человек или вещь какая? Что дает эта находка? Лицо Су Цзи приняло глуповатое выражение.

Лянь Сун взглянул на него:

– В эпоху первозданного хаоса богиня Цзу Ти родилась из света в горах Гуяо в Срединных топях. За свою жизнь она одарила своим благословением четырех божественных посланников: цветок гибискуса Инь Линя, девятицветный лотос Шуан Хэ, тутовое дерево Сюэ И и повелителя людей Ди Чжаоси. Девятицветный лотос Шуан Хэ находился в горах Малой Яотай – это был один из узлов магического строя Единого пути. Тутовое дерево Сюэ И спит там, где расположено второе Око – в степях Цянли.

И спокойно добавил:

– Когда Цзу Ти создавала строй, она, вероятно, поручила трем своим посланникам охранять три Ока. Но в последнем из них, в лесу Даюань, я не нашел и следа цветка гибискуса Инь Линя.

Хотя наставник государства совершенно не разбирался в древней истории Небесного клана, он воспитывал покойного императора... Конечно, и покойный император не был знатоком древней истории богов, но зато был болтуном, который безостановочно нес чушь. Поэтому Су Цзи умел быстро соображать и приспосабливаться к обстановке лучше кого бы то ни было. Он сразу заметил несостыковку в словах третьего принца:

– Почему ваше высочество уверен, что на страже третьего Ока стоит непременно божественный посланник, причем именно цветок гибискуса Инь Линь, а не другой посланник – повелитель людей Чжаоси?

Его высочество нахмурился. Наставник государства догадался, что это движение бровей означает «какой же ты дурак». Его сердце сжалось, но он держался.

Третий принц сказал:

– Повелитель людей – это титул. Как ты думаешь, сколько людей его удостоилось?

В голове даоса мелькнула догадка.

– Значит, повелитель людей Чжаоси и повелитель людей Абуто...

Великий генерал кивнул:

– Один и тот же человек. На языке Южной Жань повелителя людей называли Абуто, но в исторических записях богов единственный повелитель людей именовался Чжаоси, и был он одним из посланников богини Цзу Ти.

Наставник государства просиял:

– В древних книгах Южной Жань сказано, что, когда богиня Цзу Ти совершала жертвоприношение, повелитель людей вел народ к поклонению у алтаря... Если в то время он уже выполнял другие обязанности, значит, третий узел не мог находиться под его охраной.

Не успел он закончить, как его высочество одной рукой развернул на столе чертеж магического строя. Разумеется, это мог быть только чертеж магического строя Единого пути, восстановленный третьим принцем по записям, присланным Се Гучоу.

Су Цзи с любопытством наклонился и увидел, как третий принц взял угольный карандаш и соединил двадцать одну точку, образовав два пересекающихся круга. Два Ока располагались в серединах этих кругов, а третье – ровно в сердце строя, в точке пересечения, обозначая середину всей фигуры.

Третий принц указал на последнюю точку:

– Здесь находится лес Даюань. Общеизвестно, что если в древних магических построениях узлы охраняются истинными божествами, то сильнейший из них стоит на страже самого важного места. Инь Линь был главным среди четырех посланников богини Цзу Ти. Если два других Ока охраняли Шуан Хэ и Сюэ И, то третий, срединный, не мог защищать никто, кроме гибискуса Инь Линя.

Наставник государства кивнул в знак понимания, но тут же осознал другую проблему:

– Ваше высочество только что сказал, что девятицветный лотос Шуан Хэ и тутовое дерево Сюэ И до сих пор спят у узлов строя, но цветок гибискуса Инь Линь исчез... Вы подозреваете, что это связано с возрождением богини Цзу Ти?

Лянь Сун надолго замолчал, прежде чем ответить:

– Если этот мир – тот самый, где развоплотилась богиня Цзу Ти, где был создан магический строй Единого пути и где спят ее посланники... то где, по-твоему, наиболее вероятно ее возрождение из света?

– Конечно, в этом мире, – не задумываясь ответил даос.

Третий принц улыбнулся:

– Но, если богиня Цзу Ти уже возродилась, хотя и не пробудилась полностью, заняв свое место в сонме богов, ее сила должна быть ощутима. Почему же мы ничего не чувствуем?

Наставник растерялся:

– Может быть, она не возродилась по-настоящему?

Его высочество снова улыбнулся:

– «Погаснет Чжаоси, увянут Шуан и Сюэ, не отзовется божественная владычица, опадет цветок гибискуса». Это значит, что, если их госпожа лишена сознания, свет Чжаоси угаснет, девятицветный лотос Шуан Хэ и тутовое дерево Сюэ И завянут, а цветок гибискуса Инь Линь опадет. Так что, если бы Цзу Ти не возродилась, я увидел бы лишь увядший лотос и засохшее тутовое дерево, а не цветы, настолько полные жизни. К тому же Инь Линь должен был бы оставаться в лесу Даюань, а не исчезать бесследно.

Су Цзи задумался, затем его осенило:

– Ваше высочество полагает, что, возможно, цветок гибискуса Инь Линь уже пробудился первым, нашел возрожденную богиню Цзу Ти и теперь пребывает при ней? И именно из-за его вмешательства вы не можете почувствовать ее божественную силу?

Третий принц тем временем дописал на схеме построения два знака и заметил:

– А ты подающий надежды юноша.

Хотя наставник выглядел старше Лянь Суна, с учетом того, что по небесным меркам его высочеству было больше сорока тысяч лет, Су Цзи и впрямь мог считаться «юношей». Так что наставника государства замечание принца не смутило, а даже воодушевило:

– Значит, вы попытаетесь сперва найти Инь Линя?

– Найти Инь Линя так же трудно, как и саму Цзу Ти, – равнодушно ответил третий принц, не отрываясь от чертежа.

Су Цзи продолжил предлагать идеи:

– Раз Инь Линь уже пробудился, Шуан Хэ и Сюэ И, возможно, тоже скоро очнутся? Они же тоже посланники богини Цзу Ти – наверняка между ними есть какая-то связь. Если внимательно наблюдать за Шуан Хэ и Сюэ И, может быть, они, проснувшись, приведут нас к богине?

Лянь Сун все так же небрежно ответил:

– Инь Линь намного сильнее их. Пока существует Цзу Ти, даже если в этом мире останется лишь ее дыхание, он сможет сохранять ясное сознание. А вот два других посланника не пробудятся до ее возвращения в сонм богов. Поэтому наблюдать за ними бессмысленно. – И спокойно добавил: – Раз Инь Линь уже рядом с Цзу Ти, за ее безопасность можно не беспокоиться. Сейчас нам остается лишь ждать книгу перерождений от Се Гучоу.

Наставник государства проникся еще большим восхищением:

– Ваше высочество говорил, что у богов не сохранилось полных записей о досточтимой Цзу Ти, но, кажется, вы знаете о ней все.

Третий принц даже не поднял головы.

– Возможно, потому, что у меня есть один друг, с которым я часто разговариваю. Он старше самой Цзу Ти, но пока не собирается развоплощаться. Он по-прежнему прекрасно себе живет на Девяти небесных сферах, слывет ходячим трактатом Небесного дворца и живым ископаемым всех земель.

Су Цзи выразил легкую зависть, и его высочество загадочно улыбнулся:

– Если после достижения просветления тебе не понравится служить в моем дворце Изначального предела, я могу направить тебя к нему.

Наставник государства сначала принял скромный вид – мол, ему очень неудобно, а затем сразу признался, что не имеет других увлечений, кроме сладостей и чтения книг, и к этому всезнающему другу третьего принца он уже проникся глубочайшим почтением. Если его высочество соизволит представить его, как же он сможет отказаться... и так далее.

Третий принц многозначительно кивнул:

– Хорошо.

Много лет спустя, служа в Рассветном дворце у Верховного владыки Дун Хуа, наставник государства внезапно вспомнил этот момент и пролил на закате горькие слезы запоздалого сожаления.

Но тогда Су Цзи был еще молод, а молодые люди всегда наивны, еще не знают, сколько в этом мире ловушек и ям...

Когда Тянь Бу вошла в зал для занятий, третий принц и наставник государства как раз завершили виток разговора о магическом строе Единого пути. Су Цзи тут же обернулся к помощнице, в то время как Лянь Сун, склонившись над столом с угольным карандашом, что-то правил в чертеже, не поднимая глаз.

Тянь Бу приблизилась и тихо доложила:

– Княжна уже месяц не посещала имение, но только что она принесла три картины. Она просит у вас наставлений. Это задание от учителя живописи, которое впоследствии будет представлено императору для проверки. Если государь останется недоволен, он вовсе велит ей не выходить из дома и учиться за закрытыми дверями. Княжна ужасно боится, что ее снова запрут. Она слышала, что вы искусны в живописи, и потому пришла испросить совета. Она надеется: ваши указания помогут доработать картины таким образом, чтобы они полностью устроили его величество.

Тянь Бу помолчала, а потом добавила:

– Я ответила княжне, что вы по-прежнему заняты и мне требуется спросить вашего разрешения. Сейчас она ожидает в саду восточного двора.

Докладывая, помощница внимательно наблюдала за выражением лица своего господина. Однако Лянь Сун все так же стоял, не разгибаясь, над свитком, разложенным на столе в зале для занятий. Он не поднял головы, и карандаш в его руке не замер. Тянь Бу, кажется, поняла, что происходит.

Небожительница, служившая третьему принцу десятки тысяч лет, на самом деле никогда не задумывалась, почему тот охладел к Чэн Юй. Ведь еще на Небесах ни одна из богинь не оставалась рядом с господином дольше пяти месяцев. Поэтому, когда Лянь Сун начал избегать Чэн Юй, верная помощница сочла это вполне обычным делом, лишь слегка посочувствовав юной княжне.

В дни, когда княжна ежедневно осаждала имение, Тянь Бу казалось, что ее господин испытывает к ней крепкую привязанность – это было необычно, ведь прежде третий принц никогда не тосковал по богиням, которых высылал прочь из дворца. Но спустя месяц, судя по нынешней ситуации, ее господин стал тем равнодушным и бесстрастным принцем, какого она знала, и, кажется, в самом деле не питал к Чэн Юй никаких особых чувств.

Она вновь мысленно посочувствовала юной княжне. Не дождавшись указаний, Тянь Бу осторожно предложила:

– Тогда я передам княжне, что вы заняты военными делами и у вас нет свободного времени, так что ей стоит найти другого наставника.

С этими словами она встала и уже отступила к двери, когда услышала голос господина:

– Картины пусть оставит, а сама уходит.

Тянь Бу замерла, а затем неуверенно протянула:

– Вы имеете в виду...

Лянь Сун по-прежнему не поднимал головы.

– Узнай, какие именно требования государь предъявляет к ее работам.

Когда Тянь Бу отправилась выполнять приказ, сердце ее переполняли сомнения. Господин позволил княжне оставить картины – значит, хотел ей помочь. Но вместе с тем велел ей уйти – значит, явно не желал видеться. Тянь Бу совершенно запуталась, не понимая, что господин думает о юной княжне.

Наставник государства стоял у стола в раздумьях. Когда ранее третий принц покидал столицу, он предупредил его, что, когда Су Цзи будет выдавать себя за него, то должен держаться от Чэн Юй подальше. Тогда даос решил, что его высочество просто не вынесет мысли о близости княжны с самозванцем, и мысленно обвинил его в мелочности. Но теперь, кажется, все оказалось сложнее.

Когда служанка произнесла «княжна», наставник, стоявший рядом, заметил, как вдруг напряглось прежде спокойное лицо третьего принца и как на миг замер угольный карандаш у него в руке.

Даос своими глазами видел, насколько близки третий принц и Чэн Юй, но, после того как служанка доложила о гостье, его высочество велел ее выпроводить. Это было очень странно.

Су Цзи хотел было спросить, что происходит между принцем и Чэн Юй, но, уже открыв рот, вовремя вспомнил, что он, вообще-то, даос. Какой приличный даос проявляет чрезмерное любопытство к чужим сердечным делам?

Вспомнив о подобающем даосу самообладании, наставник государства смущенно закрыл рот.

На следующий день Чэн Юй проснулась поздно, потому что, к счастью, домашнее задание было выполнено и ни один учитель не мучил ее, поэтому она смогла понежиться в кроватке. Едва поднявшись, княжна узнала, что полчаса назад ее навещала некая девушка, которая, застав ее спящей, оставила три бамбуковых трубки для свитков. Ли Сян отнесла их в зал для занятий.

Чэн Юй безо всякого выражения на лице прошла туда, распахнула двери и увидела на столе из золотого дерева наньму три знакомых трубки – те самые, что вчера она вручила Тянь Бу.

Если третий братец Лянь принял ее картины, он не вернул бы их без изменений. Вероятно, внутри, помимо ее работ, были его исправления и указания.

Вчера, когда она приходила в имение генерала, Лянь Сун велел ей лишь оставить картины, отказав во встрече. Чэн Юй, хоть и испытала разочарование и некоторое уныние, утешила себя мыслью, что он действительно занят и нет ничего странного в том, что он не хочет с ней видеться. Случайное знакомство как оно есть. Немного погрустив, княжна успокоилась.

Однако, когда Чэн Юй взглянула на эти три трубки, ее сердце сжалось.

Если бы третий братец Лянь и вправду был так занят, как говорила его служанка, неужели он смог бы за ночь исправить все три ее работы? Либо он, несмотря на занятость, поставил ее дело на первое место, либо... он вовсе не был занят.

Конечно, сейчас она уже не могла самонадеянно предполагать, что верна первая мысль. А значит, ответом была вторая.

Чэн Юй наконец осознала: возможно, Цзи Минфэн был прав с самого начала – Лянь Сун действительно избегал ее.

Она никогда не думала, что тот может ее избегать. Почему? Неужели она ему опротивела?

Воспоминания о том, как Лянь Сун целый месяц делал вид, что ее не существует, обрушились на нее, заставив ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть. Да, это действительно походило на неприязнь.

Но если он действительно возненавидел ее, почему вчера взял картины?

Чэн Юй постояла у входа некоторое время и после мгновения растерянности вдруг разозлилась.

Целых два месяца! Из-за холодности и отстраненности Лянь Суна она металась между надеждой и страхом так долго, волновалась так долго, печалилась так долго, боялась принять решение так долго. Все это время Чэн Юй думала, что ее тоска и печаль вызваны лишь тем, что она неправильно поняла свои отношения с Лянь Суном, что она сама глупа и на самом деле он ни в чем не виноват. Поэтому, даже когда ей было горше всего, она не сердилась на него, а лишь испытывала мучительную боль от невозможности к нему приблизиться.

Но если с самого начала это он избегал ее, если это он намеренно отдалялся от нее... Лянь Сун должен был понимать, что княжна не каменная, что она все чувствует и что ей будет больно.

Чэн Юй столько времени называла его старшим братцем Лянем, и даже если она слишком надоедала ему своей привязанностью – что бы там ни было, – если она ему опротивела и он больше не хотел, чтобы она приближалась к нему, то мог бы сказать ей об этом прямо. Она заслуживала хотя бы этого.

Княжна была и зла, и опечалена, но не заплакала, лишь лицо ее заледенело. Не позавтракав, она оседлала Персика и поскакала в имение генерала. На самом деле, оба дома находились недалеко друг от друга, и раньше, когда она собиралась к Лянь Суну, всегда прогуливалась пешком. Но сегодня Чэн Юй мчалась на коне, потому что не могла ждать ни мгновения – ей нужно было все прояснить.

Однако, добравшись до имения генерала, она снова не застала Лянь Суна. Тянь Бу, увидев ее мрачное лицо, очень удивилась и мягко сообщила, что господин ранним утром отправился в гарнизон. Заметив усмешку на лице Чэн Юй, помощница все так же вежливо заверила, что не лжет.

– Если у госпожи действительно есть чрезвычайно важное дело, по которому ей срочно нужно увидеть ее господина, она может отправиться за ним в лагерь. – Сказав это, она спокойно посмотрела на Чэн Юй.

В тот момент княжна внезапно почувствовала опустошение. Некоторое время она молчала, затем, ничего не ответив, развернула коня и направилась прочь.

Но Чэн Юй не поехала в гарнизон и не вернулась в пагоду Десяти цветов. Весь день она бесцельно каталась на лошади по улицам. К ночи княжна наконец повернула домой и увидела у входа в пагоду Ли Сян, которая беспокойно озиралась по сторонам.

Заметив госпожу, Ли Сян поспешила навстречу и многословно рассказала о том, что сегодня император вдруг неузнанным покинул дворец и заглянул в пагоду Десяти цветов. Он ждал ее в зале для занятий, но, не дождавшись, ушел. На удивление, государь не рассердился, а лишь забрал с собой три ее трубки с картинами.

Чэн Юй вдруг вспомнила, что так и не открыла те трубки, которые вернула Тянь Бу. Подумав, она решила, что внутри лишь ее ученические работы с пометками третьего братца Ляня. Если император откроет их, то поймет, что она ходила к нему за советом. Но что тут такого? Разве это не означает лишь то, что она усердна в учебе, скромна и любит задавать вопросы? Поэтому Чэн Юй не слишком переживала. А насчет того, почему император забрал бамбуковые трубки... Видимо, ему понравились ее работы и он решил, что она досрочно выполнила задание.

Через три дня Чэн Юй получила повеление явиться во дворец, где ее проводили в беседку у озера Тайхэ в Императорском саду.

Она перекинулась парой слов с евнухом-проводником и узнала, что император не только принял ее работы, но и собрал картины нескольких принцесс. Как раз сегодня у него появилось свободное время, и Чэн Юнь созвал их всех в беседку, чтобы оценить картины и указать на недостатки.

Войдя в беседку, Чэн Юй мельком окинула взглядом присутствующих. Самая младшая – двадцать девятая принцесса, самая старшая – шестнадцатая. Десяток принцесс, каждая внешне не похожа на другую, но кое-что их все же объединяло: все они вступили в возраст, подходящий для обсуждения брака. Чэн Юй на миг застыла. «Вот оно что, – подумала она, – а я-то удивлялась, с чего это государь вдруг озаботился моими успехами в музыке и живописи. Оказывается, он проводит «подготовку к замужеству» для этих принцесс^[10] и попутно вспомнил обо мне. Выходит, это из-за них я пострадала!»

В Великой Си придавали большое значение шести искусствам. Если принцессы не преуспевали в стрельбе, управлении колесницей и вычислениях – это еще куда ни шло. Но если они были слабы в каллиграфии, ритуалах и музыке – это уже и впрямь был позор для императорского дома. Однако какое это имеет отношение к ней, княжне, которая все равно рано или поздно отправится к варварам, чтобы скрепить союз двух народов браком? Что за злосчастная судьба?! Чэн Юй оставалось лишь сидеть на месте, скрипя зубами от злости в ожидании императора.

Хотя... на что она вообще могла злиться? Ведь, по правде говоря, это принцессы пострадали из-за нее.

Император никогда не задумывался о том, что, выйдя замуж, принцессы могут опозорить его, коль окажутся недостаточно хороши в каллиграфии, живописи, понимании церемоний и музыке. Он всегда считал, что даже грубое воспитание принцесс во дворце должно найти понимание – ведь у него больше сотни младших сестер, а это действительно слишком много. Да и учителей музыки и живописи для Чэн Юй он нанял вовсе не из страха, что она опозорит императорский дом после замужества, как говорил раньше. Все дело в том, что Чэн Юнь хотел свести свою двоюродную сестру со своим великим генералом, а по слухам, генерал предпочитал девиц, искусно играющих на цине, великолепно пишущих картины, обладающих изящным обликом и потрясающих превосходными манерами.

Мудрому государю, который правит, находясь на вершине мира, дóлжно в совершенстве освоить искусство соблюдения равновесия сил. Потому даже женитьбу своего великого генерала император рассматривал как дело государственной важности. Но проблема заключалась в том, что Чэн Юнь и вправду был усердным и просвещенным правителем, да еще и настоящим мужчиной. Как такому прямому и бесхитростному мужлану день за днем ломать голову над тем, как бы свести людей и сыграть свадьбу? Потому он и поручил это дело главному евнуху Шэню.

Евнух Шэнь, как человек дотошный, отлично понимал, что император хочет устроить все тихо и незаметно, без лишних глаз. Иначе, если дело не выгорит, он не только поставит в неловкое положение уже однажды опозоренную отказом княжну, но и навредит репутации императорской семьи. Потому, взвесив все за и против после того, как государь забрал картины Чэн Юй, евнух Шэнь и предложил такой план: за три дня собрать старые работы трех десятков принцесс на выданье, а сегодня пригласить их всех в беседку на воде. Всем объявят, что на этой встрече будут оценивать картины принцесс, а на деле же эта встреча всего лишь возможность для любящего живопись генерала краем глаза увидеть выдающееся мастерство княжны Хунъюй.

Император охотно поддержал эту идею.

В начале часа Обезьяны император наконец появился в беседке. Чтобы придать представлению правдоподобия, он привел с собой не только великого генерала, но и одного из ученых академии Ханьлинь^[11], советников левой и правой руки, глав ведомств податей и общественных работ, да еще и наставника государства.

Привел он их совершенно естественно, а по окончании собрания небрежно обронил:

– Сегодня я велел Ляо Пэйину вместе со мной оценить рисунки принцесс. Среди вас, почтенные, есть немало искусных живописцев, так что вы как раз сможете вместе со мной наставить моих сестер на путь истинный.

Даже у советников левой и правой руки, этих старых лисов в человечьем обличье, предложение не вызвало ни малейших подозрений.

Свита проследовала за Чэн Юнем в беседку.

Войдя, император увидел множество коленопреклоненных юных девушек, но с первого взгляда Чэн Юй среди них не разглядел. Он заметил лишь девятнадцатую принцессу Яньлань, которая из-за болезни ног не могла преклонить колени и потому стояла одна. Государь милостиво разрешил всем подняться и занять свои места и только тогда заметил Чэн Юй, сидящую в одиночестве в самом углу, у левого края.

По старшинству и титулам так и полагалось: она была младшей, да и к тому же единственной княжной среди принцесс, потому согласно церемониалу ей и впрямь отводилось место в конце. Но императора беспокоило другое. Генералу он, конечно, окажет честь сидеть рядом, а беседка так велика: если один будет сидеть во главе стола, а вторая – на другом его конце, им придется изо всех сил напрягать зрение, чтобы хотя бы увидеть друг друга, а если у кого-то зрение окажется не очень, то тут уж и напрягать его нет смысла, все равно ничего не увидит...

Чэн Юнь потер переносицу:

– Хунъюй, подойди сюда. Садись рядом с Яньлань.

Поскольку ее девятнадцатое высочество Яньлань единственную из присутствующих принцесс удостоили титула и ее статус был выше, чем у прочих сестер, даже будучи младше шестнадцатой принцессы, она занимала самое почетное место. Чэн Юй же хоть и была всего лишь княжной, зато у нее единственной имелся не только титул, но и собственный удел. Так что император, оказавший ей милость в столь незначительном вопросе, как рассадка, не вышел за рамки приличий.

Чэн Юй поблагодарила государя и с явной неохотой двинулась к указанному месту.

На мгновение в беседке воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким перезвоном подвесок на поясе ее наряда. Княжна была облачена в платье «удержавшее небесную деву»^[12]: широкие рукава, розовый атлас в основании, прикрытый сверху белой кисеей. Тонкую, как ивовый прутик, талию подчеркивал пояс, расшитый серебряными цветущими ветвями. Когда Чэн Юй шла, легкая и изящная, то напоминала цветущую по весне вишню, колеблемую ветром.

Император всегда был доволен внешностью Чэн Юй. Он украдкой посмотрел на великого генерала и заметил: взгляды всех присутствующих были прикованы к Чэн Юй, и только его генерал опустил глаза, о чем-то задумавшись. Чэн Юнь нахмурился.

Неожиданная встреча с Лянь Суном в беседке застала Чэн Юй врасплох. Когда она его увидела, все мысли вымело у нее из головы, но в этой пустоте вдруг отчетливо прозвучал голос: «Какая, однако, удача, Чэн Юй. Не ты ли хотела задать ему вопросы?»

Когда княжна осознала, что сегодня ей наконец представился шанс припереть Лянь Суна к стенке и добиться ответов, ее разом накрыло гневом и обидой, тщательно подавляемыми все эти три дня. Ей не терпелось поскорее пережить эту бессмысленную встречу в беседке, чтобы наконец преградить Лянь Суну путь и вытянуть из него правду – даже если и силой.

Чэн Юй всегда была такой: она ненавидела колебаться и терпеть не могла метаться между надеждой и страхом.

Отчего же она вдруг утратила эту решимость?

Быть может, оттого, что Лянь Сун, прекрасно зная о ее присутствии, поскупился одарить ее даже мимолетным взглядом? Когда император велел ей подойти, она все это время искоса наблюдала за ним и точно знала – он ни разу на нее не посмотрел.

А может, причиной стало то особое слово, что Яньлань сказала ему? В беседке не хватало сидячих мест, и, пока евнухи подносили стулья, император вынес на суд чиновников рисунки шестнадцатой и семнадцатой принцесс. Напряжение, витавшее в воздухе, ненадолго рассеялось. В тот момент наставник государства, стоявший рядом с Яньлань, держа картину хрупкой сливы, написанную семнадцатой принцессой, пригласил генерала оценить работу. И Лянь Сун подошел.

Чэн Юй услышала, как Яньлань нежно окликнула его:

– Братец.

Лянь Сун слегка наклонился к сидящей принцессе, чтобы лучше услышать ее. Затем до Чэн Юй донеслись тихие слова Яньлань:

– Я представила императору-брату только ту картину, «Осеннюю лунную ночь», которую написала под вашим присмотром. Она мне показалась самой удачной. Остальные сестры, кажется, принесли по две-три работы. Если император-брат будет недоволен, вы ведь замолвите за меня словечко, правда?

Да... Именно в этот момент Чэн Юй внезапно расхотелось спрашивать Лянь Суна о чем бы то ни было.

Все точно так же, как три дня назад, когда княжна, собрав всю свою решимость в кулак, отправилась в имение генерала, чтобы выяснить отношения, но ее вновь отвергли. Разочарование того дня нахлынуло на нее с удвоенной силой, принеся с собой еще больше усталости и горечи.

Внезапно ее охватила такая безысходность, что все вокруг показалось бессмысленным. Такова была истина: Лянь Сун предпочел наблюдать, как Яньлань пишет картину, но не удостоил Чэн Юй даже взглядом. Как бы там ни было, его отношение к ней стало очевидно. Так о чем же спрашивать?

Поэтому, когда Яньлань снова заговорила с Лянь Суном, Чэн Юй даже не стала прислушиваться. Она просто сидела в оцепенении, ощущая пустоту внутри и саднящую боль в горле. Однако годы жизни при дворе под присмотром вдовствующей императрицы и самого императора выработали в ней привычку: даже если ты измотана и опустошена, нельзя просто сидеть и смотреть в одну точку. Потому она повернула голову и взяла из чаши мандарин в меду.

Только тогда княжна заметила, как семнадцатая и восемнадцатая принцессы перешептываются, украдкой поглядывая в сторону Яньлань и Лянь Суна.

Чэн Юй на мгновение застыла, затем не раздумывая отклонилась назад, чтобы не загораживать им обзор. Семнадцатая принцесса удивленно взглянула на нее, после чего что-то прошептала восемнадцатой. Чэн Юй стало любопытно, и она прислушалась.

– Подумать только, она сегодня особенно нарядилась, а он даже не посмотрел на нее. Все время разговаривает с девятнадцатой сестрой. Знатно она сегодня опозорилась.

Услышав слова сестры, восемнадцатая принцесса опасливо посмотрела в сторону Чэн Юй, но, встретив взгляд княжны, тут же отпрянула. Видимо решив, что та не могла их услышать, она собралась с духом и заискивающе улыбнулась.

Чэн Юй повертела мандарин в ладони, затем подняла голову и незаметно окинула беседку взглядом. И действительно, многие принцессы неотрывно смотрели в их сторону. Кто-то наблюдал за ней, кто-то за Яньлань и Лянь Суном.

Она почти забыла об этом. Но поведение семнадцатой и восемнадцатой принцесс вдруг напомнило ей...

Точно... Их с Лянь Суном связывает кое-что еще.

Он – генерал, который когда-то отказался на ней жениться.

Она – княжна, которую он отверг.

И сегодня был первый раз, когда они показались вместе на людях.

Великая вдовствующая императрица, движимая состраданием, строго запретила как-либо упоминать при дворе о ее связи с Лянь Суном. Великая вдовствующая императрица была властной и грозной женщиной, поэтому действительно никто не осмеливался говорить о них с великим генералом вслух. Однако взгляды, которыми ее сейчас одаривали, были красноречивее любых слов.

Чэн Юй поленилась разбирать, кто смотрит на нее с чистым любопытством, кто – с насмешкой, а кто – со злорадным ожиданием знатного развлечения. Все это было до боли знакомо. Ее эти взгляды не оскорбляли и даже особо не злили. Во дворце никогда и никому не жилось просто. Она с детства привыкла к мелким пакостям и интригам.

Княжна еще раз перекатила мандарин в ладони. С одной стороны, принцессы казались невыносимо скучными, с другой – она сама, сидя здесь и предаваясь бессмысленным размышлениям, тоже не занималась ничем полезным.

Внезапно до ее ушей вновь донесся голос Яньлань:

– ...В картине «Хрупкая слива» семнадцатой сестры мазки изящны и красивы, это прекрасная работа...

Не успела она договорить, как раздался смех наставника государства:

– Сегодня принцесса необычайно великодушна! Помнится, в прошлом году я приобрел свиток «Три друга в зимнее время»^[13] и пригласил генерала полюбоваться им вместе. Тогда ваше высочество изволили сказать: «Виден изобретательный творческий замысел, но нет духовной силы». Или я ошибаюсь, генерал?

Лянь Сун не ответил сразу. Но что бы он ни сказал, Чэн Юй не желала этого слышать. Она уже нашла себе занятие: сосредоточенно чистить мандарин, который так долго вертела в руках.

Пытаясь отвлечься, княжна старательно отделяла белые волокна, но не успела она очистить и половину мандарина, как вдруг к ней с неуклюжей поспешностью подошел какой-то юнец и заговорил:

– Ваш покорный слуга Ляо Пэйин, ведающий составлением государственной истории в академии Ханьлинь, давно восхищается талантом княжны. Слышал, ваша каллиграфия в стиле синкай^[14] есть воплощение свободы и непринужденности незаурядного человека, истинное наследие самого Цзин-гуна^[15]. Я также увлекаюсь каллиграфией и не смел надеяться, что сегодня мне посчастливится предстать перед вами. В следующем месяце у моей матушки день рождения, поэтому я осмелюсь просить вас написать для нее свиток с пожеланием мира и благополучия. Не соизволите ли вы выполнить мою дерзкую просьбу?

Чэн Юй слышала имя этого Ляо Пэйина, ученого из академии Ханьлинь. В прошлом году он занял третье место на государственных экзаменах, был известным молодым талантом из области Цзяннань. Ходили слухи, что он красив, как нефрит, но при этом совершенно не приемлет условностей. Чэн Юй с удивлением обнаружила, что слухи не врут: этот господин Ляо и вправду обладал весьма смелыми манерами незаурядного человека. Раз император пригласил его сегодня оценивать картины принцесс, то для всех присутствующих, включая ее саму, он выступал в роли наставника. И вот он, почтительно склонившись, просит у нее каллиграфию... И впрямь, условности для этого человека – пустой звук.

Чэн Юй серьезно посмотрела на этого господина Ляо, отложила мандарин, вытерла руки и неспешно ответила со всей положенной скромностью:

– По правде говоря, почерк княжны Хунъюй зауряден, но раз уж вы оценили его столь высоко, осмелюсь представить на ваш суд скромный плод моих усилий. Через три дня свиток доставят к вам домой, господин.

Ученый почтительно поклонился в знак благодарности и с улыбкой произнес:

– Как я смею обременять уважаемую княжну? Поскольку это я прошу свиток, то, разумеется, через три дня сам явлюсь за ним в пагоду Десяти цветов. Слышал, в вашей обители собрано множество диковинных цветов и растений. Я уже давно мечтаю их увидеть. Даже если я смогу лишь взглянуть на пагоду снаружи, это уже будет для меня величайшей честью.

Ляо Пэйин был хорош собой, и речь его звучала приятно. Как гласит поговорка, «рука не поднимется ударить улыбающегося человека», поэтому, хотя сегодня Чэн Юй и была не в духе, его болтовня не вызвала у нее раздражения. Она уже собиралась ответить, как вдруг в нескольких шагах от них раздался бесстрастный голос Лянь Суна:

– Господин Ляо, не желаете ли взглянуть на эту картину с хрупкой сливой?

Наставник государства перевел взгляд с Чэн Юй на третьего принца, затем посмотрел на Ляо Пэйина и тут же подхватил:

– Верно! Ведь именно господина Ляо император назначил оценивать картины, это его прямая обязанность. Мы же здесь лишь как случайные зрители. Господин Ляо, выскажите же нам ваше драгоценное мнение.

С этими словами он с неестественно широкой улыбкой принял из рук Лянь Суна свиток с изображением сливы и протянул его Ляо Пэйину.

Чэн Юй уставилась в пол, ни разу не взглянув в их сторону. Она лишь услышала, как Ляо Пэйин смущенно пробормотал:

– Прошу прощения за нерадивость. Благодарю вас, достопочтенные, за напоминание.

Затем он торопливо шепнул ей:

– Тогда я приду в пагоду Десяти цветов за каллиграфией через три дня?

Чэн Юй кивнула и снова принялась чистить мандарин.

Вскоре евнухи принесли стулья, император милостиво разрешил садиться, досточтимые чиновники заняли свои места, и, разумеется, ни о каком хождении туда-сюда и вольных беседах уже не могло быть и речи. Наконец-то все начали всерьез оценивать картины.

Император, восседая на возвышении, приказал слугам развернуть свитки с работами их высочеств, чтобы все присутствующие – и чиновники, и сидевшие ниже принцессы – могли их видеть.

Чэн Юнь неспроста пригласил Ляо Пэйина оценивать картины. На самом деле в господине Ляо мучительной смертью умирал художник, которого поглотила служба при дворе и заботы о хозяйственном благосостоянии страны. В свое время еще не достигшего совершеннолетия господина Ляо признали «первым талантом Цзяннани». Помимо того, что он обладал огромными знаниями и выдающимися способностями к стихосложению, он прекрасно писал картины. Его творения хвалил сам великий Ду-гун, Совершенномудрый Живописец. Тот говорил, что «одним росчерком кисти он исчерпывает всю красоту мира», и пророчил: если господин Ляо посвятит живописи еще десять лет, то превзойдет его самого.

Поэтому сегодня Ляо Пэйин выступал в роли главного судьи, и остальные чиновники не решались вставлять свои замечания. Чуть зазеваешься – и выставишь себя самодовольным дураком, размахивающим топором у ворот Лу Баня^[16]. Что уж тут скажешь? Никто не хотел потерять лицо. Только наставник государства, который считал себя вне мирских условностей и потому не трясся над репутацией, изредка позволял себе сказать пару слов, увидев особенно занятные работы.

Чэн Юй вообще не чувствовала себя сколь-нибудь сопричастной к этому собранию, поэтому, когда начался разбор картин, в отличие от принцесс, готовящихся встретить врага во всеоружии, оставалась равнодушной и отстраненной.

Но когда Ляо Пэйин по императорскому повелению приступил к оценке работ, Чэн Юй вновь убедилась в его беспримерной прямолинейности. Пусть перед ним сидели принцессы, родные сестры императора, он и не подумал щадить гордость императорского дома. Оценив около двадцати картин, он выявил великое множество недостатков – то тушь слишком густая, то с тушью порядок, зато непорядок с мазками, то рука живописца нетверда, то избыток чернил заглушает суть. Даже «Осенняя лунная ночь» Яньлань не удостоилась его одобрения.

Когда слуги развернули свиток девятнадцатой принцессы, Чэн Юй из любопытства внимательно его рассмотрела. Мазки были изящны и плавны, по густоте тушь легла безупречно. Возможно, достичь такого мастерства она смогла бы лишь спустя три-четыре года тренировок. Но даже эту превосходную, казалось бы, работу Ляо Пэйин рассматривал недолго, а затем вздохнул:

– Девятнадцатая принцесса – искусная ремесленница.

Яньлань мгновенно побледнела. Слово «ремесленница» задело ее за живое.

И все же, несмотря на то что этот маленький чиновник разнес в пух и прах работы десятка принцесс, император нисколько не рассердился, а лишь усмехнулся:

– Если ты будешь настолько строг, дражайший Ляо, мои сестры вовсе разочаруются в живописи и завтра же побросают кисти. Как тогда быть?

Ляо Пэйин, однако, прямо выразил свое несогласие:

– В «Книге ритуалов»^[17] сказано: «Осознав недостатки, можно исправить себя». Ваше величество, вы вкладываете столько сил в обучение принцесс живописи именно для того, чтобы они могли увидеть свои недостатки, выправить их и так стать сильнее. Раз вы поручили мне оценить их работы, я не смею льстить или лгать, сводя ваши усилия на нет. Да, я говорю прямо, но уверен: принцессы не перечеркнут из-за этого все старания вашего величества.

Император шутливо отругал его:

– На все-то у тебя есть ответ! Я сказал тебе слово – ты мне в ответ целую речь!

Государь принял из рук евнуха Шэня чашку чая, сделал глоток и будто невзначай добавил:

– Ты нашел много изъянов в работах принцесс, и я с тобой согласен. Однако на днях я забрал у Хунъюй несколько ее картин, они мне понравились. Может, ты сможешь и их оценить?

Только что очищенный мандарин выскользнул у Чэн Юй из рук и закатился под стол.

Она прекрасно знала, каков уровень ее работ. Неужели император решил при всех выставить ее посмешищем? Что она ему такого сделала?!

Чэн Юй подперла голову рукой. Да, это будет трудно вынести. Княжна мысленно молилась, чтобы Ляо Пэйин пощадил ее – хотя бы из благодарности за обещанную каллиграфию.

Свиток медленно развернули.

В беседке вдруг воцарилась гробовая тишина. Рядом раздался сдавленный вздох.

Княжна раздраженно подумала: «Неужели все так ужасно? Когда разбирали ваши работы, я хотя бы не ахала!»

Прошло несколько мгновений, прежде чем ученый Ляо заговорил. Если прежде он говорил звонко и четко, то теперь бормотал себе под нос, будто не в силах поверить в происходящее:

– Мой учитель говорил, что я «одним мазком исчерпываю всю красоту мира». Но сегодня я осознал... Все эти годы я лишь гнался за славой. Если чья кисть и впрямь способна вобрать красоту всего сущего...

Он сделал паузу и затем твердо закончил:

– ...то это кисть княжны.

Чэн Юй вздрогнула и резко подняла голову. Ее взгляд скользнул по развернутому свитку. Основной цвет был красным. Но среди ее трех работ – две в стиле «шуймо»^[18] и одна «гунби»^[19] – не было ни одной, где использовались бы кармин или киноварь!

Она в изумлении уставилась на императора:

– Император-брат, это не моя работа!

Государь на мгновение замер, затем беспомощно покачал головой и рассмеялся:

– Твой учитель велел тебе изобразить придворную красавицу, а ты в итоге нарисовала себя. Теперь стыдно признаваться? Я взял эти картины в твоем доме. На них нет ни печати, ни подписи. Если их нарисовала не ты, то кто?

Чэн Юй, наконец поняв, что имел в виду император, в ужасе уставилась на тот самый свиток «гунби», который мельком увидела раньше. Теперь она осознала, почему все ахнули.

На картине была изображена девушка, играющая в цзицзюй.

Одетая в яркое красное платье, она сидела на гнедом скакуне, левой рукой сжимая поводья. Правая рука была скрыта, и только часть позолоченного расписного наконечника клюшки виднелась из-под брюха лошади. Судя по всему, состязание только что завершилось.

Выражение лица девушки было расслабленным, будто она, чуть склонив голову, прислушивалась к чьим-то словам. Полуприкрытые ясные глаза, алые губы изогнуты в легкой улыбке, застывшей на губах и походившей на бутон цветка, который вот-вот должен был распуститься, – девушка выглядела настолько живой, что, казалось, еще мгновение и она сойдет со свитка.

Чэн Юй не отрываясь смотрела на картину.

Эта девушка была ею.

Она и впрямь недавно играла в цзицзюй.

Да, в угодьях Извилистых потоков она часто в него играла.

Но не припоминала, чтобы когда-либо надевала красное платье.

Точнее... У нее вообще не было такого платья – сшитого из шелка и кисеи, алого, словно пламя.

Все взгляды устремились на Чэн Юй, а она все еще пребывала в оцепенении. Император сказал, что взял картину у нее дома... Значит, он забрал те три свитка, что вернула Тянь Бу...

И тут раздался спокойный мужской голос:

– Действительно, эту картину написала не княжна.

Это был очень знакомый голос. В голове у Чэн Юй загудело. Она резко подняла голову и увидела, как молодой мужчина, который сегодня почти что и не открывал рот, снова заговорил:

– Ее написал я.

И на огромную беседку обрушилась тишина.

Наставник государства, сидевший во главе стола слева, снова внимательно посмотрел на свиток. Еще когда слуги разворачивали изображение девушки, играющей в цзицзюй, Су Цзи сразу понял, чья это работа. Поэтому, услышав признание Лянь Суна, он, в отличие от остальных, не сильно-то удивился.

Хотя все знали, что великий генерал любит живопись и пишет картины сам, мало кто видел его работы – даже император. Потому совершенно естественно, что никто не распознал ни манеру нанесения мазков, ни выбор цвета, ни способы построения и воплощения замысла, столь характерные для Лянь Суна.

Наставник государства восхитился своей проницательностью и хорошей памятью. Ведь едва увидев картину, он сразу вспомнил, когда и где третий принц запечатлел этот момент.

Должно быть, более двух месяцев назад, после состязания между Великой Си и Уносу в угодьях Извилистых потоков.

В то время Су Цзи тоже был там. Его высочество, откинувшись на спинку сиденья, подперев голову рукой, наблюдал за княжной Хунъюй на поле и вдруг ни с того ни с сего произнес:

– Она должна надеть красное.

Да, эта картина не была точным отражением действительности. На ней княжна была одета в дивное и чарующее красное платье, хотя в тот день на ней точно было белоснежное одеяние из кисеи – незапятнанное, бесконечно далекое от всего мирского и чувственного.

Даос поразился собственному открытию и невольно взглянул на Лянь Суна. Тут-то Су Цзи и заметил, что, пока он прокручивал ситуацию у себя в голове, все присутствующие по-прежнему не сводили глаз с генерала.

Советники левой и правой руки, умудренные годами, старались не выказывать излишнего любопытства, но даже они не смогли полностью скрыть удивление.

Наставник государства их понимал.

Ведь прошло меньше полугода с тех пор, как великий генерал отказался жениться на княжне. После такого-то события вполне разумно, что даже если эти двое не возненавидели друг друга до глубины души, то, по крайней мере, они определенно не могли быть близки. Кто бы мог подумать, что великий генерал напишет ее портрет, да еще с такой тщательностью и восхищением?

Советники левой и правой руки – важные сановники, помогающие в управлении государством. В их обязанности вменялось проявлять осмотрительность и сохранять строгую последовательность в мыслях, а не уподобляться уличным сказителям. Откуда у них взяться такому буйному воображению?

Император тоже явно был ошеломлен. После долгого молчания он один за другим задал Лянь Суну два вопроса, которые прямо-таки переполняла бездна намеков:

– Почему вы нарисовали Хунъюй? И как эта картина оказалась у нее?

Чэн Юй прекрасно понимала, что может означать, когда мужчина рисует портрет женщины, но не могла и мысли допустить о том, что такое толкование применимо к ним с Лянь Суном.

Она была одновременно потрясена и смущена, а когда услышала вопросы императора, подумала: «Он, наверное, разозлился из-за того, что ошибся со свитками и опозорился перед придворными – и теперь срывает злость на Лянь Суне. Но ведь он не виноват!»

– Это не вина Лянь... то есть великого генерала!

Не дав Лянь Суну подняться для ответа, княжна резко вскочила на ноги. Прежде чем кто-либо успел опомниться, она уже опустилась на колени перед императором:

– Это я отнесла свои учебные работы генералу, чтобы он указал на ошибки!

Чэн Юй говорила быстро, сочиняя на ходу:

– Одним из заданий учителя было изобразить придворную красавицу. Видимо, моя работа вышла настолько плохой, что исправлять было нечего, поэтому генерал нарисовал новую картину, чтобы я могла ее изучить и использовать в качестве образца для последующей работы! Однако служанка, которая принесла свиток, не объяснила этого, и я подумала, что генерал просто вернул мою работу не глядя. Поэтому даже не открыла трубку с картиной... которую потом, к несчастью, забрал старший брат-император!

Ее сообразительности хватило лишь на такое объяснение ситуации, но, к своему удивлению, княжна сама почти поверила в этот рассказ.

Украдкой взглянув на императора, она увидела, что тот ухмыляется, но не выглядит рассерженным. Это придало ей смелости.

– Ведь это старший брат-император сам забрал картины без спроса! Так что нельзя обвинять нас в обмане государя!

Его величество отхлебнул чаю и воззрился на нее.

– Вы с моим генералом, оказывается, так близки. – Затем с преувеличенным любопытством добавил: – Но я вот чего не пойму: почему из всех красавиц Поднебесной генерал выбрал нарисовать тебя? Что скажешь?

«Значит, император-брат не злится». Чэн Юй вздохнула с облегчением. Подумав мгновение, она ответила:

– Наверное, потому что мы знакомы. Так проще рисовать.

– Неужели? – переспросил император.

Чэн Юй кивнула:

– Именно так.

Государь прищурился:

– А разве я спрашивал тебя?

– Я...

Чэн Юй бросила взгляд на Лянь Суна, который уже давно встал со своего места и стоял так уже некоторое время. И тут же отвела глаза, кашлянув:

– Тогда... может, великому генералу есть что добавить?

Княжна ощутила, как взгляд Лянь Суна скользит по ее профилю. Она не могла определить, был ли он ледяным или пылающим, ведь уже давно усвоила: палящее солнце может обжечь, но и лютый холод – тоже.

Когда его взгляд задержался на ее щеке, она услышала:

– Нет.

Всего одно слово. Которое никак нельзя трактовать.

Чэн Юй поджала губы и посмотрела на императора взглядом «я же говорила». И, в случае если он не понял, добавила:

– Вот видите, великому генералу нечего добавить.

Император посмотрел на Лянь Суна, стоящего рядом, затем на нее – и рассмеялся:

– Ну ты и хитрюга! – И с напускной строгостью добавил: – Раз великий генерал, такой выдающийся живописец, согласился тебя наставлять, впредь ты должна усердно у него учиться.

Потом он обратился к остальным:

– На сегодня достаточно. Надеюсь, принцессы учтут замечания и продолжат усердно практиковаться. Можете идти.

Принцессы почтительно поклонились, проводили императора и свиту взглядом и стали расходиться. И, когда ушли даже принцессы, в беседке осталась одна Чэн Юй.

Дело было уже под вечер, осеннее солнце давно скрылось и не могло согреть воздух. В опустевшей беседке задул холодный ветер. В голове княжны наконец прояснилось.

Теперь она отчетливо видела противоречие в поведении Лянь Суна.

Два долгих месяца он избегал ее, отказывался от встреч, словно стремился отдалиться – но в то же время втайне написал ее портрет. И неважно, с какой целью он отослал ей эту картину – как образец или что-то еще, в конечном счете он ее прислал.

Что это значило?

Прежде Чэн Юй с отчаянием думала: «Если он хочет держаться от меня подальше – пусть будет так». Они постепенно отстранились друг от друга, и она не собиралась доискиваться до причин.

Но тогда она еще не видела картину. Сидя на холодном ветру, Чэн Юй почистила еще один мандарин. И подумала: им с Лянь Суном все же нужно поговорить.

В тот день наставника государства попросту разрывали на части.

Сначала Яньлань перехватила его на дороге, по обочинам которой росли плакучие ивы и вишни.

Смертельно бледная, она спросила:

– Третий принц и княжна Хунъюй давно знакомы, верно? И его странное поведение в последнее время... связано с ней?

Су Цзи знал ответ, но, вспомнив, как дóлжно вести себя приличному даосскому монаху, сдержался и сухо бросил:

– Откуда мне знать? Я даос!

Затем у ворот Линхуа его перехватил Ляо Пэйин.

От волнения ученый заикался, но с большим напором спросил:

– Чувства великого генерала к княжне Хунъюй... безответны, да? Между ними ничего не может быть... верно?

По случаю, наставник государства знал ответы и на эти вопросы, но, вспомнив, как должно вести себя приличному даосскому монаху, сдержался и сухо бросил:

– Откуда мне знать? Я даос! Чтоб вас!

А затем советник левой руки перехватил его у лавки сладостей за пределами дворца.

Задавая вопрос, многомудрый сановник прибегнул к тактике «поднять шум на востоке, а удар нанести на западе»:

– Сегодня император, кажется, весьма благосклонно отнесся к сближению княжны Хунъюй и великого генерала. Неужели генерал наконец одумался и решил заключить с ней счастливый союз?

Ответ на этот вопрос наставник государства мог только предположить. Вспомнив, как должно вести себя приличному даосскому монаху... он на этот раз не сдержался и смиренно обратился к советнику с встречным вопросом:

– Почему вы все думаете, что даос должен разбираться в подобных вещах? Что вы себе вообще о даосах навоображали?!

Той же ночью Чэн Юй перелезла через стену в задний двор имения великого генерала.

Нравы в эпоху Великой Си царили вольные. Нередки были случаи, когда, подобно Чжун-цзы, влюбленные перелезали через стены^[20]. На эти случаи приверженцы благопристойности, как правило, закрывали глаза. Разумеется, только если отчаянные влюбленные на эти самые глаза не попались и не опозорили всю семью.

Но загвоздка была вот в чем: обычно это молодые повесы перелезали через стену к девушкам, а не наоборот. Даже во времена самых свободных нравов при правлении Тай-цзуна никто о подобном не слыхивал.

Можно сказать, Чэн Юй стала первопроходцем в этой области.

Лянь Сун любил тишину и покой, поэтому в имении и так было мало стражников, а задний двор не охранялся вовсе. Еще в сумерках Чэн Юй поручила госпоже Ци разведать обстановку.

Та, выросшая на военных картах отца, даже нарисовала план заднего двора, чтобы Чэн Юй могла легко найти спальню и зал для занятий Лянь Суна.

К несчастью, даже с картой в руках Чэн Юй быстро заблудилась.

К счастью, в эту ночь Лянь Сун тоже не сидел ни в спальне, ни в зале для занятий.

К еще большему счастью, блуждая впотьмах, Чэн Юй наткнулась на рощу алых кленов – и в самой глубине обнаружила Лянь Суна, который, не раздеваясь, сидел в горячем источнике.

Свет в роще был тусклым. Хотя на небе сияла луна, ее света не хватало, а каменные фонари у кромки воды лишь скудно освещали окрестности. Поэтому Чэн Юй, стоявшая в отдалении, смогла разглядеть лишь фигуру молодого мужчины в белых одеждах, расслабленно прислонившегося к краю источника.

Черты его лица оставались скрыты во тьме. Но по одной лишь манере сидеть она безошибочно узнала Лянь Суна.

Чэн Юй сделала несколько шагов вперед, приблизившись к краю источника. Когда она ступала вышитыми туфельками по опавшим алым листьям, те тихо хрустели. Ночь была темна, а кленовая роща безмолвна, поэтому даже эти едва слышные шорохи пугали.

Однако молодой мужчина на другом конце источника даже не изменил позы: он полулежал, облокотившись на край водоема и подперев голову рукой. Он даже не шелохнулся и не поднял голову, словно не знал, что кто-то проник в кленовую рощу или, напротив, знал, кто к нему пришел, и нарочно не обращал внимания.

Чэн Юй замерла у воды. Стоять пришлось долго.

Когда она поняла, что Лянь Сун явно не собирается с ней говорить, она нахмурилась и первая нарушила тишину:

– Третий братец Лянь, ты думаешь, если притвориться, будто не замечаешь меня, то я постою немного и уйду сама, да?

Она помолчала.

– Прямо как у ворот твоего имения... или на состязании у тетушки... Ты сделал вид, что не видишь меня, и, пусть меня это расстроило, в итоге мне ничего не оставалось, кроме как уйти самой.

Только сейчас до Чэн Юй дошло: все эти два месяца, когда они случайно сталкивались, он вполне себе ее видел и просто притворялся, что не заметил ее.

Точно так же, как сейчас.

Осознание этого больно кольнуло сердце, но Чэн Юй сразу сделала вид, что ей все равно. В конце концов, она приложила столько усилий, даже вломилась в имение великого генерала их страны вовсе не для того, чтобы давать волю чувствам.

– Я знаю... – продолжила она, но голос неожиданно сорвался, и Чэн Юй прокашлялась, пытаясь вернуть ему твердость. – Я знаю, ты избегаешь меня. Ты не хочешь меня видеть.

Признавать это вслух было невыносимо трудно, поэтому к концу фразы ее голос снова дрогнул. Она снова кашлянула:

– Но... почему?

Над водами источника поднимался тонкий слой пара, слабо подсвеченный каменными фонарями, отчего лишь сильнее казалось, что все происходит не наяву.

Чэн Юй невольно прошла еще несколько шагов вдоль края.

Отступать перед трудностями было не в ее характере.

Нахмурившись, княжна подумала: если братец Лянь сегодня снова решит ничего не объяснять, она не отпустит его просто так.

Когда между ними осталось лишь несколько шагов, он наконец заговорил.

– Почему? – тихо повторил ее вопрос Лянь Сун, и она замерла на месте.

Молодой мужчина поднял голову. Его голос звучал спокойно, почти отстраненно:

– Ты такая умная. Разве ты еще не догадалась?

Чэн Юй застыла.

Лянь Сун редко хвалил ее. Обычно, когда она самодовольно кичилась своей сообразительностью, он всегда над ней подшучивал. И вот теперь, впервые за все время, он назвал ее умной – но именно в такой момент.

«Ты такая умная. Разве ты еще не догадалась?»

Не догадалась.

Да, она искала ответ, но разве он не опроверг все ее предположения одной своей картиной?

Теперь, когда расстояние между ними сократилось, Чэн Юй наконец могла рассмотреть его как следует. И сдвинула брови еще сильнее.

– Не догадалась. Я совершенно запуталась.

Княжна бессознательно сжала пальцы правой руки в кулак, спрятав его в длинном широком рукаве, затем прижала руку к груди. Лишь слегка надавив, она почувствовала мгновенное облегчение – и в этот миг глубоко вдохнула, прежде чем продолжить:

– Цин Лин как-то сказала мне: «Человеку безо всякой причины может просто опротиветь другой человек». Я думала... может, я слишком навязчива и потому начала тебя раздражать? Но...

Она всмотрелась в отражение его холодного, отрешенного лица и спросила с искренним недоумением:

– Но если я так противна тебе, третий братец Лянь... зачем тогда ты меня нарисовал?

Молодой мужчина посмотрел на нее и безразлично ответил:

– Я рисовал многих. Не только тебя.

Его голос остался ровным, без малейших колебаний.

Такого ответа Чэн Юй не ожидала. Она замерла и лишь спустя долгие мгновения смогла выдавить:

– Но...

Она не знала, что сказать.

Подул ночной ветер, и алый лист, сорвавшись с ветки, опустился ей на лоб. Наконец она пришла в себя.

– Даже если так... – прошептала она, затем неуверенно добавила: – Разве мы рисуем человека... не потому, что он нам нравится? Не потому, что он нам не противен? – Чэн Юй с трудом сглотнула, прежде чем закончить: – Может, ты и рисовал многих... но только тех, кто был тебе по душе? Ты ведь не рисовал тех, кого ненавидел?

Лянь Сун отвел взгляд, словно ее слова показались ему слишком наивными и глупыми, и равнодушно бросил:

– Пейзаж или человек – не имеет значения. Это всего лишь мазок кисти. Полчаса работы. Стоит ли искать скрытые смыслы?

Пальцы Чэн Юй снова сжались на груди, будто пытаясь пробиться сквозь ребра, чтобы унять болезненно ноющее сердце.

Она потерянно замерла, словно только сейчас осознавая смысл его слов.

– Значит... все, что ты сказал... это подтверждение, что изначально я догадалась верно? – Чэн Юй медленно обдумала полученный ответ. – Я тебе и впрямь надоела... и поэтому ты меня избегал?

Хотя это и был вопрос, Чэн Юй говорила так уверенно, что стало ясно: она не ждала ответа.

Поэтому Лянь Сун и не ответил.

– Если ты писал картину без всякого умысла, зачем отправил ее мне? – После долгого молчания она снова задала вопрос, и в ее голосе вновь зазвучала робкая надежда: – Разве ты не боялся, что я неправильно пойму? Или, может, в глубине души ты...

– Тянь Бу перепутала свитки.

Надежда погасла, как огонек догоревшей свечи. Ее краткая вспышка предвещала не рассвет, а долгую ночь.

Чэн Юй едва слышно произнесла:

– А...

В роще воцарилась гробовая тишина.

Снова поднялся холодный ветер, отчего пламя в каменных фонарях затрепетало. Эти то вспыхивающие, то гаснущие во тьме огоньки походили на лодки, потерявшиеся в море, – одинокие, печальные, беспомощно отдавшиеся на волю волн и течений.

Чэн Юй не отрываясь смотрела на пламя, пока ее глаза не начали слезиться от яркого света. Наконец она тихо спросила:

– Ты не обманываешь меня?

Лянь Сун нахмурился, словно ее вопросы начали его раздражать, но все же ответил:

– Нет.

Она кивнула, притворившись, что это короткое слово ее не задело, но через мгновение потребовала:

– Поклянись.

Молодой мужчина сдвинул брови еще сильнее, в его голосе зазвучал намек на недовольство:

– Твоя навязчивость раздражает. Это на тебя не похоже.

Лицо Чэн Юй резко побледнело, но, даже услышав такие резкие слова, она не ушла. Княжна опустила голову, на мгновение застыв в оцепенении, затем прикусила губу и прошептала:

– Ты не хочешь клясться... значит, ты все же...

Лянь Сун, казалось, окончательно устал от этого разговора и безжалостно указал ей на выход.

– Ты можешь идти.

Чэн Юй безмолвно простояла на месте целую вечность, но Лянь Сун больше не произнес ни слова. Наконец она тихо сказала:

– Я поняла.

Она сделала два шага, но внезапно остановилась. Ее голос дрожал, когда она прошептала:

– Но я все же хочу попробовать еще раз.

Как и ожидалось, Лянь Сун не ответил.

Но и Чэн Юй не обернулась. Вместо этого она достала что-то из рукава, внимательно рассмотрела, затем осторожно прикусила кончик пальца и мазнула по той вещице кровью.

Княжна стояла спиной к источнику, голос ее звучал едва слышно, будто она истратила все силы, чтобы продержаться здесь так долго.

– Этот талисман дал мне Чжу Цзинь... Сказал, что клятвы на нем самые действенные... – Она говорила, будто бы обращаясь к самой себе: – Раз третий братец Лянь не хочет клясться... я дам клятву вместо него. В эту тихую прекрасную ночь пусть боги станут свидетелями... Если третий братец Лянь солгал хоть в чем-то... то пусть в этой жизни Чэн Юй...

Но жизнью Чэн Юй поклясться не успела.

Бумага с талисманом внезапно вспыхнула у нее в пальцах, и в тот же миг страшная сила грубо утянула ее в воду. Взлетели брызги.

Чэн Юй по наитию попыталась уцепиться за край источника, но ее вдруг крепко схватили за талию, резко развернули в воде и, сжав запястья, вдавили в стенку источника.

Капли воды скатывались по налобной повязке, затуманивая зрение. Княжна с усилием заморгала, и лишь тогда перед ее глазами проступили очертания крепкой мужской груди.

Взгляд Чэн Юй скользнул по мокрому белому шелку, облепившему эту грудь, по круглому воротнику одежд, на котором темной нитью вышили гладью узоры жимолости. Посмотрела выше – белоснежный воротник нижней рубахи, затем подбородок, губы, переносица и, наконец, глаза.

Те самые глаза, что мгновение назад выражали крайнюю степень равнодушия, теперь пылали яростью. И в голосе, до этого звучавшем спокойно и ровно, теперь угадывалась надвигающаяся буря:

– О чем ты только думала?

Чэн Юй прислонилась спиной к стенке источника. Ее руки крепко держал Лянь Сун, прижав их к мокрому камню по обе стороны от нее. Поза была явно неудобной, но Чэн Юй не пыталась вырваться. И на его гнев ответила не сразу. Под его пристальным взглядом она опустила голову и спустя долгое время выдохнула:

– Лжец.

Это слово будто вернуло ей смелость, а вместе с ней нахлынули обида и ярость. Чэн Юй резко подняла глаза.

– Какой же ты лжец! – выкрикнула она. – Это все ложь, что ты избегал меня, потому что я тебе «надоела» и что рисовал ты меня «просто так»! Будь это правдой, ты не запретил бы мне клясться! Значит, ты отдалился от меня вовсе не по той причине, что назвал! Зачем ты обманул меня?!

После того как Чэн Юй махом выплеснула всю накопившуюся в груди горечь, ее глаза покраснели от боли и гнева. Кожа княжны отличалась белизной, поэтому, когда на ней проступал румянец, та казалась почти прозрачной. Сегодня Чэн Юй не наносила макияж, и капли воды, осевшие на ее ресницах, походили на слезы, переполнившие глаза, – воистину искусное творение природы.

Но естественная красота девушки, казалось, не произвела на молодого мужчину никакого впечатления. На сей раз она не погасила ярость, нарастающую в его взоре.

Казалось, ее слова сильно его задели. Лянь Сун посмотрел на нее сверху вниз и произнес низким голосом:

– Тебе просто нравится меня принуждать, да?

В его взгляде мелькнула тень, янтарные глаза потемнели. Из глубины его зрачков на княжну глянул мрак, от этого взгляда мужчины все внутри обращалось в лед. Лицо Лянь Суна, казалось, окаменело от гнева.

Чэн Юй никогда не испытывала на себе такого давления. Под этим гнетом, от которого перехватывало дыхание, она медленно обдумывала его слова: использовать талисман Чжу Цзиня для клятвы – это принуждение. Допытываться до правды – тоже принуждение...

Его внезапная вспышка означала лишь то, что Лянь Сун терпеть не может, когда его к чему-либо принуждают.

Но почему он отказывался назвать истинную причину? Разве у нее нет права знать? Или...

Чэн Юй вдруг успокоилась.

Выпрямившись, она встретила его взгляд и четко произнесла:

– Ты намеренно отдаляешься от меня, холодно ко мне относишься, но не говоришь почему. Не потому, что я недостойна узнать причину, а потому, что... мне нельзя ее знать. Верно?

Она широко раскрыла глаза, не желая упустить даже малейшую перемену в выражении его лица. И, заметив мелькнувшее в его взгляде замешательство, кивнула сама себе:

– Значит, так и есть.

Снова запрокинув голову, Чэн Юй посмотрела на мужчину перед собой и вновь отчетливо сказала:

– Тебе не нужно меня прогонять. Раз уж я догадалась до этого, то не уйду, пока не получу правдивый ответ.

Чэн Юй не знала, как он отреагирует на ее слова. Лянь Сун был зол, возможно, он просто вышвырнет ее за ворота имения. При этой мысли княжна, не раздумывая, ухватилась за его рукав – и только тогда заметила, что он уже не держит ее запястья.

Лянь Сун опустил взгляд на ее пальцы, вцепившиеся в ткань.

Спустя некоторое время он заговорил. Его голос по-прежнему звучал низко, но гнев, казалось, чуть поутих, сменившись изнеможением человека, который будто бы только что принял решение отрезать себе все пути отступления.

– Неужели того, что я не хочу тебя видеть, недостаточно? Неужели знать причину... так важно для тебя?

Она не задумываясь ответила «да» и подняла глаза, но увидела лишь его профиль, потому что Лянь Сун внезапно наклонился и его губы коснулись ее уха.

– Тогда не жалей потом.

Чэн Юй еще пыталась осмыслить значение этих слов, недоумевая, с чего бы ей о чем-то жалеть, как вдруг ее резко опрокинули назад – Лянь Сун прижал ее к мраморному краю источника.

Не успела она почувствовать боль, как его высокая фигура нависла над ней. Когда его теплые губы накрыли ее, Чэн Юй широко раскрыла глаза.

На мгновение сердце княжны замерло. В ее внезапно расплывшемся взгляде мерцающий свет фонарей выхватил из темноты алые кленовые листья, кружащиеся в потоке ветра, словно ночные бабочки.

Вокруг росли только клены, и лишь над источником их листья не загораживали обзор, и там открывался кусочек залитого серебряным лунным светом неба. На нем то вспыхивали, то гасли звезды.

Лянь Сун поцеловал ее.

Чэн Юй, конечно, понимала, что он ее поцеловал.

Хотя «юный господин Юй» с двенадцати лет вертелся в весенних домах, вовсю заводя знакомства, большую часть времени княжна просто сидела во внутренних покоях Хуа Фэйу, где они вместе ели хого. Изредка она спускалась в главный зал, чтобы насладиться пением и танцами.

Чэн Юй, разумеется, знала, что люди, испытывающие чувства друг к другу, целуются. Но она никогда не задумывалась о том, каким именно должен быть поцелуй. Согласно ее смутным и поверхностным представлениям, поцелуй – это просто легкое касание губами, едва ощутимое, воздушное. И все.

Но вот сегодня, в этот самый момент, Чэн Юй с изумлением осознала, что ее понимание поцелуя было в корне неверным.

Никакого мягкого касания не было и в помине – Лянь Сун смял ее губы с неистовой яростью.

Он не дал ей ни мгновения на раздумья. В тот миг, когда она застыла оттого, что он приблизился слишком резко, его губы и язык вторглись в ее приоткрытый рот. Это была сила, не оставлявшая места сопротивлению, почти что граничившая с жестокостью.

Чэн Юй на миг растерялась. Ее потрясла мысль: это же ее братец Лянь, он ее брат... Но он вдруг... поцеловал ее? И к тому же... разве поцелуи... это так?..

Ее разум в тот момент отключился, но, к счастью, тело сработало само: не успев ничего предпринять, она замерла.

И Лянь Сун, конечно, сразу это заметил. На миг он остановился.

Княжна уже мысленно вздохнула с облегчением, но вдруг почувствовала, как он прикусил ее верхнюю губу. После этого болезненного укуса его движения стали еще более напористыми.

Тут она наконец сообразила, что надо сопротивляться – толкнуть его руками или ударить ногой. Вот только оказалось, что ее руки он крепко прижал к земле, а ноги удерживал весом своего тела. С каждой ее попыткой пошевелиться он лишь усиливал хватку.

Не в силах вырваться, Чэн Юй разозлилась. Подумав, что единственное, что еще может двигаться, – это ее рот, она в сердцах решила укусить его посильнее, сделать больно. Однако обнаружила, что под таким напором ее губы и язык онемели и больше ей не подчиняются.

Чэн Юй не была одной из тех хрупких девушек, что от ветерка с ног валятся. Хотя княжна не владела боевыми искусствами, она с детства играла в цуцзюй, скакала на лошади и стреляла из лука – ее тело было крепким, а руки невероятно сильными.

Но теперь, когда он прижал ее к земле, когда обрушился на нее всей своей чудовищной мощью, даже она, отнюдь не слабая девушка, не могла пошевелиться.

Только теперь Чэн Юй вспомнила: хотя красотой да изысканностью манер Лянь Сун превосходил всех видных ученых страны вместе взятых, хотя он преуспел во всех четырех искусствах, он был воином. Великим генералом, наводившим ужас на врагов их страны. Он семь раз сражался против Северной Вэй и каждый раз возвращался с победой. Он был сокровищем их империи.

Княжна никогда не видела его на поле боя, но и в пещере горы Малая Яотай, и на пути в Загробный мир он показывал пугающую силу.

И тогда она его совсем не боялась.

Теперь же Чэн Юй было страшно так, что она не могла вздохнуть.

Когда она уже готова была потерять сознание от нехватки воздуха, Лянь Сун наконец отпустил ее губы.

Чэн Юй судорожно пыталась отдышаться, чтобы отругать его. Но когда открыла рот, обнаружила, что не может издать ни звука. Попыталась пошевелить руками и ногами – тело не слушалось.

Она в изумлении посмотрела на Лянь Суна – он продолжал нависать над ней, опираясь на руки. И тут послышались шаги.

Чэн Юй напряглась и повернула голову: меж кленовых стволов показалась стройная фигура.

«Кто-то пришел... значит, он отпустит меня?»

Эта мысль молнией промелькнула у нее в голове, но она не успела и моргнуть, как Лянь Сун вскинул правую руку и с кончиков его пальцев сорвались капли воды. Они мгновенно превратились в подобие купола, накрывшего источник и несколько древних кленов поблизости.

Защитный барьер.

Хотя его сотворили из пары капель, от его мощи содрогнулись и деревья, и воды горячего источника. С шелестом осыпались алые листья, водная гладь вздыбилась, а источник пошел рябью, словно шелк, собранный в складки.

Вокруг кружились багряные листья. Лянь Сун снова наклонился к ней.

Но на этот раз не поцеловал.

Он оказался так близко, что почти касался ее кончиком носа.

И смотрел.

В глубине его темных янтарных глаз таился мрак подземных вод. Казалось, стоит Лянь Суну на кого-то посмотреть, и плещущаяся в его взгляде тьма заворожит, затянет в свои воды и безжалостно утопит.

Скрывающий непостижимое взгляд. Опасный. Завораживающий.

И сейчас он был обращен на нее.

Чэн Юй всегда знала, что третий братец Лянь красив. Ей всегда нравилась его красота. То, как он поступил с ней только что, потрясло ее, разозлило, напугало, заставило отчаянно сопротивляться. Но когда он посмотрел на нее так, она тут же забыла о потрясении, гневе и страхе. Просто... Она просто хотела сбежать. Но не могла пошевелиться.

И в этот момент растерянности он неожиданно наклонился и нежно коснулся губами уголка ее рта, без тени былой жестокости и ярости.

Те грубые, неожиданные поцелуи вызывали в Чэн Юй желание сопротивляться, но от этого нежного прикосновения ее сердце дрогнуло. Как горный ручей, бегущий вниз по течению, его поцелуй двинулся от губ к шее, легкий, словно перышко. В то же время Лянь Сун мягко провел свободной рукой по ее правому запястью.

Только сейчас Чэн Юй осознала, что вымокла до нитки. Пролежав столько времени у источника, она успела замерзнуть. Но его поцелуи обжигали кожу, его ладонь, касающаяся ее, тоже была горячей, как и его тело, прижатое к ней.

Когда Лянь Сун скользнул рукой под ее широкий рукав, когда ладонь с грубоватыми подушечками пальцев медленно поползла вверх по ее коже, когда нежные поцелуи вернулись к ее губам, сознание Чэн Юй полностью помутилось.

Жар поднимался из самых глубин ее тела, словно горячий пар из сетки для приготовления сладостей на пару. Под его поцелуями и ласками это тепло медленно, очень медленно распространялось по всему телу, делая его податливым, горячим и послушным.

Лянь Сун целовал ее, его язык снова проник в ее рот, но уже без прежней грубости, мягко сплелся с ее языком, отпустил. Аромат белого агарового дерева наполнял ее ноздри, все сильнее затуманивая и без того спутанное сознание. Но больше всего с толку сбивали движения его рук.

Одна мозолистая ладонь скользнула под короткие верхние одежды, остановившись на ее талии, в то время как другая, пройдя по мокрому широкому рукаву, добралась до округлого плеча, затем спустилась ниже, к слегка выступающим лопаткам.

Будь то талия или спина – эти места всегда скрыты под одеждой, к ним никто никогда не прикасается. Теперь, когда он вел по ним горячими ладонями, все тело Чэн Юй невольно начало дрожать.

Как будто оценивая редчайший нефрит, Лянь Сун гладил ее, сжимал, а она, трепеща под его прикосновениями, чувствовала, как по всему телу разливаются волны странного онемения.

Он водил руками лишь по ее талии и спине, но ей казалось, будто под кожей по всему телу рассыпались раскаленные искры, обжигавшие так, что становилось трудно дышать. Даже когда он запечатал ее губы поцелуем, княжна не могла сдержать судорожных вздохов.

Эти смущающие ее вздохи, казалось, доставляли Лянь Суну особое удовольствие. Он лишь усиливал натиск, и вскоре Чэн Юй услышала, как его собственное дыхание потяжелело, и почувствовала, как его пальцы впивались в ее тело еще сильнее. До боли.

Эта боль на мгновение прояснила ее затуманенное сознание, но уже в следующий миг его поцелуи переместились на шею, снова лишая Чэн Юй способности думать. Однако в глубине души она чувствовала страх – даже сильнее, чем в тот момент, когда он начал обращаться с ней так грубо.

Но в то же время она испытывала и наслаждение. Пожалуй, именно это неизмеримое удовольствие, что приносили его ласки, пугало княжну так сильно. Слишком странно. Слишком неестественно. Слишком страшно.

Нет.

Но ее горло не издало ни звука.

Нет.

Ее раздирали противоречия, но тело оставалось таким беспомощным. Чэн Юй могла лишь мысленно кричать от отчаяния. В тот же миг из ее глаз хлынули слезы. Она задыхалась и плакала.

Он продолжал целовать ее с закрытыми глазами – шею, уголки губ, щеки, виски, а затем вдруг остановился. Медленно открыл глаза.

Прошло несколько мгновений, прежде чем он отпустил ее. На этот раз по-настоящему. Лянь Сун поднялся на ноги и холодно взглянул на нее сверху вниз.

Чэн Юй не могла сказать, сколько времени пролежала на белом краю источника, пытаясь унять дыхание. Казалось, прошла целая вечность. А может, всего лишь миг.

Когда мысли снова пришли в движение, она ощутила, что может пошевелиться, и смахнула остатки слез. Темное ночное небо наконец предстало перед ней в своем истинном виде. Опираясь на край источника, княжна медленно села.

Ее пояс развязался, одежда растрепалась, руки и ноги все еще дрожали. А молодой мужчина, стоявший в двух шагах перед ней, тот, кто всего мгновение назад творил с ее телом все что хотел, был безукоризненно одет, и его лицо сохраняло спокойное выражение, подобное глади воды.

По сравнению с этой безупречной собранностью ее растерянность казалась жалкой, нелепой и даже смешной.

Чэн Юй ничего не понимала. Она не знала, как поступить. Все, что она могла сделать, – это судорожно запахнуть одежду на груди и, руководствуясь каким-то глубинным чувством, прошептать:

– Зачем ты так со мной?..

В ее дрожащем голосе слышалось неверие:

– Мы ведь не связаны кровью, но... разве мы не ближе, чем обычные брат и сестра?..

– Мы никогда не были братом и сестрой, – равнодушно ответил он.

Лянь Сун опустил голову, окинул взглядом ее, потерянную и беспомощную, и все так же ровно произнес:

– Ты спрашивала, почему я не хочу тебя видеть. Хотела знать причину? Вот она. Потому что, когда я вижу тебя, мне хочется поступать так.

Чэн Юй резко подняла голову. Видя, как она сжимается, вцепившись в края одежды, он вдруг усмехнулся:

– Испугалась? Ты могла никогда этого не узнать. Я давал тебе шанс.

Княжна сидела на земле в полной растерянности. Он был тем, кому она доверяла всей душой и на кого всегда могла положиться. Сталкиваясь со сложной задачей, Чэн Юй всегда бессознательно шла к нему. Но теперь он сам подкинул ей сложную задачу, и она не знала, к кому обратиться.

Раньше в такие моменты она просто хваталась за его рукав. Но сейчас... за чей рукав она могла ухватиться?

Ее грудь сдавила страшная тоска. Перед глазами снова поплыло.

– Как это возможно...

Лянь Сун резко закрыл глаза, будто ее слова задели его. Спустя долгое время он повторил:

– Как это возможно.

Когда он открыл глаза, в них вернулась привычная невозмутимость. Однако в его голосе звучала насмешка:

– Да. Ты никогда не думала, что между нами возможно такое.

Затем он потер висок, и, когда заговорил снова, его тон стал совершенно бесстрастным:

– Уходи. – И без тени чувств добавил: – Больше не приближайся ко мне. Держись от меня подальше.

Тянь Бу изначально направлялась к источнику, чтобы подать подогретое вино, но наткнулась на барьер его высочества.

Прослужив третьему принцу десятки тысяч лет, она прекрасно знала, когда ей не следует вмешиваться. Поэтому она не издала ни звука и просто склонилась с кувшином у края рощи, ожидая вызова.

Прошло немало времени, прежде чем барьер внезапно рассеялся, клубящийся, словно тонкий шелк, туман растворился в воздухе и насквозь промокшая княжна Хунъюй с потерянным видом вышла из-за кленов.

Тянь Бу мысленно ахнула. Она задумалась: войти с вином в рощу или последовать за княжной? Но тут раздался голос третьего принца:

– Ночной ветер холоден. Догони ее и переодень.

Та поспешно кивнула.

Когда служанка догнала Чэн Юй, при лунном свете она сначала не разглядела выражения лица княжны. Лишь когда Тянь Бу проводила ее в боковые покои и помогла омыться в купальне при свете двенадцати бронзовых светильников, то заметила опухшие губы и отпечатки пальцев на белоснежных плечах. Она внезапно осознала, что произошло у источника. Сердце ее гулко заколотилось.

Весь мир считал третьего принца ветротекучим господином, но Тянь Бу знала: самые красивые женщины значили для него не больше, чем пыль. Но красавицы отказывались в это поверить, и, даже зная о бессердечии третьего принца, как мотыльки, летящие на огонь, одна за другой добровольно приносили себя в жертву дворцу Изначального предела. Каждая была уверена, что именно она окажется особенной – той единственной, кто завоюет любовь его высочества, безраздельно завладев его умом и сердцем.

Десять тысяч лет Тянь Бу хладнокровно наблюдала за ними, поэтому ей было ясно: третий принц не заботился ни об одной из них. Он не обращал внимания на их обожание, на их страсть, никогда не пытался вникнуть в их жизни. Мысли, что проносились у него в голове за то мгновение, когда он решал принять очередную красавицу во дворце Изначального предела, были так же поверхностны, как и те, что возникали у него, когда он любовался очередным прекрасным цветком Четырех времен года, росшим в Нефритовом пруду.

Он никогда не тратил на них душевные силы. Для него не было никакой разницы – любоваться цветком или женщиной. Цветок Четырех времен года, даже политый небесной росой, не цветет больше пяти месяцев. Ровно столько его высочество терпел подле себя очередную красавицу.

Волноваться о женщине, думать о ней, печалиться или даже злиться на нее для третьего принца было немыслимо.

Но, припоминая последние дни, Тянь Бу с удивлением осознала: господин действительно испытывал к этой девушке множество чувств. Она бы не преувеличила, сказав, что Чэн Юй поистине тронула его сердце.

Тянь Бу невольно посмотрела на княжну в бочке для купания, пытаясь понять, чем та отличалась от красавиц, прежде сопровождавших третьего принца.

Чэн Юй откинулась на край бочки. Казалось, она устала и поэтому закрыла глаза. Брови что ивовые листья, подрагивающие длинные ресницы, нос, словно выточенный из прекрасного нефрита, губы, как спелые вишни, – это все еще было лицо невинной девушки, но припухшие ярко-алые губы добавляли облику чувственности расцветшей женщины. Влажные пряди волос липли к щекам, придавая лицу оттенок трогательной беззащитности.

Обычно Чэн Юй никогда так не выглядела. Однако сейчас, в свете ламп, когда она невольно сомкнула веки и слегка нахмурилась, ее белоснежное лицо излучало очарование, не имевшее ничего общего с тем, когда она была полностью одета.

Тянь Бу затаила дыхание и еще долго не могла вздохнуть.

Несомненно, княжна была редкой красавицей.

У самой Тянь Бу выдержка никуда не годилась, она не смогла сохранить спокойствие при виде такой красоты, но разве третий принц, для которого весь мир был пустотой, не знал, что красота – это тоже форма пустоты? Разве могла эта красота его очаровать?

Пытаясь скрыть охватившее ее беспокойство, Тянь Бу дрожащими руками одела Чэн Юй и поторопилась проводить ее в пагоду Десяти цветов.

Глубокой ночью Лянь Сун все еще полулежал в горячем источнике и ни о чем не думал. Когда к нему наконец вернулась ясность сознания, перед глазами встало лицо Чэн Юй в тот момент, когда в тусклом свете ламп он прижал ее к себе и дал волю желанию. Лицо испуганное, обиженное, растерянное, на котором, однако, появился робкий намек на ответную страсть.

Пропасть между богом и смертной была непреодолима.

Он – сын Небесного владыки, господин тысячи вод, который мог жить бесконечно долго. А ее век был так короток – мгновение в сравнении с его сотнями тысяч лет. Они были как лилейник и луна. Как может цветок-однодневка мечтать о вечности, разделенной с неугасимым светилом?

Конечно, если двое любят друг друга всем сердцем и клянутся быть вместе, выходы найдутся. В их мире имелось множество способов продлить жизнь смертным – на сотни или даже тысячи лет. Но чтобы смертный обрел долголетие, равное сроку жизни сына Небесного владыки? Несбыточные мечтания. Даже если Чэн Юй каким-то неимоверным образом повезет получить такой шанс, ей придется отказаться от смертного тела. Претерпеть чудовищную боль, которую невозможно вынести, если не обладаешь должной решимостью и волей. Выплавить бессмертную оболочку. Лишь тогда она сможет жить столько же, сколько существуют солнце и луна.

Но даже тогда...

Правила Девяти небесных сфер гласят: смертный, ставший бессмертным, должен отринуть семь желаний и усмирить шесть чувств, иначе его лишат статуса небожителя, отнимут бессмертное тело и вернут в круг перерождений.

Так что даже если они взаимно любят друг друга... Даже если она готова страдать ради него и идти на любые жертвы... У них нет будущего.

А Чэн Юй и вовсе ничего не понимает. Не знает, что такое любовь. Не любит его, не тоскует по нему. Она по-детски наивно считает его старшим братом, тянется к нему всем сердцем, надеется на него и искренне ему доверяет.

Но с той ночи, когда он осознал свои чувства, ее невинная близость стала для него пыткой. Поэтому он старался избегать ее, надеясь, что она оставит его в покое – и все закончится само собой. Однако даже холодность, отчуждение и неоднократные отказы не остановили ее. Упрямая, несгибаемая, она перелезла через стену, чтобы добиться ответа. Его объяснения ее не удовлетворили – и она принудила его к откровению.

Во всем мире только она одна могла чего-то добиться от него силой.

В тот момент Лянь Сун действительно разозлился – и на нее за это давление, и на себя – за то, что не колеблясь подчинился ее воле.

И тогда в его сердце родилась злоба. Он хотел, чтобы она пожалела. Хотел напугать.

Поэтому он опрокинул ее на край источника и поцеловал со всей сокрытой в нем жестокостью, надеясь испугать ее так сильно, чтобы княжна больше никогда не посмела к нему приблизиться.

Да, сначала этот поцелуй должен был напугать ее.

Под его натиском ее лицо и вправду исказилось от ужаса, как он и хотел.

Бледное от страха, без кровинки, оно напоминало искрящийся весенний снег – белый до прозрачности. И только ее нежные губы, истерзанные его неистовой лаской, влажные и трепещущие, алели, словно лепестки красной сливы, вдруг расцветшей посреди снега, – хоть и холодно, но красиво настолько, что от одного взгляда смягчается покоренное сердце.

В этот миг третий принц не удержался и остановился, чтобы посмотреть на ее завораживающее лицо. И поцелуи, которыми он будто наказывал ее, изменились.

В тот момент, когда он наклонился, нежно коснувшись уголка ее губ, он почти забыл, что делает.

Он всегда знал, насколько она прекрасна. И он точно знал, что красота – это пустота.

Необычайно смышленый третий сын Небесного владыки, бог воды, повелитель четырех морей, с детства не вылезал из книгохранилища Верховного владыки Дун Хуа. Он досконально изучил законы мироздания и познал суть вещей.

Как он мог не понимать, что такое внешняя форма?

Именно поэтому, когда ему было интересно любоваться красотой окружающих его женщин, он видел их прелесть. А когда интерес отсутствовал либо же не хватало времени, они ничем не отличались для него от иссохших костей.

Владыка Цин Ло однажды полюбопытствовал, откуда у третьего принца такая сила сосредоточения.

Тогда Лянь Сун усмехнулся и ответил ему строкой из «Дхаммапады»:

– Из костей сделана эта крепость, плотью и кровью оштукатурена; старость и смерть, обман и лицемерие заложены в ней^[21].

И пояснил:

– Тело подобно крепости: кости – его стены, плоть и кровь – скрепивший их раствор. В нем живут старость, болезни, смерть, обман и лицемерие. Вот сущность внешней формы. Поняв это, как можно ей прельститься?

Даже самые красивые женщины, приходившие во дворец Изначального предела, в глазах Лянь Суна мгновенно превращались в иссохшие кости. Самая совершенная плоть была лишь прахом. За сорок тысяч лет бессмертной жизни он никогда не поддавался чарам внешней красоты.

Но перед этой смертной девушкой все его убеждения рассыпались в прах.

Не то чтобы он не видел кости Чэн Юй.

Несколько ночей назад, в дождь, он повел Яньлань в лавку диковин на улице Чжэндун, чтобы забрать зеркальную картину. Заметив, что Чэн Юй наблюдает за ним со второго этажа соседнего дома, он примерил черную маску, которую ему протянула Яньлань. Перед тем как надеть ее, Лянь Сун провел рукой перед глазами – и, взглянув через улицу, увидел не девушку, а дрожащий скелет, присевший за деревянными перилами.

Он думал, что, увидев ее истинную форму, освободится. Он слишком долго мучился, не в силах выйти из сложившийся между ними ситуации, где один ее взгляд сводил его с ума.

Но когда он увидел этот дрожащий скелет, прячущийся за перилами, в голове его что-то взорвалось. Третий принц сразу вспомнил о хрупкости этого тела, о том, что она скоро умрет, о том, что и впрямь станет этими костями, истлеет.

Исчезнет.

Даже если ее душа не умрет, после того как она пройдет мимо Источника Непостижимого и выпьет воды из Реки Забвения, она больше не вспомнит эту жизнь и станет другим человеком.

Даже если он найдет ее в следующей жизни...

Она больше не позовет его нежно «третий братец Лянь».

Все, что Лянь Сун любил в ней: ее красоту, ее невинность, ее жизнерадостность, ее доброту, смелость и упорство, ее хитроумные уловки, что всегда радовали его...

Все это исчезнет. Навсегда.

Таков закон перерождений. Мир и люди – все обратится в пустоту.

Раньше он отстраненно наблюдал за круговоротом жизни и смерти, но теперь холодный пот вдруг выступил у него на лбу.

Третий принц поспешно повернулся, снял маску и крепко зажмурился.

Яньлань тревожно спросила:

– Ваше высочество, с вами все в порядке?

Но он долго не мог ответить.

Всю ту ночь он не сомкнул глаз. Ее скелет не развеял его заблуждений – он стал его наваждением.

Только тогда молодой бог по-настоящему понял: как сложно разгадать, что скрывается за словом «любовь».

Да, он знал, что красавица станет костями. Знал, что форма – это пустота. Но если он любит и красавицу, и ее кости... Если он любит и форму, и пустоту...

Что ему делать? Что он может сделать?

Ничего не может. И ничего не должен.

Потому что у них нет будущего. Это безвыходная ситуация.

Единственное, что он мог, – держать ее на расстоянии.

Когда Тянь Бу вернулась к источнику, уже наступил час Крысы.

Увидев, что третий принц все еще сидит в воде, она сперва доложила, что благополучно довела Чэн Юй до пагоды Десяти цветов, а после спросила, не желает ли господин вернуться в покои.

Ответом было короткое «нет».

Подумав о сегодняшних событиях, Тянь Бу осторожно добавила:

– Если княжна Хунъюй снова придет к вам... мне по-прежнему находить предлоги, чтобы ее не пускать?

На этот раз незамедлительного ответа не последовало.

Уже решив, что его и не последует, Тянь Бу развернулась, готовая уйти, как вдруг услышала голос его высочества:

– Она больше не придет.

Господин откинулся на край источника. Глаза его были закрыты, а голос равнодушен.

Глава 4

Чэн Юй никак не могла уснуть.

Она так и не смогла привести мысли в порядок и просидела всю ночь, скрестив ноги на кровати. Сон не пришел даже с рассветом.

Поскольку теперь княжна была занятой девушкой, изучающей и живопись, и моринхур, у нее не было времени на праздные размышления без уважительной причины. Поэтому она отправила Ли Сян сообщить учителям, что заболела.

Неожиданно это известие быстро дошло до императора, и дворцовый лекарь немедленно явился для осмотра – но, конечно, никаких недугов не обнаружил.

Император был потрясен: в прошлом месяце княжну уже закрывали дома за прогулы, а теперь Хунъюй осмелилась сказаться больной. Государя впечатлила ее дерзость. В знак «восхищения» он снова запер ее на семь дней.

За это время ничего примечательного не случилось, разве что приходил Ляо Пэйин из академии Ханьлинь – за обещанным свитком с благопожеланием.

Изысканно одетый ученый Ляо надеялся снова увидеть Чэн Юй, но пробыл на первом этаже пагоды Десяти цветов совсем недолго, успев лишь полюбоваться пышными цветами и служанкой, которая принесла свиток.

Честно говоря, Ли Сян показалось, что после заточения княжна присмирела. Даже тройной объем заданий не вызвал у нее ни единой жалобы. Более того, каждый вечер после ужина она садилась на смотровой площадке седьмого этажа и играла на моринхуре до глубокой ночи. От ее игры всем хотелось свести счеты с жизнью, но никто не смел мешать княжне так усердно учиться.

Большинство предпочло сбежать – например, Чжу Цзинь воспользовался случаем, чтобы уехать с Яо Хуаном и Цзы Ютанем в загородное имение, оставив Ли Сян, личную служанку княжны, один на один с этим кошмаром.

Через два дня после окончания заточения пришел молодой лекарь Ли.

Едва переступив порог пагоды и услышав громкие звуки моринхура, он содрогнулся, торопливо вручил Ли Сян коробку сладостей и выбежал прочь, зажав уши.

На следующий день навестить княжну прибыли госпожа Ци и княжич Цзи. Они не зря занимались боевыми искусствами – эти гости продержались намного дольше лекаря Ли. Пока Чэн Юй самозабвенно играла, эта пара героев вытерпела целых две мелодии, успев между ними пересказать пару свежих сплетен.

О единственном более-менее важном событии рассказал княжич Цзи.

Сопровождая императора в угодьях Извилистых потоков, князь Цзи, отец Цзи Минфэна, узнал, что государь назначил советника правой руки, находящегося на должности великого ученого советника Чжаовэньгуаня^[22], главным составителем нового собрания основополагающих текстов и исторических записок мудрецов древности. Узнал и преисполнился надеждой.

Князь Цзи считал, что их юго-запад – бездуховная пустыня, что его сын ничему путному там не научился и по сравнению со столичной знатью почти невежда. Он возжелал, чтобы его наследник как следует вымок в источнике просвещения, то бишь Пинъане, и пропитался духом учености местных мудрецов. Перед отъездом он слезно просил императора разрешить княжичу остаться в столице для участия в составлении собрания основополагающих текстов под руководством ученых Чжаовэньгуаня.

Император согласился.

Таким образом, хотя князь Цзи уже отправился обратно в Личуань, его сын остался в столице.

В знак милости государь поселил Цзи Минфэна в ныне пустующем дворце Десяти князей, что располагался на одной улице с домом Чэн Юй. Так они стали соседями.

Цзи Минфэн, достойный наследник семьи потомственных ученых, в двух словах разъяснил княжне и госпоже Ци, что отец оставил его в столице вовсе не во имя торжества образования. Княжеский дом Личуаня покорил юго-западных варваров, завершив большое дело. Ликующий император даровал роду Цзи управление над шестнадцатью племенами и пожаловал их семье киноварные письмена на железном свитке^[23].

Но еще неизвестно, выказывал государь доверие или испытывал своих подданных, одарив их столь великой милостью и властью. Поэтому осторожный князь Личуаня под благовидным предлогом оставил любимого сына в столице в качестве заложника, дабы доказать преданность династии Чэн.

Пока княжич Цзи и госпожа Ци говорили друг с другом, Чэн Юй безмолвно сидела рядом, подперев подбородок рукой и глубоко погрузившись в свои мысли.

Молодая госпожа Ци, заметив ее отсутствующий взгляд, трижды окликнула подругу, прежде чем та рассеянно отозвалась:

– М-м?

– Что с тобой? – нахмурилась Ци Инъэр.

– Ничего... – безучастно ответила Чэн Юй.

Вскоре Ли Сян понадобилось перенести огромный цветущий куст в пагоду, и она попросила княжича Цзи помочь.

Когда девушки остались вдвоем, госпожа Ци снова спросила:

– Что случилось?

На этот раз Чэн Юй надолго замолчала, прежде чем неуверенно произнести:

– У меня есть подруга... Недавно она попала в одну ситуацию...

Ци Инъэр не первый день жила в мире рек и озер, во многих житейских перипетиях поднаторела, поэтому прекрасно знала: истории, начинающиеся со слов «у меня есть друг, с которым недавно кое-что случилось...», как правило, означают, что «кое-что» случилось с самим рассказчиком.

– О-о? – невозмутимо протянула она и деланно спокойно поинтересовалась: – И что же случилось с этой... подругой?

Нарочито опечаленно вздохнув, Ци Инъэр добавила:

– Может, мы сможем ей помочь?

Чэн Юй опустила глаза и снова надолго замолчала.

– У нее... у нее тоже есть друг. Этот друг... намного старше ее...

Пальцы княжны неловко сжали смычок.

– Она... она всегда считала его старшим братом... Но однажды... однажды...

Тут она внезапно запнулась.

Неизвестно, то ли из-за заикания, то ли по другой причине, но лицо Чэн Юй мгновенно залилось румянцем. Очевидно, ощутив, как горят щеки, она сама смутилась, а затем разозлилась на это смущение.

– Ладно... забудь... – буркнула она и снова подняла смычок, собираясь продолжить играть.

Хотя госпожа Ци не блистала познаниями в делах сердечных, она отнюдь не была глупа. По этим двум фразам она сразу поняла, что Чэн Юй говорит о себе и третьем господине Ляне.

Ци Инъэр изумилась и уже собиралась допросить подругу, но ее опередил мужской голос, раздавшийся от двери:

– Что случилось? Что он с тобой сделал?

В низком голосе звучал гнев.

Это был вернувшийся Цзи Минфэн.

Его неожиданное появление ошеломило Чэн Юй. Она замерла на мгновение, затем нахмурилась и кашлянула.

– Не со мной... Это история моей подруги... – Затем поспешила неловко сменить тему: – Разве княжич Цзи не помогал сестрице Ли Сян переносить цветочный горшок?

Цзи Минфэн резко сдвинул брови и не стал пояснять, что Ли Сян внезапно передумала и решила оставить цветок под ночной росой. Вместо этого он перефразировал свой вопрос:

– Так что же произошло в тот день? Что он сделал с твоей... подругой?

Чэн Юй опустила голову и принялась вертеть смычок в тонких пальцах.

