Александр Пелевин

Никто не умрёт

Серия «Неороман»

© Александр Пелевин, 2026

© ООО «Издательство ACT», 2026

Глава первая

Хвост умер. Он совершенно точно был мёртв, мертвее и быть не могло. Никита Немиров до того ни разу не видел мертвецов так близко и явственно. Он не сразу понял, что в их «буханку» только что прилетел дрон. Хвост, гвардии сержант Андрей Хвостенко, тот самый ополченец, с которым они только что слушали в машине Егора Летова и нервно шутили о смерти, еле дыша от тяжёлой июльской жары, за минуту до этого говорил ему что-то важное, но эти слова напрочь вылетели из головы.

Двоилось в глазах, ноздри обжигало запахом гари, от удара каска сползла на лоб. «Буханка», перевёрнутая и покорёженная, дымилась на обочине дороги, а из её двери наполовину вывалился погибший водитель. Рядом лежал Хвост. Они успели выпрыгнуть на ходу: Немирова это спасло, а Хвоста – нет.

Сидя в дорожной пыли и испуганно оглядываясь, Немиров даже не сразу догадался осмотреть себя: цел ли, все ли конечности на месте... Но боли не было, только звенело в ушах, и сердце тряслось, как мокрый котёнок. Осмотрел на себе бронежилет – вроде не посекло. Всё на месте. Жив, цел...

Ослепительно-синее небо, полное смерти, растянулось убийственным маревом над степью в районе Артёмовска. Стояло лето 2023-го, и каждое утро ВСУ начинали на этом участке новую попытку контрнаступа. Начали и в этот раз.

Командование предупреждало, что это самый опасный участок на дороге от позиций разведки до располаги, и проскочить его нужно как можно быстрее, надеясь на удачу и скорость. В ту сторону они заезжали по темноте и с выключенными фарами, чтобы хоть как-то минимизировать риск, но стоило чуть задержаться у бойцов – и на линии соприкосновения началась бодрая движуха, а в небо уже поднялись дневные «птицы». Одна из них и стала последней для Хвоста и водителя с позывным Чёрный; настоящего его имени Немиров не знал и впервые его увидел только вчера. Это был худой молчаливый парень из мобилизованных, сам родом из Архангельска, воевал под Донецком, а на это направление перевёлся буквально месяц назад. Немиров хотел разговорить его после поездки и подарить пару своих эскизов, которые хранил в располаге, но этого больше никогда не произойдёт.

И тут он понял, что именно Хвост спас ему жизнь: он первым увидел летящий за «буханкой» дрон и, поняв, что нет иного способа спастись, кроме как выскочить из машины, буквально вытолкнул Немирова и прыгнул следом.

«Хвост, Хвост, твою же мать, ну как так...» – думал Немиров, подползая к телу товарища, но мысли эти были уже совершенно бесполезны, и он сам прекрасно понимал их ненужность. Внутри головы как будто заработала безжалостная машина выживания, и её механический голос монотонно повторял: проверь связь, проверь связь, проверь связь.

Его телефон сел ещё утром.

Немиров стянул с разгрузки Хвоста рацию и убедился, что она разбита в хлам.

Значит, связаться ни с кем не выйдет. Сколько километров до своих?.. Он стал вспоминать. Обычно память подводила его даже в бытовых мелочах, но теперь заговорила внутри бездушным медным голосом: двадцать километров.

«Точно, – подумал Немиров. – Зампотыла говорил, что до позиции двадцать километров, мы проехали около десяти. Значит, ровно посередине. Ну или не ровно. Ну или не посередине...»

Он даже не помнил, как называлась эта маленькая, затерянная на краю фронта, почти стёртая с лица земли деревня, где в одном из подвалов расположился перевалочный пункт, из которого они выезжали.

Его размышления прервало резкое жужжание в небе.

Из ниоткуда, из дальних лесополок, вылетело отвратительное огромное насекомое с моторчиком.

Немиров замер на месте. В сердце ударил холод. В панике заколотилось всё тело.

Он в ужасе огляделся, увидел единственное спасение – изломанный куст на обочине дороги – и кинулся резким движением прямо в зелень, не обращая внимания на царапающие лицо ветки, скрючился в позе эмбриона прямо на земле и уткнулся в траву.

Жужжание стало тише, потом ещё тише, потом пропало.

Воняло гарью.

Немиров тяжело и сильно задышал, а потом раскашлялся, едва не выплёвывая лёгкие прямо на землю.

И промелькнула в голове мерзкая, скользкая, предательская мысль: «Да что я тут вообще делаю? Я не должен был здесь оказаться».

Немиров перевернулся на спину, прищурил глаза от яркого солнца, хрипло простонал и закрыл рукой лицо.

Когда всё это началось? 24 февраля 2022-го? Нет, раньше. 2 января 2018-го, когда он впервые приехал в тогда ещё непризнанную Донецкую Республику, к сепарам, дэнэрам, ополчугам? Нет, ещё раньше. В декабре 2017-го.

* * *

Скакала красная конница по чёрной донской степи, разрезая сине-белое жаркое марево, и над нею сияло бесконечно прозрачное небо, а ещё выше – бесконечно тёмная ночь.

Никита Немиров не мог оторвать взгляд от картины. Который раз он уже видел её тут, в зале авангарда Русского музея, и всегда перед ней задерживался.

Соня дёрнула его за рукав, поторопила:

– О чём задумался?

– Картину эту люблю, – сказал Немиров.

Соня наклонила голову, пригляделась к полотну.

– А по-моему, это о разрушительной стихии войны. Смотри – они же скачут справа налево, то есть назад. Как бы тянут Россию обратно в Средневековье.

– Почему же назад? Посмотри с другой точки зрения. Есть алфавиты, в которых буквы читаются справа налево. Еврейский, например. Арабский... Почему мы привыкли, что вперёд – это слева направо? Мы же не знаем, где тут «вперёд».

– Всё равно страшновато. Я думаю, Малевич хотел напугать зрителя, а не воодушевить.

Немиров любил Соню. Маленькую, черноволосую, с глазами-угольками. Современную, прогрессивную, всегда со своим мнением. Тогда он ещё не понимал, что это мнение не совсем её, что она плоть от плоти тусовки, той самой, которой принадлежал и он сам. Впрочем, принадлежал, да не совсем. А она – совсем...

Никита Немиров в свои тридцать лет хотел заново изобрести феврализм Малевича или стать новым Кандинским, хотя прекрасно понимал: сама постановка вопроса «стать новым кем угодно» глубоко вредна и порочна, поэтому он никогда не говорил об этом публично, а вот наедине с собой – почему бы не помечтать? Он знал, что никому не стать ни новым Малевичем, ни новым Кандинским, тем более что после русского авангарда в искусстве в принципе не появилось ничего по-настоящему нового. Его удручали залы, посвящённые живописи 1980-х годов. После дерзкого авангарда, а затем античного соцреализма и потом «сурового стиля» в 1980-х годах наступил ужасный застой, даже нет – деградация. Живопись той эпохи он сравнивал с перестроечным кинематографом, который тоже ненавидел из-за его слабости, из-за выставления напоказ гнилого человеческого нутра.

Никита Немиров был невелик ростом, но строен, с буйными чёрными патлами и длинным гоголевским носом. В начальных классах его так и дразнили – Гоголь-Моголь. В средних классах уже просто – Гоголь. Когда он вырос, решил специально подчеркнуть это сходство короткими усиками, да так и стал их носить уже во взрослой жизни.

Одевался всегда вычурно, подчёркнуто старомодно, любил костюмы, кричащие галстуки, цветастые шейные платки.

Большинство коллег по актуальной живописи Немиров снисходительно презирал, деля их на «современное искусство здорового человека» (которое он наблюдал крайне редко) и «современное искусство курильщика». Впрочем, об этом он тоже старался не говорить публично – заклюют. Тусовка это умела.

Но Немиров хорошо знал, как держать себя в прогрессивном обществе обеих столиц. Характером он был незлобив, а потому спокойно пропускал мимо ушей излишне резкие суждения других, с которыми не соглашался; сам же говорил, что думает, редко и по делу.

После Русского музея они с Соней направились в бар на улице Некрасова, где постоянно собирались молодые художники и писатели, а больше всего – блогеры и микроблогеры, алкоголики, тусовщики и просто приятные парни и девушки.

Близился Новый год, и в это время снежная зима, как это почти всегда бывает в Петербурге, наступила внезапно для коммунальных служб. Немиров и Соня добирались до бара, держась за руки и лихо перепрыгивая сугробы, но это не могло испортить хороший вечер, ведь город уже украсили тёплыми оранжевыми огоньками, и морозный воздух дышал будущим счастьем.

Они заранее спланировали отпуск на следующий год. Немиров хотел в Крым, Соня возражала, в итоге сошлись на Турции. Чуть не поругались. Вообще всякий раз, когда дело касалось чего-то околополитического, они были на грани ссоры, но Немиров сглаживал острые углы.

В этот раз не вышло.

Бар «Хроники» был забит цветноволосыми зумерами, бородачами-профеминистами, геями, демократическими журналистами и теми самыми тридцатилетними женщинами из «Твиттера», многое повидавшими в жизни, снисходительно взирающими на окружающих, в футболках с надписями «Кусь», «Это Питер, детка» и «Фу, люди».

Когда они с Соней присели за столик к кучке знакомых, те обсуждали Райана Гослинга. Но, как только ребята увидели Немирова, тема тут же сменилась.

Один из общих знакомых, тридцатилетний пиарщик с бледно-зелёными волосами, тут же подсел к Немирову и радостно заявил:

– Я нашёл твит, от которого у тебя точно забомбит. Видел сегодня? – И показал телефон.

На экране смартфона существо неопределенного пола с ником Каденция Бульбозавра жаловалось, что его заставляли в школе учить историю, хотя само до сих пор понятия не имеет, кто основал Петербург, и гордится этим фактом.

Немиров, хоть и решил посвятить жизнь живописи, до того учился на истфаке СПбГУ. Он скривил губы и попытался отшутиться, но получилось всё равно, как говорят в этой среде, токсично:

– А как этот человек дожил до своих лет? Он точно умеет подносить ложку ко рту?

Соня подвинулась к нему, попросила посмотреть на экран, вчиталась, пригубила пиво из стакана.

– Что такого? – спросила она. – Ну не знает и не знает.

Тут Немиров впервые за полгода отношений по-настоящему удивился. Он тоже глотнул пива и не сразу нашёлся что ответить. Потом сказал неуверенно:

– Ну... В смысле? Знать, кто основал Петербург, – это же база. Это учат в первом классе. Ну или в третьем... Мне трудно представить, что подобное можно не знать. Это как не знать, что дважды два – четыре.

– А почему все должны это знать? – спросила Соня. – Разве все обязаны быть такими же, как ты? Ты отучился на истфаке, кто-то решил выбрать другой путь.

– Погоди, стоп-стоп-стоп, – перебил Немиров. – Кто основал Петербург?

– Пётр Первый, конечно же, – будто бы обиделась Соня.

– Вот! – чуть ли не крикнул Немиров. – Ты сказала «конечно же». Значит, это очевидное знание, нет?

Соня глотнула ещё пива, закатила глаза:

– Для тебя очевидное. Для меня – тоже. Но зачем всех заставлять быть одинаковыми? Может, кто-то хочет приносить пользу миру другими средствами. Кому-то интереснее программирование или gender studies. Пусть на этом и сосредоточатся.

Немиров не нашёл что ответить. Gender studies, Господи! Ещё и с таким жевательным американским акцентом! Он почувствовал, что по-настоящему злится.

Потом, когда суть спора забылась и компания заговорила о чём-то ином, Немиров, уже слегка захмелевший, наклонился к Соне и сказал:

– Ну сама посуди. История – это же не просто известные факты. Надо знать культурный контекст, в котором ты живёшь, понимать общество, в котором существуешь... Как можно не знать своей истории? Не зная прошлого, ты не поймёшь настоящего и тем более – будущего. А история Великой Отечественной? Блокады? Холокоста? Мне как-то даже странно объяснять. Не знаю...

Он выпил ещё и сказал, уже глядя перед собой:

– Я не хочу жить в обществе, где считается нормальным не знать, кто основал Петербург.

– Ты когда успел стать таким пафосным? – улыбнулась Соня. – Если ты не заметил, мир немножечко, самую-самую малость меняется. Вот, например, один человек знает тысячу и один факт из истории средневековой Фландрии, а другой даже не знает, что такое Фландрия. Это что, делает его хуже?

– Не делает, конечно, – согласился Немиров. – Но незнание таких базовых вещей, как Пётр Первый, основавший Петербург... Извини, но вот это – да, делает хуже.

Соня хмыкнула и замолчала. Немиров очень не любил настолько обострять дискуссию, но уже не мог сдержаться. Воздух за столиком сгустился, и ему захотелось как-то сбавить пафос, разрядиться дурацкой иронией, но Соня успела усугубить ситуацию.

– Тебе кажется диким, что кто-то не знает основателя Петербурга, – сказала она. – А вот мне кажется диким, когда люди берут на себя право решать, кто лучше, а кто хуже.

– А знаете, кто ещё считал одних людей хуже других? – засмеялся один из парней за столом, но на его попытку разрядить обстановку заезженной шуткой про Гитлера никто не обратил внимания.

– Ладно. – Немиров пожал плечами. – Наверное, я перегнул. Давай замнём. Не о взглядах же ругаться?

– При чём тут это? – не унималась Соня.

Немиров усмехнулся. Только что он хотел максимально сгладить конфликт, но обострение вышло само собой.

– При чём? А когда ты не захотела ехать со мной в Крым, взгляды тоже были ни при чём?

Соня обиженно закатила глаза, допила стакан пива и попросила следующий.

За столом повисла тишина.

Её решился прервать один из приятелей.

– Никит, а ты что, в Крым хотел? – спросил он тихо.

– Ну да, – сказал Немиров. – Я там был осенью четырнадцатого.

Соня хмыкнула в сторону:

– Нашёл чем хвастаться.

Тут Немиров понял, что Соня, его нежная Соня, с которой они прожили столько прекрасных моментов с мая этого года, как только доходит до главного, в суждениях своих становится резка и категорична и явно не собирается мириться с тем, что он говорит. Он будто физически ощутил эту стену, которая всегда была между ними, но только сейчас стала очевидной и явственной.

Он ничего не ответил. Продолжил пить пиво.

Вскоре общение сгладилось, вечер пошёл своим чередом: пели дурацкие песни, слушали Ирину Аллегрову, много курили на выходе из бара, ёжась от холода. Даже целовались на улице.

В два часа ночи Соня устала кутить и поехала к себе домой. Немиров отправился к себе.

Наутро, только разлепив глаза и нащупав телефон, он тут же написал ей в «телеге»: «Душа моя, как ты? В порядке?»

Соня очень долго, минут пять, печатала ответное сообщение.

Немиров напрягся.

Как выяснилось, напрягся не зря.

«Прости, солнце, – писала Соня. – Я всю ночь не спала. Летом мы никуда не поедем. Я бы хотела взять паузу в отношениях».

Немиров, к собственному удивлению, ничего не почувствовал, лишь удивлённо хмыкнул и почесал затылок.

«Паузу? Подожди. Ты чего? На сколько?»

Ответ пришёл сразу:

«В идеале, конечно бы, навсегда».

Немиров отложил телефон, сел на кровати, снова глянул на экран. Сообщение не изменилось. Да и как оно могло измениться?

За окном ещё чернело позднее декабрьское утро, в доме напротив один за другим зажигались мутно-оранжевые огоньки, и Немиров решил, что раз более ничего не изменится, можно ещё поспать. Завернулся с головой в одеяло и сразу вырубился.

Проснувшись через два часа, когда уже стало светать, он в панике вспомнил утренний разговор и уткнулся лицом в телефон. В «телеге» уже не отображалась Сонина аватарка, а статус сообщал, что она была в сети «очень давно»: значит, забанила.

– Сука! – крикнул он и швырнул телефон в стену.

Тут же подобрал, взглянул на экран – всё нормально, не разбился.

За что, почему, неужели, действительно из-за политики? Из-за Крыма? Из-за Петра Первого? Из-за того, что он, Никита Немиров, нет-нет да и скажет иногда что-нибудь этакое, не принятое в их среде? За то, что пару недель назад он не выдержал и сказал в общей компании, что второго мая 2014 года в Одессе заживо жгли людей? Но ведь там действительно заживо жгли людей.

Снова лёг в кровать, стал машинально листать ленту новостей. В мире что-то происходило, но будто не на этой планете, где-то далеко за поясом Койпера. «Да и ну его к чертям собачьим», – подумал Немиров и машинально, как робот, побрёл на кухню, оборудованную им под мастерскую.

Немиров рисовал космос.

С детства он был слаб здоровьем, постоянно болел и порой терял сознание. Впервые это случилось в четырнадцать лет. Никита пил чай, вернувшись из школы, встал из-за стола и вдруг упал, шокировав мать, которая немедленно позвонила в скорую. В моменты потери сознания он видел странные космические миры и удивительные неземные картины. Цветастые калейдоскопы чужих планет сменялись какими-то дикими, сумасшедшими, бредовыми сюжетами. Большую часть всего этого он забывал, приходя в себя, но какие-то обрывки помнились. После первого такого случая он и начал рисовать – сперва неловко и неумело, потом стал интересоваться школой живописи. Сальвадор Дали – и далее с погружением в историю: импрессионизм, романтики, прерафаэлиты, Возрождение.

Пошёл в художественный кружок при школе. Учился.

В восемнадцать лет плотно и навсегда заболел русским авангардом.

По поводу его болезни врачи разводили руками, МРТ ничего не показывала, каждый год он проходил обследование в неврологической клинике. С возрастом стал терять сознание реже. Последний раз такое случилось в прошлом году.

Но Немирову казалось, что именно благодаря видениям в моменты потери сознания он и стал рисовать именно так.

Он рисовал космос, представляя, как могли бы увидеть его русские авангардисты начала XX века, живи они сейчас. Используя цвет и строгую геометрию, он выписывал густые фиолетовые туманности, строгие марсианские пейзажи с засыпанными песком руинами древних цивилизаций, квазары и пульсары, чёрные дыры, искажающие звёздный блеск за миллионы световых лет.

Он расчерчивал чёрный холст золотыми кометами, пытался выразить в цвете реликтовое излучение, и чем дальше он забирался в космос, тем страшнее ему становилось и тем интереснее. Страшнее всего было работать над картиной, изображавшей скопления галактик, которые выстроились во Вселенной стройной паутиной, напоминающей нейроны в мозгу человека. Этот холст он так и не окончил – для этого надо было понять что-то такое, что с трудом вмещается в слабое человеческое сознание.

На мольберте у окна висело ещё одно неоконченное полотно, которое он начал писать два месяца назад, да с тех пор так и не притрагивался. Зато сразу придумал ему название: «Никто не умрёт».

Почему так? Он сам не знал, просто понравилась фраза.

Ему захотелось сделать что-то в духе работы Павла Филонова «Ударники», изображавшей огромные, суровые лица рабочих, но не в сине-голубых цветах, а в пыльных, воинственных и угрожающих, чёрно-бело-жёлтых, проявленных на краю планетарной атмосферы, соприкасающейся с лучами солнца, и уходящих в космос, в вечность.

Немиров и сам прекрасно понимал, насколько это вторично, но добавлял себе, что таково, по сути, всё, что было после русского авангарда. Он мечтал оживить искусство столетней давности, актуализировать его и заговорить на его языке с самим космосом.

В углу кухни стояла неразобранная свалка готовых холстов, которые он привёз две недели назад с общей выставки в Москве, где ему разрешили выставить десяток полотен. Тогда он был счастлив. Немиров давал интервью, наслаждался успехом, а потом был потрясающий фуршет... Какие теперь фуршеты? Немиров подошёл к полотнам и выбрал из них то, на котором изобразил Соню. Практически неузнаваемую, явно не настоящую и теперь уже совершенно точно не заслуживающую жить ни в русском авангарде, ни в русском космосе.

Последней своей мысли, слишком пафосной, Немиров сам усмехнулся. Это чем-то напомнило ему видео из Петербурга, на котором пьяный парень кричал другому, что тот бросил их философскую жизнь ради баб.

Да, первой мыслью, конечно, было вынести полотно на помойку, но и это показалось ему слишком пафосным. Задвинул за остальные холсты: пусть себе валяется.

Налил в чайник воды и поставил закипать.

Вечером он принял решение напиться так, чтобы черти в аду вешались на собственных хвостах.

Гладко побрился, надел лучший костюм, выбрал самый дерзкий, вызывающий галстук с узорами из Кандинского, прилизал волосы и вызвал такси в центр.

Город сиял разноцветными украшениями, завывал декабрьским ветром, падал снежными хлопьями на лицо, по тротуару бежали с подарками люди, ведь до Нового года осталось всего два дня – тоже мне, нашла, дура, время для расставания! – но ничего, лишь бы не встретить её случайно в каком-нибудь баре, и поэтому надо выбирать места малознакомые, где они никогда не бывали вместе, и напиваться одному, непременно одному – таков закон.

В первом баре он хлопнул немедленно торфяного виски, запив крепким молочным стаутом. Тут же повторил. Захмелев через полчаса, он пожаловался бармену, что его бросила девушка, дал на чай и пошёл к другому заведению.

В следующем кабаке было шумно и людно. Немиров оглядел посетителей на предмет отсутствия знакомых лиц, сел за единственный свободный столик и попросил себе виски со льдом и колой.

Снова дал на чай и пошёл дальше.

В третьем баре он засел надолго. К его удовольствию, тут было тихо, с мягким уютным светом и красными занавесками, а из-за стойки играл какой-то новомодный лоу-фай, и тут он окончательно расслабился, расстегнул первую пуговицу рубашки, ослабил галстук и в голос расплакался.

И заказал сразу бутылку виски.

Это была ужасная ночь: пьяная, беспросветная, мотающая из стороны в сторону, грязная и мутная, как глаза покойника. Внутри болело и ревело, и что-то постоянно мешало дышать, будто нож засунули под ребро, будто надели на голову чёрный мешок. Немиров шатался по диким улицам Петербурга, писал стыдные письма знакомым, кому-то звонил, кричал чьё-то имя, узнавал каких-то друзей или врагов у случайных баров, падал в сугробы, поднимался и снова падал.

