Пенн Коул

Сияние вечного пламени

Королевства Эмариона

Люмнос, Королевство Света и Тени

Фортос, Королевство Силы и Доблести

Фаунос, Королевство Зверей и Чудовищ

Арборос, Королевство Корней и Шипов

Игниос, Королевство Песка и Пламени

Умброс, Королевство Желаний и Секретов

Мерос, Королевство Моря и Неба

Софос, Королевство Искры и Мысли

Монтиос, Королевство Льда и Камня

Глава 1

Галлюцинация.

Это явно была галлюцинация.

Проклятие то было или благо – об этом много спорят и сейчас. Других объяснений не существовало. Видения, которых я старательно избегала целое десятилетие, вернулись, и винить тут следовало только меня саму.

Годами я принимала редкое снадобье, известное как огнекорень, чтобы избавиться от диких, невозможных иллюзий, которые появились у меня в детстве, – иллюзий того, что я способна чувствовать и делать вещи, которые смертные вроде меня чувствовать и делать не должны.

До бесследного исчезновения почти семь месяцев назад моя мать, лучшая целительница Люмноса, Королевства Света и Тени, одного из девяти в Эмарионе, как одержимая следила, чтобы я принимала ежедневную дозу. Она предупреждала, что видения вернутся, стоит мне пропустить хоть день.

Ну я точно пропустила больше, чем день.

Несколько недель назад я бросила весь свой запас порошка характерного красного цвета в море по причине, которую даже сейчас могла бы объяснить с трудом.

Возможно, потому, что огнекорень притуплял эмоции, оставляя в душе пустоту и холод; или же из-за таинственной черноглазой старухи, которая подкараулила меня в темном проулке и убедила отказаться от огнекорня, раскрыв секреты моей семьи, которые ей вообще знать не полагалось.

В то время огнекорень олицетворял все, что я ненавидела в жизни, – каждую потерю, каждую тайну, каждый невидимый поводок, державший меня в непримечательной, безопасной жизни. Выбросив его, я почувствовала свободу, какой никогда прежде не знала.

Но сейчас, стоя на карачках в кругу тлеющей, почерневшей травы возле родительского дома, свободной я точно себя не чувствовала. Теллер, мой единокровный братишка, оторопело смотрел на что-то у меня над головой. А огнекорень, единственное спасение от безумия, которое я так опрометчиво на себя навлекла, теперь покоился на дне Святого моря.

Паника схватила меня за горло, потому что из головы не шли слова Теллера: «Дием... на тебе корона. Магия выбрала тебя. Ты – новая королева Люмноса».

– Я схожу с ума, – прохрипела я. – Я потеряла рассудок и ничего не могу поделать.

– Ты с ума не сходишь, – возразил Теллер, хотя лицо его дышало сомнением. – Я сам вижу корону, она парит в воздухе прямо над тобой.

Я потянулась, чтобы сорвать ее, пальцы сомкнулись, но я почувствовала только холодную пустоту.

Лицо Теллера просматривалось все лучше и лучше, по мере того как он приближался ко мне, озаренный таинственным светом. Я развернулась к темному лесу, чтобы найти источник этого света, а потом поняла, что источник – пространство у меня над головой и серебристое сияние, исходящее от моей кожи.

Очередная иллюзия.

С губ сорвался беспомощный всхлип.

– Я приведу отца, – сказал Теллер. – Если и он увидит корону, то...

– Нет! – выкрикнула я.

Наш отец, Андрей, и так на меня злился. После нашей ссоры... боги, какие ужасные вещи я ему наговорила...

«Ты мне не отец!»

«Где наша мама? Почему ты перестал искать ее? Почему ты не горевал по ней?»

«Наверное, ты не ищешь ее, потому что тебе все равно. Наверное, это из-за тебя она исчезла».

Я сожалела о каждом слове.

Кровным отцом Андрей мне не был, но роль родителя играл с горячей самоотверженностью. Его любовь к нам с мамой не вызывала сомнений, и, хотя на деле я ни секунды не верила, что он причастен к ее исчезновению, досада на бесконечные секреты нашей семьи привели меня в бешенство.

Андрей мог не простить мне такую жестокость. Если узнает, что я врала ему и об огнекорне...

– Пока не говори ему! – взмолилась я. – Пожалуйста, Теллер!

– Кому-то сказать нужно. Если это впрямь Корона Люмноса, значит, король умер и тебе придется... – Теллер покачал головой, не в силах произнести слова.

«Нет!»

Все это было частью галлюцинации. Да, да, как же иначе?

Может, Теллер и не стоял рядом со мной. Может, я, в плену безумия, разговаривала сама с собой.

Мой взгляд упал на болотистый берег, тянувшийся перед нашим участком, – там я выбрасывала пузырьки с огнекорнем в море. Течение здесь сильное, но вдруг...

Я поднялась и заковыляла к воде, неловко скинув сапоги и ножевой ремень. Я по-прежнему была в тунике принца Лютера и в форменных брюках Королевской Гвардии с пластинами брони на бедрах. В эти вещи меня одела кузина принца после того, как моя одежда сгорела на оружейном складе. Ткань, словно губка, впитала ледяную воду, приклеилась к моей коже и потянула меня к илистому дну.

– Пламя пламенное, Дием, что ты делаешь?! – запротестовал Теллер. – Вернись, там холодно, как в ледниках ада!

Слишком сосредоточившись на поисках, я не ответила. Нырнула и попыталась разглядеть пузырьки характерной формы, но вода была слишком мутной, чтобы можно было увидеть больше фута ее темной глубины.

Я вынырнула, чтобы отдышаться, и на поверхности воды заметила свое отражение. Ряби вопреки, видела, как она парит надо мной, – светящиеся точки мерцали алмазами.

Корона Люмноса.

«Нет, – сказала я себе. – Это не корона, а просто мое воображение. Мое безумие».

Новая волна страха заставила войти в воду глубже и судорожно шарить по морскому дну.

– Дием, вернись на берег! – позвал Теллер. – Мы с этим разберемся.

– Не могу! – крикнула в ответ я. – Не могу! Я... Я должна...

– Вернись, не то я отца приведу.

– Нет! – Я развернулась и увидела панику в карамельно-карих глазах Теллера.

– Пожалуйста, Дием! – взмолился он. – Ты меня пугаешь.

– Огнекорень... Я вышвырнула его сюда пару недель назад. Я злилась, вот и решила... – Я зашла глубже в чернильно-черное море. – Мне нужно его найти. Если найду, то все это кончится.

На лице братишки отразилось что-то вроде жалости, его голос зазвучал тише:

– Огнекорень тут не поможет, Ди. Корона настоящая.

– Нет, – прохрипела я, чувствуя, как вокруг горла затягивается невидимая петля.

– Помнишь, когда мы были маленькие, ты очень боялась, что огнекорень не подействует, – тихо начал Теллер. – Ты заставила меня пообещать, что, если начнешь сходить с ума, я скажу тебе об этом. Я дал слово, что так и сделаю, помнишь?

Я заставила себя кивнуть.

– Ты должна мне довериться. Дием, жизнью клянусь, тебе это не кажется. Ради девяти королевств, я понятия не имею, как так получилось, но порошком огнекорня корону не выведешь.

Теллер говорил так искренне, что я впрямь поверила бы ему, если бы слушала. Но я отвлеклась. На темноволосую голубоглазую девушку-Потомка, которая стояла возле него с букетом белых роз, лепестки которых словно напитались мерцающим лунным светом.

Розы полетели на землю.

– Блаженный Клан, ты... ты...

Теллер шагнул к ней:

– Лили, что ты здесь делаешь?

Взгляд девушки остановился на мне – на чем-то над моей головой.

– Дием пригласила меня на ужин, и я решила... – Девушка подняла ладони ко рту. – Это... это правда? Ты, правда?..

Неожиданное появление Лили вывело меня из ступора. Я побрела к берегу, подбирая слова, которые объяснили бы, что нет, это не может быть правдой по тысяче разных причин, только слова не шли. В тот момент правда казалась чересчур сложным понятием.

– Это значит – наш король умер, – прошептала Лили, опустилась на колени и прижала кулак к сердцу. – Да здравствует наша королева!

– Пожалуйста, не надо! – запротестовала я, пытаясь отжать свои промокшие вещи. – Я не ваша королева.

Взгляд Теллера метался между мной и Лили.

Он медленно начал опускаться на колени:

– Да здравствует...

– Прекрати! – зашипела я, схватила его за руку, поднимая с колен. – Хоть ты так не говори!

Лили склонила голову:

– Блаженная Мать Люмнос выбрала тебя.

– Значит, она ошиблась. Я не могу быть – Лили, пожалуйста, встань! – я не могу быть королевой. Я лишь смертная.

Росла я в бедной деревушке, части Смертного Города, и всю жизнь провела вдали от роскошного мира Потомков, отпрысков девяти богов, братьев и сестер, известных как Клан, в незапамятные времена поселившихся на нашей смертной родине. О правилах престолонаследия я знала очень мало, но понимала одно – после смерти монарха на престол восходит могущественнейший из Потомков. Корону Люмнос носил лишь тот, в чьих жилах текла ее кровь.

До сих пор.

Лили встала, каждая черточка ее лица до сих пор дышала почтением.

– Может, она решила, что теперь править должен смертный.

– Раньше такое случалось?

Лили покачала головой:

– Ни в одном из девяти королевств смертных монархов прежде не было. Но говорят, Блаженная Мать Люмнос видит будущее. Может, она считает, что нужны перемены.

– А может, ты не смертная, – тихо добавил Теллер.

Мой взгляд метнулся к братишке.

– Зачем ты так говоришь? По-твоему, я похожа на Потомка?

Теллер почесал затылок и внимательно осмотрел меня с ног до головы, словно видя в первый раз:

– Ты высокая, как они. И всегда была сильной. Не помню у тебя ни одной царапины с тех пор... – Братишка замер. – С тех пор, как у тебя начались видения.

– Да были у меня раны, – возразила я, хотя мысли путались в паутине воспоминаний и ни одной кровавой раны не вспоминалось.

За последнее время мне досталось лишь раз – несколько недель назад в королевском дворце, когда страж-Потомок ткнул мне в горло ножом. Но тот клинок был из фортосской стали, одного из немногих материалов, способных пронзить кожу Потомка. Почти непроницаемая кожа, а еще быстрое физическое восстановление и владение магией проявлялись у детей Потомков с наступлением половой зрелости – в то же время, когда у меня начались видения.

В памяти воскресла последняя стычка с принцем Лютером. Выразительные серо-голубые глаза, взиравшие на меня, кровавые следы, которые я оставила у него на коже.

«Знаю, что ты чувствуешь мою силу, – подначил тогда Лютер. – Потому что я чувствую твою. Ты такая же смертная, как я».

Нет! Нет, нет, нет, нет.

Я не могла не быть смертной. Моя мать знала бы, что зачавший меня – Потомок, и никогда не утаила бы это от меня. Ведь не утаила бы?

– А как насчет твоих глаз? – спросила Лили, прищуриваясь, чтобы увидеть характерный голубой цвет, который обозначил бы меня как Потомка Люмнос, а не оттенок карего, как у смертных. – Я никогда раньше не замечала, они?..

– Серые, – ответила я. – Не как у смертных и не как у Потомков. Но родилась я с карими глазами, и они изменили цвет, когда я...

Возглас Лили перебил меня:

– Серые? У тебя глаза серые?!

– А что? Это что-то значит?

– Покажи! – настойчиво попросила Лили.

У меня напряглись плечи. Я давно усвоила, что внимания к необычному цвету моих глаз нужно опасаться. Дети от связи Потомков и смертных считались вне закона, и любой голубоглазый ребенок, не способный доказать чистокровное происхождение, приговаривался к смертной казни, если его найдут.

«Веская причина для твоей матери тебе врать», – подсказал рассудок.

Лили сдавленно вскрикнула, вглядываясь в мои дымчатые радужки, отпрянула, потом развернулась, словно собиралась убежать:

– Мне нужно идти. Мне нужно рассказать об этом Лютеру. Он ведь...

– Нет! – Я рванула к ней и схватила за плечи. – Лили, не говори об этом брату. Ты должна пообещать мне, что ни слова не скажешь.

– Ты не понимаешь, Лютер может тебе помочь. Он видел...

– Не нужна мне его помощь! – рявкнула я, пожалуй, резковато.

В глазах Лили промелькнула боль, о чем я пожалела, но по этому вопросу мы с принцессой вряд ли когда-нибудь сошлись бы во взглядах.

Брат Лили был самым вероятным наследником короля, к восхождению на трон его готовили с раннего детства. Магическая сила Лютера была так устрашающе велика, что настоящих соперников у него даже не предвиделось. Имя Лютера было фактически выгравировано на короне.

Учитывая то, что лишь несколько часов назад я царапнула кинжалом ему горло, что мы грозили друг другу смертью, сообщать Лютеру, что теперь корона моя, я совершенно не торопилась, и это не вспоминая другие сильно пугающие события.

– Ему нельзя говорить об этом, – сказала я. – Никому нельзя. По крайней мере, пока. Пожалуйста, Лили, умоляю тебя!

– Но ведь ты наша королева, – прошептала Лили со страдальческим выражением лица.

Я сильнее стиснула ей плечи:

– Раз я твоя королева, ты должна мне повиноваться, так? Ты должна делать то, что я велю?

Лили закусила губу и кивнула.

– Тогда, как королева, я велю тебе не рассказывать об этом никому. Особенно принцу Лютеру.

Лили всхлипнула, сообразив, что попала в ловушку.

– Об этом все узнают, разок взглянув на тебя, – заметил Теллер, показав на корону.

– Наверняка есть способ спрятать ее или снять. – Я с надеждой взглянула на Лили. – Есть ведь?

– Король Ультер надевал корону лишь по особым случаям, – ответила Лили, потом замялась. – Но, возможно, снять ее получится лишь после того, как ты пройдешь Коронацию.

– Лили имеет в виду Обряд Коронации. Это ритуал, который проводят на Кёриле, – пояснил Теллер и показал на Святое море – в сторону запрещенного острова в его центре.

Я еще никогда так не радовалась тому, что мой братишка, единственный из смертных, получил приглашение учиться в престижной академии Потомков, поэтому прекрасно разбирался в их мудреных традициях.

– А когда его проводят? – спросила я.

– После Периода Оспаривания. В течение тридцати дней любой Потомок королевства может оспорить права нового монарха, если считает, что тот... – Теллер глянул на меня с сочувствием, – не достоин носить корону.

– Хорошо. – Я коротко хохотнула, чувствуя, как напряжение покидает мое тело. – Даже отлично. Лютер может оспорить мои права. Боги, да я просто уступлю их ему. Пусть хоть все Потомки считают меня недостойной, мне без разницы.

Теллер и Лили обменялись мрачными взглядами.

– Все не так просто, – медленно проговорил Теллер. – Если Потомок требует провести Оспаривание, он должен сражаться с новым монархом на дуэли, пока один из них не погибнет. – Казалось, слова причиняют Теллеру физическую боль. – Это битва не на жизнь, а на смерть, Ди.

– Наверняка есть другой способ... – Неподдельный ужас на лице братишки заставил меня замолчать.

Окружающий мир начал раскалываться. Если все это было правдой, привычная мне жизнь закончилась. Смертные с их совершенно оправданным недоверием к Потомкам и откровенной ненавистью к королевской семье выгонят меня из деревни. Я проживу достаточно долго, чтобы помириться с отцом? А чтобы найти нашу пропавшую маму?

А Генри... Боги, Генри!

Возлюбленный моего детства; мужчина, на брачное предложение которого я так и не ответила; человек, приведший меня в кровавые ряды Хранителей Вечнопламени, повстанческого движения смертных. Хранители доказали, что ради уничтожения Потомков не остановятся ни перед чем. Если они решат, что я одна из Потомков или, чего пуще, монарх...

Тяжесть всего этого начала тянуть меня на дно. Только вчера я была непримечательной смертной девушкой, жившей непримечательной жизнью, а теперь стала... И кем же я стала?

– Скажите мне, что это галлюцинация, – прошептала я. – Скажите, что я сошла с ума и это какой-то ужасный сон.

Руки Теллера обхватили мои плечи.

– Что бы ни случилось, одна ты не останешься. Мы справимся с этим вместе.

Его голос дрожал так сильно, что это едва не разбило мне сердце. Благодаря элитному образованию Теллер знал о последствиях восхождения на трон куда больше моего. Если ему так страшно...

Стыд захлестнул меня, охладив раскаленную лаву паники. Я старшая сестра, я должна быть сильной ради Теллера. Должна была обещать ему, что все наладится. После исчезновения мамы спокойный и уравновешенный Теллер и так стал в нашей семье опорой. Еще и это бремя я взвалить на него не могла.

Набрав в легкие побольше воздуха, я сминала, сминала, сминала страх в свинцовый шар, который можно закатить в темные закоулки сердца, потом отстранилась от Теллера и прижала ладонь к его щеке. В глазах братишки отразился свет от короны и выхватил весь страх, который Теллер так старательно прятал.

– Завтра ты пойдешь к отцу и к Генри. Скажешь им, что я уехала из Смертного Города в гости к подруге, а когда вернусь, не знаешь.

Теллер бросил взгляд на наш родительский дом:

– Нам точно не стоит поговорить с отцом прямо сейчас? Вдруг мама сказала ему что-то, прежде чем... – Он осекся.

– Сейчас не стоит. Сперва мне нужно разобраться в этом самой.

Теллер нахмурился, но кивнул. Я беззвучно вознесла молитву благодарности за верного брата, хотя кому ее адресовала, Клану Потомков или Старым Богам смертных, точно не знала сама.

– А сегодня куда мы пойдем? – спросил Теллер.

– Ты останешься здесь. Проштудируешь свои учебники, выяснишь, что в них сказано о короне, об Обряде Коронации, об Оспаривании, – все, что может помочь мне решить эту проблему.

– А что насчет тебя?

На этот вопрос у меня ответа не было. Я не могла рисковать, показываясь хоть кому-то, пока эта жуткая штуковина парит у меня над головой.

– Я могу помочь, – вмешалась Лили. – В королевских охотничьих угодьях есть сторожка. Без разрешения монарха ее использовать никто не посмеет, так что тебя не потревожат. Кроме того, ты ее законный владелец. – Лили пожала плечами. – Отныне вся королевская собственность принадлежит тебе.

У меня сердце замерло при мысли о том, что все излишества и роскошь, за которые я некогда презирала монархов, теперь мои. Только подумать, что я могла бы сделать со всем тем богатством – сколько проблем решить, скольким людям помочь...

Я покачала головой, прогоняя шальные мысли. Я не собиралась цепляться за трон и уж точно не желала с кем-то сражаться за него не на жизнь, а на смерть. Все это было одной большой, немыслимой ошибкой. Мне просто требовалось немного времени, чтобы это доказать.

Глава 2

Час спустя я осталась одна в королевской охотничьей сторожке, просторном деревянном доме, притаившемся в тихом уголке леса. Внутри дом богато отделали теплым деревом, обставили уютной мебелью, завесили шкурами. В гостиной слабо пахло табаком и гикори^[1]; стены украшали головы убитых зверей и картины маслом с изображением прошлых монархов.

Двери были заперты на кровезамки́, отпираемые лишь «королевской кровью, пролитой добровольно». Когда я уколола палец и прижала его к гладкому черному диску, щелчок замка открыл скорее дверь в моей душе, чем у меня перед глазами.

От правды не убежать. Королевская кровь означала мою кровь. Я впрямь была королевой, по крайней мере, пока.

Лили ушла, вопреки моим протестам, пообещав вернуться с едой и сухой одеждой. Ее внезапное рвение служить мне сбивало с толку и совершенно не напоминало рядовое презрение, если не откровенную ненависть, с которыми относились к монархам большинство смертных. Мне подумалось, что легче уважать монарший престол, если растешь с уверенностью, что однажды его унаследует твой любимый брат.

Мне не хватило смелости спросить Лили, как Лютер может отреагировать на потерю короны, которую, по единодушному мнению окружающих, он должен был получить. Я гадала, как считает принцесса: Лютер убьет меня сразу или дождется Оспаривания, чтобы сделать это более официально.

Даром что в последнее время Лютер и врагом моим не воспринимался. Он спас меня из рушащегося оружейного склада. А когда мы прощались, он так смотрел на меня, он так целовал меня...

По спине прокатилась дрожь.

Я подошла к большому каменному камину и с трудом развела огонь непослушными обмороженными пальцами. Сырая одежда облепила тело, и я никак не могла согреться, как сильно ни разгоралось бы пламя.

Насквозь промокшую тунику я сняла через голову и разложила у огня, затем так же поступила с остальными вещами. Я невольно фыркнула, увидев элегантное белье, которое этим утром кузина Лютера надела на мое бесчувственное тело. Бордовое кружево переплеталось с бархатной лентой, в застежке под чашами сапфир окружали жемчужины.

Как же мне влиться в мир, где даже вещи, которые прячут под одеждой, стоят больше, чем все мое имущество?

Я завернулась в одеяло и бросила в огонь полено, подняв целое облако кружащихся искр. Мышцы свело судорогой от приступа сильной паники: вспомнились оружейный склад и отчаянные крики пострадавших. Вздымающиеся языки пламени обвиняюще тыкали в меня пальцем: «Это ты виновата! Ты их убила».

Казалось, меня жалят раскаленные угли, дождем полившиеся на меня, когда рухнуло здание. А на коже не было ни единого ожога или царапины – никаких следов пожарища, которое спалило мне одежду и на несколько часов лишило чувств. Ни один смертный не должен был пережить такое, но если... если я не смертная...

– Нет! – рявкнула я, стискивая зубы, и отбросила эти мысли подальше прежде, чем они успели укорениться.

Воспоминания о пожаре наконец прогнали озноб, но оставили после себя невыносимую усталость. За один тот ужасный день я словно целую жизнь прожила. Безнадежно потерянная, я не представляла, где начинать поиск ответов.

– Когда больше ничего не удается, продолжай двигаться, – сказала я пустой комнате, повторив команду, которую вбил мне в голову отец. – Если не можешь бежать – иди. Если не можешь идти – ползи.

Голос отца наполнил мои мятежные мысли: «Если ты в меньшинстве, в смятении, или кажется, что все пропало, продолжай двигаться. Только вперед, до самого последнего вздоха».

У меня сердце перевернулось. Во мне еще кипела злость нашей ссоры, но слова отца внесли очень нужную ясность. Нельзя вечно прятаться в этой сторожке. Мир не рыщущий зверь, который может потерять интерес и убежать прочь. Нужно и дальше двигаться вперед, выяснять, кто я такая и что значит носить эту корону.

Королева или нет, я оставалась Дием Беллатор, а Беллаторы не бегут от проблем только потому, что проблемы пугают.

За окном тяжело застучали копыта. Лили явно вернулась верхом.

Я почувствовала укол вины за то, что юная девушка ночью таскается туда-сюда, напрасно стараясь завоевать мое расположение. Плотнее обернув одеялом полуголое тело, я подошла к двери и распахнула ее, не дав Лили постучать.

– Честное слово, Лили, зря ты... – Я осеклась, перехватив взгляд светлых, почти серебристых глаз, область которых пересекал глубокий, зловещий шрам.

Глаза принца Лютера. Лили предала меня.

* * *

Если я раньше думала, что видела гнев Лютера, то это было пустяком по сравнению с безумной яростью стоящего передо мной сейчас.

Я едва узнавала принца: вытаращенные глаза, дикий взгляд, бескровные губы. Его грудь вздымалась от учащенного дыхания, мышцы были напряжены до дрожи. Лютер больше напоминал зверя, чем неизменно хладнокровного принца, к которому привыкла я. Меч с инкрустированным драгоценными камнями эфесом Лютер обычно носил за спиной, а сейчас оголил и зажал в пальцах с побелевшими костяшками.

Очевидно, принц не собирался ждать Периода Оспаривания, чтобы пролить мою кровь.

Я беззвучно выругалась. Моими смертными кинжалами кожу Потомка не пронзишь, а единственное оружие, которое могло меня спасти – клинок из фортосской стали, подаренный Бреком, другом Генри, – я потеряла, бросив к ногам Лютера в пылу нашего нечаянного поцелуя.

Воспоминания о той сцене подогревали мне кровь.

Кольца света и тени, проявление магии Потомков, вьющимися побегами клубились вокруг предплечий Лютера. Шрам, рассекавший ему лицо, казался темнее обычного, предвещая насилие, которое ему было по силам развязать.

Лютер приблизился на шаг, встав в дверном проеме. Лишь собрав всю свою смелость, я подавила желание отступить.

Как ни странно, сердце мне кольнула обида. Вопреки нашим колоссальным различиям и моим подозрениям касательно его роли в исчезновении моей матери, наивная часть меня чувствовала, что между нами образуется какая-то связь. Связь не вполне дружеская, а... иная.

Но меч в руке Лютера и жгучая пульсация его ауры не оставляли сомнений: он явился сюда явно не ради дружбы.

По коже поползли ледяные мурашки страха, но я расправила плечи и подняла подбородок. Может, мне страшно, но я скорее умру – наверное, в буквальном смысле, – чем покажу свой испуг Лютеру Корбуа.

– Без боя не сдамся, – предупредила я. – Хотя бы дай мне меч, чтобы бой получился справедливым, если тебе в принципе известно значение этого слова.

Темные линии его бровей сдвинулись, заострившиеся черты лица стали чуть спокойнее.

– Вряд ли я виновата в том, что корона выбрала меня, а не тебя, – продолжала я. – Вот только выясню, как от нее избавиться, и можешь забирать. Не желаю иметь ничего общего ни с тобой, ни с твоей расой.

На лице у Лютера отразилось изумление. Неужели ему никогда не приходило в голову, что кто-то может не желать короны?

Я опасливо посмотрела на его меч с инкрустированным эфесом:

– Раз не хочешь давать мне оружие, убей меня магией. Умирать от этого я отказываюсь. Слишком постыдно.

Лютер проследил за моим взглядом и ощетинился, глядя на свой меч так, словно только что его заметил.

– Как давно ты знаешь правду? – спросил он с убийственной мягкостью. – О том, кто ты такая. О том, кем ты станешь.

Я стиснула зубы:

– Я уже говорила тебе. Я простая смертная. Ничего подобного я не ожидала.

– Врать бессмысленно. Для секретов слишком поздно.

Я позволила одеялу упасть и решительно приблизилась к принцу.

– Как ты смеешь читать мне нотации о секретах?! – прошипела я. – Почему тебе не рассказать мне о том, что ты сделал с моей матерью?!

Замерев, Лютер смотрел на меня. Темные мысли явно отразились в его взгляде, медленно скользившем по моему обнаженному телу.

– Подними взгляд, принц! – рявкнула я.

Зрачки Лютера расширились, и он снова посмотрел мне в глаза.

Я кивнула на его меч с инкрустированным эфесом:

– А теперь убери эту кичливую железку, пока я не сделала это за тебя.

Целую минуту принц изучал меня, не говоря ни слова. Его желваки так и ходили под кожей: он принимал какое-то непростое решение – вероятно, определял, в какую часть меня нанести удар в первую очередь.

– Поэтому ты убила короля? – наконец спросил он. – Потому что думаешь, что я обидел твою мать?

– Убила короля? – Я чуть не подавилась словами.

– Незадолго до его смерти ты оставалась с ним наедине.

– По твоей просьбе! И на тот момент он был чуть жив.

– Стражи сказали, что слышали спор. В покоях были признаки борьбы.

Я закрыла рот. Я так и не поняла, что случилось во время моей странной встречи с умирающим королем: он пригвоздил меня к себе с невероятной силой; его хрупкое тело сияло неестественным светом.

«Они предупреждали, что ты придешь за мной, – проговорил тогда король Ультер. – Они сказали, что твоя кровь разрушит наши основы и сметет наши границы. Пожирательница Корон, Разрушительница Королевств, Вестница Мщения».

О нашей маленькой беседе распространяться не стоило.

– Что случилось с моим дядей? – потребовал Лютер.

– Ничего, – буркнула я.

– Он говорил с тобой?

– Тебя это не касается.

– Скажи мне! – прорычал Лютер.

Я подбоченилась и ответила на его гневный взгляд таким же:

– Не скажу, пока ты не объяснишь, где моя мать.

Лютер заметил это движение, и его взгляд скользнул к моей обнаженной талии.

У него аж ноздри затрепетали.

– Твоя мать в этом участвовала? Я знал, что вы вместе что-то замышляете. Твое странное поведение во дворце, твои попытки флиртовать со мной, чтобы отвлечь...

– Флиртовать с тобой?! – проорала я. – Флиртовать с тобой?! Насколько я помню, Лютер Корбуа, это ты вечно не давал мне прохода. – Принц открыл рот, чтобы ответить, но я, чувствуя, что щеки мне заливает горячий румянец, ткнула пальцем ему в грудь и заставила его замолчать. – Я не стала бы флиртовать с тобой, даже будь ты последним из живых мужчин на нашем гребаном континенте.

Серо-голубые глаза Лютера вспыхнули.

«Лгунья», – будто бы говорили они.

Началось безмолвное противостояние. Я тратила все силы, чтобы сохранять свирепый вид, а Лютер, казалось, не мог разобраться в выражении моего лица и искал ответ, скрытый глубоко внутри. Он протянул ко мне руку, а когда я отшатнулась, замер, сжал пальцы и опустил ладонь.

Лютер поднял взгляд, сосредоточившись на бесплотной короне. Казалось, ее вид его умиротворяет. Дыхание принца замедлилось, на лице отразилось что-то непонятное.

– Ты и твоя мать не связаны со смертью короля? Клянешься, что это так?

– Вообще-то тебе я никакие объяснения давать не обязана! – фыркнула я. – Но нет, я с его смертью не связана, клянусь. Если с ней связана моя мать, то мне об этом не известно.

Лютер оценивающе посмотрел на меня, потом отступил на шаг и вложил меч в ножны:

– Одевайся, я отвезу тебя во дворец.

– Прости, но мне придется отказаться, – сухо проговорила я.

– Ты собираешься править целым Люмносом из сторожки в лесу?

– Я вообще ничем править не собираюсь. Я же сказала, что не хочу эту корону. Как только найду способ ее снять, можешь сражаться за нее со своими друзьями.

Лютер нахмурился:

– От короны можно избавиться, только умерев.

– С этим мы разберемся, – буркнула я, подняла одеяло с пола и отступила вглубь сторожки.

Я приблизилась к камину и взяла свои сырые вещи. Лютер откашлялся и смущенно отвернулся, пока я одевалась. На миг я даже вкус победы почувствовала: вот ведь, принца проняла.

– Даже если ты настойчиво желаешь остаться здесь, тебя найдут, – проговорил он через плечо. – Гриверна монарха теперь привязана к тебе, и долгой разлуки Сора не вынесет. Стоит мне вернуться во дворец, она последует за твоим запахом. А моя семья поймет, что нужно следовать за ней.

– Тогда, наверное, мне стоит убить тебя, чтобы ты не вернулся во дворец.

Лютер и бровью не повел:

– Сора все равно тебя найдет. Ее зовет сила короны.

Я вспомнила потрясающее создание, которое видела во время предыдущих визитов во дворец, – легендарное чудовище с головой морского дракона, крыльями и когтями орла и телом льва. Иметь такое невероятное существо в услужении...

– Если поедешь со мной сейчас, то, по крайней мере, явишься во дворец на своих условиях. Сможешь рассказать лишь то, что захочешь рассказать, – продолжал Лютер. – В нашем мире это огромнейшее преимущество.

Скрепя сердце мне пришлось признать, что Лютер прав. А я ведь только ругала себя за то, что свои проблемы решаю слишком опрометчиво.

Со вздохом, слишком напоминавшим стон, я застегнула на поясе ножевой ремень, потом, морща нос, натянула хлюпающие сапоги.

Я шагнула в поле зрения Лютера и скрестила руки на груди:

– Полагаю, Лили сказала тебе, что я здесь?

Лютер встретил мой взгляд, но промолчал.

Я изогнула бровь:

– Она должна была вернуться сюда. Я не могу уехать, если девушке среди ночи придется идти в пустую сторожку.

Лютер стиснул зубы:

– Лили сюда не придет.

– Значит, она таки предала меня, – буркнула я.

– Не сердись на нее. Лили думала, что помогает тебе.

– Почему? Потому что ты пообещал ей, что поможешь мне? – фыркнула я. – А потом приехал сюда махать мечом и обвинять меня в убийстве. Снова.

Не будь я уверена, что принц не способен на такие эмоции, то подумала бы, что за его ледяным взглядом притаилось чувство вины.

Собрав вещи, я жестом велела Лютеру потушить огонь. От взмаха его руки вокруг камина сгустился и зашипел темный туман. Когда тени растаяли, от пламени остался лишь завиток дыма.

Не удержавшись, я таращилась. Я была свидетельницей ужасающего насилия, которое способна вызывать магия Потомков, но видеть, как магической силой разбрасываются так просто, так небрежно... Я сомневалась, что когда-нибудь привыкну к этому.

– И ты могла бы так сделать, – проговорил Лютер, заметив мое восхищение, и кивнул на дымящиеся уголья. – Раз корона выбрала тебя, значит, твоя магическая сила превосходит мою.

– Нет у меня никакой магической силы.

– Ясно, продолжай себе врать.

Мой взгляд мог испепелить его заживо.

– У меня нет магической силы.

– Не может быть. И с твоей стороны будет очень разумно не упоминать это во дворце.

Закатив глаза, я протиснулась мимо него и вышла в прохладный вечерний воздух. К ближайшему дереву была привязан конь.

Один конь.

Только один конь.

Я резко остановилась.

– Ни в коем случае, – заявила я, качая головой. – На одном коне с тобой я не поеду.

– Тут недалеко.

– Тогда пешком дойду. Хотя я же монарх. Ты пешком пойдешь.

– Клянешься, что не хочешь власти, а сама вон как быстро начала ею пользоваться.

Я пронзила Лютера самым злобным из своих взглядов, отчего уголки его рта слегка приподнялись. Что это было... Он насмехается надо мной?

– Не мог привести двух коней?

– Я не ожидал, что понадобится больше одного.

– Ты не рассчитывал, что я пойду с тобой, или собирался убить меня до возвращения во дворец?

Лютер прошел мимо меня не ответив.

Конь оказался настоящим гигантом – его спина была на целую голову выше меня. В вечернем мраке его белая лоснящаяся шерсть сияла звездами, лишь промеж глаз чернела отметина.

Восторгаясь прекрасным скакуном, я почувствовала, как просыпаются какие-то воспоминания. Почему-то конь казался мне знакомым. Но это было невозможно: таких коней я прежде не видела.

Предсказуемо вычурное седло было вышито яркими узорами и обильно инкрустировано драгоценными камнями. С малинового чепрака из стеганого шелка свисала бахрома из мелких жемчужин, по бокам к седлу крепились стремена из чистого золота. Как многие изготовленные Потомками предметы, оно было потрясающе красивым и до абсурдного непрактичным.

Язвительные комментарии я оставила при себе лишь потому, что была слишком занята насмешками над рукой, которую Лютер протянул мне, чтобы помочь сесть на коня. С огромным трудом и унизительным пыхтением я наконец взобралась на коня и устроилась в седле.

Я замерла, когда рука Лютера скользнула мне по боку, чтобы ухватиться за рожок седла меж моих разведенных бедер. Одно плавное, грациозное движение, и Лютер, вскочив на коня, устроился у меня за спиной.

Изгиб седла вынуждал нас сидеть вплотную друг к другу, мускулистые бедра Лютера прижимались к моим. Его руки, державшие поводья, скользили по моей талии, а когда он наклонялся вперед, его подбородок касался моего виска.

Знакомый аромат Лютера ошеломил меня. От него должно было пахнуть богатством. От него должно было нести экзотическими благовониями и специями, не доступными ни одному из смертных; всеми символами его привилегированного статуса.

Вместо этого в пьянящем мускусном аромате Лютера ощущались ноты кедра, кожи и мха. Лютер пах лесом – моим самым любимым местом на свете, единственным местом, где я чувствовала себя по-настоящему живой.

Лютер пах домом.

От этого я ненавидела его еще сильнее.

– Ты дрожишь.

– Я в полном порядке.

Лютер все равно крепко обнял меня, и я едва сдержала стон: так приятен был обжигающий жар его тела, проникавший сквозь мою промокшую одежду.

Лютер пустил коня рысью. Наши тела раскачивались в размеренном ритме, отодвинуться от Лютера не получалось. Его бедра беспрестанно терлись о мои, да еще казалось, он прижимает меня к себе все крепче, крепче и крепче. Лютер дышал, и я чувствовала каждое движение его груди, каждый громкий удар его сердца, стучащего еще быстрее моего.

Я гадала, не терзают ли его, как меня, воспоминания о случившемся между нами в последний раз: его руки были у меня на талии, мой кинжал у его горла, потом его губы на моих губах, мои пальцы у него в волосах.

Я подумала о Генри, и чувство вины затопило меня. Официально мы никогда не встречались, но его брачное предложение не оставляло сомнений: он считал, что мы больше чем случайные любовники. Узнай Генри о том поцелуе...

Впрочем, это казалось наименьшей из наших проблем. Никто не ненавидел Потомков сильнее, чем Генри. Он мог упасть на колени и поблагодарить Старых Богов за то, что раскрыли мою чудовищную сущность прежде, чем он приковал себя ко мне узами брака.

На глаза навернулись горячие слезы. Вопреки трещине, образовавшейся между нами, я не была готова потерять Генри, и уж точно не ради короны, за которую не собиралась цепляться.

Спасибо ветру, который хлестал мне лицо и стирал следы эмоций. Каждый этап моей жизни был полнейшей катастрофой, но я решила изображать уверенность перед Лютером и теми, кто ждал меня в конце этой поездки.

Мы резко повернули, и рука Лютера стиснула мне бедро, чтобы удержать в равновесии. Мои возражения не успели превратиться в слова из-за одуряющего прикосновения губ Лютера к моему уху.

Дорожка выпрямилась, конь поскакал галопом. Мои волосы развевались на ветру, щекоча Лютеру лицо, поэтому он аккуратно убрал их мне за ухо. Его пальцы неспешно очертили изгиб моей шеи, и на сей раз я не могла объяснить холодом дрожь, прокатившуюся по моей спине.

Конь скакал все быстрее, и мой взгляд привлекли вспыхивающие на солнце золотые нити, вплетенные в шелковистую гриву. В памяти всплыла давняя беседа.

«...ехал на гигантском коне, таких огромных я в жизни не видывал. Никогда того коня не забуду – белый как снег, с черной отметиной между глаз и высокий, как дом. И с золотой лентой в гриве».

Тут я догадалась. Поняла, почему конь показался знакомым. Я прежде его не видела, а вот Генри видел.

Генри стал свидетелем того, как конь и его жестокий всадник затоптали смертного мальчишку в Люмнос-Сити. После той трагедии Генри присоединился к войне Хранителей против Потомков.

«Когда я сказал ему, что мальчишка погиб, он даже пальцем не пошевелил. Так и сидел на коне, разодетый в золото, и смотрел на труп как на пустое место. Потом он просто стряхнул с седла грязь и ускакал прочь».

Лютер – в тот день Генри видел Лютера. Это он бездушно затоптал мальчишку.

Кровь у меня закипела так, что мог пойти пар. Я сосредоточила внимание на копытах коня, стучавших по гравиевой дорожке, – на копытах, растоптавших невинного ребенка.

Как могла я хоть на миг поверить, что этот мужчина мне не враг? Я видела его жестокость по отношению к собственным стражам, легкость, с которой он проливал их кровь за невыполнение его приказов. Лютер признавался в любви к покойному королю, ответственному за бесчисленные зверства по отношению к смертным.

Слишком глупая и наивная, я соблазнилась его красивым лицом и упала прямиком в смертоносные объятия.

Лютер должен был заплатить. Они все должны были заплатить.

Наверное, я чересчур поспешно отказывалась от короны. Вдруг она уравновесит угнетателей и угнетенных? Я могла бы привлечь их к ответственности – Лютера и остальных. Я могла бы заставить их страдать так, как страдала моя раса, и наконец, наконец дать смертным хороший шанс вернуть украденное у нас в давние времена.

В глубине души у меня созрела холодная решимость. Я всегда мечтала о великих свершениях, и вот он, мой шанс. Судьба манила безошибочной ясностью.

Пережить Оспаривание.

Пройти Обряд Коронации.

Уничтожить Потомков.

Глава 3

Едва конь Лютера ступил на выложенную каменной мозаикой подъездную аллею, ведущую к дворцовой двери, я перекинула ноги через седло и спрыгнула на землю.

К телу этого убийцы я не могла прижиматься больше ни секунды. Каждый миг нашей поездки я планировала его крах.

Лютер что-то прокричал, но его слова остались неуслышанными: я шла к парадной двери, подняв взгляд высоко на насест гриверны. Он пустовал, Соры нигде не просматривалось, но каким-то образом я ее чувствовала. Пульс гриверны стал голосом, который звал меня даже за многие мили.

«Ее зовет сила короны», – сказал в сторожке Лютер.

Может, сила гриверны в ответ звала меня.

– Ко мне, Сора! – шепнула я.

Слова вылетели будто не из моего горла, а из какого-то нового источника власти глубоко внутри меня, который я сама еще не исследовала.

– Я здесь, – продолжала шептать я, вглядываясь в обсидиановое небо.

Через несколько секунд показалась Сора, нарезающая широкие, быстрые круги вокруг дворца. Ее пронзительный крик огласил придворцовую территорию, словно фанфары, возвещающие о прибытии королевы. Удары мощных крыльев гриверны звучали в такт со стуком моего сердца. Все шансы прибыть незамеченной исчезли, когда толпа темных фигур образовалась за окнами дворца, обрамленная золотым светом, льющим изнутри. Королевская семья собралась посмотреть.

Хорошо.

– Ко мне, Сора! – крикнула я.

Командовать гриверной было на удивление естественно, словно мы с ней всегда были вместе, а наши души связывала глубокая древняя связь.

Траектория гриверны изменилась. Быстрее молнии она бросилась ко мне, затем приземлилась, подняв облако пыли, – под ней аж каменная плитка потрескалась. Крылья были широко разведены, темные перья трепетали, а потом раз, и крылья сложились, прижавшись к изящному львиному телу.

Сора изогнула шею и издала оглушительный вопль. Небольшая группа стражей, собравшаяся у входа, встревоженно отступила на пару шагов.

Для моих ушей это было как урчание. Его звук умиротворял присущую мне от рождения дикость души, отвечал на вопрос, который я задавала, не осознавая сама.

Я шагнула вперед, вытянув руку.

Лютер снова меня окликнул, наверное, предупреждая. Я не сомневалась, что гриверна меня не тронет. Сора скорее вырвала бы себе горло, чем тронула волосок у меня на голове. Откуда такая уверенность, я не представляла, но знала это так же точно, как собственное имя.

Узкая морда Соры опустилась навстречу моей руке. Я улыбнулась, а она тихо заклекотала, узнавая меня.

– Ты знала, да? – Кончиками пальцев я гладила грубую, шероховатую кожу у нее под зобом. – Еще до смерти короля ты откуда-то знала, кем я стану.

Сора фыркнула и медленно моргнула золотыми змеиными глазами.

Приблизившись еще на шаг, я обхватила руками массивный подбородок возвышавшейся надо мной гриверны. Мои пальцы скользили по темным чешуйкам ее длинной шипастой шеи, пока они не сменились покрытой шерстью сталью ее мощного тела. Плотные мышцы трепетали от моего прикосновения.

Словно в ответ Сора головой уткнулась мне в бок, прижимая меня к себе. На Лютера и стражей она посмотрела, зарычав низко и раскатисто.

Так звучало предупреждение любому, кому хватит глупости угрожать ее королеве.

– Потрясающе! – Я хрипло засмеялась, не в силах сдержать улыбку. – Ты... невероятная!

Я почувствовала дикую силу ее преданности мне, обусловленную лишь короной у меня над головой. Я принялась гадать, сколь глубока ее верность. Станет ли Сора защищать меня от всех Потомков? От других монархов, от их собственных гриверн?

Сора явно читала мои мысли так же легко, как я читала ее. С пронзительным воплем она подняла острый, как лезвие, коготь. Да, она защитит. Да, она нападет. Стоит мне позвать, и Сора откликнется.

Отрезвляющая реальность заставила содрогнуться.

Посмотрев на Лютера, я, как ни странно, увидела в его глазах любопытное изумление. Он вырос, видя гриверну рядом с дядей. Однажды он рассказывал мне о ней, как о его взбалмошной домашней любимице. Его наверняка удивляло, что она так быстро переметнулась к следующему монарху.

Возможно, он жалел, что не убил меня в сторожке, когда я была легкой жертвой. Теперь меня охраняла Сора, и покончить со мной стало куда сложнее.

В ответ гриверна фыркнула.

Я улыбнулась, погладила ее по подбородку и повернула к дворцу. К входу я направилась с высоко поднятой головой, не сводя глаз с силуэтов собравшихся, которые следили за каждым моим движением. Лютер вошел за мной в фойе, отстав примерно на шаг.

Стражи, однажды напавшие на меня за то, что я осмелилась пронести во дворец оружие, теперь держались подальше. Они прятали взгляд, когда прижимали кулак к груди в формальном приветствии.

Я прошагала в глубину фойе, а потом была вынуждена признать, что идти мне некуда. Лютер попросил меня прийти во дворец, я согласилась. И что теперь?

Повернувшись к нему лицом, я подбоченилась.

– Ну вот, я здесь, – просто объявила я.

Обычно холодный взгляд принца потеплел от радостного изумления.

– Вот уж вошла так вошла!

Я ухмыльнулась:

– Думаю, мы с Сорой крепко подружимся.

– Тут будь осторожна. Гриверны верны своим монархам, но могут действовать по собственной воле. Если ты боишься или сильно кого-то не любишь, Сора может лишить его или ее жизни в попытке тебя порадовать.

Я медленно приблизилась к Лютеру и подалась к нему:

– Похоже, осторожной нужно быть не мне одной.

Глаза Лютера вспыхнули от моей угрозы.

– Я попросил Лили собрать семью на втором этаже. Предположил, что тебе лучше встретиться со всеми сразу, но если хочешь посвятить следующие несколько дней знакомствам тет-а-тет...

Да я лучше в Святом море утонула бы, чем занялась бы хоть одним, хоть другим.

– Общее знакомство меня вполне устроит.

Лютер кивнул, потом неуверенно взглянул на меня:

– Эта встреча очень важна и для тебя, и для моей семьи. Если желаешь, я попрошу их заново собраться завтра и могу предложить совет о том, как про...

– Твой совет не требуется.

Лютер стиснул зубы:

– Очень хорошо, но, может, стоит поспать и переоде...

– Мне и так неплохо, – перебила я.

Я понимала, что веду себя опрометчиво. Если кто-то в девяти королевствах и мог дать мне дельный совет, то это Лютер. Речь шла о его семье, и он, несомненно, годами просчитывал ходы, которые должен будет сделать новый монарх.

Только доверять ему я не могла.

