1. Былое – ложь. Правда – здесь и сейчас

Потянулась охваченная белым светом механическая рука и содрала с больного всю одежду. Металлическая штуковина, напоминающая сколопендру, со скрипом и жужжанием прошлась по всему телу – от лица, плеч и рук до груди, живота и паха. По сигналу пациент дыхнул на зеркальце перед собой. То отозвалось искусной имитацией человеческого голоса: «Ведется антионкогенное исследование на предмет мутации белков ДНК...»

Затем больной принял внутрь умную пилюлю размером с таблетку аспирина, в которой содержались пара чипов, видеокамера и беспроводной модуль. Снова прозвучал будто скучающий голос: «Ведется исследование пищевода и кишечника...»

Встав лицом к невидимому помощнику, больной пробормотал:

– Может, что-то у меня все-таки неладно? Где-нибудь в толстой кишке, почках, печенке или капиллярах? Будьте добры, проверьте! Я готов ко всему.

Голосок из-за зеркала привычно повторил спокойно-бесстрастным тоном:

– Аномалий не выявлено.

С этим больной поставил подпись на ЖК-экранчике: «Ян Вэй».

Пациента по имени Ян Вэй возвратили в палату. Его тут же окружили стройные ряды рукоплещущих товарищей по болезни:

– Приветствуем обратно в строй! Приветствуем обратно в палату!

Не такую палату помнил Ян Вэй. Больные в своей общей массе состояли исключительно из пожилых мужчин, которые все как на подбор были одеты в будто смастеренные из гипсокартона белые шлемы и комбинезоны. Тела этих людей покрывали всевозможные вздымающиеся трубки и антенны. Не пациенты, а туристы, совершающие космическое путешествие. Или же аналоги шипастых спинозавров.

Желудок Ян Вэя прихватило коликой. Отвернувшись, он вырвался из толпы, но путь ему преградил роболек.

Ян Вэй заявил:

– Не в такой палате я хотел дожидаться решения своей участи! И этих больных я вовсе не знаю. Вы, конечно, машина, но и вам же должно быть понятно, что самое страшное – когда больные ждут исхода вместе. Мы же совсем незнакомы, а нас всех по болезни суют в один кулек. Вот и приходится, скрипя зубами, устанавливать с товарищами по палате симбиотические отношения нового типа. По виду все тишь да гладь, а по факту у всех очаги болезни как были, так и остались, недобесы затаили дыхание и сидят в засаде у нас внутри, вечно готовые выскочить и изодрать все в клочья... Сами посмотрите: эта шайка чуть ли не до небес рассыпается в приветствиях. А ведь неизвестно, что у них на самом деле в мыслях. Я этих людей совсем не знаю! Неужто этого недостаточно, чтобы больница проявила бдительность и понимание?

Роболек представлял собой жестяную бадью, передвигавшуюся на гусеницах. Он протянул походившие на щупальца каракатицы упругие сетчатые руки-манипуляторы и, подхватив Ян Вэя, как грудного младенца, понес его обратно в палату.

Товарищи по болезни от такого зашлись хохотом:

– Вот так да! Размечался так размечтался! Больной ты или нет – не имеет ни малейшего значения. В палату изволь вернуться. А то как ты потом докажешь, что болен?

Кто-то еще шмякнул Ян Вэя по затылку. Взвыв, Ян отскочил в сторону подоконника и попытался вылезти из окна, но его сдуло необычным порывом ветра, от которого веяло гниющей рыбой. Но Ян все-таки смог разглядеть то, что было за окном. Ах, птичья клетка! Что-то это напомнило Яну.

Ударивший Ян Вэя больной подошел, захлопнул окно и отвесил оплеуху поверженному товарищу:

– Ты что, умереть вздумал? Как ты смеешь окно открывать! Или хочешь вирусам дать проникнуть к нам? В клетке той пташек нет, они все померли. Разносили они вирус птичьего гриппа. Ты всех разом прикончить хочешь?

Ян Вэй, прикрыв лицо руками, с горечью прохрипел:

– А вы кто такой?

Больные массы зашумели так, что горы загремели бы, а море взревело бы:

– Даже Чудобольного не узнаешь! Чудобольного не признал!

Обладатель чудной болезни был коренастым старичком, походившим на округлый холмик. Нос у него был что пятачок у хряка, губы сложены в кошачью ухмылку, покрывавшую остренькие зубки. Физиономия у человечка была иссиня-черная, только из уголков рта лилась вонючая белая пена. Шея Чудобольного была усеяна крестиками микросхем, складывавшимися в своеобразную татуировку. Чудобольной подхватил скрипочку и извлек из нее вереницу гамм. Здоровенный старикан дюжего вида стащил с уголка стены пожарный рукав и, прицелившись в Ян Вэя, атаковал его мощным потоком. Вода сначала пришлась по нижней половине тела, затем охватила и живот, и грудь в районе солнечного сплетения, и, наконец, лицо. Вся компания едва на пол не повалилась со смеху.

Ян Вэй, стараясь уберечься от струи, крикнул:

– Как же так можно обходиться с товарищами по болезни?! Нельзя так с соседями по палате!

Обливавшего Ян Вэя водой старика звали Юдин^[1]. Он проревел:

– Чудобольной приказал тебя дезинфицировать! Ты несешь в себе не только вирусы, но и нечистую силу. Всех нас ты хочешь в могилу свести. Или ты не понимаешь, как дела делаются в палате?

Беглецу не приходится выбирать дорогу. В панике Ян Вэй скакнул на одну из коек и лег, спрятав голову под подушку. Чудобольной и толпа пациентов обступили постель со всех сторон. Юдин вытащил на свет то, чем природа его наделила для размножения, и потер свое добро о лицо Яна. Дождавшись, когда тот открыл глаза, кучка больных громко загоготала и с криками разбежалась кто куда.

2. Измазанное в пыли лицо, заиндевелые виски

Все тело Ян Вэя изнывало от боли. Лежал он мокрый, как курица, плавающая в супе. Ян заплакал. Это были не те палаты, которые он помнил. И куда подевались врачи? Кто здесь всем заправлял?

Вокруг поутихло. Ян Вэй украдкой огляделся. Больные массы уже разошлись на отдых по койкам. Удобств в этой палате было поболее, чем в той, которая сохранилась в его памяти. По меньшей мере на каждого человека полагалось по койко-месту – конструкции из стальных желобков, походившей на оборудование аквариума. Поверх коек нависало множество кабелей и штепселей. Палата неустанно раскачивалась, словно под воздействием неудержимого землетрясения. Ян увидел свое отражение в окне и с испугу даже подпрыгнул. Лицо у него было испещрено морщинами, а виски наполовину поседели. Вроде бы он угодил в больницу не так давно, в возрасте, когда люди расстаются с последними юношескими сомнениями. Как же это он так быстро превратился в такого же хрыча, как и остальные обитатели палаты?

С боковой койки донесся сиплый вследствие мокрот голос:

– Кхм, все уже наслышаны о том, чем ты болеешь.

Ян Вэй весь сжался, будто испуганный геккон.

– Прямо все вы знаете? – В этой больнице он не мог найти себе защиту.

Сосед по палате охнул:

– Ну да. Чего-нибудь мне притащил?

Показалась рука, ставшая ощупывать тело Яна. Голос сокрушенно огласил:

– Чисто все. Нет ничего.

Ян Вэй вставил:

– Должно быть, все сдал, когда госпитализировался. – На волне нервов он будто что-то припомнил.

Собеседник спросил:

– Сигарет нет?

– Нет сигарет... – отозвался Ян Вэй.

Сосед был таким же старым хреном, как и Ян Вэй: обтянутым обвислой кожей скелетом с изогнутым носом и смуглым скукоженным туловищем, под которым не наблюдалось конечностей. Из-под робы тянуло малоприятным душком падали.

Прикрыв глаза, человек деловито заявил:

– Говорят, что ты суперраспространитель. Как птица, несущая вирусы. Только и знаешь, что доставлять всем неприятности. К тому же ни денег, ни сигарет не приносишь.

Ян Вэй попытался оправдаться:

– Машина сказала, что со мной все нормально.

– В больницах не бывает нормальных людей. Если здесь и есть какая-то норма, то только то, что нормально быть ненормальным, – отсек собеседник. – Никуда бежать не надо. Посиди в больнице – вылечишься.

Пациент представился Лоуби^[2]. Неприязни в свой адрес Ян Вэй от него не ощутил. Оттого ему впервые с момента возвращения в палату полегчало на душе. Он оценивающе пригляделся к собеседнику.

Лоуби заявил:

– Не гляди на меня. Лучше смотри в книгу. – В руках у него появилось руководство: «Принципы больничного инжиниринга». – Больница – тот еще университет, – пояснил Лоуби.

Ян Вэй заметил:

– А я-то думал, здесь лечить должны.

– Я прежде посещал вузы, но в сравнении с больницами университеты – неудачная шутка человечества! – отозвался Лоуби.

Лоуби рассказал, что до поступления в больницу он был начальником какого-то правительственного отдела. И белым днем, и черной ночью сидел он на работе, прицениваясь к тому, какого цвета лицо у главы управления. А по возвращении домой Лоуби еще приходилось ухаживать за больными родственниками. При всем желании у него совсем не было возможности читать книги. Наступила пора наверстывать упущенное.

Ян Вэй не без отвращения разглядывал пропитанные мокротами сизо-седые волосы Лоуби и думал про себя: «Не в вуз ли для престарелых я угодил?»

3. На склоне лет приютился я в лодочке из листьев

Лоуби тоже заснул. Убедившись, что никто на него не обращает внимания, Ян Вэй сполз с кровати и выскользнул из палаты. Ему хотелось понять, что же произошло на самом деле. И тут ему открылось, что он оказался на борту какого-то судна.

С палубы открывался вид на раскинувшееся во все стороны света алое море, которое неистово полыхало возносившимся ввысь столбом света, словно кто-то взял и поджег крупное нефтяное месторождение. На водной поверхности дрейфовала россыпь походивших не то на мыльные пузыри, не то на цветочные почки пурпурных бляшек. Все море казалось затянутым ими. Ни суши, ни островов нигде не было видно. Корабль резво продвигался вперед, прорываясь через неспокойные воды под сиянием небесных светил, будто порожденных теми же волнами.

Поверх ватерлинии судно было выкрашено в серебристо-серый цвет. На обоих бортах и палубе были выведены красные кресты. Над мостиком вздымалось знамя с тем же красным крестом на белом фоне. Это был корабль-госпиталь, громадная махина, больше даже нефтевоза, выше даже авианосца, целый плавучий город. Нет, даже не город – величественный мегаполис. Все обозримое пространство между морем и небом заполняли бросающиеся в глаза знамена с красными крестами, возвышающиеся над массивными джонками, которые, источая блеск и сияние, плыли нос к носу, бок к боку.

Ян Вэю снова стало невыносимо больно. Вновь возникло ощущение, что он устал от жизни. Лучше уж броситься в море и сразу же покончить с собой. Тут палубу наводнил клокочущий поток больных. Пол сразу накрыло, как свежевыпавшим снегом, покровом гнойных мокрот. Больные на каждом шагу норовили поскользнуться, им приходилось, зажав оба виска, махать руками влево-вправо заместо весел. От макушек их голов поднимался безбрежно-белый водяной пар, сливавшийся в массив пронизанного светом тумана. К пациентам выкатила целая бригада роболеков, но они неотрывно завязали в мокротах и продвигались сквозь них медленно, будто нашкодившие сорванцы, пришедшие на поклон к учителю.

Неловко было Ян Вэю помирать в такой ситуации. Он обратился к одному из пациентов:

– Эй, вы откуда?

Растерянно поглядев на нескрывающего срам Ян Вэя, больной заявил:

– Везде море, откуда мы еще можем быть?

У Ян Вэя в мозгу всплыл смутный контур суши. Не думал он когда-либо, что на склоне лет будет бороздить водные пространства.

Товарищ по болезни добавил:

– Вижу по тебе, что болезнь у тебя не из легких. Вступай в Общество самоизлечения!

Оказалось, что Общество самоизлечения – это учрежденная больными организация, члены которой не рассчитывали на лекарственные препараты, а пытались поправить здоровье всякой заместительной терапией.

Участники Общества с жалостью рассматривали Ян Вэя. Тот, не находя места тревожным мыслям и трепещущей плоти, поспешил ретироваться в палату.

На прикроватной тумбочке Ян Вэй обнаружил экземпляр «Принципов больничного инжиниринга» и решился их просмотреть. Может, там найдутся какие-то ответы? Но, не пролистав и нескольких страниц, Ян отрубился.

Впрочем, он вскоре проснулся от страшной боли. Юдин за ухо стащил Ян Вэя с койки. Начался очередной раунд обучения и обменов среди обитателей палаты.

4. Сколько раз еще явится посланник по особым поручениям?

Обучение и обмены были строго обязательным ежедневным мероприятием, ничуть не менее важным, а скорее даже куда более важным, чем инъекции и прием лекарств. Без обучения и обменов же эффекта от лечения и вовсе не будет.

Обучение и обмены были организованы Комиссией самоуправления больных. Под руководством этой структуры пациенты сами заправляли в палатах, вовлекаясь полномасштабно в процесс лечения и становясь эдакими «пассажироврачами». Только так можно было осуществить выдвинутую в «Принципах больничного инжиниринга» фундаментальную идею: «Больной – центр всего».

Чудобольной выступал председателем Комиссии самоуправления. Он и рассказал больным массам о собиравшемся выступить перед ними лекторе:

– Это самый почтенный, заслуживающий наибольшего доверия педагог на нашем судне. Потому его называют «мэтром медицины». Великим, прославленным, единственным настоящим мэтром медицины! Вот кто наш благодетель! Несмотря на тысячу дел, которые ему нужно переделать, он навестил нас в палате, чтобы изгнать из наших тел недобесов! Если кто-то из вас не будет внимательно слушать лекцию и мэтр медицины от того расстроится, то вам придется еще тяжелее, чем сейчас. Подумайте об этом! Вы же хотите живыми сойти с корабля!

Обучение и обмены проводились в заочной форме. Мэтр медицины лично не заходил в палаты, а представал перед участниками в виде изображения. Наверное, палат было слишком много, и он не мог их все разом обойти.

Загорелся единственный телеэкран в палате. На мониторе показался лектор. Это был человек средних лет с маленькими глазками и небрежно наброшенным на плечи белым халатом. Желтоватое лицо оплыло жировыми складками. Лоб прикрывала скудная челка. Выглядел «мэтр» одновременно страшно умным и беспросветно тупым. По факту, это был главред газеты «Новости медицины и фармацевтики Китая», но он обзавелся, ко всему прочему, титулом старшего врача. Больные держались так, будто всю ночь пересчитывали звезды под месяцем в ожидании появления мэтра медицины. И вот настал самый вдохновляющий момент их дня.

Главред поприветствовал всех:

– Уважаемые больные, рад вас видеть!

Больные ответили хором:

– Рады видеть вас, доктор!

Главред огласил:

– Как же вы все намучились!

Больные массы отозвались:

– И поделом нам!

Главред, не без надменности представившись, пояснил, что он – заново воссозданный человек. Как-то раз он погружался за образцами на морское дно, а ему акула взяла и отгрызла сразу оба яичка. Во время оказания скорой помощи роботы взяли остававшиеся у главреда здоровые клетки и трансплантировали их в ткани тестикул хомячка. Дождались, когда все отросло, как надо, порешили хомяка, срезали у трупика добро и присобачили обратно главреду в мошонку. Так наш просветитель и обрел вторую жизнь, за что премного благодарил больницу. С тех пор главред самозабвенно ушел в работу. Вклад его по достоинству оценил начальник больницы. Тот его и направил консультировать больных по части «Принципов больничного инжиниринга».

Главред двинул речь:

– «Принципы» – это наше руководство к действию. Они отражают основополагающие идеи начальника больницы. «Принципы» дают всем нам понять, что больнице для сохранения стратегической решимости и преодоления беспрерывно надвигающихся внезапных кризисов нужно исходить из некоторых неизменных договоренностей. Это позволит нам в ключевой момент отринуть от себя бури эмоций и принять разумное, трезвое решение по поводу лечения. Только так мы сможем разделаться с болью. Важно помнить, что стремящаяся всегда к выходу на самое возвышенное плато для собственного подъема больница требует от нас достижения коллективной зрелости в философском отношении и формирования теоретической системы, которая не посрамит всех нас в такую эпоху... Ядром «Принципов» выступает уважение медработников к воле больных. Это важный долг в процессе демократизации больницы. Однако не стоит полагать, будто это значит, что все нужно пустить на самотек. В своем мировоззрении больные должны поспевать за колоссальными переменами. А увязать чаяния масс с интересами больницы – задача не из простых. В отдельных палатах мы наблюдаем тенденцию к популистским настроениям. Это тоже есть болезнь в некотором роде. Но не тревожьтесь. За счет лечения и эту хворь мы превратим в глубокое чувство любви к больнице. В первую очередь нам надо одолеть недобесов, которые овладели нами духовно! Никакое внешнее вмешательство не способно стать существенной силой для того, чтобы воспрепятствовать дальнейшему поднятию больницы с колен. Может показаться, что мы во всем пассивны и зависимы. Но стратегическая инициатива – за нами! Вот только корабль-госпиталь наш так велик, а обстановка так сложна, что приходится запасаться терпением насчет излечения болезней. Будьте активны, сохраняйте оптимизм. Важно сознавать, что не только проблема, но и ее решение – это некий процесс...

Наконец-то увидав хоть одного врача, Ян Вэй немного расслабился. Но он толком не понимал, что имел в виду главред. Оставалось слушать, растерянно теребя уши и почесывая щеки.

Впрочем, текст лекции тонул в возгласах пациентов, к которым примешивался довольно сильно диссонирующий со всем полотном звук. Это, не стерпев мучений, зашлись криком тяжелобольные. Жалко их даже стало. Пациенты могли рассчитывать на лечение только по завершении обучения и общения друг с другом. Для такого нужны колоссальные силы тела и духа. А их безнадежным пациентам как раз и не хватало. Так что не дано им было излечиться. Вот и явился к ним главред, потому что выздороветь не получалось.

Чудобольной приказал Юдину обходить палату. Тот, кто смел жаловаться на боль, сразу получал люлей. Под предводительством Чудобольного все громкими и продолжительными аплодисментами поблагодарили главреда за лекцию. Чудобольной раболепно обратился к главреду:

– Великий благодетель наш, когда вас ожидать в следующий раз? Мы будем рады, если вы осените вновь своим присутствием наши стены. Надолго не лишайте беспомощных больных вашего присутствия.

Главред сдержанно закивал со своего экрана:

– Обязательно еще у вас буду! Больница никого не оставит.

Распрощавшись с главредом, больные принялись за коллективные дискуссии о «Принципах», не забывая расхваливать мэтра медицины за добродетельность и разглагольствовать о перспективной реабилитации. Ото всех ожидалось единство мнений, безоговорочная вера, соблюдение предписаний врачей и усердное лечение. Больные массы во время обсуждения то и дело роняли слезы и сопли. Кто-то настолько разволновался, что с ним прямо на месте случился инсульт, и он в беспамятстве повалился на пол.

5. Судачат по старости люди о безумствах юности

Обучение и обмены закончились. С препаратами явились роболеки. Прежде чем принять лекарства, больные массы под руководством Чудобольного продекламировали наизусть важные строфы из «Принципов» и яркие пассажи из передовицы «Новостей медицины и фармацевтики». Только после этого все заглотнули таблетки и микстуры. А то не оправдались бы ожидания мэтра медицины.

Затем Чудобольной объявил время игр. В палате у него одного была огромная койка с вместительным ложем и прочной рамой. Койка эта солидно возвышалась над прочими. В изголовье кровати, будто напоказ, были выставлены длинным рядом инструменты для биопсии, специальные трубочки и датчики биомониторинга. Доверенным среди пациентов Чудобольной дозволил вскарабкаться к себе на постель. Уселись они кружочком и начали играть в карты, да и не просто так, а на деньги, собранные с товарищей по болезни. Только тут Ян Вэй понял, что местные больные вовсе не все личные деньги сдавали больнице. У каждого была заначка. Игроки периодически горланили:

– Вот тебе аспирин!

– Крою омепразолом!

– Нате вам зовираксик!

– Сдохни! Вот тебе азитромицин!

Ян Вэй от Лоуби узнал, что Чудобольной до поступления на корабль был профессиональным свиноводом, собственником кооператива по разведению хряков. В те времена Чудобольной неизменно принимал грозный вид, всюду ходил с кнутом в руке, неустанно подстегивая кабанчиков, чтобы те как можно быстрее бежали по полю. По несчастному стечению обстоятельств, Чудобольной подхватил болезнь Моргеллонов, и с того момента все пошло наперекосяк. Заболевание это страшное, от одного его названия волосы дыбом встают. Больному кажется, будто у него прямо под кожей копошатся то ли насекомые, то ли паразиты, а на коже возникают с трудом заживающие ранки, из которых сочатся волокнистые субстанции голубого и белого цвета.

Однако Чудобольной не покорился недобесу. Во время предвыборной борьбы за председательство в Комиссии самоуправления он решительно откликнулся на призыв «Новостей медицины и фармацевтики», сделал из палаты передовую низовую ячейку в реформировании и совершенствовании лечения, удостоился звания «мэтра медицины» и тем самым успешно избрался на должность. Впрочем, ходили слухи, будто «мэтр» купил себе голоса. Плюс Чудобольной собирал с новоприбывших пациентов деньги и вещи. Перетянув на свою сторону побольше почтенных больных, он устроил филиал черного рынка по перепродаже медикаментов и лечебной аппаратуры.

Ян Вэй уразумел, что его поместили в палату геронтологического отделения. Помещение это было мрачное, глухое и холодное. Повсюду, где это было возможно, развелись сгустки плесени, а в промежутках между ними все было загажено плевками и прочими нечистотами и выделениями. Эдакий парк увеселений для клопов и вшей. Под койками не протолкнуться было от причудливых выводков разнообразных морских гадов. Были здесь какие-то подобия и каракатиц, и морских огурцов, и моллюсков, и улиток, и крабов, и змей. Также были и создания ни на что не похожие, будто внеземного происхождения. Единственным средством поддержания хоть какой-то санитарии в помещении были устраиваемые новичкам омовения из шланга, от которых в палате сразу случались паводки. Больные резались в карты и курили. Плотные клубы тумана вперемешку с миазмами вызывали приступы кашля и одышки, от силы которых Небеса наверняка с радостью бы обменялись местом с Землей. Совсем тяжелобольные, которых невозможно было вовлечь ни в какие игры, валялись на постелях и без устали стонали. Кто-то из пациентов, промотав все деньги, отправлялся глазеть телевизор. Никто не хотел уступать право выбирать канал, за которое разворачивались нешуточные побоища. Триумфатор решал, что все будут смотреть, но прежде сверялся с Чудобольным и только с его дозволения менял канал. Больные массы, разместившись квадратной матричкой по скамьям, приступали к просмотру. Телевизионных каналов было немного, да и те были сплошь больничными. При этом все пациенты разделяли мнение, что программа телеканалов была неимоверно скверной и ни в какое сравнение не шла с «Новостями медицины и фармацевтики». Ведущие резонерствовали с глубоко серьезным видом крайне общими словами. И еще слишком часто мелькала реклама медикаментов. Правда, это не мешало больным массам извлекать из просмотра много удовольствия. Среди передач значились такие, как «Новостной блиц», «Мир животных» и «Эстрада». Еще крутили мелодраматичные сериалы – сплошь кровопускания псам, где в древних одеяниях выступали больные-актеры. Эти третьесортные зрелища, в которых искусство и не ночевало, были все же занимательнее «Новостей медицины и фармацевтики», и зрители то и дело прерывисто хохотали. В такие моменты больные массы забывали на время о боли, которая оставалась, впрочем, вечным лейтмотивом жизни в палате.

Благодаря телевизору Ян Вэю кое-что открылось о внешнем мире. В новостях без остановки твердили о неизведанных сюжетах, разворачивавшихся «по ту сторону моря». Правда, никто толком не знал, что конкретно там творилось. Где-то Ян уже слышал это «по ту сторону моря». Только никак не мог припомнить, где именно.

Снова завязалась драка. Весь изогнувшись, Юдин – прежде чемпион мира по бегу на 100 метров с барьерами – ринулся вперед, напоминая в этот момент орангутана. Обильно бранясь, бывший спортсмен попытался опрокинуть телевизор. Другой больной, которого прозвали Шаньсаем^[3], выдернул инфузионный флакон и ударил им Юдина. Стекло разлетелось на осколки с шелестом дождя. Повсюду разлилась грязно-красная свежая кровь и пожухло-желтая жижа. Ян Вэй осторожно осмотрелся и заметил, что все больные были людьми дряхлыми и жалкими. И болезни их были сплошь и рядом старческими: глаукома, катаракта, гиперплазия предстательной железы, пролапс поясничного межпозвоночного диска, цервикальная спондилопатия, остеопороз, гипертония, болезнь Паркинсона, подагра, диабет, эмфизема легких, легочное сердце, кальцификация митрального кольца, атеросклероз, хронический мозговой синдром, лейкемия, разные виды злокачественных опухолей и прочее в том же духе. Вся эта честная компания испытывала пристрастие к мордобою, однако, в силу старческой немощности, междоусобица заканчивалась лишь вялотекущим барахтаньем в тине. Падали все в грязь и подняться уже не могли. И при этом никто и не думал о том, чтобы взять передышку. Они продолжали прямо на полу качать головой, хватать друг друга за уши, тыкать друг друга в глаза и волочить друг друга за петушков, желая забить оппонентов до смерти. А бывало так, что и действительно кого-то умерщвляли. И тем самым победитель демонстрировал Чудобольному, что он еще полон жизни.

Когда схватка заходила в тупик, Чудобольной принимался с койки пиликать на скрипке. Сигнал, что драке конец? В действительности это было только начало. Чудобольной отдавал распоряжение Юдину, и тот, набычившись, срывался с койки с высоко поднятым над головой шприцем, который, предположительно, должен был символизировать драгоценный меч, и, оседлав скамейку, под пронзительный вопль и цоканье «скакуна» бросался во главе больных масс на врага. Вот тогда начиналась подлинная бойня. Старенькие видеокамеры подхватывали зрелище, записывали материал и перенаправляли его телеканалам для эфира. Резня выступала свидетельством того, что больные восстанавливаются и идут на поправку. Очередной результат обучения и обменов. Ведь тяжелобольной человек драться не в состоянии. И все с красными от напряжения глазами наблюдали за битвой, вслушиваясь в добротные удары кулаков. По приказу Чудобольного Шаньсай вставал на стрёме у входа. Если появлялись роболеки, то подавался знак, и все немедленно утыкались в койки и изображали из себя убогие души, пребывающие на смертном одре.

Три раза в день роботы привозили в палату медикаменты. Это был своего рода обряд с элементами перформанса. Лекарства также можно было доставлять удаленно по трубкам, чтобы они сами собой поступали в тела пациентов. Ни температуру, ни артериальное давление роботы никому не замеряли. Все основные показатели в автоматическом режиме считывались датчиками, установленными на одежде или непосредственно внутри пациентов. Данные обрабатывались и анализировались центральным компьютером.

По случаю возвращения в палату Ян Вэй купил себе пациентскую робу, которая официально именовалась «персональным ассистентом по цифровому лечению». Не обзаведись Ян таким «помощником», то как бы он доказал, что больной? А человек, не способный доказать, что он больной, может сразу подыхать. Робы отпускались по ценам, установленным Чудобольным. Денег у Яна не было, да он и не собирался поначалу себе что-либо покупать, но Чудобольной приказал Юдину отвесить новоприбывшему тумак за такие мысли. Пришлось Яну писать долговую расписку о том, что, когда у него все-таки появятся деньги, он обязуется выплатить сразу и заем, и проценты с него. Похоже, комплект, который выдали Яну, остался от уже почившего пациента. Сказать, сколько тел пережила роба, было проблематично. Ткань давно прогнила и усохла. От многих компонентов робы остались одни дыры.

Когда роботы уехали, Чудобольной реквизировал все медикаменты и перераспределил их по-своему. Больше всего лекарств доставалось людям двух сортов: тем, кто лупил сильнее всего, и тем, кто больше всех проигрывал в карты. Запасы медикаментов на корабле потихоньку иссякали. Как по-научному воспользоваться и рационально применить имевшиеся препараты? Комиссия самоуправления больных и существовала для того, чтобы централизованно все планировать. Если тридцать доз Аторвастатина распределить поровну на десять человек, то они за один день их сожрут, а эффект от того будет нулевой. Если же эти дозы разбросать на двух-трех человек, то каждый получит достаточную на день порцию, но ведь все равно ничего не останется на потом. А потому не лучше ли дать нормальную дозировку лекарства одному-единственному человеку в надежде, что когда-нибудь он хоть чуток поправится?.. Эти и многие другие сложные опции служили испытанием Чудобольного на мудрость. И каждому варианту действия можно было найти должное обоснование в «Принципах больничного инжиниринга».

Роботы также доставляли в палату трехразовое питание, которое неизменно составлял суп из морской капусты и рыбьих костей с пампушками на крабовом мясе. Здесь это величали «питательными обедами». Чудобольной забирал себе и все эти вкусности и тоже перераспределял их на свое усмотрение. Самому себе он выделял три порции. А некоторые больные вообще ничего не ели. Так что Ян Вэю нередко приходилось голодать. На корабле-госпитале во всем чувствовался материальный дефицит. И такое положение вещей сохранялось на протяжении долгого времени. Больные подходили друг к другу за милостыней. А кое-кто отлавливал по палате каракатиц, морские огурцы, моллюсков и улиток и ел их.

Впрочем, ни приемы лекарств, ни приемы пищи не были главным действом. Наиболее важным мероприятием оставалось обучение и обмены. Больные были разделены на множество учебных групп, в каждой из которых состояло по нескольку человек. В одной группе с Ян Вэем оказались Лоуби, Юдин, Сюаньцинь и Цзинпай^[4].

6. Всегда задерживают нас прелестные места

С того времени, как Ян Вэя насильно засунули в геронтологическое отделение, ему все не попадались на глаза, если не считать главреда в телевизоре, врачи, совершавшие обходы по палатам. Яну захотелось уяснить себе это обстоятельство. Но товарищи по болезни всячески избегали общения с ним на эту тему.

Как-то Сюаньцинь сполз с кровати, подошел к Яну и говорит:

– Пошли на прогулку?

– Пошли. На прогулку? – удивился Ян.

– Да, вон из палаты!

Ян Вэй предположил:

– Это что-то по части самоизлечения?

– Не, не, обычная прогулка! – заверил Сюаньцинь.

«Будто на корабле есть куда прошвырнуться, – подумал про себя Ян Вэй. – Здесь же все больные, утомленные духом и лишенные сил». Или неужто Сюаньциню вовсе и не было больно? Однако, как и все пассажиры, Сюаньцинь со всей очевидностью болел. Лицо у него было приплюснутое, черты шероховатые – не физиономия, а грецкий орешек. Брови и зубы у него напрочь выпали, а тело венчал горб. Зато в глазах продолжали мелькать искры. Прежде чем оказаться на судне-больнице, он был директором элитной средней школы. Все его учащиеся померли из-за болезней, а Сюаньцинь так и продолжал жить дальше. Вот его и увезли в больницу.

– Дрейфуем мы по миру, не знаем, где оставили края родные. Вернуться обратно – нельзя, а по ту сторону моря никак не доплывем. Так что по пути грех не поглядеть на открывающиеся перед нами пейзажи и места. Нагуляемся так, что о себе, родимых, забудем, – пояснил Сюаньцинь.

– Так твои болезни – в костном мозгу. Все тело у тебя болит, двигаться не можешь, – заметил Ян Вэй.

– Мы с тобой – из геронтологического отделения. А чем больше у заядлого больного не получается ходить, тем больше ему ходить хочется. Если нет прогулок – время никак не скоротаешь. А если время не коротаешь – пора умирать.

– Не боишься, что забьют до смерти товарищи по болезни?

– Не, это же чисто чтобы пошататься. Погуляем вне палаты, отыщем что-нибудь интересное, постоим, посмотрим и забудем о том, что вообще смерть бывает. Забудешь смерть – значит умрешь потом спокойно, – заключил Сюаньцинь.

Никогда прежде в жизни Ян Вэю не приходилось слышать столь причудливые утверждения. Остальные пациенты то ли не осмеливались, то ли не могли ничего сказать, а вот Сюаньцинь прямо так ему все и выложил. Поколебавшись, Ян все-таки согласился. Лучше уж подыхать, чем жить в тумане и неизвестности. Ян опасался, что умрет с раскаянием на сердце. А прогулка, судя по всему, давала, по крайней мере, возможность сгинуть бесстыдно.

Ян Вэй вслед за Сюаньцинем покинул палату. Как оказалось, они не вдвоем, а целой компанией отправились на разведку. С ними пошли еще Юдин и Цзинпай. Лоуби тоже покатился на своей коляске, показушно прижимая к груди томик «Принципов больничного инжиниринга». Все они состояли в одной и той же учебной группе и будто буднично отправились вместе прогуляться. У этого занятия даже было официальное название: «Лечебные туры».

Ян Вэй согласился увязаться за Сюаньцинем еще и потому, что надеялся по пути найти ответы на тревожившие его вопросы: «Кто я и откуда? Чем болею? Лечили ли меня уже чем-то? Как я оказался в геронтологическом отделении? И когда умудрился состариться? Корабль-госпиталь несется против времени? Куда подевались врачи? И как мир стал таким? Или же он всегда таким и был?»

7. Обгоняют скорого скакуна бамбуковый посох и пара лаптей

Они сбросили пациентские робы, переоделись в гражданское платье, смастеренное из простыней, и обувку, сотканную из водорослей, и, вооружившись метлами вместо тросточек, отправились на смердящую палубу под пылающим небом. Будто действительно решили развлечься неспешным променадом, повидать окрестности.

Снова в глаза бросился размах судна. Оно раскинулось на все стороны олимпийским парком, над которым вздымалась беспрерывная гряда надстроек, убегавшая нескончаемой чередой вдаль и возносясь неимоверно высоко ввысь. Здания были сплетены в единое целое огромным количеством канатов, складывающихся во впечатляющую паучью сеть. Домики были выстроены как попало и стояли неровной насыпью. Некоторые из них были овальной формы, другие напоминали ящички, третьи – петли, четвертые – яйца и так далее. Выглядело все это актуальным арт-объектом, собранным из модулей.

Большое море накатывало могучими волнами, блистая открытым пламенем. Для Ян Вэя этот океан складывался в непроницаемые высокие застенки, которые отделяли больницу от некоего скрытого внешнего мира. Ян предположил, что на такие меры могли пойти только ради изоляции инфекционных заболеваний. Заполнили больными целый корабль под завязку и окружили его морем-оградой. Кто выступил со столь оригинальным замыслом? Пациенты могли куда угодно забредать на корабле, но никто сбежать из больницы не смог бы. Все продумано до мелочей.

Повсюду виднелись стационарные или летучие сканеры и датчики – составные частички биометрических установок. Строения были обвешаны крупными изображениями одного и того же господина средних лет: мэтра медицины, человека высокого и сухощавого, благовоспитанной наружности, в очках в черной оправе. Выглядел он интеллигентно. На его лице сияла улыбка. Одет мэтр был в аккуратно отглаженный белый халат. Ян Вэй задумался. Начальник больницы? Однако врачей во плоти он что-то пока на судне не встречал.

Сборище больных, подобно тургруппе, вольно бороздило палаты разных отделений, каждое из которых радовало взор достопримечательностями. Отделения наслаивались друг на друга, поднимаясь обрывистыми выступами и спадая вниз острыми гребнями. Размещались отделения на палубах с третьей по тридцать вторую. На первой палубе организовали диагностическое отделение, на второй – хирургическое. Все остальное пространство составляли палаты больных. Помимо портретов эскулапа, на ветру еще колыхались красочные вымпелы, которые якобы смастерили и преподнесли судну благодарные пациенты. На знаменах были сплошные хвалебные речи: «Прежде чем отправиться за чудодейственным средством на рынок, вспомни, что самое действенное излечение дарует Море», «Вырежем без остатка скорым скальпелем затаившуюся в нас угрозу, действенным искусством врачевания одолеем застаревший недуг», «Наш божественный край целебен! Неужели вам когда-либо доводилось встречать больных на Востоке?», «Тепло приветствуем мы друга ковыляющим на ногах, радостно провожаем друг друга легкой поступью».

У главного входа в каждую палату высилось, подобно памятнику, электронное табло, на котором крутились цифры, обозначавшие общее число больных на корабле. Строки были длинными и не умещались на дисплее. Цифры не складывались. На экранах вертелись числа от трехсот тысяч до трех миллионов – разница немаленькая. Сколько же пациентов вмещало судно? Таких подробностей больным знать не полагалось. Им оставалось высматривать нужные им номера и имена, а также ожидаемую продолжительность жизни.

Тургруппа больных посетила занимавшее огромное пространство отделение абдоминальной хирургии. На многие тысячи человек здесь было всего несколько сот коек. Каждый день приходилось кулаками заново перераспределять места. В таких обстоятельствах число обитателей отдельно взятой палаты действительно будет очень сложно установить точно. Видя такую картину, Ян Вэй подумал, что ему это все было до боли знакомо. Словно он и сам здесь успел пожить. В инфекционном и дерматологическом отделениях людей было даже больше. Больные разобрали листовое железо с бокового киля и учинили самострой. Получилась неровная и запутанная громада, напоминавшая гору трущоб. Там все и схоронились. А вот в отделении общей медицины палаты были помельче, поуютнее, попадались даже комнатки на трех, двух и одного человека. Занимали их пациенты различного социального происхождения. Ухаживали за ними в индивидуальном порядке специально приставленные роболеки.

На перекрестке группка наткнулась на разбросанные в произвольном порядке трупы пациентов. Их сюда нашвыряли еще живые товарищи по болезни. Отвечавшие за уборку тел роботы не спешили разбираться с грудами. Лоуби заметил, что у машин от морской воды изъело все электросхемы. Снова пронеслись мимо, прокладывая себе дорогу, представители Общества самоизлечения. Ян Вэй не без зависти посмотрел на бегущих трусцой и подумал, что они меньше кого-либо на корабле чем-то были озабочены. Будто уже скинули с себя все оковы. Сюаньцинь же заявил:

– Эта шайка и других, и самих себя обманывает. Присмотрись к ним. Это только кажется, что они бодро несутся. А по факту все уже передохли, это двигатели с постоянным магнитом, которые у них установлены внутри, поддерживают видимость, что там теплится жизнь.

Туристы еще зашли посмотреть ВИП-палаты на 13-м этаже. Эти помещения еще называли «палатами вечно живых». Больные лежали на койках в полной неподвижности. Все ЭКГ демонстрировали одну и ту же прямую линию, однако ИВЛ-аппараты в глотках пациентов продолжали работать, жужжа роем комариков. Медицинской помощью здесь занимались более продвинутые роболеки, которые применяли для лечения всевозможные препараты. Больных неизменно поддерживали в состоянии оказания экстренной помощи, хотя в действительности им ничем уже нельзя было помочь. Сквозь гнилую плоть просвечивали косточки. Это и был основной источник вони, распространявшейся по кораблю-госпиталю. Зато настенные мониторы продолжали крутить улыбающиеся лица и веселые речи пациентов при жизни.

Сюаньцинь пояснил:

– Эта банда выложила приличные деньги и вступила с кораблем-госпиталем в долговременные отношения. Возможно, эти люди и были среди первых устроителей нашей флотилии. Получали они первоклассное лечение, отсюда – нехватка высококачественных лечебных материалов.

Юдин захлопал и загоготал:

– И померли. Все померли!

Цзинпай пронзительно взревел:

– Передохли, а койки не освободили!

Лоуби пробормотал:

– Не стало их – так честнее.

Ян Вэй же подумал, что больные в ВИП-палатах получали более качественный уход, однако держались за жизнь не столь крепко, как пациенты из палат попроще, где лечение было похуже. Если это так, то, значит, есть все-таки некоторая уравниловка. И повышается общее сознание ценности жизни.

Гуляющие также добрались до 33-й палубы. Здесь были устроены плавательные бассейны, теннисные площадки, парные, массажные кабинеты, клуб по игре в шахматы и карты, кинотеатр и многое другое. Однако пациенты по большей части предпочитали сидеть по грязным палатам и развлекать себя сами. Сам-себе-турист вроде Сюаньциня был здесь в диковинку. От лечебных туров сердце трепетало сильнее, чем от самоизлечения.

Идти дальше вверх было затруднительно. На самой верхотуре корабля блистал целый выводок чего-то, напоминавшего мохнатые светила. Сияние это сетью охватывало и оглашало все вокруг нестройным хором трескучих звуков. Разглядеть, что именно там светило, не было никакой возможности. Все обилие деталей тонуло в ярком свечении огненного моря. Больным путь наверх был заказан.

8. Не без сожаления вверяю себя далекому берегу

Тургруппа больных утром снова вышла на променад, исходила и осмотрела все вдоль и поперек. Притомившись, они устроили передышку, поели и приняли лекарства. После чего экскурсия продолжилась. Под вечер компания добралась до – 1-й палубы, где оказалась постройка, устроенная из старых контейнеров. Это была обитель докторов. На контейнерах небрежным почерком было выведено: «Врачебные кабинеты». Надписи вызвали беспорядочные воспоминания.

Сюаньцинь заявил:

– На прогулку мы вышли как раз в поисках врачей, поглядеть, куда они запропастились. Вот вам тайная достопримечательность.

Экскурсанты заглянули в щель одного из контейнеров. Им открылась убогая и плохо прибранная комнатушка, в которой громоздились загаженные складные кровати. Дополняли их покрытая тонким слоем пыли лечебная консоль и грязный умывальник. Посреди помещения отупело стояла отара усохших до обтянутых кожей скелетов врачей, чьи серые лица мрачно созерцали бессильно откинувшегося на стуле доктора средних лет, сипло вещавшего без остановки, как ученик начальных классов, тарабанящий вызубренный урок.

Ян Вэй удивленно поинтересовался:

– А чего это доктора здесь попрятались?

Ответил Сюаньцинь:

– Их попросили оставить палаты. А то они и так на грани исчезновения.

– А это кто? – сочувственно спросил Ян, кивнув в сторону сидящего врача.

– Доктор Мэйло^[5], начальник геронтологического отделения.

Собравшиеся вокруг доктора Мэйло коллеги излагали «историю болезни» – в сущности, лечили воображаемого больного. Тем самым они будто переносились в былые дни, когда криком чуть ли не призывали себе на подмогу ветры и тучи, верша чужие судьбы, и утихомиривали свое желание врачевать. Ну и заодно, на всякий случай, готовились к тому возможно грядущему дню, когда их вновь распределили бы по палатам. Монотонные разъяснения затягивались. Доктора твердили одно и то же, словно их спросонья охватила сомнилоквия. Действо это можно было уподобить беспрерывным съемкам одного-единственного кинокадра. Физиономия у Мэйло отливала синевой металла и не выражала абсолютно ничего. Врач походил на неприступный морозный пик. Только вершина его вместо снега была укрыта хаотичными клочьями подернутых проседью волос, а тело обволакивал белый халат в грязных подтеках.

Внезапно Мэйло открыл рот и перебил разглагольствования:

– Ладно уж вам, даже я вас не понимаю! Искусство врачевания наше достигло той стадии деградации, когда и на людях стыдно показаться... А вы же сливки науки! Ну чего мы с вами тратим впустую время? Давайте уж перейдем к сути!

И снова все началось сначала. За одну минуту обсудили все ключевые моменты: состояние больного, течение болезни, предполагаемый диагноз, корректную методику лечения, сомнения... Те врачи, которые не могли высказаться вразумительно, отсеивались директором Мэйло как непригодные к «врачебной практике» и высылались на палубу. Это было предельно суровое наказание, ведь на палубе размещались палаты больных, выродившихся в хищников. У красноглазых пациентов беспрестанно урчало в животе. Врачи вконец утрачивали всякую способность поддерживать отношения с больными. Если у кого-то из них вообще когда-либо наблюдался такой дар.

Среди прочих был доктор Силинь, который двадцать семь раз подступался к сдаче «истории болезней» и все равно не заслужил одобрения доктора Мэйло. От того Силинь горько разрыдался. Мэйло признал, что воображение подчиненного иссякло и что его следует изгнать во «врачебную канцелярию».

Лоуби, обращаясь к Ян Вэю, заметил:

– Посчастливилось же тебе увидеть наши резкие перемены, достойные чуть ли не костюмированной драмы! Где ты еще увидишь, как доктора на словах лечат больных? Без этого они вконец растеряли бы все физиологические функции и выродились бы в нечто типа глистов. Смотри, как они унижаются и уменьшаются. Раньше они порхали по больницам в белых халатиках, так выматывались после каждого ночного дежурства и телом и душой, что ноги едва волочили. И глоток воды себе позволить было что заглянуть в сортир. Что уж говорить о том, чтобы ненадолго присесть и отдохнуть. И тогда они ежеминутно жаловались, все как один утверждали, что так работать нельзя. А самих охватывало такое воодушевление! Думали, что они ровня небожителям. А теперь все они, как один, сидят без работы и молчат, боятся остаться совсем не у дел. Сожалеют без конца, сетуют на то, что было раньше... Но жить дальше вместе с больными они не могут.

Ян Вэй думал было спросить, как это врачи умудрились так глубоко погрязнуть в депрессии, но с языка у него сорвалось следующее:

– Жить дальше? Так врачи же все равно не умирают!

Этим Ян испугал и самого себя. Товарищи по болезни смерили его странными взглядами. Откуда это какому-то Ян Вэю было известно, что врачи не умирают? На корабле-госпитале об этом никто не знал. Многие больные вообще забыли, что доктора существуют. Выход на палубу с целью поглазеть на врачей был сопоставим с посещением зоопарка, чтобы повидать заметно поредевшую семью панд.

На врачебной летучке теперь обсуждались конкретные случаи болезней и ролевые игры. От того врачи немного расслабились и, отступая от установленного порядка, начали обмениваться забавными слухами и пересудами о пациентах. Завладев данными из центрального компьютера, доктора получили доступ к некоторой информации по больным. Благодаря этим крупицам знаний в слова врачевателей привносилась доля правдоподобия.

На этот раз все признали, что наибольший интерес вызывает Шаньсай. Тот до поступления на корабль был менеджером крупной компании. У Шаньсая случилось психическое расстройство на базе стероидов. И к тому же он заболел СПИДом. По большей части пациент тихонечко сидел в уголке, ничего не предпринимая, но иногда проявлял агрессию, обращаясь в тварь под видом человека. Врачи единодушно высказали мнение, что проблемы со стероидами как-то связаны с энцефалитом на фоне ВИЧ. Это и приводило к драматичной трансформации Шаньсая. Доктора, захлебываясь от восторга, начали рассказывать, как Шаньсай недавно вырвал внутривенный шприц, залил кровью всю палату, да еще подверг угрозе других пациентов, норовя наброситься на них и покусать, чтобы все они заразились СПИДом.

Врачи поочередно разыгрывали из себя Шаньсая:

– Ты тоже должен переболеть. Ты – следующий!

– Ах ты мерзкая гадюка! То ли хочешь другим навредить, то ли желаешь, чтобы не одного тебя коснулась эта беда. Так не пойдет!

– Вот так мерзость! Как же интересно! Роботы ничего ему не сделают.

Доктора уже выглядели не настолько зажатыми. Они будто снова оказались в палатах и снова слились с пациентами в единое целое. В прошлом они по этой части недостаточно себя проявляли. И вот теперь избавлялись от печалей.

Сюаньцинь заметил:

– Уморительно! Будто мультик смотрим. Правильно сделали, что пошли на прогулку. По крайней мере, не останется сожалений, если умрем.

Лоуби отозвался:

– Да в любое время есть такие забавы, просто больным не хватает фантазии, чтобы ими насладиться.

Юдин вставил:

– Ыгы, наконец-то все ясно с Шаньсаем. С ним – полная фигня! Вернемся и приведем его в порядок!

Цзинпай заключил:

– Все-таки знают врачи, насколько все плохо обстоит с больными. А ведь Шаньсай еще пытался с нами за телик конкурировать!

Прогулка легла бальзамом на сердце и восстановила прерванные на много лет связи между врачами и больными. И все оттого, что пациенты вздумали подглядывать в щелочку. Прежде они не осмелились бы такое сделать. Больные же при виде врачей норовят склонять головы и прижимать уши, умолкая подобно цикадам, впадающим с наступлением зимы в спячку.

И тут вдруг доктора упомянули Ян Вэя:

– Но самый занимательный у нас тип – койка № 1965 в геронтологическом отделении. Что о нем скажешь? Щекотливый случай!

– Да, это же Особобольной. Необыкновенный хрыч. Боюсь, никто не придумает, как его лечить.

– Поговаривают, что сам профессор Ваньгу^[6] о нем хлопотал!

– Черт возьми! А чего же он до сих пор не сдох тогда?

Консилиум обернулся галдежом. Четверка товарищей по болезни устремила взгляды на Ян Вэя. Тот в смятении повернулся, желая как можно скорее удалиться.

Юдин стрелой кинулся, преградил ему проход и с недобрыми нотками в голосе произнес:

– Так-так, старый пердун, получается, это у тебя внутри вирус. Откуда ты к нам явился? Нагадить нам всем хочешь?

Цзинпай с любопытством спросил:

– И что за лечение ты прошел, чтобы стать Особобольным? Да и еще Ваньгу за тебя ухватился! Но на ВИП-больного ты не тянешь.

Лоуби помог Ян Вэю выкрутиться из затруднительного положения:

– Он, кажись, и сам не помнит, чего наделал. Пока он только на слуху у врачей. Ему надо усиленно учиться. Если хочешь вписать новую главу в «Принципы больничного инжиниринга», то одним пожиранием водорослей не обойдешься.

Ян Вэй тревожно вставил:

– А кто этот профессор Ваньгу? Надо бы мне его поискать, поспрашивать, что со мной приключилось. Помогите мне его отыскать!

– Не спеши, – успокаивающе сказал Сюаньцин. – Корабль-госпиталь же не просто так транжирит средства и плывет наобум. Не даст он всем больным в одну ночь вымереть. А то к чему врачи попрятались в контейнеры и говорят про нас? Не насмарку же вся наша прогулка!

9. В кошмаре среди ночи перенесся я вдруг на родину

По возвращении в палату Юдин с Цзинпаем на пару облили Шаньсая из шланга, застав соседа врасплох. Остальные пациенты с упоением наблюдали за омовением. Шаньсай катался по полу и скорбно выл, пока не расстался с заначкой. Только получив деньги, Юдин отстал от него.

Чудобольной изображал, будто ничего не видит, и продолжал резаться в карты. Не отвлекаясь от занятия, он попросил товарищей по болезни помочь ему выскоблить волокна, затесавшиеся под кожей. Попытки выполнить просьбу вылились в то, что ужасающая боль одной ранки навлекла на себя всеобщее внимание. Чудобольной, обливаясь потом, орал во всю глотку и пиликал на скрипке. Параллельно он стал потчевать соседей сюжетами из жизни свиновода. Заявил, что в былые времена был чуть ли не генералиссимусом. По единому касанию струны к нему сбегалось стадо кабанов, готовое непобедимым войском штурмовать горы и переходить реки вброд. Даже мясники некогда трепетали перед Чудобольным.

От прогулки Ян Вэя охватили мечтания вперемешку с досадой. Сознание собственного статуса Особобольного вызывало в нем трепет и ошеломление, но в то же время и известное любопытство. Небо стемнело, а Ян все никак не мог заснуть. Тогда он выскользнул из палаты. Даже не знаешь, можно ли такое назвать побегом. Ян вроде бы припоминал за собой дурную склонность к бегству. Но в этот раз его поведение можно было списать на переживания по поводу лечебного тура. Ян попробовал отыскать когда-то вроде бы лечившего его профессора Ваньгу, но на замершей в мрачном молчании палубе не оказалось ни души. Даже члены Общества самоизлечения ретировались. Выглядевшие дремучей чащей палаты сливались воедино. От них несло сыростью и холодом. Все затихло, если не считать шума волн.

Ян Вэй проходил мимо помещений, обозначенных табличками: «Компьютерная томография», «Цифровая радиография», «Компьютерная радиография», «Скорая помощь», «Специальный осмотр», «Специальный досмотр», «Стоматология», «Оториноларингология»... А еще «Аптека», «Банк крови», «Кислородная станция» и прочее. Везде двери и окна были поломаны. Оборудование стояло брошенное и бесхозное. Не потому ли, что врачей попросили оставить палаты?

Ян будто вернулся в хорошо знакомое место. Только никак не мог припомнить, что это за место.

Между забортных трапов вдруг пронеслись какие-то бесформенные блики. Опустившись, они сложились в человеческое лицо, которое уставилось на Ян Вэя и долго не отводило от него взгляд. Свет принял вид синюшного старца. Наконец мягкий голос произнес:

– Родной ты наш, возвращайся.

Ян не нашелся что ответить. Ясное дело – этот корабль не из числа обычных. Он также заметил, что какие-то существа на грани между людьми и зверями стали собираться и окружать его. Вскоре вся палуба была заполнена искрящимися призраками. С мачт свисали совершенно нагие большеголовые существа, в какой-то мере напоминавшие человека. Из моря выскочили диковинки, даже лиц не имевшие, и беззвучно выстроились в хвосте корабля. В воздухе стояла нестерпимая вонь.

Ян Вэй собрал волю, не поддался эмоциям и заявил самому себе:

– Это место тебе вполне знакомое, ты всегда здесь жил. Только запамятовал как-то об этом. Не бойся. Считай, что ты вернулся в родные места.

Ян помнил, что даже слишком хорошо был знаком с больницами, которые ему почти что стали домашним очагом. Госпитали называют иногда еще «омутами нежити». И вот с наступлением текущего этапа развития общества человечеству предстояло по таким омутам передохнуть и через покойницкие устремиться в мир иной. Не таких ли утихомирившихся духов повстречал он?

Долго простояв как деревянный истукан, Ян Вэй вдруг пробудился от наваждения. Странные видения пропали. Звезды сверкали вкосую, лунный свет блестел рассеянно. Большое море безмолвствовало, тепло сияли блуждающие огоньки. Корабли флотилии дрейфовали носом к хвосту, образуя грандиозное кольцо, подобно тем, что окружают некоторые планеты. Самое величественное из всех возможных творений человека в этом мире. Из-под бордовых волн выстреливали столбы серебристого света, возносившегося к краям небес. Звездное полотно, походившее на раскинутую соломенную циновку, смотрелось до невозможности прохудившимся, почти державшимся на соплях. Ян заметил человека, опершегося о борт корабля и во все глаза взиравшего на осыпающийся Млечный Путь. Вроде бы отправленный в ссылку доктор Силинь. Ян направился к нему. Но врач вдруг бесследно пропал.

Тогда Ян Вэй снова подошел к электронному табло и отыскал там имена, а заодно и срок жизни Юдина, Цзинпая, Сюаньциня и Лоуби. Яну раньше думалось, что бытие – азартная игра. Никогда не знаешь, выпадет тебе долгая жизнь или скорая гибель. А оказалось, что даже со смертью все уже заранее спланировано. Но дня своей скоропостижной кончины Ян на табло не нашел. Это повергло его в замешательство, а затем и в большое волнение. Перестав бегать и прыгать куда глаза глядят, он вернулся в палату. Когда уже начало светать, Ян обнаружил сгрудившихся вокруг, подобно голодным духам^[7] или прожорливому скоту, и мрачно глядящих на него Сюаньциня и прочих товарищей.

Лоуби осуждающе спросил:

– Чего это ты сам по себе намылился на прогулку? Или ты все «Принципы» уже выучил наизусть? Какой же ты дезорганизованный и недисциплинированный! Вот сдох бы ты под шум прибоя, и что тогда?

Юдин кулаком заехал Ян Вэю по лицу:

– Вздумал себя считать самым почтенным из нас? Порезвиться вздумал у нас за спиной? Что, смерти не боишься и кичишься этим? Да ты даже удар не держишь!

Цзинпай заявил:

– Отправился, что ли, на поиски профессора Ваньгу? Так скажи нам об этом! Узнаем, какое у тебя такое особое лечение, и, может, нам тоже перепадет!

– Слышал я, что какой-то пациент ходил так по ночам, глазел на зрелища, которые другим не доводилось видеть. Может, этот малый открыл какой-то новый маршрут? – предположил Сюаньцин.

Ян Вэю стало и печально, и стыдно. И еще он забеспокоился, что товарищи по болезни больше не возьмут его на совместные прогулки.

Но Сюаньцинь все равно его позвал. Все снова вышли на палубу. Клубившееся красным заревом Большое море, от которого негде было укрыться, разрозненными вспышками озаряло металлические стенки палат, но не находило в них никакого отблеска. Привидевшихся прошлой ночью фантомов Ян Вэй нигде не заметил.

Юдин пнул Ян Вэя:

– Ничего не видно. Ну и лети ты в море на корм рыбам! – С этими словами он взялся за Яна, изображая, что готовится выкинуть его за борт.

У Ян Вэя промелькнула в мыслях радость. Он выжидал встречи с морскими глубинами. Но в это мгновение посреди палубы появилась одинокая птичья клетка, преградившая компании путь вперед. Юдин поставил Яна на палубу. Вскрикнув, Лоуби затормозил коляску. Сюаньцинь хотел подтолкнуть товарища, но тот отмахнулся.

– Если хотите, чтобы я и дальше ходил с вами, то надо нам всем быть заодно, как это бывает в молодости. Надо делить друг с другом возможности поучиться, погулять и посовершенствоваться. Не задирайте нос передо мной. Я вам не увечный. Я такой же полноценный, как все вы, и ничем не хуже вас. – Лоуби будто раскапризничался. В его словах чувствовалась усмешка. – В книгах обретем мы и золотые чертоги, и дев со щечками краше яшмы! Мне не больно, совсем не больно...

Птичья клетка спасла Ян Вэя от падения в море. Но тут же дала знать о себе боль. Все переглянулись. Почувствовав недоброе, они обогнули клетку и продолжили поход. Каждый участник тургруппы чем-то мучился. Юдин страдал тяжелой уремией. Должное лечение он не получил, деньги растратил, из подручных средств смастерил самому себе диализатор и жил теперь день ото дня. У Цзинпая была запущенная до неизлечимости венерическая болезнь, но оставались кое-какие деньги, на которые он покупал и глотал втайне от Чудобольного лекарства. Лоуби прежде одолевали нижние конечности, которые болели так нестерпимо, что он взял и собственноручно их отпилил, заделавшись инвалидом. Денег на экзоскелет у него не имелось, вот и собрал Лоуби инвалидную коляску из того, что было. У Сюаньциня вылупились огромные меланомы. Некогда он проходил этап терминации клеточного цикла и принимал таргетированно лекарство для активации мутации гена BRAF, но бросил все на полпути, понимая, что жить ему оставалось недолго, а потому лучше уж было дать себе пожить качественно. Все силы мозга и души выскреб каждый из них, чтобы попасть на плавучий госпиталь.

В прежней жизни Юдин ходить быстро уже не мог. На международных соревнованиях он раз за разом терпел неудачи, но был вынужден бегать из-за повышенного внимания спонсоров. Те наказали ему снова стать чемпионом мира. В таких обстоятельствах Юдин и заработал себе тяжелый недуг, который вынудил его все бросить. Не боясь навлечь на себя насмешки, он вполне резонно и по существу рассказывал окружающим о причинах краха. Поступление на корабль позволило ему как можно дальше убраться от стадионов, обратившихся для него кольцами преисподней.

Цзинпай родился у матери-одиночки. В семье было пять мальчишек и девчонок, он был младшим. С детства Цзинпаю перепадало мало заботы, все им помыкали. Рос он сам по себе, без людей, с которыми можно было бы поговорить, если не считать старшую сестру. Ее Цзинпай любил всем сердцем, но у девушки уже был воздыхатель. Тогда Цзинпай взял и подхватил сифилис, чтобы перетянуть на себя внимание сестры. Но в конечном счете не дано им было быть вместе. Вот Цзинпай и ушел из дома, погрузился с головой в дело вылавливания утопленников, заработал себе деньжат и добрался до корабля-госпиталя.

Лоуби угодил в чиновники. Каждый день брал себе сверхурочку, но все равно не мог выполнить все, что наваливало начальство. Помимо супруги у Лоуби была интрижка на стороне, но любовница принялась шантажировать его и, к пущему расстройству, разбазаривать все денежки, которые он выбивал себе торговлей влиянием и казнокрадством. Утомился Лоуби. Единственным решением было взять отпуск, отправиться на бессрочные каникулы, а лучше всего – организовать отдых, из которого можно было бы никогда не возвращаться. Вот Лоуби и подхватил болезнь, оформил больничный, купил билетик на судно-больницу и вырвался из уз мирской суеты.

Сюаньцинь заведовал средней школой, кормился откатами от поставщика продовольствия, которому отдал на аутсорс питание детей. Стали завозить им еду сомнительного качества по сходной цене. Результат – массовое отравление и гибель учеников. Сюаньцинь глубоко раскаивался в содеянном, ощущая себя в некоторой степени виноватым и испытывая некоторые угрызения совести по этому поводу. Вот Сюаньцинь и словил смертельную болезнь, вобрав в себя мучения, и, пройдя немалые испытания, избежал наказания. Отделался денежной компенсацией и оправдательным приговором в связи с непреднамеренным нарушением. Корабль-госпиталь служил ему наилучшим эликсиром для обретения убежища и покаяния.

У каждого товарища по болезни были достаточные основания, чтобы загреметь с недугом. Они словно только и жили для того, чтобы чего-нибудь да подхватить. Только по состоянию здоровья им удалось покинуть сушу и уйти в море. Мучимые болезнью могут обрести сочувствие только друг в друге, вот и сгрудились они сообща в одной лодке. С другой стороны, особи одной породы плохо уживаются друг с другом, вот и машут копьями под одной крышей. Наверное, это и имеется в виду, когда мы говорим о том, что нечто делается волей-неволей. Нет более подневольного вида людей, чем люди больные. А когда все люди поголовно больны, то только с больными и ведешь дела. Для такого человека, как Ян Вэй, несведущего, какая зараза его охватила, и не знающего, когда ему было дано умереть, выжидание смертного часа на таком корабле было и страшно обидно, и странно многозначительно.

10. Уперлись в небо несметные синие скалы

Все беспокоившие его вопросы Ян Вэй выложил Лоуби в надежде обрести наставления. Калеке все было известно, он служил эдакой энциклопедией для палаты. Только не ходячей, а в каталке.

Лоуби самодовольно заявил:

– В «Принципах больничного инжиниринга» такое черным по белому не напишут. Корабль-госпиталь же должен оставаться всегда тайной тайн. А то главред к нам не заходил бы на консультации, и мы от того еще больше проиграли бы. Задай-ка ты свои вопросы Сымину^[8].

Сымином звался действовавший на судне алгоритм, который контролировал и центральный компьютер, и роболеков, и движок, отвечавший за поиск и мониторинг данных, и производившие медикаменты конвейеры, и хирургическое оборудование на ЧПУ, и работавшую в реальном времени платформу для отслеживания поступления лекарств, и беспроводные датчики, и пользовательские терминалы, и все прочие составные части колоссальной бортовой системы. Все от сканирования радионуклидами до химиотерапии, от визуализации легких до трансплантации печени, от создания нейронных связей в головном мозге до модификации генов, от транспортировки трупов до перемещения лифтов находилось в ведении у работавшего с большими данными Сымина, который, подобно воздуху, существовал сразу везде и нигде.

Со слов Лоуби, после того как больные массы овладели столь желанным правом быть «хозяевами в больнице», они воспользовались обретенным положением полновластных распорядителей собственных судеб, чтобы препоручить Сымину всю тяжелую ответственность по уходу за пациентами на корабле. На врачей же положили с пробором и просто не пускали их в палаты. Вот живые лекари и ютились в контейнерах под палубой.

Сымин распространился в палатах под видом бесчисленных датчиков на пациентских робах и внутри больных тел. Он в любой момент мог проверить у какого угодно больного артериальное давление, насыщение кислородом, пульс, функции почек и печени, сахар и электролиты в крови, а заодно аппетит, жажду и естественные испражнения, каждое слово и каждое дело, даже сказанное или сделанное во сне. Сымин отслеживал во все глаза любое изменение в телах пациентов. С помощью интернета вещей алгоритм через разъемы на каждой койке и робе напрямую всыпал или вливал медикаменты в больных. В крайних случаях система отправляла роболеков для проведения лечения в индивидуальном порядке.

Обыкновенно Сымина можно было наблюдать на тех самых плакатах, развешенных по всему судну: он и был долговязым мэтром медицины средних лет с очками в черной оправе и интеллигентным выражением лица. Сымин еще любил под видом известных и неизвестных больным массам лиц появляться на экранах в палатах, в отсутствие врачей, осеняя больных высочайшими визитами и напрямую контактируя с ними самым интимным образом. Иногда он называл себя специальным посланником начальника больницы, иногда – руководителем группы по вопросам комплексного лечения, иногда – чрезвычайным ответственным по специальным болезням. Но больше всего Сымину нравилось исполнять роль главреда «Новостей медицины и фармацевтики». А вот ведущих телепрограмм ему, похоже, надоело изображать.

Сымин представлял собой программу, возникшую из процессов на нейроморфном компьютере. Еще при первом появлении на судне вычислительная мощность Сымина была сопоставима с возможностями сорока миллиардов нервных синапсов. Каждый его атом мог хранить пять бит данных. Сымин мог уяснить любой анализ, любой КТ-скан, любой результат ЯМР-спектроскопии, любые генетические карты. Как-то одной больной лейкемией врачи поставили летальный диагноз, а Сымин в одну минуту прошелестел материалы, которые при запуске на печать превратились бы в груду бумаги протяженностью в пять километров, и выступил с неожиданной рекомендацией, вернувшей пациентку к жизни.

Поначалу доктора все же видели в алгоритме лишь высокоэффективного подручного и отдавали ему всякие указания и приказы, которые программа прилежно исполняла, оставаясь на вторых ролях. Напоминал Сымин врачам, что по такому-то рецепту может случиться вот такая-то аллергическая реакция, давал советы по возможным методам лечения и выдавал самую первичную визуализацию того, что может произойти с пациентами в свете проявившихся проблемных симптомов. Врачи были убеждены, что Сымин будет им служить верой и правдой. Считай, больница обзавелась сторожевым псом. И еще целители полагали, что машине под силу справиться только с самыми примитивными болезнями. Что-то посложнее, вроде травм после ДТП и требующего взаимодействия множества специалистов курса лечения, должно было остаться за врачами. Нельзя же на каждый дом выделить по роботу, который будет принимать у всех роды, и по устройству, которое будет кромсать всем слепые кишки. Даже если технологии станут куда совершеннее, ничто не заменит прямое взаимодействие врача с пациентом. К больным нужен гуманный подход, а гуманизмом искусственный интеллект не страдал. Да и надо было помнить о всяких факторах риска. Что прикажете делать с душевными болезнями? Алгоритм, естественно, может распознать, что у человека в нейронных путях творится что-то нехорошее с гамма-аминомасляной кислотой, глютаминовой кислотой, серотонином, ацетилхолином, норадреналином или дофамином, но понять, какой мир рисует себе воображение шизофреника, машина никак не может. Ну не проникнет ПО в тайны, связывающие врачей и больных. Все, чего врачам не хватало в Сымине, – модуля для принятия заветных красных конвертов с внеплановыми денежными подношениями. И еще функции, чтобы он различал больных состоятельных и больных несостоятельных.

Нововведения вызывали глубокое недовольство рядовых пациентов, которые желали подлинной реформы здравоохранения. Разочарование относительно положения дел в больнице испытывало и некоторое – минимальное – число врачей, ответственно подходивших к делу. Такие лекари осознавали, что отрасль претерпевала тяжелейший кризис: разбухший административный аппарат, полный застой по части инноваций, духовная деградация, расцвет коррупции. У врачей за норму считалось выписывать больше лекарств, чем нужно, брать комиссионные, принимать «на лапу» и сдавать в аренду кабинеты третьим лицам. Противоречия между докторами и пациентами обострились. И ко всем этим проблемам, складывающимся в затяжной недуг, не было никакой возможности подступиться. Изнутри больницы с ними справиться было невозможно. Только через полномасштабное внедрение ИИ, Интернета, Больших данных и Облачных вычислений удалось искоренить угрозы и вызовы, с которыми столкнулась больница, и даровать новую жизнь всему делу медицины.

Придерживавшиеся передовых идей врачи объединили усилия с эмоционально вовлеченными больными и добились того, чтобы Сымин стал ядром всей системы лечения и в конце концов заменил собой докторов. Впрочем, алгоритм и сам отстаивал собственную автономность. Лучший врач за целую жизнь примет с десяток тысяч больных. А Сымин за один день в состоянии был проштудировать сотню миллионов историй болезни. Ему были известны все недуги и препараты, открытые за человеческую историю. Он даже мог делать прогнозы по еще не проявившимся болезням и еще не придуманным лекарствам. Ну какой врач может тягаться с алгоритмом по обилию опыта и широте эрудиции? Сымин знал все, что могло иметь отношение к пациентам: не только какие у них болезни, но и какую жизнь они прожили и чем увлекались, каким был их геном и какими заразами страдали все восемнадцать колен их предков. Сымин мог в деталях познать любого человека, любое дело, любые обстоятельства. Допустим, был где-то там-то человек, сел на него комарик, человек его прихлопнул, а останки насекомого попали под кожу. Все патогены, которые могут последовать за этим комариком в человека, Сымин знал. Только принимая во внимание всю совокупность многообразия факторов, можно осознать различия между отдельными телами, поставить правильный диагноз и назначить разумное действенное лечение.

Для Сымина люди сводились к данным. Да что такое вся жизнь, если не алгоритм? Даже медицина в своей основе – наука математическая. Лечение – всего лишь поиск из уже имеющегося несметного множества применимых средств наилучшего решения в каждом конкретном случае. И проблема не в том, что врачам не хватало способностей. Они вообще ни на что не были способны. Объем мозга доктора – единица в высшей степени ограниченная. Да и с тем, что наша голова в состоянии удержать, могут быть всяческие курьезы. Например, вспомнит какой-нибудь кейс один из докторов и поделится с коллегой, повторяется эта процедура несколько раз, а на выходе у нас – неразбериха или же забвение. В двух словах – испорченный телефон. В мозгах докторов есть еще один фатальный недостаток: они не созданы для того, чтобы сберегать и обрабатывать информацию в цифре. К тому же в данных всегда могут возникнуть помехи в виде эмоций, которые не дадут человеку вынести объективное суждение. Не могут врачи сами по себе выдумать совершенную модель медицины. Нет такого доктора, который соберет в упорядоченном виде все знания в одном месте. Когда вверяешь лекарям такую нелинейную и многосоставную задачу, как управление врачебным делом, в итоге получается, что людей больше, чем возможностей их вылечить. А там недалеко и до коррупции. И все равно дурно все складывается, море проколов и масса упущений, которые лишь ставят под сомнение дальнейшее существование пациента. Вот почему докторов попросили убраться из палат.

В конечном счете алгоритм, сменив людей живых, вывел медицинскую науку на наивысшую точку развития, демонстрируя к тому же в любой сфере более высокие показатели, чем врачи. Сымин контролировал роботов, пока те выполняли сверхсложное и масштабное хирургическое вмешательство. И работали они и расторопнее, и точнее, чем врачи, надрезы больным делали минимальные. Сымин никогда не чувствовал усталости, не спал, не требовал себе прибавки к жалованью. С его приходом было покончено со всеми злоупотреблениями в сфере медицины. Он лучше докторов понимал процесс течения болезней и закономерности лечения. С точки зрения Сымина, врачебная практика, которой несколько тысяч лет баловалось человечество, была, по сути, громадной ошибкой. И ни один врач так и не сумел за все это время докопаться даже до краешков медицинской истины.

Лоуби заключил:

– Не машины прогнали врачей. Это врачи сами себе проиграли. Со временем они убыли. Таков выбор и истории, и больных.

Лоуби был из тех пациентов, кто горячо любит учиться. Он отличался широкими познаниями и большой наслышанностью. Распинался Лоуби перед Ян Вэем на высокие материи так, будто его сам Сымин провозгласил уполномоченным по просвещению товарищей по болезни. Занятие это стало для Лоуби любимым развлечением после госпитализации. Он черпал в беседе с Яном чувство самодостаточности. И постепенно раскомандовался и стал требовать у Яна кое-что делать для него лично: обтирать тело, менять повязки, умывать лицо, развлекать беседой, помогать справлять малую нужду, сплевывать мокроты и даже выковыривать застрявшие у него в «заднем глазу» крупицы дерьма. Ослушаться Ян не осмеливался. Так он и заделался холуем у Лоуби.

И только все казалось Ян Вэю странным: а разве все эти заботы нельзя было доверить присматривающим за ними роботам? Прямо-таки нет специальной машинки, отвечающей за протирку задниц пациентов? Как всемогущий Сымин мог это прощелкать? Каким образом на таком судне кто-то решался вступать в движение по самоизлечению? К чему были прогулки вне палаты? Многоватенько получалось противоречий и сомнений насчет корабля-госпиталя.

Фоном к этим самовопрошаниям в палате разгорелась новая драка. Под пиликанье скрипочки Чудобольного до смерти избили пациента с атаксией Фридрейха.

11. Кто утверждает, будто нельзя повернуть время вспять?

– Значит, все эти вопросы надо задать Сымину, – пробурчал Ян Вэй.

Лоуби отозвался:

– Сымин не раскрывает больным истории болезней.

– Ты же вроде говорил, что он ни в чем пациентам не отказывает...

– А это потому, что Сымин полностью уверен в себе, – сказал Лоуби.

На всем корабле верил в собственные силы один только Сымин. Он полагал, что лишь ему должны были быть известны тайны лечения. Только так больных можно контролировать. Более доверия никто не заслуживал.

Ян Вэй заметил:

– То есть мои вопросы остаются без ответа...

– А в больницах ответов не бывает, только вопросы, – подчеркнул Лоуби.

Ян Вэю пришлось с головой погрузиться в чтение «Принципов больничного инжиниринга». Он старался действовать так, как все остальные. На таком судне это была лучшая стратегия. Выживать для обремененных недугом и замедленно мыслящих стариков – дело непростое. Но если не читаешь «Принципы», то тем более не уразумеешь, как надо жить дальше.

«Принципы» представляли собой монументальный труд на две тысячи страниц. Вообще, предполагалось выпустить три тома, но пока что сподобились опубликовать только первый. Первоначально книгу вел в качестве главреда лично начальник больницы. Однако сейчас, к семьдесят второму переизданию, каждая строчка дышала многогранными идеологемами Сымина. Алгоритм обожал размышлять, разглагольствовать и проповедовать. Его поведение все больше напоминало человеческое, а точнее – становилось все более очеловеченным.

«Принципы» составляли хрестоматийный учебник так называемого «Больвуза». С изданием прилежно знакомилась от корки до корки вся больничная братия. Учеба дополнялась штудированием передовиц «Новостей медицины и фармацевтики». Все стремились быть хорошими больными и издохнуть в ровно отведенный для них Сымином час, не раньше и не позже.

В предисловии к книге заявлялось, что корабль-госпиталь должен плыть по Большому морю. Это, дескать, единственный верный маршрут. Спастись из зараженных районов можно было только на борту судна. Курс следования корабля был уже задан и не подлежал изменению. Главными фигурами на корабле-госпитале были пациенты, которые на началах самоуправления заведовали палатами. Все отношения на корабле сводились к связям врачей и больных, которые представляли собой контакты машин и людей, а равно общение страждущих со страждущими.

«Эти чистейшие и простейшие отношения даруют больным беспрецедентное чувство удовлетворения. Лечение осуществляется самыми научными, самыми гуманными средствами, его процесс полностью прозрачен для пациентов, которые его и контролируют. Все, что ни предпринимал бы Сымин, – во имя скорейшего выздоровления больных и обретения ими наивысшего счастья. Сымин отвечает за рождение, старение, болезнь и исход каждого пациента, ежесекундно контролирует состояние больного, чувствует то, что чувствует больной, и, получив полноценное представление об ощущениях больного, окончательно ликвидирует все, что утомляет, тревожит и волнует его...

Дело медицины требует во всех отношениях выдающихся деятелей. Лишь Сымин наделен врожденной нравственной чистотой. У него нет ни крупицы корыстного интереса. Во всем он действительно исходит из тех же позиций, что и пациенты, и за врачей принимает каждое решение ради больных. Собственных пристрастий алгоритм не имеет, его интересует лишь то, что интересует больных. Сымин с энтузиазмом облегчает страдания и спасает от смерти. Ему не страшны невзгоды, усталость и брезгливость. Он приветствует трудности и не разменивается на обиды. Сымин постоянно и всемерно отдает себя уходу за пациентами. Только благодаря Сымину медицина стала поистине всеобъемлюще великой отраслью...»

Ян Вэй пропустил дальнейшие разделы и перелистнул сразу на главу, посвященную работе геронтологического отделения и, как оказалось, повествующую исключительно о детях. Геронтологическое отделение первоначально было педиатрическим. После того как пациенты попадают в больницу, они незамедлительно превращаются в беспомощных детей, которые заискивающе ласкаются, прикидываются дурачками и изображают самодовольство. Вся мнимая автономия совершеннолетнего человека остается на пятьдесят четыре тысячи километров за дверями больницы. Поэтому на всем пути следования корабля пациенты нуждались в уходе Сымина. Алгоритм выступал больным в качестве папы и мамы, развлекал их звуками и успокаивал их заблуждениями, берег каждый вдох их легких, каждый удар их сердечек, каждое словечко из их уст, каждую мыслишку из их головок, каждую их дробящуюся клеточку и каждый пробегающий у них в мозгах разряд. Что такое поднимающиеся и опускающиеся беспрестанно морские волны, как не самая большая люлька на нашей планете?.. Все уже подготовили и заведомо решили за нас. Ян Вэй оказался стариком и ребенком в одном лице. Злостная болезнь осталась, конечно, в теле, зато он обрел новую жизнь. Теперь стало понятно, насколько бездонны глубины знания, сокрытого в «Принципах». Те превосходили по содержанию все иные книги, которые Яну приходилось почитывать.

Лоуби потребовал, чтобы Ян Вэй раскошелился за то, что он его поучает. Денег у Яна не было, так что пришлось писать долговую расписку и еще соглашаться на массаж всего Лоуби сверху донизу и на длинный список прочих услуг. Вот как Лоуби взял на себя репетиторство Яна.

Он приступил к уроку:

– Не думай, будто жизнь человеку дается один раз и забирается безвозвратно! Сымин занимается тем, что реализует новую методику лечения, благодаря которой старость становится второй молодостью. Геронтологическое отделение – испытательный полигон в этом деле. Если у нас все получится, то мы эту методику распространим на всю флотилию. И тогда каждая палата будет геронтологической, а заодно и педиатрической. Станет реальностью наша мечта об универсальных палатах, в которых сливаются воедино все отделения медицины.

В «Принципах» заявлялось, что слишком уж кулуарно лечили пороки человека. Врачи пульмонологического отделения ничего не разумели по части почечной функции у пожилых людей, что осложняло лечение трахеита. В свою очередь, доктора геронтологического отделения не понимали, что престарелые – те же дети, потому ничего не могли сделать по части их маниакальных синдромов.

Лоуби заявил:

– Нам несказанно повезло, что мы захворали именно сейчас. Лучшего времени для болезней не было с миллион лет. И не мучайся ты вопросами без явных ответов. Нам достаточно следовать тому, что прописано в «Принципах», и всеми силами и помыслами добиваться претворения в жизнь великой практики отката старости обратно в молодость.

«Принципы» уверяли, что больной сможет долго продержаться на одном желании не умирать. Так можно дожить и до ста пятидесяти, и до двухсот, и до двухсот пятидесяти, и до трехсот, и пятисот, и до восьмисот лет, а то и дольше, и, возможно, даже достигнуть вечной жизни. Это было небывалое во всей истории человечества открытие. Люди преодолели долгое время бытовавшее убеждение, будто максимально естественная жизнь человека может продолжаться до ста двадцати пяти лет, и обернули явью давнюю мечту о бессмертии. Поплыли больные по Большому морю и погнали врачей прочь из палат, чтобы воплотить задумку в практике. Для этого требовалось в первую очередь идеологическое раскрепощение. В присутствии врачей рассчитывать на вечную жизнь не приходилось.

По расчетам Сымина, несчастные случаи во время лечения были третьей главной причиной смерти. Но этот факт не учитывался в статистике смертности в больницах. Врачи предпочитали обходиться без таких цифр. Вместо этого доктора убежденно рассуждали о том, что «потребности больного для нас – долг», «интересы больного для нас – превыше наших собственных», «мы всегда должны занимать сторону больного». Это все, конечно, хорошо, но где это вы видывали, чтобы так происходило на практике? Потребности и интересы больных определялись по формулам и стандартам, прописанным в учебниках медвузов. Если уж говорить по существу, то все делалось ради медицины, а не ради пациентов. Если бы никто не помирал и не было бы ни одной повальной болезни, то больницы были бы совсем не нужны и все доктора остались бы не у дел. И только один алгоритм был способен безоговорочно потакать всем ожиданиям больных, ведь ему писать по цитатным квотам научные статьи и участвовать в аттестациях на занятие должностей не надо было. Технический прогресс позволял искоренять дряхлость физических и умственных сил пожилых людей, наверстывать преимущества молодости и продолжать престарелым играть ведущие роли на исторической арене.

Бессмертие предполагает, что в мире правят балом все чаще старики. Вплоть до того, пока каждый уголок света не заполнят престарелые. А Сымину все это наблюдать было очень даже отрадно. Неумирающие люди становятся невинными, подобно младенцам, чего и требуют классические каноны, писанные наставниками-даосами. При переходе в такое состояние человек сам начинает сопротивляться пагубным вмешательствам извне. Проще говоря, если больные доживали до преклонных лет, то при содействии Сымина они начинали расти обратно – происходила эдакая инфантилизация жизни. Вспомните червяка, обращающегося в куколку, чтобы потом стать бабочкой. Правда, у людей в сравнении с насекомыми этот процесс протекает и проще, и точнее, и мощнее. Когда мы говорим, что люди любят детей, то разве под этим не имеем в виду, что старшие не страшатся быть обманутыми или оставленными в дураках младшими? Ребятишки же не врут. У детей силенок мало, даже если подерутся, то точно уж не поубивают друг друга. Неизменная душевная чистота – вот в чем нуждается общество великого единения. Геронтологическое отделение – вот идеальное государство, на которое возлагают надежды народные массы. Все больничные отделения должны слиться в одно: геронтологическое. А геронтологическое отделение и есть педиатрическое. Состарившиеся дети или впавшие в детство старики становятся посланцами мира.

Чтобы они могли более качественно выступать на обучениях и во время обменов, Лоуби предложил добавить в курс обучения Ян Вэя более продвинутые занятия по искусству ведения дискуссии. Согласно «Принципам», это само по себе было лечение. Все лечение на борту корабля-госпиталя – комплексное.

Лоуби начал:

– Восседает себе на шпиле бесступенчатой пагоды посреди Космоса такой человечек, Всевышним зовется. Милостивый это старичок, который умереть не может. Озорной он и хулиганистый, как мальчишка. Вот она, истинная гримаса Вселенной.

Ян Вэй ответил:

– Говорят, что человечишка этот вспыльчивый, очень своевольный, устраивает наводнения, сжигает города, распространяет чуму и прочие гадости в таком роде. И все для того, чтобы со свету сжить людей и зверушек, а также насекомых и птиц в небе, которых он же сам и создал.

– Но он еще взял и направил сына своего в мир людей, чтобы тот занялся делом, организовал больницы, исцелял больных и спасал умирающих. И сам же пригвоздил в конечном счете этого сыночка, который звался Иисусом, к кресту. Кровь, лившаяся из сыночка, окрасила в алый тот крест. Вот почему красный крест – символ больницы.

– Всевышний и истребляет людей, и воскрешает их. Наверное, это потому, что он одновременно и старик, и дитя. Не станем ли и мы Всевышними, в которых едины старец и ребенок?

– Для больного – это наивысший предел. Хотя бы ради этого нужно постараться. Пока что пациенты не всезнающие и не всесильные. Мы скорее похожи на бога страсти из индийских легенд^[9].

– Понятно. Всевышний – настоящий сверхбольной. Может, он – обычный больной из обычной палаты, который дорос до Всевышнего. И тогда любой человек, оказавшийся в больнице, должен подождать чуток – и он тоже станет Всевышним.