То, что случилось в тот день, можно было бы обсудить с Ци Инъэр, но никак не с мужчиной.

– Ничего особенного... – медленно произнесла она, пытаясь завершить этот разговор. – Не стоит об этом говорить, княжич Цзи.

Цзи Минфэн замолчал.

После недолгой паузы он шагнул вперед.

– Если ты не хочешь говорить, я осмелюсь предположить.

Его лицо не выражало ровным счетом ничего, когда он продолжил:

– Ты хотела сказать, что твоя подруга всегда считала того человека старшим братом, но однажды он... пренебрег ее чувствами и позволил себе вольность?

Потрясенное выражение лица Чэн Юй стало лучшим подтверждением его догадки. Она могла и не отвечать.

Цзи Минфэн сделал еще шаг вперед и устремил взгляд на княжну. Его глаза потемнели.

– Что ты хочешь спросить? Как он на самом деле относится к твоей подруге? И как теперь ей следует с ним себя вести?

После той ночи Чэн Юй мучилась этими вопросами днями напролет. Она не ожидала, что княжич Цзи не только угадает недосказанное, но и поймет, что ее терзало.

Пораженная, княжна невольно выпалила:

– Откуда вы знаете?!

Выражение лица княжича Цзи стало откровенно неприглядным. Он сжал губы и не ответил.

Чэн Юй помолчала. Осознав, что объяснений не последует, она неуверенно предположила:

– О... Вы все это понимаете, потому что вы женаты, да?

Помедлив, она отбросила сомнения и прямо спросила обоих:

– Тогда как вы думаете... как моей подруге теперь следует относиться к тому... мужчине?

Госпожа Ци, переваривавшая услышанное, вздрогнула, услышав про женитьбу Цзи Минфэна.

– Княжич женат?!

В потемневших глазах Цзи Минфэна мелькнули потрясение и гнев.

– Я женат?! – Он так свел брови на переносице, что казалось, будто они срослись. – Кто тебе это сказал?

Чэн Юй растерялась.

В прошлом году, в последние дни в княжеском имении Личуаня, она слышала, как слуги говорили, что госпожа Цинь скоро войдет в дом женой.

Да и в этот раз Цзи Минфэн действительно привез Цинь Сумэй в столицу.

Она помнила, как несколько месяцев назад в лечебнице лекаря Ли назвала ее «госпожой Цзи», а та ее не поправила...

Чэн Юй недоуменно спросила:

– Разве госпожа Цинь Сумэй в прошлом году не вышла за вас замуж?

Цзи Минфэн отрезал:

– Я не брал ее в дом главной женой.

– А, значит, взяли в наложницы, – кивнула она. – Тоже хорошо.

Она уже собиралась закончить этот разговор, но Цзи Минфэн мрачно перебил:

– У меня нет ни жены, ни наложниц. В имении сыграли только одну свадьбу: старшая двоюродная сестра Цинь Сумэй вышла замуж за Цзи Минчуня.

– Да? – Чэн Юй замешкалась. – Значит, старший княжич женился? Что ж, поздравляю его.

Цзи Минфэн пристально смотрел на нее и ничего не говорил.

Княжне показалось, что он желал услышать другой ответ, но ей не терпелось поскорее закончить этот странный разговор и вернуться к главному, поэтому она не стала углубляться в размышления, а снова спросила:

– Так как же, по-вашему, моей подруге теперь вести себя с тем... другом?

Цзи Минфэн судорожно вздохнул, будто ему резко перестало хватать воздуха, отвернулся и холодно бросил:

– Не знаю.

Госпожа Ци понимающе посмотрела на него, затем так же понимающе – на Чэн Юй.

Увы, в таких делах от нее и правда было мало проку, так что ей оставалось лишь откровенно признать:

– Честно говоря, я в таком не очень разбираюсь... – Но она предложила: – Может, спросишь как-нибудь Сяо-Хуа?

Чэн Юй сильно разочаровалась. Сяо-Хуа... Она отлично ее знала: полный хаос в голове, мечтает найти настоящую любовь. Да этот цветочек сама просила у нее советов – какую же помощь она могла предложить?

Княжич Цзи неожиданно спросил:

– А ты? Как бы ты хотела, чтобы твоя подруга теперь относилась к тому мужчине?

Именно потому, что она не могла разобраться в своих мыслях и это здорово выбивало ее из колеи, она и спрашивала других!

Чэн Юй сжала смычок:

– Я не знаю...

Она подумала и спросила княжича:

– А вообще... как люди обычно реагируют в таких ситуациях?

Цзи Минфэн, глядя на нее, медленно ответил:

– Они испытывают ненависть. – Он сжал губы в тонкую линию и добавил: – Ненависть к этому мужчине.

Его ответ ошеломил Чэн Юй. Спустя долгое время она неуверенно произнесла:

– Нет необходимости ненавидеть...

– Тогда если не ненависть, то хотя бы отвращение?

Чэн Юй вспомнила ту ночь.

Она испытала потрясение, растерянность, страх... и, возможно, много других невысказанных чувств, но среди них точно не было ненависти или отвращения.

Неужели первое, что испытывают люди в такой ситуации, – это отвращение?

Она нахмурилась:

– Разве... обязательно испытывать отвращение? – Княжна слабо воспротивилась: – Необязательно же сразу отвращение...

Подняв глаза, она встретилась с ледяным взглядом Цзи Минфэна.

Но тут же княжич внезапно закрыл глаза и, словно не в силах больше выносить этот разговор, резко отвернулся.

– Княжич Цзи, что с вами? – растерянно спросила Чэн Юй.

Он стоял спиной, потирая виски. Когда Цзи Минфэн наконец заговорил, его голос прозвучал хрипло:

– Я неважно себя чувствую... Мне нужно идти.

Кроме как по улице Саньюань от пагоды Десяти цветов до имения Ци добраться было нельзя. На углу этой улицы стояла небольшая винная лавка, где хозяйка Се Седьмая вела скромную торговлю и обслуживала лишь постоянных гостей. Ци Инъэр как раз была таким завсегдатаем и однажды даже привела сюда княжича Цзи выпить.

На закате, покинув пагоду Десяти цветов, госпожа Ци проходила мимо винной лавки, и Се Седьмая, стоявшая за стойкой, ее заметила. Хозяйка поспешно вышла госпоже Ци навстречу и рассказала, что тот самый молодой господин, который приходил с ней раньше, заказал крепкое вино «Одна весна», уже опустошил шесть кувшинов и восемнадцать пиал и явно не собирается останавливаться. У господина на поясе меч, и смотрит господин так, что леденеет все внутри и отпадает какое-либо желание его увещевать, но, если он продолжит в том же духе, дело может кончиться плохо... Хозяйка уже отправила служанку в имение Ци за помощью, но, к счастью, случайно встретила саму госпожу Ци на улице и теперь умоляла ее забрать своего друга.

Хорошо знавшая это место, Ци Инъэр поднялась на второй этаж и вошла в боковую комнату у лестницы. Там у окна действительно сидел Цзи Минфэн, допивавший очередной кувшин. На столе из вяза перед ним уже валялось несколько опорожненных сосудов.

Госпожа Ци прекрасно понимала, почему Цзи Минфэн топит горе в вине, но как его утешить, не знала. Постояв немного, она вздохнула, села рядом и, налив себе чаю, принялась чистить арахис, решив хоть немного скрасить одиночество этого несчастного.

Княжич Цзи молча пил еще некоторое время, затем повернулся к госпоже Ци и неожиданно спросил:

– После моего ухода А-Юй, оставшись с вами наедине, наверняка говорила о девичьих секретах куда свободнее, чем при мне. Может, она рассказала вам что-то еще?

После его ухода подруги действительно беседовали, но вряд ли это можно было назвать «девичьими секретами»...

Ци Инъэр считала себя военным человеком. В последнее время она с головой ушла в усовершенствование метательных огненных шаров, и, хотя Чэн Юй не разделяла ее одержимости, столь опасные штуки ее тоже весьма интересовали. Поэтому, чтобы взбодрить подругу после ухода Цзи Минфэна, госпожа Ци поделилась с ней своими новыми чертежами «бамбукового Огненного ястреба» и даже показала под установленной Ли Сян завесой несколько взрывов.

На вопрос княжича Цзи, говорила ли Чэн Юй что-то еще, можно было ответить, что да, – например, она предложила заменить камешки в бамбуковых ястребах на металлическую стружку, чтобы усилить мощность взрыва... Но вряд ли именно это хотел услышать Цзи Минфэн.

– Например? – осторожно спросила Ци Инъэр. – О чем, как вы думаете, А-Юй могла бы мне рассказать?

Княжич Цзи, глядя в окно, равнодушно ответил:

– Например, о том, что она наконец осознала: на самом деле ей нравится третий господин Лянь.

Госпожа Ци на мгновение замялась. Княжич Цзи сидел с очень мрачным видом, и ей было неловко признаваться, что они с А-Юй не обсуждали ничего, кроме пороховых снарядов. В то же время ее удивило, почему Цзи Минфэн столь безрадостно смотрит на ситуацию. Немного подумав, она осторожно произнесла:

– Честно говоря, я не замечала, чтобы А-Юй испытывала к вам особые чувства.

Эти слова, очевидно, ранили его. Цзи Минфэн посмотрел на нее со сложным выражением лица. Госпожа Ци собралась с мыслями и продолжила:

– Но я также не вижу, чтобы она питала нежные чувства к генералу. К вам обоим она относится, скорее, как к другу и старшему брату... Да, она выделяет третьего господина Ляня, но...

Что ж, Ци Инъэр судила о себе верно: она совершенно не умела утешать. Каждое ее слово лишь глубже вонзало нож в сердце княжича Цзи, но госпожа Ци этого не заметила и искренне предложила:

– На мой взгляд, А-Юй еще не разобралась в своих чувствах, так что у вас с генералом вполне себе равные шансы. Вместо того чтобы топить горе в вине, почему бы вам не воспользоваться моментом и не открыть ей свое сердце? Что думаете?

Цзи Минфэн равнодушно ответил:

– Раз даже вы заметили ее особое отношение к третьему господину Ляню, тут не о чем разговаривать.

Госпоже Ци почудилось, будто в его словах сквозило пренебрежение, но, прежде чем она успела это осмыслить, Цзи Минфэн продолжил:

– Третий господин Лянь вел себя с ней бесцеремонно, но она не рассердилась – лишь немного смутилась и задумалась. Пусть я не знаю ее до мелочей, но понимаю, что для нее это значит. Единственная, кто пока не осознает этого, – она сама.

Цзи Минфэн обычно был немногословен, но под хмелем говорил больше. Госпожа Ци задумалась – в его словах действительно имелся смысл.

Княжич Цзи осушил еще полкувшина и снова заговорил:

– Дело не в том, что я не хочу открыть ей свои чувства. Просто сейчас у меня нет ни права, ни возможности это сделать.

Ци Инъэр претило видеть этого мужчину в таком унынии, так что она попыталась ободрить княжича:

– Может, все же попробуете?

Но Цзи Минфэн будто не услышал ее. Прижав к груди кувшин с вином, он сидел у окна, устремив взгляд на луну, едва появившуюся на темном небе, и, кажется, глубоко ушел в свои мысли. Спустя долгое время он тихо сказал:

– В прошлом году А-Юй какое-то время очень ко мне тянулась... а я настойчиво ее отталкивал. Однажды мне сказали, что, если я оттолкну ее, однажды пожалею. Я не придал этому значения.

Княжич усмехнулся:

– Оказалось, тот, кто это сказал, был прав. Теперь я сожалею каждый день. Горько. Бесконечно.

Госпожа Ци подняла взгляд и увидела, что он закрыл глаза. На его лице не было и тени страдания, но в голосе звучала явная боль.

Она тоже посмотрела на луну и подумала, что Цзи Минфэн, должно быть, сильно пьян, раз говорит с ней так откровенно. В трезвом состоянии он никогда бы не позволил себе таких признаний. Он не из тех, кто любит давить на жалость, а эти слова звучали слишком уж жалко. С тяжелым вздохом госпожа Ци решила, что пора отвести его обратно во дворец Десяти князей.

После той ночи в имении генерала Тянь Бу наконец снова увидела Чэн Юй лишь в двадцать восьмой день девятого месяца – на празднике Цяньнин, дне рождения императора Чэн Юня.

На этот праздник простые люди собирались за семейным столом, а вечером любовались фейерверками. При дворе же церемонии были куда пышнее: рано утром глава ученых чиновников – советник правой руки – и глава военных чиновников – великий генерал – сопровождали чиновников седьмого ранга и выше в государственный храм на горе Большая Яотай молиться за здравие императора. Затем они возвращались во дворец, чтобы поднести имениннику вино долголетия. После чего следовали песни и пляски, которые месяц отрабатывали танцоры и музыканты школы Цзяофан^[24], что подчиняется ведомству церемоний. Вечером же все оставались в Императорском саду любоваться фонарями. Словом, день был насыщенный.

Тянь Бу заметила княжну Хунъюй возле хранилища сутр. Недавно настоятель храма, великий наставник Хуэйсин, обрел утраченные тысячу лет назад «Рассуждения Будды о тридцати семи движущих силах»^[25], но не мог определить, подлинные они или поддельные, и потому просил третьего господина Ляня помочь с этим делом. Поэтому после молебна Тянь Бу сопровождала третьего господина и наставника Хуэйсина в хранилище сутр, где они ненадолго задержались.

Выйдя оттуда, она сразу увидела Чэн Юй, которая в полном церемониальном облачении княжны стояла под деревом гинкго и смотрела вверх, на его крону.

Этому дереву в государственном храме была почти тысяча лет. Его ствол не обхватили бы и несколько человек, а крона раскинулась подобно крыльям птицы Пэн^[26]. В преддверии зимы листья опадали, устилая землю золотым ковром, – зрелище и впрямь стоящее. Лазурное небо, золотое дерево и девушка в одеждах цвета цин – три чистых и ярких цвета. Древнее, будто возвышающееся над всем суетным, дерево и хрупкая прекрасная девушка создавали редкую по выразительности картину.

Третий принц тоже заметил Чэн Юй. Хотя ее господин не остановился, Тянь Бу уловила, когда он на миг замедлился, прежде чем сделать следующий шаг.

Наставник Хуэйсин вел их как раз в сторону гинкго. Звук приближающихся шагов заставил княжну обернуться. Когда она увидела, кто идет, на ее искусно накрашенном, что было редкостью, лице отразился испуг и она тут же отвернулась. Ее служанка недоуменно взглянула на них, что-то шепнула госпоже, но та лишь покачала головой и вдруг, словно спасаясь от стихийного бедствия, подхватила подол и бросилась прочь. На пороге хранилища она споткнулась и едва не упала.

Сердце Тянь Бу дрогнуло. Она вспомнила, как после той ночи, проводив Чэн Юй в пагоду Десяти цветов, она спросила третьего принца, как ей следует вести себя с княжной, если та придет снова. Тогда он ответил, что Чэн Юй больше не появится.

Хотя его высочество так сказал, Тянь Бу ему не поверила. С тех пор как она начала служить во дворце Изначального предела, она повидала немало красавиц, мечтавших привлечь внимание третьего принца и потому стремившихся в его дворец. Но чтобы какая-то красавица, понравившаяся принцу, сама всеми правдами и неправдами пыталась от него отделаться? Такого она не встречала никогда. Впрочем, Тянь Бу и не видела, чтобы его высочеству вообще кто-либо искренне понравился.

Однако после той ночи, как и предсказывал ее господин, юная княжна действительно больше не появлялась в имении генерала. А судя по сегодняшней сцене, Чэн Юй не просто отвергла чувства третьего принца – она, кажется, испытывала к нему настоящий ужас и отвращение.

Их господин, родившийся в пучине Сияющего моря, безупречный и горделивый бог воды, привыкший смотреть на мир свысока, – прежде лишь он судил других, придирчиво отмечая в окружающих дурное. Разве мог кто-то осмелиться судить его? Да и кто вообще был достоин его судить?

Но Чэн Юй осмелилась.

Простая смертная – и осмелилась.

Воистину это был день невообразимых открытий. Тянь Бу боялась даже взглянуть на выражение лица третьего принца.

Тем временем настоятель Хуэйсин, часто видевший княжну в храме вместе с великой вдовствующей императрицей, обеспокоился ее внезапным бегством. Извинившись перед генералом Лянем, он поспешил проверить, все ли в порядке.

Только тогда Тянь Бу осмелилась снова посмотреть на своего господина. Тот с бесстрастным видом кивнул, не проронив ни слова, и после ухода монаха неторопливо направился к дереву гинкго.

Он встал на то самое место, где только что стояла Чэн Юй, холодно окинул взглядом огромную крону, а затем молча вышел за ворота хранилища сутр.

Тянь Бу почувствовала, что с момента появления Чэн Юй третий принц отстранился и внутренне заледенел еще сильнее. Возможно, ее страх разозлил его. Помощница по наитию понимала: его высочеству не нравилось, что княжна его боится. Возможно, это его даже сильно разочаровало. Но то были лишь догадки.

Ясно было одно: весь этот день на лице третьего принца не появлялось и тени улыбки. Временами он хмурился, словно о чем-то размышлял. Но о чем именно – Тянь Бу не знала.

Поскольку праздник был императорским, после возвращения из храма вся знать и чиновники собрались во дворце. В такой день даже те, кто редко пересекался друг с другом, могли случайно встретиться. Поэтому во время вечернего праздника фонарей в Императорском саду они снова увидели Чэн Юй.

Тянь Бу сопровождала третьего принца по дороге, украшенной светящимися фонарями, направляясь к восьмиугольной беседке, в которой их ждал наставник государства Су Цзи.

Его высочество был крайне разборчив в выборе окружения, и обычные слуги его не устраивали, поэтому он всегда брал с собой только Тянь Бу. Однако на дворцовых праздниках присутствие одной служанки выглядело неуместно, поэтому в таких случаях Тянь Бу обращалась в личного помощника или слугу на подхвате. Она бывала во дворце бессчетное количество раз и знала в лицо большинство чиновников. Потому, ступив на дорогу, она сразу узнала человека, беседовавшего с Чэн Юй у группы фонарей в виде журавлей, – это был Ляо Пэйин, ученый академии Ханьлинь.

Одаренный Ляо Пэйин славился своим высокомерным нравом. Тянь Бу видела его несколько раз, и в ее памяти он остался угрюмым молодым мужчиной, который если и общается с кем-либо, то кое-как, ровно столько, сколько того требуют приличия. Но сегодня господин Ляо ее поразил. Даже с такого расстояния было видно, как он оживленно жестикулирует и как сияет его обычно бледное, словно траурное, лицо. Чэн Юй улыбалась, и, судя по ее слегка прикрытому рукой рту, что-то из его слов ее удивило. Ногти тонких и белых пальчиков княжны были выкрашены в алый. Когда такая девушка вот так подносит руку ко рту, она выглядит одновременно и невинно, и очаровательно – очень в ее духе. Даже удивленная, Чэн Юй не переставала улыбаться, явно наслаждаясь беседой.

Заметив приближающихся, княжна рассеянно подняла взгляд и, узнав их, мгновенно побледнела. Однако на этот раз она не убежала, а лишь застыла на месте, бросая тревожные взгляды по сторонам. Когда они приблизились, ее глаза наконец остановились на третьем принце – в них читались страх и смятение, будто она боялась его приближения, но все же заставляла себя оставаться на месте. Когда между ними оставалось не больше трех шагов, Тянь Бу услышала, как Чэн Юй едва слышно прошептала:

– Старший братец Лянь...

Ее бледные щеки слегка порозовели от этих слов.

Хотя она позвала его на грани слышимости, Тянь Бу не сомневалась, что третий принц ее услышал. Однако он не остановился. Будто не замечая Чэн Юй, он прошел мимо с каменным лицом. Ляо Пэйин, собиравшийся было поклониться, растерянно пробормотал:

– Генерал, должно быть, спешит? Или не заметил княжну и вашего покорного слугу?

Тянь Бу тоже удивилась, замешкалась, но, увидев, что господин уже ушел вперед, поторопилась его догнать.

Тянь Бу не удержалась и взглянула на своего господина – его лицо оставалось холодным и непроницаемым, как и в последние дни. Она украдкой оглянулась на Чэн Юй: та, только что зардевшаяся от неожиданной близости его высочества, снова побледнела, а в глазах ее, казалось, застыл намек на тоску. В ночи одиноко мерцали огни фонарей, отбрасывая причудливые тени. Замершая в этом свете, Чэн Юй словно не слышала очередной фразы Ляо Пэйина, лишь безучастно смотрела вслед удаляющимся фигурам, будто так и не поняла, что только что произошло.

Примерно через десять дней после праздника Цяньнин Хуа Фэйу услышала от матушки Сюй, хозяйки дома Драгоценных камений, совершенно ошеломительную весть: молодой господин Юй вновь объявился и выкупил на постоянной основе Чэнь Цзяонян, звезду башни Сна небожителя. Цзяонян славилась своими танцами, и пока господин Юй был в сознании, он наслаждался музыкой и представлениями, а напившись, засыпал у нее на коленях, просыпался и снова пил – короче, тратил на нее бешеные деньги, предаваясь безудержному веселью.

Стоит отметить, что, по мнению посторонних, после того как в двенадцать лет молодой господин Юй потратил на Хуа Фэйу девять тысяч лян серебром, став легендой весенних домов, его пыл к подобным развлечениям заметно поостыл. Вместо этого он с головой ушел в игру цуцзюй, из которой его было не вытащить, и лишь изредка наведывался в дом Драгоценных камений к Хуа Фэйу. Поэтому многие считали, что молодой господин Юй почти что отошел от дел в мире весенних домов.

Однако матушка Сюй из дома Драгоценных камений придерживалась иного мнения. Она всегда возлагала на Чэн Юй большие надежды, твердо веря, что та еще сможет превзойти себя на поприще мотовства. Поэтому она постоянно наставляла Хуа Фэйу, чтобы та получше ублажала молодого господина Юя, дабы он ежедневно являлся тратить деньги именно в их заведении.

Кто бы мог подумать, что то, чего не смогла добиться Хуа Фэйу, удалось Чэнь Цзяонян из башни Сна небожителя! Можно себе представить, как разорвало от возмущения матушку Сюй.

Хуа Фэйу невероятно заинтересовалась этой историей. Она знала, что Чэн Юй вышла из заточения, но и слышала так же, что та по-прежнему учится не покладая смычка. Как под неусыпным надзором Чжу Цзиня и при такой учебной нагрузке ей удавалось выкраивать время на содержание весенней девы? Хуа Фэйу не могла не восхититься. Но затем она вспомнила: ведь молодой господин Юй на самом деле девушка, и Чэнь Цзяонян тоже девушка. Чем же могут заниматься две девушки?

Хуа Фэйу решила лично навестить Чэн Юй в пагоде Десяти цветов, чтобы во всем разобраться.

Однако, прибыв в пагоду, Хуа Фэйу застала самый разгар скандала. Оказалось, Чжу Цзинь, узнав о похождениях Чэн Юй в весенних домах, так разозлился, что едва не умер от ярости.

Зная, что для Чэн Юй, этого гения, проведшего добрую половину своих шестнадцати лет дома взаперти, такое наказание уже не представляло угрозы, он в отчаянии махнул рукой и запер ее в «тихой» комнате^[27], приказав стоять на коленях: мол, когда колени распухнут, а кожа заболит, может быть, это хоть чему-то ее научит.

Когда Хуа Фэйу проникла в «тихую» комнату, ее сердце сжалось при виде подруги, неподвижно стоявшей на коленях на холодном мраморном полу. Сбегав наверх, она стащила для нее мягкую подстилку. Чэн Юй с благодарностью устроилась на ней и, убедившись, что за ними никто не наблюдает, тут же развалилась в непринужденной позе, принявшись болтать с Хуа Фэйу.

В отличие от госпожи Ци, простоватая Хуа Фэйу была непревзойденным мастером задушевных бесед. Уже через пару фраз она ловко вывела разговор на тему Чэнь Цзяонян.

– А, это... – Чэн Юй нахмурилась. – Я просто хотела понять, как выглядят по-настоящему влюбленные люди.

Она замолчала, затем неожиданно вздохнула с неподдельной усталостью:

– Раньше я сомневалась... нравлюсь ли я кое-кому.

Поскольку их с Хуа Фэйу привычные беседы всегда вращались вокруг девичьих тайн, Чэн Юй чувствовала себя с ней куда раскованнее, чем с госпожой Ци.

Сяо-Хуа округлила глаза.

– Так ты выкупила Цзяонян, чтобы проверить, ревнует ли тот человек? – Не дожидаясь ответа, она одобрительно кивнула. – Неплохой способ. Обычно мы так и проверяем чувства – если человек влюблен, он обязательно заревнует...

Но тут ее осенило.

– Погоди-ка, – нахмурилась Хуа Фэйу, – чтобы вызвать ревность, разве не нужно было выбрать мужчину?

Внезапно ее лицо исказилось в ужасе. Она потрясенно прикрыла рот ладонью.

– Т-ты... ты что, заподозрила, что госпожа Ци влюблена в тебя?! И... и ты тоже испытываешь к ней чувства, поэтому нарочно выбрала такую красавицу, как Цзяонян, чтобы... чтобы досадить госпоже Ци?!

Не в силах усидеть на месте, Хуа Фэйу соскользнула со стула на пол, бормоча:

– О небеса!

Чэн Юй выглядела еще более потрясенной.

– Между мной и Сяо-Ци ничего такого нет! – Подумав, она нервно добавила: – И с Цзяонян – тоже! Цзяонян влюблена в молодого ученого, – поспешно объяснила Чэн Юй. – Сейчас они как раз копят серебро, чтобы выкупить ее из весеннего дома и быть вместе. Каждый раз, когда я навещаю Цзяонян, я беру с собой этого ученого.

Княжна безупречно соединила причины и следствия для подруги:

– Тот ученый влюблен в Цзяонян, так? Вот я и хотела понаблюдать, как они ведут себя друг с другом. Сравнив это с тем, как ведет себя со мной Лянь... кхм, один человек, я смогла бы понять, нравлюсь я ему или нет. Так я рассуждала.

Хуа Фэйу, которая уже начала переживать, с облегчением выдохнула.

– Ну и что? – с участием спросила она, снова усаживаясь на стул. – Ты потратила столько серебра, столько времени наблюдала. Как думаешь, он тебя любит?

Чэн Юй вдруг задумалась. Через некоторое время она произнесла со странным выражением лица:

– Знаешь, стоит Цзяонян лишь украдкой взглянуть на того ученого, как он тут же краснеет. А если они говорят чуть дольше, он начинает заикаться от смущения.

– Я-я тоже такая! – закивала Хуа Фэйу. – Когда вижу того, кто мне нравится, я веду себя точно так же!

Княжна будто призрака увидела. Помолчав, она мрачно пробормотала:

– Значит, этот человек точно не испытывает ко мне чувств. Ведь он никогда не краснеет и не смущается при виде меня.

Весь любовный опыт Хуа Фэйу ограничивался легкомысленными книжками. Прикрыв рот рукой, она с видом опытной искусительницы уверенно заявила:

– Конечно! Если человек по-настоящему влюблен, как он может не краснеть?! – Она с недоумением уставилась на Чэн Юй: – Он даже не краснеет при виде тебя: с чего ты вообще решила, что ему нравишься? Ты и вправду наивная. – Хуа Фэйу покачала головой с видом огорченного наставника. – Повелительница цветов, ты, право, глупенькая девушка!

Чэн Юй на мгновение остолбенела. В комнате воцарилась тишина.

– Но он поцеловал меня, – с трудом выдавила она наконец, отстаивая свое право не считаться «глупенькой девушкой».

Однако Хуа Фэйу, видавшая всякое в мире любовных утех, лишь снисходительно покачала головой:

– Ты слышала когда-нибудь такую поговорку? «Золото и серебро по природе своей – не деньги, но деньги по природе своей – это золото и серебро». С мужчинами та же история. Если он тебя любит, то, следуя своей природе, захочет поцеловать. Но сам поцелуй по природе своей не значит, что поцеловавший мужчина тебя любит.

Когда она это произнесла, ее лицо озарилось светом мудрости.

Чэн Юй не знала, что и сказать.

– Если он не испытывает ко мне чувств... – сухо произнесла она, – тогда зачем он меня поцеловал?

Хуа Фэйу махнула рукой:

– Ну, конечно же, потому, что ты красивая!

Княжна задумалась и не нашла, что возразить. Она неподвижно сидела на мягкой подстилке, растерянная и подавленная, ее взгляд блуждал в пустоте.

Устав от разговора, Хуа Фэйу налила себе чаю, затем подлила его и Чэн Юй. Внезапно ее осенило, и она возмущенно воскликнула:

– Но как он посмел воспользоваться нашей повелительницей! Такого надо проучить! – Она с жаром повернулась к подруге: – Чжу Цзинь уже разобрался с ним? Если нет, я могу сделать это вместо тебя!

Чэн Юй слабо махнула рукой:

– Не надо. – Бросив на нее взгляд, она добавила: – Ты его не одолеешь.

Сяо-Хуа вспыхнула:

– Да кто этот бессмертный, которого я не смогу победить?

Чэн Юй помолчала:

– Лянь Сун.

Хуа Фэйу поперхнулась чаем:

– О... Да, не смогу.

Затем она замерла, переваривая полученные сведения. Ее рука дрогнула – чашка со звоном разбилась о пол. Чэн Юй бессознательно отпрянула назад.

Хуа Фэйу застыла с изящно поднятым пальцем, ее глаза округлились от потрясения.

– Повелительница... ты хочешь сказать, что это... это генерал Лянь поцеловал тебя?!

Чэн Юй осторожно вытерла чайные брызги с юбки.

– Угу. Ты права: золото по природе своей – деньги, но деньги – это не золото. Значит, его поцелуй не означает любви. Просто я красивая. – Она тяжело вздохнула. – Он часто бывает в кварталах удовольствий: и в доме Драгоценных камений, и в саду Приятной зелени, и во дворе Весенних забав... Наверное, целовал и тебя, и Цзянь Мэн из двора Весенних забав, и Цзинь Саньнян из сада Приятной зелени... Ничего особенного. Я просто надумала лишнего.

Сяо-Хуа поспешно ее поправила:

– «Золото и серебро по природе своей – не деньги, но деньги по природе своей – это золото и серебро». И генерал Лянь меня не целовал!

Потрясенная, она горячо схватила Чэн Юй за плечи:

– Но если это генерал Лянь поцеловал тебя, повелительница цветов, то ты определенно должна придать этому значение! Он наверняка влюблен в тебя! Поверь мне, это правда!

Княжна медленно повернула к ней голову и слегка прищурилась.

– Разве ты не говорила, что «как золото по природе своей – не деньги, но деньги – это золото»? Следовательно, если мужчина любит, он, естественно, поцелует, но поцелуй еще не означает любви?

Хуа Фэйу впечатлилась памятью подруги, но сейчас было не время выражать восхищение вслух. Она подняла палец и таинственно покачала им.

– Это правило работает для обычных мужчин. Но для мужчин, помешанных на чистоте, – нет. Ты должна знать, генерал Лянь... – она понизила голос, – он вот такой помешанный. Чистейшей пробы.

То, что братец Лянь любит чистоту, Чэн Юй знала. Она вспомнила их первую встречу: он вошел в ее беседку прямо с грязной дороги, но его белые сапоги остались безупречно чистыми. Как он этого добился – загадка, но тогда она определенно восхитилась.

Позже ей дважды довелось видеть, как он сражается. Особенно запомнился случай в горах Малая Яотай, где он убил огромных змей. Вся пещера была залита кровью, но он умудрился найти единственное чистое место и спокойно засучил рукава, до которых не долетело ни капли крови. Это зрелище оставило в ее памяти неизгладимый след.

Поэтому княжна согласилась:

– Да, братец Лянь действительно очень щепетилен в вопросах чистоты. Но чтобы до такой степени...

Внезапно Чэн Юй вспомнила ту ночь в имении генерала, когда Лянь Сун без лишних слов прижал ее к земле на берегу горячего источника...

От неожиданного воспоминания ее лицо мгновенно залилось румянцем. Но именно этот неуправляемый поток мыслей заставил ее усомниться в словах Хуа Фэйу. Ведь если бы братец Лянь действительно был помешан на чистоте, разве стал бы он так небрежно прижимать ее к земле? Конечно, нет! Приличный безумец сначала ответственно постелил бы на пол белоснежное одеяло, чтобы во всех смыслах не запятнать свою репутацию чистоплюя...

Хуа Фэйу не заметила сомнений подруги и с полной убежденностью продолжала:

– Из-за своего помешательства генерал Лянь терпеть не может, когда к нему прикасаются. Не то что поцеловать девушку – даже приблизиться к ней больше, чем на семь чи, для него невозможно!

Чэн Юй еще больше усомнилась:

– Врешь. Насколько я знаю, я, Яньлань и сестра Тянь Бу – все мы оказывались к нему ближе семи чи.

Сяо-Хуа всегда мыслила необычно, поэтому кивнула:

– Если он подпустил вас так близко и не оттолкнул, значит, вы для него особенные.

Княжна искренне считала, что Хуа Фэйу несет чушь. Потирая лоб, она сказала:

– Утверждать, что третий братец Лянь терпеть не может прикосновений – несусветная глупость. Если я не ошибаюсь, он завсегдатай весенних домов. – И задала убийственный вопрос: – Если он действительно так ненавидит близость девушек, зачем тогда вообще ходит в эти заведения?

Впервые с тех пор, как Чэн Юй начала воспринимать Лянь Суна как мужчину, а не как старшего брата, ей пришло в голову осознание: он – настоящий повеса, частый посетитель домов утех. Если бы он был ей братом – это не имело бы значения. Но если он... тут возникала серьезная проблема. Чэн Юй остолбенела.

Хуа Фэйу, не замечая ее смятения, невпопад ответила:

– Чем занимается генерал Лянь в весенних домах – прекрасный вопрос. – Она заколебалась, кашлянула. – Вообще-то, я не собиралась рассказывать тебе об этом, повелительница цветов, – она устремила взгляд вдаль, лицо ее посерьезнело, – ведь мы, цветочные девы, тоже дорожим своей репутацией. – Затем Сяо-Хуа украдкой взглянула на Чэн Юй. – Но ты ведь моя повелительница, и, если это касается твоей судьбы, я обязана тебе помочь! – С непоколебимой решимостью она заявила: – Я должна вас свести!

Чэн Юй выслушала ее, но не поняла ни единого слова. Окончательно решившись, Хуа Фэйу сперва заметила:

– Генерал Лянь действительно наш частый гость. Можно сказать, что после тебя, повелительница, он самый важный посетитель нашей матушки Сюй в доме Драгоценных камений.

Княжна не нашлась, что на это ответить. Воспоминания вызвали у Хуа Фэйу бурю чувств.

– Генерал Лянь действительно щедрый гость, не разочаровавший ожиданий наших хозяек. Говорят, он три ночи подряд провел в саду Приятной зелени, балуя богиню пипы Цзинь Саньнян; что был очарован изяществом Цзянь Мэн из двора Весенних забав и подарил ей подвеску со змеиным узлом^[28] и сюйяньским нефритом^[29], которую завязывают на рукояти меча; что генерал Лянь восхищался моим пением и однажды задержался в доме Драгоценных камений, пропустив утреннее собрание с императором! – Хуа Фэйу сделала паузу. – И это правда: генерал действительно провел три ночи у Цзинь Саньнян, подарил Цзянь Мэн подвеску для меча и из-за меня опоздал на собрание.

Подстилка жалобно затрещала под пальцами Чэн Юй и порвалась. Спокойно, но с опасным блеском в глазах княжна посмотрела на подругу:

– Ты точно пришла нас свести, а не похоронить мои надежды на счастье?

Хуа Фэйу запнулась.

– Но! – Она посмотрела на Чэн Юй взглядом «не надо так торопиться». – Когда генерал оставался у Цзинь Саньнян, я приложила много усилий, чтобы выяснить подробности. Оказалось, в то время у генерала появилось свободное время и он сочинил мелодию для пипы, которую Цзинь Саньнян должна была разучить и исполнить для него.

Сяо-Хуа неторопливо продолжала свой рассказ:

– Эта мелодия была невероятно сложной. Когда Саньнян наконец ее выучила, то радостно послала за генералом. Генерал пришел в сад Приятной зелени, послушал и... пришел в ярость от того, как «убого» она исполнила его мелодию. Взбешенный, он остался у нее. Саньнян три дня переучивала ту мелодию под его неусыпным надзором. Она спала всего по четыре часа в сутки. Три дня и три ночи непрерывных упражнений – у нее пальцы кровоточили... Кровоточили! Лишь когда на третий день она наконец достигла совершенства и снова исполнила пьесу, генерал слегка смягчился и отпустил бедную Саньнян.

С тяжелым вздохом Хуа Фэйу подвела итог:

– Вот и вся история о том, как генерал «три ночи подряд провел в саду Приятной зелени, балуя богиню пипы Цзинь Саньнян».

У Чэн Юй не было слов. Подруга успокаивающе улыбнулась:

– Не волнуйся, история с Цзянь Мэн не такая кровавая. Дева Цзянь Мэн славится своим танцем с мечом, – пояснила она, оживленно жестикулируя. – Половина поэтов Поднебесной посвящали ей стихи. Так вот, однажды генерал посетил двор Весенних забав и заказал ее знаменитый танец «Встревоженный лебедь». Цзянь Мэн с гибким мечом под названием Легкая пыль в белоснежных одеждах была нежна и прелестна, словно ночь в лунном свете. Барабаны забили, она начала танец... Так кружится снег в струящемся ветре, так лебедь летает, встревоженный чем-то!^[30] Но не успела она сделать и пары движений, как генерал ее остановил. Он нахмурился и сказал: «Ярко-красная кисть гибкого меча не сочетается с ритмом барабанов».

С каменным лицом она продолжила:

– Генерал заставил всех ждать, пока его служанка не сплела на месте семнадцать разных кистей всех возможных цветов. Затем заставил музыкантов играть, а Цзянь Мэн – примерять каждую кисть. Это продолжалось четыре часа! Наконец он выбрал красно-коричневую подвеску со змеиным узлом и только тогда разрешил Цзянь Мэн снова выйти на сцену и исполнить свой танец.

Хуа Фэйу многозначительно посмотрела на Чэн Юй:

– Самые придирчивые ценители обращают внимание лишь на соответствие вида меча манере танца. Но чтобы цвет кисти должен был сочетаться с ритмом барабанов?! – Она безнадежно развела руками. – Я хоть и была влюблена в генерала Ляня прошлой весной, но иногда всерьез задумывалась: а не болен ли он?

Чэн Юй подумала, что Сяо-Хуа, которая прошлой весной была влюблена в генерала Ляня, а этой осенью уже увлеклась каким-то монахом, вряд ли имеет право судить, болен генерал или нет. Да и она сама, посещавшая весенние дома лишь ради хого с цветочными девами, тоже не лучший судья в этом вопросе.

Но, выслушав все эти истории, княжна вдруг начала понимать, почему братец Лянь так себя ведет. В конце концов, он всегда был невероятно придирчив – во всем без исключения.

Чэн Юй откашлялась, поудобнее устроилась на подстилке и попыталась его оправдать:

– Все лучшие музыканты и танцоры Пинъаня собраны в ваших четырех цветочных домах. У братца Ляня просто исключительно высокие требования. Наверное, он заставлял вас переделывать только для того, чтобы насладиться совершенным исполнением.

Она вспомнила, как братец Лянь спрашивал, умеет ли она танцевать и петь, и ее озарила новая мысль. Чэн Юй села прямо, скрестила руки на груди и нахмурилась.

– Думаю, он искренне увлечен искусством песни и танца. – Помолчав, она отвернулась. – Вот же ж, я ведь ничего этого не умею. Лучше всего у меня получается играть на моринхуре. Может, мне стоит поучиться?

Хуа Фэйу тут же пригрозила ей:

– Нет уж! Если научишься, он будет мучить тебя так же, как нас! – На ее лице отразился ужас пережитого, она даже содрогнулась. – В тот раз, когда генерал Лянь провел со мной больше всего времени, он вызвал меня на рассвете и велел петь. Несколько фраз мне не удавались, он хмурился и заставлял перепевать. Я повторила песню пятнадцать раз, пока он не остался доволен. Пятнадцать! – Она посмотрела на Чэн Юй со сложным выражением лица. – Так и появились слухи, что он из-за меня опоздал на утреннее собрание.

Выслушав разоблачение «любовных подвигов» братца Ляня, Чэн Юй испытала облегчение. Она не смогла сдержать улыбку, но, опустив голову, прикрыла ее и, потирая нос, лишь равнодушно произнесла:

– А...

Хуа Фэйу, погруженная в свои мысли, серьезно предупредила:

– О том, что я сегодня поведала тебе, повелительница, нельзя никому рассказывать. – Ее лицо исказилось от печали. – Если станет известно, что такой завидный мужчина, как генерал Лянь, столько раз вызывал нас, но ни разу не прикоснулся... Нам не жить. Придется либо повеситься на белом шелке в три чи^[31], либо броситься в реку Байюй. – На глазах у нее выступили слезы. – Ты ведь знаешь, какие строгие требования предъявляют к нам, цветочным девам...

– Угу...

После ухода подруги Чэн Юй перебрала в памяти сегодняшний разговор. Сначала она была не в духе и говорила мало, но даже так беседа вышла оживленной и приятной.

Слушать одну Хуа Фэйу было все равно что смотреть целое представление. Воистину звезда сценических страданий.

Хотя эта, как обычно ненадежная, «звезда» потеряла нить разговора, так и не вспомнив, что изначально хотела помочь Чэн Юй разобраться в чувствах, – именно этот несвязный поток сознания внезапно прояснил мысли княжны, двадцать дней пребывавшей в смятении.

Она прозрела.

Братец Лянь действительно ее любит.

Прозрение ощущалось необычно: будто тучи рассеялись и лунный свет залил землю, осветив все в ее душе; будто удушливый зной внезапно сменился освежающим ливнем, омывшим ее с головы до ног. Теперь она ясно понимала, что мучило ее все эти дни.

Почему братец Лянь избегал ее?

Наверное, потому что любил, а она видела в нем лишь старшего брата, и это его злило. Поэтому он не хотел, чтобы она обо всем узнала.

Но если не хотел, зачем тогда поцеловал ее той ночью?

Наверное, потому, что любовь трудно скрывать.

А если не сдержался и поцеловал, почему тогда велел ей держаться подальше?

Наверное, увидев ее испуг и растерянность, решил, что она не может принять его чувства. Разочаровался и сказал первое, что пришло в голову.

Чэн Юй сама задавала вопросы и сама же отвечала на них. Чем больше она размышляла, тем больше крепла уверенность – все именно так. Уголки ее губ вновь дрогнули в намеке на улыбку.

Ей нравилось такое объяснение, такая последовательность причин и следствий, такие ответы на мучившие ее вопросы. Потому что за двадцать дней самокопания она все яснее понимала: она любит братца Ляня.

Княжна не глупа. Просто никогда раньше не любила и не знала, каково это. Но когда Цзи Минфэн сказал ей, что девушки должны испытывать отвращение, если мужчина ведет себя неподобающе, а она, вспоминая ту ночь с братцем Лянем, после того как первый испуг рассеялся, снова и снова ощущала лишь смущение и робость, – тогда она начала догадываться, что творится с ее сердцем.

Она выкупила Чэнь Цзяонян, чтобы понять, как выглядит настоящая любовь. Она не только желала разгадать чувства братца Ляня – она хотела осознать, как назвать свою привязанность к нему.

«Когда тот ученый видит Цзяонян, он краснеет – это и есть любовь», – объясняла она Хуа Фэйу. Чэн Юй на каком-то глубинном уровне понимала: когда Цзяонян бросала на ученого полный чувств взгляд, сердце того бешено колотилось. Потому что в ночь праздника Цяньнин, в окружении мерцающих фонарей, ее собственное сердце вело себя точно так же при виде Лянь Суна.

В тот вечер в свете фонарей ее сердце лихорадочно стучало. Чэн Юй растерялась, когда он приблизился, – и одновременно жаждала его приближения. Щеки сами собой залились румянцем. А когда он прошел мимо, не удостоив ее взглядом, то ощущение падения в ледяную прорубь возникло не только из-за разочарования.

Теперь она наконец поняла: она любит братца Ляня. Просто была слишком глупа и медлительна.

Как она могла не догадаться раньше? Почему братец Лянь для нее такой особенный? Почему она хочет быть для него единственной? Все просто – она любит его и хочет обладать им безраздельно.

Насколько же она плохо соображает, раз приняла это чувство за привязанность к брату? Ведь даже с родным братом Чэн Юнем они и вполовину не так близки!

Они с братцем Лянем должны были стать парой влюбленных, но из-за ее глупости и медлительности между ними возникло такое недопонимание.

Чэн Юй вылетала из пагоды Десяти цветов, на ходу натягивая обувь. Ли Сян как раз выходила из главного зала и по наитию бросилась остановить госпожу:

– Княжна, ваше наказание еще не закончилось! Куда же вы?

Но ее проворная госпожа уже вскочила на коня.

– Некогда объяснять! Я должна срочно сказать братцу Ляню, что мы созданы друг для друга!

Ли Сян ошарашенно застыла.

Глава 5

Наконец-то прозревшая и переполненная любовью, Чэн Юй ночью отправилась в имение генерала. Она перелезла через стену, чтобы признаться братцу Ляню в чувствах... и обнаружила, что его нет.

Генерала не было дома. Отсутствовала и Тянь Бу.

К счастью, слуга у двери узнал в «небесной деве», перелезающей через стену, княжну Чэн Юй – иначе стража уже тащила бы ее в управу.

Слуга объяснил: генерал ушел на войну.

Вернувшись в пагоду Десяти цветов, Чэн Юй забросала вопросами Яо Хуана, больше всех озабоченного судьбой страны, военными делами и тому подобным, и, что важнее, во всем этом хорошо разбирающегося. Оказалось, несколько дней назад Гуйдань, зависимое государство Великой Си, обратилось за помощью: долгие годы они мирно сосуществовали с Шуанши, расположенным за горной цепью Тяньцзи, были, как говорится, словно речная и колодезная вода, что никак не мешают друг другу. Однако прежде добрый сосед вдруг воспользовался смертью старого владыки Гуйданя и смутой, воцарившейся при дворе после восшествия нового молодого государя. Огромное войско Шуанши пересекло горы Тяньцзи – естественный заслон, разделяющий два государства, – и напало на южные границы Гуйданя, вознамерившись его поглотить.

Если падет зависимое государство, кто поверит, что Великая Си по-прежнему сильна? Наглое вторжение Шуанши сильно разозлило Чэн Юня. Полный решимости дать захватчикам такой яростный бой, чтобы они еще лет тридцать не смели бросать вызов Великой Си, он отправил в поход сокровище их страны – Лянь Суна.

Пять дней назад генерал Лянь во главе стопятидесятитысячного войска выступил на восток, чтобы помочь Гуйданю.

Выслушав Яо Хуана, Чэн Юй оцепенела. Жестокость действительности потрясала. Княжна только что осознала, что любит Лянь Суна и это чувство взаимно. Она, как впервые влюбившаяся юная девушка, трепетала от счастья, полная ожиданий и любопытства. Сотня птиц пела у нее в груди. Но не прошло и дня, как птицы разлетелись, оставив лишь пустоту.

Яо Хуан, видя ее оцепенение, кашлянул:

– Что случилось?

Она не ответила. Затем, будто недовольная своей растерянностью, резко провела рукой по лицу.

– Ты в порядке? – снова спросил он.

Чэн Юй кивнула.

Война – дело серьезное. Какие бы чувства ее ни переполняли, сейчас нельзя отвлекать братца Ляня. Ни визитом, ни письмами. Все недоразумения, все признания придется отложить до его победоносного возвращения.

А пока... ей оставалось лишь терпеливо ждать в столице.

На следующий день Чэн Юй сама явилась во дворец навестить великую вдовствующую императрицу и осталась жить там, каждый день заботясь о бабушке, как почтительный ребенок.

Император Чэн Юнь всегда считал двоюродную сестру непоседливой обезьянкой – обычно уже спустя три дня во дворце она начинала умирать от тоски. Поэтому ее добровольное «заточение» вызвало у него подозрения. Он приказал евнуху Шэню наблюдать за ней неделю, но выяснилось лишь то, что княжна усердно читает сутры и переписывает священные тексты, не совершая ничего предосудительного.

Позже евнух доложил:

– Княжна переписала уже пять свитков. Она работает днем и ночью с небывалым усердием. Один свиток содержит молитвы о здравии великой вдовствующей императрицы, императрицы-матери и вашего величества. Другой – молитвы о победе в войне с Шуанши. – Затем добавил: – Но на остальных трех свитках нет посвятительных надписей, поэтому неизвестно, кому они предназначены.

Император не придал этому значения.

Тем временем военные донесения поступали во дворец одно за другим.

Когда армия Великой Си достигла границ Гуйданя, половина страны к северу от столицы уже оказалась под властью Шуанши. Внешний город пал, держался лишь внутренний^[32]. Ключевые южные города тоже находились в осаде.

Армия Шуанши острым мечом рассекала Гуйдань, оставляя за собой реки крови, отрубленные головы и склонившихся перед захватчиками людей. Череда побед вознесла боевой дух воинов Шуанши на небывалую высоту, в то время как Гуйдань погружался во тьму отчаяния, подобную той, что накрывает землю после заката солнца.

Лянь Сун долго не думал. Он быстро разработал стратегию помощи по четырем направлениям: три генерала с основными силами должны были отбить ключевые города вокруг столицы, не только остановив, но и уничтожив «меч» Шуанши, а вместе с ним и решимость обнаглевших захватчиков.

В битве двух армий боевой дух имел большое значение.

Сам же генерал Лянь с двадцатитысячным отрядом сделал вид, что атакует обоз Шуанши, вынудив генерала Чжу Эрчжуна снять осаду столицы и отвести войска для защиты. Устроив засаду на его пути, генерал Лянь красиво завершил оборонительную войну за города Гуйданя.

Лянь Сун, сокровище Великой Си, не просто развернул «меч» Шуанши против них же – он уничтожил боевой дух их армии. С этого момента двухсотпятидесятитысячное войско захватчиков начало отступать.

Когда в Пинъане выпал первый снег, на стол императору легло донесение: великий генерал не только изгнал Шуанши из Гуйданя, но и вместе со стопятидесятитысячной армией совершил переход через горы Тяньцзи и встал у самых границ Шуанши.

Узнав об этом, Чэн Юй не выдержала и побежала к императору – расспросить о братце Ляне. Но государь совещался с чиновниками из ведомства церемоний и прогнал ее.

Княжна ждала снаружи, пока не вышли двое чиновников... но тут вошли советник правой руки, советник левой руки и глава военного ведомства. Поняв, что сегодня ее не пригласят, Чэн Юй задумалась... и отправилась домой, не замечая снега.

Когда княжна проходила мимо Императорского сада, ее остановила служанка. Почтительно склонившись, она произнесла:

– Ее высочество греет в беседке вино и просит княжну присоединиться.

Подняв глаза, Чэн Юй различила в беседке посреди сливовой рощи фигуру, сидящую в кресле. Несомненно, это была Яньлань. Чэн Юй знала ее не слишком хорошо, и они никогда не общались наедине. Зачем же она ее позвала? Заинтересовавшись, княжна после краткого раздумья последовала за служанкой.

– Садись, – коротко сказала Яньлань, укутанная в плащ на лисьем меху. В руках она держала грелку.

Чэн Юй молча заняла место напротив. На каменном столе стояла маленькая глиняная жаровня, на которой грелось вино. Служанка наполнила чашу, но княжна сделала лишь глоток и продолжала держать ее, согревая руки.

С момента приглашения Яньлань не проронила ни слова, никак не прояснив свои намерения. Чэн Юй, поджав губы, тоже не собиралась начинать беседу.

Тишину в беседке нарушал лишь булькающий звук кипящего вина в сосуде, выполненном в форме какого-то диковинного зверя. В воздухе сгущалось напряжение. Чэн Юй рассматривала снежные пейзажи за беседкой, ощущая на себе изучающий взгляд Яньлань.

Это был первый раз, когда Яньлань могла рассмотреть княжну так близко и пристально. Хунъюй сидела с редким изяществом, ее алый парчовый плащ струился по земле, подобно багровому туману. Ее тонкие пальцы, белые, словно фарфоровая чаша, которую Чэн Юй держала, лежали на коленях. Капюшон спал, открывая покрасневшее от холода лицо. Нежный румянец проступил на коже цвета снега, словно румяна, медленно просачивающиеся сквозь слой льда.

Яньлань задумалась.

Во дворце все говорили, что княжна Хунъюй обладает ослепительной красотой, которая покоряет города, но для Яньлань эти слова всегда оставались просто словами. Она не придавала им значения, ей было все равно. Не то чтобы она не видела красивых лиц. С каждым днем к ней возвращалось все больше воспоминаний. Даже прекрасные девы Девяти небесных сфер иногда мелькали в ее снах. Ярче всего она помнила богиню Хэ Хуэй, которой третий принц когда-то особенно благоволил. По сравнению с ней все земные красавицы казались дурнушками.

Но даже такую красавицу, как богиня Хэ Хуэй, третий принц оставил всего через пять месяцев. Поэтому, несмотря на то что великая вдовствующая императрица сватала Чэн Юй за его высочество, а все вокруг восхищались ее красотой, Яньлань никогда не воспринимала ее всерьез.

Она действительно ни разу не удосужилась внимательно ее рассмотреть. До того дня в Императорском саду, когда она узнала, что третий принц нарисовал Чэн Юй и они неожиданно очень близки. Это Яньлань потрясло.

Все эти дни девятнадцатая принцесса мучилась мыслью, что его высочество относится к Чэн Юй по-особенному. Но в глубине души она была уверена: княжна – лишь временное увлечение, подобно богине Хэ Хуэй, подобно всем красавицам, приходившим и уходившим из жизни третьего принца. В его вечности лишь Чан И была неповторима и незаменима.

Яньлань знала, что не должна пытаться их разлучить. Даже без ее вмешательства их связь не продлится долго: третий принц никогда не отличался постоянством, а Чэн Юй была всего лишь смертной. Просто Яньлань не смогла удержаться. Когда она увидела княжну Хунъюй в саду, ее первым порывом было послать за той служанку.

Девятнадцатая принцесса также понимала, что некоторые слова лучше не произносить. Но снова не сдержалась. Так монах, нарушивший главный обет – не убивать, – затем легко преступает и другие запреты – не воровать и не позволять себе лживых высказываний^[33].

Когда слова, что не должны были прозвучать, сорвались с ее губ, она испытала облегчение.

– Я знаю, ты поселилась во дворце, чтобы получать вести о военной обстановке в Гуйдане и моем двоюродном брате, – сказала принцесса. – И знаю, что ты влюблена в него. Но вы не подходите друг другу. В его сердце есть место лишь для одной, и это не ты. Лучше оставь свои попытки сейчас, чтобы не страдать потом.

Чэн Юй подняла на нее глаза.

Яньлань заметила, как брови княжны чуть приподнялись – на мгновение в ее взгляде мелькнуло удивление. Затем Чэн Юй поставила чашу на стол и после паузы спросила:

– Это совет?

Девятнадцатая принцесса растерялась. Она ожидала, что княжна поинтересуется, кто же та единственная в сердце третьего принца – тогда можно было бы естественно направить разговор в нужное русло. Но вместо этого Чэн Юй спрашивала, совет ли это.

Конечно, это был не совет.

Казалось, в ясных глазах княжны можно было разглядеть каждую мысль. Но лишь Яньлань знала: на самом деле она совершенно не понимала, о чем сейчас думает Чэн Юй.

Принцесса сухо кивнула:

– Я делаю это ради твоего же блага.

Чэн Юй внимательно посмотрела на нее, словно пытаясь определить, насколько правдивы ее слова.

– Но мне любопытно, кто моя девятнадцатая сестра такая и, руководствуясь какими побуждениями, дает мне этот совет?

Хотя слова звучали как насмешка, бесстрастное лицо княжны делало их похожими на искренний вопрос.

Но это не было вопросом. Не дожидаясь ответа, Чэн Юй продолжила:

– Если просто как двоюродная сестра третьего братца Ляня... Мне кажется, ты слишком много волнуешься. О том, о чем тебе волноваться не дóлжно.

Хотя Чэн Юй говорила холодно, в ее голосе не было злобы. Тем не менее Яньлань мгновенно уловила оскорбительный намек. Она вдруг вспомнила, что, даже когда Чэн Юй была для нее лишь размытым образом, до нее доходили слухи – княжна никогда не спускала обид.

Подавив раздражение, Яньлань пропустила хладнокровный ответный удар мимо ушей и снова заговорила:

– Ты, наверное, думаешь, что раз он рисовал тебя, значит, ты для него особенная? – Она старалась казаться безразличной. – На самом деле это ничего не значит. Он рисовал многих. И ты не самая красивая среди них.

Чэн Юй приподняла веки, слегка нахмурилась. Яньлань не знала, задела она ее этими словами или нет.

Внезапно княжна Хунъюй спросила прямо:

– Ты тоже в него влюблена? Он и тебя рисовал?

Яньлань замерла.

– Я...

Чэн Юй видела ее насквозь, она ничего не могла спрятать. Девятнадцатую принцессу охватил невыносимый стыд, она судорожно сжала пальцами грелку. И промолчала, тем самым подтвердив догадку.

Она не знала, рисовал ли третий принц Чан И, но ее саму – никогда. Однако она не могла признаться в этом Чэн Юй, словно эта маленькая ложь была последним шансом сохранить остатки достоинства.

Княжна долго изучала ее лицо, затем кивнула:

– Он рисовал тебя. – Она выдержала паузу. – Я знаю, вы близки.

Чэн Юй перевела взгляд на снег, кружащийся за беседкой, внезапно будто бы с досадой нахмурилась и резко спросила:

– А целовал?

Яньлань остолбенела. Хотя нравы в Великой Си были довольно свободными, благородной девице не подобало столь легкомысленно ронять такие слова. Но юная девушка произнесла их без тени распущенности – с чистым, искренним любопытством, будто вовсе не осознавала, насколько неприлично они звучат.

Но неважно, слова или скрытые в них смыслы – они выбили у Яньлань почву из-под ног. Голова ее закружилась. Собравшись, она выдавила:

– Неужели двоюродный брат...

Принцесса так и не смогла договорить «целовал тебя?».

Но Чэн Юй, кажется, все поняла без слов – и даже больше. Потому что ее голос разом зазвучал легче и бодрее:

– Значит, он не любит тебя. – Затем уточнила: – По крайней мере, не так, как тебе хотелось бы.

Подумав, она уверенно заключила:

– Ты любишь братца Ляня, но он не любит тебя. Ты хочешь, чтобы я держалась от него подальше, поэтому остановила меня и сказала все это.

Чэн Юй слегка поджала губы, выражая разочарование, и добавила почти что с жалостью:

– Правда, сестра, это некрасиво с твоей стороны.

С этими словами она собралась уходить.

Яньлань, не веря своим ушам, остановила ее:

– Ты думаешь, я тебе завидую?

Увидев равнодушное выражение Чэн Юй, она вспыхнула:

– Я же сказала – в его сердце есть другая, и это не ты!

Принцесса выбрала отвратительный способ выразить презрение.

– Может, ты и права – я действительно завидую кое-кому. Но не тебе. – Она скривила губы в неискренней улыбке. – Ты не знала? Глубоко в его сердце есть место только для одной женщины. И это Чан И.

Яньлань не должна была говорить о Чан И при смертной. Но, видя, как спокойствие Чэн Юй сменяется изумлением, а затем полной растерянностью и опустошением, Яньлань ощутила радость от достигнутого успеха. А раз так, она не видела ничего плохого в упоминании Чан И.

Уязвленное самолюбие не давало отпустить Чэн Юй: та просто не могла уйти с высокомерием победительницы, вдобавок ко всему прочему жалеющей Яньлань. Эта жалость ранила девятнадцатую принцессу сильнее всего. Чэн Юй ничего не понимала, как она смеет ее жалеть?

– Двоюродный брат пришел в этот мир ради Чан И, – медленно, подчеркивая каждое слово, сказала Яньлань.

Ошеломленный вид юной княжны вдруг успокоил принцессу.

– Знаешь, почему мне даровали титул принцессы Тайань – принцессы Великого спокойствия? Потому что с моим рождением наводнения в Пинъане прекратились сами собой. С детства я рисовала небесные дворцы, и даже наставник государства говорил, что у меня судьба бессмертной. Отец сокрушался, что я родилась с больными ногами – иначе кто знает, каких высот могла бы достичь. Но мне все равно. Потому что Чан И была такой же.

Чэн Юй побледнела, и голос наблюдавшей за ней Яньлань зазвучал увереннее:

– Бог воды любил ее, поэтому ее рождение укротило стихию. Девять небесных сфер были ее домом, поэтому они перенеслись на ее рисунки. В прошлой жизни она пожертвовала собой, спасая других, и ее колени раздробил Оковный камень, поэтому она родилась с болезнью ног.

Удовлетворение разлилось по телу Яньлань, когда она увидела, как на лице Чэн Юй проступило недоверие и потрясение. «Вот так и должно быть», – подумала принцесса. Простая смертная, шестнадцатилетняя девчонка – она ничего не знала и не понимала. Ей не дóлжно держаться столь спокойно и надменно. Столь самоуверенно.

– Ты догадалась, да? – с легкой улыбкой спросила Яньлань и наклонилась в кресле так, будто собиралась поведать княжне секрет. – Да. В прошлой жизни я была Чан И. А двоюродный брат... он не простой смертный. Он – бог воды. И он пришел в этот мир ради меня.

Обычный человек счел бы такие слова безумием. Но Яньлань знала: княжна поверит. Ведь она и сама не была обычной смертной, для которых боги, демоны и духи бесконечно далеки. Все члены императорского рода знали, что Чэн Юй выжила только благодаря силам ста цветов и служат ей бессмертные духи.

И теперь, наблюдая, как от лица Чэн Юй отхлынула кровь, как исчез «нежный румянец, проступающий на коже цвета снега», как бледность кожи сменилась мертвенной белизной, Яньлань поняла – расстановка сил в их разговоре полностью изменилась.

Но Чэн Юй должна была не просто поверить ее словам. Она должна была убедиться полностью, должна была отбросить все сомнения. Потому что Яньлань говорила чистую правду.

Подперев щеку рукой, девятнадцатая принцесса продолжила:

– Во всем мире знают, что нрав бога воды свободен, как ветер и поток. На Небесах вокруг него всегда вились бессмертные красавицы. Но ни одна не продержалась дольше нескольких месяцев. – Она вздохнула. – Так что если ты думаешь, что он любит тебя... Ну, тешь себя надеждой, если хочешь.

Теперь Яньлань могла дышать свободно – в отличие от первой половины разговора, когда она то и дело задерживала дыхание, ни на мгновение не смея расслабиться.

Ресницы Чэн Юй медленно дрогнули, словно крылья раненых бабочек, беспомощно трепещущие на ветру.

– Что до того, любит ли он меня... – Яньлань медленно продолжила: – Я не знаю. Но когда-то он пожертвовал половиной своей силы, чтобы спасти меня. Отправив меня в мир смертных для восстановления, он сам последовал за мной. Чтобы защищать меня на пути взросления, он стал великим генералом нашей страны.

Дрожащие ресницы-крылья замерли. Застыло и лицо Чэн Юй. По его выражению Яньлань словно прочла будущее: пара раненых бабочек погибнет с приходом осени, и смерть эта будет тихой, болезненной и печальной.

– Похоже, Чан И действительно была для него особенной... – тихо произнесла Чэн Юй. Затем внезапно спросила: – Ты не обманываешь меня?

Этот вопрос удивил Яньлань – он обнажал слабость. Она бы никогда так себя не унизила. Но Чэн Юй, казалось, не осознавала, что ставит себя в невыгодное положение, и не беспокоилась, что проявленная слабость уронит ее в глазах Яньлань. Не дождавшись ответа, она с беспокойством переспросила:

– Ты ведь не обманываешь меня?

Яньлань откинулась в кресле и одарила ее своим отточенным до совершенства ледяным надменным взглядом.

– С какой стати я стала бы тебя обманывать? Если не веришь, спроси у самого генерала. Или у наставника государства.

Чэн Юй замолчала. В ее лице не осталось ни кровинки, бесцветны были и губы – ей будто нанесли смертельный удар. Сидящая с до боли прямой спиной, она напоминала хрупкую ледяную фигурку. Наконец княжна прошептала:

– Ты говоришь, что ты – Чан И. Но если ты и есть та, кого он любил всем сердцем... почему тогда он... – Ее голос дрогнул, она замялась, не находя нужного слова. – Почему он был так... добр ко мне?

Что-то вдруг сдавило грудь Яньлань. Ее раздражало, что даже в таком состоянии Чэн Юй умудрялась ее задеть.

– Потому что я не могу полностью вспомнить прошлое и стать той Чан И, которую он любил всем сердцем. Я очень его разочаровала.

Долгое время эта мысль мучила Яньлань. Но когда она увидела, как ранили эти слова Чэн Юй, ее собственная боль будто поутихла. Девятнадцатая принцесса, все так же подпирая щеку рукой, вздохнула и вдруг нашла в этой ситуации нечто забавное:

– Но чем сильнее он во мне разочаровывается, тем больше это доказывает, что никто не заменит ему Чан И, не так ли? – Она вздохнула и с поддельным сочувствием тихим нежным голосом добавила: – Оставь. Мы с тобой разные, ты всего лишь смертная. В эту игру с моим братом тебе не сыграть. Ты ее не потянешь.

За окном падал снег, фигура Чэн Юй постепенно растворялась в снежной пелене, пока совсем не исчезла в глубине сливового сада. Яньлань, полулежа в инвалидном кресле, смотрела на пустынный посеребренный сад и рассеянно грела руки у жаровни.

В этом словесном поединке она одержала безусловную победу. Казалось бы, ей стоило радоваться, но в глубине души она не чувствовала ничего, кроме холода. Она не знала почему. Неожиданно ей вспомнилась Чан И.

Обрывки воспоминаний о богине цветов были беспорядочно разбросаны в ее сознании. Принцесса не помнила, какой на самом деле была Чан И, но что-то подсказывало – та никогда не стала бы так коварно рвать связи третьего принца с другими.

Правильно ли она поступила?

На миг Яньлань охватило смутное ощущение собственной низости. Но она тут же нашла оправдание: она ведь не лгала Чэн Юй. Каждое ее слово было правдой. Она лишь предостерегла княжну от будущей сердечной боли – разве это не благодеяние?

Небожительница Чан И не совершила бы подобного, но это не значит, что их характеры различны. Просто Чан И не любила третьего принца так, как любит его Яньлань.

Она – Чан И, единственная, кто по-настоящему дорог его высочеству. Она любит его, и в ее действиях нет ничего предосудительного.

Яньлань выпивала чашу за чашей, ощущая, как хмель окутывает сознание.

В ночной час Крысы, когда в мире воцаряется полная тишина, Чэн Юй сидела у окна. На коленях у нее лежал свиток с сутрами, у ног тлели угли в жаровне. В приоткрытое окно падал свет дворцового фонаря из бараньей кожи. В желтоватом сиянии кружились снежинки. Прежде унылый вид за окном преобразился: жухлые деревья покрыл снег, и теперь они казались нефритовыми изваяниями неземной красоты.

Чэн Юй держала «Сутру основных обетов бодхисатвы Кшитигарбхи»^[34], переписанную убористым почерком. Именно эту сутру следовало переписывать для избавления от бед. С тех пор как княжна поселилась во дворце, она переписала десять свитков. Первые три она писала кровью – говорили, что такие молитвы действеннее. Но к четвертому свитку обмороки от кровопотери стали слишком частыми, и пришлось перейти на обычную тушь.

Перед последней битвой при Гуйдане Чэн Юй вдруг охватило беспокойство, и она снова стала писать кровью. Этот кровавый свиток княжна закончила лишь сегодня на рассвете, и теперь он покоился у нее на коленях.

Чэн Юй задумчиво смотрела в окно. Вдруг в тишине ночи раздался хруст ветки, сломанной под тяжестью снега, что привело ее в чувство. Она опустила голову и начала медленно перелистывать сутру, с каким-то странным интересом останавливаясь на страницах, которые переписывала заново из-за ошибок, вызванных душевным смятением.

Но, не дочитав до конца, она захлопнула сутру и протянула ее к огню жаровни.

Если так подумать, все это было до смешного нелепо. Кроме первых двух свитков молитв за здравие великой вдовствующей императрицы, императрицы-матери, императора и сутр с молитвами о победе в войне, все остальные сутры она переписывала ради безопасности братца Ляня. То была ее молитва и упование, просьба к богам сберечь его. Но ему они оказались без надобности. Он – бог воды. Не смертный. Война людей для него – всего лишь игра, не представляющая опасности. И уж тем более ему не нужно, чтобы она переписывала сутры и молилась за него.

Чэн Юй не поверила всему, что сказала Яньлань. Она никогда не была из тех, кто доверяет только одному источнику. Принцесса говорила, что можно спросить у наставника государства – действительно, никто не знал Лянь Суна лучше него. Поэтому княжна пошла к нему, несмотря на снегопад.

Наставник государства, решив, что она хочет узнать о ходе войны с помощью его магии, встревожился и, не дожидаясь вопросов, решительно отказался:

– Судьбы человеческих государств предопределены Небом. Мы, даосы, можем направлять течение событий, но не вмешиваться в них силой чар. Разведывать военные дела на расстоянии – значит вмешиваться, за это последует кара Небес. Прошу вас, оставьте эти мысли.

Когда же Чэн Юй объяснила истинную цель визита, даос судорожно сглотнул:

– Пожалуй, небесная кара была бы легче... Можно я все же выберу ее?

Увидев застывшее лицо княжны, Су Цзи надолго замолчал, затем вздохнул:

– Сегодня вечером генерал назначил мне встречу. Может, вы спросите его сами?

Конечно, третий принц не вернулся из Шуанши – он общался с наставником государства через небольшой пруд в его имении.

Пруд покрылся тонким слоем льда. Наставник государства держал подобающий случаю фонарь – «Снежная ночь у реки». В его тусклом свете постепенно проявился водопад и мужская фигура. Наставник государства шагнул вперед, и Чэн Юй услышала, как он сказал:

– Ваше высочество третий принц.

Раньше в ее присутствии он всегда называл Лянь Суна «генералом».

«Ваше высочество». Не каждого удостаивают такого титула, и уж тем более редко услышишь такое из уст наставника государства. Среди смертных не было принцев с фамилией Лянь. Это уже многое объясняло.

Су Цзи посторонился, показывая Чэн Юй, и с трудом выдавил:

– Княжна пришла вечером, чтобы... чтобы...

– Я пришла, чтобы задать третьему братцу Ляню несколько вопросов, – спокойно произнесла Чэн Юй, прерывая наставника государства.

Она давно не видела Лянь Суна. Ей потребовалось немало времени и вся ее смелость, чтобы поднять глаза и взглянуть на ледяную поверхность. Но, возможно, из-за ночного мрака, а может, из-за снега, ей не удалось разглядеть его лицо в отражении. Все, что она видела, – лишь фигура мужчины в белых одеждах, спокойно стоящего перед водопадом. Однако это и правда был Лянь Сун.

И он молчал.

Однако Чэн Юй пришла не для того, чтобы вспоминать прошлое и искать в нем следы былой нежности. Глубоко вдохнув, она прямо спросила:

– Ты – бог воды, верно?

На мгновение между ними повисла тишина. Затем Лянь Сун спросил:

– Почему ты так говоришь?

Его голос звучал ровно, без удивления. Будто он давно был готов к тому, что она рано или поздно узнает правду. Или будто ее мнение и знание не имели значения.

– Ты бог воды, – ответила Чэн Юй вместо него. И знала, что ответ был правильным. У нее закружилась голова.

Лянь Сун не стал ни отрицать, ни объяснять, а лишь сказал:

– У тебя наверняка есть еще вопросы.

– Да. – Она попыталась улыбнуться, но губы словно одеревенели. – Второй вопрос... о Чан И.

Произнося это имя, она сама на миг застыла, а затем пристально вгляделась в ледяную поверхность и поэтому уловила, как его рука с веером дернулась, будто он вдруг крепко сжал рукоять.

– Была такая девушка... не смертная, богиня. Ты пожертвовал половиной своего совершенствования, чтобы спасти ее, верно?

Через тысячу ли разделявшего их пространства трудно было разобрать, изменилось ли его лицо. Лишь после паузы Лянь Сун коротко ответил:

– Да.

Чэн Юй резко закусила губу. Во рту появился привкус крови.

– А, – бессознательно откликнулась она, вспоминая слова Яньлань. Собравшись, княжна продолжила: – Яньлань – ее перерождение. Ты пришел в наш мир и притворился смертным... ради нее? – Чэн Юй незаметно облизала ранку. – И великим генералом стал тоже из-за нее?

Возможно, этот вопрос был проще предыдущего. Или же они были похожи: раз уж первый получил ответ, второй не стоил времени. Лянь Сун ответил:

– Да.

– Понятно... – бессмысленно пробормотала Чэн Юй, затем, будто бы движимая чистым любопытством, спросила: – А на Небесах у тебя в прошлом было много красавиц?

Немного помолчав, он снова повторил:

– Да.

Чэн Юй замерла на месте, не зная, что спросить еще. Порыв снежного ветра вызвал легкое головокружение – совсем как сегодня утром, когда она дописала последний знак кровавой сутры и резко поднялась со стула. Наверное, она слишком устала за этот день, да и на холоде простояла долго...

Очнувшись от задумчивости, княжна вспомнила про последний вопрос.

– Я... я такая же, как они? – Ее голос дрогнул. – Как те красавицы... я тоже просто развлечение?

Но почти сразу же перебила сама себя:

– Нет, не отвечай.

Проведя рукой по лицу, княжна случайно задела уголок глаза. На пальцах осталась влага.

– Я беру этот вопрос назад. Вопросов больше нет.

Подняв голову, Чэн Юй увидела обеспокоенный взгляд наставника государства. Она как ни в чем не бывало потерла лицо.

– Тут очень холодно... Я пойду.

На ледяной поверхности не отразилось ни единого движения. Княжна взяла фонарь из рук Су Цзи, больше не оглядываясь на пруд.

Ей было больно уже оттого, что она задала такой унизительный вопрос. Поэтому она не дала Лянь Суну ответить. Если бы она была не просто развлечением, он бы, конечно, возразил, чтобы не позорить ее слишком сильно. Но он промолчал. На все прочие вопросы генерал отвечал быстро и четко и только этот вдруг оставил без внимания.

«Как хорошо, – подумала Чэн Юй, – что я не позволила ему ответить».

Выходит, Яньлань не обманула ее. Девятнадцатая принцесса не солгала ни единым словом.

Нрав бога воды действительно был свободным, как ветер и поток, – бесчисленные красавицы сменяли друг друга, как косяки рыб в реке. Но все они служили способом убить время. Любил Лянь Сун лишь одну женщину – богиню по имени Чан И.

Вообще-то, имя Чан И она слышала и раньше. Древний кипарис у гробницы Южной Жань как-то упрекнул ее в невежестве относительно истории цветочных духов. Потому княжна расспросила Яо Хуана о прошлом и узнала всю историю Чан И.

Она ни мгновения не сомневалась в чувствах Лянь Суна к этой богине. Когда Яо Хуан рассказывал Чэн Юй историю их отношений, даже она тогда подумала: «Бог воды действительно любил ее».

В то время Чэн Юй задумалась и о богине Наланьдо, потому что из разговора с древним кипарисом знала: та тоже считала бога воды своим мужем. Тогда она даже восхитилась сложностью этого любовного треугольника.

Она и не думала, что сама сыграет роль в этой истории.

Яньлань была права: простая смертная не сумеет сыграть с богом, это ей не по силам. Ее роль – диковинка для развлечения. Какое у нее право надеяться занять сколь-нибудь важное место в жизни третьего небесного принца? У его высочества будет увлекательная жизнь, полная громких и знаменательных событий; возможно, он любит Чан И, но его заставят жениться на богине Наланьдо... Или в конце концов воля Небес согнет его собственную и он полюбит предназначенную жену, обретя семью в лице древней богини...

Но разве это имеет отношение к ней, смертной? По сравнению с ними она лишь пылинка.

Первая снежная ночь в Пинъане... оказалась слишком холодной.

К счастью, покои княжны хорошо прогрели, так что даже мороз, проникавший в приоткрытое окно, можно было терпеть.

Когда пламя лизнуло пальцы, Чэн Юй вздрогнула и очнулась от воспоминаний. Свиток выскользнул из рук, развернулся в воздухе и рухнул в жаровню. Кровь, высохшая на страницах, уже не алела – знаки казались бурыми, даже какими-то ржавыми. Сутра лежала в огне, словно старый ненужный инструмент, без сожалений отданный пламени.

Двадцать тысяч знаков обратились в пепел в одно мгновение. Лишь обложка и первая страница, свесившиеся за край жаровни, уцелели.

Чэн Юй наклонилась, чтобы поднять лежащие на земле обрывки, и собиралась выбросить их в жаровню, но ее взгляд случайно упал на слова «так слышал я»^[35] и замер.

Слезы покатились сами собой.

«Что хорошего в любви?» – подумала она.

Той ночью Чэн Юй уснула только к часу Тигра. Сон ее был тревожным. Долгое время она лежала с закрытыми глазами, постепенно погружаясь в дремоту, не понимая – уснула она или все еще бодрствует. В сознании всплывали обрывки воспоминаний, смешанные со сновидениями.

То ей виделся Лянь Сун в мягком свете бронзовой лампы в форме журавля – его теплый взгляд, пальцы, которыми он стирал с ее ресниц слезы так осторожно, будто она была величайшей драгоценностью. То вспоминалась высокая терраса в усадьбе Сокровенных воспоминаний – как он стоял рядом с Яньлань и отвернулся, когда ее, запутавшуюся в поводьях, поволок за собой взбешенный жеребец. То горячий источник в глубине кленового леса и ледяной голос: «Больше не приближайся ко мне. Держись от меня подальше». И наконец, пруд в имении наставника государства, где на ледяной поверхности вдруг проступило его лицо, и когда она спросила: «Я тоже всего лишь развлечение?» – Лянь Сун нахмурился и с холодной усмешкой спросил в ответ: «А что же еще?»

На самом деле он не говорил таких слов, и Чэн Юй сама не знала, откуда взялся этот образ.

Она будто стояла на краю обрыва, и чья-то невидимая рука столкнула ее вниз. Мгновение невесомости – и вот она уже парит в тумане, тело легкое, а сердце пустое. Кажется, она понимала, что видит сон.

В тумане возникла Яньлань в инвалидном кресле. Прикрыв веки, она смотрела на нее с жалостью: «Ты всего лишь смертная. Мы с тобой разные».

Затем Чэн Юй с грохотом рухнула на землю – однако предполагаемой боли не последовало. Некоторое время она оцепенело лежала, затем собралась с силами и поднялась. Вокруг все так же белел туман. Под ногами ощущалась мягкая ненадежная поверхность: то ли вата, то ли трясина. Чэн Юй пошла вперед, проваливаясь то одной ногой, то другой. Просто брела вперед, сама не зная куда.

Внезапно туман рассеялся. Впереди появился свет, и в нем возникли две фигуры. Послышались голоса.

– С тех пор как Мо Юань запечатал врата Жому, прошло семьсот лет. Он не хочет, чтобы ты открыла их. Потому за эти сотни лет ты перепробовала все способы, но не смогла их открыть. Он желает удержать тебя.

Говорившая стояла к Чэн Юй спиной в нескольких чжанах от нее. Высокая и стройная, она была облачена в ярко-желтые одежды. Фигура казалась Чэн Юй знакомой, как и голос. Это было странное смутное чувство узнавания, которому она не могла найти объяснения. Дева в желтом продолжала:

– Сын Бога-Отца... Если он не захочет бороться, то просто останется в стороне. Но если решит сражаться – ты сама видела, как за семь веков он положил конец беспорядкам и объединил четыре клана. И если бы не ты, он давно установил бы свою власть над пятью кланами. Если он хочет удержать тебя – он тебя удержит. Даже если мы объединим силы, нам не открыть Врата, чтобы провести через них людей. Оставь все как есть.

Чэн Юй слышала каждое слово, но не понимала, о чем речь. Когда говорящая замолчала, женщина в белых одеждах напротив нее подняла голову, и княжна наконец разглядела ее лицо.

Она совершенно точно никогда не видела такого лица – ни во сне, ни наяву. Потому что такое прекрасное лицо невозможно забыть, даже будь оно тенью из грез.

Княжна невольно приблизилась, но ни одна из женщин не заметила ее присутствия.

– Ты давно не делала предсказаний. Увидела этот конец, не так ли?

Когда девушка в белых одеждах заговорила, внешние уголки ее глаз изогнулись в легкой улыбке.

Она была необычайно красива и холодна – будто высечена из снега и льда. Белые одежды, черные волосы и единственное украшение в них – заколка в виде фениксового пера из белого нефрита. Взглянешь на нее, и на ум придут образы гордой стойкой сливы-мэй в горах да стылой северной земли, где властвуют лишь холод и стужа.

Но в глазах... В глазах ее холода не было. Раскосые, с приподнятыми внешними уголками, – когда их обладательница улыбалась, они наполнялись завораживающей чувственностью.

– Ты знаешь, что я нашла способ открыть Врата. Но ты не хочешь моей смерти. – Девушка в белых одеждах вздохнула. – Однако никто не может воспротивиться воле Небес.

В ее голосе звучала почти беспомощность:

– Ты – богиня света и истины. Мудрейшая из мудрых, прозревающая судьбу. Ты лучше других знаешь: предначертанного не изменить. Ни тебе, ни мне... – Она на миг замолчала, устремив взгляд вдаль, а после выдохнула: – ...ни Мо Юаню.

Затем красавица в белом быстро сменила тему:

– Я пришла, потому что знаю твое предназначение. Ты тоже его знаешь. Сотню тысяч лет ты скрывалась в горах Гуяо, не интересуясь мирскими делами, именно потому, что ты уже видела конец и сосредоточенно ждала, когда я приду, не так ли? – Она снова слегка приподняла уголки глаз, и это движение придало ее холодному облику очарования, за которым, впрочем, все так же таился клинок. – Почему теперь вдруг передумала?

Некоторое время между небом и землей слышался лишь свист ветра. Наконец девушка в желтых одеждах ответила:

– Для меня это нестерпимо.

Дева в белом будто бы с удивлением рассмеялась:

– Нестерпимо? Что же ты не можешь стерпеть? – Она неожиданно положила руку на плечо собеседницы, провела пальцами по черным, как вороново крыло, волосам девушки в желтом, приблизилась и с улыбкой сказала: – Ты, самая безжалостная в этом мире, ты, рожденная из света, ты, не ведающая ни семи чувств, ни шести желаний, вдруг не в силах молча смотреть, как я сама ищу себе погибель?

Ее ледяные черты преобразились, в них появилась милая игривость.

– Во всех мирах не было никого, с кем ты не могла бы расстаться. А теперь ты говоришь, что не можешь меня потерять. Значит, у меня больше нет сожалений.

Девушка в желтом пропустила ее насмешку мимо ушей и отстранилась.

– Правда нет сожалений? А как же Мо Юань?

Улыбка на лице второй девушки медленно угасла. Прошло достаточно много времени, прежде чем она ответила:

– Он... Я не задумывалась, жалею ли я о нем.

Она отступила на шаг, опустилась на каменную скамью и прижала руку ко лбу. Черты ее лица застыли, превратившись в ледяную маску.

– Я не могу сожалеть. И не смею.

Вслед за ее словами надвинулся густой туман, и обе девушки, которые только что разговаривали недалеко от Чэн Юй, исчезли. Мир вокруг погрузился в неопределенность. Оставшись одна в белесой пустоте, Чэн Юй на миг растерялась, но на этот раз не стала бродить наугад, проваливаясь на каждом шагу, а просто села. Вскоре туман рассеялся, и она увидела лунную ночь.

На крыше дома при серебристом свете луны она разглядела тех же двух девушек. Красавица в белом сидела, поджав ноги, а дева в желтом лежала. Поскольку последняя лежала на боку спиной к Чэн Юй, та по-прежнему не могла разглядеть ее лица.

Ледяная красавица держала в руке кувшин с вином и смотрела вдаль. Ее голос звучал задумчиво:

– Все случится завтра.

Девушка в желтом, не меняя позы, ответила:

– Говорят, через семь дней Мо Юань проведет над Девятью небесными сферами церемонию возведения в ранг небожителей. Интересно, состоится ли она после того, как мы откроем врата Жому?

Ее собеседница подперла щеку рукой. Казалось, она размышляла вслух:

– Новый Верховный бог неба и земли вправе пересмотреть ранги небожителей. – Она замолчала, затем лениво покрутила кувшин в пальцах. – Слышала, он предлагал тебе стать повелительницей цветов в новую эпоху?

– Я не согласилась, – равнодушно ответила девушка в желтом.

Дева в белом сделала несколько глотков, и румянец выступил на ее бледных щеках, хотя взгляд оставался ясным.

– Все сущее рождается из света и им питается. Он прав: во всех мирах нет более подходящей богини на роль повелительницы цветов. – Она наклонилась к лежащей и улыбнулась. – Хоть ты и отказала, он, конечно, не отдаст место богини цветов никому другому. Начало новой эпохи – время неспокойное. Важно, чтобы у всякого места имелся свой бог и у всякого бога имелось свое место. Так будет легче. Помоги ему.

Девушка в желтом все так же невозмутимо ответила:

– Я выбрала тебя, как я смогу помочь ему? Должность повелительницы цветов не так уж важна. Даже пустующая, она не поколеблет его власть над мирами. – Она внезапно перевернулась и села. – Погоди... Ты же не...

Собеседница прервала ее:

– Ты знаешь меня – я люблю доводить дела до совершенства. – Подбросив пустой кувшин, она ловко его поймала. – Если я не ошибаюсь, это первая большая церемония возведения в ранг со времен Паньгу и Бога-Отца. Все места дóлжно заполнить – тогда все будет безупречно.

Она спокойно улыбнулась:

– Ты же знаешь, послезавтра меня не станет. А раз шанса выжить нет, зачем беречь бессмертное тело?

Внезапно налетевший густой туман снова все поглотил. Лунный свет, беседующие за вином девушки, черепичные крыши – все исчезло. В мгновение ока сцена сменилась.

Над миром по-прежнему властвовала ночь, и на небе все так же висела луна, только была она кроваво-красного цвета. Повсюду бушевали огни, весь мир походил на огромную печь. Куда ни глянь, земля обратилась в выжженную пустыню, вселяющую ужас.

Но странно: Чэн Юй не чувствовала страха.

Перед ней стоял мужчина, они разговаривали. Княжна услышала, как из ее рта вылетают слова, смысла которых она не понимала:

– Когда бог умирает, в теле остается частица силы, защищающая бессмертную оболочку. Но Шао Вань, сжигая врата Жому пламенем нирваны феникса, отдала мне всю свою силу, не оставив даже частички, чтобы защитить свое нетленное тело. Поэтому, после того как я принесу себя в жертву Хаосу, обязательно останется глоток духовного дыхания.

Чэн Юй услышала, что голос говорившей немного охрип. Та тем временем сказала мужчине, лица которого Чэн Юй не видела:

– Он превратится в семя красного лотоса. Чжаоси, когда придет время, ты отнесешь его в мир богов и передашь высшему богу Мо Юаню.

Она помолчала, затем добавила:

– Просто скажи ему, что это повелительница цветов, которую Шао Вань выменяла для него ценой своего исчезновения. Посади семя, орошай его водой из духовного источника Куньлуня – так оно быстрее обретет форму и займет положенное место богини цветов. Надеюсь, он...

Она надолго замолчала.

Юноша по имени Чжаоси тихо спросил:

– Надеетесь, он... что?

– Надеюсь, он будет дорожить ею и беречь ее, – прошептала она.

После паузы юноша спросил:

– Кем будет это дыхание, в кого оно превратится? В вас, моя госпожа, или в досточтимую Шао Вань?

– Она будет собой, – услышала Чэн Юй спокойный ответ. – Она – это она, а не я и не Шао Вань. Она станет повелительницей цветов новой эпохи.

Каждое слово, обращенное к юноше, слетало с ее губ, но Чэн Юй ощущала лишь потрясение. Речь лилась, как родниковая вода, но она не узнавала ни одного имени, которое произносила, и никогда не бывала ни в одном месте, которое называла. Она не понимала ни единого сказанного слова.

Растерянность и тревога переполняли ее сердце, Чэн Юй отчаянно хотела спросить юношу: почему? Но вдруг до ее ушей донесся шум.

Яростный огонь, выжженная земля, кровавая луна и юноша перед ней – все внезапно исчезло. Чэн Юй резко проснулась.

За ширмой догорала оплывшая воском свеча, ее свет едва освещал покои. На миг княжна запуталась: сон это или явь? Не осталась ли она пленницей сновидения?

Прибежавшая на звук служанка со свечой объяснила, что близлежащий дворец Полного счастья загорелся, придворные бегают и зовут на помощь, потому так шумно. Но пламя удалось усмирить, огонь не пойдет дальше, так что опасность миновала.

Услышав это, Чэн Юй поднялась, набросила накидку и вышла во двор. Над красной стеной, ограждающей двор, виднелись отблески пламени – это горел тот самый дворец. Огонь еще был довольно силен, но на расстоянии казался безобидным – словно обессилевший хищник делает последние бесполезные попытки вырваться из ловчей петли.

Эта сцена показалась Чэн Юй смутно знакомой, словно она уже видела такой огонь во сне, но воспоминания были туманными и неясными.

Она долго стояла там, пытаясь вспомнить хоть что-то, но в памяти всплывали только вчерашние события. Вино, выпитое с Яньлань, и их короткая беседа, ночь, когда она увидела Лянь Суна и задала ему несколько вопросов, выяснив то, чего раньше не знала. Какая же она все-таки смешная: сожгла свиток с написанной кровью сутрой, а потом заснула. Возможно, спалось ей плохо, может быть, ей снилось что-то такое, от чего теперь у нее болела голова. Но что именно ей пригрезилось, княжна не помнила.

Лишь осталось странное чувство, будто она прожила тысячи жизней и прошла бесчисленное количество испытаний. Будто своими глазами увидела, как безбрежные моря сменились тутовыми рощами...

Она помнила, что, засыпая, ощущала растерянность и боль, но сейчас из ее сердца исчезли и печаль, и радость – осталась лишь сосущая пустота.

Чэн Юй бессознательно подняла правую руку и прижала ее к груди. Почему?

Глава 6

С тех пор как Чэн Юй поселилась во дворце, она неизменно вставала до часа Кролика, умывалась и отправлялась к великой вдовствующей императрице, чтобы позаботиться о ней во время завтрака. Но на этот раз даже к концу часа Кролика княжна не встала.

Служанка, заглянув за полог, ахнула: госпожа дрожала под одеялом, бормоча, что ей холодно, хотя при этом ее лицо горело огнем. Служанка в ужасе поспешила доложить об этом великой вдовствующей императрице, и та немедленно призвала главного лекаря императорского ведомства врачевания.

Главный лекарь императорского дворца исследовал по ниточке^[36] пульс Чэн Юй и определил простуду. Но крепкие снадобья не помогали, жар не спадал, и в сознание княжна не приходила.

Великая вдовствующая императрица, вспомнив об особой природе внучки, подумала, что та слишком долго прожила во дворце, утратив связь с благотворной силой цветочных духов. Решив, что из-за тяжелого недуга внучка не сможет вернуться домой сама, она издала указ, согласно которому Чжу Цзиню и Ли Сян полагалось прибыть во дворец. Также она велела им принести из пагоды Десяти цветов побольше наполненных духовной силой растений.

Чжу Цзинь принял указ и выбрал Яо Хуана с Цзы Ютанем, которые несколько дней назад наконец обрели человеческий облик и могли с ним разговаривать.

Чэн Юй болела больше полумесяца. В самом начале она почти всегда металась в бреду и редко приходила в себя. Ли Сян неотлучно хлопотала у ее постели: перестилала простыни, поила госпожу отварами, обтирала пот, в целом была очень занята. Трое мужчин – Чжу Цзинь, Яо Хуан и Цзы Ютань – расположились во внешних покоях и тоже делали все что могли: когда Чэн Юй приходила в себя, они выказывали беспокойство, говорили ей укрываться одеялом и пить побольше горячей воды.

Поскольку других интересных дел не наблюдалось, Чжу Цзинь решил достать огромное медное зеркало в человеческий рост и установил его во внешних покоях, наложив на него заклятье.

Так сложился их распорядок: Ли Сян в поте лица ухаживала за больной госпожой во внутренних покоях, а троица теснилась во внешних и смотрела в медном зеркале прямую передачу с поля сражения за Гуйдань, происходившего за тысячи ли от них. Увы, они не просто смотрели, но и высказывали свое мнение. Мало того, когда их мнения расходились, они начинали спорить. Чжу Цзинь был более спокойным и терпимым, но не Яо Хуан и Цзы Ютань. Они немедленно начинали ругаться на повышенных тонах, и почти всегда в такие моменты Чэн Юй просыпалась от шума. Когда спорщики это видели, то ненадолго затихали, чтобы успокоить ее, а после хором советовали:

– Ли Сян, принеси ей горячей воды!

Ли Сян в такие моменты желал троице гениальных «советчиков» не только в этой жизни, но и в следующей, и в следующей после, и вообще три жизни подряд никогда не найти себе жен.

Примерно на пятый день Чэн Юй встала с постели. Ли Сян думала, что первым делом княжна прогонит бездельничающих снаружи трех цветочных духов, но та этого не сделала. Закутавшись в теплый плащ, она прислонилась к дверному проему и со сложным выражением лица уставилась на отражение в медном зеркале. Когда она поняла, что именно там происходит, то очень удивилась, обнаружив у Чжу Цзиня и его товарищей такие способности. Немного постояв, княжна подошла и села рядом с ними.

В тот день, когда Чэн Юй присоединилась к наблюдению за войной Гуйданя и Шуанши, обстановка на поле боя резко изменилась.

Когда император отправил Лянь Суна, сокровище их страны, с армией на помощь маленькому Гуйданю, он хотел не просто спасти зависимое государство от войск Шуанши. Государь предвидел, что мощь Шуанши растет и, быть может, этот враг обратит взор на Великую Си, поэтому хотел упредить удар и первым раздавить противника к северу от гор Тяньцзи. Следовательно, когда Шуанши потерпела поражение и отступила из Гуйданя, Великая Си не остановилась. Стопятидесятитысячная армия перешла через горы Тяньцзи, вторглась в земли Шуанши и захватила их плодородные пастбища Сяла.

Пока треть сил Великой Си сражалась на юго-востоке против Шуанши, Северная Вэй, которая после прихода к власти нового правителя четыре года назад потерпела поражение от Лянь Суна, решила, что пришло время смыть свой позор. Собрав все силы страны, Северная Вэй направила пятисоттысячную армию к границе с Великой Си. Первым, что увидела Чэн Юй в зеркале, была обстановка на границе Си и Вэй, на которую Яо Хуан переключил с поля боя Шуанши.

Северная Вэй объявила Великой Си войну.