Ни в этом вопросе, ни в каком другом.

– Как пожелаешь, – холодно проговорил Лютер. – Следуй за мной.

Мы молча шли по дворцу, пока не показался арочный дверной проем. На массивной дубовой двери вырезали Сору, изобразив, как изящная гриверна пробирается сквозь лесную чащу. Когти выпущены, крылья расправлены, пасть раскрыта в беззвучном крике, клыки обнажены...

Поза Лютера изменилась – он снова превратился в горделивую статую, которую так часто изображал. Плечи расправлены, спина прямая, зубы стиснуты. Внезапная перемена застала меня врасплох: я и не подозревала, как здорово он расслабляется в моем присутствии.

– Готова? – спросил Лютер, глядя на меня сверху вниз.

Я попыталась незаметно скопировать его движения – сделала круг плечами и вызывающе подняла подбородок.

– Готова, – ответила я, кивнув.

Лютер прижал ладонь к двери, потом замер:

– Ты спасла жизнь моей сестре, поэтому я перед тобой в неоплатном долгу. Вряд ли ты прислушаешься, но позволь дать совет, который может спасти тебе жизнь. – Лютер сделал паузу, и его голос зазвучал куда мрачнее: – Рассказывай им как можно меньше – о себе, о своих планах, о своей магии. И особенно о своей матери.

Не успела я ответить, Лютер махнул рукой – по двери расползлись переплетенные побеги света и тени, широко ее распахивая.

Глубокий вдох, и я шагнула вперед, чтобы занять свое место на троне.

Глава 4

Одного мгновения хватило, чтобы понять: согласиться на эту встречу в спешке и без подготовки было ошибкой.

Королевская семья оказалась большой. Очень большой. Не менее ста Потомков толпились в просторной гостиной, и всё продолжали прибывать – заходили через дверь в глубине комнаты.

Потомки облачились в свои лучшие наряды, гостиная утопала в шелке и атласе, парче и бархате. Волосы всех цветов радуги и у мужчин, и у женщин были заплетены в сложные косы, собраны в высоченные пучки, завиты элегантными локонами. На руках сверкали умопомрачительные цацки, любой из которых хватило бы, чтобы годами кормить семью смертных.

Во время моих прошлых визитов во дворец большинство Потомков, которые мне попадались, были одеты чересчур формально – скорее для бала, чем для обычного дня дома. А вот сегодня на многих членах королевской семьи, особенно на близких мне по возрасту, было возмутительно мало одежды. Даже секс-работницы из Райского Ряда скромнее одевались.

Почти все взрослые были выше меня и смотрели сверху вниз, надменно подняв идеально прямые носы. Для смертной женщины я всегда считалась высокой, но для женщины-Потомка, если я впрямь была из них, я наверняка была миниатюрной, и это действовало мне на нервы. Я не ценила то, как рост влиял на мою самооценку, пока не лишилась этого преимущества.

Разумеется, каждый из Потомков был произведением искусства, головокружительно красивым на свой собственный манер. Характерно синие глаза оттенками варьировались от темнейшего индиго до блестящего кобальта и бледно-голубого, почти белого. Прожив всю жизнь среди кареглазых смертных, я чувствовала, что один синий взгляд завораживает больше другого.

Роскошным убранством отличалась даже гостиная. Целую стену расписали вручную, изобразив короля Ультера на троне; его лицо уже задрапировали черной траурной лентой. Меж стульями и диванчиками стояли столы, заставленные золочеными кубками и графинами из резного хрусталя с тяжелым дном, сверкающими в свете огромной люстры.

И перед ними стояла... я.

Мокрая, испачкавшаяся, в одежде не по размеру, пропахшей соленой водой. С растрепанными волосами, наполовину выбившимися из неопрятной косы. С тусклыми, бесцветными глазами и покрасневшими от усталости веками. Со смертными кинжалами, бесполезными, как прутики.

В мире смертных мое эго подпитывали родители. Отец учил меня быть сильной и бесстрашной, умело владеющей оружием всех видов. Мать учила меня быть умной, независимой и, самое главное, не бояться высказывать свое мнение.

Но здесь, среди детей богов, я чувствовала себя, скорее, бесталанной посредственностью. Я смотрела на них, не шевелясь, не говоря ни слова, сожалея о каждом своем решении. Очень некрасиво получится, если я убегу из дворца в Смертный Город и познакомлюсь с ними как-нибудь потом?

Рука Лютера тыльной стороной задела мою – лишь на миг, но касание получилось слишком долгим, чтобы сойти за непреднамеренное.

Лютер низко опустил подбородок:

– Ваше Величество, имею честь представить вам мою семью, Дом Корбуа. – Он показал на собравшихся в гостиной. – Дом Корбуа, имею честь представить вам монарха, наследницу короны, Ее Королевское Величество Дием Беллатор, владычицу Люмноса, Королевства Света и Тени.

Тишина.

Никто не шелохнулся.

Лютер слегка прищурился, его голос зазвучал громче:

– Наш король умер. – Он повернулся лицом ко мне, потом сжал руку в кулаке и с силой ударил себя в грудь. Еще ниже опустив подбородок, он преклонил колени. – Да здравствует наша королева!

Почти мгновенно примеру брата последовала Лили, а потом, один за другим, остальные; даже слуги, которые тихо наполняли стаканы и вытягивали шеи, чтобы глянуть на меня. Гостиная замерла в ожидании моей реакции.

Я смотрела на коленопреклоненных. Малодушная, придирчивая Дием хотела сбежать, оставив их мариноваться в страхе того, что их влияние подошло к концу. Но если я решила самостоятельно разрушить власть Потомков, придется делать это изнутри. А для этого было нужно, чтобы они мне доверяли.

Пока.

– Можете подняться, – проговорила я.

Вперед выступил пожилой мужчина с темными волосами, светлой кожей и холеной бородой:

– Ваше Величество, я Реми Корбуа, младший брат покойного короля Ультера, да упокоит Блаженная Мать Люмнос его душу. Имею честь править нашим королевством как регент до вашего Обряда Коронации. – Реми сделал паузу, выжидающе глядя на меня.

Я молчала. Реми откашлялся и сделал знак рукой. К нему подошла женщина с тонкими губами и длинными черными кудрями, следом Лили, старательно прятавшая от меня глаза.

– Позвольте представить мою жену Авану и нашу дочь Лилиан. – Дамы синхронно сделали реверанс. Реми бросил взгляд на Лютера: – Кажется, с моим сыном вы уже знакомы.

Родители Лютера... и Лили. Как же они вырастили настолько разных детей? Склонив голову набок, я бесцеремонно их разглядывала.

В ответ на мое пристальное внимание Реми стиснул зубы:

– Позвольте также представить вам моего старшего брата Гэрета Корбуа, Стража Теней, его жену Фрею и их сыновей, Эмонна и Тарана.

Четверо красивейших из виденных мной Потомков выступили из толпы – двое пожилых и двое молодых. Казалось, семью высекли из мрамора и окунули в жидкое золото.

Пожилая пара изумляла элегантностью. Они буквально выплыли вперед, словно на волнах воздуха. У пожилого мужчины были смуглая кожа и темно-русые волосы, чуть тронутые сединой. Женщина показалась мне не от мира сего – светлая кожа, платиновые волосы, шелковой рекой стекавшие до изгиба талии. Черты лица у обоих были угловатые, что подчеркивало холодную хитрость их глаз. Я отметила, что супруги лишь чуть заметно кивнули, когда приблизились.

А вот их сыновья...

Младший, Таран, выступил вперед первым. Я узнала в нем блондина, сопровождавшего Лютера при пожаре на оружейном складе. Сущая стена мышц, Таран должен был выглядеть устрашающе, но кривоватая полуулыбочка и расслабленная поза тотчас меня успокоили. В простой белой тунике и кожаных брюках он казался бы смертным, если бы не мощное сложение.

Таран поклонился быстро и низко, невзначай коснувшись рукоятей своих кинжалов. Они тоже оказались простыми: красоте предпочли эффективность, что среди Потомков было редкостью.

Таран явно увидел, что я заметила его прикосновение, потому что быстро опустил руку и сконфуженно улыбнулся:

– Рад знакомству, Ваше Величество!

Раз, и Тарана оттолкнул его старший брат Эмонн, который встал перед ним и поклонился до самого пола.

Не стала бы отрицать, что Эмонн великолепен. Стройнее мускулистого брата, он двигался с плавной грацией своих родителей. Короткие золотистые волосы были уложены идеальными – ни волосок не выбивался – волнами. Ничего общего с неряшливыми, длиной до плеч кудрями его младшего брата.

Эмонн наклонился вперед, чтобы взять меня за руку, мягкими пальцами оплел мои и поднес их к губам.

– Да здравствует королева! – проурчал он.

Краем глаза я заметила, как Лютер и Таран обменялись раздраженными взглядами.

Если честно, флирт Эмонна показался мне беспардонным, но стоило выяснить, что его недолюбливает Лютер, и во мне проснулась коварная интриганка. Я захлопала глазами и улыбнулась, словно Эмонн меня очаровал.

– Какой галантный! – проворковала я.

Лютер сильно нахмурился.

Следующий час прошел в безостановочных официальных представлениях. Каждый из Корбуа был вежлив, пусть даже и холоден, хотя меньшего я и не ожидала. В моем усталом сознании их лица слились воедино, и когда встречающие меня кончились, я запомнила буквально пару имен.

На общем бесстрастном фоне ярко выделялась молодая женщина по имени Элинор. Ее веселый смех оказался и неожиданным, и заразительным. Болтая с ней, я почувствовала, что ее задор передается мне. Голос Элинор разбудил смутные воспоминания, хотя где его слышала, я не помнила, и спросить не решилась.

Еще запомнилась Аликс. Как Таран, она была у оружейного склада в ночь нападения. Когда Лютер запретил мне входить в здание склада, одна Аликс верила, что я смогу спасти застрявших там стражей. По ее взгляду я поняла, что она меня узнала, и мы обменялись кивками в знак взаимного уважения.

Аликс была... Я с трудом подбирала слова, чтобы ее описать. Она была идеальной воительницей. Гибкое, но мускулистое тело, обильный пирсинг, полубритая голова – казалось, Аликс родилась для поля боя.

Не безмозглой исполнительницей приказов. Нет, казалось, Аликс из тех, кого отправляют уничтожить вражеского короля в его собственном военном лагере и ждут обратно целым и невредимым. Аликс была непобедимой героиней, которую я лишь изображала в детстве, играя в «войнушку» с Теллером.

Одна часть меня преклонялась перед Аликс и думала, как убедить ее сделать меня ей подобной. Другая часть вспоминала о моих тайных целях и гадала, не придется ли мне убить ее прежде, чем она убьет меня.

Лютер не покидал меня почти весь вечер, сохраняя неизменное спокойствие. Он отпустил лишь несколько комментариев и вмешивался, лишь чтобы выручить меня, когда вопросы его родственников становились неудобно пытливыми.

Изредка он отлучался дать приказ слугам или стражам, и я злилась на себя за сильную тревогу, которую испытывала в его отсутствие. Недоверие недоверием, но он стал якорем в бурных водах странного, нового для меня мира, и к самостоятельному плаванию я готова пока не была.

Когда я со всеми перезнакомилась, Реми, отец Лютера, снова выступил вперед и повел меня к диванчику в центре гостиной. Он сел напротив меня вместе с женой и дочерью. Гэрет, дядя Лютера, и его семья присоединились к нам, устроившись на стульях и пуфиках, пока остальные Корбуа топтались неподалеку, безуспешно притворяясь, что не подслушивают.

Лишь Лютер отважился сесть рядом со мной.

– Мой сын объявил вашу фамилию как Беллатор, – проговорил Реми. – Боюсь, я не знаком с этим Домом. Из какой части Люмноса вы родом?

Я чуть не засмеялась. Среди смертных имя моего отца считалось легендарным. А то, что Реми – регент и не знает смертного героя войны, который живет в его королевстве... лишний раз подтверждало верность моих планов.

– Я из этого региона, – ответила я. – По сути, я всю жизнь прожила в двух шагах от этого самого дворца.

Лютер напрягся.

Реми вскинул брови:

– В самом деле, удивительно. Я думал, что знаю все Дома в Люмнос-Сити.

Я холодно улыбнулась:

– Возможно, с жителями нашего великого королевства вы знакомы хуже, чем думаете.

На лбу у Реми запульсировала вена.

Он улыбнулся в ответ и кивнул:

– Недочет, который я немедленно исправлю.

К нашей группе подошла Аликс:

– Вы родственница Андрея Беллатора?

– Это мой отец, – подтвердила я.

Реми повернулся к Аликс:

– Ты его знаешь?

– Я знаю его имя. И думала, что все знают.

Аликс нравилась мне все больше и больше.

– Беллатор – очень уважаемый командир армии, – продолжала Аликс. – Он имеет наивысшее для смертного военное звание в современной истории. Он уже давно в отставке, но о его лидерских качествах до сих пор слагают легенды.

Я не сдержала гордую улыбку.

– Для смертного? – Гэрет практически изрыгнул второе слово, будто оно оставило во рту неприятный привкус. – У вас смертный родитель?

Я стала думать, как ответить. Я не забыла загадочный совет Лютера: «Рассказывай им как можно меньше», но понимала и что не смогу долго скрывать свое происхождение. Скоро выяснится, как мало я знаю о Потомках и их культуре. Попытки скрыть причину этого лишь вызовут еще большие подозрения.

– Не один родитель, а оба, – наконец проговорила я. – Моя мать тоже смертная.

Гостиная наполнилась удивленным оханьем и шепотками.

– Так вы... смертная? – осведомился Реми, хмурясь.

– Нет, не смертная, – вмешался Лютер, не дав мне ответить. – Андрей Беллатор – ее приемный отец.

Удивленная, я резко повернула голову в его сторону. Об этом не знали даже жители Смертного Города, и я точно никогда не делилась этим с Лютером.

– А ваш родной отец? – спросил Гэрет.

Я стиснула зубы:

– Он умер до моего рождения, его имя мне не известно.

Снова шокированное оханье и шепот. Я старательно сохраняла внешнюю невозмутимость и никак не реагировала.

– Простите наше удивление, Ваше Величество, – начал Реми, – но смертным и Потомкам...

– Запрещено иметь общих детей, я знаю, – сухо проговорила я.

– Нам придется... то есть многие потребуют... – Реми заерзал на своем месте. – Другие Дома захотят провести исследование вашего происхождения.

– Оно вряд ли принесет результат. Мой отец не знает о моем рождении, а моя мать... – Я замялась. – Уже не с нами.

Перешептывание превратилось в самую настоящую какофонию. Казалось, Реми мутит. Гэрет и его жена усмехались, словно у меня выросли рога. Друг Лютера Таран ухмылялся.

Лютер встал, поправил камзол, потом откашлялся. Разговоры тотчас стихли, вся семья уставилась на Лютера с безмолвным уважением.

– Признаю, наша новая королева получила необычное воспитание, – начал он.

– Ты хочешь сказать ужасающее, – пробормотал Гэрет.

– Однако это создает уникальную возможность. Бездомному Потомку еще ни разу не удавалось успешно занять трон. Трудно править королевством даже при поддержке крупного Дома, а в одиночку это было бы... – Лютер повернулся ко мне, опуская голову. – Опасно.

Я прищурилась. Он мне угрожал?

– Но если королева присоединится к Дому Корбуа, – без запинки продолжал Лютер, – мы могли бы стать влиятельными союзниками.

Реми выпрямил спину, сообразив, в чем задумка сына:

– В самом деле, Ваше Величество, мы почтем за честь принять вас в семью. Дом Корбуа занимал трон веками – ни один другой Дом не поможет вам соответствовать требованиям новой роли лучше нас. Мы в состоянии предложить вам большие материальные ресурсы и защиту на Период Оспаривания.

– Защиту? – спросила я.

– Никто из Дома Корбуа не стал бы оспаривать ваши права на трон... если бы вы были одной из нас. – Реми улыбался, а его голос звучал резко.

Он угрожал мне, как и его сын.

Гэрет заговорил еще жестче:

– Представители других Домов не позволят ей присоединиться к Дому Корбуа, не имея кровного родственника. Если выяснят, что она выбирает Дом по чистой прихоти, начнется хаос. Особенно когда они выяснят, что она полукровка.

Оскорбительное выражение распалило мой гнев.

– Отец, мы все полукровки, – с легким озорством проговорил Таран. – Мы все произошли от Люмнос и ее смертного супруга. Если ты, конечно, не допускаешь, что Блаженная Мать занималась инцестом с братьями по Клану.

– Но это было бы ересью, – бойко добавил кто-то – Элинор, которую я помнила по какой-то прошлой встрече. – И ни один Корбуа не станет оскорблять нашу богиню-покровительницу, верно, дядюшка?

Гэрет уставился на них, а Элинор и Таран зловредно ухмыльнулись.

– Кроме того, у нас сотни мертвых кузенов. – Таран пожал плечами. – Одного из них мы запросто можем назвать ее отцом.

Похоже, такой вариант успокоил группу. В тишине, накрывшей гостиную, все головы повернулись ко мне.

Не знаю, чего я ждала: эмоции и почти постоянный сумбур управляли мной с тех пор, как умирающий король схватил меня за руку и начал нести пророческую ахинею.

Меня совершенно не интересовал союз с этой мерзкой семьей, по воле которой в основном и происходило угнетение смертных, с которым я хотела покончить. И меня абсолютно точно не интересовал союз с принцем Лютером.

Но если откажусь от предложения, и Лютер, действуя от имени своего Дома, оспорит мои права на трон... Вопреки всей своей браваде, я погибну в мгновение ока.

И я ничего не знала о других Домах Потомков. Возможно, они были такими же мерзкими или еще хуже.

Я посмотрела на мрачное, непроницаемое лицо Лютера. Он предложил этот план, чтобы вернуть долг, который якобы имел передо мной, или готовил меня к провалу, дабы получить корону, о которой мечтал для себя?

Лютер сел рядом со мной, так близко, что прижался ко мне бедром, и присутствующие в гостиной дружно вскинули брови.

– Это важное решение, – проговорил он. – Может, Вашему Величеству понадобится время его обдумать.

Время. Да, мне требовалось время.

– Да, – быстро ответила я. – Я... я об этом подумаю.

Реми кивнул и обвел взглядом семью:

– До тех пор ни один из нас не станет говорить о нашей королеве с не присутствующими в этой комнате. Понятно, Дом Корбуа?

По толпе покатился согласный ропот.

– Хочу внести ясность. Если надеетесь сохранить свой дом, свои титулы, свой королевский статус, вы не расскажете об этом никому. Понятно?

На этот раз согласный ропот прозвучал громче.

Услышав слова Реми, я вдруг поняла, что это больше не королевская семья. Принцесса Лилиан, принц Лютер... без кровного родственника на троне они превратятся в простых жителей Люмноса.

Неудивительно, что Лютер предложил такую сделку. Он мог потерять все, включая свой драгоценный титул. Это едва не заставило меня тотчас отказаться от предложения.

Но мои планы не ограничивались одним этим Потомком. Дом Корбуа скоро перестанет существовать.

Как и остальные Дома Люмноса.

Глава 5

Ночь тянулась медленно: одни Корбуа извинялись и уходили, уже устав от меня, другие топтались в гостиной и тихо болтали, наверняка сплетничая о скандальном происхождении новой королевы.

Я подошла к Лили, которая всю ночь старательно меня избегала.

– Принцесса Лилиан, могу я поговорить с вами наедине? – строго спросила я.

Она наконец посмотрела на меня круглыми от страха глазами:

– М-м-м, ну, конечно, Ваше Величество.

Чувствуя обжигающий взгляд Лютера, я протиснулась мимо него и повела Лили в пустой угол гостиной.

Бедняжка покачала головой и начала заикаться:

– М-мне очень жаль. П-пожалуйста... пожалуйста, не з-злись.

Я вздохнула:

– Лили...

– Знаю, я обещала не говорить ему, но Лютер... Он... он может понять. Он может помочь тебе. Он обещал, что поможет. Он сказал, что...

– Лили.

– Блаженный Клан! – У Лили сорвался голос. – Я предала тебя. Ты моя королева, а я предала тебя при первом же испытании на верность.

– Лили!

Девушка закрыла лицо руками и разрыдалась, вздрагивая при каждом всхлипе. Лютер направился было к нам из другого конца гостиной, потом замер.

– Посмотри на меня! – велела я.

Лили послушалась. Ее темно-сапфировые глаза покраснели от слез.

Я легонько сжала ей плечи:

– Я на тебя не злюсь.

Лили шмыгнула носом:

– Не злишься?

– Нет. А теперь вытри слезы.

Лили вытерла щеки и расправила плечи:

– Но... но я ведь обещала...

– Послав брата в сторожку, ты думала, что помогаешь мне?

Лили убежденно закивала:

– Лютер – хороший человек. И он может тебе помочь – больше, чем ты думаешь.

В этом я искренне сомневалась, но понимала ослепляющую силу сестринской любви.

– Тогда я не могу на тебя злиться. Поменяйся мы ролями, я тоже не смогла бы утаить такой секрет от Теллера. – Я смахнула с щеки Лили слезинку и улыбнулась. – Ты была мне чуткой и внимательной подругой. В будущем такая дружба мне понадобится.

Лили аж лицом просветлела.

– Да, конечно, сделаю все, что тебе понадобится!

– Не знаешь, можно ли провести во дворец Теллера, чтобы никто не заметил?

– Легко, – отозвалась Лили, наконец улыбнувшись. – Я постоянно туда-сюда пробираюсь.

Я засмеялась. Подростки есть подростки, хоть Потомки, хоть смертные.

– Отлично. Приведи его завтра сюда. Не возражаю, если об этом узнает Лютер, но никому другому, пожалуйста, не говори.

– Мой рот на замке, на сей раз по-настоящему. – Лили порывисто обняла меня за шею, прижавшись ко мне. – Спасибо большое, Ди... то есть Ваше Величество.

– Только не это! Зови меня Дием.

Я обняла ее в ответ. Лили оказалась славной, и я подозревала, что старший брат любит ее сильнее, чем хотел показать. Придется мне сделать так, чтобы принцесса как можно меньше пострадала от моих планов.

Но, уничтожая ее брата, всю ее семью, я никак не могла избавить Лили от болезненных последствий.

Наконец к нам подошел Лютер:

– Лили, уже поздно, а тебе завтра в школу. Пора спать.

Девушка закатила глаза:

– Впервые за века у нас не король, а королева, и ты ждешь, что я буду спать?!

– Могу приказать, чтобы он позволил тебе не ложиться спать, – предложила я. – Если скажет нет, прикажу отрубить ему голову.

Лили захихикала:

– Спасибо, но, пожалуй, не стоит. Лютеру нравится говорить нет, а мне нравится его голова.

– Мне повезло, – сухо проговорил Лютер.

Лили встала на цыпочки, чтобы поцеловать брата в щеку, а он наклонился вперед, чтобы ей было легче дотянуться. К огромному моему неудовольствию выглядело это умилительно. Неожиданно обняв меня на прощанье, Лили застенчиво улыбнулась Лютеру и зашагала к двери.

Едва принцесса ушла, Лютер испытующе на меня посмотрел:

– Лили кажется счастливой.

Я пожала плечами:

– Она счастливая девушка.

– Ты ее не наказала. – Фраза прозвучала как наблюдение и слегка как вопрос.

– Конечно нет. Лили еще молода. Может, она напрасно тебе так верит, но я не чудовище, чтобы винить ее в этом.

По лицу Лютера пробежала тень.

– Спасибо, – тихо сказал он.

Повисла долгая, неловкая пауза. Я обвела взглядом комнату, разыскивая кого-то, ну хоть кого-то, кто спас бы меня от этого разговора.

– Встречу ты провела отлично, – похвалил Лютер. От этого комплимента в груди стало тепло, за что я мысленно себя отругала. – При родных я говорил серьезно, – продолжал он. – Каковы бы ни были твои планы на корону, мы можем помочь. Я могу помочь.

– Час назад ты угрозами пытался заставить меня присоединиться к вашему Дому. – Я скрестила руки на груди. – Это уже третья твоя угроза моей жизни за сегодняшний день.

– Я не... – Лютер поскреб щеку, маска непоколебимого спокойствия дала трещину. – Это недоразумение, вредить я тебе никогда не хотел. Сказанное при родственниках – не угроза, а предупреждение. Если другие Дома узнают, кто ты, они покоя тебе не дадут.

Я пожала плечами:

– Может, этого я и хочу. Может, их предложения будут интереснее, чем у Дома Корбуа.

Лютер подвигал челюстью:

– Если ты этого желаешь, я могу договориться о встречах, тайком, по секрету от моей семьи. Но, выбрав другой Дом, ты останешься совсем одна. По крайней мере, среди Корбуа у тебя есть союзники.

Я фыркнула:

– Кто, например, ты?

– Да, – прорычал Лютер. – И Лили. И другие – те, кто не верен ни Дому Корбуа, ни моему отцу. Те, кто будет верен тебе, если ты с ними познакомишься.

Я вгляделась Лютеру в лицо, высматривая следы плана, который он наверняка вынашивал:

– Откуда ты узнал правду о моем... отце?

– Ничего я не узнал. Просто догадался.

А я только что подтвердила его правоту.

Застонав, я потерла себе виски:

– Ты раскрыл мой самый большой секрет всей своей семье. Как насчет «рассказывай им как можно меньше»?

– Ты не оставила мне выбора. Если выдавать себя за первую в истории смертную королеву, ты не проживешь и недели. Сказать им, что ты смертная наполовину, тоже идея не блестящая, но как королеву тебя теперь за это не накажут. Этот вариант безопаснее. К тому же... – Лютер хищнически наклонил голову. – Мы оба знаем, что у тебя есть тайны серьезнее этой.

Я замерла, голос понизился до чуть слышного шипения.

– А что с твоими секретами, принц? Один из моих ты украл. Думаю, ты должен мне один взамен.

Лицо Лютера словно закрылось, и он молча отвернулся.

– Лютер, где моя мать?

Снова тишина.

Во мне забурлил гнев, кулаки сжались.

– Где она?

Когда Лютер повернул голову в мою сторону, его взгляд был пронизывающим и темным, как ночь. Он наклонил голову ко мне, открыл рот, чтобы ответить, но прежде чем успел заговорить, к нам направился ненужный свидетель. Лютер тут же закрыл рот.

– Ваше Величество! – не проговорил, а пропел Эмонн и встал так близко ко мне, что костяшками пальцев задел бедро.

«Не случайность», – подумала я.

Эмонн низко опустил голову, хотя его блестящие глаза буквально впились в мои.

– Искренне надеюсь, что знакомство с нашей семьей не ошеломило вас.

– Ничего подобного, – отозвалась я, натянуто улыбнувшись. – Твой отец был само очарование.

Эмонн зацокал языком.

– Назвать вас полукровкой... Какие вульгарные слова. Прошу простить его поведение. Сегодняшние события шокировали моего отца. – Взгляд Эмонна метнулся к Лютеру, и его лицо стало надменным. – Думаю, они всех нас шокировали.

– Интересно, – ледяным тоном проговорил Лютер, – учитывая, сколько раз я слышал от тебя эти самые слова.

Эмонн ничуть не смутился – напротив, улыбнулся еще шире.

– Ты ошибаешься, дорогой кузен. Вероятно, на твою память влияет твоя собственная связь с детьми-полукровками.

Я переводила взгляд с одного мужчины на другого, завороженная их ледяными взглядами и напряженными позами. Эти двое определенно друг друга недолюбливали.

Взгляд Эмонна снова скользнул ко мне и потеплел.

– Завтра я удовольствием провел бы вам экскурсию по придворцовой территории. То есть если вы сумеете вырваться из тисков королевской сиделки.

Лютер замер:

– В этом нет необхо...

– Какое любезное предложение, – перебила я. – На экскурсию пойду с удовольствием. Ведь если приму предложение Дома, мне нужно будет познакомиться с будущими кузенами. – Я мило улыбнулась Лютеру. – Ты согласен?

Тот ответил своим фирменным неподвижным взглядом, молча предупреждая меня трепетанием ноздрей:

– Как пожелаете, Ваше Величество.

– Значит, договорились, – прощебетал Эмонн. – Я приду за вами после ланча.

– Отлично. – Я просияла в ответ, упиваясь неудовольствием Лютера. – Пожалуйста, давай на «ты» и зови меня Дием.

Эмонн поднес обе моих руки к губам и дважды поцеловал костяшку каждого пальца:

– До завтра, Дием.

Плутовато подмигнув мне, Эмонн зашагал прочь, и мне пришлось закусить щеку, чтобы не расхохотаться. Для Потомков, печально известных своей апатичностью, эти из кожи вон лезли, чтобы порисоваться перед своей новой королевой.

Лютер наблюдал за мной с таким видом, словно у него набралась целая библиотека слов, которые он отчаянно старался сдержать.

– Хочешь что-то добавить? – спросила я самым невинным тоном.

– Ты ясно дала понять, что в моих советах не нуждаешься.

– Прежде это тебя не останавливало.

Лютер долго смотрел на меня – скользнул взглядом вниз, задержался на моих кинжалах, потом снова вверх:

– Полагаю, сегодня вечером ты собираешься остаться во дворце.

– Я собиралась остаться в сторожке. Подальше от... – Я показала на остаток толпы. – От всего этого.

– В сторожке небезопасно. Там тебе спокойно не будет.

– Я смогу защититься, уверяю тебя.

– Нет, не сможешь. – Слова Лютера прозвучали твердо, не как оскорбление, а как констатация факта. – От смертного еще есть вероятность, а вот от Потомка – точно не сможешь. До тех пор, пока не научишься контролировать свою магическую силу.

Гордость мою он уязвил.

– Я же говорила, нет у меня никакой магической силы.

– Это мы можем обсудить завтра.

– Обсуждать тут нече...

– Тело короля лежит на парадном одре в его покоях, но ты пока можешь воспользоваться гостевыми покоями. Я уже распорядился, чтобы их приготовили.

Разговоры о том, где мне спать, скоординировали тело и мозг, и я нежданно, ошеломляюще негаданно поняла, как сильно устала.

– Ладно, – пробормотала я, чувствуя, как смыкаются веки.

Не разговаривая, мы брели по изгибам и поворотам темных коридоров, вдоль которых дверей было больше, чем я могла сосчитать. То, что дворец большой, я знала по внушительному внешнему виду, но внутри он оказался лабиринтом, который мне никогда не понять и тем более не назвать домом.

– Ты здесь вырос? – спросила я, пока мы шли.

– Мы все здесь выросли. Сколько живет любой из нас, Корбуа всегда занимали трон.

Я вяло спросила себя, понравилось ли бы нам с Теллером проводить здесь детство – кататься по натертым до блеска перилам, прятаться за изысканной мебелью, сочинять истории о чопорных, надменных на вид предках, чьи портреты висели на каждой стене.

Я попробовала представить Лютера малышом, хихикающим и дерущимся с Лили, как хихикали и дрались мы с Теллером. Попробовала, но не смогла.

– Тебе нравилось расти во дворце? – спросила я.

– Расти членом семьи Корбуа – большая привилегия, – бесстрастно, чуть ли не бессознательно ответил Лютер. – Всех наших детей холят, лелеют и защищают, предоставляют им любые имеющиеся возможности. Я очень благодарен за эти преимущества.

– Я спросила не об этом. Ты был счастлив?

Какое-то время Лютер молчал, звук наших шагов отражался от каменных стен.

– С самых малых лет меня считали наследником короля. Детство и все последующие годы я провел, готовясь к этому долгу. Для остального времени почти не было.

Против воли я ощутила сочувствие. Я знала, каково расти, понимая, что твоя судьба уже предрешена.

– Моя мать стала готовить меня в целительницы, едва я начала ходить, – тихо проговорила я. – На другое будущее я рассчитывать не могла. Конечно, это совсем не то, что расти наследницей короля, но... – Я покачала головой и посмотрела себе на ноги. – У смертных женщин очень мало возможностей. Все вечно твердили, что мне повезло от рождения иметь больше выбора.

Лютер глянул на меня, и его лицо смягчилось.

– Но если выбор делаешь не ты, особого счастья не чувствуется.

– Не чувствуется, – согласилась я.

Взгляд Лютера заскользил по широким коридорам дворца, его поза стала расслабленной, лицо – задумчивым. Вспомнилось, каким я увидела его наутро после пожара на оружейном складе, – беззаботного, безыскусного и обезоруживающе искреннего.

– Здесь было прожито много счастливых моментов, – проговорил Лютер. – Другого дома я не знаю. Почти все мои воспоминания связаны с этими стенами, и хорошие, и плохие.

– Так ты помогаешь мне потому, что не хочешь уезжать из дворца?

– Нет, не поэтому. Но я рад, что ты наконец признала: я тебе помогаю.

Я наморщила нос:

– Я имела в виду не это.

В неярком свете свечей в канделябрах и светильниках я едва увидела, что уголки губ Лютера поползли вверх. Ну вот, он снова усмехался. Я попробовала набраться сил и возмутиться, но ни капли энергии не осталось.

Я мысленно пометила себе, что нужно будет снова разозлиться на него после того, как высплюсь.

– Я не боюсь того, что Дом Корбуа утратит королевский статус, если ты спрашиваешь об этом. Какое бы решение ты ни приняла, мы выживем. – Лютер сделал паузу. – Но если ты найдешь способ передать корону другому, прошу, не выселяй детей из дома: вдруг она вернется к Корбуа.

Я нахмурилась:

– Я не хочу никого выгонять из дома. Потомки и без меня достаточно навыгоняли.

– Да уж.

От его неожиданного согласия я с шага сбилась и, клянусь, заметила удивление в глазах самого Лютера, словно он не собирался говорить эти слова вслух.

– Ты не ответил на мой вопрос, – не унималась я. – Я не спрашиваю, чего хочет твоя семья. Я спрашиваю, чего хочешь ты.

Лютер обвел меня взглядом и сбавил шаг, рассматривая мое лицо.

– Все ожидали, что ты унаследуешь трон, – проговорила я.

– И ты считаешь, я разочарован тем, что этого не случилось.

– А ты разочарован?

Лютер остановился и развернулся ко мне. Он сложил руки на груди, отчего его и без того мощное тело показалось еще мощнее.

Я никогда не считала себя маленькой, ни в каком смысле этого слова. Но почему-то перед этим мужчиной с его сложением, силой физической и магической, утонченностью, знаниями и эго... Я чувствовала себя ничтожеством. Пылинкой, парящей в мощном потоке солнечного света.

– Если бы меня призвали на трон или призовут в будущем, я принял бы возложенную на меня честь.

Слова повисли в воздухе, часть их осталась невысказанной.

– Но? – настойчиво спросила я.

Лютер нахмурился. Казалось, он смотрит не на меня, а скорее сквозь меня, словно воскрешая в памяти что-то давно забытое.

– Нет, я не разочарован. Я всегда считал, что моя судьба – служить монарху, а не быть им.

И снова я попробовала отыскать в глазах Лютера правду. Какой же наивной я была, раз поняла, что верю ему?

Ладонь принца легла мне на поясницу и легонько подтолкнула вперед, отчего пелену усталости мне прорезала горячая волна возбуждения. Я не могла не отметить, что его ладонь не отрывалась от меня еще долго после того, как я снова подстроилась под его шаг, – до тех самых пор, пока мы не свернули в коридор, полный стражи.

– Это королевское крыло. В семейном крыле бывает шумно: кузены приходят и уходят, когда вздумается. Я подумал, что ты предпочтешь что-то более уединенное.

Лютер подумал правильно. При мысли, что за каждым моим движением будут следить все те любопытные незнакомцы, становилось очень не по себе.

Лютер показал на две двери по разные стороны коридора – одну не охраняли, у другой стояли на часах четыре стража.

– Можешь остаться здесь, пока не освободятся королевские покои. – Лютер махнул рукой на охраняемую дверь, потом на другую. – А там мои покои. Если что-то понадобится, стучи, не стесняйся.

Ну разумеется, Лютер поселил меня там, где можно ошиваться неподалеку и следить.

Я вгляделась в лица стражей и с облегчением отметила, что ни один из них не из тех Потомков, с кем я препиралась во время предыдущих визитов во дворец.

Изогнув брови, я посмотрела на Лютера:

– Ты впрямь думаешь, что это необходимо?

– Пока ты не приняла предложение моей семьи, да, я так считаю.

Я пронзила его язвительным взглядом:

– А эти стражи в курсе, что единственный обитатель дворца, который уже пытался меня убить, это ты?

Судя по озадаченному виду каждого из стражей, в курсе они не были.

Лютеру хватило ума изобразить замешательство.

– Я уже объяснил, что это недоразумение.

– Ты хотел выяснить, убила ли я короля.

– Я... – Лютер напрягся, стараясь отмолчаться. – Да, хотел.

– А если бы я сказала да? Ты приказал бы меня убить?

– Нет.

– Лжец!

Руки у Лютера дернулись, пальцы сжались.

– Дием, если бы я замышлял убить тебя, тайком делать это не стал бы. Я сразился бы с тобой на Оспаривании, у всех на виду.

Оказалось, я таки не слишком устала, чтобы на него злиться.

Кровь закипела. Таинственный внутренний голос, тот, что распалял меня с тех пор, как я перестала принимать огнекорень, дремал, свернувшись в клубок, а тут содрогнулся и поднял голову.

«Борись!»

– Во-первых, – изрыгнула я, – раз ты всегда настаивал на важности титулов, можешь называть меня «Ваше Величество» или «Моя королева».

Лютер поджал губы:

– Разумеется! Прошу прощения, моя королева.

– И зачем ждать Оспаривания? Готова сразиться с вами в любой день и час, принц. – Я сняла кинжал с ножевого ремня и направила острие на Лютера. – Сегодня я уже проливала твою кровь. Почему бы не повторить?

Лютер не выдержал.

Быстро, как змея, его рука оплела мне запястье и дернула вперед, заставив меня приблизиться так, что кончик моего кинжала прижался ему к груди.

– Что вы намерены делать с этой кичливой железкой, Ваше Величество, волосы мне стричь? Сомневаюсь, что она достаточно остра даже для этого.

Чтобы доказать свою правоту, Лютер толкнул мою руку с кинжалом чуть дальше. Кончик легко прорезал толстые слои его одежды – клинки свои я точу, чего и всем желаю – но долго моя гордость не продлилась, ведь кожа Лютера лишь слегка примялась от нажатия.

– Тебе нужен другой твой кинжал, – сварливо проговорил Лютер.

Я демонстративно опустила взгляд себе на икру, надеясь внушить ему, что клинок из фортосской стали до сих пор в прикрепленных к сапогу ножнах.

Не отпуская мое запястье, Лютер распахнул рубашку – мой пропавший кинжал оказался у него за поясом.

– Его ищешь? – с издевкой поинтересовался Лютер.

Я резко вытянула свободную руку, чтоб вырвать кинжал, но Лютер стиснул и то запястье, заблокировал его у меня за спиной и использовал свою хватку, чтобы подтянуть меня ближе к себе. Другую мою руку он держал ровно, кончик кинжала по-прежнему упирался ему в сердце.

Стражи нервно таращились на нас и держали руки на оружии, не понимая, как реагировать. Не понимая, кого из нас нужно защищать.

«Борись!»

Голос побуждал меня к действию. Отцовские тренировки прорывались у меня из мышц знакомой чередой движений. Я закружилась, проворачивая руку, пока Лютеру не стало слишком неудобно держать хватку и мое запястье не выскользнуло у него из пальцев.

Очень многие отцовские уроки подготовили меня к такой ситуации – к схватке с противником, превосходящим в размере, силе, оружии. В какой-то мере мне было удобнее сражаться с противником вроде Лютера, чем с карликом в два раза мельче меня.

Но Лютер и сам был прекрасно натренирован. Руки и ноги так и мелькали – мои удары он отражал с легкостью. Когда мы наконец остановились, я даже не понимала, что произошло.

Мой кинжал со звоном упал на пол. Тело оказалось заблокировано, спина плотно прижата к его груди. Правую мою кисть Лютер вывернул, не выпуская из тисков, левую обездвижил, прижав мне к боку, где его рука сжимала мне ребра.

Лаская мне шею горячим дыханием, Лютер наклонился и прошептал:

– Если бы я хотел вас убить, Ваше Величество, вы были бы уже мертвы.

Высокий приглушенный крик эхом разнесся по коридорам и доносился будто бы из покоев короля.

Сора. Благодаря связи наших душ я чувствовала ее вибрирующую панику. А она чувствовала, что я сражаюсь и терплю поражение.

Один из стражей вынул меч из ножен медленно, неуверенно, будто сомневаясь, в чем больший грех – вмешаться или бездействовать.

– Сэр! – позвал он.

Лютер все это игнорировал. Короткая щетина у него на подбородке чувствительно щекотала мне плечо, и тело предательски изгибалось в его объятиях. Лютер крепче обнял меня за талию.

– Ну как доказать тебе, что мне можно доверять? – шепотом спросил он, легонько задевая губами мне кожу.

– Доверять тебе? – прошипела я, с облегчением отметив, что моя душа не сдавалась ему так легко, как тело. – Ты из богами проклятого ума выжил?!

Я попыталась вырваться из его тисков, но Лютер не пускал.

«Борись!»

Боги, да я убить его хотела! В основном за неловкость оттого, что он так легко брал надо мной верх, но список причин рос час от часу.

Памятуя о стражах, ловящих каждое наше слово, я понизила голос:

– Хочешь завоевать мое доверие, попробуй для начала рассказать, где она.

Лютер понимал, о ком я. Он словно окаменел.

Сора закричала, и стены дворца содрогнулись от вибрирующего гула. С потолка посыпалась штукатурка. Секунду спустя раздался еще один гневный вопль, потом еще один.

Лютер разжал тиски, и я отшатнулась от него, схватив с пола мой смертный кинжал.

– Останови Сору, – велел Лютер.

– Выкуси!

– Останови ее, не то она разгромит королевские покои, прорываясь к тебе.

– Отлично, пусть весь этот гребаный дворец по камню разнесет.

Стены содрогнулись от очередной вспышки гнева гриверны.

– Останови ее, и я расскажу тебе все, что могу.

Я выдержала паузу:

– Ты расскажешь мне, где она?

– Я расскажу тебе то, что вправе рассказать. Ничего больше я предложить не могу.

На тщательно подобранные слова я ответила гневным взглядом, но таки пошла на попятную. Закрыв глаза, я вслепую потянулась во мрак, где в хаосе моих путаных мыслей парил дух гриверны.

Я направила мысль в ее сторону: «Мне опасность не грозит».

Вопли прекратились, сменившись недовольной трелью. Я чувствовала, как гриверна себя сдерживает, ведь ей хотелось увидеть меня и убедиться, что я невредима.

«Мне опасность не грозит, – повторила я. – Мы просто повздорили».

Благодаря нашей связи я почувствовала, как Сорина паника сменяется недовольным согласием.

Я выжидательно посмотрела на Лютера:

– Ну?

– Завтра. – Он стиснул зубы в ответ на мой разгневанный взгляд. – Сейчас уже поздно, и мы оба не в том настроении.

– Если не сдержишь слово, Лютер Корбуа, я скормлю тебя гриверне.

– По крайней мере, этот бой будет равным.

Всю свою ярость до последней капли я излила на средние пальцы, которые вытянула в его сторону. Мимо разинувших рты стражей я прошагала к себе в комнату и захлопнула за собой дверь.

На пару секунд я замерла, грудь вздымалась от гневных вдохов. Голос внутри не умолкал – заводил меня, призывая бороться, бороться, бороться.

Вдруг я оцепенела.

За дверью, в коридоре гремел голос Лютера. Такой злости я от него прежде не слышала – даже не думала, что он способен на такие эмоции. Я прильнула ухом к двери и напрягла слух.

– За измену всем четверым вам я должен отрубить головы и насадить их на кол. Я только что напал на нашу королеву, а вы, трусы, стояли и наблюдали за мной. В следующий раз, когда кто-то поднимет на нее руку, а вы не убьете напавшего на месте, я выколю вам глаза и скормлю их собакам. Неважно, кем будет тот напавший – мной, регентом или самой Блаженной Матерью Люмнос. Выполняйте свою гребаную работу и защищайте нашу королеву!

Тихие, приглушенные возгласы согласия.

– Это ясно?! – проревел Лютер.

– Да, Ваше Высочество! – ответили стражи громким хором.

Зло застучали шаги, хлопнула соседняя дверь.

«Интересно», – подумала я.

Слова Лютера гремели у меня в голове, пока я шла в ванную комнату. Кожа пылала от моего собственного гнева и долгого нахождения рядом с телом Лютера. Побрызгав на лицо холодной водой, я чуть ли не ожидала, что от мокрых щек поднимется пар.

Увиденное стерло все мои мысли.

Над умывальником висело большое зеркало в бронзовой раме. В нем я увидела свое полное отражение в первый раз с тех пор, как...

Корона.

Пульсирующая, сияющая, она со сверхъестественной грацией парила буквально в дюйме у меня над головой. Выглядела она точно так же, какой я помнила ее на короле Ультере – не неподвижным объектом, а живым существом. Тенистые, усеянные шипами плети были в состоянии непрерывного роста, вились, давали новые побеги по мере того, как старые чахли. Россыпь звезд мерцала и вспыхивала, почти ослепляя.

Я казалась сущей развалиной – налитые кровью глаза, мятая одежда, бледная, облепленная грязью кожа, а корона – образцом несравненной, божественной красоты.

С губ у меня сорвался смех.

Неужели я впрямь пошла в гостиную к утонченной знати в таком виде и объявила себя правительницей? А знать... дружно с этим согласилась?

Все потому, что я, Дием Беллатор, бедная смертная целительница, носила корону. Я была королевой Люмноса.

Взгляд зацепился за ванну с декоративными ножками, до краев полную горячей воды. Я пробормотала благодарственную молитву в адрес неведомого слуги, который, увидев мое жалкое состояние, набрал ванну – по доброте душевной или из осуждения, меня не волновало.

Раздевшись, я погрузилась в мыльную воду и застонала, когда тепло расслабило перенапряженные мышцы. Голову я вымыла разными снадобьями с ароматом гардении, потом оттирала тело от грязи, пока не порозовела раздраженная кожа. Закончив, я прижала голову к изогнутому фарфоровому краю ванны, закрыла глаза и позволила наконец прорваться плотине утомления.

Очевидно, в какой-то момент я заснула, потому что, когда из коридора донесся быстрый стук, вода была холодной.

Неохотно выбравшись из ванны, я обернулась тонким полотенцем и узлом завязала его на груди. У меня не осталось сил вытирать ручеек воды, текший за мной, пока я медленно брела к двери. Прижавшись к двери, я едва смогла удержаться в вертикальном положении и широко распахнуть дверь.

Лютер.

Самообладание не изменяло ему все две секунды, которые он почерневшими глазами смотрел на мое мокрое, едва прикрытое тело.

Все, хватит открывать двери голой.

– Принц, мы это уже обсуждали. – Я показала себе на лицо. – Смотрим сюда.

У Лютера напряглась шея.