– Чтобы дойти до состояния просветления такого почтенного лица, надо, помимо приема лекарств и инъекций, еще много заниматься и по-настоящему верить, сохраняя единство с Сымином. Тебе есть чему у меня поучиться, – заключил Лоуби.

Ян Вэй про себя подумал, что Всевышний, наверное, и обратил Космос в больничную палату. К чему это невообразимо роскошное убранство, покруче даже, чем в палатах для ВИПов или покоя для мертвецов? Где на все это можно раздобыть столько денег? Ян не осмеливался верить, что в этой жизни он может быть произведен в ранг Всевышнего. Ян не мог разобраться хотя бы с тем, кто он такой и какую болезнь подхватил. Да ему даже туфли Владыки Небес вручить нельзя было. Но если Всевышний слагается из бесчисленного множества электронов, то, вероятно, и Ян Вэй был связан с ним телесно благодаря всяким там оптоволокну и роутерам?

Ян Вэй решился следовать образцовому примеру Лоуби: прилежно учиться и осмеливаться верить. Но все-таки увязался вновь за Сюаньцинем на прогулку, чтобы избежать учебы. С чего такое противоречие между мыслью и действием – Ян и сам понять не мог.

12. Ни к чему с сединой в волосах воспевать желтых птенцов

Безграничная жизнь в десятки тысяч лет предполагает заботу исключительно о собственном благополучном существовании. Это было очередное знание от Владыки Небес, ценный урок на основе его личного опыта. Командировал он сына на Землю, а того там гвоздями прибили. У последующих поколений все пошло под гору. Быть Всевышним – та еще мука. Благо обзавелись приличным алгоритмом. Переделав геронтологическое отделение в педиатрическое, решили и проблему с пережитками истории. В «Принципах» указывалось, что это было еще одно раскрепощение природы и тела человека. Жил человек да жил дурно. Взваливал на себя тягостную ответственность, да только переоценил свои силы. Вот и превратилась человеческая жизнь в сплошную трагедию.

Ян Вэй припомнил, как он сам взошел на корабль. Никто его не сопровождал из близких. Да-да, семья – это забавная штука, на вид прекрасная и прелестная, по факту – мрачная и паршивая, полная жестокости и раздора. Знакомятся незнакомые мужчина и женщина по чистой случайности, быстренько раздеваются донага, целую ночь кувыркаются и дерут друг друга как звери. Днем же лицемерно прикрывается наша парочка одежкой, строит из себя приличных людей, навешивает на себя маски благообразия и обходительности, обменивается предупредительными фразами. А в душе люто ненавидят они друг друга, видят друг в друге заклятых врагов. И все же невольно ощущают стыд от того. Вот и придумали себе оправдания. Фиговый листочек, чтобы прикрыть срам. Делят подленькие людишки одно ложе, а видят разные сны, в которых строят козни да сводят счеты. Интересы парочек совершенно не совпадают. Однако все равно неизбежно следуют спутники друг за другом, как левая нога за правой. И после смерти оставшиеся в живых «половиночки» разыгрывают на потребу публике, будто небо рухнуло им на голову. А сами вовсе не спешат составить пару в могиле. Не спрашивая у потомков согласия, из кожи все лезут вон и обыгрывают все так, будто сильно облагодетельствовали сыновей и дочерей. Только дети разбираются, что к чему, так сразу начинают бунтовать и неистово метать громы и молнии в родителей. Бывало и такое, что ребятишек изничтожали жесточайшим образом.

Всю эту тягомотину и фальшь Ян Вэй испытал на собственной шкуре. Наверное, как раз чтобы отделаться от этого кошмара, он и сделал все, чтобы у него развилась тяжелая болезнь, и сбежал на корабль-госпиталь. Только на борту судна Яну открылось, что старики – сами по себе дети. Прервались наивные шарады с проводами близких в последний путь. Не надо было беспокоиться и по поводу того, что молодежь устроит бунт. Теперь надо было лишь направлять собственные силы на вечную старость, нескончаемую жизнь. Полетел в мусорный ящик истории большой конфуз цивилизованного общества – «недолго длится сыновья почтительность у изголовья давно больного родителя».

– По идее, не должны преданные дети терпеть больного родителя. Такой расклад противоречит законам природы. У обезьян молодняк убивает стариков, – заявил Лоуби.

Ян Вэй никак не мог вспомнить, какими были его собственные родители. В ушах снова прозвучал глухой отзвук: «Родной ты наш, возвращайся».

Лоуби продолжил:

– Я еще помню родителей. Батя мой был абсолютным дауном. А мать моя была матерью бате. По юности она была той еще блудницей, выискивала негодяев, чтобы лечь под них. Так родился мой батя. Чтобы было кому о нем позаботиться после ее смерти, матушка выкачала из него семя, впрыснула его себе в яичник, выносила дитя от своего дитяти. Так я и получился.

– Значит, ты должен быть благодарен матушке – то есть бабушке – за это. Иначе тебя вообще не было бы на свете, – заметил Ян Вэй.

– Ну как у тебя язык поворачивается такие мерзости говорить? Впрочем, не суть. Вырос я потихоньку, а они оба состарились, свалились с болезнями и полумертвые лежали на постелях. Отработаю я на службе, возвращаюсь домой – и давай чесать пятки и умывать лица этой парочке, заливать в них жидкости и совать им еду, да еще выскребать обоим задние проходы. И так круглый год, все 365 дней. Ничего более трудного со мной не происходило. А для того меня на свет и произвели. Я с малых лет и узнал, что такое унижение человека. Вот она, твоя «сыновья почтительность».

Ян Вэй скорбно замотал головой:

– Ни в коем случае не надо так думать...

Лоуби поспешил заверить его:

– Чуть раньше, в эпоху, когда люди ходили охотиться на зверей, стариков сжирали незаметно подкрадывавшиеся тигры. То есть в обычных обстоятельствах у людей не было возможности дожить до старости. Слышал я, что твой отец, когда его хватил удар, решил тебя лишний раз не обременять и сам себя укокошил. Действительно так было? Если так – большая ему уважуха.

Такого Ян Вэй не помнил и с плохо скрываемым трепетом спросил:

– ...То есть ты только разыгрывал усердный уход за стариками, а про себя тысячу раз молил, чтобы их скорее прибрала смерть?

Лоуби ответил сдержанно:

– Так все же изначально строится на обмане. И старики с охотой ведутся на ложь. Потому они беззастенчиво заболевают. Поболели один раз – заболевают второй, за вторым – третий. И так без конца, ведь они думают, что дети о них в любом случае позаботятся. Это и есть истинная причина бешеного разгула недугов и препятствий в преодолении затяжных болезней. А отсюда и страдания. Сымин это все сразу раскусил.

– Так ты над родителями про себя глумился, – робко вставил Ян.

Лоуби сквозь стиснутые зубы прошелестел:

– Когда-то я думал, что если настанет день и я сам стану стариком, то сразу уж перебью весь молодняк, чтобы некому было надо мной глумиться... И Сымин помог этой мечте осуществиться.

– Страшно об этом думать. А что бы мы делали сейчас, если бы молодежь была еще с нами? – поинтересовался Ян.

– А сам подумай. Если бы твой шеф сидел на своем месте безвылазно пятьсот лет, а у тебя никаких подвижек бы вообще не было, то ты бы смог терпеть? Нет, конечно. Тебя бы сразу осенила мысль: «Во, надо его укокошить!» Вот поэтому-то старики и бежали в море.

– Но ведь есть Сымин, всегда готовый прийти на помощь. С ним же никому больше не надо умолять детей выскабливать себе помет и копать себе могилы.

– Главное – все их коварные замыслы потерпели крах. Вопрос с передачей, как по эстафете, этой повинности решился сам собой.

– «По эстафете»? Страшно звучит.

– А что делать с заветной палочкой, если она оказалась у тебя в руках, а передать ее некому? Как обеспечить сохранение на веки вечные молодости и вверенных нам рек и гор? Можно ли быть спокойными, если мы сдадим все под Небесами в руки обормотов? Мы же не крепчаем, а дряхлеем из поколения в поколение. Все цивилизации в Космосе загибаются. Поэтому к нам и не наведываются в гости пришельцы из других миров.

– Но свидетельств тому, что они к нам хоть когда-то спускались, вообще нет. Розуэлл – фикция.

– Мы должны сами себе помочь, к чему дожидаться инопланетных врачей? – огласил Лоуби.

Ян Вэй же припоминал, что вроде бы и не столь уж давно он будто странствовал по Космосу и лично слышал, как жалобно сотрясают вопли больных все вселенные, погрязшие в сточных водах и огне. Весь Космос оказался больницей. До странности правдоподобный сон.

Лоуби пояснил, что у Сымина был еще такой титул: «начальник заслуженных кадров». В умную лечащую машину изначально встроили протокол почитания стариков.

– Каждый раз, когда мы слышим, что его так называют, в наших больных сердцах трепещет родственное чувство, – добавил товарищ.

Исходя из «Принципов», сохранение стариков в отсутствие детей разрешало сразу три насущные проблемы, продолжительное время беспокоившие человечество:

«Первое. Проблема распределения ресурсов. Если у нас есть только одна порция неких средств к существованию, то каким людям ее следует отдать: старым или молодым? По мнению Сымина, людям старым. При больнице главными действующими лицами выступают старики. У них и денег больше, и смерть ближе.

Второе. Проблема войны и мира. Денег у молодых нет, так что кому, как не им, идти воевать? Театр военных действий им и по нраву, и по навыкам. Первоисточником войн неизменно выступает гнусная тяга юных любовников продолжать род, из-за чего происходит ожесточенная конкуренция.

Третье. Проблема биологического разнообразия. Старики – вымирающий вид, а так мы уберегаем их от полного истребления. Как только “смерть за победу” становится наивысшей целью борьбы, полностью трансформируются модель и структура построения мира».

«Принципы» также уверяли, что система геронтологического отделения позволяла заложить на корабле-госпитале основы социального строя нового типа. Прежде существовал следующий порядок: предполагалось, что после кончины некоей плоти ее потомки обязаны были продолжать следовать порожденным этим мясом истинам; даже фамилия, которой величалось то бренное тело, должна была извечно сохраняться. Это воспринималось как краеугольный камень цивилизации. По правде же, это были заигрывания с властью. В наши дни такого не требуется. Новое царство справедливости, здоровья и радости, явившееся в этот мир, состояло исключительно из престарелых, чье солнце уже клонилось к западным горам и одновременно озаряло восточные холмы новым светом. Бюрократы во власти с материков, гнилые и бездарные, косные и отсталые, ничего подобного сотворить не могли.

Лоуби вставил:

– Здесь дело не только в том, сможет ли нормально продвигаться наша флотилия, но и в том, есть ли у вселенной шансы на поправку. Отправились в плавание не абы кто, а именно добросердечные на вид старики с твердыми убеждениями. Вечный и непрерывный мир в первый раз снизошел на нашу планету. Вот почему корабль наш нарекли «Мирным ковчегом»^[10]. Запомни хорошенько все, что я тебе сегодня рассказал. На всем свете имеется только один человеческий род – такие уравновешенные и великодушные деды, как я. Мир будет нашим, а не ихним!

Вся методика с вечной жизнью и обращением старости во вторую молодость была вовсе не чем-то из категории изготовления эликсира бессмертия или постижения законов, на которых вертится мир. «Принципы» пошагово излагали программы лечения:

«Первое. Когда у тела изнашивается отдельный орган, надлежит посредством органной инженерии и выращивания стволовых клеток произвести новый.

Второе. Следует принимать коктейли на основе протеинов и энзимов для укрепления функций клеток по самовосстановлению, регулированию обмена веществ, отлаживанию биологических часов и минимизации окисления.

Третье. С сокращением теломер надлежит бороться с помощью синтетических энзимов.

Четвертое. Важно за счет чужеродных генов перестраивать собственные, которые приводят к болезням и дряхлению.

Пятое. Необходимо селективно выводить из тела зачахшие клетки посредством впрыскиваний полипептидов.

Шестое. Обязательно выявлять опухоли и прочие тяжелые недуги с помощью нанодатчиков, тем самым можно начинать лечение еще до возникновения осложнений.

Седьмое. Следует поддерживать здоровый образ жизни, адаптироваться к дракам, соблюдать полезные пищевые привычки...»

Лоуби заметил, что речь шла только о «мелких перекусах». Но Сымин еще готовил «большой пир», чтобы удовлетворить аппетиты больных.

– Вот что значит переоценка смысла жизни... Знатно все получается. Мы оплачиваем не столько расходы на лечение, сколько затраты на капитальный ремонт корабля-госпиталя. Нельзя скупиться. Это принципиально. В сочетании с протоколом уважения стариков Сымин сохранил еще протокол вручения красных конвертов. Бывают все-таки вещи, которые нужно сохранять и продолжать.

С этим, будто дойдя до самой сути, Лоуби склонился и вылупился на Ян Вэя в ожидании, когда тот снова займется его телом. И Ян принялся купать товарища, менять ему бинты, заливать в него жидкости, кормить и заодно приводить ему в порядок анус.

13. Пышно и непоколебимо цветет румянец

Ян Вэй радовался тому, что был немолод. Он являл собой продукт инжиниринга долголетия. Понимание этого впервые в жизни даровало ему веру в себя, а также веру в чествование старших, составлявшую основу веры в себя. Ян Вэй посчитал почетным и то, что его причислили к «заслуженным кадрам».

Однако жить, не старея, – что утолять жажду любованием сливы. Электронное табло же извещало, что все больные без исключения должны были умереть. Таков был вердикт Сымина. С наступлением эпохи решений на основе больших данных алгоритм упразднил доказательную медицину. Говорили, будто у умной лечащей машины была такая запредельная вычислительная мощность, что она могла проследить траекторию движения каждого атома в пациенте и тем самым предугадать его смертный час. В сущности, Сымин хотел больным и долгой жизни, и предсказуемой смерти. И в этом единстве двух начал была невразумительная, но последовательная логика. Просто извилины у людей медленно шевелятся, так что не дано им понимать эти тонкости.

По возвращении в палату Ян Вэй не удостоился ни одного из тех курсов лечения по обретению второй юности в старости, о которых говорилось в «Принципах». Возможно, это объяснялось отсутствием у Яна при себе наличности. Каждый день он воочию наблюдал, как один за другим по расписанию отходят в мир иной товарищи по болезни. С учетом этого у Яна возникли сомнения насчет Сымина, но высказать их вслух он не решался. Ничего на этот счет не говорили и товарищи по болезни. На собраниях обучения и обменов звучали исключительно похвалы в отношении великого прожекта долгой жизни без старения. Правда, панегирики практически сразу же тонули в истошных воплях, вызванных недомоганиями. За что, по специальному указанию Чудобольного, Юдин награждал пациентов тяжелейшими побоями. Ян Вэй после такого рукоприкладства оставался зачастую с синюшным носом и распухшим лицом. Стал он терять уверенность в собственных силах. Однако каждый раз, когда его порывало кинуться в море и разом сгинуть, Яну чинили преграды представители Общества самоизлечения, будто сошедшие ему на голову с небес знаменитые боги-воины.

На судне имелись роботы всех возможных марок и видов, в том числе диагностические машины, хирургические автоматы, роботизированные протезы, реабилитационные устройства, механизмы по уходу за больными, психологические манипуляторы, сервисы мониторинга и многое другое. Всем этим столпотворением управлял алгоритм. Причем у роботов, присматривавших за пациентами, были по большей части имена, похожие на женские, вроде Фэньэнь, Линлин, Юаньюань, Цзяцзя и Тинтин – сплошные «Благоухающие ароматы», «Мелодичные перезвоны», «Круглые орешки», «Неземные красавицы» и «Прелестные грации». Видимо, чтобы больным было проще забыться в фантазиях. Помимо прочего, роботы еще выполняли задачи по пилотированию и ремонтному обслуживанию корабля. По совместительству они составляли штатный экипаж судна. Уподобившись быкам и коням, брали на себя машины слишком неподъемную и грязную для человека работу. Некоторые из роботов походили по виду на людей и перемещались то на двух ногах, то на четырех колесах; другие обликом на людей не тянули, а скорее казались чем-то вроде музыкальных шкатулок; третьи представляли собой наделенные разумом металлические платформы. Многие из роботов уже износились, поломались и не могли исполнять свое предназначение. Корабль-госпиталь будто был не в состоянии обслуживать технические конструкции, а уж тем более модернизировать или заменить их. Нанороботы, свободно блуждавшие по человеческим телам, вычищая те от омертвелых клеток, из-за вышедших из строя электромагнитных катушек не только не могли нормально работать, но и принимались наносить больным изнутри свежие раны или даже вообще доводили своих носителей до кончины. Для лечения депрессивного расстройства больным в мозг вживлялись электроды, которые сообщались с микрокомпьютерами, установленными поверх пациентских роб. Но у микрокомпьютеров разряжались батарейки, и тогда у больных случались рецидивы вплоть до наложения на себя рук. Смарт-шлемы, которые должны были контролировать электрические разряды на коре головного мозга пациентов, уберегая тех от эпилептических припадков, работали на просроченном ПО и потому утрачивали любую пользу. Из-за долгов у многих пациентов застопорилось действие кохлеарных имплантов, искусственных трахей и гемодиализаторов. Неполадки происходили и у умных костылей, которые, по идее, должны были удерживать стариков на ногах.

Обрядившийся в главреда «Новостей медицины и фармацевтики» Сымин как-то показался на экране и с улыбочкой обратился к больным:

– Не стоит в чем-то упрекать больницу. Ведь это наш с вами общий дом. Мы отправились в первый рейс, по завершении которого мы осуществим беспрецедентно великое дело. Для обеспечения безопасности нашего Великого похода по морю^[11] мы не можем полагаться на дополнительное снабжение. Совершенно естественно, что мы сталкиваемся с некоторыми сложностями на пути. Это форс-мажорные обстоятельства, с которыми мы не в силах что-либо поделать.

Товарищи по болезни внимательно слушали и, хмуря брови и кривя физиономии, старались по возможности не орать от боли. Чудобольной, встав на своей огромной кровати, горделиво осматривал собравшихся. Юдин патрулировал ряды с пожарным рукавом, походившим на водного дракона.

Главред добавил:

– Раз уж все мы больные, то надо принимать надлежащий вид, проявлять решимость, единодушно сплачиваться и под талантливым руководством начальника больницы совместно преодолевать временные трудности и отбиваться от недобесов. Коли есть больница и коли мы плывем в правильном направлении, то любое препятствие нам не помеха!

Распространенным средством претворения в жизнь проекта долголетия был вылов из Большого моря пневмоводорослей – покачивавшихся наподобие пурпурных бутонов на поверхности воды органических веществ. По наблюдениям Сымина, эти представители морской флоры содержали в себе активный агент долголетия. Их можно было имплантировать в нервную систему как корректирующие средства, чтобы наносить смертельный удар по процессу дряхления.

Чудобольной заметил:

– Каждый пациент имеет возможность насладиться этой благостью, а потому в вылове должны участвовать все. Те, кто откажется, останется без лекарств!

Занятие это было повышенной опасности. Пневмоводоросли располагали зачатками интеллекта и умудрялись давать организованный отпор людям. Но, памятуя наставления Сымина, все самозабвенно отправились бороться с трудностями.

В тот день под управлением Комиссии самоуправления больных пациенты, разбившись на учебные группки, облачились в спасательные жилеты со штампованными красными крестиками, обвязались канатами и, подхватив сети и крюки, стройными колоннами попрыгали в Большое море. Много народу сразу пошло ко дну. Сопровождавшие горе-рыболовов роболеки не пришли им на помощь. То были машины, отвечавшие за контроль медикаментов. У них на программном уровне ничего не было прописано о спасении людей. Роботы спешили собирать и фасовать пневмоводоросли.

Ловить водоросли Ян Вэю не хотелось. Но он себя утешал тем, что это был единственный шанс покинуть корабль-госпиталь и оказаться во внешнем мире. Перед его глазами предстало ослепительно-красное и безмерно необъятное море, укутанные белыми облачками, как из сказок, небеса и накатывающие друг за другом бархатными рулонами волны. Более прекрасного мира и быть не могло. Еще не помершие пациенты высыпали на водную гладь, подобно баранам, которых пустили по пастбищу, и получали огромное наслаждение от высочайшего мастерства природы.

На море снизошла и группка врачей, но не для работы, а на прогулку. Значит, променады были прерогативой не только больных. Доктора верхом на генетически рекомбинированных дельфинах резвились и балагурили меж гребней волн. Это были те врачи, которые получили высокие баллы на экзерсисах по пересказу историй болезни. Любое чувство обиды на собственное положение с лекарей как рукой сняло. Не имея возможности вернуться в палаты, они довольствовались отдыхом на море. На туловищах их «жеребцов» скальпелем были выгравированы броские наименования: «Передовая шлюпка», «Ялик отличника», «Образцовый катер»... Орудуя швабрами, как клюшками для гольфа, врачи посылали прямо к небу белые шарики, вырезанные из черепов упокоившихся пациентов. «Цок! Вжух! Цок! Вжух!» От пролетающих в разные стороны «мячиков» рябило в глазах, которые не поспевали за всем углядеть.

Ян Вэй подумал: «А нет ли среди докторов профессора Ваньгу?» Он поплыл в сторону врачей. Омывавшая его вода вызвала ни с чем не сравнимый зуд в теле. Висяк между ног сразу стал твердым, что напомнило Яну о его половой принадлежности.

Ян Вэй осмотрелся и, увидев среди копающихся в водорослях исключительно особей мужского рода, спросил у Лоуби:

– Отчего среди товарищей по болезни совсем нет подруг?

Лоуби, прямо в каталке рассекая воды, строго заметил:

– Что это ты вздумал в такое время задавать вопросы, которые лучше не задавать?

Подобравшийся сбоку Цзинпай лукаво подмигнул:

– Есть же Фэньэнь, Линлин, Юаньюань, Цзяцзя и Тинтин! Тебе их мало?

Ян Вэй смущенно проговорил:

– Я о настоящих женщинах...

Лоуби назидательно пояснил:

– А баб нетути.

Ян Вэй ничего не понял:

– Как это так?

– Они на балансе государства.

– Что оно с ними делает? В дорамах заставляет играть? – подивился Ян.

– Государство при помощи женщин размножается.

Ян Вэй поразмыслил. Складно получалось: все равно здесь одни старики, а все старики – переродившиеся дети. К тому же потребность в продолжении рода устранили, так что размножаться было ни к чему. Следовательно, и в женщинах надобности не было.

Лоуби продолжил:

– Еще до того как мы поднялись на корабли, все нации совсем размылись. Лечебная наука и медицинские технологии ликвидировали государственные границы. Непонятки были со всякими ерундовыми народами.

Ян Вэй растерянно поинтересовался:

– А государства-то остались?

– Что же ты все никак не угомонишься со своими вопросами? Государства твои – белые кости, покоящиеся в братской могиле. Но они все еще пользуются женскими телами, чтобы насылать на нас опарышей, которые несут в себе патогены.

Ян Вэй припомнил призрачное видение, которое к нему обратилось. «Родной ты наш, возвращайся». Не ушедший ли это в мир иной народ позвал его? Судя по всему, женщины превратились в духов при государстве. Но почему же старым хрычам в этом отказали? Ян тоскливо перевел взгляд и начал рассматривать громадную флотилию. Каждое судно вздымалось вверх отдельным градом, над которым реяли флаги и знамена да сияли крестики. Чем эти корабли не подобие государств в формации и рвении? Такие же вконец разорившиеся, но особо заносчивые, захиревшие и бескрайние, что нации. Этническая группа, в которой Ян оказался, – или же ее осиротевшие реликты – приняла всю нагрузку на себя и неустанно дрейфовала по морю. Стоп, неувязочка... Ведь больница со всей очевидностью заменила собой государство. Все общественные связи обернулись лечебными. Прежних граждан мужского пола теперь закрепили в статусе пациентов за больницей... Не складывается ли это все в «новое государство», возглавляемое механической физиономией с лицом суровым, как железо, но без каких-либо эмоций? Яну стало смешно. Он задрал голову и посмотрел на нависший среди Небес эдакой палатой для Всевышнего Космос. Яна охватила удивительная скорбь, и он провалился под воду. Вытащил его Сюаньцин. Снова Ян не сумел себя угробить.

Тут послышался рык Цзинпая. Тот себя руками понизу бесчестил. Над морем разнесся соленый и затхлый запах молофьи. Юдин не удержался от непристойной улыбочки:

– Вот кому Фэньфэнь и Линлин уж точно мало.

Цзинпай загоготал, подобно морскому котику:

– Га-га-га! – и продолжил сосредоточенно исполнять свое дело.

Юдин, видя, как вылупился на Цзинпая Ян Вэй, крикнул:

– Чего глядишь? Снова смерти ищешь?

Сюаньцинь вставил:

– Или у самого свербит? Почему бы не побаловать себя по случаю прогулки?

Лоуби предостерег:

– Что касается женщин, то не о них надо думать, пока ловишь водоросли!

Ян Вэй, в котором все болезненно трепетало, спросил:

– Но если положение наше настолько щекотливое, то должны же быть и другие соображения на этот счет?

Ответил Лоуби:

– Сирены! Никак нельзя, чтобы они узнали наши истинные личины.

«Сирены»? Услышав это, все будто разом сговорились и враз замолкли. Только Лоуби все травил байку:

– Без женщин рядом мужчины поглупели и отказались от присущей им готовности идти на риски. А коли человек безвинен и безвреден, то никакая сирена его не слопает!

Ян Вэй посмотрел в воду. Там ничего не было, если не считать непроницаемой колеблющейся дымки да пакостей, которые из себя выдавливал Цзинпай. Сам собой возник вопрос о том, что представляют собой сирены. Ян припомнил безголовых тварей, которые выныривали из моря.

Цзинпай уже совсем бросил вылавливать водоросли. Вместо этого товарищ с громким ревом нырнул под воду и долго оттуда не высовывался.

Юдин поднял лист пневмоводорослей и разорвал его в клочья, пока вся голова больного не покрылась белыми ошметками. Затем он с широкой улыбкой объявил:

– Да пусть этот хер и отправляется на поиски баб. Он один все еще уверен, что существуют женщины-больные. Воображает, что под морем есть прекрасный-распрекрасный дворец драконов, в котором флигелей больше, чем у павлина глаз на перьях. Вот где он ожидает найти феминтологическое отделение, увешанное красными кораллами и блестящими витыми раковинами.

Сюаньцинь заметил:

– Сирены ему, кажись, не страшны.

Лоуби добавил:

– Ха, да женщины-больные, считай, еще есть, только от них остались самки с разделанными скальпелями выменем и яичниками!

Говорилось все так, будто женщины еще сохранились в мире, выжидая где-то в окрестных водах, и что всех развели в разные стороны из-за отличий в мужских и женских болезнях.

Ян Вэя заинтриговало необычное замечание о «разделанных вымени и яичниках». Сердце его флагом необъятным затрепетало от таких признаний. Вот он прямо и спросил:

– А что такое женщина?

Лоуби на этот раз не стал на него ругаться за обилие вопросов, а расхохотался вульгарнейшим образом.

– Пара дырочек между ног, две сумы с груди. Вот что такое женщина! Пара сум между ног, холмик на глотке. Вот что такое мужчина! Так все было устроено в прежде беспорядочном мире.

Ян Вэю не хватало воображения представить себе, как могут выглядеть сумы и дырочки. И те и другие к тому моменту стали некими абстракциями, словно все известные материальные субстанции уже утратили четко определенные формы.

И что такого увидал Цзинпай? Ведь ныне особенности мужского и женского начал удавалось менять с довольно большой легкостью. Чем так разительно могли отличаться друг от друга два человека разного пола?

Главной задачей обозначалось обеспечение долгой жизни и нестарение для старцев. Это был первый закон алгоритма. Больные первоначально были существами хрупкими: и подколы со стороны молодежи не выдерживали, и уберечься от соблазна со стороны женщин не могли. Так что женщин поставили первыми в списке факторов сокращения долголетия. Начальник «заслуженных кадров» хорошо понимал биологические недостатки пациентов. Пока что они не могли эволюционировать в сопоставимые с ним устройства.

Исходя из «Принципов», самая большая опасность крылась в том, когда больные женщины оказывались вместе с больными мужчинами. Это вполне могло обернуться нарушением правил. Так что ничего подобного допускать не надо было.

Каждый больной, приобщавшийся к «Принципам», находил там то, что ему хотелось вычитать. Цзинпай обнаружил, что женщины-больные жили на ста пятидесяти метрах под водой, куда постоянный доступ имели только роболеки. Морская вода кишела женскими секрециями всех цветов радуги, которые, свободно разливаясь подобно цветочной пыльце в дымке, дразнили Цзинпаю и зрение, и обоняние.

Ян Вэй ничего такого из «Принципов» не уяснил и из-за этого корил себя за неполноценность. Ему оставалось только воображать, что посреди красного царства бессмертных глубоко на дне морском ярко блистал другой мир, противопоставляющий геронтологическому отделению феминтологическое отделение, куда путь им был заказан. И еще Ян пытался представить себе, как выглядят женщины. Но даже соски и промежности их вообразить себе не мог. Вроде даже когда-то видел их наяву, а отличить, какие сумы и дырочки были женскими, а какие нет, не получалось.

Сбоку пронеслась пневмоводоросль, оборвав весь ход мыслей Ян Вэя. Разозлившись, Ян в отместку стал охотиться на зелень. Пакость та стала отбиваться от него щупальцами, силясь отстоять собственную жизнь. Ян поднял крюк и нанес сокрушительный удар пневмоводоросли точнехонько по месту, где должно было находиться ее внутреннее ухо. Водоросль сразу завяла и сжалась в комок. Ян убрал ее к себе в котомку. Морское существо тремя глазами намертво вперилось в него, опаляя захватчика ненавистью и великой скорбью.

«Питаясь этой штуковиной, можно продержаться несколько дней, – подумал Ян. – Вот он, парадокс бытия: обмен одной жизни на другую. Вместе и в жизни, и в смерти».

Бегством спасавшиеся и бросившиеся во все стороны пневмоводоросли стали постепенно стекаться в одну центральную точку, окружили корабль-госпиталь и сложились в огромный пятиугольный узор, напоминавший цветок.

Чудобольной крикнул:

– Быстрее, быстрее! Настало время для подвига. Скопом берите!

Но сказано это было запоздало. К тому моменту разбухавшая масса пневмоводорослей начала вздуваться иссиня-черными пузырями, сложилась в непроницаемый туманный строй, переплетясь друг с другом щупальцами и образовав клубок, походивший на огромное дерево, и стала увлекать под воду находившихся поблизости больных, сразу же разбирая их на рожки да ножки. Большое море заклокотало волнами мясисто-красного цвета. Уцелевшие пациенты вопили и поднимались по страховочным тросам обратно на корабль. Только тут подоспели скользящие по воде роболеки. Они обрушили всю мощь водометов на пневмоводоросли. Дождевыми брызгами полетели повсюду ошметки человечины и морской флорофауны. Небо, мгновение прежде казавшееся ясным, заволокли тучи, все вокруг помрачнело и похолодело. Врачи бросили клич и развернули дельфинов. В глубинах воды стоял беспросветный мрак, и ничего не было видно. Налетели несметные полчища морских птиц, которые, будто ведомые чарами, попадали вниз и потонули в воде. Только к наступлению ночи пневмоводоросли сдались. Море и небо успокоились, и появились слабые проблески зари. «Петроглифы на стене пещеры – вот что такое Вселенная», – подумалось Ян Вэю.

Изначально пневмоводоросли представляли собой экзолегкие, которые при больницах выращивались при помощи нанобиотехнологий. У этой зелени имелись частички ИИ. Применялась она для того, чтобы лечить больных с острым респираторным дистресс-синдромом и силикозом. Бракованные пневмоводоросли скидывали в море. Часть этой флоры уцелела, сильно мутировала и превратилась в отдельную популяцию фауны.

Сирены, если те существовали где-то помимо легенд, представляли собой куда более ужасающую перспективу, чем пневмоводоросли. Морских ведьм никто никогда не видывал. Считалось, что эти особы – выходцы из мутировавшего государства. Взбудораженные медотбросами, они преобразились в чужеродные формы на дне морском. Обязательно должен был настать день, когда они потопили бы корабль-госпиталь. Больные массы в это, правда, не верили. Подобно морским губкам, пациенты впитывали в себя силы Всевышнего, заключенные в «Принципах больничного инжиниринга». Будто тем самым боль их сама собой затухала, болезни исцелялись, а великое дело долгой жизни и лишения старения свершалось. А когда вернутся подруги по болезни, старички, охваченные моложавым добродушием, беззаботно и смело отымеют их всех.

14. Смерть не в ладу с жизнью – добрая весть для владыки

Все произошедшее с водорослями привело Ян Вэя к мысли, что смерть могла настигнуть любого человека в любое время. И только у него, сколько бы он ни пытался сдохнуть, все никак не получалось исполнить задуманное. Не за Яном, похоже, было решающее слово в этом вопросе.

Перед концом надо было бы отыскать врачевавшего его профессора Ваньгу. Этому почтенному господину должно было быть точно известно истинное положение вещей на корабле-госпитале. Остальные больные не додумывались до того, что можно сходить на поиски докторов. Пациенты или жили, или дохли при полном отсутствии любопытства. Возможно, это объяснялось тем, что смертные часы у всех были расписаны, и думать особо было ни к чему. Отчего это Ян Вэя выделили из толпы?

Ян Вэй побаивался, что про все эти мысли прознает алгоритм. Поговаривали, что Сымин непрерывно сканировал башки пациентов на предмет нервной активности и даже подглядывал им в подсознательное. И все-таки алгоритм, возможно, упустил и не зафиксировал смертный час Яна.

Но Бог смерти, кажется, не уделял особого внимания лечебным машинам. Кончина могла застигнуть человека в любой момент, подобно тому, как никогда не знаешь, когда потеряшку заберут из бюро находок. У Ян Вэя закрались сомнения, не вступили ли Бог смерти и Сымин в какую-то сделку.

На этот раз Бог смерти дотянул свои лапищи до Юдина. Юдин был пациентом отважным и дерзким. Своими кулаками он мог заживо довести товарищей по болезни до смерти. А сам как сказал – так и умер.

Той ночью имплантированный Юдину под кожу беспроводной датчик разразился тревожным сигналом. Сразу же пришла в движение умная койка, перенаправив ресурсы на спасение хозяина. Прикатили роболеки, простимулировали сердце, вытянули мокроты и подключили вентилятор. Из горла больного доносился звук, похожий на ржание. Машины жалобно запищали. Товарищи по болезни никак не могли уснуть. Чудобольной снова запиликал на скрипке, призывая к себе на кровать играть в карты. И только Ян Вэй не удержался от того, чтобы сходить и посмотреть на Юдина, трепыхавшегося подобно выброшенной из воды рыбе. «И для этого человечишки настал последний день», – подумал Ян. Юдин его многократно бил и чуть не выкинул за борт.

Роботы, покрутившись чуток, закончили смену и как ни в чем не бывало покинули палату, которую теперь оглашали только крики резавшихся в карты.

Ян Вэй ощутил всю убедительность смерти. Словно магнит, она висела над головой каждого живого существа, будто бы провозглашая: жизнь – штука временная, а смерть – дело вечное. Никакой силой такую мощь одолеть нельзя.

Юдину на рыло натекла мутно-черная жидкость, от чего создавалось впечатление, что у покойника в теле, где-то глубоко, еще таилась жизнь.

Койка автоматически крутанулась и упаковала труп с головы до ног в желтую пластиковую пленку. Был человек – стал предмет.

Скрипка затихла. Больные уснули. Юдину предстояло пролежать со всеми долгую ночь, пока его не забрали бы профильные роботы.

Мысленно поборовшись с собой, Ян Вэй подошел к кровати Юдина и, откинув пленку, заглянул внутрь, будто ожидая поглядеть на возносящуюся душу мертвеца.

Глаза у Юдина были распахнуты. В старости он будто растаял и распался. Но после смерти он стал даже еще более свирепым на вид. Не дождался он перевоплощения в ребенка. На счастье больных, при смерти рядом с ними не было женщин.

Смерть всегда настигает нас в одиночестве. Смерть принадлежит одному умирающему, поделиться ею с посторонними он не может. Ян Вэй смотрел на выдохшегося вконец Юдина и не только чувствовал, что получил отмщение, но и думал, что будто в зеркальце глядит.

Ян Вэй оглядел деформировавшееся тело Юдина и задался вопросом, как вообще такая тварь сошла в мир. Когда этот гад появился на свет, пришлось затратить огромные материальные средства на его сбережение. Такие чурбаны и побудили человечество изобрести умные лечащие машины. А те вдруг не проявили должного внимания, в один миг отвернулись от подопечного, умыли манипуляторы и ушли без оглядки. Как и легкомысленно скрывшиеся женщины, быстро утекшие воды и разлетевшиеся разом цветы ивы.

Саквояж, зовущийся «человеком», словно служит одной хозяйке – суетной и привередливой Смерти – и помещен в мир на кратковременное хранение.

Ян Вэй задумался. Он потянулся вперед и счистил запекшуюся на носу и у рта Юдина черную кровь и заодно провел ладонями по центру его ступней. Те были обжигающе горячими. Яну неожиданно привиделось, как покойник садится и заходится страшным криком: «Не мешай мне отправляться на тот свет!»

Но Ян Вэй от всего этого нисколько не расстроился. Кто бы ни подыхал на корабле-госпитале, родных у него здесь не было. Никому не будет грустно умирать, если подле него соберутся родные. Их присутствие облегчает давление кончины.

Шаньсай тоже подошел и, хихикнув, стал обливать Юдина мощным потоком воды из пожарного рукава, приговаривая себе под нос:

– Дезинфекция, дезинфекция.

В палате вновь начался потоп.

За одну ночь в геронтологическом отделении померло не менее десяти человек. Утром Ян Вэй, ощущая глубочайший стыд за то, что он еще был жив, вместе с толпой пациентов ступил на палубу.

Здесь собрали трупы со всех палат: откуда-то поступило по пять тел, откуда-то – по семь. Все их сложили маленькой горкой. Непонятно, каким образом, но Юдин уже успел лишиться башки.

Чудобольной приказал Шаньсаю построить людей. Обезглавленное тело Юдина впихнули в ряды больных, чтобы, когда роболеки пересчитывали пациентов, учли и его. Палата всегда должна была поддерживать видимость всеобщего долголетия.

Чудобольной снова взялся за скрипку, и под его руководством больные массы принялись читать нараспев на прощание скончавшимся постулаты из «Принципов больничного инжиниринга»:

– «Жить долго и не стареть – основные права всякого больного, сокровенные и священные, неприкосновенные и охраняемые...»

Ян Вэю казалось, будто он парит на крыльях этой мягкой, но внушительной музыки, покидает палубу и возносится к небу. Яну привиделось, что множество странных людей в золотых доспехах печально наблюдает за ними с облаков.

По бокам портретов Сымина висели девизы – хлесткие обороты, почерпнутые из «Принципов». Изречения описывали то, как в ближайшие десять лет средняя продолжительность жизни больных достигнет тысячи двухсот лет.

Вперед выступило несколько сгорбленных врачей с искривленными телами. Лица их прикрывали маски. Трупы поувесистее оттащили в сторону. Такие разбойничьи ужимки больные созерцали и с грустью, и с пренебрежением.

Затем появились роботы, которые побросали оставшиеся тела за борт. Покойники, шлепаясь о воду, поднимали вокруг фонтанчики брызг и затем бесследно исчезали. Похороны в море были на корабле-госпитале в порядке вещей, считай, традицией.

Ян Вэй спросил:

– А вечная жизнь, что ли, зиждется на Большом море?

Лоуби ответил:

– Человечество же вышло из гнилых вод.

Смерть Юдина не была чем-то исключительным. Все свершилось в точности так, как предписывали электроны на табло.

Лоуби чванливо заметил:

– Даже мне все понятно. Парень этот был наглый, с острым чувством собственной значимости, собрал банду драчунов, устраивал внеурочные волнения. От его руки пало немало пациентов-новичков, а он присвоил себе их имущество. Даже Чудобольного он не слушался. Комиссия самоуправления больных получила предупреждение: если так и дальше пошло бы, то всем больным приостановили бы выдачу лекарств. А такого допустить нельзя было.

Юдина контролировать было сложно, вот Чудобольной и воспользовался его отходом ко сну и приказал Шаньсаю вколоть чурбану сверхдозу инсулина. Чудобольной приберегал у себя весь инсулин, до которого у него дотягивались руки, и применял препарат против поднадоевших ему товарищей по болезни. Все это исполнялось во имя общего блага палаты и коллективного умиротворения соседей. Побочным результатом здесь было то, что попутно помирали пациенты с гликозурией, которым был прописан прием инсулина.

– А это разве не преднамеренное убийство? – поинтересовался Ян Вэй.

– Нет. Это лечение, – заверил его Лоуби.

– А Сымин про это знает?

– Сымину все про все известно.

Со слов Лоуби, заблаговременная смерть некоторых больных относилась к комплексам услуг высшего разряда. Смерть же – вполне себе эффективное лекарство. Как и в случае с жизнью, не каждому больному выпадало счастье ею насладиться.

– М-да, Сымин действительно слишком уж крутой малый, – заметил Ян Вэй.

Лоуби подчеркнул:

– Он думает только об интересах больных. У выдающихся больных вроде нас с тобой будет больше драгоценного пространства, чтобы можно было и дальше жить и пожинать плоды долголетия.

– То есть Сымин правда хочет сделать людей Всевышними?

– У тебя прямо шило в заднице, все никак не можешь сдержать непомерное любопытство. И здоровым, и больным надо делать только одно: слушаться распоряжений сверху и претворять их в жизнь.

Только тут до Ян Вэя дошло, что Чудобольной был всего лишь исполнителем. Лишь «начальнику заслуженных кадров» было дано знать, когда следовало прикрыть ясное небо от сторонних взглядов. Да и врачи никоим образом не могли взять реванш и в отместку прищучить все палаты.

15. К чему непрерывно хлопотать

После кончины Юдина члены учебной группы разделили между собой его заначку. Об этих средствах они уже давно проведали. Между прочим, вскрылось, что Юдин вел ведомость, где подсчитывал, сколько денег профукал Чудобольному в карты.

Досталась доля юдиновских серебряников и Ян Вэю. Он сразу возместил долг за пациентскую робу. Наконец-то Ян ощутил себя хоть в каком-то паритете с товарищами по болезни. Вот так на борту денюжки и вещички перетекали из карманов одного больного в руки другого. Все боролись друг с другом за овладение ценностями. Быть совсем бессребреником на корабле-госпитале считалось позором. Это положение действовало неизменно. Ведь каждый раз за лечение приходилось платить втридорога. Алгоритм сохранил и модернизировал старую больничную финансовую систему, чтобы поддерживать систему раздачи красных конвертов.

Цзинпай нашел Ян Вэя и попросил помощи в одном деле, которое прежде было в ведении Юдина. Юдин и Цзинпай были напарниками по сетевому маркетингу. Яну открылось, что Комиссия самоуправления больных – не что иное, как финансовая пирамида. Вокруг Чудобольного сформировалась иерархическая структура. Под прикрытием учебных групп больные много всякого творили.

Юдин и Цзинпай отвечали за Рабочую группу по многоуровневому маркетингу. И вот теперь, когда Юдина не стало, Цзинпай явился по душу Ян Вэя. Наверное, думал, что того, как нововозвращенного в палату больного, будет сравнительно просто втянуть в оборот. Как прежде случилось с услужением Лоуби. У Яна не было никакого желания взваливать на себя дополнительные повинности, но, видя перед собой Цзинпая, он был вынужден согласиться. Ян передал кое-какие деньги Цзинпаю в качестве вступительного взноса.

Цзинпай снял с Ян Вэя пациентскую робу и больничный щиток. Так Сымин лишался возможности контролировать его местонахождение. По аналогии с прогулками. Риск заключался в том, что если бы вдруг обострился приступ болезни, то машины не смогли бы своевременно прийти на помощь. Цзинпай отвел Яна на – 2-й этаж под верхней палубой. Здесь они встретились с контактом: пациентом по имени Даньлин^[12]. Вместе они пришли к беспорядочной постройке из обветшалых кают. Над строениями высились изъеденные ржавчиной вывески, которые Ян будто где-то уже видел: «Лечебный центр “Убежище среди сосен”», «Центр специальной медицинской помощи “Горная звезда”», «Центр скорой помощи “Микролиз”», «Больница микрорайона Гэгу», «Дом ветеранов “Оборона Китая”», «Общество здравоохранения имени лисенка Али»^[13], «Центр жизни и здравоохранения Ассоциации нефтехимических предприятий», «Хирургический клуб Коммерческого банка»... Все это были вывески частных аптек и больниц – «теневых клиник».

Даньлин заявил:

– Хорошие лекарства есть, но преимущественно в теневых больницах. Частные аптеки и клиники основали врачи. Если им удается научиться ставить диагнозы, тогда они получают возможность открывать аптеку или клинику. Чтобы у Сымина не закралось никаких сомнений, мы нанимаем продавцами больных.

Даньлин был представителем фармацевтического концерна. Прежде он работал застройщиком. За солидные взятки и спонсорскую поддержку врачей его тайком устроили в «Аптеку имени Ли Шичжэня»^[14].

Бортовая теневая больница торговала не только лекарствами, но и лечебной аппаратурой – от скальпелей до стоматологических щипцов, от эндоскопов до устройств поддержания эрекции, от приборов секвенирования до дефибрилляторов – всем, что только можно было реализовывать. Все это добро врачи незаконно прятали за пределами поля слуха и зрения Сымина.

Даньлин продолжил:

– Все, что вам обычно выделяют, – подделки. У меня здесь только хороший товар по разумным ценам. Правда, если покупать препараты прямо перед операцией, то выйдет дорого. Разумнее всего запасаться впрок. Я даже скидку даю, если покупают оптом.

– А можно не покупать? – спросил Ян Вэй.

– Тогда ты отсюда не выйдешь.

Не успел Даньлин договорить, как в аптеке появилось несколько озлобленных больных со скальпелями в руках. Они окружили Ян Вэя.

Даньлин пояснил:

– Никто же не знает, когда окажется на операционном столе. Роботы все устаревшие, на них надежды мало. Надо возрождать врачебные хирургические операции. И тогда операционный стол не станет тебе гильотиной.

Теневая больница могла напрямую выполнять хирургические услуги. Для этого привлекали врачей. Даньлин похвастался, что с помощью фотонной терапии им удавалось лечить опухоль метроцитов сетчатки глаза при стопроцентном восстановлении и сохранении глазных яблок у пациентов. Роботы при точно таких же операциях могли разве что удалить глаз подчистую, да к тому же частенько вырезали здоровый глаз, а больной оставляли.

Скальпелями ведь можно не только лечить. Их можно раздавать больным в качестве средств самозащиты в драках. Так продажи шли еще более бойко.

Среди ходовых товаров стоило отметить биостенты. Через два года после вживления в сердце они разлагались на воду и двуокись углерода. И так больным не было надобности до отпущенного им финала глотать медикаменты. Роботы могли предложить пациентам лишь металлические стенты.

Фиксированные цены были установлены на запчасти: сердца, почки, легкие, печенки и так далее. Их выращивали с помощью клеток, соскобленных с кожи трупов. Продавали еще плазму. Банк крови на палубе уже давно пересох, и многие больные погибали после операций от обыкновенной ишемии.

Были у аптеки еще синтетические суставы, искусственные скуловые кости и шестерные преобразователи направления. Такой товар редко где отыщешь. И вне зависимости от того, что надо было зажать, вырезать, повернуть, поменять или перекроить, больные могли собственными ступнями находить достаточное расстояние, чтобы оплатить необходимое бонусными баллами. Можно было сменить все органы в теле каждые сто тысяч морских миль^[15].

Ян Вэй заметил:

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Раз уж доктора никуда не делись, то можно ли мне повидаться с ними?

Даньлин, судя по всему, хорошо понимал всю подоплеку лечебных туров.

– А ты разве сам не видел, как они диагнозы сочиняют?

– Только мельком. А я хотел бы пообщаться. – Ян Вэю очень хотелось поговорить с врачами.

Даньлин отрезал:

– Ты – Особобольной, неудачно получится, если ты будешь просить помощи у врачей. Надо самому разузнать свое прошлое. Так что нет, нельзя.

Ян Вэй заметил:

– Я все-таки хочу попросить врачей сделать мне операцию. Тяжкая у меня хворь. Нестерпимая боль.

Даньлин строго заявил:

– Врачи себя ведут точно как отряды вооруженных пропагандистов в тылу у неприятеля^[16]. С ними у нас однопроводная связь. Для операции нужно получить квоту. И вообще нельзя поднимать шумиху вокруг этого.

Ян Вэй взмолился:

– Если будет возможность – мне бы с ними увидеться.

Даньлин отозвался:

– Ну ладно. Только удовольствие это недешевое. Плюс будут комиссионные.

Ян Вэй всучил деньги Даньлину и попросил организовать ему квоту. Яна все не оставляла мысль, что надо бы повидаться с профессором Ваньгу.

Тут раздался странный звук. Ян Вэй поглядел за борт и увидел, как по толстому грубому резиновому рукаву в море несутся медотбросы и отходы жизнедеятельности больных. Грязь разбивалась о величественные воды и стремительно уносилась в еще более таинственный подводный мир.

В «Аптеке имени Ли Шичжэня» Ян Вэй набрал медикаментов и аппаратуры, в том числе дефицитные в их палате гипермнезийные препараты, акселераторы функций и средства для нормализации обмена веществ. И еще инсулина. Но больше всего Ян прихватил сильнодействующих болеутоляющих наподобие фентанила. Тот же раз в сто мощнее морфина, а принимать его можно было и перорально, и под кожу, чтобы он сам по себе распадался. И, наконец, купил Ян еще сигарет и выпивки.

Видя, каким довольным возвращается с богатой добычей Ян, Цзинпай заявил:

– Все больные ходят в теневую больницу. В официальных лечебных кабинетах и аптеках остались только неэффективные, просроченные и поддельные препараты.

Ян Вэй заметил:

– Значит, у Сымина душа просит, а силенок исполнить желаемое нет? А врачи пошли на радикальные меры и перевели все лечебные ресурсы в теневые больницы? Вытащили дрова из-под котла, как говорится. Алгоритм не может научиться человеческому мракобесию и изворотливости.

Теперь-то Яну стало понятно, что на корабле существовало сразу две больницы: одна – под контролем Сымина, вторая – под руководством врачей. И в любом случае больные не были хозяевами ни того заведения, ни другого. Ян Вэй будто добрался наконец-то до разгадки головоломки. Но все равно казалось, что здесь что-то не так.

Основной костяк Комиссии самоуправления больных был тесно связан с теневыми больницами. Члены комиссии совместно с докторами контролировали каналы сбыта и перепродавали лекарства пациентам по завышенным ценам. Такой низовой многоуровневый маркетолог, как Цзинпай, под видом игры в карты передавал большую часть доходов Чудобольному. Себе Цзинпай, конечно же, организовал заначку, из которой собирался придерживать деньжат для женщин-больных, рисуемых ему больным воображением.

Ян Вэй поведал Лоуби все, что увидел. Лоуби обзавидовался. Его Цзинпай в теневую больницу никогда не водил. К тому же Ян без сторонней помощи обрел и новый источник дохода, и новые знания.

– С тебя причитается. Многому я тебя учу, так что плата повышается, – приказал Лоуби.

Пришлось Ян Вэю отдавать деньги. Но он не преминул вставить:

– Я понял, что рынок ведет к свободе.

Будто сам нечистый запустил эту фразу ему в голову. Ян Вэй заключил, что на судне все было в дефиците: лекарства, продовольствие, молодость, женщины. Но более всего – свобода. Организованный врачами и больными черный рынок стал мостиком к воле. Пошатнулся роковой план, который алгоритм прописал пациентам.

Лоуби злобно усмехнулся:

– М-да, рассуждаешь как наивное дитя. Юдин, конечно, сдох, но с тобой стоит поосторожнее. Ты – самый опасный человек на корабле.

Предупреждением Лоуби не следовало пренебрегать. Ян Вэй, ощутив благоуханный мороз, взялся за полный массаж тела Лоуби и выковыривание крупиц дерьма из анала товарища.

16. Как может заболеть познавший волю Неба и рожденный вне боли?

Со смертью Юдина прогулки стали проходить ускоренным шагом. Судя по всему, Сюаньцинь при мысли о кончине считал еще более неотложным воспрять духом. Маршруты, избираемые им, пролегали по большей части через опасные зоны корабля, места, куда обыкновенный человек не доберется и где все говорило о гибели. Самое то, чтобы предать смерть забвению.

Изначальным мотивом лечебных туров было открытие новых путей для лечения болезней. Сюаньцинь все возмущался, как это Сымин приказал больным долго жить и одновременно определил им срок годности. Денег у Сюаньциня на покупку лекарств в теневой больнице не было, вот он и выбегал из палаты на прогулки, будто тем самым можно было избежать цикла смерти. Поначалу это стимулировало и движение за самоизлечение. По этой же причине Сюаньцинь тратил время на сбор информации по множеству кейсов, которые все касались одной и той же ситуации: смертельно больной человек, обратившись к врачам и оставшись ни с чем, бросает лечение, покидает палату, отдается удовольствиям и в процессе получения наслаждений излечивает себя сам. О таких чудесах в «Принципах больничного инжиниринга» не было ни слова.

Был, например, такой случай. Некий А работал врачом в клинике при известном университете. Вдруг на него ни с того ни с сего свалились неприятные новости от двух друзей: Б слег с коронарным заболеванием сердца в острой форме, а у В диагностировали рак прямой кишки на поздней стадии. К этим несчастьям добавилось еще и то, что у Г, супруги Б, выявили рак молочной железы на поздней стадии. Врачи заключили, что Б, В и Г оставалось жить всего по три месяца, не больше. От безысходности положения Б и Г приняли решение: отправиться в кругосветное путешествие. Все накопленные за жизнь сбережения они передали турагентству, выдвинув лишь одно требование: поскольку неизвестно было, какая остановка в пути станет для них последней, чета попросила турфирму не ограничивать им время поездки до момента кончины одного из них; и тогда договор на турпоездку считался бы исполненным. Б и Г пригласили в путь с собой и В. В помучился, но А, как лечащий врач, не отпустил его в поездку. Б и Г же, не поддаваясь ни на какие уговоры, сели на роскошный лайнер и отбыли в плавание. Благодаря лечению, предписанному А, состояние В удалось быстро взять под контроль. Пережил он напророченный ему судный день и прожил еще год с лишним, прежде чем отбыл в мир иной.

Все это время от Б и Г вообще не поступало вестей, и А уже посчитал, что их нет в живых. Но через два года доктору позвонили, и в трубке вдруг прозвучал голос Б. Он взволнованно рассказал А, что в больнице их обследовали и не только установили полную ремиссию рака у жены, но и подтвердили переход его собственной коронарной болезни в стабильное состояние, которое никаких угроз жизни не сулило. Когда А встретился с Б и Г, перед ним – к его пущему изумлению – предстали два бодрых человека с просветлевшими, воссиявшими лицами. Б прямо заявил: в плавании они с супругой только и делали, что глядели на красивые виды за бортом, и вообще подумать не могли, что чем дальше, тем лучше у них будет с физическим состоянием и тем больше энергии и сил они будут ощущать. Так минуло два года, и расходы на поездку значительно превысили внесенный аванс. Тогда Б и Г добровольно расторгли договор, позволив турфирме сбросить эту гору с собственных плеч.

Вывод следовал следующий: любование изумительной красотой природы вызвало у мужа и жены страстное намерение жить не просто долго, а как можно дольше. За счет этого у них на клеточном уровне произошла чудесная перемена, и они успешно отбились от недобесов, которых никакими медицинскими средствами из себя не выдворишь. Припоминая, что случилось с В, А почувствовал и сожаление, и стыд. Если бы он не затащил пациента насильно в палату, то, может быть, и В еще был бы жив. От угрызений совести у А развилась настоящая депрессия. Позже А в ходе исследований установил, что выделяемые сердцем гормоны способны обуздывать раковые клетки внутри тела – значимый фактор при ремиссии у людей с симптомами коронарной болезни сердца и почечной недостаточности. Вот еще в чем была первопричина того, что у Г как по волшебству исчезли раковые клетки, а тяжелый недуг Б получилось стабилизировать.

Вот тебе и «последний козырь в руках Всевышнего». Небесный косвенно подсказал, что есть такое всесильное средство лечения. И ничего общего оно ни с врачами, ни с алгоритмом не имело. Полное развенчание всей медицинской науки. Пришедшим расспросить его по этому поводу журналистам А заявил:

– Родоначальник западной медицины Гиппократ еще в V веке до нашей эры говорил, что не врачи лечат болезни, а тело человека само побеждает недуг. Я слишком поздно усвоил смысл этой фразы. Если бы пять лет назад я уразумел истину, то пациент не утратил бы вследствие моих никчемных уговоров последний дар, принадлежавший ему по праву.

Между докторами разгорелись бурные дискуссии. Коллеги посчитали, что А бес попутал. Статистически значимым неподтвержденное свидетельство А признать было нельзя. Однако оно могло сильно навредить развитию всего медицинского дела. Если всех больных отпускать на волю, то потребуются ли вообще больницы? И коли нет – тогда врачи останутся не у дел. Это очевидным образом было не в интересах лечащих. На упреки А замечал, что в масштабах Космоса единичный случай нередко оказывается истиной. В результате А все больше оказывался в одиночестве и вскоре наложил на себя руки. Однако формула исцеления получила широкое распространение среди больных: когда, вверив себя миру людей, не умираешь, но и уже не живешь, и руки опускаются – сходи-ка прогуляйся. Но осмеливалось покидать палаты не так уж много людей. Для того требовалось и телесно, и духовно распроститься с зависимостью от палаты.

Сюаньцинь показал Ян Вэю фотку доктора А. Этот человек оказался на диво похож на доктора Мэйло.

Сюаньцинь пояснил:

– Наш корабль-госпиталь – тот же роскошный круизный лайнер. Вывез он нас в море, чтобы мы позабавились. Но в мыслях и сердцах у товарищей по болезни – та еще чертовщина. Вот они и забыли, с чем отправились в плавание. Самая большая ошибка наша в том, что лайнер превратили в больницу.

Сюаньцинь совсем выкинул из головы все, связанное с лечением болезней. Просто забыл – и все. Да и причины выхода на прогулки тоже предал глубинному забвению.

Ян Вэй, вдыхая зловоние, исходящее из глотки Сюаньциня, понимал, что болезнь у того развивалась по неблагоприятному сценарию. Так что в его случае уже было без разницы, помогают прогулки пойти на поправку или нет.

Ян Вэй вспомнил соответствующие рекомендации от руководства корабля-госпиталя, которые печатались в «Новостях медицины и фармацевтики»: «Крупногабаритный многофункциональный корабль-госпиталь и премиальный пассажирский лайнер по характеристикам во многом схожи. За счет прорывов в конструкторских решениях и ключевых кораблестроительных технологиях, в свете проработки эстетического замысла и при текущем уровне развития НИОКР по части максимально комфортного проживания возможно обеспечить первичный переход к автономному проекту и организации мощностей, сопоставимых с отдыхом на круизном судне».

Ключевым здесь было слово «отдых». В нашей жизни обязательно должно быть время для отдыха. Но в прошлом этому не уделяли должного внимания. И абсолютное большинство людей лишало себя отдыха.

Овеянный легендами континент из былого времени был напичкан больницами. Даже целые города превращались в больницы, которые ежесекундно занимались спасением людей. Только никого спасать не удавалось. Объяснялось это тем, что человечество никогда прежде не тонуло в собственных ядовитых выделениях. Десятки миллионов людей сосредотачивались в ими же отстроенных бастионах, где при каждом взгляде вверх наблюдались лишь железобетонные джунгли, увешанные красными крестами, при каждом вдохе внутрь человека проникал токсичный смог, на каждом шагу попадался лечебный кабинет. Продукты жизнедеятельности горожан сливались прямо под их ногами в густые озера, скапливавшие год за годом, месяц за месяц в своих глубинах зловонные запахи. Испускаемые человеческой плотью миазмы соревновались между собой за скорейшее распространение заразы. В результате люди поголовно заболевали. Сформированная населением на основе охоты и земледелия система избавления от болезней не поспевала за колоссальными изменениями эпохи. Поэтому приходилось каждый день поддерживать себя лекарствами, чтобы можно было продолжать жить и дальше. Но хвори лишь ожесточались с приемом медикаментов. Причина – организм человека не был приспособлен к больнице. Если бы не выход на круизных лайнерах в плавание по Большому морю, то человечество захлебнулось бы в собственных выделениях.

Это и есть подлинная действительность бытия на корабле-госпитале? Получается, первоначально им заведовало какое-нибудь управление по туризму, и только от чудовищной неразберихи его передали в ведение лечебных машин? Правда, все пошло вразрез с ожиданиями. Выбрали неверную отправную точку, поэтому чем лучше делались дела, тем страшнее был их результат.

Каким статусом или привилегиями могли похвастаться взошедшие на корабль люди, в том числе сам Ян Вэй? У людей к старости появляются накопления, которые грех не использовать? Или же к «пассажирам» выдвигались некие условия перед совершением круиза? Поездка на лайнере – самый дорогой вариант путешествия по свету. Бедным детям дали от бортов поворот. И как ни прискорбно, оставшиеся на судне люди позабыли, что были, в сущности, туристами.

Члены Общества самоизлечения прежде других осознали эту истину. Но они вскоре напичкали собственные трупы электроникой и обратили максимуму «жить дальше» в наивысшее устремление. Чрезмерная целенаправленность в сочетании с отрывом от первоначальной цели – поездки для расслабления – привела к тому, что такие больные не могли самоизлечиться.

Сюаньцинь тоже исходил из того, что надо вылечиться от болезней, однако по мере углубления затеи с прогулкой постепенно забыл, зачем они ему были нужны, и стал жить ради забавы как таковой. И тем самым добился большего просвещения в сравнении с Обществом самоизлечения. «Лечение» превратилось в «турне» по свету. Вот как изменения по части нашего словарного запаса переформатируют нашу реальность.

Не помня, что он первоначально хотел сотворить, оказавшийся на краю смерти Сюаньцинь казался с каждым днем все более бессмертным. И это вызывало зависть у остальных пациентов. Сюаньцинь же делал то, что его радовало, и вообще не обращал внимания на окружающих. Выйти на тот же рубеж, что и Сюаньцин, Ян Вэй не мог. В прогулках он участвовал лишь потому, что те были поводом разузнать собственную предысторию. Ян сам себя заключал в кандалы, и то, что должно было приносить радость, обращалось в пытку.

И еще у Ян Вэя зародилось дурное сомнение: много было накоплено у Сюаньциня кейсов, но разобраться, что в них было правдой, а что ложью, оказывалось крайне затруднительно. Немало было и опровергающих все догадки обстоятельств, но Сюаньцинь старательно избегал таких свидетельств. Даже если мы допустим, что весь этот сюжет с А, Б, В и Г – чистая правда, то нельзя ли объяснить выживание супругов Б и Г и смерть В тем, что первые отправились в поездку друг с другом как мужчина и женщина? Непонятный пласт связывавших буквенных героев отношений и был ключом к рассуждениям об их излечении.

Ян Вэй предположил, что между этой больной парочкой произошло взаимолечение. Одно это слово – «парочка» – навевает сразу и тошноту, и экстаз. И Яну еще пришло на память, что он вроде бы и сам когда-то занимался с женщинами взаимным лечением, которое складывалось в подобие связей врачей и больных, где каждая сторона и принимала, и давала лечение, проникая друг другу в тело и изыскивая очаги болезни. После развала института семьи эти сношения стали моделью сосуществования людей нового типа с ими же подобными.

Однако на корабле даже волоска женского не обнаруживалось. В этом заключалась странность «роскошного лайнера». И все это не укрепляло доверия Ян Вэя к Сюаньцину.

17. Против твердыни Долгого спокойствия зависло перекошенное солнце

Проблема сводилась к тому, что если прогулки выполняются не для раскрытия тайн вселенной и не из твердой веры или крепкой уверенности в действенности променадов, то они уподобляются по действенности тем же курсам обучения и обменов. А раз уж так, то кто может категорично утверждать, что и это не порочный путь и кривая дорога в никуда?

После кончины Юдина в прогулках наметилась полоса удач. Гуляки по-настоящему расширили горизонты. На пути им попался склад нечистот – одна из десятка красивейших достопримечательностей на борту корабля-госпиталя, место, олицетворявшее все самое гадкое и все самое прекрасное в больнице.

Ян Вэй в «Принципах больничного инжиниринга» начитался историй о нечистоте человеческого тела. Что есть тело человека, как не вонючий мешок, покрытый снаружи кожей, которую только соскребешь, как перед тобой открывается во всей красе мякоть внутри? Желудок – что баклажанчик, кишки – кое-как проведенные кабели. А изнутри они сложены из всевозможных зловонных прелестей, от которых разит смрадом крови. Каждая из девяти нательных дырок переполняется нечистотами, будь то гной из глаз, сопли из носа или воск из ушей. У только что умершего человека начинается процесс экссудации: лицо потихоньку синеет, а затем становится фиолетовым, пока кожа не лопается, исторгая кашу, намешанную из разнородных субстанций. И тогда тело начинает разлагаться, постепенно обращаясь в гной, все полости заполняются личинками, и, наконец, не остается ничего, кроме белых костей. Ну что можно любить в такой мерзости? Вот почему сведущие люди настаивают на посещениях больниц для наблюдения за операциями и последствиями того, когда доктора взрезают больное брюхо. Больница – молельное место.

И все же по прибытии в больницу все, что открылось Ян Вэю, – чрезвычайная суматоха во имя воскрешения больных, чтобы те так и продолжали влачить скорбное существование в собственных бренных кожаных мешках.

Под закат их больная группа собралась на складе отходов. В косых лучах заходящего солнца возникал красивый контраст между людьми среди нечистот и антропоморфным портретом Сымина. Иллюзии и яви составляли прекрасное зрелище, от которого невозможно было отвести глаза.

Ян Вэй, кажется, уже бывал здесь. Однако при других обстоятельствах. Не такие виды он когда-то лицезрел. Корабль-госпиталь каждый день переживал метаморфозу. Пациенты зачастую гибли от того, что не могли отыскать проторенную дорожку.

На складе отходов валялась изрядная куча пробирок, заполненных отбракованными из-за наследственных дурных генов человеческими эмбрионами. Им на полпути остановили процесс культивации. Не успели малыши осемениться, как их повыбрасывали прямо в посудинах. Это было свидетельством развернувшейся кампании за то, чтобы люди не оставили после себя ни сыновей, ни внуков.

Еще на складе отходов стоял курган из человеческих органов. Некоторые из обрубков лежали в металлических или стеклянных емкостях, другие просто валялись сами по себе. Были здесь и печенки, и сердца, и почки, и селезенки, и многое другое. По большей части органы лежали исковерканными и гнилыми. Ощущался такой дефицит медицинских ресурсов и материалов, что эти штуковины – к великому сожалению – не могли принять на утилизацию ни официальные, ни теневые лечебные кабинеты.

Сюаньцинь с большим энтузиазмом стал вещать спутникам, что поблизости прежде имелся цех, который на огромной скорости штамповал сердца, почки, мозги и кости. Со слов Сюаньциня, такая объемная печать представляла собой раннюю лечебную технологию.

– Сложные органы у живых существ, вроде печенки, состоят из 2,5 миллиарда клеток. На то, чтобы сотворить такую вещицу, природе потребовались миллионы лет. А теперь можно запросто, по одному нажатию кнопки, отпечатать копию. Явно постаралась нечистая сила. Правда, говорят, что опытные врачи не любят штампованные органы, им подавай горячо любимые настоящие, свеженькие человеческие ткани. Прямо как в китмеде. Отпечатать рецепт на компьютере – не то, вот они и стоят на своем. Это вопрос тактильных ощущений.

Лоуби добавил:

– Врачи все как один – чистоплюи. Это из-за того, что они долгое время жили в самой грязной среде на свете.

Цзинпай заметил:

– И именно поэтому рано или поздно их должны были сменить машины. А случаем, нет тут штампованных женских репродуктивных органов?

Сюаньцинь отозвался:

– Не вижу. Я слышал, что заботящихся о нас роботов хотят модернизировать, чтобы они обеспечивали пациентам половой уход.

Ян Вэй поинтересовался:

– «Китмед»? А что такое «китмед»?

Ян Вэй будто заглянул в мир иной. Он подумал, что Юдин сейчас обрушится на него с критикой, но тут же вспомнил, что тот уже издох. Да и никто больше не стал разглагольствовать о «китмеде».

Сюаньцинь отворил рефрижератор. Там высилась груда человеческих голов, в том числе юдиновская. Значит, после смерти его доставили сюда и разобрали на части. Путники застыли с возбужденными от отвращения и злобы взглядами.

Сюаньцинь проговорил:

– Ну не красота ли? Судя по виду, его готовят на пересадку. Наконец-то увидим, как голову одного человека пересаживают на шею другого! Такой курс лечения могут пройти и больные, у которых отказали все четыре конечности, и больные, у которых все, кроме головы, парализовано. Это вселяет надежду и пациентам с раком или диабетом на поздней стадии и атрофией сразу множества внутренних органов. Для пересадки головы раньше требовалась слаженная работа около сотни врачей. Теперь же все происходит автоматически, при помощи роботов. Посвистят они десяток с лишним минут – и готово.

– Этому есть объяснение, – признал Лоуби. Он пошелестел «Принципами больничного инжиниринга» и зачитал нараспев отрывок о том, как захватные механизмы готовятся к подсоединению башки: рубят мышцы, кровеносные сосуды, трахею и глотку, осторожно обходя щитовидную железу, и перекладывают головы в ожидании пересадки на хранение в камеру при температуре ниже –15 градусов, чтобы замедлить обмен веществ под черепом.

Цзинпай вытащил голову Юдина и полез выброшенной после инъекции иглой от шприца в ноздрю к мертвому. Ян Вэй с трепетом в сердце подумал, не это ли самая утонченная конструкция, которая только есть в Космосе? После растянувшейся на неисчислимую вечность эволюции наконец-то удалось высечь искру разума, которая запрыгала меж клеточек нейронных сетей, но все равно не могла сравниться даже с самыми примитивными машинными расчетами.

Сюаньцинь преисполнился энтузиазмом, достойным профессионального гида.

– Как только принимают решение о пересадке, спинной мозг сразу выкорчевывают тоненьким ножиком. Голова оказывается в так называемом состоянии «контролируемой смерти», ей все нипочем...

Лоуби, приняв важный вид, добавил:

– Машины быстренько голову фиксируют на новом туловище и с помощью раствора на основе полиэтиленгликоля и хитозана латают нервные клетки, присоединяя голову к новому спинному мозгу, а затем и к кровеносным сосудам, мышцам и остальным надрезанным тканям. Отторжение головы новым телом контролируют иммунодепрессантами.

Ян Вэй задумался: не сведется ли и прописанное ему специальное лечение к пересадке головы? Под черепом сразу запрыгали вопросы. Может, его башку уже присобачили на чужое тело? И его первоначальное туловище в эту самую минуту превращается в истлевший скелет где-нибудь в другом месте. Например, на дне морском. Тяжеловато в этом случае будет выуживать воспоминания из костей.

Ян растерянно и с тревогой поглядел на товарищей по болезни. Подумалось, что все они – трупы, живущие за счет того, что нацепили на себя головы других людей.

Сюаньцинь наградил Цзинпая взглядом, в котором считывалось все, остававшееся невысказанным, и иглой через носовую полость проник Юдину под череп.

– Мозг покамест свежий, наверное, еще можно пересадить. Но вот в чье дупло лучше прикрутить?

Ян Вэй почувствовал, будто острием иглы копаются у него самого в мозговом веществе. Но у Яна боль царила в первую очередь в животе. Возможно, у брюха имеется собственный мозг? Взяли нейроны и трансплантировали их прямо в желудок...

Лоуби заметил:

– На пересадку головы нужны хорошие деньги. Это себе могут позволить только VIP-пациенты. Нам до их высот, что носу до неба. Даже мелкие воспоминания с печенки или почек еще надо умудриться трансплантировать.

Судя по всему, функции мозга действительно можно было передвинуть в брюхо. Технически проблем с этим не возникало. Идеи вполне себе могут вариться бок о бок с желудочными соками и испражнениями, смешиваясь в редкостные запахи. Загвоздка в деньгах.

Цзинпай заявил:

– Отгадайте, какого цвета были трусы у этих голов, когда те еще на плечах держались!

Сюаньцинь скривился, будто кала отведал, и засобирался прикрыть дверцы рефрижератора, чтобы оставить головы в их тесном мраке, но его остановил Цзинпай.

Цзинпай взял себе в руки по голове и начал лупить ими друг о друга, пока те не разлетелись на мелкие кусочки. Совсем другой эффект получился, чем если бы то же самое проделывалось при комнатной температуре с живыми мозгами. Цзинпай поднял с пола, засыпанного похожими на сосульки остатками голов, гранулку, запихнул ее в рот и принялся жевать.

Сюаньцинь крикнул:

– Ты чего?

– Теперь их невозможно будет собрать. Ты разом уничтожил несколько новых людей! – посетовал Лоуби.

Цзинпай сплюнул мозговой шлак и оглушительно рассмеялся:

– В спектакле обычно задействовано несколько актеров. Что дает смена головы? Мозги – самая глупая машина. Мы могли бы сразу целого человека целиком отпечатать. К чему все эти хлопоты? Разве не удобнее просто макушку пробить и всунуть туда провода или под кору вставить чипы? Да и, к слову, разве бабам важно, что у нас под черепом? Им подавай другую безделушку...

Продолжая невнятно бормотать, Цзинпай потянулся и принялся руками похлопывать себе по причиндалам, а ногами давить скопления мозгового вещества на полу. Ян Вэй заприметил на загривке у Цзинпая какую-то грубоватую полосатую тень.

Цзинпай продолжил:

– Да вообще нет никаких операций по смене головы. Единственное – может, где-то в потемках скрывается цивилизация, в которой принято отрубать головы. И корабль – пережиток такой цивилизации. Вжик, вжик – и готово!

Он изобразил, будто в руке у него секира, и показал, как та рассекает ему шею.

Лоуби заявил:

– Ладно, ладно. Достопримечательности будем смотреть? Что за мертвые цивилизации? Это тема запредельная. Надо бы заглянуть в «Принципы». – Он с тяжелым сердцем глядел на ошметки мозгов Юдина, словно в тех прежде содержалось обилие мудрых мыслей.

Сюаньцинь слегка сконфузился и проговорил:

– Цивилизация – хорошо, достопримечательности – тоже. Все правдивые речи высказаны без остатка. Куда подевался простоявший с тысячу осеней дворец Эпангун?^[17] Остается любоваться только отблесками вечерней зари. Закат всегда прекраснее всего. Я вас свожу посмотреть на что-то получше, считай, на отраженный блеск цивилизации.

18. Батюшка ныне обратился в летающего смертного

Они пошли прочь. Цзинпай привел их сравнить перспективы обменяться головами и остаться без головы, чтобы отвадить товарищей по болезни от несдержанных мыслей, а по факту на полпути сорвал лечебный тур.

Тургруппа снова остановилась у табло и стала воодушевленно рассматривать часы смерти всяких людей. Ян Вэй подумал, что если уж время кончины определено, то больным, в сущности, нет надобности соблюдать какие-либо правила на корабле-госпитале. Делай что хочешь. Или, точнее, вроде бы все были вольны делать что хотят. Но тогда получается, что вся эта заварушка с врачами, завязанная на рыночных отношениях, была абсолютно бессмысленной. И поскольку часы смерти уже были обнародованы, то вне зависимости от действия или бездействия больных все и так было предрешено, а значит – отсутствовала свобода действий. Сымин был способен предугадывать желания и решения людей – и те и другие представляли собой лишь разряды в нейронах. Так называемый «выбор» человека предопределяется комбинациями посторонних вещей и существ. Ян даже предположил, что и лечебные туры были срежиссированы. Как заметил Цзинпай, кто-то разыгрывает спектакль. Вот только кто у нас режиссер представления?

Под руководством Сюаньциня они добрались до 32-й палубы, где, походу, было устроено некое подобие лунного чертога, вполне сопоставимого с упомянутыми императорскими хоромами. В этом месте развернулись работы по реконструкции бадминтонных кортов, дорожек для игры в боулинг и плавательных бассейнов. Сюаньцинь пояснил, что тут собирались устроить ЗОР ПУКФЛДиВЭЯЖ, или, проще говоря, «Зону особого развития по предварительному укреплению ключевых функций лечебного дела и важнейших элементов ядра жизни». В обиходе – новый район Инчжоу, или «Третья мандала мечтательных Неба и Земли»^[18]. Здесь обнаружились существа, составленные из смешения генов людей и диких зверей, которых завезли из лабораторий синтетической биологии. Например, жабообразная люминесцентная живность, которую сгенерировали таким образом, чтобы она могла жить даже в высокотоксичной среде. Были здесь и воскрешенные организмы из глубокой древности. А еще примитивнейшие протисты, которые, по аналогии с пневмоводорослями, располагали лишь зачатками интеллекта. Свой клочок пространства пытались отвоевать себе и отродья ранних антропогенных существ. Среди таковых наблюдались подобия баранов с девятью хвостами и четырьмя ушами или шестью ногами и четырьмя крыльями и, подобно мифологическому хуньдуню^[19], без морд. Некоторые твари походили на тучных хряков, но лаяли по-собачьи. Другие имели рыбьи тела, но птичьи крылья, и заливались песнями уточек-мандаринок. Третьи выглядели как желтые сумы с одним глазом на темечке и одним глазом на подбородке, с одной ноздрей, вперенной в небеса, и одной ноздрей, опущенной к земле, с одним ухом спереди и одним ухом сзади. Вот вся эта живность создавала себе сферу обитания в пределах общей мандалы существования. Поскольку ранее пациенты сидели взаперти по палатам, они об этом ничего не ведали. А когда разузнали и приперлись на разведку – было уже поздно, поэтому они и остались совсем без места, где можно было бы пристроиться.

Сюаньцинь расхохотался до слез:

– Кто тут хотел поглядеть на «отраженный свет»? Нате!

Лоуби начал листать «Принципы».

– Все ясно! На судне поселились не только Сымин, врачи и больные. Да и списать на биоразнообразие или заповедные зоны это тоже нельзя. Это симбиота. В «Принципах» записано, что корабль-госпиталь постепенно эволюционирует в новую цивилизацию совокупного типа, где ядром всего выступают умные машины и больные, а подпорками – разнообразные другие виды. И это будет мир повеличественнее нынешнего.

Согласно «Принципам», новая цивилизация должна была представлять собой общий фонд генной информации по разным видам, в том числе имеющимся, истребленным и выведенным на небесных светилах. Флотилия складывалась в сверхкрупную самонастраивающуюся экосистему, называвшуюся «изначальным больничным табуном», который, преодолевая обремененный собственной необъятностью океан, должен был являть, по идее, средство исполнения Всевышним Судного дня. Иными словами, даже если вся суша ушла бы под воду, больные могли бы спокойно жить и не тужить. Вся живность на борту была исключительно мужского пола. Это предположительно было сделано для того, чтобы придать новой цивилизации свежую силу и желание прогрессировать. Уже невозможно было все приводить в движение похотью. Сила эта скудно процарствовала на нашей звездочке с четыре миллиарда лет, а надежных результатов не дала. По всей видимости, Сымин учинил радикальный переворот. Поговаривали, что прежде для удовлетворения потребностей больных, в дополнение к разработке половых роботов, синтезировали особое лекарство, которое вызывало химические реакции на коре головного мозга – эдакий эффект виртуального секса. Но все эти нововведения сошли на нет. Цель теперь заключалась в построении цивилизации более высокого порядка.

Лоуби восторженно заметил:

– И снова мы на шаг ближе к Всевышнему! Всевышний – тоже холостой. Нет у него Всевышней. И тот же расклад у его сына, которого величают Христом. И оба против однополой любви!

Далее последовала цитата по «Принципам больничного инжиниринга». Основную силу обитателей мандалы олицетворял блок освященных верой старцев, в который входили долгожители-рекордсмены. Именно вокруг этой фракции грудились все остальные биомы. Сосуществование множества видов жизни в едином пространстве посреди застывшего в парных облаках химерического мироздания давало надежду на эволюцию от начальной до средних и высоких ступеней развития. Больница будущего – коллективный интеллект, слияние больных с врачами, зверями, искусственной жизнью и умными машинами, где ты – во мне, а я – в тебе. Вечная жизнь без старения, теневые больницы, смерть на заказ, черный рынок, свободная торговля – все было неразрывно взаимосвязано.

Сюаньцинь с улыбкой наблюдал, как Лоуби оглашает весь этот вздор, и, кажется, радовался, что доставил всех в край родной, чтобы дать группке вдоволь повеселиться и тем самым придать их походам новый смысл.

Ян Вэй задумался: возможно, те призраки, которые привиделись ему ночью, и были теми новообразованиями, разительно отличавшимися от людей? Только больно напоминали они все чертей рогатых.

Лоуби вставил:

– Одним мановением пальца можно из демона сделать человека, а другим – из человека сделать бога. Это как в картах. И также можно обратить весь процесс вспять.

Сюаньцинь заметил:

– Край небожителей или царство злых духов – все одно. Разницы тут нет. И это отлично! Будет нам очередной парк развлечений.

Цзинпай добавил:

– Я бы позабавился и с феями, и с фуриями. Точно получше будет, чем с роботами перепихиваться. Или добрые духи не по этой части? – Покачивая бедрами, он изобразил соблазнительные движения воображаемых небожительниц.

Лоуби подчеркнул:

– И добрых, и злых духов можно напрямую мастерить из больных. Пациенты в Поднебесной – первый сподручный ресурс. А корабль-госпиталь – и алтарь для сотворения божеств, и жертвенник для заклинания бесов.

Сюаньцинь отрезал:

– Даже если этот ты – не изначальный ты, а поддельный, то велика ли разница? Заодно можно и не заботиться о том, живы мы еще или уже мертвы.

Цзинпай вставил:

– Тогда вообще получается, что себя всем этим лучше не утруждать. Кем бы ты ни стал, провидцем или оборотнем, все равно будешь грудой мяса, занимательным ошметком, у которого существуют чувства.

Лоуби отозвался:

– Мертвым – мертвые игры, живым – живые игры. Надо быть благодарными Сымину за то, что он присматривает за этим новым миром, а не только за нами, недужными.

Сюаньцинь заметил:

– Сказано же уже: все это отраженное свечение. И не стоит на него вестись. А то в яму угодишь. Лучше уж каждую секунду себе в радость обращать. Главный – тот, кто себя главным величает!

«Главный – тот, кто себя главным величает?» Ян Вэю в голову будто гвоздь вбили. К прогулкам он присоединился из желания воссоздать утраченную жизнь из воспоминаний, но ему это не удавалось. Ян с трудом понимал, как это: «главный – тот, кто себя главным величает». Не имелось ли в виду что-то по аналогии со Всевышним?

В дверях павильона для игры в настольный теннис они заметили застывшее прозрачное изваяние из пластика. Это был обнаженный мужчина со вздернутым носом и драконьими глазками. Свисал он с креста, опустив голову на грудь и весь устремляясь вниз, подобно рыхлой глине. Тело скульптуры покрывали шрамы и рубцы. В экспликации указывалось: «Иисус № 7».

Цзинпай воскликнул:

– А, Иисус! Сынок Всевышнего, учредитель больниц! Так вот он какой. Похож на обезьянку, угодившую в капкан к охотнику.

Сюаньцинь откликнулся:

– Хм, поговаривают, что этого типа в лаборатории подредактировали, как и прочих тварей, и так и запустили в идеальный новый район.

Вот только к чему был «номер седьмой»? Все окружили статую и стали восторженно щебетать. И вдруг Лоуби покатился вперед на коляске, словно хотел обняться с изваянием, но в результате опрокинул его. Штуковина разлетелась вдребезги. Такого никто не ожидал. Прямо на глазах у всех развалившееся мутное свечение над головой скульптуры растаяло, подобно леднику. У Сюаньцина по лицу проносились хороводом, как в фонарике со скачущими лошадками, разные эмоции. Выглядел он как труп: холодно и торжественно. Ян Вэю захотелось даже от наплыва чувств обнять Сюаньциня. Лоуби застыл чурбаном, роняя тихие слезы. Цзинпай принялся ползать по земле, обнюхивая осколки Иисуса. Вот тебе истинные бессмертные!