Чтобы помочь слабо разбирающемуся в военном деле Цзы Ютаню понять ситуацию, Чжу Цзинь даже раздобыл карту. На ней было видно, что граница между Вэй и Си на западе пролегала через труднопроходимые болота, а на востоке – через обрывистые горы. Только к северу от озера Цицзэ, которое пересекало два округа Великой Си, лежала равнина. Яо Хуан рассчитал, что Вэй, собрав все силы и воспользовавшись тем, что армия Великой Си рассредоточена, собирается быстро прорвать оборону у озера Цицзэ, используя подавляющее численное преимущество, столь великое, что, как говорится, воинам довольно побросать плети в воду, чтобы перегородить течение^[37]. Так неприятель надеялся открыть ворота Великой Си и продвинуться на юго-восток, в глубь страны, чтобы захватить столицу.

Область Хукоу была вратами в Великую Си. Генерал Лянь разместил там стотысячную превосходную армию, создав прочную оборону, которую можно было назвать железной стеной. Но какой бы крепкой она ни была, даже ей было нелегко выдержать внезапный натиск пятисоттысячной армии Северной Вэй.

За пять дней область Хукоу потеряла важные города, и всего за пять дней все земли к северу от озера оказались захвачены.

Если посмотреть на карту, можно было увидеть, что к востоку от озера лежала равнина в форме сапога, а за ней – горы. Между озером и горами как раз находился «сапог» равнины. Войска Вэй, начав наступление от Хукоу, десять дней сражались с защитниками Великой Си в голенище этого «сапога». Удержать его не удалось – в итоге двадцать тысяч уцелевших солдат Си отступили в уезд Цзюйтун к югу от озера. Так закончилось одно из крупнейших сражений начала этой войны.

Оборона Хукоу рухнула.

Поражение стотысячной армии от пятисоттысячной было неизбежным. Однако тревожные донесения с границы пришли вовремя, и император, находясь в Пинъане, немедля отдал приказ о переброске войск. Уже на шестой день войны с Вэй двести тысяч солдат из семнадцати гарнизонов Великой Си приняли указ своего императора и, воспользовавшись водным каналом, поспешили к озеру Цицзэ.

На следующий день после отступления остатков защитников Хукоу в Цзюйтун к ним присоединились тридцать тысяч солдат подкрепления. Пятьдесят тысяч воинов быстро сформировали новую линию обороны, остановив армию Вэй. А в десяти ли за этой линией, в самом южном городе озерного округа – Мяоду, началось огромное строительство: двести тысяч жителей деревень и сел возводили укрепления, протянувшиеся от большого озера на западе до высоких гор на востоке.

В тысячах ли отсюда полыхала война, но в Пинъане царил покой. Чэн Юй провела во дворце больше месяца, оправляясь от болезни. Когда великая вдовствующая императрица прислала свою доверенную служанку проведать ее, та доложила, что княжне значительно лучше. Великая вдовствующая императрица не сомневалась, что это заслуга цветов, которые Чжу Цзинь принес во дворец, и, увидев, что Чэн Юй уже может двигаться, распорядилась отправить ее обратно в пагоду Десяти цветов долечиваться. Сама княжна не возражала, но Яо Хуан и Цзы Ютань были недовольны – в башне не было такого большого зеркала, как во дворце. За двадцать дней они настолько привыкли к дворцовому зеркалу, что теперь видеть не могли маленькое в пагоде и, уходя, на каждом шагу оборачивались по три раза.

На следующий день после возвращения в пагоду Десяти цветов двести тысяч солдат Великой Си начали прибывать в Мяоду к югу от озера Цицзэ. Яо Хуан тяжело вздохнул восемнадцать раз, мрачно переключив изображение с маленького медного зеркала обратно на забытое всеми поле сражения с Шуанши. Оказалось, что на юго-востоке, где командовал сам генерал Лянь, боевые действия уже прекратились. Основные силы армии Великой Си еще десять дней назад отступили с севера Тяньцзи, воспользовались судами Гуйданя и, поймав попутный ветер, пересекли Южное море. Они высадились на юго-западе и вернулись в Великую Си. Теперь они уже двигались по каналу прямо к озеру Цицзэ.

Цзы Ютань остолбенел, подсчитал на пальцах и спросил Чжу Цзиня:

– Я, конечно, невежда, но не слишком ли быстро для смертных они перебрасывают войска?

Потом добавил:

– Я мельком увидел в Гуйдане Су Цзи. Неужели ситуация настолько срочная и им пришлось отправить его туда, чтобы он помог отступающей армии Си чарами?

Яо Хуан тут же захотел провести Цзы Ютаню урок под названием «Десять вещей, которые должен знать тысячелетний цветочный дух, спускаясь в мир смертных». Но, поскольку рядом стоял Чжу Цзинь, он с огромным трудом сдержался и не стал придираться к глупым вопросам. Вместо этого он молча слушал, как Чжу Цзинь терпеливо объяснял Цзы Ютаню:

– Все войны в мире смертных, большие или малые, связаны с судьбой государства и предопределены Небом. Никто не может вмешиваться в них с помощью чар или даосских техник, потому что даже за малейшим использованием сил последует расплата. Если же сил применить много, отступника могут покарать сами Небеса. И дело не в каком-то скромном наставнике государства – даже если бы сюда явился сам бог войны с Девяти небесных сфер, ему пришлось бы сражаться в этой войне так, как сражаются простые смертные. Небесная кара – это не шутки.

Цзы Ютань, казалось, понял, но все равно наивно спросил:

– Значит, они вообще не использовали чары? Тогда как им удалось так быстро переместиться?

Яо Хуан окончательно убедился, что Цзы Ютань невероятно туп, и терпение его полетело в пропасть. Опередив Чжу Цзиня, он раздраженно объяснил:

– Эти сто тысяч солдат с поля боя в Гуйдане действительно быстро вернулись, но это не имеет ничего общего с божественной силой. Все получилось благодаря тому, что их генерал решительно выработал верную стратегию, устроил все надлежащим образом и разобрался в небесных знамениях. Он знал, что в это время года восточный ветер дует с Южного моря, поэтому построил корабли, использовал попутный ветер, чтобы добраться на запад, и вернулся в Си по воде. Это вдвое быстрее, чем перебрасывать войска по суше.

Не сдержавшись, он бросил на Цзы Ютаня презрительный взгляд.

– Ты вообще ничего не знаешь. Как ты умудрился стать цветочным духом?

Цзы Ютань тут же рванулся в драку, но Чжу Цзинь, сидевший между ними, его перехватил.

Чэн Юй отодвинула табурет подальше от этой троицы. Тем временем изображение в медном зеркале снова переключилось на поле битвы между Си и Вэй. Это был вид с высоты птичьего полета. От южного берега озера Цицзэ, города Мяоду, до восточных гор тянулась новая мощная линия обороны. Она напоминала огромную черную плотину, перекрывающую изгиб «сапога» равнины.

Как только оборонную линию в Мяоду достроили, пятьдесят тысяч солдат, защищавшие Цзюйтун, перестали сражаться и начали отступать к новой линии, где соединились со ста семьюдесятью тысячами войск подкрепления во главе с великим генералом.

Двести двадцать тысяч солдат теперь стояли на третьей линии обороны – словно возникшей из ниоткуда, – перекрыв путь четыремстам тысячам вэйских войск и решительно сдерживая их наступление.

Армии замерли в противостоянии. С высоты не было видно ни дыма, ни огня – все казалось застывшим. Легкий туман окутывал местность, превращая ее в размытую карту.

Чэн Юй, нахмурившись, внимательно смотрела на изображение в зеркале, затем легонько коснулась его поверхности пальцем и задала куда более осмысленный вопрос, чем Цзы Ютань:

– Хотя наши войска вернулись быстро, солдаты совершили стремительный переход, и обозы с провизией отстали. По меньшей мере, потребуется еще дней десять, чтобы их доставить. Новая линия обороны в двести двадцать тысяч человек выглядит надежной, но солдатам не хватает оружия. Наша стремительная переброска войск, вероятно, удивила Вэй, но они наверняка понимают, что вооружение – наше слабое место. В ближайшие дни они, скорее всего, пойдут на штурм. Без достаточного количества оружия, даже с двумястами двадцатью тысячами солдат, мы, возможно, не сумеем отстоять и эту линию.

Чжу Цзинь все еще удерживал Цзы Ютаня, рвущегося в бой с Яо Хуаном, и не мог отвлечься, чтобы ответить.

Яо Хуан, возможно из уважения к Чжу Цзиню, а скорее всего, потому что просто не смог бы одолеть Цзы Ютаня, больше не стал задираться и угрюмо стоял в углу, прижимая к синяку на виске мешочек со льдом. Он мрачно ответил Чэн Юй:

– Великий генерал Си не так прост. Все три линии обороны у озера Цицзэ он разрабатывал лично. Видишь? Даже в его отсутствие, когда Вэй бросила все силы против Си, защитники озера не испугались. Они отступали и оборонялись с холодной головой, спокойно дождались подкрепления из семнадцати гарнизонов и выстроили третью, неприступную линию обороны.

Он приподнял глаза:

– Такой расчетливый и предусмотрительный генерал вряд ли допустил бы столь досадные ошибки, о которых вы беспокоитесь.

С этими словами он легким движением провел по зеркалу, и его поверхность тут же заполнилась бирюзовыми водами озера Цицзэ. По нему плыли большие лодки. Солдаты и рабочие на них усердно вытаскивали из воды туго свернутые тюки.

Яо Хуан указал на бездонную гладь:

– Вэй, наверное, и в страшном сне не снилось, что на дне озера находится склад оружия. – В его голосе сквозило восхищение: – Кто бы мог подумать, что наш генерал еще годы назад тайно заполнил озеро луками, стрелами и мощными арбалетами?

Чжу Цзинь наконец усмирил Цзы Ютаня и, услышав, что Яо Хуан заговорил о Лянь Суне, добавил:

– Кажется, на кораблях, возвращающихся из Гуйданя, генерала не было.

Он помолчал, на его лице отразилось недоумение.

– Неужели из стопятидесятитысячного войска превосходных солдат не все вернулись в Си для укрепления обороны Мяоду? Может, есть еще какой-то стратегический ход, который мы упустили?

Управляющий пагоды приподнял бровь и обратился к Яо Хуану:

– Попробуй выяснить, где сейчас находится генерал Лянь.

Яо Хуан сосредоточил духовные силы и просидел так довольно долго, но зеркало упорно показывало лишь темную воду.

– Может, с ним Су Цзи? – предположил владыка пионов. – Поэтому мои чары не дают ему проявиться в медном зеркале...

Чжу Цзинь, освободив руки, взялся помогать Яо Хуану, но и их совместные усилия ни к чему не привели.

Цзы Ютань не мог похвастаться ростом, зато нрав у него был ого-го. Видя, как Чжу Цзинь и Яо Хуан безуспешно возятся с зеркалом, он вскипел от обиды за друзей и в сердцах шлепнул по зеркалу ладонью – и медная поверхность свернулась в рулон, как свиток.

Яо Хуан остолбенел от выходки Цзы Ютаня, а затем рассвирепел. Чэн Юй, увидев, что он не вынес никакого урока из своих ошибок и готов ввязаться в драку с младшим, поспешно ушла. Едва княжна прикрыла за собой дверь, как с той стороны раздались оглушительный грохот и звон.

Ли Сян принесла чай и, заметив Чэн Юй, отдыхающую на свежем воздухе, замялась. О связи между Лянь Суном и Чэн Юй не знала та троица, но только не она, ее доверенная служанка. Хотя за те десять дней, что они наблюдали за войной в зеркале, Чэн Юй ни разу сама не заводила речь о Лянь Суне и не выказывала беспокойства о нем, Ли Сян хорошо помнила тот день, когда княжна рассказывала ей, что они с третьим братцем Лянем созданы друг для друга. Ее глаза сияли, и свет их невозможно было скрыть.

Бывало, Чэн Юй вела себя именно так: чем сильнее тревожилась внутри, тем спокойнее выглядела снаружи. Ли Сян размышляла: если княжна все эти дни сохраняла ледяное спокойствие, что же творилось у нее в душе? Сердце доброй служанки сжималось от жалости, но в то же время ее охватывал смутный страх: что, если однажды госпожа не выдержит и, желая помочь генералу Ляню, передаст императору военные сведения, увиденные в медном зеркале?

Хотя княжна всегда знала меру, но разве не говорят, что любовь лишает девушек разума?

Помедлив, Ли Сян решилась заговорить. Она осторожно приблизилась к Чэн Юй и, наблюдая за выражением ее лица, нерешительно сказала:

– Чжу Цзинь забыл предупредить вас об одном...

Княжна повернулась к ней, и Ли Сян запнулась.

– Наблюдать за сражением в зеркале, княжна... вам, конечно, можно, но рассказывать смертным об увиденных в нем тайнах нельзя. – Служанка продолжила уже спокойнее: – Потому что небесный порядок запрещено нарушать. Если рискнуть, последствия будут слишком тяжелы даже для таких могущественных цветочных духов, как Чжу Цзинь и Яо Хуан... – Заметив, что Чэн Юй замерла, она поспешно добавила: – Конечно, я знаю, что вы всегда осмотрительны, просто...

Чэн Юй с понимающей улыбкой сказала:

– Ты боишься, что я не удержусь и помогу ему.

Она помолчала.

– Не беспокойся.

Ли Сян заметила, как рот госпожи искривился в насмешке. Чэн Юй редко позволяла себе подобное выражение лица, поэтому сейчас оно выглядело особенно неожиданно. Это была улыбка, но улыбка язвительная.

– Ему не нужна моя помощь, – равнодушно произнесла княжна.

Ли Сян неуверенно кивнула, сомневаясь, не показалось ли ей. Затем, успокаивая себя, добавила:

– Даже Яо Хуан признает, что генерал Лянь исключителен – а он-то разбирается в судьбах государств и редко хвалит современных генералов. Так что, даже если вы не станете вмешиваться в замысел Небес, с ним точно ничего не случится. Вам не о чем тревожиться.

Услышав ее слова, княжна слегка склонила голову, словно погрузившись в свои мысли. Спустя долгое время на ее губах появилась непонятная улыбка.

– Верно, – согласилась Чэн Юй, будто бы одобряя эти слова, затем неожиданно безучастно устремила взгляд на уличную суету вдали. Чуть позже она тихо добавила: – Ему действительно не нужна моя помощь. Что в этом мире может оказаться ему не по силам?

Она опустила ресницы и снова улыбнулась.

– Я всего лишь смертная. Прежде я и впрямь... переоценивала себя.

Чэн Юй улыбалась очень мягко, очаровательно. Это была невероятно красивая улыбка, вот только глаза княжны оставались ясными и холодными.

В сердце Ли Сян что-то неприятно сжалось. Она смутно ощущала, что здесь что-то не так, но не могла понять, что именно.

Как и предполагала Чэн Юй, столкнувшись с новой линией обороны Си, прочно удерживаемой двумястами тысячами солдат, Вэй решила прорвать ее яростными атаками, чтобы не дать врагу дождаться пополнения провизии. Вэйцы были уверены, что Си продержится самое большее три дня, но на четвертый день защитники все еще не проявляли признаков истощения. К пятому дню сами вэйцы, испытывающие перебои с поставками, вынуждены были прекратить наступление. А на следующий день к Мяоду подошли еще сто тысяч солдат, отведенных с поля боя в Гуйдане, и планы Вэй окончательно сорвались. Силы в этой войне уравнялись.

На третий день этого затишья император вызвал Чэн Юй во дворец.

Узнав об этом, Цзы Ютань застыл словно громом пораженный. После того как он свернул зеркало в рулон и получил за это от Яо Хуана – он осознал свою вину. Будучи духом идейным, он решил загладить ее и... тайком стащил из дворца то самое большое зеркало, которое все так любили.

Когда евнух пришел за Чэн Юй, первой мыслью Цзы Ютаня было, что во дворце обнаружили пропажу и император намерен наказать княжну. Он наотрез отказался отпускать ее страдать за него и хотел немедленно явиться во дворец с повинной.

Яо Хуан, глядя на своего удручающе глупого товарища, терпеливо объяснил, что, даже если пропажа зеркала обнаружена, императору точно недосуг разбираться с таким пустяком. У правителя и без того хватает забот.

Цзы Ютань колебался, не зная, верить старшему или нет, и обратился за подтверждением к Чжу Цзиню. Однако тот словно не услышал вопроса и лишь задумчиво смотрел на Чэн Юй, выходившую из пагоды в сообразном случаю облачении. Меж его бровей залегла складка.

Даже когда повозка с княжной скрылась из виду, Чжу Цзинь все еще хмурился. Наконец он вздохнул:

– Этот день все же настал.

Стоявший рядом Яо Хуан вздрогнул:

– Ты имеешь в виду...

– Ее третье испытание, – горько усмехнулся Чжу Цзинь, провожая взглядом исчезающую повозку.

Третье испытание Чэн Юй – испытание любовью, связанное с браком вдали от дома.

Яо Хуан посмотрел на управляющего и медленно нахмурился:

– У меня давно такое ощущение, что в этой жизни ты многое от нас скрываешь.

Чжу Цзинь слабо улыбнулся:

– Ты о трех испытаниях княжны?

Владыка пионов промолчал, а затем неожиданно произнес:

– Вообще-то, меня давно занимает один вопрос. Кажется, ты все это время кое-кого избегал.

Чжу Цзинь приподнял бровь и с любопытством спросил:

– О? И кого же?

Яо Хуан уставился на него в упор.

– Генерала Ляня.

И вот тут Чжу Цзинь замер.

– Я прав, да? – Яо Хуан в задумчивости нахмурил лоб. – Он носит то же имя, что и младший сын Небесного владыки... Неужели он и есть...

Управляющий пагоды улыбнулся, и в этой улыбке соединились восхищение и беспомощность.

– Ты угадал. Он действительно тот самый бог воды. В этой жизни мир смертных стал куда оживленнее, не правда ли?

Яо Хуан был потрясен:

– Вот почему ты его избегаешь! – Но тут же недоуменно добавил: – Однако ты же сам говорил, что перед уходом госпожа наложила на тебя заклятье и теперь, кроме древних богов, никто не сможет разглядеть твою истинную суть! Даже если бог воды попытается, в его глазах ты всего лишь смертный, достигший просветления. А то, что свита княжны состоит из подобных людей, и так известно всему императорскому дому. Чего же ты боишься?

Он задумался, затем его будто осенило, и он с пониманием взглянул на Чжу Цзиня.

– Теперь ясно. Ты боишься, что, если вы встретитесь, даже не распознав твоей сути, бог воды может что-то заподозрить и это в конечном итоге поставит под удар госпожу, верно? – Яо Хуан пренебрежительно усмехнулся. – Но даже если он проницателен, даже если способен делать далеко идущие выводы, даже если заподозрит, что госпожа – не обычная смертная... Благодаря благословению первого владыки Загробного мира сейчас она – плоть от плоти смертная. В ней не осталось ничего божественного. Что он вообще может заподозрить? Если бы она была богиней, даже подавив свою природу, она не смогла бы скрыть божественное тело. Но в нынешнем воплощении у нее тело смертной, надежнее защиты и быть не может. Так к чему такая осторожность?

Чжу Цзинь не стал оспаривать эти редкие откровенные суждения, даже одобрительно кивнул:

– Все-то ты верно сказал. – Затем он тихо вздохнул: – Но вот осторожность эта... Возможно, потому, что после рождения бога воды я какое-то время провел в Южных пустошах и не уверен, видел ли он меня тогда.

Яо Хуан онемел от неожиданности. Он никак не предполагал, что причина может оказаться в этом. Он еще немного подумал, и его помрачневшее лицо озарилось надеждой.

– Кстати, у меня есть еще одна мысль.

Чжу Цзинь выразил готовность выслушать. Яо Хуан, подумав, протянул:

– Хотя более молодые боги восьми пустошей об этом не знают, но нам-то – и тебе, конечно же, – известно, что между богом воды и госпожой существует предначертанная судьбой связь. Раз уж бог воды по воле случая тоже оказался в этом мире, возможно, нам необязательно отправлять княжну к варварам. Может, бог воды сможет разрешить...

Но Чжу Цзинь резко его перебил. Обычно невозмутимый, он вдруг заговорил строго и жестко и смотрел необычайно холодно и серьезно:

– Неужели и ты потерял разум? Мы не можем вмешиваться в это испытание. – Он посмотрел вдаль. – Моя задача – помочь госпоже благополучно пройти испытание и вернуться на свое место. Если вовлечь сюда бога воды, неизбежно возникнут осложнения. Я не могу рисковать.

– Но... – Яо Хуан хотел возразить, однако под пристальным суровым взглядом старшего слова застряли у него в горле.

Чэн Юй сидела в императорском зале для занятий, медленно потягивала чай и размышляла: скорее всего, император вызвал ее, чтобы поговорить о браке, который скрепит отношения двух народов.

Вообще-то, она догадалась об этом еще по дороге. После того как Чэн Юй выразила почтение государю и он разрешил ей сесть, княжна почти утвердилась в своих выводах. Ведь обычно, когда ее вызывали к императору для наставлений, она либо стояла, либо стояла на коленях. Братская любовь императора, не находя иного выхода, почти полностью изливалась на нее. Он любил ее крепко и потому воспитывал строго. Чэн Юнь никогда не предлагал ей сесть.

В последнее время на полях сражений между Си и Вэй сложилась напряженная обстановка, и, похоже, император изрядно утомился, разбираясь с военными делами. Чэн Юнь заметно похудел. Сначала он поинтересовался, прошла ли у Чэн Юй простуда, внимательно оглядел ее с головы до ног, велел евнуху Шэню принести ей ручную грелку и только затем перешел к сути дела:

– Четвертый принц Уносу недавно обратился ко мне с просьбой. Он сказал, что прошлым летом, во время отдыха в угодьях Извилистых потоков, он видел, как ты лихо скачешь верхом на коне, и с тех пор не может выбросить тебя из головы. Он без памяти в тебя влюблен и не в силах противиться этому чувству. Потому он надеется взять тебя главной женой, дабы скрепить союз наших государств.

Чэн Юй знала, что сейчас самое подходящее выражение лица – изумленное, и поэтому изобразила изумление. Однако в глубине души она ничему не удивилась. Война между Си и Вэй была в самом разгаре, и если император решал отправить княжну к варварам, то страна, выбранная для этого, наверняка была бы наиболее полезным союзником в этой войне. Уносу располагался к северу от Си и к западу от Вэй, гранича с обоими государствами, а значит, выбрать государь мог только его. Так что, если ей предстояло выйти замуж в чужую страну, скорее всего, это был бы Уносу. Все это она уже обдумала по дороге.

Четвертого принца Уносу Чэн Юй никогда не видела. Словам Чэн Юня о том, что принц встретил ее однажды в угодьях Извилистых потоков и тогда безнадежно влюбился, она не придала значения.

Император кашлянул, и евнух Шэнь тут же поднес ему чашку чая с женьшенем. Сделав пару глотков, Чэн Юнь поставил чашку на стол, какое-то время смотрел на задумавшуюся княжну и наконец произнес:

– Принц Миньда – младший брат наследного принца Уносу. С детства они очень близки. Он выдающийся человек: статен, умен, красив, искусен и в литературе, и в военном деле. Раз уж он обратился ко мне с такой просьбой, я все обдумал и тоже считаю его достойным выбором. Я склонен выдать тебя за него.

Он сделал паузу, поглаживая тяжелый брусочек для придавливания бумаги, и, не отрывая взгляда от лица Чэн Юй, мягко продолжил:

– Но замужество на чужбине – дело серьезное, и я не хочу принуждать тебя. Потому и вызвал тебя во дворец. Я хочу услышать твое мнение.

Хотя император преподнес это как обычное сватовство, да еще и с привкусом красивой любовной истории – ведь прекрасный принц просит руки прекрасной княжны, – на самом деле все обстояло иначе.

В действительности, едва получив известие о том, что Вэй объявило войну и граница в опасности, Чэн Юнь немедленно отправил письмо Лянь Суну, чтобы обсудить план союза с Уносу, и выбрал послов для переговоров. Но в такое неспокойное время переговоры следовало вести как можно быстрее. Чтобы обеспечить успех, Чэн Юнь вызвал во дворец четвертого принца Уносу – того самого, что прошлым летом прибыл в Пинъань с братом в составе посольства, но не уехал вместе с ними, а остался в столице для учебы. Они провели тайные переговоры.

Эти тайные переговоры были сделкой: Чэн Юнь надеялся, что Миньда вернется на родину и поможет послам Си убедить его отца и старшего брата как можно скорее заключить союз. В обмен император обещал выполнить одно желание принца. Обещание императора – весомая вещь. Будь у принца Миньда высокие устремления, он мог бы потребовать помощи в борьбе за трон, и Чэн Юнь, возможно, согласился бы. Однако четвертый принц предпочел красавицу власти и использовал этот шанс, чтобы просить руки княжны Хунъюй – Чэн Юй.

Разумеется, тут и размышлять было не о чем. Император согласился.

Миньда действительно оказался человеком выдающихся талантов. Накануне вечером на императорский стол лег засекреченный доклад от послов. В нем говорилось, что союз заключен. Когда письмо отправлялось, сорок тысяч солдат, отозванных с поля боя в Шуанши, уже достигли границы Уносу. Этой же ночью они тайно войдут в страну и по приказу великого генерала нанесут удар по северной границе Уносу и Вэй, подожгут тыл северного соседа. К моменту получения письма Вэй уже придется отвести часть войск на защиту захваченных городов. Противостояние на озере Цицзэ завершится, и война пойдет так, как предсказывал великий генерал.

Успешное заключение союза и открытие нового поля боя на западе, конечно, радовали, но это также означало, что пришло время отправлять Чэн Юй в Уносу.

Потому император и вызвал ее во дворец.

Чэн Юнь уже согласился на просьбу Миньда, брак был делом решенным. Однако в разговоре с сестрой император заявил, что не хочет принуждать ее и желает услышать ее мнение. На деле он просто не хотел выглядеть тираном. Чэн Юй должна была согласиться сама.

Император не был до конца уверен, какие чувства его великий генерал питает к княжне. Конечно, раньше он сам подталкивал их друг к другу, но времена изменились. Если генерал Лянь тоже влюблен в Чэн Юй, а император насильно выдаст ее замуж в другую страну, отношения между правителем и подданным могут разладиться. Но если княжна согласится сама, это в корне поменяет дело.

Чэн Юнь знал, что его двоюродная сестра умна. Она без намеков поймет важность этого брака. Она всегда ставила долг выше личных чувств. Она согласится.

Не то чтобы Чэн Юнь ее не любил. Когда-то, слушая ее рассуждения вроде: «Нам, принцессам и княжнам, однажды, возможно, придется покинуть родину и выйти замуж за границу – зачем нам учить музыку или живопись, эти варвары все равно не оценят, лучше бы научиться играть на их моринхуре», он сердился из-за ее глупых речей и думал: «Как я могу отпустить ее так далеко?»

Тогда император и представить не мог, что ее слова окажутся пророческими, а сам он не колеблясь выберет принести ее в жертву. Однако Чэн Юнь был правителем, он нес ответственность за страну и народ. И это был единственный верный выбор.

Только обрекший себя на одиночество человек может пройти путь достойного императора.

Чэн Юй тихо сидела на табурете. Она поняла настроение императора, поняла, что, хотя он разрешил ей высказаться, на самом деле не ждет возражений. Рожденная в императорской семье, она знала все, что полагалось знать. Она прошла тысячи ли, прочла тысячи свитков, написала сотни сочинений об управлении страной за бездарных сынков знатных семей столицы. Конечно, она догадывалась о скрытых за этим браком намерениях.

Император спросил ее мнение, хотя и не хотел его слышать. Но на самом деле у нее и не было возражений. Княжна уже прошла испытание болезнью и испытание бедствием, предсказанные старым даосом, поэтому теперь не видела причин избегать третьего. Просто она никогда об этом не думала.

Даос говорил, что брак на чужбине станет для нее концом. Раньше Чэн Юй действительно сопротивлялась – этот прекрасный мир так ярок, ей хотелось жить. Кто же не хочет жить? Но, пожертвовав собой, она могла избавить свой народ от ужасов войны. Даже если брак стоил бы ей жизни, она не могла сказать «нет».

Княжна выросла на благах, дарованных народом Великой Си. Если она умрет за этих людей, это будет достойная смерть. Судьба жестока, но, возможно, потому, что Чэн Юй всегда предчувствовала этот день, в ее сердце не было ни жалости к себе, ни печали.

Она побывала в Загробном мире и узнала, куда отправляется душа после смерти. Она минует Источник Непостижимого, пройдет Врата Прерывания Жизни, выпьет воду из Реки Забвения, поднимется на Террасу и войдет в Дерево Перерождений, чтобы затем, как чистый лист бумаги, отправиться в новое место и стать новым человеком. Кажется, в этом не было чего-то страшного.

Разве поездка в Уносу не то же самое? Новое место, разрыв с прошлым, новая жизнь. Чем это отличается от смерти и входа в Загробный мир?

Поэтому Чэн Юй не стала рассказывать императору о пророчестве даоса. Прижимая к груди ручную грелку, она немного подумала и ответила:

– Если ваше величество считает этот брак достойным, значит, так оно и есть. Эта ничтожная сестра всецело полагается на ваше решение.

Чэн Юй вернулась в пагоду Десяти цветов под вечер. После полудня выпал снег, и, хотя к этому времени он уже перестал идти, небо по-прежнему хмурилось. Во дворе зажгли фонари, и их разноцветные огоньки, отражаясь на белом снегу, создавали особое очарование.

Пройдя за ширму, Чэн Юй сразу заметила Ли Сян, которая, сидя под сосной, тихо плакала, прикрыв лицо руками, а Яо Хуан мягко ее утешал. Эта необычная картина заставила ее замереть от удивления, и, движимая любопытством, княжна подошла узнать, в чем дело.

По идее они должны были заметить ее сразу, как только она вошла, но Ли Сян была слишком поглощена горем, а Яо Хуан, недавно обретший человеческий облик, еще не вполне в нем освоился. Поэтому, даже когда Чэн Юй подошла совсем близко к крытому проходу рядом с ними, они, не заметив ее, продолжили разговор.

– Я сказала Чжу Цзиню: «Давай найдем место, где ее никто не знает, и просто проживем с ней эту жизнь в покое!» – сквозь слезы говорила Ли Сян. – Но он, как всегда, оказался бессердечным и безжалостным! Спросил: «Разве ты забыла, что в конце каждой жизни ты умоляешь меня об одном и том же, а мой ответ всегда неизменен?» – Голос ее дрожал от ненависти. – Конечно, я помню! В прошлых семи жизнях именно он убивал ее в конце!

Яо Хуан похлопывал ее по спине, пытаясь успокоить:

– Ты говоришь это сгоряча. Изначально у нее не было ни чувств, ни желаний. Перерождаясь в мире смертных, жизнь за жизнью, она училась испытывать радость, гнев, печаль, любовь, ненависть, страсть и одержимость. Как только она постигала одно из чувств, жизнь завершалась. Оставаться дольше не только бессмысленно – промедление ей мешает. Поступки Чжу Цзиня нельзя осуждать.

Ли Сян сжала в руках шелковый платок, которым вытирала слезы, и горько заплакала:

– Но в этой жизни она другая! Это последнее перерождение, она пришла сюда со всеми чувствами, которые постигла раньше. Она радуется, печалится, она такая жизнерадостная и милая... Как он может... как он может просто смотреть...

Владыка пионов прервал ее:

– Чжу Цзиню тоже тяжело. Но она пришла в этот мир, чтобы пройти три испытания. Ради цельной личности она уже пережила шестнадцать жизней. Если избежать этого испытания и не завершить обучение в нынешней жизни, ей придется начать эту жизнь заново. Но первый владыка Загробного мира создал для нее лишь семнадцать смертных оболочек. Если сейчас она не преуспеет, где мы с Чжу Цзинем найдем для нее новое тело, которое не раскроет ее истинную суть? Сможем ли мы защитить ее в следующей жизни, чтобы никто не догадался, кто она, не стал преследовать ее или отказался от желания ее заполучить? Сложно даже представить, в какой беспорядок придет мир. Тогда нам не справиться с обрушившимися несчастьями.

Ли Сян вытерла слезы:

– Я знаю... Мне просто жаль. Разве та, кто в конце концов вернется на свое божественное место, будет той же, что и сейчас? Для меня – нет. Я не прошу десятилетий. Просто... еще несколько лет...

Яо Хуан тихо вздохнул:

– Она преодолела первые два испытания. Возможно, и это удастся разрешить без жертв. Не вини Чжу Цзиня. Если третье испытание тоже удастся пройти без платы жизнью за знание... – Он повернулся и продолжил: – Тогда, когда она постигнет, что такое ноша смертных, их тревоги и страхи, что такое любовь, ее сладость и горечь, и завершит эту жизнь, я обещаю – Чжу Цзинь не поступит, как в прошлые разы. Он не бессердечен, ему тоже больно. Так что у тебя будет время побыть с ней...

Яо Хуан внезапно замолчал и устремил пронзительный взгляд в сторону Чэн Юй. Его глаза расширились:

– Повелительница цветов...

Недалеко, под крытым проходом, в отблесках снега лицо княжны было мертвенно-бледным. Она смотрела на них несколько мгновений, затем хрипло произнесла:

– Вы сейчас... говорили обо мне?

Эти слова обрушились на них, как ураган. Владыка пионов Яо Хуан, видавший виды и всегда невозмутимый, теперь не мог скрыть ужаса, его голос дрогнул:

– Госпожа ослышалась, мы просто...

Он замялся, не зная, что придумать.

Ли Сян поспешила помочь, но мудростью она никогда не отличалась, и на этот раз ее выдумка не превзошла обычного уровня. Она выдала слишком уж невероятную историю:

– Мы говорили о Цзы Ютане! У него тоже три испытания. Он совсем не умеет сопереживать, поэтому ему нужно учиться у смертных...

Яо Хуан был в отчаянии. Как раз когда ему казалось, что небо вот-вот рухнет, за спиной Чэн Юй бесшумно появился Чжу Цзинь. Легкое движение руки – и девушка без сознания рухнула в его объятия.

Управляющий мрачно посмотрел на Ли Сян:

– Ты правда думаешь, она поверит в эту чепуху?

Яо Хуан молчал. Ли Сян понимала, что натворила, но, боясь, что Чжу Цзинь может сделать с Чэн Юй что-то еще, сквозь всхлипы осмелилась сказать:

– П-просто сотри ей память об этом, больше ничего не делай.

Чжу Цзинь, уже готовившийся стереть воспоминания, остановился:

– Ты думаешь, я способен ей навредить?

Ли Сян съежилась.

Чжу Цзинь поднял княжну на руки и сделал несколько шагов, затем вернулся и строго предупредил:

– Она должна пройти это испытание как смертная. Ничто из услышанного не должно остаться в ее памяти. Больше такой небрежности я не потерплю.

Когда он унес Чэн Юй в пагоду, Яо Хуан, потирая лоб, тоже собрался уходить, но внезапно появился Цзы Ютань с выражением полного потрясения на лице.

– Я все слышал! – Он сначала неодобрительно посмотрел на Ли Сян, обвинившую его в неумении сопереживать, затем уставился на Яо Хуана. – О небеса! Наша повелительница цветов... она что, не смертная?! Но ее тело и душа точь-в-точь как у людей!

Владыка пионов не удержался и потер переносицу. Ему снова захотелось провести Цзы Ютаню занятие под названием «Десять вещей, которые должен знать каждый тысячелетний цветочный дух, служащий госпоже». Сдерживаясь из последних сил, он все же спросил:

– Если ты ничего не знаешь, как вообще Чжу Цзинь выбрал тебя служить в пагоде Десяти цветов?

Цзы Ютань сегодня был необычно спокоен.

– Честно, я никогда не спрашивал его об этом. – Он нахмурился, погрузившись в воспоминания. – Как он меня выбрал...

Яо Хуан больше не желал продолжать этот разговор. Слишком уж плохо ему от него становилось. Потирая переносицу, он удалился.

Спустя два дня весть о предстоящем браке княжны Хунъюй с принцем Уносу разнеслась по всей стране.

Госпожа Ци немедленно поспешила в гости, но узнала, что Чэн Юй нет в пагоде – она отправилась на Праздник ледяных фонарей, проходивший в преддверии зимнего солнцестояния у озера к востоку от улицы Чжэндун.

Погода стояла пасмурная, дул пронизывающий ветер. Поскольку до главного дня праздника оставалось еще два дня, народу было немного. Ци Инъэр обошла озеро и среди изящных ледяных изваяний заметила вдалеке беседку, где сидела девушка в белых одеждах, похожая на Чэн Юй. Стоящая рядом служанка телосложением напоминала Ли Сян. Перед ними на каменном столе дымилась жаровня – казалось, они предавались изысканному времяпрепровождению: любовались снегом и пили подогретое вино.

Как гласит древнее стихотворение:

Хмурый снежный день как нельзя лучше подходил для таких занятий. Госпожа Ци направилась к беседке. Когда она приблизилась, девушка как раз подняла голову, заметила ее и, удивленная, поспешила радостно поприветствовать подругу:

– Сяо-Ци, как ты здесь оказалась? – Нефритовыми палочками княжна что-то помешивала в серебряном котле на жаровне. – Хочешь поесть с нами хого? – Затем она обернулась к Ли Сян: – Быстро принеси палочки для Сяо-Ци.

Госпожа Ци поперхнулась заготовленной фразой сочувствия.

Чэн Юй, заметив, что подруга ничего не говорит, вдруг вспомнила:

– Ах да, ты не очень любишь острое. – Она извиняющимся тоном объяснила: – Мы не знали, что ты придешь, поэтому не приготовили котелок уток-мандаринок^[39].

Ли Сян тут же предложила:

– Можно сначала немного проварить ингредиенты в котле, а потом ополоснуть их водой? В итоге выйдет не так остро.

Чэн Юй задумалась:

– Но вот так есть как будто не очень уважительно к хого?

– Ну... – неуверенно ответила Ли Сян, – промывать в воде все же более уважительно, чем есть пресный бульон?

– Что правда, то правда, – кивнула Чэн Юй и повернулась к госпоже Ци. – Так налить тебе чашу воды для промывания?

Ци Инъэр примчалась сюда в тревоге, ожидая увидеть убитую горем княжну, страдающую от предстоящего замужества... Она собиралась обсудить с ней в серьезной обстановке, как избежать этой участи. Если бы Чэн Юй уныло потягивала вино, любуясь унылым озерным пейзажем, это еще куда ни шло. Но чтобы они тут вовсю уплетали хого?!

Госпожа Ци опешила, не зная, с чего начать, и растерянно приняла палочки. Пока она не задумываясь опускала в котел кусочки еды, Чэн Юй указала на какую-то специю в котле и сказала Ли Сян:

– Когда поедем в Уносу, нужно захватить побольше этой приправы. Вряд ли у них такое есть.

Тут госпожа Ци наконец очнулась:

– Значит, ты добровольно согласилась на этот брак с принцем Уносу?

Чэн Юй тем временем варила кусочек говядины.

– Не то чтобы совсем добровольно... – неспешно произнесла она, перекладывая мясо в белую фарфоровую чашу. – Но я и впрямь согласилась.

Госпожа Ци уловила намек:

– То есть император не принуждал тебя, дал выбор и ты сама решила выйти замуж?

Княжна кивнула и принялась неторопливо есть приготовленную говядину.

Ци Инъэр смотрела на ее склоненную голову, чувствуя, как перехватывает дыхание. Она осушила полчайника, чтобы унять внутренний огонь, прежде чем смогла заговорить:

– Уносу – важное северо-западное государство, и оно действительно сильно. Но оно расположено в высокогорьях, где ужасные условия и такая же ужасная погода. Треть года – суровая зима. Земля неплодородна, природных богатств мало. Еда, одежда, жилье – все несравнимо с нашей Великой Си. И хотя ты здорова, ты ведь не выросла в Уносу. Жить в таком страшном месте... Не то что скакать на лошади, стрелять из лука или играть в цуцзюй – даже пройти несколько шагов будет трудно, не запыхавшись. Ты об этом думала?

Вероятно, думала. Чэн Юй опустила в котел ломтик лотоса и, наблюдая за бурлящим бульоном, ответила:

– Все это можно пережить.

Госпожа Ци задохнулась.

– Хорошо, допустим, тебя это не беспокоит. – Она нахмурилась. – Но Уносу – страна варваров. Они не знают ни ритуалов, ни музыки, не соблюдают устоев. Если старший брат умирает, младший женится на его вдове. Если младший брат умирает, старший забирает его жену себе. Даже если ты и четвертый принц доживете до того дня, когда вас окружат дети, что будет после смерти отца? Сыновья могут взять в жены всех своих мачех, кроме родной матери. Если ты действительно выйдешь замуж, всю жизнь будешь страдать от бесконечных унижений. Ты об этом думала?

Об этом Чэн Юй не думала. Потому что все это было делом слишком далекого будущего. Возможно, она даже не доживет до того момента.

Госпожа Ци придержала нефритовые палочки в руках Чэн Юй.

– Скажи императору, что передумала. Что не хочешь ехать, что не по своей воле согласилась на этот брак.

Чэн Юй помолчала, затем убрала палочки на фарфоровую подставку с узором из сливовых ветвей. Подняв глаза на подругу, она твердо ответила:

– Решение уже принято, и изменить ничего нельзя. Не трать силы понапрасну. Лучше проведем это время вместе, потом такой возможности может не быть.

«Решение уже принято» – значит, император уже все решил; «ничего нельзя изменить» – значит, это в основном его воля. Госпожа Ци сразу все поняла и тоже замолчала.

– Не может не быть другого выхода, – наконец произнесла она. – Я кое-что выяснила. – Ци Инъэр нахмурилась, тщательно подбирая слова. – Когда наследный принц Уносу с посольством посещал нашу страну, император принимал их в угодьях Извилистых потоков. В загородном дворце не только четвертый принц обратил на тебя внимание – сам наследный принц заинтересовался Яньлань. Вероятно, четвертый принц знал о его чувствах и понимал, что Великая Си никогда не отправит двух знатных девушек в Уносу, поэтому скрывал свои намерения. После возвращения посольства правитель Уносу лично написал нашему государю, прося выдать Яньлань за их наследного принца. В то время император тоже склонялся к этому браку. – Она сделала паузу. – Если бы тогда все сложилось, Уносу и Си уже были бы связаны узами родства и сейчас тебе не пришлось бы ехать.

Чэн Юй удивилась.

– Не знала об этом. – Она взяла чашку, но тут же поставила обратно. – Но не стоит жалеть, что Яньлань тогда не вышла замуж. Если мой брак – несчастье, то ее брак тоже стал бы несчастьем. Кому бы ни пришлось ехать, ничем хорошим это дело не закончилось бы.

Госпожа Ци покачала головой:

– Я не сожалею, что Яньлань не вышла замуж. Просто слышала, что перед отправкой на поле боя в Гуйдань великий генерал поручил ее заботам наставника государства. Когда пришло письмо от правителя Уносу, именно наставник государства убедил императора отказать. Поэтому я подумала...

– То, что ты предлагаешь... – Чэн Юй прервала ее, но после этих слов словно задумалась и надолго замолчала. Только когда Ци Инъэр окликнула ее, она очнулась. – Боюсь, не сработает.

– Я понимаю, сейчас непростое время, – задумчиво промолвила госпожа Ци. – Даже если наставник государства попытается убедить императора, это будет не так легко, как в случае с Яньлань. Брак между Си и Уносу неизбежен, но наставник государства – не обычный человек. Возможно, ему удастся уговорить императора выбрать другую княжну для этого союза.

– И кого же ты предлагаешь вместо меня? – Чэн Юй не стала ждать ответа, вертя пустую чашу. На ее губах появилась легкая улыбка. – Пожалуй, только Яньлань устроит Уносу.

Ци Инъэр задумалась на мгновение:

– Если бы пришлось выбирать между тобой и Яньлань, император предпочел бы оставить дома тебя.

Чэн Юй продолжала вертеть пустую чашку, слегка склонив голову.

– Но генерал Лянь не выбрал бы меня. Если генерал не выберет меня, то наставник государства не выберет меня, и государь не выберет меня.

Госпожа Ци вспомнила их последнюю встречу во дворце. Всего месяц назад Чэн Юй усердно переписывала сутры, молясь о благополучии генерала Ляня, ушедшего на войну. Тогда она с большим смущением призналась, что думает, будто третий братец Лянь испытывает к ней чувства и эти чувства взаимны. Теперь же княжна холодно называла его «генералом Лянем».

– Генерал не выбрал бы тебя... – Ци Инъэр растерянно нахмурилась после паузы. – Что ты имеешь в виду?

Чэн Юй подперла щеку рукой, спокойно наблюдая за ледяной гладью озера.

– Генерал Лянь должен защищать Яньлань. Не меня.

Госпожа Ци замерла:

– Может быть... здесь есть какое-то недоразумение?

– Какое же тут недоразумение? – Фарфоровая чашка наконец выскользнула из пальцев княжны и разбилась. – Ах! – воскликнула Чэн Юй, будто сожалея. Ли Сян тут же бросилась убирать осколки. Чэн Юй отодвинулась от опасности и продолжила: – Я спрашивала его. Он сам так сказал.

Госпожа Ци все еще не могла в это поверить. Ее изящные брови сошлись на переносице.

– Я знаю, третий господин Лянь всегда хорошо относился к Яньлань, но это братские чувства. А к тебе он с самого начала...

– Я была всего лишь развлечением, – резко прервала ее Чэн Юй. Эти унизительные слова она произнесла так легко, будто они не имели никакого значения. Госпожа Ци невольно сжалась. – Поэтому то, что ты предлагаешь, не сработает, – невозмутимо подытожила княжна.

Ци Инъэр прикрыла глаза и в отчаянии поднесла руку ко лбу. Глаза ее покраснели.

– Неужели нет другого выхода?

Ли Сян отошла в сторону, вытирая слезы.

Прошло несколько мгновений, прежде чем госпожа Ци почувствовала, как чья-то рука накрыла ее собственную, лежавшую на каменном столе. От теплого мягкого прикосновения она вздрогнула. Ци Инъэр подняла взгляд на Чэн Юй. Над серебряным котлом вился легкий пар, за которым лицо подруги казалось почти прозрачным. Госпожа Ци не могла разобрать его выражения, лишь услышала тихие слова:

– Не бывает бесконечного пира, Сяо-Ци. Нам все равно пришлось бы расстаться. К счастью, сегодня не день расставания, так что не печалься.

От такого утешения госпожа Ци онемела. В горле встал ком, долгое время она не могла вымолвить ни слова.

Беседка стояла у озера. За их спинами тянулся длинный берег, усеянный невысокими ледяными фонарями и заснеженными усохшими деревьями.

Бескрайний, одинокий серебристо-белый мир.

Наставник государства отсутствовал в столице, и император поручил служащим ведомства наблюдения за небом выбрать дату свадьбы. Заместитель главы ведомства, изучив движение семи светил и четырех остальных звезд, определил, что семнадцатое число двенадцатого месяца – самый благоприятный день для отъезда Чэн Юй.

Великая вдовствующая императрица, не желая расставаться с внучкой, вызвала ее во дворец. Узнав, что госпожа Ци – дорогая подруга Чэн Юй, она по особой милости разрешила и ей остаться в дворцовых покоях.

Дни во дворце мало чем отличались друг от друга. Ночью великой вдовствующей императрице приснился особый сон, и, едва встав, она уединилась для того, чтобы вознести молитвы будде. Девушки с Ли Сян и придворными служанками принялись лепить снежных журавлей во дворе перед залом Добродетели и согласия. Вскоре два изящных снежных журавля украсили двор.

Госпожа Ци, осмотрев творение, решила сходить на кухню за черными бобами – чтобы вставить журавлям как глаза, – а Чэн Юй тем временем должна была подправить крылья.

Как раз когда Чэн Юй, вооружившись резцом, вытачивала перья, во двор прибыла Яньлань с визитом к великой вдовствующей императрице. Узнав, что та молится, она не ушла сразу, а задержалась под крытым проходом вокруг дворца, наблюдая за происходящим во дворе. Через мгновение она велела служанкам подкатить ее коляску поближе к Чэн Юй.

Княжна не обратила на нее внимания. Яньлань постояла рядом еще некоторое время.

– В тот день мне не следовало говорить тебе все это, – наконец сказала принцесса. – Недавно, встречаясь с императором, я сказала ему, что Уносу не может похвастаться таким богатым литературным наследием, как Си, а ты всегда любила читать. Поэтому нужно добавить книг в твое приданое. Книги помогут легче перенести тоску и развеют скуку в свободное время.

Казалось, это был жест примирения. Договорив, Яньлань внимательно посмотрела на княжну.

Чэн Юй была одета в бирюзовое платье с узором из облаков. Шелковые слои юбки, поднимаясь от талии, подчеркивали ее изящную фигуру даже сквозь зимнюю одежду. Наклонившись над снежным журавлем, который словно кричал в небо, она сосредоточенно работала резцом, так и не удостоив Яньлань немедленным ответом.

Служанка Яньлань не выдержала и хотела вмешаться, но девятнадцатая принцесса остановила ее взглядом. Девушка неохотно опустила голову.

Закончив последнее перо, Чэн Юй передала резец служанке с подносом из черного дерева, вытерла руки платком и только тогда повернулась к Яньлань.

– Старшая сестра на самом деле никогда не сожалела о своих словах. Зачем же сегодня ты говоришь мне то, во что сама не веришь?

Узнав о предстоящем браке княжны, Яньлань ощутила, как былая неприязнь к этой девушке утихает. Позже она действительно по доброте душевной предложила Чэн Юню дополнить свадебный список книгами. Сегодня, встретив Чэн Юй, она после раздумий решила заговорить первой. Между ними и так не должно было быть вражды, и если они смогут помириться перед отъездом Чэн Юй – это будет к лучшему.

Но принцесса не ожидала, что ее миролюбивые слова встретят так холодно и резко. Яньлань вздохнула:

– Тогда я действительно хотела тебе добра, но неудачно выразилась. В этом моя вина, и в этом я раскаиваюсь.

Чэн Юй долго смотрела на нее, затем вдруг многозначительно улыбнулась:

– Старшая сестра сегодня так добра потому, что я уезжаю на запад, в Уносу, и больше никогда не вернусь в столицу, не так ли?

Хотя это было правдой, услышав, как Чэн Юй бьет этой правдой прямо в лоб, Яньлань едва сдержала раздражение.

– Я из добрых побуждений пришла извиниться, а ты не ценишь добро.

Чэн Юй, ранее занятая резьбой по снегу, сняла плащ для удобства. Теперь же, стоя в тонком бирюзовом платье, она явно зябла. Служанка поднесла парчовый плащ, отороченный белым лисьим мехом.

– Старшая сестра знает, – равнодушно проговорила Чэн Юй, позволяя накинуть плащ, – сколько людей совершают дурные поступки из корысти, но прикрываются благовидными предлогами? Чиновники, пристрастные к своим единомышленникам и гонящие инакомыслящих, обязательно назовут последних бесчестными негодяями – тогда гонения станут справделивы. Или правители, которые захватывают трон силой, – все в один голос твердят: дескать, стараются ради народа – и тогда захват власти превращается в доброе дело.

Служанка отошла в сторону. Поправляя рукава, Чэн Юй насмешливо добавила:

– Разница лишь в том, что одни признают свое лицемерие, а другие нет. Старшая сестра, к каким же людям относишься ты?

Яньлань вспыхнула:

– Что ты хочешь сказать?

Она прекрасно понимала намек – ее обвиняли в лицемерии. Лицемерила ли она на самом деле? Не желая углубляться в эти размышления, Яньлань, не задумываясь, захотела опровергнуть это заявление, но будто даже не знала, что сказать. Именно по этой причине девятнадцатая принцесса больше всего ненавидела Хунъюй: Яньлань не понимала, как княжна всегда могла несколькими словами вызвать ее гнев и вывести из себя. Девятнадцатая принцесса холодно отчеканила:

– В красноречии мне с тобой не сравниться. Раз уж ты так искусна в словах, почему не убедишь императора отменить твою свадьбу?

Лицо Чэн Юй не дрогнуло, сохраняя все то же беззаботное выражение, и Яньлань вдруг охватила злость.

– Я хотела помириться, а ты встретила меня как врага. Потому что знаешь – Уносу желал получить нас обеих, но на чужбину посылают только тебя. Я права?

Так раздражающее ее выражение лица Чэн Юй и впрямь исчезло. Лицо княжны опустело.

Яньлань не понимала, почему каждый разговор с Чэн Юй похож на войну, но, когда враг отступил, она не могла удержаться от нападения.

– Значит, ты завидуешь мне, – медленно, с наслаждением произнесла она.

Чэн Юй опустила ресницы. Как чистый лист, постепенно наполняющийся красками, ее лицо ожило. Губы дрогнули, сложившись в улыбку – быструю, словно стрекоза, мелькнувшая над летним лотосом. Яньлань не смогла понять значения этой улыбки.

– Да, я завидую, что старшую сестру опекает и защищает генерал Лянь. Ты – его драгоценность.

Она вздохнула почти что искренне, затем добавила:

– Если мои слова сегодня задели тебя, считай, что я это от зависти.

Улыбка снова появилась на ее губах – но теперь в ней читалось лишь насмешливое безразличие.

Яньлань внутренне вздрогнула. Перед ней стояла шестнадцатилетняя девушка, о которой она раньше знала лишь по слухам – чаще всего она слышала о том, как Чэн Юй наивна и чиста. Говорили, она похожа на птенчика, беззаботно растущего под крылом великой вдовствующей императрицы. В этом птенчике воспитали доброту, но она совершенно ничего не ведала о мире. Она была самой счастливой дочерью императорской семьи. Но теперь Яньлань видела молодую женщину с насмешливой улыбкой на губах. Куда же делась та наивность? Неужели Хунъюй и теперь ничего не ведает о мире? Перед девятнадцатой принцессой была уже взрослая птица, сменившая оперение, с роскошными крыльями и острыми когтями, с изяществом восседающая на высокой ветке. Непостижимая. Та, кого нельзя сбрасывать со счетов.

К счастью, эта княжна выходила замуж на чужбину.

Десять дней спустя великая вдовствующая императрица наконец выпустила Чэн Юй из дворца. Когда она вернулась в пагоду Десяти цветов, молодой лекарь Ли, узнавший о ее отъезде, дважды приходил к ней и заливался слезами. Дважды приходила Хуа Фэйу – и тоже заливалась слезами. Чэн Юй дважды утешила Сяо-Ли и дважды утешила Сяо-Хуа. Затем привела в порядок цветы и травы в пагоде. Вот так незаметно за хлопотами настала середина двенадцатой луны.

Война между Си и Вэй завершилась оглушительной победой Си. Чжу Цзинь, Яо Хуан и Цзы Ютань, как обычно, узнали об этом раньше императора. Поскольку исход был ожидаем, особой радости не последовало. Но Яо Хуан любезно восполнил для Чэн Юй пропущенные из-за занятости при дворе и утешений друзей подробности.

Оказалось, отсутствие генерала Ляня на кораблях из Гуйданя объяснялось тем, что он не возлагал все надежды лишь на союз с Уносу. Устраивая отход войск, Лянь Сун оставил при себе три тысячи лучших бойцов и повел их через главный хребет Тяньцзи – никто прежде не преодолевал эти горы между Шуанши и Вэй.

Именно когда противостояние армий Си и Вэй у озера Цицзэ затянулось, а объединенные силы Си и Уносу готовились к атаке на северной границе – три тысячи бойцов Лянь Суна неожиданно появились у подножия Тяньцзи, застав Вэй врасплох.

Превосходные воины под руководством великого генерала сначала взяли важный восточный город Вэй, а затем захватили мост у реки, ведущей к столице. В одночасье та оказалась в осадном положении. Одновременно на северо-западе воины Уносу нанесли мощный удар и заняли несколько городов Вэй. Но страшнее всего было то, что к востоку от озера Цицзэ, где граница проходила по отрогам Тяньцзи, Си теперь могла воспользоваться ситуацией и установить свою власть на двух горных перевалах. У них появился шанс прорваться в самое сердце Вэй.

Северная Вэй оказалась в тройной осаде. Но если отвести войска с главного поля сражения для защиты этих направлений – трехсоттысячная армия Си у озера Цицзэ неизбежно разгромит остатки обороны Вэй.

В итоге Северная Вэй запросила мир, заплатив Си четырьмя городами и десятками тысяч сокровищ.

Яо Хуан, подводя итоги войны, сказал: «Гениальная стратегия» – и не поскупился на похвалы главнокомандующему.

Ли Сян, слушая его весь вечер, мало что поняла, кроме того что Лянь Сун одержал победу и война окончена. Она угрюмо спросила:

– Значит, он скоро вернется?

– Кто? – Яо Хуан недоуменно поднял бровь.

– Великий генерал, – бросила взгляд на княжну Ли Сян.

Яо Хуан задумался:

– Видимо, да. Если поторопится, может успеть к Празднику весны.

Ли Сян снова посмотрела на госпожу. Та спокойно пила чай, внимательно слушая их разговор, но не проявляя никаких чувств.

Служанка надеялась, что Чэн Юй хотя бы попрощается с Лянь Суном – ведь она же любила его. Но вдруг вспомнила, как в беседке во время метели Чэн Юй сказала госпоже Ци: «Генерал Лянь не выбрал бы меня. Я была всего лишь развлечением».

Грусть сдавила Ли Сян горло.

Может, и к лучшему, что они не встретятся. «Так тому и быть», – вздохнула она про себя.

В семнадцатый день двенадцатой луны, когда Чэн Юй покидала столицу, на Пинъань вновь обрушился снегопад.

Сквозь метель десятки солдат с метлами расчищали путь для едущей повозки и следовавшей за ней свиты. Очевидно, это было свадебное шествие, но в этот холодный и тусклый снежный день оно не рождало в душе никакого чувства праздника. Чэн Юй сидела в алой повозке. Когда шествие проходило городские ворота, она приподняла занавеску и в последний раз взглянула на Пинъань.

Она думала, что заплачет. Но слез не было.

У ворот росло полузасохшее дерево. Княжна вспомнила, что это – коралловое дерево. И вдруг осознала, как хорошо знает этот город.

Это был ее дом. Дом, в который она больше никогда не вернется.

На голой ветке сидела синеватая птица. Вспугнутая шествием, она вскрикнула и пропала в снежной пелене.

Вскоре за метелью пропал и Пинъань.

Глава 7

Кзападу от пастбищ Сяла в Шуанши, у подножия главного хребта Тяньцзи, раскинулся густой вечнозеленый лес. Окутанный туманом, он оставался невидимым для смертных. То был один из узлов сети проходов магического строя, созданного богиней Цзу Ти во время жертвоприношения Хаосу. Назывался он лесом Даюань.

В самом сердце леса возвышалось полое дерево, ствол которого был размером с покои. Внутри на широком ледяном ложе находились двое мужчин: один лежал, второй сидел. Лежащий мужчина был облачен в золотые доспехи, лицо его скрывала такая же золотая маска. Возможно, он спал беспробудным сном, а возможно, давным-давно умер. Второй мужчина был в простых белых одеждах. Он сидел в позе созерцания с закрытыми глазами и сложенными в дхьяна-мудре^[40] пальцами. Лицо его отличалось поразительной красотой. О подобном облике говорят: глубокий как бездна, высокий как пик. Другими словами, он производил впечатление очень добродетельного человека.

Так выглядел третий принц, использовавший запретную технику неутаенности на повелителе людей Абуто.

Наставник государства Су Цзи охранял покой его высочества у ледяного ложа.

Месяц назад владыка Загробного мира Се Гучоу, изучив записи за двести десять тысяч лет, наконец отыскал книгу перерождений повелителя людей Абуто – она же книга перерождений Ди Чжаоси – и лично доставил ее третьему принцу в мир смертных.

В толстой книге описывались десятки тысяч перерождений повелителя людей. На последней странице значилось его нынешнее имя – имя хорошо им знакомого человека: государство Си, Личуань, Минфэн из рода Цзи.

Согласно записям, Цзи Минфэн был семь тысяч семьсот двадцать четвертым перерождением повелителя людей Абуто в мире смертных.

Наставника государства полученный ответ потряс. Третий принц тоже задумался, но в конце концов ничего не сказал.

Как раз в этот момент в ставку Лянь Суна поступили известия о вторжении Вэй и захвате приозерных городов. Как главнокомандующий, он не мог отвлекаться. Су Цзи понимал, что в военных делах он бесполезен: даос мог разве что воздвигнуть жертвенник, проводить ритуалы да жечь талисманы, выпрашивая благословение у семьи Небесного владыки. Но раз уж войну возглавил третий небесный принц и по совместительству младший сын этого самого Небесного владыки, какой смысл в этих телодвижениях?

Тогда наставник государства вознамерился разделить заботы Лянь Суна другим способом.

Услышав, что Су Цзи хочет взять на себя все хлопоты по восстановлению памяти Цзи Минфэна, третий принц удивился. Хотя наставник государства неплохо справлялся с вверенными ему делами, обычно вверять их приходилось силой. Совсем не в характере придворного даоса было добровольно браться за столь опасное и сложное дело.

Се Гучоу, задержавшийся в шатре великого генерала после передачи книги, по-новому, с возросшим уважением, взглянул на Су Цзи и, покашливая, взялся давать ему ценные указания:

– Тебе следует отправиться в древнюю гробницу на юге гор Цзуйтань. Там покоится тело повелителя людей. Найди его и перенеси в место с обильной духовной силой. – Он сделал паузу. – Будь осторожен – гробница полна ловушек, защищающих тело.

Затем владыка медленно добавил:

– Потом тебе нужно будет зачерпнуть воды из Реки Воспоминаний в моих владениях. Хотя тебе не придется усмирять Ту-бо и адских зверей, все же необходимо одолеть двух стражей реки – собаку Тао и волка-гэданя. В детстве я приручил их в горах Бэйхао^[41], они довольно свирепы, так что будь осторожен.

Наставник государства остолбенел. Он не ожидал, что ему предстоит настолько сложное дело. Даос уставился на третьего принца:

– Разве я не должен... просто связать княжича Цзи и притащить его сюда, затем получить от владыки Загробного мира воду Реки Воспоминаний и влить княжичу в глотку... и дело с концом?

Его высочество кивнул:

– Шаги... в общем-то, верны.

Владыка Гучоу внезапно понял, с чего наставник государства сегодня так храбр, и его возросшее было уважение скукожилось. Он не удержался от урока по основам знаний о богах:

– Цзи Минфэн ныне обладает всего лишь смертным телом. Как оно выдержит возвращение памяти за десять тысяч жизней? Если влить столько воды Реки Воспоминаний в обычного человека, он может просто не выдержать, и его разорвет на куски. Без бессмертного тела повелителя людей эта затея обречена.

Наставник государства сто раз пожалел о своем опрометчивом предложении, в душе проклиная все и вся.

– Но ведь третий принц тогда ясно выразился...

Лянь Сун усмехнулся, вертя в руках знак генерала:

– И что же я сказал? Разве я предложил другой порядок действий?

Советник вдруг вспомнил слова принца: «Это просто – найти повелителя людей через книгу перерождений, влить несколько ковшей воды Реки Воспоминаний, и мы узнаем, куда делись семена красных лотосов».

И правда, шаги... действительно все те же...

Наставнику государства захотелось провалиться под землю. В отчаянной попытке спасти ситуацию он обратился к Се Гучоу:

– Гробницу повелителя людей я, пожалуй, смогу пройти... но вода Реки Воспоминаний... Раз уж вы одолжили нам книгу перерождений, не соизволите ли подарить и несколько кувшинов воды?

Владыка оставался непреклонен:

– Без правил нет порядка. В Загробном мире свои законы, тут я не могу пойти на уступки.

Даос умоляюще посмотрел на третьего принца. Тот ободряюще улыбнулся:

– Я верю в тебя. Действуй.

У Су Цзи похолодело сердце.

Се Гучоу вдруг осенило, и он обратился к Лянь Суну:

– Кстати, возвращение души повелителя людей в его божественное тело равнозначно пробуждению из бесконечного цикла перерождений. – Он нахмурился. – Хотя в летописях богов не сказано, почему повелитель людей отказался от бессмертного тела и вступил в круг перерождений, когда люди обосновались в этом мире, нынешний мир изменился. У смертных появилось множество правителей. Он больше не их повелитель. Не навредит ли его пробуждение миру смертных?

Его высочество оставался невозмутимым.

– Ничего страшного. Он все равно проснется рано или поздно. Сейчас – не слишком рано.

Владыка Загробного мира помолчал, затем вымолвил:

– Если третий принц уверен...

В течение последующего месяца наставник государства преодолел бесчисленное множество испытаний: достал бессмертное тело повелителя людей, раздобыл воду Реки Воспоминаний и даже похитил самого Цзи Минфэна из Пинъаня, предварительно усыпив его. Осознавая, какие вопросы возникнут у пробудившегося княжича Цзи, он день и ночь ломал голову и в итоге решил просто его не будить.

Так в дупле леса Даюань оказались: бессмертное тело, даос и спящий человек – все ждали, пока третий принц завершит земные дела и проведет ритуал переноса души.

Лянь Сун вернулся на следующий день после подписания мирного договора с Северной Вэй. За семь ночей он отделил душу Цзи Минфэна от смертной оболочки, поместил ее в золотые доспехи и с помощью снадобья соединил ее с божественным телом. Третий принц преуспел.

На восьмую ночь наставник государства принес воду Реки Воспоминаний и снял золотую маску, готовясь влить воду в рот повелителя людей.

Прошли десятки тысяч лет – Су Цзи не удивился бы, увидев под маской череп. Но лицо оказалось молодым и полным жизненных сил: будто высеченное из нефрита, точь-в-точь как у Цзи Минфэна, словно он не умер, а просто уснул.

Наставник государства был потрясен, Лянь Сун же и бровью не повел: взял воду и влил ее в рот повелителя людей. После трех кувшинов он решил, что стоит заглянуть в его память до того, как он пробудится.

Так в дупле огромного дерева и возникла картина: воин в золотом и белая фигура – один лежит, другой сидит в медитации; один сосредоточенно творит заклятья, другой безмятежно их впитывает.

На рассвете молодой мужчина в белых одеждах открыл глаза. Наставник государства тут же подскочил:

– Ваше высочество, что-нибудь увидели?

Лянь Сун слегка нахмурился.

– Он меня обнаружил. – Бросив взгляд на неподвижную фигуру в золотых доспехах, он потер виски. – Похоже, скоро проснется.

Третий принц поднялся с ледяного ложа и, остановившись у нефритового столика, налил себе воды. Но лишь замер с чашей в руке, так и не сделав глотка.

– Ваше высочество... – робко позвал даос, но принц будто не слышал.

Перед его внутренним взором вновь вставали образы из памяти Цзи Минфэна... нет, Ди Чжаоси. Он вспомнил то, что видел у того на сердце.

Потоки воды Реки Загробного мира пробудили воспоминания повелителя людей, и, пока тот еще не очнулся, Лянь Сун смог увидеть их без сопротивления. Когда он проник в море его сознания, ему не пришлось использовать технику сокрытия, чтобы пробиться сквозь защиту разума Ди Чжаоси. Стародавние воспоминания сами по себе нахлынули, словно волны.

Все случилось в сумерках. Мрачное небо, словно перевернутый котел, нависало над равниной. Племя, живущее на этой равнине, только что беспощадно истребили – повсюду были видны кровь и куски тел. Полыхал огонь. Из полуобгоревшего главного шатра выполз крохотный человеческий ребенок.

Лет трех-четырех, с перепачканным лицом, он сжимал в руках маленький изогнутый нож. Едва выбравшись наружу, он заметил мэнцзи – похожего на пантеру огромного зверя с белой шерстью и пятнистым лбом, который пожирал свежий труп. Малыш замер. Хищник тоже его учуял и поднял голову.

Сквозь дым и огонь ребенок и зверь встретились взглядами.

Малыш напряженно сжал губы и медленно поднял нож. Это будто взбесило зверя, и он с ревом бросился вперед.

В тот миг, когда когти уже должны были разорвать плоть, в воздухе вспыхнул свет. Мэнцзи, влетевший в сияние, мгновенно обратился в пепел.

Из света вышли двое юношей. Один в белом, оглядевшись, вздохнул:

– Еще одно человеческое племя, пострадавшее из-за этой войны.

Юноша в сине-зеленых одеждах презрительно скривился:

– Люди слабы, они всегда зависели от богов. Теперь, когда боги, демоны, духи и темные ведут бесконечные войны, как маленькое людское племя может остаться в стороне? Они неизбежно будут страдать. Хотя, если так пойдет дальше, они и впрямь скоро вымрут.

Юноша в белом смотрел на ребенка, который с опаской наблюдал за ними.

– Госпожа говорила: стоит спасти этого ребенка – и человеческий род не исчезнет.

Его собеседник тоже уставился на малыша, задумчиво потирая подбородок:

– Точно он? Госпожа не ошиблась в расчетах? Кстати, где она сама?

Незнакомец в белом опустил глаза:

– Бог-Отец снова пришел в горы Гуяо, уговаривает ее поступить в школу Стоячих вод. Наверное, госпожа пытается с ним сладить, вот и задержалась.

Юноша в сине-зеленом закатил глаза:

– И почему Бог-Отец все не сдается? Его отвергали раз десять! Госпожа не любит учебу: сто раз приди – она не согласится. – Он вздохнул. – Хотя, возможно, ей и правда стоило бы пойти, хоть оторвется от этого своего увлечения. В конце концов, она тратит все силы на сбор диковинных цветов со всех восьми пустошей, и чем дальше, тем больше это походит на одержимость. Если слишком потакать этим цветочкам, они сядут ей на шею.

Второй юноша укоризненно сказал:

– Хватит нести чепуху.

– Какая чепуха? – Юноша в сине-зеленом почесал нос. – Разве ты забыл, почему госпожа скрывает лицо под нефритовой маской? Именно потому, что хотела пересадить Гу Жун с ее родной горы Бочжун к нам на Гуяо. Но та, завидуя ее красоте, потребовала, чтобы госпожа поклялась никогда не показывать свое истинное лицо. И та согласилась!..

Юноша в белом кашлянул:

– Не говори так о Гу Жун. Она просто немного избалована. К тому же госпожа до сих пор любит ее больше всех. Если она узнает о твоих словах, устроит на Гуяо переполох. Госпоже это не понравится.

Собеседник пнул камешек и мрачно пробормотал:

– Вот поэтому я и говорю: лучше бы госпожа послушала Бога-Отца и пошла учиться. Пока она здесь, все эти наглые цветы издеваются надо мной, пользуясь ее благосклонностью...

Внезапно поднялся ветер. Юноша в сине-зеленом тут же замолчал.

– Вонючий Шуан Хэ! Опять меня поносишь?! – раздался звонкий и гневный девичий голос.

В воздухе появилась красавица в темных одеждах. Юноша в сине-зеленом отступил на шаг:

– Я просто болтал с Сюэ И! Что значит «тебя поношу»?!

Юноша в белом, названный Сюэ И, устало посмотрел на спорящих и перевел взгляд на ребенка. Неподалеку от малыша теперь стояла желтая фигура – спиной к ним, в широких одеждах, скрывавших стройный силуэт. Черные, как вороново крыло, волосы не были собраны в прическу или завязаны в узел, так что по спине было трудно определить пол.

Сюэ И сделал несколько шагов вперед:

– Госпожа.

Прекратившие перепалку Шуан Хэ в сине-зеленом и Гу Жун в черном тоже подошли. Фигура в желтом их, конечно, услышала, но лишь слегка подняла правую руку, жестом веля отступить. В широком рукаве мелькнули пальцы – белые, как снег, очень изящные. Определенно не мужские.

Неизвестная госпожа присела перед ребенком, рассматривая его, затем сказала:

– Милый.

Ее голос походил на ручей, бегущий по весне сквозь туман в горах, – мягкий, звонкий, легкий, почти неосязаемый, будто неземной.

Ребенок растерянно смотрел на нее, словно не понимая, что обращаются к нему. Но ей, кажется, понравилось это обращение.

– Милый, – она погладила его по голове, – хочешь пойти со мной?

Горло ребенка, возможно, пострадало от дыма, поэтому его голос звучал хрипло:

– Не хочу. – Он крепче сжал свой ножик, отступая. – Я хочу найти отца и матушку! Я хочу быть с ними!

– Это просто, – ответила незнакомка. – Твое племя погибло, родители тоже. Мы можем взять их прах с собой.

До ребенка дошел смысл ее слов. Осознав потерю, он вдруг широко распахнул глаза, уголки их покраснели, и по перепачканному детскому лицу покатились крупные слезы. Малыш всхлипнул, но сразу же сжался, беспомощно глядя на божество перед ним. Вот только слезы все текли и текли.

Богиня, казалось, удивилась:

– Почему ты так плачешь?

Хоть ребенок был мал, он уже понимал горечь утраты. Горе сдавило его горло, не давая словам вырваться наружу.

Богиня в желтом повернула лицо к троим стоящим в ряд юным спутникам. Впрочем, сказать «лицо» было бы не совсем точно, ведь его скрывала изысканная маска из зеленого нефрита.

– Я знаю, что у людей есть семь чувств, – прозвучал ее голос, полный искреннего любопытства, – но не ведала, что привязанность к родителям может быть столь сильной.

Помолчав, она добавила, словно жалея плачущего малыша:

– Можете ли вы утешить этого милого ребенка, чтобы он больше так не плакал?

Ближайшая к ней Гу Жун надула губки, в глазах ее вспыхнула обида:

– «Милый», «милый»... Почему госпожа никогда не называла меня так ласково?!

Топнув ногой, она развернулась и убежала.

Шуан Хэ, глядя ей вслед, остолбенел:

– Неужели она... ревнует к ребенку?!

Оглянувшись на госпожу, он понял: утешать ребенка она поручила им троим, но Гу Жун убежала, бросив их с Сюэ И вдвоем... Шуан Хэ воскликнул:

– Госпожа, я не умею утешать детей! Я ведь лотос, мне неведомы людские чувства. – Затем робко предложил: – Может, дать ему поплакать? Само пройдет?

Девушка в желтом повернулась обратно к ребенку:

– Раз не хочешь утешать малыша, тогда иди утешай А-Жун. Выбери кого-то одного.

Не успели слова слететь с ее губ, как Шуан Хэ уже бросился к ребенку, подхватил его и принялся подбрасывать вверх. Ребенок хотел просто спокойно погрустить, а юноша мучил его, подбрасывая вверх и вниз, чего малыш совершенно не оценил. Он попытался дотянуться до лица юноши, чтобы как следует его исцарапать, но ручки и ножки оказались слишком коротки... Ребенок разозлился и от досады заревел еще сильнее.

Госпожа и Сюэ И молча наблюдали за этой сценой. Никто из них не вмешался. Через некоторое время Сюэ И мягко произнес:

– Когда госпожа впервые встретила Инь Линя, меня и Шуан Хэ, вы дали нам имена. Этот ребенок станет вашим четвертым божественным посланником. Разве не подобает дать ему имя сегодня? Что вы думаете, госпожа?

Девушка слегка склонила голову, и прядь черных волос скользнула по шее. Длинная изящная шея в обрамлении чернильно-черных волос казалась почти прозрачной.

– Он – свет, которого люди ждали долгие годы. Чжаоси означает «свет». Отныне зовите его Чжаоси. Ди Чжаоси.

В этот момент ребенок, которого Шуан Хэ подбрасывал в воздух, чуть не вывернул шею, пытаясь взглянуть на свою госпожу.

И на этом воспоминание остановилось. Бескрайняя равнина, людское поселение, почти уничтоженное диким огнем, непорочные боги среди запустения, дыма и пыли – картина эта была подобна отражению в воде. Стоило пробежать ряби, и оно рассеялось.

Третий принц понял, что стал свидетелем первой встречи Ди Чжаоси с богиней Цзу Ти. Девушка в желтом, которую Шуан Хэ и Сюэ И называли «госпожой», несомненно, была богиней света.

«Странно», – подумал он. В книгохранилище Верховного владыки Дун Хуа хранятся изображения почти всех богов, развоплотившихся в эпоху первозданного хаоса. Но лишь облик Цзу Ти не нашелся бы, даже если перерыть все исторические свитки.

Сохранилось только одно изображение – рисунок со спины, сделанный двадцать тысяч лет назад, когда на Девяти Небесах переписывали летописи. Поскольку жертва Цзу Ти, позволившая людям обосноваться в мире смертных, считалась важным событием, Небесный владыка приказал запечатлеть ее на свитке и включить в летописи.

Историки, основываясь на древних записях и драгоценных писаниях, изо всех сил напрягая воображение, попытались воссоздать ту сцену. Однако из страха неверно изобразить богиню и тем самым ее оскорбить, они всей толпой преклонили колени перед Рассветным дворцом Верховного владыки Дун Хуа, умоляя его нарисовать ее портрет.

К их удивлению, владыка ответил:

– Я никогда не видел ее настоящего облика. Рисуйте как вздумается.

Разумеется, перепуганные историки не осмелились рисовать «как вздумается». Говорят, они взяли за образец мать третьего принца, выписали силуэт Цзу Ти и после великих церемоний внесли свиток в исторические записи.

Теперь, увидев саму Цзу Ти, третий принц мог убедиться – тот старательно нарисованный силуэт не имел ничего общего с действительностью. По правде говоря, он понимал тех историков. Родившаяся триста тысяч лет назад богиня света и истины должна была выглядеть как его мать: величественной, благородной и... зрелой.

Но она оказалась юной девушкой. Хотя он не увидел ее лица, судя по стану и голосу, по меркам смертных ей бы не дали и шестнадцати лет.

Однако не успел Лянь Сун обо всем тщательно подумать, как в море сознания Ди Чжаоси за первым прерванным воспоминанием перед глазами третьего принца начало медленно разворачиваться второе.

Его взгляду открылась высокая и просторная пещера. Свод ее был выполнен из черного хрусталя, балки – из белого нефрита. В вышине, словно звезды на небе, мерцали жемчужины Ночи. Подросток Ди Чжаоси с вазой из небесно-голубого фарфора шел по проходу. Чем дальше он продвигался, тем тусклее становился свет жемчужин.

У хрустального занавеса он остановился:

– Госпожа Гу Жун, я принес воду с горы Бочжун, как вы просили.

Прошло немало времени, но ему никто не ответил.

Юноша, опустив глаза, снова произнес:

– Тогда я оставлю ее в зале.

Чжаоси раздвинул хрустальные бусы занавеса и, склонив голову, переступил порог. Поставив нефритовый сосуд на коралловый столик, он поднял взгляд – и замер, словно пораженный громом.

В нескольких шагах, за прозрачной шелковой ширмой, располагалась тихая комната с купальней. В чане, вырезанном из огромной раковины, купалась юная красавица. Легкий русалочий шелк едва скрывал очертания ее фигуры. Красавица прислонилась к стенке чана, лениво подперев подбородок белоснежной рукой. Даже во время омовения маска не покидала ее лица, так что нетрудно было догадаться, кто перед ним.

И хотя маска скрывала лицо девушки, это ничуть не умаляло ее красоты. Высоко забранные смоляные волосы, тонкая, как крыло цикады, маска с замысловатым узором, шея и ключицы, сияющие белизной в мягком свете жемчужин – все это, просвечивая сквозь алый шелк, создавало дурманяще соблазнительный образ.

Как завороженный, юноша сделал несколько неуверенных шагов вперед.

Девушка, дремавшая за шелковой занавеской, проснулась.

– Чжаоси? – Она заговорила без тени смущения или испуга, лишь с легким удивлением. – Ты что-то хотел?

Богиня даже не изменила позы, лишь слегка повернула голову.

– Выйди и подожди меня снаружи.

Ее мягкий голос развеял чары. Юноша очнулся, но это пробуждение принесло лишь смятение и растерянность. Он резко отвернулся, и, когда она снова с недоумением позвала его по имени, его щеки вспыхнули румянцем. Не ответив, Ди Чжаоси бросился прочь, не поднимая головы.

Выбежав из покоев, он столкнулся лоб в лоб с Гу Жун, которая шла навстречу.

– За тобой что, демоны гонятся? Куда ты так несешься? – Она грубо схватила его за плечи. – И где вода с Бочжун, которую я просила? Не думай, что это прихоть – я тебя закаляю! Тебе, смертному, и так изначально не хватает способностей. Если не будешь тренироваться, как ты посмеешь называться посланником госпожи? Хоть бы старался...

Чжаоси, нахмурившись, прервал ее:

– Я уже поставил воду в ваших покоях.

Гу Жун замерла, затем пробормотала:

– В последнее время госпожа выращивает в своем чане для омовения змеиные цветы, питая их небесной водой... Должно быть, сейчас она купается в моих покоях...

Внезапно она схватила Чжаоси за подбородок, заставив посмотреть ей в глаза. Ее всегда очаровательные круглые глаза вспыхнули яростью. Она с тихой угрозой спросила:

– Ты видел ее?

Юноша сбросил ее руку и с достоинством посмотрел на девушку сверху вниз. Если бы румянец не заливал его прекрасное лицо, он выглядел бы гораздо внушительнее.

Чжаоси парировал:

– Госпожа не ваша собственность.

Гу Жун долго смотрела на него, затем усмехнулась:

– Ты влюблен в нее.

Лицо юноши пылало еще сильнее, но голос его звучал холодно:

– Это не ваше дело.

Эти слова окончательно взбесили Гу Жун.

– Советую тебе оставить эти мысли, – процедила она сквозь зубы. – Ради твоего же блага. Она пришла из света, ей суждено прожить без любви и желаний. Пока ты не увяз в этом чувстве слишком глубоко, одумайся.

Ди Чжаоси вспыхнул:

– Какое вам до этого дело?

Эти слова, словно нож, вонзились в самое больное место. Лицо Гу Жун исказилось странной гримасой – не то смех, не то плач. Тонким пальцем девушка едва не ткнула ему в лоб.

– Ты! – выкрикнула она и с ненавистью добавила: – Неблагодарный!

И, топнув ногой, убежала.

Чжаоси хмуро смотрел ей вслед. Он не уловил, когда рядом неожиданно появился Сюэ И. Ранее увиденный третьим принцем юноша в белом теперь превратился в степенного молодого мужчину, однако голос его звучал по-прежнему мягко:

– Не смотри, что Гу Жун порой ведет себя невыносимо. Она растила тебя и искренне о тебе заботится. На этот раз она действительно желает тебе добра.

Юноша, казалось, не ожидал, что его сокровенные чувства так внезапно откроются сразу двоим. Он опустил голову, крайне смущенный.

Сюэ И помолчал, а затем спросил:

– Знаешь ли ты, что у богини света изначально не было пола?

Чжаоси резко поднял голову. Божественный посланник продолжил:

– Божество света достигает совершеннолетия в сорок тысяч лет и только тогда выбирает пол. Когда госпожа встретила Гу Жун, та была невероятно красива, такого очарования не найти ни на небесах, ни на земле. Конечно, госпожа захотела переселить ее с горы Бочжун на Гуяо. Гу Жун выдвинула множество условий, и на все госпожа согласилась, включая вечное сокрытие истинного облика, о котором говорил Шуан Хэ.

Ди Чжаоси растерялся.

– Я... – Он опустил голову. – Я не нарочно... просто...

Видно было, что по природе он не из тех, кому легко признать свои ошибки и попросить прощения. Так и не закончив фразу, он вдруг спросил:

– Почему госпожа тогда выбрала женский облик? Если у нее нет ни чувств, ни желаний?

В конце концов, ответ на этот вопрос интересовал и самого Чжаоси.

Сюэ И ненадолго задумался:

– Ты прав. Она рождена без желаний, сердце ее – над миром суеты. Она не видела разницы. Но... – он говорил медленно, – за год до совершеннолетия ей приснился сон.

Не заставляя юношу ждать, он продолжил:

– Вещий сон. Она увидела, как через сотни тысяч лет выйдет замуж за мужчину-бога и родит ему детей. Поэтому в день совершеннолетия она последовала воле небес и стала богиней.

Чжаоси, казалось, потерял дар речи. От лица его отхлынула кровь. Он пробормотал:

– Кто... этот бог?

– Она не сказала, – покачал головой Сюэ И. – Я знаю лишь, что он родится через десятки тысяч лет.

Юноша оперся о стену пещеры, в его голосе звучала не то боль, не то насмешка над собой:

– Я думал, Небеса управляют лишь чем-то важным. Смешно. Им есть дело до божественных браков?

– Небесам нет дела до браков, – вздохнул Сюэ И. – Но сны госпожи всегда предвещают нечто великое. Видимо, союз богини света и того бога должен дать жизнь тому, кто нужен для поддержания естественного порядка вещей. Поэтому ей и явилось знамение, согласно которому она должна стать богиней и ждать своего суженого.

С этими словами светлая пещера начала расплываться, а вместе с ней исчезали и фигуры Сюэ И с Чжаоси. Второе воспоминание подошло к концу.

Третий принц, проникая в сознание Чжаоси, не собирался копаться в его тайнах, поэтому увиденное ему было безынтересно. Наверное, из-за действия воды из Загробного мира эти обрывки воспоминаний, похожие на отблески закатного солнца на морской поверхности, всплывали и мгновенно поднимались в воздух, где застывали блуждающими огоньками.

Лянь Сун попытался растопить один из ледяных мерцающих шариков.

В третьем воспоминании Чжаоси предстал уже взрослым – точь-в-точь как нынешний Цзи Минфэн. Прошли века, но сама Цзу Ти не изменилась ни ростом, ни одеждами.

В сумерках они стояли у горного водопада и, казалось, уже долго беседовали. Однако этот кусочек воспоминаний начался с середины их разговора.

Шум водопада заглушал слова. Неизвестно, что сказала Цзу Ти, но молодой Чжаоси, сжав кулаки, сохранял лишь видимость спокойствия. Тем не менее голос его звучал ровно:

– Вы хотите постичь семь чувств и шесть желаний из-за того бога, который явился вам во сне? Сюэ И говорил, что вы выбрали женский облик именно из-за этого пророческого видения.

Юноша наконец не выдержал и шагнул вперед.

– Что же вы увидели во сне, раз захотели отринуть лишенную страстей божественную природу и любой ценой обрести человеческое естество?

Обычно столь отстраненная, богиня света, казалось, удивилась:

– Сюэ И слишком много болтает.

Но гнева в ее голосе не было. Задумавшись, она продолжила:

– Я не собираюсь отрекаться от своей сущности. Я всего лишь хочу обрести еще и человеческую личность.

Цзу Ти неторопливо добавила:

– Когда у людей появится дом, я выполню свое предназначение. И тогда даже Небеса не смогут указывать мне, как совершенствоваться. На Шао Вань и Се Мин можно положиться, они все устроят как следует. От тебя требуется лишь проследить, чтобы все прошло безупречно. Но Чжаоси, – она повернулась к юноше, – я вижу твое отношение. Хочешь, чтобы я пожалела, что рассказала тебе?

В ее голосе, похожем на весенний ручей, не звучал упрек, но, услышав слова госпожи, Чжаоси побледнел. Наконец он с горечью сказал:

– Госпожа всегда знала, что у меня на сердце. И теперь говорите мне, что собираетесь познать семь чувств и шесть желаний ради другого мужчины. Вы просто хотите, чтобы я оставил надежду, верно? Гу Жун и я, мы были рядом с вами десятки тысяч лет, но ради нас... – Его голос вдруг дрогнул от гнева. – Чем тот бог заслужил такое отношение? Он еще даже не родился! Исполняя волю Небес, вы стали ради него женщиной. Неужели ради него вы должны к тому же измараться в человеческих страстях, осквернив непорочную душу богини света?

Цзу Ти долго смотрела вдаль и молчала. Наконец она заговорила:

– Ты спрашивал, что я увидела в том сне?

Она выдержала паузу.

– Я видела величественные дворцы и оживленные улицы. Видела бескрайние пустыни и далекие гиблые земли... И видела его – ради меня пересекшего эти горы и реки. Беспокойного, смятенного, ищущего... – Голос ее звучал задумчиво. – И вот однажды ночью он нашел меня и сказал, что любит. Здесь...

Цзу Ти подняла руку, из рукава с узором облаков показались тонкие пальцы. Она коснулась ими груди у сердца:

– Когда он произнес эти слова, здесь заныло и возникло странное чувство – неописуемое, из-за которого я заплакала. Я не знаю, что это было, но очень хочу узнать, иначе не найду покоя.

Ее голос всегда казался невесомым, почти неземным, а сейчас и вовсе будто доносился из сна. Но для юноши он звучал пугающе ощутимо, словно колючий репейник, расцарапавший душу до боли и крови. Чжаоси пробормотал:

– Я...

Но богиня легким движением руки остановила его, не дав договорить, и продолжила:

– Так называемая беспристрастность означает отсутствие привязанностей. Все те сорок тысяч лет до той ночи я действительно могла называться свободной от желаний. Ничто в этом мире не имело для меня значения, ни к чему я не была привязана. Но в тот миг у меня появилась привязанность. Хотя это и было предначертано судьбой, день за днем, вплоть до сегодняшнего дня, в глубине души я ждала встречи с тем мужчиной спустя десятки тысяч лет. Мне хотелось понять, что означало то волнение в сердце тогда и почему я проливала слезы. С того самого момента непорочную душу богини света осквернила пыль мирских желаний. Почему не из-за тебя или Гу Жун, а из-за того, кто явился мне во сне? Ты спрашиваешь меня об этом, но у меня нет ответа. Понимаешь?

Ди Чжаоси побледнел, крепко зажмурился и после долгой паузы горько произнес:

– Мне... нечего сказать.

И в этот самый миг водопад перед ними превратился в огромную волну, которая в одно мгновение поглотила обоих.

Над сознанием Ди Чжаоси внезапно вознеслась кристальная стена, отсекая мерцающие огни воспоминаний. На стене мгновенно появились тысячи натянутых луков. Третий принц среагировал молниеносно – он покинул море сознания повелителя людей прежде, чем стрелы обрушились на него. Позади него остался бурлящий хаос, взбаламутивший воды разума и сокрывший его в пелене мрака.

Покоившийся на ледяном ложе Чжаоси очнулся, едва первая капля воды Реки Воспоминаний попала в его горло, однако все свои силы он направил на то, чтобы позаботиться о семенах воспоминаний, которые, оживленные водой Реки Воспоминаний, словно бамбуковые ростки весной, прорастали и возрождались. Хотя он и почувствовал, что третий принц проник в его сознание, у него не было сил сразу возвести в разуме стену, чтобы преградить путь к морю сознания.

Когда же под угрозой оказалось еще больше тайн, Чжаоси наконец собрал достаточно сил, чтобы вернуть управление над своим разумом. В тот миг воспоминания последних десятков тысяч лет – и те, что были до перерождения, и те, что накопились за сто восемьдесят тысяч лет после, и даже память нынешней жизни в облике Цзи Минфэна, – все эти искры прошлого внезапно слились в ослепительный свет и вернулись в тело, облаченное в золотые доспехи.

Ди Чжаоси вспомнил все.

В тех воспоминаниях, что остались скрытыми от Лянь Суна, он однажды увидел истинный облик Цзу Ти. Ее неземная красота потрясла его, погрузив его еще глубже в эту безнадежную любовь.

Позже, незадолго до открытия врат Жому, он снова услышал, как Цзу Ти говорила о том мужчине, пробудившем в ней мирские чувства. Она сказала, что он станет богом воды в новую эпоху богов. Но после развоплощения Шао Вань, открытия Врат, переселения людей и жертвы Цзу Ти, на вершине Девяти небесных сфер Мо Юань был провозглашен Верховным богом и началась новая эпоха. Чжаоси ждал тридцать тысяч лет, с горечью и насмешкой размышляя, каков же будет тот самый бог воды, которого так ждала его госпожа. Но трон бога воды пустовал все эти годы.

А потом ему наскучило ждать в мире, где больше не было госпожи. Чжаоси начал сомневаться, что она и впрямь возродится из света. Не в силах вынести одиночество и пустоту, он оставил свое бессмертное тело в гробнице, построенной для нее, и отправился в Загробный мир, чтобы войти в круг перерождений.

И тогда начались бесцельные, беспросветные жизни. В это время наконец родился бог воды, которого восемь пустошей ждали десятки тысяч лет. В одном из своих бесчисленных воплощений в смертном облике Чжаоси даже мельком встретил еще юного тогда бога воды. Но в тот момент он пребывал в забытьи и не вспомнил своего былого желания сравниться с соперником – тот момент стал всего лишь крошечным осколком, затерявшимся среди тысяч его перерождений. Не будь вод Реки Воспоминаний, он бы никогда его не выловил.

Теперь ему все стало ясно. Чэн Юй – это Цзу Ти. А бог воды – Лянь Сун.

«В конце концов, между мной и госпожой действительно есть связь, – подумал Чжаоси. – Иначе как бы мы смогли встретиться и узнать друг друга среди бесчисленных смертных в этом бесконечном круговороте перерождений?»

Семь тысяч семьсот двадцать четыре жизни. Он так долго блуждал в этом туманном круге... И вот наконец дождался ее возрождения.

Но если уж между ними была такая связь, зачем именно теперь Небесам нужно было ниспослать в их мир бога воды?

Чжаоси перебрал воспоминания и убедился: третий принц точно не знает об истинной сущности Чэн Юй. Тогда зачем этому богу воды понадобилось вырвать его из круга перерождений и, воспользовавшись его беспомощностью, проникнуть в сознание, дабы просмотреть воспоминания? Что он хотел узнать?

Повелитель людей медленно открыл глаза.

– Бог воды...

Возможно, оттого, что он молчал бессчетное количество лет, его голос звучал хрипло. Чжаоси пошевелил суставами. Хотя наставник государства хотел помочь ему подняться, он жестом остановил его и сам оперся на ложе.

– Я никак не ожидал, – его взгляд упал на облаченного в белые одежды молодого мужчину, сидевшего за нефритовым столом в нескольких шагах от него, – что богом воды, которого мир ждал столько тысячелетий... окажешься ты.

Еще в облике Цзи Минфэна Чжаоси терпеть не мог третьего господина Ляня. А теперь, когда он вернул воспоминания и осознал, что перед ним соперник, возненавидел его еще сильнее.

– Когда открылись врата Жому и люди переселились в мир смертных, богиня Цзу Ти и ваш бог Мо Юань установили новый порядок, строго запретив обитателям восьми пустошей без небесного веления спускаться в мир смертных и связывать себя с ними какими-либо отношениями. И вот теперь, ваше высочество, вы позволяете себе в нашем мире такую вольность? По какому же велению Небес вы действуете?

Чжаоси напал первым. Речь шла не только о том, что Лянь Сун сошелся со смертными, но и о его пробуждении – все это он объявил своеволием. Он знал: у бога воды, разбудившего его, наверняка были свои расчеты. И Чжаоси давал понять – даже если тот приложил усилия, чтобы вернуть ему истинный облик, он не собирается благодарить за это. Более того, он может его обвинить. Если этот бог достаточно умен, ему не стоит пытаться шантажировать повелителя людей «долгом» и что-то выторговывать.

В глазах молодого бога воды мелькнуло понимание. Он считал намек, но ответил равнодушно:

– Повелитель людей уже десятки тысяч лет не ведал делами смертных, а значит, утратил право называться их владыкой. Следовательно, вам, уважаемый, не стоит вмешиваться в дела мира смертных... или, если уж на то пошло, мои.

Ди Чжаоси нахмурился. В облике Цзи Минфэна он успел изучить нрав третьего принца – высокомерный. Бог воды был не из тех, с кем легко поладить. Но на этот раз именно небесный принц нуждался в нем. По сути, он должен был не то чтобы склонить перед ним голову, но хотя бы проявить хоть капельку учтивости.

– Вы чересчур самонадеянны, – холодно бросил Чжаоси.