Он расправил плечи и протянул мне комковатый холщовый мешок:

– Я кое-что тебе принес.

Я захлопала глазами, удивленная тяжестью мешка:

– Что в нем?

Лютер жестом велел мне посмотреть самой. Потянув за тесемки, я увидела целую кучу ножей из фортосской стали, каждый в своих ножнах, некоторые достаточно компактные, чтобы носить под одеждой. Лютер даже набросал в мешок ремней, чтобы носить ремни разными способами. На части ножей были рукояти из слоновой кости или экзотических сортов дерева, но ни на одном не просматривалось позолоты или драгоценных камней.

– Я подумал, что с ними тебе будет здесь спокойнее, – проговорил Лютер. Совершенно против воли в груди у меня что-то оттаяло.

– А я-то думала, вы здесь носите оружие только как украшение, – проговорила я, кивнув на обильно инкрустированный драгоценными камнями эфес меча, торчавший у него за плечом.

– Этот нож – семейная реликвия. Разит он не хуже любого другого клинка Эмариона и прошел немало битв. – Лютер будто бы оправдывался, и, что подозрительно, мне это казалось милым. – Но я понимал, что ты предпочтешь что-то... менее броское.

Я буркнула в знак согласия. Ладно, нужно признать, придумал Лютер здорово. Только говорить ему об этом ни к чему.

– Пожалуй, я и это должен тебе отдать. – Лютер распахнул камзол, вытащил из-за пояса мой кинжал и протянул мне рукоятью вперед.

Я смотрела на него не двигаясь. Кинжал был чистым, отполированным, больше не облепленным кровью. Мой взгляд медленно скользнул от руки Лютера к шее, куда я сегодня не вполне умышленно вонзила острие.

А потом случился самый страстный, всепоглощающий, всезатмевающий поцелуй в моей жизни. Поцелуй, сотканный из огня и страсти, ненависти, обиды и, наверное, чего-то еще. Поцелуй, высекший искру у меня в груди и... между ногами.

Лютер молча наблюдал за мной. Я видела, как слова складываются у него в глазах, крутятся на языке; как мышцы его лица дергаются в попытке их сдержать.

Его голос смягчился:

– Дием, касательно случившегося сегодня...

Я вырвала нож у него из руки и захлопнула дверь у него перед носом.

Лютер представлял собой угрозу, это стало совершенно очевидно. Что бы ни творилось между нами раньше, это должно было закончиться. Я вступала в войну.

И считала Лютера своей первоочередной целью.

Глава 6

В моих покоях кто-то был.

Я проснулась от шарканья ног и далекого стука открываемых и закрываемых шкафчиков.

Открыть глаза я не решалась.

Прошлой ночью, собрав последние капли энергии, я рассовала принесенные Лютером ножи по комнате: спрятала за дверью, у ванной, в ящичке прикроватного столика, – потом скользнула на постель, застланную шелковыми простынями, и заснула, прижимая к груди кинжал Брека.

Сейчас мои пальцы сжимали пустоту. Наверное, я выпустила кинжал из рук. Начни я его нащупывать, мог бы пропасть элемент неожиданности, а этим рисковать не хотелось.

Шаги застучали громче. Стараясь не шуметь, я запустила руку под подушку и сжала пальцами нож, который туда спрятала.

А потом стала ждать. И слушать. Шепот шелка, трущегося о шелк. Скрип деревянных ножек стула, волочащихся по каменному полу. Долгий, протяжный вздох. Легкое тело, прислонившееся к углу кровати.

Рывок!

Одним слаженным движением я отшвырнула постельное белье в сторону, вытащила нож из ножен и рванула вперед, бросившись на...

Раздался пронзительный вопль, за ним мелькнула вспышка такая яркая, что я на миг ослепла.

Взвизгнув, я упала обратно на матрас и ударилась спиной о деревянное изголовье.

– Вот дерьмо! То есть Блаженный Клан! Простите, я не хотела использовать магию. Вы как, ничего? – В смутно знакомом женском голосе звучало отчаяние.

Я моргала, стараясь избавиться от танцующих перед глазами мушек. У кровати стояла перепуганная женщина со стопкой одежды в руках.

– Как ты сюда попала?! – рявкнула я.

– Меня Лютер впустил. Он сказал, что вам может понадобиться чистая одежда. – Женщина многозначительно посмотрела на мое тело, обнажившееся полностью после того, как во сне с меня соскользнуло полотенце.

В самом деле, как же я из раза в раз оказываюсь голой перед этими Потомками?!

– Мы познакомились вчера вечером, – напомнила женщина, робко улыбаясь. – Я Элинор. Одна из многочисленных Корбуа.

Точно, передо мной была Элинор, та бойкая женщина, задор которой выделялся на фоне мрачных лиц.

Я бросила нож и опустилась на колени, прижимая простыню к груди и густо краснея:

– Да, я тебя помню. Привет еще раз.

– Простите, что я вас напугала.

– Прости, что я пыталась тебя зарезать.

– Ничего страшного, – проговорила Элинор, пожав плечами.

Принесенную одежду она бросила на кровать и глянула на оставленный мной холщовый мешок, содержимое которого теперь валялось в постели:

– Вы всегда спите с кучей ножей?

– Вчера вечером их принес Лютер. Наверное, он считает, что один из вас попытается меня убить.

Элинор фыркнула:

– Это смешно!

– Почему?

– Ну, если бы кто-то пытался... – Элинор осеклась и побледнела. – Вряд ли он когда-нибудь... Я не о том...

– Ты о том, что повод убить меня есть прежде всего у Лютера?

Элинор смущенно кивнула, и я засмеялась:

– Это я и пыталась сказать ему.

Элинор закатила глаза, отодвинула ножи в сторону и плюхнулась на кровать рядом со мной:

– Удачи вам в попытках сказать ему хоть что-то!

Эта женщина мне уже нравилась.

– Раз Лютер вооружил меня до зубов, а потом тайком провел тебя сюда, пока я спала, то он невысокого мнения о моих навыках самозащиты, или ты чем-то сильно его разозлила.

Элинор усмехнулась:

– Ну тут наверняка второй вариант. Я ежедневно стараюсь вывести его из себя.

Она мне очень понравилась.

– Но Лютер велел мне вас не будить, – продолжала Элинор. – Я просто не слишком хорошо выполняю его приказы. Я подумала, вы захотите, чтобы кто-то проводил вас на завтрак. Вы же совсем одна здесь.

«Совсем одна здесь».

Слова пульсировали, как открытая рана. Я впрямь осталась одна, и не только во дворце, а в этом мире Потомков. Мои родные, Генри, Мора – все, кого я любила... они были в паре миль отсюда, а казалось, что в другом королевстве.

– Да, – через силу ответила я. – Было бы здорово.

Элинор начала перебирать принесенные вещи, и я вдруг поняла, что тут одни платья. И не просто платья, а сплошь элегантные, длиной до пола.

Платья я не носила с детства. Едва Теллер подрос и стал годиться мне в товарищи по играм, я начала завидовать тому, что в брюках он быстрее лазает по деревьям и носится по лесу.

Однажды вечером я закатила истерику и побросала все свои платья в камин, требуя, чтобы родители одевали меня так же, как братишку.

Когда я чуть повзрослела и почувствовала внимание мальчиков, то начала жалеть о своем решении. Теперь я завидовала тому, как хорошенькие девочки в школе одевались, чтобы подчеркнуть женственные изгибы своих тел, а моя глупая гордость не давала признать желание быть как они. Со временем это превратилось в досадный страх перед всем девичьим.

Прекрасные платья, сейчас лежащие передо мной, казались оружием, которое меня никогда не учили использовать. Мои щеки пылали при мысли о том, что нужно объяснять подобное Элинор, носившей свою женственность с непринужденной грацией.

Элинор виновато посмотрела на меня.

– Лютер говорил, что вы предпочитаете брюки, но в срочном порядке я собрала только платья. Завтра постараюсь найти вам брюки.

Я растянула губы в улыбке:

– Платья прекрасны, спасибо тебе!

Я провела по ним пальцами, коснувшись изящного кружева, блестящих самоцветов и разноцветной вышивки. Беспокойство комом встало в горле.

«Я Беллатор, – напомнила себе я. – Платьица не испугаюсь».

Что-то в Элинор разбудило воспоминания.

– Это ты ухаживала за мной после пожара на оружейном складе?

Элинор вскинула брови:

– Вы помните?

– Обрывками. Помню, как Лютер просил тебя мне помочь.

Щеки Элинор окрасились ярким румянцем.

– Надеюсь, вы не помните, как я вас мыла. Вы были в тяжелом состоянии, а Лютер хотел, чтобы я осмотрела ваши раны.

Я нахмурилась. Тем утром я проснулась без каких-либо повреждений – даже без единого синячка. Где-то в сознании назойливые угрызения совести зазвучали громче.

Элинор вздохнула:

– Я нарядила бы вас получше, если бы знала, что вы перед всей семьей предстанете. Лютер паниковал, и я старалась изо всех сил. – Она откинулась назад, опершись на руки, и с любопытством на меня взглянула. – Таким взвинченным я его еще не видела.

Я нахмурилась еще сильнее:

– О чем это ты?

– Никогда не думала, что великий Лютер Корбуа способен суетиться, но он ни на шаг от вас не отходил. Каждые несколько минут проверял пульс, убеждаясь, что вы еще живы. Когда я наконец отправила его пойти вымыться, он взял с меня слово, что я глаз с вас не спущу.

– Он не... он не стал бы... Уверена, он не суетился, – запротестовала я, чувствуя, как теплеет в груди. – Он наверняка чувствовал вину за то, что отпустил меня в горящее здание.

– Может быть. – Элинор поджала губы, а в глазах у нее появился подозрительный блеск.

Внезапно я почувствовала себя неловко, не зная, что делать с руками и лицом. Из коллекции Элинор я выбрала самое простое платье-футляр из темно-синего бархата с прямым вырезом горловины, обнажавшим мне плечи, и вышитыми звездочками, летящими вверх от запястий. Не платье, а сама скромность, если не считать высокого разреза, обнажавшего бедро.

Я торопливо оделась, а Элинор расчесала мне волосы и закрепила их серебряной заколкой, которую вытащила из своих длинных каштановых локонов.

Я осмелилась глянуть в висящее неподалеку зеркало и чуть не подпрыгнула. Казалось, я смотрю на незнакомку. Благодаря сну под серебристыми глазами у меня больше не лежали темные круги, коже вернулись тепло и здоровый цвет. Корона неярко озаряла мне лицо, подсвечивая яблочки щек и чуть вздернутый носик, которые я люто ненавидела: благодаря им я выглядела лапочкой-милашкой, что правдой не было.

Белоснежные волосы, которые бо́льшую часть своих двадцати лет я заплетала в косу, чтобы не мешали, наконец получили свободу и мягкими волнами струились по плечам; а мои выпуклости, так долго скрываемые под туниками и широкими брюками, сегодня дерзко подчеркивались обтягивающей тканью.

Почему-то я чувствовала себя более обнаженной, чем когда Элинор застала меня в чем мать родила. Казалось, напоказ выставлена часть меня, которую я обычно прячу за семью замками, даже от себя самой.

Но как ни странно... я это не ненавидела. Женщина, смотревшая на меня из зеркала, источала неоспоримую силу. Возможно, она умела здорово драться в грязи или быстро влезать на деревья, но казалось, она способна превзойти мужчину тысячей других способов. Куда более интересных способов.

– Вы не привыкли наряжаться, да? – спросила Элинор, нанося несколько капель цветочных духов мне на шею.

– У меня даже платья своего нет, – призналась я. – В обычной жизни все нарядное лишь помешало бы мне защищаться.

Элинор провела рукой мне по волосам, легонько их взбивая:

– Знаете, слова способны ранить не хуже, чем клинок. Так же как титулы, влияние и внешность. Особенно здесь, при дворе. Отдельные Корбуа отказываются носить оружие, потому что считают, что это выставит их слабыми.

Я вскинула брови.

Элинор кивнула и встретилась взглядом с моим отражением в зеркале:

– Если честно, я гораздо больше боюсь тех Корбуа, которые не носят оружие, чем тех, которые носят.

– Ты оружие не носишь.

Во взгляде Элинор читалось чистое озорство.

– Вот именно.

Засмеявшись, я взяла ножной ремень из принесенной Лютером кучи, потом нашла в постели кинжал Брека и зафиксировала его высоко на бедре, так, чтобы он хорошо просматривался в разрезе платья.

– Я пока с оружием не расстанусь, но твой совет ценю. – Я вздохнула. – Думаю, мне нужно многое узнать.

Элинор замялась:

– Если хотите... я могла бы вас учить. Делиться знаниями о монаршей жизни и протоколе.

Скептицизм не замедлил проявиться.

– Но только если я присоединюсь к Дому Корбуа?

– Помощь вам понадобится, даже если вы не присоединитесь к моему Дому. Особенно если вы не присоединитесь к моему Дому.

– А тебе хочется застолбить себе место при новой королеве, – холодно проговорила я.

Элинор отвела взгляд и принялась теребить складки своей юбки:

– Не стану притворяться, что это не приходило мне в голову. Я всю жизнь при дворе. Политика, сплетни, негласные правила – единственное, в чем я хорошо разбираюсь. Я не умею сражаться, как Аликс, и не обладаю такой огромной магической силой, как Лютер. – Элинор наконец посмотрела на меня, и на лице у нее я увидела скромную честность. – Было бы здорово почувствовать себя полезной. Особенно полезной той, с кем считаются все они.

Тут я поняла Элинор. Подобно мне, она родилась в коробке с плотно закрытой крышкой и толстыми стенами, созданной, чтобы навсегда оставить ее мелкой и несерьезной. Подобно мне, она мечтала о большем – сыграть заметную роль.

Я пожала плечами:

– Хорошо.

Элинор просияла:

– Хорошо?

Я взяла ее руки:

– Элинор Корбуа, согласна ли ты служить верным советником королеве по всем вопросам политики, сплетен, негласных правил и других досадных промахов, без которых я точно не обойдусь?

Казалось, Элинор сейчас разрыдается от счастья.

– Да, Ваше Величество, я почту за честь служить вам.

– Прекрасно. Давай на «ты» и, пожалуйста, зови меня Дием.

* * *

Назначить Элинор моим первым советником оказалось очень мудрым решением.

Новые обязанности она принялась исполнять с впечатляющим энтузиазмом. За следующие несколько часов мы прошлись по дворцу, и Элинор показала мне каждую комнату, каждое потайное место, каждую черную лестницу и служебный коридор, годные для незаметного проскальзывания. Она представила меня множеству слуг – при них нахваливала самых талантливых, тет-а-тет со мной предупреждала о любителях болтать и подглядывать.

Еще Элинор знала всех стражей и сообщила мне, кто мог заснуть на посту, кто поступил на службу благодаря взятке, а не заслугам. Она заверила, что меня охраняют четверо из числа лучших и самых деликатных, хотя накануне вечером Лютер снял с них стружку.

К полудню дворец уже казался мне не чужим, а... нет, еще не домом, а скорее знакомой территорией. Я уже чувствовала, что Элинор мне еще пригодится.

Я подумала, что придется сделать так, чтобы мой разрушительный план не затронул и ее.

Самым полезным было то, что Элинор без утайки говорила о своих родных и о их сложных отношениях. Эту тему мы обсуждали за ланчем из бутербродов-канапе и фруктов, которые вынесли на столик в саду, чтобы насладиться не по сезону теплой погодой и сбежать из людной столовой, спрятавшись от любопытных глаз и ушей. Рядом с нами растянулась на травке Сора, подставив солнцу расправленные крылья.

– Так Реми и Гэрет ненавидят друг друга? – спросила я, пока грызла кусок кислого зеленого яблока.

– Не совсем так. Они братья, поэтому наверняка предпочтут друг друга кому-то не из Корбуа. Хотя Гэрет так и не смирился с тем, что король Ультер выбрал регентом Реми. Гэрет считает, что титул должен был достаться ему как старшему брату.

– Так почему же не достался?

Элинор потупилась, кусая губу:

– Дяде Гэрету... сложно контролировать свой гнев. – Элинор бросила на меня взгляд. – Да и ты же его видела. Он показался тебе образцом дипломатичности?

– Верно подмечено. Почему же Гэрет так переживает из-за титула? Что нынешнее положение дает Реми?

– Регент исполняет обязанности монарха, когда сам монарх их исполнять не может. К примеру, когда Ультер был без сознания, трон фактически занимал Реми.

Я изогнула бровь:

– И никто не думал, что Реми связан с болезнью короля?

– Конечно думали, особенно в других Домах. Все подозревали, что дядя Реми пытался избавиться от брата, чтобы усадить на трон своего сына.

– И никто не сомневался, что следующим монархом станет Лютер? Я думала, магия может выбрать любого.

Элинор кивнула, потягивая вино:

– Может, но насчет Лютера настоящих сомнений никогда не возникало. Никто не сравнится с ним в магической силе. Он старается не использовать ее слишком часто. При мне это случалось лишь пару раз и ой! – Элинор шумно выдохнула, потом взглянула на меня с интересом. – Если твоя магия сильнее магии Лютера, удивительно, как тебе удавалось так долго прятаться. Подростком если Лютер злился, то мог случайно снести целое здание. Его даже из школы забрали: так боялись, что из-за него кто-то пострадает. Лютеру пришлось учиться индивидуально.

Я начала возражать и объяснять, что магической силой не обладаю, но, вспомнив предупреждение Лютера, прикусила язык.

– А тебя не беспокоит, что твои родные могут убивать друг друга? – спросила я вместо этого.

– Беспокоило бы, если бы я в это верила. Сомневаюсь, что Реми спешит усадить Лютера на трон. Эти двое ладят не так хорошо, как кажется. – Элинор отправила в рот малину. – Ради семьи Реми и Лютер делают вид, что выступают единым фронтом, но я слышала, как они ссорятся, когда думают, что рядом никого нет. У них очень разные планы на будущее Люмноса.

Я постаралась не показывать, насколько мне любопытно:

– И какие же у них планы?

– Какими бы ни были, те планы улетели прочь, едва появилась ты. – Элинор усмехнулась, долила вина в мой бокал и придвинула его ближе ко мне. – Сейчас важны лишь твои планы.

В самом деле.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза, подставляя лицо теплому солнцу. Пришлось схватиться за поручни, потому что мир наклонялся, наклонялся и наклонялся. Похоже, вина я выпила больше, чем думала.

– Что ласкает глаз больше, чем две красавицы, нежащиеся под солнцем Люмноса? – поинтересовался мужчина голосом протяжным и вкрадчиво-приятным, как прикосновение атласа к голой коже.

– Уже пытаешься очаровать нашу новую королеву, да, Эмонн?

– Похоже, ты, Элли, уже опередила меня в этом.

Я села прямо и проморгалась, чтобы лицо Элинор не плыло перед глазами. Она же зло смотрела на Эмонна, наморщив нос:

– Ненавижу это прозвище.

Эмонн ухмыльнулся:

– Почему, думаешь, я его использую?

Элинор бросила в Эмонна клубнику, от которой он легко увернулся.

– Тебе что, больше надоедать некому?

– Вообще-то у нас с ее величеством есть планы. – Эмонн переключил внимание на меня, и его ухмылка превратилась во что-то более привлекательное.

Он согнул руку в локте и подался ко мне:

– Пойдем?

Я встала и, покачнувшись, схватилась за край столика. Эмонн изогнул бровь с таким видом, словно едва сдерживал смех.

– Хорошее вино, – смущенно пояснила я.

Мое внимание привлек звук открывающейся двери. На другом конце террасы, у дворца стоял Лютер и буквально пожирал меня глазами. Он не двигался и будто бы даже не дышал.

Я залилась краской. Лютер видел меня без одежды унизительное множество раз, но в этом платье я чувствовала себя оголенной больше, чем прежде.

Не подойти к нему и не потребовать обещанные ответы удалось с заметным усилием, но я была не в состоянии вести такую беседу, пока не протрезвею; и сомневалась, что жалко не попробую отомстить за то, как легко Лютер одолел меня накануне вечером.

И еще меньше доверия вызвал трепет, охвативший меня под пристальным взглядом Лютера, который сжимал и разжимал кулаки.

Сора встала, вытянула шею в сторону Лютера и зло замахала хвостом. Она раздраженно фыркнула, и из ноздрей у нее повалил дым.

Я усмехнулась. Похоже, не я одна держала обиду за вчерашнюю схватку.

Взяв под руку Эмонна, я оглянулась на свою новую советницу:

– Спасибо за сегодняшнее утро, Элинор. Давай сделаем такие встречи регулярными?

Элинор просияла:

– С большим удовольствием. Но, думаю, в следующий раз без стука мне лучше не входить.

Глава 7

Мы с Эмонном направились в сад, а Сора взмыла в небо, чтобы следить за нами. Эмонн вывел меня на гравиевую дорожку, обрамленную пышным лавандовым агератумом, ярко-розовыми и белыми петуньями, сладкий аромат которых пропитывал воздух.

– Лютер не отходит от тебя ни на шаг, Элинор – твоя собутыльница, а теперь твой покорный слуга устраивает тебе индивидуальную экскурсию. Смею я надеяться, что это означает твое намерение присоединиться к нашему благородному Дому?

– Я думаю об этом, – ответила я. – Ты и твои родственники не остановитесь ни перед чем, чтобы оказать мне теплый прием.

– Можно ли нас в этом винить? Если ты откажешься, мы потеряем всё. – Я захлопала глазами от такой прямоты, вызвав у Эмонна кривую улыбку. – Ты не согласна?

– Нет, согласна. Просто удивлена, что ты так откровенно это признаешь.

Эмонн вздохнул с преувеличенной тяжестью:

– Признаю, что откровенность у Корбуа не всегда считается добродетелью.

– Я уж заметила.

Я посмотрела через плечо. Лютер так и стоял на террасе, не сводя глаз с наших с Эмонном переплетенных рук. Я тотчас отвела взгляд.

– Поэтому ты позвал меня на прогулку – чтобы убедить согласиться на предложение твоего дяди?

Эмонн ответил обворожительной улыбкой:

– Признаюсь, что мотив у меня еще эгоистичнее. – Он заставил меня свернуть на другую дорожку, выложенную мозаикой из белой плитки и обрамленную причудливой формы топиариями, которая убегала прочь от дворца и пределов видимости Лютера. – Я надеялся, что ты позволишь мне сопровождать тебя на Бал Интронизации, – продолжал Эмонн, глаза которого заблестели в ответ на мое недоумение. – Это твое формальное представление Домам Люмноса.

У меня сердце остановилось.

– Бал? Чтобы представить меня?

– Да, но ничего из ряда вон выходящего в нем нет. – Эмонн рассеянно махнул рукой. – Музыка, танцы, неудобные наряды, грязные сплетни. Все как обычно.

Меня сразу замутило – не то от вина, не то оттого, что меня выставят перед Потомками Люмноса и обяжут танцевать.

– И когда этот бал?

– На следующий день после похорон короля.

– А похороны когда?

Эмонн снова напыщенно вздохнул:

– Мы старались хранить дядину смерть в тайне, пока ты не примешь решение. Увы, слуги оказались болтливее, чем мы надеялись. В городе уже появляются траурные ленты. Похороны мы сможем отложить еще максимум на два-три дня.

Я стиснула Эмонну руку, потому что окружающий мир зашатался. Через два-три дня меня представят как королеву.

На балу.

С танцами.

– По традиции монарха сопровождает супруг или супруга, но раз ты не замужем – ты ведь не замужем? – то вольна выбрать кого угодно. Я надеялся убедить тебя оказать эту честь мне.

В животе забурлило. Я споткнулась.

Эмонн встал передо мной и прижал ладони мне к ребрам, чтобы удержать на месте. Тревожные колокольчики, которые гнали меня прочь от него, были заглушены звоном набата, уже выбившим меня из колеи.

– Ты как, ничего? – спросил Эмонн.

Слова не шли. Мой рот был суше ваты, горло словно углем набили.

– Лютер не рассказывал тебе об этом? – Эмонн нахмурился. – Он не очень прилежный советник.

– Он мне не советник, – выдавила я. – Он мне просто... – Я осеклась, толком не понимая, кем мне приходится Лютер.

– Дием, посмотри на меня. – Пальцы Эмонна согнулись у меня под подбородком, приподнимая его. Наши взгляды встретились, и он наградил меня умопомрачительной улыбкой, которая притупила мне панику. – Волноваться не о чем. Я помогу тебе справиться. – Большой палец Эмонна медленно очертил мне челюсть, взгляд скользнул к моим губам.

Хмельное возбуждение затопило мне грудь, глуша рассудок, и какую-то секунду я даже дышала с трудом. Потом мысли пронзило другое куда более неприятное чувство – чувство вины.

– Я не свободна! – выпалила я, резко отступая от Эмонна. – Не замужем, но... Генри... У нас, хм, все серьезно, – заявила я и почувствовала, что солгала.

Эмонн замер и наклонил голову буквально на долю дюйма:

– Он... смертный?

Я кивнула.

– Хм... – Эмонн прищурился. – И насколько серьезно у вас с этим Генри?

Я судорожно пыталась слепить ответ, который не выдал бы меня с головой.

Эмонн шагнул ко мне, как дикий кот, крадущийся к загнанной в угол мыши, и слова полились, не успела я их остановить:

– Он попросил меня выйти за него. Я... Я еще не дала ему ответ. – Я поморщилась.

Это мне раскрывать ему не следовало.

Вот правда-правда не следовало.

Эмонн смерил меня проницательным взглядом. Ослепительная улыбка не исчезла с его губ, но она больше не сочеталась с расчетливым взглядом.

– Ну что же, – невозмутимо проговорил Эмонн. – Тогда Генри нужно прийти к нам на бал. Дома Люмноса будут очень рады с ним познакомиться.

– Нет! – Я покачала головой, чувствуя, как громко стучит сердце. – Его на балу не будет.

– Дием, счастливый мужчина, за которого ты выйдешь, станет королем-консортом. Если ты обручена или намерена обручиться, и представители других Домов выяснят, что ты скрыла это от них, для Оспаривания последствия будут катастрофическими. Каждый Дом Люмноса восстанет против тебя.

Боги, это плохо. Очень-очень плохо.

– Могу я быть с тобой честным? – Лицо Эмонна просветлело, резкость в нем сменилась жалостью, которой я не факт, что верила. – Уверен, этот Генри – человек замечательный. Но отношения между смертными и Потомками... – Эмонн поморщился. – Смертные умирают так быстро и так легко; разумеется, их дети объявлены вне закона, и...

Я ощетинилась:

– А ты понимаешь, что я дочь смертной?

– И не будь ты монархиней, тебя казнили бы. Такой участи ты ждешь для своих отпрысков?

От его слов меня передернуло. Я сомневалась, что хочу детей в принципе, но при мысли о том, что моего ребенка казнят из-за того, что его отец...

Я отшатнулась на несколько шагов:

– Мне нужно идти. Мне нужно поговорить с Лютером.

Понятия не имею, почему я так сказала. С кем с кем, а с Лютером обсуждать Генри мне точно не хотелось, и я уже содрогалась, представляя головомойку, которую он наверняка устроит мне за пренебрежение его советом.

– С Лютером?! – Эмонн засмеялся, словно не веря своим ушам. Он осторожно пригладил волосы, стараясь не испортить идеальную укладку. – Да, пожалуй, с ним поговорить стоит, – холодно продолжил он. – Лютер лучше других знает, что случается с детьми-полукровками.

Я напряглась:

– О чем это ты?

– Дием, милая, Лютер – Страж Законов. Его задача – обеспечивать соблюдение правил короля Ультера.

Я покачала головой, начиная понимать, но отказываясь верить:

– Об-беспечивать соблюдение?

Улыбка Эмонна наконец стала жестокой.

– Думаешь, кто проводит казни всех тех детей от имени монарха?

– Что?! – выпалила я.

Эмонн негромко зацокал языком:

– Да за прошедшие годы он десятки их убил. Бедняжки! В большинстве своем младенцы, которые не понимали, что с ними происходит, но некоторые... – Эмонн схватился за грудь и опустил подбородок, понизив голос до шепота: – Как же страшно было старшим детям, когда меч Лютера перерезал им шейки!

У меня покраснело перед глазами.

Убийца!

Злобный, бездушный, неисправимый убийца.

Неудивительно, что он остался безучастным, на глазах у Генри затоптав мальчишку до смерти! Что гибель еще одного смертного ребенка для такого убийцы, как он?

Мой гнев проснулся с взрывной внезапностью, наполнив грудь раскаленным добела огнем.

«Борись!»

В кои-то веки я и богами проклятый голос были в полном согласии.

– Мне пора. – Я резко отвернулась от Эмонна и зашагала к дворцу.

Над головой у меня пронзительно закричала Сора, и цветы в саду задрожали от нисходящего потока воздуха, поднятого ее крыльями. Когда я сошла с ухоженных дорожек, она резко села на траву передо мной, глаза ее метали молнии. Ее тяжелое дыхание звучало в унисон с моим, пахло дымом и ерошило мне волосы.

«Скажи, кого убить, – словно просила Сора. – Напусти меня на негодяев, и я заставлю их заплатить».

И я поняла, что она заставит. Если попрошу, она разорвет Лютера в клочья. Может, даже если не попрошу, учитывая мою ярость.

Лютер использовал ее, чтобы убивать тех детей? При мысли об этом мне стало дурно. Столько монархов командовали Сорой до меня – не определишь, сколько смертной крови она пролила по их приказу.

В этом проблема слепой преданности – ее можно использовать во вред так же, как во благо.

Мой взгляд упал на золоченую цепь на шее у гриверны. Направляла ее вовсе не верность. Покорность Соры исходила от рабства и ни от чего другого.

Сора когда-нибудь огорчалась из-за приказов, которые ей дают? Ей не давали спать крики невинных, моливших о пощаде, которую она не могла им даровать? Я заглянула в золотые глаза гриверны, но та не ответила.

Когда я потянулась к ней через нить нашей связи, почувствовала глубокое, безоговорочное желание уничтожить того, кто доставил мне такие страдания.

– Не трогай его! – скомандовала я, пробираясь мимо нее. Гриверна раздраженно щелкнула клювом. – Прости, девочка! – буркнула я. – Если кто-то убьет Лютера Корбуа, это буду я.

Глава 8

Когда я вернулась во дворец, Лютера не было ни на террасе, ни в общих комнатах, которые ранее показала мне Элинор.

И хорошо, что не было, потому что за час поисков мой гнев стих – немного стих – и к немалой своей досаде я вспомнила, что убить его не могу.

Пока не могу.

По самой крайней мере, мне до сих пор требовались ответы на вопросы о судьбе моей матери. Да и убийство сына регента вряд ли повышало мои шансы пережить Период Оспаривания с непробитой головой.

Осознание этого плохо помогало успокоить голос. Уступив ему в ночь, когда получила корону, я думала, что он пропал, но события той ночи лишь подстегнули его. Неведомая странная сила, которую он представлял, начала сопровождать каждый мой вдох тем же словом: «Борись!» «Борись!» «Борись!» Монотонный бубнеж напоминал мерные удары метронома, не отстающие от темпа моих бешено несущихся мыслей, и я чувствовала, что с каждым «Борись!» мое терпение тает. Я стала воплощением гнева и не могла терпеть ничье присутствие, тем более находиться во дворце, полном существ, на которых я плевать хотела.

Я расхаживала по коридорам, проигнорировав немало Корбуа, которые пытались отозвать меня в сторонку и «просто поболтать», когда из-за угла выглянула Лили.

– Ваше Вели... то есть, э-э-э... Дием, – зашептала она, поманила меня к себе и торопливо огляделась по сторонам. – Твой... ну, тот, кого ты просила привести. Он здесь. Точнее, не здесь, а...

– Где он? – напрямую спросила я.

– Я собиралась привести его к тебе в комнату, но в королевском крыле слишком много людей, наверное, они убирают для тебя монаршие покои, и я решила привести его в библиотеку, но там занимается Эльрик, а если кто в семье не умеет хранить секреты, это как раз Эльрик. Вот честное слово, он рассказывает все и всем. Тогда я решила привести его к себе в комнату, но это показалось очень-очень плохой идеей...

– Лили, скажи, где он, – не выдержала я и сквозь зубы добавила: – Пожалуйста!

– Ах да, конечно. – Принцесса улыбнулась. – Иди за мной.

Я проследовала за ней к массивным дверям с мудреной системой задвижек и толстых засовов, блокирующих ее снаружи, словно задачей было не выпускать обитателей дворца за порог, а не защищаться от незваных гостей. За дверями начиналась винтовая лестница, на которой с каждой ступенькой вниз становилось все темнее. Лили махнула рукой, и у наших ног появились светящиеся сферы, озаряющие пол.

Неведомое место, в которое мы шли, было по-настоящему неприглядным. Стены, вытесанные из зазубренного камня, оказались вопиюще голыми – ни гобеленов, ни предметов искусства, расставленных в других частях дворца, влажный воздух слабо пах гнилью.

– Что это за место? – шепотом спросила я: зловещую тишину даже нарушать было страшно.

– Подземная тюрьма. Ее не используют уже много лет. Когда я была маленькая, мы здесь играли.

– Лили, это ты? – Голос моего брата эхом отражался от бесконечных стен сырого камня.

– Теллер! – окликнула его я.

– Ди, я здесь, внизу. Спускайся скорее, здесь жутко.

Едва разыскав братишку во мраке, я бросилась к нему и обняла его за шею. Мы не разговаривали всего день, но с тех пор мой мир словно перевернулся вверх дном. Столько планов появилось и сорвалось после неожиданного открытия, которое мы сделали возле нашего домика на болоте.

Теллер сжал меня в объятиях, потом отстранился и сделал большие глаза:

– Ты платье надела?

Я ухмыльнулась и с пафосом перекинула волосы через плечо:

– Безумие, да? Другой одежды у них не нашлось.

– По-моему, она прекрасно выглядит, – вставила Лили, наблюдающая за нами с нежностью в глазах и милой улыбкой. – Она выглядит как королева.

– Так и есть, – согласился Теллер, глядя на меня с изумлением. – Ты выглядишь как... как...

– Скажи что-нибудь хорошее, не то я натравлю на тебя гриверну.

Теллер выпучил глаза:

– Боги, боги, верно: теперь ты контролируешь люмносскую гриверну.

– Сора чудо! – выпалила я. – Ты ее полюбишь. И ты еще не видел местную библиотеку. Она огромная, тебе из нее уходить не захочется.

Теллер изумленно глянул на меня, провел рукой по губам, потом отступил на шаг и глянул на меня снова:

– Ты улыбаешься.

При нашей последней встрече я всхлипывала в объятиях братишки, умоляла помочь мне найти выход. Я потянулась внутрь себя, чтобы нащупать разбитую часть души, которая хотела все бросить и вернуться к тихой, невзрачной жизни, но осколков на прежнем месте не было.

– Ты нашел в своих учебниках что-нибудь полезное? – осторожно спросила я.

– Пока нет. Везде сказано одно и то же – корона переходит только после смерти. Но я буду искать дальше.

– Да, ищи дальше. – Я не знала, что делать с выражением своего лица, немного стыдясь того, что ответ братишки ничуть меня не расстроил.

– Как ты оказалась во дворце? – спросил Теллер. – Ты же вроде собиралась прятаться в какой-то сторожке?

Лили вздрогнула, потом, нахмурив брови, стала внимательно изучать пол. Я почти слышала, как бешено колотится ее сердце: принцесса ждала, когда я расскажу о ее предательстве.

– Я решила отправиться во дворец и сообщить им новость, – вместо обвинений проговорила я. – Гриверна все равно разыскала бы меня, так что прятаться не имело смысла.

В глазах Лили мелькнуло удивление, потом благодарность. Ее сияющие глаза могли осветить все королевство.

Я быстро пересказала, как меня представили Дому Корбуа, отдельно остановившись на предложении Лютера и Реми. Я почти видела, как крутятся шестеренки в умной голове Теллера: братишка оценивал имеющиеся у меня варианты.

– Предложение разумное, и для тебя, и для них, – заявил Теллер. – Особенно сейчас, до Оспаривания.

– А как происходит Оспаривание? Мне придется сражаться с каждым жителем Люмноса, который решит, что я недостойна короны?

– Нет, хвала богам. Если Оспаривать решит больше, чем один Дом, регент выберет сильнейшего из Оспаривателей. Если ты одолеешь его, тебя коронуют.

Я пожала плечами:

– Тогда ничего страшного. Отец отлично нас подготовил. С одним Потомком я справлюсь.

Теллер мрачно на меня посмотрел:

– Биться разрешено только магической силой, Ди. Никакого оружия.

У меня сердце упало.

– А возможен вариант, что Оспаривать мои права никому не захочется?

– Да! – вмешалась Лили. – Особенно если все поверят, что ты Корбуа. Ни один другой Дом не рискнет превращать нас во врагов.

Возможно, предложение Реми и Лютера стоило-таки обдумать. Я нахмурилась и потерла виски. Попытки думать среди нескончаемого бубнежа голоса – «Борись! Борись! Борись!» – привели к мозголомной головной боли.

– Дием, когда ты собираешься рассказать об этом дома? – медленно спросил Теллер.

Вопрос братишки я проигнорировала:

– Один из кузенов упомянул Бал Интронизации – вам что-нибудь об этом известно?

– Бал?! – взвизгнула Лили.

В ответ на ее возглас Теллер улыбнулся. Нежность в его глазах напомнила мне то, как иногда на меня смотрел Генри. В животе у меня завязался узел.

– На балу тебя представят двору, – пояснил Теллер. – Это станет официальным началом Периода Оспаривания.

– На балу тоже проводятся какие-то испытания?

– В учебниках это не упоминается.

Мы с Теллером глянули на Лили, и та лишь плечами пожала.

По подземной пещере раскатился другой голос, низкий и зычный:

– Ты не понимаешь, что испытанием считается все, что ты делаешь между текущим моментом и коронацией?

Теллер замер.

Лили охнула.

Я ущипнула себя за переносицу и закрыла глаза.

Голос раздался снова:

– Сестренка, когда в следующий раз устроишь секретную встречу в подземной тюрьме, закрывай дверь за собой, уж постарайся не забыть.

Лили потупилась и стала жевать нижнюю губу. Теллер начал утешать ее, потом нервно глянул на лестницу и отстранился.

– Уходи, Лютер, – буркнула я.

– Ваше Величество, – невозмутимо начал он, – вас ищет много людей. Какое счастье, что ни один из них не додумался искать в самом низу лестницы.

Его высокомерный тон был как размахивание факелом возле бочки с керосином.

Голос больше не бубнил – теперь он орал.

Я чувствовала, что вдали Сора расхаживает по своему насесту и дико кричит.

– Успокойся, – шепнула я, убеждая себя, что обращаюсь к гриверне, а не к своему нарастающему раздражению. – Я в порядке. Опасности нет.

«Борись!»

Голос, очевидно, считал иначе.

– Что ты хочешь? – резко спросила я Лютера.

– Думаю, нам с тобой есть что обсудить.

Я зло уставилась на него:

– Да, да, пару моментов мне обсудить с тобой хотелось бы.

Теперь, глядя на Лютера, я видела только кровь. Кровь множества детей, которых убили, не дав им толком пожить.

Взгляд бесстрастных глаз Лютера скользнул к моему брату.

– Она всегда такая?

Теллер вскинул бровь:

– Вы имеете в виду неоправданно злая на всех и вся?

Лютер кивнул:

– Да.

«Борись!»

Я практически зарычала.

Теллер виновато посмотрел на меня.

– Нет, так было не всегда. Она изменилась недавно. С тех пор, как... – Теллер осекся, его ответ воплотился в наших взглядах друг на друга: «С тех пор, как она перестала принимать порошок огнекорня».

У меня закипела кровь. Нет, точка кипения была давно пройдена – кровь оставили томиться на клокочущем огне, и теперь она паром валила из-под крышки. Как смеют они обсуждать меня, словно я не стою прямо перед ними?!

«Борись!»

Мне хотелось их избить. Мне хотелось разорвать их на части. Мне хотелось ногтями разодрать им кожу. Мне хотелось...

– Тебе нужно использовать свою магию, – посоветовал Лютер.

Я прищурилась, стараясь сосредоточиться на чем-то помимо жажды к насилию:

– Что?!

– Божественность – так мы называем источник нашей магии – ненавидит, когда ее блокируют внутри физического тела. Слишком долгое пленение без глотка свободы ее злит. Чем дольше ты держишь ее взаперти, тем сильнее она злится.

– Ты описываешь ее как живое существо.

– В какой-то мере так оно и есть. Разве ты не слышишь, как она с тобой разговаривает?

«Борись! Борись!»

Я зажмурилась. Из-за монотонной пульсации боли во лбу и мстительного хора в мыслях я едва следила за разговором.

Пять минут. Мне требовались пять богами проклятых минут тишины и мира.

«Борись! Борись! Борись!»

– Заткнись! – процедила я сквозь зубы.

Лютер чуть заметно скривил рот, довольный, что оказался прав.

– Происходящее с тобой нормально. Потомков, только открывающих свою магическую силу, часто охватывает злость, потому что они еще не знают, как успокоить свою божественность.

– Это объясняет то, почему в школе все такие сволочи, – буркнул Теллер. – А вот Лили почему не такая?

– Меня Лютер научил, – ответила принцесса, гордо улыбаясь брату. – Он начал меня готовить еще до того, как проснулась моя магическая сила, чтобы она не застала меня врасплох.

Лютер кивнул:

– Для большинства Потомков опасны даже несколько дней без освобождения магической силы. Если ты подавляла ее столько лет... – Он окинул меня медленным оценивающим взглядом. – Ты – ходячая взрывчатка.

«Борись!»

Я точно чувствовала себя взрывчаткой. Желательно нацеленной в район его головы.

Неужели я сказала об этом вслух? Лютер расправил скрещенные руки и встал в боевую стойку. В устремленном на меня взгляде читались только тактические расчеты – как у солдата, оценивающего врага.

– Части этой силы нужно дать волю. А вам двоим, – он строго взглянул на Теллера и Лили, – лучше оказаться подальше, когда она свою силу высвободит.

– Я могу им навредить? – спросила я.

– Можешь, пока не научишься силу контролировать. Если честно, то, что твой брат еще дышит, объясняется лишь его впечатляющей способностью тебя не злить.

– Тогда как ты еще жив? – Это я точно сказала вслух.

Невеселая ухмылка Лютера сулила битву. Она и волновала, и пугала в равной степени.

«Борись!»

– Оставьте нас, – велел Лютер.

Лили схватила Теллера за руку, они вместе взбежали по темной лестнице и исчезли.

Я подумывала выдать особо язвительную подначку о приказах Лютера, о его титулах, о самой его жизни, которую мое правление сделает никчемной, но, если быть до конца честной, все эти разговоры о разрядке открыли крохотное оконце надежды в моей страдающей душе.

Когда-то я была счастливой, жизнерадостной девушкой. Я смеялась так же искренне, как любила. Я придумывала легкие, беззаботные шутки вместо грубых оскорблений и угроз. Я была терпеливой, сострадательной и отходчивой.

Женщину, которой я стала... я презирала.

Она была сильной, безусловно, но каким-то неправильным образом. Сила может подпитываться любовью. Когда-то я это понимала и сейчас отчаянно хотела снова найти ту часть себя.

Я точно не знала, как это повлияет на мой план уничтожить мир Потомков, но понимала, что если продолжу в таком же духе, то саморазрушусь прежде, чем успею одолеть хоть кого-то, или поддамся ненависти, как Вэнс и Хранители.

Мы с Лютером смотрели друг на друга в бессловесном напряжении. Его сильная магия танцевала у него в глазах, свет и тень переплетались, как любовники, обнимающиеся под луной. Побеги тьмы колючей проволокой обвивали ему предплечья и грудь, а свет струился по выпуклостям туловища, кружил по мускулистым бедрам, заковывая Лютера в сверкающие доспехи.

От такого зрелища в груди у меня что-то возбужденно зашевелилось.

«Борись!»

– Почему ты ее сдерживаешь? – спросила я, глядя, как магия пульсирует вокруг него, словно разумная сила. – Потомки редко используют свою магию при смертных. – Я скривила верхнюю губу. – Боитесь, что мы заметим ваши слабые стороны?

– Наши слабые стороны, – поправил Лютер. В горле запершило от нужды эту поправку отвергнуть. – Если получается, мы стараемся не показывать смертным нашу магию. Она способна... растревожить наблюдающих ее в действии.

– С каких пор Потомки переживают о том, что растревожили смертных?

Лютер стал ходить вокруг меня медленными, плавными шагами хищника.

– Разве мы не даем смертным Люмноса жить, не зная тревог? Потомки не выходят за пределы своих домов, своих дворцов.

Почему-то его слова звучали фальшиво. Отрепетированно.

Я резко рассмеялась:

– Как любезно с вашей стороны разрешать нам жить на земле, которая изначально была нашей.

«Борись!»

Каменные стены сотряс низкий рокот, подозрительно похожий на рык Соры.

Лютер шагнул мне за спину, оказавшись вне поля моего зрения. Я упрямо не меняла позу.

– Смертные вольны жить, как им хочется, если соблюдают законы королевства. – И снова его слова показались пустыми и неискренними.

– Никакой воли нет в жизни по законам, которые мы не составляли и не имеем реальной власти изменить. – Я нахмурилась. – Может, Потомкам пора, наконец, понять, каково терять все, что дорого им.

Я тотчас поняла, что зашла слишком далеко. Выдала себя с головой.

Лютер замер – его неподвижность казалась какой-то противоестественной. Напряженная магической силой, каждая мышца его тела натянулась струной.

Когда он наконец заговорил, его голос звучал убийственно мягко:

– С вашей стороны, Ваше Величество, было бы разумнее держать такие мысли при себе. Кровь можно пустить даже королеве.

«Уничтожь!»

Голос изменился. Сосредоточился.

Словно почувствовав угрозу, он защищал свою хозяйку. Он крался внутри меня, заражая мне вены обжигающим жаром. Руки дрожали от болезненного желания уступить его безжалостному зову.

Где-то вдали Сора буквально заходилась яростью.

– Нет, – тихо сказала я, умоляя голос, гриверну, собственный дикий гнев умерить кровожадность.

Я не могла убить Лютера, пока не могла, прямо сейчас не могла.

– Довольно разговоров, Дием. – Лютер подошел ко мне спереди. На одной ладони у него появилась сфера пульсирующего света, на другой – шипастый комок тьмы. – Используй свою магию, не то я нападу.

От такого зрелища мои собственные пальцы сжались, горя желанием ответить так же.

«Уничтожь!»

– Забыл, что ты не смеешь называть меня по имени? – прошипела я. – Для тебя я Ваше Величество.

– Дием, заставь меня так тебя называть! – Лютер махнул рукой, и в мою сторону вылетела стрела тьмы.

Я едва успела отпрянуть, прежде чем она вонзилась в стену у меня за спиной.

– Ты мог меня убить! – прокричала я.

– Так защищайся!

Я потянулась к бедру за кинжалом. Черный колючий побег хлестнул меня по ладони, так что кинжал вылетел и укатился туда, где я не могла его достать.