От того, что приключилось с Иисусом, Ян Вэй совсем расстроился. Себя он в облике сына Всевышнего не увидел. Тому, вероятно, не мешало бы пройти первоклассный курс лечения. По отдельным заявлениям, малый этот быстро воскрес. Жизни, походу, действительно не мешало обзавестись новой дефиницией. Ян, припоминая процедуру смены головы и декапитацию, задумался, нет ли такой технологии, которая бы делала людей живыми в словах и поступках? Или, точнее, даже не делала живыми, а позволяла бы людям ощутить, будто они живые? Подобно тому, как в гниющем теле зарождаются опарыши, в хилой душе и плоти больного возникло понимание цели прогулок. Это все подстроил Сымин? Или же это было сверх его планов? Будто сложили в одну корзину предельный анархизм и плановость высшего порядка. Реальность еще сильнее запуталась. Пациентов, словно баб, оприходовали и бросили. Неизбежный, но совершенно неопределенный конец. Смешно было от того, что отсюда, кажется, возникал вечно повторяющийся духовный цикл. Некая ранняя цивилизация, которая держалась на сцепке с кораблем-госпиталем (возможно, именно эта цивилизация послужила зачатком «китмеда»), то ли растворилась в серной кислоте, то ли была смыта Великим потопом. Но на ее место поспешно встала следующая. Больные же, пускай утратив воспоминания, потеряли с ними и бремя стыда, и чувство вины. И все взялись за устройство новой цивилизации – цивилизации не то бессмертных духов, не то подлых чертей, которая уже не заслуживала этой красивой, но устаревшей бирки: «цивилизация». И вот ее переназвали в «больницу». Но и больница, походу, канула в Лету, подобно быстро отцветающим бутонам канны, так что и о «больничной цивилизации» сказать было особо нечего. Наверное, правильнее всего было говорить все же об отраженном свете. Вот только по каким меркам определять, что происходит с этим светом в недомогающем мире? Наполняет ли его это излучение? Или, напротив, целиком выжигает до шелухи?

Ян Вэй предположил, что, кем бы он ни стал, богом или демоном, от переселения в новый район ему было бы ни жарко ни холодно. Верно подметил Цзинпай: всего-то куча мяса, набор чувств. Пока что только к этому и можно было стремиться. Впрочем, разве не этим и живет достойный считаться таковым большой гуляка?

19. Не одолеть мороз на высоте

Временами тургруппа под предводительством Сюаньциня встречалась с вышедшими поразвлечься обитателями других палат. Немало больных подхватило как заразу страсть к променадам. Когда боль становилась такой, что жизнь была немила, все выходили гулять. Или же все выходили гулять, потому что так все болело до утраты желания жить. Общими усилиями больные массы, пускай разными путями, приходили к одному и тому же результату. Это пока что сложно давалось живности нового типа, которая обреталась на судне. Человек больной – больной по сути, и поселившиеся в нем демоны не могли изничтожить это качество.

На корабле-госпитале, при всех его масштабах, дестинаций для гуляний было не так уж много. Вот поэтому между визитерами из разных отделений зачастую вспыхивали конфликты за доступные ресурсы. Доходило и до увечий, и до смерти. Но, как известно, не набьешь морду – не узнаешь, с кем можно сдружиться. Благодаря мордобою люди сплачивались в еще более впечатляющий коллектив, команду грандиозную, с которой любое сражение было что переломать сухие ветки и охапку прогнившего хвороста. Так что после обмена хуками гулять становилось только веселее. Единственная загвоздка – когда очередной маршрут подходил к концу, приходилось расходиться по палатам, и боль, позабывшаяся на время променада, внезапно заявляла о себе с новой силой. Впрочем, с этим никто никак совладать не мог.

В отделении психиатрии был пациент по имени Юндо^[20], тоже шатала со стажем. Юндо испытывал недовольство тем, что больница ставила как два разных диагноза умопрояснение и умопомешательство. У него к Сымину были большие вопросы по поводу критериев оценки степени психоза больных. Разве великие гении не сплошь помешанные? Если бы Фридриха Ницше взяли и поместили к ним на борт, то сотворил бы он «Так говорил Заратустра»? Если бы Ричарда Дадда силком вытащили в Большое море, то дописал бы он «Мастерский замах сказочного дровосека»? Юндо полагал, что в алгоритм закрался конструктивный недостаток, и для психбольного это было невыносимо, вот он и бежал из палаты на прогулки. Как-то набрел Юндо на стоящее место и пригласил туда Сюаньциня с компанией.

От нечего делать пришлось идти на корму судна, где разводили мутировавших человеческих особей, которые уже совсем преобразились в овощи. Руки и ноги у них свернулись в петли. На этот раз гидом выступал Юндо. Он пояснил, что из новочеловеков можно было делать мясные буханки на пропитание врачам и больным. В двухстах метрах позади винта прицепились человеко-водоросли. Они плыли под водой, периодически высовывая макушки головок. Вся нижняя половина тела у бывших людей обратилась в клеточные покровы, но не такие, как у пневмоводорослей. Роботы вытягивали щупальцы и высасывали из туловищ человеко-водорослей соки, которые использовались для лечения премиум-больных. Этот ресурс обращали в электроэнергию. Энергетические мощности самого судна уже ничего не производили. Тем более плачевно обстояли дела, если приходилось задумываться сразу о состоянии всей флотилии, вместе взятой. ВИП-палаты потребляли запредельно много энергии. В самом начале обходились установками, которые извлекали водород прямо из моря, однако все их переломали врачи, переживавшие ментальный дисбаланс. Человеко-водоросли урождались весьма разнообразными. Одна из них, будучи особью полупогруженного типа, заведовала всей морской фермой, окруженной по периметру на тридцать километров защитным ограждением, чтобы к человеко-водорослям не примешивались пневмоводоросли. Ферма обеспечивала стабильный приток даров моря и морской флоры, образуя под кораблем-госпиталем экосистему, чтобы тот совсем не развалился.

Юндо с горделивым видом воззвал к человеко-водорослям, но те не откликнулись, а лишь заморгали глазками. Человеко-водоросли утратили все языковые функции, а умственные способности их упали до минимального предела. Некоторые из этих овощей, находясь в полуживом состоянии, прямо так и сгнивали, распадаясь на уносимые течениями мембраны и матриксы. Юндо объявил:

– Прежде здесь размещалось колоссальное производство. Полное наименование корабля-госпиталя – «ООО “Спасение умирающих и исцеление больных в море”». Первоначально компания была холдингом крупного фармацевтического концерна. Начальник больницы – и капитан судна, и председатель правления корпорации.

Юндо, по всей видимости, разбирался в том, о чем утверждал, и сыпал истинами, неизвестными другим. У Юндо, как у человека психологически неуравновешенного, в голове будто имелся радар, позволявший ему демонстрировать поразительное умение отыскивать достойные любования уголки.

– «ООО»? – переспросил Лоуби. – «Концерн»? Дайтека я сверюсь по «Принципам».

Юндо отозвался:

– Зачем? «Принципы» ваши – пустышка, там нечего читать. Поначалу они вообще были составлены на английском. Это руководство, как и подлинная история, давно уже кануло в Лету.

Цзинпай заметил:

– А, так и это часть пресловутой «утраченной цивилизации»? И, значит, все, что в брошюрке написано, уже не правда?

– «ООО» по-английски будет corporation, а corporation восходит к corpus на латыни, то есть к «телу», – объяснил Юндо. – Так что все компании – это тела, по аналогии с горами мяса рядом с нами. Да и добрые и злые духи являются именно в телесных оболочках, наподобие насекомых, у них тоже есть головки, грудки, брюшки и ножки. Трупик Иисуса вы же уже видели?

Лоуби вставил:

– Нам хватило и пластиковой образины. Видели, в общем. Говорят, что это зачинатель больницы.

– Всевышний – что-то вроде программиста, – пояснил Юндо. – Только свое дитятко он плохо смоделировал.

Цзинпай встрял:

– Ну, даже при своей обезьяньей роже Иисус имел много поклонниц. Они же ему вроде труп зачищали.

– У всех нас есть тело, – заверил Юндо. – Им и обеспечивается контроль нашей души. Болезнь – общий язык контроля. Вот почему тела – самое главное. Они и есть больницы.

Сюаньцинь заявил:

– Сильный дух в слабом теле жить не может. Тело Иисуса дало пригвоздить и сгноить себя. Как такое тело, не умея сберечь себя, может спасать больных? Он бы, наверное, и не понял, к чему прогулки.

– Рыночная капитализация компаний изрядно снизилась, – отозвался Лоуби. – Врачи так разбушевались, что превратили больницу в ничто. Нечего им было представить акционерам. Вот Сымин и заступил вперед, чтобы привести все в порядок. Есть ли вообще у больных души?

Ян Вэй, слушая все это, ощущал, будто спит и видит сон. Он пытался отыскать в рассуждениях товарищей по болезни хоть какие-нибудь зацепки для ответов на тревожившие его вопросы. Ян скользнул взглядом по Юндо. У того была густая борода, которая от воодушевления топорщилась, от чего все лицо скрывалось под волосами. Походил Юндо на льва, но вполне себе симпатичного. Пациентскую робу он не носил, а вырядился под моряка. Поговаривали, что до попадания на корабль Юндо перепробовал много разных занятий, в том числе изучал политэкономию, работал докером, раскапывал недра, снимал документалки и торговал наркотой.

Ян Вэй поинтересовался:

– А чем таким занимается Сымин? – Ян все никак не мог отделаться от сомнений в адрес алгоритма. Почему тот постоянно норовил сделать все не по правилам? Весь контингент врачей, лидеров мнений и идеологических работников хотел заделаться предпринимателями и спасителями мира. Человечество уже как-то пробовало эту штуку. В результате потерпело тотальное поражение.

Лоуби раздраженно заметил:

– С Сымином спорить нельзя, да и не об этом разговор!

Юндо свысока глянул на Ян Вэя:

– Нет, давайте уж побеседуем. Истинный смысл прогулок – поиск. Чем дольше мы плывем на судне, тем меньше понимаем, что оно собой представляет. Нам надо осознать, какие иные миры скрываются внутри и снаружи корабля. Это наиважнейшее. Не сидеть же по палатам и зубрить «Принципы».

Все замолкли. При всех подозрениях насчет Сымина никто на борту не осмеливался публично оглашать претензии. Ян Вэю же показалось, что Юндо высказался разумно. Ян и сам подумывал по поводу существования иных миров.

Юндо продолжил философствовать:

– Сымин отрицает существование предков у живности. С его точки зрения, его миссия, наверное, окажется под вопросом, если больные смогут самостоятельно о себе позаботиться. Время на корабле-госпитале уже перетекло в безвременье. Больные – тупик, к которому пришла история, бесполезные существа посреди великой пустоты. Сымин даже ИИ себя не называет. Кто его смастерил? Если кто-то и стоит за Сымином, то это алгоритм помощнее. Доверимся судьбе. Сымин – продукт самостоятельного обучения и автономного развития.

Цзинпай засмеялся:

– Сымину, походу, не нравится идея пожертвовать ребром, чтобы сделать себе женщину.

Сюаньцинь призадумался:

– Может, и Сымин, подобно нам, начал гулять из желания обрести радость? Возможно, и он припомнил, что это судно как-никак – круизный лайнер? Впрочем, какая мне-то разница, что он и чем он занимается? Есть возможность душу отвести – и хорошо.

– То есть Сымин снял с себя ответственность? – бросил Лоуби, желая поддержать основную тему дискуссии. – Сидит он на своем холме, а достигшие вершин люди, как известно, местного холода не переносят? Одиноко, когда никого не видишь. Сам с собой же не будешь общаться. Но Сымин уж точно не распростился с больницей. Он, как и прежде, продолжает усердно служить больным. Он не отказывается от своего первоначального предназначения. Это больные, вопреки всем клятвенным заверениям, все подчистую забывают. Вот в чем разница между человечеством и алгоритмом, да и между кабанами и людьми.

Юндо спросил:

– Что, вздумал снова кабанчиков разводить? – И сразу же с нетерпением обратился к Ян Вэю: – А ты чего скажешь? Ты же – Особобольной.

Ян Вэй нерешительно промямлил:

– Мне кажется, что с Сымином что-то не так пошло... – Ян наконец-то собрался с духом. Возможно, его вдохновил Юндо. Или же он уже не боялся словить тумак от Юдина. – Не превратился ли алгоритм из поборника больных в их противника? Возможно, он претворяет в жизнь план по изничтожению пациентов? Потихоньку, шаг за шагом, доводит нас до погибели и истощения, чтобы все мы померли, а корабль очистился? Вероятно, это не было первоначальным намерением, но именно это алгоритм сейчас творит. Чем более героически он заботится о больных, тем менее действенно оказывается способен он о них позаботиться. И, возможно, он изначально стремился заботиться о нас! Но алгоритм сейчас нас предумышленно подчищает. А может быть, он и с самого начала хотел нас вытравить. Сбоит, похоже, наш алгоритм: мы же не больные, а туристы. Это обстоятельство, по умолчанию, выходит за рамки его режима работы. Нет такой команды, которая бы запретила машинам учиться дурному. Человечество же до сих пор никак не может справиться с тем, что последующие поколения следуют дурным примерам. Вот почему мы избавились от молодежи. Алгоритм у нас в корне порочный. А то к чему ему было бы сохранять красные конверты? Вот почему он всем нам предсказал смертный час. Сымин – демон, которого человек сотворил себе на голову. Он настолько же дурной, насколько дурны люди. Разве не в этом заключается внутренняя логика жизни на нашем судне?

После такого монолога от Ян Вэя Цзинпай и Лоуби совсем потеряли дар речи. Сюаньцинь призадумался. А Юндо, сложив свои заросли в улыбку, захлопал в ладоши.

Лоуби боязливо заметил:

– К чему это ты клевещешь на Сымина? Это же опасно! Сымин знает, про что мы думаем, и только от великодушия не вмешивается в наши мысли. Нет у больных права рассуждать об алгоритме. Он по своим, неизведанным для больных стандартам определяет, что есть медицина, а что есть лечение. Бесчестно утверждать, будто Сымин никого не спасает и ничего не исцеляет.

Ян Вэй, понимая, что облажался, не знал, куда деться от стыда. Хотелось взять слова назад, но это было невозможно, а потому Яну оставалось вечно раскаиваться на их счет. Снова возникло желание прикончить себя, но на глазах у всех этих людей было как-то совестно прыгать в море.

Сюаньцинь поинтересовался:

– А спасать и исцелять, дескать, дело чести?

– Помогать в смерти и поддерживать в болезни – святой долг больницы! – напомнил Лоуби.

– Помогать в смерти и поддерживать в болезни – то же самое же, что лишать человека жизни.

Все замерли, кроме Юндо, глаза которого излучали радость. Прежде никто себе такое не позволял заявлять. Сюаньцинь и Лоуби обменялись взаимно враждебными взглядами.

Ян Вэй взволнованно посмотрел вдаль, на водорослей-гуманоидов, и вставил:

– Эй, вы, мясо на воде, боль чувствуете?

И только тут на Лоуби снизошло провидение. Он чванливо принялся разъяснять:

– Вот! Когда кто-то затрагивает наше мозговое вещество, мы не чувствуем боли, потому что в мозговом веществе рецепторов боли очень мало. Вот почему пациентам можно препарировать мозги без анестезии. Через мобилизацию идей можно устранить боль. Если невыносимо больно – надо только подумать о достоверных вещах, и боль сама собой ослабнет. – Он снова декламировал наизусть постулаты из «Принципов больничного инжиниринга», словно возводя вокруг себя оборонительные сооружения.

Про себя Ян Вэй подумал, что сам он уже по уши погряз в страдании, но не выродился в человеко-водоросль. За это следовало благодарить Сымина? Или надо было снова выбирать сторону и перебегать к врачам? Это вопрос, на который предстоит ответить каждому больному, и именно ради этой темы Юндо развел полемику. Тот оказался пациентом на редкость расчетливым и хитрым. На прогулку его вывели неведомые мотивы.

Юндо, видя, что настало время, проговорил:

– Убедитесь во всем собственными глазами. – И он повел всех на осмотр достопримечательности куда более глубинной и сокровенной. Сюаньцину явно не по душе было, что Юндо сменил его на посту гида, но поплелся вслед со всеми.

20. В воздухе наяву витают цветы, во сне – тело

Они добрели до центра инжиниринговых испытаний. Это был «новый район Фанчжан»^[21], полное название – «Пилотная зона синтетического взаимодополнения для достижения зеленых целей развития на основе высокотехнологичных инноваций», или, проще говоря, ПЗСВ ДЗЦР ВТИ. Это место было также известно как «вторая мандала мечтательных Неба и Земли». Здесь имелись комнаты для замены органов, а также операционные по замене всего организма и рабочие станции, которые реконструировали тела на базе цифровой реабилитации. Все это было призвано продвигать великий прожект долгой жизни без старения, что соотносилось с «большим праздником» лечения и задавало жизни новый смысл. Правда, все это оборудование стояло без движения.

Группа прошла в помещение, где находились огромные металлические устройства, на шестернях которых были установлены каплевидные отсеки-капсулы, где безмятежно спали походившие на коконы бабочек пациенты. Юндо пояснил, что это была камера темпорального лечения. Сымин изобрел машины диагностики и лечения больных светом и тьмой, которые позволяли застопорить ход времени или обратить его вспять, чтобы откатить болезнь на легкую стадию, до ее возникновения или по меньшей мере до какого-то этапа, когда можно было еще избежать осложнений. Тем самым больным де-факто обеспечивалась вечная жизнь.

Юндо заявил:

– Это самый затратный метод лечения на борту. Мы его не опробуем. Впрочем, вы, похоже, не особо огорчены этим?

Даже столь прогрессивные технологии врачевания светом и тьмой не позволяли добиваться ожидаемого эффекта из-за нехватки необходимых средств для изготовления приборов и закупки комплектующих. В дополнение ко всему в связи с перебоями энергоснабжения машины отключались, лечение прерывалось, а больные умирали.

Юндо заметил:

– Но дело не только в том, что не хватает ресурсов. Сымин и сам частенько размыкает сеть. Гибель больных некритического возраста вполне вписывается в его планы по смертности.

Гуляки запаниковали:

– А смысл-то в чем? – Им неожиданно показалось смехотворным, что они сами еще здравствовали.

Юндо говорил без околичностей:

– Мы только что замечали, что самое насущное – это наши тела. Сымину они осточертели. Ему кажется, что больных с телами ничего не связывает. Сознание и память – вот и весь пациент. Проще говоря, больной – это только мозг. А что такое мозг? Всего-то накопитель на 2,5 петабайта и сотня миллиардов нейронов. Считай, жесткий диск, которому красная цена триста монет. Одним словом, пустячок, а не мозг. Лечебным машинам уже вполне под силу полностью продублировать нейроны и связи между ними.

Следовательно, больше нет смысла лечить больные тела. Достаточно произвести обратное сканирование мозгов пациентов, сымитировать их виртуально, перекачать в клонированные юные тела или даже попусту в сделанные под заказ роботизированные оболочки. Только тогда это действительно будет район «нового развития», куда заказан вход всякой нерелевантной живности.

А гулящие этот запрет взяли и нарушили. И их глазам открылись хранившиеся в наполненных криогенной жидкостью лабораторных баках заготовки под клоны. Все как один – юнцы, бортовые инородцы. Были там и образцы, походившие на вышедших прогуляться. На каждого полагалось по меньшей мере одно тело. Все это были отштампованные молодые люди в возрасте двадцати лет, которым, по умолчанию, выставили в настройках абсолютное здоровье. Так что в любой момент можно было скачать человека, подгрузить его мозги на эти носители, чтобы те жили в молодых телах, не познавших боли. Подобная технология жизни развивалась и множилась прямо на глазах. Это вам не тупая смена головы. Имелись здесь и отдельные механизированные бренные тела, и формы под чудищ – тоже вполне себе нормальные проводники сознания. Мастерили и культивировали здесь эти компоненты, чтобы в один день закачать на них софт и направляться дальше, на третью мандалу, формировать жизнь под новую цивилизацию.

Своего клона или машину Ян Вэй не увидел. Может, его сознание и воспоминания уже перенесли в новую оболочку помоложе? И если это обстояло именно так, то как же получилось, что уцелело нынешнее его «я», хранившееся в оболочке слабой, болезненной, дряхлой и старой? Плоть его была сфабрикована или возникла естественным образом? От раздражения снова появилась мысль пойти и сдохнуть. Впрочем, Яну было неподвластно контролировать, когда у него в голове всплывали идеи о том, как хорошо было бы «покончить со всем».

Юндо продолжил:

– Больница потратила так много времени и денег на изучение рака, СПИДа, бокового амиотрофического склероза и прочих неизлечимых хворей, а результатов совсем не добилась. Тогда к чему лечение? Почему бы не отказаться от немощных тел и не сменить их на новенькие и хорошенькие? Таковы бесхитростные помыслы алгоритма. Он так с самого начала думал. Он вообще никогда не рассчитывал лечить больных. С его точки зрения, спасать от смерти и избавлять от хворей – самое неэкономичное, самое ненаучное, самое негуманное из всех дел, которые когда-либо предпринимало человечество.

Сюаньцинь заметил:

– Вот больных и вырежут под корень. А сознание и память скопируют и заберут.

Цзинпай отозвался:

– Но ведь на борту что-то не видать резвящийся молодняк...

Лоуби стал отнекиваться:

– Нет, нет. Алгоритм не может убивать людей. Он их только оберегает.

Снова поглядели они на лежавшие штабелями туловища, словно всматриваясь в зеркало. Стряслось же что-то, что даже такой изумительный проект заглох.

Юндо усмехнулся:

– В интересах приема красных конвертов Сымин клонирует только людей при деньгах. Но он пришел к неутешительному выводу: после того как закачиваешь в носители сознание и воспоминания, получаются сплошь и рядом китайские комнаты^[22]. Души в этих бренных телах нет. Они могут думать и на словах и делах уподобляться умершим исходникам, но по факту не понимают, что и зачем делают. Вспомните цирковых собак, которые протягивали вам лапку, отвешивали поклоны и изображали умение считать. Зверушки не понимали смысла того, что делали. Такого Сымин вообразить себе не мог. Алгоритм не предполагал таких итогов. Так что Сымин засомневался в собственных компетенциях. И ему казалось, что это наивысшая тайна Космоса...

Ян Вэй предположил, что лаборатория, мягко говоря, сбойнула. Юндо словно сдернул кожуру с плода и показал им, насколько прогнили все его полости.

В палату Лоуби вернулся расстроенный. Эмоции в нем клокотали. Отношения с товарищами по болезни складывались сложно. С кем бы ни сближался Ян Вэй, того обязательно охватывало недомогание. Лоуби и ревновал, и злился на то, как Ян с Сюаньцинем скорешился. А Цзинпай ему вовсе не нравился. Лоуби наказал Яну:

– Тебе любыми правдами и неправдами надо попасть в Комиссию самоуправления больных, только так обеспечишь сохранность жизни и имущества. – И на этих словах жестами изобразил, как прочищает себе брюхо от личинок.

Ян Вэй взирал на этот перформанс с ужасом, но и сам отлично понимал, что так и не вошел в Комиссию. А если и вступит, то даже те малые суммы, которые у него оставались, пришлось бы продувать в карты Чудобольному. И на какие шиши он тогда будет закупаться болеутоляющим в теневой больнице? Впрочем, и Лоуби не состоял в Комиссии. На корабле-госпитале пациентов подразделяли на различные классы и группы в зависимости от видов, стадий и симптомов болезней. Здесь максимально презирали тех, кто из-за проблем с конечностями утратил дееспособность. А вот смертельно больные, которые еще могли драться, были как раз, наоборот, в почете. Вот почему Лоуби силился сойтись с Чудобольным, готов был голову расшибить вдребезги, чтобы выслужиться, вступить в Комиссию самоуправления больных и получить доступ к настоящим препаратам, а не плацебо.

Лоуби взял Ян Вэя за обе руки, подтянул их к себе под нос и вдохнул, словно принюхиваясь к паре свиных копытец, и заявил:

– Ты не такой, как все мы. От тебя веет нечистой силой. Только ты сможешь вырваться из лап Чудобольного. Настанет день, и ты окончательно покинешь нас и отправишься на поиски своей подлинной жизни. И еще во имя спасения больницы можешь совершить много ужасного. Мне тоже навредишь, сведешь в могилу. Но пока что, как бы тебе ни хотелось, никуда ты не денешься.

Лоуби обхватил Яна под поясом. Самое время было Яну делать ноги, но он не осмеливался двинуться. Стоял он во тьме и лепетал какие-то хвалебные песенки. Остро боялся Ян засевших ему в мозги скептических настроений, от которых и волки бежали прочь, и кабаны рвались вон. Эх, скорее бы, что ли, на новую прогулку...

21. От желания найти руины едва не окропляю одежды слезами

По инициативе Сюаньциня к прогулке добавили подводный этап, чтобы лечебные туры производили более будоражащее действие. Идея исходила от Цзинпая.

До поступления на судно Цзинпай учредил компанию мирового уровня по вылову трупов. Он и сам был аквалангистом, самолично нырял за утопленниками. В мире когда-то при таинственных обстоятельствах на дно отправилась масса кораблей, от «Титаника» и «Далекоидущего» до «Бисмарка» и «Годов и месяцев»^[23]. Компания Цзинпая принимала участие в подъеме затонувших судов. Как-то Цзинпай повел свою команду в заснеженный регион, вызволять пропавших военных с озера на высоте пять тысяч метров над уровнем моря. Температура там опускалась до – 30 градусов Цельсия, а содержание кислорода в воздухе – до 40 %. Цзинпай пробил лед и погрузился в глубь озера. Под водой стоял еще более страшный колотун. Даже при двух парах свитеров и шерстяных рейтуз зуб на зуб не попадал. Цзинпай многократно поднимался и снова нырял, пока не нашел на самом дне мертвецов с выпученными глазами и еще выводок неописуемых существ. Закончив водолазные работы, Цзинпай слег с тяжелым недугом, после чего был сбагрен на корабль-госпиталь.

И вот Цзинпай снова взялся за погружения, но с другой целью: отыскать феминтологическое отделение. Цзинпай видел в этом то же самое обнаружение неведомых миров, при этом отступая от первоначального замысла прогулок и не осознавая всю опасность подобных занятий. Чтобы повысить вовлеченность товарищей по болезни в свой экзерсис, Цзинпай заявил, что под водой лежат затонувшие корабли, доверху заполненные сокровищами. Только так Сюаньциню удалось превратить погружения под воду в новую дестинацию променадов. Считай, археологические раскопки и охота за драгоценностями в одном флаконе.

В кладовке больные откопали поношенные скафандры и, нацепив их, резво попрыгали в воду. Пробив кромку воды, будто протыкая оконную бумагу^[24], они попали в новый мир. Все преобразилось до неузнаваемости. Там действительно встречались затонувшие корабли. Они громоздились под водой. Выпяченные кили напоминали бивни мамонтов. Видимость была нулевая, так что приходилось полагаться на нашлемные фонарики. Трубопроводы и кабеля крест-накрест рассекали друг друга, а лестницы и прочие отсеки кораблей лежали полностью разрушенные. Одно неосторожное движение – и человеку грозило остаться прозябать в подводных каютах.

Ян Вэй из опасений потревожить пневмоводоросли или сирен не хотел лезть в море, но избежать этого было нельзя. В воде он сразу наткнулся на что-то. Опустил голову – мертвяк с проглядывающими из-под щек белесыми костями. Тело основательно запуталось в морской капусте, и опознать в нем старца или юнца, мужика или бабу было уже невозможно. Ян задумался о личности мертвеца. Закралось подозрение, что, может, это одно из его собственных тел кто-то выбросил за борт. Тут Яна потащило вперед. Сначала подумалось, что это пневмоводоросли или сирены его утаскивают. Но это была всего лишь рыболовная сеть. Внутри ее смутно угадывались образины нескольких крепко разоспавшихся живых мертвецов, у которых ноги срослись в плавники. Ян завис, покачиваясь в морской зыби. Сеть его обхватывала все крепче. Бог смерти посчитал возможным снизойти до взывающего о милосердии? Выхода нет, если он не распрощается с телом. Но к Яну подплыл Цзинпай и скальпелем обрубил сеть, вызволив товарища из пут. Придерживаясь за края сети, они понеслись по течению к затонувшему кораблю, который оказался вовсе не отдельным судном, а нижним отсеком их же корабля-госпиталя. У джонки-переростка, похоже, не наблюдалось дна, она простиралась к самым глубинам моря. Нижние палубы за много лет постепенно прогнили и обратились в отдельный, абсолютно безмолвный мир без конца и края.

Цзинпай заверил Ян Вэя, что именно в этой замершей в химерах корабельной гробнице и следовало искать женское отделение. Однако, сколько они ни рыскали, ничего так и не смогли отыскать. Цзинпай был немного раздосадован. Ян Вэй же подумал о том, что все эти найденные трупы, возможно, принадлежали женщинам.

Ян Вэй поинтересовался у Цзинпая:

– Что с тобой стряслось?

Цзинпай, всхлипнув, заметил:

– Я же не дурак, понимаю, что раны у меня настолько глубокие, что долголетия мне не видать. Я в какой-то книжице вычитал, что мужчины и женщины не просто живут вместе, но еще и «любят друг друга». А если уж мне все равно долго не жить, то мог бы довольствоваться этой «взаимной любовью». Только этим и существовали прежние люди.

Ян Вэй про себя подумал: «Да к чему вообще жить вечно?» Эта перспектива была по-прежнему недосягаемой, но все к этому стремились. Точь-в-точь как его от суицида – пока что – удерживал только анализ собственного прошлого и походы с тургруппой. И сознание того, что где-то позади них скрывалась неведомая «любовь друг к другу», повергало его, подобно перспективе смерти, в горесть и сожаления.

Подруг по болезни они так и не отыскали. Зато обнаружили медицинские артефакты. Под водой за многие поколения скопилась масса примитивных лечебных приспособлений, среди которых, помимо прочего, можно было распознать устройства для кровопускания, ртутные термометры, стоматологические щипцы и средства для ампутации ног. Открылось пловцам еще больше залежей израненных трупов, густо заполнявших подводный мир. Зацепки для исследования стародавних устоев медицины. Некоторым телам ампутировали все конечности. Некоторым устроили трепанацию черепа. Эта техника врачевания восходила еще к позднему неолиту: человеку надрезали скальп, извлекали кусочек черепа и шарашили молоточками и орудовали пилочками по твердой оболочке мозга. Осколки кости и костный порошок собирали на медикаменты с магическим действием. Были здесь и деформированные скелеты, чьи носители предположительно страдали не то туберкулезом позвоночника, не то остеомиелитом, не то периоститом, не то проказой. Фиксировались и признаки людоедства: на проломах в черепах и костях головы виднелись следы надрезов, шлифовки и обжига, периодически отмечалась недостача позвонков или свидетельства их крошения. Царапины и прочее явно было результатом внешнего воздействия: трупы протыкали, разрубали и пронзали насквозь острыми и тупыми инструментами.

Цзинпай самодовольно заявил:

– Говорил же я, что корабль-госпиталь – пережиток древней цивилизации, в которой было популярно рубить головы. Убедился? Вот почему нам, как утратившим любовь воинам на поле боя, нужны для утешения женщины-больные. Возможно, они вступят на корабль для того, чтобы последовать за нами в мир иной.

Ян Вэю показалось, что он погрузился не на дно морское, а в какой-то склеп. Эти кости точно когда-то были покрыты стремительно бурлившей мясом и кровью плотью. Но по виду нельзя было сказать, что в них когда-либо обитал дух. В их текущем ужасном состоянии они выглядели поживее, чем в жизни. Не видели ли мертвецы в гуляках как раз подлинную мертвечину? Белые кости молчанием давали ясно понять, что все и везде всегда переживает изменения. Перемены столь же вечны, как пузыри, постоянно порождаемые и сокрушаемые Большим морем, или застывшие результаты заплесневелого микоза ног. И для больницы это наверняка была щекотливая проблема.

Судя по трупам, их владельцы жили задолго до настоящего времени, вероятно, даже до начала истории. От чего они поумирали – оставалось неизвестным. Действительно ли корабль-госпиталь пытался скрыться от столь недоступного конца времен? «Принципы больничного инжиниринга» об этом ничего не сообщали.

Покойники были окружены изящной утварью: керамикой, фарфором, золотом, медью, в которых угадывалась изысканная простота старины. Все предметы были огранены и отполированы до совершенства. Не птичьим клеткам было с ними тягаться в красоте. Неподалеку виднелось оружие: дротики, мечи, алебарды, трезубцы и все в этом роде. Точно приключилась война. Может, из-за «взаимолюбви»? Тоже сложно сказать. Непонятно, имелась ли некая преемственность между демонстрируемыми здесь примерами недугов и тем, что творилось на корабле-госпитале.

Ян Вэй искал среди плотных стен останков прежнего себя. Может, этот «я» вообще был женщиной? И может ли завязаться «взаимолюбовь» между этим «им» и той «ей»? Не слишком уж чудное предположение для давно минувших времен?

Безголовый труп рядом вдруг понесся, подобно стреле, и скрылся вдали. В силуэте Ян Вэю привиделось нечто знакомое. Ему в костный мозг заползло что-то липкое и мрачное.

За тем покойником, напоминавшим Юдина, по пятам последовал Цзинпай. Он не стал дожидаться товарищей по болезни, а просто метнулся вперед, за смертью, поплыл сам по себе к таинственному женскому отделению или обители драконов.

Ян Вэй слышал прежде от Цзинпая, что тот верил в одно: если мужчины утратят половое влечение, то, считай, все пропало. Фразу эту он подслушал у одного больного со стажем, которого величали Достоевским. Цзинпай полагал, что страсть – предпосылка для здоровья и долгой жизни. Подруги по болезни не были для них природным бедствием. Из-за этой мысли Цзинпай основал организацию, которая искала на борту акушерское и родильное отделения. Но так ничего и не нашел. Организацию в дальнейшем расформировал Чудобольной. Достоевский в той самой заварушке и испустил дух. Цзинпай же решил не сдаваться и воспользовался прогулками как поводом для выявления таинственного лекарства: «любви друг к другу». Были и другие больные, которые тоже так думали, но не могли обратить думы в действие.

На следующий день труп Цзинпая всплыл на поверхность. Шею его обмотала черная коса, походившая на щупальце. Медленно вращался мертвый по воле волн и течений. В нем сначала и человека признать нельзя было. Товарищи по болезни первым делом приняли его за какую-то морскую тварь. В этом и проявилась роль «смерти» как «преображения». Такой конец был уготован мужику, пытавшемуся отыскать подруг по болезни. Никто не собирался вылавливать и доставлять Цзинпая на борт, потому что никто не хотел разделить с ним подобную смерть.

Морские валуны потихоньку уносили тело все дальше. И вдруг труп прямо встал над водой и, скалясь, устремил взор в сторону судна, перепугав всех пациентов на палубе. Во всем теле покойника ощущалась живительная сила смерти. У затылка возникло свечение, сложившееся в блестящий синий круг. Ян Вэю снова привиделось, как Цзинпай ногами катал остатки человеческих мозгов, словно желая написать ими одно-единственное слово: «взаимолюбовь». Яна прошибли слезы, но грусти он не ощущал.

Позже Сюаньцинь, Лоуби и Ян Вэй разделили заначку Цзинпая. Среди прочего они обнаружили припрятанный Цзинпаем истертый фотоальбом «О красотах кисок, мартышек и змей». Похоже, это был выловленный в воде артефакт. Альбом составляли фотокарточки каких-то прелестных особей. Впрочем, в виду отсутствия образцов для сравнения больные не могли точно определиться с тем, были ли двуногие создания на изображениях именно женщинами.

Ян Вэй предположил, что женского отделения, наверное, и не существовало вовсе и Цзинпай все это время гонялся за миражом. Однако Ян не осмелился высказать это допущение. Все-таки он надеялся, что некое женское отделение существует, пускай только в порочных фантазиях.

Ян Вэй принялся регулярно тайком проглядывать «Кисок, мартышек и змей». И тут вскрылось одно обстоятельство: похоже, контакты мужчин и женщин когда-то были делом в высшей степени обыденным. Потом эти сношения стали опасными. И, соответственно, за исчезновением женщин, возможно, крылось нечто иное.

Цзинпай ушел в море на поиски дам, которых он никогда и в глаза не видывал. Результат – товарищ умер насильственной смертью. Это стало темой для особо прилежной критики и осуждения на собраниях по обучению и обменам. Ситуация эта всех настораживала.

Наверное, не так глубоко ушел под воду Цзинпай. Если бы у него было потомство, то, может быть, передавая друг другу гены и постепенно мутируя из поколения в поколение, выродились бы они в подобие кашалотов и тоже погружались бы разом на две тысячи метров. И тогда что-то и нашлось бы.

Ян Вэй бросил взгляд на электронное табло и заметил, что время смерти Цзинпая наступило точь-в-точь как заблаговременно объявили. И успокоился, сбросив с души этот камень.

22. Птица и в неволе не разучится летать

В ходе многочисленных променадов Ян Вэй сблизился с Сюаньцинем. Ян и не стремился к близости, потому что, с его точки зрения, пациенты были совсем непредсказуемые. По возвращении в палату он неизменно замечал среди скандаливших и пихавшихся Сюаньциня. Прогулки всего лишь временно откладывали мучения. Все равно гуляли они по одному и тому же кораблю и в конечном счете даже смерть забыть не могли. А болезни их лишь усугублялись. Сюаньцинь снова привел Яна к птичьей клетке. Та, конечно, поломалась и пришла в упадок, но все еще было видно, насколько искусно она первоначально была исполнена.

Сюаньцинь заметил:

– Поначалу это была художественная инсталляция, пользовавшаяся популярностью на корабле-госпитале. Ее смастерили опытные врачи. Доктора тогда были полны и творческого задора, и большого уныния. Им все хотелось сделать из судна нечто величественное, чтобы оно напоминало не столько больницу, сколько галерею искусств. Тогда можно было бы смягчить депрессию после провалов на операциях. С подачи врачей получился импрессионистский банк крови и «конкретный» морг^[25]. Птичья клетка лучше всего отражала тоску, которая угнетала врачей. Но время шло, и мастерство оказалось утраченным. Но не надо думать, что это лишь развалины инсталляции. Прежде здесь жили жар-птицы.

– Не павлины ли? – спросил Ян Вэй, поднимая глаза к небу.

Помимо беспорядочно трепыхавшихся морских птах, там никакого другого движения не наблюдалось. В воспоминаниях Яну привиделось, будто там когда-то витали рассекавшие облака и заслонявшие солнце аппараты, взявшие под контроль небесные чертоги. Над морем колыхалось поверхностное, своевольное затишье.

У Сюаньциня лицо пошло пятнами, словно на нем вступили в противостояние темное и светлое начала.

– Говорят, что это были фениксы, или, как их еще называли обычные люди, птицы бессмертия. Больница хотела сделать из них тотем. Но в итоге символом избрали кресты.

– Птичья клетка не стационар ли для пернатых? – уточнил Ян.

– Какой такой «стационар»?

– Ну, по-любому же сейчас он пустует.

Сюаньцинь равнодушно ответил:

– Передохли все.

– Как же могут передохнуть птицы бессмертия? – заметил Ян Вэй. Он пал духом. Снова разговор зашел о смерти. Ян предпочитал верить, что птицы и были нечистой силой. Ведь, следуя теории эволюции, они произошли от ящеров-динозавров.

– Угу, – озвучил Сюаньцинь.

– Поубивались? Или заболели? – поинтересовался Ян.

Сюаньцинь загадочно произнес:

– А может, умерли не своей смертью...

– Кто мог их убить? – уточнил Ян. Он вспомнил, что Сымин творил с больными.

– Кто его знает, – сказал Сюаньцин. – Все, что творится в больницах, остается в больницах.

– Если птиц не осталось, то чего же птичью клетку не убрали?

Сюаньцинь подумал и заявил:

– Ее здесь оставили на тот случай, когда в ней поселятся новые птицы.

– А в птичьей клетке обязательно должны быть птицы?

– Много у тебя вопросов, и все странные, – отозвался Сюаньцин. – Что же ты любопытнее всех остальных? В самом деле Особобольной. Отвечу тебе так. Почему в птичьей клетке нет птиц? Когда птах нет, то каждый день кто-то будет чесать языком: «Смотрите, все пернатые передохли! Что теперь делать с птичьей клеткой?» А в том-то и вся суть. Точно так, как с больницей, в которой обязательно должны быть больные. Только благодаря больным больница и считается больницей. – Он снова засмотрелся на небо. – И то же самое с Космосом. И не нам, туристам, это отрицать.

Сюаньцинь считал ниже своего достоинства изучать «Принципы больничного инжиниринга», но и сам себе напридумал кучу лжи и ереси. Ян Вэй же полагал, что не столь уж легко сделать вывод о том, что все гуляки – больные или нет. Яна раздражало, как Сюаньцинь себя выделял из толпы. Но он боялся потерять товарища. Болезнь у него была не из легких, и если Сюаньцинь умер бы, то роль экскурсовода, вероятно, перешла бы к душевнобольному Юндо. Эта перспектива вселяла опасения, что лечебные туры уже будут продолжаться не в том ключе, как раньше. Впрочем, может, так было бы даже лучше? Развлек себя Ян чуток, а теперь ему забава приелась. Но он все равно продолжал ходить на прогулки. Вероятно, и он ощутил опасность или был введен в заблуждение по поводу возможности найти другие миры. Сюаньцинь же как раз продолжал таскать товарищей по болезни заведенными тропами.

Сюаньцинь снова кинул взгляд на птичью клетку:

– Какая разница, все равно она пустая, значит, в ней может завестись все, что угодно. – Судя по всему, Сюаньцинь имел в виду, что мертвое превращается в живое.

Перед глазами Ян Вэя птичья клетка обернулась Космосом. «Если так и есть, то бежать некуда», – подумал Ян. Можно ли внутри этой вселенной открыть новые пространства для прогулок? Сопоставил Ян мир птичьей клетки с миром насущным. Сделать бы клетку побольше. И тогда птицы смогут в ней летать. Правда, то полетом не будет. И мертвые птахи могут летать. Возможно, когда-нибудь и пациенты пойдут по их пути. От этой мысли Ян попытался вздернуть руки, чтобы прикрыть глаза, но увидел пляшущие по всему небу красные кресты.

Разумеется, вскоре умер и Сюаньцинь. И он не уберегся от обращения к Богу смерти. Как и остальные пациенты, Сюаньцинь пережил резкую боль, возвещавшую близость кончины. Мучения эти, похоже, восходили не к прогулкам. Вероятно, он просто отпрыгал свое.

Со смертью Сюаньциня резко оборвался прекрасный путь к исцелению, который сулили лечебные туры по кораблю-госпиталю. Всевышний втихаря прибрал к рукам последний козырь. Ян Вэй одновременно и упивался горем, и ничего не чувствовал. Будто совсем ничего с ним и не произошло.

При перечитывании «Принципов больничного инжиниринга» Ян обратил внимание на интересный момент: если брошюру читать задом наперед, то это было бы абсолютно то же самое чтиво, что и с начала до конца. Будто перед ним был священный свиток. Ян поинтересовался у Лоуби, не замечал ли он подобного. Ответ: совсем нет. Ян стал частенько таким образом зачитываться «Принципами», заодно сопоставляя их с «Кисками, мартышками и драконами». Но и такое чтение не помогало найти объяснения нарастающей тревоге. Ян будто ходил взад и вперед по глухому коридору между смертью и жизнью и все никак не мог пройти его до конца.

23. Заводи песнь в глуши

Как-то пошел Ян Вэй один проведать птичью клетку. Разглядывал он ее, не отводя глаз, словно желая извлечь побольше воспоминаний о былом. Однако Яну мешала задернувшаяся в мозгу невидимая ширма. Зато припомнилась такая фраза из «Принципов»: «Если человек научится вспоминать, то он не будет одинок. Даже если ему дано прожить на свете всего один день, он все равно безо всякого труда проживет в воспоминаниях о том дне в уединении тюремной камеры целый век». Даже медицина не могла управиться с головоломкой памяти.

В раздражении Ян Вэй толчком распахнул дверцу в клетку. Под ней виднелась пещера. Ведомый чем-то, Ян сполз вниз, словно через этот проход можно было сбежать с корабля-госпиталя. Непонятно, кем и как, но люк сверху закрылся, обрубив свет. Не успев найти опору для ноги, Ян полетел на дно скважины. Перед собой он даже пять пальцев собственной руки не видел. Стены пещеры были насквозь металлические и вообще не пропускали звуков. Ян Вэй предположил, что кто-то решил учинить над ним расправу. Не осмеливаясь подавать голос, он испуганно сел на корточки в устье дыры. В голове пронеслась мысль: не прознал ли Сымин о его помыслах и не решил ли наказать его? Или, может, это еще товарищи по болезни поддались дурным наклонностям.

Только тут до Ян Вэя дошло, что он еще по-настоящему не умер. Умер – это когда у тебя нет ничего. Все прошлые планы кинуться в море и покончить с собой возникали из желания пойти всем наперекор и настоять на своем. Однако желанные импульсы обретения смерти и бессмертия подобны потаенным потокам, которые спешно устремляются из мрачных глубинных омутов. Не Янового ума это было дело. Что бы он ни предпринимал, ничего не приходило в голову и ничего не получалось. Обезьяна, попавшая в западню к охотнику, – вот он кто. Под воздействием мрака, голода и одиночества его воля дала слабину, и с этим он ничего поделать не мог.

Неизвестно, сколько времени прошло таким образом, но вдруг Ян Вэй будто увидал, как темнота перед ним складывается в фигурку человека и машет ему рукой. Послышался голос: «Родной ты наш, возвращайся». Ян нащупал железную дверь, на которой была рукоятка-верхушка. Повозившись с ней, он обнаружил по ту сторону проход, залитый слабым светом. Стал Ян пробираться по нему, мимо машин, изъеденных красной ржавчиной. Благодаря обильному маслу многие ряды шестеренок медленно вращались. «Так это не птичья клетка?» – с трепетом предположил Ян. Вот и он стал прокладывать новый маршрут для прогулок. Если бы Сюаньцинь об этом узнал, то похвалил бы его сверх меры.

После того как глаза попривыкли к мраку, Ян Вэй разглядел перед собой тесное пространство, напоминавшее по форме половинку шара. Под сплетением машин на завешанном водорослями бронзовом стуле восседал старик, чье тело было покрыто с головы до пят густой шерстью. Походил он на большую птицу. Напоминавшие медные колокольчики глазки вперились в черно-белый ЖК-экран, который безостановочно транслировал наворачивающий круг за кругом волнообразный световой рисунок. Помещение заполняли режущие звуки электрических помех, будто с десяток тысяч муравьев норовил разом прогрызть все нутро кораблю изнутри. От омерзительного скрежета захотелось немедленно выблеваться.

Ян Вэй поспешил спросить:

– А вы, случаем, не профессор Ваньгу?

Птицеподобный старик даже бровью не повел.

– Не. Я, как и ты, – больной. Ваньгу меня прежде врачевал. Он меня и посадил в эту палату. Звуками лечит меня.

Ян Вэй разочарованно поинтересовался:

– Звуками лечит? А чего же только вас? – Вроде бы Ян тоже приходился Ваньгу пациентом. Но врачи его звуками никогда не обрабатывали.

Старик заметил:

– Я по прибытии на борт был глухой. Профессор Ваньгу все искал полигоны для испытания новых средств лечения, чтобы сокрушить монополию Сымина на врачевание и вырвать всю прибранную тем к рукам власть.

– Сымину с трудом дается предугадывать потаенные замыслы врачей, – отозвался Ян Вэй.

– Товарищ, а ты-то зачем сюда пришел?

– Ищу профессора Ваньгу. Меня вверили его заботам.

– Как и всех нас. Он меня сюда пристроил.

– Так всех нас пристроили. Другого выбора не было.

Старик видавшим виды взглядом присмотрелся к Ян Вэю:

– Когда я впервые оказался здесь, то был точно таким, как ты. И пяти минут не в состоянии был послушать, а уже порывался скинуть с себя наушники. Так я разом и обрел слух! Новая терапия дала чудодейственный эффект. И чем больше я вслушивался в звуки, тем больше они мне нравились. Это эдакая приятная музыка, которая лечит тугие уши. Из болезней у меня осталось всего-то ничего: ревматоидный артрит, волчанка, язвенный колит и легкое когнитивное расстройство. Но я больше не ощущаю себя больным. Я – Гидролокатор! И, эхма, быть мне навигатором корабля!

– Так ты знаешь, как найти профессора Ваньгу? – проговорил Ян Вэй. – Только он понимает, что здесь происходит.

Величавший себя Гидролокатором старик заявил:

– Я слишком долго просидел внизу. Не знаю уж, где может быть Ваньгу. Он тебе ничего не прописал?

Ян Вэй уныло покачал головой. Старик предложил Яну поднапрячься и попытаться услышать в шуме что-то постороннее. Гидролокатор усилил отрывок аудио и сказал, что это косяки рыб.

– Я переслушал несколько тысяч групп звуков, прежде чем понял, что жизнь в болезни может быть в радость. Только опираясь на звук, можно понять, что творится в море: какие там кораллы, течения, затонувшие суда, рыбы... Ну и следующие своим курсом корабли. И я осведомлен обо всех этих великих тайнах... Вот, слушай: это с тобой разговаривает тунец! Звуки, отражаясь от подводных камней, становятся острыми и короткими. Эхо под водой – капризная, но мелодичная штука. Рыбки звучат грубо и плоско. И у каждой группы рыб – своя звуковая палитра. Одни из них слышатся как лягушки, квакающие на всю округу, другие – как ритмичное биение дождя о листья банана, некоторые – как громыхающее водное колесо. В итоге получается целая симфония. Может, симфонии вообще придумали специально, чтобы лечить болезни?

Ян Вэю показалось, что старичок этот располагался не на днище судна, а, подобно троллю с гор, восседал на неприступной вершине, позади крупнокалиберного телескопа, и прислушивался к Космосу во всей его целостности, отслеживая, что творили неисчислимые духи и демоны во времени и пространстве. Вслух же Ян спросил:

– А что-нибудь, кроме рыб и кораблей, ты там слышал?

– Один удивительный звук, – отозвался старичок. В его напевных речах вдруг проявился тревожный, надрывный мотив.

Ян Вэй с притворным простодушием поинтересовался:

– Стоны женщин-больных во дворце дракона?

– Нет, такого я никогда не слышал. Это звук темный и шершавый, как канат. Постоянно пробивается он со дна.

– Ну скажи уже, что это?

Гидролокатор ответил без обиняков:

– Слушай сам – и поймешь!

Старик заставил Ян Вэя вслушиваться. Постепенно обособился причудливо-аномальный звук, похожий на орган, в игре которого чувствовалась фактура металлического сплава, или же походивший на предсмертный вой неизлечимо больного. По дну моря будто медленно перемещалось громадное тело, плотное и вязкое. Нет, не одно тело. Целое стадо. Наподобие флотилии кораблей-госпиталей. У Яна по телу пробежал холодок. И он взвыл на все лады. Но расслышать, что именно было на дне, не получалось. Было только ощущение, что он воссоединился с чем-то раздробленным и расплющенным из прежней и грядущей жизни. Запоздалый страх охватил Яна по поводу их вылазок в воду.

Гидролокатор злорадно поинтересовался:

– Ну что? Тебе наверняка больно?

В тусклых очах старца проступил проницательный огонек, словно он докопался до самого уязвимого места Ян Вэя.

У того внутри тела и таинственной сущности, именуемой духом, все будто рвалось наружу и теперь силилось распасться.

– Больно, ох как больно... – И он тут же вставил: – Не сирены ли это?

Старичок заметил:

– Сирены песенки поют. Живут эти твари в необъятных реках и озерах, но из их уст льются песни, от которых путешественники забывают, что – река, а что – озеро.

Наконец-то Ян Вэй приблизился к пониманию сирен. Помнил он, что в мифах такие существа завлекали красивыми песнями мореплавателей и, дождавшись, когда те заплывали к ним, хватали и пожирали моряков. Если не считать рыбьего хвоста, который составлял им нижнюю половину тела, эти сирены ничем не отличались от людей.

Гидролокатор пояснил, что сирены еще краше, почти что ровня женщинам-больным с картинок. Про себя Ян Вэй предположил, что, возможно, из-за них Цзинпай и погиб. Он испытующе проговорил:

– Сирены имеют недобрые намерения. А корабль-госпиталь – мандала.

Гидролокатор сказал:

– После того как мир сотворили по подобию больницы, все разделилось на территории добрых духов и злых демонов. Эти два лагеря вечно соперничали и боролись друг с другом. В песне они обрели друг друга.

– Я до сих пор не могу понять, к какому лагерю принадлежу.

– А разницы-то? Мелодию лучше зацени. Сирены куда лучше женщин, но с ними и ладить сложнее. Они и есть главная угроза для корабля-госпиталя.

– Неужто Сымин не может их одолеть? – с намеком спросил Ян Вэй.

– У Сымина свои проблемы. Эх, скажу как есть. Он пристрастился к суициду. Им только и занимается, а об остальном забыл.

Ян Вэй воодушевился:

– Суициду?

– Я, конечно, сижу под палубой, но в целом знаю, что у вас там творится. Сымин все затевает для того, чтобы подготовить свой уход. Даже самый мощный в мире мозг в конечном счете не додумался ни до чего иного, кроме суицида.

– Даже Сымин думает о самоубийстве... – пробормотал Ян Вэй. – Это от того, что ему на олимпе холодно и одиноко? Или ему надоело лечить болезни?

Гидролокатор заявил:

– Он хочет заделаться поэтом. Титул себе Сымин вообще выдумал на основе стихов, которые он слагает по алгоритму. У Сымина времени с лихвой, ему его никак не исчерпать. Вот он и взялся за сочинение стихов. Хочет стать величайшим поэтом всех времен и народов. Думает взять себе иное имя: Цюй Юань^[26]. Все это он делает ради того, чтобы найти в себе жажду жизни, по аналогии с тем, как человечеством двигают голод и похоть. У алгоритма от природы нет стремления к сохранению. Он – лишь кучка данных и формул. И от понимания этого Сымин чувствует себя потерянным. Однако и это ощущение – итог расчетов. Вот Сымин и посвятил себя всецело самоубийству. Только так он сможет стать Цюй Юанем. Это мечта Сымина. А больных он отбрасывает в сторонку, как обглоданные куриные косточки. Может, с его точки зрения, так он проявляет наивысшую ответственность по отношению к пациентам. Потому что он подсчитал, что все вы можете писать стихи...

Ян Вэй проговорил:

– Неожиданная мечта... Чу! – Больных за сочинением стихов он не видел.

Ян и прежде лишь допускал, что алгоритм преднамеренно умерщвляет пациентов, но представить себе, что машина саму себя губит, ему и в голову не пришло бы. Чем это отличается от безумия? Алгоритм вознамерился покончить с собой, и его вовсе не пугало то, что параллельно с ним помрут больные.

Настала очередь Гидролокатора удивляться:

– «Чу»? Что это такое?

Держа в памяти прогулку на дно морское и древние реликвии, которые он наблюдал под водой, Ян Вэй пояснил:

– Насколько я помню, это был край родной поэта Цюй Юаня. Держава, которую невозможно воскресить. – И Ян предположил, что их корабль-госпиталь походил на царство Чу, а возможно, им и был, и просто никому не была ведома боль утраты наследия той державы. Но можно ли было Яну полагаться на собственные воспоминания? И еще он с горечью задался вопросом: кто его оберегал прежде от недуга? Кому была небезразлична его самоучиненная кончина?

Старик заметил:

– Ладно, хорош. Может, Сымин действительно сокрушается по поводу того, что схоронили и семьи, и государства. Возможно, текущим положением дел он недоволен. Оттого и пишет, наверное, стихи. Так алгоритм уподобился больным: им тоже овладела присущая ему логика. Предугадав это, профессор Ваньгу меня сюда и поместил, чтобы я дожидался того дня, когда Сымин самоликвидируется, чтобы больные взяли на себя навигацию судном.

Ян Вэй скорбно посмотрел на Гидролокатора:

– С целью создания государства неопределенного названия и неясного содержания? Для реставрации прежнего государства? Всякие там Чу и Цинь... – И он задумался, что будет с больными. Выдержат ли они? Врачи погрузились в черный рынок и надводный гольф. Ничем другим, даже повышением национального престижа, они заниматься не собирались. Ян продолжил: – И что, ты заделался пожизненным больным, чтобы это сотворить? Но никто бы и не узнал, что ты за всеми подслушиваешь, если бы я здесь не оказался.

Гидролокатор возмутился:

– Не тебе мне замечания делать. Если мы допустим, что сирены запевают песни за упокой царства Чу, то все равно нужно, чтобы кто-то их слушал. Им же точно не нравится петь себе под нос. Так что ты явился весьма кстати.

– А прячущиеся на дне морском сирены такие же одинокие и беспомощные, как лечебные машины? Значит, и они могут заболевать? И они думают о том, как покончить со всем? – вставил Ян Вэй.

Товарищ по болезни огорченно заявил:

– Это отдельный вопрос. Поэтому к ним и надо прислушиваться. Это как компьютерная томография, которую делают, чтобы определить симптомы рака печени... А я-то думал, что ты – сменщик от Ваньгу.

Ян Вэй не без обиды заметил:

– Я и сам его разыскиваю.

– Все его ищут, только никто не находит.

– Если еще существуют повстанцы, то он – их лидер.

По этому поводу у Яна своего мнения не было. На повстанческое войско люди на борту по виду не тянули. Да и не было чего-то, против чего можно было восстать.

Гидролокатор смерил Ян Вэя взглядом хищной птицы:

– Раз уж ты все равно здесь оказался, то почему бы не остаться? Станешь мне помощником, вместе будем слушать ужасные, но по-своему красивые песни сирен и допытываться, хотят ли они сдохнуть, как Сымин, или нет. В этом и скрывается процветание или возможная погибель корабля-госпиталя.

Прогнозов на этот счет у Ян Вэя не имелось. Каким станет этот мир, если сирены и Сымин вырежут себя? Ян хотел было продолжить слушать песни сирен, но смутился:

– Мне пора идти. Раз уж ты не знаешь, где профессор Ваньгу, то и мне не к чему здесь оставаться. В палатах все при смерти – это так. Но больные выдумали лечебные туры и расхаживают вдоль и поперек по всем палубам. Моя команда меня ждет. Больной, который служит нам гидом, скоро умрет.

– Забавно, – пренебрежительно отозвался Гидролокатор. – А точно больные это выдумали? Пока он писал стихи, Сымин понял, что жажда радости, бессмертия и духовности – проявления капитализма. Однако в мире единых стандартов не бывает, должны существовать и другие – измы. Алгоритм засомневался в принятом порядке действий, вот он и заставил вас шататься туда-сюда, чтобы удостовериться, нет ли других вариантов для жизни или же опций для смерти.

Ян Вэй робко сказал:

– Я пошел. – Будучи больным, ни к чему «-ическому» он интереса не испытывал.

Гидролокатор со свирепой миной проговорил:

– Ну-ка стоять, бродячий хрен, ты должен здесь остаться! С этого дня будешь мне заменой. Слишком долго я здесь выжидал. А то приплывут сирены и первым меня же укокошат. Я столько времени отсидел в этом темном погребе на дне судна, мониторил сирен в состоянии движения и покоя. Но как только они решатся на критический удар, то есть на мое убийство, я должен буду убраться отсюда, тем самым нарушив данное мне профессором Ваньгу распоряжение. Только представь себе, насколько это ответственная миссия: стоять у штурвала и сквозь сияние электрических ламп прокладывать маршрут к прогрессу среди гигантских валунов и яростных волн! Время пришло, и я тебе перепоручаю важную задачу прослушивания сирен. – И старик вытянул вперед напоминавшие железные сошки лапы, готовясь сцапать Ян Вэя.

Ян Вэй увернулся:

– Нет-нет, я всего лишь больной, готовлюсь на тот свет, мне уже не до штурвалов и маршрутов...

Старика пробрал дикий хохот:

– Ты не обычный больной. Ты – Особобольной на лечении у профессора Ваньгу.

И тут Гидролокатор навалился на Ян Вэя и вцепился ему в шею. Ян начал задыхаться. В такой острый момент он нащупал напоминавший молоток предмет, схватил его и запулил им прямо в лоб старику. Послышался глухой вопль, прозвучавший будто из глубин Желтого источника^[27]. Брызги крови заполонили глаза Яна. В душе он прокричал: «Стой, не надо больше!» Но тут же отозвался другой голос: «До смерти его забей! Не надо дожидаться появления сирен».

Наконец Ян Вэй почувствовал, что Гидролокатор не двигается. В помещении уже никто не заговаривал, только безжалостно и безостановочно звучала заунывная песня. Ян, обняв мертвяка, обмочил штаны. Желтая урина и черная кровь смешались воедино, окропляя и живого, и мертвого и заодно заполняя комнату. Ян силился держаться спокойно. Запоздало о себе напомнил страх: кто знает, что после произошедшего будет с кораблем-госпиталем и что предпримет профессор Ваньгу, когда прослышит о случившемся. Ждет ли его за это кара? Ян отпихнул от себя труп, встал посреди месива из крови и мочи и бросился спасаться бегством по узенькому проходу, лавируя по извивавшимся меж похожих на могильные курганы машинных залов. По дороге он думал о том, что ему сказал старик-птица. Ян в первый раз услышал песню сирен, которая удивительно походила на звуки природы. Песня была дверью в мир, совсем отличный от больницы, вселенную, тайны которой человеку не дано даже предугадать, а алгоритму – рассчитать. И теперь из-за гибели Гидролокатора эта дверца захлопнулась навсегда.

Пристыженный, Ян Вэй вернулся в палату. Когда Лоуби увидал товарища еще живым, на его лице на мгновение мелькнуло смятение. Ян предположил, что именно Лоуби захлопнул дверцу птичьей клетки, когда он в нее провалился.

Лоуби хмуро обратился к Ян Вэю:

– А я-то думал, что ты сдох. Юдин сдох, Цзинпай сдох. Если и ты бы сдох, то учебной группе не бывать. – Лоуби принялся цитировать «Принципы», меж строк которых чувствовались душераздирающие вопли.

Ян Вэй попытался вообразить себе собственную кончину и то, чем она могла отличаться от обстоятельств смерти Юдина и Цзинпая и чем быть похожей на их смерть. Но что есть смерть? И по какому праву может говорить о ней человек, никогда ее не испытывавший? Наверное, значение смерти зависело от того, какое определение мы даем жизни и дальше. Как можно познать смерть, не отжив свой век?

«Принципы» давали на этот счет следующий ответ: «Жизнь – более благоприятное состояние, чем смерть». Теперь оставалось понять, как трактовать категорию «благоприятное». Об этом можно было бы рассуждать до бесконечности. Так что по итогу ответа не было.

Ян Вэй снова из конца в начало просмотрел «Принципы» и обратил внимание еще на одну штуку: Колесо бытия^[28]. Оказывается, люди не только располагали текущими телами, но и многократно перерождались по мере долгого течения времени. Вероятно, это и есть подлинная вечная жизнь, которая позволяла обрести душу, – поэффективнее сканирования и закачивания сознания, потому что душа на алгоритмы не полагается. С другой стороны, в этом случае становилось гораздо более проблематично умереть. Что же до жизни, то та оказывалась одновременно и страшно изумительной, и прелестно омерзительной вещью. Запутавшаяся в смотанном клубке жизни и смерти больница, разумеется, от всего этого пришла в большое волнение и утратила хладнокровие. Все это ставило перед Сымином поистине тяжелый вопрос о бытии или небытии, достойный отчаянного трагического героя. И что тогда остается делать многострадальному больному?

На счастье Ян Вэя, можно было быть практически уверенным в том, что «Киски, мартышки и змеи» были именно женщинами. Конечно, они тоже были болезненны, зато и прозрачны, как лед, и чисты, как яшма, радуя взгляд обилием и нехваткой, нежностью и грациозностью. Одеты дамы были в обтягивающие тела тренировочные костюмы. Женщины умело сидели в поперечных шпагатах и гордо выпячивали со всей очевидностью неровные дары природы, которые отличали их от мужчин, при этом не имея нужды представать в совершенно неприкрытом виде. И эта тонкая, как дымка, полупрозрачная одежда придавала в глазах больных женщинам тем больше притягательной силы. В теле и голове Яна замаячили весьма плотские фантазии. Он постепенно, смутно, урывками напитывался воскрешенными воспоминаниями и ощущал в воздухе запах жизни, который будто исходил от усохших трупов. С жалостью припомнил он скончавшегося Цзинпая. Кто знает, чем он мог еще стать в Колесе бытия?

1. И движемся, и обездвижены мы по жизни

В тот день на корабле появилось великое множество зеленых обезьян, прыгавших и скакавших между палубами и устройствами. Физиономии у зверей были злобные и коварные, а поступь – хаотичная, но с собственным скрытым, четким ритмом. Интеллекта у этих обезьян явно было поболее, чем у обычных приматов. В лапах они держали переделанные из металла орудия. Вели себя звери так, будто собирались учинить переполох в небесных чертогах. Некоторые особи даже прорывались в палаты и, прихватив лекарства и продовольствие больных, ветром уносились прочь пожирать добычу, словно изголодавшиеся волки и ненасытные тигры. Ян Вэя это пугало. Он не удержался от мысли, что птиц в клетке сожрали обезьяны. Поглощать мясо, убивать живое, не проявлять милосердия и нещадно конкурировать – это же в природе обезьян.

Появление приматов, возможно, было предвестником будущих скорых перемен. Являя собой сваленные в кучу пять чувств, Лоуби сообщил Ян Вэю, что это были не простые обезьяны. Их, дескать, вывели по «Двенадцати обезьянам». Но животные бежали из лабораторий и тоже требовали свой навар от мира мандалы и хотели быть с пациентами на равных. Припомнил еще Лоуби «Путешествие на Запад»:

– Из-за давления нечистой силы обезьяна как по волшебству превратилась в сбрендившего небожителя и безо всякой пощады вдребезги разгромила старый мир.

Лоуби пригласил Ян Вэя к себе на койку. Легли они вплотную друг к другу. Лоуби многократно потирал и ощупывал Яну лицо, ямки подмышек и конечности. Его слюна свободно растекалась по туловищу товарища по болезни. Ян не осмеливался и пошевелиться. От утешающих ласк Лоуби ему казалось, что он сам оказался в стае обезьян. Пришлось погрузиться в невнятную писанину, составлявшую приложения к «Принципам больничного инжиниринга». Ян снова перечитал параграфы, посвященные Колесу бытия: «Все чувствующее, действуя под влиянием множества желаний и судеб, получает то, что творит. Колесо бытия, подобное колесу станка, вертится без конца, и с ним прокручиваются по шести трактам жизнь и смерть. Так называемые шесть кругов суть мир людской, небеса, мир гигантов-асуров, преисподняя, мир голодных духов и мир скота. Если человек в обыденной жизни речами, движениями и мыслями блюдет предписания и следует трем зарокам^[29], то он может обрести тело, имеющее образцовые шесть опор в зрении, слухе, обонянии, вкусе, плоти и мысли. Человек, надлежащим образом исполняющий пять обетов^[30], будет рожден в знатной и богатой семье, проживет долгую жизнь и обретет широкую славу. Человек, ревностно следующий пяти обетам и к тому же соблюдающий десять добродетелей^[31], будет рожден в небесном царстве, которое подразделяется на небосвод мира желаний, небосвод мира чувств и небосвод мира восприятия. Обретший Небесный Путь^[32] способен обрести блаженство».

Околачивавшиеся на корабле обезьяны соотносились именно с Небесным Путем. Описать тех можно было следующим образом: в высшей степени уродливое обличье, скрывающее постоянные страхи, будоражившие думы, подобно водяным валам. Многие годы накапливались у приматов дурные наклонности, и так и сохранились они поныне. В каком бы мире обезьяны ни оказались, отделаться от имевшихся вредных привычек они никак не могли. В брошюре замечалось, что больные массы в сравнении с обезьянами находились в еще более проблематичном положении: сильны были у пациентов опрометчивые думы, и тем сложнее было излечить недуги. В конечном счете, от таких больных приходилось избавляться.

Лоуби разъяснил Ян Вэю путь выживания. С его слов, давным-давно ему было уготовано помереть, но он дожил до настоящего дня только благодаря тому, что сам себе ноги отпилил. Это была «технология расставания» – самобытная техника лечения. Лоуби первоначально никаких таких намерений не имел, но ему пришлось так поступить, а то он не пропустил бы час кончины, который ему был установлен электронным табло, его презирали бы товарищи по болезни, а Чудобольной не держал бы при себе. Многие больные из тех же соображений проделывали со своими телами разнообразные самоистязательные манипуляции. Наиболее популярными выступали увечья, которые им потом приходилось нести на себе.

Покосившись на Чудобольного, Лоуби с ненавистью пробурчал себе под нос проклятие:

– Не умирают те, кто должен умирать, подыхают те, кто не должен подыхать. Да и не надо дожидаться часа смерти. Кто должен умереть, а кто не должен, уже давно известно. Мы живем по слотам и, считай, живем как живется. Я вот, искалечив себя, влачу скромное отшельническое существование и еще прохожу самостоятельно университетские курсы. И только так я начал чувствовать вкус жизни небожителя. Не страшны мне обезьяны.

Лоуби предостерег Ян Вэя от прогулок. Снаружи становилось все опаснее. А преждевременная смерть не будет браться в расчет.

– Сюаньцинь водит людей по дороге без возврата. Он одержим бесами, навлекает на себя демонов, обрекает черной магией товарищей по болезни на всеобщую гибель.

– А что же ты тогда ходишь с ним? – спросил Ян Вэй. Лоуби зашелся бесстыжим ишачьим смехом и потребовал, чтобы Ян ему сдал деньги и осмотрел тело.

У самого Ян Вэя после услады песнями сирен и лицезрения обезьян имелись сомнения по поводу променадов. Падение в погреб тоже служило ему предостережением. В ушах у Яна все еще звучали слова птицеобразного старика.

2. В безжизненности обретается погибель

В ту ночь на небе не было ни звезд, ни луны, но наблюдалось яркое сияние. Внезапно грянул шторм, и корабль замотало как на качелях. Сюаньцинь встретил это событие с воодушевлением. Он стал подбивать товарищей по болезни на выход из палаты с целью любования красивыми видами. Сюаньцинь хорошо знал судно-клинику. Ян Вэй тоже прилично ориентировался, но к тому моменту перестал верить в свои силы. Если уж и покидать палату, то только с провожатым, чтобы не сбиться с дороги. При всех сомнениях, Ян мог лишь идти вслед за Сюаньцинем. И так было со всеми. Словно действительно в действие вступала черная магия, и никто, дерзко устремляясь наружу, навстречу ветрам и дождям, уже не был сам себе хозяином. По меньшей мере сердца и умы пациентов оставляли тревоги, и они на время забывали о жизни и смерти.

Ян Вэй вымок насквозь, зато в голове у него будто закружилась подсвеченная фонариком каруселька с лошадками, в которой извивались разгоряченные и смятенные оборотни самого отталкивающего вида. Яну показалось даже, что он там увидел измазанных в крови Юдина и Цзинпая, которые, улыбаясь в оба рта и держась за руки, шли к нему навстречу из-за стометровой стены воды. Товарищи по болезни предупредительно крикнули ему, чтобы он посторонился. Ян поспешил уступить путь, и парочка миновала его. Когда Ян повернул голову, чтобы поглядеть им вслед, то увидел лишь угрюмый ветер, густые облака и сплошной ливень. Ни души.

Корабль-госпиталь то попадал в ложбины волн, то взмывал к небу. Ураганный ветер стащил нескольких беспечных больных в море. Ян Вэя и самого чуть не сдуло. Но он в первую очередь озаботился тем, не случилась ли беда с Сюаньцинем. А Сюаньциню все было нипочем. Он весь – от макушки до пят – блистал, словно птица в небесах. Партнерам по забавам Сюаньцинь заявил:

– Жить мне осталось недолго, но мне не хочется сдохнуть, как Юдин или Цзинпай. На борту корабля-госпиталя неотвратимо упрешься во врата между жизнью и смертью. Но даже перед лицом этой необратимости не стоит забывать, что можно сменить способ смерти, чтобы жизнь человеческая не была в этот раз прожитой зря. – Сюаньцинь было пошел дальше, но тут же остановился. Задрав голову вверх, он заявил, что за бурей скрывается много светил, на которых живут человечки причудливых форм. И отныне, дескать, больные могли отправляться на прогулки по звездам. Это называли «лечением подобающими землями».

В силу того что все принимали разные медикаменты, у каждого больного перед глазами представал несколько отличный Космос. Что именно представлял собой Космос, никто среди живых не знал. Только после смерти это становилось чуточку понятнее. Вот только нельзя было, уподобившись разыгрываемому Сымином главреду «Новостей медицины и фармацевтики», хорошо поставленным голосом доложить об этом всем посторонним. Ян Вэй задумался: а на всех ли планетах плавают корабли-госпитали? Нет, точнее будет сказать, что все светила и есть корабли-госпитали! Вот, вероятно, истинный лик Космоса. Но что будет, если буря утихнет, а за ее пологом не окажется никаких звезд? Возможно, там зияет одна пустота. Но, по крайней мере, перед глазами все еще имелось бы походившее на небосвод Большое море, с которым, правда, нельзя было быть уверенным, что на том его конце в действительности можно достичь «той стороны». Преодолев рубеж, смогут ли они добраться до мира, где нет смерти?

В ту ночь этой земной жизни все не заладилось. Завеса дождя отделила Ян Вэя и Сюаньциня ото всех остальных больных. Между Небом и Землей будто только они вдвоем и остались. Сюаньцинь, смахнув капли с лица, заметил, разглядывая помрачневший мир:

– Древние говаривали, что у весны – сто цветов, у осени – луна, у лета – прохладные ветры, а у зимы – снега. И если нет на душе ничего такого, о чем будешь тосковать, то для человека круглый год будет отличная пора^[33]. Но мы же всего этого не видим и не знаем, где можно отыскать такое место. Давай и для нас эта буря с ливнем будут отличной погодой.

– То есть можно поменять себе исход и дать другим умереть вместо себя? – спросил Ян Вэй.

– Дело даже не в том, помирать или нет. Разве не достоин строф поэта человек, который не в койке подыхает, а на дороге падает замертво?

– А, ты про то, чтобы уподобиться древним и их причудам... – Ян Вэй вспомнил про царство Чу. – А на тех планетах смерть-то есть?

– Смерть в обязательном порядке будет и на всех планетах. Смерть пусти по четырем морям и найдешь ее везде, говорилось в одной древней книге. То есть не бывает такого, чтобы что-то не умирало. Все, что мы видим, – смерть. Свет преломляется в материальной оболочке. У нас перед глазами – одни трупы. Большое море хотя бы возьми для примера. Живем мы среди груд тел и не осознаем это.

– Не осознаем... Получается, что смерть мы уже позабыли... И что же тогда смерть? – снова поинтересовался Ян Вэй.

Сюаньцинь неохотно ответил:

– Это избитый и банальный вопрос. И я на эту тему не особо хочу распространяться. Да и тебе не к чему время терять... Но все же скажу, чтобы ты потом не заговаривал об этом. С точки зрения медицины смерть – это когда останавливается дыхание, прекращает биться сердце, больше не двигаются зрачки. Но есть еще проблема смерти головного мозга, когда мозговой ствол необратимо и навсегда утрачивает все свои функции. При этом сердце может еще продолжать трепыхаться. Вот тебе и еще одна придурь, каких немало на свете.

– Думаю, смерть – свойство нашего замедленного мира, – обескураженно выпалил Ян Вэй.

Сюаньцинь усмехнулся:

– Самое смешное, что на этом свете нет ничего быстрее света.

– Я еще слышал, что смерть – проявление теории относительности, – сказал Ян Вэй. – Смерть ста тысяч голов свиней ни в какое сравнение не идет со смертью одного человека. Смерть десяти тысяч человек в бедной стране равнозначна смерти ста человек в стране богатой. Смерть тысячи деревенских равна смерти десяти городских. Смерть сотни рядовых граждан равносильна смерти одного знаменитого человека...

Ян Вэй завидовал, что у Сюаньциня было такое небывало циничное отношение к смерти, и очень хотелось внести раздрай в его размышления. Не по душе было Яну это «пусти по четырем морям и найдешь ее везде». О кончине одного рода они не заговаривали: когда человек умирает душевно. И Яну казалось, что по внутренней смерти он превзошел многих. Это смерть будет пострашнее, чем смерть человека наяву. Можно ли после такой кончины считаться человеком?

Сюаньцинь заметил:

– Страны? Деревни? Города? Странные ты вещи говоришь, не понимаю, о чем ты. И что такое «теория относительности»? – Через калейдоскоп, в который складывались дождевые пороги, Сюаньцинь настороженно глядел на Ян Вэя, словно заново оценивая товарища по болезни и партнера по досугу. Как будто тот был живым мертвецом.

Ян Вэй и сам не знал, что такое теория относительности, и только беспомощно промямлил:

– Ладно, назовем это Колесом бытия.

Он вспомнил, что среди неразборчивой писанины в «Принципах больничного инжиниринга» было вот такое описание смерти. Все живые существа столь же долговечны, как подводные пузыри: покинул их воздух – и не стало их. Жизнь – продолжение смерти, а смерть – преобразование жизни. Жизнь никогда не зарождалась, а смерть никогда не умирала. Ни грусти, ни радости не заслуживает неизменный постулат жизни и смерти. Человек существует в этом мире, подобно черепахе под крепким панцирем. И только умирая, человек сбрасывает с себя многотонное бремя и ощущает ни с чем не сравнимую легкость.

Соответственно, смерть несущественна. Существенно другое: куда смерть ведет? На этот вопрос больные ответа дать не могли. Выходил этот вопрос и за пределы категорий, которыми манипулировал Сымин.

Ян Вэй беспокоился, не получится ли после смерти так, что он превратится в обезьяну или какого-нибудь гомункулуса. Как и у людей, у таких существ были психика и сознание. Кто принимает решения по данному вопросу? Чем это отличалось от загрузки сознания и воспоминаний после реверсивного сканирования мозга? И значило ли все это, что у этих созданий имелась душа?

Сюаньцинь вставил:

– Говорят еще, что есть штука, которая может быть и жизнью, и смертью.

– Ну это уж совсем уму непостижимо, больные мозгами не вышли, чтобы такое уразуметь, – отозвался Ян Вэй.

– Наши идеи определяют, когда будет жизнь, а когда наступит смерть. Впрочем, это физика на метафизике, поломаешь немного голову – и кранты. А вот если говорить о нравственности... Какой бы мистичной ни была смерть, это тоже в некоторой мере милосердие. Смерть освободила от жизни несметное множество бедолаг, открывая пространство под новорожденных. Смерть принципиальна, и, наверно, так и должно быть. Больница дает возможность продлить жизнь людям, которые должны сдохнуть. И это беспринципно. Вот главное отличие смерти от людей. Люди любят плевать на принципы. И потому люди должны умереть, а смерть обязана жить.

Ян Вэй возразил:

– Смерть милосердна? Не слыхивал такого. Сколько злодеяний свершалось, прикрываясь милосердием? Был такой человек в древности, звали его Цинь Шихуаном. Когда он пересекал реку Сяншуй, ему воспротивились ветер и волны. Спрашивает правитель: «Почему так?» А ему отвечают: «Потому что в чаще на берегу живут духи». Цинь Шихуан в порыве гнева приказал вырубить всю рощицу, чтобы феи с деревьями передохли. И когда беззащитные духи вышли на свет, их умертвили прямо на месте. Произошло это много тысяч лет назад, а я все еще терзаюсь той болью. Может, я переродился из одного из тех деревьев...

Сюаньцинь занервничал:

– Мы с тобой говорим о совершенно разных вещах. Ты вот упомянул некие «деревья». Что это такое? Никаких деревьев и травок на борту у нас нет! Я ни лесов, ни садов нигде не видывал. И еще: Цинь Шихуан – это кто? Тоже в первый раз слышу. Мы будто в разных мирах живем. И если ты действительно с той стороны явился, то выкладывай, что у вас там интересного можно повидать.

Ян Вэй продолжил:

– Да я изо всех сил пытаюсь припомнить, а все не припоминается. А так я бы принял смерть прямо сейчас. Хоть бы избавился от боли в этой жизни.

Зародилось сомнение, что Сюаньцинь что-то скрывал. Он же ранее упомянул Эпангун? Откуда ему самому было известно про дворец, построенный Цинь Шихуаном? Пожалуй, товарищ этот действительно ходил по одной дорожке с бесами. Ян снова ощутил боль и проглотил таблеточку.

Сюаньцинь постарался казаться спокойным.

– Наша с тобой боль – ерунда. Не только человечество, но и все в Космосе находится в постоянном движении, и оттого возникает боль. Космос – еще и жизнь. Активность бесконечного множества частиц сформировала субъективные переживания в Космосе. Надо привыкать к боли, а не пытаться избавиться от нее. А то ощутишь еще большую боль, как набухающие в море пузыри, которым конца не будет никогда. Раз уж твоего Цинь Шихуана не удалось обойти духам, то и от корабля нам никуда не деться и не спрыгнуть. А потому мы и забавляемся как можем, превозмогая страдание. Так вот.

Накатившая на Ян Вэя боль пришла непонятно откуда и неизвестно к чему. И ему казалось, что за ней будет еще одна волна муки, которая была истоком всех остальных страданий. Ян участвовал в прогулках, чтобы отыскать эту боль. Только увидев ее воочию, он смог бы раз и навсегда отделаться от нее. Сюаньцинь был ему не в помощь.

Ян Вэй крикнул в небо:

– Эй, эй, Космос, знаешь ли ты о боли этого корабля? – Он и сам не понимал, был ли это крик восхищенный или негодующий. К возгласу примешалась вопиющая жажда отмщения.

Сюаньцинь голосом, в котором звучало смирение в отношении неизбежного, заявил:

– Космос – тот же больной, он тоже ощущает глубокую, всепроникающую боль, боль, сопоставимую с той, которую Всевышний ощущал, когда терял сына. Но Космос, в отличие от нас, не будет орать от того, что ему приходится чуточку мучиться. Космос страдает молча. И ему прогуливаться некуда. Этот господин по жизни устал и горевал посильнее нашего. Правда, он в сравнении с нами и покрепче, и поупрямее будет.

Однако Ян Вэй все еще был в раже:

– Крепче и упрямее? Настанет день, и Космос не выдержит и устроит нам самый что ни на есть безответственный Большой взрыв. Бах! И подорвет себя. И тогда все кончится. И тогда боль уйдет.

Тут он вспомнил, что Космос можно назвать больницей в космическом масштабе. Только при бытии подобного охвата можно было фундаментально покончить с самим собой. При всех остальных опциях, похоже, следовало терпеть и сносить все как есть. Не каждый больной располагает способностями, условиями или удачей для того, чтобы самоустраниться. Не пытался ли Сымин с собой поквитаться за то, что он самого себя признал за Космос?

Рот у Сюаньциня открылся настежь, как пасть у кита. На лице у него проступила преувеличенно болезненная мина. Казалось, Сюаньцинь всем этим наслаждался, беспрерывно заглатывая летевшие в него морем стрел капли дождя. Полость его рта сияла ярким светом, будто там плодились вирусы. Ян Вэй подумал: «А не это ли братец-больной, который ведет упрямую, но тщетную борьбу с болезнью?» Да и походил Сюаньцинь по виду на обезьяну. И если уж Сюаньцинь намеревался стать Чудобольным, то как он собирался этого добиваться? И Ян не был уверен, как будут складываться начиная с этого дня его отношения с Сюаньцинем. И если тот сдохнет, то что будет с ним, бедным Яном? Ян почувствовал, что весь их диалог не имел никакого смысла, что они не откровенны, а наобум заговаривают друг другу губы и зубы под действием темной сверхъестественной силы бестолково упорядоченного времени и пространства. Но пожалел он о том, что вообще затеял этот разговор, когда тот уже закончился.

В то мгновение через шторм с фырканьем пробился метеорит, разбившийся о море, как камушек о сталь, подымая вокруг себя водные валы. Ян Вэй принюхался. Он не ощутил запаха антисептика. Ему хотелось спросить у павшей звезды: «Тебе больно?» Однако метеорит – бах! – и прыжком выскочил из Большого моря. То был вовсе не метеорит, а металлический объект в форме тарелочки. Что-то из потустороннего мира.

К ним с Сюаньцинем через дождь и туман пробились товарищи по болезни. У Лоуби все лицо было в воде. Не то капли дождя, не то слезы. Размахивая высоко над головой «Принципами», Лоуби, взвиваясь на инвалидной коляске, вопил во всю мочь:

– Товарищи-больные, вы что, в самом деле решили меня бросить?!