«Ненавижу, ненавижу, ненавижу этот Новый год», – эта мысль билась внутри головы прямо в такт стучащим зубам, и он снова заходил в какие-то бары, глотал палёную чёрную муть, от которой потом блевал прямо в снег, и опять пил...

Никита проснулся у себя дома, когда уже вновь стемнело. Первая мысль, ворвавшаяся в мутное похмельное безвременье, стукнула в мозг: «Что же я вчера натворил?»

Дрожащими пальцами нащупал телефон, стал лихорадочно смотреть, что и кому за это время написал. Просмотрел первые несколько сообщений и смачно выругался. Нет, это лучше посмотреть потом. Кажется, придётся долго извиняться перед всеми...

Он понял, что завалился в кровать где-то уже под утро, прямо в рубашке и брюках. Повезло, что попал домой.

Шатаясь, прошёл в кухню, налил из крана воды, выпил жадными глотками и сел за стол, обхватив руками голову.

Загорелся экран телефона, заиграл звонок.

Это зачем-то звонил Родион Волков, старый приятель, с которым не общались, наверное, месяца два. Он слишком не вписывался в его художественную тусовку. И понятно почему: на аватаре, который высветился во время звонка, Родион стоял в камуфляже и с автоматом у дорожной таблички с надписью «Гловайськ». На этом фото он выглядел здоровым, плечистым, с налысо обритой головой и ехидной улыбкой. На руке его красовался алый шеврон с чёрной лимонкой в белом круге.

Познакомились они в прошлом году и быстро сошлись на почве полной непохожести Волкова на тусовку, которая окружала Немирова. Довольно скоро он стал одним из немногих друзей, с которыми можно вести себя по-настоящему откровенно, а не корчить не пойми что. Только Волков мог (и, главное, умел) подколоть по любому поводу максимально жёстко, но всегда по делу, а потому простительно. Именно к Родиону можно было обратиться, когда становилось по-настоящему плохо.

И по этому звонку Немиров тотчас понял: значит, ночью писал ему. Или того хуже – звонил. Чувство оглушительного стыда усилилось стократ.

Немиров поднял трубку, пролепетал непослушными губами:

– Да!.. Алло... Привет...

Голос на той стороне звучал бодро и весело.

– Позор пьянице и дебоширу Немирову! Привет! Как самочувствие?

– В смысле... Я тебе что, вчера...

– Я тебя давно в таком состоянии не помню. Ты всю ночь звал меня бухать. Я отвечал, что не пью. Проходило десять минут, и ты снова звал меня бухать. И так раз десять. Ты что, не помнишь, как я приехал в три часа ночи и отвёз тебя домой на машине?

– Твою мать... – Немиров ударил себя ладонью по лицу. – Так и знал.

– Да ничего, такое случается. Не каждый день тёлки бросают. Ты, это... Чаю попей, поешь как следует. Твой галстук у меня, кстати.

– Извини, пожалуйста.

Немиров ничего не помнил.

– Бывает. Слушай, помнишь, мы с тобой ещё полгода назад, до твоей встречи с этой... Тёрли, что ты вроде был не против как-нибудь в Донбасс сгонять. Желание ещё есть?

– Есть, – машинально ответил Немиров.

– Тогда приводи себя в порядок и не бухай хотя бы сегодня. Я выезжаю первого января. Посмотришь всё своими глазами, вдохновения наберёшься, развеешься.

– Хорошо. Денег каких надо?

– На бензин скинешься. Поможешь баулы с гуманитаркой таскать. А... и вытрешь блевотину с моего сиденья.

– Что?.. Я...

Немирову захотелось удавиться.

– Да я шучу. Ты только пальто себе заблевал. Давай, приходи в себя. Жить будем у легендарного ополченца Хвоста. Я тебя с ним познакомлю. Уверен, подружитесь.

Глава вторая

Когда вдалеке стихло жужжание дрона, Немиров поднял голову и осмотрелся. Он понял, что надо срочно соображать, что делать: оставаться на одном месте смертельно опасно. Надо куда-то двигаться. Очевидно, в сторону перевалочного пункта, откуда они выезжали. Иначе – смерть. Но куда двигаться? Как? Над дорогой летают «птицы».

Дрожали коленки, не слушались пальцы, сбивчивое дыхание срывалось в кашель.

На дороге догорала перевёрнутая «буханка», мёртвый Хвост всё так же лежал, глядя в никуда кукольными глазами, и всё так же был бездвижен убитый водитель.

Немиров вновь попытался вспомнить, что же такого важного сказал ему Хвост за несколько секунд до взрыва, но никак не получалось.

Тогда он стал лихорадочно вспоминать, чему его учили.

Военные рассказывали, что на АБС ни в коем случае нельзя прогуливаться в светлое время суток по «открытке». Либо отсиживаться в кустах, либо бежать. Только так.

Вспомнил, как говорили штурмовики, которым они с Хвостом пару дней назад подвозили генераторы: не ставил – не снимай; не клал – не поднимай; где встал, там и поссал.

Справедливо.

– Угораздило же... – проговорил он пересохшими губами.

Понял, что без воды он далеко не уйдёт. Осторожно огляделся, рванул в сторону перевёрнутой на бок машины – снова мимо мёртвого Хвоста, стараясь не глядеть на него, – и ухватил из воняющего гарью салона ближайшую бутылку с водой.

Тут же прыгнул обратно и открутил крышку, но скользнули дрожащие пальцы – бутылка грохнулась в траву, и вода полилась прямо на землю. Выматерился, подобрал, тут же присосался и сделал несколько глотков, но потом понял, что воду надо экономить.

Невдалеке послышалось тихое жужжание, потом оно стало громче и ближе.

Немиров вжался в куст ещё сильнее, скрючился, обхватил колени руками. Он понял, что слишком громко дышит, и испугался, что это услышит дрон. С усилием задержал дыхание и зачем-то прищурил глаза, наблюдая за «птицей».

Дрон покружил над разбитой «буханкой» и полетел дальше вдоль дороги.

Немиров никак не мог унять дрожь во всём теле, ничего не мог сделать с тяжёлым и прерывистым дыханием, со стучащими зубами, с прыгающими в разные стороны коленками и непослушными руками. Только полуобгоревший куст, в котором он скрючился, максимально вжимаясь в землю, спасал его от хищных убийственных «птиц». Он вспомнил рассказы бойцов: иногда дроны-камикадзе лежат вдоль дороги в засаде, ожидая, когда кто-нибудь пройдёт или проедет мимо, и тогда смерть приходит за несколько секунд, в которые ты даже не успеешь среагировать... А сколько их сейчас в небе – тех, которых не видно и не слышно, зато они отлично видят его прямо сейчас?

В то же время он понимал, что бесконечно сидеть под этим кустом не выйдет и надо уже что-то решать.

Раздвинул ветки, высунул голову и тут же вжался обратно.

Или лучше просидеть тут, пока мимо не проедет кто-нибудь из своих?

«Ага, – подумал тут же Немиров. – На этой дороге ждать можно днями. Да и если так, остановятся подобрать меня – и сразу прилетит...»

С обеих сторон фронта непрерывно гремела арта. Этот грохот почему-то не то чтобы успокаивал, но хотя бы примирял с действительностью: он показывал, что война идёт своим чередом, что есть свои и есть противник, что хоть где-то всё ещё идёт честный бой, а не сафари, где убийца спокойно сидит в красивеньких очках, а жертва убегает от него по полю. Да всё что угодно лучше, чем это злобное жужжание, будто мухи слетелись над мёртвым человеком ещё до того, как он стал мёртвым.

Страшные, резкие мысли, даже не мысли – полуэмоции, полуобрывки внутренних фраз, полуживотные инстинктивные толчки адреналина раскачивали его голову.

Он взглянул направо от дороги, где ширилось огромное зелёное поле: если добежать до той лесопосадки, то там, может быть, сидит кто-то из своих...

Но бежать через поле – верная смерть. На этом участке фронта заминировано всё, что можно и что нельзя.

В небе ничего не жужжало уже минут десять. Или минуту? Или десять секунд? Немиров аккуратно сел у подножия куста, вытянул затёкшие ноги. Одежда пропотела так, будто он только что вылез из воды. Пот градинами стекал по лбу и щипал глаза, действительность расплывалась в мокром тумане.

От одной только мысли вылезти на дорогу начинало тошнить, ещё сильнее дрожали руки, дыхание сбивалось в хриплый кашель.

Он панически вслушивался в небо и пытался уловить хоть какой-то звук.

На секунду у него в голове промелькнул самый чудовищный страх в жизни. У каждого человека есть такой – потаённый, абсурдный, но от него всегда холодеет затылок и на долю секунды весь мир вокруг превращается в ужас. Он боялся не смерти, не ампутации, не инвалидности и даже не потери разума. Однажды, пару лет назад, он смотрел, чтобы лучше уснуть, документальное кино о космосе и вдруг представил себе: а что, если существует вероятность – одна на триллион триллионов, – что в некий момент произойдут какие-то квантовые флуктуации или же прямо здесь и сейчас откроется «кротовая нора», и он, художник Никита Немиров, внезапно телепортируется в совершенно случайное место во Вселенной.

Тогда, лёжа на диване, он испытывал свой мозг, представляя себе это. Скорее всего, он оказался бы в абсолютно пустом межгалактическом пространстве и погиб за какие-то несколько секунд, но за эти мгновения пришло бы осознание происходящего, и он понял бы, что оказался в сотнях миллионов световых лет от Земли, посреди страшной бесконечной пустоты; этот ужас попросту недоступен человеческому пониманию, и именно от невозможности осознать такие масштабы становилось страшно.

Немиров вспомнил, как фантазировал об этом, валяясь дома и просматривая кино. Со временем это стало навязчивой мыслью, которая приходила иногда с похмелья или в моменты депрессии. Именно поэтому ему страшно было рисовать галактические скопления.

И теперь он тут. Никакого похмелья, никакой депрессии – просто он совершенно один на артёмовском направлении, и это, кажется, пострашнее любых космических фантазий.

И тут же эти мысли разрядились дурацкой, пришедшей из ниоткуда шуткой, будто он сидит под этим кустом, как садовый гном. Да, подумал Немиров, так он и будет рассказывать потом, если выживет: сидел, как садовый гном...

Шутка-самосмейка немного привела его в чувство.

Пора было что-то решать. Вечно прятаться невозможно, да и убежище здесь так себе... Надо прорываться. Бежать, ползти, прогрызаться зубами сквозь кусты, отбиваться от дронов хотя бы вот этой бутылкой...

Осмотрелся вокруг и заметил в пятидесяти метрах и чуть дальше от обочины несколько хилых, облезлых, сильно посечённых берёзок. По другую сторону дороги, но ничего, без разницы. Там будет точно удобнее прятаться.

Значит, хотя бы так – перебежкой туда и ждать, пока наконец стемнеет.

Он прислушался к небу. Тишина.

Закрепил ремешок шлема на шее, отдышался, собрался, напряг ноги, перекрестился, прижал бутылку с водой к груди и резко рванул вперёд.

Он бежал, не чувствуя ног, будто взлетая на воздух с каждым ударом ботинка по грунту, изо всех сил работая локтями, сбивая дыхание, и снова солёный пот разъедал глаза, и он ничего не слышал из-за ветра в ушах, хотя надо было что-то слышать, но чёрт с ним – главное бежать, бежать и бежать!

Рухнул прямо под первую берёзу, в высокую траву, которая пахла уже не гарью и смертью, а самой собой – сочной, зелёной, настоящей.

Тут же остановил дыхание и прислушался к небу.

Всё ещё тишина.

И страшно закашлялся прямо в землю.

* * *

Когда вечером третьего января 2018 года Никита Немиров, сидя на пассажирском сиденье рядом с Родионом Волковым, подъезжал к границе непризнанной Донецкой Народной Республики, в его сердце не было страха, сожаления или неизвестности, а только искреннее и неподдельное любопытство пополам с восторгом новичка.

Тот Новый год Немиров отметил тихо и спокойно: впервые за долгое время заехал домой к родителям, жившим на севере Петербурга. Утром первого января спустился к подъезду, где его уже ждал Волков на машине, и они помчали по опустевшему городу. Ехали долго – сначала семь часов из Петербурга до Москвы (в кои-то веки не пришлось стоять в пробках), а потом до города Ельца, где они сняли дешёвую гостиницу, чтобы заночевать.

Никита никогда не путешествовал на машине так долго и так далеко: обычно либо катался поездами, либо летал самолётами. Ему подумалось, что путешествие по России на авто – идеальный способ прочувствовать эти бесконечные русские расстояния, ощутить их всем своим существом и осознать на практике.

Так и вышло.

Елец оказался русским, народным, весёлым и пьяным. Устав от поездки, сходили поужинать в разухабистый кабак в центре города и встретили возле него упившегося вусмерть негра в ушанке, который приставал к прохожим, просил сигареты и говорил, что Россия – круто. Парни угостили его сигаретами и поздравили с Новым годом.

– Наш чернорус, – сказал тогда Волков. – Этот парень куда более русский, чем многие важные рожи из нашего телевизора.

Выспались, отправились дальше и остановились уже только в Ростове, где произошла типично южнорусская, как назвал её Волков, история.

Плохо соображая от усталости, остановились на въезде в город, взяли на заправке кофе и решили быстро снять первую попавшуюся гостиницу.

– О, – сказал Немиров, глядя, как Волков копается в телефоне. – Смотри, какой смешной отель с интерьерами в стиле цыганского барокко.

С экрана в агрегаторе гостиниц, действительно, вызывающе кричали розовые подушки, позолоченные гобелены и иные приметы стиля «дорого-богато», также известного как «бухгалтерия гуляет». Цена показалась сравнительно невысокой.

Путешественники потом долго не могли понять, почему же их не смутило название заведения: отель «Анжелика».

В самом деле, по прибытии Немиров и Волков обнаружили, что это отель не просто для жилья, а с дополнительными услугами того самого характера, который предполагал, что дополнительная услуга здесь – сам отель.

Администратор на стойке сразу понял, что парни приехали не в «Анжелику», а просто. Лицо его из приветливого тут же сделалось недобрым, и произошёл потрясающий диалог.

– У нас нет мест, вы не бронировали.

– Как же это не бронировали? – удивился Волков и показал телефон. – Вот, смотрите, забронировали всё ещё два часа назад в агрегаторе.

– Хорошо, – нехотя согласился администратор. – У вас оплата не прошла.

– Как так? – вмешался Немиров. – Вот же, прямо тут уже заранее оплачено. Чек показать?

– Не знаю, что у вас там... – Администратор недовольно всмотрелся в экран и снова был вынужден согласиться. – Но номер на двоих стоит три тысячи, а вы оплатили две семьсот.

– Сколько было указано, столько и оплатили. Надеюсь, у вас хотя бы кровати раздельные?

В итоге администратор сдался и швырнул на стол ключи от номера.

Спали тяжело и тревожно, под бурные звуки «Анжелики».

Однако утром выяснилось, что администратор просто так не сдаётся. Когда Немиров и Волков спустились в столовую выпить кофе и позавтракать, он остановил их:

– У вас не оплачены завтраки.

Волков достал телефон из кармана таким движением, словно вынимал пистолет из кобуры, чтобы наставить ствол прямо в лицо. И чётко, по-военному, сказал:

– Мужик, галочку видишь? Оплачены.

– Приятного аппетита.

Завтраки они, действительно, оплатили ещё при бронировании.

Позавтракав, сели в машину. Волков предложил поставить этому отелю пять звёзд.

– На хрена? – удивился Никита.

– За отчаянное желание нагреть на деньги, друг мой. Этот парень бился как лев. Он не сдавался до последнего. Это восхищает и заслуживает уважения.

И снова поехали – вдоль заснеженных степей, по быстрой трассе, под серым и хмурым небом.

Немиров не слишком выспался и спустя пару часов снова вырубился. Очнулся от резкого замедления машины – оказалось, что уже подъезжали к КПП «Успенка», у которого скопились две длинные очереди из фур и легковушек.

Он удивился, что надо всё равно проходить пограничный контроль: как же так, ведь это, по сути, Россия, зачем такие лишние сложности?

– По сути, да, – сказал Волков. – А так... Ну да сам увидишь. Смотри на людей, спрашивай, перетирай. Тебе тут всё будет в новинку, главное, не парься особо. Думай лучше о том, как тебя в Питере бывшие друзья будут отменять.

– Да уж, – согласился Немиров.

– Это я так. Чтобы потом был повод в очередной раз сказать тебе: «Я же говорил». И ещё нюанс: ты не возгордись особо после этой поездки. Знаю, будет соблазн на каждом шагу кричать, что был «на войне»... Тут таких и без тебя хватает. Ветеранов батальона «Донбасс-Палас», раненых бутылкой коньяка в лобби-баре. Героически держали оборону «Юзовской пивоварни» и лично уничтожили более сотни шотов настоек в «Гусях-лебедях». Я, мол, воевал, я героически сдерживал наступление похмелья...

– Что, есть такие? – спросил Немиров.

– А то! Один вообще на Большой земле рассказывал всем, мол, воевал, в плену был. А в каком плену: не уточнил. Оказалось, к своим же на подвал на два дня залетел за пьянку. В общем, отнесись к этой поездке по-философски, как ты умеешь. Во-первых, я вытащил тебя сюда, чтобы ты немного развеялся, посмотрел, как живут люди, когда у них реальные проблемы, а не «баба бросила».

Немиров ничего не ответил: он давно привык к резким дружеским шуткам.

– А во-вторых, – продолжил Родион. – Немного поможешь фронту. Знаешь, от этого сразу улучшается настроение. Что-то в жизни пошло не так – скинул копеечку для воинов Новороссии или передал полезный груз парням. Сразу ясно, что не зря живёшь.

С собой они привезли три баула разнообразных приблуд – как сказал Волков, «полезных для уничтожения украинской государственности». Всё по мелочи: какие-то крепления для дронов, рации, запчасти. Немиров в этом совершенно не разбирался, всё закупил и собрал Волков. Всё это добро они должны были довезти до квартиры Хвоста в центре Донецка, а потом вместе с ним развезти по подразделениям.

– Ты-то воевал, – заметил Немиров после недолгого молчания. – Неужели всё равно приходится доказывать, что не зря живёшь?

– А, нет. У меня другая история. Прозвучит странно, но... На это подсаживаешься. Если это однажды появилось в твоей жизни, то будет с тобой навсегда. Не могу я парней оставить. Я же когда вернулся в две тысячи пятнадцатом году, тоже забухал, совсем как ты. А потом парни попросили со сбором на броню помочь. Раз помог, два... Вот теперь и мотаюсь почти каждый месяц. Да, на это подсаживаешься. Не отпускает. Не зря живёшь.

Паспортный контроль прошли быстро и легко. Немиров боялся, что будут долго и нудно расспрашивать, проверят все счета и долги, начнут задавать вопросы о друзьях и окружении... Нет, всё прошло гладко. Волков, однако, сказал, что иногда могут завести в комнату для отдельной беседы с вежливым представителем спецслужб, но проблем там обычно не бывает.

И когда они вновь сели в машину и тронулись, Волков тут же отстегнул ремень безопасности и даже как будто свободнее задышал.

– Это что, мы уже в ДНР? – Немиров мотал головой из стороны в сторону, и ему показалось, что даже воздух теперь стал другой и небо совсем иное.

– Ты удивительно прозорлив, мой друг.

– А зачем отстегнулся? – спросил он Волкова.

– В Донбассе не пристёгиваются, – ответил Волков. – Во время обстрела так проще выпрыгнуть из машины.

Немиров немедленно тоже отстегнулся, щелчок ремня взбудоражил его, и он понял, почему Волков так свободно вдохнул.

Его вдруг опьянил этот воздух, и стало ясно, почему же его сюда так манило. Это ощущение непризнанности «пиратской» республики, полулегальное государство, фактически фронт, хотя не было ни войны, ни грохота артиллерии, ни колонн танков – только узкая трасса, с обеих сторон плотно засаженная лесополосами, и какое-то мистическое чувство путешествия в запретный город.

Запретный город Донецк. И он, Никита Немиров, теперь преступник в глазах либеральной общественности, очень плохой парень. Зато теперь он живёт эту жизнь не просто так. У него теперь будет Знание о Запретном Городе, и знание это останется с ним навсегда, что бы дальше ни произошло.

Его манила метафизика ополчения. Впервые за много лет мир стал свидетелем самого настоящего русского восстания, и они прямо сейчас направлялись в его центр. Здесь творилась история – и чёрт знает, что ещё произойдёт тут через два, три, четыре года...

Когда проезжали Иловайск, Немиров узнал ту самую табличку, на фоне которой фотографировался Волков летом 2014-го. Попросил остановиться, сделали совместное фото. Потом, когда вернётся, выложит его у себя в «Твиттере», чтобы у всех как следует бомбануло.

– Сейчас тут нет такой войны, как в четырнадцатом, – объяснял Волков, когда они поехали дальше. – Но и мира тоже нет. Тут сейчас очень сложно всё... Ни туда ни сюда. Люди везде люди. Само собой, они понемногу устают от этой неопределённости.

– А что они о Минских соглашениях думают? – спросил Немиров.

Волков хмыкнул, ответил не сразу:

– Хочешь, покажу гостиницу, где обэ-эсешники живут? Можем им колесо машины обоссать.

Отношение к Минским сразу стало понятно.

Немиров ожидал увидеть больше примет войны: танки на дорогах, блокпосты с вооружёнными до зубов казаками, разрушенные до основания дома...

– Такие места тут есть, – объяснил Волков. – Но ближе к АБС, конечно. Центр Донецка поразит тебя тем, что он выглядит... Ну не то чтобы как обыкновенный мирный город, всё-таки с заметными нюансами. Но всё-таки живой город. А уже через пять километров – линия фронта. Вот так тут люди и живут. И Бог знает, сколько ещё будут жить.

Немиров взглянул за окно и увидел, как на вечернем небе, далеко за снежными лесополками, уже село солнце, и алый свет его вплетался в фиолетовые облака. Мчала красная конница...