Молодой бог лишь слегка изогнул уголки губ в улыбке, словно упрек его нисколько не задел.

– У вас проблемы с голосом, уважаемый, не стоит тратить силы на намеки, – произнес он небрежно, постукивая пальцами по чайному блюдцу.

В манерах Лянь Суна отсутствовала даже тень почтительности к старшим, однако от него веяло спокойствием и отстраненностью, что смягчало природную резкость, создавая впечатление рассудительности.

– Я разбудил вас не для того, чтобы помочь. Так что не беспокойтесь, я не жду благодарности. Я сделал это... – блюдце слегка звякнуло, – чтобы предложить сделку.

У Чжаоси вдруг возникло дурное предчувствие. Он попытался использовать силы – и ожидаемо обнаружил, что меридианы запечатаны, а тело сковано. Теперь он понял: третий принц запер его силы, пока собирал его душу и менял тело. Душа повелителя людей и нетленное бессмертное тело – но ни капли духовной силы для их защиты. Немыслимая ситуация. У его высочества действительно имелись весомые козыри для сделки.

Десятки тысяч лет Чжаоси прожил как почитаемый божественный посланник с гор Гуяо. Ни боги, ни демоны, ни духи-оборотни или темные не смели переходить ему дорогу. А сегодня он попал в такую унизительную ловушку! Сперва Чжаоси потрясенно застыл. Он снова попытался задействовать силы, но тело оставалось неподвижным. Плечи его бессильно опустились, на лице отразился жгучий стыд. Даже самообладание отказало ему.

– Ведомо ли богам новой эпохи, что повелитель вод, которого они ждали столько лет, оказался подлым негодяем, пользующимся чужой бедой?

Услышав оскорбление, третий принц не выказал ни гнева, ни обиды.

– Всем существам восьми пустошей известно: со мной нелегко иметь дело. – Он чуть приподнял веки. – К счастью, вы наверняка знаете то, что хочу узнать я. Стоит вам поделиться этим знанием – и вам больше не придется иметь со мной дело.

Вот уж какое «счастье». Чжаоси мысленно скрипнул зубами.

– Ты уже исследовал мои воспоминания с помощью техники неутаенности. Что именно ты хочешь узнать?

Молодой бог продолжил барабанить пальцами по блюдцу.

– Местонахождение богини Цзу Ти.

Эти четыре слова оглушили Чжаоси, словно удар гонга. «Он знает, что госпожа возродилась... Но не догадывается, что Чэн Юй – это она... Но почему он ее ищет? Неужели узнал о предначертанной связи между ними?..»

Прошло несколько томительных мгновений, прежде чем Чжаоси заговорил, и голос его был ледяным:

– Ты и она... Ты знаешь... – Он резко оборвал себя. – Какой у тебя интерес? Почему ты так настойчиво ее ищешь?

Третий принц долго смотрел на него, словно что-то обдумывая.

– Похоже, вы не хотите раскрывать мне больше, чем я спрашиваю, – наконец произнес Лянь Сун. Но, казалось, это не вызывало у него особого любопытства. – Богиня Цзу Ти возродилась, но, пока не вернула себе истинный облик, ее душа и тело уязвимы. Вам как ее посланнику должно быть известно, сколько существ в этом мире жаждут ею завладеть, не так ли? Я лишь хочу сделать доброе дело.

Оба мужчины были умны – не нужно говорить слишком откровенно, чтобы понять друг друга. И впрямь, в этом мире многие жаждали заполучить Цзу Ти, но кто мог поручиться, что этот юнец не один из них? Сейчас рядом с госпожой был Инь Линь, так что опасность ей не грозила. Но если бог воды узнает ее истинную личность, сколько новых сложностей это создаст...

Чжаоси слегка посерьезнел:

– Госпожа – это непорочная богиня света. В мире действительно много тех, кто строит против нее козни, и она давно это предвидела. Поэтому и избрала четырех божественных посланников, чтобы мы всегда были рядом. Защита госпожи – наш долг. Так что богу воды не стоит утруждаться.

– Похоже, вы неверно меня поняли. – Лянь Сун за нефритовым столом дернул уголком губ, будто в намеке на улыбку. Но из-за бесстрастного выражения лица она вышла снисходительно-пренебрежительной. – Говоря о том, что собираюсь защитить богиню Цзу Ти, я не спрашиваю вашего мнения. Я предлагаю сделку. – Его слова лились неторопливо, но каждое было пронизано неумолимой силой, не оставлявшей места возражениям. – Сделка означает, что ваши силы вернутся к вам, только если вы позволите мне помочь. У вас нет выбора, досточтимый.

Повелитель людей редко терял терпение, но этот молодой бог мастерски выводил его из себя.

– Желторотый птенец! – ледяным тоном процедил он. – Как ты смеешь так меня оскорблять?!

Третий принц даже бровью не повел.

– Я обращаюсь с вами предельно вежливо. – Вдруг в его глазах мелькнул проблеск интереса. – Обычно, когда мне нужно кого-то принудить, я предпочитаю привязывать его пленяющими бессмертных путами к каменным столбам и применять пытки. – Он лениво постукивал пальцем по темному вееру. – На Девяти небесных сферах есть не только грубые наказания вроде небесного огня или молний, есть и более... изысканные способы. Когда в ведомстве наказаний не было главы, я несколько десятилетий исполнял его обязанности и изучил каждую пытку досконально.

Это была явная угроза.

– Ты... – Чжаоси схватился за грудь, задыхаясь от гнева.

Будь его силы при нем, он бы уже бросился в бой. Но сейчас оставалось только сдерживаться.

– Невежественный юнец! – Он холодно усмехнулся. – Разве твои старшие не рассказывали тебе, что повелитель людей Ди Чжаоси – упрямец, которого ничем не пронять? Если думаешь, что пытки заставят меня покориться, попробуй!

Лянь Сун задумался на мгновение, затем улыбнулся.

– Я поразмыслил и решил, что нам необязательно доходить до крайностей. – Его голос оставался спокойным. – Законы Небес запрещают мне казнить бессмертных без причины. Вы, досточтимый, не боитесь пыток, значит, в конце концов мне придется вас отпустить. Но если так и случится, я ни за что не сниму с вас печать. Вам останется лишь ждать, пока богиня Цзу Ти вернется на свое место и освободит вас сама. – Взгляд принца был спокоен, как спокоен бездонный темный омут. – Но вот вопрос: сможете ли вы дожить до того дня без сил, защищающих вашу бессмертную душу и тело?

Сердце Чжаоси сжалось. Он медленно проговорил:

– Я не верю, что во всем мире лишь вы и госпожа способны снять эту печать.

– Вы правы, – равнодушно ответил молодой бог. – На самом деле все древние высшие боги могут ее развеять. Но поскольку печать моя, они не станут вмешиваться. – Уловив его мысли, он добавил: – Не рассчитывайте и на других божественных посланников вроде Инь Линя – ему это не под силу.

Сердце Чжаоси упало. Он весь напрягся, наконец осознав, что перед ним не просто мастер выводить окружающих из себя. Этот облаченный в белое юнец обладал не только высокомерием. С ним не только было нелегко иметь дело. Его характер, способы достижения цели и сила были поистине чудовищными. Чжаоси его недооценил.

Из-за Цзу Ти он действительно испытывал к третьему принцу неприязнь, но в глубине души всегда презирал этого молодого бога воды, родившегося лишь после начала новой эпохи. Порой он завидовал ему, но лишь потому, что Небеса любили третьего принца больше. Никогда он не считал, что этот юный бог может превзойти его в силе. Пусть того и ждал весь мир, пусть его дарования велики – сколько он мог успеть освоить за свои годы?

И все же этот, казалось бы, неоперившийся птенец наложил на него печать, которую могли снять лишь древнейшие боги. Принц создал его слабое место – и теперь Чжаоси приходится подчиниться.

Подавив ярость и беспокойство, он поднял голову и впервые взглянул на Лянь Суна с опаской.

Прошло много времени, прежде чем Чжаоси, сидевший на ложе, закрыл глаза, словно смирившись. Тысячи мыслей пронеслись в его сознании, и наконец он сдался.

– На этот раз я уступил превосходящему мастерству. Признаю поражение. – Повелитель людей пробудился не так давно, и силы его были истощены. В момент, когда он расписался в собственной слабости, натянутая струна в его груди лопнула и на лице отразилась крайняя усталость. Он помолчал. – Раз это сделка, значит, есть место для переговоров, верно?

Молодой бог кивнул:

– Разумеется.

Чжаоси долго сидел молча, затем произнес:

– У меня два условия. Если ты согласишься, я исполню твое желание.

Лянь Суна, казалось, устроила его покорность. Вероятно, он ожидал и дополнительных требований, потому приподнял руку, знаком предлагая продолжать.

– Первое, – медленно начал Чжаоси, – ты должен дать клятву Пожирания костей, что никогда не причинишь вреда госпоже.

Клятва Пожирания костей – древнейшее заклятье времен первозданного хаоса. Нарушивший ее будет каждый день испытывать муки сожжения костей небесным огнем, пока те не обратятся в пепел. Даже одно упоминание о ней вселяло ужас.

Третий принц не сразу выразил свое отношение к столь жесткому условию.

– А второе? – лишь спросил он.

– Второе... – Чжаоси запнулся. – Это личное дело. – Он колебался, не привыкший высказывать сокровенные мысли вслух. Но сомнение длилось лишь мгновение. – В этой жизни меня держит земная связь. Мне нужно, чтобы ты уступил. – Раз начав, уже легче было продолжать: – Ты одержим защитой моей госпожи с гор Гуяо, так что мирские узы смертных тебя вряд ли заботят. Но я, рожденный человеком, от природы привязан к земным чувствам сильнее, чем боги. Я не могу просто так отказаться от связи, что успел здесь создать.

Он посмотрел молодому богу прямо в глаза:

– Мое сердце принадлежит княжне Хунъюй. Так было, когда я существовал, как Цзи Минфэн, и остается теперь, когда я вновь стал повелителем людей. Я хочу взять ее в жены. Но А-Юй явно питает к тебе привязанность. Она доверяет тебе. Поэтому я требую, чтобы ты поклялся: пока А-Юй жива, ты больше не появишься перед ней.

На пещеру опустилась гробовая тишина. Лянь Сун долго молчал. Ситуация переменилась. Прежде на любое слово Чжаоси у его высочества мгновенно находился уверенный ответ, которым он без усилий загонял собеседника в угол.

Этот прекрасный юноша с видом, будто ничто в мире не способно его тронуть, высокомерный и холодный, к тому же невероятно проницательный... Каждое его немногословное замечание било точно в цель.

Чжаоси ненавидел его всем сердцем.

Но теперь лицо третьего принца утратило всякое выражение и казалось застывшим. В сердце Чжаоси впервые за весь этот унизительный разговор зародилось злорадное удовлетворение. С мгновения пробуждения и до настоящего момента он находился в невыгодном положении и только сейчас наконец почувствовал, что переломил ход разговора.

Он пристально посмотрел на бога воды:

– Насколько я знаю, ты и так избегал встреч с А-Юй. Я просто надеюсь, что ты продолжишь в том же духе. Для тебя это не должно быть сложно.

Пещеру освещали огромные свечи. Порыв ветра пронесся по лесу, зашелестел кронами, затем ворвался в пещеру и принялся терзать пламя с неумолимой силой. Огоньки, не выдержав натиска, разом погасли, и пещера утонула во тьме.

– Даже если я больше никогда не появлюсь перед ней, она не полюбит тебя, – наконец произнес третий принц.

Он больше не использовал насмешливое и безумно раздражающее Чжаоси «досточтимый», но в его голосе не было ни злости, ни других чувств.

Эти слова, конечно, задели Чжаоси, но почему-то, несмотря на спокойный тон молодого бога, он почувствовал, что тому тоже нелегко. Поэтому он подавил желание огрызнуться и лишь равнодушно ответил:

– Любит она меня или нет – неважно. У нее доброе сердце. Если я буду искренен и предан, кто знает, может, однажды смогу смягчить даже камень. Слышал, бог воды не любит ходить вокруг да около, не так ли? К чему тогда цепляться к несущественному? Мне лишь нужно знать: согласен ли ты на мои условия или нет.

Наставник государства, до этого незаметно стоявший в углу, зажег белую свечу у ледяного ложа. В пещере наконец вновь появился свет. Когда Су Цзи, взвешивая в руке огниво, собрался зажечь следующую, что-то его остановило, после чего он снова отошел в тень.

Теперь в пещере горела лишь одна свеча, и нефритовый стол с сидящим за ним третьим принцем погрузились во тьму. Чжаоси не видел выражения лица собеседника. Внезапно тот спросил:

– Разве последние сотни тысяч лет досточтимый не тосковал по богине Цзу Ти? Почему же в этой жизни вам непременно нужна Чэн Юй?

Чжаоси осекся. Его чувства к Цзу Ти никогда не менялись – более того, за сотни тысяч лет эта привязанность вошла в его кровь и плоть. Даже переродившись и забыв все, он вновь и вновь влюблялся в нее.

Но признаться в этом третьему принцу он, конечно, не мог. Поэтому лишь насмешливо скривил губы:

– Разве ты не видел в моих воспоминаниях? Она никогда не примет меня. И, – добавил он спокойно, – есть многое, чего ты не видел. Ты не знаешь: я давно осознал, что между нами пропасть. Я родился человеком, я смертен. Мне и вправду стоило бы искать пару среди смертных.

– Искать пару среди смертных, – повторил его слова Лянь Сун, и в его голосе появились ледяные нотки. – Но разве вы не понимаете, что, хоть и рождены человеком, вы не обычный смертный? Ваша жизнь почти так же бесконечна, как у богов. – Его слова, доносившиеся из темноты, казалось, скрадывали тени. – И при этом вы говорите, что будете добиваться ее, пока она не ответит вам взаимностью. Но что, если она действительно полюбит вас? Что вы будете делать потом?

Чжаоси всегда считал себя человеком проницательным, но сейчас не мог понять, к чему клонит третий принц.

– Тогда я, конечно, женюсь на ней и буду с ней до конца ее дней, – нахмурился он.

Услышав ответ, молодой бог будто счел его крайне наивным.

– Досточтимый, вы перерождались так долго, что перестали видеть дальше своего носа? Позвольте мне объяснить, что случится потом. – Его голос заледенел окончательно. – Пройдет не больше двадцати лет, и она заметит, что стареет, в то время как вы останетесь молодым. И однажды поймет, что вы – бог, чья жизнь бесконечна, и она никогда не сможет быть с вами до конца. Как вы думаете, что она почувствует тогда?

Чжаоси не ответил сразу. Все предположения третьего принца строились на том, что Чэн Юй – обычная смертная. Но она не была смертной. Если бы ему удалось завоевать ее любовь, что мешало бы им быть вместе? Единственное, о чем ему стоило беспокоиться, – что, вернув себе истинный облик, она вновь выберет предначертанную судьбу. Но даже в этом случае... что с того? Он погрузился в раздумья.

– Она будет страдать, – продолжал Лянь Сун, не обращая внимания на его задумчивость и не ожидая ответа. – Она не смирится с тем, что у нее будет лишь одна жизнь рядом с вами. Поэтому после смерти, оказавшись в Загробном мире, она откажется пить воду из Реки Забвения. Она предпочтет мучительные перерождения с памятью о прошлом. И тогда в каждом новом воплощении треть жизни она будет расти, треть – стареть, и две трети каждого существования ее будет терзать мысль о том, что вы не подходите друг другу. – Лед его голоса, казалось, начал темнеть и трескаться. – Как вы думаете, сколько перерождений она выдержит? А сколько вы сможете смотреть на ее мучения?

В обычных обстоятельствах этот вопрос даже не требовал размышлений – ведь такого просто не могло произойти. Но если бы Чэн Юй и вправду была смертной... Чжаоси нахмурился:

– Зачем вообще заставлять ее перерождаться? Почему не помочь ей стать бессмертной?

– Хороший вопрос, – усмехнулся третий принц. – Разве вы не знакомы с порядками новой эпохи богов? Разве не знаете, что смертный, прошедший все испытания и обретший бессмертное тело, должен отречься от всех земных желаний и чувств, чтобы войти в сонм небожителей? – В его голосе звучали отвращение и раздражение. – Неужели вы всерьез мечтаете заключить с ней брачный союз на Девяти Небесах?

Чжаоси промолчал. Его взгляд устремился туда, где в темноте сидел бог воды. Затем он поднялся, оперся на подсвечник в половину человеческого роста и передвинул единственную свечу в середину пещеры.

Свет наконец достиг угла, где сидел Лянь Сун, в мгновение ока рассеивая окутывавшую его тьму. Теперь Чжаоси видел его лицо. Казалось, ничего не изменилось – оно по-прежнему напоминало неподвижную поверхность древних стоячих вод. Разве что теперь на этой поверхности лежал легкий снег, а в чертах его высочества читалась ледяная отстраненность.

Не отрывая взгляда от этого лица, Чжаоси произнес:

– Мне любопытно... эти слова ты говоришь мне или самому себе? Эти вопросы ты задаешь мне или себе?

Он увидел, как молодой бог судорожно сжал веер, отчего рукоять резко опустилась вниз.

«Свет – это действительно хорошо, – подумал Чжаоси. – С ним проникнуть в мысли этого коварного и наглого юнца стало чуть проще».

– Ты любишь ее, – с пониманием сказал он.

Но, даже сделав такой вывод, повелитель людей, похоже, не до конца верил в него. Он недоверчиво повторил:

– Ты тоже любишь ее.

Чжаоси в облике Цзи Минфэна прекрасно видел, как третий принц относится к Чэн Юй. Да, было время, когда тот баловал ее, исполняя почти любую прихоть. Возможно, именно поэтому Чэн Юй так к нему привязалась.

Когда княжич Цзи вернулся из Загробного мира, он какое-то время был уверен, что уже никогда не сможет вновь заслужить расположение княжны. Но, к его удивлению, Лянь Сун внезапно начал отдаляться от нее.

Чжаоси понимал мир лучше, чем Чэн Юй. Он знал, что существуют ветреные повесы, для которых женщины всего лишь игрушки. Их легко привлекает красивая внешность, но их интерес мимолетен. Он был уверен, что Лянь Сун именно такой.

Чэн Юй была невероятно прекрасна – даже третий принц мог счесть ее облик притягательным. Но мужчины столь свободных нравов всегда одинаковы: даже самая потрясающая красота способна удержать их внимание лишь на мгновение.

В Пинъане уже давно ходили слухи о любовных похождениях третьего господина Ляня. Он пресытился, ему наскучила Чэн Юй, поэтому он отдалился. Это поддавалось объяснению. В те дни, когда Чэн Юй мучилась и страдала, Цзи Минфэн, с одной стороны, ненавидел генерала Ляня за то, что тот обманул и использовал ее, а с другой – втайне этому радовался.

Но все эти нелестные предположения оказались всего лишь предвзятыми домыслами. Бог воды, которого он считал ветротекучим и ненадежным, на самом деле искренне любил Чэн Юй. Он отдалился и начал ее избегать не потому, что пресытился, а потому, что осознал, как непреодолима пропасть между богом и смертной. В этом и заключалась подлинная любовь бога воды.

Но Чжаоси не мог принять эту правду. Если Лянь Сун действительно любил Чэн Юй, он должен был раскрыть ей свою истинную сущность и даже постараться найти способ быть вместе ради ее счастья. Но как он мог это допустить?

Повелитель людей потер виски, пытаясь убедить третьего принца и себя:

– Нет, ты не испытываешь к ней настоящих чувств. Настоящая любовь – это не...

Но молодой бог прервал его:

– Мы уже слишком отдалились от темы. – В его голосе звучала усталость. – Эти разговоры бессмысленны.

Его тонкие губы сжались в жесткую линию. В свете свечи эти губы казались почти бесцветными, делая лицо третьего принца особенно беспощадным.

– Я принимаю твои условия. Я могу исчезнуть из ее жизни навсегда. Но тебе тоже лучше держаться от нее подальше. – Он поднял глаза. – Теперь ты скажешь мне, где найти богиню Цзу Ти?

Чжаоси с силой надавил на виски:

– Ты же сам уверен, что даже без тебя А-Юй не полюбит меня? К чему тогда это предупреждение?

Лянь Сун, будто бы с трудом сдерживаясь, холодно процедил:

– Как знаешь.

Божественный посланник опустил руку и пристально посмотрел на молодого бога. «Он действительно не любит ее по-настоящему», – подумал Чжаоси. Иначе как бы он мог так легко согласиться никогда больше не видеться с ней? Раз так, то, даже если он скроет правду, это не будет разрушением чужого счастья из собственных корыстных соображений.

Он помолчал.

– После того как госпожа принесла себя в жертву Хаосу, осталось ее последнее дыхание, превратившееся в семя красного лотоса. Она говорила, что, если поливать его водой из духовного источника Куньлуня, соблюдая все правила, семечко быстро прорастет и вновь станет божеством. Поэтому я отнес семечко в Куньлунь и передал его высшему богу Мо Юаню. Он посадил его в Южных пустошах. Когда я вошел в круг перерождений, еще не было вестей, проросло ли оно. Мне неведомо, что с ним сталось теперь.

Он не солгал ни единым словом. Даже если бы Лянь Сун попытался найти подвох, у него ничего бы не вышло. Это и вправду можно было считать указанием на местонахождение Цзу Ти.

Но что, если молодой бог останется недоволен и потребует сказать, где Цзу Ти сейчас? Что ему говорить? Чжаоси лихорадочно обдумывал все возможные ответы. Ни в коем случае нельзя раскрывать правду...

Повелитель людей еще метался, не находя решения, когда слово взял третий принц:

– Вот как...

Было непонятно, поверил тот или нет, но, похоже, Лянь Сун осознавал, что это лучшее, что можно было выжать из Чжаоси. Он не стал задавать больше вопросов, а слегка постучал веером, подводя черту долгого разговора:

– В этом лесу есть источник с духовной водой. Шесть часов в нем очистят вас от скверны. Ступайте, уважаемый. Через шесть часов я приду снять печать.

Даже когда наставник государства проводил его ко входу в пещеру, Чжаоси все еще не верил в происходящее. Он готовился к новым кругам словесных поединков с этим хитрым и проницательным юнцом, но все завершилось куда проще, чем он ожидал.

Остановившись у входа, Чжаоси задумался. Наставник государства взглянул на карту источника – ту самую, что только что вручил ему, – и вежливо кашлянул:

– Уважаемый, вам сложно разобрать эту карту? – Он с легким смущением признался: – Я нарисовал ее несколько упрощенно... – Затем Су Цзи терпеливо спросил: – Может, я сам провожу вас?

Повелитель людей поднял руку, останавливая даоса, и обернулся к пещере. Третий принц по-прежнему сидел в той же позе, опустив глаза. Казалось, он погрузился в размышления. В тусклом свете на его лице читалось выражение, напоминавшее тонкий лед на зимнем озере: такое же холодное, твердое, но, по сути, хрупкое.

Чжаоси на мгновение растерялся. Он вдруг вспомнил третьего принца, которого видел в одном из своих перерождений.

Той ночью в мире смертных был Праздник фонарей. Вдали шумел рынок, а он находился в тихом пруду – в облике карпа. Третий принц появился у водоема глубокой ночью вместе с очаровательной девушкой в лазурных одеждах.

– Цин Хэ говорила, что на Празднике фонарей обязательно показывают те прекрасные ледяные фонари, – с легкой обидой говорила девушка. – Но мы уже посетили пять разных миров и нигде их не нашли! То ли Цин Хэ лгала, то ли мы заблудились. Да, ваше высочество?

Юноша ответил невпопад:

– Действительно, пять миров... Ты не устала?

Красавица надула губки:

– Немного устала... Но я так хочу увидеть те фонари!

Третий принц бросил взгляд на одинокий пруд, затем вдруг взмахнул своим темным веером. Воды пруда дрогнули, и из глубины вырвался феникс, сотканный из водяных струй с вплетенными в них разноцветными жемчужинами. Водяная птица закружила над прудом, ослепительно прекрасная.

Девушка ахнула от восторга, превратилась в лазурную птицу и принялась играть с фениксом в ночном небе.

Но, прежде чем она успела насладиться игрой вдоволь, феникс рассыпался на капли, впитавшись в землю. Птица жалобно вскрикнула, снова стала девушкой и, опустившись рядом с юношей, обняла его руку.

– Ваше высочество, как же вы прекрасны в роли бога воды! Этот феникс был таким занятным... но исчез слишком быстро! Создайте еще одного, я еще не наигралась! – Она смело прижала губы к его руке, держащей веер, затем покраснела и, взглянув на него, очаровательным голоском прошептала: – Ну пожалуйста, ваше высочество...

Третий принц слегка прищурился:

– Даже самое занятное – всего лишь мимолетная забава. Еще один феникс просуществует лишь мгновение. Зачем так упорствовать?

Девушка прижалась к нему, прильнув щекой к его руке, и негромко сказала:

– Но ведь мгновения бывают разными – длинными и короткими. – В ее голосе вдруг появилась грусть. Она потерлась лицом о его руку и тихо добавила: – Как наши с вами отношения. Я знаю, что им не суждено длиться вечно. Для вас это, наверное, лишь миг... Но я все равно хочу ухватиться за это мгновение и растянуть его. Ведь чем оно длиннее, тем больше для меня радости. – Она снова поцеловала его руку. – Даже если нам судьбой предписано провести лишь миг вместе, я продолжу упорствовать. Нравится ли вам это, ваше высочество?

Такое искреннее признание, да еще исходящее от столь прекрасной девушки, должно было растрогать кого угодно. Однако юноша лишь слегка нахмурился и, через мгновение высвободив свою руку, спокойно произнес:

– Завтра же возвращайся в свою долину Утреннего солнца. Тебе не стоит оставаться рядом со мной.

Красавица замерла:

– В-ваше высочество... я... я что-то не так сказала? – Ее лицо, еще мгновение назад алое, как бутон розы, вдруг побелело. – Всего... всего три месяца... – прошептала она, и слезы внезапно хлынули из ее глаз. – Они говорили, что вы бессердечны, но я не верила... Вы всегда были так добры... Почему же сегодня... – Она попыталась схватить его руку, рыдая так, что не могла выговорить ни слова. – Скажите мне, ваше высочество... если я в чем-то ошиблась или сделала не так... я исправлюсь...

Молодой бог не отстранился, позволяя плачущей девушке ухватиться за рукав его простого одеяния.

– Тебе не нужно меняться. Ты ни в чем не виновата. – Его выражение лица было спокойным, даже мягким, когда он смотрел на нее. – Просто... слово «мгновение» имеет для тебя особый смысл, а для меня – нет. Лишь краткое существование, не способное длиться вечно и лишенное всякого значения. – Третий принц протянул ей шелковый платок, чтобы вытереть слезы, – жест учтивый и изысканный, но в словах его высочества чувствовалась неосознанная холодность. – Ты слишком глубоко погрузилась в этот суетный мир, который лишь сон, иллюзия, пузырь на воде и тень, роса и дождь, гром и молния. Ты даже не осознала этого. Я скорее освобождаю тебя. Это для твоего же блага.

Чжаоси сжал правую руку, вырывая себя из воспоминаний. Его удивляло, как спустя столько лет слова и выражение лица того юноши оставались такими ясными в его памяти.

Он пристально всматривался в глубь пещеры, при свете белой свечи различая лицо третьего принца. Те некогда благородные черты, в которых, однако, была видна еще юношеская мягкость, теперь полностью сформировались, сделав это лицо подобным картине. Красивым настолько, что эта красота слепила глаза. Молодой бог воды, хоть и был ко всему равнодушен, выглядел как самый что ни на есть ветреный соблазнитель. Казалось, он создан для того, чтобы отрицать само существование «вечной любви». Его удел – мимолетная страсть, после которой вся нежность исчезает без следа, будто унесенная ветром. Он «прошел сквозь заросли тысяч цветов, но к телу его не пристал ни один лепесток»^[42] – вот каким он должен быть. Разве мог такой мужчина испытывать к Чэн Юй что-то настоящее?

Чжаоси нахмурился. Наставник государства, видя, что повелитель людей застыл у входа, тихо напомнил:

– Уважаемый, вы...

Ди Чжаоси очнулся и, с картой в руке, развернулся, чтобы уйти. Но, сделав несколько шагов, остановился и вернулся ко входу в пещеру.

– Я видел тебя однажды в круговороте перерождений.

Молодой бог в пещере поднял голову, на лице его мелькнуло легкое удивление.

– Ты отправился в пять разных миров смертных в ночь Праздника фонарей, просто чтобы найти ледяные фонарики, которые хотела увидеть та девушка-птица. – Чжаоси слегка нахмурил брови, губы его сжались. – Ты не хочешь говорить со мной об А-Юй, считая это лишним, но ведешь себя так, будто очень ее любишь. И все же я скажу тебе: ты не испытываешь к ней таких сильных чувств, как тебе кажется. – Его слова звучали так, будто он обращался и к третьему принцу, и к самому себе. – Ты хорошо к ней относился, даже отвел в Загробный мир, чтобы развеять ее печаль. Чем эта твоя доброта отличается от тех порывов, движимый которыми ты развлекал ту птицу, которую водил по мирам смертных, чтобы развеселить?

Третьего принца, казалось, потряс этот вопрос. На мгновение с его лица исчез любой намек на выражение, но вскоре оно потемнело, словно над речными водами сгущалась буря.

– Досточтимому не стоит утруждать себя заботой о моих личных делах.

На этот раз уже Чжаоси пропустил мимо ушей неприкрытую угрозу. Их роли будто внезапно поменялись. Он спокойно продолжил:

– Взять хотя бы твое согласие никогда больше не встречаться с А-Юй ради богини Цзу Ти. Я понимаю твой замысел: ты считаешь, что так будет лучше для нее, что так ты лишишь ее возможности полюбить бога. – Он не смог удержаться от насмешки. – Какое разумное и бескорыстное решение! Но оно лишь доказывает, что ты любишь ее не так уж сильно. Потому что, когда любишь по-настоящему, трудно оставаться столь рассудительным. И уж точно невозможно добровольно согласиться никогда больше не видеться с ней. Это слишком тяжело.

Чжаоси помолчал, затем холодно, настойчиво и в то же время изучающе посмотрел на бога воды.

– Но мне интересно: что бы ты сделал, если бы она уже полюбила тебя, если бы ты не успел остановить зарождение привязанности? Стал бы ты убеждать ее отречься от чувств, ссылаясь на разницу между бессмертным и смертной? – Он изогнул губы в усмешке. – В конце концов, ты ведь великий мастер принятия разумных и бескорыстных решений.

Третий принц крепко сжал губы, прежде чем ответить:

– Вам не кажется, что вы слишком много на себя берете?

Чжаоси перевел взгляд на тени в глубине пещеры, куда не достигал свет.

– Много или нет – тебе решать. – Он ненадолго замолчал, затем вдруг, как будто уговаривая, продолжил: – Помнишь, что ты сказал той птице? Что все мгновения в этом мире не имеют для тебя значения. – Повелитель людей снова посмотрел на молодого бога, словно пытаясь убедить его. – На самом деле вся жизнь А-Юй для тебя всего лишь миг. А значит, и она для тебя не имеет значения. Не так ли?

Лянь Сун усмехнулся – прекрасные черты его лица исказились жестокой улыбкой, придав обычно бесстрастному облику странную живость. В этом было что-то разрушительное и безудержно красивое. В этот момент он совсем не походил на того, кто со знанием дела вынуждал Чжаоси заключить с ним сделку, на того, кто скучающе сказал Чжаоси: «Мы уже слишком отдалились от темы».

Его высочество постучал пальцами, лицо его заледенело.

– Вы постоянно напоминаете мне о той птице, досточтимый. Вы, многоуважаемый, чаете донести до меня, что в прошлом у меня было слишком много женщин и поэтому я недостоин любить Чэн Юй? И, значит, мне не стать ей хорошим мужем?

Чжаоси слегка опешил. Он не имел в виду ничего подобного и не понимал, как третий принц пришел именно к такому выводу. Однако, заглянув в себя, он осознал, что действительно так думает. Он и впрямь жаждал больше доказательств того, что бог воды любит Чэн Юй недостаточно искренне, что он не подходит ей.

– Да, ты не имеешь права любить ее, – после паузы ответил Чжаоси. – Так что освободись от оков суетного мира поскорее. Ну, от тех, которые лишь сон, иллюзия, пузырь на воде и тень, роса и дождь, гром и молния. – Он внимательно посмотрел на молодого бога. – Разве не этого ты жаждешь?

Даже находясь снаружи, наставник государства ощутил, как из пещеры внезапно повеяло холодом. Поначалу он решил, что ему показалось. Однако, взглянув, Су Цзи увидел, как по земле расползается лед, словно изысканная, но беспощадная болезнь, поражающая все на своем пути. Даже пламя свечи замерзло в мгновение ока, превратившись в ледяной столп, а в его холодном свете лицо третьего принца было мрачным. В глубине его зрачков плескалась невиданная доселе ярость.

Наставник государства вздрогнул и в ужасе схватил Чжаоси, оттаскивая его на несколько шагов назад.

– Ваше высочество, успокойтесь, это... – Он лихорадочно соображал, продолжая толкать Чжаоси назад и неся вздор. – Похоже, скоро пойдет дождь, луна скроется... Я провожу досточтимого к источнику, а то потом дорогу не найти. Ваше высочество, вы и так уже потратили много сил сегодня, может, отдохнете немного?

Лед уже добрался до входа, сковав ближайшее дерево. Мороз поглотил ствол, а крона дрожала, будто от страха, на ночном ветру. Чжаоси, нахмурившись, собирался что-то сказать, но даос зажал ему рот рукой. Воспользовавшись тем, что повелитель людей только пробудился и еще не восстановил силы, Су Цзи почти что волоком утащил Чжаоси в глубь густого леса.

Пробежав некоторое расстояние, они оглянулись. В лунном свете было видно, что лед сковал только два дерева у входа и не распространялся дальше. Наставник государства облегченно вздохнул.

Хотя раньше придворный даос не слишком почтительно относился к княжичу Цзи, но теперь, когда тот пробудился как повелитель людей с сотнями тысяч лет за плечами, наставник государства невольно проникся к нему уважением. Однако в данной ситуации даже Су Цзи не смог сдержать недовольство.

– Я давно наблюдаю за отношениями третьего принца и княжны, – вздохнул он. – Княжну, конечно, жаль, но у его высочества тоже были свои причины. Зачем же так резко осуждать его и так выводить из себя? – Су Цзи говорил с отеческой заботой. – Вы пока не восстановили силы, а мои способности ничтожны по сравнению с принцем. Если он действительно разгневается, чем это закончится? – Подводя итог, он добавил: – Даже если вы очень недовольны третьим принцем, лучше потерпеть.

Чжаоси повернулся к наставнику государства:

– Разве я сказал или сделал что-то не так? – Он потер переносицу. – Я просто помог ему увидеть себя настоящего.

Су Цзи на мгновение забыл о достоинствах хорошего даоса и ввязался в обсуждение:

– Но, мне кажется, его высочество искренне любит княжну.

– Я не говорил, что он ее не любит, – холодно ответил Чжаоси. Улыбка, мелькнувшая на его губах, была безрадостной. – Но если бы ты действительно знал его, то понимал бы: его любовь ничего не стоит. А что касается искренности... – Он язвительно поинтересовался: – По твоему исключительно справедливому мнению, насколько искренен твой принц с А-Юй?

Наставник государства замолчал. Он и сам не понимал всей ситуации. Ему вспомнились и объятия Чэн Юй с третьим принцем в Загробном мире, и то, как сегодня третий принц утратил из-за нее самообладание. Но пришел ему на ум и тот вечер, когда Чэн Юй, узнав правду о его высочестве, пришла в его имение. Ее прощание с третьим принцем больше напоминало разрыв.

Той ночью она спросила, правда ли, что третий принц отдал половину сил ради бессмертной Чан И и пришел в этот мир тоже ради нее. На оба вопроса его высочество ответил «да». Наставник государства до сих пор помнил, какая невыносимая боль отразилась на лице юной княжны и как отчаянно девушка пыталась сдержать ее в себе.

Су Цзи не разбирался в любви и не знал, может ли тот, кто искренне любит, смотреть, как страдает любимый. Поэтому он долго молчал.

Видя это, Чжаоси сам ответил на свой вопрос, вглядываясь в глубь леса:

– С А-Юй он, наверное, искренен на треть. Не больше.

Доведя Чжаоси до источника, наставник государства поерзал на месте и наконец решил вернуться в пещеру, проверить, как там третий принц.

У самого входа в пещеру, в тусклом лунном свете, даос увидел, что лед на стволах платанов уже растаял. Деревья дрожали, будто до сих пор не оправившись от неожиданного бедствия получасовой давности.

То, что они так живенько дрожали, означало, что с деревьями все в порядке, и наставник государства немного успокоился. Однако, заглянув в пещеру и не увидев ни зги, вновь забеспокоился. Кашлянув и не получив ответа, Су Цзи после мгновения колебания зажег огниво.

При свете пламени его взгляд застыл. Третий принц по-прежнему сидел на том же месте, опираясь локтем о подлокотник нефритового кресла и прикрыв глаза. Выглядел он спокойным и безмятежным, будто и вправду задремал. Однако все вокруг напоминало последствия бушевавшего урагана: подсвечники опрокинуты, нефритовый стол разбит, кувшины и чашки разбросаны, а ледяное ложе и вовсе превратилось в порошок.

С потолка пещеры, казалось, сочилась вода. Капли падали на лицо наставника государства, холодные, как тающий лед. Подняв огниво, он увидел, что это и вправду были капли от подтаявших сосулек. Не в силах сдержать любопытство, даос сделал несколько шагов вперед и разглядел, что одежда его высочества промокла насквозь.

Не ощущая более давящей силы гнева бога воды, наставник государства перестал волноваться. На смену тревоге пришли изумление и любопытство.

– Ваше высочество... – осторожно окликнул он. – Что случилось?

Многолетняя служба при дворе прежнего императора научила его тонко чувствовать настроение. Если бы принц не ответил, Су Цзи бы создал защитный барьер от капель и тихо удалился – этого было бы достаточно.

Он отсчитал пятнадцать ударов сердца и уже собрался сложить печать для заклинания, как вдруг третий принц заговорил:

– Я думаю, что, возможно, он прав.

Рука даоса замерла. Под «он», конечно, подразумевался Чжаоси. Но сегодня тот наговорил так много... Какую именно часть его слов принц счел разумной?

– Ваше высочество имеет в виду... – заколебался наставник государства.

Лянь Сун не открывал глаз, по-прежнему подпирая голову рукой, отчего его слова звучали, словно во сне. Однако голос его был совершенно ясен:

– Когда-то на Девяти Небесах жила бессмертная по имени Чан И. Она полюбила моего второго брата. Но Чан И была из клана духов-оборотней. Она сама достигла бессмертия, поэтому с братом у них не могло быть будущего. И все же, даже зная это, она настаивала на том, чтобы остаться с ним. Я иногда задумывался: в чем смысл?

Хотя наставник государства и не разбирался в любовных делах, но понимал человеческую природу. Подумав, он ответил:

– Наверное, сама возможность видеть второго принца уже имела смысл для этой бессмертной Чан И.

В ответ третий принц вдруг коротко рассмеялся:

– Верно. – После паузы он продолжил: – Я очень по ней скучаю... но могу сдержаться и не встречаться с ней. Значит, возможно, я и вправду не так уж сильно ее люблю.

Наставнику государства потребовалось время, чтобы понять, о ком говорит принц. «Она» – это Чэн Юй. Он говорил о Чэн Юй.

Не зная, что ответить, даос обратил внимание на догорающее огниво. Подняв опрокинутый подсвечник, он вновь зажег свечу. Несчастная белая свеча, пережившая сегодня столько злоключений, даже загоревшись, едва теплилась, словно могла погаснуть в любой момент.

Эта хрупкая свеча чем-то напоминала... судьбу отношений третьего принца и Чэн Юй.

Внезапно наставник государства вспомнил ту ночь, когда Чэн Юй покинула его дом. На небе висела холодная луна. В руке княжна несла фонарь «Снежная ночь у реки», который даос ей одолжил. Несмотря на плотную лисью накидку, со спины фигура Чэн Юй выглядела удивительно тонкой. Шаг ее был нетверд – казалось, довольно легкого порыва ветра, чтобы сбить ее с ног. Только тень – неизменная спутница каждого человека – скользила за ней по снегу, дрожащая и безрадостная, как сама девушка. Свет фонаря и лунные блики – все вокруг пропиталось одиночеством. На снегу оставалась цепочка маленьких следов.

Наставник государства хорошо помнил свои чувства тогда – ему стало жаль Чэн Юй. И сейчас, услышав, что принц, возможно, не так уж сильно ее любит, он вновь ощутил прилив сочувствия к этой прекрасной, но такой хрупкой девушке.

Глава 8

Войска Великой Си вернулись в Пинъань на седьмой день первого лунного месяца. Наставник государства вместе с третьим принцем присоединились к армии на два дня раньше, чтобы войти в город во главе победоносного войска.

Десять дней назад третий принц снял печать с Ди Чжаоси у духовного источника. Восстановив силы, повелитель людей немедленно ушел. Все понимали, куда он направляется, но третий принц не стал его останавливать или что-либо спрашивать.

Не в силах понять ход мыслей принца, Су Цзи сам догнал Чжаоси на опушке леса и предупредил:

– Вы с княжной действительно не подходите друг другу. Не делайте глупостей.

Чжаоси лишь усмехнулся, словно находил смешным, что даосский монах рассуждает о таких вещах. Не дав ему договорить, он ветром унесся прочь.

После ухода Чжаоси его высочество оставался в лесу три дня. В это время к нему пришел Се Гучоу. Поскольку Лянь Сун разрушил пещеру и принимать гостей было негде, им пришлось беседовать снаружи. Из их разговора Су Цзи понял, что его высочество просит владыку Загробного мира передать сообщение в Рассветный дворец на Девяти Небесах. Третий принц хотел пригласить Верховного владыку Дун Хуа в мир смертных после того, как досточтимый выйдет из уединения.

Наставник государства предположил, что принц хочет переложить дело богини Цзу Ти на Верховного владыку. Поскольку даос привык доводить все до конца и не любил передавать другим вверенные ему дела, подобная вероятность его крайне раздражала.

– Ваше высочество больше не собирается искать богиню Цзу Ти? – осторожно спросил он после ухода Се Гучоу. – Ди Чжаоси говорил, что она превратилась в семя красного лотоса... – Тут его осенило. – Ах да, ваше высочество сейчас не может подняться в высшие миры, поэтому разумно передать это дело другим.

Пока он рассуждал сам с собой, принц, лежавший в источнике, лишь приоткрыл глаза и поправил его:

– Это ее последнее дыхание превратилось в семечко, а не она сама.

И тут наставник государства запутался, хотя раньше был уверен, что понял Чжаоси.

– Но если это дыхание было последним, что осталось от богини после ее растворения в свете, то все надежды на ее возрождение действительно связаны с этим семечком. Семечко – это богиня, богиня – это семечко. Вроде бы все звучит связно.

Принц не стал спорить.

– Чжаоси хочет, чтобы я так думал. – Он положил руку на край источника, его лицо оставалось бесстрастным. – Именно поэтому я считаю, что дыхание – это дыхание, а Цзу Ти – это Цзу Ти. Красного семечка сейчас нет в Южных пустошах, как нет там и самой Цзу Ти. Если она возродится, то из света, а не из семечка.

Наставник государства пробормотал:

– Если по красному лотосу нельзя проследить путь богини Цзу Ти, то зачем ваше высочество все это время искал его...

Лянь Сун равнодушно ответил:

– Если бы я не искал лотос и не пробудил Ди Чжаоси, то так и не узнал бы, что возрождение Цзу Ти не связано с этим семенем.

Даос замер, мысленно пробежался по всем событиям их путешествия и осознал, что это действительно так. Однако предположения принца об истинной природе Цзу Ти уже выходили за пределы его понимания. Обычно именно он, наставник государства, ставил в тупик смертных своей мудростью – теперь же колесо судьбы прокатилось по нему самому.

– Значит, Ди Чжаоси обманул нас и не сказал ничего полезного? – спросил он, закрыв лицо руками.

– Не совсем. – Лянь Сун взглянул на него. – По его поведению видно, что богиня Цзу Ти в безопасности и моя помощь ей не требуется.

Наставник государства согласился. Он вспомнил их разговор несколько месяцев назад, когда принц, следуя записям Се Гучоу из Загробного мира, искал следы Цзу Ти в узлах магического построения Единого пути. Тогда Лянь Сун предположил, что богиня возродилась именно в этом мире смертных.

– Вы по-прежнему считаете, что богиня Цзу Ти возродилась в нашем мире? – неуверенно спросил Су Цзи. – Может, мне проследить за Ди Чжаоси? Как бы он ни хитрил, рано или поздно он допустит оплошность.

– Не надо. – Принц поднял взгляд к кронам древних деревьев, и в его глазах мелькнула скука. – Мне необязательно знать, где Цзу Ти. – Он потер виски. – Это сложное дело, и оно изначально не должно было меня касаться. Я сделал достаточно, остальным пусть займется Верховный владыка.

Лянь Сун не любил взваливать на себя лишние обязательства, да и наставник государства не был поклонником дополнительной работы. Хотя незавершенность дела вызывала сожаление, в целом он согласился с принцем, что на этом можно поставить точку.

Су Цзи уже собирался удалиться, когда сквозь туман над источником донесся голос Лянь Суна:

– По возвращении в столицу присматривай за Яньлань.

Это распоряжение прозвучало неожиданно. Наставник государства задумался – и вдруг его озарила догадка. Он остолбенел:

– Вы полагаете, что то самое дыхание богини Цзу Ти, красный лотос, посаженный богом Мо Юанем в Южных пустошах... это... принцесса Яньлань?!

– Скорее всего. – Лянь Сун говорил ровно, будто обсуждал погоду. – Южные пустоши, красный лотос, да еще и редкая предрасположенность к обретению бессмертия... Кроме нее, больше некому.

Наставник государства резко вдохнул.

– Если принцесса Яньлань и есть то самое дыхание богини... – он не смог сдержать полет воображения, – то когда Цзу Ти возродится из света, может ли она воплотиться в принцессе? Или... – он с трудом сдерживал волнение, – нынешняя Яньлань и есть еще непробудившаяся богиня?

Его высочество не стал прямо отвечать на его догадки и лишь произнес:

– Возможно.

Казалось, раз решив не вмешиваться, он и вправду потерял всякий интерес к этому вопросу. Даже проверка, является ли девятнадцатая принцесса Цзу Ти, больше не занимала его мысли. Просьба присмотреть за Яньлань стала последним проявлением его преданности долгу.

Наставнику государства оставалось только удалиться, но в душе его еще долго бушевали волны, которые никак не хотели униматься.

Победа над Северной Вэй и Шуанши имела огромное значение для Великой Си, став залогом десятилетия мира на западных и северных границах. Даже если бы император правил сложа руки, страну ждало процветание. Поэтому в день возвращения армии государь, преисполненный радости, лично выехал за город встречать войска, а вечером устроил пир в башне Алого сияния, щедро наградив отличившихся подданных.

Пир длился до полуночи. Сановники расходились группами. Наставник государства перебрал с вином, и мысли его путались. Когда мимо проходил ученый академии Ханьлинь Ляо Пэйин, знакомый с Чэн Юй, даос невпопад спросил:

– В прошлый раз мы виделись на оценке картин принцесс. Вы тогда просили у княжны Хунъюй каллиграфию – получили? Она вам понравилась? – Не дав ответить, он добавил: – Кстати, как поживает юная княжна в последнее время?

Ляо Пэйин, уже было открывший рот для ответа, вдруг замер, выражение его лица стало странным.

– Разве наставник не знает... что княжна отбыла в Уносу для заключения брачного союза?

– Брачного союза? – Наставник государства остолбенел, хмель мгновенно выветрился у него из головы. Он тут же посмотрел на Лянь Суна.

На лице его высочества не дрогнул ни один мускул. Лишь после паузы он спокойно спросил:

– Что за брачный союз?

Ляо Пэйин растерялся.

– Неужели великий генерал тоже не знает? – В его голосе прозвучала грусть. – Чтобы закрепить союз с Уносу во время войны, княжна добровольно согласилась выйти замуж за четвертого принца Миньда. Посольство покинуло столицу семнадцатого числа двенадцатого лунного месяца – уже двадцать дней как. – Он помолчал, затем добавил: – Княжна явила великую добродетель, став примером для всей императорской семьи.

Хотя слова звучали как похвала, в них слышались нескрываемые горечь и печаль. Наставник государства понял – Ляо Пэйин горевал и тосковал по Чэн Юй.

Лицо третьего принца на мгновение застыло, но наставник государства не успел разглядеть это как следует. Ляо Пэйин поклонился и ушел. Су Цзи кивнул в ответ и, повернувшись к Лянь Суну, увидел, что тот выглядит как и всегда. Его высочество молча смотрел вдаль, погруженный в свои мысли. Проследив за его взглядом, наставник увидел вдали рощу сливовых деревьев.

На следующий день император вызвал Лянь Суна на встречу, где наставник государства также присутствовал. В императорском зале для занятий после обмена любезностями государь сам затронул тему брачного союза Чэн Юй.

Чэн Юнь описал свое беспомощное положение в тот момент: принц Миньда сам попросил руки княжны. Поскольку ранее государь уже отказал наследному принцу Уносу в браке с Яньлань, повторный отказ мог не только разрушить союз, но и посеять меж странами вражду. Поэтому пришлось согласиться.

Только теперь наставник государства узнал подоплеку этого решения. Как высокопоставленный сановник двух династий, пользовавшийся особым доверием императора, он позволил себе говорить прямо:

– Я полагал, что при вашей любви к княжне Хунъюй в такой ситуации вы бы отправили в Уносу девятнадцатую принцессу, а не послали бы на чужбину княжну.

Чэн Юнь задумался.

– Когда великий генерал отправился на помощь Гуйданю, он просил наставника присматривать за Яньлань. Пока генерал сражался на поле боя, я не мог допустить, чтобы его что-то отвлекало. – Он сделал паузу. – К тому же Хунъюй проявила понимание, узнав о моих затруднениях, и сама согласилась на этот брак, чтобы спасти страну от беды.

Безупречная связь причин и следствий лишила наставника государства дара речи. Действительно, Уносу приглянулись только Чэн Юй и Яньлань. Из двух девушек император выбрал ту, оставив которую сделал бы одолжение Лянь Суну. На поверку решение было безупречным.

Но было ли это действительно выбором третьего принца? Желал ли он такого исхода?

Прежде чем наставник успел разобраться в своих мыслях, слово взял Лянь Сун. Его голос звучал ровно:

– Благодарю ваше величество за заботу о Яньлань. Ваша милость не знает границ, я вам очень признателен.

О Чэн Юй он не сказал ни слова.

Когда они вышли из императорского зала для занятий, наставник государства долго колебался, но все же не выдержал и спросил:

– Я понимаю, что вы явились в этот мир, чтобы вернуть Яньлань на Девять Небес и восстановить ее в статусе богини. Поэтому вы не могли позволить болезненной принцессе отправиться в суровые земли. Но как вы могли с легким сердцем отпустить княжну? Она выросла в столице и, хотя крепка здоровьем, вряд ли выдержит такие тяготы. Может, нам стоит поискать способ вернуть ее...

Лянь Сун спокойно прервал его:

– В ту ночь я сделал свой выбор, и с тех пор между нами все кончено. Выйдет ли она за Цзи Минфэна или за принца Миньда – это судьба смертной. У смертных свой путь, и мне не стоит вмешиваться.

Наставник государства остолбенел. По сути, это было разумно. Слова третьего принца звучали холодно и взвешенно. Как он и сказал, раз выбор сделан, следует четко обозначить границы с Чэн Юй. Но разве можно так спокойно и равнодушно отпускать любимого человека на чужбину? Наставник вдруг вспомнил слова Ди Чжаоси у пещеры в лесу Даюань: «Если бы ты действительно знал его, то понимал бы – его любовь ничего не стоит. С А-Юй он, наверное, искренен на треть. Не больше».

Вспомнились и собственные слова Лянь Суна: «Возможно, я и вправду не так уж сильно ее люблю».

Наставник смотрел на удаляющуюся фигуру третьего принца и не находил слов. Впервые он по-настоящему понял, почему многие называли Лянь Суна ветреным и бессердечным. Впервые он ясно ощутил, насколько жестоким может быть сердце его высочества.

Чэн Юй видела сон.

Во сне она отправлялась в Уносу в качестве невесты.

Посольство покинуло столицу семнадцатого числа двенадцатой луны и через десять дней достигло западных ворот Великой Си – заставы Дему. За ней начиналась пустыня Багровой луны – безлюдная и бесплодная, а потому не имевшая собственного управления. Ее условно присоединили к области Цзи, и ее глава осуществлял в ней власть от имени императора.

Лошади не годились для перехода через пески, поэтому на заставе Дему сопровождающих невесты и саму невесту пересадили на верблюдов, подготовленных главой области.

За воротами их встретили бесконечные дюны. Лишь через три-четыре дня пути стали попадаться оазисы. В некоторых были деревни, где можно было пополнить запасы, но чаще встречались лишь руины, напоминавшие о бывших поселениях.

Генерал Ли, сопровождавший Чэн Юй, раньше служил на границе и хорошо знал пустыню. Он рассказывал, что пески хранят множество историй, таят опасности, но и даруют жизнь. Один песчаный шторм мог уничтожить целое племя, а один источник – возродить народ.

Чэн Юй, глядя на бескрайние пески, спросила:

– Если вода означает жизнь, значит, в пустыне ее все очень любят?

Генерал Ли покачал головой:

– Не совсем. Знает ли княжна, что когда-то эта пустыня была процветающим краем? Особенно в самом ее сердце – там, где реки впадают в Соленое озеро. Богатейшая и плодороднейшая земля. В начале правления император Гао-цзу даже основал там округ. Но однажды в ночь Багровой луны этот округ внезапно затопило. За сутки вся пустыня оказалась под водой. Все богатства исчезли в бурных потоках. Только тогда двор осознал свою неспособность управлять этими землями и оставил их в запустении.

Чэн Юй слушала эту двухсотлетнюю историю как старинную легенду, не придав ей особого значения. Кто бы мог подумать, что через три дня после этого разговора их караван столкнется с наводнением, случающимся раз в двести лет.

Песок содрогнулся, тревожно зазвенели верблюжьи колокольчики. Под светом багровой луны откуда-то хлынули потоки, несущие песок прямо на караван. Как хищный зверь, они неторопливо поглощали дюну за дюной, пугая свою добычу.

Со всех сторон наступала вода. Тысяча человек свадебного шествия вдруг обратилась овцами, окруженными стаей волков. Княжна в отчаянии искала взглядом Чжу Цзиня, Ли Сян, Яо Хуана и Цзы Ютаня. В голове мелькнула мысль: перед такой напастью человеческие силы ничто, только помощь цветочных духов могла бы их спасти. Но сколько она ни бегала, сколько бы ни звала – следов своих друзей-духов она не обнаружила.

В момент наивысшего отчаяния двое стражников нашли княжну и потащили на самую высокую дюну. Когда она, едва стоя на ногах, оглянулась, то увидела, как бурлящие потоки поглотили караван. Маленькая дочь их проводника, еще несколько дней назад игравшая с ней, в слезах протягивала к ней руки:

– Княжна-сестричка, спасите меня!

Чэн Юй бросилась вниз, но волна накрыла ребенка, и девочка исчезла в мутной воде.

– Нет! – закричала княжна и проснулась, задыхаясь.

Чья-то рука сжимала ее ладонь, а нежный голос утешал:

– Все хорошо, А-Юй, все прошло.

Она открыла глаза и в тусклом свете увидела белую фигуру рядом.

– Братец Лянь... – прошептала она по привычке.

Склонившийся над ней человек после долгой паузы сдавленно произнес:

– Ты все еще думаешь о нем.

Княжна замерла, протерла глаза и наконец разглядела, что держит ее руку не Лянь Сун, а Цзи Минфэн.

Разом нахлынули воспоминания.

Придя в себя, Чэн Юй осознала: этот сон был и не сном вовсе. Все, что ей привиделось, случилось наяву. Зловещая багровая луна, сметающие все на своем пути потоки воды, хаос и паника, падающие навзничь верблюды и люди – самый настоящий ад на земле.

Когда она стояла на дюне и смотрела, как шестилетнюю девочку поглотила пучина, последняя тонкая нить, сдерживавшая ее разум, оборвалась. Что-то в ней сломалось, в отчаянии она вырвалась из рук стражников и бросилась в воду, желая спасти ребенка.

В тот самый миг вдали, под багровым светом, появилась белая фигура, скользящая по волнам. Молодой человек сложил пальцы в печать лотоса, и серебристый свет разлился по земле, останавливая разбушевавшуюся стихию. Легким движением руки он поднял из пучины и караван, и ребенка, перенеся их на дюну.

Увидев спасенных, Чэн Юй потеряла сознание от переизбытка чувств, не успев разглядеть спасителя.

А теперь оказалось, что в последний момент их спас Цзи Минфэн.

После своей горькой фразы, больше похожей на обвинение, он, кажется, осознал, как несдержанно себя повел, и сменил тему, мягко объяснив поднявшейся Чэн Юй, что они находятся в пещере на песчаной горе. Наводнение схлынуло, Чжу Цзинь, Ли Сян и остальные были в порядке. Большинство людей удалось спасти, хотя несколько десятков солдат и верблюдов все же погибли.

Услышав о погибших, Чэн Юй на мгновение застыла, затем сложила руки в жесте благодарности. Она не смела и мечтать, что княжич спасет большинство людей. Цзи Минфэн остановил ее, усадив обратно на каменное ложе.

– Как вы успели вовремя? – спросила она наконец. – И откуда такая мощная магия?

– Недавно со мной кое-что произошло, – уклончиво ответил княжич.

Она кивнула, не став допытываться.

В пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра у входа.

Чэн Юй безучастно смотрела на огонь. После того как она пережила бедствие, ее должны были переполнять чувства – от страха до облегчения, – но вместо этого в ее сердце царила пустота.

С Цзи Минфэном можно было обсудить многое: где расположился караван, какие потери они понесли, смогут ли выдвинуться завтра, нужно ли менять направление пути. Но княжне вдруг стало чудовищно все равно.

Пока она смотрела сквозь костер в никуда, Цзи Минфэн не сводил с нее глаз. Наконец он нарушил молчание:

– Ты разочарована, А-Юй?

– Разочарована? – Она повернулась к нему с недоумением. – Разочарована? Нет, конечно.

Но, едва произнеся эти слова, она ощутила, как ее сердце, до этого безмятежное, словно зеркальная поверхность озера, начало бешено колотиться. И все сильнее.

Цзи Минфэн изучающе смотрел на нее. В уголке его губ мелькнула горькая усмешка.

– Ты действительно разочарована. – Его взгляд, казалось, проникал в самую душу. – Ты разочарована, что это я пришел тебя спасти, а не Лянь Сун.

Сердце Чэн Юй болезненно сжалось. Теперь она поняла причину пустоты внутри. Это была правда, которую она не могла и не хотела признавать. Правда, за которую ей было стыдно.

– Я прав? – спросил он.

Княжич Цзи был прав, но она не могла так сказать.

Ее молчание стало лучшим ответом. Неизвестно, рассердился ли Цзи Минфэн – он просто отвел взгляд. Обратив лицо к ночи за пределами пещеры, он, казалось, погрузился в раздумья.

Спустя долгую паузу княжич повернулся обратно, словно приняв какое-то решение. Легким взмахом руки он создал в воздухе огромное водяное зеркало, занявшее половину пещеры.

Цзи Минфэн смотрел на княжну, по-прежнему хмурясь, но голос его звучал мягко и убедительно:

– Я знаю, трудно разлюбить его. Но раз он уже отпустил тебя, а ты не можешь, то страдать будешь только ты. А-Юй, если сама не можешь очнуться, я помогу.

С этими словами он встал и легким движением коснулся водяного зеркала. Туман в нем рассеялся, открыв вид на заснеженный лес. Чэн Юй узнала имение великого генерала. Тот самый кленовый лес, где она когда-то бродила, теперь стоял голый, покрытый инеем и снегом, ветви его причудливо изгибались под ледяным покровом, создавая ощущение таинства.

Среди этого завораживающего пейзажа она увидела Лянь Суна, разлука с которым будто бы протянулась в целую вечность, а также наставника государства и Яньлань.

Чэн Юй не отрываясь смотрела в зеркало.

Стоял ясный зимний день. В снежном лесу находился нефритовый стол, за которым Лянь Сун и наставник играли в вэйци. Яньлань в желтом плаще с белым лисьим мехом сидела рядом с генералом. Золотистый цвет шел ее фарфоровой коже, придавая лицу здоровый румянец. Справа от нее был каменный столик для чайной церемонии. Поднимавшийся пар окутывал принцессу, когда она разливала чай по чашкам. Когда она осторожно подала чай третьему принцу, его высочество, не отрывая взгляда от доски, взял чашку, отпил и вернул ее Яньлань. Все движение заняло мгновение – плавное, отработанное. Казалось, Яньлань тысячу раз подавала ему чай, а он тысячу раз возвращал ей чашку. Только так можно было достичь подобного взаимопонимания.

Вскоре в зеркале появилась Тянь Бу, нарушив безмолвие картины. Она почтительно доложила:

– Хуа Фэйу из дома Драгоценных камений просит о встрече. Говорит, хочет обсудить с вашим высочеством дело, касающееся княжны.

Чэн Юй вцепилась в свою правую руку, не сводя глаз с Лянь Суна, жадно выискивая малейшие изменения в его выражении лица.

Но лицо генерала оставалось невозмутимым. Вертя в пальцах белый камешек, он спокойно ответил:

– Откажи. Пусть уходит.

Яньлань едва заметно улыбнулась, на мгновение остановив движение чайника.

Тянь Бу поклонилась и ушла. Его высочество тем временем сделал решающий ход, уничтожив голову дракона наставника государства. Тот с досадой отшвырнул камешки:

– Хватит. Сегодня мне не везет. Лучше продолжим в другой раз.

Девятнадцатая принцесса с улыбкой попыталась удержать его:

– Если не играть, можно просто полюбоваться снегом. А через четверть часа как раз будет готов суп.

Наставник государства поднял бровь:

– Разве этот суп вы варили для меня? Неизвестно, искренне ли вы приглашаете меня остаться. Если я действительно останусь, его высочество, возможно, рассердится на меня за бесцеремонность. Не буду вас обременять.

Яньлань покраснела, делая вид, что обижена.

– Зачем наставнику так подшучивать над Яньлань? – Она украдкой бросила застенчивый взгляд на Лянь Суна.

Чэн Юй больше не могла на это смотреть. Выходит, он и вправду равнодушен к ней – ее отъезд нисколько его не взволновал. Она резко смежила веки, ощущая, как по телу разливается холод. Но любопытство взяло верх, ей хотелось узнать больше. В конце концов она вновь открыла глаза.

Сцена в водяном зеркале сменилась: теперь оно показывало вход в имение великого генерала.

Наставник государства вышел из ворот и заметил ожидавшую Хуа Фэйу. После мгновения колебания он подошел.

– Вы – та самая Хуа Фэйу из дома Драгоценных камений? – Получив кивок, он вздохнул. – Генерал отказал вам. Почему вы все еще здесь?

Хуа Фэйу сжимала маленький сверток. Оглядев даоса, она осторожно спросила:

– Вы наставник государства, друг генерала? – Вся ее обычная беспечность куда-то испарилась. Убедившись, что перед ней нужный человек, она продолжила, тщательно подбирая слова: – Я подруга княжны. Ее брак с принцем Уносу вызывает у меня опасения. Я надеялась, что генерал, будучи близким другом княжны, поможет ей вернуться. Но он отказался меня принять...

Наставник прервал ее:

– Похоже, вам известно о том, что произошло между княжной и генералом.

В этот момент Хуа Фэйу проявила неожиданную проницательность. Лишь на мгновение задумавшись, она тихо ахнула и прикрыла рот.

– Значит, наставнику тоже известно?

Су Цзи кивнул.

– Я тоже друг княжны. – Подняв взгляд, он мягко посоветовал: – Но вам не стоит тратить здесь время. Генерал вас не примет. Он сделал свой выбор – отныне их пути с княжной разошлись.

Хуа Фэйу застыла, бормоча:

– Но почему? Он же... он же любил нашу княжну?

Наставник вздохнул:

– Я лично спрашивал его об этом. Он сказал...

– Что он сказал? – нетерпеливо перебила Хуа Фэйу.

Помолчав, даос ответил с сочувствием:

– Он сказал, что, возможно, не так уж сильно любил княжну. За кого бы она ни вышла – за Миньда или другого мужчину, это ее судьба, и ему не стоит вмешиваться.

Хуа Фэйу оцепенела. Она не верила своим ушам. Сверток выпал из ее рук, сложенные в него вещи рассыпались по земле. Внутри оказались ароматный мешочек и несколько страниц сутры. Наставник подобрал вещи, вернул ей и, покачав головой, ушел.

Туман сгустился, закрывая изображение. Вспышка серебристого света – и зеркало исчезло.

Чэн Юй сидела на каменном ложе, ошеломленная. Цзи Минфэн приблизился.

– Я не обманывал тебя.

Эти четыре слова не требовали пояснений. Он имел в виду, что все показанное в зеркале действительно произошло в Пинъане, а не было иллюзией.

– Я знаю. Вы не умеете лгать. – Голос Чэн Юй звучал хрипло.

С первыми словами по ее щекам скатились две слезинки. Смутившись, она быстро смахнула их, но слезы текли не переставая. В конце концов она сдалась, заметив обеспокоенный взгляд Цзи Минфэна.

– На самом деле я все не могла смириться, – тихо призналась она. – Когда император предложил мне этот брак, я так быстро согласилась... отчасти чтобы увидеть его реакцию. Глубоко внутри я верила, что для него я не просто развлечение. – Слезы ручьем текли по ее лицу, но голос оставался ровным. – Я хотела увидеть, как он воспримет мою свадьбу. Хотела, чтобы он страдал и сожалел. – Эти спокойные размышления над ситуацией сопровождались такой болью, будто ей сдирали кожу и рвали плоть, но Чэн Юй продолжала: – Когда Яньлань сказала, что он не так уж сильно любит меня, мне стало больно и я захотела сделать ему так же больно. Но какой же нелепой я оказалась!..

Чэн Юй изогнула губы в горькой усмешке над собой.

Цзи Минфэн смотрел на ее лицо, на то, как она пытается сохранить спокойствие. Ему хотелось стереть ее слезы, разгладить эту горькую усмешку, сказать, что она вовсе не нелепа. Но прежде чем он успел пошевелиться, княжна уже закрыла глаза и отвернулась к стене.

– Выходит, – продолжила Чэн Юй, – он и вправду не так уж сильно любил меня. Мне все равно, за кого выходить, потому что ему безразлично. Он так легко сказал, что это моя судьба. – Голос ее наконец дрогнул, в нем появился отзвук сдавленных рыданий, будто она изо всех сил старалась сдержаться, но это оказалось выше ее сил. – Сегодня я наконец поняла: единственная женщина, которая для него что-то значит, – это Чан И. Ради нее он готов был потерять силу, прийти в мир смертных. Он не мог допустить, чтобы она страдала, ведь так ведут себя с любимой. А я... я была просто развлечением.

Слезы хлынули еще сильнее. Она подняла руку, безуспешно пытаясь закрыть глаза.

– Теперь я это поняла и могу его отпустить.

В пещере воцарилась тишина. Цзи Минфэн наблюдал, как слезы текут из-под ладони княжны, скользят по щекам, собираются на изящном подбородке и наконец падают, оставляя темные пятна на одежде.

Именно он толкнул ее навстречу правде. Княжич Цзи добивался ее разочарования. Но когда он увидел ее слезы, то пожалел о содеянном. Каждая капля, падавшая на ее одежду, словно прожигала его сердце.

Наконец он не выдержал. Повернув княжну к себе, он осторожно отнял руки от ее глаз.

– Здесь только я. Никто не будет смеяться, А-Юй. Не сдерживайся, поплачь, и станет легче.

Чэн Юй открыла глаза. Прежде спокойные, но блестящие от влаги, они постепенно покраснели. Затем мелко задрожали ресницы. После из горла княжны вырвался тихий всхлип.

Цзи Минфэн осторожно протянул руку, поглаживая ее по спине.

– Плачь. Выпусти все, и станет легче.

Возможно поддавшись его уговорам, она и впрямь начала всхлипывать все громче, пока наконец не разрыдалась в полную силу. Ее рыдания, полные горечи и тоски, разрывали сердце, наполняя эту ночь под багровой луной невыразимой болью.

Цзи Минфэну было невыносимо их слышать. Не в силах сдержаться, он обнял ее за хрупкие плечи, мягко притянув к себе. Поглощенная горем, Чэн Юй не сопротивлялась.

Глава 9

Зимой чаще шел снег, а не дождь. Это был первый ночной дождь с тех пор, как Тянь Бу вернулась в Пинъань с третьим принцем.

Снегопад в долгую ночь поражал тихой красотой, но зимний дождь, ровно стучащий по земле, приносящий один только холод, не мог называться красивым – он навевал лишь тоску.

Тянь Бу стояла в боковых покоях, наблюдая сцену сквозь хрустальные занавески чайного цвета. Третий принц полулежал у низкого столика, вокруг которого уже валялось семь или восемь пустых кувшинов от вина. Ее тревога только усилилась.

Этим утром, по обыкновению, его высочество отвез принцессу Яньлань пить чай в башню Цзяндун. Пока Лянь Сун спускался по делам, принцесса завела с ней разговор:

– Скажи, его высочество в последнее время упоминал княжну Хунъюй?

Тянь Бу, естественно, покачала головой.

Яньлань обрадовалась, но, осознав неуместность этих чувств, сдержала улыбку. Подумав, она осторожно продолжила:

– Когда я узнала, что его высочество рисовал портрет Хунъюй, то подумала, что он, возможно, испытывает к ней... Но теперь, когда он узнал о ее свадьбе и даже не изменился в лице, я поняла, что, видимо, ошиблась. – В ее голосе зазвучали нотки насмешки. – Какими бы ни были ее чувства, его высочество явно равнодушен. Все, что было между ними, – просто способ скоротать время, не так ли?

Тянь Бу служила господину с детства. Двадцать тысяч лет угождать притязательному принцу не каждому бессмертному было под силу. В искусстве выражения безукоризненной вежливости и ведении переговоров ее превосходил только Чун Линь из Рассветного дворца.

Поэтому она лишь мягко улыбнулась:

– Вы спрашиваете меня о мыслях принца, но я не смею о них гадать.

Не получив подтверждения, Яньлань разочарованно замолчала, затем тихо пробормотала:

– Уносу – суровый край. Все принцессы, отправленные туда, умирали молодыми. Отправиться на запад – все равно что умереть. Если бы его высочество хотел вернуть ее, он бы нашел способ. – Она задумалась. – Когда Чан И погибла в Сковывающей пагоде, он отдал половину совершенствования, чтобы спасти богиню. А теперь даже не шелохнулся. Значит, Хунъюй не сравниться с Чан И.

Убедив себя в разумности этого суждения, принцесса вновь просияла.

Но действительно ли это так?

Стоя сейчас на пороге и наблюдая, как ее господин напивается в одиночестве, Тянь Бу склонялась к противоположному выводу.

Она не лгала Яньлань. Наедине третий принц действительно никогда не упоминал Чэн Юй. В первые дни после возвращения в Пинъань даже Тянь Бу начала сомневаться: а было ли вообще что-то особенное между ее господином и княжной? Но произошедшее две недели назад открыло ей глаза. Оказалось, что с момента возвращения третьему принцу каждую ночь не спится. Он просиживал до рассвета в одиночестве. Конечно, нельзя было утверждать, что бессонница вызвана именно Чэн Юй... но кого еще можно было подозревать?

Первое время Лянь Сун не просил вина. Тянь Бу сама начала его подносить – все ведь знают, что вино развеивает печаль. Она надеялась, что, освободившись от грусти, ее господин наконец уснет. Но стоило начать, как принц ушел в запой: каждую ночь по десять кувшинов, и так до тех пор, пока вино не начинало литься обратно.

Но, даже смертельно пьяный, он не спал. Третий принц куда-то уходил, запрещая следовать за собой. Куда – оставалось загадкой. Недалеко, судя по тому, что к утру господин всегда возвращался. С восходом солнца он вновь становился невозмутимым, холодным принцем, будто бы равнодушным к отъезду Чэн Юй.

Полночь миновала. Тянь Бу бросила взгляд в покои. Там на столике добавилось еще два пустых кувшина. Пора.

Будто услышав ее мысли, принц раздвинул занавес. Тянь Бу поспешила протянуть масляный зонт:

– Ваше высочество, возьмите. Ночью дождь, не промокните.

Но Лянь Сун прошел мимо, будто не слыша. Когда она попыталась последовать, раздался ледяной приказ:

– Не смей идти за мной.

Тянь Бу, держа зонт, стояла под небольшой крышей и смотрела, как фигура третьего принца растворяется в дожде. Длинный вздох вырвался из ее груди.

Час Тигра.

Лянь Сун очнулся ото сна под звуки холодного дождя за окном. В комнате вокруг властвовала тьма. На мгновение он растерялся, затем легким движением руки зажег свет.

Туалетный столик с грушевым зеркалом, нефритовая ширма, вышитые лотосы на пологе – одна за другой подробности складывались в знакомую картину. Это были девичьи покои. Покои Чэн Юй в пагоде Десяти цветов. Он снова пришел сюда.

Третий принц на миг застыл.

Пьяный не может обмануть себя. Как бы он ни сдерживался днем, ночью, в тишине, все мысли о Чэн Юй вырывались наружу. С той первой ночи, когда он очнулся пьяным на ее кровати, он понял: он любит ее куда сильнее, чем предполагал. Иначе почему бессонные ночи сменялись покоем только здесь, на ее постели?

Но что с того?

Третий принц не раз исследовал ее душу – вывод всегда был один: она всего лишь смертная. Разве может он из-за собственных чувств вовлекать ее в этот порочный круг? Нет. Он не боялся. Он не испытывал нежелания.

Он просто не мог.

Пусть останется смертной. Пусть проживет череду перерождений. Трудности смертной жизни – ничто по сравнению с муками союза с богом. Лучше бы они никогда не встретились.

Бог воды медленно сел, потирая виски и собираясь уйти. Но в момент, когда он поднялся, обрывки сна мелькнули в памяти. Он замер.

Сон был бессвязный и какой-то бессмысленный.

Там они с Чэн Юй не дошли до нынешнего разлада. Она по-прежнему ему доверяла. Вернувшись с победой, он первым делом пришел в пагоду Десяти цветов. Служанка почему-то провела его в спальню. Он стоял у кровати – совсем как сейчас.

В тот миг послышались ее шаги, легкие, словно поступь олененка, скачущего по горной тропе. Дверь распахнулась, и она замерла на пороге, слегка запыхавшись от бега.

Он заглянул в ее сияющие, словно звезды, глаза. В следующее мгновение она уже бросилась в его объятья, будто тигренок. Не готовый к такому напору, Лянь Сун пошатнулся и сел на край кровати. Она же лишь рассмеялась, ничуть не смутившись.

Потом смех стих. Княжна обвила его шею руками, прижалась щекой к его плечу и прошептала:

– Братец Лянь, почему ты так долго? И ни одного письма! Я так волновалась, что переехала во дворец – только чтобы выпытать у императора хоть что-то о тебе. Во дворце совсем нечего делать... Я так по тебе скучала.

Ее слова звучали по-детски наивно, но каждое из них было наполнено такой привязанностью к нему, что его сердце растаяло.

– Виноват, – мягко ответил третий принц. – В следующий раз, когда уеду, буду каждый день писать А-Юй.

Но даже такое обещание ее не удовлетворило. Чэн Юй отстранилась, выпрямилась и, нахмурившись, посмотрела на него сверху вниз.

Обняв за талию, он притянул девушку к себе.

– Что такое?

Она слегка подняла подбородок, пытаясь изобразить надменность, но тут же опустила ресницы, желая разглядеть его лицо. Это противоречие делало ее невероятно милой.

– Я же сказала, что скучала, – пожаловалась княжна. – Почему ты не ответил, что тоже скучал? – Подозрительно сморщив носик, она добавила: – Неужели за все это время братец Лянь ни разу не вспомнил обо мне?

Отчасти в ее голосе звучала обида, но больше – нежное очарование.

Развеселившись, Лянь Сун щелкнул ее по носу:

– А ты как думаешь?

– Хочу услышать от тебя, – серьезно сказала она, нетерпеливо подталкивая. – Ну же, скажи!

– Хорошо, я очень скучал по А-Юй.

Это ее немного удовлетворило. Уголки девичьих губ дрогнули.

– Значит, мы очень близки, правда?

Он, конечно, кивнул:

– Да.

Вот теперь она была довольна. Снова обвила его шею руками и положила голову ему на плечо.

– Раз мы так близки, я открою тебе тайну.

– Тайну?

Ее голова все еще покоилась на его плече, а губы почти касались уха. От теплого дыхания шли мурашки.

– Тогда, у горячего источника, братец Лянь поцеловал меня... потому что любит?

Шепот прозвучал прямо в ухо, и он весь напрягся. А княжна обвилась вокруг него, как плющ или нежный ручеек. Ее голос становился все тише, превращаясь в сплошное искушение:

– Я тоже люблю братца Ляня. Очень-очень.

В этот миг в его голове будто взорвались фейерверки. Лянь Сун сжал ее в объятиях:

– Что ты сказала?

Она не сопротивлялась, лишь тихо рассмеялась и снова прошептала:

– Я сказала, что люблю братца Ляня. Я хочу стать твоей невестой. – Наивность и игривость в голосе странно сочетались с откровенным намеком.

– А-Юй... – Лишь через долгую паузу он смог выдавить хриплый ответ. – Так не шутят.

Собрав всю волю, он ослабил объятия, пытаясь разглядеть ее лицо и понять – шутит она или говорит всерьез.

И в этот момент он проснулся.

Простой сон сорвал последние покровы, обнажив его истинные чувства – любовь и желание, самые сокровенные мечты о ней.

Разумом Лянь Сун понимал: лучше бы она никогда его не полюбила. Но в пьяном забытьи, когда разум умолкал, он жаждал только одного – чтобы она любила его. В нем таилась постыдная жажда – связать ее с собой навеки, даже ценой вечных мук.

Гордый бог воды всегда брал то, что хотел. Никогда еще ему не приходилось подавлять и сдерживать желания своего сердца. Думать о ней было опасно, он не знал, насколько ему хватит выдержки.

Дождь прекратился. На горизонте замерцала Утренняя звезда.

Наставник государства стоял у дверей на девятом этаже пагоды Десяти цветов. После стука дверь со скрипом открылась, и наставник государства увидел статную фигуру в белом.

Су Цзи воскликнул:

– Ваше высочество?!

Лянь Сун нахмурился:

– Зачем ты здесь?

– Княжна пропала! – выпалил наставник государства, отбросив вопросы.

Третий принц замер, будто не расслышав, затем нахмурился:

– Что ты сказал?

Известие о пропаже Чэн Юй достигло дворца ночью.

В конце часа Собаки глава области Цзи доставил императору срочное донесение: полмесяца назад в пустыне Багровой луны внезапно случилось наводнение, затопившее тысячи ли песков. Караван княжны к тому времени уже шесть дней как покинул заставу Дему и должен был находиться в пустыне. После спада воды глава немедленно отправил поисковый отряд, но следов княжны не обнаружили.

Император, получив известие, побледнел и срочно вызвал наставника государства, приказав погадать о судьбе Чэн Юй. Даос, потрясенный вестью, бросил монеты – итог оказался крайне неблагоприятным, хотя и с проблеском надежды.

Целую стражу он напрягал все силы, пытаясь истолковать знаки. Вывод был таков: княжну, вероятно, спасли, и непосредственной угрозы жизни нет. Но предстоящий путь на запад полон опасностей, грозящих смертью. Лишь с помощью благородного покровителя она сможет добраться до Уносу живой.

Осознав серьезность ситуации, наставник поспешил найти Лянь Суна. Полночи он искал принца, летая под дождем, но все тщетно. Уже собираясь возвращаться, он заметил свет в пагоде Десяти цветов. Решив, что дух цветка Ли Сян спасла княжну и вернулась с ней в столицу, он радостно спустился – и вместо Чэн Юй обнаружил за дверью самого принца, которого искал все это время.

Стоя с его высочеством по разные стороны порога, наставник кратко изложил обстоятельства исчезновения и итоги гадания. Наблюдая за Лянь Суном, он заметил, что тот внимательно слушает, опустив глаза, однако выражение его лица остается бесстрастным.

Су Цзи, размышляя о реакции и выражении лица третьего принца, уже все понял, но из-за дружеских отношений с Чэн Юй все же решился на осторожный вопрос:

– Если в гадании сказано, что для благополучного прибытия госпожи в Уносу ей необходима защита благородного покровителя, причем не простого, то, как я понимаю, этим покровителем, судя по всему, являетесь вы, ваше высочество. Раз уж в ее судьбе есть такая фигура, как вы, то, даже если вы вмешаетесь и поможете ей, разве это нарушит предначертанное?

Лянь Сун долго молчал.

– Ее защитник не я, – наконец произнес он и взмахом руки создал в воздухе клубящийся туман.

Наставник государства недоуменно посмотрел на третьего принца.

Его высочество приподнял голову, вглядываясь в туман.

– Техника преследования тени должна была показать, где она находится. Но перед нами лишь пелена – значит, кто-то спас ее из потока и скрыл ее следы заклинанием. – Он сделал паузу, и его голос зазвучал ровно. – Если в ее судьбе и есть предназначенный защитник, то это именно он.

Способность скрыть следы госпожи от третьего принца говорила о невероятной магической силе. В голове наставника государства мелькнула догадка.

– Вы имеете в виду...

– Верно. – Третий принц по-прежнему смотрел в туман. – Я говорю о нем – Ди Чжаоси.

Наставник государства пробормотал:

– Значит, две недели назад в наводнении госпожу спас именно Ди Чжаоси... – Тут он вдруг вспомнил об одержимости Чжаоси княжной, и его охватил ужас. – Но, учитывая его чувства и желание обладать госпожой, разве он в самом деле отправит ее в Уносу, чтобы она вышла замуж за принца Миньда? – Чем больше даос думал об этом, тем сильнее тревожился. – Если бы он остался Цзи Минфэном, ради порядка в мире он, конечно, не похитил бы невесту, предназначенную для брачного союза. Но теперь он повелитель людей, и, судя по его дурному нраву, вряд ли он озаботится процветанием или упадком мира смертных... – Его мысли уже неслись вперед без остановки. – Самое страшное – если он, спася госпожу, вопреки ее воле, похитит или заточит ее... Да, это более чем вероятно! Иначе зачем ему скрывать княжну от нашего поискового заклинания? – Су Цзи был в отчаянии. – Ваше высочество, как вы думаете...

Но третий принц не дал ему договорить:

– Довольно.

Наставник государства закрыл рот, беспомощно наблюдая, как третий принц поворачивается и рассеивает висящий в воздухе туман. Как раз в этот момент в стеклянной лампе с треском вспыхнул фитиль, и третий принц, взяв ножницы, наклонился, чтобы его подрезать.

Наставник государства не мог понять: если Лянь Сун настолько бессердечен и судьба княжны, будь она жива или мертва, больше не волнует его, то зачем он сегодня пришел в пагоду Десяти цветов? Все эти дни третий принц был холоден и раздражителен, и даос не хотел лишний раз его беспокоить, но теперь не выдержал и со вздохом промолвил:

– Конечно, я понимаю: даже если Чжаоси заточит или похитит госпожу, это ее судьба. Просто мое сердце не выдерживает. Вы не желаете вмешиваться – и это естественно. Но мне все же непонятно: если вы уже не испытываете к госпоже ни капли жалости, зачем тогда пришли в ее дом?

Эти слова звучали почти что непочтительно, и, когда они сорвались с уст, наставник тут же осознал свою ошибку. Он постучал себя по лбу и с досадой пробормотал:

– Видно, сегодня я совсем утратил разум, несу вздор... Прошу, ваше высочество, не обращайте внимания.

Но третий принц обратил. Медленно подравнивая фитиль, он сказал:

– Да, я все еще не вполне могу отпустить ее. Это в природе вещей. Разве это противоречит моему решению не вмешиваться в ее судьбу?

«Не может отпустить», но лишь «не вполне». Наставник государства уловил смысл и на мгновение замер, не зная, что сказать. Все, чего он хотел сегодня, – это передать третьему принцу итоги гадания о судьбе Чэн Юй и спросить, стоит ли ей помогать. Теперь, когда его высочество ясно показал свое отношение, его дело сделано и Су Цзи может уходить.

Дождь уже прекратился, но ветер все еще жалобно завывал. Наставник чихнул и собрался попрощаться, как вдруг сзади кто-то стремительно промчался мимо него и с грохотом упал на колени внутри покоев.

Девичий голос, полный отчаяния, слился с завываниями ветра за окном:

– Если с госпожой случилась такая беда, умоляю вас, ваше превосходительство наставник государства и ваше превосходительство великий генерал, спасите ее!

Придворный даос широко раскрыл глаза, глядя на склонившуюся перед ним девушку.

– Госпожа Хуа?

Это действительно была Хуа Фэйу.

Холодный ветер и дождь не мешали вечерним утехам в доме Драгоценных камений. Пир закончился только к часу Тигра, но Сяо-Хуа не могла уснуть. Ворочаясь в постели, она взяла сверток с остатками сутры и благовониями и отправилась в пагоду Десяти цветов. Раз она не могла встретиться с генералом Лянем, эти вещи теряли смысл, и, оставляя их у себя, она лишь мучилась понапрасну. Однако, появившись в пагоде, она увидела, что наставник государства только что спустился с неба. По наитию спрятавшись за углом, она неожиданно обнаружила, что третий господин Лянь тоже в покоях госпожи, а наставник государства принес такие тревожные вести.

Сяо-Хуа припала головой к полу и, не поднимаясь с колен, молила о помощи с такой искренностью, что наставник государства проникся уважением к этому преданному цветочному духу. Он шагнул вперед, желая наставить и предостеречь ее.

– Не то чтобы мы не хотели спасти госпожу... Но ты ведь тоже дух, должна понимать: у смертных своя судьба. Если бездумно вмешаться, последствия могут быть тяжкими.

Однако он переоценил Хуа Фэйу: та на самом деле этого не знала и в замешательстве подняла на него глаза. Наставник сразу все понял.

«Как этот цветочек дожил до таких лет, не зная самых основ?» – подумал он с недоумением, но вслух лишь вздохнул и сказал прямо:

– Помочь госпоже – дело нехитрое. Но я не ее судьбоносный защитник. Если я вмешаюсь в ее предначертание, будет невозможно ни предугадать последствия, ни управлять ими, ни вынести их. Лучше пусть она следует своей судьбе.

Сяо-Хуа нахмурилась, будто задумавшись. Даос усомнился: неужели этот простоватый дух цветов и вправду способен что-то осмыслить своей красивой головкой?

Но тут госпожа Хуа посмотрела на него, затем на обернувшегося третьего принца и наконец остановила взгляд на последнем.

– Раньше я думала, что генерал – просто командующий войсками Великой Си. Но сегодня, услышав ваш разговор с наставником, поняла: вы не из этого мира. Даже наставник государства относится к вам с почтением. Значит, если он не в силах справиться с последствиями вмешательства... то вы, должно быть, в силах?

Наставник государства удивился. Этот глуповатый цветочек неожиданно ухватил самую суть. Действительно, даже если младший сын Небесного владыки нарушит важный закон небесного двора, ведомство наказаний, вероятно, пойдет на уступки. Ему, простому даосу, разумеется, такое не светит.

Леденящий ветер ворвался в дверь, пламя в стеклянной лампе затрепетало так, словно вот-вот погаснет.

Третий принц нашел подходящий колпак для лампы, накрыл ее и лишь тогда, опустившись за стол, взглянул на все еще коленопреклоненную Хуа Фэйу.

– Наставник государства преувеличивает, – нахмурился он. – Характер Ди Чжаоси не столь порочен. Пока он с А-Юй... – Его высочество запнулся и, избегая имени, поправился: – Пока он с княжной, с ней ничего не случится. Мое вмешательство ни к чему.

Но эти успокаивающие слова не возымели действия. Сяо-Хуа сжала кулаки:

– Но я не верю ему! Я верю только генералу!

Лянь Сун усмехнулся – в его голосе зазвучало легкое раздражение:

– Ты не веришь ему, но веришь мне? А между нами нет разницы. – В словах его сквозила едва уловимая насмешка.

Неожиданно Сяо-Хуа считала ее и горячо возразила:

– Конечно разница есть! Я верю вам, потому что госпожа любит вас! Вы единственный, кого она любила, кому доверяла всей душой! Раз она верила вам, то буду верить и я!

Последние слова повисли в воздухе, погрузив покои в тишину. Даже шум ветра в листве и капли водяных часов будто застыли, скованные внезапно ударившим морозом.

Спустя долгое время тишину нарушил голос третьего принца:

– Ты... что за чушь ты несешь? – Холодная улыбка сошла с его лица, брови сдвинулись, придавая взгляду мрачность. Но в его глазах не было ярости – лишь растерянность и недоверие.

Сяо-Хуа горячо возразила:

– Это не чушь! Вот, смотрите! – Она торопливо развязала узелок, извлекла два исписанных листа и мешочек для благовоний. – Когда вы отправились в поход на Северную Вэй, госпожа писала эту сутру, молясь за ваше благополучие. Кровью своей писала, не тушью! И этот ароматный мешочек она сделала нарочно для вас... – Внезапно вспомнив, она достала из рукава маленькое зеркальце в форме цветка водяного ореха. – И еще! Перед грядущим отъездом госпожи из столицы я так тосковала, что записывала в это зеркало каждую нашу встречу. Она сама призналась, что любит вас! Если не верите, взгляните сами!

Зеркало вспыхнуло серебристым светом, в воздухе возникло изображение. Сяо-Хуа прошептала:

– Это ее последняя ночь в Пинъане...

То была ночь на шестнадцатый день двенадцатого месяца. Луна висела в небе, круглая, как колесо изо льда.

Зная, что на следующий день госпожа уедет, Сяо-Хуа, невзирая на холод, пробралась к пагоде Десяти цветов, чтобы увидеть ее в последний раз.

Она нашла Чэн Юй на крыше десятого этажа. Та, кутаясь в меховую накидку, сидела на коньке крыши с кувшином вина, у ее ног тлели угли переносной жаровни – должно быть, Ли Сян, которую прогнали, оставила его из заботы.

Хоть снег и перестал идти несколько дней назад, старые сугробы еще не растаяли, и на улице по-прежнему стоял лютый холод. Маленькая жаровенка едва ли могла с ним справиться. Сяо-Хуа, беспокоясь, что подруга замерзнет, первым делом попыталась уговорить ее спуститься вниз.

Чэн Юй, с мутным от хмеля взглядом, тем не менее ответила удивительно трезво:

– Не волнуйся. Я просто поднялась сюда, чтобы в последний раз взглянуть на город. – В ее голосе зазвучала легкая грусть. – Ведь я прожила здесь шестнадцать лет. Теперь, когда приходится уезжать, понимаю, как мне будет не хватать этого места.

Обычно Чэн Юй забиралась на высоту, только когда напивалась. Найдя ее на крыше, Сяо-Хуа сразу предположила, что та изрядно набралась. Но теперь, слыша ее четкую речь, засомневалась. В то же время чувствительное сердце Сяо-Хуа сжалось от этих слов.

– Если в Уносу будешь тосковать по родине, просто позови меня! – воодушевленно предложила она после мгновения раздумья. И самоотверженно добавила: – Я примчусь и отвезу тебя обратно!

Княжна рассмеялась, но вскоре опустила глаза, пряча улыбку.

– Не надо. Лучше, если ты, совершенствуясь в магии, научишься преодолевать тысячи ли в день, – тихо сказала она. – Тогда иногда привози ко мне Сяо-Ци и Сяо-Ли. – Она вздохнула. – В Пинъане, честно говоря, не так уж много людей, по которым я бы тосковала.

Говоря это, она вертела в руке какую-то вещицу.

Каждое слово Чэн Юй в тот день звучало спокойно и легко, но от этого становилось только больнее. Пусть Сяо-Хуа и была простовата, она умела сопереживать и поэтому понимала: не стоит усугублять печаль прощания.

– Ой, а что это у тебя в руке? Мешочек для благовоний? – нарочито бодро перевела она тему, указывая на вещицу в руке подруги.

Услышав вопрос, Чэн Юй замерла. Она разжала пальцы, словно сама не осознавала, что держала, и взглянула вниз. Сяо-Хуа разглядела изящный мешочек из сиреневого шелка, расшитый разноцветными нитями в виде лотоса с тысячью лепестков. Этот цветок славился своей сложностью, и вышить его было крайне трудно. Но здесь каждый лепесток, белый с розовой окантовкой, будто переходил один в другой, создавая иллюзию живого цветка. Сразу видно, что это работа Чэн Юй.

– Этот мешочек... ты ведь не для себя его шила? – не удержалась от вопроса Сяо-Хуа.

Выражение лица Чэн Юй вдруг задеревенело. Она не ответила.

Взгляд Сяо-Хуа упал на несколько страниц у основания жаровни. Подняв их, она ахнула:

– Да это же сутра, написанная кровью!

Достав светящуюся жемчужину Ночи, Хуа Фэйу внимательно изучила страницы.

– Эти знаки... ты писала для... – Она резко замолчала, в ее глазах появилось понимание. Цветочный дух посмотрела на Чэн Юй. И все же не смогла удержаться от вопроса: – Они... будто обгорели?

Чэн Юй опустила голову, а когда подняла ее вновь, на губах играла странная улыбка. Она снова сжала в руке ароматный мешочек.

– Ничего страшного. Я все равно собиралась их сжечь, просто за вином забыла.

Не дав Сяо-Хуа опомниться, она швырнула мешочек прямо в жаровню.

Ум Хуа Фэйу был неповоротлив, зато руки проворны. Она мгновенно выхватила мешочек из огня и принялась сбивать тлеющие угольки. Тревожно поглаживая крошечный опаленный край, она пробормотала:

– Этот мешочек ты ведь делала для генерала Ляня? И сутру кровью писала тоже для него?

Услышав ее слова, Чэн Юй застыла. Через мгновение ее лицо заледенело.

– Какая теперь разница?

Сяо-Хуа замялась:

– Но в них же вложена душа... Разве не жаль уничтожать такое?

На губах княжны появилась горькая усмешка.

– Что тут жалеть? – тихо спросила она, глядя на спасенные сокровища. – Их существование лишь напоминает мне, как смешна и нелепа я была. Разве такие вещи не стоит сжечь?

Хуа Фэйу так не думала. Она осторожно предположила:

– Мне кажется, между вами с генералом произошло какое-то недоразумение... – Она непоколебимо верила в свою правоту. – Ведь ты же говорила, что он тебя целовал, значит...

Чэн Юй резко прервала ее:

– Он соблазнился моей красотой, не более.

Фраза «соблазнился красотой» прозвучала как пощечина. Словно не в силах вынести такое унижение, Чэн Юй снова подняла кувшин и сделала несколько жадных глотков.

Сяо-Хуа, глядя на ее застывшее лицо, не знала, что сказать. Впервые в жизни она ощутила, как косен ее язык. Впрочем, казалось, любые слова теперь будут излишни. Она вздохнула.