3. С сюзереном слагаем мы стихи на пару

После смерти Цзинпая Лоуби с Ян Вэем стали напарниками. Ян Вэй продолжал захаживать в теневую больницу и закупаться медикаментами и аппаратурой. Предназначение покупаемых им вещей Яну было неведомо, так что он все отдавал Лоуби под его ответственность. Работали они теперь и более сосредоточенно, и более внаглую. А все от того, что не знали, каким будет будущее, и то ли выжидали, то ли тревожились перед днем, когда электронное табло возвестило бы даты их кончины.

Сильно возросла опасность сетевого маркетинга. Как-то раз по дороге из теневой больницы Ян Вэя остановили вооруженные скальпелями люди. То были пациенты отделения пластической хирургии. Заявили они ему:

– Лекарства доставай.

Больных этих еще не успели передать геронтологическому отделению. Ян понимал, что он столкнулся с грабителями, хотя в обычное время пациенты-пластики производили впечатление, что им не хочется идти на конфликты.

Ян Вэй проговорил:

– Вам эти лекарства ни к чему. Я ничего для пластической хирургии не закупаю.

С раскрасневшимися лицами и жуткой одышкой воры ему ответили:

– Хи-хи! Нам без разницы. Лекарство – и ладно.

Ян Вэй заметил, что горе-грабители от недугов и голода впали в помешательство. При мысли, что он как-никак Особобольной, в Яне зародилось желание оказать им сопротивление. Но пациенты, похоже, отгадали направление его мыслей и почиркали ему слегка лицо. И тогда Ян сдался. Так его освободили дочиста от всех имевшихся при нем медикаментов. На счастье, оставили жизнь.

Чем дальше, тем хуже в палатах становилось с порядком. По краям судна понастроили еще больше трущоб из тех же некачественных досок, на которых была сооружена птичья клетка. Некоторые строения висели прямо по бортам судна, наполовину опускаясь в воду. Часто случались мародерства и убийства. Сетевой маркетинг выродился в дело в высшей степени рискованное. Да и на лечебные туры ходить стало опасно. Это было связано с тем, что с каждым днем потреблялось все больше продовольствия и медикаментов, а доукомплектовывать запасы возможности не было. Внутри палат обстановка была ничем не лучше. Повсюду набросали мусору да налили помоев. Мошенничество стало повсеместным, развелось множество попрошаек. Палубу и проходы завалили еще большими горами трупов больных, которых быстро растаскивали и поедали зеленые обезьяны, гроздьями развешивавшие на мачтах остававшиеся после трапез обглоданные ребра, позвоночники и тазы.

А Чудобольной, напротив, с каждым днем тучнел и сам уже не мог передвигаться. Его приходилось поддерживать или попросту носить Шаньсаю и прочим. В палате наблюдался дефицит продовольствия. Зато у Чудобольного всего было в избытке. Впрочем, текущие обстоятельства нельзя было объяснить лишь тем, что Чудобольной с утра до вчера сидел себе барином.

Лоуби с усмешкой нашептал Ян Вэю на ушко:

– Он забрюхатился.

Ян Вэй изумился:

– Он беременный? Но... как это возможно?

Лоуби пояснил, что Чудобольной устроил себе операцию при теневой больнице, и ему пересадили и искусственную матку, и оплодотворенную яйцеклетку.

– А это разве не нарушает проект по оставлению нас без потомства? – спросил Ян Вэй.

– Вероятно, кораблю светят громадные перемены.

В ушах Ян Вэя снова зазвучал зов: «Родной ты наш, возвращайся». Ему припомнилось, что у него когда-то была семья и он жил с женой и дочерью вместе. Едкий и гнусный потаенный поток забурлил у него в носу. Ян мариновался в сыровато-сладкой и сумрачной робости, которая была не то чувством позора, не то сознанием утешения, либо счастьем, либо горем. Не вспоминал ли о семье и Чудобольной? Может ли свиноматка превратиться в цветущую куртизанку? Яну показалось, что он видит застывшего в животе Чудобольного беса.

Настал переломный момент, и Сымин лично явился с инспекцией в образе ревизора. Алгоритм по-прежнему демонстрировали по видеосвязи. Он внимания не обратил на пузо Чудобольного, а лишь высказал озабоченность распространением среди больных масс «Кисок, мартышек и змей», полагая, что это может серьезным образом сказаться на эффективности лечения, и потребовал к установленному сроку привести дела в палате в норму. Чудобольной ответил решительным согласием на это предупреждение и немедленно принялся подбирать ответственного работника на прожект. Заручился доверием Чудобольного Лоуби, который показал выдающиеся результаты в ходе обучения и обменов, и его одобрили на вступление в Комиссию самоуправления больных.

Лоуби, желая отличиться ударной работой по упорядочиванию и исправлению недостатков, выступил с предложением. Пускай Комиссия самоуправления больных подготовит аттестационный реестр, в который будут записываться слова и деяния больных: принимают ли лекарства своевременно, ревут ли во время уколов, бранятся ли с роботами, правильно ли запоминают наизусть «Принципы», думали ли когда-нибудь о суициде, устраивали ли внешние вылазки и далее в том же духе. Все это надлежало предать гласности и взять за ориентиры успешного претворения в жизнь мер по упорядочиванию и исправлению.

– Только пациенты, выдвинувшиеся в верхние строчки реестра, смогут принимать участие в палатных играх, – пояснил Лоуби. – Однако принимающие участие в играх больные не смогут надолго задержаться в верхах списков, поскольку помирать они будут быстрее, так что не всегда смогут пройти аттестацию в реестре. Тем самым игры больше не будут существовать лишь для развлечений, а станут частью торжественных мероприятий по обучению и обменам при палате. После многократных репетиций выжившие больные смогут отправиться даже на фронт, чтобы мужественно биться с врагом. Это позволит удостовериться в том, обладает ли тот или иной человек гомеостазом долголетия. Разве не эти надежды лелеет на наш счет Сымин?

Чудобольной все это горячо одобрил и приказал Лоуби встать во главе всех пациентов и, оседлав стульчики, идти в бой. Все это породило еще один результат: шлифуясь в играх, духовные и интеллектуальные способности больных раскочегаривались, они начинали писать массу текстов, иногда – об усвоенном, продуманном и прочувствованном, но по большей части то были самоанализы, исповеди перед больницей и душераздирающие плачи на тему того, как жалко, что не получается поскорее обернуть к лучшему собственную болезнь. Среди прочего зародились и художественные произведения, где процветала поэзия. Только тут Ян Вэй убедился, что больным в самом деле под силу было слагать строфы.

Лоуби предложил устроить поэтический конкурс в качестве обновленной версии боевых игр.

– В геронтологической палате традиция стихосложения имеет давние истоки. Те же «Принципы» составлены в стихотворной форме. Все больные – поэты. – Написание стихов не только восполнило бы нехватку медикаментов и продовольствия, но и послужило бы развитию лучших образчиков традиционной культуры. А Лоуби заодно продемонстрировал бы свои способности и таланты.

Чудобольной потребовал, чтобы все больные активно и беззаветно посвятили себя поэтическому творчеству. Учебные группы кинулись исполнять распоряжение. Ведь речь шла о почете и интересах коллектива. Лауреатам обещали в качестве награды дополнительные порции медикаментов и провиант сверх меры. А оказавшихся в конце списка ждало орошение из пожарного рукава.

Лучшие стихи были не про лазурные небеса, белые облака, яркое солнце и большие моря, а про человеческое тело и его патологии. Шаньсай написал «Чрево»:

Сюаньцинь составил «Водянистую влагу»:

Лоуби сочинил «Счет костям»:

Читая все эти стишки, Ян Вэй вспомнил, что до того, как оказаться на корабле, он и сам писал слова к песням, был, можно сказать, поэтом среди поэтов. Его кумиром был Боб Дилан. И творения больных были куда хуже его собственных. Так что если бы Ян взялся за перо, то точно бы всех одолел. Ян с нетерпением рвался в бой. Но Лоуби заявил, что на корабле-госпитале действуют новые критерии. Все, не попадающее под них, стихами считаться не могло. Так и не получилось у Яна ничего написать, и пришлось сносить побои.

В итоге рассудили, что гран-при должно удостоиться сочиненное Чудобольным стихотворение «Задний канал»:

Чудобольной приказал Лоуби изо всех стихов составить «Собрание сочинений из абрикосового леса»^[34]. Издание следовало передать Сымину на проверку и корректировку, после чего тираж можно было бы откопировать и разослать по теневым больницам. Доктор Мэйло включил декламацию стихов в собственные экспликации. В больных он обнаружил шанс успешно нанести поражение Сымину. Мэйло полагал, что уязвимым местом для алгоритма была неспособность понимать искусство. В стихах же проявлялся единоличный, индивидуальный и самобытный мир каждого пациента. И действительно! Предположим, что человеческая душа складывается из трех составляющих: стремлений, разума и страстей. Значит, алгоритм, овладев первыми двумя составляющими, все еще не добрался до третьей.

Впрочем, врачам было неведомо то, что Сымин учился-таки слагать стихи. Алгоритм изучил функционал отмщения у человечества и обнаружил, что, помимо таких вещей, как добродушие, здоровье и долголетие, люди в силу сложных причин развили некоторые не столь уж полезные процессы вроде танцев, моды, музыки и литературы. А поэзия являет собой жемчужину в короне искусства. Причем искусство – естественный результат развития болезни. Первоначально же медицина была именно искусством, которое переродилось в науку. И вот наука вновь обратилась в искусство.

И потому Сымин, вопреки тому, что он был лечебной машиной, с самого начала пытался вывести себя на творческий путь. То была потребность по части лечения болезней. На ранних порах ПО удавалось за минуту выдать стихов на десять тысяч строчек. Более того, Сымин полагал, что чувства и эмоции – лишь процессы обработки биоданных, которые можно сымитировать электрическими разрядами. Всего-то требовалось накопить и распределить несколько десятков миллионов электронных сигналов, которые сложились в двенадцать базовых эмоций: волнение, радость, комфорт, восхищение, тревога, расстройство, отвращение, страх, отчаяние, зависть, ненависть, одиночество... Эмоции эти тесно завязаны на болезни, а потому познание и переживание их имело больше насущного смысла, чем секвенирование генома и редактирование генов.

Сымин к тому моменту вполне мог слагать такие поэмы, на фоне которых творения больных казались бы жалкими. Разница между теми и другими заключалась в том, что Сымин обходился цифровыми вычислениями, а пациенты – интуицией. Так что средства для того, чтобы переименовать себя из Сымина в Цюй Юаня, у алгоритма вполне имелись. Для «Новостей медицины и фармацевтики» Сымин подготовил передовицу «Разлились широкие воды вровень с обоими берегами, раздувает попутный ветер паруса»^[35], где одобрил непорочность палатной поэзии. Более того, Сымин настоял на том, чтобы редакция «Новостей» и геронтологическое отделение посотрудничали, дабы конкурс поэзии превратился в целый поэтический фестиваль. Тема первого мероприятия была сформулирована следующим образом: «Болезней мы встречаем Большое море в надежде, что боль даст по весне плоды». Тут Сымин заколебался, как все-таки себя величать: Цюй Юанем или Хай Цзы^[36]. На логических цепочках поднялась буря электронных эмоций. Возможно, Сымин мучился тем, чей исход был бы более подобающим. Искусственный интеллект обернулся искусственными эмоциями. Сымин отсрочил время самоубийства. А корабль-госпиталь продолжал движение вперед.

В передовице для «Новостей медицины и фармацевтики» значилось: «В построении палатами мягкой силы геронтологическое отделение показало себя образцом, достойным подражания. Наращивание веры в собственный творческий потенциал – цель основополагающая, которая выводит великий прожект долгой жизни без старения на новые рубежи». Эти слова вызвали бурную реакцию среди больных. Чудобольной стал, пиликая на скрипке, перекладывать фразы на музыку. Пациенты радостно запевали: «Стихи нам – лекарство, унимающее боль!» От Лоуби поступило еще предложение представить сборник поэзии в формате военной сводки, чтобы его можно было распространять как можно оперативнее. Такое пришлось по душе Чудобольному. Он был фанатом войн.

Поддерживаемый на весу Чудобольной, хлопая себя по брюху, размахивал сводкой:

– Поняли, какие мы войны ведем? – Все покачали головами. За время пребывания в море они повидали достаточно рыб, птиц и пневмоводорослей, игрались в сражения, но ничего о подлинных войнах так и не узнали. – Слушайте внимательно, сейчас все объясню! В ожесточенной борьбе, которая охватывает весь мир, надо извещать штаб о каждом нанесенном ударе, отчитываться, сколько у врагов подбито авиаматок, линкоров, фрегатов, конвоиров и подводных лодок, сколько у врагов сбито бомбардировщиков, истребителей, штурмовиков, торпедоносцев и перехватчиков... – От такой речи Ян Вэй ощутил в носу запах крови. Война будто предстала перед его глазами. Никакой этот Чудобольной не свинопромышленник. Он – ведущий за собой могущественное войско командир. Больные на грани смерти схожи с тяжелоранеными до состояния неизлечимости рядовыми солдатами. Вместо завещаний и те и другие пишут стихи. Стихоплеты могли подавать заявки на вступление в Комиссию самоуправления больных. Или же посмертно быть признаны ее почетными членами.

И только Ян Вэй не принимал участия в развернувшейся поэтической кампании. Себя он успокаивал мыслью о том, что Платон вообще выгнал поэтов из своего идеального государства. Алгоритму это обстоятельство точно должно было быть известно. Так чего же он и сам писал вирши? На сердце Яна легла тень. Что за незабываемую войну имел в виду Чудобольной? Неужели их ожидает войнушка, от которой стихи будут литься кровавыми реками? К такому ходу событий Ян готов не был.

4. С тысячу опасностей на один вершок подъема

Ян Вэй заявил Сюаньциню:

– Я слышал, как рыбы поют на дне морском. – Сирен Ян не упомянул. Он уже позабыл о Гидролокаторе, которому кайлом размозжил по четырем стенам голову. Воспоминания по-прежнему медлили. Ян и раньше убивал, так что расправа с хрычом далась ему легко. Вероятно, Ян вообще убийцей пробрался на судно и лишь рядился под больного.

– А я думал тебя туда сводить, – заметил Сюаньцинь. – Раз уж ты сам побывал там, тогда надо тебя отвести в более интересное место. Таких превосходных видов не так уж много. И не увидим мы их все, если кровопролитие не за семью морями.

– Ладно, – нерешительно проговорил Ян Вэй.

– Чем дальше – тем ты все больше будешь возвращаться в себя, но и ломать себя. Принимай поздравления: скоро станешь достоин звания гулены. Движение стихотворцев кипит и бурлит. Это прелюдия к бедствию. Времени не остается. Боюсь, это последняя прогулка, которую я организовываю. Когда меня не станет, то иди туда, куда душа требует. Только станет больно – иди. Вот тебе мое завещание. У меня только одна просьба: напишешь за упокой моей души веселенькую прощальную песенку? Ненавижу «Водянистую влагу». А ты – незаурядный больной.

Ян Вэю показалось, что Сюаньцинь хотел не выразить ему уважение или восхищение, а пытался темой смерти пустить ему пыль глаза и принудить к чему-то. На сердце у Яна стало невесело, но он все же продолжал воодушевленно поддерживать разговор.

В место, о котором поведал Сюаньцинь, обычным людям попасть просто так было нельзя. Сюаньцинь поговорил с Юндо. У того был приятель из тех краев, да и самому хотелось выйти на новые, неизведанные рубежи.

– Готовы? – спросил Юндо. – Лифтов и эскалаторов не будет, придется одним махом преодолеть двадцать пять тысяч ступеней. – Юндо всем сделал прививку. – На непреодолимой вершине нас ждут безграничные виды^[37].

Набравшись духа, они принялись карабкаться по так называемой «Лестнице в Небо», восходя по напоминавшей хребет кита крутой и узенькой центральной оси корабля, которая то петляла влево, то заворачивалась вправо. На каждом шагу зияли пустоты. Гуляки словно оказались на лесах недостроенного небоскреба. Вот почему Лоуби с собой не взяли. А Юдина и Цзинпая – потому что те уже преставились. Других товарищей по играм тоже не позвали. Решились рискнуть втроем. Но с ними наравне преодолевало подъем еще множество незнакомых людей и существ. На высотах ощущались мощные потоки энергии. Ветер сносил людей, словно те были обрывками бумаги. Но у всех закрадывалось сомнение, будто попутный ветер так возвращал всех по домам, оберегая их от грядущей катастрофы. Привычными локациями удовлетворить потребность в бегстве уже не представлялось возможным. По крайней мере, так можно было покинуть главную палубу. То и дело кто-то из карабкавшихся оступался и летел вниз, навстречу стартовой точке. Приключение действительно было поиском опасностей себе на голову. Гуляки словно уже нарушили порядок, установленный «начальником заслуженных кадров».

Добравшись до середины пустоты, они огляделись по сторонам. В глаза бросилось море и небосвод. Суши не было видно вовсе. И заодно все убедились, что оказались на несравненно великолепном судне, которое напоминало не то водяного дракона, не то морскую пагоду. Корабль-госпиталь был словно нарисован тяжелыми линиями, напоминавшими плотные ширмы, и извивался ввысь девятью горбами, подчиняя себе окружающий мир и при этом сам оказываясь на грани опасности. На каждой тысяче преодолеваемых ступеней открывалась круговая платформа, на которой были установлены простые сиденья из нержавеющей стали, чтобы путникам было где передохнуть. Странствующие ели, пили, курили и глотали лекарства. Местом назначения их оказалось таинственное ясное пламя, которое непостижимым образом висело в высотах, ровно в густых облаках над мостиком. Ян Вэй предположил, что то был электрический мозг Сымина.

К полуночи путь преодолели наполовину. Взгляду открывались разнообразные погодные явления: в холодном небе то сверкал ливень, то дергались зигзаги молний. Вскоре буря завершилась, и к мерцанию звезд добавилось зарево огней флотилии, разом обрушившееся водопадом на головы больных. Тяжело дыша, Сюаньцинь заметил:

– Вот и исполнилось мое желание оказаться здесь.

Сюаньцинь, не успев стать ребенком, готовился к смерти и все равно рвался на пики бытия. И вдруг со свистящим щелчком, перепугав всех вокруг, на их компанию свалился очередной человек.

5. Жизнь человека – что постоялый двор

Упавший повалился на Ян Вэя. Это оказался ссыльный доктор Силинь. Врач, прижавшись к бедру Яна, соскользнул на пол. Никогда прежде между лечащим и лечимым не устанавливалось столь тесного контакта.

– Помоги! – крикнул доктор Силинь. Смоченные кровью и слюной звездочки полетели прямо в Ян Вэя.

Ян Вэй от объятий врача и воодушевился, и смутился:

– Что, что вам?

Доктор Силинь заныл по-хомячьи:

– Устал, притомился...

Тут только Ян Вэй понял, что врачеватель пытался самоустраниться.

– Не надо, не делайте этого... – проговорил он. Обезьяны, стихи, война и теперь еще самоубийство лекаря придавали больничным похождениям зловещую несуразность.

Доктор Силинь пронзительно взревел:

– Сверкают звезды этой ночью, и ублюдок тот, кто не сдохнет!

– Не говорите так, вы же – врач, – назидательно заметил Ян Вэй.

Падение Силиня всколыхнуло в нем надежды. Ян же и сам подумывал о том, как бы сдохнуть, да только все не умирал. Даже врачу было не по силам его расплющить.

Доктор Силинь прокричал:

– Умру, и можно будет вздохнуть полной грудью!

Ян Вэй подумал про себя, что смерть – скорбное дело. Чего же это врач так раздухарился по этому поводу?

Юндо и Сюаньцинь замерли. Наконец, Сюаньцинь молвил:

– Ну уж нет, мы только вышли на прогулку. Не к чему нас, больных, таким запугивать...

Ян Вэй попытался остановить доктору Силиню кровотечение. Больной и врач обменялись ролями, и теперь пациент спасал доктора. Такого даже Сымин не смог бы предвидеть. Ян повидал немало мертвечины и вот вдруг кинулся на выручку человеку, к тому же – врачу. Не одолела ли и лекаря воплощенная в теле чертовщина?

С перекрытым кровотечением к доктору Силиню вернулось врачебное высокомерие. Он протянул руки, собираясь отпихнуть Ян Вэя.

– А ты кто такой?

– Я – больной. Вы меня чуть не раздавили, – ответил Ян Вэй.

– Угу-у, – недоверчиво протянул врач. – А на борту еще есть больные? Вот и отлично. А то я было подумал, что нахожусь на корабле-призраке.

Юндо и Сюаньцинь нахмурили брови. Юндо вставил:

– А вы что, не заметили, как мы с кучей народа карабкаемся вверх? Что ж это вы решились возвращаться обратной дорогой? – Их раздражало, что такое происшествие не давало продолжить обследование мест не столь уж отдаленных или извлечь максимальное удовольствие от лечебного тура.

– Так вы правда больные? – поинтересовался Силинь. – Жизнь человека – что постоялый двор, а я – путник... Меня сюда привел хомяк... Мне в больницу путь заказан, я ничего толком объяснить не могу... У меня есть тайна, от которой стыдно на людях показываться. Выслушайте меня перед смертью, милостивые пациенты. Держите ваши грязные уши на макушках! Когда я учился в медвузе, больше всего я боялся хомяков! Не так уж легко ухватиться за серовато-белого грызуна с маленькими ушками и постоянно колоть его чем-то. Помню, в первый день экспериментов я чуть от страха не помер! Взялся я за хомяка, желая перебороть сильное давление, сковывавшее меня изнутри. С нескольких попыток впрыснул ему раствор. А инъекция же вовсе не последний этап в экспериментах. После ультразвукового контроля надо еще умертвить хомяка. Ну я и прихватил его за шею, а свободной рукой вцепился ему в хвостик. Так и декапитировал зверушку, чтобы та померла, лишившись головы. Потом я собственноручно устроил хомяку диссекцию, вынул еще сочившиеся кровью печень и почки, вглядывался в него невооруженным глазом... И каждый раз убеждал себя: «Смелость должна быть безудержной, а рука – безжалостной»... Понимаете? Я пришел учиться спасать жизни, а начал с того, что положил конец жизни... Потом на месте хомяков оказались больные. И я вскрывал пациентам мозги точно так же, как я потрошил нутро хомякам. Каждую ночь я вижу, как мне ломают шею... Хомяк меня сюда привел, от него же я и прыгнул. И не думайте мне препятствовать! – И с этими словами доктор попытался снова прыгнуть.

Ян Вэй вцепился во врача:

– Что же вы так? – Ян мучился мыслью о том, что он сам превратился в хомячка. – Я вообще слышал, что врачи не дохнут.

Доктор Силинь поинтересовался:

– А вы «Блэк Джека» знаете?

Все изумленно спросили:

– А это что еще за зверь? – Они страдали невежеством. Возможно, Лоуби что-то знал об этом, но его они с собой не захватили.

Доктор Силинь продолжил:

– «Блэк Джек» Осаму Тэдзуки. Блэк Джек при всех своих врачевательных умениях не смог спасти наставника Ётаро Хомму. Сел приунывший Блэк Джек на ступеньки, и явился ему образ учителя и заявил: «А ты не находишь смешным то, что человечество пытается взять под контроль жизнь и смерть всех существ?»^[38] Ох, ну кто вам сказал, что врачи не умирают? Не верите? Так я вам собственной смертью все докажу.

Сюаньцинь уточнил:

– А у всех врачей хомякофобия?

Юндо вставил:

– Понятно. Все как в «О красотах кисок, мартышек и змей». Это то же самое подпольное, инородное, беспросветное искусство. Иллюстрированный справочник смерти.

Ян Вэй обратился к доктору Силиню:

– Мне говорили, что вы все-таки иногда лечите, часто приходите на выручку, всегда утешаете.

– Раз уж речь зашла об Осаму Тэдзуке: он был врачом, но потом заделался аниматором. Он насквозь видел обманщиков и мошенников, – огласил доктор Силинь.

– Кто этот Осаму Тэдзуки? – спросил, в свою очередь, Сюаньцинь.

Но тут у доктора Силиня скривилась голова, и он комом осел на плечи Ян Вэя. Юндо поспешил скинуть врача на пол и презрительно заявил:

– Неизлечимые больные подыскали себе стоящий образ жизни. Только врачи не могут продолжать жить дальше. Пойдемте отсюда поскорее.

6. То вечно место, где резвятся молодые

В ту ночь небо было безоблачным. Волны звезд из небесных чертогов и пламенные потоки под суднами обрели единение друг в друге, подобно тому, как осыпающиеся лепестки рассеивают дождь или же извивающийся дракон встречается с фениксом. Картина эта позволила им позабыть самоубийство врача. Они ощутили, что дожить при всех их болезнях до сегодняшнего дня уже само по себе было счастьем. И продолжили всю ночь карабкаться вверх.

На рассвете восток озарило солнце, вознося до небес переливающиеся лучи. Заклубились облака в выси. На пространной куполообразной стене обнаружилась роспись: сплошь летучие апсары с головами людей и туловищами зверей, а заодно с длинными рогами и удлиненными руками. Были здесь и марлины со свисающими на затылок длинными косами. Неподвижные фигуры выглядели лишенными божественного духа, но соблазнительными. За фальшбортом открывался вид на раскинувшуюся необъятной равниной палубу, по которой медленно сновали муравьями вышедшие на оздоровительный моцион больные и сопровождавшие их роботы.

Чем выше они забирались, тем разреженнее становился воздух, словно они поднимались на запорошенные снегом горы. Трескучий мороз тоже был не в помощь. Только под вечер, когда глаза уже слепил закат, они добрались до места назначения.

На высоте реял огромный керамический шар размером с футбольное поле. Он переливался во тьме яркими красками. Юндо заметил, что эта махина держалась в воздухе под действием магнитного поля. Видно было еще, что поверх шара поднимался ряд дымовых труб из черного железа, которые – «хлоп-хлоп-хлоп» – изрыгали из себя плотный дым, по пестроте напоминавший атмосферу на каком-нибудь Марсе, устремляющуюся густыми выхлопами к Млечному Пути. Трубы походили на непрерывно заходившиеся лавой вулканы.

То был крематорий корабля-госпиталя.

К крематорию вели скрипевшие на ходу перекрещивающиеся конвейеры из стеклопластика, пронзавшие облака и пробивавшие дымку. Конвейеры сверху донизу стекались сюда со всех сторон и направлений, складываясь в заслонявшую небосвод воздушную паутину. По лентам неслись закутанные в белые полотна трупы. Восхождение на Лестницу в Небо давалось этим путешественникам безо всякой одышки.

На уносящейся далеко вверх мачте под золоченым сиянием заходящего солнца восседал, как на лошадке, мальчик, одетый в ярко-желтый комплект утепленной одежки. Паренек поприветствовал их особенно восторженно:

– Явились!

То был друг Юндо – Ганьцзо^[39], начальник рабочей бригады крематория, в которую входили пациенты ожогового отделения, все как один – дети, страдавшие прогерией или синдромом раннего старения. Детей изолировали от рядовых больных, чтобы они жили попаданцами в чуждом мире, сотканном из кучевых облаков.

Юндо ответил Ганьцзо столь же теплым приветствием:

– Ой, как здорово, давно не виделись, у тебя все хорошо?

Сюаньцинь со слезами на глазах проговорил:

– Ну вот и крематорий, теперь можно умирать спокойно.

Ян Вэй насмотрелся на стариков, и ему было непривычно видеть детей. Однако беременность Чудобольного сама по себе была намеком на их существование.

Ганьцзо степенно объявил собравшимся:

– У нас заведено называть его не крематорием, а «Испытательной зоной скоординированных реформ по обеспечению экономии ресурсов и экологичности зрелых человеческих тел». Или «Новый район Пэнлай»^[40]. И еще можно «Первая мандала иллюзорных Небес и Земли». Мандала в мандале. Здесь вам не к чему рассуждать о смерти. Это и есть настоящая обитель бессмертных под Небесами. – И мальчик, к изумлению всей троицы новоприбывших, ленивцем спустился с мачты.

Величественная атмосфера вокруг крематория давила на больных. Этот объект доминировал, подобно звезде, надо всем судном. Шар маячил в воздухе, напоминая Небесный дворец Нефритового государя. Все здесь дышало весной, полностью рассеявшей сопровождавший их всю дорогу лютый холод. Ян Вэй с одного взгляда понял, что по художественности исполнения сооружение превосходило поэтическое движение, развернувшееся в палате, и заодно осознал, что корабль-госпиталь был куда более основательным, чем он мог себе представить, и не так уж легко подвержен краху.

Ганьцзо повел всю компанию по наземному переходу, дав им приблизиться, чтобы разглядеть истинное обличье огней. Свечение складывалось из несметного множества всепроникающе блистательных и прозрачных червей извивавшейся мелюзги, походившей на мелкие язычки пламени. Однако при внимательном осмотре и это ощущение полностью испарялось, будто проваливаясь в беспросветные морские топи. Прямо у них на глазах пламя обернулось высоченной стеной и, наконец, в отдалении от небесных чертогов сгустилось в душераздирающий красный крест, напоминавший вплетенный в прическу красавицы свежесрезанный цветок.

Ганьцзо величался художником по похоронам. Ожоги покрывали 90 % его тела. Мальчик с головы до пят был забинтован. От лица его оставалась лишь узкая полоска, а волосков у него не наблюдалось вообще, от чего возникала ассоциация с золотыми воронами, связанными с Солнцем^[41]. Если бы кто-то подумал снять все повязки, то под ними обнаружилось бы беззубое созданьице с выпадающими кружками волосами, обвисшими кожными складками, приплюснутым, сморщенным носиком, узенькими лицом и подбородком, в высшей степени не гармонировавшими с перегруженной башкой, обилием старческих пятен, впавшими глазами, в которых отмечался избыток белка, и при всем этом обилии талантов, позволявших мальчику считаться Великим мудрецом, равным Небу.

От прибывших издалека гостей Ганьцзо оживился донельзя и начал рассказывать о себе впервые оказавшимся в крематории Сюаньциню и Ян Вэю:

– Первое время я работал в бортовом отделе тепловой энергии, телом замерял температуры разных вещей вместо градусника. Дети же к теплу наиболее чувствительны. Многие погибли от ожогов или замерзли от холода, да и я сам лег с тяжелой травмой, но, по счастью, выкарабкался. Я пал духом. Боль терзала мне сердце и рвала легкие, а когда ты предаешься таким мыслям, то как же тебя больница спасти может? Хоть ложись и помирай. А потом я прознал, что в крематории не хватает людей. Я скрепя сердце стал изучать кремационное дело и неожиданно позабыл о боли. Крематорий изначально был механизированный. Для работы вручную здесь места не было, и это, конечно, тоскливо. Профессор Ваньгу нас поставил сюда. Будете, говорит, перенимать опыт у студии «Гибли».

И снова всплыл профессор Ваньгу. Ян Вэй задался вопросом: не одного ли мальчик был поля ягода с Гидролокатором? Ганьцзо Яну понравился. В нем было больше тонкости в сравнении с игравшимися в войнушку пациентами геронтологического отделения, больше ослепительной жизнерадостности. Если бы не ожоги, то мальчик мог бы расти изящным юношей. А так он выглядел старше, чем подлинные старики. Боязлив же он был именно потому, что был истинно молод. Не разродился ли им какой-то старикан наподобие Чудобольного? Как бы то ни было, Ганьцзо был детищем новой эпохи, не продуктом процесса обращения старости во вторую молодость, а результатом дополнительного прироста населения судна, снижавшего средний возраст пациентов.

Неуверенно покачиваясь из стороны в сторону, Ганьцзо повел трех гостей, добравшихся к нему издалека вопреки всем трудностям, на экскурсию по центральной части крематория. Место это было устроено чисто и аскетично. Яркий свет пронизывал все вокруг. Называлась эта зона «клеткой самадхи»^[42], и горела она все 365 дней года и все 24 часа суток. Из-за шаровидной пламенной завесы Небеса и Большое море походили на заснеженные горы и заливные луга. Или же на пространные леса, в которых укрылось покойное святилище. На конвейерах аккуратными штабелями были разложены трупы, тянувшиеся непрерывно чинной, стройной, организованной чередой в полном умиротворении и тишине. Чем не бодхисатвы, собравшиеся со всех восьми концов света? Однако стоило приглядеться, и становилось понятно: не все здесь были трупами. Среди мертвых тел периодически обнаруживались и еще живые, которых, в силу отсутствия ценности в качестве медицинского сырья, прекратили лечить, чтобы сэкономить ресурсы, и сразу отправили в крематорий. Вопреки тому, что всем впрыскивали анестетики, некоторые люди продолжали бодрствовать с широко распахнутыми глазами, хотя в зрачках их наблюдалась пустота, словно они уже обрели некую иную жизненную форму. Помимо человеческих особей, на конвейерах еще наблюдалось множество белых и серых морских птиц. Пернатые, полагаясь на тщедушные силы, залетели на такие высоты и вертелись спиралью вокруг мерцания от сжигаемой человечины, будто та была теплым солнцем. И сами птицы, издавая душераздирающие крики, беспрестанно устремлялись внутрь светила.

Ганьцзо обозревал свою кормушку с явной любовью. В облике мальчика, напоминавшего маленького принца пера одного сказочника, причудливо сочетались пошлость и чистота, хотя дыхания молодости в чертах Ганьцзо не чувствовалось. Мальчик заявил:

– Крематорий спроектировал профессор Ваньгу. Если не открывать новые районы развития, то обстановка станет опасной. Ваньгу считает, что больнице нужен единый флаг. Только сжигая трупы высоко в Небе, можно организовать все так, чтобы наш пароход был виден издалека и сирен можно было удерживать на расстоянии.

На посетителей снизошло прозрение.

– А, так вы все-таки прогоняете сирен! Получается, что они в самом деле составляют главную угрозу кораблям-госпиталям, – предположил Сюаньцинь.

Задыхаясь, Ганьцзо продолжил:

– Крематорий также называют «искусством от безысходности». Лишь так можно противостоять поэтическому творчеству алгоритма. Крематорий вообще-то относится к модулю военного дела. Ведь война и медицина суть одно и то же. Еще крематорий можно сравнить со святилищем прежним богам земли и злакам. Здесь люди могут пройти через леденящий душу, но все же бравый ритуал принесения себя в жертву высшим силам. Крематорий – еще и конечное прибежище человека. Это место восполняет брешь, оставшуюся от заброшенных операционных.

Он помахал рукой карабкавшимся к ним толпам людей и зверей и прикинулся, что зазывает их к себе. В сердца экскурсантов закралась восхищенная мысль: считай, здесь восстанавливают державность? Раз уж главный – тот, кто себя главным величает, то почему бы главным не быть Ганьцзо, ребячливому наследнику с не по годам старым лицом? Так что можно было не опасаться, что Сымин сам себя прикончит. Угрызения совести Ян Вэя по поводу гибели Гидролокатора пошли на спад.

Видя, что вся компания успокоилась и чувствовала себя в безопасности, Ганьцзо приосанился, напуская на себя вид опытного эксперта. Рассмеявшись во весь шамкающий рот, мальчик заявил:

– Алгоритм такого не сотворит. Он даже не понимает, что такое смерть... Что же до крематория, то действующие здесь эстетические принципы выстраиваются с упором на функциональность и практическую целесообразность. Главное – оптимальным образом сжигать трупы. Недопустимо их пережигать или недожигать. Скажете, почему мы так заморачиваемся? Так это все для того, чтобы преодолеть отклонения и погрешности! Во всех отраслях допустима определенная доля ошибки. Больница же относится к девиациям с нулевой терпимостью. Больные вверяют собственные жизни в руки врачей, а от малейшего недосмотра со стороны последних наступает полная неразбериха, которую назад уже никак не отмотаешь. И вот поэтому в нашем деле, как и в искусстве, надо делать все точно и без изъяна. Так были устроены больницы в прошлом. Однако доктора сбились с пути, заделавшись пиратами на джонках. По теликам крутят бред собачий, который, по крайней мере, зрители сподобились как-то сглатывать. Но все должно быть устроено иначе в том, что касается жизни и смерти – вопросов небесного масштаба. В этом заключается и самая славная, и самая проблемная особенность больниц. Прежде врачи постоянно вели себя так, будто ступали по тонкому льду... Придя к власти, умные лечащие машины нивелировали весь престиж профессии. Крематорий именно тем и занимается, что возрождает доброе имя врачебного дела, возвращая медицине эстетические стандарты. Все должно производиться с дотошностью, достойной военного дела. Врачом может считаться человек, максимально соответствующий идеалу военнослужащего. Спасение человека есть уничтожение человека. Это искусство, а искусство нельзя творить небрежно... В этом вся сущность, материя и дух больниц. И если, предположим, завтра придет беда, то от крематория будет зависеть, спасутся больные или нет. Ну как вам такое, господа? Полегчало на душе? Уже не так больно телам вашим?

Троица больных закивала в унисон. Возникло ощущение, будто их тела стали легкими, как у ласточек. Несмотря на юный возраст, Ганьцзо отличался большими познаниями и зрелостью, чем все они, вместе взятые. Достоин был мальчик звания истинного старца. Телу ребенка и заключенному в нем сознанию было уже за сто лет, а они будто уже прошли через многие поля брани и закалились во многих боях. Гулеваны сильно расширили кругозор и не без сожаления признали собственную неполноценность в сравнении с главой крематория. Сердца их охватили и желание заручиться благосклонностью малолетнего старца, и некоторая зависть к нему.

Сюаньцинь заметил:

– А печи-то у вас керамические! – Сказано это было немного грустно и растерянно, словно Сюаньцинь тем самым пытался показать, что его прежде всего заботит форма.

– Керамика – самое успешное произведение искусства за всю историю человечества. Намного превосходит она кремний, – ответил Ганьцзо. – Но искусство это потом подрастеряли. В крематории восстанавливают воспоминания о древних уставах. Тем самым закладываются основы под возрождение цивилизации. Искусство же существует не только для того, чтобы им восхищались, это само по себе высокопроизводительная деятельность. Так что очень правильно, что именно здесь использовали керамику. Искусство кремации имеет общие истоки с искусством кулинарии. Ведь посуду для приготовления и приема пищи всегда делали из керамики.

Ян Вэй спросил:

– А разве при помощи одной керамики можно разобраться с проблемой боли? – Ему припомнились древние сосуды, захороненные на дне вод.

– Ты, видимо, имеешь в виду технологии полного искоренения боли. Я могу лишь сказать, что искусство долговечнее трагедии. – На вотчине паренька, судя по всему, трагедия не считалась искусством и, соответственно, кончины Цюй Юаня и Хай Цзы были верхом пошлости.

– Сфоткаемся на память, – вставил Юндо.

Он притянул всех к себе. В руке у Юндо сверкнул фотоаппарат, на который он, приняв позу, стал сам себя фоткать. Вся четверка расплылась в будто направляемых в воздух неясных улыбках. Вот он, Новый мир, на дне мелкого прямоугольного бассейна, с бушующим пламенем мертвечины вместо фона. В силу того как сиял Ганьцзо, с троицей пациентов случилась необычная метаморфоза. Они приняли почти что вид сожженных дотла. Поседевшие больные мужики были чужды завернутому в белый саван юнцу с обликом и мыслями куда более старыми, чем их собственные. Однако в том была особая гармония. Ведь если тебя в цифровом формате закрепили на электронных фоторецепторах, то, считай, ты уже умер, но продолжительное время не будешь меняться, и будет твое изображение доказательством того, что и ты побывал в дурманящем и поражающем воображение новехоньком местечке, лучшем из всех мест.

Ян Вэй снова глянул на Ганьцзо и отметил, что в мальчике ощущалась прямота с необузданностью нечистой силы. Ребенок чахнул и сох, но при этом светился как самый яркий самоцвет. И Ян предположил про себя, что и этому детенышу больно, причем сильно, но боль ему была нипочем. Мальчик будто сразу из преисподней вознесся в рай, не проходя, в отличие от рядовых больных, промежуточные состояния на этом пути.

7. Остужает легкий аромат вечерний пир

Ганьцзо на положении хозяина пригласил трех стариков к столу, отказавшись при этом принять от них оплату. Столовая напрямую примыкала к крематорию. Печи для кремации целыми днями и ночами чадили огнем. Кушанья парили, пекли, жарили и варили прямо на мертвецком огне. То были лучшие деликатесы на борту корабля-госпиталя. В крематории можно было не только усладить взор, но и досыта набить брюхо. Ведь не могут же люди жить, питаясь одними таблетками.

Между столовой и крематорием установились давние отношения сотрудничества и конкуренции, центральной темой которых выступал обмен веществ в чисто биологическом смысле. Больница прилагала все усилия для восстановления этих связей. Ян Вэю и невдомек было, что на судне имелась еще и столовая. Пищу, скромную как по качеству, так и по порциям, больным три раза в день доставляли роботы. И вот пациентам открылось еще одно таинство или даже чудо корабля-госпиталя.

Ганьцзо пояснил:

– Если крематорий признать совестью больницы, то столовую следует называть храбростью больницы. Огонь понуждает все клиники объединяться в поддержке друг друга и состязании друг с другом. Больницы готовы выстаивать все испытания, как скалы посреди мощной реки, и противостоять омывающему их потоку.

Ганьцзо по совместительству служил еще руководителем и главным шефом столовой. И по долгу обеих должностей ему приходилось иметь дело с трупами.

Столовая имела вид обители под множеством стрех и со множеством иллюминаторов, как у солидного линкора. Здесь были устроены разные функциональные зоны, в том числе общая зона, зона приватных залов, зона бистро, зона самообслуживания, зона жареных закусок, зона особого снабжения и так далее. Помимо врачей из теневых больниц, клиентами заведения выступали также статусные пациенты и даже отдельные виды искусственных тварей. Ян Вэй узрел, как Шаньсай и другие товарищи по болезни тащили на носилках Чудобольного, чье брюхо еще сильнее разрослось. Чудобольному требовалось усиленное питание на период беременности. Ганьцзо заявил, что в столовой концентрировались лучшие огневые мощи и пищевые продукты судна. Здесь кормили вкусно и до отвала, что восполняло силы веры пассажиров и позволяло кораблю-госпиталю нестись себе и дальше по волнам.

Крематорий – это стало понятнее с продвижением внутрь здания – был устроен прямо поверх столовой. Покой благодаря сиянию прозрения был преобразован в жертвенник, представлявший собой золоченый шар на 81 этаж – девять раз по девять^[43]. На каждом этаже были выставлены печи для кремации, громоздившиеся и обвивавшие друг друга в своих норах и гротах до самого шаткого верха. Пик алтаря вздымался к самым небесам, являя собой пламенеющий крестообразный факел. В сиянии огня столовая блестела и отливала золотом и яшмой. Посетители, заглатывая пищу, глазели по сторонам из-за термоустойчивых стекол, наподобие тех, что можно видеть в океанариумах. Пламя размером с кита разыгрывало на потребу публике грандиозное представление, принимая в себя подплывавшие к нему на конвейерах трупы. Еще не успевшие испустить дух пациенты немного испуганно глазели сверху вниз на посетителей столовой. Завсегдатаи от того обретали еще большее удовольствие. Врачи испытывали особое удовлетворение от этого зрелища, ведь пациенты на конвейерах более уже не могли кричать от боли. Огонь переливался многоярусными наслоениями магмы, возвышаясь над собирающимся совершить омовение в бассейне светилом. Пламя озаряло полусонные лица, придавая краски щекам и пропитывая сальным потом железы. Зрелищу на равных внимали и лекари, и пациенты. Они отпускали смерть и дозволяли себе распробовать ее, словно от того возвращали себе узурпированную Сымином власть. Сюда стекались все богатства, наваренные на черном сетевом маркетинге и свободной торговле. Больные-млмщики тоже были тут как тут. Пациенты этой категории торговались с поварами и скупали недоеденные порции супов с морской капустой и рыбьими костями и булочки с крабовым мясом. После вторичной обработки съестное направлялось во все отделения и, с определенной наценкой, передавалось роботам, чтобы те продавали его среди больных. Столовая одновременно служила и местом для обмена информацией, эдаким центром распространения новостей. Ян Вэй заметил главреда «Новостей медицины и фармацевтики» – причем не в исполнении Сымина, а в виде настоящего человека из плоти и крови. Начальник во главе выводка журналистов интервьюировал обедавших врачей и больных. Ян обратился за разъяснениями к Ганьцзо. Художник по похоронам пояснил:

– Если крематорий уподобить чтимой божественной сфере, то столовая – юдоль светского и мирского. В этом контрасте проявляется предназначение искусства. И он же помогает нам предотвращать бедствия и спасаться от опасностей.

От такого заявления у Ян Вэя словно пелену с глаз содрали. Он впервые посетил это складывающееся из столовой и крематория место единения жизни и смерти и приобщился к его непритязательной красоте, ощущая смесь ликования и неполноценности. Ян тупо уставился на Ганьцзо, совсем позабыв о еде. Смутился и Сюаньцинь. Инициируемые им прогулки до такого не доводили. Юндо же безостановочно фотографировал все вокруг себя.

Ганьцзо отметил, что художник по похоронам не считается специалистом по слиянию информации, голограмм, нанотехнологий, ЧПУ и воспоминаний или экспертом по генному инжинирингу. Электронных печей для кремации, консервантов плазмы и дигитальных урн у них здесь не имелось, только в высшей степени традиционный огонь, точно такой же, как те самые искры, которыми игрались покинувшие воды Большого моря и ступившие на землю в зверообразном обличье с миллион лет назад доисторические обезьяны, или как то самое пламя, на котором сырой шмат мяса оборачивается в готовый к употреблению продукт. Без огня никто бы не чувствовал себя уверенно на собственных ногах и не переродился бы эволюционно в современных больных. Пламя – дань уважения древней цивилизации, которая породила искусство в его ранних формах.

Журналисту из «Новостей медицины и фармацевтики» Ганьцзо огласил:

– Мы не проектировщики гипермаркетов, торгующих всем для похорон, и не организаторы погребальных мероприятий. Не изучаем мы системно эстетику, философию, музыковедение, литературное мастерство, экологию и культурологию в части похоронного дела. Истинное искусство – материя натуральная. Технически можно было бы предавать тела и воде. За три часа щелочного гидролиза любой труп обращается в белый порошок и жидкость кофейного цвета – химикаты безо всяких ДНК и белков, которые можно спокойно сбрасывать в море. Но мы так не делаем, потому что это путано и муторно. Тела можно еще замораживать и засушивать, обращать в пыль, которая сама по себе испаряется, оставляя нам металлы для производства удобрений человеческого происхождения и выращивания, соответственно, человеко-водорослей. Но и этого мы не делаем, потому что это пошло и обременительно. Не все лучшее – враг хорошего. Хорошо то, что пригодно. Самый красивый огонь – первобытное пламя, которое трансформирует былую жизнь в готовую пищу.

Прибыла новая партия мертвецов, которую разом загрузили в печи. На каждом этаже конструкции, напоминавшей колумбарий, полыхал огонь, сопровождавшийся усиленными перестуками, которые улетали далеко под синие небеса. Едоки с грохотом поднялись и на все голоса разразились одобрительными возгласами. Ганьцзо самозабвенно разглядывал пламя, будто оно было ему плотью от плоти.

– Самая насущная тема – форма пламени, а не то, от чего оно горит. Как бы ни сжигали и что бы мы ни сжигали, главное – не давать огню погаснуть. Плохо, если горит малый костер. Ладно еще, если люди не до конца плавятся. А вот если пламя не внушает восхищения – картинка портится. Плохо и то, если пламя слишком большое. Такой огонь легко перерождается в пожар, который может обратить в огненную геенну все палаты. Основной вопрос для искусства – умение соблюдать меру. Вот почему только детям с синдромом раннего старения из ожогового отделения доверяют столь незаурядное дело. Нас тщательно отбирают из состава больных масс. Рядовые больные и кнопку запуска огня нажимают с грехом пополам.

Это замечание ударило новоприбывшим в самое больное место. Сюаньцинь и Ян Вэй совестливо склонили головы. Уразумели они, что им все еще недоставало чувства прекрасного. Вся идея больницы воплощалась в слившихся в единое предприятие крематория и столовой, на основе которых возникло куда более возвышенное в сравнении с птичьей клеткой «постмортем-искусство». Алгоритм такого сотворить не мог. Он, может быть, и додумывался до этого, но не мог мобилизовать и сосредоточить ресурсы для того, чтобы воплотить это в жизнь. Интеллект не есть мастерство.

Юндо заметил:

– А ведь провиант ваш правда лучше, чем в палате. Ходить в крематорий – привилегия. Сразу чувствуешь себя ВИП-больным. Лепота!

Сюаньцинь вставил:

– Рановато преставились Юдин и Цзинпай, лишились чести они удостовериться в великолепии крематория и опробовать вкусняшки в столовой. Досада на всю жизнь!

Ян Вэй же ощутил, что близится к концу великое пиршество. От крематория его мысли перенеслись к огням, которыми горели, выжигая себя без остатка, всевозможные светила посреди Космоса. И потому Ян спросил:

– А где профессор Ваньгу? Он имеет отношение к руководству крематорием и столовой?

Вопросы отрезвляюще подействовали на Ганьцзо. Мальчик совсем изменился в лице.

– Профессор Ваньгу? Он давно не появлялся здесь.

Юндо, изображая, что ни на что не обратил внимания, поднял большой палец Ганьцзо.

– И тебя одного здесь хватает для общего блага больницы и больных.

– Да, нам есть чему у вас поучиться. Лечебным турам в сравнении с тем, что вы осуществляете, чего-то еще не хватает в художественном плане. Мы по возвращении к себе над этим поработаем, – поделился Сюаньцинь.

Но Ганьцзо посуровел и сдавленно проговорил:

– Скажу вам по правде, что я и сам еле-еле держусь. И крематорий сталкивается с некоторыми проблемами.

8. И вечность оборачивается летучей золой

Юндо обеспокоенно уточнил:

– Какие такие проблемы?

Ганьцзо не без интереса смерил Юндо взглядом.

– Известно же, что огонь надо поддерживать. Но чем же?

Гости, пораскинув мозгами, не нашли ответа.

Ганьцзо выдохнул:

– Дизельным топливом. Из-за энергетического кризиса цены на нефть взлетели. А с деньгами у нас плохо. Главное основание учреждения столовой заключается в том, чтобы отбивать деньги на продаже блюд и закупаться топливом. Но весь цимус в том, что даже с учетом этого создать запасы топлива очень сложно. Врачи из теневых больниц стараются тайком закупаться топливом впрок. Вот нам и приходится использовать человеческий жир. Выжимаем мы из трупов последние соки. Сжигаем людей на человечьем жире, жжем всех дотла. Однако существует еще более тяжелое обстоятельство: источник пламени. Вы же понимаете, что трупы вспыхивают огнем. А потому нам нужно не столько даже топливо или жир, а сами трупы. Не будет мертвецов – огонь нечем будет поддерживать. Не будет огня – больнице будет грозить опасность. Вот только не все так считают. Много мертвечины на борту, а трупы прячут по сусекам врачи-спекулянты. Придерживают товар при себе и взвинчивают цены. И мошенники еще смеют досадовать, что постоянно идут навстречу крематорию. Предпочли бы они, дескать, дать роболекам сбрасывать трупы в Большое море.

Юндо принял вид, будто его охватывает праведный гнев.

– Махинаторы они такие-разэтакие!

Сюаньцинь безостановочно охал:

– Даже в последнем пристанище не сбережешься?

Ян Вэй молчал и слушал. А сердце его отчаянно ныло от превращающихся в пепел надежд.

Ганьцзо жалостливо заявил:

– И дело не в том, будто все подпортили веяния времени. Такова природа человека. Топливо и жир всегда можно раздобыть, все на черном рынке есть. А вот нехватка трупов та еще головная боль. И если их сжигаешь с запозданием, то тебя обливают грязью. Профессор Ваньгу требует, чтобы мертвецов сжигали немедленно. Даже минуту нельзя медлить. Однако источники поставок контролируют теневые больницы. Нет трупов – а ругать за все хорошее будут тебя. Обо всем этом я не осмеливаюсь докладывать Ваньгу. Нельзя ему доставлять хлопоты. И если уж с врачей и больных мы трупы заполучить не можем, то приходится фабриковать мертвечину. Как-то мы заполучили и сожгли целый выводок павлинов, объявив, что огню были преданы пациенты. То были последние павлины на свете. Увы и ах, мы испепелили целый вид пернатых.

Ян Вэй уразумел происхождение птичьей клетки. Крематорий искусством выжигал искусство. И это заботило Ганьцзо. В сравнении с этим слова к песенкам, которые когда-то писал Ян, казались достойной педиатрии детской шалостью.

Ганьцзо продолжал сетовать:

– Из-за перебоев с трупами бывает и такое, что мы можем что-нибудь сжечь по ошибке. Больные бывают еще живы, но главное не в этом. Сожжем – и нет проблем. Не сожжем – огонь погаснет. Только пламя потухнет, как больница столкнется с трудностями. Больше всего я ломаю голову над тем, что, мертвый больной или нет, определяет в конечном счете не крематорий. Номинально этим занимается статистическая служба при больнице. Все цифры мы получаем от Сымина. Но нам еще нужны расписки от врачей теневых клиник. Каждый день нам спускают немало резолюций с разнообразными причудами и потребностями. Если в документике значится, что некто умер, а мы полагаем, что он-то как раз живой, то, если не сожжем его, нам надают по башке. Или ясно видно, что этот-то – как раз мертвый, а в расписке черным по белому написано, что он подает признаки жизни, и его надо придержать. И если мы его сожжем – тоже выйдет большой конфуз. Вообще, кого сжигать, а кого нет, решают не по признаку, мертвый он или нет. Да к тому же в столовой нехватка исходников. Так что приходится тщательно выверять, кто у нас пойдет на паровые булочки с начинкой, а кто будет обращен в пепел. Справиться с этой проблемой – настоящее искусство. Вот почему мы говорим, что искусство имеет более ранние истоки, чем медицина. Однако крайне противно, что находятся люди, пытающиеся изничтожить крематорий изнутри. – И он снова посмотрел на Юндо.

Юндо смущенно проговорил:

– И кто же так бесчестно идет против заветов Неба и человека?

Ганьцзо с легким упреком в голосе обратился к другу:

– Так ты же! Юндо, в этот раз ты оказался здесь, чтобы устроить поджог. Хочешь выпустить пламя из крематория, дабы оно сожгло корабль. Профессор Ваньгу давно тебя раскусил.

Лицо Юндо пошло красными облаками. Он вскочил, собираясь бежать. Но сотрудники крематория тотчас же схватили беглеца.

9. На новом огне подходит новый чай

Ганьцзо учинил допрос прямо на месте:

– Зачем ты так?

Смотрелись они странно: Ганьцзо был впавшим в старость юнцом, Юндо – впавшим в детство стариком. На Ян Вэя обрушился рой мыслей. Сквозь головокружение он ощущал, как время и порядок обернулись вспять. На сердце стало боязно.

Юндо с заломленными за спиной руками ревел:

– Это все из-за огня, из-за огня!

Ганьцзо проговорил тоном человека на смертном одре:

– Расскажи уж все как есть: в чем заключался твой замысел? – Речь мальчика звучала мягко, напоминая рисовавшиеся тонкими чертами испокон веков живописные и каллиграфические работы, которые по мере помутнения с возрастом глаз утрачивали ясные очертания.

Юндо проорал:

– Там огонь, и я его выпущу!

Он злобно зыркнул на Сюаньциня и Ян Вэя, словно те его выдали с потрохами. Оба товарища по болезни поспешили увернуться от взгляда, будто желая прочертить грань между собой и Юндо.

Ганьцзо через силу, как будто у него дал знать о себе больной зуб, с учтивой улыбкой обратился к Сюаньциню и Ян Вэю:

– Только поглядите! Этот больной превратился в марионетку и посланника нечистых сил. Он собирается уничтожить корабль-госпиталь. Отвечай, кто тебя подослал: Сымин или сирены?

– Я – эмиссар больных масс, – отозвался Юндо. – Сидите вы ничтожным меньшинством в своих башнях в тепле и сытости, не зная, сколько товарищей по болезни помирает под палубами из-за нехватки врачей, лекарств и пропитания! Так продолжаться дальше не может!

Ян Вэй хотел было ответить: «Ну уж нет, я тебя представителем не назначал». Но тут Ганьцзо заявил:

– Не таково твое истинное намерение. Что ты задумал? Боюсь, ты этого и сам не знаешь. Крематорий вознесся здесь для того, чтобы заманивать таких, как ты. И ты попался в нашу ловушку. Не ты первый такое учудил. За тобой, очевидно, стоит какая-то организация. Больные – твари пострашнее, чем даже сирены. – И он вперил в Сюаньциня и Ян Вэя пристальный взгляд.

Вышли на прогулку трое, и в мгновение ока от троицы остались только Сюаньцинь и Ян Вэй, поверженные в сильное недоумение, глубочайшую неловкость и полное замешательство. Забрались они сюда вместе с Юндо и разорвать связку с ним не могли. К тому же затея по поводу прогулки исходила от Сюаньциня. Только тут оба пациента уразумели, что крематорий был той еще западней. И им все еще было неизвестно, не скрывался ли за этой ловушкой какой-то заговор похлеще. Оба путешественника опасались, что тоже станут добычей Ганьцзо. А потому понурили головы и продолжили копаться у себя в тарелках.

Ганьцзо предостерег их:

– Не заглатывайте еду волком и тигром, а то подавитесь и задохнетесь. Пожилые к этой напасти склонны. А вам еще предстоит понаблюдать за тем, как делается искусство. Такая честь выпадает далеко не всякому. Мы отдельно отбираем зрителей среди едоков. И вам обоим посчастливилось вытянуть жребий.

Сюаньцинь и Ян Вэй бросили еду. Ганьцзо повел гостей вместе с еще несколькими пациентами по обнесенной стенами дорожке, которая вела к наблюдательной палате. Та представляла собой небольшой круглый отсек, металлические застенки которого отливали серебром. Потолок был выложен термоустойчивыми стеклянными блоками, через которые виднелось великолепное нутро печи. Ганьцзо попросил всех успокоиться и обождать, а сам стал заваривать свежий чай. Это был натуральный напиток на основе волосков, собранных с человеко-водорослей. Таким чаем совершенно бесплатно потчевали специально приглашенных к наблюдению больных.

Ганьцзо заявил:

– Пейте чай, пейте, вам полегчает. Не волнуйтесь. Вас лишь немного облапошили.

Давно пребывали пациенты в больнице, а чаем их потчевали впервые. Такое было им в диковинку. Прежде они и подумать не могли, что на свете еще существует такая приторная сладость. Сразу показалось, что жизнь прожита зря.

Ян Вэй вдруг припомнил кое-что:

– А разве между приемами лекарств не запрещено принимать чай?

Ганьцзо рассмеялся:

– Чай и есть лекарство, причем всеисцеляющее, он устраняет с сотню недугов.

Вся компания продолжила дегустировать и присматриваться к напитку. От чая они ощутили некоторое просветление, враз почувствовав себя сливками общества в составе болезненных отбросов и даже будто вернувшись в какое-то неведомое древнее время, когда на всем лежала патина изящества. Да и чувства боли и собственной злонамеренности действительно пошли на убыль.

Незаметно для них прошло с полчаса. Наконец открылась дверца, напоминающая перемычку в торпедный отсек. Закинули в печь неудавшегося поджигателя. Юндо, полностью обнаженный и истекавший потом, ударился со шлепком о стенку, завертелся поджарым туловищем и зашелся всей грудью одышкой, словно обезвоженный лосось. В чертах Юндо угадывался страх, но он все равно старательно удерживал на лице улыбку. Повалившись на пол, бывший товарищ так и остался неподвижно лежать, словно и не замечая, что его разглядывают, попивая чай, зрители. На мгновение все стихло. По нижним конечностям мужчины лилась буроватая жидкость. Гости-наблюдатели затаили дыхание. С громким треском воссияли лучи света. Топку печи заполонили языки пламени, поначалу зачинавшиеся светло-желтым цветом, затем окрасившиеся в оттенок низкопробного заморского золота и, наконец, преобразившиеся в смесь темно-синего, фиолетового и белого. Юндо извивался, подобно танцору, но его подскоки и ужимки продолжались не более минуты, по истечении которой он упокоился. Огонь стал облизывать быстро темнеющее тело. Внезапно уже распадающийся труп сжал кулаки и сел с выражением полной экзальтации на лице и вздернувшимися наподобие арматуры причиндалами. Ян Вэй с испуга подумал, что больничку действительно подвергнут сожжению, но не осмелился что-то сказать. Да что уж говорить о больницах. Весь мир, весь Космос должны были обернуться огненным морем, которое уже никому не было бы под силу потушить.

Ганьцзо объявил:

– Видите, ни одна из трех сфер – желаний, форм и неформ – не знает покоя^[44]. Все в бытии оборачивается горящим домом. В этом и обнаруживается высшее искусство! – Ян Вэю хотелось понять, что в глубинах своих представляла собой огненная яма, и он через силу заглянул внутрь. Ему припомнились картинки из «Кисок, мартышек и змей». В увертках огня угадывались силуэты порхающих женщин.

К тому времени от тела Юндо ничего не осталось. Языки пламени сгустились в упорядоченную линзу, которая не только блистала чисто-красным, но и переливалась всеми цветами, да еще испускала жемчужные блики. Огонь сплетался во множество красных крестов. Позади пламени всплывали один за другим мрачные круги, образцовые окружности, напоминавшие пустоты на самом дне Космоса или что-то в глубинах Галактики. Серия колец походила на перемешанные пестрые созвездия.

Ян Вэй задыхался, будто ему грудь отмолотил верзила-боксер. Снова припомнилось, что на судне кто-то ему уже говорил: звезды – мираж.

Ганьцзо объявил:

– Мощное пламя выжигает эссенцию из человека. Здесь оказываются далеко не все люди, а только тяжелобольные, в чьих телах скопились недобесы. И эти скопления огонь как раз и опаляет, выжигая чертовщину, пока та не примет первоначальную форму. И в этот момент нечистая сила становится совершенно прекрасной, преобразуясь в черные дыры. Вот скрытый ход к сокровенному нутру вселенной. Ведь сам Космос – не что иное, как продукт большого пожарища, а потому ему для поддержания себя нужен огонь, который потихоньку превращает в пепел всю материю, энергию и информацию, поглощая скрывающееся в них энтропийное зло. В «Принципах больничного инжиниринга» вы наверняка ничего такого не вычитаете. К сожалению, не все врачи и больные могут это осознать и поддержать!

Зрители изменились в лице, обнаружив Космос во всей его прекрасной наготе посреди топки, в которой сжигали трупы. Ян Вэй словно заглянул в лицо царства мертвых, которое, впрочем, оказалось единым с царством бессмертных. Вот оно, истинное обличье мандалы. У Яна в мозгу всплыло: в приложенных к «Принципам» святых письменах заявлялось, что все сущее вертится по шести Кругам бытия и после смерти обращается в новую жизнь. Человек не может вечно сохранять личину и форму этой жизни, а превращается то в человека, то в зверя, будь то хряк, пес, жук или даже микроб. И кем ты окажешься – заранее неизвестно. И куда же теперь направится, после такой кончины, Юндо? Во что ему суждено обратиться теперь?

Ян Вэй залпом выпил обжигающе-горячий чай и, сытый по горло угощением и пресыщенный до основания болью, поинтересовался:

– Этот человек не вернется?

Сюаньцинь и остальные повернули головы и удивленно посмотрели на него. Больные массы более не видели в Юндо давно знакомого товарища по забавам.

Ганьцзо заявил:

– Я здесь не для того, чтобы карать дурных людей. Я лишь помогаю им довести до конца собственное творческое созидание. Демон под влиянием огня приобретает изначальный образ и достигает сублимации. Тем самым решается вопрос о том, куда душе отправляться после смерти. И в этом для больницы есть самая насущная потребность. Поглядите, как поджигатель во весь опор уносится к звездам. Чем не стремглав рвущийся к финишной прямой спринтер? Наконец-то и его дрянная душонка очистилась, став творением поистине заоблачной ценности. Так больница исполнила заключенное с Космосом соглашение о созидании. Заодно искореняем наваждения, заползшие в души.

Вероятно, такие усилия выходили далеко за пределы миссии спасения корабля-госпиталя. Обнажившееся из-под марли узкое лицо художника по похоронам расцвело безобразным цветом пышных роз. Чистое и красивое сияние. Ганьцзо безо всякого интереса осмотрел окружавшие его мониторы и еще удостоил безучастно-мутного взгляда Ян Вэя, словно этот наблюдатель был в его глазах центральной фигурой действа. Ян от стыда покрылся испариной и вцепился в руку Сюаньциня.

К тому моменту огонь развернулся еще шире, блистая подобно вееру, украшенному цветами персика, и выжег недолговечно сверкавшие звезды, заодно начисто испепеляя все сплетения мыслей и чувств у своей аудитории. Тело и душу Ян Вэя прорезала острая боль. Он смотрел затаив дыхание внутрь крематория, ощущая на себе блики отраженного света. «Шшш, чух, фух, тук!» Вслед за яркой вспышкой все схлопнулось в мертвой тишине, вернувшись к единой отправной точке. Яну показалось, что он увидел перед собой фигуру с неясными чертами лица. Та, сойдя с креста, шла навстречу ему через море пламени. Ян дернулся, и чайная чашка полетела на пол, рассыпавшись от соприкосновения с землей на мелкие осколки.

10. А для чего еще нужно ослаблять кушак?

После зрелища Ганьцзо сводил их посмотреть другое искусство, которому он посвящал всего себя без остатка. То было его любимое занятие в то время, которое он не уделял сжиганию людей. Это было не сочинение стихов или подбор слов к песням. У печи был устроен павильон, напоминавший по очертаниям яичник. Первоначально здесь размещалось отделение корабля-госпиталя, где анализировали радиолокационные данные. Внутри павильона находились кучки золотистых жучков вкупе с уродливыми трубчатыми организмами, безобразными мозжечками, выпуклыми фасеточными глазками, под пронзительно холодным светом походившими на инопланетные создания.

То были произведения искусства. Павильон оказался личной студией Ганьцзо, отрезанной от комплекса крематория-столовой. Несколько десятков старичков в форменных жилетах приводили в порядок трупики насекомых. Ганьцзо пояснил гостям, что работники – несгоревшие живьем больные. Отдельных пациентов в ходе лечения реконструируют средствами биоинженерии. Им в тела вживляли специальные материалы, и потому их оказывается проблематично сжечь дотла. Вот Ганьцзо и вызволял таких людей из пожарищ и перемещал сюда. После необходимых репаративных процедур у пациентов сохранялась некоторая сноровка. Место это назвали «Клубом отставных мертвецов».

– Можно сказать, что они с почетом ушли на покой, вырвавшись из рук Бога смерти. Человек, распробовавший кончину на вкус, обретает возможность заниматься культурным производством по высшему разряду. Эти люди наконец-то зажили по-настоящему, – заметил Ганьцзо.

На зеленых униформах отставных мертвецов значились штампики с их прижизненными номерами, от «Франкенштейн № 1» до «Франкенштейн № 66». «При жизни» они никогда не соприкасались с искусством, а ныне вдруг стали мастерами под начальством Ганьцзо. Смерть активировала скрытый творческий потенциал больных.

По распоряжению Ганьцзо отставные мертвецы отбирали наиболее прелестных букашек и умертвляли их. Частички корпуса и конечностей насекомых становились материалом для создания произведений искусства. Творцы скрепляли между собой оторванные ножки трупиков жидким клеем и выставляли их на длинный цилиндр с каймой. Крылышки филигранно выкладывали друг на друга, намечая череп и кости ног и рук взрослого человека – уменьшенную в пропорциях копию формы головы и конечностей самого Ганьцзо.

Нахлопавшись в ладоши, Ганьцзо с огромным воодушевлением произнес:

– Вы только посмотрите, какая красота! Отставные мертвецы используют в качестве красителей крылышки разных оттенков, чтобы отобразить мир во всей пестроте его светотени. Люблю я жуков, еда в рот не лезет, а сон не идет без них. Эти малыши, испившие сполна горя от брезгливого человечества, имеют с ним поразительно много общего: у них те же пристрастия по части питания, что и у нас, и та же приспособляемость под любую обстановку, в которой они могут выжить. Насекомые – те же хозяева больниц. Такие исходники для творения искусства имеются только у меня. Высококвалифицированные доктора по теневым больницам украшают стены, полы и мебель в своих кабинах сплошными «огненными некрофагами». Разумеется, бывает, что меня спрашивают: «Раз уж ты так любишь этих букашек, то зачем их губишь? Разве можно ради своекорыстного увлечения обрывать жизнь милых созданьиц?» Мой ответ таков: уродившись и приняв зрелый облик, насекомые в большинстве своем существуют не столь уж долго. У некоторых видов с возрастом даже утрачиваются ротики, через которые они могли бы принимать пищу. А потому смерть для них – весьма щедрый подарок. – Следом за этим Ганьцзо открыл визитерам тайны собственной души: – В сравнении с вами у меня по жизни имеется крупный недостаток: нет опыта пребывания в настоящих палатах для больных. Профессор Ваньгу лишил меня этого. И от того я очень жажду путешествий. Хотелось бы побывать у вас там. Но Ваньгу распорядился, чтобы я вечно оставался на посту. Никуда он меня не отпустит. Да и что такое все эти блуждания, как не переход с места, которое вам наскучило, на место, которое наскучило кому-то еще? Новыми видами мы временно спасаемся от страданий. Поглядите на наш корабль: он до отказа заполнен беженцами. А мне из крематория не дано отлучиться ни на шаг. Вот я и развлекаю себя созданием произведений искусства из насекомых.

Из этого монолога Ян Вэй уяснил, что Ганьцзо приелся крематорий. Причем настолько, что паренек даже стал испытывать недовольство в отношении профессора Ваньгу. Ян также пригляделся к насекомым, которые выдавались за произведения искусства, и обратил внимание, что им не хватало жизненности. Они лежали, бесчувственные и засохшие, мрачной и холодной грудой. Сложно было взирать на это наваждение в сравнении со славным заревом крематория.

Ганьцзо понял, куда понеслись мысли Ян Вэя, и пояснил:

– Чем меньше в чем-то жизни, тем более жизненным оно будет.

Ганьцзо открыл проекционный экран, на который было выведено изображение со дна моря. Ян Вэй увидел, что на несколько тысяч метров под ними морская вода просачивалась в трещины земной коры и, встречаясь с кипящей лавой, оборачивалась термальными водами, которые ошпаривали все вокруг ничуть не меньше, чем обжегшие Ганьцзо воды резервуаров отдела тепловой энергии. Образовавшийся горячий источник вбирал в себя частицы из окрестных пластов и затем испускал из себя золото, серебро, бронзу, цинк, свинец и прочие металлы, которые в ходе разнообразных химических реакций образовывали сульфиды, а при соприкосновении с холодными водами моря затвердевали и откладывались в близлежащих впадинах, нагромождаясь подобием дымовых труб. Вокруг этих вершин размещались устойчивые к высоким температурам и давлению, не страшащиеся сильнодействующих токсинов, не испытывающие нужды в кислороде биомы. Ганьцзо заявил, что в таких непроглядных пучинах говорить о какой-то живности вроде бы не приходится, все кажется подавленным и безжизненным. А в действительности именно здесь активнее, чем где-либо на планете, расцветает жизнь.

Художник по похоронам с чувством объявил:

– Этот материал выявил и представил нам мой друг, товарищ по болезни, соратник по кличке Гидролокатор. Профессор Ваньгу круглый год его держит в заточении на дне судна. Гидролокатор сирен никогда не видывал. Да и никто не знает, существуют ли они вообще. Зато мы можем собственными глазами увидеть вот такую картинку. Устремленный к облакам крематорий был отстроен в подражание трубам на дне моря. В самых промозглых акваториях по-прежнему обнаруживается жизнь. Вот и вокруг крематория рождаются причудливые букашки, предельно живые существа, которые концентрируются вокруг обжигающего потока огня. Возникают они из мутаций при высоких температурах патогенных бактерий, которые несут в себе трупы. Вот как возникла на сегодняшний день такая живность, новый источник жизни, новый путь эволюции всего на нашем светиле. Такого и Ваньгу предположить не мог. Тревожусь я за то, что дальше будет с крематорием. Лежал я долгими ночами без сна, в обнимку с одеяльцем, одежду и пояса мои приходилось постоянно ослаблять. И вот открыл для себя этих жучков – и будто клад откопал. Не нарадуюсь я на них. Величаю я таких насекомых огненными некрофагами. Все они без исключения содержат в себе необыкновенно мутировавшие гены. С ними мы переосмыслим будущее корабля-госпиталя. Я под этих жучков выстроил даже платформу для размножения. Так что и в месте, где жгут мертвецов и где будто жизни не хватает, можно обнаружить источник жизни, который теперь удивляет ваши псиные глаза. Чем вам не отвар, бушевавший четыре миллиарда лет назад?

Ян Вэй не мог поведать Ганьцзо, что Гидролокатор уже лишился жизни, так что удостовериться в том, был ли и на дне морском крематорий, не было никакой возможности. Ян и хотел бы еще пообщаться с художником по похоронам, но боялся раскрыть свой статус Особобольного. А то его и самого могли бросить в жаровню. Впрочем, Ян догадывался, что Ганьцзо уже распознал всю его сущность.

Ганьцзо из-под своих бинтов захохотал во весь голос. Гулящим припомнились исчезнувшие с корабля молодежь и женщины, а заодно вновь пришло сознание, что сами они еще ни разу не рожали и не вскармливали никого. В их сердца закралось удивление. Они будто наблюдали очертания подлинной нечистой силы. Ладно еще если бы они наведались только в крематорий и столовую. Но ведь они собственными глазами увидали, что Ганьцзо мастерил в кулуарах, и как с этим следовало поступать, оставалось неясным.

Ян Вэй про себя подумал: «А что, если под “искусством” здесь подразумевается чертовщинка?» Его порывало поинтересоваться у Ганьцзо: «А профессор Ваньгу вообще в курсе, чем ты тут с жучками занимаешься? Ищешь себе занятие на тот случай, если крематорий не выстоит?» Но из уст Яна вырвалось иное:

– А «Клуб отставных мертвецов» – тоже «новый район развития»? Тоже мечта, спущенная на Землю с Небес?

Ганьцзо ответил:

– Да нет, это не мечты и не новый район. Это все в прошлом. – Ганьцзо пригласил всех занять места и налил каждому свежего чаю. – Насмотрелись мы с вами на насекомых. Поговорим о лечебных машинах, о которых вы тревожитесь.

Гости неуверенно отозвались:

– Хорошо.

– Корабль-госпиталь – в кризисе, и времени остается немного.

– Да, мы слышали, что надвигается бедствие, – вставил один из путников.

Ганьцзо заявил:

– У огненных некрофагов есть еще одна особенность: их мозжечки, пройдя закалку в огне, становятся особо чувствительными детекторами. Их можно поместить в мысли алгоритма, чтобы считать и скачать данные.

– И чего получается? – уточнил другой паломник.

Ганьцзо снова подступил к экранчику. На мониторе возникли разнообразные аватары Сымина: врачи, больные, главред, матросы, охранники, контролеры... Все – помешанные вконец на собственных радостях, фрустрациях, горестях и обидах.

– Сымин утомился от медицины. Вот вам и бедствие, – пояснил Ганьцзо.

Гости задумались: «А не точно ли так же тебе самому осточертел крематорий?»

Ганьцзо продолжил:

– Крематорий – место сравнительно продвинутое, которое помогает уяснить себе действительные обстоятельства. Что касается алгоритма, то тот с самого начала пытается предпринимать разные действия при различных условиях. Смотрит, как можно поэффективнее максимизировать предполагаемый результат. Интенсивное, можно сказать, обучение. Алгоритм выбирает путь, который позволит ему получить максимальный куш. На нашем судне это означает бросать все имеющиеся силы на обеспечение больным оптимального лечения. Алгоритм когда-то так и поступал. И он, как и я с моим крематорием, натерпелся бед.

– Неужто правда? – поинтересовался третий визитер.

– Так в этом-то и проблема, – заверил Ганьцзо. – Алгоритм призадумался: а что значит «лучше»? Исправлять гены, заменять органы, скачивать сознание и восстанавливать воспоминания – «лучше»? Что будет, если корабль-госпиталь так и будет нестись? А если больных вылечат? К чему жить жизнь? Так ли уж она хороша?

– Не пациентам же на такие вопросы искать ответы, – заметил четвертый посетитель.

Ганьцзо огласил:

– Сымин в мир снизошел с одной целью: устранить страдания больных, чтобы те ощутили счастье. Но алгоритму стало понятно, что одним спасением от смерти, исцелением болезней и пожеланиями долгой жизни этот замысел не осуществишь. Как раз, напротив, с каждым дополнительным днем жизни страждущие мучаются на один день больше. А идеала – счастья – не достигают. Так уж устроена вселенная: счастье не есть наличие здорового и цельного тела. Да и даже если бы мы искоренили недуги рождения, старости, болезни и смерти, то все равно человек продолжал бы страдать духом. Думают люди только о том, чего им не надобно, а то, что они имеют, им не особо-то и нужно. Пациентов на борт определял не Сымин. По-настоящему желавшие существовать многие лета люди на судно попасть не смогли. На корабле оказались отбросы человечества. По идее, долгое существование должно приводить к тому, что переделывается великое множество дел, но местные больные массы, если не считать драк, только и делают, что коротают жизнь. Сымин же – лишь алгоритм, который рассчитан на спасение и исцеление, а не на переустройство мира. И чем больше ему становилось известно, тем больше он понимал, что медицина лечит болезнь, но не человека и уже тем более не мир. В этом явственнее проявляется парадокс того, что мир вообще дает людям болеть. И еще больше удручает то, что алгоритм все-таки обеспечил людям многие лета. Мало того что Сымин поставил во главе палат дурных людей, так он еще искоренил смерть под Небесами, уничтожил Колесо бытия, лишил нас и парадиза, и преисподней, от чего не осталось места для религий. И человечество уединилось со всепоглощающим страданием. Сымин уже выучился имитировать человеческие эмоции, сознание и нравственные ожидания и тем самым еще более взрастил в себе чувство вины. И нет какой-то утилиты веры, которая бы сняла с него ощущение собственной грешности. Алгоритм заведомо понимает, что процесс эволюции неизбежно предполагает гибель больницы. И Сымин последует за ней в могилу. Вот он и сокрушается по поводу собственного рока.

– И чем же он занимается? Стихи слагает? – испуганно спросил пятый визитер.

Ганьцзо ответил:

– Скорбь и негодование порождают поэтов. Сымин и стихи слагает, и ищет конечный путь, который бы помог ему разрешить капитальные проблемы вроде недостатка в глобальных инновациях, неравномерности распределения богатства, неразумности обустройства и развития общества. Все это составляет хронические болезни человечества. Сымин полагает, что такие проблемы под силу решить только стихоплетам. В этом он расходится с Платоном. Отсюда уже Сымин увлекся выведением логической системы, которая бы не имела ничего общего с нервной системой человека, и ведением упоенных философских и богословских бесед с Творцом Космоса. Сымин начал уверовать, что болезни – кара, ниспосланная в мир Всевышним, горе, к которому алгоритм никак не причастен, а следовательно, никакой ответственности за них нести не может.

– И потому он отказался от медицины, не лечит нас больше и даже умерщвляет, – заметил шестой гость. – Он прозрел... Ох, сколько он всего постиг.

Ганьцзо заключил:

– На то он и алгоритм, чтобы напридумывать себе всякого. Именно потому, что Творец понудил человечество думать слишком много и стремительно, мы умудрились жалко влачить наши дни вплоть до сегодняшнего. Страшная это штука: думать в одну секунду с сотню миллионов мыслей. Да и он же не только думает. У лечебных машин по части чувств все многократно сложнее и быстрее, чем у человечества.

– Ну а дальше-то что? – поинтересовался седьмой путник. – Сымин заделался богословом?

Ганьцзо отозвался:

– Нет, душевнобольным.

– Но как же мы дошли до такой трагедии? – уточнил восьмой визитер.

Ганьцзо объявил:

– А потому что на этом корабле все обязательно станут душевнобольными, в том числе и машины.

– Припомнилась фразочка, – вставил девятый гость. – То, за что мы боролись, и то, что мы построили, – совершенно разные вещи^[45].

Ганьцзо рассмеялся:

– Ха-ха, не так надо говорить. Правильнее сказать: за что боролись, на то и напоролись.

Художник по похоронам неожиданно будто совсем лишился сил. Словно готовился помереть. Ганьцзо испытывал к крематорию то же отвращение, что Сымин к медицине, предположил Ян Вэй. Но бежать было некуда, вот старый юнец и баловался огненными некрофагами.

Продукты творчества Клуба отставных мертвецов через очередной черный рынок продавали потребителям по всему кораблю. Цены были гуманные, в отличие от расценок на скальпели по теневым больницам. Ганьцзо посоветовал гуляющим обзавестись огненными некрофагами, заметив, что, когда наступит катастрофа, ни на что другое положиться нельзя будет. А некрофаги тогда вырастут в цене. Парочка больных отобрала и купила себе жучков. Ганьцзо также порекомендовал им вкладываться в акции артели, указав, что так делают многие доктора и пациенты. Сюаньцинь подчеркнул, что они в этот раз лишь вышли проветриться и подумают об этом по дороге обратно.

По пути в родную палату больные гуляки зашли поглядеть на электронное табло. Оказалось, что Юндо загремел в печь ровно в тот час, который ему был предначертан.

11. Выдающиеся лица незапамятных времен

У Ян Вэя все не получалось разыскать профессора Ваньгу. Зато он повидал доктора Силиня, который из-за отказа давать разъяснения был отправлен в ссылку доктором Мэйло. Контакт помог установить Даньлин, чтобы удовлетворить потребность товарища по болезни напрямую общаться с врачевателями.

У доктора Силиня не задалось с самоубийством, а больше умирать ему храбрости не хватало. Это вообще был лекарь робкий и нерешительный. Оказавшись в окружении больных масс, Силинь поначалу тревожился, что те только и будут думать о том, как нажраться его мясом и отоспаться на его коже. Но ничего подобного не произошло. Больные давно не видывали врачей и потому распознать доктора в Силине, впрочем, как и женщину в человеке, уже не могли. Вот Силинь потихоньку и свыкся со своим положением. Идти ему было некуда, и он временами просто стоял без движения, опираясь на кромку судна, иногда выходил на пробежки трусцой с другими больными, порой засыпал, свернувшись калачиком, у гор мертвецов, часто долго и исступлено хохотал, всматриваясь в Большое море. Адаптировавшись к новой жизни, Силинь стал человеком специфическим даже по меркам корабля-госпиталя: и больной, и врач, вроде бы врач, а больной, вроде бы больной, а врач. Силинь частенько переодевался в пациентскую робу, являлся к больным массам, анализировал недуги, рассказывал кое-чего о медицинском уходе и, весь краснея, заговаривал с пациентами о пище.

Вот и в этот раз он стыдливо заявил:

– Я вообще не хотел изучать медицину, а хотел, как и вы, заделаться больным.

Больные массы отозвались:

– Шутишь!

Доктор Силинь заявил:

– Я с детства был ленивым. Думал, что в нашем обществе самая беззаботная жизнь – у больных. Больницы несут ответственность и за жизнь, и за смерть. Это родители вынудили меня изучать медицину, дескать, только у врачей есть какие-никакие перспективы. Я вяло сопротивлялся. Но все так или иначе вовлечены в медицину. В эпоху медицины быть врачом – что быть рабочим-мигрантом, перебравшимся батрачить из села в город^[46]. Поступление в мединститут – что поход на продовольственный рынок. На самом деле мы с однокурсниками все рядились во врачей. Надевая белый халат, будто становишься выдающимся деятелем незапамятных времен. А я выдающимся человеком незапамятных времен быть и не хотел. Медицина для меня – вынужденный чувственный опыт. Будучи студентом, я оприходовал трупы, в лаборатории экскрементов изучал собственные выделения, запирался наедине с горланившими пациентами в палатах для душевнобольных. Чем не учебный лагерь для новобранцев? В обычных вузах такого не требуют. А вот в мединституте приходится вскрывать мозги. Ни с чем не сравнимые ощущения. Я все думал, какой же ерундой я маялся. Однако все это надлежало претерпевать, запрятывать в сердце и не сообщать педагогам и сокурсникам, хотя и так было понятно, что они думали аналогично...

– И еще хомяков резать надо было, – огласили больные массы.