В Донецк въехали уже затемно. Немиров восторженно глядел по сторонам, подсчитывая флаги ДНР и баннеры с цитатами Захарченко. Город выглядел ленивым, спокойным и малолюдным, со скудными новогодними огоньками – не как в Петербурге, но достойно. Немиров ухмыльнулся своему столичному «достойно», будто он, гость с Большой земли, снисходительно обозревает провинциальный городок, но нет, это неправильная мысль, и он её устыдился.

– Сюда надо летом приезжать, – сказал Волков. – Тут столько роз! Донецк всегда называли городом миллиона роз. Так и есть, они на каждом шагу. И во время войны – тоже.

Как художник, Никита эстетически кайфовал от самого флага Донецкой Республики, где вместо белой полосы наверху прилепилась чёрная. Будто это сама тень России, этакая «плохая Россия», Россия, готовая к смерти. Россия чёрная, радикальная, застывшая грозным монументом на границе с войной, не стерпевшая, взявшая в руки автомат и готовая отстаивать свою правду. Россия, какой она бывает, если её рассердить.

И правда, город не походил на картинку из либеральной пропаганды, где по руинам домов ходят пьяные казаки с гранатомётами наперевес. Пока они въезжали со стороны Макеевки и двигались к улице Артёма, Немиров не увидел ни одного вооружённого человека.

Но вместе с тем появилось и чувство полуопустошённости. Где-то побиты окна, где-то вход в магазин завален мешками с песком, а на стенах встречается надпись «Убежище». И только спустя полчаса поездки по Донецку Немиров понял, что здесь на самом деле не так: намного меньше машин и меньше людей на улицах, чем должно было быть в большом городе в такое время.

Подобным образом обычно выглядел Петербург утром первого января, но уже вечер второго, и такого здесь точно не должно быть – то ли Новый год затянулся, то ли что-то не так...

– Людей ещё мало, потому что скоро комендантский час, – пояснил Волков. – Тут с этим строго. Одна моя знакомая выехала в комендантский час на гироскутере за сигаретами, ну и попала в комендатуру.

– И что с ней стало? – настороженно спросил Немиров.

– Да переночевала и утром домой пошла, ничего страшного. Даже гироскутер отдали.

Припарковались в пустынном дворе за улицей Артёма, поднялись с сумками на этаж.

– Открыто! – раздался бодрый голос за дверью.

Пока Волков подтаскивал третий баул с приблудами для уничтожения украинской государственности, Немиров толкнул от себя дверь и почувствовал, что открывается она с трудом.

– Одну секунду! – прозвучал всё тот же голос.

В проёме показался грузный, высокорослый мужчина в потном камуфляже, с чёрной окладистой бородой и светло-синими глазами, похожий не то на огромного бойцового кота, не то на пиратского капитана. Увидев Немирова и Волкова, он приветливо кивнул и оттащил от двери тяжёлый бронежилет, который мешал входу.

– Прошу меня извинить, коллега, только-только прибыл, кинул всё сразу на пол, – сказал он и протянул руку. – Гвардии сержант Андрей Хвостенко, позывной Хвост, рад знакомству.

Когда перетащили все баулы в квартиру Хвост тут же подтянул табурет, уселся между сумками и начал кропотливо изучать содержимое, попутно без конца треща с гостями.

– Очень вовремя вы всё привезли, спасибо! Лопасти – хорошо. Батареи – отлично. Те, что надо. Где нашёл, кстати? – И, не дожидаясь ответа, начал копаться дальше. – А вот такие мотки проводов, кто не знает, на вес золота. А вот эта штука... А, нет, не эта. Где-то тут должна быть одна вещица, которая в пятнадцатом спасла целый взвод под Дебальцево. Я вам потом расскажу. Топор знает, а вот вы...

– Кто-кто? – переспросил Немиров.

– Топор – это был мой позывной, – ответил Волков. – Я же Родион. Как Раскольников. А у Раскольникова топор.

– У вас, Никита, вообще впереди много открытий, – продолжил Хвост, энергично осматривая содержимое баулов. – Мы тут как испанская пехота. Если понимаете, о чём я.

– Испанская... – попытался переспросить Немиров.

– «Капитана Алатристе» не читали, что ли? И даже не смотрели? А я вот обожаю Перес-Реверте и вырос на книгах Александра Дюма. «Мы испанская пехота, сэр!» Даже если придётся умереть – а нам, я уверен, придётся, – мы постараемся сделать всё возможное, чтобы это было как минимум красиво. А как максимум – с пользой для Отечества.

– Думаете, вам придётся умереть? – спросил Немиров.

Хвост на секунду отвлёкся от содержимого баулов, прищурился на Никиту синими глазами.

– Мы – орудие истории. А когда орудием бьют, его не берегут. Если ВСУ пойдут в наступление, мы здесь сточимся за два дня, пока не подойдёт подмога с Большой земли. А дальше, будьте уверены, пойдёт мощнейший, чудовищный, потрясающий замес, и дай нам мироздание поучаствовать в нём на всю катушку.

– Думаете, будет большая война?

– Всё это должно как-то разрешиться и обязательно разрешится. Знаете, у нас тут много умников с Большой земли приехало. Успокаивают, решают свои вопросики, будто верят, что здесь теперь новое Приднестровье на тридцать лет. Но нового Приднестровья не получится, как бы этого кое-кому ни хотелось. Тут будет твориться история. Я приехал творить историю – своими маленькими силами, насколько могу, на своём месте. Получается ли это у меня? Ну, могу с гордостью сказать, что уже чуть-чуть получилось. А вы для чего приехали?

Никита пожал плечами:

– Не знаю... Наверное, эту историю зафиксировать.

– Это тоже дело хорошее и правильное, целиком одобряю. Знаете такую средневековую песню – «По Фландрии скачет смерть»?

Немиров вдруг вспомнил последний диалог с Соней, когда она в сарказме обронила что-то про средневековую Фландрию.

– Не знаю.

– Ну вот. – Хвост отодвинул баул, неторопливо встал с табурета, потянулся в пояснице и улыбнулся. – Она скачет.

Глава третья

Немиров перевернулся на спину сдвинул каску на затылок и увидел над собой бесконечно синее небо, расчерченное полуобгоревшими ветвями берёз. Сил шевелиться не осталось, он мог только лежать, тяжело дышать и прислушиваться к каждому звуку.

«Буханка» с погибшим Хвостом и водителем Чёрным теперь лежала грудой покорёженного металла вдалеке, и она оставалась видна, только если чуть приподнять голову и раздвинуть ветки. Самого Хвоста уже нельзя было разглядеть.

«Прости, дорогой, прости», – подумал Немиров и, всё-таки сделав ещё одно усилие, подтянулся чуть ближе к деревьям, чтобы хотя бы не торчали ноги.

Теперь его точно не видно сверху.

Оставалось сидеть тут и ждать темноты, чтобы за эту пару часов серости, когда уже не летают дневные «птицы» и ещё не летают ночные, успеть добежать до следующего укрытия.

Может быть, и получится выжить и добраться до своих. Может быть...

Он попытался прикинуть, сколько теперь идти. С ориентацией на местности у него всегда получалось не очень, и можно было думать только примерно. Если прямо по этой дороге девять или десять километров, и исключительно вот такими перебежками, прячась по кустам и не выбегая днём на «открытку»...

Два дня. Может, три?.. Но с половиной фляжки воды и по такой жаре?

Он труп, он точно труп.

Немиров выругался сквозь зубы: нет, а ну стоп эти мысли, отставить!

Надо было успеть забрать воду из «буханки». Хотя какая там вода, всё же разбито и покорёжено. Нет, бежать обратно точно не вариант.

А даже если доберётся до своих, что тогда? Не пристрелят, приняв за противника в горячке?

Он решил, что подумает об этом потом.

А сейчас главное – унять дрожь, успокоить мысли и постараться совладать с паникой.

Тут же ещё одна паническая мысль ударила в голову: а что, если ВСУ пошли в прорыв и уже контролируют этот участок фронта? И в течение пары часов найдут его тут, под этим кустом, и либо сразу обнулят, либо, что хуже, возьмут в плен.

– Стоп, стоп, – сказал он себе вслух, чтобы было чётче и доходчивее. – Не смей обо всём этом думать. Всё будет нормально. Всё будет хорошо.

«Всё очень плохо», – подумал он тут же про себя.

Здесь, в этих трёх берёзках, было всяко безопаснее, чем под тем обглоданным взрывами кустом. Если особо не шевелиться и не высовываться, можно дождаться серого неба и побежать дальше. Главное – бежать, бежать и не останавливаться.

Он привалился спиной к стволу дерева и попытался присосаться к бутылке, но руки всё ещё предательски дрожали. Вдох – выдох... Сделал усилие над собой, глотнул воды и постарался максимально разболтать её языком по всему рту – ему показалось, что так будет правильнее и так дольше не захочется пить.

Это не помогло унять жажду, только вода смешалась с вязкой и горькой слюной. Немиров глотнул ещё, но всё ушло в глотку, будто в песок, и всё так же горели пересохшие губы.

Голова гудела, перед глазами вспыхивали огоньки и звёздочки, горело лицо.

Он снял каску и отложил в сторону – на такой жаре будет только мешать, а от дрона всё равно не спасёт.

Потом он подумал, что можно снять и бронежилет, потому что без него будет легче бежать, а с ним можно заживо свариться.

Расцепил крепёж, осторожно стянул через голову, тоже кинул рядом.

Со стороны разбитой «буханки» тянулся серый дым и доносился едкий запах гари. А может, и не отсюда – на фронте пахло гарью почти везде, тут сам воздух ею пропах, и трава, и земля, и даже мысли под черепной коробкой.

Всё здесь горело и дышало смрадным пеплом.

Вдалеке снова что-то прожужжало, и Немиров сильнее прижался к стволу дерева, не отрывая взгляд от неба. Наконец увидел маленькую чёрную точку, которая двигалась механическими кругами, как бездушное мёртвое насекомое, а потом отправилась в сторону фронта, и вскоре жужжание стихло.

Так теперь будет постоянно. К этому надо привыкать.

«Как тут привыкнешь?..» – подумал Немиров.

Он закрыл глаза и представил, что это лишь страшный сон, но запах гари чётко и ясно напоминал о беспощадной реальности.

Взглянул на солнце – оно уже постепенно клонилось к закату, и тени от деревьев становились длиннее. Значит, есть пара часов на отдых.

«Да уж, охерительный отдых!» – засмеялся он самому себе и вдруг неожиданно заметил, что действительно смеётся вслух.

Что же говорил Хвост перед тем, как в «буханку» прилетел камикадзе? Что-то про войну... Конечно же, что-то про войну. Но что?

Чтобы отвлечься от обжигающей жажды, он начал считать грохот арты с обеих сторон фронта. Раз, два, три, четыре... Где-то прошуршал «Град», фоном начал постукивать АГС. Пять, шесть...

Всё не унималось бешеное сердце в грудной клетке, мелко потряхивало всё тело, преступный холодок ужаса пробирался в самое нутро и обжигал желудок.

В попытках успокоиться он вспомнил, какую песню они слышали совсем недавно, когда ехали по этой дороге перед попаданием дрона, – это был Егор Летов, «Про дурачка».

Начал выстукивать пальцами дробь в такт песне и медленно, одними только губами бубнить:

– Пум, пу-ру-ру-ру-ру-ру-рум, пум, пу-пу-пум...

Потом он прикрыл глаза, но вдруг посреди расплывчатой красноты закрытых век совершенно явственно увидел Хвоста – живого и здорового, но с какими-то неестественно мутными глазами и бледным лицом; он сидел прямо напротив Немирова в «буханке», а из кабины водителя звучала песня «Про дурачка», почти слышимая каким-то внутренним слухом, и Немирову будто бы послышался голос Егора Летова...

Он разлепил глаза и огляделся.

Нет, нет, никакой музыки, это он сам только что бубнил себе под нос и выстукивал пальцами по наколеннику штанов.

«Ходит дурачок», – почти прошелестела вдруг сверху берёзовая листва под порывом ветра.

Немиров встряхнул головой.

Только этого ещё не хватало – уехать кукухой посреди фронта.

Надо держаться, держаться изо всех сил.

«Пум, пу-ру-ру-ру-ру-ру-рум, пум, пу-пу-пум...» – выстукивал знакомую мелодию АТС где-то вдалеке.

– Да твою ж мать! – сказал Немиров вслух, чтобы успокоить себя звуком собственного голоса.

Действительно, подумалось ему, ходит дурачок по лесу, ищет дурачок глупее себя.

Но глупее себя он в этом лесу никого не найдёт.

Да и никакой это не лес. Почему ему вдруг на какие-то доли секунды показалось, что он в самом настоящем огромном берёзовом лесу, среди мшистых корней и густых папоротников, в лесу, пронизанном запахом земли и грибов, как в детстве, когда они долго гуляли с отцом?..

Никакой это не лес, это всего лишь три переломанные берёзки вдоль пыльной дороги. И нет здесь в округе лесов, только линейные посадки, которые раньше высаживали для пользы полей, а теперь за них умирают парни в касках и бронежилетах.

Немиров ударил себя по щеке и сказал, что не время бредить.

Гремела арта, тени деревьев стали длиннее, сам воздух вокруг заблестел золотым закатным оттенком. Солнце садилось.

Липкий пот вдруг обдал холодком спину под камуфляжной кофтой, и Немирову показалось, будто по нему проползло маленькое мерзкое насекомое, и в его сознании оно оказалось железным, с четырьмя лопастями, готовым впиться прямо в его кожу и высосать всю кровь. Он дёрнулся всем телом и понял, что ему померещилось. Просто пот по спине, просто пот...

Он стал вспоминать молитвы.

Никогда в жизни не молился и всегда был страшно далёк от этого.

На ум приходил только «Отче наш».

Начал шевелить губами:

– Отче наш, иже еси на небесех... Как там дальше?.. Да что ж такое?.. Да пребудет имя Твое, да приидет царствие Твое... Да избави нас от лукавого...

Сознание немного прояснилось.

Тут же вспомнилась строчка из песни, которая не покидала его весь последний час: «Не бывает атеистов в окопах под огнём».

Да уж, не бывает.

Вскоре он заметил, что солнце совсем село, небо покрылось красно-фиолетовыми прожилками, а со стороны востока стала надвигаться темнота.

И он увидел, сколько в этой темноте звёзд. Они горели так ярко и висели так низко, будто можно было протянуть руку и набрать их целую горсть, положить в рот, как спелые ягоды, и пережевать, глотая жгучий, светящийся, электрический звёздный сок.

Снова встряхнул головой. Вспомнил, что теперь самое время вылезать из укрытия и бежать – именно бежать, сколько есть сил, сколько можно, – пока в небо не поднимутся ночные «птицы».

– Хватит думать, – сказал он вслух. – Погнали!

Он встал, но тут же почувствовал, как занемели ноги от долгого лежания.

Опёрся на дерево, отдышался, посмотрел на темнеющую дорогу, ведущую в сторону располаги, и пошёл через обочину на грунтовку.

Зачем-то несколько секунд постоял на месте как вкопанный, прислушиваясь к небу, будто говоря: «Ну, „птицы", вот он я, здесь, налетайте».

«Птицы» не налетали. В небе ничего не жужжало – лишь гремела, как всегда, артиллерия, и яркие сполохи врезались ударами в небо на горизонте. Мир впереди начинал расплываться в наползающих сумерках.

Немиров стиснул зубы, сжал кулаки и побежал по краю дороги, ровно и размеренно, глядя только вперёд, стараясь не запыхаться, но всё равно тяжело дыша, и губы его напевали в такт бегу: «Све-ти-ло сол-ныш-ко и ночь-ю и днём...»

Красная конница ушла далеко вперёд, а за ним по пятам скакала смерть.

* * *

– А если хочешь рисовать авангард, тут его полно. Война – это и есть авангард в самом подлинном его понимании.

Хвост продолжал увлечённо фонтанировать монологами, когда они с Немировым и Волковым, разобравшись с баулами, спустились на улицу и пошли прогуляться до бара на бульваре Пушкина, пока есть время до комендантского часа. Они уже успели перейти на «ты», хотя сам Немиров, против своего обыкновения, в этот раз меньше говорил и больше слушал. И, слушая, мотал головой по сторонам и впитывал вечерний заснеженный Донецк с его скудными огнями, редкими машинами и удивительной, ни на что не похожей атмосферой. Чувство новизны не исчезало. Воздух всё ещё казался другим.

Ночью Немиров спал на раскладушке в комнате Хвоста и успел разглядеть его книжный шкаф. Ему сразу стало ясно: персонаж любопытнейший. Александр Дюма на полках соседствовал с биографией Че Гевары из серии «ЖЗЛ», Артуро Перес-Реверте – с советским наставлением по военному делу, современная фантастика – с книгами по истории Первой и Второй мировых войн. «Диалоги» Платона, «Горячий снег» Юрия Бондарева, «Автостопом по Галактике» Дугласа Адамса, «Третья карта» Юлиана Семёнова, «На Калужский большак» Андрея Тихонова, мемуары Георгия Жукова, рассказы Борхеса и самурайский кодекс бусидо – и, зная Хвоста всего несколько часов, Немиров понял, что эти книги не просто стояли на его полке, а зачитаны им ДО дыр.

И, пока они шли по заснеженной улице, Хвост не смолкал:

– Был в Италии, в её не самые подходящие для ностальгии времена, художник-футурист Туллио Крали. Знаешь ведь? Он летал на военных самолётах и зарисовывал это в потрясающих по своей новизне картинах, назвав это «аэроживописью». Вот пример подлинного авангарда, когда новейшая технология войны отображается в искусстве и при этом сама становится искусством. Война не только двигатель прогресса, но и авангард культуры. Кто-нибудь на Большой земле из твоего, Никита Сергеевич, окружения, сказал бы, что я говорю это, потому что очень кровожадный и воспеваю войну. Нет, я не кровожадный и не воспеваю войну. Я говорю это, потому что всё именно так и обстоит. Авангард начала двадцатого века родился под грохот Первой мировой, когда на арену войны пришли танки, дредноуты и самолёты. Новый авангард родится под жужжание дронов, когда начнётся новая большая война. Если, конечно, доживём. А дожить надо постараться...

– А что за тема с дронами? – спросил Немиров. Он действительно не понимал.

– Это поясню тебе как человек, который занимается этим уже два года. Дроны становятся главной разведывательной силой войны и скоро станут главной ударной. Мы пока, к сожалению, ужасно отстаём от хохла в этом плане. У них целые заводы, а у нас этим занимаются пока что фанатики вроде меня. Собираем на коленке, но оно работает. Очень хотелось бы, чтобы в большую войну мы вступили хотя бы с паритетом по дронам... Но это так, мечты, мечты.

Пока Хвост говорил, они уже дошли до ресторана «Гуси-лебеди».

Сев за столик, Немиров с восторгом обнаружил, что в донецких кабаках можно курить.

– Серьёзно? – спросил он в растерянности.

– «Пиратская» республика, – подмигнул Волков, закуривая себе и протягивая ему зажигалку.

Немиров поджёг сигарету, затянулся, откинулся на спинку кресла:

– Боже, храни ДНР.

– Ты возьми себе что-нибудь, сорок минут до закрытия, – сказал Волков.

– Так рано? А... Точно.

Немиров вспомнил о комендантском часе, подозвал официантку и взял пива. Волков заказал воды, а Хвост попросил стакан колы и замолчал, внимательно уткнувшись в экран телефона и что-то яростно печатая.

Немиров глотнул пива, закурил и выдохнул. Он всё не мог поверить в происходящее. Ему казалось странным и абсурдным, что здесь, в осаждённом городе, в пяти километрах от фронта, можно спокойно сидеть в кабаке среди нарядных людей, удивительно красивых девушек, крепких, провинциального вида парней в белых рубашках.

До визита в этот город фантазия рисовала ему совсем иную картину, мрачную и смертоносную. Но нет, город живёт, и люди в нём живут, и какие люди!

Красивые, сильные, у каждого на лице – характер. Он понимал, что так далеко не везде, что ближе к линии фронта всё в тысячи раз печальнее, но при этом абсолютно ясно, что и там такие же люди с таким же характером.

Ему захотелось изучить донецкий характер, максимально запомнить его и попытаться изобразить, насколько это возможно.

Особенно его внимание привлекла удивительной красоты чернобровая брюнетка за столиком в дальнем углу, с правильными чертами лица и прямым носом, с невероятной чистотой во взгляде; она сидела одна и потягивала коктейль через трубочку.

– Какие здесь женщины красивые, – тихо сказал Немиров Волкову, чуть наклонившись.

Родион вдруг нахмурился, и с его лица сошла вечно глумливая ухмылочка. Он наклонился к его уху, не глядя на девушку, и проговорил:

– Она из Мариуполя. Её мужа расстреляли нацисты в две тысячи четырнадцатом.

Немиров сглотнул слюну, опустил стакан с пивом, отвёл взгляд от девушки.

Ему стало странно, немного стыдно и не по себе.

«Какие нацисты? Как расстреляли?..» – думалось ему.

Это было что-то из старых рассказов о той войне, из советских фильмов и книг Константина Симонова. И вот теперь – здесь, прямо сейчас, в наше время. И сколько таких историй...

– Ты допивай побыстрее, – сказал Волков, вернув своё обыкновенное выражение лица. – И больше не бухай. Завтра едешь в АНР.

– Что?

Об этом они не договаривались.

Хвост впервые за всё это время оторвался от телефона и радостно хмыкнул:

– Давно мечтал о помощнике.

– А ты думал, мы тут в барах будем штаны просиживать, как ты в Питере привык? Мы работать приехали, – ухмыльнулся Волков. – Один баул я завтра повезу в «Спарту» – на аэропорт. Там опасно, поэтому тебя отправлю с Хвостом под городок Кировск в АНР, отвезёте всё это барахло в его батальон. Там тоже опасно, но не так, как в аэропорту.

Немиров сделал ещё глоток и пожал плечами:

– Погнали.

– Не беспокойся, вся логистика на мне, поедем с ветерком. Кстати, маленький штришок к нашему пейзажу донбасской вольницы: между ДНР и АНР есть граница и даже таможня. Я там однажды застрял на полдня, – засмеялся Хвост.