Но Хуа Фэйу и правда была находчива – вздыхая, она умудрилась незаметно сунуть сутру и мешочек в рукав. Она сама не поняла, зачем это сделала. Просто решила их сохранить.

Пробил час Крысы. В этом серебряном от снега мире даже лунный свет казался ледяным. Допив последние капли, Чэн Юй поставила пустой кувшин у ног и спокойно устремила взгляд вдаль.

Когда Сяо-Хуа снова собралась с духом, чтобы уговорить Чэн Юй спуститься, она вдруг увидела, как по лицу бесстрастно сидящей княжны неожиданно покатились слезы. Две капли упали с ресниц, быстро скользнули по щекам и исчезли в складках одежды, оставив после себя лишь едва заметные влажные дорожки.

Чэн Юй никогда не любила плакать. За все эти годы Сяо-Хуа ни разу не видела ее слез. Даже в последнее время, когда та страдала от несчастной любви, княжна сохраняла внешнее спокойствие, из-за чего Сяо-Хуа даже подумала, что рана, нанесенная господином Лянем, не так уж глубока. И вот теперь Чэн Юй плакала. Потрясенная подруга невольно прошептала:

– Повелительница...

Сама Чэн Юй, казалось, не понимала, что плачет. Ее голос звучал тихо:

– Мешочек для благовоний дарят возлюбленному, обувь и головные уборы – старшим братьям. Тогда он настаивал, чтобы я вышила для него мешочек. В тот момент я не понимала и думала, что он просто забавляется. Потом мне казалось, что я все осознала. Он хотел стать моим возлюбленным? – Ее губы дрогнули в горькой усмешке. – Я была счастлива. Вышивала, представляя, как удивлю его этим подарком, когда он вернется с победой.

Она замолчала. Слезы еще блестели на ее щеках, но на губах уже играла улыбка – улыбка, полная насмешки над собой.

– Оказалось, я это себе напридумывала. Он действительно все это время просто развлекался со мной.

Сердце Сяо-Хуа сжалось от боли, но она не знала, как утешить подругу. Видя, что Чэн Юй тянется за вином, она попыталась остановить ее:

– Вино – это, конечно, хорошо, но не стоит слишком налегать...

Увы, сердце ее размякло, поэтому и голос прозвучал нетвердо, так что Чэн Юй просто пропустила ее слова мимо ушей.

Открыв новый кувшин, княжна выпила половину и снова уставилась вдаль. Через долгое время она поднесла руку с кувшином ко лбу. Закрыв глаза, она устало пробормотала:

– Он показал мне, каково это – любить. Как это может быть прекрасно. А потом так быстро всего меня лишил. Он обманул меня. – Ее шепот был обращен к единственной слушательнице. – Сяо-Хуа, что хорошего в любви? Лучше бы я никогда ее не знала.

В груди Хуа Фэйу похолодело. Наконец она подобрала слова утешения:

– Если чувство приносит такую боль, может, лучше просто забыть?

Чэн Юй долго молчала, затем тихо кивнула:

– Угу. Уже поздно.

Покачиваясь, Чэн Юй поднялась.

Ее голос звучал ясно, будто вино на нее не подействовало. Но только сейчас Сяо-Хуа поняла – княжна действительно напилась. Именно поэтому она плакала при ней и говорила все это. Хуа Фэйу поспешно вскочила, желая поддержать ее, но та отстранилась.

Лунный свет был холоден, как и окружающая тьма. Чэн Юй шаталась, идя по коньку крыши, ее одинокая фигура казалась призрачной и неестественно печальной в этой безмолвной ночи.

В этот момент изображение в зеркале исчезло.

Наставник государства внимательно наблюдал за третьим принцем. Всю ночь его высочество сохранял ледяное спокойствие, но, когда в отражении появилась фигура Чэн Юй, его безупречная маска дала трещину. А когда она без колебаний бросила ароматный мешочек в жаровню и с горькой насмешкой над собой произнесла, что его существование лишь показывает, как смешна и нелепа она была, лицо принца постепенно побелело.

Такая бурная реакция удивила и озадачила даоса. Он не мог понять, почему принц, хладнокровно воспринявший известия о замужестве и исчезновении Чэн Юй, теперь так взволнован, увидев только ее профиль и услышав неясное признание в любви.

Конечно, он не мог понять.

Для Лянь Суна все его разумные решения, трезвые суждения и последовавшая за ними отстраненность строились на убеждении, что Чэн Юй не испытывает к нему чувств. Он никогда не предполагал, что она может любить его.

Она любила его. А что сделал он?

Еще в ту ночь, когда княжна пришла в дом наставника государства и настойчиво спрашивала через зеркальный пруд, было ли у него много женщин, он должен был догадаться. Иначе зачем ей знать о его прошлом? Но что он ответил? Просто подтвердил, без объяснений. А когда она дрожащим голосом спросила, была ли она для него просто развлечением, он, желая убить ее надежды, не стал отрицать. После этого он самодовольно решил разорвать все связи, позволил ей уехать на чужбину, не проявив ни интереса, ни участия. А сегодня ночью, когда наставник государства сообщил о ее исчезновении, он самонадеянно и хладнокровно вверил заботу о ней Ди Чжаоси...

И без того тонкая нить здравомыслия с треском порвалась.

Третий принц пошатнулся. Ноги перестали его держать, и он оперся на край стола.

«Что хорошего в любви? Лучше бы я никогда ее не знала», – сквозь слезы сказала княжна Хуа Фэйу.

Капельки слез замерли на ее ресницах, затем сорвались вниз, покатились по щекам, сплетаясь в невидимые узы, которые сдавили его сердце, причиняя невыносимую боль.

«Что хорошего в любви? Лучше бы я никогда ее не знала».

Она выпила и сквозь слезы говорила, печально, но очень спокойно. За этой показной безмятежностью Лянь Сун расслышал крик израненной, страдающей души. Ее слезы отдавали кровью. Звук за звуком, слово за словом, словно клинком, резали его сердце на куски.

Наставник государства увидел, как не проронивший ни слова третий принц смертельно побледнел. Затем развернулся и направился прочь из покоев. Переступая порог, он неожиданно споткнулся и, лишь ухватившись за дверной косяк, избежал падения.

– Ваше высочество... – с беспокойством окликнул его Су Цзи.

Но за дверью уже никого не было.

Глава 10

После той ночи великого потопа погода в пустыне Багровой луны стала непредсказуемой: то палящее солнце, то ураганы с ливнями, а в последние дни и вовсе повалил снег.

Караван разбил лагерь в небольшом оазисе. Чэн Юй, закутавшись в накидку из гусино-желтого атласа с вышитыми цветочными узорами и лисьим воротником, стояла на песчаном холме и глядела вдаль.

Неподалеку Чжаоси неотрывно смотрел на нее. Так же когда-то он молча не сводил взгляда со спины богини Цзу Ти.

Сцена была до боли схожа с той, что происходила более двухсот тысяч лет назад, и на мгновение ему показалось, будто он потерялся во времени.

Княжна Хунъюй, которую любил Цзи Минфэн, и богиня Цзу Ти, которую Чжаоси хранил в сердце все эти годы, сильно отличались по характеру. Чэн Юй была бойкой и очаровательной, тогда как Цзу Ти – величественной и холодной. Единственное, что их объединяло, – это чистота во взгляде, которую не смогли запятнать мирские соблазны. Но сейчас ее одинокий силуэт на вершине холма странным образом слился в его сознании с образом богини, стоящей среди нетронутых земель. Его сердце сжалось.

В этот момент рядом раздался голос:

– Княжна все больше и больше походит на нашу госпожу, не правда ли?

Чжаоси обернулся и слегка нахмурился. Перед ним стоял Инь Линь, с которым они никогда не ладили. Снизойдя в мир смертных, он взял имя «Чжу Цзинь».

Скользнув взглядом по его лицу, главный божественный посланник равнодушно заметил:

– Я знаю, о чем ты думаешь.

Чжаоси усмехнулся:

– Да ну?

Чжу Цзинь надолго замолчал, глядя вдаль.

– Ты годами страдал от безответной любви к госпоже и страстно желал ею завладеть. Но как только она вернется на свое место, у тебя не останется ни единого шанса. Конечно, ты не хочешь, чтобы это случилось, верно?

Ди Чжаоси напрягся, но тут же взял себя в руки и спокойно ответил:

– Если ты упрекаешь меня за то, что я спас госпожу во время потопа, то знай: я понятия не имел, что это испытание, посланное свыше для того, чтобы госпожа постигла истинный Путь и вернулась. – Он сделал паузу. – Я не нарочно разрушил этот замысел. Как и ты, я посланник госпожи, я предан ей всем сердцем. Раз госпожа желает вернуться на свое место, я, разумеется, готов приложить все силы, чтобы помочь ей.

Но Чжу Цзинь не был ни простодушным Шуан Хэ, ни мягкосердечным Сюэ И. Он всегда отличался проницательностью, его было нелегко обмануть. Эта речь не произвела на него никакого впечатления. На его лице появилось понимающее выражение, уголки губ изогнулись в насмешке.

– Разве ты знаешь, что значит быть божественным посланником? Его единственное предназначение – служить своему господину. Желание господина – закон для слуги. Госпожа велела тебе терпеливо ждать в мире смертных, чтобы, когда она вернется, ты мог вместе со мной позаботиться о ней. Но ты прождал лишь тридцать тысяч лет и, движимый личными желаниями, самовольно вошел в круг перерождений. – Чжу Цзинь усмехнулся. – К счастью, я и без тебя успешно помог госпоже переродиться шестнадцать раз. Чжаоси, ты утратил мое доверие. Говоришь, поможешь осуществить желание госпожи? Я не верю ни единому твоему слову.

Ди Чжаоси помолчал, затем его голос похолодел:

– Если не веришь, зачем тогда пришел?

Чжу Цзинь перестал улыбаться и посмотрел на Чэн Юй, стоявшую в отдалении. Через мгновение он твердо произнес:

– Это последнее перерождение и последнее испытание госпожи. Пройдя его, она вернется на полагающееся ей место. Княжна должна выйти замуж в Уносу, должна испить всю горечь этого мира до дна и завершить свое земное странствие. Ничто и никто не помешает госпоже. Если бог встанет на пути, я убью бога. Если будда встанет на пути, я убью будду! – Он пристально посмотрел в глаза Чжаоси, взгляд его был жесток, в его глубине стыла мрачная решимость. – Ты меня понял?

Вскоре после ухода Чжу Цзиня княжна спустилась с песчаного холма, но Чжаоси остался на месте.

Он не стал опровергать предположения Чжу Цзиня и молча принял к сведению последнее угрожающее предостережение не потому, что не смел с ним спорить. Ему просто не хотелось притворяться. В конце концов, Чжу Цзинь угадал.

Однако, подумал Чжаоси, ему стоило приберечь угрозы для другого бессмертного. Чжу Цзинь, видимо, еще не знал, что все эти дни госпожу искал Лянь Сун. Впрочем, это и понятно. Главный посланник, в отличие от Чжаоси, не так хорошо осведомлен об их взаимоотношениях и не так внимательно следил за каждым шагом бога воды. И потому просчитался.

Испытанию помешает не он, а бог воды. Вернее, не только он, но и бог воды.

Спасая Чэн Юй во время потопа, Чжаоси действительно хотел сразу увести ее. Чтобы избежать преследования, он скрыл их следы и заточил четырех духов земли из пустыни Багровой луны, чтобы те хранили тайну. Но Чжу Цзинь оказался рядом и быстро их обнаружил. Чжаоси не мог увести княжну из-под носа у Инь Линя. Так что он собирался выждать момент в пути, но случайно узнал из водного зеркала, что Лянь Сун тоже ищет Чэн Юй. Поразмыслив, повелитель людей решил, что это, возможно, и есть нужный шанс.

Чжаоси не следил за богом воды постоянно, поэтому не ведал, почему Лянь Сун нарушил клятву и отправился на поиски. Вероятно, он узнал о ее исчезновении во время потопа. И это оказалось для него нестерпимо. Это было единственным разумным объяснением.

Свистела вьюга. Чжаоси опустил взгляд, в руке его появилось зеркало. В отражении он увидел бога воды в белых одеждах, который шаг за шагом прочесывал пустыню, торопясь найти Чэн Юй. Внезапно он вспомнил один вечер много лет назад, когда богиня Цзу Ти у горного водопада рассказывала ему о своем вещем сне.

Впервые ее голос дрожал от чувств. Не из-за него. Она сказала: «Я видела величественные дворцы и оживленные улицы. Видела бескрайние пустыни и далекие гиблые земли... И видела его – ради меня пересекшего эти горы и реки. Беспокойного, смятенного, ищущего... И вот однажды ночью он нашел меня и сказал, что любит».

«Этот сон, – холодно подумал Чжаоси, – теперь стал явью».

Бог воды, лишенный помощи духов земли, день за днем устало брел по гиблой пустыне, где после потопа никого не осталось, напрасно и тревожно разыскивая пропавшую княжну.

Тогда не ведавшая чувств и желаний богиня Цзу Ти плакала, увидев его во сне. Тогда она не знала причину, но теперь все иначе. И теперь, понимая, что Лянь Сун ищет ее лишь из жалости, из-за того, что потерять ее для него «нестерпимо», прольет ли она слезы? Чжаоси сжал губы. Нет, не прольет.

Он снова посмотрел в водное зеркало. Лянь Сун, перевернувший пустыню Багровой луны вверх дном, неотвратимо приближался – в зеркале он стоял как раз на том месте, где они были позавчера.

Но Чжаоси не собирался предупреждать Чжу Цзиня. Если верить Яо Хуану, третий принц, возможно, знал Чжу Цзиня в лицо. А значит, когда бог воды появится, чтобы не раскрыть личность госпожи, Чжу Цзинь предпочтет временно спрятаться. И это будет прекрасный момент для Чжаоси, чтобы забрать ее.

Повелитель людей бесстрастно спрятал зеркало в рукав. Опустив взгляд, он увидел внизу одинокую желтую фигурку, бредущую к оазису. Он замер на мгновение, затем неожиданно вытянул руку вперед и, воспользовавшись легким обманом зрения, накрыл девичий силуэт ладонью, словно ловя тень. А затем осторожно, но крепко сжал.

Чжаоси не ошибся в своих предположениях. Лянь Сун действительно настиг их очень быстро, уже на следующий вечер, даже раньше, чем он ожидал.

Снегопад прекратился, и закатное солнце, словно размытый круг, висело на краю неба, безмолвно освещая бескрайнюю пустыню, припорошенную тонким слоем снега. Обезображенные потопом корни огромных деревьев торчали из снежного покрова, отчего пустыня казалась еще более мрачной и безжизненной.

Небо было белым, земля – тоже. Чэн Юй, сидя боком между двумя горбами белого верблюда, дремала под мерное позвякивание колокольчиков.

Но караван вдруг остановился.

Она открыла глаза, подняла руку, чтобы откинуть капюшон, закрывавший обзор, и замерла. На ее бледном, как снег, лице постепенно проявилось удивление – так медленно и красиво расцветает цветок. Однако, когда удивление достигло пика, с ее лица исчезли все чувства.

Чэн Юй опустила руку и все с тем же отсутствующим выражением на лице скользнула взглядом по белому силуэту, преградившему путь каравану. И отвернулась.

«Он здесь, конечно, по приказу императора», – спокойно подумала она. Должно быть, нужно передать что-то отряду сопровождения. Он точно пришел не ради нее.

Княжна снова натянула капюшон, скрыв половину лица.

В этом мире снега и льда все в караване были укутаны в теплые одежды – лишь неожиданно появившийся молодой мужчина выделялся неподходящим тонким белым одеянием. Он явно прошел долгий путь, эти тяготы оставили на нем отпечаток. На его лице читалась усталость, но это не умаляло его возвышенной, почти божественной красоты. Он по-прежнему напоминал нефритовое дерево – изящное, благородное и исполненное достоинства.

Генерал Ли, ответственный за сопровождение невесты, первым узнал великого генерала, сокровище их страны, и немедленно склонился в поклоне вместе со всеми. Однако Лянь Сун даже не взглянул на них – его взгляд был прикован к Чэн Юй, неподвижно сидевшей между горбами верблюда.

– Уйдите, – тихо приказал он после долгой паузы. – Мне нужно поговорить с княжной наедине.

Люди удалились, и только тогда Лянь Сун медленно подошел к белому верблюду Чэн Юй.

Чувствуя сдерживаемую мощь молодого бога, разумное животное тут же покорно опустилось на колени.

Чэн Юй не слышала приказа Лянь Суна. Ее удивило то, что все вдруг оставили их вдвоем. Движение верблюда вернуло ее к действительности, и она осознала, что ее уже сжали за руку. Легкий рывок – и она оказалась в объятиях мужчины.

Белый верблюд послушно стоял на коленях рядом, а ее обняли так крепко, что это граничило с болью. Но Чэн Юй не сопротивлялась. Она размышляла: что он делает?

– Я так долго искал тебя, А-Юй, – наконец заговорил Лянь Сун. Его голос, тихий и хриплый от усталости, звучал неожиданно мягко. Настолько мягко, что это ее смутило.

Вероятно, он слишком много времени провел на холоде, поэтому и объятия его морозили. Сердце Чэн Юй тоже походило на кусок льда. Его не согревали сомкнувшиеся вокруг нее руки. Княжна молчала.

Только когда он заметил ее неестественную безучастность и ослабил хватку, она выскользнула из его рук и, опустив глаза, спокойно произнесла:

– Генерал прибыл потому, что мой император-брат, услышав о наводнении, беспокоился за меня и послал вас меня найти, верно? – Это было единственное разумное объяснение его внезапному появлению. – Как видите, со мной все в порядке. Караван следует в Уносу по первоначальному плану. Интересы государства не будут нарушены. Пожалуйста, передайте императору, что я в безопасности.

Холодное солнце на горизонте медленно опускалось на запад. Слой за слоем мир окутывала сумеречная дымка.

Услышав ее спокойные и отстраненные слова, Лянь Сун не сразу ответил. Он выждал, пока Чэн Юй, потеряв терпение, не поднимет на него вопрошающий взгляд, и тогда тихо сказал:

– Я искал тебя не по приказу императора. Я сам хотел найти тебя, чего бы мне это ни стоило. – Воспользовавшись ее потрясением, он сделал шаг вперед и снова взял ее за руку. – Ты хочешь спросить – почему? – Не дав ей кивнуть или покачать головой, он, глядя ей прямо в глаза, произнес: – Потому что я люблю тебя и не позволю тебе выйти замуж в Уносу.

Княжна замерла, а через мгновение ее глаза медленно расширились.

Лянь Сунь знал Чэн Юй.

Когда ей причиняют боль, она привычно оборачивается шипами, чтобы защитить себя. Но как бы она ни стремилась его оттолкнуть, как бы холодно ни вела себя внешне, ее сердце оставалось мягким и искренним. Ее всегда было легко успокоить.

Пока третий принц искал ее, то тысячу раз представлял их встречу. Он ожидал, что она может встретить его холодно, и знал, как поступить. Стоило лишь показать ей свою искренность – и она уберет свои шипы. Может, не бросится ему в объятия, как в его снах, но точно простит. Возможно, еще немного пообижается, но потом непременно мягко прислонится к нему, и все будет хорошо. Так он думал.

Гордый бог воды, слишком избалованный этим миром, небожитель, самомнение которого было выгравировано на костях, даже не допускал мысли, что в этот раз он может ошибаться насчет своей возлюбленной.

Лишь теперь, не увидев ни малейшей тени радости на ее лице, Лянь Сун осознал, что его суждение неверно. В груди зародилось тревожное ощущение того, что он теряет управление над ситуацией. Сердце сжалось.

И тогда Чэн Юй наконец заговорила.

– Любите меня? – пробормотала она, словно размышляя вслух. Она ненадолго задумалась, на ее лице появилась небрежная улыбка. Княжна покачала головой. – Возможно, вы и правда испытываете ко мне что-то. Но лишь чуть-чуть. – Подняв на него взгляд, она добавила уже без улыбки; в ее чистых, как вода, глазах отсутствовала и печаль, и радость: – Ведь вы сами говорили, что выйти замуж за принца Миньда или кого-то еще – это моя судьба и вы не станете вмешиваться. Разве не так?

Лянь Сун вздрогнул.

– Потому мне непонятно, – продолжила Чэн Юй, – почему, услышав о моей свадьбе по возвращении в Пинъань, генерал не проявил ни капли чувств, а теперь вдруг явился сюда с такими признаниями.

Взглянуть в ее круглые глаза, как и всегда, было отрадно – словно окунуться в чистый источник. Вот только теперь воды этого источника застыли.

Третий принц не мог объяснить все причины так быстро. Но как она узнала те его слова, что он выдавил из себя против воли, и почему пропасть недопонимания между ними так резко углубилась, до него дошло в одно мгновение.

– Эти слова тебе передал Цзи Минфэн, верно?

Она отвела взгляд. Наступила ночь, пришло время разбивать лагерь. К счастью, неподалеку располагался небольшой оазис. Генерал Ли отдавал приказы солдатам устанавливать палатки и разводить костры. Цзи Минфэн тоже стоял там, но в стороне от суеты, лицом к ним – казалось, он наблюдал за княжной.

Чэн Юй снова опустила глаза и покачала головой.

– Никто мне ничего не передавал. Я видела сама. Когда стало известно о моей свадьбе, генерал не выказал ни капли сожаления. Сяо-Хуа, не желая отпускать меня, хотела просить вашей помощи, но вы даже не удостоили ее встречи.

Она замолчала, затем неожиданно усмехнулась:

– Конечно, мне на замену пришлось бы отправить девятнадцатую принцессу – только так можно было бы угодить Уносу. А девятнадцатая принцесса – ваша драгоценность. Вы никогда не отослали бы ее на чужбину. Раз заменить меня было некем, ваш отказ встретиться с Сяо-Хуа вполне объясним.

Если бы им больше не суждено было встретиться, эти слова так и остались бы невысказанными. Его жестокость причинила ей боль. Обидела. Даже месяца не хватило, чтобы залечить эти раны. Чэн Юй изо всех сил старалась сохранять спокойствие, но боль еще не утихла, и в словах проскальзывала горечь.

Почувствовав это, она резко замолчала, и ее голос вновь стал ровным и безжизненным, как вода в старом колодце:

– Вы уже выбрали между мной и девятнадцатой принцессой. И теперь я не понимаю, что означает ваше появление.

Чем спокойнее княжна говорила, тем больнее кололи ее слова. Договорив, она опустила глаза и потому не увидела муки на лице Лянь Суна. Лишь через долгое время он наконец заговорил:

– Ты утверждаешь, что я выбрал... Да, я действительно сделал выбор, о котором теперь бесконечно сожалею. Но этот выбор не имел ничего общего с Яньлань. А-Юй, тебе не нужно так беспокоиться о ней. Между нами...

– Да, то, что происходит между нами, никак не связано с девятнадцатой принцессой, – внезапно перебила его Чэн Юй, подняв голову. Ее губы дрогнули, будто пытаясь сложиться в улыбку, но безуспешно. С этой кривой усмешкой она тихо продолжила: – Я все прекрасно понимаю. Можете не волноваться, я не возненавижу принцессу из-за этого.

Она сделала паузу.

– Как вы сами сказали, эта свадьба – моя судьба. Я ее приняла. Уходите.

Лянь Сун осознал, что Чэн Юй снова что-то не так поняла. Всегда проницательный бог воды, в этот момент стоявший перед возлюбленной, глубоко запрятавшей свои истинные чувства, вдруг утратил способность разбирать и разматывать все эти хитросплетения причин и следствий.

Он не знал, о чем она думала. Единственное, в чем он был уверен, – сегодня она не верила ни единому его слову.

Он смотрел на нее, пока она не отвела взгляд, не в силах выдержать этот взор. Тогда Лянь Сун устало произнес:

– Почему ты не можешь мне поверить?

Он сам не заметил, как в его хрипловатый голос прокралась тень обиды.

Чэн Юй долго молчала.

– Я не могу тебе поверить, – наконец прошептала она. – Как я могу тебе верить?

Ее слова прозвучали как вопрос, но явно не требовали ответа. Она смотрела на дымок, поднимающийся над лагерем.

– Ты любил Чан И. Чтобы спасти ее, ты не пожалел половины своего совершенствования. Ради нее сошел в мир смертных. Даже стал великим генералом, чтобы защитить ее в новом перерождении. Ты приложил столько усилий. Вот что значит настоящая любовь.

Подувший ветер растрепал ее волосы, и княжна заправила прядь за ухо. В ее глазах отразилась усталость от всего.

– Генерал говорит, что любит меня. Но на что вы пошли ради меня? Вам не было дела, жива я или мертва, выхожу замуж или пропала без вести. Разве это можно назвать любовью?

Лянь Сун остолбенел.

– Вот, значит, что ты обо мне думаешь... – спустя долгое время произнес он.

Он действительно никогда не предполагал, что в глубине души она так определяла его, Чан И и себя саму. Бог воды, познавший все тайны мироздания, разгадавший суть бесчисленных человеческих судеб, оказался неспособен понять мысли девушки, которая была ему дорога.

Третий принц считал, что не питал к Чан И никаких чувств. Он пожертвовал половиной совершенствования лишь для того, чтобы доказать существование «не-пустоты», и никогда не считал утраченную силу чем-то ценным.

Спасение Чан И, доказательство «не-пустоты» – просто несколько занятных моментов на его бесконечном пути. Сделал – и ладно. Не сделал – тоже нестрашно.

Только из-за Чэн Юй он тосковал, метался, цеплялся за надежду и не находил покоя.

В его понимании жадность, страсть и одержимость, возникшие из-за Чэн Юй, стоили куда больше, чем половина совершенствования. Но для смертных все, что он сделал для княжны, не шло ни в какое сравнение с тем, что он сделал для Чан И.

– Я отношусь к Чан И не так, как ты думаешь.

В конце концов Лянь Сун смог выдавить только это. И сам понимал, насколько беспомощно это прозвучало. Но разочарование, написанное у нее на лице, и гнетущее чувство в его собственной груди сдавили горло, не позволяя сказать больше.

И тогда он увидел, как она заплакала. Слезы появились внезапно, сразу после его жалкого оправдания.

Чэн Юй все равно не верила ему, с горечью подумал он.

– Я, наверное, ненавижу тебя, – тихо произнесла она.

Она много раз плакала при нем, и ее слезы были ему хорошо знакомы. Когда ей было очень больно, она плакала навзрыд. Но когда боль становилась невыносимой, ее слезы текли спокойно. Безмолвно.

– Я знаю, что у меня нет причин ненавидеть тебя. Ты говорил мне держаться подальше. Это я не послушалась, и вот он, итог. Это я виновата. Но я все равно не могу не ненавидеть тебя.

Она вздохнула. Слова ее звучали решительно, но, когда она повернулась к нему, ему открылись будто покрасневшие от ветра уголки глаз, делавшие ее хрупкой и уязвимой. Однако ее отказ был твердым, как камень.

– Генерал, в этой жизни я не хочу видеть вас снова.

Словно поток ледяной воды обрушился ему на голову. Холод проник в самое сердце. Лянь Сун окаменел.

Она вызывала у него жалость, и она причиняла боль.

Раньше третий принц считал ее всего лишь маленькой избалованной девочкой, не ведающей, что такое любовь. Потому, когда он сказал много холодных и жестоких слов, рвущих все связи между ними, то думал, что не ранит ее глубоко. «Что она может понять? Страдаю только я». Но теперь он осознал, как сильно задел ее. Лянь Сун не мог винить ее за то, что она окружила себя защитными стенами, не мог винить за недоверие и уж тем более – за желание никогда его больше не видеть.

С этими словами Чэн Юй повернулась к нему спиной и повторила:

– Поэтому, генерал, пожалуйста, уходите.

Мир вокруг замер. Лянь Сун почувствовал, как холод сковывает его тело, проникая в самое нутро. Казалось, он рухнул на дно Северного моря, в ледяную пучину, где карают преступников.

Караван двинулся на запад. Согласно карте, через два дня они должны были достичь Изумрудного озера – сердца пустыни. За ним простирались бескрайние барханы.

Тихая река Санжоу спускалась с нагорья, огибая безмолвные пески, и там, где ее поток останавливался, лежала граница между Великой Си и Уносу.

Наставник государства, одной рукой придерживая поводья верблюда, а другой – карту, недоверчиво обратился к Тянь Бу:

– Госпожа Тянь Бу, вы служите его высочеству много лет и, должно быть, хорошо его знаете.

Небожительница скромно ответила:

– Не смею так считать.

Су Цзи словно не услышал ее попыток самоуничижения и продолжил:

– Как вы думаете, что вообще происходит? – Он вздохнул. – Если он все-таки не мог отпустить госпожу, раз уж нашел ее, почему просто не забрал ее с собой? Вместо этого мы уже несколько дней следуем за караваном, и если так пойдет дальше, то лично проводим госпожу к принцу Миньда!

Тут его осенило.

– Неужели... он и правда собирается так сделать? Решил, что раз у них с княжной нет будущего, то лучше самому передать ее в надежные руки? Чтобы ее жизнь была спокойной и он мог быть уверен, что с ней все хорошо?..

Третьего принца и княжну Хунъюй связывали сложные, запутанные чувства. Наставник государства, как человек, далекий от мирских страстей, не разбирался в любовных делах, но был преданным другом и жаждал заиметь достаточный запас знаний в области чувств, чтобы поддержать близких в тяжелые времена. Поэтому в последнее время он усердно изучал книжки о любви, полные страданий и страсти.

И, судя по тому, как Су Цзи теперь рассуждал, его «тренировки» уже дали первые плоды.

Тянь Бу серьезно обдумала его предположение и покачала головой.

– Нет, вряд ли. – Она привела очень разумный довод: – Его высочество не из тех, кто жертвует собой ради других.

Этот довод был настолько весомым, что даос на мгновение потерял дар речи.

Тянь Бу задумалась, затем добавила:

– Княжна все еще злится на его высочество. В такой ситуации насильно забирать ее – все равно что подливать масла в огонь. Думаю, он просто ждет, пока ее гнев утихнет.

Наставник государства кивнул:

– Возможно.

Конечно, Тянь Бу не знала, что Чэн Юй вовсе не «дулась» на третьего принца и что их встреча после почти четырех месяцев разлуки прошла отнюдь не гладко. Напротив, она была наполнена горечью и тяжестью почти что окончательного расставания.

Ведь Тянь Бу и наставник государства, тащившие за собой «лишний груз» в лице Яньлань, нашли их только на третий день после того, как Лянь Сун отыскал Чэн Юй. Служанка третьего принца понятия не имела, что произошло между ним и княжной.

Да, они взяли с собой Яньлань, и это было крайне неразумное решение. Но когда та случайно узнала от наставника государства, что третий принц ищет Чэн Юй, то пригрозила покончить с собой, если ее оставят в столице. Су Цзи, не выдержав ее плача, шума и угроз, сдался.

В этот момент Яньлань сидела на верблюде, которого вел наставник государства. Ее маленькое лицо, скрытое под капюшоном, было мрачным. Она не выдержала и вмешалась в разговор:

– Хунъюй чуть не погибла в наводнении. Его высочество искал ее, просто чтобы убедиться, что она в безопасности. В конце концов, они знакомы, и проявить участие вполне естественно. Что же касается слов наставника о судьбе и привязанности... – Яньлань слегка прикусила губу. – Думаю, это всего лишь выдумки, не имеющие под собой оснований.

Наставник не согласился, но и не стал спорить. Он так измучился с Яньлань, что предпочел просто отмахнуться. Даос с трудом улыбнулся:

– Вы правы. Раз вы так говорите, значит, так оно и есть.

Тянь Бу бросила на Яньлань быстрый взгляд, но та не заметила. Вероятно, принцесса тоже поняла, что наставник государства пытался от нее отделаться, и ее лицо слегка омрачилось. Она больше не пыталась что-либо сказать, лишь не сводила взгляда влажных глаз с Лянь Суна, шедшего впереди.

Время от времени Тянь Бу недоумевала: Чан И была интересной загадкой, словно цветок в тумане, но ее перерождение – Яньлань – оказалась на удивление проста.

Принцесса не была чиста, как белый лист. Скорее как не совсем прозрачный ручей. Впрочем, муть не мешала без труда читать все ее мысли. Например, теперь: она приехала сюда только потому, что боялась, как бы третий принц не оказался действительно влюблен в Чэн Юй и не захотел вернуть ее в Пинъань.

Тянь Бу не одобряла эти мелкие хитрости Яньлань. Они казались небожительнице бесполезными и скучными.

Через два дня они прибыли к Изумрудному озеру. Караван разбил лагерь в месте, где река впадала в озеро, а они, следовавшие за Лянь Суном, остановились в нескольких ли от них.

Наставник государства, перечитав легкомысленных книжек, проникся сочувствием к «несчастным влюбленным» и теперь горел желанием помирить пару. Видя, что третий принц, кажется, смирился с нынешним положением дел, наставник государства решил: «Любовь между богом и смертной хоть и запретна, но оттого еще прекраснее!» А такой прекрасной в своей страдательной составляющей любви просто необходимо было помочь.

Поэтому Су Цзи каждый день пылко делился с Тянь Бу идеями на тему, как стать хорошим помощником на пути любви третьего принца.

– Читали ли вы «Западный флигель»^[43], уважаемая Тянь Бу? Когда между ученым Чжан Шэном и госпожой Цуй Ин-ин возникла размолвка, их помирила служанка Хуннян. Вам стоит последовать ее примеру...

Тянь Бу, конечно, «Западный флигель» не читала и никаких Чжан Шэнов и Цуй Ин-ин не знала. Слова наставника государства она на веру не приняла. Но все же она была преданной служанкой, которая во всем разделяла тяготы господина. Поскольку Тянь Бу видела, что третий принц расстроен из-за ссоры с Чэн Юй, она, естественно, захотела помочь его высочеству развеять печаль. Она украдкой отыскала «Западный флигель», изучила его и... к своему удивлению, обнаружила, что наставник государства несет не совсем бред. Если она по примеру Хуннян попытается примирить возлюбленных, кто знает, не удастся ли в самом деле растопить лед между ними?

После некоторых раздумий она направилась к шатру Чэн Юй.

Тянь Бу ожидала, что раз княжна злится на третьего принца, то и к ней отнесется холодно, так что вряд ли удастся легко к ней пробиться. Однако, к удивлению Тянь Бу, дух цветов Ли Сян без лишних слов провела ее внутрь.

За пределами палатки бушевала метель, но внутри было тепло. Княжна, казалось, только что вышла из купальни – поверх розовых нижних одежд была наброшена белая, шитая золотом соболья накидка. Чэн Юй сидела на белоснежном ковре из овечьей шерсти, облокотившись на красную деревянную подставку и чуть склонив голову. Она собственноручно налила Тянь Бу чашку чая с пахтой.

Ли Сян, сидевшая рядом на коленях, подала чашку гостье.

Тянь Бу сделала глоток. Вкус был странным, и она едва заметно поморщилась. Пока она раздумывала, как завести речь о Лянь Суне, княжна заговорила сама:

– Говорят, к западу от заставы Дему люди не привыкли пить чай, только пахту. Мне она не нравится, поэтому на днях, пока ее варили, я тайком добавила крепкой заварки. Так хоть пить можно, не так противно. Как вам, сестрица Тянь Бу?

Чэн Юй по-прежнему называла ее «сестрицей», непринужденно болтала с ней, будто они все еще были в Пинъане. Но Тянь Бу сразу уловила разницу.

Юный господин Юй из столицы был простодушным и приветливым, но теперь перед ней сидела отстраненная княжна Хунъюй, напоминавшая неприкосновенный цветок с Нефритового пруда.

В конце концов, давно изменились и люди, и вещи.

Тянь Бу осторожно ответила, уходя от вопроса:

– Если напиток вам не по вкусу, зачем себя мучить? Даже с заваркой он все равно не сравнится с настоящим чаем.

Чэн Юй неопределенно улыбнулась:

– Отправляясь в чужие края, будь готов жить по чужим обычаям. Придется привыкнуть.

Небожительница помолчала, затем все так же осторожно продолжила:

– А вы не думали, госпожа, что вам, возможно, и не нужно отправляться в чужие края? Тогда и привыкать к чужим обычаям не придется.

Она слегка кашлянула, пытаясь перевести разговор в нужное русло.

– Насчет вашего замужества... У господина, я уверена, есть продуманный план...

– Сестрица Тянь Бу, – мягко, но твердо прервала ее Чэн Юй.

Она перебила ее резко, однако спокойный тон сгладил неловкость. Княжна улыбнулась:

– Мы давно не виделись. Давайте поговорим о чем-нибудь более интересном.

Тянь Бу замерла. Она ожидала, что княжна не захочет говорить о третьем принце, но не предполагала, что выскажется об этом так прямо. Все заготовленные слова застряли в горле.

Их прежняя дружба вращалась вокруг принца. Теперь, когда Тянь Бу не могла говорить о его высочестве, она не знала, с чего начать.

Чэн Юй выручила ее:

– Расскажите о Чан И.

На подставке стоял серебряный кувшин с ажурной ручкой, украшенной красной нитью с крошечными колокольчиками.

– Какой была Чан И? – спросила Чэн Юй, перебирая их.

Ее голос был тих и будто растворялся в воздухе. Тянь Бу усомнилась, что расслышала правильно:

– Простите?

Чэн Юй подняла на нее задумчивый взгляд и через мгновение, будто что-то поняв, едва уловимо улыбнулась:

– Ах да. Вы, наверное, еще не знаете. – Она ласково объяснила: – Я узнала от Яньлань. О настоящей личности генерала, о связи принцессы с Чан И, о происхождении связи генерала с Чан И.

Увидев потрясение на лице Тянь Бу, княжна снова улыбнулась, на этот раз с легким любопытством.

– Почему тогда Чан И... – она подперла подбородок рукой, – не осталась с его высочеством?

Тянь Бу наконец поняла, почему обычно мягкая и отходчивая Чэн Юй теперь так холодна с третьим принцем. Между ними встала Чан И.

Если Яньлань рассказала ей о прошлом, можно только догадываться, что именно она наговорила. Служанка не могла сдержать раздражения и, быстро собравшись с мыслями, решительно заговорила:

– Я не знаю, что говорила вам девятнадцатая принцесса, но вы наверняка в глубине души понимаете: третий принц любит вас. Ее высочество все это видит и потому ревнует. Если ее слова вам неприятны, не воспринимайте их всерьез. Она лишь пытается вас поссорить.

Чэн Юй опустила глаза. В теплом свете лампы ее профиль казался нежным и безмятежным, однако лицо ее не выражало ничего. Тянь Бу не ведала, о чем думает княжна. И не знала, вняла ли она ее словам. Скрывая сомнения, она продолжила:

– Что до того, почему господин не остался с Чан И... Естественно, потому, что она ему не нравилась, как и он не нравился ей. – Тянь Бу сделала паузу, затем добавила: – Все в Девяти небесных сферах знают, что Чан И любила второго принца Сан Цзи, старшего брата его высочества.

Княжна некоторое время молчала.

– А, так он, оказывается, любил безответно, – произнесла она, все так же подпирая щеку рукой и прикрыв глаза.

Ее лицо оставалось невозмутимым, а голос – ровным, так что невозможно было понять, взволнована она или нет.

Тянь Бу растерялась. Она не понимала, какая ее фраза могла привести к такому невероятному выводу.

– Нет, – попыталась она исправить ситуацию, – княжна, вы действительно неправильно поняли нашего принца. Он никогда не любил Чан И. Он помог ей стать бессмертной, заботился о ней, даже спас лишь потому...

Но объяснить ей не дали.

– Откуда вы знаете? – внезапно перебила Чэн Юй.

Вопрос прозвучал без нажима и потому не казался навязчивым. Княжна как будто бы даже не ждала ответа.

Она опустила руку и посмотрела на Тянь Бу. Лишь спустя долгое время Чэн Юй отвела взгляд.

– Любовь – очень личное чувство. Если скрывать ее намеренно, со стороны будет трудно ее распознать. Правду знает лишь сам любящий. А иногда, когда забота о ком-то становится безотчетной, даже ты сам можешь не осознавать своих чувств. – Ее голос звучал мягко, будто она всего лишь проговаривала непреложные истины.

Чэн Юй снова тронула серебряные колокольчики, привязанные к ручке чайника.

– Я, например, долго не понимала, что люблю его высочество.

Тянь Бу остолбенела. Она не ожидала, что та всегда счастливая, беззаботная и по-детски наивная девчушка из ее памяти однажды сможет так глубоко размышлять.

– Княжна... вы действительно так думаете?.. – пробормотала небожительница.

Тянь Бу никогда всерьез не задумывалась об отношениях третьего принца и Чан И. Она слепо верила, что знает своего господина, и ошибочно полагала свое суждение единственно верным. Но, как сказала Чэн Юй, разве могла она знать наверняка?

Действительно ли третий принц не любил Чан И?

Тянь Бу вдруг тоже усомнилась.

Пока служанка пребывала в замешательстве, Чэн Юй снова заговорила:

– Возможно, Яньлань что-то исказила, но то, что она является перерождением Чан И, – правда.

Княжна слегка поджала губы, в ее голосе прозвучало некоторое неодобрение:

– Однако я не верю, что Чан И, которую ваш господин так ценил, была похожа на Яньлань. – Она сделала паузу. – Расскажите мне, какой была Чан И.

Уже второй раз за вечер Чэн Юй просила рассказать о Чан И. Видимо, ей действительно было любопытно.

Тянь Бу колебалась, не зная, стоит ли обсуждать эту тему, но решила: раз Чэн Юй уже многое известно, никому не станет плохо от того, что Тянь Бу вспомнит о старом знакомом. Уклонение же от ответа только породит новые недоразумения.

– Чан И... выглядела совсем иначе, чем принцесса Яньлань. Она была красивее.

Помощница принца осторожно подбирала слова, наблюдая за лицом Чэн Юй:

– Чан И была повелительницей цветов и сама походила на цветок в тумане – загадочная, неуловимая. Ее никогда не получалось разглядеть отчетливо. Думаешь, что понял ее, а она вдруг оказывается совсем другой. У нее будто имелась тысяча обличий. Среди чопорных небожителей Девяти небесных сфер она была одной из немногих интересных богинь.

Видя, что Чэн Юй, подперев щеку, внимательно ее слушает, Тянь Бу продолжила:

– Она была умна. Когда господин временно исполнял обязанности повелителя цветов, он устроил ее к себе. Вы же знаете его высочество: он свободолюбив, многие дела ему в тягость. Поэтому большую часть обязанностей повелителя цветов он вверил Чан И. Она справлялась блестяще, и вскоре господин договорился с Верховным владыкой Дун Хуа, отвечающим за списки бессмертных, и уступил ей место. Чан И была добра, проницательна и талантлива, поэтому, хотя ее и продвинули вопреки правилам, ее поддержали все боги и духи цветов.

Тянь Бу замолчала, затем продолжила уже более мрачно:

– Семьсот двадцать лет она служила верой и правдой, снискав похвалу всех богов. Ее ждало великое будущее... но она погубила себя ради любви. В конце концов, чтобы исполнить желание любимого, она погибла в Сковывающей пагоде.

Небожительница тихо вздохнула:

– Дальнейшее вы и сами знаете.

Закончив краткий рассказ, Тянь Бу подняла глаза, ожидая реакции.

Чэн Юй молчала, опустив взгляд. Весь сегодняшний вечер она сохраняла непроницаемое выражение лица, но теперь оно казалось не то чтобы задумчивым, а скорее отсутствующим.

За стеной шатра выл ветер, пробираясь сквозь щели в войлочном занавесе. Пламя светильника затрепетало, фитиль с треском вспыхнул.

Княжна медленно моргнула, будто только сейчас вернувшись в действительность.

– Похоже, Чан И была неплоха. – Она подумала еще мгновение и добавила: – Редкая небожительница. Достойная его. Это хорошо.

На ее лице на миг появилась улыбка, но тут же исчезла, оставив после себя лишь пустоту и усталость.

Тянь Бу нахмурилась. Она заметила, что сегодня Чэн Юй много улыбалась – будто все еще была той доброй девушкой из прошлого и ничего не изменилось. Но эти улыбки были легкими, мимолетными, без прежней искренности. Скорее, они напоминали защитную маску.

Помощницу принца обуяли сложные чувства. Но прежде чем она успела погрузиться в размышления, княжна добавила:

– Чан И, скорее всего, не захотела бы мучить того, кто ее любит.

Фраза звучала загадочно, но Тянь Бу, кажется, поняла ее смысл. И действительно, Чэн Юй продолжила:

– Возродившись, Чан И, наверное, уже не будет такой упрямой. Надеюсь, генерал получит желаемое.

Тянь Бу подняла взгляд на сидящую к ней боком прекрасную, но отстраненную княжну и вдруг осознала, что не может вспомнить, какой Чэн Юй была раньше.

Смутно помнилась жизнерадостная, смелая девушка, полная сил и не боящаяся неудач. Сколько бы раз третий принц ни захлопывал перед ней дверь, она все равно приходила снова. Порой умная, порой наивная, она не замечала, что он нарочно избегает ее. Когда Тянь Бу говорила, что господина нет дома, княжна краснела и несколько смущенно обещала: «Ничего, завтра я приду снова». И непременно просила сообщить, как только Лянь Сун вернется.

Но та девушка, ее наивность, страсть, то нахмуренное, то радостное лицо, ее улыбки – все это вдруг стерлось из памяти. Теперь перед Тянь Бу сидела сменившая ту милую девчушку спокойная, равнодушная княжна Хунъюй. Очень разумная, очень проницательная и очень понимающая.

Тянь Бу почувствовала горечь и сожаление. Не зная, что еще сказать, она допила чай с пахтой и, чуть помедлив, откланялась. Чэн Юй не стала ее удерживать.

По дороге назад Тянь Бу с тревогой осознала, что ее визит не только не помог третьему принцу, но, кажется, все усложнил. Потирая виски, она решила немедленно найти господина и покаяться.

Однако, вернувшись в их небольшой лагерь, она не обнаружила третьего принца.

Шатер охраняла лишь перепуганная Цин Ло, служанка Яньлань. Из ее бессвязного бормотания Тянь Бу поняла: пока она сама была у Чэн Юй, произошло нечто ужасное.

Яньлань исчезла.

Глава 11

Крепкий чай бодрит, а пахта, приготовленная на его основе, тоже весьма проясняет сознание. Чэн Юй выпила полчашки перед сном и в итоге половину ночи не могла заснуть. Поэтому когда Чжаоси пробрался ночью в ее темный шатер, то застал мучающуюся бессонницей княжну. Глаза ее были широко открыты, и сознавала она все очень четко.

Оба на мгновение замерли, но Чжаоси опомнился первым. Он тут же потянулся к точке на шее Чэн Юй.

Та отбила его руку.

– Что вы делаете, княжич?

В ее голосе не было ни страха, ни гнева – лишь недоумение.

Чжаоси замедлил движение и успокаивающе произнес:

– Не бойся, я отведу тебя в одно место.

Пользуясь ее неготовностью, он быстро снова надавил на ее шею, коснувшись точки за ухом. Чэн Юй не успела ничего сказать, лишь почувствовала онемение, прежде чем погрузиться в темноту.

Чэн Юй казалось, что она проспала очень долго. Приходя в себя, она ощутила, как чьи-то пальцы лениво перебирают ее волосы у виска. Прикосновения были мягкими и не казались неприятными, но сама непозволительная близость заставила ее внутренне сжаться. Преодолевая сонливость, княжна с усилием открыла глаза.

Перед ней снова возникла та же рука – худая и явно сильная, – теперь уже касаясь ее лба. Ладонь была теплой и слегка шершавой.

Чэн Юй вздрогнула, резко оттолкнула эту руку и села. Опомнившись, она разглядела владельца руки и только тогда осознала: перед ней Цзи Минфэн. А сама она только что лежала у него на руках.

В памяти всплыли последние моменты перед потерей сознания: как Цзи Минфэн унес ее. Она быстро огляделась и тихо пробормотала:

– Лунный свет, пустынные горы, сосна у ручья...

Слегка нахмурившись, княжна спросила:

– Где мы? Ты...

Чэн Юй собиралась добавить «почему ты привел меня сюда», но в голову вдруг пришла нелепая, но вполне похожая на правду догадка, заставившая ее замолчать.

Неужели?..

Она в замешательстве смотрела на Цзи Минфэна.

Слабое сияние луны освещало древнюю сосну у ручья. Ее крона напоминала пышное облако изумрудной зелени, у корней кто-то расстелил циновку. Княжич в черных одеждах сидел на ней, слегка согнув одну ногу в колене. Его лицо оставалось спокойным – будто внезапное пробуждение Чэн Юй и ее осознание его тайной, неподобающей близости были частью его плана. Казалось, он просто ждал, когда она это поймет.

И кажется, он точно знал, о чем она захочет спросить.

Поэтому Цзи Минфэн сначала ответил на первый вопрос:

– Это маленький мир, рожденный из твоего мира смертных, но существующий отдельно. Место, где тебя никто не найдет.

Он сделал паузу, подчеркивая важность следующих слов:

– Никто – значит, даже Чжу Цзинь или Лянь Сун.

Когда на лице Чэн Юй отразилось потрясение, он слегка постучал пальцами по своему колену.

– Ты также хочешь спросить меня, почему я привел тебя сюда, верно? – ровным тоном продолжил он разъяснять, отвечая на второй вопрос, который она не успела задать, но который он уже предугадал. – Твой дед, император Жуй-цзун, когда-то наставлял покойного императора, говоря: династия Чэн обращена лицом к югу Поднебесной^[44]. Она не заключает союзов, не платит дани. Если государство окажется в опасности, генералы должны погибнуть на поле боя, а государь – умереть за алтари предков. На землях династии Си могут сложить головы сыновья императорской семьи, но дочери его не должны выходить замуж на чужбину во имя скрепления союза меж двумя народами.

Его голос окрасился легкой насмешкой:

– Сколько лет прошло после смерти Жуй-цзуна, а Чэн Юнь уже забыл заветы предков! Государству еще даже не грозит беда, генералы не погибли на поле боя, государь не умер за алтари, но дочь императорской семьи уже отправили к варварам, чтобы убедить тех в искренней готовности нашей страны заключить союз. И ни один сановник при дворе не высказал ни малейшего возражения! Видимо, благородным мужам совсем не стыдно прятаться за юбкой женщины, которой они пожертвовали во имя умиротворения Поднебесной.

Чэн Юй на мгновение опешила. Ей казалось, что Цзи Минфэн привел ее сюда, возможно, потому, что влюбился в нее и в конце концов решил похитить невесту. Теперь же она поняла, что ошиблась в отношении княжича Цзи, и ей стало стыдно.

– Оказывается, княжич стремился восстановить справедливость и хотел спасти меня из бездны страданий...

Слова Цзи Минфэна о нынешнем императоре и придворных имели свои основания, но она также понимала, что Чэн Юню пришлось сделать такой выбор, и не могла не вступиться за его величество:

– Мой старший брат всегда относился ко мне хорошо. Он отправил меня на чужбину не потому, что сам бездарен и может лишь прятаться за женской юбкой. Во время противостояния между Си и Вэй государь не пренебрегал делами управления, генералы не уклонялись от битв. В той сложной ситуации союз с Уносу действительно был необх...

Но Цзи Минфэн, казалось, совершенно не хотел слушать, как она оправдывает государя.

– Зачем искать для них отговорки? – резко бросил он, хмуря брови и глядя на нее с недоумением. – Выйти замуж за Миньда из Уносу ради мира – разве это то, чего ты хочешь? Так, что ли?

После этих слов в воздухе повисла тишина.

Вдали раздался крик ночной горной птицы, в кронах сосны прошелестел ветер. Чэн Юй поправила растрепавшиеся на ветру волосы и наконец заговорила:

– Я очень благодарна вам, княжич, за то, что вы так много обо мне думаете. – Она едва заметно улыбнулась. – Изначально я и правда... не горела желанием выйти замуж за иноземного принца. Кто захочет покинуть родную страну и уехать в неизвестные земли? – Княжна взглянула вдаль, на густую тьму у горизонта. – Но тогда мой старший брат спросил моего согласия, и я ответила «да». Раз я дала слово, то должна его сдержать.

Она спокойно предположила:

– Если княжич привез меня сюда, генерал Ли и остальные не смогут меня найти и наверняка доложат двору. Тогда старший брат заменит меня другой дочерью императорской семьи. – Чэн Юй тихо вздохнула. – Вы ведь понимаете, что правители никогда не откажутся от идеи скрепить союз двух народов браком? Во дворце более сотни принцесс – все они достойны жалости. Я не смогу спать спокойно, если кто-то пожертвует собой и пройдет по пути, по которому должна была пройти я. – Княжна безмятежно посмотрела на Цзи Минфэна. – Поэтому, княжич, лучше верните меня обратно.

В ручье журчала вода, чистый звук ласкал слух. Цзи Минфэн по-прежнему сидел, поджав ноги, но поднял правую руку, лежавшую рядом, и положил ее на колено, бесцельно перебирая что-то в ладони. Он молчал. Время от времени между пальцами пробивался синий свет. Чэн Юй присмотрелась и вдруг поняла, что в руках у него – нефритовая заколка с голубым драгоценным камнем, которая до этого украшала ее прическу.

Княжна на мгновение застыла.

И именно в этот момент Цзи Минфэн поднял на нее взгляд. На его лице ничего не отражалось.

– На самом деле я привез тебя сюда не из стремления к справедливости и не совсем ради тебя. Поэтому вернуть тебя обратно... невозможно.

Чэн Юй все еще пребывала в замешательстве, и нелепая мысль, посетившая ее при пробуждении, снова мелькнула в голове.

– Что? – спросила она.

Цзи Минфэн явно уловил изменение выражения ее лица. Он пристально посмотрел на нее:

– Ты с самого начала догадалась, А-Юй. Я привел тебя сюда, потому что люблю тебя и не хочу, чтобы ты вышла замуж в Уносу. Все эти разговоры о долге и благе для тебя – лишь потому, что я думал, будто так тебя будет проще убедить.

Он не отводил от Чэн Юй взгляда – взгляда внимательного и в то же время полного надежды. Очень слабой, но все же заметной надежды. Сколько противоречий таилось в этом взоре! Казалось, Цзи Минфэн, хотя и предполагал, что Чэн Юй уже поняла его истинные мысли, все же тайно желал ошибиться. Желал, чтобы она ничего не поняла, чтобы в миг осознания ее тронула сила его чувств и она захотела на них ответить.

Хотя бы на миг. Хотя бы чуть-чуть.

Он дал ей немало времени, но в конце концов разочаровался.

Она не казалась удивленной, лишь слегка опустила голову, словно не зная, что сказать. Или не желая говорить. Но разницы не было – в любом случае это означало, что его признание ее не тронуло.

– Нечего сказать, да? – Цзи Минфэн усмехнулся. Улыбка была легкой, мелькнувшей на мгновение, будто ему и правда было все равно. – Тогда я продолжу. Раз ты так решительно настроена на этот брак, а красивые слова тебя не трогают – остается лишь показать тебе нашу неприглядную действительность.

Его голос вконец заледенел. Последующие речи звучали так, будто он нарочно пытался вызвать страх:

– Я давно все спланировал. Выждал момент, когда Чжу Цзиня и Лянь Суна не окажется рядом, и привез тебя сюда. Вот мой замысел: держать тебя здесь, чтобы ты провела со мной остаток жизни. С того момента, как я тебя привез, у меня не было ни единой мысли отпустить тебя обратно.

Тишину под луной – холодной и безмолвной – нарушал лишь шелест ветра в лесу да журчание воды. Еще долго ни княжна, ни Цзи Минфэн не заговаривали.

Наконец Чэн Юй нахмурилась и сказала:

– Ты...

Казалось, она колебалась, но страха в ней не было. Словно она собиралась произнести нечто важное и теперь подбирала слова. Княжич Цзи понял, что она хочет сказать, и невольно сдвинул брови. Резко поднявшись с циновки, он почти грубо прервал ее раздумья:

– Не стоит ничего говорить. – Его тон был жестким. – Я знаю, что тебе нужно время, чтобы принять это положение дел, но скоро ты все поймешь. – Он посмотрел на нее сверху вниз и сказал с деланой небрежностью: – Раз ты готова выйти за Миньда, раз ты можешь принять даже такой варварский обычай, согласно которому вдову берет в жены родственник мужа, значит, выйти за меня тебе тоже не составит труда, верно?

Если уж с давних пор и доныне ему не суждено добиться ее взаимности честно – что ж, можно сыграть и роль захватчика.

Как он и ожидал, после этих слов ее лицо мгновенно побледнело.

В конце концов Цзи Минфэн не выдержал, закрыл глаза, повернулся к ней спиной и сказал:

– Уже поздно. Я пойду отдохну в бамбуковом домике впереди. Если устанешь – можешь присоединиться.

С этими словами он сделал шаг, намереваясь уйти.

Но на этот раз Чэн Юй быстро остановила его:

– Подожди.

Голос ее был негромким.

Он замедлил шаг, но не остановился.

Тогда она сказал громче:

– Братец княжич, подожди.

Услышав давно забытое обращение, он вздрогнул. Ноги его словно приросли к земле.

– Ты давно не называла меня так, – после долгой паузы тихо произнес Цзи Минфэн. – Но... – Он усмехнулся, и в его голосе вновь появилась холодность. – Если ты надеешься таким образом меня задобрить и переубедить, то стараешься зря.

Чэн Юй не обратила внимания на его насмешку и продолжала, словно размышляя вслух:

– Я не верю, что ты действительно намерен удерживать меня здесь против моей воли, как говоришь. Будь это так, ты – умный и терпеливый – нашел бы способ постепенно приучить меня к этому месту, чтобы я сама утратила желание его покинуть – как лягушку варят в потихоньку нагреваемой воде, чтобы она сама не заметила, как сварится. Тебе не пришлось бы так поспешно раскрывать свои истинные намерения.

Он не подтвердил, но и не опроверг ее слова, по-прежнему стоя к ней спиной.

– Тогда зачем, по-твоему, я это сделал?

Княжна ответила тихо:

– Хотя между нами было много недопонимания, я никогда не сомневалась, что княжич Личуаня – благородный и честный человек. Ты противоречишь сам себе, потому что в глубине души не желаешь обманывать меня. – Она выдержала паузу. – На самом деле это не мне нужно время, чтобы понять и принять это положение дел, а тебе. Моя воля на самом деле очень важна для тебя, не так ли?

Он словно окаменел. И не произнес ни слова.

Взгляд Чэн Юй был ясным и твердым. Не получив ответа, она продолжала:

– Возможно, я согласилась на брак, движимая порывом. Но чем ближе мы подходили к Уносу, тем яснее я осознавала, сколь велика моя ответственность. На самом деле я давно знала свою судьбу. Когда я полюбила... – Она запнулась, опустив имя. – Тогда я больше всего хотела вырваться из этих оков. Но когда поняла, что не могу, – не ощутила большого сожаления.

Ее лицо посерьезнело.

– Теперь, когда я знаю, что моя жертва может предотвратить войну, что каждый мой день в Уносу будет днем мира на границах Великой Си и остаток моей жизни драгоценен, я нахожу в этом утешение. Я готова отдать себя ради нашей страны.

Чэн Юй опустилась на колени и коснулась лбом земли.

– Поэтому я умоляю тебя, братец княжич, верни меня обратно.

Цзи Минфэн надолго застыл, но в конце концов повернулся. Всматриваясь в склонившуюся перед ним изящную фигуру Чэн Юй потемневшим взором, он хрипло произнес:

– Ты права. Твоя воля очень важна для меня. Но моя для тебя – ничто. Ни в прошлом, ни теперь для меня... в твоем сердце никогда не было места.

Княжна подняла голову и растерянно посмотрела на Цзи Минфэна. Его голос звучал так печально, а лицо выглядело таким уставшим, что она смутно поняла: когда он говорил о прошлом и настоящем, то имел в виду не только их знакомство в Личуане два года назад, а время куда как более давнее, уходящее в глухую вечность, полную неизмеримого одиночества. Поэтому так изменились его голос и выражение лица.

Цзи Минфэн присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Его красивое лицо оставалось невозмутимым, но уголки глаз покраснели.

– Знаешь, ты действительно бессердечна.

Чэн Юй вдруг ощутила щемящую грусть. Глядя на его разочарованное лицо, покрасневшие глаза и сжатые губы, она невольно потянулась к нему и схватила за рукав.

– Я...

Она понимала, что он страдает, и хотела найти слова утешения, но не знала, что сказать. Казалось, теперь, когда она не может исполнить его желание, любые слова будут звучать жестоко. Но исполнить его желание она действительно не могла.

Цзи Минфэн опустил взгляд на ее руку, сжимающую его рукав, и через мгновение взял ее ладонь в свою.

Она не сопротивлялась.

Княжич Цзи смотрел на ее руку, моргнул – и вдруг из уголка его глаза скатилась слеза. Затем он поднес ее пальцы к своим губам и нежно поцеловал. Слеза упала на тыльную сторону ее ладони.

И вместе с этим Цзи Минфэн тихо произнес:

– Ты совершенно права. У меня никогда не получалось по-настоящему идти против твоей воли.

Его теплое дыхание коснулось ее руки.

Чэн Юй с грустью смотрела на Цзи Минфэна, безмолвно позволяя ему продолжать. Боль неразделенной любви она понимала куда лучше, чем кто-либо. Глядя на муки княжича, она словно видела в нем свое отражение, и сердце ее сжималось от сострадания.

В конце концов Цзи Минфэн согласился вернуть Чэн Юй обратно – казалось, он и правда не мог ей перечить. Однако позже, вспоминая его слова, девушка смутно ощущала, что в них сквозила печаль, слишком глубокая для всего лишь двух лет знакомства. На ум ей даже приходила невозможная мысль: раз Цзи Минфэн обрел бессмертие и больше не был простым смертным, не узнал ли он о своих прошлых жизнях? Может, в одном из воплощений между ними существовала какая-то связь? Но копаться в этом было бессмысленно, и, по правде говоря, не так уж ей любопытно было дознаться до правды, так что княжна оставила эти мысли.

Цзи Минфэн попросил провести вместе в этом мире еще несколько дней. По его словам, если вспоминать прошлое, они ни разу не могли просто побыть вместе, и он надеялся, что они проведут три дня вдвоем – чтобы у него остались хоть какие-то воспоминания. Это станет исполнением его желания. Так после ее ухода он не будет мучиться вечным сожалением.

Слова его переполняла печаль, а просьба показалась Чэн Юй не такой уж чрезмерной, поэтому княжна не нашла в себе сил отказать.

Но трех дней им не дали.

Уже на второй день появился Лянь Сун.

В этом мире стояла весна, теплый ветерок ласкал лицо, по небу плыли легкие облака.

Чэн Юй и Цзи Минфэн сидели у ручья с удочками. Когда рыба клюнула, княжич Цзи ловко ее подсек и поднял удочку – на крючке бился жирный карп. Чэн Юй ахнула от восторга, на лице ее расцвела давно забытая радостная улыбка. Она поспешила подставить бамбуковую корзинку.

В этот момент в воздухе сверкнула серебристая вспышка. Цзи Минфэн опомнился первым – он попытался оттащить Чэн Юй назад, но не успел обнять ее за талию, как белая тень промелькнула рядом, выхватив девушку у него из рук.

Чэн Юй лишь уловила легкий аромат белого агарового дерева, сладковатый и несущий ощущение прохлады. Ее обняли, потом оттолкнули и отпустили – все произошло в мгновение ока. Очнувшись, она обнаружила, что стоит, прислонившись к грушевому дереву вдали от ручья, в то время как на берегу в яростной схватке сошлись двое мужчин: в белом и в черном. Меч скрещивался с нефритовой флейтой – пусть флейта и не была оружием, каждый ее удар имел сокрушительную силу. И хотя мечнику в основном приходилось защищаться и отступать, он и сам не оставался в долгу: клинок его так и звенел, переполненный убийственной ци. За несколько мгновений спокойный живописный берег ручья превратился в место жестокого разрушительного сражения.

Чэн Юй на миг застыла, осознавая происходящее, затем не раздумывая подхватила подол платья и бросилась к дерущимся. Остановившись на безопасном расстоянии, она взволнованно крикнула:

– Прекратите! Хватит драться!

Услышав ее возглас, Цзи Минфэн нахмурился и первым убрал меч. Однако разъяренный третий принц остановился не сразу – серебристый свет, исходивший от его нефритовой флейты, тут же ударил Цзи Минфэна в грудь, когда тот открылся. Княжича отбросило на несколько шагов назад, и он вдруг выплюнул кровь.

Удар настиг Цзи Минфэна в момент, когда он перестал защищаться, – такой удар не назовешь честным, и это уже явно не соответствовало прекрасной манере ведения боя третьего принца. Лянь Сун тут же остановился и с расстояния в несколько чжанов уставился на Цзи Минфэна. Его высочество хмурился. От его строгого лица веяло холодом.

Чэн Юй, увидев, что княжич ранен, в испуге подбежала к нему, чтобы осмотреть раны. Затем она поняла: хотя тот и вытер губы рукавом, на них все еще оставались следы крови. Княжна задумалась, затем достала из рукава шелковый платок и протянула ему.

Дождавшись, когда Цзи Минфэн промокнет кровь с губ, Чэн Юй наконец обернулась к Лянь Суну. Немного помедлив, она спросила:

– Почему генерал сразу бросился в бой? Возможно, произошло какое-то недоразумение?

Лянь Сун, глядя на них, стоящих очень близко друг к другу, стиснул нефритовую флейту так, что побелели костяшки пальцев. Он сжал губы в тонкую линию и лишь спустя долгое время жестко ответил:

– Он осмелился похитить тебя. Разве он не должен заплатить за это?

В его голосе все еще слышался невысказанный гнев, который третий принц изо всех сил сдерживал, чтобы хоть как-то спокойно ответить на ее вопрос.

Чэн Юй онемела.

За время, которое они обменивались парой фраз, Цзи Минфэн наконец пришел в себя.

– Флейта Беззвучия, которую сотворила Шао Вань, – произнес он, глядя на белоснежную нефритовую флейту в руках Лянь Суна. – Я полагал, что даже если ты найдешь это место, то не сможешь войти. Не ожидал, что Шао Вань оставила тебе эту флейту. С ней ты действительно можешь проникнуть в любой связанный с ней мир. – Он искренне вздохнул. – Третий принц, как же я завидую твоей неизменной удаче.

Как ранее княжич и говорил Чэн Юй, это место действительно было маленьким миром, сотворенным на основе ее мира смертных. Однако он не сказал ей, что этот мир был создан богиней – предком демонов Шао Вань.

Двести десять тысяч лет назад Шао Вань, чтобы переселить беззащитный человеческий род, с помощью силы нирваны феникса открыла врата Жому, разделяющие восемь пустошей и бесчисленные миры смертных. До этого, помогая Богу-Отцу в сотворении мира, Шао Вань создала во многих смертных мирах маленькие миры – убежища для людей на случай угрозы уничтожения.

Эти миры были названы малыми мирами Солó.

После того как Шао Вань развоплотилась, а Цзу Ти принесла себя в жертву Хаосу, все малые миры Соло перешли под управление повелителя людей Ди Чжаоси. Лишь он один знал, как в них войти.

Цзи Минфэн – а точнее, Чжаоси – после спасения Чэн Юй из наводнения искал подходящий момент, чтобы забрать ее.

Когда появился третий принц, Чжу Цзинь, как повелитель людей и ожидал, действительно исчез, оставив лишь Яо Хуана, Цзы Ютаня и Ли Сян присматривать за госпожой. Для Чжаоси эти три цветочных духа не представляли угрозы. Сложность состояла в том, чтобы отвлечь Лянь Суна, который не сводил с Чэн Юй глаз.

К счастью, менее чем через два дня неожиданно появился наставник государства с Яньлань. Чжаоси спрятал девятнадцатую принцессу, отвлек Лянь Суна и, не теряя ни мгновения, доставил Чэн Юй в древнюю гробницу Южной Жань в Личуане.

Да, вход в малые миры Соло этого смертного мира находился именно в древнем гробу, где когда-то покоилось его бессмертное тело.

Чжаоси предполагал, что, обнаружив исчезновение Чэн Юй, третий принц, с его способностями, скорее всего, сможет найти гробницу Южной Жань. Но что с того? К тому времени он уже провел бы Чэн Юй в малый мир.

Он и не думал, что Лянь Сун сможет войти вслед за ними.

Но бог воды... действительно был любимцем Небес. Судьба благоволила третьему принцу, в любое время ему сопутствовала удача. А сам Чжаоси, казалось, всегда проигрывал ему именно из-за судьбы и удачи. Проигрывал потому, что так было предначертано.

Это осознание вызвало в сердце Чжаоси бурю. Он не сдержался и снова выплюнул кровь.

Чэн Юй тут же поддержала его и с беспокойством спросила:

– Ты в порядке?

Ее встревоженное выражение лица и заботливый голос не выходили за рамки приличий, но этого было достаточно, чтобы красивое лицо бесстрастного бога воды, напротив, еще сильнее исказилось от ярости.

И видеть его ярость было... занятно. На сердце Чжаоси, которое еще мгновение назад переполняли горечь и негодование, внезапно полегчало. Он приподнял бровь и, словно нарочно задевая больное место, обратился к третьему принцу:

– Раз его высочество появился здесь, значит, вы уже нашли пропавшую принцессу Яньлань и наконец успокоились. Неужели теперь у вас появилось время и настроение заодно поискать А-Юй?

– Заткнись.

Бог воды посмотрел прямо на него, в его голосе трещали северные льды.

Чжаоси хорошо помнил, как этот высокомерный и хитрый юнец выводил его из себя в лесу Даюань. Теперь, когда ему удалось так взбесить третьего принца, что тот утратил самообладание, он, конечно же, не собирался молчать.

Будто внезапно что-то вспомнив, Чжаоси, легко постукивая указательным пальцем по лбу, продолжил:

– Ах да, я чуть не забыл. Разве ты не обещал мне в лесу Даюань месяц назад, что, если я расскажу тебе о местонахождении госпожи, ты никогда больше не появишься перед А-Юй? Кажется, ты не сдержал свое слово.

Чжаоси злил его намеренно. Когда до Лянь Суна дошел смысл его слов, выражение его лица изменилось. Рука, сжимавшая нефритовую флейту, напряглась – на некогда белоснежной коже теперь отчетливо проступили вены.

– Не испытывай мое терпение, Чжаоси, – прозвучал его низкий голос, тихий и угрожающий. Гнев молодого бога был почти осязаемым: теплый весенний ветерок резко похолодел. – Ты сам прекрасно знаешь, насколько ценны были для меня твои слова в тот день. Как ты смеешь теперь обвинять меня в том, что я нарушил обещание?

Повелитель людей слегка удивился, на его лице промелькнуло множество выражений, прежде чем он без намека на теплоту усмехнулся:

– Действительно, тебя нельзя недооценивать.

Но третий принц уже о нем позабыл. Повернувшись к Чэн Юй, он больше не отводил от нее взгляда. Лянь Сун протянул руку, не занятую нефритовой флейтой. Его голос стал неизмеримо мягче, чем мгновение назад.

– Пойдем со мной, – сказал он. Тот, кто никогда не утруждал себя объяснениями, сегодня неожиданно добавил: – То, о чем он говорил... когда выйдем из этого мира, я все тебе объясню.

Чжаоси усмехнулся и язвительно фыркнул.

Но Чэн Юй не реагировала. Она молча стояла на месте, опустив голову, словно погруженная в свои мысли.

Молодой бог сделал шаг вперед и снова позвал:

– А-Юй.

Только тогда княжна словно очнулась. Легкий ветерок донес до них лепесток грушевого цветка, и взгляд Чэн Юй, проследив за его полетом, остановился на подоле ее одежд. Помолчав, она тихо, но настойчиво сказала Лянь Суну:

– Генерал, давайте поговорим.

Чжаоси пришлось удалиться.

Когда Чэн Юй попросила его оставить их наедине, тот с готовностью согласился, но нарочно снова кашлянул пару раз, выплюнув кровь. Чэн Юй не заподозрила его в уловке и, обеспокоенная, сказала Лянь Суну подождать. Она поддерживала Чжаоси всю дорогу до бамбукового домика и только потом вернулась к ручью.

Пока Чжаоси разыгрывал представление, Лянь Сун лишь холодно наблюдал за его обманом, не вмешиваясь. Но когда он увидел, как Чэн Юй и этот негодяй уходят вместе, его лицо потемнело. Когда Чэн Юй вернулась, он резко спросил:

– На самом деле ты ушла с ним по своей воле, да?

Княжна только что остановилась в нескольких шагах от него. Услышав вопрос, она удивленно подняла голову. Ее взгляд дрогнул, прежде чем она ответила вопросом на вопрос:

– А если по своей воле? А если и не по своей, то что?

Чэн Юй знала, что Лянь Сун в ярости. Но до этого он злился только на Цзи Минфэна – за то, что тот увел ее. Теперь же казалось, что он зол и на нее. Когда он задал вопрос, она поняла причину, но не нашла для нее никаких оснований и потому не собиралась отвечать всерьез.

Ее уклончивый ответ, похоже, разозлил третьего принца еще больше. Но он сдерживался. Его высочество хмуро смотрел на нее несколько мгновений, прежде чем шагнуть вперед.

– Но разве ты не... любишь меня? – спросил Лянь Сун, словно действительно не понимая. – Почему тогда ушла с ним?

Чэн Юй замерла и некоторое время молчала.

– Так ты знаешь, – наконец равнодушно промолвила она.

Ее не удивило, что Лянь Сун узнал о ее чувствах. Она никогда их не скрывала: Сяо Хуа знала, Цзи Минфэн знал, даже для Тянь Бу они не были секретом. Но то, что он заговорил об этом прямо, застало ее врасплох. Впрочем, ни стыда, ни смущения княжна не испытывала.

Молодому богу явно не понравилось, как пренебрежительно она отозвалась.

– Ты не ответила на мой вопрос, А-Юй.

Он сделал еще один шаг вперед.

Расстояние между ними слишком сократилось. Чэн Юй незаметно отступила, предпочтя не заметить, как нахмурился при этом Лянь Сун. Она не собиралась отвечать на его вопрос – слишком хорошо понимала, к чему приведет игра по его правилам. А сегодня ей действительно хотелось спокойно обсудить важные дела.

– Давай сначала поговорим о другом, – после паузы сказала она. – В ту ночь сестра Тянь Бу пришла ко мне и сказала, что у тебя есть надежный план, как безопасно увезти меня так, чтобы двор отказался нас преследовать. – Она подняла глаза. – Могу я узнать, что это за план?

На лице третьего принца промелькнуло удивление, словно он не понимал, почему она вдруг заговорила об этом. Но он быстро взял себя в руки, скрыв не только удивление, но и последовавшее за ним любопытство.

– В пустыне Багровой луны снова случится большой потоп, – честно ответил он.

Чэн Юй мгновенно поняла:

– На этот раз мне не повезет выжить, да?

Не дожидаясь ответа, она четко, шаг за шагом, изложила его план:

– Весть о моей гибели в наводнении быстро долетит до двора. Когда княжна, отправляющаяся для заключения брачного союза, погибает по дороге, вся страна облачается в траур. Уносу, желая сохранить отношения с Великой Си, не станут, воспользовавшись нашей бедой, требовать вместо меня девятнадцатую принцессу-калеку. И тогда уже старший брат будет решать, кого отправить вместо меня в Уносу для брака с принцем Миньда.

Она тихо восхитилась:

– Действительно хороший план. – Затем княжна вздохнула. – Выходит, генерал и правда мог спасти и девятнадцатую принцессу, и меня.

Тонкие губы Лянь Суна дрогнули, но в итоге он ничего не сказал. Лишь в его глазах, казалось, таилась боль.

Но Чэн Юй решила, что ей показалось. Ей пришла в голову безумная мысль: раз она говорит правду, он просто не может ничего возразить. Однако она завела этот разговор не для того, чтобы ворошить прошлое, – ей не хотелось видеть его угрызения совести или раскаяние.

– Я не жалуюсь, что поначалу вы не хотели мне помогать, – тихо объяснила княжна. Затем беззвучно улыбнулась. – Даже если бы вы тогда предложили такое решение, я бы не приняла его. Раз я сама согласилась на этот брак, у меня не хватило бы наглости спокойно отправить на заклание другую девушку. Сегодня я задала вопрос лишь из любопытства.

Молодой бог пристально посмотрел на нее:

– Из любопытства?

Его янтарные глаза напоминали отступающий при закате прилив. Все прежние чувства исчезли вместе с отхлынувшей водой, и лишь печаль осталась на поверхности спокойного моря.

– Любовь между человеком и богом запрещена законами Девяти небесных сфер, – вдруг произнес он хрипловатым голосом, в котором слышалась легкая насмешка над самим собой. – Конечно, я не из тех богов, что слепо следуют правилам. Но когда дело касается нас с тобой... я вынужден учитывать многое.

Чэн Юй подняла на него непонимающий взгляд. Смысл его слов до нее не доходил.

– Моя жизнь бесконечно длинна. – Третий принц смотрел на ее растерянное лицо, и в уголках его губ дрогнула улыбка, словно ее недоумение казалось ему трогательным. – Но ты смертная. Даже если проживешь долго, для этого мира ты лишь миг, сотня лет. А сто лет... для меня слишком мало. Я хочу не мимолетной радости, я хочу вечность с тобой. Однако для этого у нас только два пути. – Его голос звучал тихо, но каждое слово отпечатывалось в ее сознании. – Либо я помогу тебе стать бессмертной, и тогда мы, сбежав с Небес, будем скитаться по свету. Либо ты останешься человеком, но после смерти не станешь пить воду Реки Забвения. В каждой жизни ты будешь ждать, пока я найду тебя.

Глаза Чэн Юй, круглые, как абрикосы, медленно расширились еще сильнее.

Взгляд молодого бога рассредоточился. Он будто бы смотрел куда-то за пределы малого мира Соло.

– Для меня нет разницы, что выбирать. Но тебе... оба пути причинят множество страданий. Ты не представляешь, каково смертному стать бессмертным. И если не пить воду Забвения, идти против воли Небес, вручив свою судьбу мне... Ты не представляешь, какая кара на тебя обрушится, когда я не смогу тебя защитить. Оба пути трудны.

Лянь Сун прижал пальцы к виску, словно внезапно ощутив невыносимую усталость.

– Тогда я думал, что ты видишь во мне лишь старшего брата. Если твои чувства ко мне только родственные, я не мог, думая лишь о себе, увлечь тебя на этот путь страданий. Поэтому я решил уйти из твоей жизни и не вмешиваться в твою судьбу.

– Так вот в чем дело... – прошептала Чэн Юй.

– Так должно было быть. – Лянь Сун закрыл глаза. – Даже теперь я считаю, что поступил разумно. Но Хуа Фэйу сказала мне, что ты... что ты любишь меня. Когда я услышал, что ты тоже любишь меня... – Его голос охрип, а в улыбке смешались удовольствие и сожаление. – Я забыл обо всем.

Он снова шагнул вперед, его пронзительный взгляд проникал в самую душу.

– Ты тоже любишь меня. Поэтому я посмел надеяться... что ты согласишься стать бессмертной ради меня.

На памяти княжны Лянь Сун никогда не говорил с ней так долго и так откровенно. Она на мгновение потеряла дар речи, в голове все перепуталось. В конце концов необъяснимая радость начала медленно подниматься в ее груди, как огромный разноцветный пузырь, прекрасный и хрупкий. Но чем больше и прекраснее он становился, тем очевиднее было, что он вот-вот лопнет.

И в этот момент растерянности и подсознательного ожидания худшего она вдруг вспомнила слова молодого лекаря Ли, которые привели ее в чувство.

– Я не сильна в делах любви, – ответила она Лянь Суну невпопад. – Но когда-то, чтобы помочь Сяо-Хуа, я прочла несколько легкомысленных книжек. В одной из них рассказывалось об ученом, который во время весенней прогулки с первого взгляда влюбился в дочь чиновника. Он чах от любви, но девушка происходила из знатной семьи, а он был беден – пропасть между ними оказалась слишком велика. Ученый понимал, что у них с той девушкой ничего не выйдет, и слег от переживаний. А когда выздоровел, то оставил мечты о знатной невесте и женился на дочери деревенского учителя. Ту девушку звали А-Сю, она была простая, но умела читать и писать, отличалась добродетелью. Их брак оказался счастливым. Мой друг, молодой лекарь Ли, знаток сердечных дел, говорил, что чувства ученого к знатной девушке возникли лишь оттого, что он соблазнился ее красотой. Именно поэтому он смог трезво оценить ситуацию и выбрать дочь учителя. Будь это настоящая любовь – он перелез бы через стены, как Чжун-цзы, лишь бы попытаться быть с возлюбленной. Потому что, когда любишь по-настоящему, готов на все.

Рассказывая эту историю, Чэн Юй не смотрела на Лянь Суна, ее взгляд был прикован к грушевому дереву на другом берегу ручья. Закончив, она наконец повернула лицо к молодому богу.

– Я слышала о безрассудных поступках третьего братца Ляня.

Она снова назвала его братцем Лянем, но на этот раз его это не обрадовало. Он сразу понял, к чему она ведет.

– Когда пала Сковывающая пагода, – продолжала Чэн Юй, – ты, зная, что боги не могут переродиться, без колебаний отдал половину совершенствования ради Чан И, чтобы добиться для нее следующей жизни. Но когда дело касается меня... как ты сам сказал, ты в силах сдержать себя.

Слова Чэн Юй звучали как упрек, но произнесла их она ровно, без тени обиды. Осознав, что ее можно неверно понять, она сжала губы и серьезно пояснила:

– Я не жалуюсь и не чувствую себя обделенной. Успокоение мне принесло уже то, что братец Лянь поделился своими истинными мыслями, и то, что так много думал обо мне.

Когда княжна снова начала называть его братцем, расстояние между ними словно опять сократилось. Ее взгляд больше не был отстраненно-холодным, в нем вновь появилась почти детская искренность. Она подняла глаза:

– Я говорю это, чтобы ты сам понял свои истинные чувства. Я действительно тебе нравлюсь, но любишь ты Чан И. Поэтому я не могу стать бессмертной ради тебя.

В ее прозрачных глазах мелькнуло что-то – может, печаль, а может, и нет. Ведь голос ее звучал так твердо, будто она и не думала ни о чем грустить.

Лянь Сун неотрывно смотрел в глаза Чэн Юй, вновь обретшие теплоту и мягкость. Он всегда любил эту ее сторону, но сейчас предпочел бы, чтобы она говорила с ним холодно и обиженно, как раньше, – ведь слова, сказанные в гневе, никогда не бывают искренними.

В груди у него болезненно заныло. Нахмурившись, третий принц долго смотрел на Чэн Юй, а потом медленно спросил:

– Ты считаешь, что понимаешь мои истинные чувства лучше, чем я сам?

Она улыбнулась:

– Разве не говорят, что со стороны виднее?

Эта спокойная улыбка вонзилась в его сердце, как острый нож. Его высочество не стал спорить, лишь произнес:

– Правда?

Чэн Юй кивнула и, подумав, добавила:

– Признаю, в прошлый раз я еще злилась и наговорила много необдуманного. Но теперь я действительно все переосмыслила. Я не та, кого любит братец Лянь, а месяцы, что мы провели вместе, – лишь мгновение в твоей долгой жизни. Нам... действительно нет смысла цепляться за него. – Она слабо улыбнулась. – Даже если мы нравились друг к другу, это не такая уж глубокая привязанность. Забудь меня. – И, помедлив, закончила: – Ты скоро забудешь. Это нетрудно.

– А ты? – вдруг спросил он.

– Что?

Сегодня его вопросы сыпались один за другим, будто Лянь Сун всерьез искал у нее ответы.

– Ты считаешь, что наши чувства неглубоки и что ты тоже скоро меня забудешь, да?

– Я... – Чэн Юй запнулась. В конце концов она не стала отрицать, лишь поспешно сменила тему, бросив взгляд на бамбуковый домик вдали. – Княжич Цзи скоро вернет меня обратно. Когда это случится, братец Лянь, тебе стоит поспешить ко двору с докладом. Мы оба должны вновь начать следовать своей судьбе – это единственно правильный путь.

Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь журчанием ручья.

Чэн Юй убрала прядь волос со лба и переспросила:

– Ты ведь дашь мне слово?

Он долго смотрел на нее, прежде чем ответить:

– Да. Я даю слово.

Она кивнула:

– Тогда я...

Княжна собиралась сказать «тогда я пойду», чтобы закончить этот долгий, изматывающий и грустный разговор, но Лянь Сун ее перебил:

– Подожди.

Она замерла, с недоумением глядя на него.

Он поднял руку, и легкий ветерок донес с того берега лепестки грушевых цветов, будто снег. В этом цветочном дожде весенний ветер, словно понимая его намерения, опустил один цветок ему на ладонь.

Рука третьего принца, соперничающая белизной с нефритом, слегка повернулась – и вместо цветка на ладони лежала заколка из белого нефрита.

Он снова подошел, встал почти вплотную, левой рукой коснулся плеча Чэн Юй, а правой вставил заколку в ее прическу. Его низкий, обдающий приятной прохладой голос прозвучал у самого уха:

– Ты потеряла заколку.

Сердце Чэн Юй быстро забилось. В этом мире действительно никто не мог сравниться с Лянь Суном в изысканности манер и обаянии. Даже простой жест, обычные слова влюбляли в этого мужчину вновь и вновь. Чэн Юй поняла, что солгала: он, может, и забудет ее быстро, но она не забудет его никогда. До самой смерти она не сможет стереть его из памяти. Просто им не предначертано быть вместе. Просто у них нет будущего.

Лянь Сун дотронулся до ее виска, затем скользнул пальцами ко лбу и, наконец, к уголку глаза.

Будто хотел в последний раз стереть ее слезинку.

Но на этот раз Чэн Юй держалась стойко – даже в момент прощания глаза оставались сухими, лишь чуть покрасневшими.

Он коснулся пальцами уголка ее глаза, помедлил. Затем отступил и тихо сказал:

– Я ухожу.

Чэн Юй подавила ноющую боль в груди и кивнула с невозмутимым лицом.

– Да.

Она проводила взглядом удаляющуюся фигуру Лянь Суна и подумала, что после этого расставания они, вероятно, и впрямь больше никогда не увидятся.

Но это был лучший исход, такое решение пойдет всем на пользу.

Княжна ненадолго прикрыла глаза, затем развернулась и без колебаний направилась к бамбуковому домику.

Глава 12

Цзи Минфэн вывел Чэн Юй из мира Соло спустя три дня. Отряд Лянь Суна, который до этого следовал за караваном, уже исчез.

Заметив застывшее выражение на лице своей спутницы, Чжаоси спросил, не разочарована ли она.

– Нет. – Княжна покачала головой. – Я просто подумала, что третий господин Лянь действительно умеет держать слово.

Ди Чжаоси не смог понять, говорит она правду или лжет.

В отряде сопровождения невесты генерал Ли Чжи и советник Чэнь Юань были старшими среди военных и невоенных чиновников соответственно. Увидев за время путешествия множество сверхъестественных событий, эти двое ныне пересматривали свое мировоззрение, и потому обмануть их стало куда проще.

Чэн Юй сама объяснила им, что в ту ночь не могла уснуть и отправилась прогуляться по берегу Изумрудного озера, где случайно упала в таинственный подземный дворец. Княжич Цзи бросился ее спасать, и в итоге они оба оказались в ловушке. К счастью, княжич владел техникой исчисления судьбы, что позволило им найти выход...

Ее бредовая история звучала настолько убедительно, что генерал Ли и советник Чэнь без колебаний поверили. Таким образом, дело о пропаже княжны было закрыто.

Глуповатый Цзы Ютань тоже поверил в эту нелепицу. Описание подземного дворца так впечатлило его, что он немедленно захотел отправиться на его поиски. Яо Хуан и Ли Сян вместе пытались его остановить, но безуспешно – к счастью, вовремя появился Чжу Цзинь и связал его пленяющими бессмертных путами.

Чжу Цзинь не был ни генералом Ли, ни советником Чэнем, ни тем более Цзы Ютанем. Он прекрасно понял, что стоит за исчезновением Чэн Юй. Разобравшись с Цзы Ютанем, он достал из воздуха меч и прямо при госпоже собрался прикончить Чжаоси.

К счастью, Чэн Юй быстро опомнилась и встала между ними, вынудив Чжу Цзиня остановиться. Потом его принялся увещевать великий миротворец Яо Хуан, так что смертоубийства удалось избежать.

Неожиданно больше всех в итоге пострадал Цзы Ютань. Чжу Цзинь несколько дней пребывал в отвратительном настроении, и никто не решался напомнить ему о связанном цветочном духе. Когда о нем наконец вспомнили, оказалось, что несчастный Цзы Ютань промучился в веревках целых пять дней, и здоровья это ему не прибавило...

Когда полуживого Цзы Ютаня все-таки освободили, отряд сопровождения находился всего в нескольких десятках ли от границы между Си и Уносу.

На закате прибыл гонец с сообщением, что четвертый принц Миньда лично возглавил отряд встречающих и ожидает их на северном берегу реки Цайши, обозначающей границу между двумя государствами.

Советник Чэнь и генерал Ли обсудили ситуацию. Хотя любезность принца Миньда была приятна, ночь уже вступила в свои права, и, несмотря на небольшое расстояние, было бы неприлично гнать княжну к жениху по темноте. Они решили показать Уносу, что Великая Си – страна, чтящая ритуалы, и разбили лагерь, оставив принца ждать до утра.

Поскольку на следующий день им предстояла встреча с отрядом принца Миньда, в лагере кипела бурная деятельность: чиновники проверяли, все ли соответствует церемониалу, и пересчитывали приданое. Мечущиеся по туранговой роще люди казались серьезными и занятыми. Чэн Юй в приготовлениях не участвовала и рано удалилась в свой шатер.

Она как раз листала при свете лампы сборник с изображениями цветов и птиц, когда внезапно раздался грохот, напоминающий раскаты грома. Едва Чэн Юй подняла голову, как Ли Сян ворвалась внутрь и, схватив госпожу за руку, потащила наружу.

– Княжна, вы только посмотрите!

Они выбежали из шатра вместе с новым взрывом. Чэн Юй подняла глаза. На небе расцветали фейерверки цвета чайной розы, что последняя зацветает весной, знаменуя ее окончание. Княжна на мгновение застыла.

В пустыне небо словно прижимается совсем близко к земле, кажется, протяни руку – и дотянешься до звезд. Фейерверки, вспыхивавшие на черном полотне ночного неба, тоже казались такими близкими, такими досягаемыми... Хотя их великолепие не могло сравниться с двумя фейерверками, которые Чэн Юй видела в Пинъане, они все же обладали своей яркой красотой.

Ли Сян, завороженно глядя вверх, воскликнула:

– Княжна, разве они не прекрасны?

Чэн Юй не ответила.

– Фейерверки, кажется, запускают с берега реки Цайши, – продолжила служанка. – Бьюсь об заклад, это подарок от принца Миньда! Как вы думаете?

Чэн Юй снова промолчала. Внезапно в воздухе раздался пронзительный свист, и шестнадцать залпов один за другим распустились в небе. На этот раз светящиеся точки сложились не в цветы, а образовали шестнадцать слов на ханьском наречии и строку на языке Уносу, растянувшуюся по небу.

Ли Сян завороженно прочитала вслух горящее в небе стихотворение, затем с удивлением прикрыла рот рукой.

– Это и впрямь подарок от принца Миньда!

Она снова взглянула на медленно гаснущие в небе слова и тихо пояснила:

– Эти шестнадцать слов означают, что он испытывает к вам глубокие чувства, которые трудно выразить в письме, поэтому он набрался смелости рассказать о своей любви через эти огни... Ведь так, да? – Ли Сян, хоть и задавала вопрос, считала, что верно определила значение стихотворения. – Чжу Цзинь говорил, что принц Миньда к вам неравнодушен. Оказывается, это правда.

Чэн Юй по-прежнему молчала, ее лицо оставалось бесстрастным. Она просто смотрела на фейерверк. Ее мысли были далеко – эти светящиеся слова неожиданно воскресили в ее памяти слова Чэн Юня.

Убеждая ее согласиться на брак, император говорил, что четвертый принц Уносу Миньда – выдающийся человек. Он прекрасен и ликом, и нравом. И он влюбился в Чэн Юй с первого взгляда во время летнего отдыха в угодьях Извилистых потоков. Он сделал предложение от чистого сердца, а не из корыстных соображений. Ее властвующий брат обещал, что их брак будет счастливым. Тогда, разочарованная в Лянь Суне, Чэн Юй пропустила эти слова мимо ушей. Теперь же понимала: возможно, Чэн Юнь не лгал.

Если бы в ее жизни никогда не было Лянь Суна, этот союз действительно мог бы стать счастливым.

Возможно, глядя на эти огни, она испытала бы те же чувства, что и тогда на берегу Цюшуй, где они смотрели на фейерверк с Лянь Суном, – радость и светлую печаль. А встретив Миньда, она бы рассказала ему, что любит их потому, что их любила ее матушка. Если бы четвертый принц в самом деле дорожил ею, он бы с радостью слушал бы эти истории.

И тогда ее жизнь сложилась бы совсем иначе.

Но в этом мире не существует «если бы» и «возможно». Фейерверк перед глазами был прекрасен, чувства четвертого принца – искренни и пылки, однако сердце Чэн Юй напоминало высохшее море, неспособное более волноваться. Возможно, когда-нибудь его вновь наполнит живительная влага, но для этого требовалось время.

Ли Сян, наблюдая, как последний огонек фейерверка гаснет в глазах княжны, после паузы осторожно спросила:

– Принц Миньда любит вас, разве вы не рады, княжна?

Чэн Юй долго молчала, затем покачала головой:

– Дело не в этом. Я просто подумала, что в Уносу тоже есть фейерверки. – Когда небо окончательно потемнело, она тихо добавила: – Очень красивые.

Ли Сян вроде бы поняла слова княжны, но в то же время нет.

Этой ночью Чэн Юй долго не могла уснуть, а когда уснула, то увидела сон.

Она снова переживала прощание с Лянь Суном в малом мире Соло.

Наяву она не плакала, когда он касался ее лица, – но во сне слезы текли рекой. Когда третий принц дотронулся тонкими пальцами до горячих капель, то нахмурился. Янтарные глаза наполнились состраданием, а рука слегка дрогнула. Лянь Сун не отступил, увеличивая пропасть меж ними, не произнес «Я ухожу». Вместо этого он тихо вздохнул и прижал ее, рыдающую, к своей груди.

Чэн Юй не знала, почему плакала, почему позволила ему обнять себя. Проснувшись, помнила лишь, как сама уткнулась мокрым от слез лицом в его грудь и как ее опустошенное сердце наконец обрело покой, окруженное сладковато-холодным ароматом белого агарового дерева.

Они стояли, тесно обнявшись, как два сплетшихся воедино дерева, и не расставались до тех пор, пока сон не закончился.

Княжна сидела на кровати, размышляя о значении сновидения. Ей пришлось признать: сон обнажил ее самые сокровенные желания, заставил посмотреть правде в глаза.

Она любила Лянь Суна. Он был ее первой любовью, он открыл ей столько прекрасного – и в то же время причинил так много боли. Эта любовь вонзилась в сердце, как заноза, срослась с плотью и кровью. Пока она сама не захочет ее вырвать – никто не сможет этого сделать. А она не хотела. Поэтому, скорее всего, уже никогда не полюбит другого.