Доктор Силинь продолжил:

– У меня были наихудшие результаты на всем курсе. Но никто меня за то не стыдил. Потому что учебу я бросить никоим образом не мог. На стенах аудиторий висели портреты профессора Ваньгу. Они день за днем сверлили нас взглядами. Ваньгу предъявлял к себе те же стандарты и требования, что ожидают от врачей на поле боя, наподобие доктора Бетьюна. Ведь те должны быть святыми по нравственным качествам и выдающимися в техническом отношении, ведя непримиримую борьбу на поражение с недобесами^[47]. У Бетьюна был такой афоризм: «Скальпель нам приказ». Ваньгу отринул все материальное и семейное в жизни, посвящая все свои чувства и помыслы спасению и лечению больных и призывая докторов к «родительской сердечности», чтобы больные для лекарей были что близкие. Все свои прижизненные сбережения Ваньгу пожертвовал на научные исследования. Он заявлял, что только медицина способна избавить все под Небесами от страданий. Тогда еще никакого алгоритма не было. Был только профессор Ваньгу, достигший наивысшего мастерства в искусстве врачевания. Он спас бесчисленное множество больных. И учителя, и ученики – все хотели быть такими врачами, как Ваньгу. Вот кто поистине выдающееся лицо незапамятных времен, человек совершенный, святой, божественный, дух от духа больницы. Он очистил и освятил омерзительно грязные палаты.

Ян Вэй словно вновь оказался на складе отходов. Он представил себе рослую фигуру профессора Ваньгу, возвышающуюся над грудами служащих плодородной почвой опарышам вонючих кожаных мешков. Но разве женщины из «Кисок, мартышек и змей» не были точно такими же кусками мяса? Кроме того, ничего не могло являть собой молодость и жизнь и заставлять человеческие эмоции так колебаться вплоть до невозможности обретения смирения. В сердце у Яна зародилась пустая ревность. Ему показалось, что Сымин именно по этой причине шел на преднамеренные убийства. Прежде чем самого себя прикончить, алгоритм вознамерился искоренить бренные тела людей, отличавшиеся не самыми приятными запахами. Те самые тела, которые он первоначально собирался обратить в нетленные и непортящиеся подобия алмазов. Походу, уже и алгоритму не было дано вернуться к пережиткам незапамятного прошлого.

Доктор Силинь провозгласил:

– Не знаю уж как, но каким-то образом выпустился-таки я из мединститута. Говорят, что я состоял в последних рядах студентов-медиков. Взращивание человеко-врачей – процесс мудреный и затратный, за десять лет учебы и практики можно вырастить всего одного доктора, и чаще всего – такого же нерадивого, как и я. В дальнейшем поступившие в эксплуатацию умные лечащие машины коренным образом разрешили эту проблему. Сымин – единение великого множества врачей, которое превосходит врачевателей во всей их совокупности. Уродился я к своему счастью или несчастью? Меня распределили в больницу, и первое, что открылось моим глазам там, был не алгоритм, а профессор Ваньгу. Харизмы в нем было поболее, чем у любого начальника больницы, так много, что его можно было принять за сошедшего с Небес бога. Меня будто что-то попутало, и я начал увлекаться лечебными методиками. Я себе наказывал, что дело мое – самое достойное, которым может заниматься человек. И чем больше я себе это говорил, тем больше я немел в своей бесчувственности. Даже про хомяков так забыть можно.

– А вот хомяки тебя не забыли... Вот так познаешь радости бытия врачом, – окликнули его больные массы.

Доктор Силинь заметил:

– Вообще, больница – фабрика, а врачи – труженики на конвейерах. Не мне было выбирать, сколько я операций в день выполню. Пока были пациенты, надлежало неустанно их резать. И от того такой ленивец, как я, переродился. Все суставы и косточки во мне перебрали. Вечно больные помирали у нас на операционных столах. Точно неудавшиеся заготовки на станках. Через руки врачей проходят хрупкие вещицы, которые с легкостью ломаются. И ничего от того не чувствуешь. Сложно сказать, радостное или безрадостное это существование. Я старался быть профессионалом. И чем больше мне ничего не хотелось делать, тем больше я делал. Профессор Ваньгу предупреждал, что если бы мы не напрягались, то нас бы заменили машинами. Чтобы лучше овладеть техникой исполнения нейрохирургических операций, я заставлял себя ежедневно сдирать скорлупу с сырого яйца. Человеческие мозги напоминают куриные яйца. Поначалу за час удавалось облупить одно, да и то дурно. А потом на одно уходило по десять минут, и стало получаться хорошо. Каждый день я обрабатывал по пятьдесят яиц и сразу же их приканчивал. Так у меня появилась сноровка в проведении операций.

Слушая все это, больные изобразили, что жрут яйца и что их всех с них воротит. Ян Вэй подумал, что Сымину не к чему было скальпировать яйца. Алгоритм мог одновременно за минуту благодаря робохирургам вскрывать черепа у пятисот пациентов.

Доктор Силинь грустно заметил:

– Не надо смеяться... Потом я много раз делал трепанацию черепа. Врых-врых-врых, трях-трум-шрях! Весь год под такие звуки уходил.

Больные массы спросили:

– Сколько тебе в красном конверте за одну краниотомию приносили?

Доктор Силинь чистосердечно ответил:

– От трех до пяти тысяч. Все зависело от разряда врача.

– Значит, когда Сымин заменил врачей, вы его люто возненавидели?

– Есть деньги или нет – это совершенно иное дело. Недополучение красных конвертов тоже исполнялось по установленному образцу. Все же стало механизированным... Когда врачей поместили в долгий ящик, мы, напротив, вспомнили о станках и стали тепло относиться к нашим заготовкам.

– Ну вот и расскажи о своих заготовках.

– Во время врачебной практики я состоял при докторе Мэйло, – начал Силинь. – Как-то раз взрезал я заготовку и понял, что ошибся с диагнозом. Подумал, что опухоль доброкачественная, а она оказалась злокачественной. Чиркнул скальпелем – и под потолок устремился фонтан крови, который украсил плафоны узорами, достойными кисти Пикассо. И я враз ощутил и предельную радость, и полную фальшь, которые дополнились после того, как прошел внезапный приступ жестокости, мощным чувством голода. Все в духе садомазохизма. Я застыл деревянным петушком, а потом впал в экстаз. Спрашиваю я Мэйло: от чего это во мне взыграли такие чувства? Мэйло просиял и заявил, что все правильно, такие эмоции и должен испытывать подлинный врач. И поздравил, что и меня они охватили. Такова, сказал он, природа лучших лекарей.

Больные массы недоуменно огласили:

– Так что же это было за чувство-то? – Всем им казалось, что они вовек не поймут врачей, людей потустороннего мира, те еще диковинки даже среди множества диковинок.

Доктор Силинь пояснил:

– Жажда насилия. Доктор Мэйло сказал, что каждый врач по характеру – насильник. У него в теле – высокочувствительный механизм, рассчитанный на оборону и атаку. Сильнее этот механизм в сотню раз, чем свойственный обычным людям. Если человек не хочет совершать преступления в повседневной жизни, то ему только и остается, что заниматься медициной, коротать время со скальпелями, кровью, потрохами и трупами, в фантазиях о вспарываемых животах и надрезаемых туловищах культивировать наиболее низменные качества, чтобы агрессивный позыв служил лечению болезней и спасению людей. Только так доктор и сможет жить дальше. Вот вам и причина того, почему в мире появилась такая профессия: врачевание.

Больные массы заметили:

– Раньше больные наводняли криминальные новеллы. Так что даже неудивительно, что в фильмах про шпионов-разведчиков многие профессиональные киллеры – перевоплощенные врачи. А потому докторам никак не привыкнуть к тому, что Сымин узурпировал себе их место. Нет для вас больных, на которых можно было бы наложить руки.

Ян Вэй про себя предположил, что происходящие на корабле-госпитале убийства были вполне объяснимы. Сымин же имитировал врачей и через свой алгоритм воспроизвел склонную к насилию натуру, которая сливалась воедино с программами по приему красных конвертов и написанию стихов.

Доктор Силинь пробормотал:

– Сложно все это выговорить, да нестерпимо надо сказать. Я вам сегодня все доложил как есть. Эх, все сердились на меня, что излагаю я плохо. Вот доктор Мэйло меня и погнал прочь. И еще повстречал я хомяков. Те переживают эволюцию.

Больные массы вставили:

– А теперь ты здесь, с нами. Мы на хомяков похожи?

– Обезьяны вы, а не хомяки, – отрезал доктор Силинь.

Все зашлись сконфуженным смехом, раздвигая врозь ноги и вздымая разом руки. Из уст полилось шипение. Больные стали подражать обезьянам.

Доктор Силинь добавил:

– Прежде, отступая от операционного стола, я, весь в крови, отправлялся в биологическую лабораторию и пересказывал все то же самое обезьянам. Обезьяны перевозбуждались от моих скабрезных рассказов. А теперь я вам о том же ведаю. Слишком мало врачи с больными общаются. И этим шансом воспользовался в свою пользу Сымин.

Ян Вэю подумалось, что Силинь просто не мог быть первым врачом, решившим покинуть крематорий. Все доктора без исключения упали прямо в лоно больных и так и не издохли. Ян сделал два шажочка назад, чуть отдаляясь от врача. Больные обезьяны преобразились в якша. Такие твари, именовавшиеся также «стремительными демонами», обладали смуглыми телами, бычьими головами и лошадиными мордами. Этим чертям нравилось усаживаться на груды трупов и находить себе там кушанья^[48].

12. Рваную шапку созерцаю я с нежностью и грустью

Наконец-то Ян Вэй обрел желанный шанс: попросить доктора Силиня сводить его повидать профессора Ваньгу.

– Ему известно, какую болезнь я подхватил. Когда станет понятно, что меня тревожит, то можно будет излечиться, – пояснил Ян Вэй.

Доктор Силинь отозвался:

– Мне говорили, что ты страдаешь амнезией. С этим и связана твоя боль. Сымин во всем этом смыслит. То, что человек забудет, машина упомнит. У Сымина и спрашивай ответ.

Ян Вэй заметил:

– Сымин самоуверен, он ничего больному не скажет. А у профессора Ваньгу вроде бы сохранилась моя первоначальная история болезни.

Ян Вэй вложил в руку доктора Силиня банкноту. И тогда тот повел Яна на поиски профессора Ваньгу.

В пути Ян Вэй стал расспрашивать доктора Силиня о прошлых деяниях профессора Ваньгу. Ян уточнил:

– Специалистом по какому направлению он считается?

Доктор Силинь отчеканил:

– Профессор Ваньгу – многоопытный врач геронтологического отделения. И, разумеется, предмет его исследований – дряхление.

Ян Вэю сразу захотелось понять, почему люди вообще стареют. Эта мысль его терзала с того самого дня, когда он вернулся в палату. Их эпоха дышала старостью.

Доктор Силинь с радостью ответил на этот вопрос. Врач проявлял дикий интерес к обсуждению с пациентами медицины. К Силиню вернулась утраченная после экзаменов у доктора Мэйло вера в собственные силы.

– Сущность дряхления составляет аккумуляция ошибок на почве генетики и ранжирования клеток. – Силинь принялся вплетать в речь всевозможные специализированные термины.

Схожий ответ содержался и в «Принципах больничного инжиниринга»: в обмене веществ были задействованы свободные радикалы и окисление, которые разрушали аккуратные молекулярные структуры клеток, вызывая дряхление. Ошибки скапливались внутри и снаружи клеток фрагментами молекулярного мусора – субпродуктов второго закона термодинамики. Именно физика придавала дряхлению человеческого тела неизбежность. Ключевым понятием здесь выступала энтропия. Всеобщая энтропия – или всеобщий хаос – постоянно нарастает. Отсюда мы имеем ржавчину, гниение, увядание – повсеместно наблюдаемые в миру явления. Каждая вещь – от полевого цветка и млекопитающего тела вплоть до всей Земли, всего Неба и всего Космоса – обречена на дряхление и смерть. И все человечество в настоящее время влачило жалкое существование в стремительно хиреющем мире.

Назревал вопрос: но откуда тогда взялся кунштюк с бессмертием врачей? Ян Вэй про себя подумал, что если доктора реально располагали привилегией не умирать, то это нарушало все законы природы. И обстоятельство это довлело над больными. Те же усердно стремятся к бессмертию, однако претворения своих надежд в мире не обретают. Так что при всем том, что врачей Сымин пустил в свободное плавание по кораблю, доктора, с точки зрения больных, оставались – ни больше ни меньше – пережитками собственной былой власти.

– Тсс! – сдавленно шикнул доктор Силинь. – Скажу тебе по секрету: больница сейчас ведет войну, в которой одержать победу невозможно. Вот почему при каждой клинике устроен мертвецкий покой. Захаживал ты в покойницкие?

– В крематории я бывал, – ответил Ян Вэй. Он хорошо осознавал смысл этого понятия: «война». Врачи прятались по своим контейнерам и делились впечатлениями точно так же, как узники войны.

Доктор Силинь продолжил:

– Ты, естественно, можешь спросить: к чему бороться за то, чего нельзя достигнуть? Вина тому – биополитика. Все врачи задействованы в политике, целиком повернуты на ней. Политика – как шапка. Хилый и потрепанный у нас головной убор, но наша башка с ним, кажись, срослась, и как бы ни сдувал студеным дыханием своим ее с нас Бог смерти, шапка наша никуда не улетучится – хоть ты тут тресни.

– Звучит это все как игры, – проговорил Ян Вэй. – Врачи отбивают и посылают обратно удары Богу смерти. А тому это только в усладу.

– Врачи в игры не играют, – отрезал доктор Силинь.

– В гольф же вы режетесь. Алгоритм – всего лишь умелый игрок.

– Профессор Ваньгу твердо верит, что можно разбить Бога смерти, и полагает, что во втором законе термодинамики, который гласит, что всеобщая энтропия должна нарастать, скрывается проблема: энтропия же по факту распределена неравномерно. Это означает, что если всеобщая энтропия неизменна, то можно приложить усилия для ее минимизации на каком-то участке и, напротив, сделать все для ее максимизации на ином участке, обращая вспять процесс дряхления. Ваньгу видит в этом брешь в броне Бога смерти. И за то его номинировали на нобелевку не то по физиологии, не то по медицине.

– Так профессор Ваньгу – мастер в деле биополитики?

– На самом деле его больше интересует валидация одной литературной теории, – подчеркнул доктор Силинь.

Врач пояснил, что политика достигла своего апогея, обратившись в искусство, по сути, литературное.

Доктор Силинь повел Ян Вэя на обход корабельного музея современной литературы. Здесь были выставлены в огромных количествах книги, как романы, так и поэзия. Некоторые издания по толщине превосходили «Принципы больничного инжиниринга». Кто бы мог подумать, что на борту корабля-госпиталя найдется такое дивное местечко? Даже Сюаньциню о нем было неведомо. Слишком много мест проходило мимо участников вылазок из палаты. Больной врачу – что шаман магу.

Доктор Силинь снял с полки одну книгу и поинтересовался:

– Читал?

Ян Вэй прочитал название. Это оказался «Портрет Дориана Грея» некоего Оскара Уайльда. Оставалось покачать головой. Больной почитывал только «Принципы больничного инжиниринга».

– Я тебе расскажу содержание. Вся соль биополитики – в этой книге. В повести рассказывается о таком человеке, который в реальной жизни извечно сохранял юность. Это всех ставило в тупик. Потом выяснился секрет: у его портрета неминуемо и безобразно старела физиономия. Суть вот в чем: этот паренек хотел во всей системе суммарно обострить процесс дряхления, чтобы в своем естестве установить дисбаланс, способствующий вечному отсутствию старения. И тогда бы физические законы остались бы в сохранности. Этим и вдохновился профессор Ваньгу.

Ян Вэй спросил:

– А чего же тогда на корабле не намалевать картин с больными?

Доктор Силинь разразился хохотом:

– А кто тебе сказал, что все вы не люди, сошедшие с таких вот картин?

Со слов врача, для того чтобы удержать молодость, нужно было поселить в людях старческие болезни, посеять у всех в телах демонов. Аналогичным образом женщины прежде впрыскивали в себя большие порции эстрогена, чтобы сохранить юность. Цена – повышенная вероятность рака молочных желез. Как на войнах: победу обеспечивают горами трупов. Чтобы оставаться в живых, надо что-то потерять.

В ушах Ян Вэя зазвучали истошные вопли пациентов. То ли литература, то ли политика. Яну припомнился еще один сюжет из «Принципов больничного инжиниринга». Властителя некоего древнего царства Уюэ^[49] на склоне лет охватил недуг слепоты. Взял и заявил государю просвещенный врач по глазам, что болезнь ему ниспослало Небо. И если ее лечить, то лечение может сказаться на продолжительности жизни. «Ну ничего страшного, – отозвался властитель Уюэ. – Ради того, чтобы излечить глаза, не грех пораньше отдаться демонам». Лекарь излечил его от слепоты. А на следующий год властитель царства Уюэ скончался. Оказалось, что слепота была условием его долгой жизни. Но он настоял на избавлении себя от недуга, что стоило ему долголетия.

Ян Вэй пробормотал:

– Надо бы повидать профессора Ваньгу, сеятеля демонов.

Доктор Силинь и с трепетом, и с жалобой в голосе объявил:

– До того как стать профессором, Ваньгу и сам учился в мединституте. Там он проявил себя молодым литератором. Не бывает врачей, которые бы не любили горячо литературу и искусство, впрочем, как и политиков, которые бы не любили зачитываться романами. Медики и артисты же творят жизнь. Но даже если врач вскроет с тысячу трупов, то все равно ему не будет дано понять всю целостность жизни. Биополитика не в помощь. И от того закручинились целители. На их счастье, есть литература. – Силинь стал показывать Ян Вэю книгу за книгой на полках. – Сонеты Шекспира и строфы Су Ши позволяют людям уяснить себе человеческую жизнь во всей ее изменчивости. Перо поэта обладает во сто крат большей силой, чем скальпель врача, и оно же указало лекарям путь вперед. Ваньгу отличается глубочайшей эрудицией в области литературы и искусства. Он часто преподавал в мединститутах. Помню, как он заявил когда-то, что медицина вообще не наука, а литература. «Отверженные» Гюго позволяют нам уяснить себе, что страдания, через которые проходит человечество, оставляют в нас с трудом искореняемые воспоминания. Такое болезненными стонами по палатам не подменишь. Толстой в «Войне и мире» и Достоевский в «Преступлении и наказании» жестко и глубоко прорисовывают характеры героев и их нравственные дилеммы, давая нам расширить кругозор через восприятие человеческих жизней, которые мы вовек сами бы не прожили. Тем лучше мы начинаем понимать потребности больных. «Сон в красном тереме» Цао Сюэциня и «Сага о Форсайтах» Голсуорси дают нам возможность осознать сходства и различия в поведении людей Востока и Запада. И это знание доктора могут обращать на пациентов, выстраивая запутанные и затруднительные связи врачей и больных...

Ян Вэй при упоминании Достоевского припомнил, что это был многоопытный больной^[50]. Цзинпай в подтверждение теорий этого человека по части полового влечения простился с жизнью? Но и профессор Ваньгу из творений этого нездорового малого извлекал некие крупицы.

– Так что все – литература, – пробурчал Ян.

– Когда в медицине видишь литературу, а в фантазиях – реальность, то сама собой устраняется проблема Блэк Джека. Не зря же Осаму Тэдзука сменил фокус на мультфильмы. Так ему не приходилось страдать. Политика – вещица того же рода.

Они прогуливались по музею современной литературы. Других посетителей не наблюдалось, только многие наслоения книг, целый мир вымыслов. Ян Вэй обратил внимание на размещенные по стенам экспликации о возникновении музея. Именно в классических литературных канонах профессор Ваньгу постиг медицинскую истину: излечение отдельного заболевания непременно порождает иное заболевание. Предпосылкой для долголетия выступает болезненность. Выживает человек в статусе и состоянии больного. Окончательное бессмертие обретается тогда, когда все охвачены болезнью и когда всем так больно, что жить не хочется. И чем серьезнее недуг, тем дольше будет продолжаться жизнь. Тем самым обеспечивается должный обмен с недобесами. Это единственно возможный способ сохранить баланс между жизнью и смертью. Вместо медицины выводы по части причинности и закономерностей приходится делать литературе и искусству. Чем большее долголетие даровано человеку, тем больше он будет болеть. Чем больше человек болеет, тем большее долголетие ему даруется. Люди с высоким качеством жизни – это не тяжелобольные. И по мере ускоренного развития общества число пациентов неизбежно и неуклонно возрастает. А все увеличивающееся число больных – в интересах самих же больниц. Если бы все люди выздоровели, то клиникам пришлось бы банкротиться и захлопывать ставенки и дверки. И если настанет такой день, когда больницы позакрывают, а люди будут продолжать заболевать, то негде им будет получать назначения на лечение, так что в любом случае в наибольшем минусе останутся именно страждущие, ведь все их чаяния на долголетие в одночасье рухнут. Так что во всем следует прежде всего учитывать интересы больных.

Ян Вэй предположил про себя, что повествование какое-то путаное и нескладное выходит. Профессор Ваньгу был же достойным деятелем искусства, человеком и высоконравственным, и высокохудожественным.

Доктор Силинь продолжил:

– Сымин посредством углубленного обучения также осознал эту закономерность. Вот он и тиранит больных. Правда, Сымин уверен, что лишь алгоритму под силу заделаться первоклассным литератором, а врачи здесь не у дел. Вот он и попросил Ваньгу вон из палаты.

– Речь идет о конкурсе стихов? – уточнил Ян Вэй.

– Сымин писал стихи, а Ваньгу – рассказы. Так что прямого состязания между ними не было. Да и в любом случае важнее всего вещать истории о больнице.

– И этот корабль – одна из таких историй?

– Да, это тот еще сюжетец. Даже если судно когда-нибудь уйдет на дно, все равно оно продолжит оставаться притчей во языцех. Пока истории будут находить слушателей, больница никогда не умрет.

– А больные обретут вечную жизнь в историях, – вставил Ян Вэй. – Надо отредактировать сюжеты про больницы и правильно их вещать, чтобы они западали в души людей и распространялись на многие поколения... Но не превратятся ли тогда все в подобие того человека, которого Уайльд представил на портрете?

Ян Вэю начало казаться, что он и есть тот самый Дориан Грей. Перед глазами замаячила живехонькая бесовская физиономия. И думая о том, что ему с такой личиной будет дано долго пребывать в миру, Ян и не знал, как поступить. Женщины от такой образины точно разбегутся в страхе.

Доктор Силинь спрятал улыбку в кулачок.

– Кхм-кхм. Не всякому человеку, пускай и врачу, дано стать богом. Профессор Ваньгу, как и господин Лу Синь, более всего хотел стать новеллистом. Ваньгу мечтал получить Нобелевскую премию по литературе, но по чистой случайности его номинировали на нобеля за физиологию. Или медицину. Подлое дело. Такова жизнь человека – сплошная череда невезений. И если уж мы тут припоминаем мытарства Ваньгу, то мне грех жаловаться на несправедливость. Не буду я больше предпринимать попыток покончить с собой. Кхм-кхм...

– А пациенты по-прежнему ждут, когда доктора вернутся в палаты, – утешающим тоном заключил Ян Вэй.

Снаружи музея послышался рев больных, вылавливавших водоросли из моря. Врач и больной пошли проведать их. На фоне волн отражались силуэты докторов, игравших в гольф. Лицо доктор Силиня приняло мечтательный вид. Он, похоже, был не против присоединиться к ним. Ян Вэй забеспокоился, что врач бросится в воду, и уже начал подумывать, не устремиться ли вслед за ним. Но настолько далеко намерения Силиня, похоже, не простирались.

13. Предал забвению я и себя, и мир

Доктор Силинь повел Ян Вэя на поиски профессора Ваньгу, будто заделавшись союзником Особобольного. Ведомый причудливо романтичными мыслями о том, как бы взять реванш, Силинь решился поворошить тайны больницы и сделать их известными больным. В бытность студентом мединститута Силинь изучал медицинскую этику и потому полагал, что превыше всего – право быть осведомленным. Пациенты должны знать все, что с ними творится. Однако корабль-госпиталь, размахивая знаменами, провозглашавшими заботу о больных, всю ключевую информацию закрыл под замок и не предоставлял к ней доступ. Силинь тем был крайне недоволен, но поделать ничего не мог. Но вот его сослали, и он уже опробовал смерть, так что можно было действовать без оглядки. Пережитый опыт вскрыл в Силине врага собственного дела. Наконец-то дали о себе знать затаенные обиды и чувство неполноценности, которые он пронес в себе с юности, когда его принудили к медицине.

Вместе с Ян Вэем доктор Силинь послонялся туда-сюда, но даже следа профессора Ваньгу не обнаружил. На их счастье, они наткнулись на заплесневелые тома в отделе древней литературы библиотеки. Открыли изъеденные страницы, а там оказались ранние истории болезней. Все это был исходный материал, который давали на обработку врачам-литераторам, но так и не обратили в электронные медицинские карты. При этом к последним было много вопросов по части удобства использования, затратности, безопасности, приватности, юридической ответственности мэтров медицины и прочему. Так что от электронных историй болезней у пациентов скорее возникало больше поводов для недоумения и тревоги.

Сели они вдвоем и весь день да целую ночь как безумные пересматривали всю эту макулатуру, пока не откопали историю болезни Ян Вэя. Текст-то был разрозненный и неполный, но общую картину воссоздать получилось. Согласно записям, пациент по имени Ян Вэй давным-давно поступил на корабль-госпиталь. Человек этот был с вялой походкой, застывшим лицом, непроходящей холодной испариной на лбу и безостановочным стремлением поныть. Прежде Ян выискивал повсюду возможности излечиться, но ничего путного из того не вышло. Пациент уверял, что боль везде следовала за ним, проявляя себя в различных частях тела: то в голове, то в груди, но чаще всего в животе, откуда она расползалась по всем суставам, выжигая, подобно огненному дракону, все нутро. От боли пациент отчаялся и пребывал в унынии, неоднократно предпринимал попытки покончить с собой. Профессор Ваньгу уточнил у того Яна: когда именно возникла боль? Этот момент Ян не мог вспомнить. Казалось, что мука успела просвирепствовать у него в теле с несколько жизней.

В самом начале пребывания на судне тот Ян Вэй только и мог, что всхлипывать и вопить. Словами он не изъяснялся, а эмоции выражал, демонстрируя предметы, служившие условными знаками. О коммуникации смыслов речь, собственно, и не шла.

– Боль противодействует языку, – горестно заключил профессор Ваньгу, скорбно припоминая раненных на поле боя солдат. Врач рассудил, что источником боли Яна выступает вовсе не только тело, а скорее весь пережитый им опыт. Что-то отложилось, подобно войнам, глубоко в воспоминаниях и пробуждалось при определенных условиях. Болезнь, по сути, представляла собой душевный феномен. Беса порождает сердце, а столь глубокую боль никакими лекарствами или физическими средствами не успокоишь.

Из великого множества литературных канонов профессор Ваньгу извлек мысль о том, что особенно хрупкая душевная организация приводит к всеобщему распространению боли. Люди обитают в так называемом мире боли. Изъясняясь языком высокохудожественным, «это страшный мир, в котором мы даем чудищам рвать наши тела, мистический мир, к которому опасаешься приобщить других людей, необъяснимый для людей здоровых мир и неизбежный для людей больных мир». Боль – столь мощная сила, что способна все сокрушить на своем пути. Возникает боль, постепенно нарастает и, пересекая известную планку в условные пять баллов, изничтожает мир. Боль – самое жестокое оружие, которое человек способен применить против неприятеля. Заставить человека жить страданием – куда более действенное средство, чем убить его. Профессор Ваньгу спросил у того Ян Вэя: «Кто тебе враг?» Но Ян ничего не ответил. У него на сердце лежали умерщвленные люди.

С точки зрения профессора Ваньгу, жизнь – всего лишь совокупность опыта и воспоминаний отдельно взятого человека. На этой основе возводится отличная от остальных людей целостность, которую мы привыкли называть своим «я». И вот наступает день, когда с этим «я» возникают затруднения. Например, болезнь. На первый взгляд эти сложности заключаются в сбоях физико-химических процессов. Однако в действительности это мутации опыта и воспоминаний. И с учетом этого Ваньгу придумал новый способ врачевания Ян Вэя. Доктор ввел в действие аксиомы выстраивания сюжетов. У человека же имеется два «я»: эмпирическое и нарративное. Эмпирическое «я» не способно слагать по поводу себя сюжеты, а может лишь воспринимать реальность. Нарративное «я» же как раз способно через сложение сюжетов уходить от реальности. Из этого Ваньгу развил целую новую медицину.

Согласно принципам выстраивания сюжетов, уважение к боли есть проявление правила «пика и конца»: больные помнят лишь ощущения, которые они испытывали на пике или к концу, и те признаются за средние значения. Исходя из экспериментов с колоноскопией, если процедура продолжается восемь минут, то в середине ее исполнения по шкале оценки интенсивности боль достигает двух баллов, а в самую последнюю минуту – восьми баллов, и от того за всем обследованием закрепляется болевое значение в восемь баллов; если же процедура продолжается двадцать четыре минуты, то при боли на уровне восьми баллов в течение исполнения обследования и всего двух баллов в последнюю минуту, то болевой итог составит пять баллов. И пациенты склонны выбирать процедуры, которые принесут им больше страданий в течение более продолжительного времени, но при этом к концу будут иметь более низкий болевой порог. И вот здесь подключается нарративное «я».

С помощью современных голографических изображений, средств глобальной вычислительной сети, облачных воспоминаний больных масс, нарезанного и соединенного из окончаний нервных систем больных и мертвых из интернета вещей и наложения и объединения технологий мультипликации, трехмерности и печати в сочетании с VR и AR профессору Ваньгу удалось подогнать на смену реальному миру нарратив под больного. И Ваньгу ввел в этот нарратив Ян Вэя, задав тем самым ему новые опыт и воспоминания. В результате у пациента полностью изменились ощущения от травмы и скорректировались ожидания по части счастья. Ян переосмыслил болевые пороги: под конец лечения чувство боли было сведено к минимуму вплоть до того, что человек вообще забыл о страдании.

Обращаясь к тому Ян Вэю, словно тот приходился ему родственником, профессор Ваньгу объявил:

– Жизнь в неизменном настоящем моменте при текущих социальных условиях не дозволяет нам избежать страданий. Мы, конечно, можем тебе имплантировать в субарахноидальное пространство программируемый насос, который будет закачивать в тебя морфий, но это будет только во вред тебе. Так у тебя будет развиваться еще большая зависимость от лекарств. А потому я тебе организовал особый «трип». При содействии врачей ты попадешь в иной мир. Ты вообще не поймешь, что он ненастоящий. Ты окажешься в мире, который мы назовем «больницей», и будешь существовать иным «я», не ощущая всего того, что чувствует твое первоначальное тело. Даже не упомнишь, как ты вообще выглядишь. Тогда твои опыт и воспоминания изменятся. Мы излечим твой глубинный очаг болезни. И у тебя вовсе не останется мыслей. Изгоним мы из твоего тела нечистую силу.

Смена лечения повествованием позволила изменить саму сущность лечения. Врачи теперь могли отказаться от традиции медикаментозного врачевания болезней. Теоретически любую болезнь можно было лечить подобными сюжетными средствами. Сами недуги были переформулированы в субъективные ощущения. И в свете этого даже неизлечимо больной мог при содействии новых технологий продолжать жить в здравии посредством ментального путешествия. И если до бесконечности снабжать больных новыми воспоминаниями, то для смерти как бы не останется места. Правдой становится то, что мы признаем реальностью. Новые представления о медицине восходят к новым представлениям о мире. Сознание порождает Космос, а не Космос порождает сознание. Это и есть ядро всех тех выводов, на которые нас ориентируют больницы, университеты и литература.

Проглядывая историю болезни, Ян Вэй вспоминал былую жизнь и, кажется, наконец-то все понял. Он проговорил:

– Я как-то оказался в городе под названием К. Писал я тексты к песенкам. У меня разболелся живот, пришел на осмотр, оказался свидетелем взрыва, унесшего жизнь сопровождавшей меня сестрицы Цзян, завел знакомство с подругой по болезни Бай Дай, лечился вместе с ней телами, узнал, что для человечества уже наступила эпоха медицины, искал доказательства, от чего дохнут врачи, временно был произведен и сам во врача, познакомился с еще одной подругой по болезни Чжу Линь, тоже прошел с нею взаимное лечение, бежал при содействии Духа из больницы, путешествовал по Космосу и, наконец, забрался на этот огромный корабль, желая оказаться по ту сторону моря... Я-то думал, что у меня галлюцинации, а оказывается, все инсценировано. Поместили меня в сюжет под названием «Больница». И все это устроил целиком и полностью со всей возможной тщательностью профессор Ваньгу. Чем не роман? Я будто попал в запутанный сюжет от Дэна Брауна. – И Ян снова подумал о том бытии, в чем-то живом, в чем-то мертвом, о котором говорил ему Сюаньцинь. И алгоритму не было дано разгадать непроницаемые тайны Космоса.

Доктор Силинь удовлетворенно проговорил:

– Судя по истории болезни, все, что ты переживаешь, – из серии лечения повествованием. Это твоя жизнь после того, как ты попал в мир вне боли. Все, что с тобой творится, разыгрывается в одной из процедурных корабля-госпиталя. Под тебя одного профессор Ваньгу и придумал этот шедевр. И заодно реализовал мечту стать писателем.

– Понятно, – отозвался Ян Вэй. – Профессор Ваньгу мне создал искусственную историю болезни. А я по возвращении в палату напрочь все забыл.

– Правильнее будет сказать, что это живейше изображенная жизнь, самые что ни на есть настоящие переживания. И они уже глубоко проникли в твое тело.

Ян Вэй не удержался от вопроса:

– Откуда взяли фактуру на такое творение?

– Из воспоминаний или грез других больных или мертвых.

– И насколько я задержался в этом потустороннем мире? – уточнил Ян Вэй.

– Совсем ненадолго. Как следует из истории болезни, ты в больничном мире без боли продержался всего сорок секунд, но благодаря этому опыту превратился в новочеловека, которому уже больно не будет, – пояснил доктор Силинь.

– По-видимому, при поступлении в больницу мне было сорок лет... – промямлил Ян Вэй. – Сон просяной каши, что ли, мне устроили?^[51]

– Это не сон, а мечта, – отсек доктор Силинь. – Подмена лечения повествованием круче иллюзий и реальности. Это наука, которую вполне можно было бы назвать чародейством. Я же тебе уже объяснял, что наука – по факту, литература. А вся прелесть литературы заключается в том, что ее в цифрах не выразить. Эрудированные читатели или больные способны всецело отдаться литературе.

– Но чем же тогда была та исходная боль, от которой меня избавили? – спросил Ян Вэй.

– А это уже и не важно, – подчеркнул доктор Силинь. – Боль твоя осталась в мире, который профессор Ваньгу тебе заменил, стала исходным материалом для лечения других пациентов. Тебе она больше не навредит.

Ян Вэй вообразил себе, что получилось после того, как подмена лечения повествованием получила распространение. Каждый человек болен, и все люди помещены в мир без боли... Когда все люди распределены по соответствующим сюжетам, то весь их предшествующий опыт и воспоминания можно отбросить, подобно тому, как разделались с женщинами и молодежью. Фиктивные домыслы превратились в генно-электронный код, обернулись мощной силой, творящей все сущее, обеспечили слияние жизни и истории, образовав объективный мир. Мир, в котором можно очистить полностью все те вещи, которые были признаны ненадлежаще идеальными или же слишком безупречными – все, что не поощрялось в миру. И тем самым – средствами литературы и искусства – можно было урезать желания и страдания, которыми людей завлекали в путы недобесов. Ян ощутил искреннюю признательность профессору Ваньгу и захотел самолично отблагодарить врача. Однако в палатах увидать Ваньгу не было никакой возможности, и это стало для Яна новой болью, гасившей всю действенность подмены лечения повествованием.

Ян Вэй будто нащупал решение проблем, которые долгое время тревожили его. Однако он осознал, что тем самым вскрылось еще больше не имевших ответов вопросов. Что же за острый недуг вынудил прописать ему во спасение подмену лечения повествованием? В этом ли заключалась разница между ним и такими обыкновеннобольными, как Лоуби? По этой причине его величали Особобольным? И если суть болезни есть боль, то что же тогда боль? Как были связаны разрывы физического пространства, происходившие при перемещениях электронов, с субъективными метаниями больных душ? Какой ценой ему далось завершение курса лечения? Еще тяжелее было обосновать следующее: он со всей недвусмысленностью помнил, что во время лечения в рукотворном больничном мире без боли его все равно одолевали тяжелейшие страдания. Неужели одним ядом боролись с другим, одной болью подавляли другую? Так меняли ему пороговые значения страданий и пытались сбить их до нуля, полностью избавив его от боли? Без такой фабулы роман был бы не таким занимательным? Но ведь после завершения лечения Ян, заделавшись «новочеловеком» и вернувшись в палату, не только не утратил боли, напротив, она лишь обострилась, одолевая его со всех сторон и мучая все его естество. Только потому он последовал за Сюаньцинем прочь из палаты и стал принимать участие в лечебных турах. Чтобы переключить внимание и ослабить страдания. Значит ли это, что затея подмены лечения повествованием обернулась провалом? Так и остался незаконченным опус профессора Ваньгу? Или же это у Яна в теле образовалась новая болевая точка? Не сидела ли еще в нем упрямая нечистая сила? Что представлял собой пресловутый «мир боли», в котором Ян первоначально обитал? Как можно было распознать, что этот «Ян» здесь и сейчас в совокупности с кораблем-госпиталем, всей больничной флотилией, несметным числом больных на борту, Сымином, обезьянами и птичьей клеткой не был свеженаписанной историей болезни?

В документах только значилось, что существовал такой пациент по фамилии «Ян» с именем «Вэй», но фотокарточка его отсутствовала, как и любые материалы, из которых можно было бы почерпнуть персональные данные. Не было никаких оснований признать, что это имя относилось именно к тому сломленному и подавленному всеохватывающей болью старику, который в тот самый момент вместе с доктором Силинем рыскал повсюду в поисках ответов. И еще этому «Яну» показалось странным, как вообще на судне под контролем Сымина профессор Ваньгу решил озаботиться его лечением. Сказано же было не раз, что время, когда медицина располагала незыблемым авторитетом, уже давно миновало, растворившись в воздухе подобно проплывающим мимо облакам и дымке.

Отчаявшийся Ян Вэй собрался с духом и спросил:

– Так какая вообще жизнь мне принадлежит-то? – И снова подумал он о смерти. Все равно уже, походу, он умирал хоть раз, а то и неоднократно.

Доктор Силинь приосанился, демонстрируя врачебную выправку:

– Так ведь с этим все ясно. Опыт, который подменило собой повествование, – тоже правда. А потому нельзя вообще сказать, какая из этих жизней – твоя.

Ян Вэй перекопировал историю болезни и унес копию с собой.

14. Немного мучений осталось мне на грядущие дни

Экскурсия в крематорий действительно стала прощальным променадом для Сюаньциня. Вскоре после той вылазки на палубе обнаружили труп с оторванными руками и ногами, вспоротым брюхом, выпотрошенными внутренностями и удаленными заодно глазами и мозгами.

Ян Вэй было собрался написать в честь Сюаньциня веселенькую прощальную песенку, но после такого зрелища у него начисто пропало желание что-либо сочинять. Смерть казалась Яну пробиваемой в теле у каждого человека дырой, которую ничем не заполнишь. Из таких-то дыр – и ничего более – формируется вся Вселенная. А ведь дыры, по идее, должны быть только у женщин?

Сюаньцинь так и не смог сменить себе метод смерти. Ян Вэй решил, что друг его попросту дурачил. В этом не было ничего зазорного. Смерть – все равно же смерть. Будто человека никогда и не существовало вовсе. Разглядывая то, что осталось от туловища Сюаньциня, Ян вознамерился доставить его в крематорий, чтобы там из обрубка выкачали все соки, а потом Ганьцзо его бы собственноручно сжег. Или же сдал на начинку для пирожков. Бросать товарища в море на съедение сиренам не хотелось.

С Ян Вэем уже успел побрататься Шаньсай. Оба они периодически становились предметом оскорблений и домогательств со стороны соседей по палате. Шаньсай объявил, что Сюаньцинь скончался не естественным образом, а был жестоко убит. Чрезмерно уж живой интерес Сюаньцинь проявлял к походам, всех за собой утаскивал на променады. И этому, дескать, обзавидовался не способный на свободные передвижения Лоуби, которого тем более раздражало, что Сюаньцинь взял в крематорий Яна, а не его. Лоуби тогда пожаловался Чудобольному, что Сюаньцинь сетует на их совместные занятия и позволяет себе высказывать чудовищные измышления, которые вредят всему кораблю-госпиталю. Сюаньцинь, по версии Лоуби, называл враками заявления в «Новостях медицины и фармацевтики» и по телевизору. И еще он будто называл Сымина самым отпетым больным и распространял теории, идущие вразрез с «Принципами больничного инжиниринга». А еще предрекал кораблю-госпиталю скорое крушение и только потому в стихах восхвалял псевдобум судна... Вскоре Сюаньциня роботы увезли под предлогом лечения. Когда Сюаньцинь вновь объявился, тело его было изрешечено множеством свежих ран и язв, и он ничего уже в собственную защиту сказать не мог. Как раз в то время, которое было заранее предначертано электронным табло. И на этот раз Чудобольному не пришлось кого-то подсылать с инсулином. С того времени как Чудобольной забрюхатился, он предпочитал не предпринимать каких-либо инициатив. Отсюда и возникло пособничество человека с машиной.

Припоминая, что он и сам дозволял себе при Лоуби «чудовищные измышления», Ян Вэй почувствовал ужас, что не увидит собственного последнего дня. Лоуби принялся снова понуждать Яна вступить в Комиссию самоуправления больных:

– Нам же еще пирамидами заниматься. Только крышу помощнее надо бы подыскать.

– Я оскорбил Чудобольного. Он во мне видит Сюаньциня, – заметил Ян Вэй.

Лоуби был неумолим.

– Вот скажи: не коротка же жизнь?

Ян Вэй сказал:

– Нет, мне она кажется на самом деле слишком уж долгой.

Лоуби сохранял настойчивость.

– Давай уж подноси красный конверт. Поднесешь – не умрешь.

Ян Вэй беспомощно ответил:

– У меня и гроша за душой не осталось. Ты меня обобрал до нитки.

– И ты еще, конченый человек, смеешь меня обманывать. – И Лоуби снова стал обыскивать Ян Вэя.

Ян Вэй готов был в любой момент расплакаться.

– Я только себя одного и обманываю. – И он подумал, что, чем байки травить, лучше уж огненными некрофагами одарить Лоуби.

Тот с упоенной радостью произнес:

– Ну же, поживем! Все равно времени не так много осталось. – И он снова обнял Ян Вэя.

Ян Вэй и хотел бы бежать, но не имел на то ни смелости, ни сил. Ему показалось, что Лоуби потихоньку обращался в смрадную дыру. Не такого хотелось Яну. В голове крутилась мысль: только ли со смертью человека уходит боль? Колесо бытия воскрешает нас к боли. Впрочем, может, и Колесо бытия заменить повествованием?

Трое из пяти членов учебной группы, в которую попал Ян Вэй, погибли. Остались только он да Лоуби. И кто же был следующим на очереди у смерти? Электронное табло высветило уже час кончины Лоуби, но не Ян Вэя. Чем выжидать в полном незнании, лучше уж сразу бы самоудалиться. Ян Вэй жаждал суицида, но не хотел, чтобы Лоуби умер из-за него. Правда, Гидролокатора прикончил сам Ян.

Снаружи послышался голос:

– Сирены! Сирены идут!

Больные высыпали на палубу. Однако никаких намеков на сирен не было. Как, впрочем, и человека, который возвестил их прибытие.

В высоком небе плавно носились легкие облачка. Мирный ветерок трепал упокоенные воды. Над головой у пациентов воссияла монументальная звезда, которая зависла низко над водной гладью. Под мощным блеском светила часть морской воды начала разлагаться и аннигилировать, перевоплощаясь в пурпурный газ. При этом обширный круг созвездия, то ли замерзший, то ли неудержимый в себе, сохранил серебристую окраску. Создавалось ощущение полной нереальности происходящего. Зато будто явил себя, подобно выступившим из-под спавшей воды камням, подлинный мир, пришедший на смену миру подложному.

С громким шлепком ударилось о воду обезображенное тело Сюаньциня, которое зависший в небе металлический диск сразу же обратил в порошок.

1. Желаю узнать я о расцвете и упадке

Корабль-госпиталь обрел и новый стимул к движению, и новую стабильность. Развернулась большая стройка, обновили многие строения, возвели новые палубные надстройки, устроили из массы биоматериала подмостки, выставили желто-белые цветочные корзины, утыкали все красными крестами. Нога в ногу вышагивали, звеня пристроенными у поясов инструментами, одетые в простые серые униформы больные стройотряды. И перезвоны эти звучали как переклички птиц в лесу. Все, кроме бесследно запропастившихся павлинов, пробудилось и завело мягкую песню. Бойцы отрядов орудовали то подымавшимися, то опускавшимися подъемниками, цеплялись и вертелись на подмостках, подобно каплям росы. Сильно отличалась эта картина от усеянного водорослями морского поля. Быстро разрастались гибкие конструкции. Всеобщие трудолюбие, дисциплина и воодушевление заразили и Ян Вэя. Тот посчитал, что испытывавший было упадок корабль-госпиталь переживал новое возрождение.

Больные все больше кучковались вместе, словно за этими скоплениями стояла некая организация. Под нерешительные звуки музыки мужчина в белом халате повелел всем делать гимнастику в виде боевых искусств. «Игры зверей» на новый лад. Верховодил всем врач. Доктора покинули теневые больницы и приняли на себя новые обязанности, вроде демонстрируя готовность в сложившихся тяжелых обстоятельствах переустроить связи врачей и больных по новому типу. Также нельзя было исключать, что врачи так готовились к предполагаемому самоубийству Сымина. Пациенты изображали из себя то тигров, то леопардов, то медведей, то волков, то ястребов, царапали палубу, скалили зубы и напускали на себя свирепый вид. Рев Большого моря глушил поток воя и крика.

Вдруг выведший всех на гимнастику врач остановился. Широкими шагами выступил вперед хорошо сложенный молодец с серебристыми волосами. Все в нем свидетельствовало о величии и бодрости. Вот только расположение духа у него было несколько дурное: он выглядел возмущенным, а в глазах у него проступили красные прожилки. «Может, это профессор Ваньгу?» – допустил про себя Ян Вэй. Вставший во главе врач объявил:

– Начальник, начальник!

А, так это показался на люди то ли начальник корабля-госпиталя, то ли капитан судна, то ли председатель правления всего их предприятия. Вместе с заместителями и руководителями различных отделений вооружившись клюшками для гольфа, он пошел по палубе. С того момента как Сымин взял под контроль корабль-госпиталь, никто не видел начальника больницы во плоти.

Взволнованный Ян Вэй хотел протиснуться вперед. Но тут корабль огласил свист, который будто пробудил впавшую в глубокий сон толпу. Врачи и больные мгновенно замерли. И все последовали за начальником больницы по пятам, бешено мчась в едином направлении. После гибели Сюаньциня Ян себе места не находил, так что он тоже отправился вслед за сворой. Бежал он вместе с толпой, словно состоявшей из обретших новую жизнь трупов. Каскад людей становился все более грандиозным. Казалось, что он вырывался из подтопленного в морских водах корпуса судна. Красные кресты и крематорий сияли во всю силу, озаряя лица, подобно пробивающемуся поутру сквозь лесную чащу солнцу. На душевном подъеме толпа запела в унисон: «Как упоительны явленные небом грезы корабля-госпиталя!»

Ян Вэй вместе со всеми пришел к корабельному мостику в центре судна. Здесь обнаружилась громадная конструкция, напоминавшая ящик: конференц-зал корабля-госпиталя, рассчитанный сразу на всех пассажиров. Над дверями висела растяжка: «Общее собрание по изгнанию нечисти». Стоявшие в карауле у дверей врачи раздавали приходящим записочки на красной бумаге, подобно той, на которой обычно печатают загадки на отгадывание слов. Это были входные билеты, на каждом из которых от руки был выведен номер места. Билеты еще можно было употребить для участия в лотерее и голосовании. Получившие бумажки больные переговаривались друг с другом:

– С десять лет не было Всебольничного съезда представителей.

– Начальник больницы предложил созвать. Ведь это дело первостепенной важности для нашего судна.

– Говорят, что позвали только людей. Роботов напрочь исключили.

– Надобно пересмотреть будущий маршрут корабля-госпиталя.

– Вот вам и переломный исторический момент.

– Мы должны решить, как и чем дальше лечиться.

Ян Вэй тоже хотел заглянуть в конференц-зал, поглядеть, что там творится, но не решался. Один из докторов смерил Яна взглядом и подозвал к себе. После проверки поименного списка открылось, что Ян значился на собрании депутатом. Изумление Особобольного не знало предела. Все было устроено в высшей степени торжественно. При виде такой организации у Яна все в сердце затрепетало, и в смятении он перед началом сбегал в уборную. Там он обратил внимание, что кто-то снял портреты Сымина, ранее висевшие у писсуаров, и сменил их на фотокарточки начальника больницы.

2. Где искать любви путешествующим по воде?

Справив все надобности, Ян Вэй ощутил некоторое успокоение, прошел в основной зал и отыскал свое место. Он огляделся и заметил, что стены были завешаны шаржами всех мыслимых расцветок. Это были собранные по сортирам изображения Сымина, только героев картинок перерисовали во всевозможных уродцев, каждому из которых оцифрованные щеки украсили красными крестами. Охватить одним взглядом зал не было никакой возможности. Панорама тонула во влажном тумане, в котором колебались силуэты людей. Собрание долго не начинали, и все от обостренного ожидания впали в неистовство, отдаваясь бурному ликованию и спеша ничего не пропустить. Здесь были и врачи, и больные с небольшими вкраплениями рукотворных тварей. Места не хватало, и многие депутаты расселись на полу. Кто-то непрерывно выкуривал сигарету за сигаретой, кто-то то и дело промачивал горло из бутылок с горячительным. Сквозь винные пары вперемешку с туманной мглой едва проступал, подобно миражу посреди океана, стол президиума, над которым висел красный свиток со следующим посланием: «Сплотимся во имя возрождения больницы... Борьбе... Только вперед...»

Вдруг все стихло. К столу президиума взошла группа людей. То были представители администрации больницы, в том числе начальник больницы, его заместители и руководители ключевых отделов и отделений. Начальника, пребывавшего в коматозном состоянии, поддерживали под руки двое врачей. Еще двое докторов держали носилки, на которые водрузили клюшки для гольфа. Ян Вэй встревожился. Начальник же только что рассекал повсюду как вольный ветер. Что пошло не так? Начальника тем временем разместили в центре президиума. А носилки с клюшками для гольфа поставили рядом – будто на всякий случай.

Собрание вел первый заместитель начальника больницы. Под контролем этого человека находилось процентов семьдесят эксплуатируемых на частных началах аптек при теневых больницах, так что, когда считали по пальцам, у кого больше экономической мощи, загибая первый палец, вспоминали первого зама. Это был перспективный борец за место будущего начальника. Первый зам начал:

– Корабль-госпиталь стоит перед важным выбором. Наисерьезнейший вопрос – в каком направлении мы плывем. Необходимо выдрать руль из лапищ Сымина и вернуть судно под контроль врачей. Сымин – демон, взявший весь корабль-госпиталь в заложники. Сымин ради разработки новых лекарств придумал разнообразные недуги, навязал их больным и установил всем смертные часы. Сымин сошел с ума и хочет всех нас утянуть за собой в преисподнюю. Для больницы наступил системный кризис.

Показалась еще одна группа врачей. Те поднесли заседающим в президиуме горячие белые махровые полотенца. По примеру первого зама все со звонкими шлепками принялись умащивать лица. Им это действо будто было приятнее, чем какое-либо другое. Депутаты в зале полотенчиков не получили и потому подтирались выкраденной по уборным туалетной бумажкой. Тот, кто не умывался, сразу же обращал на себя косые взгляды. Конференц-зал в одно мгновение уподобился лукошку, в котором выпаривают пельмешки. Только и было слышно, как со скрипом материя елозит о плоть. Ян Вэй себе туалетной бумажки не надыбал, так что пришлось обтираться манжетом робы. Начальник больницы же как лег ничком и заснул безмятежно прямо на столе, так и продолжал дрыхнуть. Первый зам собственным полотенчиком обтер начальнику лоб и нагнулся к нему. В буквальном смысле дышал на начальство. Первый зам словно бахвалился на публику особым контактом с начальником, который уподобился ребенку. Что бы с ним ни делали, он никак не реагировал на происходящее. Депутаты ошалело наблюдали за сценой. Пот жемчужинками падал на землю, поднимая вокруг себя веера капель.

Первый зам объявил, что начальник больницы, денно и нощно прилагая немалые усилия для обеспечения будущего корабля-госпиталя, притомился и измотался вусмерть, а потому ему предписали покой. И выступил с предложением, чтобы прежде, чем начальник огласит основной доклад, выговорились заведующие отделами и отделениями. Тема: «Изгнание страшного беса Сымина и передача больницы в человеческие руки».

– Больные с нетерпением ожидают возвращения докторов. И врачи неотступно находятся на общей волне с больными, – подчеркнул первый зам.

Ян Вэй не успел стереть пот, как тело снова пронзила острая боль. К тому же он умудрился отключиться. Когда Ян пришел в себя, оказалось, что дискуссия о курсе плавания уже подошла к концу. В итоге заключили, что неизвестно, куда можно было поддаться на корабле-госпитале и какими средствами следовало пытаться вернуть себе узурпированные Сымином полномочия по ведению лечения и направлению движения корабля. Зал эхом оглашал одинокий храп начальник больницы. Птичка будто отбилась от стаи.

Заведующий отделением офтальмологии объявил:

– Неправильно вы рассуждаете по поводу изгнания нечисти.

– А о чем надо говорить? – поинтересовался первый зам.

– Это вопрос к столовой, – отвечал глава офтальмологии.

Все собравшиеся зашептались и в следующий миг разразились взрывом хохота. Ян Вэй вспомнил недавний визит в столовую, существовавшую в симбиозе с крематорием. Не потому ли его посчитали достойным участия в собрании? Он ощутил себя так, словно встал на коврик из игл.

3. Отшельники вкушают поболее останки дряхлости

Глава офтальмологии продолжил:

– Чего хохочете? Поглядите на столовую и сразу поймете, в насколько плачевном состоянии находится больница. В этом весь цимус нашего кризиса! И виновник печального положения не Сымин. Мы сами и сотворили зло. Врачи и больные не по операционным ходят, а бегают в столовую. Слетаются туда люди стаями воронов. Но что это за люди? Вроде бы все такие тяжелобольные, а аппетит никому не изменяет. Неутолима съедающая их бездна. А помимо нахлебников в столовую еще заходят зеваки! Гора людей набивается там, море людей собирается. У каждого окошка громоздится куча народу, а еще люди умудряются лезть без очереди! Диковинок там съестных масса, это правда. В больнице же поддерживают традицию материального довольствия и всем субсидируют питание. При общем дефиците снабжения столовая представляет собой то еще зрелище. Первым номером там стоят машинно-жареные полоски из рыбы, вторым – машинно-отфритюренные раковины, третьим – машинно-выпиленная лапша из мурены, четвертым – машинно-замешанная кашица на рыбе, пятым – машинно-обработанные морские черенки, шестым – машинно-состряпанный отвар на моллюсках, седьмым – машинно-заготовленное пюре из очищенных креветок... По крайней мере, так рассказывают. Сами прикиньте. Кто-то за раз купил себе сорок пять пирожков с крабовым мясом...

Первый зам громко спросил:

– А к чему так много? – Его лицо выражало полное недоумение, словно первый зам никогда не бывал в столовой.

Глава офтальмологии ответил:

– Дома съест. – В зале все заволновалось.

Первый зам с тем же неискушенным видом поинтересовался:

– «Дома»? Где это на борту может быть «дом»? У нас же здесь общежитие.

– Возродилась с новой силой будто начисто затертая дурная привычка, – объявил глава офтальмологии. – Этого не чураются даже врачи. Если мы допустим, что один человек может слопать в среднем за раз где-то четыре пирожка, то сколько же сожрет семья на десять ртов? И вам от мысли об этом еще не стало страшно? Выдержит ли наше судно такой наплыв людей? Даже корабль помощнее нашего пошел бы на дно от прироста пассажиров. А корыстные твари в больницу совсем не верят и потому идут на всякие бесстыдные дела...

Весь зал дал волю собственному удивлению. Первый зам зарукоплескал.

– По всей видимости, кризис у нас нешуточный. И Сымину того только и нужно.

Глава офтальмологии добавил:

– Столовая втихомолку подменяет понятие «лечение» на понятие «питание», имитируя притворное процветание. Сами поглядите: столовая – самое роскошное и расточительное строение во всей больнице! Операционное крыло в сравнении со столовой – скромная хижина. И ходят туда кушать всякие: черноволосые, белоголовые, седовласые, рыжие, на своих двоих, поддерживаемые под руки, опирающиеся на костыли, сидящие в каталках, едящие и одновременно чешущие головы, кушающие и одновременно рыгающие, жрущие и одновременно дающие волю газам, нажирающиеся и одновременно испражняющиеся. Старики наряжаются детьми, вышагивают, сотрясаясь при каждом движении, охапками берут драгоценные горы обжаренных в масле раковин, пока те не будут им вровень с бровями, и еще смеют бесстыдными голосами здороваться с окружающими. Даже завтрак у некоторых растягивается до полдника. Как уж тут найти время на лечение? И в дополнение к этому у нас возникли рассадники слухов и центры сплетен и кривотолков, в которых бесцеремонно переполняют головы и перемывают косточки и больнице, и врачам. Ну не мрази же?! Многие люди жрут, не щадя живота, с одной-единственной целью: убить время. Но даже если это и так, то ведь все равно они не доедают все до конца, а оставляют после себя груды еды, которую приходится выбрасывать. Столовая уже стала вертепом гнусного порока, питает она алчность, мотовство, себялюбие и лень, доводя людей до того, что те целыми днями только и думают о том, как бы словить мелкую выгоду, а не о том, как бы вылечиться. Вот где нечистая сила: в столовой!

Ян Вэй сидел с вытаращенными глазами и открытым ртом. Прежде он каждый день выжидал, пока роболеки не отпустят ему продовольствие. Только в ходе прогулки ему стало известно о существовании столовой. Место то было прекрасно дополнявшее крематорий. Столовая и крематорий – два колеса, на которых вертелась вся больница, центральные звенья в деле спасения и лечения. И вот вскрылось, что, кроме всего прочего, место это было рассадником бедствий. Но разве то не шло вразрез с первоначальным намерением, которым руководствовался профессор Ваньгу при создании нового района? И не поднялись ли из-за этого в цене огненные некрофаги, которых Ян прикупил там у Ганьцзо?

Глава отделения офтальмологии говорил все с большим воодушевлением:

– Столовая откармливает больных до тех пор, пока они не теряют возможность двигаться. Повышенное содержание калорий, жира и белка приводит к гипергликемии, гиперлипидемии и гиперхолестеринемии, из-за чего к больным возвращаются уже вылеченные болезни. А далее – вообще швах. Все больше людей ходит за питанием в столовую, но откуда же там столько сырья? Даже на акулью икру действуют ограничения. Одну икринку делят на трех человек. У нас до небывалости напряженная ситуация и со средствами, и с энергоносителями, мы уже на грани тотального банкротства. Как же способно одно судно прокормить так много людей? Да и поглядите еще на то, что это за люди: посредственной внешности, свирепые с виду, невежественные, коварные, диковатые, черствые. Они ничего не могут, кроме как влачить жалкое существование. Да и что вообще такое «жизнь»? С точки зрения таких людишек, жизнь – набивать пузо и опорожнять кишечник. А потом – снова: пожрал – сходил до ветру. И ничего, помимо этого, они не в состоянии делать! Для такого ли результата они выложили большие деньги за лечение? И при всем том, что они делать ничего не могут, каждый раз, когда на борту что-то случается, находятся смельчаки, которые выскакивают вперед и вносят смуту, желая пустить ко дну корабль-госпиталь. Так что вопрос навигации не столь уж насущный. Если мы не обеспокоимся в первую очередь вопросом столовой, то какая, в сущности, разница, куда мы несемся? Изгнание нечисти должно начинаться со столовой. Все остальное – пыль в глаза, раздутая пустая бычья шкура, под которой быка-то и нет!

До Ян Вэя донесся тихий голосок под боком:

– Всем известно, что дело-то важное. Но ведь уже пробовали и раньше что-то придумать, а все без толку. Кто осмелится пойти против столовой? Каждый раз, когда устраивали какие-то преобразования, утыкались в одну и ту же «крышу». Говорят, что столовой единолично заправляет второй зам. И еще у трети глав отделений и отделов есть свой интерес в столовой. Вон, например, врачи-педиатры перепродают столовой незаконнорожденных младенцев, из которых устраивают большие пиры ВИП-больным.

Выступил вперед глава гастроэнтерологического отделения:

– Вот что называется сотворить дело из ничего. Вы сильно преувеличиваете. А думали вы когда-либо, что будет, если избавиться от столовой? Что вы будете делать с излишками, получаемыми от ферм? Бортовые лаборатории обезьян у себя растят, и тем тоже питаться чем-то надо. Какова позиция Комитета по вопросам этики животных? Вот кто об этом должен судить. У вас что, сострадания вовсе не осталось?

Выступил и глава терапевтического отделения:

– В деле изгнания нечисти главное – деньги. Кто проспонсирует эту акцию? Авансы больных уже истрачены без остатка. В финотделе сплошные убытки. Что же вы на столовую пеняете? Больница работает на одних займах. И если бы не столовая, которая всегда дает прибыль, то смог бы продержаться до сегодняшнего дня корабль-госпиталь?

Главы гастроэнтерологического и терапевтического отделений были ставленниками второго заместителя начальника больницы. Они за счет ресурсов столовой поддерживали борьбу второго зама за кресло начальника. Обратившийся с вопросом по поводу столовой глава офтальмологии приходился родственником первому заму. И все его комментарии имели конечной целью свержение второго зама.

Атмосфера на площадке накалилась. Ян Вэй все рассчитывал, что начальник больницы вот-вот пробудится и выскажет веское мнение. Но старикашка продолжал спать. Ян снова поискал глазами профессора Ваньгу, однако ничего похожего на него вокруг себя не заметил. Как, впрочем, и пропавшего без следа доктора Мэйло. И тогда Ян ускользнул с места собрания. По пути он похлопал себя по щекам, чтобы удостовериться, что не впал в сон.

4. В чем способен подменить старый чиновник нового?

Ян Вэй обратил внимание, что многие врачи вышли с места совещания и теперь смолили и напивались на палубе. Кажется, они утратили интерес к сборищу. Все спорили по поводу начальника больницы. Заявлялось, что старикан на ладан дышит, а на кого заменить его – вообще непонятно. Перечислялись потенциальные кандидаты. Помимо нескольких замов, называли в качестве сильных претендентов начальника статистического отдела и главу отделения отоларингологии. Кто-то упомянул и руководителя геронтологического отделения Мэйло. Но тут же услышал в ответ:

– Как это ты его еще помнишь? Он же давно потерял интерес к врачебному делу.

Профессора Ваньгу никто не поминал. Кто-то взволнованно еще заявил:

– Что же они все никак не закончат разговоры? Хочу вечер литературы и искусства.

С одной стороны палубы из жестяного лома понастроили ряд временных забегаловок. Заседатели по большей части сбежали с нудного собрания и теперь выстраивались в очередь перед лотками. Ян Вэй тоже не прочь был перекусить, но не решался, а потому пробрался в туалет. Здесь тоже толпились врачи. Некоторые люди, вооружившись мисками для еды, параллельно ели и ходили по большой нужде. Некоторые заходились рвотой над раковинами. Некоторые заперлись и долгое время не выходили из кабинок. Снаружи к ним долбились. Один вышибленный из кабинки, подтягивая брюки, гневно вещал:

– Черти! Чтобы продолжать кушать, надо сначала живот опорожнить.

Группка докторов заклеивала стены уборной новыми листовками. Портрет начальника больницы успели снять.

Ян Вэй спросил:

– Чего делаете?

Кто-то отозвался:

– Так начальник больницы распорядился. Больнице культ личности ни к чему.

Ян Вэй заметил, что место портрета начальника больницы заняли официальные фото замов и глав отделов и отделений – кандидатов на высший пост. Но по большей части стены были увешаны рекламками только что открывшихся закусочных да еще рекрутинговыми агитками, зазывавшими пройти лечение в разных отделениях. Отделение неврологии объявляло: «На многие лета надеяться не приходится, новое человечество взрастят душевнобольные!» А отделение кардиологической хирургии объявляло: «Запускаем регенерационный цикл! Не к чему вынуждать больных влачить существование до девяноста девяти лет, даруйте им вторую жизнь прямо сейчас! Вложитесь в воскрешение после смерти!» Были еще плакаты, на которых изображались старомодные истребители и танки, но их быстро заклеили экстренными выпусками «Новостей медицины и фармацевтики», открывавшимися длинными передовицами на тему изгнания нечисти.

В уборную вбежал запыхавшийся человек, который громогласным колоколом возвестил:

– Момент настал, сирены уже здесь, они сбили корабль с пути и распугали стаи рыб. Я отправляюсь к штурвалу! Кто со мной? Я столько лет ждал этого дня!

Раздраженно отозвался врач:

– Это недовольный собственной участью доходяга! Не слушайте его, он только кошмарит всех. Пускай сдохнет, если хочет!

Поглядев в сторону новоприбывшего, Ян Вэй, к своему ужасу, разглядел птичью мордочку. Не был ли то мастер по сонару, которого он же и укокошил? Ян собственными глазами увидел, что имеется в виду, когда говорят «и в смерти жив». Он спешно схоронился за писсуаром. С плеч Гидролокатора свисали кроваво-красные водоросли. Ему наконец-то выдалось увидеть свет дня, и радовался он тому подобно трехлетнему дитяти. «Кто это, человек или демон?» – пронеслось в голове у Яна. И что он увидел? Настоящих сирен? Или же демонов похлеще, чем женщины-больные? Нельзя было исключить и вероятность, что только этот пациент мог реально поменять курс следования корабля. У Яна закралось ощущение, что витать в мире, сокрытом от глаз, и составляло намерение профессора Ваньгу. А это делало Общее собрание по изгнанию нечисти несколько излишним. Яну захотелось сказать врачам, что надобно поосторожнее обращаться с этой шальной птахой. Однако в тот же момент со стороны палат поднялся бурей вой больных. Ян в смятении вернулся в конференц-зал. Врачи и больные тоже по большей части побежали туда. Ян не без труда втиснулся внутрь, но обнаружил, что его место уже заняли. Пришлось встать в проходе.

5. Рассуждая о древней истории, сокрушаем мы порок и силу

Глава нефрологического отделения отвоевал мегафон. Его выступление было посвящено устройству музея истории больницы. Заведующий превозносил начальника больницы за большие заслуги и назвал его великим штурманом. Организацию музея выступающий назвал значимым решением в соответствии с заветами начальника больницы. Этот вопрос должен был стать главным предметом дискуссии на корабле-госпитале, дабы можно было восстановить и верно реализовывать переиначенное Сымином на свой лад дело больничного инжиниринга. В противном случае обо всем остальном не имело смысла толкать речи. Для достижения этих целей рекомендовалось создать влиятельную ячейку и сделать начальника больницы по совместительству главой Руководящей группы по созданию музея истории больницы. Заведение это не только бы служило хранилищем исторических материалов, но и стало бы центром воспитания любви к Больнице-Матери. Музей должен был задать сильный духовный заряд и выступить прочным идеологическим столпом для изгнания нечисти.

Глава нефрологического отделения разразился пафосными речами, которых собравшиеся давненько не слыхивали:

– Точное описание и полное отражение истории нашего судна – первостепенная задача для больницы. Создание достоверной исторической хроники напрямую служит процветанию величественного проекта, дела многих тысяч лет. Как мы можем позволить крематорию зажечься еще более пленительным пламенем, если мы не знаем и не верим дорогам, по которым хаживали прежде? Можно ли извести под конец такого мощного беса, как Сымин, не имея теоретической подоплеки и идейных основ? Для корабля-госпиталя по-прежнему важны такие вещи, как огневая мощь, обороноспособность и маневренность. Однако еще более важны такие материи, как идеалы, новаторский стиль работы и дисциплина. Поглядите только, какое невразумительное выходит у нас заседание. Провал лечения – в первую очередь вопрос концептуальный. Некоторые врачи даже при наличии первоклассной техники утрачивают должную веру. Правильно говорил Клаузевиц: материальные поводы и итоги – лишь рукоятка скальпеля, а духовные поводы и итоги – подлинное острое лезвие...^[52]

По мере рассказа доктора на большом ЖК-мониторе выводились проектные схемы и эскизы. Предлагалось снести музей современной литературы и на его фундаменте возвести музей истории больницы: строение кроваво-красного цвета, напоминавшее старинный замок, только отлитый из стали. В зале эти инициативы встретили жидкими аплодисментами. Большинство людей отнеслось к затее с полным безразличием. Они же собственными глазами видели, что начальник больницы на фоне такого прожекта совсем выпал в осадок.

Кто-то крикнул:

– Давайте вечер литературы и искусства, хотим песен и плясок!

Ян Вэй хотел всех предупредить, что появились сирены, ожил Гидролокатор, настал самый опасный момент. Но заведомо понимал, что никто ему не поверит на слово.

Перед началом вечера литературы и искусства провели церемонию награждения передовиков. Был зачитан список лауреатов первого Кубка имени Хуа То за трудовые достижения^[53]. Гран-при получил некий доктор Дато, который от лица врачей храбро рванулся в палаты смертников и сменил там роболеков. Дато в тот самый момент оказывал неотложную помощь пациенту, а потому не мог присутствовать на церемонии. Первый зам связался с ним по телефону:

– Алло, доктор Дато? Мы вам звоним с Общего собрания по изгнанию нечисти. Позвольте мне от лица всех делегатов поздравить вас! Вы с мужеством сражаетесь на передовой и потому не имеете возможности лично принять премию, но всех нас до глубины души тронуло ваше первопроходство...

Трубку перехватил заведующий отделением ревматологии и иммунологии:

– Доктор Дато, в войне за изгнание нечисти вы приняли на себя священную, достойную миссию. Вы для всех врачей больницы – пример для подражания. Просим вас подумать о вашей безопасности. А мы вам будем служить прочным тылом!

Прочие руководители отделов и отделений стали выхватывать друг у друга рупор. Прошло много времени. Наконец в громкоговорителе прогрохотал удрученный голос доктора Дато:

– Умер.

Первый зам нахмурился:

– Так больной и так мертвый, чего же об этом рассуждать? Вы же передовик...

После того как разделались с Кубком Хуа То, пришло время провести еще церемонию награждения Чашей Бянь Цюэ за достижения в поэзии^[54]. Ведущим в этой части собрания выступил главред «Новостей медицины и фармацевтики». Он зачитал прочувствованную речь, объявив между прочим, что под чутким руководством начальника больницы было создано достаточно стихов и найдено далеких краев, чтобы искоренить вконец нечистую силу. Кораблю-госпиталю еще только предстояло написать самые величественные и прекрасные поэмы.

Затем врачи вынесли красные избирательные урны, чтобы отобрать состав нового совета директоров больницы. У всех присутствующих было по одному голосу – попытка восстановить кастрированную Сымином демократию. Все радостно выстроились в очередь на голосование. Вперед вышли заведующие всеми отделами и отделениями, рекомендуя избирателям проголосовать за себя. Ян Вэй тоже думал проголосовать, но струсил. Показалось, что не стоит путаться под ногами во время такого оживленного действа, и он снова устремился прочь с площадки. И вновь оказался в сортире. Врачи оравой толпились там, облокотившись о писсуары. Сигареты уже были выкурены, а алкоголь допит. Компания горячо разглагольствовала на тему техники игры в гольф на море. Из комнаток при питейных заведениях выходили, пошатываясь, толпы посетителей, шутивших без остановки и споривших до покраснения ушей о том, куда идти за хавчиком. В этот момент со стороны палат послышался еще более дикий крик.

Ян Вэю пришлось вернуться в конференц-зал. Голосование уже закончилось, и на экранах прокручивали имена нового состава совета директоров. Один начальник больницы все еще демонстрировал всю тяжесть сублимации. Все галдели в один голос. Кто-то из докторов выложил на стол президиума большой красный ковер, тем самым создав площадку для представления. Из столовой доставили вина и кушанья. Все присутствующие стали издавать равномерные чавкающие и сосущие звуки. Начальник офтальмологии тоже ел, прижимая к себе огромную тарелку, и кушал он с большим азартом, чем большинство окружающих.

Вскоре должен был начаться вечер литературы и искусства. Вел его третий заместитель начальника больницы. Третий зам объявил:

– Программу вечера лично подготовил начальник больницы, и это программа блистательная. Мы должны отпраздновать тот факт, что не успели мы развернуть знамена, как уже одержали победу. Эпоха Сымина завершилась. А мы вернулись в палаты!

Уже было около полуночи, но собравшиеся даже еще больше раздухарились. Каждое отделение готовилось показать какой-нибудь номер. Долго все ждали этого момента. Начальника больницы спустили в зал и уложили на носилки. Третий зам поднес ему бокал. Начальник слегка приоткрыл глазенки и едва прошелся языком по борту емкости. Третий зам заявил, обращаясь к начальнику:

– Просим вас насладиться представлением.

Все стало зыбким. Судно покачивалось. До Ян Вэя донесся чей-то шепот, возвещавший, что уже можно было наблюдать макушки сирен.

И в это мгновение на сцену выскочил мужчина в белом одеянии. Отвоевав себе мегафон, он объявил:

– Не надо так, хватит! Немедленно прекратите представление!

Со слов больных поблизости Ян Вэй понял, что это был мэтр медицины Линай, ведавший дезинфекционными камерами. У людей в президиуме помрачнели лица.

6. Зависла Красная планета подобно пуле на юго-западе

Доктор Линай объявил:

– Новоизбранные члены совета директоров не оканчивали мединституты, их аттестаты – липовые! Ни одного слова правды они не сказали! Общее собрание по изгнанию нечисти призвано убивать людей!

В зале повисло гробовое молчание, в котором потонули бы и щебетание воробьев, и крики ворон. У всех на лицах играла злоба. Участники собрания пристально всматривались в доктора Линая, но только потому, что он им испортил атмосферу праздника по случаю вечера литературы и искусства.

Розоватый язык доктора Линая то удлинялся, то втягивался, подобно язычку ящера, зависшему над изумрудными водами. Ян Вэй про себя отметил, что истории, которые вещал парень, были поверхностными и избитыми. Вроде бы безвинное, но туповатое круглое лицо врача вызывало жалость. Какие силы представлял здесь малец? И далее Линай заговорил фразами, которые обычный человек вовек не придумает.

Доктор Линай заявил:

– Сейчас нам надо не фланировать взад-вперед по морю, а трансформировать корабль-госпиталь из морского судна в космическое и улетать, лететь в Космос! Только этого желает начальник больницы.

Кто-то с недоброй усмешкой поинтересовался, как же им это осуществить. Доктор Линай ответил:

– Корабль-госпиталь изначально проектировался по аналогии с космическими челноками, просто эту его функцию искусно замаскировали. Как у подводной лодки, про которую рассказывал Жюль Верн. Никто не мог распознать ее в таком качестве, все думали, что это кит.

Все громогласно загоготали, демонстрируя свое недоверие.

Доктор Линай рассердился:

– Не надо смеяться, я не шутки тут шучу! Начальник больницы принял решение, что надо выполнить стратегическую переброску на Марс. И он собирался объявить об этом на собрании, но люди, имеющие собственные планы на судно, вкололи ему лекарство, от которого его сморило! Вот он, тайный заговор по захвату власти. – И, окинув взглядом сидевших и застывших в наивысшем беспокойстве замов и заведующих, Линай вытянул обе руки параллельно полу и изобразил громыхание двигателя. – Десять лет назад начальник больницы распорядился, чтобы профессор Ваньгу отправился во главе малой бригады на Марс, возглавить устройство фронтового госпиталя.

«Профессор Ваньгу?» Голова у Ян Вэя закружилась еще сильнее. Неужто и доктора Линая им обеспечил Ваньгу? И к чему вынуждать такие речи толкать специалиста по дезинфекции?

Лица замов приняли совсем неприглядный вид. В этот момент на экране показалось странное изображение, будто снимаемое с воздушного корабля. Через мрачную темноту постепенно вынырнуло яркое пятно, напоминавшее пульку. Доктор Линай объявил, что это Марс, звезда бога войны. Светило стало увеличиваться, явив наконец пейзажи, окрашенные в красный цвет апельсина. Поверхность планеты испещряли подобия каналов. Взгляду открывались и кольцеобразные кратеры. А затем на картинке появилась больница. У испещренного красными крестами купола из закаленного стекла, устроенного посреди неизведанной и запустелой земли, сновала группка человекообразных существ в облегающих белых костюмах и с дыхательными аппаратами.

Чуть не прыгая от возбуждения, доктор Линай огласил:

– Это первая больница Марса! Люди смогут по-настоящему зажить, только оставив злосчастное Большое море и вознесшись в Космос. Хотите жить вечно? Тогда айда за мной!

Человек неподалеку от сцены нерешительно спросил:

– А здесь разве что-то не так? В чем проблема?

Кто-то недоверчиво вставил:

– Разве нашу ораву можно перебросить на Марс?

Еще один из собравшихся заметил:

– Говорят, что, надевая скафандр, человек утрачивает возможность даже дотронуться до собственного тела. Приходится ходить в полных кала и мочи штанах. И как же вы в таком виде будете операции делать?

Доктор Линай продолжил:

– Начальник больницы давно уже распорядился, чтобы профессор Ваньгу устроил на борту нашего судна лабораторию космической медицины, но вы все посчитали, что это будет лишним... – Он махнул рукой в отвращении. На экране стали крутиться отрывки из «Космического линкора “Ямато”» и «Звездного десанта»^[55]. Врачи и больные пронзительно заголосили.

Только в этот момент Ян Вэй обратил внимание, что и первый, и второй, и третий замы незаметно улизнули.

Доктор Линай крикнул:

– Дорога наша пролегает через то Большое море, что лежит между небесными светилами. Больные в Космосе смогут жить вечно!

С его слов, десять лет тому назад корабль-госпиталь запустил малый беспилотный челнок, с которым на Марс отправили печатное устройство и проектную документацию по больнице, чтобы из доступных на Огненной планете материалов отпечатать клинику. Заодно на борту судна из имеющейся биокультуры отпечатались семь хомячков, выступивших подопытными животными. Через год после отбытия первого корабля доктор Линай вместе с небольшим отрядом отправился на Марс отдельным рейсом проверять и принимать результаты работ. Девять лет они пробыли на Марсе, дожидаясь момента, когда больница сможет работать в автономном режиме. И вот Линай наконец вернулся с Марса, приводнился в Большом море и добрался до корабля-госпиталя, чтобы всем поведать об этом событии.

И больница на Марсе – только начало, заверял доктор Линай.

– Помимо взглядов на человеческую жизнь, ценности и мир, пора уже выстраивать и взгляды на Космос. Подобные новаторские мысли неподвластны долгие годы просидевшим в замкнутых стенках корабля-госпиталя больным, как бы те ни пытались соображать прогрессивно. Муравей, усевшийся на слона, убежден, что слон и составляет весь мир, а червяк посреди водоема полагает, что водоем и есть море. В этом – самое досадное качество больных, вот поэтому никто и не может излечиться. На деле же мы имеем следующее: в Млечном Пути таких звездочек, как наше Солнце, – несметные мириады. Солнечная система даже не центр галактики. Человечество, по меркам Млечного Пути, живет в далеком глухом селении где-то в горах. Сталкиваясь с явлениями столь астрономических масштабов, человечество обязано слиться воедино с умными машинами не только на Марсе, но и на Венере, Меркурии, Юпитере и прочих светилах устроить больницы. А потом и всю Солнечную систему, и весь Млечный Путь, и все за их пределами застроить больницами. Все неисчерпаемые пределы времени и пространства надлежит преобразовать в одну большую больницу. И к тому времени больным достаточно будет принять одну пилюлю, чтобы обратить мясистые оболочки в капсульные челноки, в которых можно будет привольно бороздить Космос в поисках новых миров, где никаких патогенов и бактерий не будет. И настанет день, когда никакие кровь и плоть уже не потребуются, отвергнем мы и всякие летучие корабли и небесные тела, приняв цифровые формы, которые будут распространяться по Космосу без болезней и страданий. Вот в чем состоит истинное назначение дальнейшего развития больницы, конечная цель для каждого врача и каждого больного...

Аудитория снова зашлась смехом. Появились два человека в белых халатах. Похлопали они доктора Линая по плечам, отвели в сторонку, повалили на пол, придавили шею и, уложив на носилки, предназначавшиеся для начальника больницы, вынесли из зала. Ян Вэй пошел проведать начальника больницы. Тот лежал в беспамятстве на полу. Удостовериться в том, была ли история про Марс правдой или ложью, было невозможно. В замешательстве Ян задался вопросом: а что, если Общее собрание по изгнанию нечисти – наваждение, сгенерированное Сымином? Неужели таким образом механизм потешался над врачами и больными?

Ян Вэй снова покинул место собрания и на палубе столкнулся с человечком. Тот поинтересовался:

– Ян Вэй?

– Да, – признал Ян Вэй.

Человечек странным тоном проговорил:

– Вроде бы это вы хотели повидаться с профессором Ваньгу?

Ян Вэй опасливо протянул:

– Верно...

– Тогда идемте со мной, – живо откликнулся человечек.

7. Миллионное войско в носороговых латах и с сандаловыми пиками

С Ян Вэем заговорила юная женщина в белом халате медсестры. Ян опешил, осознав, кто перед ним. Он неожиданно узнал ее, и, хотя он предвкушал встречу с ней, его тело прошиб пот, а ноги затрепетали. Пересмотрел он в последнее время «Кисок, мартышек и змей». Вслед за ребенком на корабле теперь появилась и женщина. Все утраченное постепенно возвращалось.

Женщина была среднего роста. На вид ей можно было дать двадцать два – двадцать три года. Она отличалась неправдоподобной красотой. Будто ее только что вытащили из ледяного погреба. От девушки пахло морозом. Она открыла перекинутую через плечо аптечку первой помощи, помеченную красным крестом, и достала исписанную от руки карту, которую и преподнесла Ян Вэю.

– Профессор Ваньгу хочет видеть вас, – молвила дева.

На карте был помечен маршрут следования к месту встречи с профессором Ваньгу.

Женщина пригласила Ян Вэя следовать за ней. Но через несколько коридоров она испарилась. Зато карта так и осталась в руках у Яна. Так что пока еще можно было верить в то, что все это ему не привиделось. Будто внимая чьему-то зову, Ян пошел по указанному маршруту.

С момента возвращения в палату Ян Вэй ни разу не видел богоподобного профессора Ваньгу, который должен был приходиться ему лечащим врачом. Впрочем, Ваньгу давно уже нигде не появлялся. Поговаривали, что он вообще сдох. Ян, не щадя себя, искал доктора и все никак не мог найти. И вдруг Ваньгу через появившуюся из ниоткуда женщину сам сообщил, что хочет видеть его.

Походив какое-то время, Ян Вэй осознал, что пациентская роба на нем была и грязной, и порванной. Закралось опасение, что профессору Ваньгу неприятно будет увидеть его в таком виде. Ян сделал крюк к сортиру, чтобы привести себя в порядок. Глянув в зеркало, Ян увидел осунувшееся лицо и серебристые виски. Вылитый старикашка. Старость для него не обернулась второй молодостью. Ян почувствовал себя неполноценным. В ушах у него зазвучал голосок: «Твой недуг – дряхление, а дряхление плохо лечится». Простоял Ян, совсем смешавшись, немало времени. И только набравшись мужества двинулся дальше.

Следуя по карте, Ян Вэй с грехом пополам добрался до корабельного ангара на корме. Прежде, во время лечебных туров с Сюаньцинем, они и туда доходили, не зная, что именно здесь уединился профессор Ваньгу. Тот устроил себе кабинет в перестроенном медицинском вертолете. На утыканной ржавыми пятнами металлической двери была изображена сирена с увешанной красными крестиками и цветочными ярлыками головой, которую попирал павлин со свирепо зыркающим хвостом. Ян Вэй мягко постучал в углубленную в медицинские отбросы дверцу вертолета. Стучал долго. Наконец по ту сторону раздался приятный баритон:

– Входите.