– Звучит многообещающе, – сказал Немиров.

Он ещё раз взглянул на девушку в углу, та неторопливо попивала коктейль, не глядя ни на кого вокруг.

Расплатившись в баре, они дошли до дома – город к тому времени уже совсем опустел в преддверии комендантского часа – и тут же свалились спать. Немирову выделили матрац в углу.

Утром начали в спешке собираться. Немиров спросил, где можно купить сигарет, и ему указали на магазинчик прямо внизу, в этом же доме.

Спустившись, он впервые увидел Донецк при свете дня. Это было ещё удивительнее, чем вчера: над заснеженным городом поднимался лёгкий белёсый туман, ни одной машины в восемь утра и ни одной живой души на тротуарах... Он увидел, что витрины лавки напротив забиты фанерными листами, а окна в доме заклеены накрест липкой лентой.

Магазинчик действительно располагался прямо возле арки во двор. Тут его ждала ещё одна радость курильщика: самые дешёвые сигареты назывались «Дон-табак» и стоили каких-то 37 рублей.

– Ничего себе, – не удержался Немиров, непривычными движениями отсчитывая мелочь.

– Из России? – поняла продавщица.

– Да-да...

Ему стало странно это «из России». Ведь здесь вроде как и есть Россия. Но тут же вспомнил и паспортный контроль на въезде, и курение в барах.

– Ну, добро пожаловать.

Он вышел на улицу и закурил. Странное умиротворение настигло его вместе с осознанием, что сегодня он поедет почти на линию фронта.

Старческий голос неподалёку вывел его из раздумий. К нему подошёл аккуратно одетый, интеллигентного вида старик в очках, замотанных изолентой.

– Извините, – спросил он, – у вас не будет сигареты?

– Да, конечно. – Немиров немедленно достал одну из пачки и поделился.

Старик быстро прикурил, затянулся, прищурился на Немирова и сказал:

– Знаете, вы очень похожи на моего знакомого Ваню из Одессы.

– Какое совпадение, – улыбнулся Немиров. – Я тоже Ваня, но из Петербурга.

– О-о-о-о! – удивился старик. – Петербург! Знаменитый город-призрак!

Глава четвёртая

Немиров бежал по краю дороги, стараясь не дышать так громко, потому что боялся, что из-за этого не услышит опасное жужжание над головой. Но в мозгу и без того гудело и шумело, а бешеное биение сердца сливалось с топотом его ботинок по грунтовке.

Уже через десять минут дорога стала размываться от пота, заливающего глаза, а грудную клетку будто сдавило тисками. Он понял, что ещё немного – и попросту упадёт замертво.

Остановился и согнулся пополам, положив руки на колени, но тут же задрожали ноги, и он свалился в дорожную пыль.

«Сколько я пробежал? – думал он. – Сто метров? Двести?..»

У него всегда было плохо с определением расстояний на глаз, да и с физической подготовкой выдалось не очень. Окажись он в настоящем бою...

Сейчас, думал Немиров, ему чертовски повезло. Поэтому он решил успокаивать себя мыслью, что, раз уж он до сих пор жив, значит, за ним определённо кто-то присматривает сверху

«Присматривает сверху...» – подумал он и тут же понял, насколько двусмысленно это звучит в его ситуации.

Он облизнул пересохшие от жажды губы, перевернулся на спину и уставился в чернеющее небо с яркими гроздьями белых звёзд. Уже почти стемнело, а это значит, что времени бежать осталось совсем мало: скоро выйдут на охоту ночные «птицы».

Грохот артиллерии по обе стороны фронта не прекращался. В небе над горизонтом вспыхивали белые фейерверки, разрываясь спустя секунду глухим ударом.

«Светило солнышко и ночью и днём...» – вновь прозвучало в его голове. Так вот оно какое, ночное солнышко, это разрыв канонады, озаряющий на мгновение чёрное небо.

Сотни ночных солнышек взрывались и тут же угасали.

С трудом опираясь на руки, Немиров поднялся и встал. Ещё немного отдышаться – и дальше бежать, непременно бежать дальше...

Проскакав с минуту, он понял, что бежать больше не может. Поэтому сбавил скорость и пошёл быстрым, насколько это возможно, шагом, пытаясь держаться поближе к обочине, чтобы в случае чего тут же нырнуть в ближайшие кусты.

Темнота над дорогой сгущалась быстро, прямо на глазах. Лесополосы по обеим сторонам поля превратились в сплошные чёрные стены, да и поле почти смазалось в едкую темень, и уже нельзя было различить линию горизонта.

Вскоре он понял, что не может даже быстро идти, и сбавил скорость до обычного сбивчивого шага. Хоть так, хоть как-то, главное – двигаться, не останавливаться, и, быть может, он сумеет дойти до укрытия, в котором проведёт ещё какое-то время.

«А какое время?» – спросил он себя и не смог ответить на этот вопрос.

Мысли путались в голове, и он совершенно не понимал, что делать, где прятаться, сколько ждать, сколько идти.

Предательская идея лечь прямо здесь и ждать смерти поселилась в его мозгу. Но нет, нет, только не это, только не...

Ноги подкосились, закружилась голова, он рухнул лицом прямо в грунтовку и почувствовал в онемевшем рту лёгкий привкус железа.

Скрючился от боли, застонал и выругался сквозь зубы. Ощупал губу – разбита.

Сразу же в мозгу появилась мысль, что лежать тут так дальше нельзя, потому что вот-вот поднимутся в небо ночные «птицы» и увидят его на этой дороге, совершенно точно увидят.

Немиров приподнял голову и осмотрелся, но вокруг сгущалась чернота. Что-то похожее на куст – или не куст, чёрт его знает, что это вообще, – темнело размазанным пятном слева от дороги, и он пополз в эту сторону, ощупывая всё перед собой.

На месте он убедился, что это действительно куст. Осторожно шаря руками, чтобы не напороться глазом на ветку, царапая лицо и пальцы, он пробрался, насколько это было возможно, и скрючился в позе эмбриона.

«Может, и правда, просто лечь тут и ждать смерти?» – подумал он.

А потом понял, что, по сути, именно это он и сделал.

– Не-не-не, хренушки, хера с два тебе, – пролепетал он вслух разбитыми губами.

Снова сделал жадный глоток из бутылки и тут же ощутил, что он станет последним. Жалкие остатки воды ушли в раскалённое горло без следа, не напоив и не охладив.

Захотелось со злости швырнуть бутылку куда-то далеко в темноту, но внутренний голос запретил: вдруг ещё пригодится.

«Да уж, – подумалось ему. – Не герой я, не герой. Да и не лез никогда в герои».

Так он и лежал, скрючившись, с пересохшим горлом и сбивчивым дыханием, страшно уставший и насмерть перепуганный, в кустах у дороги посреди залитых кромешной чернотой полей, под бриллиантовой россыпью звёзд, слушая раскаты дальнобойной артиллерии и совершенно не понимая, что делать дальше.

На секунду он прикрыл глаза и почему-то как будто увидел себя сверху, совершенно одинокого среди этой опасной тьмы; наверное, именно так его бы увидел сейчас беспилотник с неба. Ему вспомнились многочисленные рассказы об астральных выходах из тела, когда люди внезапно начинали парить над собой бесплотным духом. Но нет, это просто разыгралось воображение; он открыл глаза и начал размеренно дышать, чтобы хоть как-то предотвратить настигающую панику.

Никита вновь вспомнил о своём страхе оказаться посреди бесконечного космоса. Давным-давно, даже не в прошлой, а в позапрошлой жизни, он ходил к психотерапевту (вот бы сейчас посмеялись бойцы, к которым они ехали передавать РЭБ) и разбирал с ним истоки этого странного страха.

И тогда, лет шесть или семь назад, ему удалось сформулировать.

Страшно быть маленьким в сравнении с этим огромным миром.

Страшно быть таким хрупким – секундой в вечности, бессмысленным сгустком органики в этой бесконечной Вселенной. Но этот ужас – не подлинный, а скорее наносной, литературный, киношный, лав-крафтовский – был, по сути, абстрактен и жил только в его голове.

А здесь, на линии фронта, он вдруг обрёл чёткие и определённые очертания: страшно быть маленьким мясным человечком перед смертельным железом, которое может в любую секунду обрушиться на тебя, разрезать, размозжить, перемолоть.

Железо сильнее мяса.

Космос сильнее сознания.

Страх сильнее разума.

– Нет-нет, – снова пробормотал он сам себе. – Не сильнее, ни хера не сильнее.

Немиров понял, что проговаривать какие-то слова вслух, даже еле слышным полушёпотом через слипшиеся от жажды губы, помогает намного лучше, чем просто думать это внутри головы. Появляется ощущение, будто ты не один, а именно это сейчас важнее всего.

– Я выберусь, – попытался он произнести настолько внятно, как только мог, но язык плохо слушался его. – Я выберусь, – повторил он чётче, с трудом шевеля языком и губами. – Выберусь, – повторил он. – Вернусь в Петербург. Напишу обо всём этом такую картину, что все охренеют.

Эти слова звучали как беспомощное мычание.

Но именно так он и решил, и эта мысль о картине пусть и казалась абсолютно нереальной, такой же далёкой, как нарисованные им разноцветные туманности, всё же немного взбодрила.

Опять слышались вдалеке какие-то шорохи, и он постоянно оборачивался, чтобы хоть что-то разглядеть, однако не мог ничего увидеть, и паника нарастала, и дышать приходилось ещё глубже.

* * *

* * *

Ему захотелось, чтобы рядом оказался Хвост, который всегда мог поддержать весёлым словом или каким-нибудь долгим рассказом из жизни «Нарядной милиции» ЛДНР, как он её называл. Хвост любил песни Олега Медведева и книги Артуро Перес-Реверте, сравнивал иные моменты из происходящего с «Приключениями бравого солдата Швейка» и идеально умел вовремя ввернуть неожиданную, но важную отсылку ко всему, что происходило на этой странной войне, одновременно гражданской и мировой, одновременно Финской и Великой Отечественной.

Но Хвост нелепо скорчился в дорожной пыли за поворотом в паре сотен метров от этого проклятого куста и больше никогда не скажет ни слова.

Знакомый и бодрый голос вывел Немирова из состояния ступора.

– И что мы тут расселись? Смерти ждём? На твоём месте я бы шёл отсюда, и побыстрее.

Он обернулся на голос.

Прямо над ним стоял гвардии сержант Андрей Хвостенко в грязном и пыльном камуфляже, с неестественно бледным лицом и посиневшими губами; в руке перед собой он держал белый человеческий череп со светящимися глазницами.

* * *

– Надо ехать, – сказал Хвост, поворачивая ключ зажигания в своей дешёвенькой Kia, намотавшей уже не одну тысячу километров по донбасским дорогам. – Вообще, если вдруг окажешься в настоящем бою, стоит знать одно: движение – жизнь, стоять на месте – смерть. Мне вот бегать тяжеловато, поэтому обычно я копаю и паяю. Копать и паять – не менее важная работа, чем бежать и стрелять. Ну, я опять заговорился... Погнали.

Немиров достал ремень, чтобы пристегнуться, а потом вдруг вспомнил, что это здесь не принято, и убрал его обратно. Хвост одобрительно хмыкнул.

На заднем сиденье громоздился баул с «приблудами, полезными для уничтожения украинской государственности». Хвост с Немировым уже загрузили тачку во дворе, а Волков к тому времени умчал – «на аэропорт», как тут говорили.

Они медленно выехали со двора, а Хвост всё не умолкал:

– Кстати, пока вы вчера с Волковым спали, я погуглил твои картины.

Немиров вздрогнул. Ему почему-то показалось, что сейчас его будут ругать. И за дело. И страшно захотелось, чтобы именно этот человек не стал его ругать. Он не знал почему, ведь они познакомились только вчера.

– И как оно? – спросил он, сглотнув слюну

– Неожиданно хорошо!

Немиров внутренне выдохнул.

– Неожиданно хорошо, – повторил Хвост. – Мало у кого получается красиво обуздать космическую тему, да ещё и с отсылками к русскому авангарду. Я бы назвал это современным искусством здорового человека, а не курильщика.

– Только не смейся, – сказал Немиров. – Но я точно так же говорю.

– Но ведь так и есть. Я вообще удивился, что в современном искусстве нашёлся хоть один нормальный человек. Сам же знаешь, какая это либеральная клоака имени галериста Гельмана. Как тебя вообще туда пустили?

– Куда – туда?

– В эту тусовку. Могу ошибаться, но у меня сложилось ощущение, что туда пускают только тех, кто трижды сплясал украинский боевой гопак перед синагогой, а каждое утро начинает с извинений перед цивилизованным миром за то, что он русский. Если он, конечно, русский. Если нет, достаточно гопака.

Немиров хмыкнул.

– Примерно так и есть. Просто я не особо распространяюсь в этой тусовке о своих убеждениях. Так, иногда что-то проскользнёт. И то каждый раз, когда что-то такое скажу, человек десять отписываются. Обидно.

Когда они ехали по улице, Немиров с любопытством крутил головой и вскоре подметил ещё один признак «пиратской» республики – абсолютно наплевательское отношение к авторским правам. Выражалось оно, в частности, в рекламе мороженого «Игра Престолов» и огромном Волт-Бое из игры Fallout, улыбающемся с фасада «Почты Донбасса».

– У нас бы за это десять раз засудили, – ухмыльнулся Никита. – А тут по фигу, непризнанная же республика.

– Ну да, – кивнул Хвост. – Пусть попробуют посудятся, привезут адвоката. Я бы на это посмотрел.

Они катились по улице Артёма мимо библиотеки имени Крупской, под растяжками с цитатами Александра Захарченко, вдоль аллеи, украшенной вывесками с флагами ДНР и новогодними огоньками, и дальше, мимо закрытых магазинов и неработающих кофеен, мимо здания администрации Донецка, которое нельзя было фотографировать.

Потом свернули к «Донбасс Арене» и просторному парку, окружённому на горизонте одинаковыми сине-голубыми зданиями гостиниц, построенных, как и стадион, олигархом Ахметовым, – верхние этажи их чернели выбитыми от обстрелов окнами. И выехали по мосту через мутно-зелёный Кальмиус в сторону Калининского района.

Он оказался ещё более пустым и неуютным, чем центр. Заклеенные крест-накрест окна чередовались с парадными, заваленными мешками с песком, некоторые дома казались и вовсе необитаемыми.

Никите тут же стало неловко из-за своей фразы об отписавшихся друзьях.

– Не осуждаю, – сказал Хвост, точно прочитав его мысли. – В тему об искусстве на войне: ты наверняка знаешь историю о выставке пустых рам.

– Не в курсе, – сказал Немиров.

– Однако, – присвистнул Хвост. – Художник из Ленинграда – и не знает этой истории? Ай-яй-яй.

– Виноват, – по-солдатски ответил Немиров.

– А история примечательная и интереснейшая. – Во-первых, тем, что в ней есть некий подлинный русский дзен. А во-вторых, тем, что это самая мощная акция современного искусства, исполненная ещё до того, как современное искусство стало современным.

Они ехали и ехали по полупустому зимнему Донецку в сторону Ясиноватой, а Хвост увлечённо рассказывал:

– В июле сорок первого года, когда стало ясно, что немцы подходят к Ленинграду, из Эрмитажа эвакуировали в Свердловск большую часть коллекции. Везли двумя особо охраняемыми эшелонами, а вот третий эвакуировать не успели: немцы подходили слишком быстро, началась блокада. Сотрудникам Эрмитажа пришлось снимать картины с подрамников и переносить в подвал...

– Извини, – перебил Немиров. – А тут можно курить?

– Да, только окно открой. Так вот, директором Эрмитажа в то время был удивительный человек – Иосиф Орбели. И он распорядился не убирать рамы от картин – таким образом, по его здравому рассуждению, можно было потом легко вернуть полотна на свои законные места. Так и сделали: картины убрали, рамы оставили. Ну, о том, что было в блокаду, я думаю, не мне тебе рассказывать. Ты же коренной ленинградец?

Немиров машинально захотел поправить – «петербуржец», но тут же передумал.

– Да, – ответил он и закурил в открытое окно.

– Так эти рамы и провисели всю блокаду. Представь себе: пустые чёрные глазницы, как эти окна домов тут, в прифронтовых районах... А весной сорок второго года в Эрмитаже затопило подвал, и пришлось просить о помощи курсантов, чтобы они спасли от воды музейную мебель. И комендант Эрмитажа Павел Филиппович Губчевский провёл для этих курсантов выставку пустых рам. Он досконально знал всю экспозицию! Прекрасно помнил, где какая картина висела. И он провёл курсантов по этим пустым коридорам, подробно рассказывая им о каждом полотне. Пуссен, Рембрандт, Кранах... Он помнил всё. И рассказывал так, что эти ребята из Сибири, которые в жизни не видели таких картин и, скорее всего, так и не увидели, почувствовали их, может быть, сильнее и отчётливее, чем те, кому довелось на них посмотреть. Вот оно – искусство. Его сила – в действии, в моменте, в порыве, в конкретной ситуации, которую это искусство создаёт.

Немиров затянулся сигаретой, задумался.

– Абсолютно киношная история, – сказал он. – Снять бы фильм об этом.

– Ха! – усмехнулся Хвост. – У нас что ни кино о Великой Отечественной войне, то «Архипелаг ГУЛАГ». Злой тиран Сталин и кровавые упыри-энкавэдэшники, стреляющие в спину советским солдатам... А о том, как внутренние войска НКВД обороняли Брестскую крепость и освобождали Одессу, снимать как-то неудобненько. Тусовка не оценит, премии давать перестанут.

– Мне кажется, что не всё так плохо.

– Не всё, – согласился Хвост. – Но плохо.

Немиров кивнул.

– Кстати, мы уже в Ясиноватой, – продолжил Хвост. – Это совсем прифронтовое место, сюда иногда прилетает.

Немиров не выразил на лице никакой эмоции.

– Я даже не заметил, что мы в другом городе, – сказал Немиров.

– Таков уж Донбасс, таков и более никаков, – с гордостью ответил Хвост. – Один город переходит в другой. Это место живёт скорее агломерациями, чем городами. Поэтому, когда тут будет большая война, придётся очень тяжело всем. То есть вообще всем. Ни в коем случае нельзя пускать сюда укропа. Сдавать города легко, а вот забирать обратно... Скажу честно: мне страшно за Мариуполь. Что-то подсказывает мне, что в случае большой войны его будут забирать первым делом, но это будет совсем не то, что в четырнадцатом.

– А что было в четырнадцатом?

– Его просто не стали брать. Остановились на подступах, взяв Новоазовск. Притом что город можно было забирать, конечно, не голыми руками, но близко к этому. Азовцы тогда со страху навалили в штаны и свалили восвояси. А кроме этих нациков Марик больше никто и не оборонял. Я слышал это от самих мариупольцев. Тех, кто сюда успел перебраться.

– Почему же не стали брать?

– Хе, – грустно ухмыльнулся Хвост. – Это вопросы к изумительным людям, принимавшим решения. Ох, сколько бы я у них спросил...

– Может, просто не хватило сил и средств? – спросил Немиров. – Зачем же сразу искать виноватых?

– Может быть. Но я и не ищу виноватых. Какой смысл? Надо готовиться к большой войне и делать то, что должен. Вот и делаю. И ты делаешь.

– Я? – удивился Никита. – Я всего лишь с тобой в машине тут сижу.

– Знаешь, что такое дзякуго?

– Что? – Немирову показался странным такой резкий перевод темы.

– Это завершающая фраза дзенского коана. Что такое коаны, надеюсь, знаешь?

– Ну да. Хлопок одной ладонью и всё такое.

– Совершенно верно! Мастера дзена загадывали их своим ученикам. А когда те находили на них ответ... Хотя «ответ» в случае коана не совсем верное слово, скорее «решение». И когда ученик решал коан, учитель просил его придумать дзякуго – фразу, которая одновременно завершает коан и комментирует его. Причём фраза совершенно необязательно должна как-то совпадать по смыслу с коаном: как ты сам знаешь, само понятие смысла тут излишне.

– Само понятие смысла тут излишне, – с улыбкой повторил Немиров. – Эта фраза много к чему подходит.

Хвост не обратил внимания на попытку Никиты поумничать и продолжил:

– И есть такое потрясающее дзякуго. Оно звучит так: «Он видит только, как петляет река и вьётся тропинка, и не знает, что он уже в стране бессмертных».

Хвост замолчал на несколько секунд. Именно под звучание этой фразы они выезжали из Ясиноватой, и Немирову отчего-то стало не по себе от этих слов перед оглушительной, грязно-серой, присыпанной редким снегом равниной, разорванной терриконами по горизонту.

– Это мы все, – продолжил Хвост после молчания. – Это ты. И это я.

Глава пятая

В отблеске светящихся глазниц лицо Хвоста выглядело потусторонним; веки его не моргали, посиневшие губы двигались как-то неестественно, кожа белее мела напоминала кукольный грим.

Немиров облизнул горячим языком сухие губы, его дыхание замерло, в сердце шибануло льдом.

– Идти надо, – повторил Хвост чужим, звенящим голосом. – Ты тут долго не продержишься.

Никита разлепил губы, попытался пробормотать:

– Ты умер.

– Дерьмо случается.

Немиров понял, что сходит с ума.

– А череп откуда? – спросил он.

– С того берега. Встретил там старого друга. Он любил черепа.

Немиров понял, что лучше не уточнять.

– Не удивляйся, – сказал Хвост. – Я же из бригады «Призрак». Так что всё логично.

Вдалеке прошелестел «Град», и на чёрном горизонте вспыхнуло несколько ночных солнышек.

– Ты молодец, – продолжал Хвост. – Долго держишься. Но ты устал и выдохся. Можешь скоро умереть.

– Да неужели? – пролепетал еле слышно Немиров. – А то я как-то и не заметил.

– Ну так пойдём.

Хвост вышел на тёмную дорогу, протянул руку с черепом вперёд и осветил путь.

– Ночные «птицы» ведь... – пролепетал Никита, пытаясь встать на затёкшие, уставшие, дрожащие от ужаса ноги.