Тогда, в Загробном мире, он сказал ей: «В сожалениях нет ничего плохого. В жизни каждого они есть. На своем пути ты переживешь еще немало сожалений. Прими их – и сможешь повзрослеть».

И он был прав. Третий принц сам стал для нее сожалением. И она должна была принять это, потому что именно так растут смертные.

До рассвета оставалось еще много времени. Чэн Юй вытерла следы слез на щеках, посидела в тишине шатра, затем зажгла светильник и достала из сундука свадебное платье, приготовленное для церемонии.

В тусклом свете ночной лампы она медленно, слой за слоем облачилась в наряд невесты, затем опустилась на шерстяной ковер, прислонилась к резной подставке и закрыла глаза.

Казалось, что, надев этот наряд, Чэн Юй действительно могла оставить прошлое позади. Она была готова. Готова смело открыть новую страницу своей жизни – начало новой истории, исход которой пока неизвестен.

Когда на востоке взошла Утренняя звезда, Ли Сян вошла в шатер, чтобы помочь княжне одеться и причесаться. Но к ее удивлению, Чэн Юй уже сидела в свадебных одеждах – серьезная и полностью собранная. Казалось, она ждала этого момента всю ночь.

– Княжна, почему вы поднялись так рано? – удивилась Ли Сян.

Чэн Юй с легкой улыбкой взяла с подноса чашку горячего чая, призванного прогнать сонливость, и отпила глоток.

– Принц Миньда и его свита ждали нас всю ночь на берегу реки Цайши. Это было вынужденной мерой. Однако затягивать дальше будет невежливо. Советник Чэнь, наверное, хочет успеть к рассвету, так что лучше я встану пораньше, чтобы не задерживать всех.

Ее голос был спокоен, слова – разумны.

Ли Сян задумалась. Когда юная княжна бралась за дело всерьез, то действительно становилась крайне проницательной и предусмотрительной.

Служанка вспомнила, как в начале прошлого года, когда великая вдовствующая императрица вызвала Чэн Юй из Личуаня под предлогом дарования брака, та в дороге тихо вышивала себе свадебный наряд.

В ту пору юная княжна не ведала любви и вышивала наряд без души. Теперь же она познала чувства, обрела сердце – и в ее тщательно подготовленном образе появилась грусть.

Но ее нынешнее спокойствие ничем не отличалось от прежнего.

Из-за особенностей своей судьбы Чэн Юй привыкла плыть по течению. Ли Сян всегда это понимала. Но в этот момент служанка вдруг ощутила горьковатый привкус в этом, казалось бы, отстраненном принятии всего, что происходит, – и сердце ее защемило от боли.

Когда они вышли из шатра, на востоке еще светили звезды, а в самой высокой точке неба висела луна. Редкий случай, когда звезды и луна сияли одинаково ярко.

Караван верблюдов сменил убранство на алые попоны, расшитые золотом. Сотни животных, нагруженных сундуками с изваяниями будд, драгоценностями и книгами, покорно следовали за сопровождающим невесту отрядом к реке Цайши.

При свете холодной луны земля, укрытая снегом, казалась бескрайней и безжизненной. Даже древние туранги – тополя пустыни, что «три тысячи лет живут и три тысячи лет стоят мертвыми», – оделись в серебристый иней.

Казалось, белый – единственный цвет, подходивший этим безлюдным просторам.

Отряд сопровождения, облаченный в алый свадебный цвет, смотрелся как никогда неуместно. Так, по крайней мере, думал советник Чэнь, ехавший рядом с княжной на белом верблюде в сопровождении генерала Ли.

Советник Чэнь, когда-то занявший третье место на императорских экзаменах, в душе оставался беззаботным чувствительным ученым из тех, кто, как говорится, печалится с уходом весны и грустит с наступлением осени.

Пока караван пробирался сквозь ветер и снег, он находил неуместным в этих пустынных землях не только собственное творение – роскошное убранство отряда сопровождения невесты, – но и саму княжну, этот цветок богатства и знатности.

«И к чему все это? – мысленно вздохнул он. – Самая прекрасная дочь Великой Си все равно достанется Уносу».

Чем больше советник об этом думал, тем сильнее разгоралось в нем беспричинное раздражение. Однако это настроение длилось недолго.

Потому что вскоре советник Чэнь заметил нечто странное: они выступили до рассвета и, по его расчетам, должны были достичь реки Цайши к утру. Но прошел уже почти час, они приближались к цели – а луна по-прежнему висела там же, где и прежде, а небо ничуточку не посветлело.

Словно время остановилось в момент их отправления и рассвет никогда не наступит.

Но советник Чэнь не был уверен. Кто знает, не надумал ли он себе лишнего, насмотревшись за время путешествия на всякие странности? Может, это просто особенность высокогорья? И все же по спине советника пробежал холодок.

Если господин Чэнь, простой смертный, пребывал в растерянности, то Чжу Цзинь и другие духи прекрасно понимали, что происходит. По положению луны они сразу поняли: кто-то закрепил небесные светила на их местах, остановив время.

Чжаоси холодно скользнул взглядом по лунному кругу, затем посмотрел на Чжу Цзиня в серебряной маске и произнес с легкой насмешкой:

– Хотя мы с третьим принцем отступили, похоже, желающих сорвать эту свадьбу больше. Ты зря тратил время, следя за мной и опасаясь его.

Чжу Цзинь не ответил. Его взгляд был прикован к Чэн Юй, которая под свадебную музыку Уносу уже ступила на широкий каменный мост через реку Цайши.

Облаченная в алые одежды с изящно наброшенной поверх них накидкой с изображением птицы луань, вышитой золотыми нитями, она медленно шла по покрытому тонким слоем снега мосту. В этот момент княжна напоминала хрупкую ветвь сливы, готовую сломаться от любого порыва ветра.

Чжу Цзинь вновь взглянул на странное небо, затем решительно направился к княжне. В такой ситуации он не мог полагаться лишь на шестнадцать стражей, пусть даже среди них были переодетые Цзы Ютань и Яо Хуан.

Принц Миньда ждал княжну на середине моста, окруженный свитой и чиновниками.

В отличие от большинства мужчин Уносу, грубых и мощных, принц был высок и строен. Хотя его черты лица – высокий нос, глубоко посаженные глаза – выдавали в нем уроженца западных земель, его облик был утонченным. А когда в его взгляде появлялась улыбка, он и вовсе становился неотразимым.

Миньда сделал два шага вперед, и взгляд его синих, как озера, глаз остановился на Чэн Юй.

– Княжна.

Та склонила голову в почтительном поклоне.

Принц сделал еще шаг вперед и протянул ей правую руку. Его пальцы на мгновение замерли в воздухе, словно Миньда колебался, но затем он решительно взял ее ладонь в свою.

Чэн Юй слегка вздрогнула, бессознательно попыталась отстраниться, но почему-то на полпути передумала и позволила принцу держать ее руку. Однако она опустила глаза и больше не смотрела на него, устремив взгляд куда-то вдаль.

Миньда сжал пальцы княжны, посмотрел на ее черные, как вороново крыло, волосы.

– Когда до меня дошли вести, что на пути сюда княжну настигло наводнение, я сильно испугался.

Он бегло говорил на ханьском наречии, и в голосе его слышалась теплота.

После недолгого молчания Чэн Юй тихо ответила:

– Благодарю вас, вы очень внимательны.

Миньда мягко улыбнулся:

– Княжне не стоит быть столь церемонной. Во дворце уже готовы к свадебному пиру. После завтрашней церемонии вы станете моей женой – вам стоит привыкнуть к моей заботе.

Сказав это, он, словно давая ей время освоиться, не стал ждать ответа немедленно и кивнул советнику Чэню с генералом Ли.

– Господа проделали долгий путь, сопровождая княжну. Благодарю вас за труды.

Чиновники подошли к принцу, и начался обмен сообразными случаю любезностями. Воспользовавшись шансом, Чэн Юй высвободила руку.

И в этот самый момент раздался громовый окрик:

– Берегись!

Ли Сян, шедшая рядом с княжной, вздрогнула и тут же поняла – кричал Чжу Цзинь!

Тело ее сработало раньше мысли – она бросилась к Чэн Юй.

Одновременно над рекой взметнулся ураганный ветер.

Обхватив княжну за талию, Ли Сян содрогнулась. А ведь накануне Чжу Цзинь требовал от них не терять бдительности до самого конца!

Хотя служанка первой успела защитить Чэн Юй, ее собственные силы были невелики. К счастью, Чжу Цзинь мгновенно создал защитный барьер, окутавший их золотистым сиянием.

Его присутствие и барьер немного успокоили Ли Сян. Однако, хотя барьер и отражал атаки, он не мог остановить природные явления – ветер, снег, дождь.

Шквал бил в лицо, мешая открыть глаза. Служанка прикрылась рукой – и вдруг ощутила, что объятия ее пусты.

Она в ужасе посмотрела вниз:

– Княжна... княжна исчезла! Как...

Но Чжу Цзинь уже смотрел вверх, яростно вглядываясь в ослепительный серебряный свет в небе. Его кулаки были сжаты. Кажется, главный божественный посланник был взбешен, но старательно сдерживался.

Ветер постепенно стих, а светящийся шар перестал испускать слепящие лучи света, превратившись во вторую луну на небе.

По мере того как сияющий шар опускался, Ли Сян разглядела в нем человеческие фигуры. Когда же тот окончательно замер в воздухе, она наконец увидела: в сердце сияния парил раскрытый складной веер, а на нем – без сознания – лежала княжна, которую мгновение назад она держала в объятиях.

У края веера, присматривая за Чэн Юй, стояла на коленях красивая женщина – Ли Сян узнала в ней служанку господина Ляня, которая когда-то приносила картины в пагоду Десяти цветов. А рядом с веером стоял молодой мужчина в сером даосском одеянии – наставник государства, близкий друг Лянь Суна.

У Ли Сян замерло сердце.

Слово взял Чжу Цзинь. Маска не давала различить выражение его лица, но льда в его голосе было столько, что нетрудно было догадаться, насколько управляющий разгневан.

– Ты всего лишь смертный, – обратился он к наставнику государства, – однако смог проникнуть в мой защитный барьер и похитить княжну у меня из-под носа.

Посланник холодно усмехнулся:

– Недурно.

Су Цзи опустил голову, окинул взглядом ошеломленных людей на берегу и наконец посмотрел на Чжу Цзиня. С легкой улыбкой он ответил:

– Похоже, достопочтенный презирает смертных. Должно быть, вы и сами не простой человек. Я действительно еще не обрел бессмертное тело и не смог бы войти в ваш барьер... если бы не хорошие связи. Мне посчастливилось одолжить эту флейту Беззвучия, с которой можно миновать любые барьеры, словно их и не существует вовсе.

В его правой руке появилась белоснежная нефритовая флейта.

Чжу Цзинь сощурился.

Покрутив флейту в пальцах, наставник государства потерял к посланнику интерес и обратился к принцу Миньда, который только что пришел в себя.

Светящийся шар опустился чуть ниже, будто заботясь о том, чтобы смертные с их несовершенным слухом ничего не упустили.

– Вы – принц Миньда? – вежливо начал придворный даос. – Кажется, я слышал, как вы говорили княжне о завтрашнем вечере... Вы так ждете его.

Он покачал головой с деланым сожалением:

– Не хочу рушить ваши надежды, но, по моим расчетам, этот вечер... так и не наступит.

Простой люд Уносу почитал небесных божеств, и внезапное появление наставника государства в сияющем шаре сперва породило мысли, что этот бог явился благословить союз Великой Си и Уносу.

Ошеломленные и польщенные, люди лишь после его слов осознали: перед ними злой чародей, явившийся похитить невесту.

Но верховный шаман не сопровождал встречающих, и никто не знал, как противостоять чарам. Люди в растерянности переглядывались.

Принц Миньда, всегда хладнокровный и рассудительный, не привык действовать, не разобравшись в ситуации. Несмотря на вызывающие слова наставника государства, он сдержал гнев и спокойно спросил:

– Что вы подразумеваете под «так и не наступит»?

Су Цзи, которого третий принц послал потянуть время, предполагал, что его высочество уже близко, и потому особо не волновался о тех, кто внизу. Он рассеянно ответил:

– Именно то, что...

Даос еще не успел договорить, как ощутил движение воздуха за спиной.

Бессознательно дернувшись вправо, он толкнул черный веер – и тот, словно живой, полетел назад с невероятной скоростью, унося Тянь Бу и Чэн Юй.

Холодное сияние окутало их, защищая от нападений.

Отражая атаки напавших сзади Чжаоси и Чжу Цзиня, наставник государства краем глаза следил за веером.

Увидев, что защитное сияние на веере держится, он слегка расслабился.

Тянь Бу заметила, как человек в маске с моста внезапно исчез в вспышке света. Теперь она поняла: пока Су Цзи разговаривал с принцем Уносу, тот воспользовался моментом и создал иллюзию. Иллюзия была настолько искусной, что обманула даже их. Как и предупреждал Су Цзи – противник был серьезным. Интересно, выстоит ли придворный даос?..

Но прежде чем помощница успела всерьез за него встревожиться, атака обрушилась и на них.

Яо Хуан, Цзы Ютань и Ли Сян стремительно приблизились, окружив веер и яростно атакуя защитный барьер.

Хотя у Тянь Бу, спустившейся в мир смертных с третьим принцем, не было магических сил, она не слишком волновалась, находясь на зачарованном веере.

В Девяти небесных сферах есть Сковывающая башня, а в глубинах Сияющего моря – бездна Усмирения зла.

Если Сковывающая башня удерживает злых духов восьми пустошей, то в бездне Усмирения зла запечатаны чудовища, рожденные в четырех морях.

Черный веер, который третий принц часто держал в руках, носил то же имя, что и бездна, – веер Усмирения зла. Он был выкован из холодного железа, добытого со дна бездны, когда третьему принцу исполнилось двадцать тысяч лет – возраст совершеннолетия для богов.

Верховный владыка Дун Хуа лично наделил веер частью духа Бездны, сделав его одним из сильнейших защитных артефактов – уступающим лишь плетению Тяньган самого Дун Хуа и печати Спасения Мо Юаня.

Кроме того, третий принц с рождения повелевал четырьмя морями.

В те времена Верховный владыка Дун Хуа, опасаясь, что юный бог воды не справится с морскими чудовищами, шестьдесят лет укреплял Бездну. Теперь любой злой дух, пытающийся вырваться с помощью магии, получал удар, равный приложенной силе. Веер Усмирения зла, будучи одной природы с Бездной, обладал тем же свойством.

Тянь Бу наблюдала, как под атаками Яо Хуана и других защитный барьер вспыхивает алым светом. После вспышки три цветочных духа, истекая кровью, рухнули с небес. В ее сердце шевельнулась жалость.

Под защитой барьера Тянь Бу осталась невредима, зато наставнику государства повезло меньше. Хотя он был сильнейшим даосом в стране, на этот раз он столкнулся с Чжу Цзинем и Ди Чжаоси. В конце концов, эти двое были посланниками почитаемого древнего бога. Хотя их силы были ограничены из-за того, что Цзу Ти еще не заняла свое божественное место, их с лихвой хватало для борьбы с наставником государства.

К тому же принц Миньда, заметивший, что даос терпит поражение, приказал лучникам стрелять. На Су Цзи обрушился дождь стрел.

Атакованный со всех сторон, наставник государства горько пожалел, что не запрыгнул на веер, где сейчас спокойненько сидел бы за защитным барьером. Хотя места на веере было мало, если поджать ноги...

Су Цзи отвлекся, и его положение разом ухудшилось.

Чжаоси атаковал сзади – наставник государства увернулся, но тут мелькнула еще одна серебристая вспышка, и ударом Чжу Цзиня даоса смело вниз. Он попытался подняться, но главный посланник Цзу Ти уже прижал его к земле и приставил меч к горлу. Это было самое быстрое поражение в жизни наставника государства. На самом деле это было довольно унизительно, но в столь быстром поражении имелись свои преимущества: Су Цзи хотя бы не сильно пострадал. Это его утешало.

Над даосом угрожающе склонилось лицо в серебряной маске, и Су Цзи пришлось запрокинуть голову. Чжу Цзинь холодно усмехнулся и процедил:

– Мне неинтересно, почему великий генерал нарушил слово и явился сорвать свадьбу. Сними барьер и верни княжну, иначе...

Он вжал лезвие в кожу, оставив кровавую полосу.

– ...генералу придется искать тебя в Загробном мире!

Наставник государства судорожно выдохнул:

– Не горячитесь, благодетель... – Он осторожно отодвинул меч и натянуто улыбнулся. – Уберите клинок, и я верну вам княжну.

Чжу Цзинь на мгновение опешил от такой сговорчивости, но не ослабил бдительности.

Даос поднял руку, подавая знак Тянь Бу в небе. Та кивнула, коснулась края веера, и защитное сияние исчезло. В тот же миг веер перевернулся, и Чэн Юй соскользнула с его конца. Чжаоси, стоявший наготове, стремительно шагнул вперед и поймал падающую девушку.

Убедившись, что княжна в безопасности, Чжу Цзинь убрал меч, однако в левой его руке тут же появились серебряные цепи, которыми он сковал наставника государства.

Поднимая пленника, он услышал тихий вздох:

– Вы правда думаете, что это сработает?

Чжу Цзинь промолчал, а Су Цзи пожал плечами:

– Если я не ошибаюсь, вы думаете, будто, взяв меня в заложники, сможете угрожать третьему принцу и принудить его отпустить княжну, чтобы свадьба благополучно состоялась?

Он покачал головой с деланым сожалением:

– Я, конечно, кое-что значу для его высочества, но вы, видимо, плохо его знаете. Больше всего на свете он ненавидит угрозы. И еще никому не удавалось его принудить.

Чжу Цзинь тихо спросил:

– К чему ты клонишь?

При лунном свете в глазах наставника государства мелькнула усмешка, когда он взглянул на внезапно появившиеся на горизонте тучи.

– А... Вот и он.

Луна, до этого висевшая неподвижно, вдруг вспыхнула ослепительным светом.

Даже смертные теперь могли увидеть далекие небеса. Почти все заметили грозовые тучи, надвигающиеся, как приливная волна. А среди туч – сияющего ослепительным светом огромного серебряного дракона, рвущего когтями облака.

Гром гремел все громче, словно небесный могучий бог бил молотом по наковальне. Тучи клубились, как жадные водовороты, готовые поглотить все на своем пути. Но дракон, изящный и могущественный, скользил между ними, не обращая внимания на хаос. Его чешуя мелькала то тут, то там. От нее исходил чистый холодный свет, рядом с которым бледнела сама луна.

Представители Великой Си и Уносу потрясенно застыли.

Первым опомнился советник Чэнь:

– Божественный... божественный дракон снизошел в наш мир!

Его крик привел людей в чувство. Все в благоговейном ужасе пали ниц.

Серебряный дракон быстро достиг реки Цайши. Его огромное тело затмило луну, а сияние чешуи заставило поблекнуть звезды. Дракон склонил голову, окидывая смертных холодным взглядом, от которого по спине пробегала дрожь.

Но Чэн Юй не побоялась взглянуть в глаза огромному дракону.

Когда на востоке раздался первый раскат грома, она очнулась на руках Чжаоси и увидела приближающегося дракона. В глубине ее души зародилась безумная догадка.

Однако когда княжна вскинула голову и в упор посмотрела на величественное порождение неба и земли, когда их взгляды встретились – она поняла, что не ошиблась.

Она узнала его.

В полете извивалось гибкое тело огромного дракона, занявшего все небо без остатка, тучи за его спиной продолжали бурлить. Будто в ответ небесным знамениям, над рекой снова поднялся ветер.

Чэн Юй, не выдержав, шагнула вперед и бездумно прошептала:

– Зачем ты снова пришел?

Она говорила очень тихо, ее слова не должны были быть услышаны – но дракон внезапно содрогнулся.

Затем стремительно ринулся вниз.

Приблизившись к земле, дракон принял человеческий облик. Вспышка серебристого света – и перед ними предстал молодой мужчина в белых одеждах, статный, как нефритовое дерево. Он спокойно остановился на северному берегу. Веер Усмирения зла, зависший неподалеку, издал мелодичный звон, сложился и полетел к хозяину. Лянь Сун протянул правую руку, и веер опустился прямо в его ладонь.

Принц Миньда олицетворял смысл фразы «У великого мужчины под коленями золото»^[45]. Даже перед божественным драконом он не преклонил колен, лишь не отводил от этого странного явления недоверчивого и цепкого взора.

Но когда он разглядел лицо молодого мужчины, то побледнел:

– Великий генерал Си... Как?..

Принц узнал Лянь Суна, в отличие от жителей Си – ни один из них так и не понял, что с небес к ним спустился их полководец. Все стояли на коленях и истово молились. Куда им отвлекаться на разглядывание лица божества...

Взгляд наставника государства скользнул по третьему принцу, затем вернулся к небу, где еще мгновение назад вился серебряный дракон. Казалось, Су Цзи все еще любуется величественным видом истинного облика третьего принца.

Теперь рядом с придворным даосом стояла Тянь Бу. Заметив дракона, Чжу Цзинь мгновенно исчез во вспышке света. Хотя бегство посланника и удивило наставника государства, он не придал этому большого значения.

– Впервые вижу истинный облик третьего принца, – восхищенно прошептал он, не отрывая глаз от неба. – Единственный в мире серебряный дракон... Поистине необыкновенное величие!

Тянь Бу тоже смотрела на клубящиеся тучи.

– Наставник государства, известно ли вам, что у небожителей есть истинная форма и формы преображенные?

Су Цзи, как даос, знал это.

– Истинная форма – это изначальный облик бога, а преображенные формы – это формы, приобретенные в ходе совершенствования, верно?

Тянь Бу кивнула:

– По идее, у богов может быть тридцать две преображенные формы, но не все ими овладевают. Однако третий принц под руководством владыки Дун Хуа освоил их, едва достигнув совершеннолетия.

Наставник государства ничего не понимал.

– К чему вы ведете?

Тянь Бу нахмурилась:

– Чаще всего принц использует человеческий облик. Иногда в шутку превращается во льва, цилиня или красную птицу. Я служу его высочеству много лет, но дракона я видела лишь несколько раз...

Она сделала паузу.

– И если господин являет драконье обличье, значит, собирается вершить великие дела...

Су Цзи усмехнулся:

– На этот раз он просто крадет невесту. Что уж тут великого...

Но вдруг вспомнил о том, как третий принц обычно ведет дела.

Он помолчал, затем осторожно спросил:

– А что происходило в прошлые разы?

Тянь Бу вздохнула:

– В последний раз он явил истинный облик, когда рухнула Сковывающая башня и тысячи злых духов заполонили Двадцать седьмое небо.

Ее голос налился тяжестью:

– Все могущественные боги были в затворничестве, остальные не могли справиться с бесчинствующими духами. Пришлось использовать плетение Диша, но оно продержалось недолго... Тогда третий принц и принял облик дракона, чтобы усмирить десятки тысяч злых духов, очистить скверну и вернуть на Двадцать седьмое небо покой и ясность.

Тянь Бу помедлила.

– Вот какие великие дела вершит его высочество в драконьем облике.

Наставник государства сглотнул.

– Значит, он задумал нечто большее, чем просто похищение княжны... – Его лицо исказилось от беспокойства. – И в какое же несчастье он нас втянет?

Тянь Бу не ответила, лишь серьезно посмотрела на одинокую фигуру молодого мужчины вдали.

Свирепый ветер поднял снежную пыль, застилая луну.

Третий принц двинулся вперед – к девушке в красном на другом берегу, словно река не была для него преградой. С безупречно прямой спиной, он шагнул в бурлящие волны. Когда его сапог коснулся воды – река внезапно вздулась, затем успокоилась, обратившись под ногами его высочества в гладкий лед.

С каждым его шагом ветер стихал, и только белесые пылинки еще парили в воздухе. Снег и лунный свет причудливо переплелись в полотно туманного шелка, окутавшего этот уголок пустыни и придавшего ей неземную красоту.

Чэн Юй, завороженная, сделала шаг вперед – но Чжаоси мгновенно обхватил ее за талию и, оттащив назад, прошептал на ухо:

– Не ходи.

Третий принц был еще далеко, но, должно быть, заметил движение Чжаоси. Он остановился, наблюдая за ними, затем спокойно произнес:

– А-Юй, иди ко мне.

Его тихие, но четкие слова услышал каждый на южном берегу.

От звука знакомого голоса у Чэн Юй бешено забилось сердце. Она прижала руку к груди, немного так постояла, успокаиваясь. Затем опустила голову, избегая взгляда Лянь Суна. Идти к нему она явно не собиралась.

Ее выбор был очевиден.

В полной тишине Чжаоси посмотрел на остановившегося посреди застывшей реки бога и насмешливо скривил губы. Но в этот момент тонкая красная полоска света, словно змейка, поднялась от подола платья Чэн Юй к поясу княжны. Она почти сливалась с алыми свадебными одеждами, поэтому ее никто не заметил.

Незаметно превратившись в ленту, она обвилась вокруг талии княжны, резко дернула – и девушка с легким вскриком очутилась на льду.

Ди Чжаоси среагировал мгновенно, но все произошло слишком быстро. Ледяная стена взметнулась из ниоткуда, отрезая его от Чэн Юй. Он ударил по ней мечом, но лед, хоть и тонкий, оказался прочнее стали.

Посреди реки клубился туман, скрывая все от посторонних глаз.

За стеной красный свет доставил Чэн Юй прямо к Лянь Суну.

Когда его красивое лицо возникло перед ней, все защитные барьеры самой княжны рухнули. В горле встал ком, глаза покраснели. Беспомощность и печаль переполнили сердце, но она изо всех сил старалась их подавить.

Чэн Юй подумала: он появился сейчас, потому что не принял ее выбор.

Но какими бы ни были его чувства, ее решение оставалось неизменным. Она первой взяла слово, стараясь говорить как можно тише и ровнее, будто появление Лянь Суна оставило ее равнодушной:

– Зачем ты пришел? Неужели в прошлый раз я неясно выразилась? Я не пойду с тобой.

Княжна посмотрела на людей Уносу, стоявших на северном берегу.

– Смертные бессильны против дракона. Если ты уведешь меня, они не посмеют бросить тебе вызов.

Она глубоко вдохнула, собираясь с силами.

– Но этот брак неизбежен. Если не я, замуж выйдет другая. Я не могу отказаться и не выполнить свой долг. Братец Лянь, – она снова посмотрела на него, – прошу, не заставляй меня.

Чэн Юй думала, что каждое ее слово и действие выверено и безупречно, но слезы на ресницах ее выдали.

Лянь Сун дождался, пока она закончит, прежде чем заговорить:

– Ты не то чтобы не хочешь выбрать меня. Ты думаешь, что не можешь это сделать.

Он немного помолчал.

– И это печалит тебя, да?

Чэн Юй широко раскрыла глаза, но не ответила.

Лянь Сун приблизился. Когда княжна осознала, что между ними почти не осталось пространства, она попыталась отступить, но третий принц тут же обхватил ее за талию левой рукой с веером. Чэн Юй дернулась. Вырваться не получилось. Тогда она подняла голову и растерянно посмотрела на Лянь Суна.

Тот притянул ее ближе, наклонил голову.

Когда взгляд третьего принца встретился с ее наполненными слезами глазами, ему показалось, что он смотрит сквозь дымку на озере.

Лянь Сун поднял руку, коснулся ее лица и прижал ладонь к щеке.

– Какая холодная, – прошептал он, нахмурившись.

Молодой бог мягко и плавно провел по ее щеке ладонью и замер, словно пытаясь отогреть лицо девушки. Чэн Юй не выдержала и схватила его руку, словно пытаясь оттолкнуть, но так и не смогла этого сделать. Смогла лишь беспомощно попросить:

– Не надо так...

Он остановился, но не убрал ладонь.

Его взгляд был настолько сосредоточен, будто третий принц пытался запечатлеть ее печаль и смятение в памяти. Как будто ему нравилось видеть, как из-за него она утратила власть над собой, как из-за него ее сердце страдает.

Когда Чэн Юй уже почти не могла выносить этот пристальный взгляд, Лянь Сун наконец заговорил:

– Если бы этот брак действительно можно было отменить... ты бы пошла со мной?

Сердце княжны сжалось от боли.

На этот раз она оттолкнула его руку, отвернулась и искривила губы в горькой улыбке.

– Разве такое возможно? Мы оба знаем, что это неизбежно...

– А если бы было возможно? – настойчиво повторил он.

– Если бы... – эхом отозвалась Чэн Юй.

Ее глаза наполнились слезами. Она закрыла их, пытаясь сдержать рыдания.

– Но между нами встал не только этот брак, третий братец Лянь... Ты же знаешь, кого ты на самом деле...

– Довольно, – резко оборвал ее он. – Не говори того, что выведет меня из себя.

Чэн Юй вздрогнула и, как он и хотел, замолчала.

Будто опасаясь, что напугал ее, Лянь Сун наклонился ниже и прижался лбом к ее лбу.

– Не бойся, – прошептал он и затем добавил: – Я все серьезно обдумал.

Чэн Юй отчаянно подумала, что должна оттолкнуть его. Нельзя им снова так вплетаться друг в друга. Нельзя снова так сближаться. Княжна знала: если бы она вырывалась изо всех сил, Лянь Сун бы ее не удерживал. Но он понимал: она не хочет его отталкивать.

Она не хочет. И потому не может.

Как же Чэн Юй была в себе разочарована.

Вот только не могла ничего с собой поделать.

«В последний раз, – подумала Чэн Юй. – В последний раз почувствовать его тепло».

И сдалась, позволяя ему прижиматься лбом к ее лбу и слушая его тихие слова.

Молодой бог, не знавший о ее терзаниях, негромко продолжал:

– Тогда ты сказала, что я люблю Чан И. Что «со стороны виднее».

Уголки его губ дрогнули в язвительной насмешке, но голос звучал все так же мягко. Словно он считал Чэн Юй хрупкой драгоценностью, которая требовала самого нежного, самого чуткого обращения – и в делах, и в словах.

– Но после нашего разговора я еще раз хорошенько все взвесил. И по-прежнему уверен, что это не так.

Чэн Юй подняла на него взгляд:

– Ты...

Их лица оказались так близко, что дыхание смешалось.

Лянь Сун закрыл глаза и глухо сказал:

– Я люблю тебя.

Она застыла, не отвечая.

– Знаю, ты не хочешь верить.

Он по-прежнему не открывал глаз, будто ожидал такой реакции, и потому не был разочарован. Свободной рукой Лянь Сун обнял ее за плечи, прижимая к себе. Коснулся губами лба, скользнул поцелуем к уху. Чэн Юй не сопротивлялась, лишь чуть запрокинула голову, почти что жертвенно позволяя ему делать то, что он хотел.

«В последний раз», – в оцепенении думала она.

Затем он прошептал ей в ухо:

– Не веришь – не беда. Я докажу.

Легкий поцелуй в мочку уха.

– Ты говорила, что ради Чан И я был готов совершить любое безрассудство. – Лянь Сун усмехнулся. – Разве это было «безрассудство»? Единственная, ради кого я готов на все, – это ты.

Чэн Юй внезапно охватило недоброе предчувствие.

Она резко открыла глаза, желая спросить, что он имеет в виду, но не успела произнести и слова, ощутив толчок в грудь.

Вспыхнул красный свет, и она оказалась далеко от Лянь Суна, в объятиях Тянь Бу на северном берегу.

Сердце Чэн Юй бешено колотилось.

Она попыталась вырваться, стремясь обратно к реке, но тут в туманной пелене поднялся яростный ветер. Веер Усмирения зла вдруг взлетел в небо, раскрылся – и черный свет излился из него, формируя в вышине огромное золотое колесо с двумя оленями^[46].

Это был золотой круг изгнания бедствий.

Черно-золотистый свет распространился вокруг, образуя защитный барьер, который окутал всю пустыню – за исключением реки Цайши, где оставался Лянь Сун. Хотя туман скрывал его фигуру и невозможно было разглядеть, что он задумал, тревога в сердце Чэн Юй лишь нарастала. Она чувствовала: сейчас произойдет то, чего она не хотела бы видеть. Княжна оттолкнула Тянь Бу и, спотыкаясь, бросилась вперед, но у самого берега наткнулась на черно-золотую стену света.

Су Цзи и Тянь Бу последовали за ней и схватили за руки Чэн Юй, которая яростно колотила по стене из чар, попытались оттащить княжну назад, но та отчаянно сопротивлялась. Увидев, что ее костяшки уже посинели от ударов, наставник государства, недолго думая, создал длинную ленту из света и опутал ею Чэн Юй.

Лишенная возможности бороться, она, мучимая страшным предчувствием, со слезами на глазах посмотрела на них и безнадежно закричала:

– Остановите его! Что бы он ни задумал... Умоляю, остановите его!

Наставник государства и Тянь Бу переглянулись.

– Мы не знаем, что задумал его высочество, – тихо сказала Тянь Бу. – Но этот барьер – порождение бездны Усмирения зла. Никто не может пройти сквозь него. А это значит, что никто не может остановить его высочество.

Ветер разорвал туман в клочья, и они наконец смогли рассмотреть Лянь Суна, стоявшего посреди реки.

Бог воды, облаченный в белое, парил между небом и землей, сложив руки в печать золотого колеса. Серебряный свет от нее устремился ввысь, приводя в движение круг с двумя оленями, который, вращаясь, увеличился в несколько раз, освещая небосвод, словно второе солнце.

Третий принц разомкнул печать и резко взмахнул рукавами. Золотой круг загудел, и черно-золотое сияние заполнило мир. Куда достигал свет, туда простиралась защита барьера. Казалось, он покрыл весь мир, кроме реки Цайши, – бесконечный, величественный, потрясающий несравненной мощью.

Третий принц окинул взглядом открывшуюся перед ним картину и вскинул правую руку. В его ладони появилось серебряное длинное копье Преодоления, выкованное из холодного железа Северного моря.

Явление божественного оружия вызвало бурю.

Принц поднял копье, сложил одной рукой печать и влил в оружие всю накопленную в ней силу. Напившись божественной ци, копье издало рев, потрясший небеса.

Молодой бог с силой вонзил копье в землю.

Река разверзлась, взметнулись огромные волны. Молнии рассекли небо, в вышине прогремел гром, земля содрогнулась.

Люди на берегу видели лишь, как молодой мужчина ударил копьем у своих ног – и в следующий миг бурные потоки обрушились на берег, разбиваясь о черно-золотой барьер.

Волны высотой в десять чжанов вздымались, словно разъяренные звери, пытающиеся вырваться из клетки. Эти волны пугали. И полностью скрывали от глаз то, что происходило в середине реки.

Но если волны и могли заслонить обзор смертным, то никак не цветочным духам с южного берега и не наставнику государства с северного. Цветочные духи взмыли в воздух, внимательно вглядываясь в происходящее. Придворный даос, движимый любопытством, создал облако и поднялся на нем вместе с Тянь Бу и Чэн Юй.

С высоты его взору открылось шокирующее зрелище.

Под копьем Преодоления дно реки Цайши раскололось вдоль с востока на запад. Трещина достигла уже ста чжанов в ширину. Воды, пока еще относительно спокойные, вырывались из разлома, сливаясь с отступившими волнами, превращая узкую пустынную речушку в полноводную и широкую реку.

Но молодого мужчину в середине реки, кажется, итог не устраивал. Стоя на гребне волны, он снова сложил левую руку в печать, влив в копье новый поток ци, затем с силой вогнал его еще глубже в землю.

Ослепительное серебряное сияние вырвалось из наконечника, распространяясь по разлому. Пять ударов сердца – и из глубин донесся оглушительный грохот. Трещина протянулась до самого горизонта. Пустыня, некогда единая, раскололась надвое: одна часть сдвинулась на север, другая – на юг. Подземные воды, скованные веками, вырвались на свободу, как дикие скакуны.

Поднялся ветер, побежали тучи, разверзлась земля – и родилось море.

Громовые раскаты звучали так, будто рушились сами небеса.

Тянь Бу, ошеломленно наблюдая за этим, пробормотала:

– Так вот что он задумал... Его высочество... раскалывает землю, чтобы создать море.

Наставник государства тоже все понял и остолбенел.

Он повернулся к Тянь Бу и, заикаясь, проговорил:

– Действительно... между У-У-Уносу... Сев-в-верной Вэй... и Вел-л-л-ликой Си...

Тянь Бу прервала его:

– Отдышитесь. Ваше заикание слушать – сплошное мучение.

Наставник государства послушно перевел дух и наконец заговорил членораздельно:

– Я хочу сказать, что с возникновением моря между этими тремя государствами изменятся не только пространственные отношения, но и общественные!.. Союз с Уносу, скрепленный браком, утратит для Великой Си смысл, а значит, княжна обретет свободу.

Замысел и его воплощение восхитили Су Цзи.

– Третий принц действительно смело мыслит и так же смело действует, он достоин глубочайшего уважения.

Но один вопрос все же не давал даосу покоя:

– Но это же создание моря на ровном месте! Разве вам, бессмертным, позволено так вольно обращаться с миром?!

Тянь Бу вздохнула. Конечно, нет.

Она перевела взгляд на Чэн Юй.

Еще недавно княжна отчаянно умоляла их остановить Лянь Суна. Теперь же она безмолвно сидела на краю облака, наблюдая, как его высочество хладнокровно укрощает бушующие волны.

С того момента как Чэн Юй увидела третьего принца, на ее лице больше не появлялись ни страх, ни отчаяние. Она словно смирилась с неизбежным. Ее глаза покраснели от сдерживаемых слез, но больше княжна не проявила никаких чувств. Лишь в особенно напряженные моменты она закрывала глаза и прижималась щекой к световому барьеру, будто ища в нем утешения.

Не получив ответа, наставник государства проследил за взглядом Тянь Бу. Увидев, что княжна больше не вырывается и не вредит себе, он отозвал световую ленту.

Чэн Юй даже не пошевелилась. Казалось, ей было все равно, свободна она или связана.

Наставник государства, будучи простодушным, прямолинейным мужчиной, не увидел в этом ничего такого. А вот Тянь Бу встревожилась, да только ничего не могла поделать.

Придворный даос все никак не мог успокоиться. Он снова обратился к Тянь Бу:

– Скажите, с третьим принцем после такого точно все будет хорошо?

Небожительница горько усмехнулась:

– Как вы себе это представляете? Все на свете предопределено небом, и пути миров смертных тоже. Расколоть землю и создать море – это не просто изменить судьбы трех стран. Это тяжкое преступление против Небес, и Небесный владыка непременно назначит сыну суровое наказание.

У наставника государства заколотилось сердце.

– Каким может быть наказание?

С этими словами он невольно взглянул на Чэн Юй. В этот момент Су Цзи внезапно вспомнил, как отчаянно княжна умоляла их остановить Лянь Суна, и в его голове мелькнула догадка: неужели она сразу поняла, что задумал принц, и предвидела последствия?

Вспомнив ужас и отчаяние в ее глазах тогда, даос, хоть и был потрясен, уже почти поверил, что его догадка верна.

Облако было небольшим, они сидели близко – наверняка княжна слышала весь их разговор. Ему показалось, что она вздрогнула, но он не знал наверняка.

Тянь Бу не сразу нашлась с ответом. Помолчав, она пробормотала:

– Я не знаю, каким будет наказание. Раньше никто из богов не совершал настолько тяжкого преступления.

Едва она договорила, как вдруг со всех сторон света раздались рычание тигра и рев дракона.

Наставник государства, погруженный в мрачные мысли, услышав эти звуки и увидев пурпурные всполохи на горизонте, сразу встрепенулся.

– Что это?!

Тянь Бу тоже вздрогнула.

– В записях небожителей сказано, что у каждого мира смертных есть свои законы, установленные советом богов после открытия новой эпохи. И расположение гор, рек и морей – часть этих законов. Их охраняют четыре благословенных зверя. Так что, если я не ошибаюсь...

Она пристально всмотрелась вдаль.

– Это четыре хранителя законов мира смертных.

Как будто в подтверждение ее слов, раздался пронзительный птичий крик, и в следующее мгновение пурпурные лучи со всех сторон света сошлись в высшей точке неба. Когда ослепительное сияние рассеялось, в пурпурном свете предстали четыре громадных благовещих зверя в их истинном облике: лазурный дракон, белый тигр, красная птица и черная черепаха с обвитой вокруг нее змеей.

В центре новорожденного моря бог воды в белом еще не полностью укротил бурлящие подземные воды, но при появлении четырех благовещих зверей мгновенно принял решение.

Лянь Сун резко выдернул копье из земных недр, описал им полукруг и, положив древко на поверхность вод, легким толчком наполнил оружие божественной силой. Оставив копье Преодоления временно сдерживать яростные волны нового моря, он стремительно взмыл в небо и с серебряной вспышкой вновь обрел драконью форму.

Раскаты грома смешались с ревом лазурного дракона, рыком тигра, чистым криком птицы и шипением черепахи-змеи. Серебряный дракон метался среди грозовых туч, в одиночку сражаясь против четверых.

Хотя поначалу преимущество было на его стороне, ни водяные атаки, ни огненные всполохи, ни удары молний не могли по-настоящему повредить этим воплощениям духовных сил мира, лишенным плоти и крови.

Возможно, раскол земли истощил бога воды, да и большая часть его сил уходила на усмирение нового моря. Постепенно дракон начал отступать под натиском четырех хранителей.

В миг наивысшей опасности, когда лазурный дракон, белый тигр и красная птица атаковали в лоб, черная черепаха севера улучила момент и обвила хвост дракона своим змеиным телом.

В ярости дракон дернул хвостом, но змея лишь крепче сжала кольца, вонзив острые клыки в чешую. С громоподобным ревом дракон перестал трястись и стремительно нырнул в густые тучи, увлекая черепаху за собой. Остальные трое, толком не осознав происходящего, бросились в погоню.

Тучи сомкнулись, скрыв луну и погрузив мир во тьму. Лишь грозные крики благовещих зверей сотрясали небеса.

Тянь Бу и наставник государства замерли в тревоге, как вдруг вихрь разорвал мрак.

В лунном свете вновь явились серебряный дракон и четверо стражей – но теперь в когтях дракона бились птица и черепаха, его мощное тело опутало тигра, а половина лазурного дракона уже исчезла в пасти.

Не успела бы прогореть и половина благовонной палочки, как все четверо оказались в драконьем чреве.

Серебряный дракон заревел, его тело вспыхнуло ослепительным пурпуром.

Затем молодой бог, словно от боли, начал метаться в облаках, его чешуя то серебрилась, то полыхала пурпуром – будто две силы боролись внутри него.

Наставник государства дрожащим голосом пробормотал:

– Его... его высочество... что он...

Тянь Бу неотрывно следила за огромным драконом, мелькавшим в вышине.

– Четыре благовещих зверя изначально были всего лишь защитной силой. Его высочество изменил законы этого мира, пробудив ту самую силу, которую оставила богиня Цзу Ти для охраны этого мира. Теперь они стремятся обратить вспять изменения, внесенные третьим принцем. У защитной силы нет истинной формы – только воплощение. Ее нельзя ни ранить, ни уничтожить. Его высочество поглотил их, вероятно намереваясь усвоить эту силу, заставив ее признать в нем нового хозяина. Если у него получится, эти звери будут охранять новый порядок, который он установил в этом мире.

Она замолчала, а когда заговорила вновь, ее голос дрожал:

– Но его высочество уже потратил много сил, раскалывая землю и создавая море. Усмирение новорожденных вод тоже отняло немало лет совершенствования. А теперь он пытается подчинить этих четырех зверей... Это слишком рискованно...

Не успела она договорить, как в небесах раздался рев дракона. Его тело вспыхнуло серебряным светом, и хотя пурпурное сияние, обволакивающее его, еще пыталось сопротивляться, в конце концов его полностью поглотило. Сверкающий серебряный дракон взмыл ввысь. Словно огромный клинок, целиком состоящий из холодного света, он рассек небо и прорвал облака. Хлынул ливень.

В грохоте грома и потоках дождя дракон внезапно раскрыл пасть, и четыре благовещих зверя, которых он поглотил ранее, один за другим вышли из его чрева, окутанные мерцающим серебристым сиянием. По мере того как звери покидали его тело, свет вокруг дракона начал меркнуть – казалось, вся его сила перешла к этим четырем укрощенным существам. И когда четвертый зверь обрел новую форму, могучий дракон достиг своего предела. В последний раз взмахнув хвостом, он рухнул с небес.

В тот же миг, лишившись подпитки божественной силы, веер Усмирения зла резко сложился прямо в воздухе, и черный световой барьер, ограждавший берег новорожденного моря, исчез. Вместе с этим копье Преодоления, охранявшее новые воды, растворилось в свете, не оставив и следа. Казалось, море вот-вот вновь взбунтуется, но тут раздался пронзительный крик красной птицы, и во главе с ней благовещие звери устремились в самую пучину. В момент их погружения серебристый свет разлился по всей поверхности, и бурлящие воды успокоились.

Падающий бог-дракон обратился человеком. Наставник государства не посмел больше медлить. Взмыв на мече, он ловко подхватил побледневшего мужчину. Убедившись, что третий принц в сознании, даос наконец выдохнул. Сердце его перестало трепыхаться в горле.

Однако, обернувшись, он увидел Чэн Юй, стоящую на краю облака. Застыв, она безучастно смотрела в их сторону. Внезапно княжна шагнула вперед – хорошо, что Тянь Бу успела схватить ее, иначе девушка сорвалась бы вниз, разбившись насмерть. От этого зрелища у наставника государства выступил холодный пот; он поспешно сосредоточился и направил облако к земле.

Раскаты грома постепенно стихли, дождь прекратился. Бирюзовое море медленно колыхалось под небом.

Луна, застывшая в высшей точке неба, наконец вновь двинулась, как ей и полагается. Она скрылась за горизонтом, и небо начало светлеть.

Наставник государства, поддерживая измученного и истощенного третьего принца, усадил его под огромным деревом туранги на берегу. Подняв взгляд, даос заметил Чэн Юй вдали. Девушка спустилась с облака и, словно во сне, сделала несколько шагов в их сторону.

Юная княжна шла очень медленно, лицо ее ничего не выражало. Через несколько шагов она словно начала приходить в себя, и ее крошечное личико постепенно наполнилось страхом, тревогой и болью. Глаза ее затуманились. Внезапно Чэн Юй, подхватив подол платья и спотыкаясь, бросилась вперед, но, не добежав несколько шагов, резко остановилась. Казалось, она хотела приблизиться, но не смела.

Третий принц сидел под деревом, слегка согнув ноги в коленях. Прислонившись спиной к стволу, он смотрел на тяжело дышащую юную княжну. Никто из них не произнес ни слова. Пустынный берег на мгновение погрузился в пугающую тишину.

Даже твердолобый наставник государства почувствовал себя лишним. Он незаметно отступил, оставив этот уголок мира двоим, молча смотрящим друг на друга.

Чэн Юй не помнила, как оказалась рядом с Лянь Суном. Ее сердце переполняли робость и печаль. Она поняла, что делает, лишь когда уже опустилась на колени возле него: одной рукой она неосознанно сжала его запястье, а другой прикоснулась к лицу.

Кожа Лянь Суна, что на запястье, что на лице, была холодна, как лед. Пальцы Чэн Юй задрожали. Голос, когда она тихо заговорила, тоже предательски дрожал от страха:

– Братец Лянь, с тобой все в порядке?

Третий принц не ответил. Несколько мгновений он просто смотрел на нее, затем вдруг наклонил голову, прижавшись левой щекой к ее ладони, и закрыл глаза, словно ища утешения в ее прикосновении.

– Теперь ты поверишь, что я люблю тебя?

«Не веришь – не беда. Я докажу».

Эти слова, что он прошептал ей на ухо перед тем, как расколоть землю, внезапно вспыхнули в памяти Чэн Юй. Последние остатки разума превратили их в тяжелый каменный молот, что обрушился прямо ей на грудь, вызывая тупую, невыносимую боль. Княжна больше не могла сдерживаться. Слезы хлынули ручьем.

– Зачем так доказывать?! Не нужны мне твои доказательства!

Лянь Сун на мгновение замер, затем усмехнулся и мягко согласился:

– Хорошо, А-Юй, тебе не нужны. Это мне было нужно. Я хотел, чтобы ты поняла мое сердце.

Чэн Юй солгала. Она знала: Чан И навсегда останется для нее узлом, который не развязать. Если бы сегодня Лянь Сун не сорвал ее свадьбу, если бы не рискнул всем ради нее, она, возможно, никогда в жизни не поверила бы в его чувства.

В самых сокровенных и потаенных мечтах княжна действительно желала, чтобы Лянь Сун хоть раз поступился всем ради нее. Но она никогда не хотела, чтобы эта мечта стала явью. Она не хотела, чтобы он пострадал. Она не хотела, чтобы он исчерпал все свои силы. Не хотела, чтобы его наказали из-за нее.

Раскаяние и невыразимая боль сдавили сердце Чэн Юй. И вместо того чтобы успокоиться после его нежных слов, она разрыдалась еще сильнее и, захлебываясь слезами, выдавила:

– Зачем ты со мной соглашаешься? Не надо со мной соглашаться...

Она отняла руку от его лица, положила ее на свое колено и, словно провинившийся ребенок, сжала складки платья, переполненная мучительным раскаянием.

– На самом деле это я во всем виновата... Это я сказала то, что не следовало, и толкнула тебя на такое безрассудство...

Но Лянь Сун перехватил ее руку, мягко разжал ее пальцы и, когда они наконец расслабились, поднес ее ладонь к своим губам, оставив легкий поцелуй на тыльной стороне.

– Не накручивай себя. Ты не виновата, ты ни к чему меня не принуждала. – Он помолчал, а затем добавил уже куда более строго: – Но кое-что ты и впрямь сказала зря.

Третий принц привычным движением вытер ее заплаканные глаза, покрасневшие от слез.

– Ты не должна была говорить, что быстро меня забудешь. – Он серьезно посмотрел на нее и так же серьезно, без намека на улыбку, спросил: – Ну что, теперь ты все еще можешь так легко меня забыть?

Чэн Юй замерла на мгновение, затем вспомнила. Тогда, в день их прощания в малом мире Соло, она сказала ему: «Даже если мы нравились друг другу, это не такая уж глубокая привязанность. Забудь меня». А когда он спросил, сможет ли она забыть его так же быстро, княжна не стала отрицать, хотя знала, что не забудет его никогда.

Она и не подозревала, что он настолько хорошо запомнит ее слова.

Слезы снова хлынули потоком. Она не хотела плакать, но не могла остановиться. Чэн Юй чувствовала его боль как свою, когда страдал он – страдала и она. Как же ей было стыдно! Прикрыв глаза рукой, княжна покачала головой и честно призналась:

– Я... я не смогу тебя забыть. Даже если бы в тот день в мире Соло мы встретились в последний раз... я бы все равно не смогла тебя забыть.

Выражение лица третьего принца изменилось.

Чэн Юй продолжала, захлебываясь словами:

– Тогда я правда думала... и верила, что братец Лянь быстро меня забудет. Но я знала, что сама не смогу забыть тебя. Я решила, что не забуду тебя... но не могла тебе этого сказать. Потому что мне было стыдно в этом признаваться. И я не хотела, чтобы ты считал, будто я говорю одно, а делаю другое, чтобы не считал меня навязчивой и неприятной...

Лянь Сун отстранил ее руку, которой княжна прикрывавала глаза, заставив ее встретиться с ним взглядом.

– Это правда? – спросил он.

Глядя в его сияющие глаза, Чэн Юй слегка растерялась и смутилась, но все же честно кивнула.

– Да.

– Ты решила меня не забывать... Это значит – не забывать меня какое-то время, много лет подряд или?..

Она всхлипнула, не в силах сдержать рыдания.

– Это значит... никогда. Никогда в жизни не забывать тебя.

Третий принц внезапно притянул ее к себе, крепко обнял и после долгого молчания тихо вздохнул у нее над головой.

– Одной жизни мало. Нужно, чтобы ты помнила меня во всех своих перерождениях.

Чэн Юй не совсем понимала, зачем он теперь цеплялся к ее давнему, казалось бы, незначительному решению. Но, признавшись ему в своих чувствах, сказав, что будет помнить его всю жизнь, она ощутила странную смесь грусти и удовлетворения. Лянь Сун хотел большего – и она была готова дать ему большее.

Княжна сжала пальцами его одежду, уткнувшись лицом в его грудь, и едва заметно кивнула. Потом, вспомнив, что он может не увидеть этого жеста, тихо прошептала:

– М-м...

Когда Лянь Сун услышал ее голосок, такой мягкий и трогательный, то почувствовал, как сердце плавится от нежности. Он слегка наклонился и поцеловал ее в висок.

Бирюзовые волны лениво накатывали на берег, морской ветерок приятно ласкал кожу.

Под сенью турангов они стояли обнявшись, казалось, целую вечность. Алые и белые одежды переплелись так, что сразу становилось понятно: во всем необъятном мире ничто не сможет их разделить.

Принц Миньда стоял вдали, наблюдая за обнявшимися под деревом влюбленными.

Чиновники ритуала и свита, пережившие эти невероятные события, застыли в немом оцепенении, словно не до конца очнулись ото сна. Первым пришел в себя Миньда. Он скользнул взглядом по внезапно возникшему безбрежному морю, затем по девушке в красном, ласково прижавшейся к молодому мужчине под серебристыми ветвями древнего дерева. Где-то в глубине его души к изумлению примешалась острая боль.

Принц Уносу искренне любил эту юную княжну в алых одеждах.

С детства Миньда увлекался всем ханьским. Его наставником был выдающийся ханьский ученый, который однажды научил его изящному выражению – «прелестна и в движении, и в покое, очаровательна и в радости, и в гневе». Учитель говорил, что среди всех возвышенных сравнений, описывающих красоту ханьских женщин, нет слов изысканнее этих. Тогда принц не до конца понимал их смысл – до того позднего вечера в прошлом году в угодьях Извилистых потоков.

В тот вечер он вернулся на игровое поле у дворца Яркой луны, чтобы найти потерянную нефритовую подвеску. Проходя вдоль восточной стены, он случайно поднял голову и увидел девушку в белых одеждах, мчавшуюся на коне с клюшкой в руках. Она с легкостью исполнила сложнейший трюк «пять ударов – пять монет». В тот миг принц не придал этому особого значения, лишь отметив про себя, что среди ханьских девушек тоже встречаются искусные наездницы – вопреки словам учителя об их хрупкости.

Продолжая идти вдоль стены к смотровым террасам, Миньда заметил, что девушка остановила коня и теперь медленно едет в том же направлении, что и он. Их разделяло всего несколько чжанов. Внезапно его окутал легкий аромат, отчего он поднял взгляд. Как раз в этот миг она изящным движением рукава вытирала капельки пота с лица.

Ее красота ослепляла. Слегка приподнятые уголки алых губ и полуулыбка, обращенная к подруге вдали, – не понять, довольство сквозило в той улыбке или беззаботная радость.

Принц замер на месте, будто пораженный молнией. Те самые слова, которым его научил наставник, внезапно отозвались в его груди жгучим ударом. Он даже не изменился в лице, но его сердце застучало, словно боевой барабан.

Позже он тайком поспрашивал и узнал, что она – княжна Великой Си. Он собрал о ней множество сведений: что она бесподобно умна, что она любит много двигаться и смеяться, что мастерски умеет впутываться в неприятности, что не сильна в музыке и живописи...

В этот день, встречая невесту, Миньда думал, что его заветная мечта наконец сбудется. Княжна станет его женой. Но кто мог предугадать...

Ему следовало понять раньше: такая девушка не для простых смертных. Будучи принцем Уносу, он полагал себя достойным. Но разве мог он, былинка, сравниться с воплощением вечности? Как бы он посмел предъявить права на невесту бога?

Принц Миньда, разумеется, сожалел. Но все, что ему оставалось, – это подавить досаду в зародыше. Его сердце переполняла нежность, но разум был холоден.

В последний раз бросив взгляд на две слившиеся в объятиях под турангой фигуры, Миньда развернулся, взял коня под уздцы и, не удостоив свиту ни словом, ни взглядом, отправился в обратный путь по заснеженной дороге. В одиночестве.

Глава 13

Малый мир Соло вовсе не был зрелым и устойчивым – времена года в нем сменялись хаотично, пейзажи преображались безо всякого порядка. Поэтому если несколько дней назад, когда Чжаоси похитил Чэн Юй, здесь в пустынных горах царила теплая весна, то теперь, когда они снова сюда вошли, взору их предстала осенняя пустыня с каменистыми равнинами.

Третий принц был поразительно сильным богом. Даже после раскола земли, создания моря, усмирения беспокойных вод и покорения четырех благовещих зверей у него еще оставались силы на долгий разговор с княжной. Наставник государства не мог им не восхищаться. Однако, наблюдая за выражением лица его высочества с расстояния в несколько чжанов, Су Цзи также не мог отделаться от ощущения, что тот держится из последних сил и в любой момент может потерять сознание.

Предчувствие даоса сбылось: как только недопонимание с Чэн Юй было устранено и душевные узлы развязаны, третий принц, сидя с ней под турангой в этот предрассветный час, и впрямь лишился чувств, полностью оправдав ожидания наставника государства. Впрочем, Чэн Юй и Су Цзи все равно перепугались. К счастью, Тянь Бу, много повидавшая за свою долгую жизнь, твердо заявила, что его высочество просто исчерпал свою силу и устал. Ему нужно лишь найти тихое место для отдыха и восстановления. Это немного успокоило княжну и наставника.

После совещания трое решили, что малые миры Соло – идеальное место, где их никто не потревожит, и с помощью флейты Беззвучия перенеслись сюда.

Как разумно заметила Тянь Бу, явление третьего принца в облике божественного дракона, раскол земли и прочие способы наиболее дерзко нарушить небесные законы наверняка уже вызвали переполох наверху. Но почему же до сих пор не спустились небесные стражи, чтобы схватить принца-отступника? Дело в том, что Девять небесных сфер – место, где чтят правила. Для того чтобы схватить его высочество, мало простого приказа Небесного владыки. Сначала нужно созвать совет, где соберутся различные божества, обсудят и решат, кому именно выпадет честь спуститься в мир смертных за преступником. Затем, когда утвердят посланника, Небесный владыка должен подписать указ, который вручат избранному богу. Только с этим указом последний мог спуститься в мир смертных. Все дела обычно занимали не менее пары часов. А если учитывать, что день на Девяти небесных сферах равен году в мире смертных, небесные посланники придут доставлять им неприятности только через месяц-два. Так что даже если третий принц не придет в себя за неделю-другую – беспокоиться не о чем. Благодаря «простой» и «доступной» системе совещаний на Девяти Небесах, где учитывалось каждое ценное мнение каждого не менее ценного небожителя, у них оставалось предостаточно времени.

Разумные доводы Тянь Бу убедили наставника государства. За все это время небесная дева ни разу не утратила самообладания. Видя невозмутимость Тянь Бу, придворный даос наконец понял, как эта юная богиня сумела стать главной управляющей во дворце Изначального предела – явно не только за красивые глазки. Он не мог не выразить ей свое восхищение.

Тянь Бу в себе никогда и не сомневалась и потому лишь скромно улыбнулась.

– Честно говоря, если я займу второе место среди управляющих Девяти небесных сфер, то первое по праву может занять только досточтимый Чун Линь, служащий Верховному владыке Дун Хуа из Рассветного дворца.

На мир уже давно опустилась ночь. Высоко в небе сияла белоснежная луна, на земле золотился лес. Третий принц мирно спал в лесном домике, а княжна бдела у его изголовья.

Помимо Чжаоси, сюда никто не мог проникнуть. Исходя из того, что они уже давно находятся в этом месте, а повелитель людей так и не явился усложнять им жизнь, Тянь Бу сделала вывод, что, похоже, он не придет.

Хотя доводы Тянь Бу были разумны, наставник государства, как человек осторожный, для порядка развел костер в десяти чжанах от хижины, изображая из себя бдительного стража. Впрочем, особых усилий от них обоих не требовалось, и между ними завязалась неторопливая беседа.

Слово за слово они заговорили о том, кого Небесный владыка пошлет за третьим принцем.

Наставник государства, ничего не знавший о делах Девяти небесных сфер, с интересом слушал пояснения Тянь Бу.

– Наверху, конечно, Небесный владыка – это правитель богов, но не каждому богу он может приказать. Не говоря о Верховном владыке Дун Хуа, бывшем властителе неба и земли, даже некоторых совершенных владык он редко обременяет заботами о делах других небожителей.

Придворный даос разочарованно заметил:

– А я-то думал, став Небесным владыкой, можно делать что угодно.

Тянь Бу ненадолго замолчала, потом вздохнула:

– Для этого нужно стать Верховным владыкой Дун Хуа. – Кашлянув, она вернулась к теме: – Из богов одного поколения с его высочеством только второй принц Сан Цзи может сравниться с ним по силе. Поэтому я предполагаю, что для этого дела Небесный владыка, вероятно, вызовет второго сына из ссылки в Северном море.

Наставник государства с любопытством спросил:

– Как думаете, принц покорно последует за старшим братом?

Тянь Бу пошевелила угли кочергой.

– Если бы принц не растратил силы, то в серьезном бою ему бы не составило труда справиться даже с двумя вторыми принцами. Но теперь, после того как он расколол землю, усмирил четверых зверей – зверей! – его высочество истощен. Думаю, у него осталось не больше трети былой силы. – Тянь Бу помолчала. – Так что вопрос не в том, захочет ли он покориться, а в том, что ему придется подчиниться.

Су Цзи долго молчал, потрясенный.

– Говорите... он потерял семь десятых сил? Все настолько серьезно?

– Такова цена нарушения небесного порядка. – Тянь Бу продолжала ворошить угли. – Но хотя сила драконьего рода бесценна, наш принц исключительно талантлив. Восстановить утраченное будет не так сложно. Если он уединится и погрузится в сон на две-три тысячи лет, все будет в порядке. Вам не стоит слишком беспокоиться.

Наставник государства не находил слов. Наконец он вздохнул:

– Я всегда знал, что его высочество способен на безумства... но чтобы на такое...

Тянь Бу покачала головой:

– Это потому, что вы не понимаете его высочество. На Небесах рождаются уже богами, поэтому им не нужно отрекаться от чувств и желаний, соответственно, они их не лишены. Оттого для многих небожителей так важны сила, ранг, власть и положение. Они стремятся к ним всю жизнь, подобно смертным, которые гонятся за богатством и влиянием.

Небесная дева замолчала, глядя вдаль.

– Но третий принц не таков. Ничто не трогает его сердце: ни сила, ни положение, ни власть. Для него не было ничего драгоценного и ничто не имело значения.

Увидев задумчивое выражение на лице наставника государства, Тянь Бу улыбнулась:

– Конечно, теперь кое-что для него значение все же имеет. Ему дороги чувства княжны. Разве это не выгодная сделка с его точки зрения: разменять то, что для него ничего не значит, на то, что стало бесценным?

Слушая Тянь Бу, даос ощущал, как его собственные ценности подвергаются испытанию.

– В ваших словах есть смысл, – неохотно согласился он. – Но что будет дальше? Принца ведь неизбежно возвратят на Небеса. А княжна? Она последует за ним?

Тянь Бу не знала ответа.

– Я, в конце концов, не всеведуща, – после паузы призналась она.

Они оба тяжело вздохнули.

Когда третий принц очнулся, то сразу ощутил легкое колебание флейты Беззвучия в глубинах сознания и мгновенно понял – они в малом мире Соло. Затем он ощутил на себе пристальный взгляд и, повернув голову, увидел Чэн Юй. Она лежала рядом, и ее широко раскрытые круглые глаза светились от смеси радости и изумления. Казалось, она не могла поверить тому, что видела.

Множество образов пронеслось в сознании Лянь Суна, и его невероятно острый ум мгновенно восстановил цепь событий после того, как он потерял сознание: несомненно, Тянь Бу приняла решение перенести их сюда, а Чэн Юй, беспокоясь о нем, все это время не отходила от его постели.

В этом простом деревянном жилище на столе в нескольких шагах от кровати тускло горела лампа, освещая пространство скудным светом. Принц повернулся на бок, лицом к княжне, которая лежала, подперев щеки руками, и не отрываясь смотрела на него. Лянь Сун уже собирался заговорить, как вдруг она протянула руку и ее пахнущая цветами ладонь легла на его глаза.

Перед ним воцарилась тьма. Третий принц моргнул, и ладонь мгновенно исчезла.

Лянь Сун слегка приподнял бровь:

– Что случилось?

Чэн Юй прижала только что отдернутую руку к груди. На ее лице проступила растерянность.

– Ты очнулся... – Ее взгляд, все еще полный недоумения, скользил по лицу молодого мужчины. – Значит, я сплю?

Он не отводил от нее глаз.

– А ты как думаешь?

Княжна слегка нахмурилась, в ее взгляде читалось искреннее замешательство.

– Наверное, нет... Ты моргнул. И твои ресницы такие длинные, они щекотали мою ладонь.

Конечно, именно эти глупости она и могла сказать.

Третий принц рассмеялся, взял Чэн Юй за руку и поцеловал ее ладонь.

– А-Юй не спит. Я действительно очнулся.

От этого нежного поцелуя княжна слегка вздрогнула. Она наконец осознала: он действительно проснулся. Ее глаза постепенно наполнились светом.

– Ах... – вырвался у нее облегченный выдох, – сестрица Тянь Бу говорила, что ты проспишь несколько дней, и советовала мне отдохнуть... Как хорошо, что я ее не послушала.

Но вслед за облегчением пришла тревога. Хотя глаза Чэн Юй еще светились, ее брови сошлись на переносице. Она пошевелила рукой, которую он держал.

– Братец Лянь, как ты себя чувствуешь? Тебе не больно?

Молодой бог покачал головой, отпустил ее руку и легонько щелкнул по носу.

– Все в порядке. Просто потратил много сил, немного устал. Но после отдыха мне уже гораздо лучше.

Не то чтобы он солгал во всем. За день отдыха, конечно, невозможно восстановить семь десятых утраченной силы, но теперь он чувствовал себя однозначно бодрее.

Чэн Юй еще некоторое время хмуро смотрела на Лянь Суна, затем опустила голову и прижалась к его руке, почти полностью спрятав лицо в сгибе его локтя. Он видел только ее рассыпавшиеся волосы, мягко ниспадающие по спине, – черные, как неразбавленная тушь или как отрез самого темного атласа.

Третий принц всегда был умен, всегда умел читать сердца. Он сразу почувствовал ее грусть и тихо спросил:

– Ты знаешь, что со мной все в порядке, и все равно грустишь? Что случилось?

Чэн Юй слегка покачала головой. Прошло несколько мгновений, прежде чем она заговорила:

– Пока ты спал... я много о чем подумала. – Она тесно прижималась щекой к его руке через белый шелк рукава, ее голос звучал приглушенно. – Расколоть землю, создать море... Небеса обязательно покарают тебя за это, да? Что нам делать потом?

Княжна подняла лицо. Ее глаза, словно два чистых родника, были невероятно прозрачны. Когда она моргнула, на поверхности словно появилась легкая дымка, делая ее лицо растерянным и обеспокоенным. И до боли трогательным.

– Ты... оставишь меня?

Лянь Сун был сорокатысячелетним богом. Он был любимым младшим сыном Небесного владыки. Он привык делать все, что ему заблагорассудится. Почти все громкие нарушения правил на Небесах можно было записать на его счет. Лишь раз в последние годы его старшему брату Сан Цзи удалось затмить его «подвиги» – это случилось, когда второй принц проник в Сковывающую пагоду. Но не прошло и нескольких десятилетий, как Лянь Сун с легкостью вернул себе «титул» самого безрассудного небожителя.

Однако, хотя оба принца нарушали правила, их подходы к противоправной деятельности сильно отличались. Второй принц, движимый любовью, действовал без оглядки на последствия, за что и был изгнан при первом же проступке. Но третий принц никогда ничего не делал, не обдумав, что будет дальше. Даже такое дело, которое без, сомнения, являлось верхом безрассудства – раскол земли и сотворение моря, – он продумал до мелочей. Врожденная осторожность третьего принца еще при принятии решения подсказала ему план отступления.

Лянь Сун давно спланировал их совместное с Чэн Юй будущее, поэтому, в отличие от обеспокоенной девушки, видевшей впереди лишь мрак и безнадежность, отлично знал, что на самом деле будет дальше. Он даже усмехнулся.

– Что будем делать? – Его высочество ущипнул Чэн Юй за щеку, его глаза смеялись. – Первым делом, конечно же, сделаем А-Юй моей невестой.

– Ч-что?

Она застыла.

Хотя слова были сказаны шутливым тоном, на самом деле они не были шуткой – таково было истинное намерение третьего принца. Теперь, наблюдая за ее лицом, он и сам замер.

– Ты не хочешь? – спросил Лянь Сун после паузы, и в его голосе прозвучала несвойственная богу воды неуверенность.

– Я... – Сорвавшееся с губ слово так и осталось без продолжения. Чэн Юй почувствовала, как ей становится жарко. Румянец растекся от кончиков ушей и вмиг охватил все ее личико. Оно напоминало распустившийся коралловый цветок, невинный и в то же время чарующий. Княжна закусила губу, будто смущаясь и злясь одновременно. – П-прекрати так шутить!

Но, не дожидаясь ответа, она тут же не выдержала и потянула его за рукав; в голосе ее прозвучала робкая надежда:

– Братец Лянь... ты ведь... не шутишь?

В тусклом свете лампы Чэн Юй смотрела на него снизу вверх. Ее взгляд был мягким, как лепестки персика, упавшие в весеннюю воду, отчего та пошла легкой рябью. Круги расходились все дальше, задевая его сердце. И он невольно потянулся к девушке.

Она была так очаровательна, так пленительна... Размышляя об этом, третий принц коснулся ее щеки.

– После возвращения из Северной Вэй... мне однажды приснился сон, – тихо произнес он.

Это был ответ совсем не на ее вопрос, но она слушала очень внимательно.

– Мне приснилось, что ты говоришь, как любишь меня... и хочешь стать моей невестой. – Он нежно скользнул пальцами по ее щеке, чуть-чуть приблизив лицо к ее. Его голос зазвучал ниже, когда он наконец ответил на ее вопрос: – Ты спрашиваешь, шучу ли я... Я не шучу.

Теперь их лбы почти касались друг друга. Лянь Сун говорил все тише:

– А ты... в том сне... обманывала меня?

Эти двусмысленные слова, которые он прошептал у самого ее уха, напоминали легкий ветерок, облако или белое пушистое перышко, которое щекочет самое сердце. Вместе с ним дрожала и сама Чэн Юй.

Ей казалось, она задыхается, и потому княжна попыталась отстраниться. Но третий принц неожиданно обхватил ее талию, позволяя лишь слегка откинуть голову назад, чтобы хоть немного увеличить расстояние между ними.

– Как можно говорить, что я тебя обманула во сне? Та я во сне – это же не настоящая я... – Ее лицо пылало еще сильнее: это все было уже выше ее сил. Чэн Юй уткнулась лицом в белоснежный шелк его одежд. Сгорая от стыда, она все же честно пробормотала: – Вообще-то... если бы ты тогда меня не разозлил... я бы, наверное... – Кончики ее пальцев, вцепившихся в шелк, покраснели от смущения.

Похоже, он не ожидал такого ответа. Третий принц, до этого момента с легкостью заигрывавший с ней, вдруг растерялся:

– Ты бы... Что бы ты сделала?

Чэн Юй помолчала, затем снова повернула к нему лицо и с досадой воскликнула:

– Ты что, нарочно заставляешь меня это сказать?! – Несмотря на раздражение, она, краснея, продолжила: – Если бы ты не злил меня... я, возможно, и правда сказала бы такое.

Бог воды замер, лишившись дара речи. Глядя на ее пылающие щеки и опущенные ресницы, он вдруг почувствовал, как чья-то рука очень нежно сжала его сердце.

Чэн Юй снова стала такой, какой была полгода назад – в лучшие их дни. Тогда ее сердце еще не было разбито, в глазах не появилась бездна боли, ей не приходилось быть такой рассудительной и она не пряталась за холодностью и отчуждением. Шестнадцатилетняя избалованная девушка, наивная и яркая, пылкая и искренняя, словно олененок из горных лесов – легкая, изящная, такая нежная и ласковая с ним. И вот она снова стала такой – той, кого он впервые полюбил.

Лянь Сун смотрел на нее с безраздельным вниманием, а Чэн Юй теряла дар речи под этим взглядом.

Когда он внезапно наклонился, она вздрогнула. Его губы лишь слегка коснулись ее губ, а лоб прижался к ее лбу.

– А-Юй так откровенна со мной... Мне это очень нравится. Я тоже буду честен с тобой.

Она не ответила, все ее существо было захвачено этим поцелуем. Пальцы сами потянулись к уголку губ, которого он коснулся, но княжна тут же осознала, как глупо это выглядит, и смущенно сжала их, собираясь по привычке прижать к груди – но Лянь Сун поймал ее руку.

Он поднес ее ладонь к губам, слегка наклонил голову – и следующий поцелуй лег на тыльную сторону ее ладони и на миг там задержался. Затем третий принц заговорил снова, тихо и серьезно:

– Как ты и сказала, я бросил вызов Небесам и наказание неизбежно. Примерно через месяц небожители спустятся за мной. До этого времени, А-Юй, я отвезу тебя обратно в столицу.

Чэн Юй моргнула, медленно осознавая его слова. И почти сразу вырвалась из очаровательного тумана, в котором пребывала до этого. Глаза ее широко распахнулись.

– О-отвезешь меня обратно?.. – Она неосознанно вцепилась в рукав Лянь Суна, и в голосе ее послышалось смятение. – Это значит... мы расстанемся?

Как будто предвидя ее тревогу, Лянь Сун успокаивающе сжал ее пальцы:

– Мне нужно вернуться на Небеса, чтобы принять наказание. Хотя там день равен году в этом мире, я попрошу помощи у владыки Дун Хуа. Он ограничит срок моего наказания семью днями. После этого я сразу вернусь к тебе.

Чэн Юй смотрела на него, не в силах двинуться. Румянец сбежал с ее щек, уступив место бледности, а глаза постепенно наполнились слезами. Она открыла рот, но не смогла выговорить ни слова. Снова попыталась – и на этот раз выдавила только жалобный шепот:

– А... а ты не можешь взять меня с собой?

Он действительно не мог. Как бы ни хотел: урок его старшего брата был слишком ярок в его памяти. Лянь Сун не повторит ту же ошибку. Открытое противостояние с Небесным владыкой не сулит ничего хорошего.

– Брать тебя на Небеса небезопасно. Я оставлю с тобой наставника государства и Тянь Бу, а ты просто жди меня здесь. – Ему тоже было невыносимо расставаться, но только такой план мог обеспечить благополучие им обоим.

Лянь Сун коснулся ее лица, большим пальцем провел по уголку губ и задержался на порозовевшей щеке. Казалось, он пытается вернуть ей улыбку.

– Как только наказание закончится, я сразу вернусь за тобой. И тогда мы уедем вместе, хорошо?

Чэн Юй долго молчала, видимо обдумывая его слова. В конце концов она кивнула.

– Я послушаюсь... но... – В голосе ее задрожали слезы, и на этот раз она не стала их скрывать, будто нарочно желая, чтобы он прочувствовал ее боль. – Для тебя, братец Лянь, это будет всего семь дней. А для меня – целых семь лет. Семь лет... это очень долго.

Хотя третий принц обычно был ветреным, в важных вопросах он всегда проявлял предусмотрительность. О годах, которые могли стать для Чэн Юй испытанием, он, конечно, тоже подумал.

– В киноварной комнате владыки Лао есть снадобье под названием «Пыль успокоения». Оно погружает человека в глубокий сон, – медленно произнес он, глядя ей в глаза.

Умная княжна сразу поняла намек:

– Значит, когда ты уедешь, оставишь мне это снадобье, да?

Лянь Сун ненадолго замолчал.

– Хотя оно и погрузит тебя в сон на семь лет, для смертного это будет... нелегко.

– Я не боюсь, – без малейших колебаний ответила Чэн Юй. Глаза ее еще были красными от сдерживаемых слез, что выдавало грусть от предстоящей разлуки, но на лице читалась непоколебимая решимость.

Хрупкая и стойкая, робкая и бесстрашная – вся она была прекрасна в своей противоречивости. Эта влюбленная в него девушка сводила его с ума. Лянь Сун притянул ее к себе и крепко обнял.

– С этого момента, если ты будешь со мной, тебе придется многое претерпеть. Но я виноват, я жадный эгоист. Я хочу, чтобы ты страдала ради меня.

Чэн Юй тоже обняла его и прошептала в ответ:

– Я готова страдать ради братца Ляня. – Затем, к своему удивлению, тихо рассмеялась. – Как же ты собираешься загладить вину?

Помолчав, он прошептал ей на ухо:

– Я подарю тебе стихотворение, хорошо?

Снаружи, у костра, наставник государства и Тянь Бу переглянулись в полном недоумении.

Хотя в деревянном домике третий принц и Чэн Юй вели себя довольно тихо, костер горел всего в десяти чжанах от дома, а Тянь Бу и Су Цзи обладали острым слухом. Они отчетливо поняли, что третий принц очнулся и теперь разговаривает с княжной наедине.

Оба осознавали, что в данный момент принцу вряд ли необходимо, чтобы они немедля бросились к его ложу, показывая, как сильно волновались о своем господине... Поэтому они продолжали сидеть неподвижно, уставившись на пляшущие языки пламени.

Помолчав, наставник государства не выдержал и нарушил тишину:

– Вы же говорили, что принц, потеряв столько сил, должен был спать не меньше десяти дней?

Тянь Бу вздохнула:

– Видимо, его высочество очень торопится сделать предложение, чтобы присвоить себе княжну.

– Предложение? – Придворный даос ничего не понял.

Небожительница спокойно кивнула:

– У дракона есть нилинь, обратная чешуя, – прикосновение к ней вызывает ярость. Это самая твердая и прекрасная из всех чешуек. В ту ночь, когда вы сопровождали принцессу Яньлань в столицу, принц погрузился на дно Изумрудного озера, принял истинный облик и... вырвал у себя эту чешую.

Наставник вспомнил ту ночь, все произошло не так давно. Тогда они следовали за караваном Чэн Юй к Изумрудному озеру. Едва прибыв, они обнаружили исчезновение Яньлань. Когда ее нашли, уже пропала сама Чэн Юй. Выяснилось, что ее похитил Чжаоси. Третий принц по следам чар отправился в малый мир Соло. Казалось бы, он должен был найти ее, но почему-то вернулся один. Затем Лянь Сун отослал всех прочь и провел ночь в одиночестве, а утром приказал отвезти Яньлань обратно в Пинъань. Принцесса рыдала и умоляла, но тщетно. Едва наставник государства, преодолев тысячу ли за день, вернулся обратно, принц тут же дал ему новое задание – вместе с Тянь Бу они отправились «похищать невесту».

Наставник государства до сих пор пребывал в некотором недоумении. Услышав о сватовстве и вырванной чешуе, он окончательно запутался и спросил, потирая виски:

– Вы говорите о предложении... и о том, что принц вырвал у себя чешую... Какая между этим связь?

Тянь Бу посмотрела на него как на слабоумного, но затем вспомнила, что он всего лишь смертный.

– Вот как было, – снисходительно начала пояснять она тоном учителя для особо одаренных. – В эпоху первозданного хаоса, когда весь мир сотрясали беспрерывные войны между пятью кланами, даже у самых больших поклонников церемониала среди богов не всегда находилось время для соблюдения всех ритуалов. Особенно когда дело касалось бракосочетания. Сейчас, если небожитель желает взять в жены богиню, все проходит почти как у смертных: три свадебных письма, шесть обрядов^[47]. Еще требуется во время церемонии сжечь брачное прошение для досточтимого Ханьшаня, чтобы тот внес запись в книгу браков. Но в кровавые времена первозданного хаоса, когда велись непрестанные войны, откуда взяться времени на соблюдение стольких бесполезных церемоний? У драконьего рода тогда существовал обычай: если дракон желал взять в жены богиню, в знак серьезности намерений он преподносил в дар свою обратную чешую. Если женщина соглашалась, она носила эту чешую на теле – и это считалось заключением брака. Увидев женщину с украшением из драконьей чешуи, все пять кланов понимали: это жена драконьего владыки.

Тянь Бу всем сердцем ощутила, насколько трогателен был этот древний обычай. На ее лице невольно появилось мечтательное выражение. Наставник государства, хоть и прочел в последнее время множество книжиц и немного разбирался в делах любовных, все так же оставался прямолинейным мужланом. Выслушав слова Тянь Бу, он вовсе не нашел этот обычай трогательным и тут же указал на скрытую в нем опасность:

– Если я правильно понял, третий принц тоже хочет последовать этому древнему обычаю, чтобы сделать предложение княжне? – Су Цзи нахмурил брови. – Но нилинь растет на драконьей шее! Разве он не утратит защиту, лишившись его, разве не сделает свое тело уязвимым? Это же крайне опасно!

Наставник государства показал Тянь Бу ситуацию под совершенно другим углом. Она такого не ожидала и на мгновение онемела.

– Д-да, это немного опасно... Но именно потому, что нилинь так важен, его использование в качестве свадебного дара показывает искренность намерений жениха! В эпоху Хаоса, если драконий владыка преподносил нилинь в дар богине, он почти всегда добивался желаемого. Крайне редко такие ухаживания заканчивались неудачей.

– А, вот как? – сухо кивнул наставник государства, но тут же забеспокоился о новом обстоятельстве: – Но наша княжна всего лишь смертная. Вряд ли она выдержит такое потрясение! Если она узнает, что это нилинь с тела принца, разве осмелится носить его на себе? К тому же в своей истинной форме третий принц – огромный дракон. Его нилинь должен быть не меньше нефритового блюда! Как же его носить?

Тянь Бу обрадовалась, что даос наконец задал стоящий вопрос.

– Принц взял самый яркий луч закатного света и выковал из обратной чешуи набор украшений. Я мельком видела чертежи: они прекрасны, княжне непременно понравится.

Наставник государства изумился:

– Сделал набор украшений?

Небожительница сдержанно улыбнулась, подбросила хвороста в угасающий костер и не сказала больше ни слова.

Тот самый набор украшений, о котором говорила Тянь Бу, Чэн Юй на самом деле уже видела во сне. Просто она не знала, что эти удивительные украшения были созданы из обратной чешуи дракона и лучей заката.

Когда братец Лянь произнес: «Я подарю тебе стихотворение», Чэн Юй сразу вспомнила тот сон. Сон, который привиделся ей в Личуане в ночь перед тем, как она отправилась в древние гробницы Южной Жань.

Едва только княжна ступила в этот малый мир Соло, ей сразу же показалось, что все вокруг до боли знакомо. Огромный безмолвный лунный диск, золотистые туранги, словно сошедшие с картины, скромный домик среди этих золотых деревьев – все будто бы она уже видела во сне. Но тогда все ее мысли были заняты братцем Лянем и у нее не было времени задуматься об этом.

А сейчас тот сон вдруг всплыл в памяти с пугающей ясностью.

«Какое стихотворение?» – спросила она тогда во сне, сгорая от любопытства.

«Луна освещает впервые драгоценный красный нефрит. Теперь сердце лотоса тайно аромат рукавов хранит», – с улыбкой ответил он.

«Не дразни меня». Она помнила, как во сне в деланой обиде толкнула молодого мужчину.

И сейчас ее рука сама потянулась, чтобы слегка подтолкнуть склонившегося над ней Лянь Суна, и почти бессознательно с ее губ сорвались те же слова: «Не дразни меня». Мягкие, словно вздох, сладкие, будто пропитанные медом, отчего фраза вышла теплой и благоухающей. И в тот миг, когда Чэн Юй так естественно произнесла это, ее вдруг пронзила дрожь – она внезапно осознала, что каждая деталь их встречи в точности повторяет тот сон.

В глазах княжны мелькнуло смятение, и она застыла, бездумно уставившись на полог над кроватью. Белоснежные занавеси слоились, словно клубы тумана. Эта дымка заполнила все ее поле зрения, и на мгновение Чэн Юй снова показалось, будто она вернулась в тот сон.

Из глубины туманных грез к ней медленно приближался мужчина в белых одеждах, и его прежде размытые фигура и черты лица постепенно становились четкими, пока не совпали полностью с чертами мужчины, склонившегося над ней сейчас, – прекрасные глаза феникса с чуть приподнятыми внешними уголками, янтарные глаза, высокий нос и тонкие губы... Каждая черта была до боли настоящей, и каждое чувство, нашедшее на этом лице отражение, лишь подчеркивало невероятную красоту.

Молодой бог оперся правой рукой у изголовья, а левой слегка провел по переносице княжны и уголкам губ, тронутых улыбкой, – точь-в-точь как во сне. И ответил:

– Как можно?

Пальцы скользнули к ее уху, ласково огладили его, и, когда прохладное прикосновение сережки коснулось ее нежной мочки, мужчина тихо прошептал:

– «Луна».

Чэн Юй вздрогнула, и к ней вернулись ощущения из того сна.

Когда княжна увидела сон, ей было всего пятнадцать. Неискушенная девушка, никогда не сближавшаяся так с мужчиной, она растерялась, не понимая причины своего смятения. Потрясение смешивалось с тревогой, стыдом и каплей смущения.

Но сейчас все было иначе.

Чэн Юй отчетливо осознавала, что произойдет дальше. Когда прохладные пальцы Лянь Суна скользнули от уха по обнаженной шее, в княжне не было прежнего страха – лишь легкий стыд и желание спрятаться. Но разгоряченная кожа, казалось, сама жаждала этого прохладного прикосновения.

Она не смогла сдержать тихий стон, словно от щекотки или внезапного испуга.

Длинные пальцы неспешно скользнули по ключицам, будто перебирая струны или выводя узоры, уверенно и искусно. Но Чэн Юй ощутила, что и эти пальцы начали нагреваться. Не понимая причины, она слегка прикусила губу и посмотрела на Лянь Суна. Лишь тогда она заметила, как потемнели его глаза. Теперь они напоминали темные источники, скрытые в чаще леса, или бурное море перед штормом. Черное, как сама тьма, манящее в пучину. Море, способное ее поглотить.

Лянь Сун еще больше сократил расстояние между ними. Он коснулся ямочки между ключицами, кончики его пальцев вспыхнули алым.

– «Красный нефрит».

В тот же момент он отнял руку от ключиц и, скользя поверх шелкового рукава вдоль плеча и предплечья, опустил ее к тонкому запястью Чэн Юй.

Она не понимала, какие именно чары таились в этих пальцах с четко очерченными суставами, но по мере того как они скользили по сгибу ее локтя, предплечью, даже самый мягкий шелк ее одежд в одно мгновение словно огрубел. Трение ткани о кожу вызвало невыносимое покалывание, которое быстро распространялось от руки по всему телу.

От этого ощущения Чэн Юй вздрогнула, и Лянь Сун, должно быть, заметил ее дрожь. Она не знала, показалось ей или нет, но его пальцы будто стали еще горячее. Под рукавом он обхватил ее безымянный палец, слегка сжал, и в следующий миг у самого основания пальца появилось кольцо.

– «Сердце лотоса», – прошептал молодой бог ей на ухо.

Этот двусмысленный шепот, теплое дыхание и обжигающее прикосновение пальцев будто опалили ее изнутри. Пламя разгоралось, наполняя все тело жаром и сладкой дурманной тяжестью.

Чэн Юй больше не была той бестолковой, почти что глуповатой девушкой, что прежде. Теперь она прекрасно понимала: третий принц дарит ей подарок не просто так. Он соблазняет ее. Ласкает ее.

Вообще-то, Лянь Сун делал это не впервые. Но раньше ее всегда охватывал страх – например, тогда, у горячего источника в имении генерала. Когда он приблизился к ней, она попросту окаменела. Теперь, оглядываясь назад, княжна думала, что окаменеть было даже неплохо – по крайней мере, это выглядело как скромность. А сейчас... Его легкие прикосновения напоминали опьяняющее вино, от которого расслаблялось все тело. Чэн Юй будто превратилась в воду, лишившись всех сил ему сопротивляться. Более того, в глубине души она жаждала его ласк. Доселе она не знала за собой такой стороны. Она ее немного смущала.

Пока княжна пыталась прийти в себя, Лянь Сун поймал под широким рукавом ее запястье. Нежно скользнул пальцами по тонкой косточке – и на руке девушки появился прохладный браслет. В полном смятении Чэн Юй все же вспомнила, что должна ответить. Она и прошептала дрожащим голосом, опередив Лянь Суна:

– «Аромат рукавов»...

Бог воды будто на мгновение замер, затем рассмеялся прямо ей на ухо.

– Наша А-Юй очень умна.

Его творящие бесчинства пальцы скользнули к ее пояснице, и Чэн Юй невольно дернулась, пытаясь увернуться. Но куда бы она могла деться? Его ладонь по-прежнему крепко держала ее за талию.

В полубессознательном состоянии Чэн Юй уставилась на него, уже готовая выдохнуть «нет», но в последний миг прикусила губу. Потому что на самом деле... она вовсе не хотела отказываться. Ей тоже хотелось обнять его, прижаться к нему. Это чувство было таким новым, будто дикий зверь бушевал у нее внутри, пугая своей яростью. Но где-то в глубине души она смутно понимала, как его унять.

Поэтому княжна стиснула зубы, позволяя пальцам возлюбленного скользнуть вдоль изгиба ее талии вниз и обхватить ее лодыжку.

Раздался звон колокольчика. Чэн Юй не задумываясь повторила слова из своего сна:

– В стихотворении только четыре украшения, как называется эта цепочка?

Лянь Сун отпустил ее лодыжку и притянул к себе. Лишь когда их тела наконец соприкоснулись без малейшего зазора меж ними, Чэн Юй осознала, что он тоже пылает. Жар исходил от него даже сквозь одежду. Молодой бог коснулся губами ее мочки уха и хрипло сказал:

– Это... «Шаг рождает лотос».

Но на этом сон тогда оборвался.

Наяву же все, конечно, не могло закончиться так внезапно.

Лянь Сун слегка отстранился, но продолжил пристально смотреть на нее. Его пальцы нежно перебирали пряди волос у ее виска. Его высочество задержал взгляд на ее лице, а затем вновь коснулся ее губ поцелуем.

На этот раз он не ограничился легким, мимолетным касанием, как прежде. Он медленно провел по ее губам своими, зажал ее нижнюю губу, лаская, а когда она уже совсем потеряла голову – настойчиво разомкнул ее белоснежные зубы и его язык властно вторгся в ее рот, безжалостно опутав ее собственный.

Чэн Юй пришлось запрокинуть голову, покоряясь этому полному силы поцелую, ее пальцы бессознательно вцепились в шелк простыни. Они были так близки, что Лянь Сун ощущал даже малейшее ее движение. Он тут же поймал ее руку, сжимающую ткань, поднял над ее головой, сплетая пальцы в замок, и углубил поцелуй.

Княжна все еще не понимала до конца, что такое желание, потому не осознавала опасности этого поцелуя. Их языки переплетались, и эта невероятная близость разжигала в ней еще больший жар, но тот самый неистовый зверь внутри наконец утихомирился. Когда первая растерянность схлынула, Чэн Юй ощутила, как внутри растет нечто новое и восхитительное.

Ей все еще было жарко, будто в ее жилах тек кипяток, отчего каждая частичка кожи алела, но вместе с тем она испытывала странное удовольствие. Оно напоминало теплые лучи зимнего солнца, ласкающие кожу, или весенний дождь, легкий и освежающий.

Ей хотелось большего. Непроизвольно сжав его руку, Чэн Юй еще сильнее запрокинула голову, но он внезапно остановился.

Его губы оторвались от нее. Оба сбито дышали.

Чэн Юй растерянно подняла взгляд на третьего принца и увидела, что его глаза феникса потемнели. В их чернильно-черной глубине, словно в ночи перед рассветом, что-то яростно пылало.

Лянь Сун слегка отстранился, сжал губы, будто что-то сдерживая. Это было так на него не похоже, что Чэн Юй пригляделась внимательнее, но тот странный отблеск уже исчез.

– Что... что случилось? – ошеломленно спросила она и только тогда заметила, насколько мягким и слабым стал ее голос.

Бог воды отпустил ее руку и запустил тонкие изящные пальцы в ее растрепанные волосы, рассыпанные по подушке. Он аккуратно убрал прядь ей за ухо и тихо ответил:

– Ничего.

Движение его длинных пальцев, поглаживавших участок кожи за ухом, вызывал удовольствие. Чэн Юй по-кошачьи прикрыла веки, склонила голову и неосознанно схватила его за запястье. Когда она вновь открыла глаза, тонкая цепочка на ее руке внезапно попала в ее поле зрения, и девушка больше не видела ничего. Непонятно, из чего было сделано это украшение. Похоже на серебро, но ярче. На цепочке висели крошечные красные цветы: колокольчики, камелии, ипомеи, красные лотосы, паучьи лилии, гибискусы... Связанные воедино, они сияли на ее бледном запястье – изящные и холодно-прекрасные.

В груди что-то дрогнуло. Чэн Юй не удержалась и поднесла запястье ближе к глазам, внимательно рассматривая цепочку, затем перевела взгляд на кольцо с красным лотосом на безымянном пальце и неуверенно пробормотала:

– Мне кажется... братец Лянь, ты подарил мне все это не только для того, чтобы загладить вину.

Третий принц замер:

– А для чего же, по-твоему?

– Такие удивительные украшения... – прошептала Чэн Юй, – похожи на свадебные дары.

Только произнеся это вслух, она осознала, что наговорила, и тут же смущенно опустила глаза, кусая губу.

– Я... я чушь несу. Пожалуйста, притворись, что не слышал.

Лянь Сун тихо рассмеялся:

– Как же ты догадлива... Да, это и вправду свадебные дары. И моя печать одновременно.

Большой палец лег на ее пухлые губы.

– Не кусай их, они и так уже достаточно красные.

Чэн Юй всегда была послушной – под его ласковыми прикосновениями зубы тотчас разжались. Но он так и не перестал поглаживать ее губы, пока тихо говорил:

– Носи их – и все живые существа этого мира узнают, что ты невеста бога воды. – Затем он мягко спросил: – Ты ведь будешь носить их всегда, не так ли?

Все это Лянь Сун сказал предельно серьезно. Его взгляд, прикованный к княжне, выражал полную сосредоточенность – будто все его мысли и чувства принадлежали только ей одной.

Чэн Юй замерла от изумления и затаила дыхание. Однако в глубине души ее переполняла радость. Поэтому она немедленно кивнула, а после застенчиво улыбнулась. Он отразил ее улыбку – уголки губ приподнялись, а взгляд смягчился. Так на одинокой горе по весне расцветают цветы. Так благодатный ветер приносит долгожданный дождь. Таким Чэн Юй любила Лянь Суна больше всего.

Он вновь склонился к ее губам.

Они были любящими друг друга мужчиной и женщиной, между которыми существовало непреодолимое притяжение. Прикасаться друг к другу стало естественной потребностью их тел, поэтому Лянь Сун и не корил себя за постоянное желание целовать эту девушку.

Есть одна фраза: «Чувство возникает неведомо откуда и становится все глубже»^[48]. Он прекрасно понимал: любовью нельзя управлять.

Третий принц всегда считал, что если чувствами нельзя управлять, то желанием – вполне. Но пережитый только что опыт ясно дал ему понять, что он переоценил свою выдержку. Поэтому на этот раз он лишь слегка коснулся ее гранатово-алых губ, позволив себе ненадолго насладиться ее цветочным дыханием, прежде чем отстраниться.