– Никакого оружия. Только магия.

– Я же говорила, у меня нет...

Ко мне метнулось облако ярко сияющей дроби. Взвизгнув, я упала на колени в тот самый момент, когда раскаленные светящиеся точки пронеслись у меня над головой.

– Хватит притворяться. Встань и защищайся!

– Я не притворяюсь, я... Проклятье!

Я повернулась на бок за долю секунды до того, как топор из тени рассек место, где я сидела, оставив в полу зазубренную брешь.

– Как много лжи! – Лютер зацокал языком. – Теперь ты станешь утверждать, что не целовала меня.

– Я и не целовала! – огрызнулась я. – Это ты меня поцеловал. Я стала невинной наблюдательницей.

– Ничего невинного в том поцелуе не было. Ни с твоей стороны, ни с моей. – Лютер облизнул губы, и у меня забурлила кровь. – Если тебе требуются доказательства, у меня на коже до сих пор остались кровавые следы твоих рук.

«Уничтожь!»

Я рванула за своим упавшим кинжалом и швырнула его Лютеру в грудь. Принц вздохнул, от его легкого кистевого движения вокруг него появилась стена голубого света, от которой кинжал отскочил, не причинив ему вреда.

– Это ниже твоего достоинства, – прошептал Лютер, закатив глаза.

Он закатил свои гребаные глаза!

«Уничтожь! Уничтожь!»

Я поднялась на ноги и заскрипела зубами, едва не стирая их в порошок:

– Надоело мне с тобой разговаривать! – Я пошла было мимо, но взрыв мерцающих искр заставил меня вскрикнуть и дернуться обратно.

– Используй магическую силу. Я чувствую ее в тебе, чувствую, как она нарастает. Свет жжет, тьма жалит – зови их, преврати их в нужное тебе оружие.

– Не могу.

– Я не остановлюсь, пока ты это не сделаешь.

«Уничтожь! Уничтожь! Уничтожь!»

– Я не могу контролировать эту силу, – выпалила я, выдавая свое отчаяние, но в глазах Лютера не было сострадания.

– Старайся больше, Дием. Сосредоточься.

– Отвали! – прохрипела я, а грудь у меня едва не лопалась от попыток сдержаться.

– Тогда объясни, почему ты так злишься.

Красная дымка застлала мне глаза.

Нет, кровь.

Кровь невинных.

– Объясни! – рявкнул Лютер.

«Борись!»

«Убей!»

«Уничтожь!»

– Ты убил их! – крикнула я. – Это ты убил всех тех детей.

– Каких детей?

– Детей-полукровок, ты, ублюдок безжалостный! Эмонн рассказал мне всё. Это ты их казнил. Ты веками их истреблял.

Лютер побледнел. Его эфирная броня замерцала.

– Ты не представляешь, о чем говоришь, – тихо сказал он.

– Разве ты не Страж Законов?

– Я Страж Законов, но...

– Твоя обязанность – проводить все казни?

– Да.

– Так ты это отрицаешь? Отрицаешь, что убил их?

– Все не так просто, как ты...

– Ты это отрицаешь?! – прорычала я.

У Лютера затрепетали ноздри, но он не ответил.

– Ты это отрицаешь?

– Да, я это отрицаю! – прогремел он в ответ и швырнул в меня залп световых стрел, потом еще один.

Я нагибалась и поворачивалась, чтобы от них спрятаться, вздрогнув, когда одна из них пролетела на волосок от моей щеки.

У Лютера сбилось дыхание. Его грудь ходила ходуном от резких, сбивчивых вдохов.

– Ты правда так обо мне думаешь? Думаешь, я способен на такое? – Лютер гневно цедил сквозь зубы, но в его словах сквозила чуть ли не обида. – Поэтому ты так люто меня ненавидишь?

Вопреки холоду подземной тюрьмы, по моему телу растекался жар, грозя затопить меня.

Я вытерла пот, капавший с моего лица:

– У меня так много причин тебя ненавидеть.

– Неужели? – рычал Лютер. – Или проще злиться на меня, чем посмотреть в зеркало и принять правду?

«Борись!»

«Убей!»

«Уничтожь!»

Глаза мне застилала пелена, тело одновременно изнемогало от жары и от холода. Оно горело и мерзло, обжигало и коченело, испепелялось и рассыпа́лось.

– Хватит убегать от себя, Дием. Прими то, кто ты есть и кем тебе суждено стать.

Застонав, я прижала дрожащие ладони к вискам. Голос кричал и визжал, требуя свободы, вонзал мне когти в горло, бил кулаками хрупкий череп.

Я не могла вынести такое, не могла пережить такое.

– Я думал, ты бесстрашная. – Лютер оскалился. – Перестань быть такой трусихой.

«Борись!»

«Убей!»

«Уничтожь!»

Я сломалась.

Только что дрожала и задыхалась, а потом...

Я летела. Парила в воздухе в коконе сияющей белой сферы, которая трещала и гудела, пока мои волосы танцевали вокруг плеч на вихрящемся ветру. Шипастые побеги голубого света овивали поверхность сферы, скользили по полу, превращая подземную тюрьму в сияющие джунгли кривых остроконечных плетней.

Из каждого шипа капала мутная черная жидкость, словно плети кровоточили. Жидкость кружилась, растекалась, заливала пол – теневое озеро стало морем, волны которого угрожающе вздымались и бились о стены.

Лютер отступил на шаг, когда чернильная тьма хлестнула ему ноги. Он ладонью заслонил глаза от моего слепящего сияния, а вот мои глаза, впившись в него, видели его предельно четко.

Лютер ухмылялся. Ухмылялся! Это зрелище меня доконало.

Я была умирающей звездой, взрывающейся наружу и внутрь, поглощающей все, чего я касалась.

Моим пронзительным крикам вторил рев гриверны, когда из груди у меня вырвался залп чистой энергии. Лютер окружил меня защитным куполом, но моя энергия прожгла его, как огонь – пергамент. Магическая сила обрушилась на стены тюрьмы, дрожащий каменный потолок покрылся трещинами.

Кряхтя от натуги, Лютер создал вокруг меня еще один заслон, потом еще один. Языки серебристого пламени, выбивавшиеся у меня из-под кожи, легко прожигали каждый из них, превращаясь в дымку, которая застывала, опускаясь на обсидиановые волны и покрывая их пеной сверкающей изморози.

Я полностью потеряла самоощущение. В теле у меня вместо одной души жили несколько. Они корнями тянулись из земли под дворцом, пробивались сквозь камень, зарывались мне под кожу. Они синхронно пульсировали у меня внутри, и каждая увеличивала силу моей души.

Одна, ярче всех остальных, вместе взятых, разительно выделялась на общем фоне. Отражавшее ее лицо колыхалось у меня перед глазами, слишком нечеткое, чтобы можно было разглядеть как следует, кроме одной черты – серых глаз. Очень похожие на мои, они смотрели на меня. Вокруг тех глаз прорезались морщинки, как при улыбке.

Как при улыбке надежды. Как при улыбке судьбы.

То состояние продлилось несколько секунд, или час, или целую жизнь. Когда оно закончилось, я стояла на коленях. Изнутри у меня по-прежнему сияли звезды, под светящейся кожей вены казались угольно-черными. В полу подо мной образовалась воронка; в трещинах сквозь строительный мусор пробивались побеги.

А потом я услышала смех.

Когда подняла голову, магические доспехи Лютера исчезли. Его одежда висела драными клочьями, которые дымились там, где их опалило, а в прорехах виднелся шрам на груди. Окровавленное тело покрыла мозаика ожогов и порезов, одна бровь практически сгорела, зато на лице читалась радость, чуть ли не эйфория. Его улыбка тянулась от уха до уха, глаза сияли от восторженного изумления.

Холодный лоск исчез – передо мной предстал Лютер без маски, и он был дико, безудержно счастлив.

Я едва узнала его.

– Я чувствовал, что в тебе живет сила, – тихо проговорил Лютер. Он покачал головой и засмеялся снова, всем телом задрожав в детском изумлении. – Блаженный Клан, ты невероятна, притом что показала только ее капельку. Ты будешь неудержима. Представить не могу, как ты так долго держала силу в себе и она не сожгла тебя заживо.

Я смотрела на свои раскрытые ладони. Они были такими же, как всегда. Но при этом...

– Тебе стало лучше? – спросил Лютер. Я не ответила, и его улыбка погасла. – Помогла тебе разрядка?

Да.

И нет.

Лютер оказался совершенно прав. Взрыв энергии стал запорным клапаном моего гнева. В голове прояснилось, пульс выровнялся, кожа посвежела. Голос теперь был нем как могила.

Но его малиновый туман развеялся, обнажив то, от чего я пряталась месяцами, а может, и с детства, когда меня мучили непонятные видения.

Я была Потомком.

Я обладала магической силой.

Я была сильна, я была быстра. Я умела исцелять.

Я понимала, что проживу века. Даже тысячелетия.

А мои родные не проживут. И Генри с Морой не проживут.

Я проведу с ними несколько десятилетий, это в лучшем случае, если повезет. И эти десятилетия будут мучительные и душераздирающие: у меня на глазах дорогие мне люди сморщатся, ослабнут и превратятся в прах.

Я стану скорбеть по ним и, одного за другим, похороню в холодной земле. Я стану беспомощно наблюдать, как все, кто их знал, тоже умирают, пока воспоминания не сохранятся лишь у меня в голове и у меня в сердце.

А потом я останусь одна. Совершенно и навечно одна. И никакая магия мира это не предотвратит.

Одна. Такова была моя судьба.

– Я согласна.

Лютер с опаской приблизился и помог мне встать, осторожно обняв за плечи, чтобы удержать меня в равновесии.

– На что ты согласна?

– Я присоединюсь к Дому Корбуа, – хрипло ответила я. – Но только если ты будешь защищать моих родных и близких, пока они живы. Даже если я погибну при Оспаривании. – У меня задрожали ладони. – Обещай, что защитишь их, и я присоединюсь к вам.

– Дием... – Голос Лютера звучал мягко и мучительно нежно. Он опустил голову в попытке перехватить мой взгляд. – Что с тобой не так?

Всё.

Я подняла взгляд, и мое разбитое, кровоточащее сердце отразилось в его встревоженных глазах.

– Хочешь завоевать мое доверие – пообещай, что защитишь их, даже если я не смогу.

Слеза рекой покатилась по щеке. Когда-то меня ужасала возможность расплакаться перед Лютером. Сейчас я просто пыталась не сломаться.

– Пожалуйста, Лютер! – шепнула я срывающимся голосом.

– Да, конечно. – Он смахнул слезу мне со щеки и кивнул с серьезным видом. – Я не позволю, чтобы с ними что-то случилось, обещаю тебе.

Не сказав больше ни слова, я вырвалась из его объятий и двинулась прочь – вверх по винтовой лестнице, по извилистым коридорам, за дверь с многочисленной охраной и в холодную, пустую постель.

Я перестала сдерживать слезы и рыдала, пока не исчез окружающий мир.

Глава 9

Я была опустошена во всех смыслах этого слова.

Вернувшись из подземной тюрьмы, я предалась глубокому, душераздирающему отчаянию, которое затянуло в сон без сновидений, но утром проснулась в оцепенении.

Один взрывной выброс магической силы опустошил мои запасы энергии, и теперь тело ныло, а голова кружилась. Мылась и одевалась я, словно плавая в масле, – приходилось стараться в два раза больше обычного, чтобы выполнить любое действие в два раза медленнее обычного.

Мои мысли и голос были тише, чем когда-либо. Хаос еще грохотал где-то внутри, но впервые за многие месяцы я могла просто сидеть в тишине.

Слезы, злость, паника, надежда – все это казалось до странного чуждым и чужим. Даже когда я решилась позволить себе обратиться к самым мрачным мыслям, скрытые в них страхи казались не больше чем сломанными безделушками на грязной полке.

Я всегда представляла Потомков бесстрастными оболочками с магией вместо сердец. Именно так я себя сейчас чувствовала – бесконечно сильной, но бездонно пустой.

Проснувшись на заре, я сидела в кресле и апатично смотрела в стену, пока тишину не нарушил стук в дверь.

Открыв, я увидела Лютера с подносом, заставленным слоеными пирожными, горячими пышными омлетами, разнообразными соками и чаями. Он смотрел на меня как на раненое чудовище, которое может и горло порвать, и рухнуть замертво.

– Я подумал, что сегодня утром ты захочешь позавтракать без свидетелей.

Я уставилась на него.

Злость... Я должна была испытывать к нему злость?

– И я обещал рассказать тебе... – взгляд Лютера метнулся к страже, – о нашей общей знакомой.

Да. О моей матери.

О ней мне узнать хотелось. Очень хотелось. По крайней мере, это я чувствовала.

Я отошла в сторону и стала смотреть, как Лютер расставляет еду на маленьком столике, потом опустилась на стул напротив него.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Лютер, скользнув взглядом мне по лицу. – Помогло тебе использование магии?

Я открыла рот, чтобы ответить, но... Помогло ли мне оно? Такое состояние лучше, чем злиться?

– Ты был прав, – проговорила я. – В отношении разрядки. – Я начала накладывать еду себе в тарелку, не столько от голода, сколько от желания чем-то себя занять.

Лютер немного расслабился, глядя, как я откусываю первые кусочки.

– То, что я вчера тебе наговорил... Я только хотел спровоцировать тебя использовать магию. Я вовсе не собирался...

– Ничего страшного.

Лютер подался вперед:

– Ты не труси...

– Нальешь мне чаю?

Лютер нахмурился.

Он налил чай из чайника в изящную фарфоровую чашечку и передал мне:

– Просто знай, что ты последний человек, которого я...

– А сахару дашь?

Лютер опустил подбородок и медленно придвинул мне сахарницу:

– Если бы ты только позволила мне...

– Почему сегодня ты ощущаешься иначе? – Я бросила в чай кусочек сахара. – Обычно, когда ты входишь в комнату, я чувствую твою магическую силу. А сегодня – нет.

Тяжело вздохнув, Лютер откинулся на спинку стула:

– Потому что я израсходовал свою магическую силу вчера вечером, стараясь не дать дворцу рухнуть нам на головы. Ты должна гордиться собой: на то, чтобы выгореть, у меня, как правило, уходят часы. Ты же опустошила мои резервы за минуты.

В любой другой день от таких слов я стала бы невероятно самодовольной. Нахально самодовольной. Зло ухмыляясь, я делала бы полные сексуального подтекста намеки на его стойкость.

Сегодня я просто помешала чай.

– Кажется, я тоже опустошена.

– Нет-нет. Ничего подобного. – Лютер криво улыбнулся. – Твою силу я чувствую. Она меньше, чем обычно, но все равно больше, чем у любого знакомого мне Потомка.

Я замерла, услышав такую новость.

– Каждый Потомок способен чувствовать мою магическую силу?

– Нет. Друг друга ощущают лишь самые могущественные. В Люмносе таких лишь несколько. Но даже способные не поймут, что сила исходит от тебя, пока не окажутся рядом.

– Ясно.

Лютер молчал, ожидая, что я скажу больше. А я откинулась на спинку стула и пила чай маленькими глотками.

Лютер сдвинул брови:

– Мой отец официально объявил о смерти короля. Он боялся, что промедление растолкуют как попытку что-то скрыть. Я-то надеялся немного потянуть время, чтобы ты успела привыкнуть...

– Понятно, – кивнула я.

– Похороны состоятся через несколько дней. Ты должна присутствовать, но можешь никого не приветствовать и ни с кем не разговаривать. Так будет до самого...

– Бала. Эмонн объяснил мне.

Губы Лютера сжались в тонкую полоску.

– Как любезно с его стороны.

– Он попросил разрешения сопровождать меня.

Лютер отвел взгляд, уставившись куда-то вдаль. Мышцы у его челюсти задергались.

– Я сделала ошибку, – тихо сказала я. – Раскрыла то, что не следовало.

Взгляд Лютера снова метнулся ко мне.

Он положил локти на стол и переплел пальцы:

– Расскажи мне.

Я отставила чашку и сделала глубокий, медленный вдох:

– Эмонн флиртовал со мной, а я перебрала с алкоголем и опьянела. – Я потупилась. Даже нынешнее оцепенение не смягчило болезненную неловкость моего признания. – Я сказала ему, что смертный мужчина, с которым я встречаюсь, сделал мне предложение.

Лютер сидел не шелохнувшись.

– Это... правда? – спросил он словно через силу.

– Да.

Возникла тяжелая пауза.

– Ты уже дала ему ответ?

Я поморщилась:

– Еще нет.

Закрыв глаза, я напряглась в ожидании его ответа, но долгое время слышала только мучительную тишину. Потом раздался его вздох, потом скрип кожи, словно Лютер усаживался поудобнее. Потом снова воцарилась тишина.

Боги, это было хуже нравоучений. Лютер сделал вдох, и я снова напряглась.

– Об этом не беспокойся. С Эмонном я справлюсь.

Подняв голову, я перехватила взгляд, лишенный осуждения и упрека. Он был скорее... мягким. Понимающим.

И, может, немного грустным.

– У моего очаровательного кузена странный талант выуживать секреты, которые другие предпочли бы не раскрывать. На определенном этапе это случается с каждым членом семьи. Считай это обрядом посвящения в Дом Корбуа.

Я захлопала глазами. По старой привычке я задумалась над мотивами Лютера, но мои подозрения быстро растворились в апатии. По неведомой причине приятно было вести с ним разговор, не обреченный закончиться кровопролитием.

– А может у Эмонна случайно оказаться еще и странный талант держать чужие секреты при себе? – спросила я.

Лютер хохотнул:

– Я с ним поговорю. Если нужно, я могу быть очень убедителен.

Вздохнув, я бессильно откинулась на спинку стула:

– Спасибо.

Мягкость исчезла из взгляда Лютера, сменившись характерной сосредоточенностью.

– Этот смертный, он знает о королевской короне?

– Пока нет. – Я пожала плечами и потупилась. – Я даже не уверена, что он теперь захочет на мне жениться.

– Потому что теперь ты королева?

– Потому что теперь я Потомок.

– Ты всегда была Потомком.

– Он этого не знал. Я этого не знала.

Лютер нахмурился:

– Правда не знала?

– До прошлой ночи не знала. Подозрения у меня, наверное, были, но по-настоящему я в это не верила.

– Поэтому ты была расстроена?

Я не ответила – не могла ответить, не сломав стены, которые так старательно воздвигала моя психика, чтобы держать меня в руках.

Я откашлялась: нужно было сменить тему.

– Расскажи мне о моей матери.

Лютер стал держаться иначе.

Он выпрямил спину, сложил руки, переплел пальцы так, что костяшки побелели:

– Сперва скажи, что тебе известно.

– Мы договаривались не так.

– Я согласился рассказать тебе то, что могу. Я обещал твоей матери утаить некоторые вещи от тебя. Если пойму, что тебе из...

– Моя мать хотела, чтобы ты хранил от меня секреты?

– Да.

– Почему?

Лютер взглянул на меня с любопытством:

– Разве это не очевидно? Она наверняка знала, кто ты.

– Мама не утаила бы это от меня, – возразила я, но едва эти слова сорвались с губ, поняла, что больше не верю в них.

– Она была непреклонна в желании не пускать тебя в наш мир.

– Потому что он опасен.

– Тогда почему она отправила твоего брата в академию Потомков? Ты правда веришь, что она пеклась о его безопасности меньше, чем о твоей?

Ответить я не могла. Я задавала маме тот же самый вопрос, и ответ всегда получала одинаковый: «Просто доверься мне, моя маленькая воительница. Я знаю, что делаю». В то время я винила в этом двойные стандарты в воспитании мальчиков и девочек, но сейчас...

– Меня удивляет лишь то, что это так долго сходило ей с рук. – Во взгляде Лютера сверкало что-то лихое и дурманящее. – Я догадался сразу же, как тебя увидел. Хотя должен признать, что, услышав заверения Моры в том, что ты родилась с карими глазами, начал сомневаться. Нужно было понять, что она готова соврать, чтобы тебя защитить.

– Мора не соврала. Я впрямь родилась с карими глазами.

Лютер резко наклонил голову набок:

– Это невозможно.

– Я помню свои глаза, Лютер. И свои волосы. Они были того же цвета, что у Теллера. Тем более у Потомков глаза голубые, даже у полукровок.

– Это только у Потомков Люмноса. У каждой из девяти династий определенный цвет глаз. В Арборосе он зеленый, в Монтиосе – фиолетовый, в Фортосе – красный...

– А серый у кого-то есть?

Нижняя челюсть Лютера задвигалась, словно он пережевывал мысли, которые не был готов выплюнуть.

– Нет, – ответил он, и в коротком слове чувствовалась недосказанность. – Но на тебе корона Блаженной Матери. И я видел, как тебе подчиняются ее свет и тень.

– Может, магия ошиблась.

– Магия не ошибается.

– Если она так непогрешима, то почему требует, чтобы я билась с кем-то не на жизнь, а на смерть, дабы доказать, что я ее достойна?

– Она и не требует, – просто ответил Лютер. – Оспаривание – нововведение. До Кровавой войны Дома постоянно убивали монарха, чтобы попробовать стать следующими избранными. На какое-то время это повергло королевство в хаос. Оспаривание стало компромиссом, положившим этому конец. Теперь Дома получают одну попытку сместить нового монарха и если терпят неудачу, то должны признать права этого монарха и не вмешиваться в его правление.

– А если я не соглашусь на Оспаривание? Я по-прежнему буду считаться королевой?

– Да. – Ответ Лютера получился быстрым и на удивление решительным. – Ты Королева, пока не испустишь дух.

– Но? – настойчиво спросила я.

– Но... – Лютер вздохнул. – Твои планы будет почти невозможно осуществить без поддержки Домов, оставшихся восьми монархов и армии Эмариона. – Лютер помрачнел. – А у меня такое чувство, что планов у тебя громадье и ты намерена их реализовать.

Прищурившись, я обдумывала его ответ. Слова Лютера были советом или очередной зашифрованной угрозой?

Лютер встал, обошел вокруг стола, потом наклонился и уперся руками в поручни моего стула, пригвождая меня к месту. У меня сердце замерло от его близости.

– Ваше Величество, какими бы ни были ваши планы, я могу помочь, – пророкотал Лютер. – Я найду способ это доказать.

Я прижалась к высокой спинке стула, отчаянно стараясь сохранить дистанцию между нами:

– Ты больше всех выиграешь от моего провала. С какой стати мне тебе доверять?

– Твоя мать мне доверяла.

– Нет, моя мать тебя шантажировала и теперь, вероятно, мертва из-за этого.

– Я помогал твоей матери задолго до того, как она узнала мои секреты. И я очень сомневаюсь, что она мертва.

Погасшая искра снова засияла в глубине моей души и прорезала тени – возродилась надежда.

Я прижала ладони к груди Лютера и, потеснив его, вскочила:

– Мама жива? Ты уверен?

– Полной уверенности ни в чем нет. Но зная, куда она направлялась, убегая отсюда... Да, я сказал бы, что она жива.

Пульс у меня подскочил так, что комната закружилась.

– Куда она направлялась? Она еще там? Она?..

Лютер взял меня за плечи и осторожно подтолкнул обратно к стулу:

– Сначала скажи, что тебе известно.

– Лютер, пожалуйста...

– Сядь.

Я смотрела на него с мольбой и отчаянием, но стальная решимость Лютера предупреждала, что упрашиванием ничего не добиться.

Я без сил опустилась на стул.

– Скажи, что тебе известно, – повторил Лютер.

– Мне известно, что ты договаривался о сделке между моей матерью и королем, чтобы Теллер учился в академии Потомков при условии, что мама станет работать на короля до конца своих дней. Не только как целительница, а выполнять любые приказы короля.

Лютер странно на меня посмотрел:

– А еще?

– А еще мне известно, что в день ее исчезновения вы ссорились. Мама угрожала раскрыть твой секрет, если ты не согласишься с ее требованиями.

– А еще?

Я нервно сглотнула:

– Это все.

– Это все, что ты знаешь? – Лютер насупился. – Ты даже не знаешь секрет? Или то, как Орели его раскрыла? А хотя бы с кем она работала, знаешь?

Горячий румянец залил мне щеки. Как мог он знать о моей матери куда больше, чем я?

Лютер поскреб подбородок, его спокойствие надламывалось.

– Я думал, она хотя бы... Когда ты сказала, что занимаешь ее место, я решил... – Он провел руками по волосам, и несколько черных прядок выпало у него из хвоста.

– Лютер, скажи мне, где она! – потребовала я, снова вскакивая на ноги.

Он начал расхаживать по комнате, плотно сцепив руки за спиной. Стоило мне встать у него на пути, Лютер просто менял направление. Он даже в глаза мне взглянуть не желал.

– Я думал, что смогу рассказать тебе хоть что-то, не нарушая обещание, – пробормотал он. – Проклятье, ты возненавидишь меня за это, но я не могу.

Оцепенение сменилось паникой: я чувствовала, что столь желанные ответы ускользают от меня.

– Но... но ведь ты сказал... ты поклялся!

– Я сказал, что поделюсь с тобой тем, чем волен поделиться. Я и не представлял... – Казалось, Лютер искренне огорчен. – Ты слишком много не знаешь. Все, что я скажу, будет предательством по отношению к Орели.

Ожило отчаяние вчерашнего вечера, разверзлась бездна у моих ног, и меня подталкивало к ее краю. Я рванула вперед, бросилась на Лютера и вцепилась ему в грудь, стиснув плотные, как гранит, мышцы. Он был единственной нитью, связывающей меня с матерью, и я хваталась за него, как за спасательный трос в бурном море.

– Пожалуйста, Лютер! Это моя мама. Она мне нужна.

Что-то надломилось в нас обоих.

Я почувствовала это инстинктивно. В лице Лютера я увидела тьму такой глубины, что у меня сердце сжалось. Каким-то образом мои слова разбередили скрытую рану, мучившую его так же сильно, как меня – исчезновение мамы.

Его сердце бешено колотилось под моей дрожащей ладонью.

Заговорил Лютер сбивчиво, будто за абсолютно каждое слово приходилось сражаться:

– На деле никакой сделки не было. Орели хотела отдать твоего брата в академию Потомков, и я согласился, потому что... – Лютер покачал головой. – Неважно. Никакой платы не взималось. Сделку мы заключили для видимости, чтобы никто не задавал вопросы. Даже король ничего не знал – только я. А потом...

Лютер замялся, и я затаила дыхание. Я даже шевельнуться не решалась из страха, что он передумает.

– Я застиг твою мать за шпионажем. Она собирала во дворце информацию. Я выяснил это и предъявил ей претензию.

– Тот спор, – потрясенно проговорила я. – Когда я вас увидела...

– Нет, претензии я предъявлял Орели раньше, за несколько месяцев до ее исчезновения. Я очень злился, хотел лишить ее доступа во дворец, но у нас с ней была... – Лютер потупился, кадык у него заходил ходуном, – ...общая цель, которую я не мог игнорировать. Поэтому я позволил Орели остаться и помог ей.

Моя мать шпионила за королем.

И Лютер помог ей. Он мог казнить ее за измену, но помог ей.

Ладони Лютера нежно обхватили мне плечи, наши тела переплелись в странном интимном объятии. Он крепко держал меня на месте, а я льнула к нему, каждый из нас безмолвно умолял другого не убегать.

– В день, когда ты увидела нашу ссору, Орели попросила меня о помощи. Она хотела посетить место, в которое смертные не допускаются, и знала, что я могу доставить ее туда.

– Куда?

Свет в его глазах погас.

– Это я сказать тебе не могу, прости. Эту черту я не переступлю.

– Нет! – Мои пальцы стиснули рубашку Лютера. По прошествии стольких месяцев я вплотную приблизилась к тому, чтобы найти маму. Я могла умолять, если понадобится. Я могла рыдать или унижаться. Я могла броситься Лютеру в ноги. Ради мамы я ни перед чем не остановилась бы. – Я твоя королева, разве не мне ты должен быть верен?

– Я верен тебе. Больше, чем ты думаешь. – Пронзительный взгляд Лютера горел невероятным упорством. – Я готов принять любое наказание, которое ты назначишь. Высеки меня. Заточи в тюрьму. Изгони из семьи. Вышли из королевства, если понадобится. Но я дал обещание. – Лицо Лютера почти неощутимо приблизилось к моему. – А обещание я выполняю, Ваше Величество. Чего бы это ни стоило.

Вчерашняя Дием уничтожила бы его. Словами, или кинжалами, или магией, или всеми тремя способами сразу. Я закричала бы и поклялась бы заставить его заплатить.

Но еще вчерашняя Дием попросила Лютера дать ей обещание – обещание, оберегавшее все, чем я дорожила. Обещание Лютера было единственной имеющейся у меня гарантией того, что даже если клятая корона меня погубит, то любимые мною люди не пострадают.

Как ни пыталась я вызвать гнев, к которому привыкла, ничего не получалось. Я не могла ненавидеть Лютера за то, что он держит слово. Больше не могла.

– У меня нет вариантов убедить тебя рассказать мне, где она?

Лютер чуть заметно покачал головой:

– Прости.

Когда я вырывалась из его объятий, он сопротивлялся, но отпустил меня.

Я повернулась к нему спиной и подошла к столу, на котором стоял забытый завтрак:

– Уходи. Оставь меня.

Целую секунду ни один из нас не говорил ни слова и не сдвигался с места. Наконец застучали шаги Лютера, остановились, а потом скрипнула открытая дверь.

– Обещание свое я не нарушу, но могу предложить другое, – начал Лютер. – Если Орели не вернется до конца года, я сам отправлюсь за ней и верну сюда. Слово даю.

У меня аж сердце екнуло. До конца года оставалось два месяца. Если не погибну на Оспаривании и выдержу коронацию...

Я повернулась, чтобы ответить, но Лютер уже ушел.

Глава 10

Мы с Элинор провели целое утро, составляя план на Бал Интронизации. Точнее, я сидела в ступоре, переваривая разговор с Лютером, а Элинор любезно не замечала этого, вслух рассуждая о платьях, украшениях и прическах.

Ни о Генри, ни об Эмонне я ей не рассказала: о втором, потому что было неловко, о первом, потому что у меня не было ответов на вопросы, которые Элинор задала бы.

Потребность рассказать о короне Генри и моему отцу росла от секунды к секунде. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то из них услышал новость от досужих сплетников, но, сколько бы я ни стояла у зеркала и ни приказывала короне исчезнуть, она даже не мигала. Выйти в Смертный Город с короной на голове и со сворой гвардейцев за спиной я просто не могла.

Проблему следовало решить... и поскорее.

Мы с Элинор перебрались на наше любимое место в глубине залитой полуденным солнцем террасы с видом на сад. Она призналась, что всегда хотела быть художницей, и я уговорила ее показать мне свои работы. Рисунки Элинор оказались впечатляюще реалистичными и такими яркими, будто бы двигались по листу альбома.

Я упросила ее нарисовать мне портрет Соры – гриверна была единственной, за встречу с кем я однозначно благодарна короне, – и мы заманили ее на террасу бочонком блестящих зеленых яблок, которыми я соблазнительно махала, чтобы Сора не отвлекалась.

– Расскажи мне про своих кузенов и кузин, – попросила я.

Элинор прищурилась, изучая черты Соры:

– У меня их сотни. Про кого именно?

– Только про самых важных.

– Кого ты считаешь важными?

– Мне интереснее, кого ты считаешь важными.

Я отпрянула от Сориной морды, когда гриверна куснула яблоко у меня в руке. Сора фыркнула и раздраженно забила хвостом. Вопреки пугающей внешности, вспышка ее гнева получилась такой трогательной, что я сдалась и швырнула Соре яблоко.

– Вообще-то она и так довольно избалованная, – смеясь, предупредила Элинор. – Кстати об избалованных... Говорят, с кузеном Эмонном ты уже знакома.

Элинор многозначительно задвигала бровями, и я бросила на нее взгляд:

– Он был очень приветлив, хотя, кажется, не очень популярен при дворе.

– Напротив, Эмонн очень популярен. Только не среди моих двоюродных братьев. Они потеряли много перспективных любовниц из-за его улыбок и подмигиваний. А Эмонн никогда не позволяет забывать об этом.

От воспоминаний о нашей обескураживающей прогулке по саду моя улыбка померкла.

– Доверять ему можно?

Элинор пожала плечами:

– Эмонн амбициозен. Его магическая сила слаба, и он вынужден компенсировать ее недостаток умом и очарованием. – Элинор перекинула волосы на спину и ухмыльнулась. – Совсем как я. Не удивляюсь, что он первым попытался завоевать твое расположение. Он знает, как подольститься к власть имущим.

– А мне стоит проявлять к нему расположение?

Элинор задумчиво пожевала кончик карандаша:

– Эмонн может быть тебе полезен. Он хорошо знает другие Дома и всегда собирает лучшие сплетни. Лучшие после моих, разумеется. Но с Эмонном ничего не бывает просто так. Если он что-то отдает, то взамен требует чего-то ценнее. Может, ему хватит того, что ты королева, и он ищет твоего расположения, но продавать сплетни о тебе он будет с той же легкостью, что продавал их тебе.

Я застонала. Как же меня угораздило выдать один из самых важных своих секретов Потомку, печально известному продажей сплетен?

– А как насчет его брата? – спросила я.

– Тарана? Ну, они противоположности абсолютно во всем. Эмонн вечно такой вылощенный, вечно планы строит. А Таран как дикий слон в посудной лавке. – Элинор нежно улыбнулась. – Он тебе понравится. Придворные интриги не интересуют его совершенно. Благодаря сильной магии и дяде-королю Таран мог бы заполучить любой нужный ему титул, но отверг все. Я постоянно недоумеваю, как Таран мог родиться в этой семье: он бесит отца полным отсутствием интереса к власти.

Сора раздраженно заскребла лапой по земле, размазывая дерн по траве. Я бросила яблоко в воздух, и через секунду оно с сочным хрустом исчезло между ее челюстями.

– Кто еще? – спросила я.

– Лили, разумеется. Она солнышко. Хотя, боюсь, слишком наивна в плане того, что значит быть единственной принцессой. Уверена, Реми собирается выдать ее замуж сразу после ее совершеннолетия.

В животе у меня образовался узел при мысли о том, что Лили продадут, как рабыню, и о том, как на это отреагирует Теллер.

– Лютер это допустит?

– Лютер скорее дворец спалит, чем допустит, чтобы Лили принуждали к браку. – Элинор тяжело вздохнула. – Но Лили желает, чтобы родители ею гордились. Если Реми захочет, чтобы она вышла замуж, боюсь, она убедит себя, что хочет этого сама.

Сразу вспомнился мой братишка, который вечно спешил без жалоб принять требования наших родителей. Я до сих пор сомневалась, что Теллер хотел учиться в академии Потомков, но мама так убежденно это предлагала, что Теллер вполне мог согласиться, лишь чтобы ее порадовать.

Неудивительно, что они с Лили крепко сдружились. Но по этой же причине их унылое будущее казалось еще безысходнее.

– А как насчет Аликс?

– Она проводит все свое время с Королевской Гвардией, поэтому мы не очень близки, но познакомиться с ней однозначно стоит. Аликс казнит меня за такие слова – думаю, в буквальном смысле, – но она не менее амбициозна, чем Эмонн. Просто ей интересно добиться успеха благодаря своим заслугам, а не интригами или по праву рождения.

Я почесала Сорины чешуйчатые челюсти – гриверна, довольно урча, приникла к моей руке.

– А что у Аликс за история? Она больше похожа на солдата, чем на придворную даму.

– Ее отец имеет высокое звание в армии Эмариона. Мать умерла молодой, поэтому отец брал Аликс с собой на военные задания. Наверное, она привыкла к битвам и к жизни среди солдат. Однажды она сказала мне, что мечтает когда-нибудь командовать армией. Я до сих пор думаю, что у нее получится. Аликс никому не оставит ни единого шанса.

Я нервно сглотнула. Если Аликс впрямь будет командовать армией, я, вероятно, окажусь на другой стороне поля боя.

– Среди Потомков много солдат-женщин? – спросила я. – Среди смертных они редкость.

Элинор кивнула:

– Мы сражаемся с помощью магии, поэтому даже миниатюрная женщина может пересилить бугая. Хотя готова спорить, что Аликс одолеет мужчину голыми руками так же легко, как магией.

Судя по тому немногому, что я видела, не было сомнений, что это правда. Аликс очень напоминала меня саму, по крайней мере, такую, какой я мечтала стать.

– Лютера ты не упомянула, – отметила я.

Элинор взглянула на меня с интересом:

– Я не думала, что это нужно. Кажется, вы уже очень хорошо знакомы.

– Ничего подобного! – выпалила я, пожалуй, чересчур поспешно. – Я едва его знаю.

Элинор изогнула одну из изящных, выразительных бровей:

– Лютер... хм-м, как бы объяснить, какой он? Порой кажется, он родился тысячу лет назад. Будущее Люмноса бременем лежало у него на плечах даже до того, как проснулась его магия. Периодически в нем просматривается мужчина, каким Лютер мог бы стать в другой жизни, но он слишком глубоко погребен под обязанностями перед королевством, короной и Домом. Лютер настолько поглощен своим долгом, что ни на что другое ни сил, ни времени не находит.

Грусть в голосе Элинор задела меня за живое. Впечатления о воспитании Лютера у меня складывались самые мрачные – в нем не было ни радости, ни любви, в доме моих родителей считавшихся основой основ.

Такое воспитание многое объясняло в характере Лютера – его холодность, его одержимость титулами и протоколами, но оно также делало его загадкой. Если Лютер так предан своей семье, зачем помогал моей матери? Зачем помогает мне?

Элинор нахально усмехнулась:

– Каждый год на свой день рождения я прошу у Лютера одно и то же – чтобы он напился и наконец выпустил пар. Таран единственный видел его в таком состоянии и клянется, что это умора.

Я попыталась представить невероятно серьезного, вечно мрачного принца хихикающим пьянчугой. Ничего не вышло, подобное даже вообразить не получалось.

Хотя были моменты...

Солнечная радость в его глазах, когда я дала волю своей магической силе. Утро после того, как он вынес меня из горящего оружейного склада, – его непринужденная улыбка и искренние рассказы о Соре. Ухмылка, кривившая ему губы всякий раз, когда ему удавалось меня подначить.

Элинор не ошиблась – за фасадом у Лютера скрывалось что-то другое. Кто-то другой.

Может, он не врал, когда говорил мне, что собирался служить монарху, а не быть им. Может, увидев мою силу на свободе, он удостоверился, что для нас обоих это реальность, а не сон, от которого мы проснемся.

Для меня магическая сила стала железными цепями на запястьях, приковывающими меня к бессмертной земле, пока моих смертных любимых уносит река времени. Но, может, Лютер благодаря ей понял, что его цепи наконец разрушены?

Или же я чересчур поспешно купилась на тщательно подготовленную для меня ложь, в которой меня хотел уверить Лютер.

– Наверное, он ждал дня, когда станет королем и не будет ни перед кем отвечать, – сказала я. – Не верю, что он рад предложению своего отца, по которому не сможет оспорить мои права.

Уловившая намек Сора издала гортанный звук.

Элинор положила альбом на колени:

– Раз ты так считаешь, почему приблизила его к себе настолько, что позволяешь давать советы?

– Наверное, потому, что друзей нужно держать близко, а врагов еще ближе. И еще ближе, если не уверена, кто есть кто. – Честнее я ответить не осмелилась бы.

Элинор постучала карандашом по виску и улыбнулась:

– Ваше Величество, придворный этикет вы осваиваете просто молниеносно!

Я засмеялась, хотя грудь у меня раздулась от гордости за комплимент:

– Тем более Лютер мне не советник. Мой единственный советник – ты.

Карандаш камешком упал из руки Элинор.

– Я?!

Она таращилась на меня так, словно я поделилась планами заменить дворец шалашиком из листьев.

– Лютер говорил тебе что-то другое? – Я закатила глаза. – То, что он ходит за мной по пятам и указывает, еще не означает...

– Н-н-нет, – пролепетала Элинор, быстро хлопая глазами. – Я просто... Я думала... Лютер и Эмонн – члены Королевского Совета, а я... – Она ссутулилась, будто испугавшись, что занимает слишком много места. – Я впрямь единственный твой советник?

Я села рядом с Элинор на низкую мраморную скамеечку и подтолкнула девушку коленом:

– Может, они давали советы королю, но мне нужны советники, которым могу доверять я. Когда я спросила, почему ты хочешь мне помогать, ты не рассказала приятную мне историю. Ты рассказала мне правду. Я нескоро позабуду это, Элинор. Если те мужчины захотят давать мне советы, им стоит брать уроки у тебя.

– Спасибо, – чуть слышно пробормотала Элинор, склонилась над альбомом, и кудри занавесом упали ей на лицо. Но я успела увидеть блеск у нее под длинными ресницами.

Элинор негромко шмыгнула носом:

– Никто в меня прежде не верил. Я была лишь глупенькой пустышкой, у которой магия слабая, а других достоинств нет.

Что-то в ее ответе ударило по струнам моей души, и их низкий голос зазвенел у меня в ушах.

– Они хотят, чтобы мы чувствовали себя ничтожными, Элинор. Они хотят, чтобы мы были тихими, предсказуемыми, незначительными, покорными. Потом они внушают нам, что мы этого заслуживаем. Но мне кажется, им просто страшно, что мы перестанем слушать их и начнем слушать друг друга. А знаешь, почему они боятся таких женщин, как мы?

Наши взгляды встретились, у обеих глаза сияли одинаковой решимостью.

– Почему? – спросила Элинор.

Моя ответная ухмылка получилась однозначно злой.

– Потому что так им и надо, разрази их гром!

Сора клацнула зубами и настойчиво гаркнула. Наверное, она просто заждалась очередного яблока, но часть меня гадала, неужели моя умная гриверна слушает меня и соглашается со мной.

Элинор вытерла щеки и подарила мне улыбку, в которой отражался свет самой Блаженной Люмнос.

– Дием Корбуа, я очень рада, что ты стала моей королевой.

* * *

От разговора с Элинор у меня улучшилось настроение. Страдания предыдущего вечера по-прежнему угнетали, но из их темной почвы прорастало зерно надежды.

Будучи королевой, я могла помогать людям. Смертным, конечно же, но до меня начинало доходить, что я могу помогать и Потомкам. Хорошим Потомкам – достойным, как бы мало их ни было. Веками нашим королевством правили архаичные, несправедливые традиции. Возможно, мне одной было по силам положить им конец.

Если переживу Оспаривание.

Такие мысли кружились у меня в голове, когда я бродила по дворцу. Элинор ушла на встречу с друзьями из другого Дома, пообещав вернуться с новостями о том, какие сплетни о новой королеве ходят в элитах. Лютер, моя вечная тень, как ни странно, пропал, а до возвращения Лили и Теллера из школы оставалось еще несколько часов.

Отсутствовали даже обычно сопровождавшие меня стражи: их отозвали после того, как я официально присоединилась к Дому Корбуа. Впервые мне представилась возможность разгуливать по огромной территории, ставшей моим новым домом, одной.

Такова была моя судьба. Жить в этом дворце. Одной.

Одной-одинешеньке, в окружении сотен чужаков, добивающихся моего внимания.

– Ваше Величество, вот вы где!

– Реми! – проговорила я, вежливо кивая в знак приветствия.

– Какой приятный сюрприз! А мой сын утверждал, что вы слишком заняты, чтобы встретиться со мной сегодня.

Так Лютер старался не подпустить меня к своему отцу?

Интересно.

В ответ я изобразила небрежное равнодушие:

– Вы хотите что-то обсудить?

– Мне хотелось официально поприветствовать вас в Доме Корбуа. – Реми церемонно поклонился. – Блаженная Мать Люмнос удостоила нас чести служить нашему королевству на протяжении многих поколений. Мы все надеемся продолжить эту великую традицию вместе с вами.

Реми был непревзойденным дипломатом. Его лицо дышало сердечностью, бархатный голос мог умиротворить любого. Его поза источала и открытость, и почтительность. Судя по всему, Реми был в восторге от моего появления во дворце.

Лишь чуть заметное напряжение мышцы у челюсти – эту черту унаследовал его сын – выдавало известную мне правду.

– Ничуть не сомневаюсь, что это так, – отозвалась я, мило улыбаясь.

Внизу щеки у Реми дернулась мышца.

– Насколько я понимаю, мой сын сообщил вам, что похороны короля состоятся через два дня.

– Да, сообщил. А Эмонн любезно рассказал мне о Бале Интронизации.

Улыбка Реми напоминала теплую карамель – тягучая, медовая. Ничего общего с ослепительной улыбкой его сына, которая была еще и редкой.

– Очень рад, что они прислушались к моему приказу быть вам полезными.

– Столько новых кузенов рвались предложить мне помощь. Я и не подозревала, что обязана этим вам.

Мышца снова дернулась.

– Как ваш регент, я лишь хотел...

– Регент покойного короля, – поправила я. – Я своего еще не выбрала.

Наконец благообразная маска треснула. Губы Реми по-прежнему улыбались, глаза щурились, но тепла в его лице как не бывало, словно его унес зимний ветер.

– Если вы таки взойдете на престол, Ваше Величество. Чтобы тот счастливый день настал, нужно преодолеть много препятствий.

Я вскинула бровь:

– Так много препятствий? Говорят, Оспаривание монарха Корбуа – дело почти неслыханное. Надеюсь, вы не намекаете, что ваш Дом не в состоянии обеспечить защиту, обещанную по нашей договоренности.

В глазах Реми мелькнуло что-то опасное и дикое – еще одна черта, которую я слишком часто подмечала в его сыне.

– Секрет такого влияния не в одной фамилии Корбуа. Он в крепости наших связей во всех девяти королевствах. В многочисленных врагах, которых наживет осмелившийся перейти нам дорогу. – Угрозу Реми озвучил с бесцеремонной легкостью, словно говорил о погоде. Вот что значит настоящий дипломат. – И разумеется, мы обладаем мудростью, накопленной долгими веками службы. Если самые младшие Корбуа готовы помочь, старшие, если вы захотите их слушать, могут дать немало дельных советов.

Так и подмывало провоцировать Реми дальше. До чего трудно было смотреть на него, не думая обо всей несправедливости, допущенной к смертным при его регентстве.

Но всему свое время. Мне, конечно, хотелось, чтобы Реми и его родственники и дальше сомневались в своем будущем и старались меня задобрить, а не копаться в моей смертной жизни, но перегибать палку и делать их врагами не следовало.

Пока не следовало.

Я улыбнулась ему самой благодарной из своих улыбок:

– Отвергнуть столь ценный дар было бы верхом глупости. Я охотно выслушаю любые ваши наставления, регент.

Напряжение упало с плеч Реми, лицо снова стало обаятельным.

– Рад слышать. Мы сможем завтра встретиться, дабы разработать стратегию Домо-приемов?

– Домо-приемов? – чуть замявшись, повторила я.

– Личных встреч с главами каждого из Двадцати Домов. Это важнейшая мера по предотвращению Оспаривания. – Реми вскинул бровь. – Мой сын уже наверняка начал готовить вас к ним.