– Этот свет только для нас. А пока ты со мной, они тебя не увидят. Они будут считать тебя мёртвым. Держись меня – не пропадёшь. В темпе.

И они пошли быстрым шагом по дороге плечом к плечу – прямо по снопу яркого неземного света.

Позади грохотала артиллерия, небо на горизонте разрывалось белыми сполохами, и чёрное поле вокруг будто преображалось в живое, трепещущее тенями покрывало, под которым что-то шевелилось, ёрзало, ползало...

Немиров не думал ни о чём и старался не смотреть по сторонам. Он просто держался ближе к Хвосту пока тот освещал дорогу.

– Слышишь? – сказал Хвост. – Поле шевелится. Это солдаты ещё той войны, ставшие землёй, говорят каждую ночь с теми, кто стал землёй совсем недавно. Спрашивают: «Что случилось? Зачем опять пашут нас танковыми траками? Зачем взрывают нас гранатами? Зачем усеивают нас ржавым железом и поливают кровью? Мы научились прорастать травой, деревьями и цветами, и вот теперь снова нам впитывать смерть каждый день». Новые солдаты пока не могут ничего ответить, они кричат и плачут в этой земле, они ещё не понимают. Но поймут.

Немиров краем глаза покосился в сторону чёрного поля. Оно стонало, вздымалось волнами, шумело, как море.

– Стой, – сказал вдруг Хвост и поднял голову в небо.

В небе жужжало.

Немиров дёрнулся бежать, но Хвост крепко вцепился железными пальцами в его плечо.

– Стой, говорю. Побежишь – умрёшь.

Жужжание приближалось, и Немиров из-за страшной усталости даже не мог понять, откуда оно – справа, слева, сзади или спереди, но совершенно точно сверху.

Хвост поднял руку с черепом и выхватил летящий дрон пучком света из темноты. Заблестели его лопасти, ощерилась единственным глазом камера, снаряд висел под брюхом.

Дрон стремительно пикировал прямо на них, увеличиваясь в размерах. Крепкие пальцы Хвоста впивались в плечо Никиты. Он застыл на месте, не в силах ничего сказать, и уже будто видел себя глазами дрона, расплывчатой фигурой на дрожащем чёрно-белом экране с помехами.

– Уходи, птица, – тихо сказал Хвост. – Мы уже мертвы.

Прямо над их головами дрон взревел мотором, поднялся ввысь и удалился в сторону лесополки.

Вскоре его жужжание стихло вдалеке.

Немиров вдруг с ужасом задумался: а вдруг это не уловка Хвоста, а вдруг он и правда уже умер, а вдруг...

– Да живой ты, живой, – ответил Хвост, прочитав его мысли. – Радуйся пока.

Немиров захотел ответить: «Было бы чему», но вовремя осёкся. Его колени тряслись от страха, колотилось сердце, в горле застрял раскалённый ком.

Вокруг стояла непроглядная тьма, вдалеке гремела арта, свет глазниц выхватывал из черноты ямы и рытвины, воронки от взрывов и куски покорёженного металла, и они шли дальше, пока по обеим сторонам говорило само с собой мёртвое поле.

Немиров вспомнил, как они ехали по этой же дороге прошедшей ночью с выключенными фарами на той самой «буханке», в которую утром прилетел камикадзе. Он часто был в прифронтовой и тыловой полосе, но это оказалась первая поездка на «войну-войну», как он сам сказал тогда Хвосту и водителю Чёрному. Они везли бойцам новенькую станцию РЭБ. Обратно ехали без защиты. Интересно, подумалось Немирову, как там парни, если даже тут настолько нелегко?..

Ноги его заплетались, в горле горело настолько, что даже само дыхание застревало в глотке, и, когда он пытался что-то сказать, слова будто прилипали к нёбу. Мутило в голове, желудок сжимался то ли от голода, то ли от ужаса, и Немирову казалось, что вот-вот, ещё немного – и он совсем кончится.

Он пытался идти таким быстрым шагом, каким только мог в этом состоянии, и неотрывно смотрел на Хвоста со светящимся черепом в руке, будто боялся, что, если отвернётся на секунду, перестанет смотреть, тот исчезнет.

И снова бабахало за горизонтом, и над головой жужжало, всё приближаясь, а потом отдалялось и умолкало.

– С парнями всё нормально, – сказал Хвост, снова услышав его мысли. – Им есть куда скрыться под землю. Это у нас всё плохо. Точнее, у тебя.

– Что ты говорил тогда, за несколько секунд до взрыва? Я пытаюсь вспомнить и не могу.

Вспомнить эти слова было очень важно для Никиты, казалось, что эти слова были для него сейчас нужнее всего на свете. Но Хвост не отвечал, будто не слышал.

– Я очень хочу пить, – пробормотал Немиров и даже сам не услышал своих слов.

– Ничем не могу помочь. Захочешь – пописаешь в бутылку. Я могу отвернуться.

Немирову вдруг подумалось, что Хвост разговаривает как-то по-другому, совсем не так, как обычно выражался при жизни. В его речи появилось что-то от Родиона Волкова, от покойного комбата, от всех бойцов, которых он знал и с которыми дружил. От погибшего водителя Чёрного, от парней, которым они сегодня отвозили РЭВ, от ополченцев первой волны и мобилизованных в 2022-м...

Конечно, никакой это не Хвост. И вместе с тем это он – именно такой, каким всегда умел и любил быть. И не он.

«Логично, – решил Немиров. – Он же умер».

– Ну умер и умер, – равнодушно сказал Хвост. – Ты иди аккуратнее, опять ноги заплетаются. Сейчас упадёшь.

– Не упаду, – прохрипел Немиров.

И тут же рухнул в придорожную пыль.

Ему казалось, что он попал в пустую чёрную раму, чтобы стать картиной, но что-то не получалось: рисунок никак не складывался из разбитых кусков реальности, из осколков металла и пятен крови, из говорящего на тысячу голосов поля, из жужжания дронов и грома ночных солнышек над горизонтом. Всё это должно было собраться заново в человека, но никак не собиралось – только чёрная рама и запах горелой земли.

* * *

* * *

Когда выезжали из Ясиноватой, их остановили бойцы на блокпосте. Хвост ещё на подъезде, сбавляя скорость, начал вытаскивать из нагрудного кармана военный билет Народной милиции АНР. Немиров почти задремал, но проснулся от снижения скорости и в спешке потянулся за паспортом.

– Куда едем? – глухо спросил высокий ополченец в балаклаве.

На плече у него висел автомат. Чуть поодаль, на фоне бетонных блоков, небрежно накрытых белой маскировочной сеткой, кучковались ещё трое бойцов.

Немиров впервые с момента пересечения границы увидел так близко вооружённых людей, но у него не появилось ни капли страха, присущего питерской интеллигенции при виде подобного зрелища. Этому незнакомому человеку в балаклаве немедленно захотелось доверять. В самом деле, они же не делают ничего преступного, чего бояться? К тому же все свои, и он тут теперь почти свой.

– В Кировск, – сказал Хвост.

– А ваш коллега?

– Мой коллега тоже в Кировск. – Он передал бойцу паспорт Немирова.

Парень вгляделся в бумажку, потом наклонился перед окном и пристально посмотрел на Никиту.

– Из Питера? – спросил он.

– Так точно, – почему-то по-военному ответил Немиров.

– А я слышал, что в Питере живут только либералы и алкоголики.

Немирову стало обидно за родной город.

– Неправда, – сказал он. – Я алкоголик, но не либерал.

Парни засмеялись.

– Всего доброго, – ответил военный, протягивая документы обратно в окно.

Когда они проехали бетонные блоки, Хвост сказал:

– Это Ясиноватский блокпост. Если читал новости, как тут шли бои весной позапрошлого года, это было прямо здесь. Кстати, до укропов чуть меньше километра.

– Так близко?

– Метров семьсот – восемьсот, если быть точным. Но стреляют сейчас редко. Сравнительно редко.

– Это где, в той стороне? – Немиров показал рукой влево от машины, в сторону заснеженных лесопосадок.

Хвост кивнул.

Никита не мог перестать смотреть в сторону лесопосадок. Ему живо представилось, как прямо там, под этими деревьями, сидят укропы – настоящие злые укропы, в сером камуфляже с нацистскими крестами, до зубов вооружённые натовским оружием, – и смотрят на них через современные тактические бинокли, закусывая салом, как в мемах и анекдотах. «Дывысь, Мыкола, русня едет», – говорит один. «У-у-у, кляты москали, – отвечает другой. – А давай по ним из мыномёта». – «А коли они нас?» – «А нас-то за що?»

Немиров сам посмеялся этой дурацкой карикатурной мысли. А потом подумал: а вдруг они и правда именно такие? Ему вспомнилась Соня, милая глупая Соня, которая тоже оказалась в итоге совершенно карикатурной: напишешь об этом в книге – не поверят, скажут, слишком плоский персонаж.

– Ты убивал людей? – неожиданно для самого себя открыто спросил Немиров.

Он понял, что всё это время хотел спросить именно это.

– С чего это ты вдруг заговорил как типичный питерский либерал? – усмехнулся Хвост. – Сказать по правде – понятия не имею. Стрелял куда-то вдаль, может быть, кого-то и задел. А может, и нет. Тут девяносто процентов бойцов не ответят на такой вопрос. И не потому, что не хотят, а потому что либо никого так и не убили, либо сами не знают. Стреляли куда-то и стреляли. А вот Родион Волков убивал.

– Он мне не рассказывал.

– Да не о чем тут рассказывать. Если ты не заметил, война в принципе не из самых приятных в мире вещей.

– Заметил, – сказал Немиров. – Ты не подумай, я не это... Я не романтик войны.

– Ещё бы ты им был! – Хвост отчего-то расхохотался.

– В том плане, что я прекрасно знаю, что это грязное и мерзкое дело. Понимаю, что тут не цветочки друг другу дарят.

Никита отвечал не Хвосту, а скорее самому себе. Он вспомнил, как ещё полгода назад, стоило ему высказаться в «Твиттере» в поддержку Донбасса, ему тут же прилетело от старых друзей: мол, как ты смеешь поддерживать войну? Немиров тогда отвечал, что у этих людей на аватарках украинские флаги, а значит, они тоже поддерживают войну, только с другой стороны. Лишился тогда нескольких десятков читателей.

– Да почему бы и не цветочки, – улыбнулся Хвост. – «Гиацинты», «Тюльпаны», «Акации»...

Они проехали Енакиево и мчали по заснеженной трассе в сторону Дебальцево. Хвост бесконечно травил истории о своём участии в боях за город в 2015 году – и смешные, и грустные, но все невероятно длинные, перетекающие из одной в другую.

В какой-то момент Никита задремал. Ему снилась Соня, снился Петербург, снились старые друзья – и всё это в виде очень плохо нарисованных картин, коряво набросанных левой рукой в «Пэйнте». Снилось, будто он распечатал всё это на листах А4 в максимально шакальем качестве и привёз на выставку в Москву, и все почему-то восхищались, ахали и охали, говорили, как же это круто и смело. О нём писали «Коммерсант», «Опенспейс» и «Афиша», снимали репортажи и брали интервью, а Немиров смеялся над ними и хохотал в прямом эфире. Он ходил на выставки в камуфляже с нашивкой ДНР, но никто этого не понимал – все думали, что это постмодернистский издевательский «антивоенный» жест, и даже когда он прямо говорил, что ненавидит всю эту либеральную чепуху и с удовольствием сжёг бы всю выставку, они причмокивали, цокали языками, восхищались, обсуждали картины...

Тогда он пришёл на собственную выставку с канистрой бензина, облил помещение и швырнул на пол зажигалку. И ушёл, не оборачиваясь, на фоне вспыхнувшего пламени, как в кино.

На выходе Никиту встретила Соня. Она билась в истерике, плакала и кричала, что он предатель. В глазах её отражался огонь.

Он проснулся от снижения скорости. Машина подъезжала к очередному блокпосту, который, как и говорил Хвост, оказался государственной границей между Донецкой и Луганской Народными Республиками. С таможней.

– Что? Реально таможня? – Он не верил своим глазам. – Самая настоящая?

– Как я и говорил, – усмехнулся Хвост. – Молись, чтобы ни к чему не придрались.

Показали документы, открыли баул с приблудами. Хвост долго объяснял, что к чему и зачем это всё непременно нужно отвезти бойцам батальона.

Двадцать минут спустя уже подъезжали к городу Алчевску.

Алчевск поразил его своей бетонной, тоталитарной, механической красотой. Всё здесь выглядело серым и тяжеловесным, но и здания, и трубы завода, и улицы города работали вместе единым живым организмом.

Он увидел грозные симметричные сталинки, рождённые единым замыслом советских вождей, античные арки, прямые улицы, стройные аллеи, серую циклопическую громаду кинотеатра – и над всем этим возвышался, как древнее божество из железа и бетона, Алчевский металлургический комбинат, напоминавший своими стройными трубами не то скелет гигантского кита, не то затонувший «Титаник».

Но в этой холодной красоте сияла жизнь: из самой высокой трубы, опутанной тонкими лестницами, вырывался в небо огромный язык пламени.

Этот вид заворожил Немирова. Он не мог оторваться.

– Вот где надо снимать кино, – сказал он Хвосту.

– Ночью этот огонь похож на око Саурона, – ответил тот. – Мы его так и называем.

Никитиной страстью с самого детства были компьютерные игры. Алчевск немедленно напомнил ему безымянный город из старого, полузабытого шутера You Are Empty, где действие происходит в альтернативном сталинском СССР.

Когда они заехали в город Стаханов, это место поразило Никиту своей депрессивностью.

Стаханов состоял из сильно побитых жизнью однотипных хрущёвских коробок, потрескавшихся тротуаров, опустевших магазинов и скупых одиноких ларьков. По городу медленно, как влекомые ветром фигурки, двигались пенсионерки и грустные старики.

Они проехали мимо разбитого в хлам здания.

– Жёстко война по городу прошлась, – сказал Немиров.

– Война? – переспросил Хвост. – А здесь не было боёв. Это не война, это девяностые.

– Здесь и до войны так было?

– Сам видишь, как Украина относится к своим городам. В России научились жить на наследии Советского Союза, а тут его мгновенно прожрали. Прожрали всё, что оставила им красная империя, и прожирают всё, что дают Евросоюз и США. Кроме военных технологий. А это печально уже для нас.

– Тебя послушаешь, так у всех всё печально, – хмыкнул Немиров.

– Меня надо слушать внимательно, – ответил Хвост. – И тогда окажется, что это ещё ничего, а я тот ещё оптимист и не говорю даже десятой доли грустной правды. А правда такова: нам всем будет очень печально, и ты даже не представляешь насколько. Но...

Хвост задумался, глядя на дорогу, и добавил:

– Это будет весело и страшно.

Он подмигнул Никите и ускорился на выезде из Стаханова.

Глава шестая

Глава седьмая

Никита Немиров растекался красками по пустой чёрной раме и пытался стать картиной. Он хотел взорваться в небе ночными солнышками артиллерийских разрывов, стать звёздами на картине Ван Гога, но звёзды взрывались и исчезали, не успев проявиться жёлтыми вспышками на холсте; он нарезал свои мыслеобразы на круги, треугольники и ровные полосы, чтобы лечь на космическое полотно стройным авангардом, но круги и треугольники сталкивались друг с другом, ломались и рассыпались в прах.

Он хотел стать лётчиком-парашютистом с картины фашиста Туллио Крали, прыгнув из самолёта прямо в эту бездонную раму, но падал и разбивался на тысячи осколков, не успев раскрыть парашют, не испытав чуда полёта. Он хотел стать космосом, туманностями и созвездиями, ворваться в галактические скопления, сплетённые из ткани Вселенной и похожие на нейроны в мозгу, но всё ломалось, путалось и падало в черноту.

Пытался превратиться в красный клин Лисицкого, чтобы бить белых, но клин плавился от страшного жара и утекал сквозь пальцы.

Он пытался встать в позу античного воина с картин соцреалистов, стать мускулистым титаном Дейнеки, строителем нового будущего, монтажником, высотником, погибающим комбатом с чёрно-белой фотографии, высеченным из белого мрамора портретом Сталина, но портрет разбивался вдребезги, комбат падал замертво, античные воины старились и умирали.

И только красная конница Малевича проходила светящейся нитью перед ним; изо всех сил он пытался за неё ухватиться, но она ускользала от взгляда, словно избегала его самого.

Он пытался стать красной конницей, но в этой пустой раме мог быть только чёрным квадратом.

Во всём мире оставался лишь чёрный квадрат в пустой раме, и не было ничего больше.

А потом постепенно стало появляться что-то ещё.

Сначала появился запах земли и травы прямо под носом, потом смутное ощущение сырости, потом далёкий, гулкий, еле заметный гром где-то вдалеке... Или это были церковные колокола?

И потом, разлепив веки, он увидел, что лежит в сырой грязи на краю дороги. В небе светало, вдалеке гремела артиллерия, и шёл плотный дождь с крупными холодными каплями.

Дождь!

Немиров с трудом перевернулся на спину. Небо затянулось тучами. Тут же пришла первая мысль, самая первая, ещё до того, как он понял, где он и как его зовут.

Эта мысль звучала так: в такую погоду можно не бояться дронов.

Уже потом он понял, что его зовут Никита Немиров и что он вырубился от усталости посреди дороги, пытаясь добраться по серой зоне до перевалочного пункта.

И вспомнил, что этой ночью мёртвый Хвост, освещая дорогу светом из черепа, спасал его от летающей смерти.

Капли дождя падали на его пересохшие губы, он жадно слизывал их и глотал. Глотать оказалось трудно: горло совсем пересохло и трещало от каждого движения. Он подставил ладони и присосался к жалким каплям, чтобы хоть как-то напиться.

Точно есть Бог, подумал Немиров, иначе откуда этот дождь, спасший ему жизнь?

А потом испугался: а вдруг это тоже сон, как те бредовые картины с красной конницей и Туллио Крали?

Но страшно болели ноги, горело пересохшее горло, шумело и гудело в голове, и гремела арта далеко за горизонтом.

– Прошу, лишь бы не сон, – пролепетал он непослушными губами.

И наконец услышал свой голос – слабый, хриплый, но живой.

Дождь, прохладный редкий дождь, дал ему надежду на то, что, может быть, всё-таки он сумеет выбраться живым.

Открутил крышку бутылки, сделал углубление в грязи у дороги и попытался набрать дождевой воды. Получалось не очень. Тогда в голову пришла другая идея.

Сел на колени, зажал бутылку между ногами, чтобы она не падала, и непослушными руками, с огромным усилием, стянул с себя промокшую камуфляжную кофту, которая уже впитала в себя дождевую воду. И начал выжимать её прямо в горлышко, стараясь не пропустить ни капли.

Получалось плохо, но хоть так.

Сразу же попробовал сделать глоток. Вода оказалась грязной, солёной и вонючей: смешалась с его же потом. Об этом он не подумал. Но всё равно вода, спасительная вода провалилась в горло, и Немиров тут же зачмокал губами, пытаясь растянуть это ощущение.

С горем пополам удалось набрать половину бутылки. Кофту он обернул рукавами вокруг пояса, потому что она сразу стала ледяной: простудиться было бы совсем грустно.

Неловко встал, ощутив, насколько деревянными стали его ноги, и пошёл вперёд по дороге таким быстрым шагом, каким мог.

Артиллерия гремела с обеих сторон не переставая. Но наконец не жужжала эта подлая, противная, невидимая смерть в небесах. Немиров шёл и молился, чтобы этот дождь не заканчивался как можно дольше.

Неужели Хвост, его мёртвый друг Хвост, этой ночью действительно спас его?

Спас уже дважды: при ударе дрона в «буханку» и сейчас. Может, он после гибели стал духом этого места и вызвал для него дождь?

Немиров осознал, что совершенно не понимает, сколько уже прошёл и сколько идти дальше до разбитого посёлка, где находился перевалочный пункт.

Ясное сознание, озарившее его после тяжёлого пробуждения, снова покрывалось туманом усталости, страха, неопределённости. Снова заколотилось сердце, опять предательский холодок пополз под голодным желудком, опять тряслись руки. В мозгу вновь засверлило: он чёрт знает где и чёрт знает с какими шансами выжить.

Капли дождя били реже и становились всё мельче, шум утихал, небо медленно прояснялось.

То, что спросонья виделось ему спасительным ливнем, оказалось лёгким летним дождиком на полчаса.

Он ускорил шаг, тревожно глядя в светлеющее небо. Ему казалось, что вот-вот зажужжит сверху, зарокочет, что кто-то увидит его, а может быть, уже давно видит и теперь принимает решение: потратить ли дрон на одиночную невооружённую цель или нет? Конечно же, он решит потратить.

В небе ещё ничего не жужжало, а Немирова уже охватил панический ужас от одного лишь осознания, что кто-то видит его. Чтобы хоть как-то успокоиться, он стал считать на бегу разрывы артиллерии по обе стороны фронта.

Один, два, три, четыре, пять, шесть... Сразу два, седьмой и восьмой.

Вдалеке прошуршал «Град». Он решил посчитать его как один разрыв.

Немиров наметил очередное укрытие, которое виделось ему вдалеке смазанным тёмным пятном, похожим не то на плотные кусты, не то на маленькие деревья. Снова неумолимая машина выживания заработала в голове, запустила инстинктивный механизм. Он думал и прикидывал, что будет делать, когда опять зажужжит над головой маленькая летучая смерть, пытался спланировать свою реакцию, продумывал варианты.

Ему пришлось как следует присмотреться, сощурив глаза, чтобы понять, что тёмное пятно впереди оказалось танком, до неузнаваемости покорёженным взрывом.

«Такое себе укрытие, – подумал он. – Скорее, наоборот, привлечёт внимание».

Но танк манил Немирова. Он не знал, чья это вообще машина, своя или чужая, – он вообще не разбирался в танках.

Ржавая, обгоревшая стальная громадина завалилась на бок, выставив в небо обшарпанный ствол и размотав гусеницу по обочине.

Машина похожа была на тушу огромного мамонта, забитого и заколотого первобытными людьми.