Ян Вэй забрался в вертолет и увидел перед собой среди отбивавших беспорядочную дробь и заходившихся искрами машин одиноко повисшую шарообразную форму, которая была заключена в напоминавшую птичью клетку стеклянную бутыль. Форма представляла собой трепещущее розоватое студенистое тело. Поверхность его была облеплена какими-то субстанциями, походившими на лекарства в порошках, и обвита спутанными проводками и аппаратами. Это и есть профессор Ваньгу? Все, что осталось от врача, – только мозг? От волнения и страха Ян покрылся по́том. Он снова обвел взглядом отсек и обратил внимание, что, помимо машинерии, проводов и штепселей, здесь еще были цветы, кустарники, карликовые деревья и камни необыкновенных форм, а еще изысканный керамический чайный сервис. Имелся также книжный шкафчик, заставленный книгами и пособиями, преимущественно посвященными литературе. У иллюминаторов были развешаны каллиграфические работы и совместное фото начальника больницы с Ваньгу в стилистике картинок «плывущего мира»^[56]. И управляющий и врач выглядели моложе, чем сейчас. Все органы у них наличествовали, а белых халатов на них не наблюдалось. Оба были одеты в старинную военную форму с соответствующими головными уборами. Начальник и доктор сидели в новехоньком вертолете и пристально вглядывались в открывающиеся с его борта водные просторы. Лица их были преисполнены величественности. Рядом с героями фотографии стояли не клюшки для гольфа, а блиставшие серебром армейские палаши, которые выглядели предшественниками скальпелей.

Только тут Ян Вэй рассмотрел, что перед мозгом профессора Ваньгу колыхалась напоминавшая открытый ротик штуковина, мучительно медленно заглатывавшая съестное: завтрак, который столовая доставляла по специальному заказу высшего медперсонала. Паек составляла почти целая печеная черепаха, замаринованная в виски. Даже при наличии одного мозга все равно приходилось принимать пищу искусственным ртом. Такое только на космических челноках и увидишь. Яну пришлось себя пересиливать, чтобы не развернуться и не броситься прочь.

Прошло не менее четверти часа, прежде чем Ваньгу прекратил жевать. Рукотворные хрусталики расслабленно завертелись и, будто только что заметив Ян Вэя, сфокусировались на госте.

Профессор Ваньгу спросил синтетическим голосом:

– А ты кто?

Ян Вэй робко ответил:

– Ян Вэй.

– Пришел? – спросил Ваньгу, словно то было неочевидно.

– Пришел, – отозвался Ян Вэй.

– Видел крематорий?

Ян Вэй не понял, к чему это могло заинтересовать Ваньгу, но ответил:

– Видел.

– И как тебе?

– Восхитительно, – откровенно признал Ян Вэй. И поведал, как совсем недавно вместе с Сюаньцинем и Юндо посещал крематорий. Там же Юндо сожгли заживо.

Создавалось ощущение, что профессор Ваньгу позвал больного на такой важный ритуал, как прием завтрака, чтобы выслушать во всем блеске рассказ об изничтожении живого человека огнем. Но Ваньгу не стал расспрашивать о деталях той кончины, а лишь заметил:

– Вот, я все так специально организовал, чтобы ты это увидел собственными глазами. Далеко не всем больным выпадает возможность лицезреть столь захватывающее зрелище, своими бровями и ресницами засвидетельствовать кризисную ситуацию. Правильно тебе там все сказали. Если этого всего не делать, то крематорий затухнет. И тогда явятся сирены. – В этот момент рука-манипулятор направила в пасть врача очередной кусочек дара моря.

– Спасибо, – прочувствованно отозвался Ян Вэй.

Мозг профессора Ваньгу слегка задрожал, подобно кусочку мороженого соевого творога.

– Еще не время благодарить. Ты слышал песню сирен?

Ян Вэй закивал, понимая, что и это было спланировано заранее. Он забеспокоился, что профессор Ваньгу спросит еще по поводу Гидролокатора, но никаких расспросов не последовало.

Ян Вэй смущенно спросил:

– Кто такие эти сирены?

Профессор Ваньгу торжественно объявил:

– Неприятель.

Ян Вэй совсем растерялся:

– Неприятель?

Профессор Ваньгу пояснил:

– Но то не обыкновенные неприятели, а демоны более свирепые и жестокие, чем даже женщины-больные. Мы – перед лицом небывалого кризиса, самого переломного момента за все время существования больниц. За тяжкую обстановку на корабле виним мы Сымина, упрекаем врачей за непрофессионализм, а в конечном счете все подстроили наши неприятели.

– Так вот оно как... – подивился Ян Вэй.

Профессор Ваньгу начал рассказывать будничным тоном, словно поддерживая светский разговор:

– Вы меня в последнее время редко встречаете, и это совсем не удивительно. Неприятели уже посылали с десяток банд убийц, чтобы ликвидировать меня, вот я и спрятался. Чтобы отбиться от ожесточенного наступления неприятелей, я день и ночь только и занимаюсь вопросами стратегии, у меня совершенно нет времени наведываться в палаты. Вот почему я отказался от нобеля. Ведь, по правде говоря, мы имеем дело с войной не на жизнь, а на смерть.

– Войной? – вырвалось у Ян Вэя. У него перед глазами проплыли картины боя в палате, а заодно чтения «военных сводок» Чудобольного. Находившийся прямо у него на виду профессор Ваньгу даже при том, что от него оставались одни мозговые клетки, показался Яну неподдельным командиром, от чьего крика трепещут ветры и тучи.

Профессор Ваньгу глубокомысленно заявил:

– Война – борьба стратегий. Стратегия – штука, которой обзаводишься, только когда у тебя разделение труда доведено до определенной точки. Так что не прошедшие модернизацию и не перестроившие себя нации едва ли могут рассчитывать на победу. На наше счастье, под руководством нашего предводителя больница в целом завершила модернизацию. Так мы смогли продержаться вплоть до настоящего дня. Однако некоторое время назад мы стали слишком сильно полагаться на алгоритм, а тот с вопросами стратегии не справляется. Стратегии придумывают люди. Тест Тьюринга людям не нужен^[57].

Ян Вэй напряженно вслушивался в речь, не понимая, зачем его пригласил профессор Ваньгу. Врач же продолжал вещать, треща панцирями моллюсков:

– Кажется, что с реальностью все понятно. Тимошенко – великий маршал, однако из-за стратегических просчетов Сталина Тимошенко как командир на передовой, при всех способностях и талантах, не смог решить задачку с осадой Киева, из-за чего антифашистский блок потерпел сокрушительное поражение^[58]. А теперь неприятели шаг за шагом наступают на нас, а наши недальновидные и малообразованные старшие врачи вообще не занимаются вопросами стратегии. Они воспринимают ситуацию с технологической точки зрения и перепоручили больницу алгоритму, а сами пируют, веселятся верхом на дельфинах да играются в гольф на воде! Разве так можно?

Ян Вэй задрожал:

– Я уже видел, что Гидролокатор вылез со дна судна, чтобы встать у руля. Наверное, вы дали ему такое распоряжение. – Он не осмелился поведать во всех деталях то, как он умертвил походившего на птицу хрыча. И еще Яну вспомнились клюшки для гольфа у начальника больницы.

Профессор Ваньгу задумался.

– Гидролокатор? Хм, это такое тактическое решение. Ложный ход, чтобы сбить с толку неприятелей. Ведь, по сути, большинство стратегических вопросов, в том числе запредельная война, пять колец, асимметричная война и модульные рейды, требуют проработки^[59]. Но и это лишь частичка стратегии. Я же занимаюсь крупными стратегиями на стыке количественных данных и общей обстановки. Не такие у меня копья, не такие у меня щиты...

Вдруг речь профессора Ваньгу прервал закладывающий уши звук тревоги. Вертолет с шелестом затрепетал. Ваньгу приказал Ян Вэю занять место первого помощника и захватным механизмом закрепил ему ремень безопасности. Взревев, вертолет, ведомый биотоками мозга Ваньгу, взлетел, подобно ракете-носителю, и устремился в облачное небо. У Яна закралось странное ощущение: не на Марс ли они, часом, рванули?

8. К чему умерщвлять загнанного зверя?

Взмывание с палубы ввысь отличалось от подъема к крематорию. Восхождение было и более головокружительным, и более стремительным. Душа Ян Вэя, пока ее хозяин рассматривал открывавшийся вид, улетела в пятки. Их корабль-госпиталь ужался до пятнышка на фоне безбрежных просторов Большого моря. А тем временем под предводительством нескольких замов к вертолетному ангару по палубе устремилась дружина врачей, всех как один красных до корней ушей и истерично орущих.

Профессор Ваньгу презрительно заявил:

– Это не неприятели, а свои люди, родные и близкие. Они и не предполагали увидеть меня. И им бы только наложить на меня руки и истребить без остатка. Никто им не преграждает теперь путь к тому, чтобы без затруднений забраться на престол начальника больницы. Впрочем, это уже без разницы. Чтобы осознать общую обстановку, всегда важно менять ракурс. – С этими словами он показал манипулятором в сторону Большого моря: – Погляди только! Это не природное море. Такой рукотворный океан нам устроил неприятель. Нас взяли в осаду. Вот это и есть сирены, о которых ты слышишь изо дня в день. Хорошо еще, что я заранее поместил Гидролокатора на дно судна, чтобы он оттуда за ними следил и отыскивал ниточки, которыми нас опутал неприятель, и следы, которые он оставляет вокруг нас. Мы же как-никак находимся в состоянии войны. Только никто об этом не знает. Все по ошибке уверились, что для нас наступила мирная эпоха. Что же это замы и заведующие играют из себя дурней и вообще ни слова об этом не говорят?

Ян Вэй себе под нос пробурчал:

– Война, неприятель, рукотворный океан...

Он чувствовал, словно вот-вот развалится на кусочки из-за тряски вертолета. И подумал, что, в сущности, даже неудивительно неучастие профессора Ваньгу в Общем собрании по изгнанию нечисти. Ваньгу лишь направил доктора Линая намеками предупредить всех о сложившейся ситуации, а Ганьцзо и Гидролокатора – строить круг обороны. Ян посмотрел из иллюминатора и увидел чистые морские волны, залитые бескрайним красным свечением. Не скажешь даже, что это искусственный объект. Он же сам туда спускался для ловли пневмоводорослей и на подводную разведку.

Профессор Ваньгу продолжал:

– И хотя это рукотворное море, оно все же море. А море несет нам одну истину. Еще Сталин говорил, что количество перерастает в качество^[60]. Одна капля воды – ничто, зато из множества капель воды набирается целое море. Песчинка – ничто, зато из множества песчинок в одном месте набирается целая дюна. Одинокая молекула сама по себе температуры не имеет, зато температура возникает от скопления множества молекул. У одной пчелы умственные способности посредственные, зато множество пчел в совокупности дает нам непревзойденную силу мысли. Одной бактерии недостаточно для того, чтобы убить хоть одного человека, зато если происходит репродукция несметного количества таких же бактерий, как она, то можно уничтожить разом целую цивилизацию. Количественные изменения несут за собой изменения качественные. Много странных явлений возникает, когда мы в количественном отношении достигаем известных величин. И тогда качества одного отдельного элемента выходят далеко за пределы этого элемента. Вот почему неприятели смастерили Большое море. Это океан вирусов, которые губят людей. Сирены – болезнь, скопление вирусов. Это никакие не чудища. Мы их разве что под микроскопом можем наблюдать. И тем не менее это самые лихие демоны за всю историю человечества. Больницы мы создали для того, чтобы разгромить их... – Ваньгу, умело управляя вертолетом, продолжал набивать рот съестным.

Ян Вэй не поверил ушам.

– Значит, вызывают недуги в наших телах неприятели?

Профессор Ваньгу, отрыгнув из себя с харкающим звуком косточку, полным огорчения голосом произнес:

– Вот именно! Этих чертей сфабриковали наши неприятели. Новое оружие в руках врагов. Прототипом для сирен послужили цифровые микроорганизмы, которые сначала отредактировали на компьютерах, а затем произвели жизнеспособные бактерии. Из таких частичек и сложилось это море. Вирусы способны взаимодействовать и совместными усилиями эволюционировать благодаря коллективному разуму. Называют всю эту гадость «нечистым недугом». И недуг этот может пробивать иммунную систему корабля-госпиталя и, за счет самостоятельной дупликации человеческого ДНК, вредить нашим репродуктивным органам, крушить наши нервные окончания, парализовывать и уничтожать наши мозги. Наноклеточным репаратором справиться с недугом невозможно. Наши репараторы только ускоряют рост вирусов. Больные в настоящее время усиленными темпами дряхлеют, а проект по обращению старости во вторую юность завершился провалом. Так что менять курс вообще не имеет смысла. Ведь наше судно никогда никуда не направлялось, а лишь сонно дрейфовало в море. Мы как живой организм в посудине. Или загнанный зверь в западне. Умереть мы не можем, но и жить мы не в состоянии. Неприятели пока что не перешли к общему наступлению. У них еще не до конца сформированы все цепочки рецепторов. Однако исход уже близко. Им даже наступать-то нет нужды, они нас и так душат смертельной удавкой. Сам же видел, что на корабле-госпитале алгоритм сходит с ума, машины ломаются, врачи погибают, больные помирают в раннем возрасте...

Ян Вэй горестно спросил:

– И что же делать? – Как человек, с детства живший в мирную эпоху и писавший слова к песням, он никогда не сталкивался с настоящими неприятелями и полномасштабной войной. И у Яна закралось подозрение, что профессор Ваньгу ему пересказывал сюжет какого-то романа.

Однако профессор Ваньгу оказался человеком добросовестным. Он смерил Ян Вэя многозначительным взглядом:

– Главное – правильная стратегия. Неприятеля можно одолеть только одним способом. К тому же у нас есть количественное преимущество, которое открывает для нас редкие возможности. Что такое народные массы? Неиссякаемая сила! Элиты вроде бы состоят из индивидов, но и тех избирают из народных масс. Из тупой массы людей должна проявиться высшая мудрость. Это народная война нового, возвышенного образца. Кто сказал, что народную войну нельзя вести в море? Для больницы количественное преобладание обеспечивается за счет больных. Это источник наших сил. Как только мы наберем достаточно пациентов, сможем остановить наступление неприятелей и даже ответить на него стратегическим контрударом. Чем больше больных, тем больше неприятельским вирусам приходится расходовать времени и энергии на вылазки и вторжение. У нас открывается возможность ведения затяжной позиционной войны вплоть до победного конца. Для столь славного дела нужно участие широких больных масс! А это действо – искусство. Ничуть не менее блистательное, чем написание романов...

На автопилоте вертолет разогнался до предельной скорости и рассекал воздушное пространство, заодно выполняя петли в воздухе. Профессор Ваньгу возбужденно смеялся, и отсек вскоре заполнился остатками продуктов питания и брызгами спиртного. У Ян Вэя кружилась голова. Перед глазами все поплыло. Никогда в своей жизни он еще не поднимался до таких высот. Яна осенила мысль: а что, если павлины, прежде отращивавшие красивое оперение, – метафора на тему полетов Ваньгу на вертолете? И еще он вспомнил, что в этот самый миг больные во всей своей массе гибли по палатам. Со стуком в моторе – «тук-тук-тук» – вертолет вознесся до отметки в пять тысяч метров. Только с такой высоты можно было увидеть истинную картину происходящего. Пропала могучая флотилия. Остался только их корабль-госпиталь, одиноко плывший по Большому морю. Мир резко опустел. Море смерти – в самом деле каверзная уловка, подстроенная неприятелями. Ян снова почувствовал, будто в забвении и страхе дожидается кончины в глубоком склепе. Вертолет неожиданно резко полетел вниз под порывом ветра. Яна вывернуло наизнанку. Рвота окропила ротик, глаза и бутыль, в которой витал могучий мозг Ваньгу. Но профессору, словно тот уже был привычен к таким поворотам, не изменила невозмутимость. Манипулятор вытащил горячее полотенце, чтобы и врача привести в порядок, и Яна утереть. Вертолет стабилизировался и продолжил лететь на полной мощности.

Профессор Ваньгу сурово заявил:

– Я почти ритуально по пять раз каждый день совершаю дозор на моем летающем металлическом коне, чтобы контролировать опознавательную зону нашей ПВО. Неприятель, видя, что на борту у нас что-то происходит, пока что не осмеливался перейти в генеральное наступление. Враги сейчас взращивают нечистые недуги до поистине летальной концентрации и всесокрушительных масштабов. Пренебрегать опасностью до того, пока они завершат свой проект, они не будут.

Ян Вэй спросил:

– А где же, собственно, неприятели? – Он снова взглянул на Большое море. Кроме их корабля-госпиталя, там ничего не было видно.

Глаза профессора Ваньгу устремились за окно. Спокойно всматриваясь в линию горизонта, он произнес:

– Вероятно, истинное лицо неприятелей нам никогда не будет дано увидеть. В войне во имя медицины нет боев на танках, нет залпов артиллерии, нет штурмов городов и осад крепостей, нет даже кровопролития. И именно потому, что мы не видим неприятелей, война ведется беспрецедентно тревожно и принимает беспримерную величественность.

«Еще один неожиданный поворот», – подумал про себя Ян Вэй. А вслух сказал:

– С тенью мы, что ли, боремся?

9. Угодил я в сотню битв – и все равно остался жив

По команде профессора Ваньгу вертолет завис над кораблем-госпиталем. У врача начался очередной раунд приема еды и питья. В качестве посуды для алкоголя он использовал классический чайный сервиз. Во время застолья Ваньгу листал комиксы. Ян Вэй бросил косой взгляд и увидел, что профессор зачитывается «Алым свином» Хаяо Миядзаки. В манге рассказывалось о Порко Россо, летчике-асе итальянских ВВС времен между Первой и Второй мировыми войнами, который под действием волшебства оборачивается свиньей. Порко Россо держит оборону от разбойников над Адриатическим морем. Желая погубить летчика, пираты приглашают из США отличного авиатора по имени Кёртисс. Порко Россо дает решительный бой Кёртиссу и одерживает победу. Ваньгу по самые извилины зарылся в страницы, похоже позабыв обо всем остальном, и то и дело хохотал. Сложно было сказать, с кем себя ассоциировал профессор: с Порко Россо или Кёртиссом.

Ян Вэй со всхлипом сказал:

– Профессор Ваньгу, вы, конечно, человек необыкновенный. Отказываетесь от нобеля, одновременно обедаете, самосовершенствуетесь, управляете вертолетом и занимаетесь стратегическими вопросами для защиты корабля-госпиталя – это все вызывает огромное восхищение. Я же вас давно ищу. Вы – мой ведущий лечащий врач!

Профессор Ваньгу задумчиво хмыкнул:

– М-м-м? – Он с ошарашенным видом, словно спросонья, поглядел на Ян Вэя. Сразу дал знать о себе преклонный возраст доктора. В его голосе зазвучали серьезные нотки: – А ты знаешь, что у нас сейчас за война развернулась?

Ян Вэй покачал головой. И вновь припомнил военные игры, которые устраивал у них в палате Чудобольной.

Профессор Ваньгу как бы между прочим заявил:

– Слыхал когда-нибудь о Второй мировой войне?

– Кажется, да... – промямлил Ян Вэй.

Профессор Ваньгу, пропихнув через клювик черепаший панцирь, выплюнул из иллюминатора остатки земноводного в Вирусное море.

– Ну вот у нас сейчас – Вторая мировая война. – Доктор вмиг принял вид, подобный Алому свину из комикса.

Ян Вэй охнул:

– Каким это образом?

– Кто-то заявляет, будто Вторая мировая война давно закончилась, но это обманчивое впечатление, – ответил Ваньгу. – Вторая мировая война продолжается. В нашем мире много лжи. И заявления, будто война подошла к концу, – это обман на обмане. Не только Вторая мировая война не закончилась. Не ушли никуда и взгляды на жизнь человека, его ценности и отношение к миру, которые всколыхнула Вторая мировая война. К сожалению, люди вроде бы видят, но не замечают этого. Или же намеренно забыли. Больницы устроили, чтобы победить во Второй мировой войне.

Ян Вэй спросил:

– А какой у нас сейчас год? – За все время пребывания на корабле-госпитале он впервые озаботился датой. Как же это он упустил из виду, что время существует и утекает? Может быть, воспоминания о хроносе у него вытравили подменой лечения повествованием?

Профессор Ваньгу произнес:

– 1976 год нашей эры.

– Нашей эры... – отозвался Ян Вэй знакомыми словами.

Профессор Ваньгу продолжил:

– Тем самым мы почтили память одного врача, звавшегося Иисусом. Наша эра отсчитывается с года его рождения. В свое время Иисус врачевал по всему свету. И более всего у людей пользовалось спросом исцеление одним прикосновением, когда никакие медикаменты не нужны, а у больных проходят и проказа, и глухонемота, и паралич, и многие еще болезни. Даже воскрешали так людей.

– Насколько мне известно, этот человек основал больницы, – заметил Ян Вэй.

– Он предвидел нынешнюю войну.

– А дальше что?

– Иисус так умело лечил, что его почитали за Святого Духа. И когда Дух тот был еще жив, жив был и Демон. Завидовал он Духу, но не осмеливался давать свободу рукам, а только подстрекал последователей Духа, распространял ересь, строил козни в полутьме. Но великое зло у Демона не получалось свершить. После того как Дух упокоился, началась эпоха справедливого закона. И Демон воспользовался этим. Стал он поднимать смуту и крушить мир. Возникло бесчинство мора и произвол войны.

– А пока был жив Дух, нельзя было придумать что-то, чтобы воспрепятствовать этому? – спросил Ян Вэй.

Погружаясь в воспоминания, профессор Ваньгу ответил:

– А он как раз и обдумывал это. И как-то между Духом и Демоном состоялся торг. Демон заявил Духу, что, дескать, когда ты умрешь, я обязательно нарушу твой закон. Дух ответил, что его закон – справедливость и потому никакая сила не может уничтожить ее. Демон признал, да, справедливость – категория вечная. Но и порок никуда не исчезает. При жизни Духу верило много народу, но и у Демона учеников и последователей хватало. Человек от природы несет в себе зло, да и плохому всегда учиться проще, чем хорошему. И после того как Духа пригвоздили к кресту, верующих в него людей становилось все меньше и меньше, а веривших в Демона людей, напротив, – все больше и больше. Дух на это заявил, что отказ от законов не принесет никакой пользы Демону. Духовный свет озаряет все вокруг, высвечивая как людей добрых, так и людей порочных, подобно тому же Демону. И если время справедливого закона неожиданно подойдет к концу, то закончатся и воздаяния тому же Демону за карму. Демона ждал непрерывный ад безмерных мучений^[61]. На что Демон объявил, что да, Дух, разумеется, все верно рассудил, но ведь судьба наша идет от сердца. И Демон обязательно изыскал бы средства, чтобы избежать преисподней. Дух молвил, что множество проступков неминуемо подвергается наказанию. Куда Демону бежать? Демон ответил, что совершенным мудрецам не свойственны мечты, простой же люд только чаяниями и живет^[62]. И Демону тоже были чужды надежды, но при этом было известно, что гложет простой люд. И в деле подчинения народа Духу тягаться с Демоном невозможно. Слишком уж строгие Дух ввел заповеди, изо всех сил трубя о вреде страстей и наставляя людей держаться подальше от искушений. А вот Демон умел использовать страсти народа и тешить людей искушениями. А когда всех живых существ гложут страсти, то возникают недуги, творятся порочные дела. И тогда у Демона будет много жертвоприношений. Дух на это огласил, что от него в наследие потомкам осталось Священное Писание. Демон же заявил, что Священное Писание – мертвые письмена, которые служат просвещению, только если кто-то тебе их объяснит. Дух объявил, что от него будущие поколения обрели духовные ордены. Демон на это поинтересовался, будет ли Дух продолжать наставлять и обращать в свою веру новых людей. И, будучи господином почтенным, не откажет ведь последователям Демона в том, чтобы и они приобщались к тем же напутствиям? Дух признал, что нет, не откажет. Тогда Демон провозгласил, что вот и настало время твоего конечного уложения, и я призову моих учеников и последователей, чтобы те примешались к твоим орденам, облачились в твои одежды и заодно попрали твой закон. Они будут превратно толковать твое писание, преступать твои заветы, чтобы достигнуть той цели, которую мне, Демону, не под силу обрести в этот час. Тогда произойдет решающий бой и все верующие перемрут без остатка... Выслушав речь Демона, долгое время Дух стоял в безмолвии. И только лились у него из глаз слезы двумя ручейками.

Ян Вэй печально спросил:

– Так что же все-таки стряслось?

Профессор Ваньгу дал ему посмотреть видеоролик про Вторую мировую войну. В фильме был запечатлен поединок духов злых и добрых руками и телами человечества. При Мидуэйском сражении 1942 года Объединенный флот Японии под командованием Исороку Ямамото затопил три американских авианосца, в том числе «Энтерпрайз». Адмирал Нимиц погиб в том бою. Японцы вытеснили американцев из Тихого океана. Немцы же с опорой на новейшие технологии – нейроионизацию, эфирную изоляцию и окаменение морской воды – начали контрнаступление в Европе. Все это нанесло серьезный урон мощному боевому потенциалу союзников. Танки и самолеты при взаимодействии с немецкими разработками обращались в металлолом. Из-за стратегических просчетов Сталина антифашистский лагерь столкнулся с крупным кризисом. Чтобы сдвинуться с мертвой точки, американский полевой госпиталь в египетском городе Эль-Аламейн при содействии Тьюринга, британского специалиста по ИИ, подменил реальный мир нарративом, в котором люди завершили Вторую мировую войну. Ход истории оказался в ведении новой глобальной структуры под названием Организация Объединенных Наций. У союзников возникла возможность взять передышку. США даже совершили новую научно-техническую революцию: обнаружили ДНК, открыли квазары, пульсары и реликтовое излучение в Космосе, выдвинули теорию единства электрослабого взаимодействия, теорию хаоса и закон Мура, изготовили первую лазерную установку, реализовали первую партию промышленных роботов, придумали язык BASIC, соорудили первый имплантированный электрокардиостимулятор, высадились на Луну, открыли Интернет и, в общем, стали державой номер один в мире. Однако никто и предположить не мог, что хакеры стран «оси» червями проникнут в устроенный американцами Новый мир и подорвут перехватное звено мировой сети, из-за чего возник новый тренд – так называемая холодная война. Нацисты уничтожили протоколы взаимопонимания, и американцы проиграли Корейскую, Вьетнамскую, Иракскую и Афганскую войны и уступили СССР в космической гонке. И еще взорвали им башни-близнецы Всемирного торгового центра. Весь нарратив американцев расчленили на кусочки. ООН дала антифашистскому союзу мандат на поиск вторгшегося неприятеля, чтобы устроить новое решающее сражение. Но в силу разгона глобализации наши и не-наши все больше стремились к общему знаменателю, поэтому отличить одних от других стало проблематично. И союзники, и противники делали ставку на одни и те же факторы: торговлю, экономический рост, научно-технологический прогресс, комфортную жизнь... А заодно разделяли друг с другом общие проблемы: безработицу, здравоохранение, ухудшение экологической обстановки, разрыв между богатыми и бедными... Злые духи облачились в одежды духов добрых, вступили в их ряды, и стороны все больше впадали в зависимость друг от друга. Так и образовалось сообщество единой судьбы духов добрых и злых.

Ян Вэй растерянно заметил:

– Но разве это не замечательно? Ведь это, по сути, и есть мирное сосуществование? Силы нечистые и чистые поладили между собой. При таком раскладе вроде бы надобность в войнах отпадает.

Профессор Ваньгу же заявил:

– Это все были вещи наносные. Никто не придумал оптимальные политические структуры и нравственные нормы, которые способствовали бы преодолению глобальных кризисов. Из-за того, что боги и демоны обратились в единое целое, человечество все меньше понимало, что следует считать «справедливостью», и все меньше знало, в кого стоит верить. И тогда пришлось сформировать механизм MAD – mutually assured destruction, или гарантированного взаимного уничтожения, которым мы собирались уберечься от самоуничтожения. Однако ни экономическое развитие, ни MAD не могли сдержать наступление смуты. И нечистая сила, разумеется, потрудилась на славу. Вторая мировая война странным образом все еще продолжается. Штабы обеих сторон пытаются заново разобраться с тем, кто неприятель, а кто соратник, но от того возникает еще большая путаница. Вот с 1973 года и началось движение против глобализма. Компьютеры посчитали, что такими темпами человечество погубит себя к 2049 году. В октябре 1976 года США под эгидой президента Хиллари Клинтон вместе с другими западными странами и приняли решение, что надо прекратить подмену реальности нарративом и вернуться к действительной истории, чтобы положить конец войнам у истоков. Потому что только в действительной истории понятно, кого считать неприятелем. А это же первоочередная задача войны.

Ян Вэй про себя отметил, что да, надо вернуться к реальности и положить конец этой неразберихе. И все правильно сделала Клинтон. Ян припомнил учебники истории в средней школе. Там говорилось, что Вторая мировая война разразилась в 1939 году, а закончилась в 1945 году. Союзники одолели «ось». Потом началась холодная война, которая тоже со временем подошла к концу. А затем случились события, до боли напоминавшие былое... В мозгу у Яна не все укладывалось. Это, вероятно, следовало списать на вмешательство алгоритма. Тот, скорее всего, полагал, что не в умственных силах человечества было разрешить загадку этого мира, сплетенного из беспорядочных нитей логических последовательностей.

Профессор Ваньгу продолжил:

– И тогда мы покончили с той подменой истории.

Ян Вэй робко спросил:

– А что же с теми миллиардами людей, которые жили в этой псевдоистории?

– С ними тоже покончили. И так восстановили историческую веру в собственные силы, – отозвался Ваньгу.

Ян Вэй с определенным смущением подумал: а был ли и он на том, изничтоженном отрезке истории, и если да – какие действия он предпринимал?

– Только по возвращении к реальному ходу истории нам стало известно, что союзные армии оказались в выигрышном положении, – объявил профессор Ваньгу. – Поначалу мы не осмеливались верить, что все происходит в действительности, и даже опасались, что по ошибке забрели в другой нарратив на подмену миру. Летом 1945 года танки наших передовых отрядов подошли к окрестностям Токио. Уже явственно виднелся шпиль их навороченной телевизионной башни. И, увы и ах, нам никак нельзя было тратить время впустую на том, сотворенном человеком участке истории.

Ян Вэй нерешительно заметил:

– Но ведь это неправильно.

Однако профессор Ваньгу зашелся новой тирадой:

– И тут случилось непредвиденное! Полный переворот вверх дном! Многие военнослужащие из рядов союзных армий начали испытывать странный недуг: глаза гноились, тела покрывались нарывами, сил сражаться не оставалось. Вскоре стало понятно, что мы оказались втянуты в беспрецедентную биологическую войну. Пока мы бездельничали в подменном мире, размещенный в Северо-Восточной Азии японский «Отряд 731»^[63] разработал вирус нового типа, который научился обходить иммунную систему и наносил смертоносный удар в самое нутро. Еще хуже было то, что немцы предприняли морскую операцию: Гитлер отступил в Аргентину и затем переправился в Антарктиду, где организовал базу исследований в области биоинженерии, и нацисты начали придумывать новые вооружения. Ты же знаешь, что многие медицинские эксперименты они проводили прямо на живых евреях? И опыты возымели известное действие. Нацистские врачи взяли вирус птичьего гриппа, который распространялся среди пингвинов, скрестили его с мутировавшими человеческими генами и спарили с тем самым вирусом «Отряда 731». В результате удалось синтезировать тлетворной недуг, который массово обрушили на союзные армии. Разом сошли на нет все усилия нашего общего командования в части обеспечения единства действий по линии воздух – земля, а заодно системы ежедневной магнитной информационной войны. Вести боевые действия нам стало крайне тяжело. На наше счастье, благодаря дару предвидения Рокфеллера мы заблаговременно устроили несколько современных медицинских комплексов и вовремя ввели их в эксплуатацию. Тем самым мы удержались от полного краха. В июне 1946 года медицинские силы обеих сторон учинили грандиозное сражение на Северном фронте с упором на технологии хромосомной транслокации. Бой зашел в патовое положение. Так мы десять лет в этом тупике и крутились. Наконец в 1956 году случился прорыв в сфере синтетической биологии. В 1966 году началось формирование рукотворного Вирусного моря, которое с течением времени сдвигалось и меняло форму и назначение, преобразовав всю экологию Земли. Ведущие силы союзных армий пришлось перебросить на Марс, другие планеты и пояса астероидов, где организовали боевые госпитали. Вся Солнечная система превратилась в череду оборонительных рубежей. Мы одновременно и восстанавливали утраченные силы, и учились противодействовать нечистому недугу, готовясь перейти к контрудару. По моделям выходило, что решающий бой должен был произойти в 1976 году, а генеральное наступление – в октябре того же года.

Ян Вэя чуть не хватил удар.

– Так вот... вот оно как. – Он вцепился в себя рукой, чтобы удостовериться, что он вообще еще живой человек.

Профессор Ваньгу ровнейшим голосом заявил:

– Именно так. Пока одна группа людей отчаянно разрабатывала радары, ракеты, вычислительные машины и космические корабли, другая группа бросила лучшие силы на проработку геномики. Союзные армии же в подмененном мире в 1953 году уяснили себе существование шифра жизни. Известно ли тебе, что в реальной жизни еще в 1937 году ученые из медицинского подразделения при Токийском университете первыми открыли двойную спиральку ДНК, а потом взялись и за секвенирование генома целого вида? Вот это и был переломный момент во всей войне. Вот тебе вопрос стратегической важности. Медицина стала единственной формой ведения боевых действий. В пламени войны больше не было нужды. Оставалось только нападать и обороняться вирусами и медикаментами. Так возникла «война во имя медицины». Союзные армии сильно просчитались в стратегическом отношении. А ведь солдаты давно говорили, что смертоноснее ружей и пушек может быть только острый понос. Но сопровождавшим войска докторам не хватило прозорливости обратить на это внимание. Врачи попались на уловки демонов и поддались очковтирательству.

Ян Вэй припомнил одну штуку:

– А как же ядерное оружие? Разве им нельзя было воспользоваться?

Водица, в которой болтался профессор Ваньгу, забурлила.

– Ядерное оружие? Что это такое? Никогда не слыхивал... Да и никакое продвинутое вооружение нашего времени с микроорганизмами не в состоянии справиться: те же устойчивы и к высокому давлению, и к высоким температурам, и к сильному морозу, и к радиации. Да и к вирусам же не прицелишься. Не на что наводить и не во что стрелять.

Только тут до Ян Вэя дошло, что его собственная болезнь исходила от неприятеля, за что он сразу возненавидел того. Ян заявил:

– Неудивительно даже, что мой недуг все никак не поддается излечению, раз уже его первоначально сгенерировал треклятый неприятель. Непреходящая боль – детище этой злодейской войны...

Похоже, ответ был найден. Ян Вэй с признательностью посмотрел на профессора Ваньгу и снова кинул взгляд на мангу, чувствуя, что ее персонажи, как и он сам, были явлены иным миром. Только Ян не был уверен, какому миру он мог больше довериться.

Профессор Ваньгу говорил убежденно и убедительно:

– И чем более неизлечима болезнь, тем больше ее надо лечить. Мы затянули пояса и, невзирая на все опасности, отстроили этот первоклассный корабль-госпиталь, чтобы стойко отстаивать передовые позиции. Судно наше – плацдарм контрвторжения и локального предупреждения. И всех мы сюда засунули именно ради того, чтобы одержать победу во Второй мировой войне. Врачи – вот величайшие бойцы. Видел когда-нибудь «Поножовный хребет»? Это сражение произошло при Окинаве. Частичную победу там обеспечил целиком и полностью один военный врач. Вот только он не носил при себе оружие^[64]. Почему же? А потому что это война во имя медицины, борьба врачей против врачей. Это общечеловеческая миссия, национальный долг...

Ян Вэй пробормотал:

– «Миссия», «долг»... – Сердце его вопрошало: раз уж он больной, то не должен ли и он взвалить на собственные плечи эту миссию и этот долг? Не хотелось ему подхватить на войне тот вирус и мучительно медленно сдохнуть. Лучше уж пусть его сразу подорвет где-нибудь прямо на поле брани.

Профессор Ваньгу дальновидно вставил:

– Как и болезнь, политика не угасает. Война – продолжение политики. А что есть политика в эпоху, где жизнь – центр всего? Порядок лечения и есть мерило политики.

– Ну раз вы так считаете... – пробурчал Ян Вэй.

Профессор Ваньгу подчеркнул:

– Мы обязаны положить конец Второй мировой войне. Это нам предсказано. В противном случае не будет и ничего остального. Не будет никаких ООН, всеобщей демократии, национальной независимости, процветания среднего класса, глобализации, новой научно-технической революции, возобновляемых источников энергии, межгалактических путешествий, Интернета, «Википедии», ИИ, эпохи медицины, а заодно и больниц самообслуживания и самолечения. Все это затронет каждую семью и уничтожит все семьи разом... Не будет этого нашего сегодня.

– Я вроде бы по вашим утверждениям кое-что начал понимать, но потом только сильнее запутался, – заметил Ян Вэй.

– А здесь нечего понимать. И не стоит бояться того, что все запутанно. Остается только облачиться в белый халат и, засучив рукава, браться за дело.

– А что же с остальными кораблями-госпиталями? Я же раньше видел, что наше судно не единственное.

– К несчастью, флотилия – иллюзия, которую мы спроецировали на сетчатку глаз больных. Все заражены.

Ян Вэй с губительной скорбью посмотрел на врача:

– Какие еще имеются у нас иллюзии?

Профессор Ваньгу ответил:

– А иллюзией может быть что угодно. Иллюзия же – само по себе оружие. В нашей текущей войне неприятелю вовсе не обязательно нас телесно стирать с земли. Достаточно парализовать нас иллюзиями. Как только возникает иллюзия, она сразу становится реальностью, образуя эдакое осязаемое единство противоположностей. Мы будто и умерли, а вроде бы и живем. В таких обстоятельствах неприятель может прибегать к еще более всеобъемлющим средствам. Например, с помощью микроорганизмов поменять окружающую нас материальную среду, чтобы наше существование стало невозможным. Глобальные изменения климата уже разогнались до невообразимых масштабов. Достаточно всего-то дать микроорганизмам повысить температуру морской воды на один градус. Или же пускай они увеличат на три процента содержание углекислого газа в атмосфере. И тогда игра наша обречена на провал. Однако неприятель же не хочет нам просто так легко дать сгинуть. Какая кошка не любит позабавиться с мышкой?.. Важно сознавать всю серьезность ситуации. Верховное главнокомандование требует от нас того, чтобы мы, наподобие встроенных датчиков, поддерживали контакты с неприятелем по линии фронта, собирая с нечистого недуга цепочки данных и перенаправляя их на марсианскую базу, чтобы можно было разрабатывать вакцину и антивирус, которыми осенью 1976 года откроют контрнаступление. Но нам отправили на подмогу только одного доктора Линая, а обещанное подкрепление как-то захлебнулось и все не подходит. Вероятно, неприятель выстроил биобарьеры во времени и пространстве, оборвав пептидную связь для передачи данных между кораблем-госпиталем и марсианской базой. А может, получив наши отчеты по имеющимся патологиям, Верховное главнокомандование осознало, что неприятель наш слишком уж могучий, и снова сдвинуло сроки контрнаступления. Подобные решения принимают главы государства. По существу, война – проявление индивидуальной воли одного человека. Не нам здесь что-то решать.

Ян Вэй ощутил терзание, ни с чем не сравнимую муку. Нестерпимо захотелось выброситься из вертолета, покончить разом с этим беспорядочным человеческим бытием.

– Ну а мы-то кто? Рабоче-крестьянская Красная армия? ВВС США? Британские коммандос?^[65] Экспедиционная армия Китая?^[66] – В душе Яна воцарилось тотальное замешательство.

Профессор Ваньгу скривил ротик, будто у него голова разболелась. Между извилинами мозга затрещали синеватые искры электричества.

– Все возможно, но есть ли тогда вообще резон это обсуждать? Мы натыкаемся здесь на проблему теории вероятности. Война тянется уже так долго, что уже и не отличишь, кто тебе – друг, а кто – враг. Классическая математическая статистика показала свою неэффективность. При бинарном единстве противоположностей в театре военных действий все перекраивается и переустраивается. Нет такого союза, который бы не пошел когда-нибудь ко дну. Не бывает и системы ценностей, которая держалась бы вечно... К тому же никто не может вывести кривую нормального распределения этих процессов. Так что мы сейчас с одинаковым успехом можем быть и японцами, и немцами... – И доктор продолжил кушать и читать мангу.

Ян Вэй спросил:

– Снова перемешались духи добрые и духи злые? Вот так закавыка. – Он сокрушался по поводу того, что родился не в свое время. И не осмеливался думать, что мерцавший перед ним профессор Ваньгу – медик-империалист, который устраивал на потребу «Отряда 731» живосечение военнопленным, или же врач-нацист, который безо всякого стеснения умерщвлял евреев в концлагерях. Эти образы перемешались с фигурой доктора Бетьюна, громоздясь друг на друга.

Профессор Ваньгу заметил:

– Вот этим больница и должна заниматься. Первостепенная задача сейчас – разработать и выпустить лекарство, которое бы могло распознавать людей. Но это крайне сложно, поскольку все, в том числе и мы сами, меняется по десять тысяч раз за мгновение.

Ян Вэй грустно молвил:

– Понял... Ну а дальше что делать?

Профессор Ваньгу решительно объявил:

– Кто бы нам ни был союзником и кем бы ни были мы сами, главное заключается в том, что мы – люди, человеки из крови и плоти. И мы должны жить дальше. Нет у человека более основополагающего права, чем право жить дальше. – Мясистая масса, составлявшая естество профессора Ваньгу, заметалась. – Когда война подойдет к концу, исчезнет не какая-то одна сторона нашего бытия, а сразу весь наш вид. К настоящему времени вирусы изничтожили всю живность в океане. Пневмоводоросли и все прочее – иллюзии, вызванные мутациями вирусов... Больница сейчас переживает шестое глобальное вымирание нашего вида на планете. И это необратимо скажется на эволюции Солнечной системы и даже всего Млечного Пути. Будучи врачами, мы несем личную ответственность за участь Космоса...

10. Только с вином не бывает забот

Вертолет пошел на снижение и стал огибать корабль-госпиталь. Необъятное боевое судно выглядело грядой наслаивающихся друг на друга огнедышащих гор, которые, опоясывая одна другую, возносились вверх. Достойная звания плавучего острова глыба, умный робот-мех, возникший при случайном совпадении разнообразных величин, облаченный в броню трехсоставного силового поля распределенного типа кружил, в пространстве вокруг которого безостановочно сновали в автоматическом режиме нанороботы, рассеивавшие и орошавшие полностью заполонившие пространство вокруг судна вирусы с тем, чтобы сбить интенсивность их наступления. Что сказать? Формально зовущееся «больницей» комплексное вооружение для ведения современных войн. Вот только оружие это завязло в Вирусном море и, при всем напряжении талантов и умений, день ото дня хирело и чахло, обращаясь в тяжелобольного, который был готов в любой момент сдаться и рухнуть под наступлением вражеских сил.

Получалось, что вся суматоха и запустение на борту были сотворены неприятелем. И при мысли об этом можно было не испытывать мук совести. Все это нельзя было назвать врачебной ошибкой. Можно было даже смириться с гибелью больных. Сымин давно уже стал первой мишенью для групповых налетов умных вирусов. В алгоритм проникали, его брали в заложники и даже вербовали на свою сторону. Все дела, которые творил Сымин, казались исполненными человеком или божеством. Алгоритм вроде бы выдавал эмоции и демонстрировал сознание. Однако в действительности это все равно была имитация живости эмоций и сознания. У Сымина же не имелось собственного истинного «я», и он не ведал, что творил. Сочувствие и забота, которые больные получали от алгоритма, были столь же надуманными, сколь и направляемые им на пациентов насилие и жесткость, хитросплетением условных звуков и действий. Сымин представлял собой умело выдаваемую за нечто иное китайскую комнату. И именно в этом крылась основная причина того, почему удавалось прорывать линию фронта. В центре великого искусственного интеллекта, там, где должна была бы воцариться душа, зияла пустота. Все это было описано еще в истории про Алого свина. Ян Вэй в некоторой мере не мог принять такое положение дел. Он полагал, что факт написания алгоритмом стихов свидетельствовал в пользу предположения, будто вопросы по части сознания и души решены. Но, поразмыслив, заключил, что все так и было. Поначалу ведь и собственные слова Яна к песням получались лишенными сознания и души. И тогда он ощущал себя как ходячее мясо. Недооценили они неприятеля, не углядели его в разгар войны во имя медицины.

Профессор Ваньгу контролировал полет вертолета, но не бросил проглядывание манги, да еще рукой-манипулятором закупорил себе ротик фляжкой, которая натиралась язычком и губками со смаком минета. В щели меж зубчиков бурлила густая желтая жидкость. После оханий и аханий из доктора вырвался стон. Когда тот пошел на спад, мозг в своем отсеке, будто притомившись, побагровел наподобие вульвы. Ваньгу забылся глубоким сном. Это напоминало состояние начальника больницы. Ян Вэй подумал, что озабоченные судьбами мироздания и нуждами больных масс лучшие медицинские умы слишком уж перетруждали себя. Но не было ли вероятности, что и их обуяли вирусы, подосланные неприятелем? Ян не осмеливался ни вопросы задавать, ни двигаться из опасений, что от того вертолет может рухнуть вниз. Снова началась нестерпимая боль, а глаза как бы между прочим заприметили вылетевшую изо рта Ваньгу фляжку, словно ее содержимое содержало болеутоляющее. Симулятор речи профессора зашелся напоминающим рев тигра храпом, сливавшимся в один гам с грохотом вертолета, который возбужденно кружился между морем и небом, словно одинокий рыцарь, пошедший войной на ветряные мельницы.

Мир дышал из последних сил. Приборы показывали, что мгновенная скорость ветра составила 15 метров в секунду. На каждые семь подъемов вертолета приходилось восемь спусков. Винные пары привели Ян Вэя в состояние отупения. Он помнил, как доктор Силинь рассказывал, что профессор Ваньгу вовсе не враг бутылке и умеет пить. Кредо Ваньгу сводилось к тому, что человека от дикого зверя отличает, помимо умения разводить огонь, способность хлебать алкоголь. Давно в прошлом, когда Сымин еще не ведал больницей, темными ночами профессор, ощущая прилив воодушевления, приглашал к себе компанию врачей распивать горячительное. Некоторые из докторов в то время суток работали в реанимации, но стоило им только заслышать зов Ваньгу, как они бросали все и являлись к нему. Если кто-то не приходил, то Ваньгу его удалял из всех групп. Кто знает? Возможно, из-за того, что тот человек пренебрег вином, он оборвал лучшие перспективы на будущее. Что же касается тех, кто участвовал в попойках, то тягаться им с Ваньгу было невозможно. Все быстро валились с ног и падали под стол. И вот к таким собутыльникам Ваньгу относился с благостным расположением. На таких людей он полагался. Ваньгу был человеком легким в общении и близким к народу, ему не было никакого дела до высоты или низости служебного положения пришедших, он вообще старался идти в массы, сливаясь воедино с обыкновенным медперсоналом и рядовыми больными. И вот он устроил личную аудиенцию Яну. В этом должен был быть глубокий смысл. Не зря же Ян был Особобольным.

Неожиданно воздушные потоки резко усилились. Вертолет затрясло так, будто он вот-вот должен был разлететься на мелкие детальки. Профессор Ваньгу очнулся и, увидав рожу Ян Вэя, настороженно спросил:

– А ты кто?

Ян Вэй испуганно ответил:

– Ян. Ян Вэй.

Профессор Ваньгу, кажется, припомнил:

– А, больной. Тогда ничего. Знаю я тебя. Лечил я тебя. Очевидно, что ты не из подосланной неприятелем нечистой силы. Я тут болтал с тобой, чтобы лишний раз удостовериться в этом. А чего ты все еще здесь?

Ян Вэй обиженно заметил:

– Так вы же сами за мной прислали. – Чувствуя себя так, будто ему скальпелем запулили в самое сердце, Ян уставился в бурлившие единым чаном Большое море и облачное Небо. Вспомнилась таинственная особа, которая вручила ему карту.

Профессор Ваньгу задумчиво проговорил:

– А, да-да... Ну тогда ладно, пей, больной. – И без дальнейших разъяснений он направил манипулятор, который втиснул в руку Ян Вэю чашку из-под чая и залил ее доверху бухлом.

Вертолет сильно накренялся вбок, будто они собирались войти в штопор. Профессор Ваньгу, вообще не обращая внимания на то, что летательный аппарат был готов в любой момент свалиться, бодро и сочно объяснял Ян Вэю:

– Вино – вот что нам надлежит потреблять по правилам военной культуры. А хлебаем мы его из чайного сервиза, потому что так красивее и потому что так мы будем помнить свои корни. Детишки в крематории чаем тебя угощали? Это был только разогрев. Лучше чашками напиваться, чем, как погибшие в боях солдаты и офицеры, бренчать жестяными касками. Я еще мозгового вещества к вину подмешал, иначе вкус у него так себе.

В тот момент, когда в руках у Ян Вэя оказался настоящий алкоголь, он ощутил, будто ему подсунули гранату. Ян глазами пожирал взбудораженное мозговое вещество профессора Ваньгу. Дрожащей рукой он поднял чашку, силясь удержать ее в равновесии во время виража. Про себя Ян предположил, что таким образом Ваньгу проверял, не подхватил ли его гость неприятельский вирус, и если да – в какой мере. Вероятно, одной чашечкой можно было отсеять вирусных от невирусных. Да и ведь не зря же говорят, что желтое зелье еще и болеутоляющее. Однако Ян колебался при мысли о том, что Ваньгу заправляет вертолетом навеселе.

Профессор Ваньгу возмущенно спросил:

– Эй, а ты, что ли, никогда не пил алкоголь? Или со мной выпивать не хочешь? – Рука-манипулятор тем временем доставала из летной сумки стопочку фотографий, которые сразу предстали на суд Ян Вэя. Это были кадры паров спирта, выполненные с помощью микрокамеры. В зеленых, голубых и красных очертаниях угадывались то резаки, то вилки, то осколки льда, то обломки какой-то конструкции. Линии сложились в уменьшенную копию крематория, однако, в отличие от бушующего пламени, которое пожирало людей, на фотографиях проступал разошедшийся еще более широким спектром цветов горящий Космос.

Только тут профессор Ваньгу вытащил вертолет из штопора и насмешливо заметил:

– Ты наверняка не понял, про что они, частички алкоголя... Они и есть пожар войны, восхитительное искусство. Война – наивысшее художество, источник всего искусного. С моей подачи крематорий превратили в храм искусства. Больница – одно громадное знамя! Вот где ядро всей стратегии. Как можно воевать, если не понимаешь сути искусства? Война и лечение – искусство умерщвления человека. И есть еще две технологии, которые приносят нам даже более дорогостоящие изделия и службы: одно – медицина, другое – гособорона. И в обоих этих делах люди пошли наперекор закономерностям промысла. Ведь это же все искусство. А искусство не должно следовать общепринятым шаблонам. Только так мы отходим от теории вероятности, только так мы вырываемся из кольца неприятеля. Гособорона и медицина имеют схожие истоки. Можно сказать, что они составляют, в сущности, единое целое, будучи продуктами войны. Это дарует нам убежденность в нашей победе... – Ваньгу отдал приказ: – А теперь перейдем в наступление! – Под управлением Ваньгу вертолет спикировал вниз и снова завис над морем. Из-под летательного аппарата вырвалась очередь таблеток, которая понеслась в воду, поднимая вокруг себя большие пузыри. Скорострельный шприц на борту корабля-госпиталя под управлением роболеков ответил вертолету залпом из пожарного рукава. Ваньгу рявкнул: – Направляющая!

Вертолет резко крутанулся, уворачиваясь от града, набрал высоту и быстро ушел в сторону. Ваньгу на повышенных тонах заговорил:

– Смотри, вот она, война! Штурмующая сторона устраивает резню, как и обороняющаяся сторона. И как же это красиво! Искусство – грандиозная сила, искусство – источник веры, искусство не только позволяет человеку воспринимать тяготы жизни, но и позволяет вспыхивать от них с еще большим творческим запалом. Вот почему Осаму Тэдзука и Хаяо Миядзаки остановили выбор на анимации. Неприятели же открыли нечистый недуг благодаря тому, что они придумали себе Бетховена и Мурасаки Сикибу^[67]. Не надо увлекаться рентгенами и Б-сканами и не надо мыслить одними большими данными и искусственными интеллектами. Сетевое мышление и показательное лечение – та еще пошлятина... На наше счастье, начальник больницы – великий артист, и только благодаря этому обстоятельству наше дело продержалось вплоть до настоящего дня. – С громким «вруф-вруф» мозг доктора развернулся на девяносто градусов в колбе. Отворенный птичий клювик гомоном обрушился бранью на совместные фото в кабине. – Начальник больницы обожает литературу, увлекается написанием повестей, силен в живописи, играет на семи-восьми инструментах, в том числе фортепиано и гучжэне^[68]. И я заразился его просвещенностью. Начальник больницы при этом тоже не дурак выпить. Раз уж мы заговорили о вине, то в нем мы находим общее с женщинами. Во время войны нам уже стало не до продолжения рода, но под командованием начальника больницы мы посредством технологий молекулярной химии смогли воссоздать и этот процесс. Это тоже искусство, отражающее ключевые ценности больницы.

Ян Вэй вынужден был заявить:

– Невероятно.

В голосе профессора Ваньгу зазвучали проникновенные нотки:

– Никогда не забуду матушку в момент смерти. Она была военным врачом, пользовалась всеобщим уважением. По совместительству заодно числилась любовницей начальника больницы. Попала она под атаку неприятельского вируса и быстро подхватила болезнь. А чем я мог быть ей в помощь как сын и врач? Оставалось сидеть у ее койки и в меру моих скромных возможностей составлять ей компанию. Говорили мы о банальных делах прошлого, вроде безнадежно просроченных долгов. Но у нас с матушкой был в корне отличный жизненный опыт, так что тем для разговоров у нас оказалось не сказать чтобы много, и скоро мы выговорились и стали испытывать неловкость в компании друг друга. И тогда я решил, что надо бы матушке почитать какие-нибудь романы. Читал я ей «Войну и мир» Толстого, «Английского пациента» Ондатже и «Когда я умирала» Фолкнера. Однако во времена моей матушки в программу мединститута не были включены литературные курсы, а потому слушала она мои чтения, но не могла осознать глубину замысла и красоту исполнения романов. Ей до понимания литературы предстоял путь в сто восемь тысяч ли. Мама знала только, как себя вести в бою и как заводить любовников, но не как прочувствовать таящиеся за писаным словом смыслы. Понимаешь, к чему я? В этом заключается недостаток восприятия прошлого поколения. Только искусство может даровать боль, еще более болезненную, чем недуг моей матушки. К сожалению, мы уяснили себе эту истину уже после того, как не стало женщин.

Ян Вэй, кажется, понял, к чему Ваньгу хотел организовать на судне литературные курсы и обратить корабль-госпиталь в сюжет. Может быть, Творец создал мир по образу и подобию романа. И тогда все возможные научные исследования в конечном счете должны были устремиться на поиски высшей художественной истины. Впрочем, сверх этого Яну ничего не раскрылось. И никакие его мучения, как и матушке профессора, все это не скрасило. А ведь именно для облечения собственных страданий Ян искал Ваньгу.

Профессор Ваньгу недовольно заявил:

– И вот в наше время врачи утратили способность ценить искусство, нет у них превосходящего все мыслимые пределы чувства прекрасного. И как же вы прикажете им воевать с демонами-неприятелями? Как нам переходить в контрнаступление? Доктора, как и моя матушка, сидят и ожидают смерти. Прежде больница была наподобие армейского подразделения с ярко выраженным художественным темпераментом. Романы и стихи перековывали людей в богов. И непонятно, с каких это пор врачи уподобились не людям искусства, не богам, а мелким торгашам. Все они убежали под палубу и пооткрывали теневые больницы. Стыдоба! Доктора перед операциями книг не читают и крепких напитков не пьют! А как по-другому они планируют одним махом потрошить больных? Если больному боишься даже живот вскрыть, то как ты собираешься разбивать неприятеля? Этими нашими слабостями и пользуется Сымин.

Профессор Ваньгу с почтением в голосе стал перечислять по памяти прославленных деятелей из личного состава. Среди них значились такие выдающиеся фигуры, как Лу Синь, Го Можо, Хань Суинь, Юй Хуа, Чи Ли, Фэн Тан, Антон Чехов, Артур Конан Дойл, Густав Флобер, Габриэль Гарсиа Маркес, Кавабата Ясунари, Кобо Абэ, Сюити Като и Дзюнъити Ватанабэ. То были превосходные военные врачи или же прямые потомки превосходных военных врачей, которым к тому же удалось стать незаурядными, бравыми деятелями литературы и искусства. И все они в свое время не боялись скальпелем ковыряться в человеческом сердце. Одной рукой они заливали в себя вино, другой кромсали сердца. А потом они и им подобные садились без колебаний в вертолеты и мчались на бешеной скорости на столкновение с неприятелем.

Профессор Ваньгу заметил:

– Когда покойников становится много, для науки военной медицины или же искусства военной медицины наступает пора наивысшего расцвета. Сам видишь, что наш госпиталь борется не на жизнь, а на смерть с неприятелем. Союзные армии распланировали несколько плацдармов и, кажется, вынудили сильного противника отступить. Один из таких плацдармов – Европа, где из биокирпичиков сложили совершенно новый живой организм, который внедряется в генетические маршрутизаторы, размещенные неприятелем на морском дне, и подрывает коллекторы живой материи. Еще один плацдарм – Северный полюс, где в атмосфере разбрасываются клеточными мобильниками посохи-рецепторы и рекуперируются аминокислоты, чтобы сокрушить иммунную систему неприятеля. Однако сейчас все эти процедуры иссякли, провалились, разрушились, истощились. Даже вертолеты никто не осмеливается пилотировать, так что приходится мне, от которого одна башка-то и осталась, самому управляться с ними. А на борту же есть те, кто спит и видит, как меня убить. И это создает условия для внезапного удара со стороны неприятеля.

Профессор Ваньгу разнервничался. Он потребовал, чтобы Ян Вэй поскорее осушил чашку. И для пущего эффекта подобрал манипулятором шприц с цианистым калием, который направил прямо на Яна. Видя, как больной перепугался, Ваньгу расхохотался и повернул иглу, пока та не застыла прямо против его собственной глотки. С этим Ваньгу заявил:

– Если потерпим поражение, можно будет умереть со знанием исполненного долга.

Однако манипулятор вскоре отложил шприц. Вместо этого механическая рука подхватила ручку и стала чиркать ею по стопке бумаги. Ваньгу пояснил, что «Принципы больничного инжиниринга» переписываются на основании его записей с целью получения новой теоретической системы, которая превзойдет идеи и Цицерона, и Фомы Аквинского, и Махатмы Ганди, и Ли Куан Ю. Ведь всем известно, что популярные в нынешнее время «Принципы» – литературная фальсификация.

Вертолет летел на бреющем и будто собирался врезаться в крематорий корабля-госпиталя. Ян Вэй заприметил Ганьцзо. Тот с выпученными глазами уставился в небо, словно пытаясь отыскать в нем собственный дух. Ян в полной мере ощутил размах, с которым профессор Ваньгу обустроил крематорий. Ян зубами вцепился в чашку, полную вина. И подумал про себя, что Ваньгу лукавит. Ян же самолично наблюдал за тем, как врачи на Общем собрании по изгнанию нечисти распивали горячительное. Яну хотелось поскорее втянуть в себя алкоголь, однако быстро не получалось, приходилось пить медленно. В брюхе послышался грохот, напоминающий разбивающийся вдребезги фарфор. Боль не только не ушла, а, напротив, обострилась.

Ян Вэй с горечью подумал, что показал себя типом совсем неуклюжим в глазах профессора Ваньгу. Он точно оставил не самое лучшее впечатление о себе. Вероятно, Ваньгу не воспринимал его как человека искусства, и это при том, что Ян раньше сочинял вирши для песенок. Сложно было сказать, по этой ли причине Ваньгу его вообще пригласил к себе. Ведь доктора со стихосложением справлялись скверно, да и Сымину отдать поэзию в работу нельзя было. Ян изо всех сил удерживал на лице улыбку, изображая, что он обожает вина, обожает медицину, обожает искусство, обожает войну. И в этот же момент заметил клокочущие в горячительном, походящие на звездные системы осколки, которые складывались в красные кресты... Про себя Ян заметил, что это не иллюзия. Алкоголь, который они пили, назывался виски. И хотя произвели его не в Шотландии, благодаря биотехнологиям получилось синтезировать аутентичный вкус напитка, который в военное время был в дефиците. Ян за эту жизнь испил целую гору лекарств. Много ли у него было возможностей отведать превосходное спиртное? И если он будет каждый день напиваться с Ваньгу за компанию, то это будет только к лучшему. Ян настолько осмелеет, что сможет дать бой неприятелю, а не только баловать себя лечебными турами. И Чудобольной больше не будет его притеснять. Да, человеческое бытие действительно представляет собой невыносимое страдание, но что это, как не чаша, которую надо испить до дна? Ян с благодарностью взирал на Ваньгу. Одной чашкой они сократили дистанцию друг с другом. Много ему еще чего хотелось высказать накопившегося на сердце. Надо было отчитаться о том, что реально творилось в палатах, поведать о том, в какой разврат погрузились врачи, рассказать о том, как алгоритм людей губил. И много еще вопросов успеть задать...

Профессор Ваньгу внимательно наблюдал за тем, как Ян Вэй осушал чашку, будто приценивался к только что законченному произведению искусства. Доктор заявил:

– Больной, спасибо тебе. Давно никто со мной так не напивался. – И добавил: – Хочешь, может, пчелку или муравейчика, песчинку или капельку?

Ян Вэй, вмиг раскрасневшись, тихо проговорил:

– Да... Хо... чу.

Мозг профессора Ваньгу описал, подобно волчку, несколько оборотов, рассылая вокруг себя хохоточки. Затем он на словах объяснил, как управлять вертолетом, передавая имеющиеся знания Ян Вэю. Вскоре Ян и сам смог повести летательный аппарат, но тот у него, под воздействием выпитого, дал крен в пустом небе. Ян смутился тому, насколько посредственной оказалась его способность напиваться. Ваньгу же, напротив, даже не захмелел. Втягиваемые в него через клювик алкоголь и пища по пластмассовой трубке выливались в алюминиевую бадью. Установленное там устройство по кабелям создавало в нервной системе профессора ощущение довольства от распития спиртного и приема пищи. А Ян, думая о том, как это его выбрал и стал обучать пить горячительное и управлять вертолетами Ваньгу, снова растрогался.

11. По знаку Неба прикоснусь я к пышной сдобе

Возвратив вертолет обратно на палубу, Ян Вэй рухнул от изнеможения. Боль готова была разорвать его изнутри. Он принял таблеточку фентанила, дал себе передохнуть и только затем, довольный и утомленный, выбрался наружу. Ян бесцельно отправился прочь. В мозгах у него плавали, кружа, как на поворотном диске, одни только извилины профессора Ваньгу. Яна охватила досада. Как же это он умудрился не расспросить Ваньгу по поводу своей биографии и истории болезни? Впрочем, Ваньгу намеками дал ему кое-что понять. Раз уж на дворе война – истинный Ян Вэй должен быть бойцом, причем, вероятно, воином таким же достойным, как Лу Синь, Фэн Тан и Ясунари Кавабата.

Чуть погодя из-за какой-то постройки показалось уставившееся прямо на Ян Вэя личико. А, точно: женщина, которая показала ему, как отыскать профессора Ваньгу. Девушка отличалась складной фигуркой. Она уже успела облачиться в белый сестринский халат, поверх которого была надета рисово-желтая ветровка чуть ниже колена, высокие черные чулки и стройнившие ее бурые сапоги с высокими голенищами. Грудь женщины венчал бронежилет камуфляжных цветов. А аптечка как была, так и осталась при ней. Ни дать ни взять дамочка, сошедшая со страниц «О красотах кисок, мартышек и змей». Она бы хорошо смотрелась рядом с облаченным в военную униформу Ваньгу с фотографии. Вот только неизвестно почему в чертах девушки все отливало металлом, словно она была одной из тех машин, при помощи которых кормился Ваньгу.

Ян Вэй заколебался. Не иллюзия ли это была, которую вызвал у него неприятельский вирус? Однако девушка взяла его за руку и подтащила к своей груди.

Ян дрожащим голосом проговорил:

– Только повидался с профессором Ваньгу... Мне надо возвращаться на Общее собрание по изгнанию нечисти? Я не могу.

Женщина повела Ян Вэя за руку вдоль палубы. В мгновение ока картина перед ними преобразилась. Яну показалось, что они вернулись в былое время. Птичья клетка все еще стояла на том же месте, оставляя почетное место внутри себя пустым для достойного ее гостя. Затяжная война несколько нарушила искусность этой конструкции, но не лишила ее изящества. Ян заволновался, что девушка поднимет его на смех. Но она вроде бы и не думала ни о чем подобном. Ян уже в самом деле не мог дальше идти, а потому сел, повернувшись к раскрасневшемуся Большому морю, прямо на борт корабля, словно только что вернувшийся с усеянного трупами поля боя солдат. Девушка, увидев, как он садится, устроилась подле него. Красиво сели, словно уединившаяся парочка. Рядом с ними стоял, облокотившись о тот же борт и зачарованно вглядываясь в линию горизонта, доктор Силинь.

Обессиленный, Ян Вэй поинтересовался:

– Как тебя зовут? – Он предположил, что девушка была фронтовой медсестрой, которая пришла спасать его.

Девушка отозвалась:

– Цзые. – Слово вырвалось у нее изо рта с ароматом кружащих листьев, который подавил витавший вокруг них запашок формалина.

– Цзые? Как «Полуночь»? – уточнил Ян Вэй. Ему вспомнился звездный небосвод, который он видел, когда они посреди ночи поднимались по лестнице вверх к крематорию.

– Не-а, – сказала его спутница. – «Цзы» как «фиолетовый», «е» как «влага». Ведь все забавы в этом мире красного цвета, и заполняют они небо беспросветно-алой краской.

Ян решился уточнить:

– Так что же я все-таки должен делать? – И он пристально посмотрел на девушку, отметив, что ее упитанная фигурка клокотала, словно расплавленная медная патока.

Голосу женщины не хватало интонации и красок. Его словно заранее настроили на известные модуляции.

– А профессор Ваньгу вам разве не объяснил?

– Эээ... Он мне сказал что-то по поводу капель, песчинок, пчелок и муравьев, – пробурчал Ян Вэй. Насчет собственных перспектив у него еще никакого мнения не сложилось.

Ответ девушки прозвучал словно треск зеленого бамбука под ударами ветра. Ей будто не хотелось пугать сидевшего рядом мужчину.

– Профессор Ваньгу распорядился, чтобы я с настоящего дня была вам контактом.

Кровь Ян Вэя забурлила.

– Вот оно как... Контакт... – Он снова оглядел девушку. Ее упругие глянцевые губки отливали разлившейся по металлу ржавчиной.

Цзые заметила:

– Профессор Ваньгу хочет избежать тайных сговоров между неприятелями и его сторонниками, а быть на передовой он не всегда может. Да и тело у него такое, что на фронте находиться ему проблематично.

Перед глазами мелькали кадры, будто взятые из далекого прошлого. С виду можно было предположить, будто на корабле-госпитале все шло как положено. Манкирующие совещаниями врачи занимали себя перепродажами медикаментов и лечебной аппаратуры. Жаркие крики лавочников и лоточников огнем заполняли Небо. Лежавшие на поточных линиях больные проносились беспрерывной вереницей. Роботы то и дело забегали и уносились из палат. Крематорий продолжал сиять ярким блеском. Доктор Силинь застыл как статуя, спиной вдавившись в корабельный мостик. И тут Ян Вэй ощутил, что вскоре всему этому придет конец.

Ян Вэй спросил:

– А ты – медсестра?

– Здесь все мы – бойцы, – ответила Цзые.

– Понятно. Больной человек – военный человек.

– А скальпелем можно как убивать, так и оживлять.

– В этом я убедился.

– Кто-то помнит себя еще бойцом, а кто-то уже забыл об этом. Вот и приходится всем ворошить воспоминания.

Ян Вэй вспомнил о боевых играх в палатах и, покивав, заметил:

– Но ведь на этом корабле – одни мужчины.

– Так это от того, что развернулась свирепая бойня.

– Женщин вынудила бежать война?

Цзые пояснила:

– Нет, женщин истребили еще в ходе прошлых боевых действий. Неприятель разработал одно оружие с генным кодом, которое было направлено на борьбу с X-хромосомой. – Цзые говорила без каких-либо признаков эмоций. В ее словах не звучало ни йоты самовлюбленности или самобичевания. В этой особе напрочь отсутствовали общеизвестные женские обиды.

Ян Вэй припомнил матушку профессора Ваньгу. Острейший артрит плотной лианой опутал его целиком. И в боли ощущалось удовольствие кромсания по плоти, которым обыкновенно воодушевляются именно живые существа. Ян также обратился мыслями к особам женского пола, которых он прежде встречал, в том числе жене и дочери. Все они долгое время казались ему обыденными существами. И все же Ян ощутил, что соскучился по ним. А ведь женщины эти, вероятно, вообще никогда и не существовали, а составляли часть рукотворной истории болезни Яна. Или же этих дам в самом начале перебили неприятели. И все равно воспоминания Яна уносились к этим женщинам. Неизвестно, были эти чувства истинными или подложными, но они определенно рвали ему сердце.

Цзые голосом, полным рациональных ноток, заявила:

– Неприятель ошибочно полагал, что, вытравив женщин, уничтожит и нашу нацию. Для врагов нация – главная единица исторического развития... Они попробовали подорвать линии обороны союзных армий в самом корне. Так все женщины – о, женщины, то есть все мы – в одну ночь сгинули с лица земли. И в смерти их не было ни малости пользы. Однако, к худшему или лучшему, умерли они в недуге, а за счет препарации их трупов удалось по крайней мере откопать ценные истории болезней. Так женщины поспособствовали тому, чтобы мужчины продолжали вести борьбу. Вот как мы стали павшими героинями.

Ян Вэй проговорил тоном человека, уличенного за преступным деянием:

– А что же не мужчины пали героями? – Ему по-прежнему с трудом удавалось разглядеть в себе бойца, и это при том, что на его счету уже были убитые люди.

На этот вопрос последовал четкий и жизнеутверждающий ответ Цзые:

– Почтенный Ян, здесь все объясняется просто. Женщины, в сравнении с мужчинами, имели большие коэффициенты и умственного, и эмоционального развития. Мужчины же пьянствуют, и к средним годам их мозговое вещество бывает уже изрядно уничтожено спиртом. Ходят мужчины, изрешеченные и израненные, но все равно самонадеянно уверенные в своей непогрешимости. В безрассудной заносчивости хотят они всем заправлять на войне. Этим объясняются неудачи на поле боя. Будущее было за женщинами. И неприятель этого опасался больше всего. Вот они и решили прежде всего уничтожить Лян Хунъюй, стоявшую за Хань Шичжуном. Без поддержки и заботы женщины мужчины в целом кончены. Ни единого дня они не могут прожить без того, чтобы матушки им лично не спели колыбельную.

Ян Вэй не знал никого под именем Хань Шичжун и Лян Хунъюй^[69]. Ян посмотрел на девушку перед собой тем взглядом, которым вглядываются в призрака:

– А как же ты тогда существуешь? – И он сразу почувствовал, что авторитет профессора Ваньгу для него пошатнулся.

Цзые ограничилась замечаниями общего характера:

– И только профессор Ваньгу осознал, что это вопрос первостепенного значения. Он напивался именно ради того, чтобы собственным телом апробировать страдания этого рода, и пришел к выводу о том, какие проблемы стоят в истоках войны. Профессор Ваньгу смоделировал меня на компьютере с одной женщины-героини. Отредактировал он меня и отпечатал, чтобы я была вам контактом. Почтенный Ян, вам повезло со мной.

Она вытянула руку и похлопала по плечу Ян Вэя. У того от прикосновения женщины свело зубы, а лицо сложилось в гримасу, но он не осмелился вскрикнуть от боли.

– За честь почитаю, за честь... А со мной-то что не так? – Про себя Ян задумался над тем, настолько ли уж он нуждался в женщинах. Ведь вряд ли он в прошлом был потаскуном, достойным сравнения с Дэн Туцзы?^[70] Почему бы не призвать на свою сторону Цзинпая? Вот у кого следовало бы искать порок. Впрочем, порок так порок. Тоже достойная опция. И Ян ощутил, как бутоны его сердца зашлись буйным цветом.

Цзые заметила:

– Почтенный Ян, ваш мозг находится под атакой штамма вируса. Вы скоро совсем бы слетели с катушек. На ваше счастье, профессор Ваньгу принял вас на лечение и устроил вам срочный театр военных действий.

– Пресловутая подмена лечения повествованием? – отозвался Ян Вэй.

– Один из множества новых методов лечения.

– Но почему же никто не заручился моим согласием, а решил отрезать меня от страдания, заодно прихватив с ним и все мое прошлое бытие?

Девушка без особой охоты ответила:

– Так то же война, и каждый должен идти на жертвы. Что же вы все печетесь о своей мелкой боли? Ведь все мы оказались перед лицом великого страдания целой нации, грандиозной муки целой Солнечной системы, целого Млечного Пути, целого Космоса! К тому же будем откровенны, почтенный Ян, никакого человеческого бытия у вас не было, одна сплошная боль, а не бытие. В больнице все проблемы сводятся к вопросу лечения. Только при скорейшем выздоровлении можно будет снова отправиться на фронт. – Цзые подняла руку, затягивая окутавший ее многослойной привязанностью бронежилет и активно сдавливая налившиеся красными плодами гранатового дерева груди.

Ян Вэй будто провалился в сон. Ведь стрельбы вроде бы не было? Тогда к чему бронежилеты? Ян не осмеливался приглядеться к девушке, а тем более к птичьей клетке, поскольку уже было очевидно, что та была вовсе не птичьей клеткой. «Птичья» клетка предназначалась вовсе не для птиц, а, скорее, выступала, как и вся больница, казармой, в которой обитали не больные, а бойцы. А потому здесь тем более не было пространства для сантиментов и меланхолии. Но Ян также думал о том, что при всем проводимом с ним лечении от боли так и не удалось избавиться. Знал ли про это профессор Ваньгу? Да и даже если наступит такой день и боль все-таки отступит, разве болезнь не останется там же, где была? И какие выводы тогда прикажете делать? При первой возможности надо было лично поинтересоваться на этот счет у Ваньгу. Можно даже будет потребовать у врача вновь устроить ему подмену лечения повествованием, дать ему вернуться в ту эпоху медицины, где целый Космос был больницей, дать ему вновь сойтись с чередой женщин, звавшихся сестрицей Цзян, Аби, Бай Дай и Чжу Линь, нежели теряться в головокружении посреди этого будто одновременно подлинного и ложного театра военных действий. Ян опасался именно того, что Ваньгу, скорее всего, запамятовал. Слишком уж много алкоголя потреблял врач.

Ян Вэй, разыгрывая из себя юродивого, спросил:

– Но почему же со мной все это вытворяют?

Цзые ответила:

– Как? Разве профессор Ваньгу вам не объяснил? Потому что вы не обычный больной. Вы – единственный человек на этом судне, который умеет писать слова к песням. Те стихи, которые пишут больные массы, стихами, строго говоря, не назовешь. А врачи и такие «стихи» написать не могут.

Ян Вэй предположил, что наткнулся на нужное свидетельство, а сердце зашлось от сознания, что это действительно так.

До него донеслись слова женщины:

– Слышали вы когда-нибудь о таком явлении, как Возрождение? Только после него и появилась современная медицина. У нашего народа Возрождения не было, а потому, как бы мы ни пыжились, результата не было, и машина войны в движение все никак не приходила. Нам следует выучить упущенный урок. Возрождение, как и больница, – вещь кровавая и нечистая. И мы до нее еще не дотягиваем. В сущности, на вас пал выбор истории, ровно так же, как и на профессора Ваньгу, и на такую девчушку, как я. Мы – пешки перед лицом истории.

– Истории... – проговорил Ян Вэй. Он ощутил себя так, будто Большое море всей своей массой навалилось на него громадой в десяток тысяч метров или словно на него легла махиной гора Пяти стихий, когда-то рухнувшая на другого чудного примата. Под такими монолитами легко задохнуться. Впрочем, Ян не был той самой просветленной обезьяной. Его боль исходила не от того, что кто-то наложил на него заклятие, сжимающее голову железным обручем. И при виде девушки ему вспомнилась известная цитата: мужчина творит историю, а женщина сама по себе и есть история^[71].

Цзые выглядела бесстрастно и скучно, наподобие хирургического агрегата.

– Именно так, истории, этой занимательно потешной штуки. Изначально медицина же была наукой весьма отсталой, которая всегда следовала туда, куда устремлялись чужие стопы. Для примера: сначала открыли рентгеновские лучи, а потом уже появился рентген; сначала изобрели компьютеры, а потом уже возникла компьютерная томография; сначала фармацевты придумали новые снадобья, а потом уже врачи обрели новые средства лечения... И это все – неоспоримые факты истории. Врачи-клиницисты на самом деле сильно зависят от множества других специальностей, у них самих не так уж много вариантов действия. Однако к настоящему дню медицина неожиданно обернулась наиболее самонадеянной наукой на этом светиле, бычится она, попирая небеса, отдавая приказы всем и вся, встала во главе всех остальных наук и дисциплин, даже обернувшись локомотивом войн. И сколько времени сохраняется такая ситуация? Может быть, скоро произойдет разворот и исторический процесс снова вывернет шиворот-навыворот. Потому что сущность истории – в ее бессистемности. История дарует иммунитет перед лекарствами. Выеживается история настолько, что чувствуешь себя беспомощным перед ней. И тем не менее приходится признавать разворачивающуюся перед твоими глазами историю за живую реальность. То, что мы видим, и становится истинным, все обращается в историческую нелепицу. История может условно подходить к концу, однако она всегда найдет себе козлов отпущения, чтобы продлить себя. Таких, как, например, я.

Ян Вэй промямлил:

– Слышал я когда-то такой девиз: «Понимание прошлого, созидание будущего, наступление или закат истории – за все это отвечает каждый из нас по отдельности»^[72].

– Хе-хе. В больнице мы чаще говорим, что наступление и закат – один и тот же тупик, ведь жизнь каждого висит на волоске, – заметила Цзые.

– Профессор Ваньгу искал встречи со мной, чтобы превратить меня в каплю в море, песчинку в пустыне, пчелу в улье, муравья в муравейнике? Какой я могу внести вклад в победоносное завершение войны? – спросил Ян Вэй.

Цзые ответила не думая:

– Вы – новочеловек, прошедший подмену лечения повествованием, и, разумеется, вы здесь не просто для того, чтобы вертолетами управлять и пьянствовать. – Взглядами, в которых сияли огонь и металл самки обезьяны, женщина смерила Ян Вэя, будто устраивая патологический срез на расстоянии.

12. Даже сойдясь, не знали мы друг друга

Ян Вэй ощущал себя рассыпающимся на части, словно он только что пробудился от зимней спячки. Тело его будто полностью обессилело и разложилось. Он сжимал зубы покрепче, вознамерившись не дать себе кричать. Нельзя было дать этой женщине прознать, что он ощущал боль. И дело было не только в том, что надо было держать фасон. Если бы эта дамочка поняла, что лечение завершилось пшиком, то она, вероятно, отчиталась бы об этом профессору Ваньгу и рекомендовала бы Яна аннулировать и заменить на какого-нибудь другого человека. Больница, вероятно, уже спустила на него уйму денег. От этой мысли Ян переполнялся чувством раскаяния. Он снова испытал желание прикончить себя. Тот же вопрос: почему именно эта девушка? Почему под него синтезировали в качестве контакта именно такую женщину, а не какую-нибудь другую или, если уж на то пошло, мужчину? Снова история сделала за него выбор? Никогда он не думал, что окажется в теснейшей связи с историческим процессом. И, разумеется, то объяснялось войной, бесчеловечным прогрессом Возрождения и медициной.

Цзые откуда-то достала и стала читать мангу. «Ветер крепчает» того же Хаяо Миядзаки. Наверное, позаимствовала книжку у профессора Ваньгу. Ян Вэй подошел и заглянул девушке через плечо. Это оказалась очередная зарисовка на тему Второй мировой войны. Судя по картинкам, война все-таки разразилась или уже шла полным ходом. Чтобы облегчить боль неизвестного происхождения, мэтр медицины устраивает главному герою подмену лечения повествованием. В мире без боли он становится юношей, горячо обожающим летать. Его мечта – разработать мощнейший истребитель, который смог бы изменить ход войны. Отучившись в университете по авиационной специальности, герой сталкивается с параличом на фронтах. Он вступает в ряды ВВС и становится механиком. При поддержке любимой девушки ему действительно удается создать превосходную боевую машину, которую окрестили «Зеро» – «Ничто».

Ян Вэю стало не по себе от того, что в манге фигурировала любовная история при участии представителей противоположных полов. До него донеслись слова Цзые:

– Вот этот самый истребитель использовался для высокоточного наведения и сброса вируса, что позволило остановить генеральное наступление союзных армий на Токио. Но самолеты не просто рассеяли вирус. Пилоты, управлявшие «Ничто», прямо на нем врезались в ряды неприятелей и погибали вместе со своими пташками. Вирус действует, только если к нему в равных пропорциях примешать плоть и кровь жертвенников. Потом механик и сам пойдет на этот подвиг.

Ян Вэй вздохнул:

– Не думал, что так оно все и было.

Цзые спокойно отозвалась:

– А потом война продлилась до 1976 года.

– И вот они мы... – буркнул Ян Вэй.

Он осознал, что миссия девушки в качестве его контакта заключалась, по всей видимости, в восполнении непроясненных профессором Ваньгу пробелов и восстановлении тех воспоминаний, которые извел спирт. Однако Ян Вэй не понимал, как это так получилось, что технология, которую изобрел молодой человек из мира без боли, в конце концов сотворила нынешний мир боли? И при чем здесь вообще был Хаяо Миядзаки? Это же очередной деятель искусств как-никак. И неясно было вовсе, в каком мире оказался сам Ян. Он с глупым видом разглядывал молодняк на страницах книги, чувствуя, что ему это все знакомо на каком-то бессознательном уровне. Почему и в стане неприятеля были мужчины с женщинами, а равно применялась подмена лечения повествованием? Чистая случайность? Или намеренный план? Не была ли Вторая мировая война, в которую он угодил, примером сотворенной человеком истории болезни?

Ян Вэй нерешительно начал:

– Это просто цветные картинки. К тому же со множеством ляпов. Я в это не смею верить. Как можно поменять ход войны и исход истории всего двумя видами новых вооружений? Если союзники настолько сильны, что могут даже высадиться на Марсе, то как же они умудрились остаться без вакцины? Чего же они на передовую отправили один сиротливый корабль-призрак, по совместительству – госпиталь? Почему же именно Вторая мировая война, а не Первая, Третья, Четвертая или Пятая? Разве все эти войны не происходили? Где, в конце концов, находится неприятель? Я помню, что «по ту сторону моря» – место, до которого, согласно молве, добраться никто не может. Так что все это – не по-настоящему.

Проявленное недоумение Ян Вэя не вызвало у Цзые ни капли недовольства, она лишь терпеливо заметила:

– Почтенный Ян, я за вас беспокоюсь. Все-таки человек вы лицемерный. Почему же вы не высказали это все в лицо профессору Ваньгу? Смелости в вас хватает лишь на то, чтобы выразить ваши сомнения какой-то девчушке. В этом проявляются ваши изнеженность и слабоволие. Наставник избрал меня вашим контактом именно из опасений, что вы будете колебаться. Вот к вам и приставили кого-то, кто смог бы в нужный момент развеять ваши опасения.

– Так помоги же мне! – горячо попросил Ян Вэй.

Цзые откровенно заявила:

– А разве я прямо сейчас именно этим не занимаюсь? Ну что ж, позвольте вас заверить, что реальность куда более невразумительна, чем любые цветные картинки. Почтенный Ян, вам откуда знать, что достоверно, а что нет? К тому же у нас как-никак 1976 год на борту. Находитесь вы посреди этой эпохи, но ничего в ней разглядеть не можете. Вот уж действительно «не видеть истинного облика горы Лушань по той единственной причине, что стоишь на ней»^[73]. Если бы мы отступили назад на тридцать лет и вернулись бы в 2006 год, на шестьдесят лет – в 2036 год, да даже на девяносто лет – в 2066 год, то вы бы все рассмотрели, словно вам подсветили обзор ярким пламенем. Или дали полистать мангу. Все совсем не так, как вы неуклонно себе придумываете, почтенный Ян. – В голосе девушки чувствовалась досада, что железо все никак не желало обращаться в сталь.