– Нет, не начал, – раздраженно ответила я. – Тем важнее для меня внимательно слушать ваши советы.

Я сказала именно то, что требовалось, по крайней мере, так казалось по торжествующей ухмылке Реми.

– Ваше Величество, прошу вас извинить моего сына за ошибку. Я серьезно с ним поговорю.

– Да, пожалуйста. Передайте, что королеве не нравится, когда от нее утаивают важную, столь необходимую ей информацию. – Теперь ухмыльнулась я. – Прошу передать ему мое замечание дословно.

Реми отвесил еще один церемонный поклон; его опущенная голова едва скрывала надменную самонадеянность.

– До завтра, Ваше Величество.

Отвернувшись, я бросилась к ближайшей двери. Целый день изображать уверенность было трудно даже мне: я чувствовала, что вот-вот утону в раздрае, царившем у меня внутри, а предстоящие встречи с могущественнейшими Потомками Люмноса – настолько важные, что, по мнению Реми, нам требовалась стратегия, – грозили меня доконать.

За спиной у меня откашлялись:

– Ваше Величество, по-моему, эта дверь ведет в служебный коридор.

Вот дерьмо!

– Да, я в курсе, – бойко соврала я и помахала рукой, прежде чем исчезнуть за дверью. – Королева должна знать каждый дюйм своего дворца.

* * *

Я оказалась в темном непримечательном коридоре. Вдоль каждой из стен тянулись шкафы, забитые ведрами, тряпками, хрустальной посудой и столовым серебром, постельным и столовым бельем разных цветов и толстыми восковыми свечами всевозможных размеров. Направо и налево от меня тянулись безоконные стены, освещенные сферами, парившими через большие интервалы.

Я подошла к ближайшей и посмотрела на нее, чувствуя, как в груди всколыхнулось странное чувство близости. Казалось, маленький кусочек вырвали у меня из-под ребер и повесили к потолку.

Чья магия подпитывала эти сферы? Какой-то слуга отвечал за то, чтобы его сила освещала эти коридоры? Или все это связано с короной у меня над головой?

– Говорят, она уже спит с Эмонном. Быстро же у нее получилось.

Шаги и тихий гул голосов раздавались слева от меня.

– А я слышал, что она убила короля. Один из стражей сказал, что она напала на него в день его смерти.

У меня аж челюсть защемило. Ко мне приближалась большая группа слуг, явно судачившая обо мне. Одна часть меня хотела остаться здесь и поговорить с ними без обиняков, но другая, бо́льшая, наполнилась паникой, пока я искала выход.

– Король и без того умирал. Если она впрямь его прикончила, это милосердие. Всем известно, что Ультер ждал своего ухода с тех пор, как умер его единственный друг.

Голоса зазвучали громче. Сквозь приоткрытую дверь я увидела разделенные полки вдоль стен. Многие секции ломились от свернутого пергамента и перевязанных шпагатом коробок.

Почтовая комната – я запомнила ее по экскурсии, которую провела мне Элинор. Проем у дальней от меня стены вел в переднюю часть дворца.

– По-моему, она что-то замышляет. Как она может быть могущественнее принца Лютера, притом что никто о ней не слышал? Она наверняка...

Я выскользнула из коридора, едва не столкнувшись с проходящими мимо слугами. Выдох облегчения получился таким глубоким, что у меня аж легкие засаднило. Я выползла из почтовой комнаты, ухмыляясь тому, что едва спаслась от унижения, потом повернулась, чтобы пробраться в фойе.

И врезалась прямо в грудь Генри Олбанону.

Глава 11

Однажды, еще девчонкой, я чуть не погибла.

Мы с Теллером устроили трехмесячный поединок по лазанию на деревья, и я нацелилась на гигантский кипарис, растущий на краю болота, который был почти в два раза выше высочайшей из покоренных Теллером вершин.

Когда позади осталась примерно треть пути, длинные ветки стали слишком тонкими, чтобы держать мой вес, но гордость и подначки брата заставляли меня игнорировать инстинкты. Я ползла все выше и выше, пока с роковым хрясть! не полетела в мелкую воду головой вперед.

Трудно сказать, милостивый ли бог, или тайная кровь Потомков, или просто тупая удача не дали моей шее сломаться о каменистый берег. Когда я наконец пришла в сознание, легкие наполнились водой, а руки и ноги окоченели так, что не могли двигаться. Я с ужасом наблюдала, как мир медленно тает вдали, а его место занимает холодный пустой ужас.

Врезавшись в Генри, моего смертного лучшего друга, ставшего любовником, посреди королевского дворца с короной Люмноса на голове, я чувствовала себя точно так же.

Я беспомощно наблюдала, как эмоции сменяют друг друга на лице у Генри, кружась, словно спицы на колесе.

Шок, потом смятение.

Осознание.

Горечь.

Потом злость. Столько злости.

Я что-то сказала – может, позвала его по имени или дала какие-то слабые объяснения, – но не расслышала сама. Я чувствовала, как шевелятся мои губы; чувствовала, как бьется мое сердце; чувствовала, как тонкое платье становится свинцовым и тянет меня вниз, вниз во тьму; но слышала только голос Генри и слова, которые он повторял:

– Ты одна из них. Ты одна из них.

Я неуверенно шагнула к нему.

Генри отпрянул от меня, как от опасной болезни, которой мог случайно заразиться:

– Ты врала мне.

В его глазах плескалась ощутимая ненависть. Я могла плыть через нее, могла утонуть в ней.

– Я не знала, – оправдывалась я. – Клянусь тебе, Генри!

– Ты не знала?! – изрыгнул он.

Я приблизилась еще на шаг. Генри бросил мешок, который нес, и письма рассыпались по мраморному полу. Видимо, он наконец убедил отца передать ему часть обязанностей дворцового курьера.

Мне везло как покойнице.

Ладонь Генри скользнула под край туники, потом выше, к пупку – к плоскому ножику, который, как я знала, был спрятан за поясом брюк.

Ножик, который стражи у парадных дверей дворца гарантированно пропускали, когда его обыскивали.

Он собирался пырнуть меня ножом. Генри.

Мой Генри.

Он увидел, что я заметила его жест, и замер. На долю секунды мы понимали друг друга самым гнусным и болезненным образом.

Стражи у парадной двери обратили внимание на откровенную враждебность лица Генри и взяли нас в кольцо, со зловещим скрипом вынимая мечи из ножен. Любопытные слуги, оказавшиеся неподалеку, притворились, что заняты невидимыми делами, а пара кузенов Корбуа откровенно глазела из соседней комнаты.

Слишком много любопытных глаз. Слишком много навостренных ушей и острых клинков.

Я выпрямила спину и повысила тон, изобразив высокомерие:

– Эй ты, курьер! Мне нужно кое-что отправить. Послание очень важной мне персоне. – Я вытаращила глаза. – Ты ведь пройдешь ко мне в кабинет, чтобы я его взяла?

Каждой дрожащей клеточкой тела я умоляла Генри услышать мою невысказанную просьбу: «Дай мне шанс! Не ставь на мне крест!»

У меня едва не подогнулись колени, когда Генри чуть заметно кивнул.

Два стража выступили вперед, чтобы к нам присоединиться.

– Эскорт не нужен, – заявила я, отмахиваясь от стражей, вопреки их осторожным неодобрительным взглядам. – Мы пойдем одни.

Проблема, как я вскоре поняла, заключалась в том, что я понятия не имела, где находятся королевские кабинеты. Элинор упоминала их во время экскурсии, но единственными местами во дворце, которые я могла найти самостоятельно и рассчитывать, что там меня не побеспокоят, были подземная тюрьма и мои покои.

Ни то, ни другое идеальным не было, но мне казалось, что, если отвести Генри в тюрьму с ее темными запертыми камерами, он вонзит мне нож в бок, не дав объясниться.

Значит, оставались мои покои.

По коридорам я шла, глядя прямо перед собой, слишком боясь оглянуться и увидеть ненависть в глазах Генри. В мыслях царил беспорядок, и я дошла почти до самого королевского крыла, прежде чем сообразила, что шагов Генри за собой больше не слышу.

Обернувшись, я увидела его футах в пятидесяти от меня, уставившимся на приоткрытые двери. То, что Генри увидел за ними, заворожило его настолько, что он даже не заметил, что я к нему подошла.

Вслед за Генри я заглянула в маленькую читальню. Лютер и Эмонн устроились в дальнем от нас углу и, понизив голоса, о чем-то оживленно беседовали.

У меня внутри все скрутило. Если Эмонн увидит, как Генри проскальзывает ко мне в комнату... Какие бы страшные тайны Эмонна ни знал Лютер, их вряд ли хватит, чтобы купить его деликатность.

Я схватила Генри за руку:

– Нам нужно идти. Нельзя, чтобы тебя здесь увидели.

Из читальни донесся грохот. Обернувшись, я увидела, что Эмонн злобно ухмыляется, при том, что Лютер схватил его за горло и пригвоздил к стене, заставив болтать ногами.

Тот разговор явно не заладился.

Я дернула Генри за рукав:

– Нам правда нужно идти.

– Это он. – Завороженный, Генри не шевелился. – Потомок, которого я видел... Убийца смертного паренька. Это он.

В груди у меня стало тесно.

Мысленно я уже осудила Лютера за тот ужасный поступок, но в душе цеплялась за надежду, что это недоразумение.

Теперь это стало фактом, от которого не скрыться. Генри никогда не простит меня, если узнает, что я пособничаю Потомку, которого он презирает настолько, что готов умереть за то, чтобы призвать его к ответственности.

– Он поплатится, – пообещала я. – Клянусь! Я позабочусь, чтобы он поплатился. Но я не смогу это сделать, если тебя здесь увидят.

Генри зло посмотрел на меня, потом снова на читальню – в его сузившихся глазах полыхал гнев.

– Ладно.

Я увела его в королевское крыло, но заметила группу стражей, болтающих перед моими покоями. Какими бы деликатными ни считали их Лютер и Элинор, рисковать жизнью Генри я готова не была. Я свернула за угол и затащила его в первую попавшуюся комнату.

Обернувшись, я увидела, что выражение лица Генри изменилось. Он глазел на парящую надо мной корону, и его гнев сменился чем-то более разрушительным.

– Ты королева, – прошептал Генри.

Страшно хотелось обнять его за шею и уткнуться ему в грудь. Хотелось повернуть время вспять, чтобы мы снова стали двумя наивными подростками, открывающими, во что может превратиться дружба, если сдобрить ее доверием и честностью, если дать ей немного времени.

«Дать немного времени» значило вырасти совсем не такими, как мы сейчас.

– Я не знала об этом! – взмолилась я. – Клянусь своей жизнью и жизнью Теллера, я понятия не имела!

Темные от недоверия глаза Генри впились в мои.

– Как такое возможно? Как ты могла не знать?

– У меня те же вопросы, уверяю тебя. Когда король умер, эта штуковина просто... появилась. Я думала, она выбрала смертную, пока... – Я вздрогнула, вспоминая подземную тюрьму. – По-настоящему я поняла все лишь вчера вечером.

Напряжение схлынуло с лица Генри – совсем чуть-чуть.

– Получается, дело в твоем родном отце?

– Это единственное объяснение. У моей матери карие глаза, и состарилась она слишком быстро, чтобы быть Потомком.

– Думаешь, она знала?

Этот вопрос я хотела задать маме больше всего на свете и больше всего на свете боялась получить на него ответ.

– У мамы были свои секреты, но мне с трудом верится, что она скрыла бы от меня такое. Самые важные и нужные вещи она нам всегда говорила.

– А как насчет порошка огнекорня? – спросил Генри. – Он часть этой аферы?

Я уже открыла рот, чтобы сказать «нет», но как было на самом деле?

Генри, на лице которого появилось какое-то непонятное выражение, отвернулся.

Целиком ту историю я не рассказывала никому, даже Теллеру, – лишь твердила, что у меня были страшные галлюцинации и огнекорень их остановил.

Но мама знала правду.

Много лет назад я, перепуганная крошка, рассказала всю правду только ей.

Я призналась, что в видениях могу заставить сияние свечей рисовать картины на потолке. Я могла выманить тени из углов комнаты и закутаться в них, как в теплое одеяло. Я могла заставить их плясать – сделать так, чтобы свет и тьма весело кружились в вальсе. Я сказала ей, что свет и тьма – мои друзья, мои безмолвные спутники, выполняющие любые мои прихоти.

В ответ на это мама объявила, что у меня болезнь, а малиновый порошок поможет мне вылечиться.

И он помогал, пока два месяца назад я не перестала его принимать. До того самого момента, когда голос, который Лютер называл божественностью, не стал призывать меня бороться.

– Меня сейчас стошнит, – простонала я, осознав всю силу маминого предательства.

Спотыкаясь, я подошла к столу и схватилась за его края, чтобы не упасть; а чтобы не вырвало, выдыхала через рот.

Ладонь Генри осторожно коснулась моей спины. Я сосредоточилась на том, как она ощущалась. Я льнула к ней, как свисающая со скалы веревка.

– Порошок огнекорня явно сдерживал мое естество Потомка, – выдавила я из себя между судорожными вдохами. – И мама это знала. Она знала, что во мне просыпается магическая сила, поэтому...

– Порошок подавляет все связанное с Потомками?

Я посмотрела на Генри, в глазах которого появился хитрый блеск.

– О чем это ты? – спросила я.

– О других чертах Потомков. О силе, самоисцелении, долголетии, плотной коже и костях. Может огнекорень подавлять и их?

Я по-прежнему дышала с трудом, стараясь, чтобы меня не вывернуло:

– Точно не знаю. Вряд ли...

– Где она брала огнекорень? У тебя еще есть?

– Запасы я уничтожила несколько недель назад. Где мама брала порошок, не знаю, но я...

– Можешь достать еще? Или показать, как его готовить?

Я раскрыла рот, когда меня осенила догадка.

– Ты хочешь использовать порошок как оружие.

Генри замер. Его взгляд метнулся к короне, потом снова упал на меня. Мы смотрели друг на друга с неловким пониманием – и с вопросом.

Генри был Хранителем Вечнопламени, группы, занимающейся проникновением в среду Потомков и даже их уничтожением. Он показал мне лица мятежников, места их встреч, татуировку, которая использовалась как секретный знак членства.

А я оказалась не просто их врагом, а королевой их врагов. Я могла повязать и казнить за измену каждого из Хранителей. Для острастки я могла уничтожить даже их родных и близких. Законы Потомков позволяли наказывать смертных предателей любыми способами без ограничений.

Либо я могла отпустить Генри – забыть, что знала его, Хранителей и их дела, и молиться о том, чтобы никогда не стать объектом их козней. Я могла смотреть, как мой лучший друг, мужчина, который нравился мне как никто другой, навсегда уходит из моей жизни.

Либо...

– Могу попробовать достать еще порошка, – слабо предложила я.

Простейшие слова выражали все на свете: «Я выбираю тебя».

Генри нахмурился, внимательно изучая мою реакцию:

– Ты до сих пор хочешь нам помогать?

Я медленно поднесла руку к его лицу, опасаясь, что Генри остановит меня или отпрянет, как раньше, но он не шевелился, пока мои пальцы поглаживали ему щеку.

– Это по-прежнему я, Генри. Я по-прежнему Дием. И я... я по-прежнему люблю тебя. – Такие слова я ему еще не говорила.

Если честно, сказав их сейчас, я чувствовала больше стыда, чем страсти.

Но я была в отчаянии. В ужасающем, полнейшем отчаянии.

Моя мать сбежала, возможно, навсегда. Я уже разрушила свою карьеру целительницы и отношения с отцом. Привычная мне жизнь в Смертном Городе закончилась. Если потеряю Генри, что останется от меня?

Генри молчал, но в его взгляде читалась борьба между сердцем и разумом. Это зерно надежды я принялась отчаянно взращивать.

– Ты просил меня за тебя выйти, – напомнила я. Генри поморщился. Ударь он меня в грудь, было бы не так больно, но я гнула свое: – Если ты не передумал, мы могли бы заниматься этим вместе. Я могла бы использовать эту корону в помощь тебе. В помощь смертным.

Борьба в его лице медленно и осторожно превратилась в созерцание возможного будущего.

– Через пару дней состоится бал. Меня как новую королеву представят самым влиятельным Потомкам Люмноса. Соберутся представители всех Двадцати Домов, – торопливо и хрипло сказала я. – Ты мог бы прийти как мой сопровождающий, подслушать что-то полезное или...

– Или мы могли бы совершить нападение.

В словах Генри скрывался вызов. Еще один незаданный вопрос: «Как далеко ты готова зайти?»

– Собравшись вместе, они станут легкими мишенями, – проговорил Генри. – Мы могли бы выкосить их одним ударом.

Сразу вспомнилось нападение на оружейный склад. Стражи, которым я оказывала помощь, с обожженными до неузнаваемости лицами. Потомок, которого я нашла внутри склада, с горлом, вспоротым так жестоко, что его не спасли даже способности к самоисцелению. Перт, который сгорел бы заживо, не вытащи я его из здания.

Желудок словно наполнился густым жиром.

– Для нападения еще рановато. Королевской власти у меня не будет до самой коронации. Придется подождать до тех пор.

Я не знала, повелся ли Генри на мою отговорку. Я не знала, повелась ли на нее сама.

Генри медленно кивнул:

– Ты права. Этот козырь выкладывать чересчур быстро нельзя. Королева-Хранительница – очень хороший шанс, терять его не стоит.

Я облегченно выдохнула – пожалуй, слишком громко.

– Так ты пойдешь со мной на бал? Как мой суженый?

Генри снова замялся.

Внезапно меня с головой накрыли страх потерять Генри и потребность привязать его к себе душой и телом. Я крепко обвила руками его шею и прижалась к нему, поднимая голову повыше, пока наши лбы не соприкоснулись.

– Ты мне нужен. Без тебя я не справлюсь.

Взгляд Генри скользил по моему лицу, пылая взрывчатой смесью новой неуверенности и старой страсти. Его пальцы обвили мне талию, потом замерли.

– Пожалуйста, Генри! – взмолилась я. – Останься со мной. Правь со мной. Будь моим королем! – Мои слова возбудили нас обоих.

Тотчас начались поцелуи, прикосновения, мольбы, вздохи.

Мои губы впились в губы Генри, потом принялись странствовать по его коже, пока я кончиком языка клялась в вечной верности. Пальцы Генри запутались в моих волосах – я догадывалась, что он нащупывает корону и удивляется тому, что она так хорошо просматривается, но при этом эфемерна, как воздух.

Вот его ладони скользнули на тонкие бретели у меня на плечах, опустили их ниже и накрыли мои затвердевшие соски. Я негромко застонала, наслаждаясь и прикосновениями Генри, и облегчением, что он до сих пор желает меня, даже в гадкой, отвратительной ипостаси Потомка.

– Скажи это снова! – грубо велел Генри.

– Будь моим королем! – выпалила я, прижимая ладони к его лицу. – Первым смертным королем Люмноса.

Генри со стоном содрогнулся, потом поднял меня и заставил ногами оплести его торс – так он мог отнести меня на кровать. Взбудораженная, я едва дышала, слишком боясь, что, если остановлюсь хоть на миг и прислушаюсь к сомнениям, проникающим мне в мысли, Генри передумает и навсегда от меня откажется.

– Они наконец поплатятся, – шептал он сквозь поцелуи. – Мы заставим! Они больше ничего у нас не отнимут.

Одежда слетела с нас прочь. Первой стала туника Генри – ее небрежно бросили в сторону, когда я жадно вцепилась ему в крепкие плечи. Потом пояс брюк скользнул ему на бедра, голод Генри загудел у меня в ушах. Потом поднялись мои юбки – грубая ладонь заскользила мне по икрам, по коленям, по бедрам, потом выше и выше, пока у меня не перехватило дыхание, и...

У двери кто-то откашлялся. На пороге стоял Лютер.

Глава 12

Лютер закрыл за собой дверь, глядя прямо на Генри. Глаза у него были пустыми и бездушными, как у самого настоящего ледяного принца. Зазубренный шрам дергался, словно вспышка злой молнии, грозящей ударить.

Генри сполз с меня и натянул штаны. Его взгляд метался между Лютером и полом. Алые пятна усеяли ему лицо и голую грудь – от смущения, что его поймали, от злости на Лютера или, возможно, от того и другого вместе.

Жар стыда залил щеки и мне. Ни один из мужчин не смотрел на меня, когда я натягивала бретели и одергивала юбки.

Ничего плохого мы с Генри не делали. Как взрослая женщина я имела полное право на интимные отношения с мужчиной, которого только что убедила на мне жениться.

Почему же мне вдруг захотелось отыграть назад?

Генри схватил тунику и натянул через голову. Лютер сосредоточенно следил за каждым его движением.

Я вспомнила нож, скрытый у Генри за поясом, и убийственную ненависть, плескавшуюся у него в глазах, когда мы шли по коридору. Эта встреча легко могла превратиться в бойню.

Я взяла Генри за руку.

– Я провожу тебя, – предложила я с обманчивым спокойствием.

– Не советую так делать. – Отрывистые слова Лютера прозвучали без всякого выражения. На меня смотреть он по-прежнему отказывался. – Один из стражей видел, как вы сюда вошли. Он ждет за дверью, чтобы выпроводить мистера Олбанона из дворца.

Жутко стало от небрежной фамильярности, с какой Лютер произнес имя Генри. Я так беспокоилась о том, чтобы уговорить его не убить Лютера, но вдруг их ненависть взаимна? Если Лютер запомнил Генри в день, когда убил того парнишку, не захочет ли он навредить ему, чтобы скрыть тот инцидент?

Я осторожно встала меж двумя мужчинами.

– Этому стражу можно доверять? Если с Генри что-то случится... – предупредила я, не договорив.

Ледяной взгляд Лютера наконец упал на меня, и по спине у меня побежал холодок.

– Ничего с ним не случится.

Сделав глубокий вдох, я повернулась к Генри.

– Тебе пора идти, – проговорила я с мягкой настойчивостью.

Его глаза метали молнии.

– Почему это я должен уходить? Я ваш будущий король. Они должны подчиняться нам!

Спина Лютера напряглась с таким усилием, что я почти услышала, как под бронзовой кожей хрустят крепкие, как сталь, кости.

– Генри, пожалуйста! – взмолилась я. – Давай я сперва кое-что улажу. Я пришлю тебе весточку, как только смогу.

Генри чуть не зарычал от досады, но нахмурился и уступил, двинувшись к выходу. Я так и стояла между ним и Лютером.

Я потянулась к пальцам Генри, желая в последний раз ощутить знакомое прикосновение его кожи, но он отдернул руку. Не удосужившись оглянуться, Генри свернул за угол за ждущим его стражем и исчез из вида.

Я смотрела на коридор, до сих пор ощущая ладони Генри у меня на бедрах. Губы припухли от его поцелуев. Но сейчас, без близости его теплого тела, я чувствовала...

Смятение. Неуверенность.

Тяжелый взгляд Лютера только усугублял мое состояние. Я даже оглянуться не отваживалась, чтобы не видеть осуждение в его глазах.

– Любые свои мысли держи при себе, – огрызнулась я. – Не желаю их слышать!

– Тебе нужно их услышать.

– Моя личная жизнь тебя не касается.

– Ты королева Люмноса. Твоя личная жизнь касается всего королевства.

Я стиснула зубы так, что они протестующе заскрипели.

– И меня она касается с тех пор, как ты меня...

– Я не целовала тебя, – прошипела я, поворачиваясь к нему лицом. – Это ты меня поцеловал. Может, я не оттолкнула тебя так быстро, как следовало, но это...

– ...не то, что я собирался сказать, – перебил Лютер. – Это касается меня с тех пор, как ты попросила меня позаботиться, чтобы Эмонн не болтал о Генри.

Мои щеки залились краской.

– Но смею заверить, моя королева, когда я впрямь поцелую тебя, никаких сомнений не будет. Ты поймешь, что я тебя добился, и у меня не будет желания это отрицать.

Я залилась краской с ног до головы и нервно сглотнула. Я не упустила то, какие слова подобрал Лютер. Ни «если я тебя поцелую». Ни «если вдруг случится так, что я тебя поцелую».

«Когда я тебя поцелую».

Я отвернулась, не в силах вынести голубого сияния глаз Лютера:

– Так Эмонн согласился не болтать?

– Согласился, но не просто так.

– Ну конечно! – буркнула я. – Чего же он хочет?

– Ты возьмешь его сопровождающим на Бал Интронизации. Ты станцуешь с ним первый танец и будешь рядом с ним весь вечер.

– Я не могу это сделать.

– Мне это тоже не нравится, но просьба довольно простая...

– Дело не в том, что́ я хочу – я не могу.

Лютер замер:

– Почему?

Я отмалчивалась, сколько могла, боясь капкана, который неминуемо поставлю себе своим ответом:

– Я согласилась выйти замуж за Генри. Он будет сопровождать меня на бал как мой суженый. – Я покрутила изящный жемчужный браслет, который надела по настоянию Элинор. – Мне отлично известно, как сильно вы все презираете смертных, но суженого выбирать мне, королева я или нет.

Несколько мучительно неловких минут мы оба молчали. Лютер сжимал и разжимал кулаки. Воздух вокруг него гудел от злой магической силы, едва сдерживаемой. У Лютера даже горло напряглось от старания сдержать поток неодобрения.

– Ладно, выкладывай, – простонала я.

– Не здесь.

Без всякого предупреждения Лютер взял меня за руку, пугающе осторожно, ярости вопреки. Коридором он повел меня в крыло, где наши комнаты располагались напротив друг друга. Прижав ладонь к моей спине, Лютер подтолкнул меня вправо, прочь от моих стражей, в свои личные покои.

Лютер крикнул двум стражам у двери моей комнаты, чтобы переместились в дальний конец коридора. Дверь закрылась, потом раздался щелчок: ее заперли на замок.

Лютер опасливо глянул на меня:

– Жди здесь.

Я проследила, как он уходит в боковую комнату, потом обернулась, чтобы осмотреться, и судорожно вдохнула: в этих покоях я уже бывала. Тогда я провела здесь совсем немного времени, но сейчас опознала комнату, в которой исчез Лютер, как спальню, в которой проснулась наутро после атаки на оружейный склад.

Спальня Лютера.

Я голой отмокала в его ванне.

Моя ладонь, которую Лютер накрыл своей, лежала на его постели.

Я с трудом приструнила дикие мысли, оглядывая комнату внимательнее. Мебели в ней оказалось немного, позолоченные декоративные вещицы, украшавшие большинство комнат дворца, отсутствовали начисто; но, вопреки простоте, тепла, уюта и своеобразия хватало.

У одной стены стоял деревянный письменный стол, заваленный неоконченными письмами. Резные боковины стола изображали членов Клана и их смертных возлюбленных. В центре Люмнос слилась в объятиях с мужчиной, за которым последовала в вечную ночь, бросив все.

В зоне отдыха уютные кожаные кресла соседствовали с высокими стеллажами со старыми книгами и картинами маслом на маленьких подставках. Рашкульный портрет Лили, обрамленный, стоял на баре из красного дерева, полном бутылок разных оттенков коричневого. В углу лежали грязные сапоги, на скамеечке для ног – камзол.

В общем, обстановка была домашняя.

В комнате сильно пахло древесным, маскулинным мускусом Лютера. Против моей воли этот запах вернул меня в нашу совместную поездку верхом – его крупные ладони распластались у меня на животе, его горячее дыхание обжигало мне кожу...

Предательские мысли заставили вполголоса выругаться. Тело слишком охотно напоминало, какой одинокой и неудовлетворенной осталась я после прерванного свидания с Генри.

Мерцание свечей привлекло мое внимание к маленькому алькову в другом конце комнаты. В арочной нише стоял блестящий мраморный бюст Люмнос, узнаваемый по короне – такой же, как та, что сейчас носила я. Бюст окружали свечи, сухоцветы и гладкие цветные камни. Шаги Лютера застучали громче: он вернулся в комнату и остановился рядом со мной.

– Я не думала, что ты такой набожный, – проговорила я.

Лютер не отвечал так долго, что я повернулась к нему. Его взгляд был устремлен на мраморный бюст, лицо дышало благоговением.

– Когда я был совсем маленьким, Блаженная Мать Люмнос спасла меня от смерти. Я поклялся служить ей всю жизнь, защищать ее королевство и ее народ. Прежде я думал... – Лютер заглянул мне в глаза и, как и раньше, посмотрел словно сквозь меня, словно увидел нечто далеко за пределами моего взгляда, затих и покачал головой. – Неважно. – Он посмотрел на предмет, который держал в руках, потом протянул его мне. – Вот.

Я взяла записную книжку, маленькую, чуть больше моей ладони, с переплетом из хорошей, коньячного цвета кожи. Страницы оказались хрупкими, в крошечных заломах оттого, что их много раз переворачивали.

– Что это? – спросила я, открывая книжку.

Лютер промолчал.

На каждой странице было по наброску детского лица вместе с именем и описанием.

Подобных страниц было бесчисленное множество. Большинство записей касалось новорожденных, попадались и о тех, кто постарше, реже – о подростках и лишь одна о взрослом человеке.

Стук моего сердца стал оглушительным.

Ближе к концу книжки драная алая ленточка обозначала новый раздел. На первый взгляд его содержание не отличалось от основного – лица, имена, описания, но каждая страница там перечеркивалась жирным красным крестом. На каждой отсутствовала заключительная фраза: «Благополучно переправлен».

– Лютер, что это? – тише спросила я.

– Мое покаяние.

Наши взгляды встретились, боль в глазах Лютера врезалась в меня лучше любого ножа.

– Ты обвинила меня в том, что я как Страж Законов казнил детей-полукровок, а я обвинение отверг.

– Ты их вывез, – пролепетала я. – Всех тех детей... Ты не убил их, а вывез из Люмноса.

Лютер медленно кивнул и опустил плечи, словно много-много лет задерживал дыхание, а теперь смог выдохнуть.

– А дети, записанные в конце книжки? Там страницы перечеркнуты красным крестом.

– Их я не спас, – ответил Лютер, и в каждом ужасном слове звучало глубокое сожаление.

Я листала книжку, не в силах оторвать взгляд от мини-зарисовок. Лютеру удалось запечатлеть боль детей, брошенных родителями, королем, родиной.

Таким ребенком могла быть я. Таким ребенком стала бы я, не спрячь меня мама среди смертных. Как бы я ни злилась на ее секреты, нельзя было отрицать, что они спасли мне жизнь.

– Эта записная книжка – мой смертный приговор, – тихо добавил Лютер. – В ней доказательство измены, совершенной сотни раз. Даже если ты простишь меня, как королева, другие позаботятся, чтобы я получил по заслугам.

– Никогда! – выпалила я и прижала книжку к груди, словно стараясь защитить. – Я никогда не расскажу об этом. Никому и никогда.

– Знаю. Я доверяю тебе.

Я вгляделась в лицо Лютера, в его вечно бесстрастные черты, стараясь найти какое-то объяснение мужчине, постоянно попиравшему мои суждения.

– Лютер, почему ты мне сейчас об этом рассказываешь? Как это связано с Генри?

Лютер задвигал челюстью: продолжать ему, похоже, не хотелось.

– Если ты твердо настроена вступить в этот брак, я тебя поддержу. Но служить тебе с честью значит высказаться начистоту. Потомки не примут смертного короля, Ваше Величество. Даже в качестве консорта.

Я ощетинилась:

– Я в их разрешении не нуждаюсь.

Черты лица Лютера заострились, как стекло.

– Позволь мне выразиться яснее. Если на Балу Интронизации ты представишь Генри как своего суженого, он не переживет Обряд Коронации. Дома не остановятся ни перед чем, чтобы не подпустить к трону смертного. Монарших предназначенцев они и за куда меньшее уничтожали.

У меня сердце замерло, во рту появился вкус пепла.

Лютер приблизился ко мне, прижал руку к записной книжке, лежащей у меня на ладонях, и легонько коснулся моего запястья пальцами:

– Книжку я тебе показал, чтобы ты поняла: говорю я не из предубеждения. Я жизнью рискнул бы, чтобы защитить смертного. Я уже рисковал и не единожды. – Голос Лютера смягчился. – Но если ты решишься на этот шаг, боюсь, Генри и армия Эмариона не защитит. А я не желаю, чтобы еще один человек в нашем королевстве погибал из-за своего происхождения.

Я должна была спорить, орать, что ханжи меня насилием не запугают; клясться, что спалю королевство дотла, если кто-то попробует обидеть Генри.

Но, наверное, в глубине души я уже знала правду, потому что сердцем чувствовала лишь невыносимую тяжесть, горюя о потере, которую мой разум принимать отказывался.

– Ты хочешь сказать, что я должна его отпустить, – оцепенело проговорила я.

– Это не мое дело.

– Лютер, не веди себя как мой советник. Будь моим другом. – Я посмотрела на него горящими глазами. – Хочешь сказать, я должна его бросить?

Лютер переступил с ноги на ногу:

– Хочу сказать... – Он замялся. Нахмурился. – Если его любишь... – Лютер посмотрел на меня и покачал головой, точно не верил собственным словам. – Дождись Коронации, – наконец проговорил он. – Пройди Оспаривание, получи весь авторитет монарха, а потом... – Он тяжело вздохнул. – Потом мы составим план. Если ты впрямь этого хочешь, я помогу тебе найти варианты.

Интересно, сделал бы Лютер такое предложение, зная, что Генри поклялся его убить? Что я тоже поклялась его убить?

Почему-то мне казалось, что да.

– Никогда не подумала бы, что ты такой романтик, – сказала я, растянув губы в слабой улыбке, на которую Лютер ответил такой же, хотя у нас обоих это получилось болезненно мрачно.

– Вы многое обо мне не знаете, Ваше Величество.

«И начинаю это понимать», – беззвучно сказала я себе.

Лютер посмотрел мне через плечо на мраморный бюст, мерцающий в сиянии свечей:

– Блаженная Мать отдала жизнь за право быть со своим любимым. Боюсь, она сразит меня наповал, если я велю тебе бросить Генри.

Лютер глубоко вдохнул и сцепил руки за спиной:

– Я... ошибался. Насчет поцелуя. – Он отступил на шаг, чтобы отдалиться от меня. – Ты была права. Я поцеловал тебя, ты меня оттолкнула. Я должен принести тебе извинения.

«Кто из нас теперь врет?» – подумала я.

Лютер изогнул брови:

– Такое больше не повтори...

С губ у меня сорвался возглас:

– Этот секрет знала моя мать? Его она использовала против тебя?

– И его тоже, – признал Лютер.

– Такое мама никому раскрывать не стала бы. Она не поставила бы тех детей под удар.

– Знаю. Она помогала мне вывозить их из Люмноса.

Я вскинула брови:

– Мама помогала тебе с этим?

– Бывали случаи, когда я не мог надолго отлучаться из Люмноса, или когда дети были слишком маленькими или слишком слабыми физически, чтобы путешествовать в одиночку. Орели сопровождала их к моим контактным лицам в королевствах, где смертных преследуют не так сильно.

Сколько раз мама срывалась с места и исчезала, порой на несколько дней, практически без предупреждения? Это случалось так часто, что я не задавала вопросов до тех пор, пока мама не исчезла навсегда.

– Мой отец знал об этом?

– Вряд ли. О наших делах мы условились не говорить никому, даже родным. Исключение составляли несколько помощников.

Меня пронзила паника.

– Поэтому мама пропала? Если ее поймали за вывозом ребенка...

– Нет, – перебил Лютер, в голосе которого появилось сочувствие. – Орели исчезла по собственным причинам, со мной не связанным.

И что я должна была чувствовать: облегчение или разочарование?

– Раз мама помогала тебе, то почему угрожала разоблачить? – хмуро спросила я.

– Твоя мать имела обыкновение озвучивать страшные угрозы, которые вовсе не собиралась осуществлять. – Глаза Лютера замерцали весельем. – Совсем как ее дочь.

Я хмуро зыркнула на Лютера, хотя возразить не могла: когда меня загоняли в угол, в первую очередь я прибегала именно к браваде и к угрозам, и именно Лютер знал об этом не понаслышке.

– Если ты понимал, что моя мама тебя не предаст, зачем помогал ей? Почему не уличил ее во лжи?

– Потому что наше совместное дело было важнее. Мы с твоей матерью не во всем соглашались и частенько не ладили. Но я ее уважал. – Лютер шагнул ко мне и, приблизив лицо, серьезно заглянул в глаза. – И я никогда не навредил бы ей.

Голова кругом шла от всего услышанного. Взлеты и падения в отношениях с этим загадочным мужчиной стали утомительными. Лютер должен был быть объектом моих планов. Лютер, как никто другой, должен был бояться моего правления, а он непостижимым, необъяснимым образом стал моим наперсником. Даже сейчас я не знала, хочу пришибить его или обнять за шею и поблагодарить.

Вопреки всем причинам считать Лютера врагом, какая-то часть меня страстно хотела ему довериться. Меня тянуло к его сиянию, как мотылька к огню, хотя крылышки обгорали и скручивались от силы его пламени.

Я в последний раз взглянула на записную книжку, которую держала в руках, беззвучно помолилась за детей, записанных на хрупких страницах, поцеловала уголок и вернула ее Лютеру.

– Передай Эмонну, что я согласна купить его молчание. Я возьму его на бал сопровождающим.

Глава 13

Я пробежала глазами написанные мною слова. Их было слишком много и одновременно недостаточно.

Мне хотелось сказать Генри очень многое, но то, что я наносила ему такой удар письмом-шифровкой, было скверно. И я не верила, что Лютер или неведомый курьер, которого он отправит, воздержатся от соблазна прочесть королевское послание.

Я сложила лист пополам, наклонила свечу и скрепила половинки капельками лазурной жидкости. Использовать королевскую печать я не осмелилась, вместо этого вдавив в мягкий воск стебелек наперстянки.

Детьми мы с Генри частенько проводили послеобеденное время в лесу, собирали наперстянку для Центра целителей и сочиняли байки о приключениях, в которые однажды отправимся вместе.

Я надеялась, что Генри вспомнит цветок. Надеялась, он поймет, что означает наперстянка – что я не забыла, кто я и откуда. Я надеялась, он тоже не забыл.

– Ну вот, – проговорила я, поднимая письмо в воздух. – Генри не обрадуется, поэтому скажи своему гонцу, чтобы доставил письмо и поскорее убирался.

Лютер выхватил письмо у меня из руки и сунул во внутренний карман сюртука:

– Я сам его доставлю.

– Нет! – Я вскочила с места. При таком раскладе бойни было не избежать. – Кого-нибудь другого отправь.

Лютер изогнул бровь.

Я внимательно вгляделась ему в лицо.

– Ты слишком легко узнаваем. Не хочу, чтобы тебя увидели и связали Генри с монархиней Люмноса.

Доля правды в этом имелась.

Лютер поджал губы, то ли обидевшись, то ли забавляясь:

– Я правда умею держаться незаметно. Особенно среди смертных.

Я подошла к нему и с кривой улыбкой похлопала то место на груди, где во внутреннем кармане лежало мое письмо:

– Считай это непосредственным приказом.

Взгляд синевато-серых глаз скользнул туда, где мои пальцы касались его сюртука, задержавшись достаточно долго, чтобы я отдернула руку.

– Как пожелаете, моя королева.

Чтобы спрятаться от чересчур тяжелого взгляда Лютера, я принялась наводить порядок на столе:

– Мне нужно домой. Я должна поговорить с отцом, а делать это здесь не хочется.

– Я бы не советовал.

– Вообще-то это не просьба.

– Все королевство следит за каждым твоим движением. Если покинешь дворец...

– Ты наверняка что-нибудь придумаешь.

Лютер негромко заворчал:

– Дождись хотя бы окончания бала. Наутро после него большинство гостей разъедется, сплетников станет меньше, а у меня появится время подготовить отвлекающий маневр.

Вариант неидеальный, но от подглядывающих не отмахнешься.

Я уже почувствовала беспокойство Соры из-за незнакомцев, прибывших во дворец за день; их планы относительно меня раздражали ее безмерно. Как бы ни рвалась я встретиться с отцом, рисковать тем, что приведу Потомков к его порогу, я не могла. Оставалось надеяться, что Теллеру еще немного удастся поберечь его от лишних контактов.

Я схватила пальто и направилась к двери:

– Ладно, я буду в подземной тюрьме. На этот раз постарайся не врываться и не устраивать со мной магических поединков, договорились?

* * *

Лишь с пятой попытки мне удалось пробраться в подземную тюрьму незамеченной.

Прежде я не придавала значения тому, насколько прав был Лютер – насколько он прав всегда, к моему вящему раздражению – насчет притока гостей. Прибывшие непрерывным потоком двигались по фойе дворца. Пройти по любому коридору без неловкой церемонии представления стало почти невозможным.

Когда я наконец скользнула за двери тюрьмы и спустилась к холодному основанию спиральной лестницы, Лили и Теллер уже устроились в одной из камер. Они сидели рядышком на нарах и говорили так тихо, что не услышишь. Руки они положили достаточно близко, чтобы касаться друг друга, и мизинчик Лили изогнулся вокруг мизинца моего братишки. Даже издалека я видела, с каким обожанием Теллер смотрит на что-то рассказывающую ему Лили.

Я откашлялась. Лили и Теллер отскочили друг от друга, лица у обоих покрылись алыми пятнами. Теллер сунул руки в карманы и смотрел куда угодно, только не на меня. Лили сделала реверанс. Дважды.

– Простите, что напугала, – проговорила я, кусая губу, чтобы сдержать ухмылку. Для «просто разговаривавших» вид у них был чересчур виноватый.

– Ну... э-э-э... Я очень рада видеть вас снова, Ваше Величество, – пролепетала Лили, сделав еще один реверанс.

– Лили, ну в самом деле, ты можешь звать меня просто Дием.

– Да, конечно, Ваше Вели... – Девушка робко улыбнулась. – С привычкой расстаться непросто. Лютер вечно заставляет нас называть титулы, даже среди родных и близких.

– Неужели? – В голове мелькнула озорная мысль. – Ну, тогда мне обязательно нужно называть его титулы, когда я к нему обращаюсь. Какие они у него?

Лили сделала глубокий вдох:

– Его Королевское Высочество лорд Лютер Корбуа, достопочтенный Страж Законов, Страж Света, Верховный генерал Королевской Гвардии, достопочтенный член Королевского Совета, личный советник монарха, Принц Люмноса, Королевства Света и Тени.

– Только и всего? – фыркнула я.

Теллер закашлялся, чтобы скрыть смех от сидящей с очень гордым видом Лили.

– Эти титулы хоть что-нибудь значат? – спросила я девушку.

– Да, конечно. – Лили закатила глаза. – Все постоянно за них сражаются.

– Некоторые титулы я знаю, – вставил Теллер. – Верховный генерал означает, что он командует Королевской Гвардией. А Королевский Совет – самые доверенные лица монарха.

Лили наморщила нос:

– Так подразумевается. Король Ультер просто делал советниками своих братьев и их сыновей.

– Страж Закона назначает наказание тем, кто не повинуется монарху, – продолжал Теллер. – И он проводит... ну... – Он шаркнул ногой. – Казни.

Я вспомнила детей из записной книжки Лютера, и сердце болезненно сжалось.

– А чем занимается Страж Света?

– Это очень важное звание, – ответила Лили, понизив голос, чуть ли не почтительно. – Таких Стражей два. Страж Света – официальный представитель монарха. Страж Теней отвечает за менее публичные дела.

– Так чем конкретно они занимаются?

– На деле, чем хотят. Любые приказы Стража по силе равны королевским. Лютер вечно умаляет свой авторитет, твердит, что он просто посыльный, а отец говорит, что быть Стражем – все равно, что быть королем. Пока монарх не отменит его решение, оно имеет силу закона.

Я попыталась представить, кому могу доверить применение такой власти от моего имени. Неделю назад я назвала бы своих родителей. Сейчас же, с учетом секретов, которые они от меня хранили, и правды о моем происхождении, которую они от меня скрыли... Их предательство напоминало открытую рану, которую еще предстояло залечить.

Хорошим Стражем в один прекрасный день обещал стать Теллер. У него имелись все качества, нужные лидеру: острый ум, спокойствие, умение сострадать, – и я доверяла ему безоговорочно. Но он был молод, его взгляд еще не омрачила усталость, какая появляется у столкнувшихся со злом, которое таит этот мир. От этого зла я собиралась защищать братишку, сколько получится.

А еще был Генри. Я попросила его стать королем-консортом. Какую власть это подразумевает, я толком не понимала, но ведь это, как минимум, значило, что я доверяю ему править в мое отсутствие... Так ведь?

Я оттолкнула тревогу, дышавшую мне в спину:

– А кто Страж Теней?

– Дядя Гэрет, – ответила Лили.

Отец Эмонна. Надменный, ехидный хлыщ, смотревший на меня так, будто моя кровь полусмертной осквернила саму корону. Этот тип был вправе говорить от имени монарха – от моего имени?

– Я думала, не Стражи, а регент имеет власть, равную монаршей, – проговорила я.

Лили покачала головой:

– Обязанности регента отец выполняет, лишь когда монарх недееспособен, или до коронации нового монарха. Во всех других ситуациях регент не имеет никакой власти.

Неудивительно, что Реми с удовольствием сделал Лютера козлом отпущения, чтобы ко мне подольститься. За долгие месяцы болезни короля Ультера он привык к власти и явно не хотел от нее отказываться.

Теллер посмотрел на меня:

– Дием, что случилось вчера после нашего ухода?

Лили сложила руки, как в мольбе, и улыбнулась, подпрыгивая на носочках:

– Да, да! Ты использовала свою магическую силу? Какая она у тебя? Ты управляешь и светом, и тенью, как Лютер?

У меня в горле пересохло.

Я целый день заметала эмоции вчерашнего вечера в пыльные, темные закоулки сознания, сгребала осколки боли в аккуратные кучки, чтобы разобраться с ними в другой раз. Но вопрос Теллера был как дверь, оставленная приоткрытой в бурю. Внезапный порыв ветра залетел ко мне в сознание и разворошил результат моей кропотливой работы в душное облако.

Я чувствовала, как во взгляд возвращается пустота, как ее мертвый вес давит на сердце. Хотелось быть сильной ради Теллера, но я так страшно устала.

– У тебя есть магическая сила? – уже тише спросил Теллер.

Я чуть заметно кивнула:

– Кажется, да.

Лили прыгала, визжала, поздравляла меня, задавала вопрос за вопросом. Такое поведение напомнило мне, как ее брат неожиданно обрадовался выбросу моей магической силы. На миг показалось, что и Теллер за меня рад. Глаза у него стали круглыми от удивления, губы изогнулись в улыбке, полной благоговейного страха.

А потом я уловила его, тот момент, когда мысли Теллера совпали с моими, и он понял, что этот момент значит для меня. Для нас. Для нашей семьи.

Для нашего будущего.

Впервые за всю жизнь своего братишки я увидела, как погас огонек в его глазах. Если прежде я думала, что самое страшное уже позади, то сильно ошибалась.