Немиров боялся подойти к нему. Боялся, что зверь вдруг проснётся. Но этот танк парадоксально показался ему чем-то единственно живым на этом проклятом участке фронта, чем-то, с чем можно поговорить. Куском железа, который поймёт его.

Зверь не просыпался.

Никита сел рядом, прямо под колёса с размотанной гусеницей. От груды железа пахло гарью и чем-то тошнотворным.

– Чей ты? – спросил он вслух.

Танк молчал.

Немиров протянул ладонь, прикоснулся к обгоревшей броне.

Ему показалось, что сейчас что-то должно зашевелиться внутри или танк зарычал бы раненым зверем. Но ничего не произошло.

Очередная бредовая мысль появилась в его голове: у него же с собой вода, может быть, танк хочет пить...

Немиров ударил себя ладонью по щеке: хватит бредить.

Вспомнилось, как чёрное поле говорило ночью, когда они шли с Хвостом, шуршало, плескалось как море, что-то шептало самому себе...

Резкое жужжание мотора вспороло небо над ним, вырулило из-под облаков, приближалось так быстро, будто вот-вот просверлит ему насквозь мозг.

Он отбросил бутылку и рванул в сторону поля.

Бежал, не оглядываясь, прочь от сгоревшего танка, задыхаясь, крича, с перекошенным от страха лицом. Ужас гнал его через высокую пожухлую траву, по кочкам, по рыхлой грязи, по хрустящим веткам, по тому самому полю, которое ещё ночью говорило с ним, – теперь же оно вместе с ним кричало от животного страха.

Сзади жужжало всё громче.

Немиров бежал.

Смерть догоняла его.

И когда ужас стал невыносим, когда он стал подобием смерти, Никита резко прыгнул прямо вперёд, закрыв голову руками.

Грохот расколол небо надвое.

Немирова опрокинуло, ослепило, протащило по полю, накрыло землёй и травой.

Мир снова стал чёрным квадратом.

Но в глубине его Немиров всё ещё слышал своё дыхание.

* * *

В Кировск приехали к вечеру. Город напоминал тот же Стаханов, только ещё меньше, серее, мрачнее, депрессивнее. Хвост рассказывал, что по Кировску прилетает до сих пор: недавно украинские вояки из миномёта перебили водопровод.

Свет в городе почти нигде не горел. Поднялась метель, улицы заметало снегом, и белые хлопья летели в чёрное лобовое стекло.

Они подъезжали к военной части, где обустроилось расположение батальона. Немирова вдруг охватило какое-то странное, неземное спокойствие – ощущение, что всё идёт ровно так, как надо, что здесь его никто не тронет и не обидит и всё под надежным контролем своих.

Никита попробовал это слово на вкус – свои.

Ему было в новинку мыслить такими категориями. «Свои» и «чужие» – это что-то из старых книг о войне, а какая сейчас война? Да вот, пожалуйста, вот и война... И всё же, и всё же Немирову было странно и дико об этом думать, но именно в этой странности и дикости он находил какое-то лёгкое бесшабашное счастье, и то самое чувство причастности к истории (даже нет – к Истории) будоражило его ещё сильнее.

Какое-то мальчишество проснулось в нём, детский интерес ко всему окружающему: странным образом он почувствовал себя тем самым ребёнком, которого, по поговорке, солдат не обидит.

И вместе с тем – ощущение, что он встал на дорогу к чему-то самому подлинному и настоящему, что будет в его жизни.

Невидимый в сумерках боец поднял шлагбаум с логотипом батальона в виде не то призрачной птицы, не то горящего черепа – Немиров не смог точно рассмотреть в темноте.

Хвост попросил подождать в машине, а сам вышел разговаривать с караульными.

Немиров пытался хоть что-то разглядеть вне света фар, но машина упёрлась в стену гаража. Пришлось с увлечением рассматривать стену.

Наконец открылась дверца.

– Тебе повезло, – сказал Хвост. – Сегодня здесь комбат. Выходи, познакомимся.

Он вышел из машины, вместе с Хвостом вытащили с заднего сиденья баул и с трудом донесли до крыльца, где его уже подхватили двое молодых ополченцев.

– На этом наша миссия вроде как и выполнена, – сказал Хвост. – Но ты же не собираешься прямо сейчас уезжать в Петербург?

Немирова удивил этот вопрос, а потом он понял, что Хвост шутит.

– Да, я очень спешу, – ответил он, наигранно посмотрев на несуществующие наручные часы. – Как тут вызвать такси до Донецка? А то в аэропорту уже открыли регистрацию.

Хвост легко улыбнулся.

– До открытия регистрации в донецком аэропорту у нас точно есть время попить чаю с комбатом, – сказал он. – Пойдём.

Они прошли в скромный кабинет с обшарпанными стенами, в котором, казалось, ничего не изменилось со времён Советского Союза.

Комбат поразил Немирова с первого взгляда. Ему снова показалось, что он попал в старую книгу о войне: ведь именно так выглядели комбаты. Рослый, с коротко стриженными седыми волосами и орлиным носом, с глубокими умными глазами, в аккуратной, но непритязательной форме без наград и погон, он встал и пожал обоим руки.

Немирову подумалось, что о таких писали и Симонов, и Твардовский, и Гумилёв.

– Алексей, – представился комбат.

– Это Никита Немиров, – сказал Хвост. – Он художник из Петербурга, рисует любопытнейший авангардный космос. Впервые в Донбассе.

– Никита, – представился Немиров.

«Меня ведь только что представили, зачем я повторяю своё имя?» – подумал он.

И тут же выпалил, слегка сбиваясь:

– Здравия желаю, товарищ комбат.

Хвост и комбат по-доброму усмехнулись, уселись. Ополченцы принесли чай с печеньем, расставили по столу.

– Ты надолго в Кировск? – спросил комбат Хвоста.

– Да вот, довёз вам всё, что обещал. Топор сейчас на донецком аэропорту – в «Спарте» разгружает вторую партию.

Они начали долгий, обстоятельный разговор о военных и гуманитарных делах. Мелькали незнакомые позывные, названия населённых пунктов, обрывки непонятных вне контекста историй, и Немиров в какой-то момент почувствовал себя лишним зрителем. Он делал вид, что всё понимает, и время от времени кивал, отхлёбывая горячий чай из кружки.

– А товарищ художник с тобой поедет? – спросил вдруг комбат, кивая на Немирова.

Никита оживился, не понимая, что от него хотят.

– Думаю, надо спросить у него, – сказал Хвост.

– О чём спросить? Куда поехать?

– В задачи нашего друга Хвоста входит не только довезти все эти приблуды до парней, – сказал комбат. – Но ещё и объяснить им, как этим пользоваться.

– Как говорится, никто, кроме нас, – сказал Хвост. – В самом прямом смысле: кроме меня некому. Поэтому сейчас я допью этот чай, возьму этот баул и поеду к товарищам в один прифронтовой посёлок. Там сейчас не так опасно, как в прошлом году, но... решай сам.

– Прямо на передовую? – спросил Немиров.

– Ну... Можно сказать.

Немиров замолчал, задумался.

– Если захочешь тут отдохнуть с дороги, никто не осудит, – сказал Хвост. – Ничего страшного не будет, трусом и паникёром тебя никто не назовёт, это не твоя работа.

– Я готов. Бронежилет с каской выдадут?

– Это там сейчас не нужно, – усмехнулся комбат.

Он взял телефон, набрал кого-то:

– Солярку для «шишиги» привезли?

Пока ему отвечали, Немиров наклонился к Хвосту, спросил:

– Для чего?

– «Шишига» – это ГАЗ–66. Мы поедем на этом весёлом драндулете по заснеженной дороге, потому что в такую метель на нашей машинке ехать туда – слабоумие и отвага в плохом смысле. Мы с товарищами, конечно, ценим слабоумие и отвагу, можно сказать, это наш девиз по жизни. Но в разумных пределах. Так что, точно готов?

Немиров кивнул.

Комбат отложил телефон и сказал:

– Полчасика допиваем чай – и провожаю вас в добрый путь.

Спустя полчаса они закидывали баул в тесную пассажирскую кабину «шишиги», и без того забитую всяким барахлом. Внутри тускло светила лампочка и пахло машинным маслом, у входа валялась запасная шина, на которую уселся Хвост. На плече его уже висел автомат.

– Не помешает, – сказал он, увидев любопытный взгляд Немирова.

Через маленькое замёрзшее окошко в кабине Никита увидел, как к машине идёт водитель, высокорослый бородатый мужик в каракулевой генеральской папахе. Ему подумалось, что, наверное, в прошлой жизни он и правда был генералом.

– Погнали! – крикнул Хвост, когда за ним закрылась металлическая дверца.

Машина тронулась, и кабину затрясло так, что Немиров тут же ухватился за ближайший металлический поручень, чтобы не свалиться.

В окошке мелькнуло несколько огоньков, а потом они исчезли, и теперь он мог видеть только бесконечную расплывчатую черноту.

– Я подремлю, – сказал Хвост. – Ехать час. Видеть сны полезно. Тебе тоже рекомендую.

Он поставил автомат рядом с собой, обхватив его одной рукой, привалился спиной к стене и прикрыл глаза.

Немиров вдруг подумал: автомат, чёрт возьми, это же и правда настоящий автомат, это же вещь, из которой убивают людей.

«Вещь, из которой убивают людей», – ещё раз повторил он про себя.

Хвост спал.

Немиров не понимал, как можно уснуть в такой трясучке.

Он пытался разглядеть хоть что-то в окошке, но только снег мокрыми хлопьями налетал на стекло, разбавляя белыми кляксами мутную тьму. Ревел мотор, отчаянно дребезжала кабина, Никиту то и дело подбрасывало на холодной ледяной скамейке. Он закутался в пуховик и попытался тоже закрыть глаза, но ничего не получалось.

Он не знал, что видел комбата в первый и последний раз. Он не знал, что через несколько лет случится с Хвостом почти на такой же дороге возле передовой. Не знал, кем станет и что ещё увидит. Он думал о предстоящем визите на передовую и не знал, как она выглядит. Что это будет? Грязные заснеженные окопы с огневыми точками? Дымящиеся руины домов? Как вообще выглядит война? Он подумал: а что, если сейчас противник примет их за военную цель? Но ведь они и есть военная цель, сразу осёкся он, ведь это логично: они едут к линии фронта на военной машине.

Вспомнилась фраза, услышанная от Хвоста, когда они ехали сюда: «Он видит только, как петляет река и вьётся тропинка, и не знает, что он уже в стране бессмертных».

Он вспомнил, как однажды в подростковом возрасте, гуляя осенью с друзьями по Петербургу, опять упал и потерял сознание. И в коротком видении, пока друзья пытались привести его в чувство, он видел ту самую реку и тропинку. Всё было будто в старой сказке, очень яркое и цветистое, и он шёл вдоль реки по тропе, а перед ним порхала удивительно красивая Жар-птица, точно с иллюстраций Билибина – она всё звала его дальше и дальше, в далёкий город с высокими деревянными башнями и теремами. Жар-птица звала его лететь вместе с ним, но у него всё никак не получалось оторваться от земли, а потом в ноздри ударил резкий запах нашатырного спирта.

А потом почему-то вспомнил Соню, милую глупую Соню, вспомнил Петербург, свой страшный запой накануне Нового года, вспомнил Родиона Волкова, который усаживал его, пьяного, в машину, вспомнил поездку сюда, негра посреди праздничного Ельца, отель «Анжелика» и границу России с Донецкой Республикой. Он думал о себе. О том, что будет и чего больше никогда не будет. Думал, что сделал, наверное, правильный выбор, раз уж оказался здесь, в трясущейся старой «шишиге».

Наверное, правильный.

Да, точно, правильный.

Он открыл глаза. Хвост спал. Машину трясло. По чёрному квадрату окошка хлестала снежная буря.

Немиров не заметил, как сам задремал, но это была лёгкая, обволакивающая полудрёма, то самое состояние, в котором человек одновременно спит и не спит. Машина остановилась. Он взглянул в окошко – там по-прежнему ничего нельзя было разглядеть.

Хвост открыл глаза, и Никита понял, что тот не спал.

Водитель открыл дверцу «шишиги».

– Приехали.

Вывалились из машины – сонные, уставшие, угрюмые – и сразу же погрузились по колени в снег.

Немиров не видел ничего, кроме тьмы и метели. Под ногами скрипел снег, изо рта валил густой пар, а впереди с трудом угадывались в темноте очертания двухэтажного здания с полуоткрытой дверью, из которой исходил слабый свет.

Войдя в здание, Немиров понял, что это какая-то полуразрушенная, забитая фанерными досками постройка, видимо, изначально административного назначения. Электричество работало от генератора. Было холодно.

Около десятка бойцов тесно набились в слабо освещённом помещении, на двери которого висела табличка «Кабшет директора».

Немиров всматривался в их лица.

Обычные русские мужики, одетые как попало: кто в современном пиксельном камуфляже, кто в ещё советском, кто в обычном пуховике цвета хаки, кто в «горке» и папахе, кто в модной натовской куртке...

Простые, рабочие лица. Небритые, усатые, уставшие.

У каждого с собой автомат. Никита понял, что они пришли прямо с позиций, которые расположены совсем рядом. Он приткнулся в дальнем углу, сел на корточки: стульев на всех не хватило.

Хвост сел за стол, взвалил перед собой баул, начал раскладывать приборы.

– Военное дело, товарищи бойцы, следует изучать настоящим образом. А задачи у вас, как у бойцов, две. Первая – не дать противнику убить себя. Вторая – уничтожить противника. А что нам в этом поможет? Правильно, в этом нам поможет закрытая связь. Поэтому я привёз вам сюда много полезных подарков и подробно расскажу, как ими пользоваться.

Немирову вскоре стало скучно: зазвучали слишком уж непонятные технические термины.

Он аккуратно дал знак, что выходит покурить, и спустился к выходу.

У дверей стоял одинокий караульный – высокий смуглый парень с офицерскими усиками, будто из кино про белогвардейцев.

– Я покурить... – сказал Немиров. – Можно?

– Только осторожно, – ответил караульный и приоткрыл дверь.

Немиров вышел на улицу, поднял воротник пальто, укутался от метели.

Чиркнул зажигалкой, укрыв сигарету рукой. Закурил.

Впереди он не видел ничего, кроме бескрайнего снежного поля, слившегося с метелью и уходящего в бесконечно чёрный горизонт.

– Извините, а сигареты не найдётся? – раздался сзади голос.

– Да, конечно.

Немиров протянул караульному сигарету. Тот перевесил автомат на плечо, закурил.

Они стояли вдвоём и курили, глядя вдаль.

– Извините, – набрался наглости Немиров. – А можно автомат подержать?

Он ни разу в жизни не держал в руках боевой автомат.

Караульный слегка улыбнулся.

– Да не вопрос. Только не стреляйте.

Он стащил с плеча АК, протянул Немирову.

Никита зажал сигарету в зубах, взял оружие, ощутил ледяное прикосновение металла, потрогал магазин, осмотрел ствол и затвор. Увидел надпись белым маркером на чёрном: «Брунгильда».

– Брунгильда?

– Так назвал.

– Впервые в руках держу, – сказал он.

– Дай бог, чтобы больше не пришлось, – ответил караульный.

Никите пришёл в голову ещё один вопрос:

– А сколько здесь до украинских позиций?

– Да метров сто.

– Что?

Немиров не ожидал такого ответа. Он не мог поверить, что так и выглядит самая настоящая передовая.

– Прямо перед нами наш окоп, – сказал караульный. – А дальше метров сто... Ну, максимум сто пятьдесят. И уже укропы. Но сейчас метель, они не стреляют. И мы не стреляем. Снежное перемирие.

Никита перехватил «Брунгильду» одной рукой, сделал ещё затяжку и уставился ошалевшим взглядом в темноту перед собой.

– Прямо там?

– Прямо там.

– А они нас видят?

– Да.

Автомат ощущался металлическим продолжением его руки. Немиров смотрел в снежную пустоту перед собой и понимал, что стоит на самом краю изведанного, на грани собственной жизни; будто зашёл на границы средневековой карты мира, за которыми начинаются неисследованные земли, где живут драконы.

Он смотрел в войну. Война смотрела в него.

Война была невидимой и молчаливой.

«Они нас видят», – повторил он внутренним голосом.

– Ты чего, уже в ополчение записался? – раздался позади бодрый голос Хвоста.

Немиров обернулся, глупо ухмыльнулся.

– Да просто...

– Я всё, – сказал Хвост. – Поехали.

– Да, да...

Перед тем, как отдать автомат, Никита ещё на секунду всмотрелся в войну.

Глава восьмая

В чёрном квадрате появилось нечто ещё.

Не красная конница, не парашютист из картины Тулио Кралли и не атлеты с картин соцреалистов. Что-то другое – глубже, древнее.

Немиров слышал своё дыхание, но в нём было что-то горячее, обжигающее, что-то из старых сказок, что читал он в детстве. Что-то из того, что рассказывала ему прабабушка, когда ему было пять лет.

С той стороны приходила боль, было холодно и страшно, но сказка дышала теплом и спокойствием.

Немиров открыл глаза и увидел себя посреди тёмного леса, окружённым высокими деревьями, скрывшими звёздное небо своей листвой. Не гремела вдалеке артиллерия, не жужжали дроны.

Он приподнялся на колено и заметил, что одет в тяжёлую богатырскую кольчугу с пластинчатым нагрудником.

Странный металлический скрежет раздался в темноте. Немиров обернулся на звук и увидел, что недалеко от него, в высокой траве, блестит и шевелится бесформенная груда железа.

Груда железа пришла в движение, распрямилась, вытянулась и оказалась дроном с тремя металлическими драконьими головами.

Одна голова дышала редкими языками пламени, другая слабо искрилась электричеством, от третьей исходил ледяной пар. Глаза их горели красным светом. Четыре пропеллера шевелились на спине чудовища, как драконьи крылья.

Немиров не ощущал страха. Всё это выглядело ненастоящим, неестественным; он сразу понял, что это сон, и это чувство успокаивало, примиряло с новой «реальностью».

– Ты обманул меня, – слабым, скрипящим голосом сказала одна голова.

– Ты ловко увернулся от удара, и я упал, – сказала вторая голова.

– Я это уважаю, – сказала третья.

Немиров встал с колена, выпрямился в полный рост, и ему показалось, что теперь он намного выше, чем раньше.

– Я победил тебя? – спросил он.

– Победил, – ответила первая голова.

– Тогда по законам войны я беру тебя в плен, – сказал Немиров.

– Бери, – сказала вторая голова.

– Будешь мне служить?

– Буду, – ответила третья голова.

И Немиров отчётливо вспомнил, как называлось населённое место, в котором расположился перевалочный пункт. Это название всплыло в его голове и заплясало перед глазами разноцветными буквами: Тридевятово.

– Мне нужно добраться до Тридевятово, – сказал Немиров. – Мне надо к своим.

– Садись, – сказал дракон. – И полетим.

Никита не сразу осознал, что дракон, который только что был размером с крупного ворона или собаку, теперь оказался огромным, десяти метров в длину и двух метров ростом. В его механическом теле зарокотал мотор, крылья-пропеллеры распрямились и зажужжали, глаза вместо красного вспыхнули ярко-белым, как звёзды.

У первой головы вырвался плотный язык пламени и сжёг траву, вторая дыхнула в небо электрическим разрядом, а третья подморозила землю вокруг ледяным дыханием.

Немиров взобрался на металлическую, покрытую железными чешуйчатыми пластинами шею дракона, взялся руками за стальные рога на средней голове.

– Держись крепче, – сказала средняя голова. – Мы полетим так быстро, как ты никогда ещё не летал.

И резко взмыл выше деревьев, под чёрные небеса. Немирова обдало ледяным ветром, перехватило дыхание, огромный лес оказался прямо под ним, а дракон летел всё быстрее и выше.

Они взмыли под холодные облака и дальше, в тягучий влажный туман. Ревел мотор, жужжали пропеллеры, и Немиров почувствовал, что они несутся всё быстрее и быстрее, настолько, что уже ничего не видно перед глазами, и всё мироздание сливается в единый поток стремительных огоньков, и ещё быстрее – они обгоняли само время, становились потоком света.

Резкая остановка.

Сплошная тьма.

Дракон исчез. Немиров парил один в бездонной пустоте.

Ледяной холод сковал его тело.

Широко раскрыв от ужаса глаза, он увидел, как перед ним рассыпались бесчисленные звёзды – яркие, тусклые, мерцающие, далёкие.

Он оказался далеко в космосе, в межзвёздном пространстве на самом краю Галактики.

Случилось то, чего он так боялся всю жизнь.

Немиров истошно заорал от ужаса, но не слышал собственный крик.

Его ломало на части, скручивало, рвало, разбивало на тысячи мелких осколков и пересобирало обратно.

Он продолжал кричать. Ему казалось, что, если он заорёт так, что наконец услышит свой собственный крик, значит, всё это морок, глупое наваждение, и, значит, ему удастся спастись.

Крик был не слышен.

Он закричал громче.

Оглушительная тишина стояла в мёртвой Вселенной.

Его продолжало разбивать на части и собирать обратно, крутить и рвать в разные стороны.

И тогда Немиров зашептал, обращаясь неизвестно к кому – то ли к Богу, то ли к самому себе, то ли к этому холодному космосу:

– Спаси меня.

И услышал свой шёпот.

Тогда он вновь понял, что это сон, а значит, во сне он может быть кем угодно.

И чёрный квадрат космоса рассыпался вдребезги на миллионы зеркальных осколков, а Немиров превратился в дрон с тремя драконьими головами, как тот, на котором он летел и который принёс его сюда. Всё вокруг стремительно рвануло вниз, ускорилось до потока фотонов, обратилось ослепительным фрактальным туннелем – и он снова оказался на Земле.

Он был дроном, летящим высоко над ночным лесом, где на полянах рассыпались древние костры. Он искал дом. Он искал сказочное Тридевятово.

Невообразимые земли простирались под ним – ночное царство, живущее по своим, никому не известным законам. И когда кончился лес, перед ним предстал удивительный деревянный город с высокими теремами, украшенными старинной резьбой, с древними храмами и идолами; он сиял в свете костров и факелов, и гремели звуки боя – он прилетел в Тридевятово, и здесь шла война с самой тьмой.