Лянь Сун был уверен, что такое легкое прикосновение безопасно. Каково же было его удивление, когда Чэн Юй внезапно обвила руками его шею.

Изящная девушка с пылающими щеками, вся – сплошное очарование. Она слегка прикрыла глаза, посмотрела на него мгновение мечтательно... и без всякого предупреждения прижалась губами к его губам. Подражая его недавним действиям, она осторожно ловила его губы, алым язычком настойчиво толкаясь в его зубы – неумело, но с явными завоевательными намерениями. Когда Лянь Сун не сразу позволил ей проникнуть дальше, она даже сердито укусила его, мягкие руки требовательно сжали его затылок, и она продолжила штурмовать его рот.

Третий принц и не подозревал, что Чэн Юй окажется такой способной ученицей. Под ее неумелым, но настойчивым напором он потерпел полное поражение. Разум твердил, что так нельзя, но он все же снисходительно разжал губы, позволив ее языку проникнуть внутрь и бесцеремонно хозяйничать у него во рту. Казалось, ее раздражало само наличие расстояния между ними – целуя его, она приподнялась, крепче обняв, а ее стройные ноги, скрытые алым платьем, обвили его пояс, словно стремясь устранить малейший просвет между ними. Изящные руки крепко сомкнулись на его сильной спине.

Он подумал, что она, вероятно, вообще не понимает значения этих действий. Все еще так наивна: если нравится целоваться – требует поцелуев, если хочет быть ближе – обвивается вокруг него, не позволяя разъединиться. И уж точно не осознает, к каким последствиям это может привести.

Перед ним Чэн Юй всегда была откровенна, чиста, как белый лист. А ему так хотелось покрыть этот лист яркими картинами.

Он утратил власть над ситуацией.

Лянь Сун на мгновение закрыл глаза и вдруг резко опрокинул ее на ложе.

Когда он взял все в свои руки, Чэн Юй закрыла глаза.

Она не могла точно сказать, почему в тот момент, когда он попытался отстраниться, она так дерзко потянулась за ним. Возможно, потому что внезапно вспомнила: он – бог воды. А когда-то в Личуане, у древнего кипариса на горе Цзуйтань, она слышала о предопределенной судьбой связи между богом воды и богиней Наланьдо.

В тот миг ее осенило: братец Лянь, всегда так тщательно планировавший их общее будущее, возможно, даже не подозревает о своей предначертанной связи с Наланьдо. Иначе почему он никогда об этом не упоминал? Да и, с его-то нравом, если бы он знал, что судьба уготовила ему другую спутницу, он вряд ли стал бы связываться с простой смертной вроде нее.

Жизнь смертных слишком коротка. Лянь Сун говорил о своих планах, хотел, чтобы она ради него стала бессмертной, а затем путешествовала с ним по свету. Но кто знает, что ждет их впереди?

С горечью Чэн Юй осознала: все, что ей действительно доступно, – это он, здесь и сейчас. А единственное, что она может удержать в ладонях, – мимолетные мгновения счастья.

Эта мысль на миг пронзила ее болью. Но он ведь приложил столько усилий ради нее, разве она имеет право думать о плохом и обесценивать все, что они пережили вместе? Поэтому княжна тут же решила: даже если это счастье временно – сейчас, в этот момент, рядом с ним именно она. И ее задача – ценить каждое мгновение, проведенное вместе. Вот почему, когда он прервал поцелуй, она позволила себе потянуться вслед.

Полуоткрытое окно впускало ночной ветерок, который тревожил белые занавеси.

За колышущимися слоями полупрозрачной кисеи поцелуи Лянь Суна становились все более жадными, теряя прежнюю сдержанность и игривую легкость.

Она почувствовала, как в нем пробуждается страсть.

Его горячие губы оставили ее уста и принялись странствовать по шее, ключицам, оставляя на фарфоровой коже следы, подобные следам сливовых лепестков. Его руки крепко удерживали ее за талию, сильные пальцы мяли ткань алого платья.

Чэн Юй, в конце концов, была девушкой на выданье. Перед отъездом из столицы дворцовые служанки просветили ее насчет брачной ночи – теперь она не была столь наивна, как прежде. Когда его губы принялись страстно ласкать розоватую кожу ниже ключицы, она поняла, что, вероятно, последует дальше.

И не сопротивлялась. Напротив, думала: а не этого ли она сама желала? Скоро их ждала разлука. Семь лет казались долгим сроком.

Она – смертная. Он – бог. Чэн Юй знала, что не сможет обладать им вечно. Случайно подслушанное откровение показало ей, что судьбой ему предначертано стать супругом богини. Наверное, все потому, что она, смертная, не сможет сопровождать его в вечности. И потому она хотела, чтобы в каждом прожитом мгновении они были по-настоящему вместе.

Но в этот момент Лянь Сун вновь ее отпустил.

Теперь она поняла, что означало то выражение его лица. Сдержанность. Подавление чувств.

В глазах бога воды мерцал свет. Казалось, у него заболела голова, потому что он поднес руку к виску и глухо произнес:

– Я не могу...

Что именно – он не договорил. Но Чэн Юй поняла.

Опустив взгляд на свои растрепанные одежды, затем подняв его и всмотревшись в блеск глаз феникса, она внезапно прозрела – это было сдерживаемое желание. Его желание обладать ею.

Тихо рассмеявшись, она вновь обвила руками его шею, приподнялась и прошептала на ухо:

– Можешь.

Чэн Юй сама потянулась к нему, словно избалованная кошечка, легонько прикусила мочку его уха и прошептала с коварной невинностью:

– Каждый миг с братцем Лянем бесценен... Прежде чем ты уйдешь, прежде чем мы расстанемся, я хочу, чтобы ты полностью принадлежал мне...

Она шептала, целуя уголки его губ, подбородок, кадык – когда дошла до него, ощутила, как Лянь Сун с усилием сглотнул.

Он схватил ее за руки, сжал так сильно, будто собирался оттолкнуть, – но не сделал ни движения.

Прижавшись губами к его шее, княжна произнесла с мнимой наивностью:

– Братец Лянь, ты не хочешь меня?

И его выдержка улетела в бездну.

Руки, сжимавшие запястья, резко притянули ее к себе. Они оба рухнули на смятые белые шелковые простыни – третий принц увлек ее за собой с такой силой, что ей даже стало немного больно и она тихо застонала.

Этот звук будто сорвал какой-то затвор. Лянь Сун набросился на ее губы с новой яростью, а она покорно обвила его шею. В промежутках между поцелуями, скользящими по ее лицу, уголки губ княжны дрогнули в легкой улыбке. Затем она закрыла глаза – готовая принять все, что он ей подарит: и наслаждение, и боль, и вечность.

Наставник государства и Тянь Бу провели ночь на страже у дверей домика.

Они знали лишь, что господин очнулся, и больше ничего, ведь после полуночи вокруг домика возник звуконепроницаемый барьер. Наставник предположил, что влюбленным требовалось обсудить что-то сокровенное без посторонних ушей. Услышав эту догадку, Тянь Бу лишь загадочно улыбнулась и поворошила угли в костре.

На рассвете скрипнула дверь. Третий принц появился на пороге с накинутыми на плечи верхними одеждами, с распущенными волосами и ленивым выражением лица.

Тянь Бу поспешила к нему:

– Какие будут распоряжения, ваше высочество?

Принц ответил одним словом:

– Воды.

И скрылся за дверью.

Тянь Бу поспешно засеменила обратно к наставнику государства:

– Здесь совсем ничего нет, да и у меня нет магических сил. Не могли бы вы, почтенный наставник, создать набор...

Не дав ей закончить, Су Цзи тут же достал из воздуха изящный чайный набор и самодовольно кивнул.

– Воду? Понимаю. После сна действительно хочется пить.

Он поднял черный деревянный поднос.

– Вы отнесете или я?

Тянь Бу посмотрела на него, помолчала, затем вздохнула:

– Вообще-то... я хотела попросить вас создать набор для купания.

Наставник государства растерялся:

– Но разве его высочество не просил принести воду?

– Именно так, – спокойно подтвердила Тянь Бу. – Поэтому потребуется бочка для омовения. И горячая вода для нее.

Даос переваривал эти слова несколько мгновений, затем резко выдохнул. После этого его лицо мгновенно покраснело.

– Хотите сказать, они...

Тянь Бу, показывая выдержку, достойную личной служанки, лишь спокойно усмехнулась:

– Что здесь такого? Это лишь подтверждает, что древний обычай нас не обманул – предложение руки, сердца и драконьей чешуи действительно приносит успех! – Она взглянула на Су Цзи. – Его высочеству, вероятно, понадобится бочка, вмещающая двоих. Будьте добры, сотворите ее.

Без лишний слов наставник государства создал огромную бочку, наполненную горячей водой, и даже снабдил ее четырехколесной тележкой.

Тянь Бу радостно покатила тележку с водой по назначению, в то время как Су Цзи, оставшись один у костра, ощутил легкое сомнение в смысле своих многолетних духовных практик.

Занималась утренняя заря, постепенно заливая светом золотые леса вокруг.

Начинался еще один прекрасный день.

Глава 14

Как объяснила Тянь Бу, если в эпоху первозданного хаоса владыка-дракон преподносил свою обратную чешую в качестве свадебного дара и если женщина принимала этот дар и позволяла мужчине остаться на ночь, то эти двое считались мужем и женой, которых благословили Небо и Земля. Хотя ритуал казался простым, по значению он ничем не уступал нынешним «трем письмам и шести обрядам», распространенным среди богов, или «трем свахам и шести дарам» смертных. Более того, обычай дарить нилинь шел из древности. Он отличался не только торжественностью, но и таинственностью, чувственностью происходящего. В общем, по мнению Тянь Бу, он был само совершенство.

Однако наставник государства, как представитель семьи княжны, имел на этот счет другое мнение. Он считал, что раз княжна смертная, то такое важное событие, как свадьба, должно проходить по обычаям мира смертных. Хотя нынче засылать трех свах и подносить шесть даров было поздно, жених и невеста могли бы по обычаю три дня избегать встреч, после чего жених по всем правилам встретил бы невесту и они вместе совершили бы поклоны Небу, Земле и старшим. По мнению Су Цзи, это вполне можно было устроить.

Во время послеобеденного чаепития вчетвером наставник государства и высказал это свое не до конца продуманное предложение. К его удивлению, прежде чем третий принц успел открыть рот, слово взяла княжна.

– Не нужно так усложнять, – сказала она.

Наставник государства заметил, как его высочество взглянул на Чэн Юй, затем, словно что-то поняв, улыбнулся и промолчал.

Не поняв поведения ни княжны, ни третьего принца, Су Цзи, хотя и был несколько озадачен, продолжал настаивать:

– Как это «усложнять»? Княжна – драгоценная дочь императорского рода, к вопросу ее брака следует подходить со всей серьезностью. – Наставник хоть и был на словах резок, однако советы давал с самыми благими намерениями. – Как говорится, нельзя отказываться от ритуалов! Все обряды смертных дóлжно провести в полной мере. Например, княжне и его высочеству следует три дня воздерживаться от встреч. В этом есть глубокий смысл.

Какой именно «смысл» спрятан в этом воздержании, наставник государства сразу объяснить не смог, поэтому перешел к более весомому доводу:

– Если эти обряды не провести, по мнению смертных, княжна и ваше высочество вообще не будете считаться женатыми! Потому эти обряды точно необходимы!

Однако Чэн Юй слова даоса, похоже, не устрашили. Низко склонившись над чашкой чая, она после недолгого раздумья спокойно ответила:

– Тогда пусть мы пока не будем считаться женатыми. Когда через семь лет братец Лянь вернется за мной, тогда мы и озаботимся соблюдением этих глупых условностей. Я могу подождать.

Наставник государства остолбенел. Вообще, он был заодно с третьим принцем и не собирался нарочно создавать препятствия его браку. Только вот прежний император хорошо относился к Су Цзи. Разве не подведет он своего доброго государя, если вот так запросто отдаст дочь рода Чэн третьему принцу? Поэтому придворный даос и напомнил о ритуалах. Вот только он и подумать не мог, что парой фраз может лишить третьего принца обретенной жены. Ощутив ледяной взгляд его высочества, наставник государства содрогнулся и поспешил исправиться:

– Брак заключен по всем правилам, как его можно считать недействительным? Хе-хе...

Верная служанка Тянь Бу почти одновременно с Су Цзи воскликнула:

– Как такой прекрасный союз можно считать недействительным?

Ее слова звучали так же, как слова наставника государства, но гораздо искреннее. И, в отличие от прямолинейного даоса, Тянь Бу мыслила глубже и дальше:

– Княжна уже приняла драконью чешую его высочества, а значит, вошла женой в наш дворец Изначального предела. Если считать, что брак будет заключен только после человеческих обрядов через семь лет, то как быть, если за это время княжна зачнет маленького принца?

Речь Тянь Бу прозвучала как гром среди ясного неба, ошеломив всех. Даже невозмутимый третий принц на мгновение замер с чайником в руке. Чэн Юй потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы осознать сказанное. Она пыталась сохранить самообладание, но безуспешно. Ее белоснежное личико залилось румянцем.

– С-сестрица Т-Тянь Бу, что за глупости ты говоришь...

Небожительница сдержанно улыбнулась. Су Цзи, этот чуткий, как полено, даос, конечно, не понимал, почему княжна не хочет сразу совершить церемонии смертных. Дело было в том, что принц сможет остаться в этом мире не больше месяца, после чего ему придется вернуться на Небеса для наказания. Княжна жаждала провести с возлюбленным как можно больше времени. Разве могла она потерять целых три дня?

Но если наставник государства ничего не смыслил в сердечных делах, то Тянь Бу зарабатывала на жизнь именно умением понимать сокровенные желания. С легкой улыбкой она снова обратилась к Чэн Юй:

– Однако в словах почтенного наставника государства есть доля смысла. Человеческие обряды действительно важны для княжны. – Затем Тянь Бу повернулась к третьему принцу. – Но, по моему скромному мнению, запрет на встречи жениха и невесты перед свадьбой – это дурной пережиток прошлого. Почему бы о нем не забыть? Я могу приготовить свадебные свечи Дракона и Феникса^[49], чтобы вы с княжной совершили поклон Небу и Земле. Этого будет достаточно для соблюдения всех условностей. Что думаете, ваше высочество?

Лянь Сун протянул княжне маленькую белую фарфоровую чашку и мягко спросил:

– Что скажешь?

Та с показным спокойствием приняла чашку, опустила голову, сделала глоток и кивнула.

– М-м, почему бы и нет.

Чэн Юй старалась выглядеть невозмутимой, но ее лицо пылало. Она снова уткнулась в чашку, чтобы скрыть смущение.

Принца, похоже, забавляло ее волнение. В его глазах вспыхнула улыбка. Он отнял у нее чашку.

– Там чая на два глотка, сколько ты собираешься его пить?

Княжна возмущенно посмотрела на него, покраснела еще сильнее и отобрала чашку.

– Пусть я допила чай, мне хочется просто подержать ее!

Тянь Бу с этими двумя все было ясно. Она многозначительно посмотрела на Су Цзи. А вот даосу ничего ясно не было.

Он думал: «Неужели драконы и вправду настолько сильны? Княжна провела с его высочеством всего несколько дней, а уже надо думать, как бы маленький принц не родился?!»

Посещали его и другие мысли: «Отказ от встреч перед свадьбой – это важная традиция, проявление умения держать себя в руках! Как можно назвать ее дурным пережитком прошлого?! Надо бы поспорить с девой Тянь Бу...»

Су Цзи совершенно не заметил многозначительного взгляда той самой небесной девы. Тогда Тянь Бу, потеряв терпение, схватила наставника государства за руку и, поклонившись третьему принцу, сказала:

– Мы с досточтимым даосом пойдем готовить все необходимое.

Принц кивнул. Тянь Бу, крепко сжав запястье наставника государства, почти что потащила его за собой.

Когда их фигуры скрылись в бамбуковой постройке вдали, Лянь Сун под сосной наконец пересел поближе к Чэн Юй. Он нежно коснулся ее пылающей щеки:

– Почему ты так раскраснелась?

Княжна, все так же сидя на коленях, опустила руки на чайный столик и, вертя в пальцах пустую чашку, тихо пробормотала:

– Я-то думала, что сестрица Тянь Бу серьезная девушка...

Третий принц усмехнулся:

– Она серьезная девушка.

– Вовсе нет! – Чэн Юй возмущенно подняла голову. – Она же сказала... – Но так и не смогла повторить слова служанки о возможном ребенке, лишь закусила губу. – Я не буду это говорить!

Лянь Сун некоторое время смотрел на нее, затем накрыл ее ладони рукой.

– Никакого ребенка не будет, не бойся.

При словах «ребенок» Чэн Юй снова вспыхнула и тут же возразила:

– Я вовсе не боюсь! – Вдруг она запнулась, повернулась к нему и с недоумением посмотрела. – Почему не будет?

Молодой бог, казалось, не ожидал такого вопроса. Он на мгновение замер, но быстро пришел в себя и мягко ответил:

– Потому что сейчас неподходящее время.

Чэн Юй кивнула, затем, немного подумав, добавила:

– Но если бы у нас появился ребенок... я бы не испугалась.

Ее лицо уже не пылало так сильно, однако смущение никуда не ушло. Княжна положила голову на сложенные руки, пригревшись за чайным столиком. Затем повернулась к Лянь Суну. Слегка сжала губы. Ее взгляд был таким ясным, а слова простодушными:

– Если бы появился малыш... я, наверное, не стала бы принимать «Пыль успокоения». Родила бы его и растила, пока ты не вернешься за мной.

Услышав это, третий принц на миг потерял дар речи. Он опустил голову, неподвижно глядя на нее. В его янтарных глазах отражалось что-то глубокое и далекое. Чэн Юй не понимала, что именно, но это делало его взгляд таким ярким – будто в глубине радужки рассыпались прекрасные звезды, невероятно притягательные.

Неосознанно она выпрямилась и коснулась кончиками пальцев уголка его глаза.

Лянь Сун очнулся, поймал ее руку и поднес к губам, поцеловав кончики пальцев.

– Я виноват.

Он не уточнил, в чем именно, но она поняла. Виноват, потому что не смог устроить ей великолепную свадьбу. Потому что даже после бракосочетания не в силах остаться с ней, родить детей, заботиться о них и жить обычной семейной жизнью.

Но ей никогда не нужна была великолепная свадьба. Как и обычная семейная жизнь.

Чэн Юй медленно моргнула и очень серьезно сказала:

– Ты не виноват.

Затем, улыбнувшись, потрясла запястьем. Браслет из серебристой чешуи и красного нефрита мягко закачался, вспыхивая ослепительным светом.

– Ты подарил мне это. Для меня нет ничего лучше.

Она приблизилась к нему, дотронулась до его шеи.

– Сестрица Тянь Бу сказала, что эти украшения сделаны из твоего нилиня... Я так испугалась...

Чэн Юй замолчала, коснулась его кадыка. Боясь причинить боль, она легко-легко, словно перышком, провела по нему пальцем.

– Твой нилинь... раньше был здесь, да?

Кадык под ее пальцами дрогнул. Лянь Сун поймал ее руку и переместил чуть ниже, к хрящу.

– Он был здесь.

Княжна коснулась кожи подушечками пальцем и вздрогнула. В ее взгляде читалась тревога.

– Тебе до сих пор больно?

Лянь Сун покачал головой:

– Нет.

Но она все равно боялась прикасаться, лишь хмурилась от беспокойства.

– Без нилиня ты стал здесь уязвим?

Третий принц усмехнулся:

– Чтобы нанести мне смертельный удар в это место, нужно сначала к нему подобраться. – В его голосе сквозила легкая насмешка. – Кроме тебя, кто в этом мире способен подойти ко мне так близко?

Неожиданно его шутливые слова успокоили Чэн Юй. Княжна наконец смогла выдохнуть. Она еще некоторое время смотрела на это место – и вдруг приблизилась, обвила руками плечи Лянь Суна и нежно коснулась губами кожи, лишенной защиты нилиня.

Тело третьего принца мгновенно напряглось. Правая рука сжала ее талию, а голос предательски дрогнул:

– А-Юй...

Она непонимающе подняла на него глаза. Лянь Сун опустил веки, встретив ее взгляд.

– Не соблазняй меня.

Чэн Юй замерла на мгновение, затем внезапно осознала его намек. Ее лицо мгновенно вспыхнуло румянцем.

– Я вовсе не соблазняю! Не выдумывай!

С этими словами она проворно выскользнула из его объятий и отступила на два шага. Слегка поджав губы, княжна скорчила ему смешную рожицу:

– Братец Лянь должен очистить сердце и разум, а не предаваться порочным мыслям!

Увидев его беспомощное выражение лица, Чэн Юй, казалось, еще больше развеселилась. Прикрыв рот рукой, она рассмеялась:

– Оставайся здесь и медитируй как следует! А я пойду посмотрю, как продвигаются приготовления у сестрицы Тянь Бу!

Сделав несколько шагов, она вдруг развернулась, подошла к замершему богу и, потянув его за руку, мягко потребовала:

– Ладно, не хочу идти одна. Пойдем месте!

Лянь Сун покорно поднялся и нежно погладил ее по лбу.

– Какая же ты прилипчивая.

После проведения обрядов смертных весь месяц в маленьком мире Соло Чэн Юй и Лянь Сун были неразлучны, не расставаясь ни на миг.

За прошедшие десять тысяч лет рядом с третьим принцем побывало множество женщин, и Тянь Бу прекрасно знала, как складывались отношения между ними. Богини, словно мотыльки на огонь, одна за другой устремлялись во дворец Изначального предела, каждая уверенная в своей исключительности, в том, что именно она сможет завоевать сердце этого гордого и непостоянного принца. Но на самом деле, попадая во дворец, они ничем не отличались от картин, нефритовых безделушек или собрания редких цветов.

Его высочество вспоминал о них лишь изредка. В такие моменты он мог достать их, как произведение искусства, чтобы полюбоваться. Возможно, он даже находил их прекрасными, но в его глазах всегда читалась лишь холодная отстраненность.

Тянь Бу понимала: когда принц находился с этими богинями, их ослепительная красота отражалась в его взгляде, но ничуть не трогала сердце. Видя их прекрасные лица, он сразу же прозревал кости, и открывшаяся истина не вызывала в нем ничего, кроме скуки. Красота мимолетна, законы мироздания неумолимы. Все течет, все меняется, нет ничего постоянного. Плодов не будет. И это так предсказуемо.

Но сейчас, когда его высочество был с княжной, все изменилось. Его взгляд на нее не был холодным и отстраненным, как при созерцании цветка, картины или нефритовой безделушки. Он смотрел на девушку с сосредоточенной нежностью, взгляд его был серьезен и глубок. Тянь Бу не могла постичь, что таится в той глубине. Но ей казалось, что, глядя на княжну, принц видел в ней часть самого себя – неотъемлемую и незаменимую. А ведь прежде в этом мире для третьего принца не существовало ничего, чего он не мог бы потерять.

Лянь Сун относился к ней так бережно. Внимательно выслушивал каждое ее слово, казалось, не мог на нее насмотреться. Ему нравилось каждое выражение ее лица, каждое движение. Он мог подолгу любоваться ею. Тянь Бу вспомнила, как однажды княжна уснула у ручья. Принц сидел, прислонившись к сосне, а девушка лежала у него на коленях. Чэн Юй проспала два часа – и все эти два часа Лянь Сун не сводил с нее глаз. Казалось, он старался запечатлеть в памяти каждую ее черту, каждый миг рядом с ней. Когда княжна проснулась и, потирая глаза, спросила: «Сколько я проспала?» – принц лишь щелкнул ее по лбу и ответил: «Несколько мгновений, совсем чуть-чуть».

Тянь Бу никогда не видела его высочество таким.

Богини Девяти небесных сфер и представить себе не могли, что тот, кто тысячелетиями казался им недостижимым, как снег в вышине или луна в облаках, в конце концов спустится с небес ради простой смертной.

Что именно смертная завоюет сердце третьего принца.

Что после тысячелетий битвы за расположение его высочества они проиграют обычной человеческой девушке.

Кто бы мог подумать?

Но Тянь Бу ничуть не жалела тех богинь.

Смертная княжна обладала прекрасным лицом. Это была красота невинности, которая очаровывала. Когда Чэн Юй смотрела на третьего принца, ее глаза сияли любовью. Свет этот не мог не тронуть сердце.

Смертные часто называют идеальную пару «божественной». Тянь Бу считала, что принц и княжна как нельзя лучше заслуживают это звание. Но, вспомнив о строгом запрете Небес на союзы между богами и смертными, она невольно ощутила легкую тревогу за их будущее.

Примерно на тридцать седьмой день, в глухую ночь, третий принц ощутил, как мощный поток духовной силы проник в малый мир Соло, отчего пространство содрогнулось. Из всех богов, способных направить такую силу, что могла потрясти этот мир, принц знал лишь одного – Верховного владыку из Рассветного дворца, что на Тринадцатом небе.

Эта духовная сила не несла в себе угрозы. Скорее так третьего принца извещали о госте, прибывшем издалека.

По расчетам Лянь Суна, в это время за ним и впрямь должен был явиться кто-то из богов. Конечно, в умную голову третьего принца даже мысли не пришло, что это его властвующий отец вдруг выказал недюжинные способности и, силком вытащив Дун Хуа из Рассветного дворца, послал того за сыном-отступником. Немного подумав, Лянь Сун пришел к выводу, что, скорее всего, Верховный владыка, узнав о беспорядках, которые принц устроил в мире смертных, решил лично помочь ему разобраться с последствиями.

Хотя Верховный владыка славился своим нежеланием вмешиваться в чужие дела, Лянь Сун с детства не вылезал из Рассветного дворца. Он вырос на глазах у Дун Хуа. Собственно, он и видел Верховного владыку чаще, чем родного отца, и бывший властитель неба и земли давно считал юного принца почти что членом семьи. Другими словами, Дун Хуа и впрямь заботили его дела.

Третий принц поднялся, накинул верхние одежды и открыл дверь. Снаружи лил ночной дождь. В его пелене на горизонте мерцал слабый пурпурный свет. Похоже, к нему действительно явился сам Верховный владыка и теперь ждал его у входа в малый мир Соло, в древней гробнице Южной Жань.

Пришло время уходить.

Молодой бог молча понаблюдал за пурпурным свечением, затем закрыл дверь и вернулся к кровати. Из-за полога пробивался слабый свет. Он откинул занавесь.

Внутри витал аромат белого агарового дерева, смешанный с цветочным благоуханием, – дух недавней страсти, теплый и дурманящий, застывший в этом маленьком уютном мире. Чэн Юй уже проснулась. Ее нижнее платье покосилось, длинные черные волосы рассыпались по спине. Заспанная, она сидела на кровати, обняв одеяло, из-под которого выглядывала щиколотка. У ее ног лежала жемчужина Ночи размером с голубиное яйцо. Именно она мягко освещала полог изнутри.

Увидев возлюбленного, Чэн Юй, будто только пробудившись от весеннего сна, очаровательно наклонила голову и жалобно спросила:

– Куда ты ходил?

– На улице дождь, – ответил он невпопад.

Чэн Юй не стала расспрашивать дальше, только безотчетно подтянула одеяло к груди, словно пытаясь окончательно проснуться. Когда одеяло приподнялось, ее ноги обнажились еще больше. Показалась изящная цепочка с красными лотосами, украшавшая щиколотку. Белая кожа, серебристая цепочка, алые цветы – эта картина была так прекрасна, что след от пальца на голени рядом с лодыжкой еще сильнее бросался в глаза.

Взгляд третьего принца задержался на этом отпечатке.

Княжна посмотрела в ту же сторону и тоже заметила пятнышко. На мгновение она замерла, а затем дотронулась до него.

– Ой, след остался.

Чэн Юй провела пальцем по отметине пару раз, затем подняла глаза на третьего принца. На ее щеке остался розоватый след от узорчатой подушки, а губы все еще были яркими, словно распустившийся цветок или спелый плод. Но выражение ее лица и взгляд оставались удивительно невинными.

– Но он не болит. У меня просто нежная кожа – следы остаются даже от легкого прикосновения. На самом деле мне совсем не больно. – Ее голос звучал немного тягуче, с легкой хрипотцой.

Молодой бог сел на край кровати, взял ее ногу, нежно потер и снова укрыл шелковым одеялом.

– В следующий раз буду осторожнее.

Чэн Юй простодушно согласилась:

– Угу, просто будь осторожнее.

Слушая ее хрипловатый голос и невинные слова, Лянь Сун почувствовал, как сердце затапливает нежность вперемешку со сладкой болью. Он погладил княжну по лбу:

– Хочешь воды?

С этими словами он собрался встать, чтобы налить ей воды. Но рука Чэн Юй мягко легла на его запястье. Она не давила, но он все равно замер.

– Не хочу.

– Хорошо. – Лянь Сун снова сел, обнял ее и уложил на подушку. Провел пальцами по розоватому следу на ее щеке. – Тогда поспи еще. До рассвета далеко.

Чэн Юй не закрыла глаза сразу. Вместо этого сжала пальцами его одежду и уткнулась лицом в его грудь. Помолчав, она наконец подняла голову.

– Когда я засну, ты уйдешь, да?

Лянь Сун замер.

Жемчужина Ночи закатилась вглубь кровати, за полог. Ее свет потускнел. В этом мягком мерцании лицо девушки казалось очень спокойным. Лянь Сун долго молчал. На глазах Чэн Юй постепенно выступили слезы. Заметив это, она тут же опустила голову, а когда подняла ее вновь, слез уже не было.

– Я не грущу, – тихо произнесла княжна, затем взяла его руку и прижалась щекой к ладони. Она посмотрела принцу в глаза и сказала, словно желая убедить: – Не волнуйся.

Чэн Юй притворялась, что все хорошо, но в глубине ее взгляда читалась печаль. И при этом она просила его не волноваться. У Лянь Суна сжалось сердце. Не освобождая запястье из ее рук, он снова провел пальцами по ее щеке, где еще сохранился след от подушки.

– Не храбрись.

Княжна ненадолго задумалась, затем неожиданно заговорила:

– В ту ночь у реки Цайши принц Миньда запустил для меня фейерверк на другом берегу.

Рука Лянь Суна замерла, брови сдвинулись на переносице.

Подняв глаза и увидев это выражение, Чэн Юй на мгновение застыла, затем вдруг рассмеялась. Она нежно коснулась пальцами его лба, разгладив морщинки.

– Вот так сразу и расстроился, а ведь ты даже не знаешь, что я хочу сказать.

Третий принц легонько ущипнул ее за щеку.

– Ну и что же ты хочешь сказать?

Как маленькая кошечка, она, почти свернувшись в клубок, послушно прижалась к его груди и тихо прошептала:

– Тогда, глядя на фейерверк, я думала, что больше никогда не увижу братца Ляня... и мне было так грустно. – Чэн Юй подняла на него глаза. – Сейчас все гораздо лучше. Это лишь временная разлука, я смогу ее вынести.

Столь искренние слова, сказанные так незамысловато, тронули Лянь Суна до глубины души. А она и не подозревала об этом и просто смотрела на него – наивная, искренняя, пылкая.

Он не удержался и поцеловал ее. Княжна обвила его шею и покорно ответила на поцелуй.

За окном стучал дождь.

Ночь была глубока и безмолвна.

Чэн Юй не заметила, как заснула. Поэтому не видела, как после Лянь Сун долго смотрел на нее. А когда малый мир Соло снова содрогнулся, молодой бог поднялся с постели, надел верхнюю одежду и сапоги, в последний раз оглянулся на нее, поправил одеяло, открыл дверь и, не оборачиваясь, шагнул в ночной дождь.

Когда Чэн Юй проснулась, давно рассвело. В комнате никого не было. Она не стала проверять, ушел ли он и вправду, лишь какое-то время лежала, уставившись в полог, затем, словно ничего не произошло, села и начала одеваться.

Клубились благовещие облака, далеко разносился чистый журавлиный крик. Так выглядели Девять небесных сфер.

Сегодня они бурлили. Все началось с того, что досточтимый Цан И, управляющий горами и реками мира смертных, поспешно явился к Небесному владыке. О чем бы он ни доложил, это заставило последнего срочно созвать совет богов в Заоблачном зале. Двери дворца закрылись, обсуждение длилось около большого часа, а затем явился Верховный владыка, только что вышедший из затворничества в зале Чтимых книг Рассветного дворца. Что произошло дальше – неизвестно. Боги оставались во дворце, а Верховный владыка вышел и, не возвращаясь на Тринадцатое небо, направился прямиком к Южным небесным вратам.

Небожители, служившие у тех врат, внезапно узрев величественного Верховного владыку, пришли в неописуемый восторг. Когда первое потрясение миновало, они вспомнили: судя по прошлому опыту, если Верховный владыка проходит через Южные небесные врата, в девяти случаях из десяти это значит, что восемь пустошей в опасности и бывший повелитель неба и земли отправился устранять угрозу.

Привратники не понимали, в чем дело. Им оставалось гадать, какое великое бедствие обрушится на мир, и дрожать от страха.

Позже откуда-то просочилась весть: Верховный владыка покинул Небеса из-за третьего принца, который ранее спустился в мир смертных для защиты богини Красных лотосов. По неизвестным причинам принц расколол землю и создал море, заново подчинил четырех благовещих зверей и полностью изменил небесный порядок в том мире. Это нарушило высшие законы и требовало наказания, поэтому Небесный владыка попросил досточтимого Дун Хуа привести принца обратно.

Ко всеобщему облегчению, это не имело никакого отношения к спокойствию восьми пустошей.

Мелкие небожители восприняли ситуацию совсем не так, как уважаемые боги в Заоблачном зале. Услышав, что третий принц «расколол землю и создал море», они прониклись восхищением: его высочество так молод, а уже способен переписать законы мира смертных! Недаром он сильнейший в своем поколении! Никто не увидел проблемы в том, что принц просто взял и «изменил небесный порядок». Все лишь восторгались его выдающимся талантом.

Разумеется, особое внимание привлекли слова «Верховный владыка покинул Небеса из-за третьего принца». Это означало, что вскоре они вместе пройдут через Южные небесные врата! Это же редчайшая возможность увидеть одновременно Верховного владыку и его высочество третьего принца! Событие тысячелетия!

Поскольку низкоранговые боги мыслили весьма необычно, то менее чем за полчаса вечно пустующие Южные небесные врата превратились в самое оживленное место Девяти небесных сфер. Мелкие небожители, мечтавшие хотя бы мельком увидеть двух великих богов, заполонили каждый уголок. Особенно много было богинь.

Пока высокопоставленные боги совещались в Заоблачном зале, боги рангом пониже устроили собственное собрание у Южных небесных врат.

Одна богиня просвещала недавно вознесшуюся небожительницу:

– Посмотри на картины: древние боги времен первозданного хаоса были невероятно красивы. А Верховный владыка самый красивый из них. Говорят, вживую он в сотню раз великолепнее, чем на изображениях! Тебе повезло – только вознеслась, а уже увидишь Верховного владыку! Я семь тысяч лет служу во дворце, и мне впервые выпал такой шанс.

Небожительница нетерпеливо смотрела на Южные небесные врата.

– Но ты, сестрица, хотя бы видела третьего принца, а я и его никогда не встречала!

Богиня кивнула, ее лицо засияло.

– Третьего принца я видела много раз. Он тоже невероятно хорош с собой. Говорят, он был самым красивым младенцем во всех четырех морях и восьми пустошах, потом – самым прекрасным ребенком, затем юношей и так и остается невероятно красивым до сих пор... – Небесная дева повернулась к собеседнице. – Видела ли ты картину, где принц впервые возглавил небесное войско? Восседая на троне из облаков у реки Силян, он принимал письмо с признанием поражения клана демонов! Именно после этой картины он запал в душу многим богиням!

Ее собеседница была смертной, которая десять жизней непрерывно совершенствовалась и в последней жизни вознеслась как даосская монахиня. После отречения от семи желаний и шести чувств она походила на деревяшку.

– Что значит «запал в душу»?

Богиня таинственно понизила голос:

– Когда видишь принца, он словно в сердце входит, и оно потом всегда к нему тянется, трудно удержаться. Вот что значит «запасть в душу». – Дева легко вздохнула. – Увы, принц словно цветок в зеркале или луна в воде.

Монахиня не понимала:

– Цветок в зеркале? Луна в воде?

Ее собеседница удивилась:

– Неужели не слышала о его славе сердцееда? – Она улыбнулась. – Некоторые богини смело добиваются расположения его высочества, и он редко отказывает. Но сам он бессердечен – ни одна красавица не остается с ним дольше чем на пять месяцев. Однако чем сложнее покорить его сердце, тем больше желающих попытаться. Кажется, у любой девы есть шанс заполучить его высочество, но обладание им лишь иллюзия. Стремиться к нему – все равно что гнаться за отражением цветка в зеркале или луны в воде. Теперь поняла?

Юная небожительница в замешательстве сказала:

– В день моего вознесения я слышала, как две сестры обсуждали историю со Сковывающей пагодой... Разве его высочество не любил богиню Чан И? – Она разумно рассудила: – Если у принца уже есть любимая, почему богини все еще думают, что смогут его заполучить? – Вдруг ее осенило. – А нынешний переполох в мире смертных... не ради ли Чан И?

Богиня мгновенно перестала улыбаться, ее лицо похолодело.

– О, так ты из тех, кто поддерживает пару «третий принц и Чан И»? Я принадлежу к другому течению – «чем бессердечнее принц в своих забавах, тем он очаровательнее». Я не верю в его связь с Чан И. Похоже, нам не о чем говорить.

И даже отступила на три шага, как бы подчеркивая, что между ними нет ничего общего.

Монахиня, все еще не понимая, как на Небесах могли возникнуть целые течения вокруг чужой личной жизни, подумала, что совершенно не вписывается в этот полный новых удивительных идей мир. Стремясь сохранить дружбу, она замотала головой:

– Я не из них, я ничего не знаю, просто болтала, сестрица, не отвергай меня...

В толпе стоял гул голосов. Подобные рассуждения слышались то тут, то там. В отсутствии уважаемых богов, которые могли бы призвать мелких небожителей к порядку, все предавались сплетням, в радостном возбуждении ожидая появления Верховного владыки и третьего принца.

Вскоре у Южных небесных врат и впрямь спустился с облаков облаченный в пурпур бог. За ним следовал бог в белом. Оба были величественны, лица их потрясали строгостью и совершенством черт. Собравшиеся боги, улучив момент, украдкой посмотрели на них, но, не посмев глазеть долго, склонились в глубоком поклоне. Верховный владыка и принц прошли мимо, не обратив внимания на коленопреклоненных небожителей. Те же боялись поднять головы. Впрочем, всем хватило даже краткого взгляда.

Двое едва миновали Южные небесные врата, как следом опустилось еще одно облако, и к ним почти бегом бросился второй принц Сан Цзи. Небожители чутко вслушивались в звук его быстрых шагов. Третий принц оглянулся и слегка выгнул бровь.

– Второй брат.

Сан Цзи, покрытый дорожной пылью, сначала поклонился Верховному владыке, затем повернулся к брату.

– Я слышал о том, что ты натворил в мире смертных. Ты сделал это ради Чан И, да? – На его лице появилась тень печали. – Я... виноват перед ней. Раз ты готов понести за нее наказание, я не могу остаться в стороне. Я пойду с тобой к отцу...

Верховный владыка, не любивший вмешиваться в чужие дела, отошел в сторону, оставив их наедине.

– Второй брат хочет из-за Чан И замолвить за меня словечко перед отцом? – спокойно спросил Лянь Сун. – Не стоит.

– Почему? – удивленно спросил Сан Цзи.

– Потому что я сделал это не ради нее.

Старший принц нахмурился, его лицо постепенно менялось по мере осознания.

– Ты... разлюбил ее? – Он замер. – Но что же тогда будет с Чан И? Неужели она теперь никогда не сможет вернуться на Небеса?

Молодой бог в белом равнодушно ответил:

– Хотя второй брат не живет на Небесах, он хорошо осведомлен о моем споре с отцом.

Сан Цзи смертельно побледнел.

– Ни для кого не секрет, почему ты спустился в мир смертных... – Не сдержав нетерпения, второй принц добавил: – Как ты собираешься поступить с Чан И?

Лянь Сун без выражения смотрел на брата, однако в глазах его появилось что-то вроде насмешки.

– Если у меня никогда не было чувств к Чан И, то о каком «разлюбил» может идти речь? Нынешняя Чан И уже не та, что прежде. Лучше уж пусть остается в круге перерождений, навеки став смертной. Это не такой уж плохой исход.

Сан Цзи смотрел на него с недоверием.

– Я всегда был спокоен, зная, что ты защищаешь Чан И, но теперь... – Он запнулся. – Что же ты на самом деле чувствуешь к ней?

Казалось, разговор начал раздражать Лянь Суна. Он поморщился:

– Второй брат не понимает, что мной движет, да и не обязан понимать. Когда рухнула Сковывающая пагода, я хотел, чтобы Чан И выжила, но не по той причине, что ты думаешь. Для меня нет разницы, была она бессмертной или смертной. Просто, пока у меня была возможность помочь ей стать богиней, я это делал. Но сейчас у меня больше нет такой возможности. – С этими словами он слегка кивнул ошеломленному Сан Цзи. – Если у второго брата больше нет наставлений, я откланиваюсь.

Старший принц остался стоять где стоял, не в силах прийти в себя.

Двадцать восемь лет назад Чан И пожертвовала собой ради него. Сан Цзи не мог не чувствовать вины и угрызений совести. Но позже, видя, как младший брат Лянь Сун заботится о Чан И и справляется с этим делом куда лучше него самого, он успокоился. То, что брату нравилась Чан И, то, что он искал способы вернуть ее к жизни и восстановить ее статус бессмертной, облегчало его муки и помогало справиться с чувством вины.

Но сегодня брат сказал ему, что помогал Чан И вовсе не потому, что любил ее. Более того, он больше не считал необходимым возвращать ей бессмертие. По его мнению, навеки остаться смертной – неплохой исход для нее.

Оставить Чан И смертной, которая будет вечно перерождаться в мире людей и никогда не вернется на Небеса?

Тупая боль сжала сердце Сан Цзи.

«Как это возможно?»

Но что он мог сделать? Растерянность и беспомощность охватили второго принца. Внезапно даже сделать шаг показалось ему непосильной задачей.

Пока второй и третий принц говорили, мелкие небожители стояли слишком далеко и, конечно, не могли слышать разговор.

По правде говоря, из всех присутствующих только недавно вознесшейся даосской монахине хватило свойственной всем новичками смелости украдкой поднять голову и взглянуть на принцев.

Она видела лишь спины Верховного владыки и второго принца, но зато ей удалось рассмотреть лицо третьего принца.

Оно было необычайно прекрасно. Прекрасно настолько, что, глядя на него, можно забыть обо всем на свете. Но, вопреки своей репутации сердцееда, его высочество совсем не напоминал обходительных молодых господ, которых она видела в мире смертных. В его взгляде не было тепла, он не пытался проявить понимание. Говоря с другими, он сохранял ледяное безразличие, казался совершенно неприступным и даже пугающим.

Когда Верховный владыка и принц ушли, монахиня не удержалась и спросила стоявшую рядом небожительницу:

– Почему столько богинь стремятся завоевать третьего принца, если к нему и подойти-то страшно?

Богиня, как истинная поклонница его третьего высочества, вздохнула:

– Ты просто не видела, как он улыбается. Когда принц улыбается... – Она многозначительно покачала головой. – Перед ним невозможно устоять. Наверное, все небесные девы мечтают, чтобы он улыбнулся именно им. Потому и готовы на любые трудности.

Юная даосская монахиня внимательно ее выслушала, но поняла лишь половину. Что ж, сегодня она многому научилась.

Лишь когда второй принц тоже покинул Южные небесные врата, толпа небожителей начала подниматься, потирая уставшие колени. Преисполненные удовлетворения, все потихоньку разошлись, и у врат воцарились привычные тишина и покой.

Вскоре после этого в Заоблачном зале наконец завершились обсуждения.

Участники, вспоминая неожиданные повороты этого дня, не знали, что и сказать.

Когда Верховный владыка спустился в мир смертных за третьим принцем, Небесный владыка также отправил вниз небожителя Цан И, дабы выяснить причины создания моря. Управляющий вернулся раньше Верховного владыки и доложил, что третий принц совершил это ради прекрасной смертной девицы. Когда Небесный владыка это услышал, его лицо потемнело.

Вскоре досточтимый Дун Хуа вернулся с третьим принцем. В главном зале Небесный владыка обвинил сына в проступке и дал шанс оправдаться. Ответ третьего принца совпал с докладом Цан И: он признался, что возжелал смертную девушку, но та упорно желала выйти замуж за другого, что его сильно разгневало. Поэтому он расколол землю и создал море, чтобы разделить страны той смертной и ее жениха, исключив саму возможность заключения брака. Третий принц осознавал, что поступил безрассудно, и, одумавшись, раскаялся, но дело уже было сделано. Теперь он был готов принять наказание.

Это действительно походило на шалость юного принца, привыкшего творить все, что заблагорассудится.

Небесный владыка онемел от ярости. Его взбесил поступок Лянь Суна, но в глубине души он все же любил младшего сына и не решался сурово его наказать. К счастью, третий принц пользовался всеобщей любовью, а боги умели улавливать настроение – один за другим небесные старейшины стали просить за него.

Особенно неожиданно за него вступился сам Верховный владыка Дун Хуа. Он сказал, что хотя третий принц расколол землю и создал море, изменив законы того мира смертных, что повлияло на судьбы стран и людей, однако, к счастью, это не было злодеянием. Разделение трех стран положило конец многим войнам, и в той части мира стало даже более спокойно. Правда, чтобы заново упорядочить судьбы стран и смертных, пришлось потрудиться богам Южного и Северного Ковшей, а также владыке Загробного мира. Кроме того, чтобы в будущем другие боги, подражая третьему принцу, не вздумали менять судьбы смертных по своему усмотрению, сам Верховный владыка добавит новый закон для всех трех тысяч великих тысячных миров: если представители четырех кланов – боги, демоны, темные или духи-оборотни – используют чары в мире смертных, их силы обратятся против них самих. Так будет надежнее.

Владыка Дун Хуа и вправду был достойным правителем, некогда осуществлявшим власть и на небе, и на земле. Даже проявляя пристрастие, он делал это так, что никто не мог найти в его словах ни единого изъяна. Те, кто был недоволен, могли лишь прикусить языки, сокрушаясь, почему сами не пользуются такой же благосклонностью Верховного владыки, как третий принц, его любимец, за которого бывший повелитель всего мира всегда был готов заступиться.

В конце концов Небесный владыка издал указ: третий принц должен понести наказание в виде семидневного пребывания под ледяными струями водопада в горах Тяньгуй, что на Крайнем Севере.

Так это дело, прогремевшее как гром, закончилось тихим дождем.

Семь пиков гор Тяньгуй возвышались у Северного моря. Круглый год их покрывали снега и льды. На втором пике шумел водопад, чьи воды низвергались с вершины в ледяное озеро в долине. В том озере лежал огромный камень – именно там небожители, приговоренные к наказанию водопадом, должны были стоять под ударами ледяных струй. Вода, падающая с высоты в тысячу чжанов, пронзала тело, словно ледяные клинки. Наказанный должен был терпеть эту боль, одновременно читая сутры и размышляя о своих ошибках.

Владыка Дун Хуа стоял на вершине соседнего третьего пика, который был немного ниже второго. Некоторое время он наблюдал за ревущим водопадом, затем изрек:

– Хотя поток стремителен, он все же куда мягче, чем водовороты на дне бездны Усмирения зла. В двадцать тысяч лет ты мог провести там целый месяц без единой царапины, так что семь дней под этим водопадом не должны стать проблемой.

С этими словами владыка взмахнул рукой, и перед ним возникла доска для вэйци.

– До начала наказания еще есть время. Сыграем разок.

Третий принц тоже взглянул на водопад и после короткого молчания сказал:

– Когда я добывал холодное железо для веера в бездне Усмирения зла, мои руки не были связаны. Даже попав в водоворот, я мог спастись. Но во время наказания в ледяном озере, кажется, руки будут скованы цепями?

Владыка уже сидел у доски и держал белый камешек.

– Верно подмечено, – кивнул он. – Так что будь осторожен.

Подумав, Дун Хуа добавил:

– Будет больно, но ты не умрешь. Не бойся. Давай сначала сыграем.

Владыка...

Третий принц не находил слов.

Когда Лянь Сун отправился отбывать наказание на горе Тяньгуй, сам Небесный владыка не пришел его проводить, зато явился досточтимый Дун Хуа. Хотя все на Небесах знали, что третий принц – любимец бывшего правителя неба и земли, такая степень благоволения казалась чрезмерной. Если бы Верховный владыка триста тысяч лет не выказывал стойкое равнодушие к женской красоте, небожители могли бы заподозрить, что третий принц сын не Небесного владыки, а его собственный.

В присутствии Верховного владыки два небесных воина, сопровождавшие принца, не смели расслабляться. Достигнув нужного места, они почтительно отошли подальше, чтобы дать досточтимому Дун Хуа возможность перемолвиться с третьим принцем парой слов наедине. Каково же было их удивление, когда вместо наставлений многоуважаемые боги начали играть в вэйци!

Переглянувшись, воины осторожно приблизились как раз в тот момент, когда Верховный владыка спросил:

– Что у тебя с той смертной?

Стражи замерли, жадно навострив уши, но третий принц лишь холодно взглянул на них, и в следующий миг между ними встал звуконепроницаемый барьер. Пришлось отступить.

Когда прозвучал вопрос владыки, рука Лянь Суна с черным камешком дрогнула. Половину своих сорока тысяч лет он провел подле Верховного владыки Дун Хуа. Он был для него и учителем, и другом. Прочие небожители считали Верховного владыку сложнейшей загадкой, разгадать которую было невозможно. Дун Хуа и впрямь было сложно понять, но Лянь Сун не считал эту загадку такой уж неразрешимой.

Например, сейчас владыка действительно хотел сыграть с ним в вэйци – но не только ради игры. Не успели они сделать несколько ходов, как прозвучал тот вопрос.

– Не вздумай отделываться теми же отговорками, что и перед отцом, – добавил Дун Хуа.

Черный камешек мягко стукнул о доску.

– Я и не собирался обманывать владыку, – ровно ответил третий принц. – Я серьезно настроен. После наказания я вернусь в мир смертных, помогу ей обрести бессмертие и стану ее вечным спутником.

Владыка недаром прожил триста тысяч лет. Он много повидал за свою долгую жизнь. Услышав откровения ученика, он нисколько не удивился, а только заметил:

– Редко услышишь от тебя слово «серьезно». – Затем, словно между делом, Дун Хуа спросил: – Почему ты так привязался к смертной? Разве она не такая же «пустота», как все остальное?

Молодой бог ненадолго замолчал.

– Другую «пустоту» я могу отпустить. Ее – нет.

Верховный владыка поднял глаза и какое-то время смотрел на Лянь Суна. Потом будто бы по привычке потянулся за чашкой с чаем. Не найдя ее, он, видимо, вспомнил, что чайный набор еще не проявлен. Легким движением руки он создал полный набор посуды из черной керамики и неспешно произнес:

– Когда ты достиг совершеннолетия, то говорил мне, как все в этом мире изменчиво и преходяще, и сетовал, что тебе это ужасно наскучило. Ты спрашивал меня: если в мире нет ничего вечного и неизменного, то какой смысл в том, что пять кланов всю жизнь проводят в суете и к чему-то там стремятся? Ведь одно лишь слово «перемена» способно обратить все их усилия в дым.

Сереброволосый владыка с легкостью призвал небесную воду и принялся заваривать чай.

– Тогда ты привел два примера. Сказал, что никто не жаждет власти больше, чем боги: они тысячелетиями строят козни, чтобы занять место повыше, но стоит совершить две-три ошибки – и их низвергают в прах, а все прошлые труды обращаются в ничто. Какой в этом смысл? А среди жаждущих красоты нет равных демонам: они тратят все силы, чтобы завоевать красавицу, но проходит десяток-другой тысяч весен и осеней – и приходится смотреть, как увядает ее прелесть, а все прошлые усилия уходят в никуда, словно потоки воды. И какой в этом смысл?

Молодой бог кивнул:

– Я помню. Это было после того, как Небесный владыка впервые намекнул, что хотел бы видеть меня богом войны и защитником Небесного клана. Я отправился в Рассветный дворец, чтобы побеседовать с вами о тайнах бытия.

– Верно. – Чайник на огне уже булькал, и владыка вновь сосредоточился на доске. – Ты сказал, что Небесный владыка желает, чтобы ты стал богом войны и защитником Небесного клана, дабы оберегать покой небожителей и встать на страже восьми пустошей. Но если все живые существа ведут столь бессмысленное существование, ты не видишь смысла их защищать.

Владыка сделал ход.

– Тогда я спросил тебя: а что для тебя имело бы смысл? Ты ответил, что смысл есть лишь в «не-пустоте». Если в мире есть что-то, ради чего стоит рисковать всем и что следует беречь превыше всего, то это должно быть нечто неподверженное переменам. Только тогда твои устремления и привязанность не станут отражением луны в воде или цветов в зеркале.

Верховный владыка поднял на Лянь Суна взгляд и заметил, словно искренне заинтересовавшись:

– Но та смертная – тоже «пустота». А теперь ты ради нее готов, как ты сказал, «рисковать всем» и думаешь, что ее стоит «беречь превыше всего». Согласно твоим же убеждениям, какой же смысл в этом устремлении и привязанности?

Молодой бог замер с камешком в руке, так и не сделав ход. Наконец он сжал его в ладони и прикрыл глаза – то ли в смятении, то ли от усталости.

– Вообще-то, я уже давно не размышлял о «пустоте» и «не-пустоте». Давно не задумывался о смысле существования чего бы то ни было в этом мире. – Лянь Сун сделал паузу. – Да, согласно моим прежним убеждениям, и она, и я, и все в этом мире – «пустота». Ко всему сущему я прежде относился одинаково – будь то радость или страдание, ничто не волновало мое сердце. Но с ней...

Третий принц не стал продолжать.

Вода закипела. Владыка, заливая чайные листья, подхватил его мысль:

– Равнодушие ко всему сущему, включая самого себя, – это сущность бога воды. В этом нет ничего дурного. Просто раньше ты видел лишь «пустоту» и цеплялся за нее. Это было чрезмерно.

Владыка неторопливо разлил чай в первый раз, прогревая чашки и чайник.

– Когда Будды Западного неба объясняют смысл учения пяти кланам живых существ, тем, кто видит лишь «бытие» и цепляется за «бытие», они рассказывают о «пустоте», чтобы те постигли ее – ибо они слишком привязаны к «бытию». А я всегда говорил с тобой о «бытии», потому что ты слишком цеплялся за «пустоту». Привязанность к «бытию» сковывает сердце, заставляет цепляться за формы. Привязанность к «пустоте» мешает богу спасать как себя, так и других. Например, твое нежелание становиться богом – защитником клана было вызвано именно этой привязанностью. А теперь...

Дун Хуа протянул Лянь Суну чашку с чаем.

– На мой взгляд, ты стал гораздо лучше, чем прежде.

Молодой бог ненадолго замолчал, после чего сказал:

– Но, даже отказавшись от привязанности к «пустоте», я не смогу спасать других.

Лянь Сун, все это время вертевший в пальцах черный камень, наконец поставил его в тихом углу, вдали от главной битвы.

– Нарушая законы Небес, взяв в жены смертную, я совершаю то, что Небесный клан не потерпит. Но я тверд в своем решении, а значит, и клан не потерпит меня.

Когда третий принц посмотрел на Верховного владыку, в его взгляде не было колебания.

– Я не смогу стать защитником клана и богом войны, который оберегает и спасает других. В оставшейся жизни всю свою вечность я смогу защищать лишь одного человека. Боюсь, владыка будет разочарован.

Всего несколько слов – и выбор, и планы на будущее стали ясны.

Дун Хуа оставался невозмутим.

– Разочарован будет Небесный владыка. Мне-то что.

Он слегка покачал чашку в руке, будто вспоминая давние события.

– В свое время Мо Юань тоже удалился от мира из-за Шао Вань. Тогда я не стал его останавливать – и сейчас не стану удерживать тебя. – Верховный владыка взглянул на Лянь Суна. – Ты редко бываешь так серьезен. Делай то, что считаешь нужным.

Третий принц кивнул. После знакового, но стратегически бесполезного хода ему пришлось всецело сосредоточиться на спасении положения.

Залатав восточную стену и починив западную в вэйци, он вдруг вспомнил о другом важном деле:

– Раз вы теперь знаете, что я покину Небеса, то дело с богиней Цзу Ти переходит под вашу ответственность.

Владыка, похоже, ожидал этого заявления. Он лишь усмехнулся:

– Как будто, если бы ты остался в клане, ты не переложил бы это дело на меня.

Принц не стал отпираться:

– Действительно, переложил бы. Потому что оно и правда не имеет ко мне отношения.

Дун Хуа отхлебнул чаю и неожиданно сказал:

– А знаешь ли ты, что у тебя с богиней Цзу Ти все же есть связь?

Молодой принц сделал ход, рассеянно бросив: «Неужели», но по тону было ясно: он не верил.

Владыка поставил чашку.

– Флейта Беззвучия, которую оставила тебе Шао Вань, – это артефакт, который когда-то создала для нее Цзу Ти.

Третий принц наконец поднял голову.

– Что?

Дун Хуа на мгновение задумался.

– Когда Шао Вань передала мне флейту, она велела отдать ее богу воды новой эпохи, сказав, что он связан с Цзу Ти. Больше ей нечего было подарить, поэтому она решила преподнести ему этот артефакт.

Юный бог с сомнением изучил выражение лица владыки, затем неуверенно спросил:

– Так какая же связь между мной и богиней Цзу Ти?

В конце концов, дело произошло двести с лишним тысяч лет назад. Владыка снова погрузился в воспоминания.

– Кажется, она не уточнила.

Принц замер.

– А владыка не спросил?

Тот, само собой разумеется, ответил:

– Меня это никак не касается, зачем спрашивать?

Лянь Сун не нашел что возразить.

– Пожалуй, это так.

Владыка посмотрел на него:

– И у тебя нет никаких мыслей по этому поводу?

Третий принц помолчал. Затем сказал:

– Флейта Беззвучия – прекрасный инструмент. Богиня Цзу Ти создала ее, досточтимая Шао Вань подарила мне... так что... спасибо им?

Верховный владыка кивнул.

– Ладно. Если Цзу Ти действительно возродится, в следующий раз передам ей твою благодарность.

На плоской ледяной вершине поднялась метель. Время наказания приближалось, но владыка в пурпурных одеждах и принц в белом по-прежнему невозмутимо беседовали и играли в вэйци. Третий принц совсем не походил на осужденного преступника.

Два небесных воина, ответственных за исполнение приговора, стояли поодаль. Они хотели напомнить принцу о наказании, но не смели подойти и помешать тем самым Верховному владыке предаваться изысканному времяпрепровождению. Им оставалось лишь мучительно переглядываться и сокрушаться: тяжела их служба, ох как тяжела!

Глава 15

К северу от горы Тяньгуй раскинулось безымянное болото, простирающееся на тысячи ли. То было место, где птицы восьми пустошей меняли оперение.

В белесой дымке неба и земли, среди бескрайних заснеженных топей, время от времени раздавались ликующие крики духовных птиц, успешно сменивших перья. Вместе с этими криками старые перья, подобно снежинкам, кружились в воздухе. И было в этом что-то от печальных стихов, добавлявшее особые краски и звуки этому средоточию безмолвия, покрытому снегом и льдом.

Чэн Юй стояла на самом северном краю болота, всматриваясь в далекие горы. Они напоминали спящего огромного зверя, развалившегося на горизонте. Этим утром, спросив дорогу на краю топей, она получила ответ от птицы чунмин, которая только что сменила перья и пребывала в прекрасном настроении. Птица сказала ей, что впереди виднеются горы Тяньгуй, а на втором пике той гряды как раз и отбывает наказание третий принц Небес, которого она ищет. Если идти строго на север, то даже смертная вроде нее, если будет идти без остановки, доберется до гор за четыре-пять дней и ночей.

Чэн Юй слышала от Чжу Цзиня о птицах чунмин. Этих птиц описывали как благородных и прямодушных божественных созданий. Княжна решила, что такая птица не стала бы лгать.

Еще раз взглянув на величественные далекие горы, Чэн Юй плотнее закуталась в плащ и, не обращая внимания на метель, двинулась на север, следуя указаниям птицы.

То, как смертная княжна оказалась в северных землях мира богов и бессмертных, – долгая история.

В тот день, после того как третий принц покинул малый мир Соло, наставник государства и Тянь Бу быстро вывели Чэн Юй из того пространства и отвезли княжну в Пинъань.

Хотя его высочество, расколов землю и создав море на границе Великой Си и Уносу, устроил землетрясения и обвалы, он вовремя задействовал веер Усмирения зла. Золотые олени, вызванные веером, защитили сушу и воду, так что, кроме реки Цайши, где тряслась земля, в других местах не наблюдали никаких волнений. Не то что в Пинъане, находившемся за тысячу ли от места, где все случилось, – даже в столице Уносу, расположенной всего в сотне ли от них, люди не почувствовали ничего особенного. Лишь на следующее утро, проснувшись, они услышали от вернувшихся, что прошлой ночью явился божественный дракон, который не только похитил невесту четвертого принца, но и создал между Уносу и Си огромное море, разделившее два народа. Теперь Уносу, бывшее сухопутной страной нагорья, в одночасье стало государством приморским... Народ был потрясен, но, поразмыслив, понял, что теперь сможет без ограничений есть дары моря, и в целом воспринял перемены с радостью.

В Пинъань вести дошли чуть позже. Генерал Ли Чжи, загнав насмерть нескольких скакунов, сумел за пять дней добраться до столицы и доложить императору, что великий генерал оказался небожителем, сошедшим в мир смертных; что этот бог, дабы предотвратить брак княжны, создал море на границе; что после сотворения моря силы покинули его; что наставник государства забрал и княжну, и генерала; и теперь все трое пропали без вести!

Чэн Юнь, будучи здравомыслящим человеком, первым делом решил, что генерал Ли повредился рассудком, и приказал заточить его на пять дней. Однако на пятое утро правитель области Цзи примчался с тем же донесением – и Ли Чжи наконец выпустили.

Император хоть и сомневался, но все же поверил докладам подданных и отправил надежного чиновника срочно проверить пустыню Багровой луны. Через десять дней тот вернулся с новой картой границы. Развернув ее, Чэн Юнь увидел, что на севере и вправду появилось море, протянувшееся с востока на запад. Оно не только отделило Си от Уносу, но и полностью отрезало их от Северной Вэй. Отныне три страны могли только переглядываться через море... чтобы вовек не увидеть друг друга.

За двести лет существования династии Великой Си и Северной Вэй враждовали без перерыва. Каждый честолюбивый император Си мечтал уничтожить Вэй – и Чэн Юнь не был исключением. Однако после выходки генерала Ляня две страны оказались разделены водой и воевать стало невозможно. Император почувствовал себя опустошенным – главная цель его жизни исчезла.

Ближайшие сподвижники императора, а именно советник левой руки и советник правой руки, отлично понимали ситуацию. Смысл их слов сводился к следующему: государю не стоит предаваться унынию; изменились вода и суша – надо менять и способы управления; предстоит много работы; надо объяснить народу, откуда взялось море; найти генерала, чтобы выяснить, останется ли он с нами или вернется на Небеса...

За всю жизнь эти многоуважаемые старцы не обсуждали ничего столь невероятного. Когда они договорили, у них слегка кружилась голова.

Именно в этот момент наставник государства вернул Чэн Юй в Пинъань.

После месяца осмысления и привыкания встреча с наставником государства уже не вызывала у Чэн Юня прежнего волнения. К тому времени весть о появлении нового моря на границе разнеслась по всей Великой Си, обрастая самыми разными слухами – как хорошими, так и плохими. Немедленно требовался наставник государства, чтобы прояснить ситуацию.

Как истинный мастер словоблудия, наставник не обманул ожиданий. В тот же день он помог императору издать указ, объявляющий: династия Чэн получила мандат Неба! По воле судьбы Небеса послали бога воды помочь правителю. Проникшийся состраданием к народу, мучимому войнами между Си и Вэй, снизошедший бог направил воды Южного моря в великую пустыню, создав новое бездонное море между государствами, дабы навеки оградить Си от внешних угроз. В благодарность император отдал богу воды в жены княжну Хунъюй – сокровище императорского дома. Отныне бог воды почитается как верховное божество Великой Си. Государь надеется, что народ будет предлагать богу подношения, усердно ему молиться и совершать благие дела, дабы почтить спасителя страны.

С обнародованием указа слухи мгновенно утихли. Люди, узнав, что боги и вправду существуют и, более того, покровительствуют Великой Си, пришли в восторг. Повсюду стали строить храмы и делать изваяния в честь бога воды.

Су Цзи блестяще справился: он уладил последствия выходки третьего принца, придав созданию моря смысл с точки зрения управления страной, – это было хорошо для страны. Он узаконил связь его высочества и княжны на глазах у всей империи – это несло успокоение ему самому. Впрочем, он был уверен, что сам принц одобрил бы этот шаг.

Наставник не без самодовольства часто мысленно хвалил себя: «Ай да я!»

Все осведомленные – от императора до Тянь Бу – тоже считали его поступок мудрым. Лишь один человек в Великой Си не радовался столь ловкому разрешению всех дел – принцесса Яньлань, которую наставник насильно вернул в Пинъань, отчего та затаила на даоса обиду.

В день, когда Яньлань явилась с обвинениями, Чэн Юй как раз пила чай в доме наставника государства.

Принцесса собиралась спросить, почему даос свел Чэн Юй и третьего принца, убедив императора выдать ее замуж. Но, увидев двоюродную сестру, Яньлань забыла о наставнике государства.

Ее гнев мгновенно переключился на Чэн Юй. Взгляд, будто отлитый из стали, впился в ту, кого она уже не надеялась снова увидеть в столице.

– Ради тебя он на такое пошел... Довольна, да?

В памяти Чэн Юй принцесса Яньлань всегда была образцом изящных манер – хрупкой, мягкой, хоть и лицемерной. Если ее нарочно не выводить из себя, она могла безупречно сохранять этот образ до конца.

Но сегодня Яньлань напала, едва переступив порог. Поразительно. Чэн Юй приподняла бровь, отставила чашку и слегка улыбнулась.

– Я не понимаю, о чем ты, девятнадцатая сестрица.

Яньлань вцепилась в подлокотники кресла.

– Хватит притворяться! Разве тебе не льстит, что третий принц ради тебя нарушил законы Небес, расколов землю и создав море?!

Девятнадцатая принцесса не была глупа. Она прекрасно понимала, что третий принц и Чэн Юй связаны. Хотя она не видела произошедшего на берегу реки Цайши, ей не составило труда догадаться: наставник государства солгал.

Мысль о том, что высокомерный принц ради смертной пошел на такое, вонзилась в сердце, как лезвие. Боль и ненависть лишали Яньлань самообладания.

– Не думай, что он по-настоящему тебя любит! Ты для него всего лишь новое развлечение! Он всегда такой – когда увлечен, готов на все. Подумаешь, расколол землю и создал море. Разве он не отдавал все ради Чан И?!

Чэн Юй опустила глаза. Ее натянутая улыбка сошла на нет.

Яньлань наконец почувствовала некоторое удовлетворение. Она криво улыбнулась:

– Император решил «подарить» тебя ему, и ты вообразила себя женой бога воды? – Она окинула принцессу злобным взглядом. – Смешно! Какая смертная достойна такого титула?!

– Если я недостойна, – холодно подняла глаза княжна, ее лицо оставалось бесстрастным, – то, значит, ты, сестрица, достойна? Ты так презираешь смертных, но разве сама не такая же, как я, – всего лишь человек?

Конечно, она не простая смертная. Услышав столь невежественные слова, Яньлань впервые за долгие дни мук искренне рассмеялась. Она развела руками:

– Это тело сейчас действительно смертное. Но разве ты забыла, что в прошлой жизни я была повелительницей цветов Чан И? Я лишь прохожу испытание в этом мире и рано или поздно вернусь на Небеса, чтобы вновь занять свое место среди бессмертных. Я изначально не такая, как ты.

Яньлань наклонилась вперед, ее лицо исказилось от неприкрытого презрения. Она медленно, чеканя каждое слово, произнесла:

– Ты даже недостойна сравнивать себя со мной.

Слова, призванные унизить Чэн Юй, странным образом успокоили саму Яньлань. Да, пусть сейчас третий принц увлечен этой девчонкой, но что может быть между богом и ничтожной смертной? Нужно лишь набраться терпения... Терпения.

Однако на лице Чэн Юй не появилось и тени унижения. Спокойно подняв чашку, она произнесла:

– Сестрица действительно думает, что сможет вернуться на Небеса?

Яньлань замерла.

– Что ты имеешь в виду?

Уголки губ Чэн Юй дрогнули.

– Разве братец Лянь не говорил тебе, что Чан И, самовольно проникнув в Сковывающую пагоду, совершила тягчайшее преступление? Ее лишили бессмертия, и вернуться в мир богов она уже не может.

Наблюдая, как белеет лицо принцессы, Чэн Юй неспешно отхлебнула чаю.

– Поначалу братец, помня о прошлой дружбе, хотел помочь тебе – перерождению Чан И – вернуться. Но, увидев, насколько твой характер отличается от ее... передумал. Решил, что тебе лучше остаться смертной.

Яньлань окаменела. Ее лицо стало белее снега, пальцы вцепились в подлокотники.

– Этого... не может быть! – наконец вырвалось у нее хриплым шепотом.

– А что плохого в том, чтобы быть смертной, девятнадцатая сестрица? Почему для тебя невыносима эта мысль? – Чэн Юй подперла щеку рукой, с легкой усмешкой глядя на Яньлань. – Или дело в том, что если ты окажешься такой же простой смертной, как я, то уже ничем не сможешь меня превзойти? Я права?

Девятнадцатую принцессу трясло от ярости, ее губы дрожали.

– Ты... ты мерзав...

Она схватила ручную жаровню с колен и швырнула в Чэн Юй. Однако наставник государства, до этого тихо пивший чай в стороне и пытавшийся стать как можно менее заметным, поднял руку и остановил жаровню чарами.

Та разлетелась на куски в воздухе. Яньлань, лишенная дара речи заклинанием даоса, в ужасе схватилась за горло, уставившись на него.

Наставник государства хмуро посмотрел на принцессу:

– Мы можем спокойно поговорить, но ваше высочество перешла все границы – сначала оскорбления, а теперь и рукоприкладство?

С тех пор как третий принц полюбил Хунъюй, Яньлань словно лишилась рассудка – рыдала, устраивала истерики и даже грозилась покончить с собой. Су Цзи, уже насмотревшийся на это, всякий раз нервно ежился при ее виде и предпочитал держаться подальше. Но Чэн Юй оказалась не из робкого десятка – вместо того чтобы избегать ссоры, она намеренно подначивала Яньлань. Что оставалось делать наставнику государства? Только остаться и наблюдать за разворачивающимся представлением.

Теперь он был рад, что остался. Сурово взглянув на придворных служанок, даос властно приказал:

– Чего вы застыли? Разве не видите, что у принцессы голос отнялся? Немедленно отведите ее во дворец к лекарям!

Хотя при третьем принце Су Цзи вел себя как подчиненный, в государственных делах он привык вертеть всеми, как хотел. Служанки, оробев от его тона, тут же бросились к Яньлань, подняли ее и собрались унести принцессу из приемной.

Та, не в силах вымолвить ни слова, впилась пальцами в подлокотники кресла, пылая ненавистью. Ее глаза налились кровью от ярости.

Чэн Юй вдруг подняла руку:

– Постойте.

Неспешно поднявшись, она подошла к креслу Яньлань. Поигрывая серебряным браслетом на запястье, княжна мягко произнесла:

– Ты советовала мне не верить в искренность братца Ляня, ведь, пусть он много сделал для меня, ради Чан И он отдал все...

Ее губы тронула легкая улыбка.

– Но это не вполне так. Он не отдал все ради Чан И. Обратная чешуя дракона – знак искренности его чувств – досталась не Чан И, а мне.

Едва Чэн Юй договорила, взгляд Яньлань остановился на ее запястье. Тело принцессы застыло, будто скованное льдом, лишь в глазах мерцало недоверие. Принцесса медленно скользнула взглядом с серебряного браслета на кольцо, затем медленно, будто против воли, подняла его к ее шее и ушам.

Она уставилась на украшения, в которых серебро переплеталось с вставками красного нефрита. Глаза Яньлань расширились, губы беззвучно дрожали. Хотя девятнадцатая принцесса не выдавила ни звука, Чэн Юй легко поняла, что она говорит: «Откуда они у тебя?! Как ты смеешь их носить?!»

Княжна холодно наблюдала за изменением ее лица.

– Похоже, сестрице известно, что значит эта чешуя. А значит, понимаешь: нравится тебе это или нет – братец Лянь теперь мой муж, а стало быть, и твой зять. Прошу впредь вести себя прилично. Не позорь императорский дом.

Взгляд Яньлань не отрывался от ее шеи. Лицо принцессы побелело, будто она получила удар. Затем, словно ослепленная мерцанием серебра и кроваво-красного камня, она резко зажмурилась и обмякла в кресле, закрыв лицо руками в беззвучном рыдании.

Униженная, Яньлань покинула дом наставника государства. Вернувшись во дворец, она разгромила свою комнату, а затем слегла почти на два месяца.

Чэн Юй не знала, что довела двоюродную сестру до болезни. В те дни она с головой ушла в дела пагоды Десяти цветов, позабыв о внешнем мире.

Чжу Цзинь, Ли Сян, Яо Хуан и Цзы Ютань уже вернулись в пагоду, поэтому, когда наставник государства доставил Чэн Юй обратно, они все радостно воссоединились. Воспользовавшись всеобщим весельем, княжна робко подошла к Чжу Цзиню, рассказала о договоренности с третьим принцем и о решении принять «Пыль Успокоения».

Ожидая по меньшей мере взбучки, она, к своему удивлению, встретила понимание. Главный управляющий лишь потребовал уладить дела башни на семь лет вперед.

Делать особые приготовления и не требовалось – все можно было спокойно оставить Чжу Цзиню, ведь именно так они и поступали в предыдущие годы. Самое полезное, что она могла сделать для пагоды Десяти цветов, – это не мешать Чжу Цзиню работать.

Размышляя о предстоящих семи годах сна, в течение которых она никак не сможет доставить управляющему проблем, Чэн Юй мысленно усмехнулась: «Наверное, он ждал этого дня с тех самых пор, как я впервые самовольно залезла на крышу...»

Две недели ушли на прощальные пиры с друзьями в столице, еще две недели – на трогательные беседы с каждым цветком и деревом в пагоде. Затем, выбрав благоприятную ночь, Чэн Юй с благоговением открыла расшитую парчой шкатулку, оставленную Лянь Суном, готовясь принять «Пыль Успокоения» и погрузиться в семилетнее ожидание исполнения их обещания.

Но неожиданно шкатулка оказалась пуста. Снадобье таинственным образом пропало.

Все обитатели пагоды обыскали каждый угол, но за три месяца так и не нашли пропажу. Столкнувшись с неизбежной действительностью, Чэн Юй ушла в себя. На грани сна и яви она просуществовала еще полгода.

За это время ее былая живость угасла. Словно цветок, распустившийся несвоевременно, Чэн Юй тщетно пыталась сохранить видимость жизни. Из вежливости она все еще улыбалась, но без солнца и влаги ее душа медленно увядала.

Даже жестокосердный Чжу Цзинь не выдержал. После долгих раздумий он неожиданно предложил княжне отправиться в мир богов на поиски Лянь Суна. Вскоре они уже стояли у врат Жому, разделяющих мир смертных и небожителей.

Но во время перехода внезапно налетевший вихрь их разлучил. Очнувшись, Чэн Юй обнаружила себя в одиночестве на берегу северного болота, где птицы меняли перья. Чжу Цзинь бесследно исчез.

Лепесток у нее за пазухой оставался свежим. Это означало, что с Чжу Цзинем все в порядке. Успокоившись, Чэн Юй не стала паниковать. В конце концов, ей не требовалась постоянная опека.

Хладнокровно обдумав ситуацию, княжна вспомнила привычную тактику Чжу Цзиня: «Если он не найдет меня, то направится прямо к месту наказания Лянь Суна и будет ждать там».

Не медля ни мгновения, Чэн Юй двинулась в путь. Найти принца стало ее первой целью.

К счастью, ее возлюбленный в этом мире был настолько известен, что достаточно было немного расспросить – и ей сразу рассказали, где он ныне находится.

Когда птица чунмин сообщила, что ей, смертной, потребуется пять дней и ночей без отдыха, чтобы добраться до места наказания Лянь Суна, Чэн Юй ничуть не испугалась такого долгого пути. Вместо этого она тут же прикинула в уме: «Он будет отбывать наказание семь дней. Если я постараюсь, то смогу добраться за пять. Значит, я точно успею его увидеть».

Княжна не могла не понимать, что в этом мире, где властвуют боги, демоны и духи-оборотни, ее смертное тело уязвимо. Но одна лишь мысль о скорой встрече с ее братцем Лянем наполняла ее бесстрашием и решимостью двигаться вперед.

Чэн Юй всегда была такой: безрассудно отважной, как орленок, и бесстрашной, как юный тигр.

Горы Тяньгуй встретили ее бескрайними ледяными просторами, рвущим кожу ветром и слепящей метелью.

Аюй заметила девушку у подножия первого пика. В окружении падающих белых хлопьев одинокая фигура в белоснежном плаще казалась неподвижной, будто вросшей в снег. Длинный, до самых пят, плащ скрывал ее с головы до ног, но не мог утаить хрупкое изящество замершей фигуры. Все вокруг было белым, и ее силуэт тоже. Она стояла там – безмолвная и прекрасная, как картина.

Аюй тоже была женщиной, притом красивой, а потому обычно не обращала внимания на других женщин. Но сейчас она не могла отвести от этой девушки взгляд.

Потому что, пускай обликом незнакомка походила на изгнанную небожительницу, с первого взгляда становилось ясно – она всего лишь смертная.

И к тому же чистокровная.

Более двухсот тысяч лет назад, после того как богиня Шао Вань переселила человеческий род в мир смертных, в восьми пустошах действительно остались небольшие государства так называемых «смертных». Но эти «смертные» были не более чем полукровками с примесью человеческой крови. По идее, в этом мире уже не могло быть истинных смертных – тем более здесь, в пустынных горах Тяньгуй, что на Крайнем Севере.

К тому же с тех пор, как пять дней назад третий принц начал отбывать наказание, двое небесных генералов, охраняющих второй пик, очистили все семь вершин от любого живого существа.

Но Аюй сама была живым существом.

По всем правилам, ей тоже не следовало здесь находиться. Однако потому-то ей и было чем гордиться: она была исключением, которое признали даже генералы.

Аюй принадлежала к роду линъюев, обитающему в Северном море. Будучи младшей дочерью главы клана, она с детства пользовалась его любовью.

До того как второго принца Сан Цзи в наказание за проникновение в Сковывающую пагоду низложили до владыки Северного моря, эти земли не имели хозяина и управление ими временно лежало на отце Аюй. Благодаря этому он считался старым подчиненным третьего принца.

Каждые десять лет принц Лянь лично проверял Северное море, и глава всегда брал с собой нескольких детей, чтобы те набрались опыта. Среди них неизменно оказывалась и Аюй.

Так среди множества молодых линъюев принц запомнил именно ее и даже знал ее имя.

Молодой бог, обладающий высоким статусом и к тому же несравненно красивый... Однако больше всего Аюй пленяло то, что от третьего принца веяло одиночеством. Он напоминал пустыню, что никогда не знала дождя.

Еще не достигнув зрелости, Аюй потеряла голову от этой безответной любви.

Даже в глуши Северного моря до Аюй доходили слухи о любовных похождениях третьего принца. Говорили, что он ценит красоту и, если настоящая красавица проявит к нему интерес, его высочество может пригласить ее во дворец Изначального предела.

Аюй слыла первой красавицей Северного моря. Она и сама считала, что с ее необыкновенной внешностью вполне заслуживает места во дворце принца.

Совершеннолетия она ждала с нетерпением, мечтая признаться принцу в чувствах во время его следующей проверки.

Увы, после назначения Сан Цзи владыкой Северного моря проверки прекратились.

Аюй было затосковала, но тут она неожиданно узнала, что принц нарушил законы Небес и теперь отбывает наказание в горах Тяньгуй...

Она, разумеется, не могла упустить возможности увидеть его высочество и поспешила ко второму пику. Однако тут ее остановил защитный барьер, воздвигнутый небесными стражами. Ее подруга, бессмертная рыба хэло, много повидавшая на своем веку, подсказала ей выход: хотя семь пиков Тяньгуй защищены барьером небесных стражей, воды южной бухты Северного моря не подвластны ему и ежедневно вздымаются к самим вершинам. Воды, обрушивающиеся на второй пик, образуют ледяной водопад, который и является наказанием для третьего принца. Если она скроется в водах южного залива, то, быть может, восходящий поток доставит ее к принцу, хотя такая попытка и таит в себе немалую опасность.

Аюй с детства всячески баловали и от всего защищали, так что она ничего не боялась. Той же ночью она укрылась в водах залива.

То было поистине опасное приключение. На рассвете спокойные воды южного залива внезапно взбушевались, и, прежде чем Аюй успела опомниться, ее подхватил огромный поток воды и понес к вершине второго пика. В ужасе она лишь смутно разглядела, что падает в глубину темного утеса, а хэло на берегу в отчаянии кричит ее имя:

– Аюй! Аюй!

Маленькая линъюй почти что взглянула в глаза смерти... В тот миг она не могла сказать, чего больше в ее сердце – сожаления или страха, – и, лишь дрожа, крепко зажмурилась.

В конце стремительного падения ожидаемой боли не последовало.

Когда она открыла глаза, то увидела, что окружена теплым серебристым сиянием. Неподалеку раздался холодный голос:

– Тебя зовут А-Юй?^[50]

Свет рассеялся, и Аюй, оправившись от испуга, протерла глаза, устремив взгляд в ту сторону, откуда раздался голос. И тут она застыла как вкопанная.

С отвесной скалы низвергался огромный водопад, бурные потоки обрушивались в озеро у подножия. Посреди озера возвышался камень, на котором стоял молодой мужчина в белых одеждах. Руки его были скованы цепями, а сам он был заключен в вечный поток водопада. Вода скрывала его лицо, оставляя лишь смутный силуэт, но даже в таком положении он весь был воплощенное величие – ни капли унижения или слабости.

Аюй поняла, что это и есть третий принц Небес. Поднявшись, она доковыляла до озера и прошептала:

– Ваше высочество... Вы разве не помните меня? Я Аюй, принцесса клана линъюев из Северного моря...

Молодой бог посмотрел на нее сквозь пелену воды. Спустя мгновение он равнодушно произнес:

– А, юная линъюй из Северного моря.

Аюй уже собиралась радостно воскликнуть: «Именно я!» – как вдруг с вершины утеса донесся гул грома.

Она тут же подняла голову и увидела, что спокойные прежде воды водопада внезапно вздыбились и яростные потоки обрушились на принца. Но едва вода приблизилась к нему, как бесформенные струи превратились в острые клинки, безжалостно рассекшие спину молодого бога.

Аюй вскрикнула от ужаса. Однако принц, казалось, не чувствовал боли – ни единого стона не сорвалось с его губ. Лишь цепи, сковывавшие его запястья, то ослабевали, то вновь натягивались, выдавая, что его высочество все же что-то чувствует.

Водяные клинки один за другим обрушивались на молодого мужчину, и зрелище это было настолько жутким, что Аюй не могла сдержать дрожи. Наказание длилось большой час. После воды притихли.

Когда все закончилось, Аюй, собравшись с духом, попыталась подойти ближе, чтобы осмотреть раны принца, но не смогла – водопад отталкивал ее. Затем раздался резкий голос самого принца, уже пришедшего в себя:

– Что ты делаешь?

Аюй тихо проговорила:

– Хотела посмотреть, сильно ли вы ранены, ваше высочество... С вами все в порядке?

Третий принц не обратил внимания на ее заботу и лишь холодно сказал:

– Выйди из ущелья и найди двух небесных стражей. Они помогут тебе вернуться в Северное море.

Аюй мгновенно запаниковала и тут же опустилась на колени.

– Ваше высочество, вы же знаете, у нас, линъюев, есть обычай – мы всегда благодарим за оказанное благодеяние! Тем более что я упала... а вы спасли мне жизнь! Пока вы здесь терпите наказание и не в силах свободно двигаться, я могу стать вашими руками и ногами. Я принесу целебные травы, что облегчат вашу боль! Умоляю, не прогоняйте меня. Позвольте вернуть вам долг за спасение жизни!

Она сказала правду – у линъюев и в самом деле существовал такой обычай. Принц перестал спорить и позволил ей остаться.

Два стража у выхода из ущелья были сообразительными небожителями. Они отлично знали, что третий принц – любимец и Небесного владыки, и самого Верховного владыки. Так что в глубине души оба стража рвались облегчить участь его высочества. Но как те, кому вменялось следить за исполнением наказания, они не могли принести принцу обезболивающие снадобья – это было бы неподобающе. Зато по собственной воле явилась эта линъюй, и они с радостью закрыли на нее глаза, разрешив выходить за пределы барьера в поисках лекарств.

Хотя Аюй и казалось, что принц слишком холоден с ней, она знала, что он всегда такой. И именно эта его отстраненность восхищала ее еще сильнее.

Она считала свое приключение невероятно удачным, а начало этой истории – прекрасным и многообещающим. Герой спасает красавицу, красавица воздает ему добром, ухаживает за ним в болезни, а затем между ними вспыхивают чувства... Именно так описывались подобные истории в книжках, что так любили ее старшие сестры.

Самонадеянная маленькая линъюй была уверена: стоит лишь дать время – и она непременно покорит сердце третьего принца, став его избранницей, той самой, кому будет завидовать весь мир.

Пока Аюй предавалась мечтам, девушка на ледяной равнине в нескольких шагах от нее вдруг обернулась.

Аюй встрепенулась и пригляделась.

Перед тем как разглядеть лицо незнакомки, она заметила мерцающие серебряный и алый свет около ушей девушки. Присмотревшись, линъюй увидела серьги – обычные на вид, с красным нефритом, оправленные серебряной нитью. Но отблеск серебра под снежным светом был куда ярче, чем у простого металла, а вокруг сияния вился легкий радужный ореол, словно после дождя.

Аюй, будучи водным созданием, сразу поняла – так блестит только чешуя дракона. А если чешуя украшает уши женщины... Скорее всего, это дар драконьего владыки в знак помолвки.

Зрачки линъюй резко сузились.

Взгляд незнакомки скользнул по ней, и та сделала несколько шагов вперед, с легким любопытством первой задав вопрос:

– Госпожа, вы небожительница или дух-оборотень?

Аюй посмотрела на лицо девушки – и в голове у нее все померкло. Среди линъюй красота была мерилом знатности, и именно за свою внешность она с детства была любимицей отца. Но эта простая смертная... обладала лицом прекраснее ее собственного. Будь та небожительницей, Аюй тут же склонилась бы в страхе. Но девушка была всего лишь смертной, и этот страх превратился в жгучую ненависть и зависть, объявшие сердце линъюй.

Внутри все почернело, но на лице Аюй расцвела сладкая улыбка.

– А почему ты спрашиваешь? Что, если я небожительница? И что, если дух-оборотень?

Девушка покрутила на пальце нефритовое кольцо.

– Говорят, в Северной пустоши обитают в основном небожители и духи. Первые добры и помогают бескорыстно, вторые же тоже помогают... но требуют платы. Вот я и хотела узнать, к кому обращаюсь.

Смертная, говорящая с небожителем так спокойно и уверенно? Это еще больше возмутило Аюй, но она продолжила играть роль милого и безобидного создания:

– Разве у жены драконьего владыки могут быть проблемы, требующие чужой помощи? И что же это за трудность?

Незнакомка на мгновение замялась, коснулась серег и с легкой улыбкой покачала головой.

– Впрочем, неважно, небожительница вы или дух. Любой увидит, что я смертная. Моя трудность для меня испытание, но для вас она, должно быть, пустяк. – Она повернулась к заснеженной горе. – Мне нужно перейти через эту гору. Не поможете ли?

Она не стала отрицать, что является женой драконьего владыки. А за горой как раз лежало подножие второго пика – место наказания третьего принца. Хотя Аюй, получив недвусмысленное подтверждение, уже обо всем догадывалась, она едва не дрогнула и улыбка чуть не соскользнула с ее лица.

– Ты... третьего принца же... – Она не смогла выговорить «жена». Подавив ревность, линъюй сделала удивленные глаза. – Ты третьего принца желаешь найти?

Девушка кивнула.

Аюй впилась ногтями в ладонь так сильно, что выступила кровь, но на ее лице играла лишь невинная улыбка.

– Хоть я и небожительница, но за помощь мне тоже нужно кое-что взамен.

Смертная спокойно кивнула:

– Это справедливо. Что же ты хочешь?

Аюй склонила голову набок и чуть выгнула бровь.

– Мне нравятся твои серьги.

В глазах незнакомки мелькнуло что-то, лицо постепенно стало настороженным. Она отступила на два шага назад.

– Серьги отдать не могу.

Эта осторожность разозлила Аюй. Она холодно усмехнулась:

– Не хочешь отдавать? А я не спрашиваю!

С этими словами она рванула вперед, ее пальцы сжались в когтистую лапу – она собиралась сорвать серьги с ушей этой девушки силой. Но прежде чем Аюй успела приблизиться, вокруг незнакомки вспыхнуло ослепительное радужное сияние, отбросившее линъюй на три чжана назад.

Аюй в ярости распласталась по земле. Так это и вправду оказалась обратная чешуя драконьего владыки! Дракон, предлагающий свою обратную чешую в знак помолвки, делает ее владелицу своей женой, а сама чешуя становится оберегом, защищающим хозяйку от любых атак. Но этот древний обычай и связанные с ним защитные заклинания мир не видел уже десятки тысяч лет...

«Значит, третий принц действительно взял в жены смертную? Неужели именно за это его покарали?»

В душе Аюй кипела ненависть, готовая вырваться наружу кровавой рвотой. Эту смертную нужно убить. Как посмела она, жалкая мерзавка, стать женой принца?!

Мысли ее метались с быстротой молнии. В голове линъюй тут же созрел новый план. Аюй поднялась, отряхнула снег с одежды, подавила ненависть в глазах и фыркнула с напускным безразличием:

– Жадина! У смертной ведь ничего, кроме этих серег, и нет достойного. Раз не хочешь с ними расставаться, карабкайся на гору сама! – Она бросила косой взгляд на девушку и добавила: – Эти земли веками пустуют, живых существ тут почти не встретишь. Кроме меня, тебе ждать помощи неоткуда. Подумай хорошенько!

Незнакомка опустила глаза, словно размышляя, затем тихо промолвила:

– Благодарю за совет. Серьги я отдать не могу, видимо, придется попытаться взойти самой.

Она по-прежнему не желала расставаться с серьгами, но Аюй это уже не волновало. Изначально она и не хотела ими завладеть, лишь желала подтвердить, действительно ли это чешуя третьего принца. Получив ненавистный ответ, линъюй собиралась заставить девушку снять драконью защиту и убить ее.

Но раз та не соглашается снять оберег, что ж, заманить ее на гору будет не менее действенно.

Драконья чешуя могла лишь защитить владелицу от прямых атак, но, если смертная сама побежит навстречу погибели, даже такая мощная защита не спасет.

Горы Тяньгуй были невероятно опасны. Даже Аюй, будучи небожительницей, с трудом могла бы взобраться на них пешком. Обычно она поднималась на второй пик, оседлав снежный вихрь.

Бросив презрительный взгляд на удаляющуюся к подножию горы фигуру, Аюй с удовольствием размышляла: «Первый пик так крут, что устроить “несчастный случай” во время ее подъема будет проще простого».

Хотя Чэн Юй и была искусной скалолазкой, она понимала, что пытаться взойти на эту небесную гору в одиночку – безумие для смертной.

Как и подобало ледяным вершинам семи пиков, здесь на сотни ли не росло ни травинки. Даже сняв кольцо Тишины, княжна не смогла бы найти в округе ни растений, ни деревьев, чтобы разузнать больше об этих местах.

Разум подсказывал: безопаснее всего было бы ждать у подножия. Даже если Лянь Сун, закончив отбывать наказание, не пройдет здесь по пути на Небеса, Чжу Цзинь наверняка сможет ее отыскать. А с его помощью шансы найти принца куда выше.

Но едва Чэн Юй представила, что любимый находится всего лишь за этой горой, все здравомыслие испарилось. Почему бы не попробовать? Вдруг получится? Если окажется слишком опасно, всегда можно отступить.

Не зря княжну с детства звали «бесстрашным господином Юем». Она исследовала все потаенные пещеры и глухие горы. Там, где обычная девушка с трудом преодолела бы заснеженные предгорья, она менее чем за полдня не только пересекла подножие, но и взобралась по пологому склону до резко обрывающегося скального пояса.

Осмотрев крутой утес, Чэн Юй заметила, что снежный покров здесь был неглубок, а кое-где обнажались каменные выступы, за которые можно было ухватиться. Плащ был слишком тяжелым, дальше он только бы затруднил путь. Поэтому Чэн Юй сняла его и, обмотав ладони полосами шелка, сорванными с подкладки платья, без колебаний ухватилась за ближайший выступ. Подъем начался.

Все шло хорошо. Княжна уже преодолела треть скалы, как вдруг алое свечение мелькнуло в воздухе и камень, на который она только что ступила, внезапно зашатался. Чэн Юй поскользнулась и рухнула вниз, неуправляемо кувыркаясь по склону, пока не ударилась о выступающий утес.

Ошеломленная, она с трудом поднялась – и кровь застыла в жилах: некогда ровный заснеженный склон теперь был усеян торчащими из снега длинными клинками. Под ледяным светом бесчисленные лезвия сверкали, словно окровавленные зубы голодного зверя.

Не успела она опомниться, как рядом ударил новый алый луч. Не сумев приблизиться к ней, чары отклонились на чжан в сторону – и снежный покров в том месте мгновенно провалился. Обрушение потянуло за собой и утес, на котором держалась Чэн Юй. С грохотом скала рухнула, и княжна с криком полетела вниз, прямо на лес мечей.

В ужасе Чэн Юй отчаянно цеплялась за все подряд. В пяти чи от смертоносных лезвий ей удалось ухватиться за камень, избежав падения, но правое бедро все же задел крайний клинок. Окровавленный лоскут плоти остался на лезвии.

Сначала нога онемела, затем вспыхнула жгучей болью. Однако думать о ране было некогда. Чем ближе Чэн Юй находилась к мечам, тем было опаснее. Стиснув зубы, она отпустила спасительный камень и поползла прочь, волоча раненую ногу.

Перед ней возникли туфельки, расшитые жемчугом.

Подняв голову, Чэн Юй увидела ту самую незнакомку в оранжевом, которая стояла перед ней с безмятежной улыбкой.

Неожиданные мечи, алые лучи... Все вдруг стало ясно.

– Почему... – с трудом выговорила Чэн Юй, – ...ты так жестока?