– Лили, не возражаешь, если мы с Теллером поговорим наедине? – хрипло спросила я.

Девушка перестала радоваться и будто неожиданно почувствовала смену настроения у нас обоих:

– Да, да, конечно. Я пока, ну, побуду наверху.

Лили ушла, не сказав больше ни слова, хотя я заметила, как, пробираясь мимо Теллера, она сжала ему руку. Казалось, в полутемной тишине мы с братом простояли целую вечность, скованные осознанием одной страшной истины за другой.

– Выходит, это правда, – проговорил Теллер. – После появления короны я, конечно, почти не сомневался, но... думал, вдруг...

– И я так думала. – Я нервно сглотнула. – До вчерашнего вечера я не... – Договорить я не смогла. Это и не требовалось: мы оба всё поняли.

Теллер сделал медленный шаг вперед, потом еще один, потом бросился ко мне и обнял за шею.

Щекой я чувствовала его слезы, мокрые и теплые, или же то были мои слезы. Еще я чувствовала дрожь его страха и гаснущий свет надежды.

Или же то были мои страх и надежда.

Мы долго держали друг друга в объятиях, пытались осмыслить, плакали, и наши сердца вместе разбивались в подземном сумраке. Под гнетом изнеможения, навсегда поселившегося в моей душе, все мои внутренние стены растрескались и рассыпались в порошок.

– Мне страшно, – шептала я, наполовину надеясь, что мои слова не долетят до ушей братишки. – Я не справлюсь.

– Если кто справится, то это ты, – резко заявил Теллер. – У тебя всегда все получалось, как бы страшно ни было.

– Тел, речь ведь не о том, чтобы влезть на высокое дерево или обследовать новую пещеру. Мне двадцать лет. Я и не жила толком. Королевой быть не для меня.

Оторвавшись от меня, Теллер прижал ладони мне к плечам. Глаза у него были мокрыми и покрасневшими, но голос звучал твердо:

– Раз Люмнос тебя выбрала, значит, на то есть причина. Она что-то в тебе видит, какое-то особое предназначение. Ты должна ей довериться.

– С каких пор мы доверяем члену Клана?

Теллер улыбнулся и сжал мне плечи:

– С тех пор, как ей хватило здравомыслия выбрать Дием Беллатор.

Я безостановочно всхлипывала, но тут смогла слабо улыбнуться, чувствуя, как давящий страх немного отступает.

– Ничего особенного во мне нет, Теллер. Корона просто уходит к тому, у кого самая сильная магия.

– А кому достается самая сильная магия? Потомки потратили века на то, чтобы воспитать могущественнейших отпрысков, и так, как им хотелось, никогда не получалось. Посмотри на Лютера и Лили, они родные брат и сестра, но он могущественный, а она нет. Может, это не совпадение. Может, есть причина, по которой вам с Лютером досталось больше магической силы, чем кому-либо.

Я отстранилась и закрыла лицо руками, раздавленная сияющим бременем у меня на голове. Перед Потомками я здорово павлинилась, а наедине с Теллером почувствовала себя девчонкой, нарядившейся в одежду, которая ей до смешного велика.

Теллер потянул меня за запястья:

– Чем я могу помочь?

– Нет, я не хочу, чтобы ты с ними связывался! Потомки опасны.

– Мама твердила тебе то же самое, и глянь, к чему это привело. И не надо так на меня смотреть, сама знаешь, что я прав. Кроме того, с Потомками я уже связался, причем куда раньше, чем ты. Это ты сейчас играешь в догонялки.

Мы обменялись насмешливым и раздраженным взглядами, в полной мере оценить которые способны лишь младший братишка-умник и его остервенелая старшая сестрица.

– Позволь мне тебе помочь, – не унимался Теллер.

Я судорожно выдохнула и попыталась снова набраться уверенности:

– После бала я встречаюсь с главами Двадцати Домов. Можешь собрать о них информацию? Особенно о том, как они относятся к смертным и полукровкам?

Тень обиды скользнула по лицу Теллера.

– Это труда не составит. До тебя однокашники ежедневно напоминали мне о том, как их семьи относятся к смертным вроде меня.

Я замерла:

– Что значит «до меня»?

– Они знают, что теперь я брат королевы. – Поймав мой полный ужаса взгляд, Теллер пожал плечами и криво улыбнулся. – В этом не осталось сомнений с тех пор, как каждый Корбуа начал относиться ко мне как к лучшему другу.

Я выругалась сквозь зубы:

– Думаешь, новость уже и до отца долетела?

Улыбка Теллера погасла.

– Еще нет. Но тебе нужно ему сказать. Если он услышит от кого-то другого...

– Знаю. – В горле встал комок. – Лютер попросил меня подождать окончания бала. Сможешь до тех пор удержать отца от похода в город?

– Я попробую, но... – Пряча от меня глаза, Теллер провел рукой по темно-каштановым кудрям. – Дома он почти не бывает. После вашей ссоры он постоянно бродит по лесу один.

Узел внутри меня превратился в тяжелый камень на душе. Мне нужно было помириться с отцом. Сейчас казалось, что оставшиеся нам с ним годы утекают как песок сквозь пальцы.

– Мне пора, – вздохнула я, глянув на лестницу.

Почему-то в мрачной тени подвала мне было безопаснее, чем в ярко освещенных солнцем коридорах, которые ждали наверху. Я притянула братишку к себе, чтобы обнять напоследок.

– Теллер... – начала я, и у меня сорвался голос.

– Знаю, – буркнул он, обнимая меня изо всех сил. – Я тоже тебя люблю.

– Даже если я бездушное чудовище-Потомок, как остальные они? – шепотом спросила я.

– Даже если так. – Теллер отстранился от меня и улыбнулся. – Можешь показать мне свою магию, пока я не ушел?

Использовать магическую силу хотелось меньше всего на свете. Слишком свежи были связанные с ней воспоминания о боли. Но взглянув на Теллера, я увидела любопытство, сияющее сквозь пелену его грусти, и поняла, что нужно хотя бы попробовать.

– Да, конечно, – буркнула я, растягивая губы в улыбке. – Но тебе придется отойти подальше. Я еще не умею контролировать свою силу.

Теллер послушался – пересек подвал и взбежал до половины лестницы. Лицо у него сияло от радостного предвкушения.

Я сосредоточенно смотрела прямо перед собой и пыталась вспомнить, каким образом вытащила магическую силу наружу и как наконец стравила гнев голоса, который так долго держала взаперти.

С тех пор голос молчал. При мысли о том, что он вернется мне в голову, тотчас задрожали руки.

Я сжимала и разжимала кулаки, стараясь вызвать ледяной жар, который тогда ощутила, или пульсирующий гул магической энергии, но чувствовала лишь, что ладони пустые и влажные.

Вспомнилось, как Лютер провоцировал меня, как играл на моих комплексах и на чувстве вины до тех пор, пока я не взорвалась. Я попыталась вызвать эти чувства снова, мысленно науськивая себя за каждую глупость и безрассудность, совершенную за последние недели. Список вариантов получился длинным.

Ничего не случилось. Даже не мелькнуло. И мне это очень понравилось.

Ни злого голоса, ни пульсации магической силы. Я чувствовала себя восхитительно обыкновенной. Ни королевой, ни даже Потомком. Просто... собой.

Как бы мне ни хотелось порадовать Теллера, я не могла расстаться с пусть даже мимолетным ощущением нормальности, невзрачности, полной непримечательности простой смертной. Именно такой я когда-то боялась оказаться, а теперь судорожно цеплялась за это ощущение.

– Кажется, вчера я полностью израсходовала свою силу, – соврала я. – Думаю, мне нужно чуть больше времени на отдых и восстановление.

– Да, да, конечно. – Теллер небрежно пожал плечами, хотя его разочарование было очевидно. – Тогда в другой раз.

– Само собой. – Я скупо улыбнулась. – В другой раз.

Я всей душой надеялась, что этот другой раз никогда не настанет.

Глава 14

За день до похорон коридоры дворца и сад кишели гостями, отчаянно желавшими остановить меня и еще до Бала Интронизации что-то потребовать.

Я укрылась в личном читальном зале монархов – обшитой деревом комнате на верхнем этаже дворца с потолком целиком из стекла. Моросящий дождь окутал комнату мягким серым светом, стук тяжелых капель в оконные стекла напоминал колыбельную.

Со своими проблемами я заключила временное перемирие. После того как Лютер, удивив меня, снова принес мне в покои поднос с завтраком – это становилось нашей утренней традицией, – мы даже вместе поели во вполне приятной обстановке, пока он делал ежедневный доклад о ситуации в королевстве.

Я расспрашивала Лютера о самых влиятельных Потомках Люмноса – меня интересовали их взаимоотношения, их слабости – всё в малейших подробностях. Я по-прежнему трепетала, когда из-под маски бессердечного принца пробивался восхищенный взгляд.

До полной победы над чувством незащищенности было очень далеко – оно затаилось, поджидая своего часа, но благодаря зарождающейся дружбе с Элинор, поддержке Теллера и Генри, а также заверениям Лютера, что моя мать жива, я наконец-то начала улыбаться искренне.

После общения с Сорой и долгого ланча с Элинор, во время которого мы обсудили свежие слухи о новой монархине Корбуа (очевидно, меня либо похитили в младенчестве и вырастили лоси; либо Реми до недавнего времени держал меня в подземной тюрьме, потому что я жуткая уродка), вторую половину дня я провела, свернувшись калачиком, перед разожженным камином с мягким пледом, чашкой горячего чая и стопкой книг о культуре Потомков.

– Я так понимаю, что за нагоняй от отца мне нужно благодарить мою королеву.

Услышав голос Лютера, я спрятала улыбку.

– Что? – отозвалась я, изображая непонимание, потянулась и села на мягкой софе. – Странно, я ведь точно говорила ему, как здорово ты мне помогаешь.

– Мне казалось, мы с тобой объявили перемирие, – пробормотал Лютер, усаживаясь в кресло рядом со мной.

Лицо у него было как всегда серьезным, зато мышцы бугрились от напряжения. Похоже, мой разговор с Реми достиг цели – подействовал на нервы и регенту, и его сыну.

– Да я не осмелилась бы вступить в войну с Его Королевским Высочеством принцем Лютером Корбуа, Стражем Закона и чего-то там еще, членом Совета Снобов, Верховным генералом или нет, погоди, с Генеральным верховником? – Я нахмурилась, поглаживая подбородок.

Бесстрастная маска на миг соскользнула, и Лютер окинул меня добродушным взглядом:

– Мне было велено молить о прощении за то, что я утаил от нашей красавицы королевы «жизненно важную информацию», которую ей «очень хотелось получить».

Как я ни пыталась, победоносную улыбку сдержать не удалось. По крайней мере, теперь я знала, что Реми можно доверять в плане передачи сообщений.

– Ну, представь мое удивление, когда твой отец сказал, что следующие три недели я проведу, встречаясь с главами Двадцати Домов. И это после того, как я узнала о бале от Эмонна. – Я неодобрительно зацокала языком. – Если это твоя заявка на должность моего советника, принц, тебе придется как следует постараться.

– Я никогда не собирался скрывать эту информацию от тебя. Просто хотел не ошеломить, а дать тебе немного привыкнуть.

– Ошеломить меня? – Я села прямее. – Так ты думал, что я с этим не справлюсь?

Лютер сжал подлокотники кресла так, что костяшки побелели:

– Я имел в виду другое.

Я громко захлопнула книгу, лежавшую у меня на коленях. За стеклянными панелями замер размытый силуэт Соры: гриверна приостановила купание под дождем и смерила нас бдительным янтарным взглядом.

– Похоже, ты счел меня слишком слабенькой, чтобы сообщать о моем собственном расписании, – сварливо заметила я.

– Я, как никто другой, знаю, что ты не слабенькая, – прорычал Лютер, теряя самообладание. – Но моя обязанность – защищать тебя любыми возможными способами.

– От кого защищать, от меня самой? – Я прищурилась, ожидая, что Лютер пойдет на попятную, но в его глазах горело упрямое пламя под стать моему. – Лютер, я не ребенок, я взрослая женщина.

– Я в курсе, Ваше Величество, уверяю вас, – проговорил Лютер низко, хрипло, многозначительно.

Мое тело вспыхнуло, глубоко внутри все сжалось. Желание в его голосе не имело ничего общего с пустым подхалимажем Эмонна. Я тотчас почувствовала себя слишком распаленной, слишком восприимчивой, слишком напряженной.

Я сбросила плед с колен, собираясь демонстративно выйти из читального зала, но толстая ткань зацепила мне юбки и задрала их до самых бедер. Взгляд Лютера прилип к обнажившейся коже, опаляя мне плоть. Но вот принц спохватился, выпрямил спину и снова посмотрел мне в глаза.

Не надо было мне так реагировать. Благодаря моей привычке открывать дверь в разной стадии наготы, Лютер уже видел мое тело почти полностью. Но почему-то секреты, которые мы недавно друг другу открыли, делали происходящее между нами сейчас до опасного интимным.

У Лютера всегда имелось преимущество, выгодная позиция, с которой он разрушал мою решимость его ненавидеть. Сейчас мне вдруг захотелось, чтобы он корчился под моим взглядом и сомневался во всем, что якобы знает обо мне.

Я бросилась обратно на софу и скрестила ноги так, что юбки задрались еще выше, обнажив бедра чуть ли не до линии талии. Изогнув спину, я подняла подбородок, молча бросая Лютеру вызов.

Зрачки у него расширились, когда он смотрел на меня, совсем как у хищника на охоте. Чувствовалось, Лютер борется с желанием посмотреть снова – или, может, больше, чем посмотреть.

Я играла с огнем, и азарт игры заманил меня в сердце пожарища. Лютер притягивал меня, как никто другой. Когда ссорилась с ним, когда дразнила его, я словно поджигала фитиль и закрывала глаза, никогда не зная, насколько близка к саморазрушению.

Чувствуя, что Лютер за мной наблюдает, я дала волю глазам. Куда дольше, чем позволяли приличия, я смотрела на его острые скулы, на полные губы, на квадратный подбородок. Я смотрела на ткань, туго натянувшуюся там, где его тело демонстрировало мощь: на широких плечах, на мускулистых руках и ногах. Я вгляделась в крупные сильные ладони, лежавшие у Лютера на коленях, – на ладони, которые прижимали меня к нему, на ладони, которые исследовали мне ляжки и бедра.

Я гадала, вспоминает ли Лютер те моменты в такое неподходящее время, как сейчас. Пересыхает ли от воспоминаний у него во рту, ускоряется ли пульс, как у меня сейчас.

К чести Лютера, он и бровью не повел, сохраняя противоестественное спокойствие. Казалось, затаилось даже его дыхание. Его единственной реакцией была вопрошающая искра в глазах – посмею я оценивать его или нет?

Я взяла за привычку при каждой встрече с Лютером мысленно перечислять причины его ненавидеть, но вчерашние события заставили меня усомниться в каждой из них. Сейчас, разглядывая его, я внезапно пришла к пугающему выводу.

Я не ненавидела Лютера. Благоразумию вопреки, я начала искренне ему доверять. Я даже – да простит меня Вечнопламя – стала получать удовольствие от его компании. Мне нравилось то, как он выбивал меня из колеи, как подначивал. Мне нравилось, что он загадка, которую я никак не могла разгадать.

Он... Он мне нравился.

Боги, он мне нравился!

Мне тотчас понадобилась дистанция. Вскочив на ноги, я зашагала вдоль одного из многочисленных стеллажей, которые тянулись вдоль стен, заставленные книгами с разноцветными корешками.

Удаляясь от Лютера, я вела по корешкам пальцем:

– Лютер, в моей жизни достаточно людей, которые пытались защитить меня, скрывая что-то важное. Других таких не надо. Особенно сейчас.

Сильная аура Лютера наполнила воздух – он встал и зашагал за мной. Когда немного приблизился, его магия стала осязаемой, – словно пальцы, ласкала мне кожу.

– Ясно, Ваше Величество. Это больше не повторится.

Я посмотрела через плечо, и Лютер встретил мой взгляд. Подбородок опущен, брови вскинуты.

Почтительность. Безмолвное извинение.

Я замедляла шаг, пока Лютер меня не нагнал. Принятие. Беззвучное прощение.

– Кто посетит эти Домо-приемы? – спросила я.

– Главы каждого из Домов и Королевский Совет. Пока ты не назначишь своих советников, Совет короля Ультера сохранит свою роль, показывая, что ты будешь править так же, как Ультер.

Я сдержала резкий ответ. Я точно не буду править так же, как Ультер, все силы для этого приложу.

– Ты член Совета?

– Да, – кивнул Лютер. – Вместе с отцом, дядей Гэретом и его сыновьями, Эмонном и Тараном.

Я нахмурилась:

– Гэрету обязательно нужно участвовать?

– Он Потомок малоприятный, но полезный. Никто не знает другие Дома лучше, чем он.

– Тогда ладно. А как насчет Эмонна? Зачем его в Совете держать?

– Каждый день себя об этом спрашиваю.

Я замерла:

– Лютер Корбуа, ты только что пошутил?

– Временами случается и такое. – Ладонь Лютера скользнула мне на спину, чтобы подтолкнуть вперед, и осталась там, когда я двинулась дальше.

– А Таран? Зачем он в Совете?

– В основном чтобы не дать мне убить Эмонна.

– Лютер! – охнула я. – Две шутки за день! Тебе придется лечь отдохнуть, чтобы восстановиться после такого веселья!

Лютер улыбнулся мне новой улыбкой – теплой, робкой, но при этом слегка торжествующей. Я так удивилась непринужденному проявлению нежности, что едва не споткнулась.

Я постаралась изобразить недовольство, хотя губы сами расползались в ответной улыбке.

– Странно, что король Ультер не нашел во всем Люмносе ни одной женщины, которая годилась бы ему в советники.

– Лили должна была стать членом Совета по достижении совершеннолетия, но ты права. Король был... очень традиционных взглядов.

– Ну а я не традиционных. И я желаю, чтобы Элинор присутствовала на Домо-приемах.

– У Элинор нет ни титула, ни официальной должности.

– Как раз наоборот. Я сделала Элинор своим первым советником, так что она единственная с официальной должностью. Остальным вам только предстоит завоевать мое расположение.

Лютер кивнул с серьезным видом, хотя глаза продолжали весело блестеть.

– Понял. Я позабочусь о том, чтобы Элинор пригласили.

Несколько шагов мы сделали молча. Ладонь Лютера наконец соскользнула с моей спины, хотя на полпути остановилась, запутавшись в прозрачной ткани моих юбок. Лютер смотрел на юбки, и меж бровей у него залегла морщинка.

– Тебе не нравится мое платье? – осведомилась я, изображая оскорбленность.

– Ничего подобного. – Взгляд Лютера медленно поднялся к моим глазам, мышцы шеи напряглись.

– Попробую угадать, тебе больше нравилось, когда на мне было одно полотенце? – подначила я, стараясь игнорировать тепло, хлынувшее к щекам.

Лютер покраснел, и от моих щек тепло хлынуло вниз, к животу.

Я нервно рассмеялась и отвела взгляд:

– Или, может, ты предпочитаешь меня в грязных штанах и в чужой тунике?

– Только если те брюки и туника мои.

Тепло потекло... еще ниже.

Бедра сжались, никогда прежде я так сильно не радовалась, что меня защищают широкие, развевающиеся юбки.

– Элинор принесла мне одежду попроще, – сказала я, пожав плечами с напускным спокойствием, которого совершенно не чувствовала. – Но она предложила мне попробовать этот наряд, вот я и приняла ее предложение.

– Ты правда сделала ее своим советником?

– Сначала ты критикуешь мое платье, потом моего советника?

Во взгляде Лютера снова появилась нежность.

– Я одобряю и твое платье, и твоего советника. Элинор чрезвычайно умна. Куда умнее, чем считают наши родственники. Я лишь о том... – Лютер сделал паузу. – Если ты не против нетрадиционных советников, могу я предложить одного?

– Про Сору я уже думала, но, боюсь, в зале собраний гриверне не место. И боюсь, она сразу сожрет Гэрета.

Лютер изо всех сил постарался скрыть раздражение:

– Вообще-то я об Аликс. Она блестящий военный стратег, пользуется уважением и среди армейских в Фортосе, и среди гвардейцев здесь, в Люмносе. Случись какой-нибудь военный конфликт, она будет очень полезна.

Искренняя улыбка, какой я отвечала на улыбки Лютера, мигом погасла. Хранители Вечнопламени готовились к войне, и при мысли о встрече Аликс и Генри на поле боя меня в холод бросило.

– Я подумаю об этом, – сухо сказала я.

Лютер нахмурился, уловив резкую перемену в моем поведении:

– Понимаю, ты еще не знаешь Аликс, но я могу поручиться за ее надежность. Однажды дав клятву верности, она держит ее твердо.

– У меня уже есть военный советник – мой отец. Поручительства в его надежности мне не требуются.

– Это он скрыл от тебя, что ты Потомок?

Я словно к месту приросла:

– Осторожнее, Лютер. Возможно, ты верен не всем своим родным, но я-то своим верна.

Мышца у челюсти Лютера дернулась. Напряжение между нами нарастало, сейчас порожденное чем-то мрачнее похоти.

Я двинулась прочь от него:

– Мне пора. У меня встреча с твоим отцом.

– Можно тебя проводить? – Лютер протянул руку. Показное безразличие вернулось на место, скрывая его истинного от моих глаз. – Чтобы ты прошла по дворцу без проблем, – пояснил он.

– Или чтобы ты за мной шпионил.

Лютер замер:

– Если тебе лучше одной...

– Да расслабься ты! Я тоже иногда шучу. – Я взяла Лютера под руку, прижав ладонь к рельефным мышцам, и его плечи расслабились от моего прикосновения. – Надеюсь, мои злющие любовники по пути нам больше не встретятся.

* * *

Впрочем, беспокоиться следовало не о моих злющих любовниках.

Лютер оказался полезным сопровождающим. Его угрожающий взгляд отпугнул всех, кто мог преградить нам путь, позволив нам пройти свободно. Он даже нашептывал мне полезную информацию о попадавшихся нам незнакомцах, отделяя очередных Корбуа от важных представителей других Домов, которых пригласили во дворец благодаря титулам и авторитету. Скрепя сердце я стала воспринимать Лютера не просто как своего советчика – фактического, если пока и неофициального, – но и как очень хорошего советчика.

Разумеется, говорить ему об этом я не собиралась.

Мы без задержки дошли почти до самого зала собраний, когда Лютера окликнул низкий женский голос.

Ладонь принца напряглась у меня под пальцами. Я вопрошающе на него посмотрела, но холодный взгляд Лютера был устремлен на двух направляющихся к нам женщин.

В одной я узнала Аликс, а другая была не из Корбуа, по крайней мере, не из тех, с которыми я уже встречалась. Лицо той женщины не забудешь: такие красавицы мне прежде не попадались.

– Лютер, милый, я всюду тебя искала, – проворковала красавица бархатным голосом.

Подобно Аликс, она была стройной, но подтянутой – на гладких светлых руках просматривались мышцы. Обе женщины были в обтягивающих тренировочных костюмах из черной кожи. Глубокие вырезы щедро обнажали грудь – я подозревала, что эти «завлекашки» не менее опасны, чем смертоносное оружие, ремнями прикрепленное к их телам.

Абсолютно все в ней источало уверенность – и колышущиеся бедра, и улыбка на чувственных розовых губах. Такие красавицы смертельно опасны и в постели, и на поле боя.

В моем гардеробе сейчас хватало туник и брюк, но я продолжала выбирать платья. Их чуждость странным образом воодушевляла меня, словно ипостась королевы сводилась к костюму, к роли, которую я могла сыграть.

Но рядом с этими двумя воительницами пышные юбки моего сиреневого платья заставляли меня чувствовать себя скорее куклой-никчемушкой.

Иссиня-черные волосы Аликс, точнее, та их часть, которую не сбрили под корень, была подстрижена коротким, длиной до подбородка, бобом. Золотистые кудри другой женщины распущенными падали ей на спину. Пронзительной, завораживающей лазурью ее глаза напоминали безоблачное летнее небо.

Эти глаза прожигали дыру в моей руке, лежащей на плече у Лютера. Руку я отпустила и отстранилась от него, но Лютер тотчас шагнул ко мне, приблизившись вплотную:

– Аликс. Элеана. – Лютер кивнул им в знак приветствия.

– Тебя днем с огнем не сыщешь, – отозвалась золотоволосая красавица Элеана. – Я надеялась, мы с тобой наверстаем упущенное. – Она многозначительно улыбнулась. – Наедине.

Подобное случилось впервые. Если не считать того прожигающего дыру взгляда, Элеана никак не отреагировала на мое присутствие, хотя корона, сверкавшая у меня над головой, очевидным образом давала понять, кем я являюсь.

Аликс это тоже заметила и локтем ткнула подругу в бок, низко кланяясь мне:

– Ваше Величество, я очень рада видеть вас снова.

Взгляд Элеаны метнулся ко мне.

Она чуть заметно опустила голову, потом снова сосредоточила внимание на Лютере:

– Лю, ты все такой же красавчик!

Лю? Нужно запомнить это и задразнить его потом.

Лютер отступил на шаг и повернулся ко мне:

– Ваше Величество, позвольте представить вам Элеану из Дома Гановерр. Элеана, это Ее Королевское Величество Дием Корбуа. – Он укоризненно посмотрел на красавицу. – Наша новая королева.

– Королева, еще не прошедшая Оспаривание, – уточнила Элеана. Она наконец повернулась ко мне и осмотрела с ног до головы. – Дием ведь, да? Я очень много о вас слышала.

– Элеана! – предостерегающе зашипела Аликс.

Я ощетинилась.

– Можешь называть меня Ваше Величество, – холодно проговорила я. – Должна признать, я о тебе не слышала ничего.

– Знаете ведь, как говорят. – Элеана пожала плечами. – Дурная слава летит быстрее, чем добрая.

Казалось, Аликс сгорает от стыда. Я отказалась доставлять Элеане удовольствие и не посмотрела на Лютера, ожидая его реакцию.

– Элеана – командующая Королевской Гвардией, – пояснил Лютер, потом добавил вполголоса: – Хотя, наверное, уже ненадолго.

– Ты одна из дворцовых стражей? – спросила я.

– У Королевской Гвардии есть задачи куда важнее охраны дворца, – фыркнула Элеана и с недоумением посмотрела на Лютера. – Она не уважает Королевскую Гвардию даже настолько, чтобы запомнить, чем занимаются ее члены?

Моя уверенность улетучилась, как воздух из проткнутого шарика. Элеана хоть и грубила, но, по сути, была права: королева должна знать подобные вещи.

Такие вещи должен знать каждый. Я же, с рождения изолированная от Потомков, понятия не имела о жизни королевства за пределами нашего маленького смертного пузыря. А теперь этим королевством я должна была править.

– Лю, милый, можно тебя на пару слов? – заворковала Элеана.

Она приблизилась к нему и погладила его по руке.

Лютер снова отступил на шаг:

– У нас с Ее Величеством важная встреча.

– Ничего страшного, – буркнула я и махнула рукой, отпуская его.

Элеана не стала дожидаться возражений Лютера – ухмыльнулась, схватила его за руку и потащила по коридору.

– Прошу прощения за то, как она себя вела, – со вздохом проговорила Аликс, когда они оказались за пределами слышимости. – Если это может утешить, скажу, что такой характер делает Элеану отличным командиром. Все стражи ее боятся.

Я скупо улыбнулась, слишком обескураженная, чтобы подобрать остроумный ответ. Глянув в коридор, я увидела, что Лютер и Элеана устроились в нише. О чем они говорили, я не слышала, но то, как Элеана хлопала ресницами и жеманно улыбалась, позволяло догадаться.

– Кажется, вы все... очень дружны, – осторожно проговорила я.

– Да, Элеана дружит со всеми Корбуа с раннего детства, а с Лютером они то встречаются, то расстаются уже много лет.

– Много лет? – выдавила я.

В коридоре Элеана убрала непослушную прядь Лютеру с глаз. Я не могла отвести от них взгляд.

– Все считали, что они поженятся, чтобы союз наших Домов стал официальным, до того, как он станет... – Аликс осеклась и поморщилась. – Если он станет королем.

– Что же случилось?

Аликс пожала плечами, и свет заиграл на многочисленных кольцах и гвоздиках, украшающих ее лицо.

– Я в их дела не лезу. Знаю только, что Лютер прервал общение.

Я нервно сглотнула:

– Когда?

– Недавно. Около месяца назад.

Коридор огласил взрыв Элеаниного смеха. Придвинувшись к Лютеру вплотную, она охорашивалась, разглаживая лацканы его камзола. Пальчики Элеаны скользили вверх по его груди, вокруг его шеи, забирались в волосы. Лютер схватил ее за запястья, когда Элеана закрыла глаза, приоткрыла рот и прильнула к нему.

Я быстро отвернулась, чувствуя, как краснеют щеки.

Стоило представить Лютера с этой женщиной, голова начинала кружиться, я сама не понимала почему. Не стоило отрицать, что Лютер – мужчина привлекательный; ладно, очень привлекательный, если говорить честно, а статус предполагаемого наследника трона наверняка делал его желанной добычей для любой женщины, желающей стать королевой-консортом.

Но Лютер был настолько замкнутым, настолько несклонным демонстрировать малейшие намеки на эмоции. Сложно было представить его чьим-то любовником, голым лежащим на мятых простынях, смеющимся, делящимся своими мечтами и страхами. От этих фантазий желудок свело так, что больно стало.

Интересно, какие секреты Лютера знала Элеана? Знала, что он никогда не рассчитывал стать королем? Знала, что он помогал моей матери, что он спасал детей-полукровок? Знала, что мы с ним?..

– Ваше Величество?

Я захлопала глазами: голос Аликс прервал мои мысли.

– Ой, извини! – пролепетала я. – Пожалуйста, давай на «ты» и зови меня Дием. И кстати, прости за то, что я ляпнула чуть раньше.

– Чуть раньше? – Аликс насупилась.

– Ну, за вопрос о Королевской Гвардии. Я не хотела оскорбить твою службу.

– Ты и не оскорбила, ничего подобного. На самом деле Королевская Гвардия выполняет любые приказы монарха. Лишь Лютер как Верховный генерал знает, что́ они могут включать. – Аликс заговорщицки улыбнулась. – Единственная причина, по которой Элеана не патрулирует дворец, – она не из Корбуа.

– Все стражи дворца из Корбуа?

– Все до единого.

Я осмелилась еще раз глянуть через плечо. Лютер стиснул оба запястья Элеаны и наклонил к ней голову так, что их лица разделяли считаные дюймы. Элеана оторвала взгляд от Лютера, посмотрела мне в глаза и растянула губы в самодовольной улыбке. Лютер проследил за ее взглядом и тоже посмотрел на меня.

Я резко шагнула вперед.

– Аликс, рада была видеть тебя снова. Надеюсь, вскоре мы опять сможем поговорить, – зачастила я, убегая.

Аликс низко поклонилась:

– И я надеюсь. Я слышала множество историй о твоем отце. Если пожелаешь, расскажу их тебе, а ты расскажешь мне свои.

При упоминании отца боль и гордость всколыхнулись у меня в душе.

– Конечно, пожелаю. А ты как-нибудь могла бы прийти к нам домой и познакомиться с ним лично.

– Почту за честь, – отозвалась Аликс с искренней улыбкой.

Извинившись, я бросилась в ближайший коридор. Где зал собраний, я понятия не имела и проклинала себя за непродуманный побег. Вскоре со спины стали приближаться быстрые шаги. Через несколько секунд рядом со мной оказался Лютер, мрачный как туча.

– Тебе следовало подождать меня. – Спину обдало жаром: так грозно звучал его голос.

Я пожала плечами:

– Не хотелось мешать воссоединению любовников.

– Элеана не моя любовница.

– А она-то в курсе?

Ответом мне был низкий гортанный рокот.

– Я надеялся, что раз не стал монархом, то Элеана навсегда от меня отстанет, – пробормотал Лютер.

– Может, Элеана считает, что ты получишь еще один шанс. Похоже, она не слишком в меня верит.

– Значит, она еще дурнее, чем я думал.

Я подняла взгляд на Лютера, но он не желал смотреть мне в глаза.

– Ну, она настоящая красотка, – с подчеркнутой медлительностью проговорила я. – Вкус у тебя безупречный, с этим не поспоришь.

– Тебе виднее.

– И что это значит?

Лютер понизил голос до шепота:

– Когда я в последний раз видел твоего суженого, он расхаживал по дворцу и называл себя королем. Я уже видел, как в голове у него появляется один план за другим.

– Мы с Генри знакомы с детства, – оправдывалась я. – Ему я доверяю. И позволь тебе напомнить, предложение он мне сделал, когда я была простой смертной девчонкой.

Лютер замер и резко повернулся ко мне лицом.

– Ты никогда не была простой смертной девчонкой! – рявкнул он, взрываясь. – И позволь тебе напомнить: ты сомневалась, что Генри до сих пор хочет на тебе жениться.

Я открыла рот, чтобы возразить, но Лютер придвинулся ближе и продолжал ледяным голосом:

– У Потомков предназначенец – это навечно. Это такое единение душ, когда оба Потомка полностью, абсолютно уверены друг в друге и будут вместе всегда, какую бы судьбу ни готовил им Клан и в этой жизни, и в том, что случится дальше. – Во взгляде Лютера сталкивались осколки его магической силы. – Я не осмелюсь указывать тебе, кого выбирать, но лишь надеюсь, что у тебя, как и у меня, есть друзья, которые любят тебя достаточно, чтобы подсказывать, когда ты ведешь себя, как слепая идиотка.

Послышались приближающиеся шаги. На миг внимание Лютера переключилось на них, потом он взял меня за руку и повел по коридору.

Пока мы шли, я обдумывала слова Лютера, презирая ощущение неверности, которое они вызывали, и сомнения, которые они обнажали. В Смертном Городе друзей у меня почти не было. Странные глаза, резкость и склонность нарушать правила делали меня слишком большой обузой.

– Элинор надежная? – спросила я.

– Она твой единственный советник, и ты спрашиваешь меня, можно ли ей доверять? – сухо спросил Лютер.

– Не ревнуй, Лю! – съязвила я, заработав злой взгляд. – Ответь на вопрос. Можно рассказать Элинор о Генри?

– Да. Элинор верна тебе, – раздраженно проворчал Лютер. – Она начисто перестала со мной разговаривать, потому что думает, что ты мне не доверяешь.

– Неужели? – Я просияла.

– Не обязательно так сильно радоваться, когда настраиваешь против меня очередного члена моей семьи. Сора обожала меня, а теперь, когда я вхожу во дворец через парадную дверь, она пытается откусить мне руку.

Я расхохоталась. Лютер наблюдал за мной и от моего хохота невольно просветлел лицом. Но потом я снова подумала о Генри, и настроение испортилось.

– А Элинор будет волновать, что Генри смертный?

– Каждого жителя Люмноса будет волновать, что он смертный.

Я раздраженно вздохнула:

– Ну а ты... Будь ты мне другом и никем больше, что бы ты мне посоветовал?

Лютер ответил без малейшей заминки:

– Если мужчина заставил тебя сомневаться в том, что его любовь переживет любые испытания, он тебя не достоин.

Лютер выпустил мою руку и резко остановился у двери зала, в котором за длинным столом уже сидел Реми.

– Отец, – коротко поприветствовал его Лютер.

Проигнорировав сына, Реми встал и низко поклонился:

– Ваше Величество!

– Регент! – отозвалась я, переступая порог.

Лютер отодвинул деревянный, украшенный затейливой резьбой стул во главе стола и жестом предложил мне сесть.

Когда он потянулся к неукрашенному стулу напротив отцовского места, Реми поднял руку:

– Сын, ты можешь нас оставить.

У Лютера дернулась мышца у челюсти.

– Если разговор пойдет о Домо-приемах, я должен присутствовать. Как Страж Света...

– Как Страж Света ты исполняешь приказы монарха. И пока наша юная королева не коронована... – Реми кивнул мне и тактично улыбнулся, – властью монарха обладаю я. И я говорю, что твое присутствие не требуется.

Злые взгляды Лютера и Реми пересеклись, напряжение стало ощутимым. На таком близком расстоянии их кровное родство не вызывало сомнений – лица изумляли схожестью, выражая презрение друг к другу. Лютеру досталась кожа темнее, почти оливковая; волосы черные как ночь, а не каштановые, как у Реми; и совершенно особые светлые глаза, но в остальном отца и сына различали только возраст и шрам Лютера.

Лютер глянул на меня, а я промолчала, желая увидеть, к чему приведет это противостояние.

– Ты ведь не считаешь, что Ее Величество не справится с таким простым заданием, как встреча с собственным регентом, – проворковал Реми.

Мастерский удар. Возможно, я недооценивала ум Реми – и его опасность.

– Конечно нет, – коротко ответил Лютер и отошел от стола. – Не буду вам мешать.

Бросив на меня полный предостережения взгляд, Лютер ушел, и я осталась наедине с Реми Корбуа, регентом Люмноса.

Глава 15

– Простите дерзость моего сына, – сказал Реми с обворожительной улыбкой, налил два кубка вина и поставил один передо мной. – Когда он родился, я назвал его в честь своего старшего брата, покойного короля, надеясь, что они сблизятся. Мой план сработал, пожалуй, слишком хорошо. Ультер взял Лютера под крыло и безнадежно его испортил. Теперь парень ни в чем не терпит отказов.

Слова Реми прозвучали жестковато, и мне неожиданно захотелось защитить Лютера. Еще вчера я с удовольствием вбила клин между отцом и сыном. Почему же сегодня мне стало стыдно за то, что это получилось?

– Сегодня ваш сын щедро делился со мной информацией, наверняка благодаря вашим наставлениям, – проговорила я. – Но куда интереснее мне информация, которую можете предоставить вы.

Реми почтительно кивнул:

– Считайте меня открытой книгой.

Я мило улыбнулась:

– Я, может, и юна, но не наивна. Я прекрасно понимаю, что плохо готова к этим Домо-приемам. Мне понадобится ваша помощь, чтобы все прошло гладко.

Реми прижал ладонь к груди:

– Для меня это честь, Ваше Величество. Я буду счастлив присутствовать на встречах вместо вас и представлять ваши интересы.

Моя улыбка стала натянутой. Я ни на секунду не верила, что Реми понял меня неправильно. Наверное, он считал, что я слишком взбудоражена или смущена, чтобы его поправить.

Он сильно ошибался.

– В этом нет необходимости. Свои встречи я проведу сама.

Я взяла кубок и беззаботно откинулась на спинку стула:

– Но мудрые наставления, которые вы дадите мне сегодня, определят, будут ли те встречи успешными. А это очень поможет мне выбрать советников.

Реми ничуть не смутился и не перестал улыбаться:

– Разумеется. Домо-приемы – возможность для люмносских элит лучше узнать вас, заключить новые торговые союзы и...

– И решить, собираются ли они оспаривать мои права? – Я изогнула бровь. – В этом же истинная цель? А не в позерстве и не в лицемерии?

– При всем уважении, Ваше Величество, именно позерством и лицемерием Дома решат, собираются ли они оспаривать ваши права.

Я наклонила голову набок, но не сказала ни слова, безмолвно приказывая ему продолжать.

– Домам не слишком выгодно устраивать Оспаривание, – пояснил Реми. – Если устроят его и проиграют, то не просто потеряют могущественнейшего представителя своего Дома, но и наживут врага в лице монарха и всех Корбуа.

Я кивнула:

– И даже если победят в Оспаривании, они все равно рискуют нажить врагов в правящем Доме, ведь если меня убьют, королем почти наверняка станет Лютер.

– Может быть. Магическая сила моего сына когда-то считалась непревзойденной. Похоже, ее сильно преувеличивали. Его статус предполагаемого наследника не так неоспорим, как раньше.

Намек Реми на то, что я очень слаба и самим фактом своего существования ослабляю Лютера, меня покоробил.

– Моя магическая сила была неведома, потому что меня растили среди смертных, в изоляции от вашей расы.

– От нашей расы, – поправил Реми.

Я крепче стиснула кубок с вином:

– Не думаю, что я получила нормальное воспитание. Подобные мне вряд ли существуют.

Я сказала «вряд ли существуют», а сама подумала о полусмертных, которых Лютер вывез в другие королевства. Какой силой могли обладать они? Может, Реми был прав: если магия выбрала королевой чужачку вроде меня, следующим монархом вполне мог стать один из высланных детей.

Тем больше причин придерживаться моего плана. Я нуждалась в могущественных союзниках, а кто годился на эту роль лучше детей, брошенных нашим королевством? Сумей я разыскать их и убедить сражаться на моей стороне, мы могли бы превратиться в силу, с которой придется считаться.

– Получится Оспаривание успешным или нет, устраивать его мне Домам рискованно в любом случае. По какой же причине они могут это сделать?

– Причина, по сути, одна.

Реми сделал паузу и до мучительного медленно пригубил вино, точно смакуя знания, которые давали ему преимущество. Я стиснула зубы, запрещая себе реагировать.

– Оспаривание может заинтересовать их, только если они решат, что вы поставите под угрозу Двадцать Домов. – В глазах Реми появился опасный блеск. – Все Двадцать Домов. Включая мой.

Я сдавленно рассмеялась:

– Думаете, они устроят мне Оспаривание, если я стану угрожать вам?

– Именно. Уверен, многие будут рады, если вы станете угрожать мне или Дому Корбуа. Мы уже долго находимся у власти, и многим хотелось бы перемен.

«Ой, Реми, вы даже не представляете, как хотелось бы», – беззвучно проурчала я.

– Но есть темы, по которым позиции Домов совпадают. Дома могут рискнуть Оспариванием, если решат, что Дом Корбуа не станет мстить за защиту наших общих интересов.

На пронзительный взгляд Реми я ответила таким же, направляя всю силу в тембр своего голоса:

– Значит, вам следует убедить Дома, что Корбуа поддержат королеву при любых обстоятельствах.

Реми откинулся на спинку стула, будто копируя мою расслабленную позу:

– Другие Дома хорошо нас знают. Они видели, какие из наших целей и приоритетов не поменялись за время правления многих монархов. Любое отклонение от этих ценностей будет рассматриваться как исходящее именно от вас, любым моим заверениям вопреки.

– Значит, мне нужно заверить их, что ничего не изменится. – Я лениво очертила пальчиком край своего кубка.

– Если бы все было так просто. Домам могут понадобиться... определенные гарантии.

– Каких гарантий они могут ждать? Последний король делал все, что пожелает, без последствий... – Верхняя губа Реми слегка изогнулась. – Вряд ли от меня ждут меньшего.

– Вас могут попросить заключить обременительный договор.

Последние два слова Реми произнес с хитрой, отсвечивающей высокомерием улыбкой. Он играл со мной: я знать не знала, что такое обременительный договор, а Реми, как я подозревала, знал.

На миг я пожалела, что не настояла на присутствии Лютера. Он умел предчувствовать непонятные мне вещи и объяснял их так, что я никогда не ощущала себя невеждой и не сгорала со стыда. Лютер наверняка вынудил бы Реми раскрыть все карты сразу, а не ввязался бы в это мучительное перетягивание каната.

Но монархом был не Лютер, а я. И сколь бы теплые отношения ни развивались между нами, в мои долгосрочные планы он не входил. Мне следовало показать всем, включая Реми, включая саму себя, что я усижу на троне самостоятельно.

Я заставила себя зевнуть и лениво поболтала вино в кубке:

– Наша встреча затягивается. Переходите к делу.

Я сочла небольшой победой то, как с Реми слетело самодовольство.

– По обременительному договору, если сторона нарушает соглашение, то теряет магическую силу до выполнения условий. Если условия не выполняются, магическая сила пропадает навсегда. Договоры скрепляются магией Сплочения, которая создала девять королевств, так что последствий не избежать даже монархам.

– Я не стану рисковать своей магической силой ради того, чтобы некий Дом получил льготы в каком-то пустяковом деле.

– Конечно, не станете, Ваше Величество. Обременительный договор – риск для обеих сторон. Он требуется лишь в делах высочайшей важности.

– И что это за дела?

И снова Реми лениво и небрежно пожал плечами:

– Ну, таких немало.

– Или будьте откровенны, Реми, или хватит тратить мое время! – не выдержала я.

– В делах, касающихся смертных, – сухо проговорил Реми. – Атаки повстанцев участились во всех королевствах. Одна случилась в Люмносе буквально пару дней назад. Дома захотят, чтобы вы разыскали и казнили ответственных за нее террористов и пресекали восстания в будущем.

Я нервно сглотнула, во рту вдруг стало сухо, как в пустынях Игниоса.

– Если королю Ультеру не удавалось сдержать атаки, то что Дома ждут от меня?

– При всех достоинствах моего покойного брата, решительность по отношению к повстанцам в их число не входила. Дома давно жаловались, что монарх слишком мягок по отношению к смертным.

Шок, который я испытала, был настолько сильным и подпитанным воспоминаниями о бесчисленных несправедливостях, что мое тело отреагировало, не успела я сдержаться.

– Мягок?! – прошипела я, стиснула подлокотники стула и подалась вперед, царапая ногтями полированное дерево. – Во всем Люмносе не найти ни одного смертного или полусмертного, который назвал бы отношение покойного короля мягким. – Я скривилась от отвращения. – Особенно дети, похороненные на этой проклятой богами земле.

Темно-синие глаза Реми оглядели мое лицо и тело, подмечая признаки гнева, и я тотчас поняла, что полностью раскрыла свои карты.

Только мне было все равно. Ледяное онемение, последовавшее за выплеском магической силы в подземной тюрьме, прошло, мой темперамент зажег в душе привычный огонь. Проснулась не склонная к насилию злоба божественности, а напоминание, кем я была по своей сути, – женщиной, которая глубоко переживала и была готова яростно сражаться за тех, кто нуждался в защите.

– К чему именно Дома будут меня принуждать? Чтобы я загнала всех смертных в угол и казнила?! – негодовала я.

Реми даже протестовать не стал – просто напустил на себя задумчивый вид, и во мне закипел гнев. Возникло смутное ощущение, что именно этого он и добивался.

– Многие считают, что мы должны последовать примеру других королевств и закрыть границы для смертных, – проговорил он.

– А как насчет смертных, которые уже здесь?

Реми тяжело вздохнул:

– Этот вопрос вызывает особенно много споров. Большинство думает, что нужно хотя бы установить границы их передвижения. – Реми внимательно смотрел на меня, хотя лицо у него оставалось совершенно бесстрастным. – Ультер нажил немало врагов, отказавшись запрещать романтические отношения между смертными и Потомками. В качестве компромисса он запретил детей от таких отношений, но не сомневаюсь, что Дома захотят прикрыть эту лазейку.

Все во мне хотело соскочить со стула и закричать. Самомнение, жестокость, полное отсутствие приличий и сострадания...

– Должен ли я сделать вывод, что вы сторонница более мягкого подхода? – спокойно спросил Реми.

На языке вертелся миллион злых слов, а в голове звучал совет Лютера: «Рассказывай им как можно меньше – о себе, о своих планах, о своей магии».