Страшные бесформенные тени атаковали город со всех сторон, и с ними сражались русские воины в блестящих кольчугах, вооружённые мечами и топорами.

Немиров снизился и увидел, что одним из отрядов руководит могучий, грузный воин с бритой налысо головой и сморщенным, одутловатым лицом. Голос его был грозным и скрипучим; он призывал с неба валькирий и просил богов, чтобы они дали ему молнии. На огненном коне он мчался в атаку и звал бойцов за собой, и те шли за ним, не раздумывая, под звуки торжественной гибельной музыки.

Немиров вспомнил, что он всё ещё механический дракон с тремя головами.

Первой пастью он дыхнул ярким пламенем и уничтожил тысячу атакующих теней.

Второй – он зажарил их в электрических разрядах.

Третьей – заморозил в ледышки, и они разбились на мелкие осколки.

Лысый воин ликовал и гнал своих бойцов ещё дальше – на полный разгром противника.

Но теней было всё больше и больше. Немиров понял, что это сама бездонная космическая тьма поглощает его мир, и казалось, что нет силы, способной с нею тягаться.

Рушились высокие, раскрашенные деревянные терема, падали обожжённые идолы, кричали раненые воины, стонали умирающие. Тени окружили лысого воина, стащили его с коня, свалили на землю и целиком, без следа, пожрали.

Воинство дрогнуло.

Страшные тени увидели летящего Немирова и стали выпускать в него стрелы – одна пробила металл и застряла в животе, другая перебила шею, третья попала в крыло.

Никита потерял управление, почувствовал, что ему трудно дышать, в голове его помутилось, и он рухнул прямо на землю, в отвратительную гарь и копоть.

Ему вдруг показалось, что сквозь этот страшный, чудовищный бред что-то извне прорывается к нему и словно будит ото сна, будто бы что-то говорит ему: там, в реальности, произошло нечто ужасное и непоправимое.

«Выходи, выходи, тебе надо просыпаться!»

Это говорили и тени, которые приближались к нему.

И Немиров вновь вспомнил, как тогда, в космосе, что это всего лишь сон и что в этом сне надо произнести шёпотом всего лишь одну фразу:

– Спаси меня.

И тогда темноту прорезали первые розовые лучи рассвета, а с востока через высокие кроны деревьев, из того самого чёрного леса, поднялось нестерпимо яркое алое солнце, и вместе с ним ворвалась на холодное небо величественная красная конница.

Багряные всадники, каждый величиною в полнеба, прошлись стремительным вихрем по горизонту, с оглушительным рёвом обрушились на разорённый врагами город и разогнали тьму, разбили армию теней, мощными ударами сабель и копыт размолотили их жалкие остатки.

И главный всадник, самый огромный, повернул к Немирову голову и сказал: «Выйди и стань на горе пред лицом Господним, и вот Господь пройдёт, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра, и там Господь».

И протянул ему руку.

Немиров зажмурил глаза и протянул ему руку в ответ, точно зная, что именно сейчас произойдёт.

Крепкое рукопожатие вытащило его из темноты.

Он открыл глаза и увидел, что снова лежит в лесу с высокими деревьями. Перед ним стоял мёртвый Хвост с бледным лицом, и в руке он держал череп, но его глазницы горели теперь не белым огнём, а багряным отсветом.

Хвост начал шевелить губами, но Немиров не слышал, что он говорит.

– Тебе было плохо, – пролетели неслышные слова в его голове. – А теперь не поднимай голову.

Немиров послушно опустил лицо в траву.

– Не шевелись, – снова проявился голос Хвоста внутри его сознания. – Притворись мёртвым. Он висит прямо над тобой. Может добить сбросом.

Немиров понял, что над ним зависла смерть.

И опять слова Хвоста будто бы чёрными буквами воплотились перед его глазами:

– Птица, уходи. Не видишь? Он мёртв, как и я.

Никита пытался не дышать. Он с трудом понимал, что происходит, но знал одно: лучше не шевелиться.

Так он пробыл, казалось, вечность, а потом поднял лицо и не увидел Хвоста.

Немиров лежал в траве посреди широкого поля. Страшно болела голова и что-то жгло тягучей болью в правой ноге.

Но он больше не слышал своё дыхание. Будто невидимая сила заткнула ему уши.

А когда попытался закричать, не услышал свой голос.

* * *

Всю обратную дорогу до Донецка Немиров проспал в машине.

Вечером следующего дня они сидели с Хвостом в «Гусях-лебедях» и ужинали в ожидании Родиона Волкова, который задержался в районе аэропорта, но отписался, что всё в порядке и он скоро будет с важными новостями.

Немиров хотел уже взять себе пива, но Хвост остановил его:

– Топор сейчас будет. Новости действительно важные. Его лучше проводить трезвым.

Родион вошёл в зал, одетый в новенькую пиксельную камуфляжную форму. На его бритой голове лихо заломился чёрный берет с эмблемой «Спарты». На плече снова краснела та самая нашивка с чёрной лимонкой в белом круге.

– Здравия желаю, товарищи. Художник, а что ты пива не взял? Или уже выпил?

Он снял берет, присел к ним за столик.

– Ты что... – попытался спросить Немиров, но Волков опередил его.

– Помнишь, я говорил тебе, что это затягивает? Вот я и не смог уехать. Записался в «Спарту». Остаюсь тут. Давайте, что ли, по сто грамм.

– Ты знал? – спросил Немиров Хвоста.

– Для меня это было очевидно, – ответил тот. – Молодец.

И пожал Родиону руку.

Шестого января 2018 года Никита Немиров прилетел в Пулково из Ростова-на-Дону. Несколько дней он провёл дома в полном одиночестве. Читал новости, пытался рисовать. Не получалось.

Он вспоминал атмосферу «пиратской» республики, пустые заснеженные улицы Донецка, военных на блокпостах, титанический город Алчевск, опустевший Кировск, комбата, будто пришедшего из стихов Гумилёва, поездку на передовую в АНР и этих простых, угрюмых, весёлых, таких разных ополченцев.

Он вспоминал знакомство с Хвостом и не мог понять, как в наше время вообще могут появляться такие удивительные люди. Хвост будто собрался из всех правильных книг, которые только были написаны в мире. Он был воплощением строчки Владимира Высоцкого – «Значит, нужные книги ты в детстве читал». Казался пришельцем из другого мира – не реального, а выдуманного, но тем не менее самого что ни на есть настоящего.

Он вспоминал, как Хвост и Топор прощались с ним, усаживая его в машину до границы.

– Мы ещё увидимся? – спросил он тогда у обоих.

– Обязательно, – ответил Хвост.

– Непременно, – сказал Топор.

Никита понял, что побывал в том самом месте, где оживают история и литература.

Где герои сходят с книжных страниц и рвутся в бой. Где строки великих поэтов и писателей становятся плотью и кровью.

Ему хотелось заземлить себя, уйти в привычный мир.

Немиров метался и не понимал, куда себя деть.

Так прошла неделя.

В середине января он решил сходить на поэтический вечер, благо в Петербурге они проходили чаще, чем снегоуборочные машины.

За полчаса до выступления в андеграундный клуб набились толпой ценители поэзии: юные винишко-тян с цветными волосами, невесть откуда взявшиеся, будто выскочившие прямиком из девяностых панки, алкоголики, гоповатого вида парни и прочий странный люд, пёстрый и развесёлый.

Никита занял очередь за пивом, и вдруг сердце его дрогнуло: он увидел, что прямо перед ним, за противоположной стойкой, сидит Соня.

Она с улыбкой потягивала через трубочку коктейль, но вскоре увидела его и на секунду запнулась. Ничего не сказала – взяла с собой стакан, развернулась и ушла в глубь толпы, где Никита заметил нескольких общих друзей.

Она что-то сказала приятелям, глядя на Немирова. Те заулыбались и тоже отвернулись.

Никита попытался угадать, что же она сказала. Почему-то ему подумалось что-то саркастичное, вроде: «О, герой войны вернулся». Скорее всего, так и было.

– Ну и на хер тебя, – сказал он вслух.

Первым выступал известный петербургский поэт – и у сцены тут же завязалась потасовка. Немиров сразу понял, что к чему. Это начали дебоширить местные городские сумасшедшие – два выживших из ума старика, работавших травести-актёрами в клубе для извращенцев на Лиговском проспекте. Звали их Машка-Синяк и Настя-Козёл^[1].

Настоящие имена этих некогда почтенных стариков канули в вечность, да и это было неважно: по какой-то причине они буквально не могли жить без поэта, ходили за ним по пятам и являлись на каждое выступление, выкрикивая его стихи, плюя в других зрителей и исступлённо разрывая пошлые майки-сеточки на своих дряблых волосатых животах.

Никто не знал причин, по которым строки поэта приводили несчастных стариков в такое неистовство. Поначалу их жалели и даже сочли некоторой своеобразной достопримечательностью, но спустя пару лет всё-таки начали побивать.

Всякий раз охране приходилось выталкивать их из клуба. Так произошло и сейчас.

– Вы за всё ответите! – кричал Машка-Синяк. – У меня связи в ФСБ и спецназе ГРУ! Вы не представляете, с кем связались!

Настя-Козёл, когда его тащили на улицу, умудрялся одновременно писать что-то в телефон и кричать:

– Так вот куда идут наши с вами деньги! Я в прокуратуру напишу, я общественность растревожу!

Немиров смотрел на всё это с отвращением. Ему хотелось пива. Очередь за стойкой не двигалась.

Ему было тошно. От Сони, от этой публики, от сумасшедших, от выступавшего поэта и вообще всех поэтов в мире, от отсутствия пива, но в первую очередь – от самого себя.

От своей слабости, вялости, нелепости, порочности. Оттого что он слишком мал и мягок в сравнении с теми настоящими людьми, среди которых он пребывал ещё два дня назад в совсем иных местах. В сравнении с Хвостом, Родионом Волковым, комбатом – да каждым из бойцов, которых ему удалось повидать за эту неделю в непризнанном Донбассе.

Немиров ощущал себя никем. Недостаточным, неправильным. Криво привитым деревом, растущим куда-то вбок. Не ставшим своим здесь и недотягивающим до тех, среди кого он хотел стать своим там.

Когда ему наконец налили пива, он взял сразу два бокала. Пил и не напивался. Видел старых знакомых – те проходили мимо, не подавая руки. Может, не узнавали, а может, и правда не хотели подавать руки. Немиров не хотел этого знать.

Уже глубоко ночью, на афтепати, подцепил какую-то лихую блондинку, пьяно рассказывая о своей поездке в Донбасс. Она ничего не понимала, но восхищалась. Потом Немирова подозвал к себе бармен и предупредил, что эта девка заманивает мужчин в караоке-бар на Комендантском проспекте, и те потом просыпаются без денег. Немиров сбежал из бара.

Он проснулся в шестнадцать часов дня, когда снова уже стало темнеть, – будто и не было вовсе никакого дня.

И оказалось, что, пока спал, попал в центр скандала.

Первое, что он увидел, – многочисленные сообщения в личку со страницей на «Миротворце» и пожелания сдохнуть на смеси русского и украинского.

«Жаль, ты там не наступил на мину».

«В следующий раз приедешь туда – обратный билет можешь не брать».

«Ну шо, хлопчик, станешь чернозёмом на украинской земле».

«Найду тебя и проломлю тебе голову кирпичом, я знаю, где ты живёшь».

Немиров поморщился и хмыкнул. Его позабавило, что фотографии из Донбасса он выкладывал уже неделю, но самозваная общественность осознала этот факт только сейчас, когда его занесли в «Миротворец».

Открыл «телегу», нашёл контакт Родиона Волкова и кинул ему скриншот со своей фотографией на запрещённом украинском сайте.

«Молодца, – ответил Волков. – Может быть, хоть теперь нормальным человеком станешь».

Родиона занесли в «Миротворец» ещё в 2014-м.

«Как служится?» – спросил Немиров.

«Помаленьку, – пришёл ответ. – От Хвоста привет. Как сам, отдыхаешь?»

Немиров не знал, что написать в ответ. Подумал пару минут и ответил банальное: «Да тоже помаленьку».

В унынии он провёл весь остаток дня. Бурление вокруг его персоны, как и все скандалы подобного рода в соцсеточках, угасло уже к вечеру.

Стали написывать и старые друзья, которые ещё пару часов назад поносили его на чём свет стоит.

«Сам понимаешь, – писал один. – При всём уважении, не могу понять, зачем ты поддержал людоедскую систему».

«Людоедскую? – подумал Немиров. – Что людоедского в том, чтобы поддержать своих?»

Никита, конечно, ожидал подобной реакции, но не думал, что она его так заденет.

«Ты же поехал туда из чистого интереса? – писала другая. – Ты же не поддерживаешь войну?»

Немиров ничего не ответил.

«Ну и бомбёжку ты вызвал, братан, – писал третий. – Давай, может, пересечёмся, выпьем по пивку? Я категорически с тобой не согласен, но мне было бы интересно честно поговорить о наших точках зрения».

Никита вспомнил, что ещё час назад этот парень называл его поездку в Донбасс «романтизацией нового фашизма».

«Не думаю, что тебе есть смысл пить с таким чудовищем, как я», – написал он в ответ.

Он поставил на мольберт неоконченный холст с картиной «Никто не умрёт», достал сигарету, чиркнул зажигалкой и выдохнул дым прямо в размытые, недорисованные авангардистские лица с неузнаваемыми очертаниями.

Несколько минут молча сидел и курил, а потом затушил окурок и пошёл спать.

Перед сном проверил ещё раз телефон. Пришло сообщение от Родиона Волкова: «Не унывай, душа христианская, преданная на время власти сатанинской, но терпи нашедшую на тебя адскую тьму взывая усердно к Богу как Иона из чрева китова, да изведёт Он от тли страстей живот твой и да утвердит на камени заповедей Своих подвигшееся сердце твоё. Не унывай, говорю, ибо Отец Небесный видит, что тебя насилует дьявол, подстрекая тебя с адскою лютостию к греху, только не соизволяй на грех, не услаждайся им и моли неотступно Господа, да избавит тебя от него».

Спустя минуту пришло ещё одно сообщение: «Это праведный Иоанн Кронштадтский. Не унывай там, крепись».

Потом сразу же ещё одно: «И не бухай: вижу, что бухаешь».

Немиров усмехнулся. Тут же пришло ещё сообщение: «Лучше спортом займись. Пригодится».

Тем не менее на следующий день Немиров пошёл и напился.

Он ощущал себя слабым, слишком маленьким, чтобы нести себя, слишком хилым, чтобы завершить удар, которым замахнулся.

«Подался, мать твою, в Хемингуэи, – говорил он себе в очередные часы, когда просиживал задницу в пивном пабе возле дома. – Тоже мне Пушкин в Эрзуруме.

Верещагин нашёлся, апофеоз войны захотел посмотреть. Куда тебе! Господи, какое же я дерьмо, я ведь даже не могу встать и послать их к чёртовой матери».

Под «ними» он имел в виду бывших друзей.

Он шёл по Невскому проспекту, хмельной и злой, заходил на полчаса в какие-то бары, но ему там не нравилось, и он заходил в другие.

В какой-то мутный момент он помнил себя стоящим на набережной чёрной Невы, кутающимся в пальто, пьяно и злобно глядящим в никуда.

Он не знал, куда ему идти, и впереди была тьма.

Глава девятая

Немиров снова попытался закричать и снова не услышал свой голос.

Все звуки вокруг исчезли, будто их никогда и не было.

Не гремела вдали артиллерия, не шуршали «Грады» и не жужжали в небе дроны. Не шелестела трава, не дул ветер – всё смолкло.

Он перевернулся на спину, вскрикнув от острой боли в ноге, – и не услышал даже жалкого мычания.

Попытался сесть и увидел, что нога в крови.

Перед глазами плыл туман, мысли путались и наслаивались одна на другую, он совершенно не мог ничего сообразить. Если бы он сейчас мог придумать эту метафору, он назвал бы себя рыбой, выброшенной на берег, но даже слово «рыба» забылось, вылетело из головы.

Он ощупал уши. Потёр их руками. Попробовал поковырять пальцами: вдруг просто забилась грязь?

Не помогло. Из ушей лилась кровь.

Весь мир молчал, двоился и троился в глазах, кружился перед ним в непроглядном тумане.

Недалеко от себя Немиров увидел груду покорёженного, дымящегося металла среди обгоревшей травы. Он даже не сразу понял, что это такое.

Он снова закричал изо всех сил, как раненый зверь, но опять ничего не услышал.

И только теперь наконец ужасное понимание оформилось в его голове, собралось по кусочкам из обрывков полумыслей и полудогадок: он оглох.

Он потряс головой, ударил себя ладонями по ушам, но не почувствовал ничего, кроме боли.

Всё вокруг молчало, будто на его голову надели колокол.

И ещё раз закричал – уже не для того, чтобы услышать свой голос, а просто чтобы заорать, чтобы выкричать весь этот ужас осознания.

Совершенно не понимая, что делать и что происходит, ощупал окровавленную ногу. Но то ли от боли, то ли от шока и ужаса глухоты так и не понял, что с ней произошло: то ли осколок посёк, то ли сломал, то ли...

Немирову показалось, что нога вроде бы может шевелиться. Он попытался встать и тут же, опять неслышно закричав от боли, рухнул в траву.

«Надо приходить в себя, успокойся, возьми себя в руки, просто приходи в себя», – шептал он себе в голове и пытался вспомнить, как звучат эти слова.

Сел на землю, взялся за ногу, нащупал дырку в штанине и с силой разодрал её через окровавленный разрыв, по которому прошёл осколок. Попытался осмотреть ногу.

Из икроножной мышцы вырвало кусок мяса, и, судя по безумно тупой боли, что-то проникло в кость и застряло там.

Всё, что он делал дальше, производилось уже как будто не им, а бездушным автоматом, нацеленным на выживание. Что-то не то животное, не то, наоборот, свыше толкало его делать это – сначала делать, а потом думать.

Трясущимися руками стащил со штанов ремень, поверх ткани намотал на ногу выше кровоточащего мяса, двойной петлёй, как когда-то показывали на курсах такмеда. С силой затянул.

Это настолько вымотало Немирова, что он рухнул спиной в мокрую траву и уставился в небо.

Он перестал понимать, зачем всё ещё барахтается, зачем пытается хоть что-то сделать, какого чёрта нужны теперь все эти нелепые манипуляции и мышиная возня за выживание, – для чего это всё ему, оглохшему, с перебитой ногой посреди поля, где уже непонятно, в какую сторону ползти, чтобы добраться до своих.

Он лежал и чувствовал себя мёртвым.

Наверное, так и выглядит смерть, подумалось ему, именно такой абсолютной, непостижимой тишиной, полной немотой, отсутствием звука.

Ему захотелось заплакать, и только тогда он заметил, что слёзы уже текут по щекам.

Немирову казалось, что огромное небо раздавило его и мир из трёхмерного стал двухмерным.

Наверное, смерть – это и есть потеря всех измерений, одного за другим. Сперва исчезает время, потом координаты в пространстве – верх, низ, право и лево, – потом исчезает двумерная плоскость, и после остаётся лишь точка, но пропадает и она. Смерть – превращение в космос, в тот самый космос, что виделся ему во снах, в тот самый космос, который он пытался рисовать.

Он понял, как нелепы и неуклюжи были эти попытки.

Страх смерти накатывал липкими тяжёлыми волнами, мешал дышать, дезориентировал, доводил до животной паники и сменялся вдруг ледяным спокойствием, а потом опять наваливался с новой силой и заставлял дрожать.

Немиров дрожал.

Он закрыл лицо руками, забился в истерике, снова ударил себя ладонями по ушам, начал кататься по земле и беззвучно завыл от боли и ужаса.

А потом зарычал, как животное, и пополз вперёд.

Полз жадно, изо всех сил, зарываясь пальцами в землю и в мокрую траву, полз всем телом, сам не понимая, куда и в правильную ли сторону, главное – ползти и не останавливаться.

Он не думал спасаться.

Он вообще ни о чём не думал.

Он полз.

Острая боль раздирала ногу, мир вокруг оглушительно молчал, а он полз, совершенно не представляя, зачем вообще это делает. Даже мысль, что в движении его легче заметить с коптера, не приходила в голову.

Немирову показалось, что какая-то его версия уже умерла на этом поле под ударом дрона, а другая – ползёт по полю. Он пытался сбежать от мёртвой версии себя.

На секунду промелькнула в голове еле ощутимая мысль, что вот сейчас, именно прямо сейчас, ему помогли бы те самые слова, которые Хвост сказал ему за несколько секунд до взрыва, но эта мысль тут же ушла, и слова никак не приходили.

Чёрная грузная фигура выросла перед ним в поле.

Никита поднял глаза и увидел Хвоста. Он стоял в сильно потемневшем, будто пропитанном спёкшейся кровью камуфляже, с грязными, пыльными волосами, всё таким же смертельно бледным лицом. В руке он держал человеческий череп, и на этот раз глазницы его светились ровным небесно-голубоватым светом.

Рванулся к нему из последних сил, протянул руки, попытался что-то сказать, но получилось лишь непонятное мычание.

Хвост что-то говорил, шевелил губами, но Никита ничего не слышал.

В отчаянии Немиров показал ему на свои уши и снова замычал.

Хвост приложил палец к губам, и его слова снова появились перед внутренним взглядом Немирова как будто буквами.

СОЧУВСТВУЮ ТВОЕЙ УТРАТЕ СЛУХА. НЕЛЬЗЯ НЕ ОТМЕТИТЬ С ГРУСТНОЙ ИРОНИЕЙ, ЧТО ТЫ, В ОТЛИЧИЕ ОТ МЕНЯ, ЛЕГЧЕ ОТДЕЛАЛСЯ.

Даже произнесённые таким образом слова всё равно успокаивали Немирова, помогали взять себя в руки. Он закивал.