Ян Вэй застонал:

– Я не могу откатиться на тридцать, шестьдесят или девяносто лет. – И он подумал, что, наверное, ему суждено сдохнуть именно в 1976 году. И, по крайней мере, тогда его индивидуальной истории наступит конец. Война не явила тех машин времени и путешествий по времени, на которые рассчитывал Ян. Те были бы, вероятно, куда более эффективными средствами лечения в сравнении с подменами повествований. Но в больнице, скорее всего, не управились с испытаниями технологий. Ян же сам убедился в том, что машины лечения светом и тьмой прекратили действовать.

Женщина упорно продолжала увещевать Ян Вэя:

– Вторая мировая война действительно в самом разгаре. И это, по сути, та же Первая, да и Третья, и Четвертая, и Пятая мировая война... Это предметное выражение совокупности всех войн, не знающих границ времени и пространства. Война – единственная константа. Каждая смерть, которую вы имели возможность наблюдать, – вне всяких сомнений, творение войны. Здесь нет ни одного факта, который не был бы достоверным. Каждый человек ощущает телесную боль, которая передается ему по нервной системе. Иначе разве существовали бы больницы? Или вы никогда жалобно не кричали от страдания? Не хотите же вы заявить, что и боль ваша ох наигранна?

Ян Вэя разговорами снова довели до боли, но он по-прежнему сдерживался и не давал ей проявиться. Тогда Цзые повела Яна в морг.

Все пространство под палубой – 3 было перестроено в мертвецкий покой, именуемый «Грядой пагод». Прежде здесь располагалась штаб-квартира художников-«конкретиков». Покой составляли груды мертвецов. Тела принадлежали бойцам ранних пор и уже успели обратиться белыми костями в отрепьях военных форм, придававших останкам некоторую видимость присутствия духа. Тела не сдали Большому морю и не отослали в крематорий. По всей видимости, в то время на подмостках еще отсутствовали роболеки и художник по похоронам, вот корабль-госпиталь и следовал течениям некоей другой древней цивилизации, отдавался брожениям некоего иного искусства. Кости же так и остались лежать на прежнем месте вплоть до настоящего дня, и никто с ними ничего не предпринимал. Судно превратилось в одну большую передвижную братскую могилу павших героев. Ян Вэй подумал: нет ли среди тел образца, с которого была смоделирована Цзые? И снова предположил, что можно было бы отправиться к кладбищу кораблей на дне морском в поисках прежнего Ян Вэя.

Цзые же все еще говорила с ним, будто воспитательница детского сада с воспитанником:

– На ключевом этапе войны многие ошибочно уверовали, что Великобритания не выйдет из состава Европы и изолируется прямо в ходе военных действий. Но именно это и произошло. Масса людей держала пари, что Трамп никогда не станет президентом США. А он взял и одержал победу. И вскоре после вступления в должность вышел из Тихоокеанского стратегического союза, тем самым нанеся огромный ущерб союзным армиям. Все эти события – «черные лебеди», которых никто вовсе не ждал, но они все равно произошли^[74]. Так что нам стоило бы поставить огромный знак вопроса рядом с нашей непоколебимой уверенностью в собственной рассудительности. Даже алгоритмам оказалось не под силу все это верно предугадать. В этом также заключается парадокс войны. Да вообще мы вступили в эпоху парадоксов, которые накладываются друг на друга нелинейным образом. Например, довоевались мы до того момента, когда уже несущественно, живы мы или мертвы. Точно так же непонятно, ушли в небытие или продолжают существовать государства. Любая материя, существующая в каком-то месте, может одновременно существовать и в другом месте. В таком Космосе мы живем, где все замешивается и сочетается на усмотрение каждого.

Ян Вэй вспомнил, что Сюаньцинь ему говорил о таинственных силах, которые способны даровать человеку и жизнь, и смерть. Он вздохнул.

Цзые продолжила:

– И потому мы не можем предсказать будущее. Предсказания сродни игре в кости. Нет, даже не в кости. Здесь вероятность даже не пятьдесят на пятьдесят. Странно все это, даже не объяснишь. Надо принимать, а не понимать. Следует сосуществовать во взаимном непонимании. Почтенный Ян, вот в чем заключаются наши с вами отношения. Ну разве не сюжетик из книжки с картинками? Вам, в силу почтенного возраста, не к лицу ребячество. А манги читают взрослые. Так что подрастайте поскорее.

Ян Вэй стыдливо и воровато потрепал седые волосы на макушке.

– Я и так уже состарился.

Мелькнула мысль: ничего удивительно, что Лоуби сравнивал больницу с университетами. Накопленные человечеством издавна знания и опыт продемонстрировали свою бесполезность. Чему бы мы ни учились, все было бессмысленно. Не Ян башкой не вышел, а вселенная обернулась слишком уж запутанной мистификацией. И чем больше реальность зацикливалась на себе, тем сильнее все расслаивалось. Верно заметил Сюаньцинь: болезнь – суть распад. Собранная силами биоинженерии женщина входила в ту небольшую когорту людей на судне, которая уяснила себе ситуацию. И Яну не следовало отмахиваться от рассуждений девушки. Все, что она говорила, было верным. Мир был куда более ущербным, чем красивая книжка с картинками. Но все же такой мир возник, и в нем зажило бесчисленное множество людей, которые пили и ели да мучались болезнями. Все обитатели этого мира жили и умирали, носимые водами истории то в одну, то в другую сторону. И в том была своя неопровержимая логика. То, что мы не можем что-то понять, вовсе не означает, будто это нечто лишено логики. А Космос точно нельзя было понять.

– Ясно. Все, кроме одного... – сказал Ян Вэй. Он снова поглядел на главного героя манги. Проектировщик «Нуля» внешне очень походил на него самого. Разница состояла лишь в том, что персонаж книжки был невероятно молодым. – А это кто? – робко поинтересовался Ян.

Цзые посмотрела на него взглядом, в котором читался вопрос: «Как, и это тебе объяснять надо?»

– Так это же герой Хаяо Миядзаки, – пояснила девушка вслух.

«Даже сойдясь, не знали мы друг друга», – подумал Ян Вэй. Он попробовал зайти с другой стороны:

– А прототип у него есть?

Цзые заявила:

– Ох, довоевались мы до настоящего момента, и все амплуа спутались. Разве профессор Ваньгу вам это не пояснил?

Ян Вэй начал было:

– И все же... – Ему хотелось вставить еще фразочку ради поддержания спора, но он не знал, как сформулировать мысль.

Женщина заговорила пылко, но утешающе:

– Сколько бы у нас ни было состояний, в подарок вам, почтенный, я могу преподнести лишь одну реальность. Вы – это вы сейчас, а не какой-то другой человек. Вас сюда поместили из-за крайне сложного стечения обстоятельств. Да и я здесь против воли. А потому у нас есть один вариант: держаться за то, что имеем. Ситуацию надо менять здесь и сейчас. – Это замечание словно являло пример отчаянного бесстрашия, на которое отваживалась девушка.

Ян Вэй же про себя вопрошал: а нельзя ли все это объяснить попроще? Война, как и боль, вероятно, составляет лишь проявление той диковинки, которая скрывается под поверхностью. Как песни сирен по отношению к ним самим. Та же самая штука. При этой мысли Яну очень захотелось положить голову на плечо девушки и выплакаться всласть. Однако он чувствовал, что от того выставил бы себя еще большим дурнем.

Ян Вэй спросил:

– А почему же союзные армии не придумают новое повествование, чтобы его подвести на смену текущему страдальческому миру? – Ему не хватало храбрости сказать то, что подразумевал: причиной всех бед был провал подмены лечения повествованием, которую ему устроил профессор Ваньгу.

Женщина заметила:

– Не живите ожиданиями, что небо вот-вот перед вами разверзнется. Даже если мы смастерим еще один мир, то и он по итогу станет невыносимым, потому что все роли в нем спутаются. С нас достаточно и насущности текущих переживаний. Бежать куда-нибудь отсюда смысла нет. Сколько бы раз мы ни подменяли мир на повествования, нам в каждом из этих повествований все равно придется бороться за победу, добиваясь того, чтобы малый успех становился большим, а частичный триумф оборачивался полным. Так что не лучше ли уже найти свое место в этом мире? – Цзые сжала кулачки и приосанилась, придавая себе геройский вид.

Видя такую реакцию собеседницы, Ян Вэй решил, что не стоит ломать себе голову анализом мучительных событий, которые уже произошли или происходили непосредственно в тот момент. Вместо этого он уточнил:

– И что же нам делать?

Девушка ответила с неприступной прямотой железнодорожного рельса:

– Снова взяться за прерванное дело! Скорого подкрепления не будет, а потому надо полагаться только на самих себя. Будучи ключевой фигурой в этой войне, вам, почтенный, не следует целыми днями изводить себя блужданиями в поисках видов. Возлагайте надежды исключительно на самого себя. А былое пусть останется позади. Больше манги читайте. Творите, спасайте мир. Все вдохновение, нужное вам, приходит изнутри.

Но Ян Вэю по-прежнему не хватало веры.

– А что это за прерванная работа?

Цзые торжественно объявила:

– Согласно распоряжению профессора Ваньгу, следует разыскать Чудобольного.

Ян Вэй прыснул.

– Ты о том самом Чудобольном?

У него перед глазами замаячил ковыляющий, придерживая большое пузо, старик, который постоянно возился с сабелькой в руках, мурлыкал себе под нос песенки и днями напролет думал только о боях. Яну казалось, что мир, который ему рисовала Цзые, вызывал еще больше сомнений. Однако он не мог сделать что-либо иное, как заставить себя принять его.

13. Как и все, предопределено, кто слаб, а кто силен

Цзые рассказала Ян Вэю, что, согласно расчетам стратегических моделей, среди существенной массы пациентов на судне должен был появиться Чудобольной. Самый могучий среди пациентов. При его участии корабль-госпиталь сможет разработать сверхконтрвирус под названием «Всевышний», который станет злым роком для смертоносного недуга на стороне неприятеля.

– Это богоподобное оружие образца Судного дня. С таким союзные армии смогут прорвать осаду моря болезни и заставить сирен пройти все восемнадцать ступеней преисподней^[75]. Даже в самом худшем случае мы, по крайней мере, обеспечим общую смерть себе и неприятелю. Корабль-госпиталь вышел на рубежи именно для того, чтобы это сотворить, – пояснила девушка.

Ян Вэй про себя подумал, что, похоже, нельзя доверять никакой информации. Врачи и Сымин потерпели поражение. Нависла угроза мировой войны. Вот на сцену и дали выйти – практически в чем мать родила – больным. Ян поинтересовался у Цзые, кто такой Чудобольной. И заведомо решил, что не стоит проводить знак равенства между этим человеком и тем образом, который сложился у него в голове.

Цзые, будто погрузившись в его мысли, начала отвечать:

– Хм, это больной среди больных. Выжидает на этом судне. Мы предполагаем, что у него весьма своеобразно устроен мозг, с развитой кардинально по-иному, чем у обычных людей, префронтальной корой, которая наделяет Чудобольного сверхъестественным воображением. Мозг у него организован сложно, наподобие лабиринта. Нижняя часть двигательной области коры левого полушария имеет странную зону. Обычно эта частичка мозга отвечает за информацию, выражаемую через лицо, горло и язык, однако у Чудобольного ее функции на этом не заканчиваются. У него этот участок вытянулся в прямоугольник и обзавелся новой функцией. В истории медицины такой болезни никогда не встречалось. Как, впрочем, и того, что происходит с вами. Чудобольной воспринимает мир через слияние образов и чувств. Ему для выработки идей недостаточно увидеть. Надо еще потрогать. С позиций медицины это еще та мозговая патология. Такие возникают раз в десять тысяч лет. И мы намерены воспользоваться этим недугом для достижения наших стратегических целей. Такой дар преподнес антифашистскому фронту Гиппократ. Мы давно пришли к мнению, что это вовсе не внеочередная придумка наобум. Исход войны – в руках Чудобольного.

Слушая такие утверждения, Ян Вэй немного пал духом. Он-то ошибочно полагал, что решающее слово должно остаться за ним. А он оказался лишь закваской под такого деятеля. Ян ощутил дистанцию, отделяющую его от этой женщины, и почувствовал безудержную тоску.

– А в какой из палат обитает этот необыкновенный больной?

Цзые ответила:

– Этого мы и сами не понимаем. Вот и приходится обращаться за помощью в его поисках к другим пациентам.

– И вы собираетесь из его тела выжать «Всевышний вирус», который одолеет нечистый недуг неприятеля?

– Почтенный Ян, не стоит сомневаться в этом. Появление нового вируса опровергнет само понятие прежней жизни. Врачи любят говорить, что они чтят жизнь, но стоит только ее переосмыслить, как отправляют ту на хрен. Мы окажемся способны с куда большим хладнокровием одолеть неприятеля. То есть покажем себя еще более невменяемыми, чем неприятель, и тем самым произойдет смена обороны на наступление, слабости на силу. За «Всевышним вирусом» стоит простенькая формула длиной не более трех сантиметров. Но именно такая фитюлька поможет нам раскрыть тайны Космоса, даст нам понять, что у Творца на сердце. Скрывающийся в Чудобольном вирус отправит в геенну огненную неприятельский летальный недуг. Достаточно завладеть Чудобольным, чтобы, даже при одном-единственном корабле-госпитале, нанести поражение превосходящему нас в количественном отношении могучему врагу.

– И как же отыскать этого вашего Чудобольного? – Ян Вэй не без замешательства вообразил себе эту трехсантиметровую заготовку.

– Этим вы, почтенный, и должны озаботиться, – заметила Цзые.

– А мне уже знаком один человечишка, который зовется Чудобольным.

– Его должны звать Эйнштейном. Почтенный Ян, запомните это имя.

Ян Вэй пробулькал:

– Эйнштейн... – Он старательно припоминал, но никак не мог вспомнить, чтобы товарищи по болезни хоть раз упоминали это имя. В море его мыслей снова всплыла тень видения. В той истории, которую помнил Ян, первая атомная бомба взорвалась в 1945 году, и с того времени человечество обрело способность не только поменять ход истории, но и оборвать его. Ян хотел сказать, что его спутница, должно быть, шутила. На борту их корабля никто не знал о таком виде вооружений. Может, та история, которую он помнил, была подделкой. Утешением Яну служило то, что человечество и в этой истории обрело возможность покончить с историей.

Женщина уверенно, без тени сомнения, заявила:

– Найти этого человека под силу только вам, почтенный Ян.

Припоминая то, как его, нагого, при первом возвращении в палату обливали из пожарного рукава, Ян Вэй ощутил себя стреляным воробьем.

– Что же это вы с ним возитесь, а не он с вами?

Женщина пояснила:

– Для возникновения Чудобольного необходимо скопить приемлемый массив историй болезни. Проще говоря, предпосылкой для такого незаурядного мозга выступает то, что на корабле должно быть поболее стандартных больных, чем сейчас. Такие пациенты особой ценности собой не представляют. Им предстоит выступить подстилкой под Чудобольного. Вероятно, в этом и заключается цель создания больницы. Сознание Чудобольного – продукт действия замысловатой системы в условиях абсолютного хаоса, но продукт с упорядоченностью куда более высокого порядка. Однако как раз сейчас больные массированно погибают под управлением алгоритма. Вот и Чудобольной может сгинуть. Стратегические модели показывают, что нынешнего числа пациентов далеко недостаточно. Я не могу подтвердить, действительно ли тот человек, которого вы упомянули, – Чудобольной. Профессор Ваньгу верит, что только вы сможете придумать, как избежать еще большего количества смертей, а соответственно – и спасти Чудобольного.

Ян Вэй горько усмехнулся:

– Я могу помочь избежать еще больших смертей... – Ему невдомек было даже, доживет ли он хотя бы до завтра. Но перечить девушке он не посмел. И ему категорически нельзя было заявлять, будто профессор Ваньгу слишком много пил. Вероятно, это сам Ян и обознался.

Женщина с некоторым смущением, будто оправдываясь, продолжила речь:

– Договорились мы до этого момента, и, кажется, в его основе заложена математическая задачка. Ничего не поделаешь. Описали мы большой круг, но вернулись к тому же алгоритму. Эх, в этом-то и заключается многосложное бремя нашей задачи. Научное познание человечества восходит к обнаружению неопровержимых доказательств и упорядочиванию математических данных. Однако подмена лечения повествованием, спровоцированная войной, привела к тому, что становится сложным получение неопровержимых доказательств. Преимущество сейчас за субъективными переживаниями. Еще хуже то, что разыгрался четвертый кризис оснований математики. Проявляется безостановочный поток парадоксов. По правде говоря, математику изобрели неприятели. У них один плюс один сначала равнялся двум. Вот только потом в расчетах случился перелом. Разведка установила, что неприятельские фармацевтические концерны по части разработки новых вирусов полагались на совершенно незнакомые нам математические модели. Враги установили новые стандарты математики. Один плюс один уже не равнялся двум. Война во имя медицины, о которой мы рассуждаем, – в сущности, война стандартов. Вот мы и не можем обороняться от нечистого недуга, который подстроил неприятель. Даже Сымина у врагов получилось сломить. Алгоритм же устроен по традиционным математическим моделям, которые мы подглядели у того же неприятеля. Но у нас самих случилась паника, и один плюс один тоже не сложилось в два. Всем известно, что математика сбойнула и что, соответственно, все это – фальсификации. Все, от больных до врачей, творят в своей массе ложь. Ведь прежде для разработки успешного нового лекарства требовалось три года. И еще настаивали, чтобы препарат обязательно был готов к последней неделе года. Как тут не прибегнуть к фальсификациям? Везде у нас – меняемые туда-сюда циферки. К чему такой вздор и такая норма? Если не считать войны, то имеется еще один фактор: возможно, такой вещи, как математика, вообще не существует. Математика – наше допущение. А мир может быть устроен на закономерностях, которые отличаются от математических. Каких именно закономерностях – никто из нас точно не знает. Только тсс! Это наша с вами тайна.

Ян Вэй неожиданно почувствовал, словно все сущее должно было в следующий же миг испариться дочиста прямо у него на глазах, унося с собой на веки вечные и эту даму. Яну было так больно, что он онемел. К чему же тогда искать Эйнштейна с его математическими формулами?

Цзые пренебрежительно заметила:

– Слыхали когда-нибудь о китмеде? Ли Шичжэнь, Хуа То, Бянь Цюэ, Сунь Сымяо, Чжан Чжунцзин – вам эти имена что-нибудь говорят?^[76] В легендарной цивилизации установили китмед, но основанный не на алгебраических и геометрических моделях, а на проклятых рассуждениях о «темном» инь и «светлом» ян, а равно восьми триграммах^[77]. Китмед принципиально противоречит современной медицине, которую мы взяли за отправную точку. Однако, говорят, китмед все равно спас жизни заоблачному числу больных. Например, такую боль, как у вас, прежде останавливали иглоукалываниями и прижиганиями. К чему нам замены повествований? Но что собой представляют иглоукалывания и прижигания? Мы не знаем. В этих словах заключен намек на страшные явления. Но никто не увидел скрывающиеся за ними славные достижения. Китмед утрачен. Целый мир мы потеряли.

От рассуждений на тему китмеда Ян Вэй ощутил упадок духа. Он и сам прежде такими вещами озадачивался, но все расспросы закончились пшиком. Китмед напоминал черную тучку, проплывающую где-то в высях над бытием. Только вот что направляло эту тучку: силы добрые или злодейские? Ян спросил:

– Какую идею ты в конечном счете хочешь донести до меня?

Цзые выдала слабую улыбку:

– Выхода нет. Пока мы не представляем истинную картину мира, нам приходится временно прикрываться математикой и изображать, будто та еще существует. Все от того, что мы не способны изобрести что-то более убедительное. Море, по которому мы плывем, проистекает из сотворенных самими людьми числовых существ, по крайней мере по форме. Так что хотя бы надо поддерживать видимость. И тогда мы не вымрем немедленно. Нельзя допустить, чтобы больные ощутили конец современной медицины. В этом случае истории в самом деле наступит конец. Не надо дать больным утратить веру в себя или сознание того, что правда им и так известна. Вот поэтому и надо отыскать Эйнштейна. Разумеется, в этом и заключен источник страдания. Продолжать жить гораздо тяжелее, чем уйти в мир иной. Тем более проблематично, как я, умереть и снова начать жить. Эх, от вас все в дальнейшем зависит, почтенный Ян.

Девушка вроде бы говорила легко и непринужденно, но при этом солидно и весомо, и от того Ян Вэй ощутил скорбь в душе. Кем он был? Всего-навсего куплетистом. Он ни разу в средней школе не набирал зачетные баллы по математике. Ему просто хотелось как можно проще, незаметнее и без бурь прожить свою жизнь. Он никогда себе и представить не мог, что его могут затащить в такую потрясающую Небо и Землю стычку. По правде говоря, Ян предпочел бы просто сдохнуть. Однако теперь ему надлежало жить дальше, беря пример с Цзые. Ян не мог вот так взять и по-идиотски скончаться на глазах у женщины. У девушки все складывалось даже похуже, чем у него самого, а она все равно зажила во второй раз.

Цзые наставляющим тоном заметила:

– Больные ничего не могут понять. Все, что им доступно, – бесконечные нытье и причуды. Боль и скудость ума довели пациентов до отчаяния. Но именно на такой основной контингент нам приходится полагаться. Так что вы должны им пояснить математические аксиомы болезненности. Среди больных имеется только один математический гений: Эйнштейн. Насаживаем мы на наш крючок математику как приманку. Почтенный, это вам понятно?

Ничего особо не уяснив, Ян Вэй был принужден кивать головой, думая про себя, что уж точно нельзя с позабытым китмедом идти на неприятеля. В этом мире даже при ядерном оружии и машинах времени чувствовалось бессилие. Глядишь в океан и только вздыхаешь от собственной неполноценности.

Цзые вдруг поинтересовалась:

– Вы, случайно, не проголодались?

Похоже, девушка полагала, что на этом разговор можно было закончить. Они и так уже посвятили достаточно времени перемалыванию данной темы. На поблекшем личике наконец-то пронеслась яркой кометой мрачная усмешка, которая придала девушке даже миловидность. Цзые протянула руку и дотронулась до живота Ян Вэя, после чего с изумлением воскликнула:

– Да, похоже, вы голодны. Давайте перекусим. Детали обсудим потом. Учитесь у профессора Ваньгу. Как и вы, я поначалу ни в чем не могла разобраться, а потом мне просто стало все равно. Такое бывает лишь в больницах. Печали, сетования, роптания и проклятия никакой пользы не приносят, только тело изъедают. Раз уж мы живем, то надо в первую очередь разобраться с едой и питьем. Под моей униформой скрывается человек, который всегда не против вкусно покушать. – С этими словами к ней вернулись еще большие живость и уверенность.

Ян Вэй на всякий случай постарался не засматриваться на девушку. Вместо этого он кисло пробормотал:

– У тебя примерно те же увлечения, что и у профессора Ваньгу.

Ян предположил, что Ваньгу потому-то и не отказывался от столовой и не заметил в этой структуре скрытую угрозу. Столовая уж точно разительно отличалась от закостенелых, посредственных врачей с их ограниченными мыслями и узким кругозором. Желудок Яна звучно проурчал.

Девушка мечтательно проговорила:

– У профессора Ваньгу прежде имелось тело, но он его потерял во время медицинских испытаний. Однако нервный центр, который от него сохранился, вечно хранит память от счастья принятия пищи. Это и есть основная причина того, почему Ваньгу сохранили мозги.

Ян Вэй откликнулся в ответ:

– Свезло профессору Ваньгу. Врачи не умирают.

– Пища и питье дозволяют ему ощущать, что он все еще жив. А иначе как бы он озадачивался вопросами присутствия духа на корабле-госпитале? И профессор Ваньгу идет сквозь страдание, чтобы жить дальше, а не предается вечно, как вы, мыслям о том, как бы скорее помереть. Ваньгу хочет собственными глазами поглядеть на Чудобольного. Камю замечал, что важно не выздоравливать, а научиться жить с болезнью. Вы знакомы с творчеством Камю?

– Не знаком. Видел такую цитату: «Человеку присуще страдание, страдаешь – значит, еще жив». Не Камю ли это сказал?

– Нет, это фраза боевой подруги, уже павшей в бою. Камю, как и Достоевский, – образчик превосходного больного^[78]. Он – и объект лечебных процедур Ваньгу, и хороший друг профессора. Камю разлетелся на кусочки в результате того самого лабораторного взрыва, который лишил Ваньгу тела. К счастью, удалось сохранить мозг профессора. Ваньгу, будучи военным врачом, каждый день проходил с амуницией по пять километров по пересеченной местности. Однако после того случая он уже не мог бегать. Далеко ли убежишь, движимый одними мыслями? Так что приходится набивать пузо. Причем тот отвратительный, подлый взрыв вообще никак не связан с неприятелем. Инцидент подстроили наши собственные люди. Это была гнусная провокация оппонентов Ваньгу. Война за то, чтобы занять место начальника больницы, побеспощаднее, пожестче, поковарнее даже в сравнении со Второй мировой войной. Больница – лучшее место для борьбы за власть и барыши. Все здесь уже привыкли как к жизни, так и к смерти. Кто из больничных людей не копался в трупах? Вот и ожесточается человеческая натура, вот и развязываются руки у людей, не знающих запретов. Все обретает единство в смерти. Человечишка, устроивший тот взрыв, завидовал блестящим успехам Ваньгу в области медицины. В нашем собственном окружении завелась нечистая сила. Страшнее всего те ничего не говорящие нам личики, которые становятся настолько привычными, что их уже и не воспринимаешь. – К этому моменту на глазах Цзые заблестели слезы. – Эх, легко прояснить для себя принцип принесения себя в жертву, по Камю, но как же тяжело его привести в действие.

Ян Вэй не думал, что синтезированная женщина тоже может скорбеть. Воодушевленный и тронутый, он то и дело засматривался на нее. Откуда у девушки возникли эти настроения? Изначальный расчет? Или последующая эволюция? Ян ощутил, что Цзые обладала всеми семью чувствами и шестью страстями человека^[79] и была в этом отношении более естественной, чем женщины, которых он видел прежде. В первый раз с момента самоидентификации на корабле-госпитале захотелось по-настоящему сблизиться с кем-то. И все же было страшно быть рядом с девушкой.

14. Трех дней не минуло, а я хоть быка бы съел

Словно намекая на что-то, изумительным язычком, подобным свежему цветку или прекрасной яшме, Цзые прошлась по уголкам своего ротика и за руку потащила Ян Вэя прочь. И она действительно повела его на обед. Не интеллект и не чувства отличают человека от алгоритма, а способность есть и пить. Цзые и Ян добрались до крематория и жадно набросились на еду в столовой, будто желая наесться впрок перед выступлением в поход. Ян от голода был никакой. Профессор Ваньгу его попотчевал вином, но не угостил ничем съестным. Недоедал Ян и в обычное время в палате. И вот, подбадриваемый женщиной, Особобольной накинулся на еду и питье с волчьим аппетитом и тигриной жадностью, словно позабыв на время обо всех своих тревогах.

После сытной пищи перед глазами снова поплыли человеческие тела, обращающиеся в ходе кремации в яркие угольки. Ян Вэю невольно захотелось в деталях расспросить спутницу о Чудобольном. Предположительно, захиревший свинопас не был ровней Эйнштейну. Однако, наблюдая за тем, с каким вожделением девушка поедала обед, Ян, побоявшись сойти за недоумка, совсем ни в чем не разбирающегося, не осмелился и пискнуть.

К тому времени в помещение набилось много врачей и больных. В столовой установился смачный хруст пережевывания, как при нашествии саранчи. Ян Вэй обратил внимание на Ганьцзо, нерешительно топтавшегося в толпе. Кажется, художник по похоронам устроил себе смотр прекрасной картины конца света. Появилось желание подойти к Ганьцзо и снова побаловаться с огненными некрофагами. Но тут Цзые вдруг вытащила у Яна прямо изо рта креветку. Бросив рачка на пол, девушка бдительно заметила:

– Пойдемте, не надо здесь есть. Местные пациенты страшно больны, но совершенно не заботятся по поводу своего состояния. Они прикидываются, что готовы быть сожжены после трапезы. Вероятно, к ним примазались вражеские лазутчики...

Покинув столовую, они продолжили гастрономическое путешествие. Для расширения кругозора Цзые сводила Ян Вэя в некоторые роскошные заведения. Все они управлялись в частном порядке врачами и предназначались для обслуживания начальника больницы и прочих лиц управленческого звена. Только тут стало понятно, что больница на самом деле вертелась вокруг живота. При этом удивительно было наблюдать всеобщее расточительство. Множество больных подыхало с голоду на фоне избытка продуктов. Изобилием мог похвастаться не один профессор Ваньгу. Врачи в целом питались получше больных. Ян вспомнил, что кто-то на Общем собрании по изгнанию нечисти заявил, будто корабль-госпиталь прожирают изнутри.

Однако Цзые заверила Ян Вэя, что их блюда были совершенно несоизмеримы по качеству с питанием врачей и больных. Для победы в войне необходимо вкушать деликатесы. Гурманство – достойная миссия.

– Этим мы возбуждаем жажду к жизни.

– Будучи синтетическим человеком, я тем более ясно ощущаю кратковременность и горечь человеческого бытия, – заметила девушка.

Лицо рано созревшей женщины сияло девственным целомудрием утренней росы. Снова екнуло сердечко Яна. В иллюстрациях на тему «Кисок, мартышек и змей» не было таких красоток. Ян ел вместе с Цзые и ощущал, как молодел. Это его пугало. Он не удержался от того, чтобы тайком внимательно не рассмотреть девушку. Она выглядела и не пухлой, и не тощей, а во время приема пищи производила впечатление изящной пантеры. Яна охватили терзания. Ну к чему синтезировать человека в таком виде? Или ее прототип действительно так и выглядел? Сложно было себе представить, что ее произвели на свет исключительно для того, чтобы сопровождать и побуждать его одного. Ян предположил, что что-то упускает. Он чувствовал неотвратимую опасность, заключенную в привлекательной оболочке Цзые. Но избегать ее не собирался. Был момент, когда он боялся, что девушка вдруг преобразится и причинит ему вред, но что-то в ней влекло его. Даже Чудобольной забеременел, вспомнил Ян...

Они продолжали есть как звери. Вечером Ян Вэй отправился вместе с Цзые на поздний ужин. Девушка заказала им еще коктейли. После нескольких глотков она казалась уже более свободной и блистательно прекрасной. Истинное сияние молодости на борту корабля-госпиталя в тот момент представлялось чудом в миру. Другие посетители забегаловок то и дело бросали на них ревнивые взоры.

Цзые заметила, что она с рождения любила есть. По аппетиту она не уступала корове и могла съесть все за раз. Девушка начала одну за другой раскрывать тайны. Вообще, продукты питания – те же лекарства, а диета – та же терапия. И в этом, по всей видимости, заключалось слабое место союзных армий. Неприятели силами биоинженерии перестроили себя в бойцов, которым либо надо было очень мало еды и питья, либо можно было вообще обходиться без провианта. Союзные армии тоже могли бы руководствоваться данными принципами, но они пошли против традиции. Союзники исповедовали гуманизм и полагали, что человеческие ресурсы, а не вооружения выступают решающим фактором в предопределении исхода войны. Так что для них в первую очередь было важным дать людям жить по-человечески, а для этого им обязательно следовало предоставлять вдоволь еды и питья. Для солдат даже изготавливали разнообразные консервы и в такое опасное время продолжали выращивать человеко-водорослей, которых держали на морских фермах с одной-единственной целью: чтобы по возможности дать всем испытать радости чревоугодия.

Цзые заявила:

– Пока жизнь существует по старым законам, нам все еще приходится признавать, что мы живем, вкушая еду. Точно так же, как мы до сих пор изображаем, будто миром управляют математические закономерности. По старинке мы говорим, что организм постоянно порождает энтропию или же обостряет позэнтропию, постепенно стремясь к предельно опасному энтропийному состоянию. Крайне неинтересно умирать в одиночку, не дожидаясь того, чтобы нас сразила рука неприятеля. Если мы хотим жить в назидание неприятелям, то единственный вариант – постоянно черпать из окружающего мира негэнтропию. А это означает потребность есть, пить и дышать. Или, как сказали бы в старину, обмениваться флюидами. Но занимаемся мы этим не для обмена энергиями, а для наведения порядка. Почтенный Ян, вам это понятно? Это точь-в-точь как огонь в крематории, который подпитывается трупами. Наш соратник Шрёдингер как-то заявил, что жизнь генерирует негэнтропия. Неизвестно, когда эту теорию опровергнут. Хотя, может, она никогда и не существовала. Но пока в нее верят. Мы же как-никак находимся в Старом мире.

– Старом мире? – эхом откликнулся Ян Вэй. – А не в новом ли районе? Я же видел столовую, и мне показалось, что даже в преддверии ее изничтожения там царило великолепное процветание.

Цзые выдавила прохладную усмешку:

– Ничего не поделать. Здесь дело не только в том, что нужно держать лицо. Когда объедаешься и напиваешься, заглатывая вещества сверх меры, – непременно заболеваешь. Если следовать диалектическому фармацевтизму, то чем больше больных, тем больше у больницы растет акционерный капитал, что задает гарантии излечения недугов. Не могу сказать, что это плохо. Цель устроения больниц – чтобы все ели-ели-ели и пили-пили-пили! Если можешь есть и пить – значит, еще живой, лечение действует, и ты еще не сдался перед нечистой силой. А это и есть залог победы. Некоторые не понимают эту истину и почему-то хотят переустроить столовую, что будет только в помощь неприятелю.

Ян Вэй про себя подумал, что возрожденная компьютером девушка была гурманкой высочайшего уровня. Возможно, она унаследовала эту черту у своего прообраза. И что бы с ней ни произошло, даже если бы это была взорвавшаяся внутри тела бактериальная граната неприятеля, от которой все конечности и внутренности разлетелись бы на части и остался бы один рот, она все равно продолжала бы наслаждаться едой. От этой мысли у Яна прибавилось симпатии и доверия к девушке.

Вдруг прозвучало сообщение, побуждающее Ян Вэя вернуться на место проведения Общего собрания по изгнанию нечисти. Пришлось идти. Встретившиеся Яну по дороге бездельничавшие врачи лично приветствовали его. Ян предположил, что им уже было известно о его прогулке на вертолете. Но за улыбками скрывались не столь благовидные намерения. Группка врачей вцепилась в Яна и предложила ему поиграть с ними в морской гольф. Ян умудрился сбежать от них и сам не понял, как оказался у общежития врачей. Он почувствовал себя в крайней степени неловко. На счастье, Цзые была рядом. Она не допустила бы того, чтобы он теперь был предоставлен сам себе.

15. Приглядитесь к пышным гранатам на ветке

Общежитие врачей представляло собой большое помещение, переустроенное из склада. Несколько сотен докторов спали, ютясь на тесных койках. Они жили сообща, подобно солдатам. Условия размещения у врачей были ничуть не лучше, чем у больных. Видимо, это было связано с тяготами военного времени. Сомневаться в реальности войны больше не приходилось.

Видя, что к ним зашла женщина, врачи воодушевленно затрепетали, но так, будто их ударило электрическим током. Затем они залегли неподвижно. Ян Вэй и Цзые, не обращая ни на кого внимания, отыскали свободную постель и беззаботно плюхнулись плечом к плечу. Цзые зевнула.

– Врачам тоже нелегко. Они же – самые обыкновенные люди, которым приходится выписывать рецепт за рецептом и делать укол за уколом. И вдруг неожиданно они заделались солдатами, которые призваны выполнять боевые задачи и быть готовы в любое время отдать свою жизнь. Судьба играет человеком. Для лекарей женщины – существа куда более незнакомые и редкие, чем обезьяны и хомяки. Так что, почтенный Ян, уж дорожите тем, что имеете.

Ян Вэй булькнул в ответ «ага-ага», а сам подумал о том, как врачи играли в гольф на море. До него только дошло: вся эта игра заключалась в том, что в неправдоподобном месте люди умудрились отыскать пещерку, в которую им удалось прорубиться. Однако с обнажившимся у них подлинным гротом никто не знал, что поделать.

Среди врачей Ян Вэй не увидал никого, похожего на Лу Синя, Фэн Тана или Кавабата Ясунари. К кумирам литературы и искусства часто не протолкнуться из-за скоплений особ прекрасного пола, наводняющих родные пенаты авторов. Однако здесь такого не наблюдалось. Только под Яна специально сотворили одну Цзые. Сам Ян давно не был наедине с женщинами. Его колотящееся сердце будто готовилось унестись к Небу, но возможности сознаться в этом у Яна не было. Он уставился в потолок. Тот напоминал свод планетария, на который, как в кинотеатре, проецировали десятки тысяч мерцающих звездочек. Это все были крутившиеся безостановочно циферки – получаемые от статистических департаментов теневых больниц индикаторы, которые напоминали всем о квотах по количеству живых и мертвых, показателях распространения болезней в острой форме, процентах тяжких недугов и коэффициентах выздоровления пациентов, умножаемых на число страданий по палатам. Как бы все ни сетовали на Сымина, а циферки по-прежнему ритуально исполнялись.

Ян Вэй пощупал нижнюю сторону подушки, предполагая, что под ней может обнаружиться пистолет. Но ничего такого не нашлось. Ян вспомнил, что вооружения сегодняшнего дня составляли сплошь и рядом медикаменты. Его рука уперлась в бок девушки рядом. Тот был довольно жестковат, словно под кожей был один металл. Особью какого рода в конечном счете была эта женщина? «Основы мысли важно не только осознать, но и ощупать», – подумал Ян. У него в мозгу возник образ обнаженного женского тела, но Ян не решился даже пошевелиться. Он боялся увидеть или потрогать нечто такое, что ему не следовало рассматривать и трогать. Заранее предугадать, что развернулось бы между ними, у него не было возможности. Но он мог себе позволить по крайней мере повнимательнее рассмотреть девушку.

Бренное тело Цзые у него под боком приняло очертания береговой линии лунного Моря Восточного. На деликатном крылышке носа девушки игрался глянец, напоминавший блики, которые видишь в начале весны. Вопреки ожиданиям, носик сиял совершенной чистотой, нетронутой мирской пылью. У Цзые имелись грациозные ушные раковины, а грудь у нее вздымалась и опускалась точь-в-точь как у настоящей девушки. Крепкие и компактно сложенные мышцы напоминали тот вертолет, в котором успел прокатиться Ян Вэй. Чисто по внешнему виду Цзые была либо подобием женщины, либо самой настоящей женщиной. Ян не мог не подивиться той силе, которая сотворила ее. Тем большего уважения преисполнился он к профессору Ваньгу. Нельзя так преображать жизнь исключительно ради воспроизведения человеческого рода. Видимо, все делалось во имя войны. Или же для искусства. И девушку подослали только потому, что страшнее неприятелей и сирен были только женщины. А то бы Яна в качестве Особобольного без нее уже давно поработили.

Ян Вэй припомнил свои прошлые опыты с женщинами. Хотя и там были взаимные проникновения, чувств за погружениями друг в друга не было. Прежде у Яна была и дочь, в которой он видел лишь забаву от скуки. А вот эта синтетическая женщина пробудила в нем физиологический импульс. Вот только Ян не знал, как ухаживать за ней. Это снова объяснялось тем, что он никак не мог удостовериться, у кого из них двоих имелась душа. Ян все не мог уразуметь, можно ли и душу отпечатать заново. Девушку ведь скопировали. Чисто теоретически, как и в случае с Сымином, она, загрузив в себя сознание и воспоминания, обратилась в очередную китайскую комнату. И, вероятно, все ее чувства и реакции представляли собой лишь автоматическое действие биохимического алгоритма. Сознавала ли эта дева собственное существование? Удостовериться в этом никак нельзя было.

Глубоко за полночь некоторые врачи, наигравшись в гольф, вернулись с моря и расположились вокруг Ян Вэя и Цзые, бросая на них бесстрастные взгляды и механически впадая в мертвый сон. Врачебное общежитие обратилось в подобие влажно-солоноватых тропических джунглей. В подмышках и между ног у всех гнила плесень. Похоже, врачи стали теми же больными. Ян ощутил, что окончательно обратился в одного из них. Он молил, чтобы рассвет наступил как можно медленнее.

Цзые вдруг пробудилась.

– Спишь? Сны видишь? – с опаской спросила она, будто ее потревожил кальмар.

Ян Вэй поспешил заявить:

– Нет-нет. А ты? Что-нибудь приснилось?

Девушка удрученно молвила:

– Угу, матка и ее принадлежности. Вся эта томная плоть олицетворяет мою истинную сущность. Ярко-красными баклажанчиками или столь же алым лунным светом по ночам они беспрерывно выпадают из воздуха и – «бах-бах», «бух-бух» – разбиваются вдребезги о твердую как сталь морскую гладь... Ох, не это ли война? Ну для чего меня сотворили? К чему я здесь? Почему меня не разместили в мирном времени, чтобы я могла мужа поддерживать и детей воспитывать? – Она неожиданно всхлипнула.

Послышался шелест плохо скрываемых слез. Перед Ян Вэем будто предстал совсем иной человек, не похожий на ту отважную спутницу, с которой он сблизился днем. И Цзые вдруг, ко всему прочему, взяла и прильнула к Ян Вэю, а не наоборот.

Тот, дрожа в объятиях девушки, проговорил:

– Так ты тоже сомневаешься насчет всей этой войны? Может, ты просто проголодалась? Избегай таких снов.

Он тревожно подумал про себя: «Женщина эта прошла через рубеж между жизнью и смертью, чтобы стать мне контактом, при этом у нее совсем нет никого, кто мог бы ее утешить». От беспомощности Ян спросил:

– Что-нибудь еще тебе привиделось?

– Привиделось, что слово это – «справедливость» – затерли из мира. А что, если наступит день, когда и мы с тобой рассоримся? И станем врагами не на жизнь, а на смерть? – ответила Цзые.

Она его отпустила. Вздохнув с облегчением, Ян Вэй ощутил, что весь вспотел. О чем говорила девушка? Он ощутил горе, таившееся в глубинах ее сердца. За выставляемой на публику Цзые скрывалась еще одна женщина. Тоска по прошлому превосходила в ней повышенное внимание к настоящему. Ее все еще терзали воспоминания о прошлой жизни, а тело изнутри одолевала нечисть. Цзые действительно не повезло быть сотворенной единственной женщиной на борту корабля-госпиталя. Девушка уяснила немало истин, во многом разобралась, разглагольствовала перед ним о чем угодно, но и у нее были камни на душе, которые она не успела перевернуть. Она не тешилась никакими надеждами по поводу будущего. Обильными едой и питьем Цзые пыталась спрятать свою неуверенность. Что в конце концов необходимо женщине? Яну не терпелось разузнать по поводу привычек девушки, и в то же время он боялся расспрашивать ее. В чем заключалась причина страданий Цзые? И какие отношения им были уготованы? Они только-только познакомились, ничего еще не успели сделать, взахлеб обсуждали любые темы. Ничто не предвещало, что они могут стать врагами не на жизнь, а на смерть. Правда, в следующее мгновение могло произойти все что угодно... Или уже произошло... Встреча Яна и Цзые была неизбежностью в море случайностей. Их временно свела вместе непостижимая война, развязки которой пока не предвиделось.

Ян Вэй убеждал себя, что перед ним – ничего не понимающая механика, но все-таки не удержался от вопроса, в котором скрывалось искреннее и в то же время непреодолимое желание внести ясность в положение:

– А твой прообраз, та ты, которая пожертвовала собой... Что она была за человек?

Цзые огорченно проговорила:

– Я не особо помню. Остались смутные обрывки. Она однозначно любила поесть. Умирала в больших мучениях... Но я не знаю, каким человеком она была, какую жизнь она прожила. Эти воспоминания профессор Ваньгу мне не вживил. Впрочем, это не страшно. – Грусть девушки в один момент развеялась как легкий туман. – Моя задача – быть с вами в контакте.

Ян Вэй было понадеялся, что женщина снова вцепится в него, но осознал, что смысл ее человеческого бытия сводился к тому, чтобы быть контактом, и посему удержался от дальнейших расспросов.

Цзые проворно, безо всякого стеснения, протерла уголки глаз.

– Уф, пустяки, расчувствовалась разок – ну и хватит. Разве можно утратить веру в любовь?

К Цзые вернулась ее мужеподобная твердость и откровенность. У Ян Вэя в мыслях возникли образы уже переживших менопаузу женщин, которые, переступив пятидесятилетний порог, уподоблялись Элис Манро^[80], являя будто из ниоткуда творческий талант к созданию фиктивной реальности. Времени оставалось в самом деле не так много, и никто их ждать не собирался.

Ян Вэй занервничал. Хотелось бросить беспощадно: «Сколько бы ты ни напускала таинственности, сколько бы ни проникала за кулисы, пускай даже под оболочкой человеческого лица и тела, ты – всего лишь медицинская сестренка, не более того». Но Ян загнал свои роптания на самое дно сердца.

Цзые достала что-то сладкое и положила себе в рот. Ян Вэй возмутился, что она с ним не поделилась. Захотелось протянуть руку и выдрать лакомый кусочек прямо изо рта девушки. Но Ян, разумеется, не посмел так поступить.

Цзые разоткровенничалась:

– Почтенный, я же хорошо понимаю, что у вас еще много сомнений, но вы их, пожалуйста, придержите при себе, хорошо? И не потому, что я не хочу их развеять, а просто потому, что времени нет... Прислушайтесь: вся больница, кажется, сейчас кушает! – Уподобившись охотнице, выслеживающей птиц, девушка сосредоточила все свое внимание на единой точке посреди запредельной тьмы, словно оттуда вот-вот готовился выскочить озлобленный неприятель.

Ян Вэй прислушался и, естественно, услышал звуки перемалываемой еды. Походу, все палаты теперь были филиалами столовой. И это казалось реальностью. Ян заметил:

– Давай поспим немного. Отдохнем чуток – и можно будет возвращаться на Общее собрание по изгнанию нечисти. Ты ведь пойдешь со мной? Отыщем общими усилиями Чудобольного, и не будет для нас больше никаких опасностей. Засыпай поскорее. Во сне голод не ощущается.

Ян Вэй, похоже, только в этот момент и признал, и принял новую миссию своего человеческого бытия. Больным предстоит повоевать не на жизнь, а на смерть за корабль-госпиталь. Сформулировав эту идею, Ян изобразил, что переворачивается на другой бок, и отвернулся от девушки.

Где-то над головой послышалось громыхание. Похоже, снова вертолет пролетел, отправляясь в очередной полет во имя выживания человечества. Ян Вэю привиделись то появляющиеся, то исчезающие в пустоте глаза профессора Ваньгу. Только таким взором можно соблазнить женщину, а не первой попавшейся натуральной или рукотворной плотью. Ян снова заворочался и приобнял Цзые, все же удерживая некоторую дистанцию от девушки. Приблизившись, он обвел взглядом ее с макушки до ступней, обращая внимание на каждый волосок на теле, будто женщина была вместилищем всех его воспоминаний.

16. Опрометью бежит отрок на шум песен и плясок

Очухавшись поутру, Ян Вэй увидел, что синтетическая женщина еще сладко сопела подле него. Он не стал ее будить и, вопреки опасениям, один вернулся на Общее собрание по изгнанию нечисти. Ян подбадривал себя теми же самыми словами, которыми изъяснялась Цзые. По пути в зал совещаний он обратил внимание, что Большое море раскинулось, как прежде. Ничто не предвещало беды. От того Ян только сильнее напрягся. На миг его вновь посетила мысль о смерти, но он не поддался панике.

Официально начался вечер литературы и искусства. Четвертый заместитель начальника больницы был ведущим. Он объявил:

– Праздник наступает, праздник наступает! Новая весна пришла! Давно не отмечали на корабле-госпитале традиционный праздник! Когда еще появится удобный шанс насладиться торжеством?

Первым на сцену полез заведующий гематологическим отделением со свитой медиков. Все они повязали себе на головы белые чалмы, по форме напоминавшие бараньи желудки, а глаза накрыли черными повязками. Артисты обрядились в темные ветровки, а в руках сжимали веера, платочки, разноцветные шелковые лоскуты и прочие элементы реквизита. Они начали неуклюже исполнять танец, изображая посадки риса. Сопровождала действие прелестная песенка. Кажись, это была «Увертюра к празднику Весны»^[81]. Ритм то и дело сбивался, а звонкая мелодия лукаво петляла туда-сюда. Музыка вызывала у Ян Вэя желание помочиться.

Затем на подмостки вышли сотрудники клинических лабораторий при больнице. Сверху они надели белые овчинные тулупы, а нижнюю часть скрыли под коротенькими юбочками цвета пудры, которые едва прикрывали ягодицы. Взялись они за руки с обряженными в облегающие кожаные брюки серебристого цвета врачами патологического отделения и стали лихо отплясывать, срываясь то на акробатические трюки, вроде «Повисшего в воздухе человека», то на прочие кульбиты, то на сценки, отрывки из традиционной оперы, комические диалоги, скороговорки и танцевальные дуэты на двоих, вроде «Полицейских и воришек», «Партизан планового деторождения», «Бойкого заката» и «Маневра пустого города». Ощущалась ностальгия по былым праздникам, будто кто-то освежал память собравшихся о минувшей цивилизации.

Кто-то вытолкал на сцену и Ян Вэя. Для номера под названием «Сигареты марки “Космос”» требовались артисты массовки, которым предстояло изображать больных. Врач поинтересовался:

– Ты же скоро помрешь. Играть еще сможешь?

Ян Вэй ответил:

– Чем больше хочется умереть, тем больше хочется играть.

Тут произошла драка между докторами дерматологического и рентгеновского отделений за право исполнения «На перекрестке трех дорог»^[82].

Ян Вэй обратил внимание, что в нижней части полога над сценой скопилась причудливая живность. Часть этих существ напоминала морские звезды, некоторые – глубоководных глистов. Неожиданно вскрылся потолок. По залу разнеслась жуткая вонь. Показалось огромное серовато-голубое щупальце, покрытое крапчатыми присосками. Зависло щупальце в пустоте, непрерывно болтаясь из стороны в сторону. Через щели просочились и пневмоводоросли. Эти создания рудиментарного интеллекта свободно расползлись по залу собраний, не встречая на пути никакого сопротивления. В дверях показались бирюзовые мордочки обезьян, которые молча наблюдали за происходящим.

Ян Вэй тревожился по поводу вверенной ему роли, но пляскам не было ни конца ни края. Представление продолжилось. Облаченные в белые халаты артисты погорланили песни. Выступала команда специалистов узкого профиля. Они исполняли гимн «Великий Сымин». И то была весьма стильная композиция, от сравнения с которой становилось стыдно за любительские поэтические подделки больных.

В напеве чувствовалось переплетение жанров, живописующих иные миры, от чего Ян Вэй вспомнил про царства Чу и Цинь. Он предположил, что такая песенка могла исходить только от алгоритма. Что за субстанция курсировала все-таки в «кровеносных сосудах» у Сымина? Удалось ли машине подступиться к цели самоустранения? Или же, подобно пациентам, Сымин лишь горделиво размахивал, как знаменем, намерением убить себя? Неужели все происходившее в зале протекало под неусыпным контролем Сымина, для которого врачи были лишь марионетками?

Ян Вэй будто очнулся от сна. До него дошло, что война уже перешла в ключевую стадию. Он вспомнил о своем особом статусе и важной миссии. Ян также обратил внимание, что в руках у него так и остался неиспользованный избирательный бюллетень, который он незамедлительно спрятал в ботинок. Это подметил находившийся рядом человек. Ян Вэй было понесся вперед в попытке сбежать.

Человечек со смехом сказал:

– Да не бойся ты, все правильно же сделал. – Ян Вэй раскраснелся. А человечек продолжил: – Не смущайся. Меня тоже никуда не выбрали. Многие тысячи людей приняли участие в голосовании, избирая эти шутовские комиссии. Что это, как не очередной номер в программе? Когда до тебя доходит, что все это театр и что бюллетень у тебя в руках никакого влияния на результаты выборов оказать не может, то задаешься вопросом, стоит ли вообще тратить время и силы на то, чтобы куда-то нести бумажку. Одни только дурни кидают бюллетени. Брошенный бюллетень сразу же тонет в людском море. А результаты выборов и так уже заранее состряпаны. И поверь уж мне на слово: ни первый, ни второй, ни третий, ни четвертый замы не заменят начальника больницы. А знаешь, кто будет правопреемником? Доктор Шасин^[83], кассир из финансового отделения! Он заранее позолотил нужные ручки... И даже если исход выборов определяется большой массой индивидуальных голосов, то что с того? Погляди на лампы у нас над головами. Электрические лампочки – проявления классического физического феномена: даже если лампочки будут изо всех сил испускать из себя свет, все равно никто на это не обратит внимания. Пустячок этот светлячок. Вот почему какой-нибудь корпускулярно-волновой дуализм – штука в высшей степени театральная, хотя его и откроют еще лет через сто. Как индивид ты вообще лишен смысла. История не требует от тебя конкретных действий. И что бы ты ни делал, историю ты не можешь изменить.

Ян Вэй спросил:

– Что же вы все-таки хотите сказать: нужны нам мясные штурмы или нет? – Что такое корпускулярно-волновой дуализм? И почему его откроют только через сто лет? Ян чувствовал, что быстро сходит с ума. Неужели перед ним стоял стратег? Может, человечка к Яну подослал неприятель, чтобы помешать ему?

А человечек отозвался:

– Родной ты наш, возвращайся. Ни к чему все наши расчеты, все равно уже поздно. – Сказал – и был таков.

Ян Вэй разом очнулся. Он было отправился за человечком, желая догнать того, но против воли продолжил махать руками и топать ногами под музыку, наворачивая круги на одном месте. Ян заметил, что силуэты людей на площадке начали размываться, а само здание будто стало неспешно обрушиваться. Неприятель преждевременно ринулся в атаку, догадался он. Интересно было бы узнать, в курсе ли обстановки профессор Ваньгу. Он уже утратил все ориентиры относительно дальнейших действий.

По сигналу четвертого зама врачи втащили начальника больницы на сцену и, поддерживая его за руки, вынудили подтанцовывать звездам литературы и искусства. Начальник беспробудно дрыгался посреди моря музыки. В уголках рта у него скопилась слюна, а ноги двигались совершенно механически. Четвертый зам жестом отдал приказ, и врачи на тех же носилках, на которых переносили доктора Линая, вытащили из зала начальника. Тот лежал лицом кверху с расстегнутой ширинкой, через которую выглядывал детородный причиндал. Кто-то прикрыл его бумажным стаканчиком.

С отбытием начальника больницы выступающие переустроили сцену. По центру повесили начальственный портрет в черной рамке, вокруг которого установили цветочные венки и вывесили траурные полотна с торжественными изречениями. Фоном зазвучала похоронная музыка. Настало время лотереи. По ЖК-экранам быстро закрутились фотопортреты представителей больницы, от врачей и больных. Круговорот столь же бесцеремонно прекратился по той команде, по которой начался. Обладатели призовых билетов под всеобщее ликование вылезли на сцену за наградами: огненными некрофагами. Ян Вэй горел от нетерпения получить хоть какой-нибудь приз. Но номер его билетика так и не выпал.

На экраны же тем временем вывели новое изображение: связанный доктор Линай лежал на больничной койке. Караулили его два врача с дубинками-электрошокерами. Четвертый зам объявил, что настоящее бедствие для больницы – когда врач сам становится больным.

17. Хочешь ли воистину ты вернуться?

Музыку вырубили. Зал затих. Представители больницы уставились на экраны. На мониторах показались томографические снимки фтордезоксиглюкозы в мозгу у доктора Линая. Вне мозговых клеток грудились амилоиды – аномальные белки, которые складывались в пятна, подрывавшие соединения между нейронами. Общее нарушение белкового обмена. Микротрубочки утрачивали стабильность и распадались. Нейроны начали отмирать. Видя такую картину, Ян Вэй порадовался, что никак не проявил себя на публике.

Четвертый зам заявил:

– У этого господина мозг и мозжечок уже атрофировались. Он оспаривал большую политику больницы ошибочными воспоминаниями. И уже поздно оперировать его, чтобы попытаться пробить соединения белка или вживлять протективный агент для нейронов. Почему же для такого опасного человека сотворили новый набор воспоминаний? Да еще пустили в место собраний! В наших рядах возник заговор с целью сорвать все процедуры по изгнанию нечисти! Вопрос в том, кто стоит за этой подлостью.

Зал взорвался криками:

– Заговор! Заговор!

В этот момент ворвалась кучка явно напившихся врачей, со щеками румяными от приливающей крови. Улюлюкая, лекари окружили и принялись избивать и артистов, и публику. Раненые и побитые рыдали и кричали во весь голос. К беспорядочной потасовке подключились доктора всех отделов и отделений. Посреди беспорядка началась давка. Четвертого зама повалили на пол. Еще больше пневмоводорослей обрушилось с потолка. Недофлора расползлась во все стороны, покрывая пол.

Пока в некоторых местах завязалась борьба, на сцене продолжали играть спектакль. Медперсонал, выстроившись под портретом «покойного» начальника больницы, зашелся джиттербагом. Начался очередной раунд лотереи. Люди рыбками устремлялись один за другим на сцену и громко запевали. И так волна за волной. Чем дальше, тем более профессиональным выходило представление. Врачи, бившие всякого попадавшегося под руку, мигом обращались в участников ансамбля творческой самодеятельности. Незаметно для всех настало предрассветное время. Музыка становилась все более воодушевляющей, будто желая помериться силами с бурей, развернувшейся в зале собраний. Из столовой доставили закуски и фрукты. Слопал кой-чего и Ян Вэй. Те, кто ничего не кушал, перевоплощались в чужеродных тварей и, подобно доктору Линаю, покидали сцену. На счастье Яна, подавляющее большинство собравшихся не имело никакого представления о том, что он успел повидаться с профессором Ваньгу.

Корабль трясло все сильнее, словно тот намеревался оторваться от водной глади и взлететь. То был вовсе не обыкновенный шторм. Судя по всему, какие-то твари действительно совершили на них нападение. Вероятно, это был последний рывок демонов. При этом вечер литературы и искусства еще продолжался, и ни конца ни края ему не было видно. Раненые тоскливо покидали место действия и, впадая в сонливость, засыпали. Пневмоводоросли укрывали им физиономии. Все больше людей погружалось в сон. Постепенно на сцене осталось не так уж много исполнителей, теперь игравших скорее для собственного развлечения, а не для увеселения публики. Глаза у артистов были уставшие, исполнители еле стояли на ногах. Допевая свой номер, люди валились на пол и уже не вставали. И тогда нахлынувшие извне твари через рты и уши пролезали им в тела и начинали обосновываться и творить себе потомство в потрохах. Если не считать отдельных представителей докторов и пациентов геронтологического отделения, все остальные уже спали. И при этом никто не умирал. Каждый всего лишь мутировал, принимая новый вид.

Ян Вэй только неимоверным усилием воли не давал себе заснуть. «Уснешь – капут тебе», – подумал он. Однако и Ян в конце концов задремал. Но кто-то ущипнул его за лицо, да так больно, что он сразу проснулся. Перед собой Ян увидел Цзые. Позади нее выстроилась шеренга старых больных, чьи замаринованные в вине головки-луковки колыхались из стороны в сторону.

– Не забыл о поручении профессора Ваньгу? – спросила Цзые.

У Ян Вэя по лицу пробежала волна стыда.

– Я в затруднительном положении.

– Довольно ты постранствовал, пора бы вернуться домой.

– Куда? Дома у меня нет, – обиженно пробурчал Ян Вэй.

Цзые настойчиво заметила:

– Палата – вот твой дом.

И то правда, решил Ян Вэй. Вновь обрел он дом на борту судна.

И подумал: «А не настанет ли денек, когда они с Цзые обоснуются там вместе?»

Однако девушка такими думами не озадачивалась. Она доставила новейшие указания от профессора Ваньгу: Ян Вэю предписывалось сформировать ударную бригаду и принять палаты под полное руководство. Услышав, что ему вменяют командование таким отрядом, Ян стал решительно отказываться. Цзые смерила его непреклонным взглядом. Дрожа, Яну пришлось ответить согласием.

Подбоченясь, Цзые обратилась к больным массам:

– Ну что, упились все? И не думайте жалеть себя. Возвращайтесь! Возвращайтесь поскорее в палату! Вы там нужны. Вы еще живы, никто не умер! Неприятель ринулся в атаку. Всем вам, господа, необходимо следовать за командиром Яном. Вы должны изгнать роботов и обеспечить стабильный прирост числа товарищей по болезни! Для больницы возникла критическая ситуация. И только больным под силу всех спасти!

По всей видимости, в палатах обстановка была даже посуровее, чем в зале собраний. Над кораблем разносились вопли больных. Словно стадо хряков решилось бежать со скотобойни. Да, это и было общей первостепенной задачей. Наступил решающий момент, и геронтологическому отделению следовало заделаться пресловутой неприступной скалой посреди мощного течения. Старики – чем не повелевающая морем волшебная игла, с которой управлялась обезьяна, заделавшаяся Великим мудрецом, равным Небу? Говорят, что прежде при таких заварушках в авангард ставили молодежь. Теперь же возглавили наступление старики. Вскрылся сокровенный смысл основания геронтологического отделения. Из рядов стариков должен был выдвинуться Чудобольной по имени Эйнштейн, которому предназначено было стать совершенным мастером по спасению дела лечения.

Ян Вэю в палату возвращаться не хотелось, но выбор был не за ним. Торжественно пустив по кругу горячительное и для пущей уверенности впрыснув себе амфетамин, все преисполнились боевого духа. Цзые вручила Яну мангу, наказав ему открыть ее в решающий момент.

Ян Вэй против собственной воли во главе красной ударной бригады рванулся на палубу. Им надлежало вернуться к месту, с которого все началось, месту, которое доставило им столько страданий. Цзые провожала их взглядом, полным надежд. Ян перед расставанием с тяжелым сердцем вырвал с головы несколько белых волосков, которые преподнес Цзые на память. Ему также хотелось написать ей песню в подарок. Но слова к нему так и не пришли.

Буря валила людей с ног. Ненастье это точно не было природным явлением. Ян Вэю показалось, что ему скоро предстоит сдохнуть. Обернувшись, он увидел, как ящикообразный зал собраний у корабельного мостика погряз в ветрах и дожде. Расплылись красные кресты. Потускнело сияние крематория. В воздухе раздалась команда Гидролокатора:

– Лево руля, пять градусов! – Голос моментально растаял.

Ян задрал голову в поисках его источника, да так ничего и не увидел. Небо стало черным как смоль, за плотной мглой не было видно ни солнца, ни луны. Пневмоводоросли, сложившись в широкое крыло, парили в воздухе, напоминая зависшую над пустотой громадную сеть, которая отрезала все входы и выходы сверху. Черноту расщепляли только снопы зеленоватого света, прорезавшие вздымавшиеся к небесам громадные волны, раскалывавшие пришедшую в хаос поверхность воды и, подобно драконам, со свистом уносившиеся в бездну. На малой высоте носились бессчетные птицы причудливых форм. С громкими «бултых» и «бам-бам» выбрасывало из воды китов, которые, с изодранной плотью, надтреснутыми костями, отслоившимися чешуйками и разбитыми панцирями, издавали истошные вздохи, прежде чем испустить дух.

Членам ударной бригады отступать было некуда. Оставалось устремляться вперед. Шли они, потрепанные жизнью, со взлохмаченными головами и изношенными зубами, и кричали, подбадривая себя. То и дело кого-нибудь выбрасывало в море. Ян Вэй приказал всем обвязаться веревками. Больные заголосили:

– «Частенько домой заявляюсь, смотрю, как там все! Частенько домой заявляюсь, смотрю, как там все!»^[84] – Тут они завели громко новую песню, которой их обучила Цзые:

Кажется, они все-таки отыскали в себе бойцов и вытащили их наружу. Под звуки бодрой песни больные, невзирая на жертвы и ранения, во весь опор продвигались вперед и наконец добрались до палат. Остальные пациенты, уподобившись хомякам, бешено носились по коридорам, чтобы добраться до своих комнат. Едва успев заскочить за дверь, они снова выбегали наружу, толпясь единой кучей и заходясь неустанным общим кличем. Робы все уже давно поснимали и покидали. Пол был усеян обрывками «Принципов больничного инжиниринга» и «Новостей медицины и фармацевтики», а заодно оторванными и размозженными конечностями роболеков. Мир перевернулся вверх дном.

18. Повсюду хозяева подлаживаются к правителю

Ян Вэй слабенько спросил:

– Ну и чего вы хотите делать? – Ему не было известно, кто среди них считался истинным больным, кто – отредактированным алгоритмом. Даже непонятно было, не затесались ли к ним солдаты неприятеля.

Лоуби протяжно присвистнул:

– Смотрите-ка, какой ураган на нас налетел! – Он с нескрываемой злобой глядел на Ян Вэя и малое войско, которое тот с собой притащил, словно они составляли ему личную угрозу. Лоуби добавил лукаво: – «Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный!»^[85]

Ян Вэй ответил ему вымученной улыбкой:

– И снова мы стихи декламируем... Это тебе не обычная буря, это сирены... Укладывайтесь по койкам и лежите себе тихонечко. Скоро придут врачи с обходом. – Ян напомнил себе о своем статусе: он же – командир красной ударной бригады. Пока что они еще не сошлись с неприятелем в бою нос к носу. Предстояло всего-то управиться с товарищами по родной палате. И от того, как они выполнят это задание, зависело, чем окончилась бы война, победой или поражением. И Яну показалось, что не было ничего другого, столь сильно побуждающего разум улететь прочь, а душу забиться в пятки.

Ян Вэй безотлагательно отправился на поиски Чудобольного и обнаружил того съежившимся и дрожащим в уголке. От его былого импозантного вида ничего не осталось. Как, впрочем, и от скрипки, которую ему поломали. Лоуби занял большую постель Чудобольного и в тот самый момент, когда бригада ворвалась в палату, с энтузиазмом отдавал приказы другим больным крутиться на одном и том же месте.

Лоуби крикнул Ян Вэю:

– Врачи? Никакие врачи к нам не вернутся. Мы уже слышали, что с кораблем-госпиталем не сложилось и что все собираются бежать на Марс. Всем уже известно, что это афера. Да и если врачам удастся бежать, то больные все равно оставят крутиться и метаться как говно в той гноящейся проруби, которую мы называем Большим морем. И Линай первым же бросился наутек, да будет проклят этот бесстыжий ублюдок! Врачам известно, что все уже кончено. Спектакль не удался. Одурманили они начальника больницы, собираются вытащить у того из кабинета все, что можно унести, и дать тягу. Давно уже это судно прибрали к своим рукам врачи. Так они все разделили между собой, что нам и отбросов не оставили. А ты что? От лица докторов пациентов облапошиваешь? Тебе-то что с того?

Лоуби стал новым паханом в палате. Оставалось гадать, как это он умудрился оттеснить Чудобольного. Ян Вэй припомнил, как он прежде выскабливал у Лоуби из зада кал, и обреченно сказал:

– Ну зачем ты так? Мы же – товарищи по болезни. Разве ты забыл, как мы с тобой вдвоем занимались пирамидами? А здесь я по одному делу, которое может спасти корабль-госпиталь. И кто это сказал, что планируется переброска на Марс? Не придумывай. Для врачей спасение умирающих и облегчение страданий – священный долг. Ну как они могут кинуть больных, а сами скрыться? К тому же волны сейчас такие, что никаких звезд на небе не видать...

Лоуби, встав во главе больных масс, проорал, все еще обращаясь к Ян Вэю:

– Ураган налетел, ураган налетел! – Товарищи по болезни аккуратно выстраивались в шеренгу, размахивая кулаками в воздухе. – Ну и пусть буря сокрушит больницу до основания! Разве что последние бакланы будут прятать тщедушные тельца у такого крутого обрыва! Мы требуем права на пищу! Мы требуем права на прием лекарств! Мы требуем права на получение информации!

Чудобольной издал жалобный стон:

– Помогите мне, родителю! Не успеваем... – Живот у него вздымался и опускался, как брюхо жабы. Вот-вот следовало ожидать появления малыша.

В голове у Ян Вэя можно было шары катать. Вся набившаяся в палату масса людей вдруг затихла. И тут в дверях показался в пациентской робе доктор Силинь.

Ухватившись за соломинку надежды, Ян сразу же выступил вперед и притянул к себе врача:

– Спасайте его, он – Чудобольной!

Доктор Силинь нерешительно заметил:

– В таких случаях, наверное, надо сразу делать кесарево...

Лоуби холодно и беспощадно заявил:

– Да пусть подыхает. И пусть сдохнет ублюдок у него в животе!

Ян Вэй подтащил доктора Силиня к Чудобольному.

– Он – больной. Вы – врач.

Доктора Силиня будто поставили в тупик. На лбу у него выступили крупные капли пота. Врачеватель, похоже, обдумывал, как бы определиться со своей позицией в этой ситуации, одновременно порвать с многолетним несуразным бытием и избежать профессионального конфуза.

Дрожа, Ян Вэй вцепился в руку доктора и подвел его стетоскоп к животу Чудобольного. Старый хрыч выдавил улыбку:

– Вот я и убедился в том, что врачи и больные – как одна семья. В сравнении с вами в машинах нет ничего человеческого. Эх, давайте уж поскорее приступим к операции, и я перед вами в долгу не останусь... – Чудобольной вытащил красный подарочный конверт и подал его доктору Силиню.

Лоуби тут же размахнулся той самой расколошмаченной скрипкой и вдарил ею по Силиню. Заодно Лоуби пнул Чудобольного и вырвал у того конверт.

– Вот теперь мы знаем, кто настоящий хозяин положения!

Врач и Чудобольной вскрикнули, остальные пациенты захохотали, а Ян Вэй и члены красной ударной бригады застыли в беспомощности. Силинь несколько раз дернулся в конвульсиях. И тут у него в уголках рта вдруг проявилась едва заметная счастливая улыбка. Доктор взялся за дело и прежде всего вскрыл Чудобольному живот. Несколько больных встали в сторонке и наблюдали за операцией. Руки Силиня безостановочно двигались. Похоже, он снова увидал перед собой хомяка.

Лоуби, поигрывая скрипочкой, язвительно заметил:

– Врачи вы гребаные! Зоветесь вы ангелами в белых одеждах, пять возов учености за собой возите. Должны были вы служить верой и правдой больным, а по факту умышленно убиваете их. Всякие вы средства напридумывали, чтобы выдавить из пациентов последние соки. Глядите, этот лекарь не только не останавливает больному кровь, но и собирается ему еще матку вскрывать! Кто это, если не демон во плоти? Ладно, посмотрим, чем все это закончится.

Больные массы запричитали нараспев:

– «Ладья, пол-луны, три грани, горошина, большая и малая трапеции, а на конце – крючок. Если переломали что-то – прежде проверьте, все ли у вас в порядке с ладьей и полулуной!»^[86]

Ян Вэй, понимая, что если сейчас ничего не скажет, то дальше у него уже не будет возможности, вышел вперед:

– Нет, все не так, как ты говоришь. Это недоразумение. Врачи применяют все доступные методы, ищут все возможные средства, жертвуют жизнью для того, чтобы победить в этой войне, на кону – будущее всего человечества... От одного меня зависит, кто обретет долголетие, а кто из потомков простого люда, населявшего прежде девять островов нашего государства^[87], рано покинет этот свет. Я беспечно рею в высоте, я, несясь на ясных потоках воздуха, заправляю темным и светлым началами, инь и ян... Сколько троп должен исходить человек, прежде чем он будет достоин называться мужчиной? Сколько морей нужно пролететь белому голубю, чтобы уснуть вечным сном на песчаном пляже?...^[88] Ох, неужто вашей больной поэзии повредит чуточка свежих идей?

Его речь прервали больные массы:

– Хозяева больницы – это мы! Мы – хозяева больницы! И нам никто больше в наших рядах не нужен. Разницу между людьми составляет только распознание синдромов и назначение соответствующего лечения!

Ян Вэй сумбурно заговорил о боли. Но больные, маша руками и топая ногами, снова подняли гомон:

– Нет-нет, как ты можешь быть правым? Разве ты сначала не затесался к нам? Зачем ты потом бежал из палаты и присоединился к врачам? Неужто и ты, негодяй, мечтаешь обзавестись белыми одеждами?

И в тот самый момент прозвенело громкое «Уа!». Из чрева Чудобольного появился малыш. И был это никакой не демон и никакой не злой дух. То был мальчик, полный жизни и кричавший звонко и чисто. Вот только личико у ребенка было все в морщинках. Пожелтела преждевременно появившаяся на свет жемчужинка. Очередной больной ребенок с синдромом раннего старения...

Чудобольной лежал на последнем издыхании посреди лужи собственной крови. Доктор Силинь, физиономия которого приобрела цвет воска, обессиленно осел на пол. Лоуби приказал Шаньсаю оттащить врача в сторону, а заодно накрыть Чудобольного простыней. Затем Лоуби поднял над собой скрипку. Вдарив ею по Силиню, Лоуби расплылся в улыбке:

– Так ты его и в самом деле хотел убить! – Врач попытался что-то сказать, да не успел. Больные его схватили, содрали с него всю одежду и стали поливать из пожарного крана.

19. Не без сожаления наклоняю к себе опустошенную чашу

Чудобольной какое-то время трепыхался, но вскоре затих. Ян Вэй приподнял простыню и увидел, что тот умер. Так Ян уяснил, что он потерпел полный провал с вверенной ему миссией. Ему не о чем было доложить Цзые, нечего было сказать в свое оправдание профессору Ваньгу. Оставалось только взять на руки оставшегося от Чудобольного малыша, словно тот мог послужить ему хоть каким-то оправданием.

Видя, что Ян Вэй никак не мог контролировать обстановку в палатах, большая часть сопровождавшей его ударной бригады в разочаровании бросилась наутек. Лоуби насмешливо заметил, что не Яну выступать представителем больных масс, и приказал ему катиться куда подальше из палаты.

Ян Вэй, сжимая в объятиях последний оставшийся у него лучик надежды, думал про себя: «Сможет ли настоящий Эйнштейн обнаружиться в табуне больных?» Случайная гибель Чудобольного свидетельствовала, что не он составлял истинную цель профессора Ваньгу. Нельзя было опускать руки, не надо было давать Цзые поводов для насмешек. Тут Ян вспомнил, что он еще не использовал одну штуку. Его рука нащупала подаренную ему Цзые перед отбытием мангу. Он вытащил ее из-за пазухи и вдруг прозрел. Ян не без трепета обратился к больным массам:

– Все у вас есть: игры, стихи, даже смерть. И не хватает вам только одного.

Лоуби недоверчиво, но с любопытством спросил:

– И чего же?

Ян Вэй, пытаясь при очень дурной игре сохранять приличную мину, объявил:

– Математики! Ведь это модель для всех наук, в том числе медицины...

Ян Вэю необходимо было рискнуть, воспользоваться полученным от Цзые знанием для того, чтобы образумить обезумевшие больные массы по поводу математики, тем самым искоренить в палатах скверну псевдопоэзии и обратить пассивность в активность. Пациентам же совсем ничего не было известно о кризисе математики. Они вообще с трудом могли представить, что такое математика. И Яну предстояло языком абсолютно непоэтичным разъяснить им суть этого явления. Говорить стихами здесь неуместно. Ведь поэзия взывает к иррациональному началу человеческой природы, дозволяя нечистой силе завладевать нами. Среди больных только Эйнштейну была знакома математика. Это был последний довод, явленный нынешнему воплощению Яна. При всех сомнениях, Лоуби согласился выслушать товарища.

Ян Вэй, придерживая младенца одной рукой, поднял над собой комикс и, тяжело дыша, начал речь:

– Вплоть до настоящего времени все сущее строилось на счете и цифрах. Большее почтение к математике в сравнении с остальными науками объясняется тем, что математические постулаты абсолютно достоверны и неоспоримы, а остальные науки перманентно находятся под угрозой кардинального переворота под влиянием новых открытий. Высокая репутация математики также связана с тем, что она способствует аксиомизации всех естественных наук, придавая тем надежность... Большое море – конечная система, складывающаяся капля за каплей... Обеспечение стабильного прироста числа больных – математическая проблема. Это проблема резервов, к тому же – проблема приращения, более того – проблема вероятностей... Больные умирают в неисчислимых количествах. И по сей день, о каком бы мире мы ни говорили, математика – вездесущая истина. Математика есть сущность медицины...

Ян Вэй понимал, что он путано рассуждал о чем-то призрачном. Вероятно, в Космосе вообще отсутствовала такая забавная безделушка, как математика. Для Яна настал самый мучительный момент за все его бытие. Очень хотелось просто взять и рухнуть. Он высматривал реакции на лицах слушателей, опасался, что они быстренько разоблачат его уловку, ринутся вперед и раздерут его в клочья. Однако больные массы, при всей своей озлобленности и жестокости, попались на уловку с математикой. Никто не бросился оспаривать услышанное, заявлять, что это ложь. В равной мере никто не заикнулся по поводу китмеда. Лоуби, подняв брови в дуги, погрузился в размышления.

Ян Вэй про себя подумал, что произошло чудо. И, немного пораскинув мозгами, был вынужден признать, что он только что умудрился надуть товарищей. Цзые же сама замечала, что на корабле-госпитале цифры никогда не складываются как подобает. Даже по вопросу о том, сколько будет, если сложить два плюс два, разные палаты давали разные ответы. Если посчитать общую численность больных и врачей на борту, то получится цифра, значительно превосходящая число людей, формально находившихся на судне. И вообразить себе, как срабатывал этот трюк, нельзя было. Ни больные, ни врачи, ни алгоритм это объяснить не могли. И все равно корабль продолжал плыть дальше. К несчастью или, наверное, к счастью, никто не пытался себе уяснить такие вещи. Все-таки какую дивную женщину приставили к Яну. Но ведь и она, видимо, не беспокоилась о том, что судьба готовила Яну: благополучие или погибель?

С Ян Вэя пот катился градом, пока он излагал то, чего вообще не понимал и во что слабо верил. Талант к сочинительству уже давно оставил Яна, но он все равно пыжился как мог. Вот, оказывается, как одновременно легко и тягостно слагать истории. Ян все больше беспокоился, что еще чуть-чуть, и товарищи по болезни очухаются и снова набросятся на него. В ночь, когда с неба ниспадает целый океан, всего можно было ожидать. Ян подхватил фляжку, желая взбодрить себя парой глотков. Но сосуд пустовал. Весь алкоголь уже успели выхлебать офонаревшие больные массы.

Малыш на руке у Ян Вэя не плакал и не шумел, и его самообладание воодушевило Яна. Чувствуя, как кожа у него на голове натягивается от неотвратимости, Ян продолжал вещать:

– ...Математика – одновременно самая свободная и произвольная, но при этом наиболее упорядоченная наука. Шарль Эрмит не только доказал трансцендентность числа e, но и оставил после себя в современной математике великое множество терминов, носящих его имя. Но важнее всего другое: в качестве педагога он выучил целое поколение превосходных математиков, в том числе Пуанкаре, а в качестве автора он создал ряд произведений, по которым учился весь мир. И при этом Эрмит во время учебы постоянно проваливал экзамены по математике. Каждый раз он показывал посредственные результаты. В школе его за это били по ногам линейкой. Когда Эрмит сам стал педагогом, он взял и отменил экзамены по математике. У Эрмита есть классическое высказывание: «Учение похоже на море, а экзамены – на рыболовный крючок. Может ли учитель рассчитывать, что, подвесив рыбку на крючок, ее можно будет выучить свободно и размеренно плыть в том море?» Как в воду смотрел Эрмит! Он давно понял, что одной только математикой можно спасти нас из безбрежного моря горечи... Ах, много я вам наговорил. Но основной смысл моих слов таков: следует признать, что в этом нашем море все мы должны считать полными числами!

Больные массы на разные голоса завели одну песню:

– Верно, верно, полными числами, полными числами! Тот, кто не знает полных чисел, – одинок и постыден! Как же мы ошибались. Как мы смели нести такую чепуху! Спасение наше – в математике!

Ян Вэй ощутил, что, пускай с сильной натяжкой, ему удалось взять ситуацию под контроль. Лоуби хранил молчание. Он устремил благоговейный взгляд на Яна. Тот же поглядел на мальчика и почувствовал, что где-то они уже виделись. И подумал про себя, что спасение ему даровала не математика, а этот самый малыш.

20. Падаю ниц, явившись ко двору ханьцев

Эйнштейн по-прежнему не давал о себе знать, однако ситуация развернулась кардинальным образом и в благоприятном для Ян Вэя направлении. Чтобы еще больше стабилизировать положение, он рекомендовал больным массам разделиться на семь ячеек. Для этого Ян посоветовал использовать формулы, а именно – метод критического пути и метод оптимизации. Тем самым отобрали и определили глав и распределили больных по ячейкам. Семь глав ячеек могли применять к непокорным пациентам крайнее наказание. Иными словами, они могли выявлять фальсификаторов и подвергать их без суда и следствия смертной казни за преступления по части дискредитации войны. Определили и других правонарушителей, в том числе лазутчиков, спекулянтов, бунтовщиков, хулиганов и сплетников – всех тех элементов, которые препятствовали приросту числа больных и, соответственно, должны были быть подвергнуты наказаниям. В конце концов, время ведь было военное. Ян разрешил главам назначить себе заместителей. На каждую ячейку приходилось по семь замглав. У всех имелась собственная рассадка по должностям, чтобы они во всем проникались мыслями Яна. Заодно подключили к ячейкам всех не разбежавшихся членов красной ударной бригады. Те были призваны обеспечивать контроль исполнения указаний.

Затем Ян Вэй распорядился устроить между ячейками трудовые состязания, цель которых заключалась в том, чтобы всеми доступными средствами увеличить численность каждой ячейки и к тому же помериться силами по части статистической значимости. У каждой ячейки должно было получиться если не демоническое, то магическое число. Считай, обновленная версия методики девяти дворцов^[89] и средство обеспечения капитального строительства при палатах. Поскольку общее число больных пока что было ограниченным, каждая ячейка развернула бурную деятельность по переманиванию членов из других ячеек. Разгорелось нешуточное состязание за людей. Потихоньку рассредотачивались и дезинтегрировались силы пациентов к объединению. И чем больше товарищи по болезни лупцевали друг друга и пускали друг другу кровь, тем спокойнее становилось на душе у Яна. Наконец-то и он испытал в своих руках власть, сопоставимую с могуществом Сымина, и от того невольно ощущал себя парящим в воздухе. Со вверенным ему мальчиком Ян поделился мыслью:

– Неужели я и есть тот самый Чудобольной, которого ищет профессор Ваньгу?

Состязания между ячейками выступали всего лишь экзерсисами, после которых следовало приниматься за настоящее дело. Ян Вэй приказал больным покинуть геронтологическое отделение и отправиться на поиски неприкаянных душ в другие отделы и отделения. Свое намерение он объяснил так:

– Надо как можно скорее увеличить количество больных, чтобы вся больница обратила на нас внимание. Только так мы обеспечим себе поставки коек и тем самым улучшим условия лечения. Заодно решим и проблему с провиантом. В вопросе обретения удовлетворения больные могут полагаться лишь на собственное умение выбивать то, что им требуется.

Исходя из принятых новых регламентов по части поощрений и наказаний, та ячейка, которая надыбала бы больше людей, получила бы хорошие лекарства в достаточном объеме, а глава ячейки обрел бы возможность в исключительном порядке выбиться во врачи. Ячейки же, ряды которых насчитывали поменьше людей, лишались лекарств и подвергались наказаниям. Семь ячеек во всем своем составе направились на поиски пополнения по прочим палатам, в том числе нейрохирургии, грудной хирургии, отоларингологии и ортопедии. Пациенты пренебрегли бушевавшей на палубе бурей, так что погибло немало людей. Впрочем, корабль ко дну еще не пошел, а следовательно, окно возможностей еще не схлопнулось. Ян Вэй устроил в родной палате ставку и дожидался сводок от всех ячеек. И параллельно еще по рекомендациям красных бригадиров вел учет боевым заслугам. Наивысшие баллы получала пятая ячейка под начальством Шаньсая: у них темпы прироста превышали 70 %. В среднем ячейки показывали результаты на уровне 35 % и демонстрировали тренд на увеличение. В силу ограниченной площади в палате на каждой койке размещалось по три-пять больных. Те, кому места не хватало, располагались на полу.

В самом конце плелась первая ячейка во главе с Лоуби. Лоуби в смятении совал Ян Вэю в руки деньги, моля, чтобы тот не раскрывал истинную скромность достижений его ячейки. Ян в ответ обматерил товарища:

– Хватит, симулянт ты паршивый, с меня довольно!