Если сейчас раскрою свои намерения, ничего хорошего не выйдет. Даже если в состоянии аффекта я решусь использовать Реми в своих планах, то как пешку, а не как союзника.

Я откинулась на спинку стула и забарабанила пальцами по столу.

– Разумеется, безопасность королевства – моя первоочередная задача. С теми, кто лишил жизни невинных, разберутся быстро и по всей строгости, – заявила я, потом растянула губы в самой умиротворяющей улыбке и заговорила мягче: – Ваши сегодняшние наставления чрезвычайно полезны. Уверена, при моем правлении вы будете играть важнейшую роль. Пожалуй, даже более значительную, чем при вашем покойном брате.

Моя стрела попала в цель: от посулов власти Реми разулыбался.

– Но только если вы убедите меня, что способны контролировать Двадцать Домов, – предупредила я. – Однажды вы говорили о связях Дома Корбуа – вот и используйте их. Покажите, что вам можно доверять в защите моих интересов и ваших собственных.

Реми окинул меня оценивающим взглядом, и я увидела, как в голове у него крутятся шестеренки. Я ему не нравилась, но раз самому унаследовать трон не удалось, я была его лучшим шансом сохранить власть. И Реми это понимал.

– Могу я дать вам не слишком тактичный совет?

– Да, разумеется.

– Во время Домо-приемов положитесь на меня. Пусть вас считают пустоголовой девчонкой, добровольно позволившей мне себя контролировать.

Я протестующе фыркнула, но Реми поднял руку, не давая мне заговорить.

– Делать вид нужно только до окончания Оспаривания, – уточнил он. – Другие Дома знают, что я стремлюсь сохранить власть Дома Корбуа. При таком раскладе переговоры будут касаться личных проблем тех Потомков или их Домов...

– ...а не проблем всего королевства, таких, как отношение к смертным, – договорила я, понемногу разбираясь в его плане.

Реми кивнул, хитро улыбаясь:

– Отправляйтесь на бал и сыграйте роль. Изобразите пустышку, которую они ожидают увидеть. Зададут любой важный вопрос – отправляйте ко мне. Они разозлятся, но станут предсказуемыми и легко контролируемыми.

План казался неплохим. Если не привлекать к себе внимание и переводить стрелки на Реми, я вполне могла справиться.

Я подняла кубок с вином, салютуя ему:

– Умно́, регент. Очень умно́.

Реми грациозно кивнул, но губы у него растянулись в самодовольной улыбке, которую ему плохо удавалось скрыть.

– Сопровождающим разумно выбрать любого из молодых Корбуа, чтобы меньше сплетничали о вашем потенциальном замужестве.

Я уже собралась рассказать, что выбрала Эмонна, но передумала: у меня постепенно складывался новый план.

– Которого из моих новых красавцев-кузенов вы порекомендуете в сопровождающие?

– Кажется, вы успели близко познакомиться с моим сыном. Уже поползли слухи о том, что он от вас не отходит.

Я постаралась сделать бесстрастное лицо, никак не реагируя.

– Но более предпочтительным кандидатом стал бы Эмонн, – продолжал Реми. – Его верность Дому Корбуа известна всем. И если мой брат Гэрет увидит, что вы чувствительны к чарам его сына, возможно, и он согласится вам помогать.

– Отличная мысль! – похвалила я, хлопая в ладони. – Я последую вашему совету и выберу Эмонна сопровождающим.

Конечно, Эмонн уже добился этого шантажом, но о таком лучше помалкивать.

– Рад, что мы говорим на одном языке, Ваше Величество. Мое единственное желание – служить вам.

Я чуть не расхохоталась.

Я начинала понимать Реми и его мотивы. Занимай он твердую позицию относительно смертных, полусмертных или хотя бы повстанцев, эту тему он развивал бы активнее, а он сменил ее, стоило мне посулить ему престижный титул.

У меня имелись сильные подозрения, что Реми Корбуа по-настоящему заботит лишь защита Реми Корбуа. Если, посулив большую власть, я смогу использовать его как щит для защиты от других Домов, почему бы не применить такое средство?

– Я попросила Элинор стать моим советником, – добавила я. – Она присоединится к нам на Домо-приемах.

Реми опешил:

– Элинор Корбуа?

– Да, единственную и неповторимую.

На миг Реми задумался, потом медленно кивнул:

– Пожалуй, это хорошо вписывается в образ пустоголовой королевы, которую совершенно не интересуют важные дела.

Мне стало обидно за Элинор, но я прикусила язык. Пусть Реми недооценивает ее, а заодно и меня. После Оспаривания он поймет, на что мы обе способны.

Внезапно захотелось уйти, и я встала:

– Наша встреча получилась весьма поучительной.

Реми последовал моему примеру – медленно поднялся:

– Еще один момент, Ваше Величество. Учитывая верность, с которой Дом Корбуа предлагает поддерживать ваше правление, подобающим кажется формализовать наше соглашение.

– И как вы предлагаете это сделать?

От хитрого блеска в глазах Реми по коже у меня пробежал холодок предостережения.

– Обременительным договором, разумеется. – Реми широко улыбнулся. – Условия можно сделать простыми. Вы примкнете к Дому Корбуа до конца своего правления, а Дом Корбуа взамен не станет устраивать вам Оспаривание.

Я сильно наморщила лоб:

– И вы не станете ни поддерживать, ни поощрять любой другой Дом в стремлении оспорить мои права?

Реми кивнул и широко развел руками:

– Мне и в голову такое не придет.

Я крутила его слова и так и эдак, ища подвох. Если соглашусь, буду пожизненно привязана к Дому Корбуа, но ничто в договоре не мешало мне разрушить Дом изнутри. Если откажусь, рискну не дожить до шанса попробовать.

– Договорились, – наконец сказала я.

– Отлично! – Реми улыбнулся еще шире, расстегнул застежки на манжетах и закатал рукава, обнажая предплечье. – Договор включает обмен двух видов. Во-первых, кровоприношение, чтобы скрепить нашу клятву.

Пальцы Реми задергались – откуда ни возьмись появился клинок из голубого света и неглубоко порезал ему запястье. Реми выжидающе поднял взгляд на меня.

Угрожающе улыбнувшись, я запустила руку в декольте, куда спрятала тонкий нож. Одевалась я, может, и как певчая птичка, но в душе осталась соколицей.

– Предпочитаю лить кровь старомодным способом, – пробормотала я, вонзая острый кончик себе в плоть.

– Тогда будем надеяться, у ваших врагов те же предпочтения. Магия способна нанести смертельный удар куда быстрее клинка.

Я прищурилась, почувствовав скрытую угрозу:

– А каково второе приношение?

– Символ того, что поставлено на кон. – Надменно улыбаясь, Реми поднял руку. – Капля вашей магии взамен на каплю моей.

Я застыла. Каплю магии мне вызвать прежде не удавалось – либо разрушительную лавину, либо ничего вообще. Я принципиально не возражала против того, чтобы стереть Реми с лица земли, но делать это перед Оспариванием и непредумышленно – идеальным вариантом не казалось.

– Какие-то проблемы? – спросил Реми, протягивая руку еще дальше.

Я скованно покачала головой и сжала предплечье Реми, чтобы наши раны оказались рядом, – струйки крови прижались друг к другу и размазались в яркое пятно. Божественность внутри меня зашевелилась, растревоженная прикосновением Реми.

– Я, Реми Корбуа, закладываю свою магию в этот договор, действуя по собственной воле.

Я проговорила клятву через силу – горло свело от нервов:

– Я, Дием Беллатор, закладываю свою магию в этот договор, действуя по собственной воле.

Прилив тепла окутал запястье, и моя магия отозвалась самопроизвольно. Ответный энергетический импульс вылетел из моей руки и растекся по ранке: моя кровь испускала его, как магнит. Ледяные иголки закололи мне запястье и сильно потянули.

Реми резко выпустил меня и принялся сгибать и разгибать пальцы, но рукой я до сих пор ощущала его хватку, словно мне надели невидимые кандалы.

– Соблюдать наш договор очень важно. Отдельные представители Дома Корбуа с удовольствием оспорят ваши права, только чтобы я потерял магическую силу. – Взгляд Реми потемнел. – Особенно те, кто считает себя достаточно могущественными, чтобы одолеть вас.

Я нахмурилась, но согласно кивнула. И без многозначительного взгляда Реми я понимала, что этому описанию соответствует лишь один Корбуа.

Реми просиял, словно получив критическое преимущество, а во мне появилась гнетущая тревога.

– Позвольте мне первым официально поприветствовать вас в Доме Корбуа.

Я потерла запястье, которое продолжало пульсировать.

– Неведомого Корбуа мне в отцы выбрали?

– Безусловно. – С соседней полки Реми достал книгу, раскрыл ее и положил передо мной, пальцем ведя по ветвям родословного дерева. – Гарольд Корбуа, в своей семье он стал последним.

Я пробежала глазами написанное под именем Гарольда. Ни супруги, ни братьев или сестер у него не было, родился незадолго до смерти своих родителей и умер за месяц до моего рождения.

До странного удобно.

– Стоит ли мне что-то знать о своем дорогом умершем предке? – спросила я.

– Думаю, чем меньше вы, Ваше Величество, о нем знаете, тем лучше.

Я еще раз глянула на свою родословную. Сведения о Гарольде были написаны ярче и четче других поблекших записей на странице.

Мне стало интересно, существовал ли Гарольд в принципе.

– Ну что же. – Я осторожно постучала пальчиком по его написанному имени. – Покойся с миром, отец.

Глава 16

Вопреки всем моим протестам, в день похорон явилась группа слуг, чтобы переселить меня в королевские покои.

Многокомнатные покои монарха утопали в роскоши, но мне совершенно не хотелось возвращаться на место странной встречи с покойным королем, а близость нынешней комнаты к покоям Лютера создавала ощущение комфорта, о котором я старалась не думать слишком много. Я неохотно согласилась переселиться, после того как Лютер заверил, что смертное ложе Ультера убрали, и когда упомянул, что покои монарха сообщаются с жилищем гриверны.

Сора пришла в восторг оттого, что я оказалась у нее под боком. Широкие арки вели из главной гостиной в королевскую спальню, выходившую на ее насест, и Сора протиснулась сквозь них так далеко, как позволяло ее огромное тело. Она довольно урчала, устроив чешуйчатую голову на диванных подушках, которые я сложила горкой, и золотыми глазами наблюдала, как я меряю шагами просторную спальню, залитую светом камина.

Я понятия не имела, что ждать от похорон Потомка, и слишком много думала об Оспаривании, чтобы выяснить это заранее.

А сегодня в довершение всего оказалось, что спросить некого. Корбуа отбыли несколько часов назад, чтобы пообщаться с представителями других Домов до начала церемонии. Реми настоял, чтобы я позднее прилетела на Соре – одна.

– Сора, если бы ты только могла говорить! – простонала я, перебирая стопку платьев, которые вытащила из шкафа. – Ты наверняка стала бы фантастическим советником.

Сора хрипло фыркнула и щелкнула зубами, словно говоря: «Ты права, мать твою!»

Элинор забила мне шкафы одеждой всех цветов и фасонов, но переоценила – видимо, напрасно – силу моего ума и не рассортировала вещи по ситуативному принципу.

Я вытащила скромное, ничем не украшенное черное платье и подняла, показывая Соре:

– Как думаешь, подойдет такое для похорон короля?

Черные зрачки ее змеиных глаз расширились, потом сжались. Сора рыкнула на меня, из ноздрей у нее повалил дым.

– Слишком простое? – Наморщив нос, я посмотрела на другие имеющиеся у меня варианты. – Если бы прикидывалась наивной ветреной дурочкой, что бы ты надела? – На глаза мне попался клочок блестящей алой ткани. – Наверное, что-то подобное, – пошутила я, вытащив облегающее платье со шнуровкой на спине и бедрах.

У Соры вырвалась пронзительная трель, в которой, могу поклясться, звучало согласие.

Я приложила кричащее платье к себе, покачала бедрами – ткань начала блестеть и переливаться.

– Если бы я надела такое на похороны смертного, следующей похоронили бы меня.

Сора стала бить по полу хвостом с пушистым кончиком, потом подняла голову с подушек и настойчиво толкнула меня в лодыжку.

– Да, это слишком. Скоро наступит время громких заявлений. Сегодня мне стоит слиться с толпой и не отсвечивать.

Взгляд золотых глаз метнулся к короне, парящей у меня над головой, словно говоря: «Ну, удачи тебе в этом».

Вздохнув, я скинула одежду и натянула простое черное платье. Открытая спина впечатляла сильнее, чем мне думалось: вырез оказался чуть ли не до неприличия глубоким. Я подавила порыв его прикрыть.

Я понемногу привыкала к роскошным платьям, которые носили большинство придворных дам, но чувственность, с какой Потомки выставляли напоказ обнаженную плоть, продолжала сильно пугать. Я своего тела не стыдилась, но и особой гордости не испытывала. Оно просто служило мне как средство достижения цели в работе, в сражениях или в сексе. Я представить не могла, что кто-то станет восхищаться им.

Даже с Генри я в упор не видела себя объектом желаний. В детстве мы купались нагишом и раздевались до белья, чтобы спастись от летнего зноя. В том, чтобы обнажиться перед ним, для меня никогда не было ничего интимного, даже после того как наши отношения перестали быть платоническими.

Волосы я оставила распущенными, завесив белоснежными прядями обнаженную спину. В отличие от мира смертных, среди Потомков, обожающих краситься в невероятные цвета, мои странные волосы выглядели совершенно нормально. Элинор предупредила, что завсегдатаи дворца скоро начнут осветляться в дешевой попытке подольститься ко мне.

– Ну, что скажешь? – спросила я у Соры, расправила юбки и покружилась. – Кажусь я безобидной и невзрачной?

Сора негромко хмыкнула, поднялась и через аркаду ушла к насесту.

– Будем считать, что это значит да, – пробормотала я, задрав юбки, прикрепила к бедрам два ножа и прошагала за ней на каменный балкон. День выдался ясный, прохладный, но не ветреный – идеальный для полета.

Я погладила Сору по бедрам, восторгаясь стальными мышцами, перекатывающимися под рыжеватой шерстью, пригляделась к месту, где на львином теле сходились крылья, и настороженно на нее посмотрела:

– Мне надеть на тебя седло или?..

Сора вытянула шею к небу, неожиданно вскрикнула и принялась бить хвостом, едва не задевая мне голень.

– Ладно-ладно! – взвизгнула я и подняла руки в знак капитуляции, чтобы уклониться от очередного удара. – Никакого седла. Понятно.

Сора низко присела и сложила вокруг меня крылья, молча приглашая на нее сесть. А я, как дура, вместо этого глянула с края балкона. У меня аж живот свело: так далеко было до земли.

– Ты ведь не дашь мне упасть? Ты поклялась сделать все, чтобы я не погибла?

Я почувствовала рывок и, повернувшись, увидела, что шлейф моего платья зажат у Соры в зубах. Она встала на дыбы, оттаскивая меня от края балкона. Я засмеялась, когда Сора выпустила платье, носом подтолкнула меня в бок и нетерпеливо фыркнула.

– Ладно, я доверяю тебе, – согласилась я с улыбкой, собрала юбки и перекинула ногу Соре через спину.

Она терпеливо ждала, пока я ухвачусь ей за лопатки, потом заворковала, задавая вопрос.

Я глубоко вздохнула и закрыла глаза:

– Ну, девочка, покажи, что умеешь.

С торжествующим воплем Сора оттолкнулась сильными задними лапами. Несколько взмахов могучими крыльями, и мы взмыли в небо.

Из груди у меня вырвался ликующий смех. Мой восторг вызвал у Соры гордость: я почувствовала ее через нашу с ней связь. Стоило глянуть вниз, живот снова начинало крутить, но беспокойство быстро вытесняла радость.

В прогулке по облакам верхом на Соре было что-то раскрепощающее. Меня больше не сковывали ни тревога об Оспаривании, ни придворная политика, ни ощущение, что на пороге войны королевство расколется. Здесь я чувствовала блаженную беззаботность. Мои проблемы не исчезли, но они крепились к земле, а я улетела в небо.

Я и не помнила, когда раньше была такой счастливой, такой свободной. Может, и не была никогда.

– Невероятно! – крикнула я, легонько сжимая сухожилие, которое соединяло Сорино крыло со спиной. – Что скажешь, если мы с тобой улетим и больше не вернемся?

Громко взревев, Сора сложила крылья под таким углом, что мы взмыли ввысь, потом рванули к земле так резко, что у меня душа ушла в пятки. Сора пела от счастья, продолжая взмывать и пикировать, входить в повороты и виражи.

От леденящего ужаса я теряла целые годы жизни, но у меня их оставалось предостаточно, и осадить Сору я не могла. Ее детская взбалмошность была прекрасной музыкой. Сора играла, показывая мне свой мир в тот драгоценный миг, когда ее золоченые цепи временно стали такими же невидимыми, как мои.

Внизу размытым пятном мелькнул лес Люмноса – миг нашего ликования прошел слишком быстро и закончился, когда показалась огромная овальная арена. С одной стороны располагались посадочные места королевской семьи – мягкие кресла и диваны с подушками, разительно отличавшиеся от каменных скамей, рядами огибавших сооружение.

Тем утром Лютер снова пришел ко мне с завтраком и кратким обзором сегодняшнего события. Нужно признать, он очень подкупал меня этим – ежедневными завтраками в постель, не советами. Из его разъяснений я знала, что Сора посадит меня в центр площадки, где я начну церемонию, положив последнее символическое полено на погребальный костер Ультера. Я так сосредоточенно перебирала в голове наставления Лютера, что мы почти успели приземлиться, прежде чем я заметила, что наряды у присутствующих разных оттенков алого.

За исключением небольшой группы в черном в верхнем ряду, абсолютно все были в ярчайшем алом, многие с украшениями и в сверкающих блестках. Даже Дом Корбуа с ног до головы нарядился в малиновое с чем-нибудь блестящим на свету.

На расстоянии эффект был завораживающий – арена напоминала рубин без единого изъяна, грани которого сияли в лучах полуденного солнца.

Когда мы подлетели ближе, «рубин» стал больше напоминать блестящую лужицу свежепролитой крови.

Когтистые лапы Соры коснулись песчаного центра арены, встретив волну ахов и охов и море полных ужаса взглядов. Промах в одежде, который я допустила, явно считался ужасным.

Я сосредоточила внимание на королевской ложе. Реми и Лютер натянули одинаковые маски спокойного безразличия, хотя глаза обоих говорили совершенно о другом. Взгляд Реми казался расчетливым: регент явно думал о том, как объяснить мой промах, а заодно и обратить его себе на пользу. Взгляд Лютера горел дикой яростью, от которой даже на большом расстоянии по спине у меня побежал холодок.

В глазах Гэрета читалось отвращение. Лили сгорала от стыда за меня. Таран ухмылялся. Элинор чуть не плакала.

Я соскользнула с Сориной спины и погладила ее пушистое крыло. Гриверна пристально посмотрела на меня – чтобы поддержать, как мне сперва показалось, но потом я заметила у нее в глазах смешинки и вспомнила, как она подталкивала меня к блестящему красному платью, которое я так быстро отвергла.

– Ладно, поняла, – пробурчала я. – В следующий раз к твоему совету прислушаюсь.

Гриверна легонько ткнула меня носом, потом отступила на несколько шагов. Чешуйчатая голова поднялась к небу, из горла вырвался дикий рык, эхом разнесшийся по арене. Сора вращалась вокруг своей оси, повторяя угрожающий звук каждой секции. Раскатисто ворча, гриверна обнажила клыки и сосредоточила внимание на мне. Плотно прижав крылья к бокам, она опустила голову до земли в почтительном поклоне.

У меня сердце сжалось: Сора, по сути, преклоняла передо мной колени. Невероятное создание называло меня своей королевой, выражая вотум доверия, когда я особенно в нем нуждалась, и серьезнейшее предупреждение любому, кто мог строить мне козни.

Мое внимание привлекло какое-то движение. Подняв голову, я увидела, что Сорин поклон повторяет Лютер – ударяет кулаком себе в грудь, преклоняет колено и опускает глаза долу. Примеру Лютера тотчас последовала Лили, потом Таран и Аликс, потом остальные Корбуа – поклоны прокатились по арене, словно штормовая волна.

Мне следовало наслаждаться. Я хотела наслаждаться. Смертные слишком долго извивались под башмаком бессмертных, насилием и жестокостью принужденные к подчинению, а сейчас, наконец, ситуация изменилась. Сейчас эта чудовищная раса подчинялась мне.

Хотя нет, на самом деле, не мне. Все их поклоны и коленопреклонения адресовались короне у меня над головой. Меня они не знали, не боялись и точно не уважали.

И не пытались это скрыть. Преклоняя колено, многие посетители косо на меня смотрели, в их числе был Гэрет, отец Эмонна, хотя никому не хватило смелости остаться стоять, привлекая мое внимание – или Сорино.

– Спасибо! – шепнула я так тихо, что услышали только сверхчувствительные уши гриверны.

Через нашу с ней связь я ощутила ответную пульсацию эмоций и поняла, что Сора готова меня поддерживать – хоть в неуместном платье, хоть без него.

Гриверна снова взмыла в небо, покружила над ареной, потом села на навес над королевской ложей. Наконец я осталась одна, беззащитная перед толпой и ее осуждением.

Высоко подняв голову, я повернулась к деревянной башне, в которую поместили тело короля, завернутое в малиновый шелк. Сбоку от меня на золоченой сцене, на ложе из гранатового бархата дожидалось полено, перевязанное белой ленточкой.

Всю свою жизнь я винила короля Ультера в плохом обращении со смертными Люмноса, а после разговора с Реми стала думать, что лишь благодаря Ультеру ситуация не была значительно хуже.

Я могла не узнать ни истинные мотивы Ультера, ни что творилось за закрытыми дверями дворца, но когда взяла в руки то символическое полено и положила на погребальный костер, я закрыла глаза и прочла беззвучную молитву за спасение его души. Какой бы королевой ни оказалась, я надеялась, что однажды кто-то так же помолится за меня.

Я подошла к крутой лестнице, ведущей от настила арены к королевской ложе. Сидевший там Лютер сорвался с места, вероятно, собираясь спуститься и сопроводить меня наверх. В последний момент Реми схватил его за руку, и отец с сыном обменялись крепкими словами.

Суровый взгляд Лютера упал на меня. Реми подался вперед, сказал что-то еще, и принц сосредоточил внимание на присутствующих, все больше которых следили за конфликтом между отцом и сыном.

Я чуть заметно покачала головой, безмолвно веля ему не вмешиваться. Лютер поник и вернулся на свое место, сжав кулаки.

Пока я брела через огромную арену и поднималась по узким ступенькам, до меня долетали обрывки тихих разговоров.

– ...Полное неуважение...

– ...Похожа на смертную...

– ...через несколько дней после нападения...

– ...даже не настоящая Корбуа...

Я уверяла себя, что мне плевать на то, что думают обо мне те ужасные создания. Еще сильнее я старалась в это поверить.

Я не сводила глаз с Лютера, силой взгляда успокаивавшего мое бешено бьющееся сердце. Казалось, что-то в нем прицепилось к чему-то во мне. Пока за контроль надо мной бились гнев и чувство незащищенности, Лютер крепко держал меня и планомерно притягивал к себе, как рыбак попавшую на крючок рыбу. Там, куда меня тянули, могла ждать неминуемая смерть, но прямо сейчас Лютер был блестящей приманкой, устоять перед которой я не могла.

Когда я добралась до верха лестницы, Реми выступил вперед и низко поклонился:

– Ваше Величество.

– Регент, – отозвалась я. – Полагаю, черное платье – неудачный выбор.

Гэрет презрительно фыркнул:

– Точнее, отвратительный.

– Гэрет, всегда рада вас видеть, – прочирикала я с улыбкой, в которой было пополам сахара и яда.

Гэрет хмыкнул и отвел взгляд. За спиной у него Эмонн игриво улыбнулся мне, Таран ухмыльнулся и поднял большой палец.

Реми откашлялся:

– Мы приготовили вам почетное место перед самой сценой. – Он показал на один из двух деревянных тронов, выставленных на удлиненный балкон, выходивший на арену.

Огромные богато украшенные троны выступали из-под навеса, так что сидящие на них оказывались на солнце и каждый присутствующий мог видеть их с безжалостной ясностью. После катастрофического появления на арене у меня горло сжималось при мысли о том, что придется выставить себя на всеобщее обозрение.

– Может, Ее Величеству больше хочется сесть с родными, – предположил Лютер. Он шагнул ко мне и легонько сжал мне локоть. – Ее место мог бы занять дядя Гэрет.

Реми оглядел мое платье:

– Да, пожалуй, это лучший вариант. Если Ее Величество согласна.

Я шумно выдохнула.

– Ее Величество определенно согласна! – выпалила я. – Трон в вашем распоряжении, дядя Гэрет.

Корбуа-старший холодно на меня глянул, но не смог скрыть удовольствия оттого, что ему предложили возвыситься над всем Люмносом, точнее, над половиной Люмноса, которую он во что-то ставил. Молча протиснувшись мимо меня, Гэрет сел на один из тронов, другой вскоре занял Реми.

– Спасибо! – беззвучно шепнула я Лютеру.

Тот ответил мне чуть заметной улыбкой, от которой я на миг оторопела. Я так и не привыкла к этой очаровательно несдержанной его стороне. Каждый новый взгляд за занавес смущал меня пуще прежнего.

Мгновение спустя железная маска вернулась на место – лицо Лютера стало как всегда бесстрастным. Он повел меня туда, где сидела его семья, и рука принца скользнула по моей спине, так что ладонь оказалась у меня под волосами и задела обнаженную кожу.

Интимный контакт застал врасплох нас обоих, по крайней мере, если судить по резкому вдоху Лютера. Я чуть не споткнулась о длинный подол своего платья, и свободная рука принца резко вытянулась вперед и схватила меня за запястье. Тепло растеклось по телу, когда Лютер прижал меня к себе, чтобы удержать в равновесии.

– Блестящее начало положено, – пошутила я хрипловатым голосом.

– Ты прекрасно справляешься, – шепнул Лютер и легонько сжал мне руку.

Несильно надавив на поясницу, он повел меня к мягким диванчикам, на одном из которых сидел Таран, а рядом осталось пустое место. Лютер глянул на него и дернул подбородком.

Таран застонал:

– Послушайте, Ваше Величество, вы мне очень нравитесь, но... – Таран кивком показал в сторону от себя: еще одно свободное место осталось рядом с его братом Эмонном. – Пожалуйста, не заставляйте меня это делать!

– Нет желания укреплять семейные узы? – подначила я.

Таран лукаво улыбнулся:

– Я лучше с вами их укреплю. Наедине.

– Таран... – грозно начал Лютер.

Я осадила его смешком.

– Устраивать семейную драму у меня и в мыслях не было, – проурчала я, а Таран в ответ фыркнул. – Я сяду с Эмонном. – Я собралась уйти, но рука Лютера скользнула мне на бедро, удерживая на месте.

– Мы потеснимся, – быстро пообещал он. – Ты маленькая, а я половину церемонии буду на сцене.

Маленькой меня в жизни не называли – в мире смертных мне вечно твердили, что у меня слишком высокий рост, слишком много мышц и выпуклостей, но, усевшись меж двумя здоровенными полубогами, я чувствовала себя чуть ли не миниатюрной.

В начале похоронной церемонии Реми и Гэрет по очереди нудели о наследии короля, встав на подиум у края сцены. Устройство, предоставленное технологически продвинутым королевством Софос, усиливало их голоса и разносило по арене, хотя собравшиеся почти не слушали. Разговоры слились в глухой гул, и даже в королевской ложе Корбуа продолжали смеяться и свободно общаться.

Я пыталась сосредоточиться, но время шло, и я начала ерзать – насколько удавалось меж крепкими, как стволы деревьев, ногами и мускулистыми руками двух придвинувшихся ко мне мужчин.

Таран откинулся на спинку дивана и вытянул вдоль нее руку, давая мне больше жизненного пространства.

– Ну, Ваше Величество, что чувствуешь, втиснувшись меж двумя красивыми неженатыми принцами Корбуа?

– Таран! – грозно окликнул Лютер, зыркнув на него.

Но Таран его проигнорировал:

– Многие женщины щедро заплатили бы за подобное. Хотя одежды было бы куда меньше. И зрителей тоже. – Таран подался ко мне. – Если, конечно, вам не нужны зрители.

– Прояви немного уважения! – рявкнул Лютер. – Она твоя королева.

Таран драматично закатил глаза:

– У нас появилась молодая интересная монархиня, и ты не позволяешь мне подразнить ее хоть чуточку? К тому же ей это нравится. – Таран легонько толкнул ногой мне коленку. – Вам ведь это нравится?

Лютер вздохнул:

– Одно твое слово, Дием, и я повешу его вверх ногами со стропил.

– Опять? – простонал Таран. – Нет, только не это!

Я засмеялась и откинулась на подушки:

– Если Таран хвастает тем, что без денег не может затащить женщину в постель, я останавливать его не стану!

Сквозь маску Лютера пробилась полуулыбка, а Таран расхохотался. Его рука скользнула мне на плечи.

– Прости, Лю, ты больше не мой любимый кузен. Теперь я, кажется, люблю ее!

– Прости, Лю! – вкрадчиво повторила я.

– Дурацкая мысль, – пробормотал Лютер. – Ваша дружба – кошмарнейший из моих кошмаров.

– Других стимулов мне и не нужно. – Я прижалась к боку Тарана и игриво похлопала его по бедру. – Таран, зови меня просто Дием и давай на «ты».

Взгляд Лютера метнулся к моей руке. Веселье снова скрылось за железной маской.

– Осмелюсь напомнить вам обоим, что вы сидите перед огромной толпой гостей, каждый из которых следит за вашим разговором.

Густой румянец залил мне щеки. Я положила руки на колени и села неестественно прямо.

– Ревность, дорогой кузен, еще не повод портить нам веселье, – заметил Таран.

– Я не ревную, – процедил Лютер, но прозвучало так неискренне, что я взглянула на него с удивлением. – И не надо врать королеве. Всем известно, что твоя любимая кузина – Элинор.

Вдруг вспомнилось, сколько страданий было в лице девушки, когда мы с Сорой прилетели на арену. Я повернулась, чтобы разыскать ее на балконе, а она сидела прямо за мной, с красными опухшими глазами и плотно поджатыми губами.

Я взяла ее за руку:

– Элинор, что случилось?

Ее пальчики дрожали у меня в ладони.

– Твое платье... Я должна была тебя предупредить. – Элинор потупилась и понизила голос до шепота: – Только мне оказали доверие, а я его не оправдала.

Я сжала ей руку:

– Все в порядке. Это же только платье.

– Ничего не в порядке. – Элинор поморщилась. – На похороны мы надеваем красное в честь крови Клана, что течет у нас в венах. Еще надеваем что-то блестящее как символ посмертного мира, куда попадают души достойных. Черный наряд... его... ну...

– ...расценят как неуважение к Клану и как намек на то, что ты считаешь душу короля недостойной посмертной жизни, – договорил за нее Лютер.

Его голос звучал холодно, в устремленном на Элинор взгляде читался упрек.

Я фыркнула:

– Если бы знала это, то наверняка надела бы черное... – Злой взгляд Лютера метнулся ко мне, и я прикусила язык. – Вряд ли дело настолько страшное, – возразила я. – Я и других в черном видела.

– Это смертные гости, – пояснил Лютер. – С них спрос другой. Но если посетители решат, что ты надела черное в знак лояльности к смертным...

Вспомнилось, как Реми предупреждал: именно из-за возможной связи со смертными я рискую спровоцировать Оспаривание.

– Ладно, ничего не в порядке, – согласилась я.

Элинор повесила голову:

– Простите, Ваше Величество. Я всем расскажу, что платье выбирала я, а не вы, и сложу с себя полномочия вашего советника.

– Ты сделала ее своим советником? – спросил Эмонн с соседнего дивана.

– Так и знал, что ты подслушиваешь, – буркнул Таран.

– Элинор – мой советник по вопросам культуры и придворной этики, – ответила я Эмонну.

Тот, прищурившись, уставился на безутешную кузину, словно увидел в ней новую угрозу.

– Культуры и придворной этики? – насмешливо переспросил Таран.

Я вскинула брови:

– Кузен Таран, у тебя есть какие-то возражения?

– Есть, но вслух я их не выскажу.

Я легонько потрепала его по щеке:

– А ты умнее, чем кажешься.

Таран зажал мою ладонь между своими и улыбнулся еще шире:

– Я и правда влюблен!

Я засмеялась и снова повернулась к Элинор:

– Во-первых, я просила звать меня Дием. Мы же подруги, помнишь? – Я ободряюще ей улыбнулась. – Во-вторых, ты точно не станешь брать вину на себя.

– Она должна это сделать, – пробурчал Лютер. – В таком вопросе она и должна была тебя проконсультировать.

– Не вмешивайся! – осадила принца я, и он нахмурился.

– Лютер прав, – проговорила Элинор. – Я подвела тебя. Я не достойна...

– Не смей заканчивать эту фразу! – воскликнула я. – Если кто в королевстве доказал, что достоин быть моим советником, то это ты, Элинор.

Лютер ощетинился.

– А как же я? – спросил Таран, надувая губы. – Я мог бы консультировать тебя... Я не знаю, в чем-нибудь.

– В пьянстве, – манерно растягивая слова, подсказал Эмонн. – В распутстве. В никчемничестве.

– Вот именно.

Проигнорировав перепалку братьев, я повернулась к Элинор.

– Ты сделала это нарочно? – спросила я.

– Конечно нет, – тихо ответила она.

– Сейчас ты поступила бы иначе?

– Да, клянусь.

– Получается, как советник ты стала лучше, потому что теперь ты станешь учитывать то, что прежде могла упустить?

Элинор изменилась в лице, сообразив, на что я намекаю. Она кивнула, и сквозь маску стыда пробилась слабая улыбка.

– Ну, тогда всё, забыли. Не хочу больше про это вспоминать. – Я повернулась к Лютеру и многозначительно на него взглянула. – Не знаю, как заведено у вас, но в среде, где росла я, не принято тыкать пальцем на совершившего непреднамеренную ошибку.

– Ты впрямь не понимаешь, как заведено у нас, в этом и проблема, – прорычал Лютер. – Ты королева, не прошедшая Оспаривание. Непреднамеренные ошибки могут стоить тебе жизни.

– Тогда хоть погибну красавицей в этом потрясающем платье. – Разозлившись, я перебросила волосы через плечо, подняла подол черного платья и закинула ногу на ногу.

Под шрамом, пересекавшим шею Лютера, проступила вена. Он поднялся и одернул камзол.

– Мне пора сказать надгробное слово, – холодно проговорил Лютер и направился к сцене.

Я нахмурилась, раздраженно сложив руки на груди.

Таран усмехнулся:

– Да здравствует королева!

Глава 17

Я начинала гадать, не меряют ли Потомки время годами собачьей жизни, потому что похороны, которые, как уверял Лютер, «продлятся максимум час», растянулись, как мне казалось, на три десятилетия.

Выступающие лились нескончаемым потоком, произносили слова уважения покойному королю, ни в одном из которых искренности не чувствовалось. Даже надгробная речь Лютера получилась сухой и бесстрастной, без намека на многогранные эмоции, с которыми он описывал их сложные отношения мне без свидетелей.

Реми и Гэрет рассказали о том, как король отстаивал интересы семьи, главы Двадцати Домов – о важных сделках, которые он помог заключить; посланцы других девяти королевств выразили соболезнования своих монархов и подчеркнули важность наших долгосрочных союзов.

Последняя группа заинтересовала меня больше всего. Так и подмывало броситься на огороженный участок, где иноземных посланцев сторожил многочисленный контингент стражей под командованием Аликс, и закидать вопросами об их королевствах. Судя по напряженному вниманию, с каким меня разглядывали иноземцы, им страстно хотелось того же.

Речи чередовались с выступлениями люмносских музыкантов, исполнявших песни в честь покойного короля. Прямо сейчас небольшой оркестр играл совершенно отвратительное произведение, по заверениям дирижера бывшее у Ультера в числе любимых.

То, что оркестранты играют одно и то же произведение, стало понятно не сразу, поэтому выступление не задалось.

– Если я погибну на Оспаривании, мои похороны превратятся в такой же маскарад, или меня просто швырнут в безымянную могилу и начнут славить следующего монарха? – спросила я.

Таран задумчиво хмыкнул:

– Ну, ты и так будешь валяться в могиле, а мы – и так сидеть здесь на своих местах. Наверное... мы закидаем тебя бревнами и совместим похороны с праздником.

Корбуа, сидевшие рядом с нами, обменялись полными ужаса взглядами, а мы с Тараном – озорными улыбками.

Пока длилась похоронная церемония, мы с ним успели подружиться. В Таране имелось что-то мигом мне приглянувшееся. Как все Потомки, он был невероятно, пугающе красивым, но, в отличие от своих родичей, не скупился на улыбки и смех. На мою дерзость Таран отвечал молниеносными остротами и относился ко мне не как к смертной и не как к королеве, а как к равной.

В первый час мы заливались хохотом всякий раз, когда Таран смотрел на мое черное платье. Поклявшись называть меня «Ее Депрессивное Величество, королева Дием, Монаршья Похоронщица» до конца дней моих, он обнял меня за шею и принялся дразнить других членов семьи.

У меня возникло смутное подозрение, что это подчеркнутое дружелюбие Тарана на деле было проявлением милосердия с целью защитить меня от жестокости его родных. Фокус не удался: я по-прежнему остро чувствовала каждый недобрый взгляд, каждый возмущенный шепот, но Таран отнесся ко мне по-доброму, а такое не скоро забудешь.

– Так Оспаривание проводится на этой арене? – спросила я, и Таран кивнул.

Я обвела взглядом кроваво-красное пятно собравшихся, попробовала вообразить их болеющими за меня, но смогла представить лишь их перекошенные от отвращения лица, как в момент моего прибытия.

– Зрители тоже будут в красном?

– Только если решат, что ты погибнешь.

– Значит, будут.

– Ты не погибнешь на Оспаривании, – вмешался Лютер.

– Ты этого не знаешь, – возразила я.

– Может, он планирует убить тебя до Оспаривания, – предположил Таран.

Я нахмурилась:

– Дельная мысль! Надо будет поболтать об этом с Сорой.

С площадки у нас над головами донеслось негромкое ворчание.

– Ты не погибнешь, потому что я этого не допущу. – Лютер сильно напряг плечи и не сводил глаз с поверхности арены. – У нас в арсенале немало средств добиться твоей коронации. Я использую все, которые понадобятся. Ты должна занять трон.

Я поджала губы, чтобы сдержать улыбку. Да, я по-прежнему злилась на то, что Лютер отругал Элинор, но его грубоватое, чрезмерно опекающее заступничество не могло не растрогать.

Я коленом задела колено Лютера, заставляя взглянуть на меня. Смотреть на его суровое лицо было чуть ли не больно теперь, когда я понимала, что это выражение – плод долгих лет изоляции, на которые Лютера обрекли его магическая сила, его семья, его судьба. Таким был публичный Лютер. Бессердечный принц.

Только я знала, как дела обстоят на самом деле.

– Ты не погибнешь, – повторил Лютер, сверкая глазами.

Мой взгляд упал на тело короля. На миг мне представилось, что это мой погребальный костер – мой труп искорежен и окровавлен в проигранном бою, мои отец и брат рыдают на арене.

В горле защипало.

– Обещаешь? – шепотом спросила я, вспоминая его слова.

«Обещание я выполняю, Ваше Величество. Чего бы это ни стоило».

Лютер кивнул:

– Обещаю.

– Лютер! – резко окликнул его Реми. – Стихотворение.

Лютер вытащил из внутреннего кармана сложенный листок бумаги и вернулся на сцену.

Он заговорил – его голос загудел над ареной:

– Большинству собравшихся известно, что Рафеол, предназначенец короля Ультера, погиб много лет назад. Рафеол был талантливым поэтом, и когда Ультер взошел на трон, написал оду во славу его правления. Хочу зачитать вам отрывок из того опуса.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза, слушая, как Лютер глубоким голосом читает красивые, мелодичные стихи. Преданность Рафеола своему коронованному другу чувствовалась в каждой строчке – мы все плакали и смеялись над тем, как он перечислял подвиги Ультера на поле боя и в мирной жизни.

– Я и не знала, что у Ультера был такой друг, – призналась я. – Когда погиб Рафеол?

Элинор подалась вперед, так что ее лицо оказалось вплотную к моему.

– Менее чем через месяц после коронации Ультера. Его отравили посланники Дома-соперника. Душераздирающая история.

– Соперники отравили лучшего друга короля?

Элинор кивнула:

– Вскоре после коронации Ультера обманули торговые партнеры. Он решил продемонстрировать свою силу до Оспаривания и уничтожил их Дом. Он захватил собственность нерадивых партнеров, приказал им покинуть Люмнос, присоединиться к другому Дому или влиться в ряды Бездомных Потомков, живущих на окраине нашего королевства.

– И все из-за обмана в бизнесе?

– Дальше стало еще хуже. – Элинор сокрушенно вздохнула. – Старейшина того Дома решила, что терять им нечего, отравила Рафеола редким ядом и в обмен на противоядие потребовала от Ультера восстановить их Дом в правах. Она даже настаивала на обременительном договоре, чтобы Ультер не покарал ее Дом впоследствии.

– И Ультер не согласился?

– Согласился. Старейшина дала ему противоядие, но не то. А договор она составила так хитро, что Ультер ничего не мог поделать. Рафеол умер, а Ультер не мог отомстить, не потеряв магическую силу.

– Ужас! – охнула я. – Неужели убийца осталась безнаказанной?!

– Нет, не осталась. Тут дела и становятся хуже. Договор она составила хитро, но недостаточно хитро, потому что связала им лишь Ультера, а не остальных Корбуа. Король отомстить не мог – зато могли его братья.

Я вскинула брови:

– И что же они сделали?

Элинор пожевала губу и нервно глянула на дядей:

– Обнулили весь Дом.

Я развернулась, чтобы посмотреть Элинор в глаза.

– Обнулили? В смысле?..

– В смысле истребили. Всех до единого. За ночь уничтожили целую семью.

– Даже... даже детей? Невинных?

Ответом мне была грустная, болезненная гримаса.

Я снова села прямо, глядя на Реми и Гэрета, а в ушах у меня громко стучала кровь.

– Ультер от потери друга так и не оправился, – продолжала Элинор. – Советниками он впредь назначал лишь своих братьев и племянников, а жить и работать во дворце позволял только Корбуа. Представителям других Домов он доверять отказывался.

У меня болезненно сжималось и разрывалось сердце.

– А Лютер... Он принимал участие в убийствах? – Я нервно сглотнула – слышать ответ мне не слишком хотелось, но следовало.

– Нет-нет, – зачастила Элинор. – Лютер в то время еще не родился.

Я ссутулилась от облегчения.

Таран хмуро на меня глянул:

– Ты впрямь считаешь, что Лютер стал бы участвовать в чем-то подобном? – Лицо у него было обиженным, чуть ли не оскорбленным, словно я обвинила его.

– Я едва знаю Лютера, – пробормотала я, чувствуя, что заливаюсь краской. – Понятия не имею, на что он способен.

Таран покачал головой и отвернулся.

Меня стало терзать чувство вины.

– Новых друзей король не завел? – спросила я. – Ни с кем не сблизился?

– Рафеол был его предназначенцем, – невозмутимо ответила Элинор.

– То есть он даже не пытался?

– Рафеол был его предназначенцем, – повторила она, странно на меня глядя.

– У смертных нет предназначенных судьбой, – сказал Таран кузине. – Она не понимает, что это значит.

Элинор удивленно вытаращила глаза, на лице у нее отразился шок.

– Ты впрямь не знаешь нашу культуру?

Я пожала плечами:

– Только то, чему учат в школах для смертных.

– И чему же там учат? – спросил Таран. – Что Потомки – злобные чудовища, которые рыщут, готовые сожрать смертных?

– Напротив, – съязвила я, – нас учат, что вы прекрасны и несете смерть всем, кто говорит обратное. – Смешки Тарана я вполне могла вынести, но надменность, с какой Потомки говорили о смертных, неизменно меня бесила. – Информацию, которую позволено знать Потомкам, определяет монарх. Тех, кто пытается узнать больше дозволенного, Потомки насаживают на клинки. – Я показала на Реми и Гэрета. – Изъяны в моем образовании можешь обсудить с теми двумя и с их Стражем Закона.

С лица Тарана вмиг исчезли все следы осуждения.

– Прости, я не представлял, что это так, – тихо сказал он.

Я стиснула зубы и снова повернулась к Элинор:

– Предназначенные судьбой... Можешь объяснить мне, что в них особенного?

Элинор кивнула:

– Мы, Потомки, можем быть родственниками, можем быть друзьями. Также мужчина и женщина могут стать мужем и женой, но для нас брак лишь церемония обмена кольцами и клятвами. Женятся и выходят замуж по множеству причин – и по любви, и ради политической выгоды, нужных союзов, денег, – так что расходиться и вступать в брак по новой можно сколько душе угодно. Но предназначение судьбы... – глаза Элинор благоговейно заблестели, – это куда больше. Предназначение судьбы порождается только искренней дружбой или настоящей любовью.

Я скептически на нее посмотрела:

– Как романтично...

Элинор мечтательно улыбнулась, не замечая моего цинизма:

– Попробовать совершить ритуал предназначенцев могут любые два Потомка, но связующая магия сработает, лишь если чувства обоих искренни и бескорыстны. И он, и она добровольно соглашаются поддерживать друг друга и в жизни, и в смерти. Став предназначенцами, они связывают свои души на веки вечные. Эти Потомки становятся братьями или сестрами по судьбе, а это намного больше, чем даже близнецы, это крепче и выше всех мыслимых связей. Близко подружиться с кем-то еще или в кого-то влюбиться просто не получится. Никогда. Так что если муж и жена станут еще и предназначенцами друг для друга – это вообще какой-то невероятный союз...

– А если кто-то из них умрет?

– Оставшийся будет одинок, пока тоже не умрет. Это наследие членов Клана, которые пожертвовали бессмертием ради своих смертных возлюбленных.

– Предназначение судьбы – это не просто стать назваными братьями или назваными сестрами. А если предназначенцы – мужчина и женщина, то это не просто любовные отношения мужчины и женщины, – вставил Таран, глаза которого так же засверкали. – Ваши тела становятся словно бы половинами целого. А если слишком долго находишься вдали от своего предназначенца, то заболеваешь. Говорят, даже умереть можешь.

– Я слышала, предназначенцы ощущают эмоции друг друга, – добавила Элинор. – И со смертью магическая связь не обрывается. Умерший первым остается в лимбе, пока к нему не присоединится другой. Достойность посмертия у них оценивается вместе, как у одной души.

– Это так трогательно! – радостно вздохнул Таран.