ЧЕГО НЕ МОГУ ПОНЯТЬ, ТАК ЗАЧЕМ ТЫ ВООБЩЕ ПОБЕЖАЛ НА ЭТО ПОЛЕ. ТЫ ЖЕ ПРЕКРАСНО ЗНАЕШЬ, ЧТО ТУТ МОЖНО НАПОРОТЬСЯ НА МИНУ. СЛАБОУМИЕ И ОТВАГА? ПОНИМАЮ.

Немиров покачал головой, пытаясь дать понять, что сам не знает.

ЧТО С ТОБОЙ ПОДЕЛАТЬ? ПОПРОБУЮ ТЕБЯ ВЫВЕСТИ.

И он пошёл вперёд, огибая участки поля, держа перед собой череп на вытянутой руке и временами оглядываясь на ползущего за ним Немирова. Тот старался двигаться прямо по его следам. Там, где встречались мины, глазницы черепа в руке Хвоста начинали сильно и быстро мерцать, и он обходил их.

Немиров послушно перебирал локтями, помогал себе ногами, несмотря на боль, извивался, следовал за Хвостом неотступно.

Его слова проявлялись в голове, будто невидимая печатная машинка вдавливала их прямо в мозг.

ПОМНИШЬ, КАК ТЫ ВПЕРВЫЕ ПРИЕХАЛ В ДОНЕЦК?

«Помню», – подумал Немиров.

ПОМНИШЬ, КАК ЕХАЛИ НА «ШИШИГЕ» К ОПОЛЧЕНЦАМ В ЛНР?

«Да», – подумал он.

ПОМНИШЬ ТЕХ БОЙЦОВ В РАЗБИТОМ ПОСЁЛКЕ? ИЗ НИХ НЕ ОСТАЛОСЬ В ЖИВЫХ НИКОГО. ВСЕ ПОГИБЛИ В 2022–М.

Немирову стало горько и страшно. Он не знал, что ответить.

ДА И НЕ ОТВЕЧАЙ НИЧЕГО. Я САМ НЕ ЗНАЮ, ЧТО СКАЗАТЬ.

Немиров снова захотел спросить, что же такого важного Хвост сказал за секунды до взрыва, но тот не услышал его мыслей.

Когда они преодолели сотню метров и даже более, Хвост остановился, присел перед ползущим Никитой на корточки, заглянул ему в глаза.

Немиров почувствовал веяние ледяного мороза.

МНЕ ПОРА УХОДИТЬ.

«Не уходи, прошу тебя, не уходи, не оставляй меня тут. Не надо, зачем ты уходишь?»

ПОРА. ДАЛЬШЕ САМ. Я СПАС ТЕБЯ ТРИ РАЗА. ТЫ ЧТО, РУССКИХ СКАЗОК НЕ ЧИТАЛ?

Глазницы черепа в его руках вспыхнули в последний раз ослепительно-белым светом и погасли.

А ЭТИ СЛОВА НЕ ТАКИЕ УЖ И ВАЖНЫЕ. ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, НЕ ВАЖНЕЕ ВСЕГО ОСТАЛЬНОГО. БУДЕТ НАДО – ВСПОМНИШЬ.

Он стал прозрачным, и через его грузное тело проявились далёкие лесополки, серое небо, рыхлое чёрно-зелёное поле.

«Не надо, пожалуйста».

КОГДА Я УЙДУ, ПОСМОТРИ НАВЕРХ.

Немиров из последних сил кинулся к нему, тающему в воздухе, и упал лицом в мокрую грязь.

Он опять лежал один посреди бескрайнего поля.

По его грязным щекам текли слёзы, смешиваясь с кровью из ушей.

Он опять беззвучно заорал прямо в сырую землю, как будто хотел докричаться до самой земли. Но земля не слышала его. Он сам не слышал себя.

Он перевернулся на спину, посмотрел наверх и замер от ужаса.

Прямо над ним, метрах в пятидесяти, завис коптер.

Немиров плохо видел его – всё плыло перед глазами, – но дрон точно нёс что-то тяжелое под брюхом и медленно снижался, покачиваясь в воздухе.

Глаза Немирова округлились от ужаса, он попытался закричать, убежать, исчезнуть, но ничего не получалось, и тогда он начал изо всех сил креститься.

«Вот она, смерть, вот она и пришла. Ну, здравствуй».

Но с коптера ничего не сваливалось. Он продолжал спускаться.

Немиров с силой зажмурился.

«Ну, здравствуй», – повторил он самому себе.

Ничего не происходило.

Он открыл глаза и увидел, что дрон завис прямо над ним, а под его брюхом болтается бутылка с водой.

Она отделилась от коптера, пролетела вниз и мягко плюхнулась в траву рядом с Немировым.

Он бросился к бутылке, отыскал её по блеску, нащупал, жадно схватил.

На бутылку кто-то примотал скотчем белый листок с корявой надписью синим маркером:

СВОИ!

МЫ РЯДОМ!

ИДИ ЗА МНОЙ!

Немиров прижал бутылку к груди и снова посмотрел наверх, не веря в то, что увидел.

Дрон, медленно проплывая над ним, приветливо качнулся из стороны в сторону.

Немиров помахал ему рукой в ответ.

И снова пополз.

Бешено билось сердце в груди. Ощущение спасения сияло в его голове, освещало путь, оглушало ещё сильнее, чем сама глухота. Немиров полз за коптером, задыхаясь не то от счастья, не то от ужаса неизвестности, но всё равно полз и не хотел останавливаться, будто новые силы с многотысячной мощью вселились в него.

«Птица» вела его за собой, и впереди был свет.

Глава десятая

Маленький человечек в грязной футболке и камуфляжных штанах полз по огромному чёрно-зелёному полю, перепаханному взрывными воронками. Видно было, что он изо всех сил цеплялся за жизнь. Полз, замирал на месте, менял направление, потом снова полз. Изображение чуть увеличилось, и тогда стало видно, что у маленького человечка перебита нога.

В какой-то момент он перевернулся на спину и замер в ужасе, а потом начал креститься.

Изображение на экране закачалось и снова чуть приблизилось.

Человечек крестился, а потом перестал.

И увеличилось до крупного плана лицо – худое, небритое, грязное, с выпученными от ужаса глазами, перемазанное слезами и кровью. Человечек напоминал затравленное животное.

Мелькнула надпись: «НИЖНЯЯ ПОДСВЕТКА ВКА.».

И к человечку упала с неба бутылка воды.

Никита Немиров отложил телефон. Видео, которое гуляло по всей сети и которое он пересматривал раз за разом, называлось «Русский дрон вывел раненого волонтёра с поля боя».

Насчёт «с поля боя» военные блогеры, конечно, преувеличили.

Уже месяц он лежал в петербургской больнице. За окном бушевал жаркий август. Окна были открыты, свежий ветер раздувал занавески.

Ногу ему подлатали. Слух так и не вернулся.

Немиров мог ходить, но не хотел. Целыми днями он лежал на койке, наблюдая, как неслышно ходят по палате медсёстры, как шевелят губами, общаясь друг с другом, его соседи, раненые бойцы, как движутся картинки с новостями в телевизоре, висящем на стене.

Он механически просматривал эти картинки, наблюдал за происходящим в палате. Ни с кем не общался даже жестами, да и не хотел.

Он чувствовал себя мёртвым и жил только воспоминаниями.

Каждый день, с утра и до вечера, Никита Немиров прокручивал в голове все события, которые привели его сюда, – с первой поездки в Донбасс и до того ужасного взрыва в «буханке».

А самое главное, что ему хотелось вспомнить, – те самые слова, которые произнёс Хвост за секунды до взрыва.

К этому он разматывал всю цепочку воспоминаний, стараясь не упустить ни одной детали.

Снова закрыв глаза, он опять вспоминал и вспоминал.

Вспоминал лето 2018 года, когда он опять зачем-то пошёл к психотерапевту, но перестал ходить после нескольких сеансов, потому что в одну белую июльскую ночь ему снова написала Соня.

«Привет. Знаешь, мне кажется, я поступила весьма глупенько. Может, увидимся?»

Конечно, они тут же увиделись и уже спустя пару часов пили виски в баре, выходили покурить на светлую набережную Фонтанки, смеялись, обнимались и шутили. Утром они проснулись в его, Немирова, кровати.

Один за другим возвращались друзья. В застольных разговорах старались избегать политики. Когда Немиров слышал неприятные вещи, он пропускал их мимо ушей. Научился аккуратно отшучиваться и так же аккуратно зашучивать других. Даже Соню.

Иногда, в какие-то особенно пронзительные ночи, он думал о той поездке в Донбасс, о Хвосте, о Родионе Волкове, о той ночи на краю фронта, когда он стоял в полной темноте перед позициями ВСУ, сжимая в руках чужой автомат по имени «Брунгильда».

Но потом снова жил свою жизнь – простую, человеческую, с Соней и друзьями.

Иногда писал Хвост. Иногда – Родион. Общались хорошо, но редко.

Вспоминал он и весну 2019 года. Белое здание адмиралтейского ЗАГСа, милую Соню в ослепительно-белом платье, золотые кольца на серебряном блюдце. Фотографию с друзьями на набережной. Танцы до утра.

Хвост и Волков тогда поздравили его.

Вспоминал он и осень 2020 года, когда они с Соней действительно поехали в Крым. Казалось, и она смягчила своё отношение, и он был этим доволен. Вспоминал золотую Алушту, яркую, сияющую Ялту, сочный шашлык на берегу моря и вино, очень много вина, и ночные заплывы под рассыпчатым звёздным небом.

Вспоминал он и январь 2021 года, когда устроил новую выставку в Петербурге. Она состояла в основном из прежних его работ с добавлением парочки новых и называлась «Первое космическое путешествие» – в честь старого советского фильма, в стиле ретрофутуризма, с отсылками к классикам фантастики. Критики хвалили. Завистники ругали. Немиров был страшно доволен собой.

Хвост и Волков целый год ничего не писали ему. Только однажды сухо скинули ссылку на новость, что погиб комбат, к которому они тогда приезжали. Немиров коротко отписался: «Сочувствую, хороший был мужик».

Вспоминал он и февраль 2022 года.

Тогда они с Соней снова долго ругались, будто в предчувствии чего-то огромного, грандиозного, такого же космического масштаба, как и его картины.

Рано утром 24 февраля он проснулся со страшного похмелья оттого, что его будила встревоженная Соня с телефоном в руке.

– Война началась!

– Война давно началась, – спросонья ответил он, ещё не поняв, что произошло.

Небеса обрушились на Украину рёвом самолетов, свистом снарядов, неумолимым ракетным валом. Бравые парни в пиксельном камуфляже с георгиевскими лентами штурмовали Гостомель. Танковые колонны обходили Чернигов, рвались к Киеву, приближались к Харькову и окружали Мариуполь.

Казалось, близка неизбежная кара за годы обстрелов Донбасса и массовое убийство в Доме профсоюзов.

Немиров не знал, что думать, но втайне радовался.

Хвост и Волков строчили ему сообщения. Разные, противоречивые. В какой-то момент оказалось, что не всё проходит так гладко.

Горел Мариуполь, взятый в заложники нацистами с чёрным солнцем на флаге.

Громыхал Донбасс.

Бились в истерике СМИ.

Билась в истерике Соня.

Огненная буря бушевала в сердце Немирова.

– Помнишь, я говорил тебе про феврализм Малевича? – говорил он Соне, когда хотел посмеяться над её паникой. – Вот же он, феврализм! Разве же этот февраль не запомнится на века?

Вспоминал он и осень 2022 года – мрачную, страшную, полную ссор и скандалов. И он, и Соня раскачивали друг друга до невыносимой ненависти, кричали, швырялись вещами. Скандал мог начаться из-за любой мелочи. Они манипулировали друг другом, лгали, язвили, сходили с ума от бешенства. Соня уходила в ночь и возвращалась только вечером другого дня. Потом это повторял Немиров. Он не понимал, кто из них хуже. Оба были хуже.

Вспоминал он и зиму того же года, когда они наконец разъехались и поставили в паспортах штампы о разводе.

Вспоминал он январь 2023 года, когда чуть не лёг в психушку.

Друзья вновь уходили от него один за другим.

Немиров пытался рисовать войну вместо космоса. Война у него не получалась.

Всё чаще общался с Хвостом и Волковым.

Первое мая 2023 года запомнилось навсегда.

Тогда, поздним вечером, когда Никита по обыкновению накачался пивом, от Хвоста пришло короткое сообщение: «Топор – двести».

Немиров не верил своим глазам.

Информация подтвердилась. Родион Волков с позывным Топор погиб ещё в начале апреля 2023 года под Работино.

Следующие дни прошли будто в тумане. Немиров перестал пить, записался на курсы такмеда. Ещё не знал, куда хочет: воевать или волонтёрить. Целыми днями был на связи с Хвостом и с родителями Волкова.

Часто перечитывал последнее сообщение Волкова в «Телеграме»: «Да не расстраивайся ты так. Хохлы за это ответят. Ладно, на связи, пора работать: украинская государственность сама себя не уничтожит. Да, смерть!»

Да, смерть.

«Гойда, брат», – ответил он ему тогда и поставил весёлый смайлик.

Немиров перечитывал эти слова и сейчас, лёжа в больничной палате с перемотанной ногой, поглядывая краем глаза за беззвучно движущимися картинками в телевизоре.

Он вспоминал дальше.

Вспоминал, как в июне 2023 года приехал в Донецк, привезя с собой несколько баулов гуманитарки. Встретились с Хвостом в «Гусях-лебедях» и крепко обнялись, как старые друзья.

Как поехали на Донецкое море и навестили свежую могилу Родиона Волкова.

На следующий день во дворе дома Хвоста, на улице Артёма, их ждала «буханка», в которой им предстояло поехать на передовую.

Что дальше? Как же это было?

Он вспоминал, пытаясь не упустить каждую подробность.

Жаркое лето, ослепительные степи Донбасса, синее небо, полное невидимой смерти.

Как развозили они гуманитарку бойцам русской армии, выгружая мешки с едой и водой в разрушенных посёлках. Как общались с солдатами и командирами, слыша вдалеке громыхание артиллерии. Он порвал с прежней жизнью. Здесь он чувствовал себя снова живым, нужным, настоящим. Он ощущал, как силы вновь наполняют его.

А самое главное – не было времени думать о себе, о своих дурацких экзистенциальных переживаниях. Всё это стало мелочным, вторичным, таким забытым. Он ощущал себя частью силы, вставшей на дыбы и подмявшей под себя весь мир, силой отчаянной, вселенской, неумолимой.

В ту последнюю поездку они въезжали на линию фронта под покровом ночи, по серому времени, чтобы не попасть под удар дрона, которых в последнее время развелось слишком много на этом направлении, несмотря на то что уже взят был город Артёмовск.

Он вспоминал. Продолжал вспоминать. Не мог не вспоминать.

Как задержались у бойцов, и уезжать пришлось уже засветло, только алое солнце брызнуло первыми лучами рассвета.

Как гнали изо всех сил, чтобы скорее проехать опасный участок.

Как тряслась «буханка» и катались по полу бутылки с водой.

Как оборачивался в их сторону водитель с позывным Чёрный.

Как подпевали песне «Про дурачка».

Как говорил ему что-то Хвост – как всегда, то ли шутя, то ли всерьёз.

И да, точно: сначала он о чём-то уморительно пошутил, а потом лицо его стало серьёзным. Он нахмурил брови и заговорил о самом важном на свете. О воинстве, о долге, о Родине, о смерти и о войне.

И как только он произнёс те самые слова, водитель что-то закричал, и Хвост крикнул:

– Прыгай!

Что он тогда говорил? Что это были за слова, которые он произнёс за несколько секунд до того, как невероятной силы удар порвал целый мир в клочья?

И однажды, одной жаркой августовской ночью, проснувшись посреди сна, вскочив на кровати в холодном поту, Никита Немиров вдруг вспомнил эти слова. Вспомнил так чётко, будто они прозвучали только что. Эти слова пропечатались перед его внутренним взором строгими ровными буквами.

Вот что говорил Хвост:

БОЙ В ОКРУЖЕНИИ УСТАВОМ ПРЕДУСМОТРЕН.

Эпилог

«Бой в окружении уставом предусмотрен», – гласила надпись на чёрной могильной плите.

Чуть выше этих слов с камня глядел Хвост – с чёрными, пронзительными кошачьими глазами, с окладистой бородой, в залихватской афганской панамке.

«Гвардии сержант Андрей Хвостенко. 1987–2023».

Через несколько шагов от этой могилы расположилась ещё одна, постарше.

«Волков Родион Васильевич. 1993–2023».

Никита Немиров, кутаясь в старое пальто, похудевший и с седой щетиной, в очках, которые прописали ему врачи, стоял перед двумя могилами на Донецком море.

Моросила поздняя осень, ветер рвал жёлтые листья и завывал в угрюмом небе цвета асфальта.

Перед собой Никита держал полотно в половину его роста – картиной к себе, фанерным задником вперёд. Со стороны могло показаться, будто это пустая рама из блокадного Эрмитажа. Но это было не так. Немиров хотел сделать Хвосту и Волкову сюрприз.

Он пытался говорить, но это получалось с трудом. Немиров ничего не слышал. В том числе и самого себя. Из подобия речи у него выходило только смазанное, еле различимое мычание.

– П... п... при-и-и-и... при-и... п... прив-е-е... в-е-е... т.

Немиров помогал себе говорить неуклюжими жестами. Тогда получалось чуть получше.

Ему было важно, чтобы они слышали его.

– В... в-вы-ы-ы... Вы-ы-ы-ы... Вы д-до-о-олжны... Доолжны...

Стало тяжело. Он отдышался, перевёл дух, снова продолжил говорить. Лицо его перекосилось в гримасе.

– До-о-ол... жны-ы... Э-э-э-э... Это у... У-У-У-У•• увидеть...

«Пожалуйста, родные. Пожалуйста. Вы должны это увидеть. Это прекрасно!» – сказал он им в своих мыслях.

И развернул холст картиной в сторону двух могил.

Вспомнив слова Хвоста августовской ночью, он выписался из больницы, поехал домой и откопал на антресолях недописанную картину «Никто не умрёт». Поставил на мольберт и стал работать над ней днями и ночами.

Готовую работу он привёз прямо сюда, к могилам Андрея Хвостенко и Родиона Волкова.

И развернул так, чтобы они увидели её.

В центре полотна он нарисовал Хвоста – совсем не такого, как на могильной плите, и не такого, как в образе призрака в мёртвом поле, а того, каким он увидел его впервые. С густой бородой, смелым, отчаянным взглядом и хитрым прищуром, с ярким отблеском, будто бы глядел он в самое красное небо, занятое рассветом.

Справа от Хвоста Никита выписал Волкова, глядящего в ту же сторону, вперёд и вверх, – с бритой головой и шальными глазами, с вечной лёгкой усмешкой над смертью: «Да, смерть!» – говорил он ей.

Слева от Хвоста смотрел нарисованный в багряном отсвете погибший комбат – седой, с орлиным носом и спокойный, с прямым уверенным взором.

За ними, чуть поменьше, выстроились в рассветном воздухе бесчисленные лица других погибших бойцов. Таких разных и таких настоящих. Молодых и старых. Весёлых и мрачных. Все они глядели вперёд и вверх.

Они не знали, что уже в стране бессмертных.

Лица их – и Хвоста, и Волкова, и комбата, и погибших бойцов – проступали красным отсветом в густом тумане, в багровом рассветном небе, над огромной чёрной землёй, где в это же время шла страшная битва.

Танки, «Грады» и артиллерия утюжили разрушенные города. Хищные чёрные вертолёты искали свою добычу. Завеса грязного серого дыма стелилась над горизонтом, и бескрайнее поле ощерилось лунными оспинами воронок и кратеров.

Немиров наконец-то нарисовал то, что давно хотел.

* * *

Хвост посмотрел наверх – туда, где сквозь густые кроны деревьев сияли вечной россыпью первые звёзды.

– Пока тихо, – сказал он. – Это-то и пугает.

В руке он держал человеческий череп, и глазницы его сияли ровным белым светом: они начнут быстро мигать, как только в небе неподалёку появится железный дракон с тремя головами.

Хвост, одетый в тяжёлую воинскую кольчугу с медным нагрудником, с длинным луком за спиной, пробирался к своим через лес после вылазки на разведку, а следом за ним брёл Родион Волков в потасканной медвежьей шкуре, с коротким зазубренным боевым топором за поясом.

Оба они выглядели страшно уставшими, смертельно бледными и обросшими.

– Успеем добраться? – спросил Волков. – Комбат, наверное, уже рвёт и мечет...

– Успеем, – сказал Хвост. – Всегда успевали.

Каждую ночь тени начинали новую атаку на древний прекрасный город с высокими деревянными теремами, на сказочное Тридевятово. И Хвост с Волковым всякий раз перед битвой ходили разведать обстановку в лесу.

Каждую ночь повторялось одно и то же: тени из самой глубины леса кидались несметными полчищами на городские стены, жгли, рубили, терзали когтями и жрали заживо, и с неба им помогал трёхголовый огнедышащий дракон из железа.

И каждое утро это заканчивалось одним и тем же: как только, казалось, вот-вот падёт древний город, за первой розовой полоской рассвета взрывался горизонт ослепительным солнцем, и небесная красная конница приходила с востока, чтобы навалиться всей своей мощью на врага и отбросить его от городских стен.

Это происходило уже тысячу раз.

Будет так и теперь.

А пока Андрей Хвостенко и Родион Волков бредут сквозь бесконечный лес, который стоял здесь миллионы лет и будет стоять ещё столько же, и впереди их ждут огни старинного русского города, где воины в блестящих кольчугах готовятся к битве, жгут костры, точат мечи, укрепляют стены и перевязывают раненых.

И пока они идут, высоко-высоко, над кронами вечных деревьев, раскинулся ослепительный космос.

Светящиеся точки звёзд рассыпались над верхними слоями атмосферы, далёкие планеты манят неземным светом, переливаются мягкими красками туманности, и немыслимые галактики закручиваются в ослепительно-белую спираль, превращаясь выше, и ещё выше, в сказочную паутину Вселенной.

Так оно было, так есть и так будет всегда, потому что мы сделаны из звёзд и станем звёздами.

Сентябрь – ноябрь 2025

Петербург – Донецк – Анадырь