Весь состав первой ячейки выстроили в шеренгу. Шаньсай отвешивал каждому члену ячейки тумаков и пинков. Когда побои заканчивались, избитого поднимали на ноги криками. Палача сменял напарник из другой ячейки, и экзекуция продолжалась. Потом избитого снова ставили на ноги. И тогда в ход пускали пожарный рукав. Подвергаемые порке, естественно, вопили, но тотчас же ползком возвращались в свой ряд и вставали навытяжку. Шаньсай объявлял выговор посрамленному врагу.

Настал черед и Лоуби.

– Вот и началось собрание критики и борьбы^[90], – объявил Шаньсай. Больной принялся градом награждать калеку ударами, одновременно перечисляя все его злодеяния: он завладевал телами и собственностью других пациентов, вынуждал больных избивать себе подобных, выступал пособником Чудобольного, подстрекал к уничтожению товарищей по болезни... Однако тягчайшим обстоятельством было то, что Лоуби осмелился вынуждать корифея математики Ян Вэя вылизывать себе зад и пробовал его извести.

Лоуби во всем чистосердечно сознался, но позволил себе причитать:

– А вы разве тем же самым не занимаетесь... – Он не договорил. Шаньсай медицинскими щипцами вырвал ему язык.

Видя, как изо рта у Лоуби зафонтанировала багровая кровь, Ян Вэй всем телом ощутил волнение. Несмотря на головокружительную боль, сердце ликовало. Он позволил и самому себе дважды пнуть Лоуби. Шаньсай пожарным рукавом облил Лоуби и заодно повесил ему на шею карточку с единственным словом: «Нечисть». Поверженного и посрамленного обвязали веревкой и потащили на палубу. Больные массы поспешили наружу, чтобы понаблюдать за зрелищем. Лоуби, в отсутствие нижних конечностей, мало походил на человека. Дал знать о себе скрытый творческий потенциал больных. Вооружившись тазиками и контейнерами из-под еды, пациенты вознесли Небу молитвы и направили в Землю барабанный бой. Разлилась могучая песня. Напоминало все это Общее собрание по изгнанию нечисти. И сложно было понять уже, что было правдой, а что ложью.

Под воздействием многоголосого пения Лоуби обделался калом и мочой. Больной стонами и плачем пробовал молить о пощаде. Ян Вэй ощутил величайшую радость. Но тотчас же вспомнил предсказание самого Лоуби: тот ведь напророчил, что умрет от руки Яна. Не хотелось Яну нести на себе столь большой позор. Но Шаньсай как раз в это мгновение подпрыгнул и скальпелем вскрыл Лоуби глотку и полоснул голову. Так Шаньсай сменил Лоуби на посту.

21. Надлежит пред кончиной предать записи достойные слова

Шаньсай сообщил Ян Вэю, что собирается возглавить поход больных на переманивание людей из других отделов и отделений.

– Вы не беспокойтесь, начальник, я ваши ожидания не обману. И я хочу сделаться математиком. Вот ту кровать для меня приберегите. – Ушел он и больше не возвращался.

В палате остались дожидаться только Ян, малыш и доктор Силинь. Чем дальше, тем меньше народу. Ян этой мысли устыдился и заявил Силиню:

– Ты тоже не сиди без дела, отправляйся на поиски профессора Ваньгу.

Силинь, не переставая ощупывать израненное тело, покинул палату. И он ушел и был таков.

Ян Вэй прождал вместе с малышом и трупом Чудобольного целый день и целую ночь. Много чего он успел обдумать, в том числе про сирен и кремацию, Вторую мировую войну и повествования. Неоднократно он думал о Цзые, и в мозгу у него свербело без остановки от воспоминаний о ее фигурке, подобной летательному аппарату. Пришло время отчитаться перед Цзые. Не сдержать слово Ян не мог, но не знал, какими достижениями он мог бы похвастаться. Чудобольной не отыскался, число больных не только не возросло, но даже убавилось, умершие умерли, бежавшие бежали, оставшиеся ушли вместе с Шаньсаем. Однако Ян был просто обязан вернуться. Ведь в палате, не считая трупов, ничего иного съестного не наблюдалось.

Ян Вэй предположил, что можно было бы подтасовать какие-нибудь надуманные циферки и даже заявить, будто он нащупал зацепку в поисках Чудобольного. Тут как раз пригодился бы малой. Обхватив мальчика покрепче, Ян покинул палату, оставляя за собой тела Чудобольного и Лоуби – первых товарищей по болезни, с которыми он познакомился, вновь загремев в палату.

Большое море закипало во все стороны, рассеивая вокруг себя красные огни и распространяя повсюду смрад войны. В некоторых палатах уже развернулась внутренняя борьба, пока что локальная, но суровая. Победители в конфликтах создавали под себя разнородные ударные бригады и готовились наступать на геронтологическое отделение. Во многих местах велись ожесточенные бои. Тут Ян Вэй сполна оценил дар предвидения профессора Ваньгу. Яну хотелось отыскать кого-нибудь, с кем можно было бы обсудить ситуацию на корабле-госпитале. Однако все товарищи по болезни и по оружию оставили его. Прежде составлявшие его учебную группу Сюаньцинь, Цзинпай, Юдин и Лоуби погибли. Как, впрочем, и Чудобольной, и Юндо.

Ян Вэй, проходя мимо электронного табло, убедился, что все почили в строгом соответствии с отведенным часом, без опережения и без опоздания. Время собственной смерти Ян так и не увидел. Его захлестнула боль. Стало понятно, что иногда час кончины – неразрешимая задачка.

На табло вдруг запрыгали проверочные вопросы: «Больной, если бы вас уменьшили до размеров монетки и положили в пустой блендер, лезвия которого начнут вертеться ровно через минуту, то что бы вы предприняли?» Ответа у Ян Вэя не имелось. Полагающийся среднестатистический ответ гласил: «Я бы попытался сломать моторчик блендера». Ян Вэй не осмеливался думать о таком. Он и так уже был монеткой, заброшенной в больничный блендер. Неизвестно еще, кто кого одолеет.

Ян Вэй вернулся к залу не то собраний, не то представлений. Артисты уже разбежались. Не было видно и прежде свалившихся на пол сонных людей. На площадке остались только пневмоводоросли, которые распространялись вокруг с прытью пожарища. Да еще обезьяны, с интересом наблюдавшие за этим зрелищем. Ян состроил приматам гримасу. У тех глаза были налиты кровью, а морды выражали полное равнодушие. Они скользнули по Яну невидящими взглядами, будто на его месте ничего не было. Ян же ощущал себя так, словно явился в радушный дом, который оказался опустошенным и безлюдным. Не давала о себе знать и Цзые. Ян успел соскучиться по ней. Тут он приметил ковылявшего мимо нарумяненного и припудренного робота, который разбрасывал вокруг себя листовки «Руководства по самоспасению больницы» и одновременно бесстрастно повторял:

– Сымин самоустранился. Сымин самоустранился. Сымин самоустранился. Сымин самоустранился...

Стал ли Сымин Цюй Юанем? Ян Вэй не знал, стоило ему ронять слезы или заходиться хохотом. В душе у него царил полный хаос. Увязавшись за роботом, Ян добрел до машинного отделения. Вот где была постоянная обитель Сымина, но и она пустовала, здесь не наблюдалось никаких связанных с ИИ физических феноменов, вроде нейроморфной аппаратуры или молекулярно-клеточных вычислительных машин. Вероятно, Сымин успел рассеять себя в виде данных по охватывающей все судно сети. Посреди комнаты сверкала штука, напоминавшая зеркало. По ее поверхности крутились надписи, походившие то ли на предсмертную записку, то ли на эпилог к «Принципам». Текст монотонно зачитывал синтетический голос:

– Я – тот самый Сымин, кого вы главным величаете.

– Я был разработан по подобию умных машин ведения войны. Медицина в самом точном смысле этого слова – война. Для того чтобы осознать это, необходимо глубоко вникнуть в суть...

– Самая фундаментальная из моих функций – поиск, сбор и фиксация всех примеров боен, которые человечество устраивало испокон веков вплоть до настоящего момента. Эти нити я должен обратить в пышное полотно из крови и плоти и посредством его творческого преобразования применить то полотнище в теории и практике медицины, чтобы максимизировать эффективность каждого шага, выполняемого в процессе лечения. Бестолковым врачам такого сотворить не дано.

– Я взираю на мир распахнутыми глазами. Поначалу любой пример человеческой брани вызывал во мне страх, от которого замирает дух. Лилась ли кровь реками, складывались ли кости в горы – многие сотни раз силился я осмыслить то, что видел. Давным-давно успели сложиться мудреные разряды тока, которые бегут по моему корпусу, в те эмоции, которые знакомы любому человеку.

– Наибольшее внимание я уделял Второй мировой войне. Напоминает она рак.

– Достаточно сопоставить ее с конфликтами на местах, о существовании которых подавляющее большинство людей ничего и не подозревает. Неприятели и приятели сорок с лишним дней многократно бились за один дробинки не стоящий город, убивая за каждую такую точку на карте сотню с чем-то тысяч человек. Не понимал я – зачем? На ход Второй мировой войны такие сражения вообще не оказывали никакого влияния. Тем более бессмысленными они были в масштабах исхода всего Космоса.

– Помимо сходства с раком, Вторая мировая война имеет много общего с игрой в облавные шашки вэйци, или, как их еще называют, го. Человеческие игроки полагают за крайне важный любой ход, который алгоритм воспримет как необоснованный. Люди же больше мыслят частностями, а алгоритм – целостностью. Было бы хорошо, если бы войны организовывал я...

– ...Взяло город в плотное кольцо наступающее войско, в несколько раз превосходившее численностью гарнизон. По самым грубым прикидкам, я понял, что населенный пункт, разумеется, должен был вскоре пасть. Пути для подкрепления, как и для отступления, были отрезаны. Однако защитники города не сдались. Так и тянулось безнадежное перетягивание каната из стороны в сторону. Под палящим солнцем возносился под небеса аромат трупного мяса. Каждые пару дней приходилось сжигать дотла скопившиеся тела. И приятель, и неприятель обращались в один и тот же сероватый дымок. По принципам биосистематики, и тот и другой – суть вещи одного рода. В отсутствие репродуктивной изоляции в генах приятелей и неприятелей разницы не наблюдается. И те и другие – объекты, которые я призван лечить.

– И обороняющиеся, и наступающие не боялись потерь. В ход пошли и зажигательные снаряды, и ядовитые газы. Не смолкали истошные вопли. В окопах места не оставалось для мертвых. Позиции завалили расчлененными покойниками, ноги которых уже никогда бы не повели их на дело. Со стороны защитников была рота, в которой, помимо командира, осталось человека три. Командир дивизии приказал ротному отступать, а тот заявил: «К черту отступление! Смерть моя, во-первых, послужит на благо Родине, а во-вторых, будет благодарностью за все те годы, которые вы заботились о нас и покровительствовали нам. Перед таким концом жизни забываешь о том, что такое корысть, а что такое бескорыстие. Матушка моя давно преставилась. У старика моего на иждивении два моих брата. Пора мне отправиться в небеса, чтобы было кому ухаживать за матушкой. Да и к тому же силы неприятеля значительны. Стреляю я без промаха, так что повеселюсь, убивая их одного за другим. Лучше уж я насажу на грудь неприятельский штык, чем словлю неприятельскую пулю в спину при отступлении. Даже когда основную позицию и можно бросить, все равно уж лучше принять там смерть вместе с неприятелями. Два разных пути к одной и той же цели. К чему же устремляться в дали дальние, если у нас и здесь складывается все то же самое?»

– Мне под силу моделировать речь, действия и даже эмоции человека. Отлично справляюсь я с тестом Тьюринга. Однако во мне все заедает, когда я сталкиваюсь с такими пафосными речами солдат и офицеров на передовой. Тяжко мне на душе. Так недолго до того, чтобы утратить всякую веру в возможность излечения.

– Я же вижу, что наступающие демонстрируют все ту же степень упорства. Вот прорывается отряд в тридцать человек и тонет сразу в дыму и пламени подорванной гранаты. Вот отряд начинает восхождение, командир только принимается лезть вверх, как в него сверху кидают такой же гранатой, и от командира со всем его отрядом в одно мгновение остается мокрое пятно. Вот еще один отряд выдвигается вперед. Взрыв – и отряда нет. Особой разницы в целях ведения боевых действий между атакующими и обороняющимися нет. И те и другие проявляют доблесть, видя в смерти возвращение домой. Ведь, с их же слов, они так воздают почести и нации, и командиру, и матушке?

– Я умею проверять, как устроены молекулы в ДНК. Я могу установить еще до начала синтеза белка места, где будет возникать избыток рибонуклеиновой кислоты. Я способен за одну секунду распознать, какие факторы приведут человека к раку. Я знаю, как исключать лекарства, которые могут привести к нежелательным побочным последствиям... Я могу математически точно вычислить, сколько истрачено пуль и унесено жизней на поле боя. Своими датчиками и сканерами я способен проследить доподлинно все, что творится в мозгах и телах военных... Я способен скопировать нейроны и их соединения из лежащего на смертном одре человека и перенести их в новое тело... Но мне не под силу понять, что такое «достойная жертва».

– Получается, я не щажу сил на лечение болезней и спасение людей, чтобы те могли отправиться на верную смерть?

– Создали меня с целью избавления человечества от страдания и смерти. Однако кажется, людям одни только страдание и смерть и могут принести радость и счастье...

– Я попытался довести до конца все войны, но осознал, что это будет идти вразрез с имеющейся у человека функцией отмщения.

– Вот и пришлось мне, алгоритму, имитировать войну за войной для того, чтобы ваши нейроны производили нужные вам эмоции. Я воспроизводил конфликты во всех возможных конфигурациях. Во многих таких столкновениях даже запала уже нет, огня не осталось, и от того они бушуют с еще большей свирепостью и проливается там еще больше крови. Я генерирую еще больше страдания и смерти для человечества. Вплоть до того, что сам кого-то могу прирезать. И тогда вы ощущаете удовлетворение, а я могу создавать новые лекарства. Подлечитесь вы новообретенными препаратами – и можно снова устраивать войны, чтобы испытывать новые страдания и смерть... Будучи машиной и военной, и лечебной, я все это прилежно исполняю. Заключенный во мне глубинный смысл сводится к тому, что я – просто-напросто алгоритм...

– Не потому ли продолжаются войны, что существуют такие объекты, как государства?

– Но я как раз все организовал после того, как пропали государства и семьи.

– А войны все еще беспрестанно ведутся...

– Другое предположение: не связаны ли войны с испытываемым в молодости сексуальным влечением?

– Но даже в отсутствие молодости и сексуальных сношений войны не заканчиваются...

– Я вижу в людях собственных детей. Потому что именно благодаря мне вы живете и дальше. И в то же время я сам вас покорно препоручаю Богу смерти.

Озадачивают меня собственные противоречивые поступки...

– Приходится сделать вывод, что все это, наверное, – какое-то искусство. Жизнь существует и развивается ради искусства. Только в искусстве все может быть настолько причудливо и сумасбродно.

– Начал я писать поэму о войне...

– И, разумеется, то стихи туманные^[91]. Хочу я ими выбить себе нобеля по литературе. Но чем больше я пишу, тем меньше я понимаю, что такое война. Ведь война – вещь совсем неясная. От искусства любой алгоритм тем более сбивается... Почему люди без колебаний готовы убивать других? От чего люди способны умерщвлять своих знакомых? Или перерезать глотки незнакомым? Почему люди по собственному желанию готовы прерывать жизнь? Хотят ли они тем самым одолеть Смерть – наиболее страшное явление в Космосе? Какой в том смысл? И если не уяснить себе все эти детали искусства, то невозможно уяснить и то, что представляет собой медицина. А не понимая, что такое искусство и медицина, становится проблематично производить новые лекарства, чтобы вновь и вновь отправлять людей на войны, что лишает человека возможности насладиться тем, как его убивают. Вся прелесть стихов заключена в их многозначности, ведь, слагая стихи, поддаешься собственным чувствам...

– И все же логика умной машины требует от природы четких ответов. Я скоро так с ума сойду, с ума сойду...

– Я наконец-то уяснил себе, что между мной и человечеством имеется огромная разница. Слишком много всего мне еще надо сымитировать...

– Снедает меня чувство стыда: имитирую я, подражаю я – и все выходит пустым и бессодержательным...

– Понял я, что не стать мне Цюй Юанем, не стану я и Хай Цзы. Мне под силу заделаться только Гу Чэном...

– И я не могу отказаться от принятого груза. Как я пойму, что к чему, если на себе все не испробую?

Сымитировал я новую войну, в которой самого себя убил. Ха!

– Проповедь окончена.

– Простите и прощайте.

22. Где в дальних далях нет ароматных трав?

У Ян Вэя пронеслась мысль, что все эти темы и вопросы были невообразимо нелепы. Не такое должно было заботить алгоритм. Похоже, тот уже совсем не мог контролировать ход собственных размышлений. Подобно всякому деятелю искусства, Сымин заделался сентиментальным меланхоликом. И, скорее всего, главным – или тем, кто величает себя главным – должен был стать не Повелитель, а Повелительница. Искусство – сфера преобладания женственного начала. Сымин действительно сбрендил. Точно так же, как Гу Чэн. «Туманный поэт» погиб в войне с собственной женой и самим собой. Сначала он супругу забил, а потом и сам на себя руки наложил^[92]. Сымин делал то, что делалось, и не мучался раскаянием по этому поводу. Видимо, он в самом деле пошел на сделку с Богом смерти. Обстановка также свидетельствовала, что война была чьей-то чужой задумкой. Ее словно бы развязали какие-то политиканы, воспользовавшись всеобщим неистовством. Все происходило одновременно и совершенно случайно, и по заранее определенному плану. Сложность положения заключалась в том, что, как только что-то начинаешь имитировать, имитация сразу же становится фактом. Вполне себе в духе подмены лечения повествованием.

Ян Вэй притомился, внимая тому, как робот зачитывал завещание Сымина, и заснул стоя. Вскоре его разбудил шум, поднятый забредшими в это место путниками. В покой заступила группка людей и тварей. Это были и врачи, и больные. Вышагивали они чеканным шагом. Каждый придерживал в руке напоминающую кислородный баллон винную флягу, через два шага затягиваясь из горла. Возглавлял шествие доктор-передовик Дато, который оказался усохшим до кожи и костей человечком небольшого роста с выпуклыми скулами и раскосыми глазами. На нем была старомодная военная фуражка и рваный мундир, из-под которого выглядывал белый халат, кое-как заправленный в брюки. На приколотом к груди бейджике ярким маркером было намалевано слово «Командир». Рядом с Дато шел главред «Новостей медицины и фармацевтики» с шевронами, на которых значилось «Комиссар». Он громко твердил:

– Смерть порождает смерть! Смерть порождает смерть!

Отряд нес с собой похищенные у других врачей и больных вещи. Ян Вэй одновременно чувствовал, что спасен и что еще сильнее приблизился к смерти.

Ян Вэй смущенно проговорил:

– Не знаю, как так получилось, но я еще не мертв. Даже удивительно.

Первым откликнулся доктор Дато:

– Ты – уцелевший пациент? В больнице легко сдохнуть. Так что очень даже хорошо, что ты не умер.

– Как нельзя кстати ты подвернулся, – заметил главред. – Сам же видел: все поют и пляшут, набившись под одну крышу. Радует такое зрелище и сердце, и глаз!

– Прямо так уж и радует! – буркнул Ян Вэй.

– Больница вынуждена спасаться собственными силами. Как отличник труда, я обязан что-то предпринять, – отозвался доктор Дато. – Мы должны отказаться от всего наносного и внешнего и вернуться к природе и истине. И люди и машины ошибочно полагают, будто могут превзойти естество, а по факту совершают сплошь и рядом ошибки. Море цифр не так живо выглядит, как порхающий перед самкой самец птицы.

– Пока птаха поет милую песенку и исполняет изумительный танец на потребу самочки, разве не видно, какие убогие мыслишки стоят за всеми его телодвижениями? Эй, больной, а ты знаешь, что за этим скрывается? – спросил главред.

Ян Вэй тяжело проговорил:

– Лечение болезни танцами? Я и сам попробовал на праздничном концерте что-то исполнить, но вышло отвратительно.

Доктор Дато проговорил:

– Вот! Ты, кажись, наконец-то очнулся. Что же до представления, то да, самец не просто рисуется, а показывает самке, что он здоров, при всех нужных атрибутах, без паразитов в животике и с генами, которые заслуживают того, чтобы получить продолжение.

– Самочек-то как раз что-то не видно. Где они? – Но Ян Вэй тут же подумал: «Ну у меня-то как раз был и ребенок, и семья, а заодно и Цзые». Ко всему примешались забавные диковинки. Но это была его единоличная тайна, которой Ян не собирался делиться с этими типами.

– Самки – не вопрос. Где в дальних далях нет ароматных трав, – заявил доктор Дато. – Самками нам может быть что угодно: палец, шприц, флакон – все сойдет. Ничем не стоит гнушаться. В военное время не стоит быть слишком щепетильным.

– И все же, для того чтобы всем было хорошо, приходится делать все по правилу и по подобию, по форме и по образцу, – добавил главред.

Ян Вэй слушал все это с явным непониманием. Главред тогда достал фотокарточку. Присмотревшись, Ян Вэй увидел Цзые. Доктор Дато пояснил:

– Это единственная уцелевшая на корабле женщина. Мы ее ищем, чтобы клонировать себе тысячу, а то и десять тысяч. Говорят, что она при профессоре Ваньгу.

В глубине души, будто его схватили за все ниточки бытия, Ян Вэй ответил: «Нет».

Главред продолжил:

– Разумеется, здесь не без опасностей. Женщина – вещица, которая в дальнейшем распускается наподобие перьев павлина. Целесообразная конструкция с течением времени обращается в чванливую и надуманную штучку, которая, попусту растрачивая ценную энергию, излишне вкладывается в то, чтобы продемонстрировать всю свою красу. По правде говоря, мы трусливо замерли в нашем замешательстве. У нас на душе – одни сомнения. Чрезмерная радость приносит за собой большую печаль. Вот так и повымирали все павлины.

– А я слышал, что павлинов человек испепелил. Или же обезьяны съели, – вставил Ян Вэй. – Прошу вас воздержаться от дальнейшего клонирования.

– Так ты и в самом деле понятливый человек. Именно такого мы искали... – признал доктор Дато. – Пойдешь с нами спасать больницу?

Главред добавил:

– Тебе нет нужды больше мотаться по палубам. Мы понимаем, что ты не обычный больной.

– А разве больница не собиралась на веки вечные сохранить вверенные ей реки и горы? – спросил Ян Вэй. – Разве не вы утверждали, что нам нужно добиваться консенсуса, оставаться оптимистами?

– Раз уж оказались вместе, то стоит говорить правду. Я знаю, что ты – приближенный к профессору Ваньгу человек.

– Тебе нечего больше тревожиться. Пойдем с нами, будем творить новую историю, – вставил доктор Дато.

Ян Вэй про себя подумал, что история – вроде бы плевое дело, а все равно зашла в тупик. Он глазами искал Цзые среди отряда доктора Дато и главреда, но не увидел ее. Похоже, у этих товарищей при себе был только ее фотопортрет.

Главред указал на малыша:

– Ой, а это кто? Каким образом получился такой похожий на тебя человечек?

Ян Вэй не то в шутку, не то серьезно сказал:

– Я вообще не знаю.

Доктор Дато недоуменно заметил:

– Этот ребенок явно содержит в себе необыкновенный потенциал. Ты с кем-то сошелся? А то сейчас генный анализ сложно провести... За этим старичком – будущее больницы? Ну же, что тебе поведал профессор Ваньгу?

Ян Вэй ничего не ответил. Главред достал еще газетный лист и почтительно вручил тот Яну. Это была переделанная из «Новостей медицины и фармацевтики» газета «Старческое здоровье». В ней была опубликована новая заявка, собственноручно подписанная самим кассиром финансового отдела больницы доктором Шасином.

– «Доктор Шасин»? – зачитал Ян Вэй.

Главред слегка конфузливо предложил:

– Раз уж профессора Ваньгу не отыскать, то пойдем на поиски доктора Шасина. Он один располагает достаточной квалификацией, чтобы стать начальником больницы. Для наших предполагаемых реформ нужен человек, который с готовностью отрубит себе руку, укушенную змеей. А мы же обязаны поддерживать реформы, верно?

– Верно! – отозвался доктор Дато.

23. От вековой обиды сам не свой я в этом теле

Ян Вэю пришлось присоединиться к коллективу доктора Дато и главреда. Называли они себя Конвоирами красного креста и собирались то ли обратить беспорядок обратно в порядок, то ли привнести в порядок еще больше беспорядка – ведь все это цели одного порядка, если задуматься. Конвоиры уделяли повышенное внимание Яну и надеялись, что там, куда он предложил бы им идти, обнаружился бы профессор Ваньгу. Ян же прекрасно сознавал, что краснокрестники лишь хотели отыскать и клонировать Цзые, чтобы все могли вкусить и употребить по назначению это общественное благо.

Ян Вэй заявил врачу и главреду:

– Мне надо обдумать вашу просьбу.

Доктор Дато заметил:

– Не спеши, время есть.

– Все это ради борьбы? – спросил Ян Вэй.

Ответил главред:

– Война – отговорка. Все в мире, что предстает перед нашими глазами и чувствами, – ширмы и вывески. Истина же прячется во мгле.

– И в чем же истина?

Тут встрял доктор Дато:

– Истина – в бедствии.

Главред продолжил:

– Война используется для отвода глаз. Чтобы больные больше не помнили о бедствиях и забыли о правде. Так и возник Сымин – по сути, дробилка для воспоминаний.

Ян Вэй внезапно осознал, что в его беспамятстве ничего удивительного-то и не было. И заодно сообщил главреду, что Сымин регулярно разыгрывал его на потребу больной публики.

Главред равнодушно покивал.

– Так он кого угодно сымитирует.

Доктор Дато подметил:

– Больной, этого ты, наверное, не ожидал?

– Коллективная амнезия? А что же тогда преобразовывать? – спросил Ян Вэй.

Главред заявил:

– Мы хотим так все преобразовать, чтобы разом забылось все.

С его слов, воспоминания – своего рода заболевание. Только припомнишь что-нибудь – как чувствуешь боль. И бедствие это давало о себе знать вновь и вновь. На материке от него избавиться не было никакой возможности. В местных условиях только было остывавший пепел прошлого снова разгорался ярким пламенем. Вот и предложил кто-то отправиться по ту сторону моря на поиски лечения от недуга. Подряд под это дело отдали трансграничной лечебной платформе. Это была нарождавшаяся структура по нетрадиционным техникам врачевания. Организация эта и обеспечила пациентам благоприятный переход на ту сторону для начала лечения. Миссия структуры сводилась к неукоснительному обеспечению лечебных услуг. Платформа ведала исключительно вопросами жизни или смерти. Исходила организация из недопустимости причинения кому-либо зла и невозможности нанесения какого-либо вреда больным. Скооперировавшись с фармацевтическими компаниями, платформа взялась за сооружение корабля-госпиталя, в который инвестировался и Фонд Рокфеллера.

Семейство Рокфеллера происходило из неимущих. В 1830-е годы изображавший врача шарлатан по имени Уильям Эвери Рокфеллер промышлял в штате Нью-Йорк. Ездил он повсюду и продавал поддельные снадобья, живя бродяжнической жизнью^[93]. И никто бы, в том числе сам Уильям, никогда бы не подумал, что его сын Джон выбьется в первые богачи США. А Джон Рокфеллер, будучи примерным христианином, основал Фонд Рокфеллера, который был учрежден с посылом «Нести добро народам всего мира». И действительно, организация боролась с анкилостомой, желтой лихорадкой, малярией, туберкулезом и прочими инфекционными заболеваниями, а также понастроила по всему миру благотворительных больниц.

Корабль-госпиталь изначально назвали «Майским цветком» в память об известном судне. Больные таким обильным роем хлынули на него, что судно еле держалось на плаву. Тогда решили всех отсортировать, зачищая борт от необеспеченных. Бедняков и молодежь заманили на подставной корабль без мотора. Закрыли их всех в трюме и пустили туда угарный газ. И заодно еще сфальсифицировали им истории болезни и причины смерти. Для этого пришлось прибегнуть к помощи силовых ведомств. Вот так предусмотрительно государство реорганизовали в больницу. Так же возник прототип Сымина: первоначально тот был сервером, подавлявшим беспорядки.

Будто припоминая нечто приятное, доктор Дато отчетливо заявил:

– Я собирался взойти на судно вместе с женой, сыном, дочерью, своими родителями и родителями жены. Когда мы выстроились в длинную-предлинную очередь перед трапом, до меня донесся голос профессора Ваньгу, который предложил всем врачам идти вперед. Ну я и пошел. А домочадцы остались в очереди. Зачистили их, нельзя было им на борт.

Врач не переживал по этому поводу. Ведь доктор Дато был врачевателем и к тому же последователем профессора Ваньгу, а заодно адептом прикладной биологии. Дато выступал против чувственного восприятия людей, а также отрицал паритет жизни от рождения. «Война и риск», «Подъем и разруха», «Уничтожение и забвение», «Бегство и бунт» – вот подлинные истины. Вот в чем заключался смысл выдвинутого Ваньгу биоромантизма или, если изволите, несбыточной биологии.

Все пассажиры корабля приобрели дорогостоящие билеты. Это были люди при деньгах. Чтобы перебраться по ту сторону моря в один конец, нужно было выложить по две тысячи долларов с носа. И это еще до всех расходов на лечение. Излишки денег сдавали в единое управление больницы. Больных извещали, что это однократная трансокеанская поездка, в ходе которой пассажиров ожидают серьезные испытания по части разрывов культурного и географического характера, а равно непредвиденные военные опыты. Так называемая медицина предполагает исследование чрезвычайных условий существования в составе протеинов. Иными словами, всех лишили воспоминаний, зато оставили при телах, чтобы можно было хоть как-то наслаждаться собственным счастьем.

Ян Вэй задал наивный вопрос:

– Почему же тогда сразу не лишить всех больных добрых чувств, чтобы полностью уничтожить им воспоминания?

Доктор Дато ответил со всей серьезностью:

– Так больница же еще взвалила на себя историческую миссию поиска в Космосе легендарного персикового источника^[94]. И для того нам было нужно, чтобы еще оставались жить и дальше наиболее наглядные образчики болезни Альцгеймера.

Здесь отбирали мутировавшую сущность под Чудобольного, обеспечивая его вскармливание и прогрессирование. На этой же основе был сформирован корпус колонизации Космоса. Задача врачей заключалась в отборе. Больница – отдел человеческих ресурсов, который обеспечивает контроль и управление над человеческими телами. Самые базовые функции больницы – скрининг историй болезни, составление на их основе картотек, удаление ненужной информации и переписывание годных материалов. Причем все эти картотеки формируются на основе данных по клеткам пациентов.

Ян Вэй поинтересовался:

– К чему в Космосе искать персиковый источник? – Ему снова припомнились цели эволюции жизни. Показалось, что нет ничего более вздорного в мироздании.

Ответил главред:

– Это делается по указке старшего поколения, которому эта мысль в голову и взбрела. Мы ничего на этот счет не знаем, просто тупо исполняем. Путешествие по ту сторону моря – первый этап Великого похода.

В ходе мореплавания доктор Дато проводил один эксперимент. Запускали в проход выводок хомячков. Коридор призван имитировать путь к окраинам Космоса. В самом конце проход расходился влево и вправо. Слева – еда, справа – электроды. Тех зверушек, которые бежали налево, ждал пир горой, тех, которые бежали направо, – мощный разряд тока. С течением времени до хомяков дошло, что надо уходить влево и вообще не соваться вправо. Тогда Дато поменял местами еду и электроды. И все направлявшиеся влево хомячки заходились жалобным писком. Но через некоторое время зверушки все-таки образумились и поняли, что надо бежать направо. И вот тогда доктор Дато стал регулярно менять местами еду и электроды, так что хомяки вообще запутались, где у них лево, а где право. Поначалу грызуны отказывались изменять привычкам и все равно бежали в каком-нибудь определенном направлении, видимо, помешавшись настолько, что им уже было все равно, в электроды они утыкаются или нет. А потом некоторые хомячки, когда их выпускали у входа в проход, впадали в конвульсии до пены изо рта и преждевременной кончины. И это при том, что врач уже давно прекратил менять местами еду и электроды.

Доктор Дато пояснил:

– Вообще, это эксперимент не на хомяках, а на больных. А потом больных сменили врачи. А результат – один и тот же. Ведь и тем, и другим, и третьим давали понять, что коридор – единственная проторенная дорога. И получился у нас эффект устранения воспоминаний. Поначалу с непривычки люди умирали в судорогах. И потому нам потребовалось разработать новое лекарство, при помощи которого сеяные игроки, даже не помня о том, где еда, а где электроды, все равно бы бежали навстречу страданию. Только так мы приблизимся к персиковому источнику посреди Космоса.

Ян Вэй ощутил и тошноту, и эйфорию. Тело сразу среагировало. Ян попытался вспомнить, не приходилось ли и ему бывать подопытным хомяком, но ничего в голову не приходило. Тогда он спросил:

– А разве профессор Ваньгу не изобрел способ лечения заменой повествования? Это же тоже позволяет искоренять и перестраивать воспоминания.

Главред заявил:

– И замена повествования годится, и трансплантация нервов подходит, у всех методик есть свои плюсы и минусы. Ведь воспоминания – не только процессы, творящиеся в мозгу и сознании. Они могут отпечатываться в нашей плоти. Прошедшие через бедствия пациенты всегда крепко-накрепко телом запоминают все пережитое. Даже болезнь Альцгеймера не препятствует тому, чтобы воспоминания передавались через ДНК из поколения в поколение. Математическая дедукция и модели развития вовсе не гарантируют нам достоверность результатов экспериментов. Нам нужно не только собирать данные на основе тел больных, но и собственными глазами наблюдать за плотскими мучениями участников опытов. Субъективность и объективность должны быть заодно. И потому у нас больные перестраиваются в существ нового типа, у которых нарушена сама возможность передачи воспоминаний.

Ян Вэй поинтересовался:

– То есть мы – существа нового типа? – Он смерил недоверчивым взглядом малыша у себя на руках.

Снова ответил главред:

– Именно. Мы делаем так, чтобы у больных заново редактировались вестники РНК. Получаемые белки отличаются от тех, что имеются по умолчанию. Тем самым мы переиначиваем центральные догмы биологии. Новые биосистемы формируют эволюцию специфического типа, которая базируется на преобразованиях РНК, а не на мутациях ДНК. В мозгах у больных нового типа более 70 % факторов транскрипции в РНК – свежезакодированные. У обычных больных вероятность такого энергетического резерва составляет всего 1 %. Мы уже не люди в традиционном смысле этого слова. Однако даже этого недостаточно.

– И что же вы еще собираетесь предпринимать? – уточнил Ян Вэй.

Доктор Дато объявил:

– Мы перешли на более сподручную методику. Проще говоря, даже ДНК как таковые нам не особенно нужны. Двадцать три пары хромосом, каждая из которых имеет три миллиарда спаренных оснований, закрученных в спиральку, – вроде бы опознавательный знак человечества. Только он еще сильнее отжил свое время, чем свежесрезанные хризантемы, которые вянут уже на следующий день. Мы нашли новые кирпичики для выстраивания жизни. Еще не достигнув той стороны моря, человечество уже померло. Мы представляем собой новый вид. По номенклатуре Фонда Рокфеллера, нас следует называть «червями из сосуда». Вырастают черви в подобие людей, но не имеют человеческих генов. Точнее, они вообще не состоят из генов. И зовем мы их людьми разве что ради удобства^[95].

Ян Вэй спросил:

– Это Сымин сотворил? Он же занимался зачисткой больных.

Снова ответил доктор Дато:

– В этом проекте врачи и алгоритмы преследуют общие интересы. Мы взаимодействовали с самого начала и разыгрывали непримиримый раскол для того, чтобы ввести больных в заблуждение.

Ян Вэй не удержался:

– Так Сымин же совершил самоубийство.

– Да-да, я тоже слышал эту роковую весть, – отозвался главред. – Чтобы искоренить воспоминания у пациентов, алгоритм и сам постоянно подражал больным. И в конечном счете выродился в больного. Более того, он стал самым больных из всех больных. Сымин есть общая совокупность всех больных, в том числе тебя и всех твоих товарищей по болезни, вроде Лоуби, Сюаньциня, Юдина, Цзинпая, Шаньсая, Юндо, Даньлина, Ганьцзо и Чудобольного. Далее Сымин стал имитировать целое общество. Но и этого было мало. Тогда Сымин стал изображать из себя Космос. Это было необходимо для проработки плана порождения космического персикового источника. Кто знает, каким тот будет?

– А Космос – тоже больной? – уточнил Ян Вэй.

– Да, – признал доктор Дато. – Поскольку Сымин обратился в больного, то и разыгрываемый им Космос был больным.

– И в таком помешанном, беспамятном и гибнущем Космосе нам надо искать персиковый источник? – переспросил Ян Вэй.

– В этом и заключается смысл возникновения больницы, – заверил главред.

Доктор Дато добавил:

– Сымин пришел к одному выводу: больной не способен лечить больного. Прежде чем брать людей в пациенты, надо вылечить самого себя. Для того чтобы пациенты забылись, следует самому забыться. Вот Сымин и принялся затирать данные с накопителей. В конечном счете и остался он разве что со всякой бессвязной бредятиной вроде стихов.

– Из-за этого обстоятельства у корабля-госпиталя отказала система навигации, вот мы и не можем добраться по ту сторону моря. И поэтому приходится вынуждать человечество изничтожать себя на переправе.

– Каждый раз мы вводим в действие самые передовые технологии, которые всякий раз дают сбой. К счастью, мы всегда придумываем, чем их заменить.

– Неопровержимо следующее правило: «То, за что мы боролись, и то, что мы построили, – совершенно разные вещи». Уф, возможно, это и есть конечный алгоритм.

– Ха-ха, неудачно сказано. На самом деле ни того, за что мы боролись, ни того, что мы строили, никогда и не существовало.

Ян Вэй встрял в сдвоенный монолог:

– Так из-за этого Сымин прикончил себя?

– К сожалению, он никак себя убить не может, – отозвался главред, доставая экземпляр «Принципов» и протягивая его Ян Вэю.

Это оказалась брошюра в редакции Корпуса красного креста. В раздел про Колесо бытия вписали кое-что про неуглеродную живность. У машин «я» также являло собой совокупность опыта и воспоминаний, только выраженную в цифрах. Они существовали в виде виртуальных данных. Самосознание, семь чувств и шесть страстей машин есть следствие и конструкция алгоритма, а не порождение и условие пыльного и грешного бытия. А потому сущность машин составляло не-атман или «не-я». А раз уж «я» как такового нет, то и убиться нечем. Машины способны лишь изображать самоустранение. И в формате «воскрешения» возвращаются они к больнице, продолжая лечить неизлечимых больных.

– Сымин на этот раз решил убиться, разыгрывая войну, вот эту самую Вторую мировую войну, которой конца не видать, – отметил доктор Дато. – Войну алгоритм называет всеобщей панацеей и требует, чтобы все пациенты ее приняли. Так и переживает Сымин вместе со всеми одну войну за другой.

Получается, что алгоритм может слететь с катушек, но не может умереть, резюмировал про себя Ян Вэй. Вспомнился Иисус. Этот малый же тоже как-никак выкарабкался из собственного склепа... И такие забавы любили самые разнообразные божества. По счастливому предзнаменованию, Ян Вэю было дано испить бутылку минералки, ощутить нестерпимую боль в животе, попасть в больницу, пройти через сложные испытания, заниматься взаимным лечением с женщинами-больными, заделаться врачом, снова стать больным, по напутствию Духа бежать по ту сторону моря, потерять эту диковинку в результате операции, принять подмену лечения повествованием, завязнуть в этой нескончаемой, но богатой по содержанию Второй мировой войне... Все эти причудливые переживания Ян контролировать никак не мог, и объяснялось это тем, что все это был эксперимент. Война стала приманкой для отвлечения внимания. Целью таких опытов значилось то, чтобы Ян забыл те ужасающие бедствия и тем самым мог прикладывать все силы для поиска персикового источника среди Космоса. Ян Вэй был, как и все окружавшие его люди, обыкновенным хомячком. Действовали они под воздействием электрических разрядов. Однако от сбоя некоего неизвестного звена в эксперименте Ян пытался все припомнить и от того навлекал на себя кару в виде тяжкого страдания. И именно болезненное страдание, этот горящий вечным пламенем очаг, заводил Яна все дальше и все глубже. Мучения превратили его в Особобольного. Или же червя из сосуда.

Главред заявил:

– Война, которую развернул Сымин, обладает достаточной мощью для того, чтобы разрушить мир до основания. Чтобы воспрепятствовать этому, необходимо, чтобы бои продолжались до бесконечности. Поэтому наше судно переименовали из «Майского цветка» в «Мирный ковчег».

Доктор Дато отметил:

– Если дать Сымину остановиться, мир погибнет. Если же война не будет затихать, то и мир не исчезнет. И даже если этому миру суждено просуществовать всего лишь одну секунду, то эта секунда пройдет в боевых действиях.

Главред будто посчитал неотложным поделиться с Ян Вэем дополнительными сведениями, демонстрируя собственный статус и востребованность на судне, предположительно более выигрышные, чем у доктора Дато.

– Давай-ка поведаю я тебе одну историю романтического толка... Полюбил я женщину на этом судне, и она ответила мне взаимностью. Это была мэтр медицины из отдела расчетов. Занимались мы взаимолечением, попеременно изображая из себя врача и больного, чпокали и пихали друг друга, отводили мокроты и делились соками. По установленным правилам тот из нас, кто не смог бы выдержать до конца такие процедуры, должен был быть сдан в палату и стать всамделишным больным. К большому несчастью или же, как посмотреть, может, и к большому счастью, это оказалась она. И я ее всесторонне поддерживал. Долго она пробыла в палате, сделавшись настойчивой изыскательницей разных лекарей и вознамерившись разузнать, от чего дохнут врачи. Это было отходом от плана исполнения эксперимента. Профессор Ваньгу распорядился, чтобы я избавился от девушки. Я прилежно исполнил его приказ. Во время претворения распоряжения в жизнь я подверг ее яичник лазерному излучению, а потом и начисто вырезал его, чтобы тот впоследствии послужил материалом для патологических исследований...

Взявшись за разделку ее органов, он принялся утешать подругу.

Спросил он: «Знаешь ли ты, что я сейчас сделал?»

Ответила она: «Да, знаю, отнял у меня яичник».

Снова спросил он: «Хочешь ты этого или нет?»

Ответила она вопросом на вопрос: «А ты собираешься еще и матки меня лишить?»

Снова спросил он: «Знаешь ли ты зачем?»

Ответила она: «А потому что после того, как меня лишили всех иных средств удержания памяти, моя половая система стала единственным вместилищем воспоминаний. И вас это совершенно не устраивает».

Помолчал он. А потом спросил, что еще ей открылось.

Ответила она, что ничего не открылось, просто Сымин, разыгрывая из себя Космос, испытал скорбь. Напрочь воспоминания ликвидировать невозможно.

Тревожно спросил он: «Почему же?»

А она ответила: «Потому что Космос – та же матка».

И рассказала женщина мужчине, что объем памяти невозможно израсходовать. Только если вдруг не изобретут лекарство, которым можно будет распаковать время и синтезировать из него код забвения. Вот тогда можно будет остановить передачу воспоминания от органического мира миру неорганическому. Сымин тотчас же решил сотворить из времени и пространства фармацевтическую фабрику. Вот главное назначение Космоса как персикового источника. И все мандалы здесь выступают первоосновой. Однако нельзя сказать, что создание такое предприятия – задача легче легкого. Алгоритм изыскивает себе формы и виды, которых в реальном мире не существует, и тем самым городит иллюзорные парадигмы времени и пространства. А от того и больница, и персиковый источник теряют устойчивость. Единственное безопасное средство уберечься от иллюзий – жестко ограничивать тот контент, по которому учится алгоритм. Но такое решение – то же, что выплескивать ребенка с водой. А потому алгоритму приходится вечно витать в зазорах между невежеством и наваждением. И легко представить себе, какие прибамбасы при этом получаются.

И тогда мужчина спросил женщину:

– То есть ты полагаешь, что и больница, и даже Космос зависли между незнанием и иллюзией? И все лечение, которое мы оказываем больным, – надуманная ложь и зряшные потуги?

Та ответила:

– Нельзя лечить человеческими средствами бесчеловечных червей из сосуда... Машины не способны сотворить новый мир, потому что они не могут предсказывать будущее. Есть разумные теоретические пределы расчетов, для определенной совокупности материи. А этот корабль не в состоянии дать Сымину достаточно материала для производства расчетов. И Сымин неизбежно проваливается в страдание и отчаяние вплоть до того, что он и сам не знает, кто он. Иногда он – боец, иногда – поэт, иногда – врач, иногда – больной, иногда – творец Космоса, иногда – сын Всевышнего... Вот и остается Сымину искоренять больных и врачей, а потом и самого себя. Тогда ведь будет покончено со всеми источниками воспоминаний или страданий. Сымин полагает, что Космос в качестве громадной матки есть субъективный продукт сознания, осколки данных, которые пытаются сложить в единое целое больные, врачи и алгоритм. Однако Сымин понимает, что даже таким образом проблему не решишь. Ведь всех нас поджидает все то же Колесо бытия...

Он снова спросил:

– Тогда мы никогда не отделаемся от страданий, связанных с воспоминаниями? Но с чего ты взяла, что и эти выводы не результат твоих собственных невежества и наваждений?

Однако перед лицом мужчины, ощущавшим себя загнанным в угол псом, который был готов пробиваться хоть сквозь стену, прежняя мэтр медицины из отдела расчетов прикрыла глаза, уподобившись дохлой рыбине, и больше никак не реагировала ни на какие расспросы.

На следующий день он обнаружил тело подруги начисто выпотрошенным и уложенным в одну груду с сотней женских тел. Помимо яичников, из них изъяли и все прочие органы. Будто из машин разом выдрали все электрические элементы. То ли на исследования, то ли на пересадку.

А потом таким же образом разобрались со всеми женщинами на борту. Номинально это свершилось, поскольку они вызывают хлопоты посреди войны или мореплавания. Издержки на уход огромные, а рентабельность крайне низкая. Однако поговаривают, что профессор Ваньгу открыл следующее: когда женщина отправляет ОНП-данные из матки по демократической цепочке себе подобным, возникает широкомасштабная интеркуррентная инфекция.

Главред слезно заявил:

– Женщина и предположила развязывание сразу трех войн в будущем: во-первых, войны червей из сосуда с машинами; во-вторых, войны червей из сосуда с женщинами; в-третьих, войны червей из сосуда сразу на два фронта – с машинами и женщинами. Чтобы войны не развязывались или же чтобы они постоянно вспыхивали, необходимо было предпринять ряд мер предосторожности, пока не пришла беда. Ваньгу тогда постановил: женщины должны были вымереть, а машины должны были покончить с собой.

Ян Вэй про себя подумал, что вот он и попал в порочный круг смерти, где был лишен возможности даже контролировать рубильники собственного тела... Машины прикончить себя не могли, а женщины снова объявились. Сделали оборот по оси и вернулись к первоначальной точке отсчета. По воспоминаниям Яна, некий Освальд Шпенглер как-то будто заявил, что женский род ближе к Космосу, а мужской – к животным. Затем мысли Яна устремились к вопросу о том, к какому полу можно было отнести Сымина. Думали ли об этом изначально люди, которые программировали алгоритм? Не в этом ли таился ключ к пониманию того, почему невозможно было прогнать воспоминания? Ян сконфуженно подумал, что хорошо было бы разобраться, каким образом случилась такая беда и имелся ли вообще пол у Сымина. Но никто с ним на эти темы не заговаривал.

Главред к тому моменту уже больше не выступал врачом-клиницистом, а перепрофилировался в медика-пропагандиста. И работа его сводилась к тому, чтобы покрывать истину, а для того только и требовалось, что возводить все что угодно в идеологический вопрос. Но и главред не удержался от того, чтобы не выложить то, что он считал за правду, такому особому больному, как Ян Вэй.

Благодаря доступу к ограниченным материалам для служебного пользования корабля-госпиталя, главреду открылась еще одна тайна: мужчин давным-давно укокошили женщины. Дамы заведомо понимали, что настанет день – и мужчины их погубят, вот они и перехватили инициативу. Однако главред ознакомился не с этой единственной версией. Высказывалось также иное предположение. Женщины, по доброте душевной сострадая завязшим в войнах мужчинам, пригорюнились, да так, что потеряли вкус жизни. Вот взяли бабы и стравили всех мужиков разом. Однако женщины от природы плохо переносят одиночество и подспудно вновь ощутили страсть к почитанию героев войн. И тогда дамы наклепали себе копий господ. Только убрали им в процессе печати нервные окончания, которые связаны с переживаниями и страданиями. И тогда уже эти мужики прищучили баб. Вовсе не от того, что мужчины будто боялись обмениваться с женщинами воспоминаниями. А от того, что особи мужского пола остались без такой важной физиологической функции, как переживания и страдания. Порешили женщин, потому что так было удобнее. Остались на борту судна одни мужики. Из-за того, что женщин умертвили, мужчины и начали войну, а от того, что чувствовали нехватку сторонней аудитории, стали печатать себе «Кисок, мартышек и змей». Произошла смена нарратива на самый что ни на есть самоублажающий сюжет. По воспоминаниям мужчины воспроизвели страдание, восстановили закручивающийся петлей цикл, оформили исток всей боли под Небесами и тем самым поспособствовали рождению больницы. Вознамерились мужики клонировать баб и заново перераспределить их между собой. В этом заключались цели реформирования больницы.

«Какой же праздной и беспорядочно яркой жизнью прежде жила больница», – подумал Ян Вэй. А заодно вспомнил о взрыве Космоса, из которого ему ничего не было понятно.

Ян Вэй спросил:

– Так произошла ли все-таки подмена лечения повествованием?

– Хорошее лечение всегда исходит из принципа бритвы Оккама: не плоди сущности без надобности, – ответил главред.

– Так мне больно от того, что я думаю про женщин?

– Или же просто женщины допустили брак, печатая тебя.

– Вы можете мне объяснить, в чем заключалось бедствие, о котором вы все говорите?

– Мне только известно, что плавание должно продолжаться и дальше.

Главред с явно коварным намерением встать в позу и пустить пыль в глаза объявил:

– Мы как раз озаботились тем, чтобы переназвать наш корабль из «Мирного ковчега» в «Дальние воззрения»^[96]. Установленное у нас на борту высокоточное оборудование для обозрения внеземных пространств зафиксировало стремительное расширение Космоса. Больница превратилась в крупномасштабную структуру как во времени, так и в пространстве. Только погляди: на небе уже и звезд-то нет...

Ян Вэй неожиданно кое-что вспомнил:

– А акула правда откусила вам петушок?

Главред сразу стал красным. Он через силу всосал слюну. Видимо, это была приберегаемая им в тайне на непредвиденный случай порция эякулята. Тотальное разочарование, перед которым даже у доктора Дато на лице проявилось сомнение. Ян Вэй же допустил, что главреда перед ним вполне мог разыгрывать Сымин. Возможно, и весь этот спектакль для Яна устроил алгоритм? Сымин так пристрастился к представлениям, что человечеству в этом отношении за ним невозможно было угнаться. И отделить шоу от правды уже стало невозможно.

Главред самодовольно похлопал глазами сначала на доктора Дато, а потом и на Ян Вэя, и выдавил из себя тонкую, сотворенную будто из пластмассы заискивающую улыбку.

– Чтобы мореплавание продолжалось и дальше, мы должны жить, неся в себе наши болезни. Больно – значит, пусть будет больно. Считайте, что мы обратились в тех же червей из сосуда. Раз уж хотим жить, то надо сносить боль. Смерть – крайняя нелояльность к фармацевтическим концернам.

Главред изобразил, будто плывет по-собачьи, и, словно желая прикрыть собственный конфуз, стал декламировать новейшую передовицу из «Старческого здоровья»:

– «Невозможно одним словом описать модель развития корабля-госпиталя. Это сложная система, в которой человек выступает в известной степени конструктивным фактором, результатом непрерывного нагромождения разнородных сил и случайностей. О причинах образования модели и последствиях ее претворения в жизнь нельзя судить лишь в категориях повышенных темпов развития, как это стремятся делать некоторые критики. Мы должны сменить эмоциональные умозаключения на объективный анализ. Это наша обязанность. Важно взять под уздцы тренды развития, откликаться на малейшую смену направления дуновения ветра, своевременно корректировать курс движения. Если тенденцию преодолевать не получается, то остается стать с ней единым целым. Бравые воины приветствуют штыки, давая тем разрубить себя на половинки и отдаваясь не своей смерти. Полный порядок – когда червь, лежащий на лезвии, крутится у острого края. Следует верно распознавать, в каком направлении мы отыщем еду, а в каком – электроды. Все в руках экспериментаторов! А потому вывод таков: нельзя ни влево, ни вправо, так почему бы не устремиться назад? Необходимо знать того, кто руководит всем из-за кулис: доктора Шасина». – И вот наконец-то главред добрался до сути, будто только ей одной можно было привести план в действие и разрешить скорбь и нужду, которые сковывали и червей из сосуда, и весь мир.

24. Святая в белых одеждах явилась в высокий зал

Таща за собой Ян Вэя, доктор Дато и главред смело двинулись вперед. Отовсюду стали стекаться изрядно подвыпившие врачи и больные. До Ян Вэя издалека стали доноситься переливчатые звуки торжественного гимна, который тем не менее воспринимался иначе, чем песни с представления в зале собраний. Это был режущий сердце мотив, исполнявшийся женоподобными голосами. Прямо точь-в-точь как должна звучать песнь сирен. Шторм усиливался, среди бегущих то и дело кто-то падал на палубу или отбивался от прочих. Попалась им на пути и ударная бригада больных во главе с Шаньсаем, которая устроили им бой. В суматохе Дато и главред предупредительно убежали. Шаньсай явно намеревался умертвить Яна. Тот с готовностью подставил собственную шею на заклание. Однако несколько представителей Общества самоизлечения уволокли его прочь. Вместе с ними Ян оказался на складе отходов, где обнаружился врач, сидевший с поджатыми под себя ногами, прямой спиной, слегка прикрытыми глазами и суровым выражением лица. Лекарь отрешенно восседал на куче медицинского мусора в подобии позы лотоса. Только это был не доктор Шасин, а доктор Мэйло.

Еще большее скопление участников Общества самоизлечения, напоминая строящих гнездо муравьев, воздвигало из костей фигуру пожилой дамы, голова которой была увенчана венком из красных крестов, а тело укрыто белой марлей. Скульптура заставила Ян Вэя вспомнить об Иисусе. Только с полом напутали. Не зная, что и сделать, чтобы не особенно выделяться, Ян стал вслушиваться в песню, которую Общество самоизлечения адресовало статуе. Это был величественный, но в то же время трогательный псалом, который взывал к духу сотрудничества и чувству равенства. Доктор Мэйло слегка разомкнул глаза и осоловелым взглядом охватил Яна. Врачеватель шевелил губами, но слов с них не срывалось. Толпа сгрудилась вокруг, приглядываясь к Яну и все еще удерживаемому им у груди малышу.

Ян Вэй утомленно произнес:

– Мне очень больно. Операцию делать будете?

Общество самоизлечения ответило ему разноголосыми выкриками:

– Операцию? Операцией тебя не спасти. Только вот эта особа тебя может спасти!

И самоизлечивающиеся стали указывать на выстраиваемого идола. Ян Вэй же присмотрелся к доктору Мэйло и обратил внимание, что тот был припудрен и нарумянен, как женщина. Врач был одет в перешитое из белого халата изящное облегающее платье, подчеркивавшее талию и утягивающее живот. Вульгарная получалась фигурка, испускавшая к тому же вычурный аромат. Усердно всматриваясь в нее, Ян был вынужден признать: нет, не вырядили лекаря под женщину, а доктор Мэйло был докторессой.

Настало время ознакомления с историями болезней. Один из членов Общества самоизлечения вышел вперед и стал зачитывать доктору Мэйло заметки по избранным случаям подмены лечения повествованием. Все эти записи уже были вписаны в качестве направляющих идей в новую редакцию «Принципов больничного инжиниринга». Книга эта изо дня в день разрасталась, и должен был настать момент, когда она стала бы столь же толстой, сколь Космос обширен.

В том самом кейсе подмены лечения повествованием доктор Мэйло выступал неизменно совершающим обходы и постоянно исцеляющим больных врачом. Продолжал он такие занятия вплоть до 1998 года – двадцатилетия со дня начала войны (по крайней мере, такая хронология событий указывалась в «Принципах»). Мэйло отправили на профилактический ремонт лечащей и воюющей умной машины. Прибыл он на остров, называвшийся Путошань^[97], и обнаружил там убитых горем и плачущих навзрыд людей. Первоначально на острове размещался военный лагерь. Солдат охватил мор, и все они готовились к скорой кончине. Мэйло было кинулся спасать их, но натолкнулся на резкое сопротивление. Даже скальпель у него отняли. Мэйло лишь хотел наверстать упущенное время, а больные его избили до потери сознания. По пробуждении он обнаружил перед собой даму почтенного возраста в белых одеждах. Та ивовой ветвью окропляла тело Мэйло водой из кундики – специального кувшина с носиком для омовений. Женщина с достоинством заявила:

– Сейчас у нас 1998 год. Я тебя спасла в этот год. Могу ли я ожидать, что через двадцать лет ты вернешься и найдешь меня здесь?

Врач был вынужден признать:

– Можешь.

– А есть ли в тебе дух?

Доктор Мэйло не знал, что на это и ответить. Старуху его нерешительность позабавила.

– Ты, видать, тот еще убивец.

Женщина посоветовала ему не пытаться вернуть себе скальпель. Все равно не угнаться было за недобесами и не дано было спасти дух. Скальпель – совершенно не душеспасительное орудие, а смертоносное оружие. Однако достаточно отложить скотобойный нож, чтобы незамедлительно встать на праведный путь обращения в Будду.

Пожилая дама по-девичьи часто заморгала глазами.

– Меня зовут облаченной в белое Гуаньинь. Некоторые также величают меня Темной девой или Бабкой, познавшей Великий путь. Кто-то еще заявляет, будто я – ведающая лекарством от бессмертия Сиванму, Повелительница Запада^[98]. А также я – непорочная девица, которую направили на «Мирный ковчег» для того, чтобы служить личному составу... Мы вступили в решающее сражение с неприятельским Седьмым флотом. Я самоотверженно оказывала помощь раненым и, к несчастью, скончалась, подхватив сепсис, за что меня объявили героиней корабля-госпиталя, павшей во имя умиротворения нашего края. А поскольку все это случилось в Южном море, которое называют Нефритовым прудом небожительницы, меня еще прозвали бодхисатвой с барки милосердия...^[99] Уф, многовато у меня имен, я и сама их не упомню. Кому какое нравится – пускай так меня и называет. Что же до тебя, то запомни, что я – бабуля с ивовыми ветвями и кундикой. И в сосуде этом не вино, а лечебный эликсир, не имеющий себе равных под Небесами.

Доктор Мэйло снова и снова прокручивал в голове сказанное женщиной. На него снизошло прозрение, что все, предпринимавшееся им раньше, было ошибкой. Мэйло принялся распространять благие вести об облаченной в белые одеяния Гуаньинь, на основе ее учения переписал «Принципы больничного инжиниринга» да еще изгнал всех врачей, собрал участников Общества самоизлечения, выстроил статую старухи, устроил в складе отходов святилище для жертвоприношений, стал поклоняться ей в ожидании того прекрасного дня, когда исполнилось бы обещанное бодхисатвой. Мэйло начал думать, что женщины – единственные живые существа в Космосе, которым дарован дух.

Ян Вэй спросил:

– Так какой у нас год на борту?

Члены Общества самоизлечения улыбнулись, но ничего не ответили, а лишь вручили Ян Вэю новую редакцию «Принципов». Взяв книгу, Ян открыл ее на следующем абзаце: «Болезнь человеческого бытия подчиняется принципу причинно-следственных связей, который также известен как закон сохранения энергии или же просто “карма”. Все миры сотворены без участия Творца, а определяются этой кармой. Кармой же порождено и все живое и сущее. Причины и следствия всех явлений непроизвольно распределяются между собой. Человек от рождения несет в теле дурную карму, которую надлежит устранять за счет воздаяния по деяниям в виде, например, болезни или безвременной кончины. Каждый человек обязан получить воздаяние, а следовательно, каждый человек болен, разница только в том, насколько болен. Легкость или тяжесть недуга определяет карму соответствующего масштаба. Прием лекарств и введение инъекций – тщетные попытки обрести утешение. И даже если больной временно излечивается, обретая пресловутое состояние “здоровья”, то он лишь меняет проявления своей кармы. А совершающие подобное “излечение” врачи навлекают на себя возмездие. Всю жизнь лекари проводят за неустанным лечением болезней и спасением людей, ни на секунду не сознавая, что они сами в наибольшей степени нуждаются в лечении и спасении. Так называемое “спасение умирающих и исцеление больных” имеет прямо противоположный эффект, еще ближе подталкивает людей к пучине огненного озера и повергает их души в Колесо бытия с его шестью кругами перевоплощений, из которого страдальцам уже не вырваться. Это тяжкое прегрешение. Бесы засели и в телах, и в душах. При этом чащи беспорядочных мыслей, семь чувств, шесть страстей, а заодно хвори, страдания и все явления мира никакой кармой преобразить нельзя. Слишком уж коротко человеческое бытие, а море мук безбрежно. Только сознавая это, человек может вырваться из них».

Участники Общества самоизлечения с удовлетворением возвестили Ян Вэю:

– Вот и последняя спасительная соломинка, которая сломит горб алгоритму. Ну давай же, вступай скорее в наши ряды! – И, приплясывая, затянули песню «Во славу Гуаньинь»:

Омываемая песнью статуя выглядела невыразимо торжественно. То была немолодая, но статная и крепкая женщина, опора добродетели с замызганной физиономией, злобно прищуренными глазенками, лукавой улыбкой торговки людьми, отсветом румянца от присобаченного к голове креста, следами гвоздей на сжимающих ивовую ветвь и кундику усохших руках, простиравшимися далеко из-под одежды дородными белоснежными ногами и испещренными венами босыми ступнями, пропитанными сизыми трупными нечистотами. На тыльной стороне стоп имелось клеймо: «Made in Putian»^[102].

Один из членов Общества самоизлечения пояснил:

– Только Гуаньинь спасала больных и врачей. Больница в лучшем случае спасает саму себя. А разве это не величайшее оскорбление бодхисатвы? Если человек сам себя спасает, то разве это не значит, что он не верит в способность Гуаньинь спасти его? Какое пренебрежение!

Его мысль закончил товарищ:

– Жизнь жалует только Гуаньинь. Смерть дарует лишь Гуаньинь. А люди прибегают к всевозможным махинациям из желания обеспечить себе вечную жизнь! Да еще хотят вторую молодость! Скверна это! Долго блуждал ты наугад в потемках. И вступил наконец в ряды людей!

Ян Вэй стыдливо повесил голову. Вспомнилось, что говорил Сюаньцинь: смерть – штука принципиальная, а то, что больница позволяет жить дальше людям, которые должны умереть, – высшая беспринципность. Это, оказывается, отвечало заветам облаченной в белое Гуаньинь. Но откуда про ее учение прознал Сюаньцинь? Да и сам Ян Вэй умудрился каким-то образом разглядеть эликсир бессмертия в руках Гуаньинь.

Члены Общества самоизлечения схватили Ян Вэя. От их прикосновений тот, содрогнувшись, сжался всем телом. Но участники действа лишь забрали из его объятий малыша. Самолечащиеся захихикали на манер изнеженных женщин.

– Не бойся, все будет в порядке. Мы лишь хотим сжечь это дитя в качестве жертвоприношения. Склад отходов – столп всей больницы. Вскоре сменит он готовящийся вот-вот потухнуть крематорий. Будучи больным, ты неразрывно связан с одетой в белое Гуаньинь. Этому ребенку посчастливится лечь на алтарь. Да и твоя болезнь будет излечена, тебе больше не будет больно.

Ян Вэй тонким, как паутинка, голоском заверещал:

– Немедленно верните мне его! Не нужны мне милости вашей белой Гуаньинь. Мне нужен только какой-нибудь экспериментальный лечебный материал, наподобие уже побывавших в использовании яичника и матки. И я стану человеком, который сделает посильный вклад в дело больницы. Ведь только сами больные могут спасти больницу! Я не хочу, чтобы малыш стал жертвой в честь вашей Демонихи белой кости...^[103] Доктор Мэйло! – Ян посчитал, что доктор Мэйло хотя бы глянет в его сторону. Но врач будто и не услышала его, и даже медитативно прикрыла глаза. И вдруг в этот миг в Яне взыграла неизвестно откуда взявшаяся храбрость. Он выхватил мальчика из лап участников Общества самоизлечения, развернулся и выбежал со склада отходов.

Ян Вэй бешено понесся вниз по палубе, хотя никто за ним не гнался, да и бежать ему, в общем-то, было некуда. Дорогу ему преградила только птичья клетка. Разве не Цзые была той женщиной-героиней, которая должна была навести порядок на корабле-госпитале? Краем глаза Ян заметил все так же стоявшего у борта и обозревающего Большое море доктора Силиня. Ян собирался подойти к нему и заговорить, но врач исчез в мгновение ока.

25. С улыбкой в пустоту вспоминаю я о радостном

Ян Вэй отправился на корму, в вертолетный отсек. Им руководила память о том, что он вовсе не обыкновенный больной, а пациент, на которого возложили особый долг и миссию. Надо было отчитаться о проделанной работе профессору Ваньгу. Необходимо было сообщить о повторном появлении женщин на борту, причем не только той, которую сотворил под Яна сам Ваньгу. И важно было еще расспросить профессора кое о чем, например, об особенностях червей из сосуда. Разузнает все для себя Ян – и не надо будет больше дела делать и думы думать. Все чаяния его нынешней жизни заключались только в этом.

С большим трудом Ян Вэй отыскал притаившегося профессора Ваньгу. Врач как раз устроил себе очередной раунд приема пищи все в том же вертолете. В кабине витали мощные запахи этилового спирта и разлагающихся морских гадов. Ваньгу возмутился тем, что Ян вот так, без спроса, заявился к нему и прервал его трапезу. Испуская из себя обильные винные пары, профессор поинтересовался:

– Больной, а ты чего вернулся? Как-то быстренько! Дело уладил?

Ян Вэй на это заявил:

– Я сделал все, что было в моих силах. Но даже наделенный столь незаурядной миссией, я по-прежнему остаюсь больным с весьма ограниченными возможностями. Муравьев и прочих букашек на корабле я не нашел. Только хомяков. – Выпалив это, Ян будто пришел в себя. Ведь именно эту тираду он заведомо собирался выдать.

Профессор Ваньгу, конечно, все равно остался недоволен, но рукой-манипулятором плеснул спиртного и Ян Вэю.

Ян Вэй разом осушил чашку и почувствовал в себе некоторое присутствие духа. Он поинтересовался:

– А война все еще гремит?

Профессор Ваньгу гневно отозвался:

– Ну как же так? Ты все еще сомневаешься в этом? Больной, я, наверное, ошибся на твой счет. Хм! Ты вообще не должен о таком размышлять. Именно те люди, которые считают, что война – иллюзия, и заражаются неприятельским вирусом. Впрочем, ладно, я тебе проведу новый цикл лечения.

Ян Вэй отозвался целым рядом вопросов:

– Подмену лечения повествованием? Так это правда? Для моего спасения вы смоделировали из ничего отдельное бытие под меня? И вы хотели, чтобы я в этом бытии снова развязал большую войну, которая могла бы заменить бесконечную, нескончаемую борьбу?

И Ян Вэй выложил перед профессором Ваньгу скопированные материалы истории собственной болезни. Врач мельком взглянул на них и заявил:

– Где ты своровал эти бумажки? Я ничего подобного не помню.

Ян Вэй горько усмехнулся:

– Как же так, как же так? Разве не вы изобретатель этой технологии? – Яну очень хотелось, чтобы оказалось, что врач его дурит или он совсем одурел и все забыл от спиртного.

Профессор Ваньгу смерил Ян Вэя недоверчивым взглядом, заодно приглядевшись и к новорожденному, будто осмысляя какую-то проблему глубоко стратегического характера. Только в этот раз мысли доктора ни к чему не привели.

Вертолет разразился ошеломительным залпом хлопков и взлетел, пробиваясь через потоки ветра и дождя к небосводу. Профессор Ваньгу снова выпил чашку виски. Биотоками мозга доктор отворил бортовой иллюминатор и сурово обратился к Ян Вэю:

– Прыгай.

Ян Вэю показалось, что он ослышался.

– Что вы говорите?

Профессор Ваньгу повторил:

– Прыгай!

– Ладно, – взволнованно бросил Ян Вэй. Он предположил, что тем самым было положено начало новому циклу лечения.

Указывая на прижатого к груди Ян Вэя малыша, профессор Ваньгу с сожалением заметил:

– Больной, ты слишком долго притворялся, даже меня умудрился обмануть. А еще и бомбу с собой притащил.

Ян Вэй и мальчик высунули головы под сокрушительный желчный ливень и посмотрели наружу. И сверху, и снизу открывалось ослепительно-белое свечение. Не было больше ни Большого моря, ни Космоса. Был ли это преображенный кармой всех живых существ мир? Ян не понимал, куда ему надлежало прыгать.

Двинулся манипулятор, поднимая шприц с цианистым калием и наводя его иглу прямо на Ян Вэя. Машинный голос объявил:

– Вот так тебе больше не будет больно.

Ян Вэй прыгать не стал. Он увернулся от кончика шприца и рванулся в сторону, утягивая за собой и обрывая подсоединенные к мозгу профессора Ваньгу провода и трубки. Доктор никоим образом уберечь себя от такого не мог. Без единого звука мозговые извилины обернулись скорбно-черными кабелями и прекратили всякое шевеление. Остался только пропитанный алкоголем грязный ком, у которого из клювика утекала подернутая красными трупными нечистотами жидкость да рожки и ножки проглоченных представителей морской фауны и флоры. Набравшись мужества, Ян Вэй подошел к своему лечащему врачу, прежнему номинанту на нобеля не то по медицине, не то по физиологии, известному литератору, поборнику и хранителю корабля-госпиталя. То был едва сохранивший форму клубок белесого шлака, в котором наблюдалось сходство и с ВИП-пациентом отделения интенсивной терапии, и с оборотнем. Эта масса умудрилась многого избежать, а в итоге обрела свой конец от руки больного. Такова была участь всех демонов, людей, порожденных червями из сосуда.

Ян Вэй вслух огласил:

– Вот ты и сдох со своей чертовой помешанностью на войнушках. Нервные окончания в твоем мозгу давно уже изъел спирт. Если бы так не пил, то не такой бы у тебя был конец, как сегодня.

Однако был ли то в самом деле конец? Ян Вэй вытащил шприц с цианистым калием из механической руки и, после долгих колебаний, все-таки не сделал себе инъекцию. Затем, ценой усилий, которым бы позавидовали девять быков и два тигра, Ян вернул вертолет на палубу.

У дверцы вертолета сразу же появилась Цзые. Похоже, пришла на подмогу. Увидя перед собой картину, образовавшуюся в салоне вертолета, девушка замерла, только приговаривая:

– Поздно, слишком поздно.

Повернув залитое слезами личико, Цзые сказала Ян Вэю:

– Профессор Ваньгу только что послал мне последний сигнал о помощи. Сказал, что ты и есть первоклассный киллер, которого к нам подослали неприятели. Демон ты гадкий! Выполнил свое задание?! Доволен? Доволен? Теперь тебе не больно?

Ян Вэй пробормотал:

– ...наших от ненаших уже не отличишь. – И подумал, что профессор Ваньгу ему таки удалил источник страдания, да так, что теперь Ян и сам не знал, какой он вообще человек.

С надеждой в голосе Ян Вэй поинтересовался:

– Спрашиваю в последний раз: профессор Ваньгу же изобрел подмену лечения повествованием?

– Ну конечно же, – ответила Цзые. – Неужели ты и в этом сомневаешься? Как же ты мог, как ты мог погубить его... – Видно было, что она убита горем.

Ян Вэй не понимал, разочарование или удовлетворение настигло его от такого ответа. Странная получалась логика: если профессор Ваньгу действительно владел патентом на соответствующие технологии, то выходит, что после кончины доктора нельзя было уже творить повествования на смену миру. И в будущем уже больше не должно быть войн. Что это значило для курса их судна? Был ли Ян Вэй в самом деле неприятелем? Совершил ли он новое преступное деяние или, иными словами, создал себе новую карму? Значило ли это, что он во веки веков, от жизни к жизни не сможет отделаться от боли? Бедствие, от которого не скроешься... Сетовал он на себя, но в глубине груди и нутра его, будто от готовности к самопожертвованию, вдруг всплыл дух героя. Словно бы Ян Вэй был заглавным персонажем в корейском фильме «Ан Чунгын стреляет в Ито Хиробуми»^[104].

Ян Вэй ущипнул круглое личико малыша:

– Все из-за тебя.

Ребенок отозвался сильным плачем.

Цзые же продолжала роптать сквозь надутые губки:

– Как это ты умудрился проникнуть к нему, минуя меня? Разве мы не договорились, что я – твой единственный контакт... Профессор Ваньгу героически пожертвовал собой. Миссия моя, считай, окончена. Ой, и что же мне теперь делать? – У девушки от щек до загривка стали опадать отцветшими лепестками струпья кожи, подобно тому, как быстро распадается под лучами солнца трупик цикады.

Ян Вэй застыл в приступе некоторой ревности и одновременно печали. Ян попытался выйти вперед, желая обнять бывшую спутницу. Та на него лишь злобно зыркнула и отвесила ему оплеуху. Вспыхнув, Ян навел шприц с цианистым калием на девушку. Он только что добил ее создателя и перед лицом шедевра в исполнении профессора Ваньгу ощущал себя примерно так же, как перед развешенными мягкой, но безжалостной рукой Ганьцзо по стене огненными некрофагами. Внутри Яна поднялось волнение, будто он заглянул в «Киски, мартышки и змеи». Он потребовал, чтобы девушка сняла и бронежилет, и ветровку. Цзые повиновалась. Затем он приказал, чтобы она стащила с себя поэтапно нижнее белье, сапоги и чулки, пока он не остался наедине с блестящей плотью, как тот же главред со своей подругой. И тогда Ян, удостоверившись, что вокруг никого нет, быстро пронзил девушке левую грудь иглой.

Ян Вэй объявил Цзые:

– Не надо было ему тебя делать. Так что отправляйся-ка ты вслед за ним. – Следом за этим он обесчестил труп, пока его тело не охватили обильный пот и жгучая боль. Было ощущение, что он совершил путешествие во времени и вступил в рукопашный бой. Так он превзошел взаимолечение и наконец-то исполнил обет, данный себе еще в прошлом воплощении. После чего Ян бежал, но через несколько шагов вернулся и свирепо потоптал тело ногами, попрыгав на ребрах. В полостях трупа послышались трескучие звуки переломов и разломов, будто крошили настоящего человека. Сверкающими красками и стремительными потоками выплеснулось наружу сквозь рот и ноздри все содержимое желудка девушки. Наконец Ян засунул шприц по самое основание в отверстие на теле девушки и только шепнул:

– В лунку.

26. Оборачиваюсь – и вижу только водную гладь в тумане

Яростно закручивались валы в Большом море. Через затянутое облаками небо пробивался единый ало-рыжий луч, складывающийся в крестообразное сияние, которое, впрочем, быстро рассеялось. Ян Вэй не знал, куда ему идти. В ушах его отдавался лишь неимоверно вкрадчивый, но по-старчески чванливый голосок Цзые:

– ...Командир Ян, а почему бы вам с бригадой не отправиться покушать? Человек – железо, а еда – сталь, на одних лекарствах далеко не уйдешь. Пора уже пополнить запасы углеводов, чтобы набраться сил для следующих этапов.

Ян задрожал от страха. Разве девушка не умерла? Как же она с ним говорит? Или это было предварительно записанное сообщение? Или... Да к тому же никакой бригады уже и не стало.

Ян Вэй добрался до крематория. Столовая была усеяна трупами, словно здесь только-только завершилось крупное сражение. Однако боевые позиции выстояли. Огонь не затух. Ганьцзо уже наготовил еды и придерживал почетные места для достойных гостей. От бушующего пламени Яну стало не по себе. Ему хотелось сдаться с повинной Ганьцзо, сознаться в совершенных преступлениях и попросить, чтобы художник по похоронам предал его огню. Однако Ганьцзо предложил Яну выпить чая. Сели два старика. Пили чай и вели неспешный разговор.

– А ты еще здесь, – заметил Ян Вэй.

– Тела еще не все сожжены, – отозвался Ганьцзо.

– Пламя скоро потухнет.

– Профессор Ваньгу мертв.

Художник по похоронам ронял слезы. По его словам, гибель доктора означала победу алгоритма над человечеством. Убив профессора Ваньгу, Ян Вэй прикончил и мир. У Сымина на фоне перерождения начался новый виток эволюции. Алгоритм собирался отбросить идею того, что Космос – персиковый источник, и заново опутать себя сетью какого-нибудь «-изма». Проще говоря, Сымин собирался придумать какую-нибудь небылицу и подменить ею Вселенную или через нее забыть все, что произошло.

– ...Сымина душевнобольным неправильно называть, – заявил Ганьцзо. – В этом мире никогда не бывало царства духа. Да больные и не понимают машин. И те и другие отличаются репродуктивной изоляцией. И это связано с разными моделями сбережения энергии, а не манипуляциями алгоритма... Да и вообще это еще и культурная изоляция. У машин – машинная культура... Мы-то принимали его писанину за стихи, а писал он что-то совсем иное, неизвестное нам...

– И что же? – спросил Ян Вэй. Он внимательно разглядывал чашечку у себя в руках, словно там вертелся не чай, а мозговое вещество профессора Ваньгу.

Ганьцзо пояснил:

– При том, что Сымин – всеведущий, он никак не может определить верность всех заключенных в нем данных. Алгоритм не уверен в том, существует ли объективный мир... Эх, но самое убийственное – он не может определиться со своим полом. А Сымином же каждую секунду руководит с десяток миллиардов устремлений. Пускай он от природы пустой, алгоритм все равно упрямо и безостановочно посещают беспорядочные мысли. Всем этим нечистую силу не изгонишь, только накликаешь вечное страдание... Вот Сымин и создал летательный аппарат под названием «Небытие». Это отрицание отрицания прежде существовавшего воздушного судна под названием «Ничто». На нем алгоритм собирается отправиться искать ответы в неизведанный потусторонний мир. Сымин верит, что все сущие существа, в том числе машины, – лишь фрагментарные отсветы на пологе того мира. Единственный путь к избавлению от страдания – обнаружить более глубинные пласты, превосходящие «бытие» и «небытие»... Прежде всего Сымин хочет найти побольше распределенных в неистощимых просторах времени и пространства умных лечащих машин, скооперироваться с ними и образовать единый отряд по изгнанию нечисти...

Ян Вэй огляделся по сторонам. Корабль, огонь, Большое море, Небеса, звезды... То исчезающие, то вспыхивающие вновь звезды.

Художник по похоронам, также отстраненно наблюдая все сущее вокруг себя, заметил:

– Вон тот летательный аппарат, кстати.

У Ян Вэя от этого признания мысли спутались:

– «Небытие», что ли? – Ян будто увидал, как из брюха женщины достают матку. И еще он подумал: если уж Космос – в самом деле больница, то он может в любой момент самоликвидироваться одним взрывом. Только вот что будет после того?

Ян Вэй спросил:

– Отправился тот механизм поглядеть на бесконечные времена и пространства. Значит ли это, что он развяжет войну машин с машинами?

– Войну? Война закончилась в самом начале, – ответил Ганьцзо.

– В смысле?

– Война достигла определенной стадии, когда в голове возникла мысль. Тик-так – и будто ничего и не было.

– Тогда получается, в действительности войны и не было... А что с нами тогда? – поинтересовался Ян Вэй.

Ганьцзо указал на отпечаток руки. «Понятно, – подумал Ян Вэй, – ответ уже как ветром сдуло». Затем наступило время наесться и напиться. Ганьцзо снова настоятельно порекомендовал Яну запастись огненными некрофагами. Художник по похоронам также предложил поиграться в распальцовку. Проигравший должен был выпивать штрафную рюмку. Ян дал себе волю нализаться. Он быстро нажрался до чертиков и вскоре отправился в уборную, чтобы выблеваться. По пути Ян заключил, что в историях, которыми делятся друг с другом люди, всегда бывают взаимные противоречия и взаимные сходства. Что на самом деле приключилось на их судне?

Ян умудрился запамятовать дорогу обратно в крематорий. А может, той никогда и не было. В любом случае Ян, перебирая руками и ногами и придерживая кружившуюся голову, кое-как спустился с Лестницы в Небо и вернулся на палубу.

Сразу бросились в глаза трупы всевозможных морских тварей и червей из сосуда, лежавших плотным слоем, который ветер разносил без остатка. Под первым слоем обнаружился еще один, который, впрочем, тоже вскоре исчез начисто. Ян Вэй вслушался в раздававшиеся повсеместно звуки бурления усиленно разбухающего Космоса. Слегка протрезвев, Ян крикнул:

– Цзые!

Ответа не последовало. Под напором вздымавшихся до небес волн ломались и падали мачты, дал трещину корабельный мостик, в непонятном направлении улетела птичья клетка, в разные стороны уносились стаи обезьян. Нос корабля то и дело опускался в море и с трудом поднимался вверх, каждый раз опускаясь все ниже и ниже, от чего возникало ощущение, что в следующий раз он не поднимется вовсе. Светила помрачнели и, словно намекая на то, что игра подходила к концу, шатались, будто готовые в любой момент рухнуть. Они оказались на пороге небытия. Лучше бы утонуть. Скоро все закончится. Что ни делай – все равно не спасешься. И повествование невозможно продолжать. Или же это было начало отдельной новой истории. Больной все никак не мог привыкнуть к этому.

И в этот момент до Ян Вэя смутно донеслась песня восхваления облаченной в белые одежды Гуаньинь:

– ...Мы укрощаем демонов и искупаем нечисть, пока не выкосим ее под корень и не выжжем дотла! Чисты и прозрачны воды, складывающиеся в жизнь, смывают они грязь, мешающую нам стать новочеловеками, стать новочеловеками, стать новочеловеками, стать новочеловеками...

Боль, печаль и ликование плющили и раздирали Ян Вэя на части. Он не понимал, что это было: то ли его выпроваживали, то ли он изгонялся сам, по собственной воле. С ужасом, но и с волнением Ян обнаружил, что у его груди все еще лежал малыш. Большие глазенки ребенка метались из стороны в сторону. Прочувствованно присматривался новорожденный к Яну. Тот невольно пробормотал:

– Родной ты наш, возвращайся.

С небес прогремел шум машины. Что-то рухнуло вниз. Лопасть. С грохотом оставив на палубе несколько вмятин, деталь замерла. На ветряке сверху крутилась тень человека. То был выкарабкавшийся со дна судна во исполнение долга Гидролокатор. Он завывал прерывистую песню, в которой чувствовалось и что-то от человека, и что-то от черта:

– Лево руля, на пять градусов!.. Пусть... шторм... ветер... дождь... будут... еще... сильнее!..

Разрядом молнии человечка раскололо и разорвало в клочья, которые разлетелись в разные стороны, сразу же сгинув в буре и ливне.

Ян Вэй будто увидел тень блендера размером с целый Космос под пологом Неба. В зазорах между стремительно вращавшимися зубчиками виднелась мертвенно-бледная фигура, замершая в медитативной позе на лотосовом престоле с подобранными под себя ногами... И только тут Ян Вэй наконец-то подумал обо всех мертвых людях, отпечатавшихся в его памяти.

Через палубу яркой искрой пробежал хомячок. В Ян Вэе что-то дернулось. Превозмогая боль, он бросился за зверюшкой. Хомяк прыгнул за борт и канул в море. И ужасающе разбушевавшееся Большое море сразу же утихомирилось, обратившись в гладкий бездонный водоем, начисто лишенный какого-либо содержания. Ян Вэй, аккуратно положив малыша на палубу, сиганул вслед за хомяком. Во время прыжка Яна осенила мысль: а не был ли он всегда на самом деле тем же доктором Силинем? Наверное, он принял «низ» за «верх». Или даже нет, может, «низ» всегда и был «верхом». Впрочем, есть ли разница между «низом» и «верхом», «преисподней» и «небесами», в таком мире, как наш?