Девушка в оранжевом рассмеялась, как ребенок:

– Жестока? Я же хотела помочь! Видела, как скучно тебе карабкаться одной, вот и добавила немного остроты, чтобы подъем стал веселее!

Она сложила пальцы в печать – и новый алый луч ударил рядом с Чэн Юй.

Земля содрогнулась, камни под княжной заходили ходуном, и она вновь покатилась к мечам. На этот раз вокруг не было ничего, за что можно было бы ухватиться. В последний момент Чэн Юй в отчаянии уперлась правой ногой в лезвие, чтобы остановить падение.

Острый клинок глубоко вонзился в ступню.

Горное эхо разнесло ее крик.

Незнакомка притворно постучала себя по груди, изображая испуг.

– Как же хорошо, что я наложила печать тишины! А то если бы третий принц за горой услышал твои вопли... – Она присела на корточки и провела пальцем по бледному лицу Чэн Юй. – Больно, да?

Малейшее движение правой ногой вызывало мучительную боль. Чэн Юй замерла, позволяя незнакомке касаться своего лица. Внезапно острые, как лезвие, ногти впились в ее правую щеку – кровь хлынула ручьем. Боль в ноге была так сильна, что княжна даже не сразу ощутила новую рану. Лишь когда алая капля упала на снег, Чэн Юй смутно поняла: лицо обезображено.

Она в полубреду посмотрела на мучительницу. Та облизала окровавленные пальцы и с радостным удивлением воскликнула:

– Поняла! Драконья чешуя защищает только от серьезных атак, а такие... незначительные мучения она за угрозу не считает!

Поймав ее взгляд, девушка в оранжевом брезгливо сморщилась:

– Что уставилась? Смертной все равно не положено быть такой красивой. Я сделала тебе одолжение!

Она потянулась к серьге Чэн Юй, но вскрикнула и отдернула руку, словно обожглась.

– Ах ты! – злобно фыркнула она, затем хлопнула Чэн Юй по неповрежденной щеке. – Давай договоримся. Умоляй о пощаде и отдай все частички нилиня принца – и я отпущу тебя.

Все тело ныло, сознание мутнело. Собрав последние силы, Чэн Юй оттолкнула ее руку.

– Ты... не... отпустишь... Без... чешуи... убить меня... будет... проще...

Незнакомка удивленно приподняла бровь:

– А ты умна. Поняла, что я хочу тебя убить. – Она подперла подбородок, разглядывая окровавленную жертву. – Но зачем тогда вообще подходила ко мне? Почему не спряталась?

Чэн Юй долго переводила дыхание, прежде чем прошептать:

– Не... думала... что небожители... могут быть... такими... жестокими... – Еще один прерывистый вдох. – Зачем... убивать... меня?

Сладкая улыбка на лице девушки сменилась мрачным выражением. Внезапно она вцепилась в плечи княжны и с силой толкнула ту вниз. Лезвие глубже вонзилось в искалеченную ступню, вырвав из груди новый душераздирающий вопль.

В волне невыносимой боли Чэн Юй нашла неведомые силы – резким движением она сбросила мучительницу и, превозмогая боль, попыталась высвободить ногу.

Небожительница не рассердилась. Медленно поднявшись с земли, она с наслаждением наблюдала, как ее жертва корчится в муках. На губах девушки играла умиротворенная улыбка.

– Зачем убивать тебя? – наконец заговорила она, подперев щеку рукой. – Потому что ты недостойна третьего принца. Для небожителя брак со смертной – позор. Я не позволю ему опозориться. – Незнакомка в оранжевом беззаботно пожала плечами. – Но ты права: небожители не творят зла. – Глаза ее сияли мнимой невинностью. – Вот и я не творю. Для нас, бессмертных, ты – как муравей. Какая разница между тем, чтобы убить тебя и раздавить муравья? Разве убийство муравья можно назвать злом?

Чэн Юй, истекая кровью, наконец выбралась из леса клинков. Всего пару чи – а сил не осталось вовсе. Полступни отсекло, и теперь кровавый след тянулся за ней по снегу.

Казалось, боль вот-вот лишит ее сознания, но нелепость слов ее мучительницы заставила собрать последние силы.

– Даже... если... смертные для вас... ничтожны... разве... мучить... слабого... не зло?.. Братец Лянь... узнает...

– Ах-ах. – Девушка игриво погрозила пальцем. – Мучить низших духов – да, зло. Но ты для меня даже не дух, а букашка. Разве люди считают злом раздавить муравья? – Ее голос стал сладким как мед: – А что до третьего принца... – Легкий смешок. – Он никогда об этом не узнает.

Пальцы девушки сложились в знакомую печать.

– Так что сдохни!

С последними словами небожительницы вся снежная равнина вокруг Чэн Юй вспыхнула алым светом и начала рушиться. Снежные пласты и камни покатились вниз.

Чэн Юй не понимала, как все так обернулось. Она не думала, что умрет здесь, – и вот смерть стояла у самого плеча. Над головой звенел веселый смех мучительницы, а под ногами уже шевелились, готовые обвалиться, камни.

Не осталось ничего, за что можно было бы ухватиться.

Мгновение – и княжну понесло вниз, прямо на лес мечей.

Острые клинки пронзили тело, отсекая руку. Чэн Юй повисла на самом крупном мече, лезвие которого разрубило ее пополам.

Даже закричать у нее уже не было сил.

Кровь хлестала из раны, как вода из прорванной плотины.

Шел шестой день наказания.

Ледяной водопад не зря считался одним из самых жестоких, но несмертельных наказаний Девяти небесных сфер – наравне с молниями. В былые времена третий принц без труда выдержал бы все семь дней. Однако создание моря в мире смертных и укрощение четырех благовещих зверей истощили его силы. К шестому дню ледяной пруд уже алел от драконьей крови, а сам принц едва держался.

Два стража на берегу не скрывали беспокойства.

– Хоть Небесный владыка и назначил семь дней наказания, – робко начал один, – но необязательно отбывать их подряд. Позвольте нам освободить вас на пару дней, ваше высочество...

Принц лишь молча покачал головой.

Два небесных стража хоть и тревожились, но ослушаться не смели. С содроганием они оставались рядом, бессильные что-либо изменить.

Среди ледяных струй третий принц, хоть и в полубреду, сохранял проблеск сознания, скрупулезно отсчитывая время: «Осталось пятнадцать больших часов, четверть большого часа, время заваривания одной чашки чая, один фэнь и четыре мгновения – и я смогу покинуть это проклятое место, отправившись в мир смертных к Чэн Юй».

В ту последнюю ночь в малом мире Соло он ушел, не разбудив ее. Теперь его терзала мысль: не обиделась ли она, обнаружив его исчезновение?

«Вряд ли. – Слабая улыбка тронула его окровавленные губы. – Она всегда щадила мои чувства. Как в тот вечер, когда все поняла, но все же спросила: “Когда я засну, ты уйдешь, да?” – лишь чтобы тут же, противореча себе, успокоить его: “Я не грущу”».

Она была самой умной, самой чуткой, самой проницательной. Она была его женой, о которой он не мог не думать ни мгновения.

Он так по ней скучал.

«Скоро, всего пятнадцать больших часов, одна кэ и время чаепития – и я увижу ее вновь. Эти муки того стоят».

Мысли о Чэн Юй приносили радость, но внезапно в груди разлилась острая боль. Лянь Сун сплюнул кровь.

Странно, его никогда не беспокоило сердце... Неужели водяные клинки повредили внутренности?

Едва он попытался определить источник боли, как над вторым пиком вновь сгустились грозовые тучи.

Третий принц собрал всю свою волю в кулак. Лишь невероятное сосредоточение могло помочь ему выдержать предстоящий большой час пыток. Он не имел права потерять сознание. Он должен был завершить наказание за семь дней и вовремя явиться к ней в мир смертных. «Пыль Успокоения» могла удерживать ее во сне лишь семь лет. Если она проснется, а его не окажется рядом... она точно опечалится.

Принц отбросил все мысли, сосредоточившись только на ударах водяных клинков.

В тот же самый момент, по другую сторону горы, Чжаоси, скрытый за стеной невидимости, в бешенстве бил кулаками по барьеру, удерживающему его.

– Инь Линь! Выпусти меня! Я должен спасти ее! Выпусти!

Но за пределами барьера Чжу Цзинь стоял неподвижно, его лицо было холодным и бесстрастным. Ни тени колебаний.

Еще полгода назад, когда Чэн Юй рассказала им о своей договоренности с Лянь Суном, а Чжу Цзинь... нет, Инь Линь не высказал ни малейшего возражения, Чжаоси заподозрил неладное. Ведь главный божественный посланник когда-то клялся: «Ничто и никто не помешает госпоже. Если бог встанет на пути, я убью бога. Если будда встанет на пути, я убью будду!»

Чжаоси понял: Инь Линь обманывал госпожу. Но тогда он промолчал, решив посмотреть, что же задумал его старый соперник.

Вскоре после этого «Пыль Успокоения» исчезла.

Чэн Юй была в растерянности, но Чжаоси знал – это дело рук Инь Линя.

А потом... Инь Линь сам предложил отправиться с ней в мир восьми пустошей на поиски Лянь Суна.

Чжаоси не понимал замысла главного посланника, поэтому тайно последовал за ними. Когда они проходили через врата Жому, Инь Линь намеренно оторвался от госпожи – и тогда Чжаоси начал догадываться.

Но окончательно все стало ясно лишь сейчас.

Когда девушка в оранжевом начала пытать Чэн Юй, Инь Линь не бросился спасать госпожу. Вместо этого он развернулся... и запер Чжаоси в барьере.

Теперь сомнений не оставалось.

Инь Линь сам расставил эту ловушку.

Он хотел, чтобы Чэн Юй оказалась на грани смерти – ибо только так Цзу Ти сможет вернуть себе истинный облик.

Инь Линь всего лишь добросовестно исполнял долг божественного посланника – с этим Чжаоси не мог поспорить. Но, даже если нужно было устроить для Чэн Юй испытание смертью, зачем доводить ее до такого состояния? Именно этого он не мог принять.

Но сейчас, как бы он ни бушевал, казалось, ничто не могло поколебать решимости Инь Линя.

Ди Чжаоси попытался успокоиться.

Глубоко вздохнув, он отвернулся от истерзанной девушки, повисшей на мече, подавил дрожь в голосе и обратился к главному посланнику:

– Инь Линь, раньше ты и вправду был бессердечен. Но разве теперь ты не познал, что такое чувства? – Он пристально посмотрел ему в глаза. – Я слышал, что в седьмом перерождении госпожи ты искренне полюбил девушку по имени Цин Яо. Ты клялся ей в верности, а после ее смерти каждый раз, когда она перерождалась, ты находил ее и тайно оберегал, кем бы она ни стала.

Заметив, что выражение лица Инь Линя слегка изменилось, Чжаоси продолжил:

– Если бы сейчас на твоем месте был я, а в лесу мечей оказалась Цин Яо, ты бы меня не останавливал. А-Юй для меня – как Цин Яо для тебя. Умоляю, не мешай мне!

Инь Линь долго смотрел на него.

– Яо Хуан рассказал тебе? – Не дожидаясь ответа, он перевел взгляд на далекие горы и равнодушно произнес: – Если бы ты знал всю историю, то понял бы, что даже Цин Яо я поставил ниже задачи вернуть госпожу.

Чжаоси смотрел на него в оцепенении, пока Инь Линь не закрыл глаза.

Тут повелитель людей вспомнил ту ночь перед уходом из мира смертных, когда он случайно подслушал, как Инь Линь поручал Яо Хуану заботу о Ли Мучжоу.

Юный лекарь зала Человеколюбия и покоя, Ли Мучжоу, был перерождением Цин Яо в этой жизни.

Тогда Яо Хуан, знавший всю правду, спросил:

– Ты еще вернешься?

– Не знаю, – ответил Инь Линь.

Владыка пионов вздохнул:

– Если останешься там навсегда, ты больше никогда не увидишь Цин Яо. Разве тебе не будет больно?

Инь Линь замер, словно окаменев. Спустя долгую паузу он ответил Яо Хуану:

– Перед смертью Цин Яо сказала, что не станет пить воду Забвения и будет ждать меня. Я велел ей не делать этого. Отказ от вод Забвения – вызов Небесам, за это они непременно покарают отступника. А у меня есть великая цель, я не смогу защитить ее от наказания.

Главный посланник замолчал, будто вновь видел ту сцену перед глазами.

– После моих слов Цин Яо заплакала. Думаю, она отправилась в Загробный мир, переполненная ненавистью ко мне. Потому что тогда она выбрала меня... а я не выбрал ее.

Яо Хуан ненадолго задумался, затем похлопал Инь Линя по плечу.

– А теперь ты сожалеешь о своем выборе?

Чжаоси вспомнил, что в тот момент Инь Линь закрыл глаза – точно так же, как сейчас.

– Сожаление бессмысленно. Даже если бы все повторилось, я поступил бы так же. Любить смертных тяжело. Их жизнь слишком коротка, и, даже если душа перерождается, испив воды Забвения, они уже не те, кем были.

Голос его звучал ровно, но в глубине глаз мерцала старая боль.

– В каждом новом перерождении я пытался отыскать хоть след Цин Яо. И каждый раз терпел неудачу.

Инь Линь посмотрел прямо на Яо Хуана:

– Поэтому никогда не люби смертных. Любовь к ним приносит лишь страдания.

После этих слов воцарилось долгое молчание. Затем Яо Хуан задал последний вопрос – тот самый, что вертелся на языке у притаившегося Чжаоси:

– Столько лет прошло, а ты все не можешь забыть Цин Яо. Если бы ты не был божественным посланником, если бы не нес груз ответственности за возвращение госпожи... могло ли между вами все сложиться иначе?

Как же ответил тогда Инь Линь? Ах да.

– Я часто думал, что лучше бы мне было сдержаться и не любить ее. Но никогда – что лучше бы я не был посланником гор Гуяо.

Вспомнив этот разговор, Чжаоси онемел. В лесу мечей княжна лежала без движения, не понять, жива она или мертва. Зрелище то было настолько душераздирающим, что боль пронзила его самого. Но он больше не мог сказать Инь Линю ни слова.

У него не было ни права, ни оснований что-либо говорить.

Но внезапно Инь Линь взял слово сам:

– В этом перерождении госпожа вновь родилась с неполной личностью. На этот раз она пришла в мир, чтобы познать последний вид любви... любовь между мужчиной и женщиной. И все виды боли.

Чжаоси уставился на него в оцепенении.

Инь Линь опустил взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на печаль.

– В детстве она потеряла отца, затем мать – это была первая боль, которую ей предстояло познать: боль утраты родных. Повзрослев, она наконец обрела друга, но тот погиб из-за нее. Так она узнала вторую боль: потерю близкого. Ей предстояло выйти замуж за принца Уносу, но тот умер бы молодым, и она познала бы горе вдовы. Затем она потеряла бы ребенка и испытала бы муки матери, пережившей свое дитя. Так она должна была научиться всем тем темным чувствам, которые так и не познала за шестнадцать прошлых жизней: тревоге, волнению, гневу, унынию, печали, страху, страданию, отчаянию... Но главное – она должна была научиться ненавидеть.

Главный посланник поднял глаза на Чжаоси.

– Все это – совершенный, предначертанный путь испытаний. Но бог воды разрушил его. Поэтому теперь мне пришлось выстроить новый.

Тень чего-то похожего на вину скользнула по лицу Инь Линя.

– Я никогда не был бессердечным. Мне жаль ее, смертную. Еще в Личуане, когда она страдала из-за смерти Цин Лин, я едва сдержался. Но таков мой долг.

Он до боли распрямил спину.

– Если я отпущу тебя сейчас, ты, возможно, спасешь ее. Но тогда госпожа никогда не вернется. Ди Чжаоси... ты готов взять на себя эту ответственность?

Повелитель людей бессильно рухнул на землю. Инь Линь присел рядом. После долгой речи его глаза тоже покраснели.

Он поднял руку – и внутри барьера воцарилась тьма. Перед тем как черный занавес окончательно скрыл все, он произнес с неожиданной жалостью:

– Ты не можешь смотреть на это. Что ж... тогда не смотри.

Кап-кап-кап...

Звук был густым, тяжелым. Навязчивым. Он раздражал. Потому что она не должна была его слышать. Он пугал. Потому что это были капли ее собственной крови, медленно покидающей тело.

Каждый новый звук приближал ее к смерти.

Чэн Юй пребывала в полузабытьи.

Да, она умирала.

Когда она повисла на этом мече, сначала была только боль. Всепоглощающая, невыносимая, от которой хотелось умереть немедленно. Но смерть не приходила. У нее даже не было возможности ускорить конец – настолько тело было изувечено.

Она открыла глаза. Весь мир затянула кроваво-красная пелена. Солнце на небе почти не сдвинулось, но ей казалось, что прошла вечность.

Больно, бесконечно больно.

Когда силы покинули ее настолько, что даже веки стало невозможно поднять, боль наконец начала отступать. Но ей на смену пришел пронизывающий холод. Смутно Чэн Юй понимала: это конец.

Муки тела ослабевали, вместо них с новой силой нахлынула душевная боль.

Неужели все так и закончится?

Того, кого она больше всего хотела увидеть... она никогда больше не встретит. Разве можно с этим смириться?

Воспоминания пронеслись в ее затуманенном сознании, словно в фонаре скачущих лошадей^[51].

Они были теплыми. Без этой боли. Без этого холода.

Беседка у переправы в Пинъане.

Мужчина в белых одеждах с черным веером, пришедший сквозь дождь и ветер. Уже при первой встрече он увидел ее истинный облик: «Вы девушка».

Ремесленная лавка со старинными вещицами, где они встретились вновь.

Он прищурился, вскинул бровь: «С этого дня я буду твоим старшим братом».

Ночь Моления о мастерстве.

Он запускал для нее фейерверки и говорил: «Я могу вновь запечатать эти чувства и воспоминания, и ты снова сможешь жить беззаботно. Но, А-Юй, я все же хочу, чтобы ты продолжала расти».

Загробный мир.

Он развеял ее сомнения, наклонился к уху: «Я бы только подумал: какая же наша А-Юй умница, раз смогла вернуться живой».

Он был таким – заботливым, надежным, тем, к кому тянулось ее сердце. Ее третий братец Лянь, одновременно и названый брат, и возлюбленный.

Но были и другие моменты.

Когда он избегал ее. Не хотел видеть. Целовал, чтобы напугать. Говорил жестокие слова.

«Больше не подходи ко мне. Держись подальше».

Он тоже ранил ее сердце. Но никогда – по своей воле.

Он исходил весь мир в поисках ее и сказал: «Я так долго искал тебя. Я люблю тебя и не позволю тебе выйти замуж в Уносу».

Когда Цзи Минфэн увел ее в малый мир Соло, он пришел за ней и признался: «Я хочу не мимолетной радости, я хочу вечность с тобой».

На берегу реки Цайши он расколол землю и создал море. Он обнял ее и, прижавшись лбом к ее лбу, прошептал: «Я люблю тебя. Не веришь – не беда. Я докажу».

От этих воспоминаний Чэн Юй хотела заплакать – но из глаз капала лишь кровь.

Она – смертная. Он – бог. Между ними всегда была пропасть. Даже когда он строил планы на их общее будущее, она никогда не верила в то, что им уготована вечность. Но она и представить не могла, что им отведено так мало времени.

До сих пор Чэн Юй помнила тот момент в туранговом лесу малого мира Соло, когда они признались друг другу в чувствах. Помнила, как отдалась ему и ощутила полноту этой жизни. Помнила радость и счастье их последнего месяца вместе.

Горе. Отчаяние. Сожаление. И огромная боль. Они слились воедино, породив чувство, которого она никогда прежде не знала, – ненависть.

Ненависть поселилась в ее сердце и не хотела уходить. Если бы она никогда не знала того счастья – сейчас не испытывала бы такой ненависти.

Она не просила о вечности с любимым. Всего лишь об одной жизни, нескольких десятилетиях. Что значат эти жалкие годы для бессмертных, чья жизнь исчисляется десятками тысячелетий? Почему ей отказывают даже в этом? Если это воля Небес, почему они так к ней жестоки?

Ненависть разрасталась, лианой обвивая сердце.

Она ненавидела ту безумную небожительницу в оранжевом. Ненавидела Небеса. Ненавидела судьбу.

Ярость вырвалась наружу.

– А-а-а-а!

Ее крик поглотила печать тишины – ни один бог не услышал. Но ненависть в этом вопле проникла в само дыхание мира.

Ясное небо над горами Тяньгуй вмиг потемнело. Тучи сгустились над семью пиками. Гром гремел так, будто рушились небеса.

Чжаоси насторожился:

– Это...

Чжу Цзинь молчал. Его лицо было черно.

По другую сторону горы два небесных стража у ледяного водопада в тревоге уставились на вершину.

– Эти ветер и гром... Не похоже на начало пытки водяными клинками. Что происходит?

Даже изможденный принц в ледяном потоке очнулся. Он поднял взгляд к пику, и в глазах его застыл немой вопрос.

Над семью пиками гор Тяньгуй сгустились зловещие тучи, молнии рвали небо в клочья. Но Чэн Юй, ставшая причиной этого, уже не замечала внешнего мира. Ненависть пылала в ней, как огонь, выжигая все внутри. Это было невыносимо, но лишь эта ярость и удерживала ее в сознании.

Она уже почти перешагнула за грань.

Говорят, перед смертью человек может увидеть свои прошлые жизни.

Когда последние капли крови покинули ее тело, в сознание хлынули чужие воспоминания.

То были воспоминания о ее прошлых воплощениях.

Она увидела их все.

В первой жизни она родилась слабоумной. Не умела говорить, не могла двигаться – точно деревянный истукан. И конечно, она не ведала человеческих чувств. Соплеменники сочли ее предвестником несчастий и решили сжечь. Ее овдовевшая мать, словно обезумев, вытащила девочку из пламени. Они сбежали и жили, прячась от всех. Они едва сводили концы с концами.

Но однажды ее матушка заболела.

Той зимой, чувствуя приближение конца, женщина променяла последние деньги на муку, испекла большую лепешку и, плача, гладила по голове слабоумную дочь.

– Живи! Если можешь прожить еще хоть один день, проживи его!

Через два дня ее матушка умерла.

Она сидела у трупа, и впервые в жизни по ее щекам потекли слезы.

С этими слезами она познала главное человеческое чувство: бесконечную любовь родителей к детям. Любовь, более великую, чем Небеса.

Во второй жизни она снова родилась слабоумной – брошенным ребенком, которого подобрал бедный дольник^[52]. Когда ей исполнилось десять, старик ножом изуродовал ей лицо, объяснив: «В наше время редкая красота беднячки – проклятие. Лучше бы ее не было».

Боль от лезвия стала для слабоумного ребенка уроком: «Этот старик меня не любит».

Но в четырнадцать, когда наводнение поглотило их деревню, а единственное бревно могло спасти лишь одного, этот старик без колебаний толкнул ее к деревяшке, а сам сгинул в пучине.

Она смотрела, как вода поглощает его, и снова заплакала. Эти слезы научили ее: любовь сложна. Боль могут причинять во благо. Так она полностью познала любовь дитя к родителям.

В третьей жизни она наконец обрела разум. Выросла обычным ребенком, нашла друзей. То была эпоха, когда женщины могли служить в армии. Во время разведки их отряд обнаружили. Подруга пожертвовала собой, став приманкой, и погибла мучительной смертью. Последние ее слова были: «Если выживешь – живи за нас обеих. Найди смысл».

Так она узнала бремя долга – и до самой смерти искала, что значит «быть человеком». Хотела узнать, какова цена человеческой жизни.

Четвертая жизнь...

Пятая...

Шестая...

Семнадцать перерождений.

Нынешнее – последнее.

За эти жизни она по крупицам собрала все человеческие чувства.

И наконец обрела цельную душу.

Чэн Юй внезапно открыла глаза.

В тот же миг ее смертное тело, висевшее на мече, превратилось в золотой свет – но не обычный, а переливающийся всеми цветами радуги, ослепительно яркий.

Золотое сияние мгновенно распространилось, покрывая ледяную пустошь на тысячи ли. Там, где падал его свет, тучи рассеивались и умолкала гроза.

На бесплодных пиках Тяньгуй расцвели тысячи снежных лотосов.

В безмолвии Серединных топей – места, где древние боги исчезли или уснули, куда ни один дух восьми пустошей не смел ступить, – вдруг раздался колокольный звон.

Звон колокола, молчавшего сотни тысяч лет.

Лишь в одном месте Серединных топей находился колокол, чей звон был слышен во всех пустошах, – в горах Гуяо в самом сердце топей.

Колокол Милосердия.

И теперь он звонил без остановки, а золотой свет распространялся вместе со звоном, вскоре окутав весь мир.

Все существа восьми пустошей еще не оправились от изумления, как из сияния раздался божественный глас: «Цзу Ти с Гуяо именем богини света налагает заклятье: все сущее живет благодаря свету. Пока есть свет, ничто не исчезнет. Цзу Ти с Гуяо именем богини людей налагает заклятье: мириады миров смертных находятся под защитой Гуяо. Ни одно существо восьми пустошей, которое питает зло к людям, не пройдет через врата Жому».

Эти слова услышали все – от Небесного владыки до низших духов.

И все пали на колени.

Мир содрогнулся.

Богиня света, исчезнувшая двести десять тысяч лет назад, вернулась.

Глава 16

Владыка Дун Хуа весьма ценил покой. В двух местах, где он обычно пребывал – Рассветный дворец Девяти небесных сфер и Лазурное море у края небес, – редко принимали гостей. Небесный владыка Цы Чжэн знал правила Дун Хуа и со дня своего восшествия на трон никогда не беспокоил затворника Рассветного дворца.

Но сегодня Небесный владыка появился у его ворот.

Говоря по справедливости, владыка Цы Чжэн был мудрым и трудолюбивым правителем. Он всегда умело управлял делами восьми пустошей, и за двадцать тысяч лет его правления Дун Хуа ни разу не пришлось подчищать за ним беспорядки. Его можно было назвать одним из самых послушных Небесных владык. Однако нынешнее дело оказалось для владыки Цы Чжэна сложноватым.

Вот как все произошло.

Богиня света Цзу Ти вернулась, и восемь пустошей содрогнулись. Владыка Цы Чжэн с помощью зеркала Наблюдения за огнем исследовал место ее возвращения и обнаружил, что это горы Тяньгуй на Крайнем Севере. Богиня света была древним богом времен первозданного хаоса и занимала почетное место среди богов. Ее, конечно же, следовало встретить с величайшими почестями. Для этого владыка Цы Чжэн отправил к горам Тяньгуй семерых Звездных владык – Тайяна, Юэ, Суя, Инхо, Чжэньсина, Тайбая и Чэня – во главе сорока девяти бессмертных старцев, чтобы они с подобающими церемониями приветствовали богиню света.

Получив этот приказ, Звездные владыки тоже воспылали рвением. Со свитой в полном церемониальном облачении они в волнении поспешили к Тяньгуй, надеясь узреть лик легендарной древней богини. Однако, перевернув всю гору сверху донизу, они так и не смогли найти следов Цзу Ти.

Звездные владыки остолбенели. Вернуться с пустыми руками было совершенно невозможно. Когда они уже не знали, что делать, владыка Тайбай вспомнил, что третий принц отбывает наказание на второй вершине гор Тяньгуй и, должно быть, видел знамение возвращения богини света. Возможно, он знает, куда она направилась.

Остальные владыки ухватились за эту соломинку как за спасительную и в мгновение ока перенеслись к подножию второй вершины, дабы испросить указаний у третьего принца.

Однако, к их изумлению, принц поведал, что после тех двух заклятий звон колокола Гуяо и золотой свет, возвестивший о возвращении Цзу Ти, вскоре исчезли с небес над горами Тяньгуй. Сам третий принц так и не узрел Цзу Ти и не ведал, куда она направилась, покинув гору.

Его высочество, казалось, не слишком интересовался этим делом. Промолвив пару слов, он отвлекся и спросил у стоявшего рядом небесного генерала, сколько раз ему еще предстоит претерпеть кару режущих ветров в оставшиеся десять больших часов.

Присутствующие не были бестолковыми богами и ясно распознали в этом намек на то, чтобы они удалились. Но, не зная, кому еще можно задать вопросы, они с несвойственным богам бесстыдством задержались на месте, умоляя принца подумать еще и поделиться хоть какой-нибудь зацепкой.

Видимо окончательно изведясь от их назойливости, третий принц перед следующей пыткой дал им совет:

– Говорят, богиня Цзу Ти высокомерна и не любит общаться с другими. Раз вы упустили ее в момент возвращения, то теперь отыскать ее будет трудно. Во всех восьми пустошах лишь один бог может беседовать с Цзу Ти на равных – это владыка Дун Хуа. Если вы непременно решили ее найти, то лучше отправляйтесь на Тринадцатое небо и просите совета у владыки.

Только после этого он сумел от них отвязаться.

Семеро Звездных владык сочли слова принца разумными, но, конечно же, не осмелились сами беспокоить бывшего повелителя неба и земли. Вернувшись на Небеса, они немедля доложили обо всем Небесному владыке.

И вот теперь Цы Чжэн предстал перед Дун Хуа. У пруда Белых лотосов владыка, насаживая наживку на крючок, выслушал суть визита. Безо всякого выражения он спросил:

– И что будет, если вы ее найдете?

Небесный владыка ответил с должной серьезностью:

– Выразим уважение, подобающее древней богине нашего клана.

Владыка забросил удочку вдаль.

– Если говорить о клановой принадлежности, то Цзу Ти, конечно, богиня. Однако она не обучалась в школе Стоячих вод, не была ученицей Бога-Отца, не приняла приглашения Мо Юаня на место повелительницы цветов новой эпохи. Так что с нынешним Небесным кланом у нее, по сути, нет никакой связи.

Он бросил взгляд на Небесного владыку:

– Вы отправили семерых Звездных владык приветствовать ее, желая тем самым объявить восьми пустошам, что Небесный клан предлагает ей статус главы звездных светил, дабы отныне она стала богом вашего клана, не так ли?

Владыка Цы Чжэн действительно лелеял этот замысел. Теперь, когда его намерения столь прямо разоблачили, он не мог не смутиться:

– Владыка считает... это неуместным?

Дун Хуа поправил удочку и налил себе чаю.

– Положение богини света не нуждается в признании какого-либо клана. Как бы пять кланов к ней ни относились, она останется богиней света этого мира. Девять небесных светил подчинены ее законам. Пока нынешние Звездные владыки не действуют вопреки естественному порядку, она не вмешается в их дела. Так что, принадлежит она к Небесному клану или нет, это никак не помешает вашему управлению звездами. Вам действительно незачем идти на лишние меры.

Небесный владыка ненадолго задумался:

– Но все же в свое время богиня света дружила с богиней Шао Вань, а та была Верховной властительницей демонов. Если демоны перетянут Цзу Ти на свою сторону, это может обернуться для нашего Небесного клана не лучшим образом.

В юности Небесный владыка несколько лет учился у Верховного владыки, и, хотя Дун Хуа никогда не позволял ему соблюдать ритуалы, которые подобает соблюдать ученику перед учителем, владыка Цы Чжэн всегда относился к нему с должным почтением. Поэтому, когда Небесный владыка заблуждался, Дун Хуа, в отличие от других случаев, не скупился на слова и мог пояснить подробнее.

– Во времена первозданного хаоса, – сказал он, – Цзу Ти была единственной великой богиней, которая не участвовала в войнах пяти кланов. Раз уже тогда, прожив в уединении на Гуяо сто тысяч лет, она не позволила ни одному клану привлечь ее на свою сторону, то и теперь вряд ли поддастся на уговоры. Шао Вань смогла в свое время выманить ее из Гуяо не из-за их дружбы, а потому, что Цзу Ти узрела свою судьбу.

Летописи сохранили крайне мало сведений о Цзу Ти, и Небесный владыка плохо знал эту богиню. Услышав от Дун Хуа правду о том, почему она покинула Гуяо в эпоху первозданного хаоса, он не мог не удивиться. Но даже после этого в нем оставались сомнения.

– Если, как говорит владыка, Цзу Ти – возвышенная и отрешенная богиня, свободная от желаний и далекая от мирских дел, то почему, вернувшись, она первым делом установила два заклятья, изменившие законы этого мира? Это не очень похоже на того, кто не любит вмешиваться в чужие дела.

Владыка ненадолго задумался и повторил:

– «Все сущее живет благодаря свету. Пока есть свет, ничто не исчезнет».

Рыба клюнула, и Дун Хуа ее подсек. Освобождая крючок от жирного карпа, он продолжил:

– В прошлом, когда боги сражались с темными, их владыка Цин Цан призвал колокол Императора Востока, желая поглотить восемь пустошей и похоронить все сущее. Если бы тогда существовал этот закон богини света, не пришлось бы страшиться угроз Цин Цана – ведь пока есть свет, ничто не исчезнет. Это заклятье – дар вернувшейся богини света миру, проявление ее милосердия. Разве это вмешательство в чужие дела?

Услышав такое толкование, Небесный владыка устыдился своей ограниченности.

– Это...

Владыка выпустил пойманного карпа обратно в пруд и продолжил:

– «Мириады миров смертных находятся под защитой Гуяо. Ни одно существо восьми пустошей, которое питает зло к людям, не пройдет через врата Жому». – Он на мгновение задумался. – В прошлом, перед тем как принести себя в жертву Хаосу ради людей, Цзу Ти вместе с Мо Юанем установила новый миропорядок, договорившись, что люди навечно останутся в трех тысячах великих тысячных миров под защитой Небесного клана. А теперь, едва вернувшись, она сразу устанавливает это новое заклятье... Видимо, считает, что Небесный клан в последние годы недостаточно хорошо оберегал людей.

Услышав это легкомысленное предположение, Небесный владыка, всегда считавший свое правление мириадами миров смертных близким к совершенству, несколько пал духом.

– Владыка тоже полагает, что я недостаточно заботился о людях?

Дун Хуа, совершенно не осознавая, какое влияние оказали его небрежные слова, спокойно произнес:

– О? Да нет, вы справлялись прекрасно. – И продолжил все так же небрежно строить предположения: – Наверное, Цзу Ти просто слишком строга.

Затем он взглянул на небо.

– Ладно, пожалуй, на этом все. Скоро время трапезы.

Перемена темы была слишком резкой. Небесный владыка, в чьей душе только улеглись резко взметнувшиеся волны, не сразу смог перестроиться и по привычке пробормотал:

– Тогда благодарю владыку за угощение...

Его слова слились с фразой Дун Хуа:

– Вам уже пора.

Небесный владыка Цы Чжэн подавился словами. И, прижав руку к груди, удалился.

После ухода Небесного владыки Дун Хуа задумчиво уставился на закатные облака вдали. Как он и говорил ранее, первое заклятье Цзу Ти было призвано оставить искру надежды для восьми пустошей – даже если мир перевернется, все живые существа не исчезнут.

Во всех восьми пустошах и четырех морях лишь двенадцать божеств могли устанавливать законы мироздания: три бога-создателя, четыре бога-хранителя и пять богов природы.

Три бога-создателя – Паньгу, Бог-Отец и Шао Вань. Четыре бога-хранителя – Мо Юань, его еще не рожденный брат, Си Ло из Чистых земель на Западе и он сам. Пять богов природы – богиня земли Нюйва, богиня света Цзу Ти, богиня огня Се Мин, повелитель ветров Сэ Цзя и новорожденный бог воды, тот самый мальчишка Лянь Сун, который сейчас отбывает наказание у подножия второй вершины Тяньгуй.

Из этих двенадцати божеств пять уже развоплотились, двое спали, один был еще слишком молод, а один и вовсе не родился. Остались лишь Си Ло да он сам, кто мог бы устанавливать законы. Ну и теперь еще вернувшаяся Цзу Ти.

Однако установление мировых законов требовало крайней осмотрительности, ибо на это уходило огромное количество духовной силы. Чем могущественнее заклятье, тем больше сил оно отнимало. Только что вернувшаяся Цзу Ти была еще слаба. Наложив столь мощные заклятья, она, скорее всего, истощила все свои силы.

Зачем же ей понадобилось жертвовать столь многим? Неужели она предвидела новое бедствие, угрожающее восьми пустошам?

Владыка, что было редкостью, потер виски. В это дело не стоило впутывать других, но ему определенно следовало навестить Цзу Ти.

Тысячи снежных лотосов колыхались на ветру на Крайнем Севере, на белоснежных склонах гор Тяньгуй.

На самом деле Цзу Ти не покидала гору. Семеро Звездных владык просто не смогли ее найти. После установления законов силы богини света иссякли, и она создала маленькое убежище у подножия первой вершины, где и пребывала в покое.

Владыка Дун Хуа не ошибся в своих догадках: Цзу Ти сразу же по возвращении установила два заклинания именно потому, что предвидела грядущее великое бедствие, которое должно было обрушиться на все восемь пустошей.

Когда Цзу Ти вернулась на свое место, ее бессмертное тело вновь собралось из света. Вместе с воспоминаниями о прошлом как богини света в ее теле пробудилась и способность предвидения. Она узрела грядущее несчастье. В тот миг, когда она открыла глаза, в ослепительном сиянии перед ней предстал образ мира через тридцать тысяч лет: невесть откуда взявшийся огонь войны поглотил четыре моря и уничтожил все небесные сферы. Восемь пустошей превратились в выжженную пустыню, усеянную трупами. Повсюду царили голод и смерть, не осталось ни клочка благодатной земли. Даже тот подобный чистилищу мир, возникший в свое время на лепестках лотоса, что вырос из трупа Паньгу, не мог сравниться с этим зрелищем.

Способность предвидения богини света – это дар восприятия небесных откровений. Когда и что именно она увидит, зависит не от нее, а от воли Небес. Смутные образы мелькали в ее сознании, и она не могла определить, кто станет причиной бедствия. Она лишь знала, что будет война, способная уничтожить само Небо.

И Цзу Ти увидела свою судьбу: ей предстоит вновь принести себя в жертву как богине света, чтобы остановить эту войну. Именно поэтому ей позволили возвратиться. Небеса желали, чтобы она умерла еще раз.

Такова судьба богини света: каждый раз она рождается, чтобы умереть.

В темноте маленького убежища Цзу Ти сидела в полной тишине. Прошлое, словно вода, медленно текло перед ее мысленным взором...

Она родилась из первого луча света в этом мире. Первым, что она увидела, был пруд с красными лотосами в море Вечности в горах Гуяо. Тысячи алых цветов, покрывающих всю водную гладь и подобных языкам пламени, были так красивы, что она сразу их полюбила. А лотосы, в силу своей природы тянущиеся к свету, под ее лучами обрели сознание и с любопытством спросили:

– Кто ты?

Первые слова, произнесенные ею в этом мире, были обращены к морю лотосов. Она ласково коснулась лепестков и с детской непосредственностью ответила:

– Я – богиня света, ваша защитница. Если у вас есть просьбы, обращайтесь ко мне и я их исполню.

Когда богиня света явилась в мир, первым умением, которое она освоила, было всеведение. И училась она ему лишь для того, чтобы слышать мольбы цветов и деревьев.

С тех пор она поселилась в Гуяо среди горных цветов и древних деревьев.

В ней не было ни семи чувств, ни шести желаний. Растения называли ее самым чистым и бесхитростным божеством, но она не придавала этому значения и думала про себя: «Они ведь никогда не покидали Гуяо, много ли богов они видели?»

Растения любили озорничать. Видя, что богиня не понимает чувств, они нарочно говорили с ней о любви. Хотя она не постигала сути, из их слов узнала, что в мире существует множество видов привязанностей и все живые существа от рождения обладают множеством чувств. Такие, как Цзу Ти, – редкость. Но она не считала это важным. Да и вообще она полагала, что кое-что все же понимает – возможно, чуть-чуть разбирается в приязни.

Богиня света любила растения, ей нравилось находиться среди них. Она заботилась не только о цветах Гуяо, но иногда посещала и другие священные горы в поисках необычных растений. Если те соглашались, она пересаживала их на Гуяо – и так на протяжении десятков тысяч лет, не зная устали.

В те времена Бог-Отец основал школу Стоячих вод, где обучались известные представители пяти кланов со всех восьми пустошей. Бог-Отец не раз приглашал Цзу Ти, но она всегда отказывалась. Растения сожалели об этом, говорили, что в школе Стоячих вод очень интересно и если бы она пошла туда, то обрела бы много друзей, а ее силы возросли бы. Но ее это не волновало – она не стремилась заводить друзей и не считала, что местные наставники смогут научить ее чему-то большему, чем ее собственные сны.

Она была богиней, наделенной даром предвидения, и временами ей являлись вещие сны. Чаще всего они были просты: учили ее, как совершенствоваться богине света. Изредка она прозревала события грядущего, но не слишком значительные.

Самый важный сон открыл ей судьбу – конец ее жизни: через сто тысяч лет последний из богов-создателей откроет врата Жому, чтобы переселить род людской в мир смертных. А богиня света принесет себя в жертву Хаосу под защитой четырех божественных посланников, дабы наполнить адский мир горами, реками, растениями и круговоротом стихий, сделав его пригодным для жизни смертных.

Ее сердце было чистым и незамутненным, все существа в нем были равны, поэтому она безропотно приняла эту судьбу. Хотя большинство живых существ презирали слабых и бесполезных людей, она не считала, что человеческий род недостоин защиты бога-создателя и бога природы.

Спокойно приняв предначертание, она покинула Гуяо. Следуя указаниям сна, Цзу Ти отправилась на поиски трех своих посланников: цветка гибискуса с горы Шаоши – Инь Линя, тутового дерева с горы Сюань – Сюэ И – и девятицветного лотоса с горы Даянь – Шуан Хэ. Четвертый посланник, человек, еще не родился, но она и не спешила. Пока богиня ждала его появления, то продолжала жить в Гуяо, ухаживая за растениями.

За год до своего сорокатысячелетия, когда она должна была достичь совершеннолетия, случилось нечто.

После обретения трех посланников вещие сны долго не посещали Цзу Ти. Но тогда она увидела долгую ночь, одинокий светильник, небольшой бамбуковый домик. В нем – простая кровать с белоснежным шелком среди многослойных занавесей.

Она лежала на этом шелке, прижавшись к молодому мужчине в белых одеждах. У него были изящные брови и глаза феникса, его лицо потрясало красотой. Он обращался с ней нежно и ласково.

Тот мужчина подарил ей украшения.

Стихотворение. Хотя мужчина не говорил прямо, она сразу поняла – украшения были сделаны из обратной чешуи дракона. Тот мужчина оказался драконьим владыкой.

А она, хоть и жила затворницей, знала: приняв чешую дракона, становишься его женой.

Сон оборвался в тот миг, когда она приняла дар.

Молодой мужчина запомнился ей, но тогда она не испытала особых чувств, решив, что сон предвещает ей брак с драконьим владыкой.

Поэтому, когда пришло время выбирать пол при совершеннолетии, она стала женщиной.

Так она обрела женский облик.

Вскоре после обряда совершеннолетия родился ее четвертый посланник. Когда племя этого ребенка было уничтожено, Цзу Ти поспешила спасти его. Поскольку он был светом надежды, которого человеческий род ждал долгие годы, ребенком, который был должен повести людей к новым свершениям, она нарекла его Чжаоси.

Теперь цель по обретению четырех посланников была выполнена. Оставалось лишь ждать, когда бог-создатель, узнав обо всем, придет к ней, чтобы Цзу Ти могла исполнить предначертанное – слиться с Дао, принеся себя в жертву.

Все должно было быть так просто.

Но затем ее стали одолевать сны.

Эти сны, соединяясь, складывались в жизнь смертной женщины по имени Чэн Юй. В них она была одновременно и наблюдателем, и участницей. Она видела, как ее перерожденное «я» встречает в благоденствующем мире смертных того самого мужчину с чешуей дракона из пророческого сна, как они узнают друг друга, дорожат друг другом, любят.

Она наконец узнала, кем был тот молодой мужчина. Оказывается, она встретила последнего бога природы, который должен был воплотиться в этом мире уже в новую эпоху. То был бог воды.

Согласно известной ей судьбе, до наступления новой эпохи богиня света должна была принести себя в жертву Хаосу и исчезнуть – у них с богами новой эпохи не могло быть никаких связей.

Сны дали ей понять, что жертвоприношение, вероятно, не станет концом ее существования – она вернется в этот мир. Но зачем – оставалось загадкой.

Хотя у Цзу Ти и были вопросы, вещие сны больше не давали ответов.

Она лишь снова и снова видела сны о молодом боге воды. День за днем в этих снах, в воображаемом общении с тем молодым мужчиной она постепенно познала радость, печаль, горечь, сладость и даже муку – чувства, которых прежде не ведала.

Пусть эти чувства были слабы, они смутили непорочное сердце богини света.

Особенно последний сон.

В нем она, отосланная в дальние земли для заключения брачного союза, видела, как тот молодой мужчина преодолел тысячи ли, чтобы найти ее. Он не побоялся расколоть землю и создать море ради нее, а затем преподнес свою драконью чешую в знак предложения руки и сердца. Цзу Ти проснулась с мокрыми щеками. Она впервые заплакала в этой жизни.

Раньше личность будущего мужа не имела для нее значения. Но эти слезы пробудили в ней желание полюбить по-настоящему. Радость, печаль, сладость, обида и даже боль из снов – Цзу Ти хотела испытать их в полной мере, а не только ощутить их смутные отголоски. И его заботу, нежность, сдержанность, муку – все это она жаждала понять.

Возможно, она постигла любовь не только в жизни Чэн Юй. Возможно, еще в тех вещих снах эпохи первозданного хаоса она уже чувствовала ее зарождение, просто тогда была слишком неопытна.

Впервые в жизни Цзу Ти захотела обрести личность – как обычное живое существо – и познать всю полноту мирских чувств. Это желание, год за годом подпитываемое воспоминаниями о снах, становилось все сильнее, пока не стало неудержимым.

Богиня света сама устроила себе семнадцать перерождений.

Затем открылись врата Жому, люди переселились, Шао Вань сожгла себя в пламени нирваны феникса, а она принесла себя в жертву ради человеческого рода.

Прошли годы. Когда ее дух возродился из света, она успешно вошла в круговорот семнадцати жизней.

В последнем перерождении, лишенная памяти о Цзу Ти, она познала все человеческие чувства, на собственном опыте пережив любовь и разлуку с тем молодым мужчиной. Она была полноценной Чэн Юй и полноценной Цзу Ти – божественная и человеческая сущности в той последней жизни слились воедино.

А теперь, сидя у подножия первой вершины Тяньгуй, осмысливая причины и следствия, она все поняла.

Оказывается, тем божеством, что было связано с богом воды небесной судьбой, была она сама.

Но что с того?

Раньше Чэн Юй думала, что между ними – лишь пропасть между человеком и богом. Но теперь, вернувшись в форму божества, осознала: даже как боги они не смогут быть вместе. Их судьбы действительно переплелись, но ее возвращение предназначено не для скрепления этой связи, а для новой жертвы ради спасения восьми пустошей.

Еще в давние времена первозданного хаоса богиня света с уверенностью говорила Чжаоси: «Я всего лишь хочу обрести еще и человеческую личность. Когда у людей появится дом, я выполню свое предназначение. И тогда даже Небеса не смогут указывать мне, как совершенствоваться».

Тогда она искренне верила, что обретет свободу. Изучала человеческие чувства, чтобы крепче держать своего возлюбленного. Не подозревая, что Небеса даруют ей эти знания лишь для того, чтобы она смогла... отпустить его.

Небесное предначертание.

Как же изощренно оно умеет мучить.

В прошлом, принося себя в жертву ради людей, Цзу Ти ничего не испытывала – просто выполняла долг, поэтому приняла судьбу без колебаний. Вероятно, небесам не понравилась ее бесчувственность, и они послали ей те вещие сны, пробудили любопытство, заставили познать все семь чувств.

Теперь, познавшая чувства, она обрела в этом мире самую искреннюю привязанность – и восстала против своей судьбы. Но именно понимание этих чувств, знание человеческой природы сейчас не позволяют ей бороться, заставляют смириться со своим предназначением.

Какая же горькая насмешка судьбы.

Цзу Ти сжала руку на груди, боль лишила ее дара речи.

Возможно, в этом и заключался замысел Небес – чтобы она постигла эту истину.

Свыше не желали, чтобы она оставалась лишь орудием воплощения воли Небес. Там хотели, чтобы она по-настоящему поняла значение любви и жизни, защиты и жертвы. И даже... значение смерти.

И лишь богиня, познавшая все это, достойна именоваться истинно признанной Небесами.

Это было так милосердно... и так жестоко.

Цзу Ти сидела неподвижно, по ее щекам текли слезы, но она не замечала их.

Наконец она поняла ту боль, что испытывала Шао Вань накануне открытия врат Жому. Теперь она могла испытать то, что было на сердце у Шао Вань, сказавшей: «Я не могу сожалеть. И не смею». И на этот раз ей, как когда-то Шао Вань, предстояло сделать выбор через боль.

Из ледяной пещеры на четвертом пике Тяньгуй раздался душераздирающий вопль.

Маленькая линъюй Аюй, вся в крови, была прикована цепями из колючих лоз к стене пещеры. Ее мучили уже целый большой час. В чжане от нее стоял спиной мужчина в синих одеждах, заложив руки за спину, будто не он был ее мучителем. Однако два кинжала, наносящие удары Аюй, явно подчинялись его воле.

Клинки не вырезали плоть – они лишь наносили один за другим неглубокие порезы, причиняя невыносимую боль, но не даруя смерть.

Аюй снова собрала силы и взмолилась:

– Я не знала... что она богиня... Думала, она просто смертная... Бессмертный владыка, умоляю, отпустите меня...

Мужчина холодно взглянул на нее и вдруг усмехнулся:

– Богиня или смертная – какая разница? Будь она смертной, ты имела бы право мучить ее?

Аюй страдала от боли и раскаяния – но раскаивалась не в жестоком убийстве смертной. Она по-прежнему считала, что, будь та девица простой смертной, ее можно было бы мучить без последствий. Она сожалела лишь о том, что не разглядела в ней богиню и навлекла на себя такую беду.

Если та девушка – богиня, да еще и жена третьего принца... Значит, принц тоже узнает о содеянном. Что он подумает? Как поступит с ней? Аюй охватили ревность и страх.

Но когда клинок снова вонзился в ее тело, все эти чувства потонули в боли. Жажда жизни заставила ее молить:

– Божественный владыка, я... я сознаю свою вину... Сознаю, умоляю, отпустите...

Каменное сердце мужчины не дрогнуло. Напротив, он поднял руку и посмотрел на девушку, как на труп. Когда его ладонь плавно опустилась, кинжал погрузился глубже в живот линъюй.

Боль была невыносимой, но еще сильнее был ужас. В тот миг Аюй в полной мере ощутила беспомощность слабого. Когда она уже отчаялась и приготовилась к смерти, в пещеру вошел мужчина в черных одеждах.

Он остановил руку мучителя в синем:

– Чжаоси, не убивай ее. Она еще пригодится.

Но тот подчинился не сразу.

Мужчина в черном вздохнул:

– Это ради нашей госпожи.

Тот, кого назвали Чжаоси, долго смотрел на него, затем убрал руку. Холодно бросив последний взгляд на Аюй, он вышел из пещеры. Этот взгляд заставил ее похолодеть, но она поняла, что ее оставят в живых, – и с облегчением потеряла сознание.

Чжаоси замер у выхода. Прищурившись, он наблюдал за снежинками, застывшими в воздухе, затем дотронулся до ледяного кристалла перед собой.

– Здесь... остановилось время? – спросил он, обернувшись к Инь Линю, который выносил Аюй.

Тот огляделся:

– Не только здесь. Время остановилось на всех семи пиках Тяньгуй.

– Это сделала наша госпожа? – догадался Чжаоси и нахмурился. – Что она задумала?

В заснеженных горах воцарилась тишина, словно в застывшей картине. Инь Линь помолчал, потом наконец сказал:

– Должно быть... она прощается с богом воды.

– Прощается?! – Чжаоси с трудом сдержал горечь. – Чэн Юй глубоко любила Лянь Суна. И разве она вернулась не для того, чтобы воссоединиться с ним? А ты говоришь о... прощании?

Инь Линь смотрел вдаль, на безмолвный второй пик.

– С богом воды ее действительно связывает судьба. Но она вернулась не для того, чтобы исполнить это предначертание.

Чжаоси остолбенел.

– Что... ты имеешь в виду?

Но главный посланник лишь молча смотрел вдаль. На его обычно холодном лице впервые появилось выражение скорби. Он не стал отвечать на вопрос.

«Сколько раз еще осталось претерпеть кару режущих ветров – два или три?» Только что очнувшись от мучительного холода водопада, третий принц пребывал в легком смятении. Он покачал головой, пытаясь собраться с мыслями, и вдруг его накрыло странное чувство.

Семь пиков Тяньгуй – горы безмолвные, долины пустынные, здесь всегда царила тишина. Но шум водопада, низвергающегося в ледяное озеро, никогда не утихал. А сейчас не было слышно ни звука.

Он открыл глаза.

Увиденное заставило Лянь Суна усомниться в том, не грезит ли он наяву: водопад, служивший его тюрьмой, застыл на скале, словная гигантский кристалл. Озеро внизу тоже было неподвижно, брызги от ударов воды о камни замерли в воздухе. Вся долина была наполнена парящим, но не падающим снегом – словно в сказочном сне.

Но больше всего на плоды грез походило видение вдали.

На противоположном берегу стояла стройная девушка в золотом платье. Ее распущенные волосы ниспадали до щиколоток. На бледном лице лишь у правой брови сверкали крошечные золотые бусины. Без единого намека на макияж девушка сияла такой красотой, что у Лянь Суна замерло сердце.

Их взгляды встретились в воздухе.

С самой невинной и знакомой ему улыбкой она подняла глаза, затем, подобрав подол, пошла к нему прямо через воду. Ее тонкие пальцы раздвинули застывший водопад, и она оказалась прямо перед ним.

Застывший поток под ее прикосновением рассыпался на сверкающие капли, упавшие в озеро с мелодичным звоном, нарушившим тишину.

Она смотрела на него снизу вверх, улыбаясь, но слезы блестели в ее глазах. Теплая ладонь коснулась его щеки, и он услышал шепот:

– Братец Лянь. – Тем самым нежным, пленительным голосом, который он так любил.

Был ли это сон?

Сознание Лянь Суна затуманилось еще сильнее, и он не мог понять. Да и не хотел. Даже если это сон – разве это плохо?

Он закрыл глаза, улыбнулся, слегка прижался щекой к ее ладони и мягко спросил:

– Как ты здесь оказалась? – Открыв глаза, он добавил: – Я сплю?

Конечно, это должен быть сон. Ведь это второй пик Тяньгуй – как иначе она могла бы здесь появиться?

– Конечно ты спишь. – Она снова улыбнулась, но слезы покатились по ее щекам, оставляя влажные дорожки.

При виде них его сердце сжалось. Лянь Сун хотел стереть эти слезы, но, попытавшись пошевелиться, вспомнил, что руки скованы.

Звон цепей привлек ее внимание. Взглянув на них, она обхватила его запястья.

Цепи, выкованные из сущности молний, те, что не мог разрушить даже небесный огонь, рассыпались в золотистом сиянии.

Лянь Сун был свободен.

Но после шести дней и ночей, проведенных в подвешенном состоянии, силы оставили его, и третий принц пошатнулся. Она тут же подхватила его.

Голова кружилась еще сильнее. В тумане перед глазами он видел, как девушка подняла руку и за водопадом возникла серебристая дверь из света.

«Определенно сон», – подумал он.

Казалось, прошла целая вечность.

Когда третий принц очнулся, то почувствовал приятную прохладу на спине, где раньше пылали раны от водяных клинков. Чьи-то легкие прикосновения к его спине вызывали не боль, а сладкое покалывание.

Он открыл глаза и, не подавая виду, что пришел в себя, слегка повернул голову. Каменный грот. Мягкое ложе. С него сняли верхнюю одежду, плечи перевязали белой тканью. Рядом лежал расшитый золотыми и серебряными нитями рукав с узором лотосов – он слегка дрожал.

Ее нежные руки касались его спины. На голой коже третий принц ощутил несколько теплых капель – словно капли дождя, обреченные исчезнуть бесследно. Лишь через мгновение он понял: это были слезы Чэн Юй.

Ее ладонь переместилась к неперевязанному участку плеча, мягко легла на него. Она наклонилась ближе, и ее губы коснулись раны.

Так осторожно, будто она боялась причинить боль.

И снова теплые слезы упали на его спину.

Пока он был без сознания, все казалось смутным. Но теперь, ощущая ее слезы и прикосновения, Лянь Сун невольно вздрогнул. Перевернувшись, он схватил ее за руку.

Девушка испуганно подняла глаза, встретила его ясный взгляд и тут же отпрянула.

Он ослабил хватку, но продолжал держать ее за запястье.

– Что ты делаешь?

Она избегала прямого ответа, свободной рукой натягивая на него облачное одеяло.

– Обрабатываю раны. Здесь прохладно... тебе нужно укрыться.

Третий принц посмотрел на одеяло, затем на нее, усмехнувшись:

– Для обработки ран нужно их целовать?

Ее лицо мгновенно покраснело.

– Я... я просто боялась, что тебе больно. Хотела подуть.

Он кивнул:

– Сочиняй дальше.

Ей стало стыдно. Прикрыв лицо рукой, она пробормотала:

– Подуть или поцеловать... какая разница?

Но тут она заметила, что ткань повязки на его плече снова пропиталась кровью.

– Опять кровь! Тебе все еще больно?

Она потянулась проверить рану, но Лянь Сун резко дернул ее за запястье, и она упала на него.

– Не обращай внимания, это всего лишь царапина. – Он обнял ее одной рукой, укладывая к себе на грудь, и добавил успокаивающе: – И она совсем не болит.

Она смотрела на него с сомнением.

– Но ты же только что потерял сознание...

– Я просто устал и немного поспал, теперь все в порядке, – мягко ответил Лянь Сун, целуя ее в лоб и меняя тему: – Су Цзи привел тебя? Разве «Пыль Успокоения» перестала действовать, раз ты проснулась раньше?

План сработал – она надолго замолчала, прежде чем хрипловато прошептать:

– Это не из-за «Пыли Успокоения».

Она подняла на него глаза: круглые, словно подернутые влажной дымкой, полные непонятной ему печали.

Затем она снова коснулась его лица, не отрывая взгляда, будто в следующее мгновение им вновь предстояло расстаться и она хотела навсегда запечатлеть его черты в своем сердце.

– Очень давно, – прошептала она, – я ждала тебя. Мечтала о нашей встрече. Ждала так долго... так долго...

Закрыв глаза, она обняла его руку и тихо вздохнула.

– Слишком сильно соскучилась, вот и пришла к тебе.

Это были слова любви, но странные: от них сердце трепетало от сладости и в то же время от необъяснимой тревоги.

Пока она говорила это, то выглядела так, будто ждала его не семь лет, а куда более долгое время, почти вечность.

Лянь Сун каким-то глубинным чувством понимал, что здесь что-то не так, но при попытке как следует подумать мысли путались. Возможно, потому что это был сон – его собственные грезы. Наверное, в глубине души он всегда мечтал, чтобы их судьбы переплелись еще раньше, чтобы она сказала такие слова... Вот она их и сказала.

Отбросив сомнения, он улыбнулся и поддразнил ее:

– Но когда мы впервые встретились, ты даже зонт продавать мне не хотела.

Ее глаза по-прежнему сияли влагой. Она смотрела на него с нежностью.

– Просто я забыла. – И повторила тише: – Я забыла, что все это время ждала тебя.

Уголки ее глаз заблестели. Ее явно терзала печаль, но она улыбнулась. Эта улыбка была хрупкой и прекрасной, словно лотос под дождем. Ее хотелось оберегать.

– Но, даже забыв, – она снова улыбнулась, – я с первого взгляда полюбила тебя. Думала: «Почему этот старший братец так хорош собой?» И до сих пор, – ее пальцы коснулись его щеки, а взгляд стал нежным, как вода в сиянии лунного света, – я все так же считаю, что наяву мой дорогой третий господин просто невероятно красив.

Он приподнял бровь, собираясь напомнить, как после первой встречи она тут же забыла его и год спустя вспомнила лишь по его подсказке. А теперь, чтобы угодить, утверждала, что полюбила с первого взгляда, – как так можно! Но, услышав последние слова – «мой дорогой», – он замер. Прошло несколько мгновений, прежде чем Лянь Сун смог выговорить:

– Как ты меня назвала?

Она удивленно моргнула.

– Мой отец был седьмым в семье, и мама звала его своим дорогим седьмым господином. Ты – третий, вот я и зову тебя третьим. Разве не правильно?

Ее невинный взгляд, золотые бусины у брови, яркие даже в полумраке пещеры, делали ее глаза чистыми и ясными, прекраснее всего на свете. Лянь Сун невольно коснулся их рукой и прошептал:

– Правильно. Дорогой... – он повторил это обращение, – так не называют в восьми пустошах. Необычно. Но разве тебе не нравилось звать меня братцем Лянем? Почему перестала?

Она взяла его руку у своего лица, прижалась к ней щекой.

– Потому что братцем ты можешь быть для многих. А дорогим мужем только для меня.

Она открыла глаза, с детской непосредственностью глядя на него, снова прикоснулась щекой к его ладони, слегка сжала губы, словно стесняясь, но все же смело призналась:

– Возможно, ты не знаешь... – ее дыхание было ароматным, как орхидеи, – я люблю тебя очень давно, дорогой.

Сказав это, она постепенно покраснела – подобно многослойной лилии: сначала белоснежный бутон, а распустившись – соцветие алых лепестков.

Ее стеснительность и смелость сводили Лянь Суна с ума, и он едва не поддался ее чарам. Как было бы прекрасно, если бы все было так, как она говорит! Но увы...

Он ущипнул ее раскрасневшуюся щеку:

– Смеешь утверждать, что любила меня с давних пор? Разве не ты, глупенькая, ничего не понимала, в то время как я один страдал от неразделенной любви, пока наконец ты не сжалилась и не согласилась быть со мной?

Она замерла, словно ошеломленная его упреками, затем на ее лице появилось огорчение.

– А... я говорила не о том времени. Хотя тогда я действительно была глупенькой, – смущенно улыбнулась она. – Не сердись на меня.

Подняв на него глаза, она снова посмотрела с той непонятной ему грустью.

– Я имела в виду куда более давние времена. Еще до нашей встречи. Я видела тебя во сне.

Это было неожиданно.

– Во сне? Что именно ты видела?

Она прижалась к нему, спрятав лицо у его шеи.

– Нас... вместе.

Помолчав, она вновь подняла голову. Уголки ее глаз покраснели, а сами глаза затянула пелена влаги. Когда она моргнула, с ресниц сорвались слезы. Печальное зрелище. В глубине ее глаз таилась боль. Словно у бабочки намокли крылья и теперь она не могла взлететь.

Лянь Сун снова коснулся ее век.

– Разве сон о нас вместе был плохим? Почему ты плачешь?

Она покачала головой, взяла его руку и поднесла к губам, нежно поцеловав.

– Я люблю тебя, – ее голос звучал невесомо, на грани сна, – больше всего на свете. Никто не любит тебя сильнее, чем я. Поэтому...

Она замолчала, так и не договорив.

Лянь Сун любил ее чистосердечие, ее искренность, любил подсознательное стремление быть ближе к нему, ее верность, любил эти откровенные, ничем не прикрытые слова любви. Когда она замолчала, он обнял ее за талию и тихо подбодрил:

– Поэтому...

Она долго смотрела на него. После обвила нежными руками его шею.

– Поэтому... не забывай меня.

Третий принц не понимал, откуда у нее взялись эти странные опасения. Несколько мгновений он смотрел на нее, затем поцеловал в уголок алых губ, успокаивающе погладил по спине и тихо заверил:

– Ты моя жена, моя возлюбленная, которую я так старательно добивался. Как я могу тебя забыть?

Ее очень рассмешили его слова.

– «Старательно добивался» не очень хорошо звучит. Кто же такое говорит о себе?

Лянь Сун нежно поцеловал ее в висок, сжал запястье, все еще украшенное его драконьей чешуей, но ничего не ответил.

Они лежали на нефритовой подушке так близко, что их дыхание сливалось воедино. Холодный аромат белого агарового дерева переплетался с теплым благоуханием цветов. Она слегка приподняла голову, их взгляды встретились.

– Ты сказал, что не забудешь меня... Мне это очень нравится. Не забывай меня прежнюю... и не забывай нынешнюю.

Это были странные слова. Но у него не было времени размышлять, потому что она закрыла глаза и сама приблизила свои губы к его губам.

– Не забывай нынешнюю меня, дорогой... – тихо повторила она у его губ, прежде чем поцеловать.

Его разум помутнел, он больше не мог думать ни о чем, кроме объятий ее гибких, как лозы, рук и этих нежных, но страстных поцелуев.

Они сплелись в этом одиноком, тихом, никем не потревоженном и никому не ведомом времени и пространстве.

Она раскрыла свое тело под ним, словно совершая жертвоприношение.

Ночь была долгой.

Уклончиво печальной, словно в древних стихах.

Но и очень красивой.

Той ночью над Серединными топями восьми пустошей внезапно взвились семь древних магических барьеров эпохи первозданного хаоса.

Яркое сияние окутало Топи, преградив путь существам всех пяти кланов. В сердце мироздания, куда даже боги не смели ступать, теперь не залетел бы даже комар.

Владыка Дун Хуа в сопровождении своего управляющего Чун Линя стоял у первого барьера. Бывший правитель неба и земли смотрел на Серединные топи, окутанные ослепительным золотым светом. Лицо его слегка потемнело.

– Все равно опоздали. Горы Гуяо закрыты. Уходим.

Знавший привычки владыки Чун Линь осторожно предложил:

– Может, владыка попробует прорваться силой?

Дун Хуа задумался:

– Это будет... несколько невежливо, не так ли?

– Да, невежливо, – честно ответил управляющий. – Но вас это обычно не беспокоит.

Владыка поразмыслил.

– Эти семь барьеров Шао Вань создала нарочно для защиты Гуяо. Ее заклинания – единственные в своем роде, даже мне будет непросто их преодолеть. Не стоит.

Он развернулся, собираясь уходить.

Чун Линь поспешил за ним.

– Но разве владыка не говорил, что пробуждение богини Цзу Ти может быть связано с грядущим бедствием, поэтому мы обязаны были прийти?

Дун Хуа не остановился.

– Если она сразу закрыла Гуяо, значит, ситуация не срочна. У нее уже есть план.

Управляющий согласился, но все же забеспокоился:

– А вдруг богиня просто не учла всех последствий, закрывая Гуяо?

Верховный владыка пожал плечами:

– Она все же богиня эпохи первозданного хаоса, она равна мне. Вряд ли она где-то просчиталась.

Успокоенный, Чун Линь последовал за владыкой.

Серединные топи – это сердце мироздания. Их собственное сердце – горы Гуяо. А сердце Гуяо – нефритовая обитель Созерцания юга, где пребывала в медитации Цзу Ти.

Скрытая в пещере Ланьинь у моря Вечности, обитель являла собой место с самой мощной духовной силой во всех Серединных топях.

После жертвоприношения Цзу Ти Хаосу в нефритовой обители Созерцания юга двести десять тысяч лет властвовала тишина.

Но сейчас...

Из некогда безмолвной обители раздались судорожные рыдания.

Четыре божественных посланника стояли у входа в пещеру, лица их были мрачны.

Когда Цзу Ти вернулась, пробудились уснувшие Шуан Хэ и Сюэ И. Они сразу же поспешили в Гуяо, но к их прибытию Цзу Ти уже вошла в обитель, а Инь Линь скрылся в море Вечности, оставив у входа лишь Чжаоси.

От него они узнали, что их госпожа намерена отделить воспоминания своей последней смертной жизни от бессмертного тела, для чего и ушла в затворничество. Но зачем ей это нужно, не знал даже Чжаоси.

Когда Инь Линь вышел из моря, они хотели расспросить его, но из обители вдруг донеслись рыдания и стоны госпожи.

Раньше Чжаоси всегда первым бросался на помощь, но сейчас он стоял, прислонившись к скале у входа, не двигаясь. Проницательный Сюэ И, заметив это, замедлил шаг, но вспыльчивый Шуан Хэ, как и всегда, рванул вперед – и, как и ожидалось, был остановлен мечом Инь Линя у самого входа.

Отброшенный на три чжана, Шуан Хэ едва удержался на ногах. До него донесся ледяной голос Инь Линя:

– Отделение воспоминаний от бессмертного тела и без того мучительно. Если же они вросли в плоть, кровь и душу, то действие сравнимо со сдиранием кожи, вытягиванием жил, вырезанием плоти и ломкой костей. Наша госпожа просто терпит неизбежную боль – только так она сможет освободиться от этих воспоминаний. Твое вторжение не поможет, а лишь помешает. Если из-за тебя она потерпит неудачу – что тогда?

Хотя Шуан Хэ и был вспыльчив, со времен эпохи первозданного хаоса он боялся и почитал Инь Линя как старшего среди посланников. Даже отлетев на три чжана, он лишь потер грудь и с легкой обидой произнес:

– Я... я просто услышал, как госпожа плачет от боли, и заволновался...

Сюэ И вздохнул, глядя на его беспомощное лицо, и подошел к Инь Линю.

– Если госпоже не нравятся воспоминания о последней жизни, разве в мире мало снадобий забвения, чтобы стереть их? Не понимаю, зачем выбирать такой мучительный способ – насильно вырывать память из бессмертного тела. Неужели это необходимо?

Главный божественный посланник ненадолго замолчал.

– У нее свои причины. Если ей удастся отделить эти воспоминания, я расскажу тебе.

Сюэ И внимательно посмотрел на него и кивнул.

Из нефритовой обители вновь донесся стон, полный скорби и муки. Инь Линь сжал рукоять меча. Ему тоже было тяжело это слышать, но приходилось терпеть.

У Цзу Ти были свои причины.

Во всем мире только они двое знали эти причины – итог, что богиня света приготовила для себя и бога воды.

«Неужели это необходимо?» – спросил его Сюэ И.

Точно такой же вопрос он задал Цзу Ти перед тем, как она вошла в обитель.

Тогда они только вернулись с Тяньгуй. Глядя на далекие горы, госпожа тихо ответила:

– Я счастлива, что смогла попрощаться с ним в последний раз. Для него все это останется лишь сном. – Она улыбнулась. – В каком-то смысле на этом можно было бы и остановиться. Но...

Глаза ее наполнились печалью.

– Мы договорились, что после окончания наказания он придет за мной. Что уведет меня с собой и мы будем странствовать вместе всю жизнь. – Богиня света сжала руки. – Я не смогу выполнить это обещание. – Потом она посмотрела на Инь Линя. – Но я могу оставить ему Чэн Юй. Пусть эта Чэн Юй исполнит то, что не смогу исполнить я.

Это и была причина.

Такой способ действительно существовал.

После того как она научилась состраданию, в нескольких перерождениях, возвращаясь после смерти, она из жалости отделяла воспоминания и заключала их в «жемчужины памяти», которые помещала в кукол, похожих на нее.

В тех жизнях каждая кукла становилась ее заменой для родных и друзей, слишком рано потерявших ее.

Они верили, что кукла – это она, и проживали с ней тихую, счастливую жизнь.

Но проблема в том, что в те времена ее чувства были неполноценны и воспоминания не так сильно страстались с бессмертным телом. Отделить их и создать жемчужины памяти не составляло труда.

Но сейчас...

Воспоминания, вросшие в самое нутро, не так-то просто вырвать.

И есть кое-что еще более сложное...

Инь Линь вынужден был напомнить ей:

– Бог воды не смертный. Он сразу поймет, что та, кого вы отправите к нему, не прежняя Чэн Юй, а всего лишь кукла...

Госпожа опустила глаза.

– На дне моря Вечности осталось одно мое смертное тело – запасное, созданное Се Мин. Я создам новую душу и... – голос ее дрогнул, – вложу в нее воспоминания Чэн Юй...

Она сделала паузу, успокаивая дыхание.

– ...и сотворю жемчужину души. Ты поместишь ее в то тело и отправишь в мир смертных. – Теперь ее голос звучал тверже: – Он не заметит подмены.

Но когда она повернулась, по ее щеке скатилась слеза.

Инь Линь долго молчал. Давно уже он не позволял себе проявлять чувства, но сейчас сгоряча предложил:

– Вы не можете отпустить бога воды. До бедствия еще тридцать тысяч лет – почему бы не...

Госпожа прервала его:

– Я погружусь в сон, чтобы восстановить утраченные духовные силы и годы совершенствования.

Он онемел.

Вот что он упустил.

Ей действительно нужно было восстановиться. Будь она другим божеством эпохи первозданного хаоса, возможно, хватило бы и тысячелетия сна.

Но она – богиня света.

Богиня предвидения.

Устойчивость сознания – источник ее силы.

Ей потребуется очень долгий сон, чтобы упорядочить ум и накопить достаточно духовных сил, – только тогда она сможет принести себя в жертву через тридцать тысяч лет.

Инь Линь не находил слов.

– Мы сможем быть вместе, следуя нашему предначертанию, только в этой жизни Чэн Юй, – услышал он голос госпожи.

Богиня света стояла к нему спиной, и Инь Линь не видел ее лица. Долгая тишина повисла между ними, пока наконец не раздался ее тихий вздох.

– Он любит Чэн Юй – и я подарю ему Чэн Юй. Это последнее, что я могу для него сделать.

Это были ее последние слова перед уходом в обитель.

Внезапно из нефритового зала раздался пронзительный крик боли, потрясший весь хребет Гуяо. Инь Линь резко очнулся от воспоминаний. На лицах Чжаоси и остальных тоже отразилась тревога.

За криком последовали рыдания, в которых смешались кровь и слезы, – столь горькие и полные безысходности, что, казалось, самые Небеса содрогнулись от сострадания. Духовная сила Серединных топей, ощутив эту скорбь, пролилась дождем над Гуяо.

Наконец рыдания стихли.

Инь Линь остановил посланников и один вошел в пещеру.

В нефритовых покоях бледная, как полотно, девушка в золотистом платье распростерлась на полу. Рядом лежала маленькая золотая жемчужина.

Посланник бережно поднял девушку и уложил ее на нефритовое ложе.

Преклонив колени, он совершил три торжественных поклона.

Затем поднял жемчужину и вышел.

Богиня света погрузилась в сон. Семь защитных барьеров над Серединными топями померкли. Четверо посланников смотрели на угасающий свет вдали. Они дождались ее возвращения. Теперь им предстояло хранить ее покой. Таков был их долг.

И все же...

Их госпожа непременно проснется перед грядущим бедствием.

Ибо таково было желание древних богов, встретивших рок эпохи первозданного хаоса. Такова воля Небес.

И такова судьба богини света.

Глоссарий

Измерение времени в Древнем Китае

Один древнекитайский большой час равен двум современным часам. Сутки делились на 12 часов – «стражей», каждая из которых называлась в честь животного восточного гороскопа.

1-я стража: Час Собаки – между 19:00 и 21:00

2-я стража: Час Свиньи – между 21:00 и 23:00

3-я стража: Час Крысы – между 23:00 и 01:00

4-я стража: Час Быка – между 01:00 и 03:00

5-я стража: Час Тигра – между 03:00 и 05:00

6-я стража: Час Кролика – между 05:00 и 07:00

7-я стража: Час Дракона – между 07:00 и 09:00

8-я стража: Час Змеи – между 09:00 и 11:00

9-я стража: Час Лошади – между 11:00 и 13:00

10-я стража: Час Козы – между 13:00 и 15:00

11-я стража: Час Обезьяны – между 15:00 и 17:00

12-я стража: Час Петуха – между 17:00 и 19:00

Также использовались следующие способы измерения времени:

1 ФЭНЬ – традиционная китайская единица, которая в контексте времени обозначает часть часа или минуты; в зависимости от системы, один фэнь мог равняться 15 секундам (старый фэнь) или 1 минуте (в более современной системе), но фэнь обычно определялся как 1/6000 дня. Таким образом, 1 фэнь равен 14,4 секундам.

1 КЭ – китайская единица измерения времени. Равнялась 1/100 дня. Каждый кэ равен 0,24 часа или 14 минут 24 секунды.

1 ЧАШКА ЧАЯ – по «Правилам служителя Будды», чашка чая длится зимой 10 минут, летом – 14,4 минуты. Считалось, что этого времени достаточно, чтобы подать чашку, дождаться, пока она остынет, и, медленно распробовав вкус, выпить до дна. Со временем это стало устоявшимся выражением, обозначающим «около 15 минут».

1 КУРИТЕЛЬНАЯ ПАЛОЧКА – горение одной курительной палочки (благовония) составляет около получаса. Завязано на традиции медитации, изложенной в каноне «Правила служителя Будды»: каждая медитация длилась 30 минут, столько же времени горела стандартная палочка благовоний.

Измерения длины и веса в Древнем Китае

ЛИ (кит. 里) – мера длины, используемая для измерения больших расстояний. Примерно равна 500 м.

ЧЖАН (кит. 丈) – мера длины, равная 3,33 м.

ЧИ (кит. 尺) – мера длины, равная примерно 33,33 см.

ЦУНЬ (кит. 寸) – мера длины, равная примерно 3,33 см.

ЛЯН (кит. 两) – мера веса, равная примерно 50 г.

ЦЗИНЬ (кит. 斤) – мера веса, равная 500 г.

ЦЯНЬ (кит. 钱) – мера веса, равная 1/10 ляна.

ШЭН (кит. 升) – мера объема, равная 1,04 л (в древности 0,19–0,34 л).

Термины

БЕССМЕРТНОЕ НАЧАЛО (кит. 仙胎) – бессмертный зародыш, зародыш дао или истинное семя – бестелесное соединение жизненности и духа белого и золотого света. Оно не имеет ни формы, ни величины и не похоже на обыкновенный зародыш, возникающий в результате соития мужчины и женщины.

ВРЕДОНОСНАЯ ЦИ (кит. 戾气) – вредоносный тип жизненной энергии ци, которая постоянно окружает человека и находится в его организме. Всегда должен быть баланс здоровой и вредоносной ци. Но если происходит перевес вредоносной, человек ослабевает и начинает болеть.

ДАО (кит. 道) – важная этическая категория китайской философии, нравственный путь человека, достижение гармонии.

ДУШИ ХУНЬ И ПО (кит. 三魂六魄) – древние китайцы считали, что души человека многочисленны и делятся на три эфирные (хунь), отвечающие за эмоции и мыслительные процессы, и шесть животных (по), отвечающих за физиологические процессы и двигательную функцию.

ИЗНАЧАЛЬНЫЙ ДУХ (кит. 元灵) – сферическое энергетическое «тело». Несет в себе часть сознания, памяти и энергии. Телесное проявление изначального духа – биение сердца.

СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ (кит. 修仙) – духовное преображение в контексте даосских практик.

ЭНЕРГИЯ ЦИ (кит. 气) – жизненная сила в китайской философии и медицине. Выражает идею фундаментальной, пространственно-временной и духовно-материальной субстанции, которая лежит в основе устроения Вселенной, где все существует благодаря ее видоизменениям и движению.

ЭНЕРГИЯ ИНЬ (кит. 阴气) – в китайской философии и медицине женская темная энергия. Считалось, что наиболее сильна по ночам.

ЭНЕРГИЯ ЯН (кит. 阳气) – в китайской философии и медицине мужская светлая энергия. Считалось, что наиболее сильна днем.

Цветы и деревья

АЛЬБИЦИЯ (кит. 合欢树) – символизирует верность, супружеское согласие и взаимную привязанность.

АШОКА (кит. 无忧树, Беспечальное дерево) – дерево, под которым по легенде родился будда Гаутама (Шакьямуни). Питье воды, которой были омыты листья дерева, в Индии считается защитой от горя.

БАМБУК (кит. 竹子) – символ непреклонности характера и высокой нравственности. Подобно бамбуку благородный муж должен не прогибаться под вышестоящих, а служить образцом праведности. Ассоциируется с летом.

БЕГОНИЯ (кит. 秋海棠) – символизирует тоску в разлуке, безответную любовь, которая ранит душу.

БЕЛОЕ АГАРОВОЕ ДЕРЕВО (кит. 白奇楠) – особая разновидность ароматной древесины агарового дерева. Считается, что аромат белого агарового дерева снимает стресс, успокаивает разум и способствует сну. Символизирует освобождение души. Буддисты и даосы верят, что аромат агарового дерева способен проходить через три мира, то есть прошлое, настоящее и будущее.

БЕЛЫЙ ДУРМАН (кит. 曼陀罗, мандара) – чрезвычайно ядовитое растение. Священное и лечебное растение Индии, которое также именовалось цветком Шивы (согласно «Вамана-пуране», этот дурман вырос из груди Шивы). Один из четырех видов священных цветов, которые, согласно «Сутре Лотоса», полились дождем с неба после того, как Будда закончил проповедь. В то же время является одним из цветов, приносящих несчастье.

БОЖЕСТВЕННЫЕ ЦВЕТЫ (кит. 紫薇花) – одно из названий цветка Лагерстремия индийская, или индийская сирень, хотя с ботанической точки зрения сиренью не является. Растет в Китае, но получило распространение в Индии.

ВАРШИКА (кит. 婆师迦花) – растение, цветущее в сезон дождей. Считается, что, если человек переписывает «Сутру Лотоса» и делает ей подношения, в числе которых лампы с маслом из варшики, он обретет неисчислимые блага.

ВИШНЯ (кит. 樱桃) – во многих литературных произведениях вишня символизирует чистоту, красоту, пламенную страсть. Кроме того, вишня часто ассоциируется с молодостью, жизненной силой и стойкостью.

ВЯЗ (кит. 榆木) – символ жизнестойкости, чистой силы ян. Кроме того, «юй» (кит. 榆)в названии созвучно со словом «излишек» (кит. 余), а плоды вяза, «юйцянь» (кит. 榆钱), – со словом «лишние деньги» (кит. 余钱). Поэтому в некоторых местах существует поговорка: «Съешь плоды вяза – будут лишние деньги».

ГИБИСКУС (кит. 朱槿) – национальный цветок Кореи. Символизирует утонченную красоту, чуткость, готовность защищать. Древние китайцы ассоциировали этот цветок с мифическим деревом фусан. В то же время является одним из цветов, приносящих несчастье: считалось, что цветение гибискуса в доме – к смерти кого-то из членов семьи. Имя Чжу Цзиня (кит. 朱槿) означает «цветок гибискуса». Гибискусы в его имени (кит. 槿花) – это цветы, распустившиеся утром и осыпавшиеся вечером того же дня; символ непостоянства, эфемерности.

ГИНКГО (кит. 银杏树), или СЕРЕБРЯНЫЙ АБРИКОС, – священное дерево, символ долголетия, стойкости, надежды и жизненной силы. Считается «живым ископаемым», так как существует на планете более двухсот пятидесяти миллионов лет. По легенде Кун-цзы учил людей в тени дерева гинкго.

ГЛИЦИНИЯ (кит. 藤萝) – ядовитое растение. В Японии, Китае и странах Востока глициния символизирует хрупкость, утонченность, нежность и чистоту. В Японии есть традиционный танец, который называется 藤娘 (дева с глицинией). В танце девушка ожидает под глицинией своего возлюбленного. С тех пор как танец был представлен свету, глициния стала еще и символом тяжких сердечных мук и долгоиграющей любви. Кроме того, глициния – растение-одиночка, оно подчиняет и губит тех, кто служит ему опорой, а если опоры нет – побеги душат сами себя.

ГРАНАТ (кит. 石榴花) – цветы граната символизируют удачу, благополучие и богатство.

ГРУША (кит. 梨树) – символизирует долголетие, справедливость, хорошее правление и правильное суждение. В буддизме является хорошим подношением. Считается, что созвучие слов «груша» (кит. 梨, ли) и «расставание» (кит. 离, ли) указывает на значение «избавление от страданий и обретение счастья» (кит. 离苦得乐). Однако это созвучие также указывает на значение «разделение семьи», что делает грушу «неблагоприятным» растением. Имя Ли Сян (кит. 梨响) означает «шелест груши».

ГУЖУН (кит. 蓇蓉) – трава бесплодия. Ее листья похожи на листья духовитой травы, а корневище – на стебли мандаринового дерева. У нее черные цветы и нет семян. У того, кто съест ее, не родятся сыновья. Упоминается в «Книге гор и морей».

ДЕРЕВО ЖУИ (кит. 如意树) – в индуистской мифологии волшебное дерево желаний. Предмет раздоров между асурами и дэвами.

ДЕРЕВО НАНЬМУ (кит. 楠木) – черное дерево наньму является самым дорогим и редким видом черного дерева из провинции Сычуань, который могла себе позволить только императорская семья. Символ богатства и процветания.

ДЕРЕВО ПАРИДЖАТА (кит. 昼度树) – в индийской мифологии коралловое дерево, растущее на небе Индры. Обладает способностью исполнять желания.

ДЕРЕВО ХУАЙХУА (кит. 槐花树), или СОФОРА, – обладает высокой лекарственной ценностью. Его называют «ученым деревом» и считают, что оно символизирует постоянство в усвоении знаний. Также считалась олицетворением богатства, власти и статуса.

ЕЛЬ (кит. 杉树) – символизирует стойкость и непреклонность перед жизненными невзгодами.

ЖИМОЛОСТЬ (кит. 忍冬) – получила китайское название «жэньдун» (кит. 忍冬), что означает «зимостойкая», благодаря своей устойчивости к зимнему холоду. По этой причине жимолость также является олицетворением способности стойко переносить трудности. В китайском буддизме узор жимолости (в виде повторяющихся спиралей и побегов) считается символом круга перерождений.

ЖОМУ (кит. 若木), или ДЕРЕВО ЖО, – священное дерево в древнекитайской мифологии, растущее на крайнем западе у горы Куньлунь. Листья его темно-зеленые, а цветы красные и напоминают лотосы; считается, что их сияние освещает землю. По легенде, десять солнц начинали свой путь по небосводу от дерева фусан на крайнем востоке, а завершали его на верхушке дерева жо.

ИВА (кит. 柳树) – две переплетенные ветви ивы являются символом нерасторжимой любви. Ивовое дерево символизирует весну, женственность, кротость и изящество. Древние китайцы верили, что ива обладает силой в борьбе со злыми духами. В буддизме ива олицетворяет кротость и сострадание и связана с бодхисатвой Гуань-инь, однако в Корее и Китае ива является также символом разлуки. У древних людей имелся обычай отламывать ветвь ивы и дарить ее уезжающему на память.

ИПОМЕЯ (кит. 茑萝) – символ близкого родства, привязанности или взаимной зависимости.

КАМЕЛИЯ (кит. 山茶) – символ вечной любви, так как цветок и чашелистики опадают вместе. Камелия также ассоциируется с долгой жизнью, что связано с ее стойкостью и красотой. Кроме того, этот цветок называют «героем сражений».

КИПАРИС (кит. 柏) – вечнозеленый кипарис является символом долгожительства, а также нравственной стойкости и жизненной силы. Вместе с сосной символизирует вечность. Считалось, что его ветви защищают от злых духов. Поэтому верили, что посадка этого дерева на кладбищах и во дворах храмов предков поможет уберечь останки усопших от разложения, а также принесет процветание и счастье живым.

КЛЕН (кит. 枫树) – олицетворение благородства и несгибаемости характера, твердости чувств, беззаветной любви и преданности. Также клен означает воспоминания о прошлом, память о былых чувствах, тихую грусть, раскаяние и сожаление. «Фэн» в имени Цзи Минфэна (кит. 季明枫) означает «клен».

КОЛОКОЛЬЧИК (кит. 吊钟) – символ удачи и счастья. Колокольчики олицетворяют скрытую красоту и чистую любовь. Их часто дарят, чтобы выразить наилучшие пожелания.

КОРАЛЛОВОЕ ДЕРЕВО (кит. 刺桐), или ЭРИТРИНА, или КОГОТЬ ТИГРА, – символ процветания и успеха. Олицетворяет прекрасные надежды людей на будущее.

ЛАВР (кит. 月桂树) – символизирует мудрость и победу. Также известен лунный лавр – мифологическое растение с Луны. Считалось, что из него можно изготовить волшебное снадобье, которое исцелит мудреца, но отнимет жизнь у глупца.

ЛИЛЕЙНИК (кит. 萱草) – символ радости, удачи, стойкости и материнской любви. В Древнем Китае считалось, что лилейник способен исцелить от печали.

ЛОТОС (кит. 莲花) – является символом чистоты, духовного пробуждения, жизненной силы, совершенства и плодородия. Лотос олицетворяет прошлое, настоящее и будущее, поскольку каждое растение имеет бутоны, цветы и семена одновременно. Лотос символизирует человека высокой нравственности, сумевшего подняться из грязи незапятнанным. В буддизме это главный цветок: его стебель, прорастающий из темных глубин к свету, олицетворяет путь души через все уровни бытия, а цветок, распустившийся над водой, – чистую просветленную душу. Именно поэтому будды и бодхисатвы изображаются восседающими на лотосовом троне.

МАГНОЛИЯ (кит. 白玉兰) – символ чистоты, непорочности, женского изящества и благородства души.

МАЛЬВА (кит. 夜落金钱) – символ процветания и богатства.

МАНДАРАВЫ (кит. 金婆罗, золотистый цветок бала) – священные небесные цветы в буддизме. Относятся к семейству удумбар. Согласно истории, описанной в одной из так называемых «ложных» сутр, Будда показал этот цветок собравшимся. Все промолчали, и только Кашьяпа улыбнулся. Так появилось выражение «повертев цветком, [будда Кашьяпа] улыбнулся», что значит «в безмолвии понять суть учения».

ОГНЕННОЕ ДЕРЕВО (кит. 凤凰木) – дерево из семейства Бобовые родом с Мадагаскара. Его отличает раскидистая ярко-красная крона, за что его и прозвали «огненным».

ОРХИДЕЯ (кит. 兰花) – символ ранней весны, совершенства и благородства. Как орхидея прячется в горных долинах, так и благородный муж не должен стремиться к славе. Ассоциируется с весной.

ОСМАНТУС (кит. 桂花) – символизирует красоту, величие, благоприятность, дружелюбие, верность. Отломить веточку коричного дерева (османтуса) – значит благополучно сдать государственные экзамены, поэтому османтус также олицетворяет выдающегося ученого, способного продвинуться по служебной лестнице.

ПАУЧЬЯ ЛИЛИЯ (кит. 摩诃曼殊沙, махаманджушака, ликорис) – один из видов чудесных небесных цветов, которые посыпались с небес на будду, закончившего проповедь. По преданиям, может очистить карму человека. На японском языке цветов красная паучья лилия олицетворяет горестные воспоминания, страсть и смирение, тоску по умершим, воссоединение и гордость. Белая паучья лилия же передает значение «я думаю только о тебе». Она призвана выразить чистые, искренние чувства, веру и надежду на перерождение.

ПИОН (кит. 牡丹) – считается владыкой всех цветов. Символизирует молодость, свет, богатство, славу. Был цветком императора. Имя Яо Хуана (кит. 姚黄) отсылает к одному из названий пиона. Прозвище Хуа Фэйу – Шао Яо (кит. 芍药) – переводится как «пион травянистый». Она сама является духом пиона, но другого вида – пион молочноцветковый.

ПЛАТАН (кит. 悬铃木) – символ благородства и красоты, а также стойкости и надежды. Считалось, что феникс гнездится только на платане.

СЛИВА-МЭЙ (кит. 梅花) – символ чистоты помыслов и стойкости. Подобно сливе, благородный муж должен сохранять спокойствие перед лицом испытаний. Ассоциируется с зимой.

СОСНА (кит. 松树) – символ вечности, стойкости, а также человека, верного себе и не изменяющегося под давлением обстоятельств.

СУМАН (кит. 俱苏摩花) – древний индийский цветок, чье название переводится как «счастливый», «благополучный», «приятный». Суманом называют эпифиллум, хризантему индийскую и дерево ним (азадирахту индийскую).

ТУРАНГОВЫЙ ТОПОЛЬ (кит. 胡杨树) – считается, что это самое живучее дерево на земле, способное выживать в таких условиях, где нет никакой другой растительности.

УДУМБАРА (кит. 优昙华, также 优昙婆罗) – название на санскрите фигового дерева (фикуса), которое переводится как «цветок Небес». По легенде, он расцветает раз в три тысячи лет. Имя Цзы Ютаня (кит. 紫优昙) означает буквально «пурпурная удумбара».

ФУСАН (кит. 扶桑) – в древнекитайской мифологии дерево, расположенное на крайнем востоке. Называется также солнечным деревом, так как считается, что на нем жили десять солнечных воронов.

ХРИЗАНТЕМА (кит. 菊花) – символ зрелой красоты, спокойствия, возвышенного одиночества и даосского совершенства. Она олицетворяет благородство человеческой души, отождествляется с родиной. Ассоциируется с осенью.

ЦВЕТОК ПАДМА (кит. 钵头摩花) – священный лотос, образ созидания, возникновения мира из первозданных вод, символ сил творения Древней Индии.

ЭПИФИЛЛУМ (кит. 优昙花) – растение, которое также называется «подлунной красавицей», потому что расцветает ночью. Является символом чего-то неуловимого, мимолетного и оттого еще более драгоценного. Часто путают с удумбарой.

Бестиарий

ТАО (кит. 蜪犬) – мифическая собака зеленого цвета, пожирает людей, начиная с головы. Упоминается в «Книге гор и морей».

ВОЛК-ГЭДАНЬ (кит. 獦狚) – мифический зверь. С виду вроде волка, но с красной головой и глазами как у крысы. Хрюкает, подобно поросенку, пожирает людей. Также называется гэцзюй. Упоминается в «Книге гор и морей».

ЗВЕРИ ЗАГРОБНОГО МИРА (кит. 冥兽) – согласно «Книге гор и морей» черные птицы, черные змеи, черные леопарды, черные тигры и черные лисы со взъерошенными хвостами обитали в верховьях Черной реки, что вытекала из горы под названием Обитель Мрака.

ТУ-БО (кит. 土伯) – «князь земли», «дядюшка земли». Привратник Обители Мрака, упоминавшейся Цюй Юанем в стихотворении «Призывание души». По одной из версий, Ту-бо лишь служитель под началом богини Хоу-ту, по другой – сам является одной из ипостасей Хоу-ту. Ту-бо описывают как трехглазого людоеда с тигриной головой и телом, схожим с могучим быком.

ПЭН (кит. 鹏) – в древнекитайской мифологии огромная птица, крылья которой простираются на тысячи ли и напоминают грозовые тучи.

ЛУАНЬ (кит. 鸾鸟) – мифическая птица, самка феникса. Считалось, что луани появляются только, когда в государстве царят мир и спокойствие. Пара из феникса и луаня стала символом гармоничной и неразлучной супружеской пары.

ЧУНМИН (кит. 重明鸟) – мифическая птица, внешне напоминает петуха, поет, как феникс, и в каждом глазу у нее по два зрачка. Упоминается в «Книге гор и морей».

ЛИНЪЮЙ (кит. 陵鱼) – сказочное морское чудовище с туловищем рыбы, лицом и конечностями человека.

ХЭЛО (кит. 何罗鱼) – мифическая рыба. У нее одна голова и десять туловищ. Она лает, подобно собаке. Съев ее, исцелишь чирьи. Упоминается в «Книге гор и морей».

Общая иерархия

Мир людей

Небесный клан

Цинцю

Клан демонов

Древние боги