– Вы меня на это предназначение судьбой не подпишете, – пошутила я. По взгляду Тарана и Элинор казалось, что у меня выросла вторая голова. – Похоже, оно требует огромной самоотдачи, и очень... неотменяемо. Так, а если предназначенцами становятся муж и жена, чем предназначение лучше того же брака?

– Все дело в твоем предназначенце, – проговорила Элинор, растягивая последнее слово, будто им объяснялось все. – Быть так крепко связанным с тем, кого любишь, даже после смерти... Это величайшее чудо на свете.

Таран подался к нам с дикой ухмылкой:

– Говорят, секс со своей предназначенкой умопомрачителен.

Элинор замахала на Тарана рукой, хотя, судя по ухмылке, была с ним согласна.

– Связь предназначенцев священна, – добавил Таран. – Ее уважают все Потомки, вне зависимости от королевства. Если один из предназначенцев попадает в тюрьму, другому позволяется постоянно его навещать. Разлучать предназначенцев – оскорбление самого Клана.

Я откинулась на спинку диванчика, стараясь представить себе связь настолько интимную и нерушимую, чтобы отдать половину своей души другому, доверить ему защищать ее и хранить вечную верность. Вспомнилось брачное предложение Генри, которое я едва не отвергла, и в животе образовалась жуткая пустота.

– А как понять, что впрямь любишь кого-то достаточно сильно, чтобы стать предназначенцами?

– Ну, обряд очень прост, – прощебетала Элинор. – Пускаешь себе немного крови, навеки посвящаешь себя другому, и, если ваши чувства достаточны, магия делает остальное.

Вообще-то меня тревожила не специфика обряда, но слова Элинор привлекли мое внимание.

– Если магия не «включается», значит, ваша любовь не достаточно сильна?

– Такое случается сплошь и рядом, – ответил Таран.

– Это хуже всего, – простонала Элинор. – Наблюдать – сущее мучение. Некоторые пары устраивают пробный обряд, чтобы не опозориться. Теоретически связь может быть односторонней, поэтому...

– Что?! – вскричала я, чем привлекла внимание сидевших рядом Корбуа.

Таран улыбнулся моему выплеску эмоций:

– Обряд нередко начинают без свидетелей, дабы убедиться, что магия работает. Если связь устанавливает один человек, то и другой почти наверняка сможет.

– Но бывают и исключения?

– Очень редко, но бывают, – согласилась Элинор. – Они называются ненужными предназначениями. Это наихудшие проявления связи – ты обречен быть рядом со своим предназначенцем, чувствовать его радость и боль, но никаких преимуществ не получаешь, всю жизнь остаешься одиноким. – Элинор поморщилась, словно сама мысль об этом причиняла ей боль. – Страшнее судьбы не представишь.

Я присмотрелась к парочкам, сидевшим вокруг нас:

– Кто предназначенцы Дома Корбуа?

Элинор и Таран обменялись напряженными взглядами. Их лица перекосились от общей боли.

– Члены королевской семьи не проводят обряды предназначения. – Элинор поникла. – И даже в брак вступают не по любви, а только ради стратегических союзов. Дядя Гэрет пригрозил, что, если я проведу обряд предназначения без его согласия, меня вышлют из королевства.

Таран негромко заворчал, но, судя по мрачному выражению лица, он получил ту же угрозу.

Я, прищурившись, посмотрела на трон, на котором сидел его отец. Чем лучше я узнавала Гэрета, тем больше он меня бесил. Завести предназначенца мне ничуть не улыбалось – мысли о простом браке с Генри не давали мне спать по ночам, – зато в любовь я очень даже верила.

За годы службы целительницей любовь я видела бесчисленное множество раз. Отчаянные, пронзительные мольбы спасти тяжело больного супруга, судорожные всхлипы облегчения, когда больной выздоравливал. Пожилые пары, не растерявшие преданность за десятилетия превратностей судьбы, которые прощались друг с другом навсегда. Здоровые супруги, умиравшие через несколько дней после своих партнеров, потому что их сердца отказывались биться в мире, в котором не билось сердце их половины.

Мне доводилось видеть любовь, которой не дали расправить крылья. Если я могла спасти своих новых друзей от такой трагедии – Пламя Пламенное, я впрямь завела друзей среди Потомков? – то побороться за это стоило.

Я вызывающе глянула на Тарана и Элинор:

– Передайте родным, что проводить обряды предназначения они могут, с кем им приспичит. Я отменяю приказ Гэрета. Если ему это не понравится, он может обсудить это с королевой.

Таран с надеждой на меня посмотрел:

– Ты серьезно?

– Думаешь, я позволю кому-нибудь встать между моими любимыми кузенами и умопомрачительным сексом?!

Таран с Элинор посмотрели друг на друга и улыбнулись.

– Прости, Элли, теперь она точно моя любимая Корбуа! – радостно заявил он.

– И моя тоже! – засмеялась Элинор.

– Стоило мне отойти на пару минут, и вы уже говорите о сексе?

Мы втроем подняли головы и увидели, что над нами, вскинув брови, возвышается Лютер.

– Дием отменяет запрет на обряды предназначения среди членов королевской семьи, – ухмыляясь, сообщила Элинор. – И все во имя хорошего секса.

Таран притянул меня к себе и радостно улыбнулся кузену:

– Мы любим женщин с такими приоритетами в приказах, правда, Лю?

Пронзительный взгляд Лютера пригвоздил меня к месту.

– Да, любим, – согласился он с очаровательной мягкостью.

Я корчилась под его пристальным вниманием:

– Передай Элеане мое «на здоровье». Не забудьте прислать мне приглашение на ваш обряд предназначения. – Я старалась беззаботно щебетать, но слова звучали с горечью.

Таран фыркнул так громко, что смешок эхом разнесся по королевской ложе, и к нам повернулось множество лиц.

Лютер снова вклинился в свободное место рядом со мной; его тело прижалось к моему с кружащей голову силой. Сидел он неестественно прямо, не меньше моего чувствуя внимание собравшихся к нашему разговору.

– Элеана никогда не стала бы моей предназначенкой, – сухо сказал Лютер. – Наши отношения не имели ничего общего с любовью.

– Ты любил ее достаточно сильно, чтобы не расставаться с ней годами, – возразила я.

– Нет, Элеана и ее семья преследовали меня годами. Элеана хотела стать королевой-консортом, мой отец хотел союза с Домом Гановерр. А я хочу... – Мышца у челюсти Лютера дернулась: он заставил себя прикусить язык.

– Чего же ты хочешь, Лютер?

Его взгляд медленно скользнул ко мне. Лютер держал меня, как бабочку в ладонях, – трепещущую от его прикосновения и гадающую, погубит он ее или нет.

Волоски у меня на шее встали дыбом, когда Лютер прильнул губами мне к уху и низким грубым голосом проговорил:

– Того, что мне не достанется.

С моих губ сорвался тихий хриплый возглас. Листок со стихотворением громко хрустнул в руке Лютера, когда его пальцы крепко сжались в кулак. За спиной у нас Элинор засмеялась над чем-то сказанным Тараном, и Гэрет, вскочив со своего места, бросился к нам:

– Клянусь Блаженной Матерью, вы четверо можете умерить свое детское хихиканье? Вообще-то вы на похоронах. – Взгляд Гэрета впился в меня. – Мало неуважения вы сегодня выказали?

Горячая краска залила мне щеки. Я отпрянула от Лютера, вперив взгляд в колени, хотя чувство вины мало относилось к нагоняю Гэрета и куда больше к тому, как пылала моя кожа.

– Дядя Гэрет, – позвала сидевшая сзади Элинор, – виновата тут я, а не она. Я...

– Ты не прав, дядя, – громко перебил Лютер. – Как всегда, набрасываешься на невинных жертв.

Все сидящие в ложе замерли, словно Лютер переступил черту, которую я пока не видела. Я посмотрела на Эмонна, который глядел на него с раздражением, потом на Тарана, который казался удивленным и настороженным.

Лютер вызывающе поднял подбородок:

– Похороны Потомка – время праздновать. Уверен, покойный король счел бы за честь то, что мы смеемся.

– Как же близок ты был к моему брату, – ухмыльнулся Гэрет, подойдя ближе. – Какой особенный доступ ты имел к нему, когда его настигла безвременная смерть.

Теперь даже я затаила дыхание.

– Как примечательно, что ты так же сблизился с нашей новой молодой королевой, – добавил Гэрет. – Интересно, твои амбиции обрекут ее на такую же судьбу?

Казалось, Лютеру скучно, а слова Гэрета его ничуть не уязвили, но я-то видела фальшь, точнее, чувствовала, что́ за ней скрыто. Его сильная аура пульсировала у моей кожи; горячие волны ярости, исходившие от Лютера, чуть ли не обжигали.

Я открыла рот, чтобы вмешаться. Лютер бросил листок со стихотворением и стиснул мне ногу, удивив этим так, что я прикусила язык.

– Дядя, ты определенно эксперт в нанесении ударов по своим родным, – невозмутимо проговорил Лютер. – Хотя ты предпочитаешь самых маленьких и слабых.

– Лютер! – предостерегающе прорычал Таран.

Его обычная улыбка померкла, и я впервые увидела, как из-под его уживчивости и легкого нрава проглядывает пугающий воин.

Лютер бросил на него взгляд, а лазурные глаза Тарана будто назвали его предателем.

Каким-то образом я оказалась в темной, опасной пещере семейных секретов. Я убила бы за то, чтобы увидеть реакцию Элинор, но не смела шевельнуться. Краем глаза я посмотрела на Эмонна. Он сосредоточил внимание на верхней части моего бедра, которую сильно стиснули пальцы Лютера.

Гэрет резко хохотнул:

– Зачем тебе поднимать кулак, дорогой племянник, если тебя, кажется, устраивает то, что всю работу за тебя сделает Оспаривание? Приводишь ее сюда в черном платье, позволяешь смеяться и улыбаться, пока королевство скорбит. После твоих советов очередь Оспаривающих протянется до самого Фортоса. Я недооценивал твои амбиции.

Пальцы Лютера сильнее стиснули мне бедро. Возникло ощущение, что здесь, в королевской ложе, сейчас состоится Оспаривание совсем другого вида.

Собрав волю в кулак, я вырвалась из тисков Лютера.

– Единственный человек, который выбирает мне наряды, позволяет мне смеяться и улыбаться – это я сама, – холодно проговорила я. – Хотя я непременно вспомню ваши интереснейшие замечания, когда стану выбирать себе новых Стражей.

– Если до этого вообще дойдет, – пробурчал Гэрет.

– Дойдет обязательно, – широко улыбнулась я и приблизилась к Гэрету на пару шагов, чтобы мой голос слышал только он. – И когда дойдет, вы станете вымаливать у меня малейшие крохи милости, так же, как вымаливали у Ультера.

Ответный гнев Гэрета мог сровнять с землей гору.

– Ты, горлопанка дерзкая...

– Осторожнее, дядя, – пророкотал Лютер. – Она королева, а я по-прежнему Страж Закона. Казни – моя прерогатива.

Гэрет стоял, опустив руки, пальцы у него дергались. Он продолжал хмуриться, я – улыбаться, ненависти у нас в лицах было примерно поровну. Гэрет прищурился, потом резко развернулся и зашагал к трону.

Я хлопнулась на свое место и прикусила язык, чтобы сдержать поток слов, угрожавших сорваться с языка. В нашем ряду царило гробовое молчание. Никто не решался заговорить, всех слишком потряс только что разыгравшийся спектакль.

– Сиди спокойно, – тихо, но твердо сказал Лютер.

Природному упрямству вопреки, я послушалась.

– Не смотри на него. Не показывай им, что он тебя задел.

– Он и не задел! – рявкнула я, но в очередной раз послушалась.

Лютер вытянул ноги, как казалось, полностью расслабившись, и оперся на сиденье у меня за спиной. В процессе он смахнул мне волосы с плеча и большим пальцем погладил шею – жест получился таким быстрым, что вполне мог быть случайным.

Устремив вперед неподвижный ледяной взгляд, Лютер чуть заметно наклонил голову ко мне.

– Гэрет опасен, – зашептал он. – Одно дело, когда его провоцирую я. Без благословения моего отца на меня он не нападет. А вот на тебя...

– Я не боюсь Гэрета, – процедила я. – Он, может, и опасен, а я, да проклянут меня боги, смертоносна!

Хвастовству вопреки, я не слишком верила собственным словам. Сжав в кулаки лежащие на коленях руки, я пыталась игнорировать дурное предчувствие, что совершила серьезнейшую ошибку.

Глава 18

– Что это было? – прошипела мне на ухо Элинор, едва Лютер отошел для участия в очередной части церемонии, которая, вне сомнений, продолжалась уже второе столетие.

– Я собиралась спросить тебя о том же, – ответила я, повернувшись к ней лицом.

Элинор покачала головой – казалось, она сильно удивлена.

– Я уже подумала, что у нас будет двое похорон вместо одних.

– А то, что Лютер сказал о Гэрете, – что он имел в виду?

Элинор нервно взглянула на Тарана и понизила голос:

– Когда его сыновья были маленькими, то часто появлялись в школе со следами побоев и ожогами. Очень часто. По слухам, король поговорил с Гэретом и остановил зверства, хотя... – Элинор пожевала губу. – Примерно тогда у мальчишек проявился дар самоисцеления, так что наверняка никто не знал.

Я глянула на Эмонна и Тарана. Оба смотрели куда угодно, только не на своего отца, и казались беззащитными и несчастными.

Я безумно их жалела. Мне доводилось видеть пациентов, следы насилия у которых не сходили даже после того, как жестокое обращение заканчивалось.

Мой взгляд скользнул к Фрее, их матери. При нашей первой встрече я приняла ее за сообщницу Гэрета, такую же холодную и жестокую. Сейчас она смотрела прямо перед собой, казалась напряженной, измученной и больше напоминала тень.

– А Фрея что?

– Она ни слова против Гэрета не скажет. Фрея либо бесконечно верна мужу, либо бесконечно им запугана.

«Либо и то и другое», – подумала я.

– Хватит о Гэрете, – сказала Элинор. – Что происходит между тобой и Лютером?

– Ничего! – Мой ответ прозвучал пронзительно. – Как тебе такое в голову взбрело?!

– Дием! – Элинор поддела меня локтем. – В девяти королевствах не найдется Потомка с самоконтролем больше, чем у Лютера, а он безостановочно тебя касается. Чуть голову не оторвал Гэрету за то, что тот тебя оскорбил. А ты приревновала его к Элеане...

– Я не приревновала!

– Лютер постоянно тебе улыбается. Он не улыбается никому, кроме Тарана и Лили. – Элинор пронзила меня озорным взглядом. – А это не те улыбки, которые он дарит Тарану и Лили.

Я чувствовала себя слишком распаленной, обнаженной и до мучительного сбитой с толку.

Мне казалось, эпизоды, периодически возникавшие у нас с ним, были «проблесками» настоящего Лютера, выглядывающего из-за жестокой маски. Я думала, что наконец увидела его со стороны, открытой родным и близким.

Мне и в голову не приходило, что с такой стороны Лютера не видел никто.

– Лютер просто старается подольститься ко мне, чтобы получить должность советника, – перевела стрелки я. – Он понял, что мне нравятся добрые люди, вот и прикидывается добреньким.

– Угу. – Судя по многозначительному блеску в глазах Элинор, она не купилась.

– Кроме того... – Я сделала паузу, рывком притянула ее к себе и понизила голос: – У меня уже есть жених.

Брови Элинор взлетели до небес, ладонь метнулась ко рту.

– Что? Кто? – Она оглядела наш ярус. – Эмонн? Блаженный Клан, ну у него и скорость!

– Элинор, я здесь лишь неделю. Ни с одним из твоих кузенов я не помолвлена.

– Ты помолвлена?! – Она взвизгнула. – У нас будет король-консорт? – Элинор наклонила голову. – Погоди, если его здесь нет, то он наверняка... ой!

– Знаю, это необычно! – выпалила я, увидев ее выпученные от тревоги глаза. – Пожалуйста, никому не рассказывай. Я еще не определилась окончательно.

– Конечно-конечно, я не скажу... – Элинор заерзала на своем стуле. – Ну... я здесь, если ты захочешь это обсудить.

Элинор очень старалась меня поддерживать, но ужас в ее глазах говорил сам за себя. Она, наверное, была моей единственной подругой за пределами Смертного Города, и если так реагировала она...

Лютер был прав. По доброй воле Потомки никогда не примут смертного в качестве короля-консорта.

Я напомнила себе, что мне все равно. Я никогда не позволю им определять, кто достоин быть моим спутником. Смертная я или Потомок, королева или нет, своими чувствами я буду распоряжаться сама.

Но... но.

– Дием, они тебя ждут.

Я вырвалась из плена своих блуждающих мыслей. Сердце екнуло: вся королевская ложа смотрела на меня.

Таран легонько меня подтолкнул.

– Иди! – велел он.

Я испуганно на него взглянула:

– Куда идти?

– Они объявили, что ты подожжешь погребальный костер. – Таран наклонил голову к передней части сцены, где стоял Реми, вытянув руку и глядя на меня.

Я неуверенно поднялась и нервно сглотнула. Эту часть в предварительном рассказе о похоронах Лютер не упоминал. Я стала искать его взглядом и нашла стоящим у сцены со встревоженным выражением лица, от которого спокойнее мне не стало.

– Ваше Величество! – позвал Реми, протягивая руку еще дальше.

Я медленно подошла к регенту и положила ладонь ему на руку. У меня запястье запульсировало, напоминая о нашем обременительном договоре, который стал казаться важнее с тех пор, как я услышала историю Рафеола.

– В чем дело? – спросила я. – Разве я уже не сыграла свою роль в этой церемонии?

С другой стороны ко мне подошел Гэрет:

– Разжечь погребальный костер короля – величайшая честь. Как старший брат Ультера, это должен был сделать я, но... – На губах у него появилась змеиная улыбка. – Считайте это моим подарком нашей новой королеве.

В голове зазвенел тревожный звоночек. Задание казалось довольно простым, но почему-то от самодовольного голоса Гэрета по спине у меня пробежал холодок.

Может, он просто хотел снова выставить напоказ мое черное платье, чтобы привлечь внимание к моему невежеству. В таком случае я твердо решила доказать ему, что мой дух так просто не сломить.

Расправив плечи, я лучезарно улыбнулась Гэрету.

– Вы такой заботливый, дядюшка! – проворковала я, пожалуй, слишком радуясь тому, как он стиснул зубы, услышав последнее слово. – Уверяю вас, я найду способ ответить на вашу любезность.

Реми повел меня вниз по лестнице к поверхности арены. Мы обошли костер наполовину, пока не оказались лицом к королевской ложе.

Я огляделась в поиске факела или любого другого источника огня, но не обнаружила ничего и хмуро посмотрела на Реми:

– И чем я должна разжечь костер?

– Магической силой, Ваше Величество.

Я замерла:

– Моей магической силой?

– Вокруг костра разложена сухая растопка. Одной искры должно хватить, чтобы она легко воспламенилась.

У меня участилось дыхание.

– То есть... Я не могу использовать обычное пламя? – пробормотала я.

– Мой сын заверил меня, что вы владеете и магией света, и магией тени, – хмуро ответил Реми.

– Она впрямь ими владеет, – вмешался Лютер.

Он вытаращил глаза, пытаясь передать мне какое-то безмолвное сообщение, но слишком сильная паника в мыслях не давала мне его расшифровать.

– Да, да, мой племянник буквально восторгался вашей магической силой, – проурчал Гэрет, упиваясь моим расстройством. – Он подробно описал нам ее, но мы все жаждем увидеть ее впечатляющее проявление своими глазами.

Я зло зыркнула на Лютера, обвиняя его в предательстве, и увидела, как удивление в лице Лютера сменилось сомнением. Сила моей магии вряд ли была секретом – иначе я не унаследовала бы корону, – но случившееся в подземной тюрьме казалось мне чем-то интимным, чем-то принадлежащим только нам двоим. Подробности я даже Теллеру не раскрывала.

– Может, это ошибка, – медленно проговорил Лютер. – Вдруг зрители увидят, что наша королева пользуется магией для такого простого действия, поймут всё неправильно и сочтут ее слабой?

Гэрет пожал плечами:

– Ну, тогда ей придется устроить для них спектакль, да?

Лютер начал протестовать, но его перебил Реми:

– Гэрет прав. Яркая демонстрация магической силы очень поможет предотвратить Оспаривание, особенно после... – Он глянул на мое платье и скривился. – Этого. Убедить зрителей доверять вам не удалось, так пусть хоть боятся вас.

Зловещие слова Реми заставили меня вспомнить кровавые меры, которые они с Гэретом приняли, чтобы одолеть врагов брата и продемонстрировать его силу до Оспаривания Ультера. Я очень сомневалась, что они пойдут на подобное ради меня, но уверенности не было, и уже это выбивало из колеи.

– Давайте, Ваше Величество, – нарочито медленно проговорил Гэрет. – Покажите, на что вы способны.

– Я не так натренирована, как вы трое, – напомнила я. – Вдруг я кого-то раню?

– У арены есть магический барьер, защищающий зрителей, – сказал Реми и опасливо меня оглядел. – Пожалуй, нам троим стоит уйти за этот щит. На всякий случай.

Реми поклонился и повернулся к лестнице, Гэрет – следом, ядовито улыбнувшись мне напоследок.

Лютер потянулся к моей руке, а я отступила на шаг, до сих пор уязвленная тем, что он рассказал обо мне родным.

Лютер нахмурил лоб:

– Ты справишься. Просто делай то же самое, что делала в подземной тюрьме.

– Я даже не знаю, как у меня все там получилось.

– В тот вечер тебе было трудно использовать свою магическую силу, потому что ты не хотела ее использовать. Ты не хотела принять свою сущность. Как только перестанешь ее подавлять и обратишь себе во благо, божественность будет отзываться на твой зов. Тогда ни одна душа в Люмносе не осмелится оспорить твои права.

Лютер впился в меня взглядом с таким неистовством, что я затаила дыхание в ожидании того, что случится дальше. Он осторожно шагнул ко мне, и на сей раз я не отпрянула.

– Блаженная Мать Люмнос выбрала тебя не просто так. Она увидела, кто ты и на что способна. Докажи им то, что мы с тобой уже знаем, – ты способна на это и на многое другое.

Говорил Лютер шепотом, но сила его голоса живым щитом укрепила мое нутро.

– Дай себе волю, моя королева. Покажи этому миру, что значит быть Дием Беллатор.

Мое имя, мое настоящее имя, само по себе было искрой, способной поджечь сухую растопку. По телу пронесся огненный поток эмоций – гордость вперемешку со страхом, надежда с решимостью.

Лицо Лютера мягко засияло. Не сразу я поняла, что такой эффект создаю я – у моей собственной кожи появилось мерцающее перламутровое свечение. Глянув на черную ткань своего платья, я поняла, что оно превратилось в движущуюся тень дымчато-черных побегов. По толпе прокатился ропот.

Лютер ударил себя в грудь, салютуя.

– Дай себе волю! – прошипел он.

Не сводя с меня глаз, Лютер начал пятиться, потом низко поклонился и отступил к лестнице, где теперь ждали Реми и Гэрет.

Нервно сглотнув, я повернулась к костру. Как всегда, когда внутри меня взрывалась магия, я старалась расслышать голос. Слышать я его не слышала, зато чувствовала, как магия шевелится глубоко в груди.

Я вытянула руки перед собой, веля силе появиться на ладонях так же, как при мне делал Лютер. Внимательные, взволнованные взгляды зрителей окружали меня, словно туман. Я точно не знала, чего им хочется от меня больше – скандального провала или блистательного успеха.

Под ребрами появилось покалывание. Оно усиливалось и расползалось, пока не заполнило грудь, потом живот, потом по рукам и ногам потекло к ступням и кистям. Знакомое ощущение ледяного жара начало распространяться по ладоням.

В ушах у меня звучали слова Лютера:

«Дай себе волю, моя королева!»

Кожа у меня еще ярче засветилась серебристым светом, на песчаной площадке вокруг места, где я стояла, появилось гало. Той ночью в подземной тюрьме я отчаянно боялась заглянуть в глаза реальности того, что я Потомок, и не позволила себе насладиться тем, как приятно дать силе свободу. Каким правильным казалось то, что я владею магией, данной мне по праву рождения.

Тенистые побеги моего платья стекли в живое озерцо у ног, извивающееся от неистовой энергии. Покалывание усилилось пуще прежнего, оно безостановочно пульсировало, а ощущение ледяного жара в ладонях становилось все интенсивнее.

Я подняла глаза на Лютера. Мы были среди людей, а он сбросил маску и улыбался искренней, ничем не сдерживаемой улыбкой, которую подарил мне, когда я впервые выпустила свою магическую силу на свободу. У меня сердце пело от такого зрелища.

«Дай себе волю, моя королева!»

Вокруг руки у меня закружились искры, волнуясь все сильнее, я снова перевела взгляд на погребальный костер.

Я могла справиться. Я могла показать, как сильна, как опасна могу быть, если меня спровоцировать. Я могла быть устрашающей королевой, которую видел во мне Лютер.

Я могла нанести удар, который Потомкам никогда не забыть.

А потом мой взгляд зацепился за что-то в толпе зрителей.

Черное пятно в верхних ярусах, скрытое королевской ложей. Смертный гость, посаженный в угол, чтобы не привлекал внимания, но прямо на глазах у Соры, если осмелится закатить скандал.

Здравый смысл подсказывал, что присматриваться не надо. Я знала, что увижу знакомые лица, выражающие то же отвращение, какое я увидала у Генри, когда он обнаружил меня во дворце.

Вот только сдержанность никогда не была моей сильной стороной.

И тотчас я увидела Мору, сидящую прямо передо мной.

Ну конечно. Она была официальной дворцовой целительницей. Она месяцами ухаживала за покойным королем. Если кого из смертных и следовало пригласить на похороны, то это ее.

Мора мертвенно побледнела, выпучила глаза и беспокойно заламывала лежащие на коленях руки. На меня она смотрела так, словно знать не желала – словно я была чудовищем, которое вот-вот заглотит ее целиком.

Моя магия мерцала и тускнела: я пыталась сохранить контроль. «Соберись! – думала я. – Потом разыщу Мору и всё объясню. Я докажу, что перед ней та же Дием, которую она всегда знала».

Я снова попыталась сосредоточиться на другом, но Мора повернула голову, и я посмотрела в ту же сторону.

Встретив взгляд отца.

Моя магия улетучилась. Кожа потускнела. Ладони опустели. Платье превратилось в кусок простой, ничем не примечательной ткани.

Снова и снова в ушах у меня звучал наш последний разговор.

«Ты мне не отец!»

Никогда прежде истинность этих слов не была так очевидна. И никогда еще мне так отчаянно не хотелось взять их обратно.

Андрей плакал. Я видела это даже издали: его мокрые щеки блестели на ярком солнце.

Это потрясло меня. Раздавило, как букашку.

Я никогда не видела Андрея плачущим. Никогда. Ни когда родился Теллер, ни даже после исчезновения моей матери. Он был спокойным, он был уверенным, он был непоколебимой силой. Для нашей семьи он был мощным щитом, который ни одной стреле не пронзить.

А это его сломало.

Я его сломала.

Я рухнула на колени, едва услышав, как охнули зрители. Ко мне тотчас вернулась вся боль, которую я испытала, узнав, что я Потомок. Руки беспомощно повисли, тело содрогнулось. Ни проблеска магической силы, ни шепота божественности я не чувствовала.

Ничего, кроме отчаяния.

Разразился хаос. Смертные шептались и показывали пальцами, Потомки кричали, члены королевской семьи бросились к сцене, чтобы лучше рассмотреть. Краем глаза я увидела, что ко мне пытается пробиться Лютер, но Реми и Гэрет его не пускают.

Я опустила голову, не в силах вынести происходящее. Мир сжимался вокруг меня, давил на горло, пока я не начала задыхаться.

Дикий рык мгновенно заставил собравшихся замолчать. Я услышала хлопанье крыльев, потом арена содрогнулась так, что всколыхнулось песчаное покрытие, и раздался тихий, хрипловатый стон.

Подняв голову, я заглянула в золотые глаза Соры. Рыкнув так, что у меня чуть кости не потрескались, гриверна встала на дыбы и разомкнула челюсти. Она резко повернула голову – поток голубого драконьего огня вылетел у нее меж клыков и объял костер.

За считаные секунды тело короля исчезло в искрящемся сапфировом пламени. Невыносимый жар обжег мне кожу и против воли вернул к навязчивым воспоминаниям об атаке на оружейный склад.

Той ночью на складе Бенетта я почти сдалась. Я убедила себя, что моим родным и близким будет лучше без меня и без проблем, которые я, как мне казалось, вечно создаю. Я легла рядом с убитым стражем и предложила смерти заключить меня в объятия.

Но голос отказался поставить на мне точку. Божественность спасла мне жизнь, заставив подняться и напомнив о силе, которая жила внутри меня.

А потом я вспомнила конец – тот момент, когда склад начал рушиться. Те последние моменты, когда я заглянула Лютеру в глаза и увидела... сама толком не знаю что. Будущее, которое могло настать, если бы мне хватило отваги к нему идти.

Судьбу.

Внезапно на спину мне легла чья-то твердая рука.

– Тебе нужно покинуть арену. – В голосе Лютера звучало напряжение с примесью тревоги. – Сора отнесет тебя обратно во дворец. Я приду, как только смогу.

– Мой отец, – прохрипела я. – Он здесь. Он меня видел.

Лютер резко повернул голову туда, где сидели смертные зрители, прищурился, потом негромко выругался.

– Я должна его увидеть, – прошептала я. – Я должна объяснить, я... – Я осеклась.

– Я приведу его во дворец. Тебе нужно покинуть арену. Сейчас же.

Лютер сел на корточки и протянул мне руку. Мышцы у него бугрились так, словно он был в секунде от того, чтобы поднять меня на руки и унести с арены. Пока мы шли к Соре, я наконец поддалась слабости и прислонилась к Лютеру, нуждаясь в силе, которая текла сквозь его защитную ауру. Когда я усаживалась на гриверну, он крепко держал меня за пояс, а едва я заверила, что все в порядке, подошел к Сориной морде и погладил гриверну по темной чешуе.

– Отнеси ее домой, – приказал Лютер. – Не подпускай к ней никого, кому она не доверяет.

Сора согласно хмыкнула. Не теряя ни секунды, она взмыла в небеса, оставив позади искрящийся кровавый рубин арены.

Глава 19

Сора полетела во дворец на головокружительной скорости. Я свернулась калачиком на ее теплой шерсти и сосредоточилась на том, как сдержать дрожь в ногах и стук зубов.

Целительская интуиция навела на мысль о том, что я ввергла себя в какой-то магический шок тем, что собрала столько магической силы, а на волю не выпустила. Это стало болезненным напоминанием о том, как много мне еще предстояло узнать – об этом мире, о магии, даже о своем теле.

Я пыталась отдохнуть, но, закрывая глаза, каждый раз видела заплаканное лицо моего отца. Что я скажу ему, когда наконец встречу? Что я могу ему сказать?

Мы приблизились к дворцу, Сора плавно опустилась на свой насест. Я, слезая с нее, чуть не рухнула на дрожащие колени, но Сора, вытянув длинную шею, просунула голову мне под руки, чтобы удержать в вертикальном положении, пока я не добралась до софы у арки в гостиной.

Милая гриверна суетилась вокруг меня, как наседка. Полыхнув огнем, она разожгла камин и зубастой пастью натянула на меня одеяло. Лишь когда меня перестало трясти, а дыхание вернулось к здоровому ритму, Сора перестала расхаживать взад-вперед с таким видом, будто я вот-вот умру. Потом она превратилась в часового – неподвижно села рядом со мной и, подняв крылья, зло уставилась на дверь.

– Ты должна повиноваться мне, а не Лютеру, – сказала я со слабой улыбкой. – Мы его не любим, помнишь?

Сора раздраженно зафыркала, словно говоря: «Я выполняю свои обязанности» и «Ты жуткая лгунья».

Вытянув руку, я погладила границу между змеиной шеей и львиным телом, восторгаясь тем, как переливающиеся чешуйки переходят в грубую шерсть.

– Спасибо, что помогаешь мне. Знаю, у тебя нет выбора, но все равно... спасибо.

Сора снова фыркнула и накрыла меня крылом. Его тепло согрело меня до самых костей, и вскоре я забылась беспокойным сном, мучаясь кошмарами о пожаре и серо-голубых глазах, от которых не могла скрыться.

* * *

Разбудил меня негромкий стук, а потом скрипнула дверь. Меня пронзило дурное предчувствие, но Сора не шелохнулась. Раз она не нападала, значит...

Я вскочила, Сорино крыло скатилось с меня вместе с одеялами. У двери стоял Лютер вместе с мужчиной, закутанным в тяжелую коричневую накидку. Мужчина потянул за капюшон, и тот упал ему на спину.

– Отец, – прошептала я.

Взгляд его карамельных глаз дико метался между моим лицом, моим нарядом, комнатой и гриверной, не в силах охватить все сразу. Наконец взгляд остановился у меня над головой.

– Это правда, – шепнул он. – Ты впрямь новая королева.

Лютер, снова превратившийся в бесстрастного принца, внимательно на меня посмотрел:

– Полагаю, вам хотелось бы поговорить наедине.

– Да, нам так хотелось бы, – ответил за меня отец.

Лютер не шевелился, дожидаясь подтверждения от меня. На его железном фасаде проступили чуть заметные трещины, сквозь которые просочилась тревога.

Я вымучила слабую улыбку:

– Да, нам так хотелось бы. Спасибо, Лютер.

Кадык заходил у него на шее, намекая на невысказанные слова, но потом Лютер отвесил неглубокий поклон и вышел.

Я смотрела на отца, отчаянно стараясь разлить море мыслей по словам и предложениям.

– Ты знал? – наконец спросила я. – Ты знал, что я... – Я замялась: озвучивать новую реальность было по-прежнему трудно.

– Я подозревал, – признал отец. – Когда у тебя глаза изменились.

– А у мамы ты спрашивал?

Чувство вины отразилось на видавшем виды лице.

– Нет, не спрашивал.

– Все эти годы ты подозревал, но ни разу ничего не сказал? Ты позволял ей опаивать меня огнекорнем, чтобы прятать?

– Это был ее выбор.

– Ты мой отец, ты должен был защищать меня! – гневно заявила я, повышая голос. – Если понадобится, то и от моей собственной матери.

– Так ты по-прежнему считаешь меня своим отцом?

Вспышка гнева погасла, я виновато потупилась:

– Конечно считаю. То, что я наговорила тем вечером, – я не серьезно...

Андрей подошел ко мне, взял за руки и крепко обнял. Его голос стал резким:

– Я тоже наговорил такого, о чем сожалею. Я вышел из себя. Я сильно испугался, что, когда отправлюсь воевать, защищать вас с Теллером будет некому.

– Знаю, – шепнула я. – Прости меня, отец.

Андрей обнял меня еще крепче:

– И ты меня прости. Моя милая Дием, я очень тебя люблю.

Сердце раздулось во всю грудь, прожигая злость и стыд, которые я носила в себе с того вечера.

Андрей отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Теллер ведь в курсе, да? – Я кивнула, и Андрей хохотнул. – Я чувствовал, что мальчишка ведет себя странно. Сочиняет отговорки, чтобы сидеть со мной дома. Он так не вел себя с тех пор, как выяснил, что на свете есть девчонки. – Андрей наклонил голову. – А Генри?

Я вздрогнула и снова кивнула.

Андрей сжал мне плечо:

– Он поймет. Если он любит тебя по-настоящему, его чувства к тебе не изменятся.

Я не знала, как объяснить ему, что от этих слов мне лучше не стало.

– Отец, скажи мне правду. Ты знаешь, кто меня зачал?

– Нет. Я никогда не врал тебе об этом.

– А ты не знаешь, кто это может быть? В армии мама работала с кем-то из люмносских Потомков?

– Нет, насколько я знаю. Орели забеременела тобой, когда выполняла последнее задание. Я подумал, что ее партнером был кто-то, с кем она познакомилась в то время.

– Где она выполняла то задание? С кем? Она?..

– Никаких подробностей я не знаю. Задание было исключительно конфиденциальным. Орели не следовало даже упоминать, что она его выполняла. Лишь король Фортоса имел бы право рассказать тебе.

Я снова опустилась на софу и принялась тереть лицо руками:

– У меня слишком много вопросов, а ответить на них никто не может.

Отец сел рядом со мной, и воцарилась тишина: мы оба погрузились в пучину тайны, поглотившей обе наших жизни. Его рука обвила мне плечи, и Андрей притянул меня к себе. Я подняла голову, и у меня сердце сжалось от мягкого понимания, которое я увидела у него в лице.

– Ты ведь понимаешь, что мое отношение к тебе не изменится? – спросил он. – Ты моя малышка. И навсегда ею останешься, будь ты хоть Потомком, хоть смертной, хоть кем еще.

Глаза защипало. Я кивнула, часто-часто моргая, чтобы подавить эмоцию.

– Ты об Оспаривании слышал?

– Да. Присутствующие на похоронах это обсуждали. – Судя по горечи, пропитавшей голос Андрея, ничего хорошего услышанное мне не сулило. – Ты выдержишь, – прорычал Андрей. – Оспаривание лишь еще одна битва. Я научил тебя всему, что нужно знать о битвах.

– Это битва магических сил, а не холодного оружия или кулаков, – хрипло проговорила я. – Потомки готовятся к этому годами. Веками.

– Битва есть битва. – Андрей постучал пальцем мне по виску. – Оружие в голове куда важнее оружия в руках. Ты всегда была отважнейшим моим солдатом. Пока борешься, я знаю, что ты можешь победить.

Я тяжело вздохнула:

– Если все получится, бороться не понадобится. Я заключила сделку с Реми Корбуа: я присоединюсь к его дому взамен на их помощь.

Командир Беллатор снова взял в Андрее верх: он устремил вдаль безжизненный взгляд, вне сомнений, размышляя о стратегии и способах ведения войны. Он коротко кивнул.

– Хорошо, – сказал Андрей наконец. – Я не доверяю Реми, но лучше иметь его союзником, чем врагом. Тебе понадобится советник, а Реми – советник могущественный.

– Мне впрямь нужны советники, – согласилась я. – И я хочу, чтобы одним из них стал ты. Скоро у меня встречи с представителями Двадцати Домов. Было бы здорово, если бы ты присутствовал на них как военный консультант при Королевском Совете.

Андрей поднял руку открытой ладонью вперед:

– Дием, вряд ли это разумно.

– Но ведь ты консультировал короля Ультера.

– Частным образом, не на заседаниях его Совета. И уж точно не на встречах с другими Потомками. – Андрей предостерегающе на меня взглянул. – Я знаю, как устроены эти члены Совета: мое присутствие им не понравится.

– Я никому там не доверяю, – настаивала я. – Мне нужен кто-то – хоть один человек, – кто не ударит меня ножом в спину, стоит мне отвернуться.

Чувствовалось, что Андрей волнуется. Нахмурившись, он гадал, что опаснее: бросить меня на съедение волкам или самому стать такой сочной закуской, что они слюной захлебнутся.

– Пожалуйста! – взмолилась я. – Одна я не справлюсь.

Андрей поскреб подбородок:

– Наверное, если я стану королевским консультантом, армия аннулирует приказ вернуть меня на военную службу. Я остался бы с Теллером, пока он не окончит школу.

Я лучезарно улыбнулась:

– Тогда решено. Ты мой новый консультант.

Андрей что-то пробурчал в знак неохотного согласия. Его взгляд скользнул мне за спину. Обернувшись, я увидела, что Сора с любопытством за мной наблюдает.

Глаза Андрея заблестели от интереса, и я улыбнулась еще шире:

– Хочешь с ней познакомиться?

Сора расправила крылья в знак приветствия, а Андрей побледнел, приняв ее жест за предостережение.

Он замялся:

– Когда служил в армии, я пару раз видел гриверну Игниоса. Самец. Мерзкая, подлая тварь.

Сора тоненько заскулила, и нить нашей с ней связи запульсировала от непонятной мне эмоции.

Я пошла к гриверне и почесала ей подбородок:

– Сора ведет себя низко и подло лишь с теми, кто этого заслуживает.

Она хмыкнула в знак согласия.

Отец двинулся вперед медленными, робкими шагами. Его рука поднялась и застыла в воздухе над Сорой. Я поджала губы, чтобы спрятать улыбку, и ободряюще подтолкнула гриверну через нашу с ней связь.

Сора вытянула шею, положила голову Андрею под ладонь и принялась тереться местами, где любила, чтобы ее чесали.

Из груди Андрея вырвался удивленный смех. Другой рукой он коснулся Сориной головы и начал осторожно гладить чешуйки и шипы, покрывавшие верхнюю часть ее тела. Сора зажмурилась и громко заурчала.

– Ты ей нравишься, – с улыбкой проговорила я.

Андрей внимательно оглядел клыки, торчащие у гриверны из пасти.

– Спасибо богам за это. Ты впрямь можешь с ней разговаривать?

– В каком-то смысле. Мы чувствуем эмоции друг друга, а порой она прекрасно понимает то, что я говорю. Для безмолвной твари реагирует на удивление живо.

Сора фыркнула и хвостом шлепнула меня по бедрам, отчего Андрей снова захохотал.

Слушая, как радуется отец, я радовалась сама, и на пару счастливых мгновений все мои проблемы исчезли. Я с восторгом наблюдала, как отец балует гриверну – он и начесывал ей пузо, и хлопал по задним лапам. Сора упивалась его вниманием, ее удовлетворение сладчайшим медом покрывало нить нашей связи.

Как бы мне ни претило портить драгоценную идиллию, выпавшую нам с Андреем, была одна тема, о которой я не могла более молчать.

– Отец, мне нужно знать правду, – начала я. – Довольно секретов. Что тебе на самом деле известно о мамином исчезновении?

Андрей замер, потом вздохнул и медленно отошел от Соры. Он потер рукой лицо, внезапно показавшись очень усталым.

– Орели планировала поездку. Куда и зачем, не говорила, лишь то, что может долго отсутствовать и держать со мной связь в это время не получится. Но Орели поклялась, что перед отъездом предупредит меня. Когда она исчезла, не сказав ни слова, я не знал, считать ли ее... – Андрей осекся, его лицо снова начало мрачнеть от боли и страданий.

– Лютер знает, где она, – выпалила я, и глаза отца вылезли из орбит. – Но мама взяла с него слово помалкивать, и Лютер полон решимости его сдержать.

Внимание Андрея сосредоточилось на двери, тело напряглось, словно он мог рвануть в коридор и лично потребовать у Лютера ответы.

Я встала перед ним и взяла его за руки:

– Лютер считает, что мама жива. Он пообещал, что, если она не вернется до конца года, отправится за ней и вернет сюда.

– И ты ему доверяешь?

Этот вопрос я задавала себе снова и снова и ответы каждый раз получала разные.

– Не знаю, – честно ответила я. – Думаю, что, возможно, да.

Прищурившись, Андрей вгляделся мне в лицо. Я поежилась, понимая, что, если отец за что-то возьмется, от его внимания мало что ускользнет. Я толком не знала, что хочу ему показать, – или не показать.

– Сегодня на арене я видел, как он к тебе относится. Я видел, как он к тебе бросился, когда дела приняли скверный оборот. – Андрей выразительно на меня посмотрел. – Когда он пришел, чтобы привести меня сюда... Редко мне доводилось видеть людей, выглядящих так отчаянно.

Я потупилась и пожала плечами:

– Лютер помогает мне. Как советник. – До конца ложью это не было. До конца правдой – тоже.

Андрей ждал продолжения, но когда стало ясно, что ни объясняться, ни смотреть ему в глаза я не буду, снова глянул на дверь покоев.

– Теперь все обретает смысл. Его письмо. То, что он держит тебя здесь после пожара.

Я нахмурилась:

– О чем это ты?

Прежде чем Андрей успел ответить, в дверь громко постучали.

– Войдите, – проговорила я, и дверь распахнулась.

Вошли Лютер и Аликс, низко поклонившись в знак приветствия.

– Аликс, это Андрей Беллатор, мой отец, – представила я. – Отец, это Аликс Корбуа.

– Командир Беллатор! – Аликс встала по стойке смирно и скрестила опущенные руки в официальном приветствии армии Эмариона. – Познакомиться с вами – большая честь для меня. Я прекрасно осведомлена о вашей безупречной репутации.

Отец, явно удивленный ее словами, ответил на приветствие почтительным кивком.

– Аликс проводит твоего отца домой, когда он будет готов идти, – сказал Лютер.

– Или ты мог бы остаться, – проговорила я, игнорируя то, как напряглись Лютер и Аликс. – Вы с Теллером могли бы поселиться со мной во дворце.

– Нет, милая. – Андрей медленно покачал головой. – Я буду навещать тебя так часто, как ты пожелаешь, но мое место дома. – Я начала протестовать, но отец оборвал меня строгим взглядом. – Если твоя мать вернется, я должен быть там.

С этим я поспорить не могла. Мне хотелось ровно того же, и я не могла лишить его такого шанса лишь потому, что сама застряла в этом клятом дворце.

Отец поцеловал меня в лоб, сжал в объятиях, а потом шлепнул Сору по заднице, отчего она довольно заурчала и носом ткнулась ему в грудь.

Аликс, стоявшая рядом с Андреем, подняла руки, и ее ладони мягко засветились.

– Может немного пощипывать, не шевелитесь, – предупредила она.

Не веря собственным глазам, я смотрела, как силуэт Андрея заколыхался, а потом место, на котором он стоял, вмиг опустело.

– Куда он делся?

– Я здесь, – прогудел отцовский голос.

– Он... Ты стал невидимым?

– Правда?

Я побежала на голос к тому, что выглядело как пустое пространство, но руками уперлась в твердый объект. Я могла касаться Андрея, даже чувствовала его тепло, но глаза не различали ничего.

– Твою же мать! – выпалила я, чувствуя, как отвисает челюсть.

– Дием, не выражайся! – отругал меня бестелесный голос отца.

Аликс засмеялась. Лютер поджал губы, чтобы сдержать улыбку.

– Аликс способна манипулировать магией света и создавать зрительные иллюзии, – объяснил он.

Я смотрела на место, где секунду назад стоял мой отец.

– Ничего более впечатляющего я в жизни не видела!

Ревниво фыркнув, Сора принялась скрести пол.

– Ничего более впечатляющего, не считая моей гриверны, – уточнила я.

Аликс жестом велела Андрею следовать за ней. Две невидимых ладони прижались к моим щекам, испугав меня, голос отца зашептал так, чтобы слышала только я.

– Будь сильной, мой солдат! Не позволяй этим Корбуа забыть, что ты Беллатор, поняла?

Я заставила себя расправить плечи и выпрямить спину, потом подмигнула ему:

– Есть, командир!

Смех отца эхом разнесся по покоям, грубые ладони оторвались от моих щек, отчего в груди стало так же пусто, как на месте, где он стоял. Понизившись до шепота, его голос завел разговор с Аликс об их армейском прошлом. Когда их шаги стихли в коридоре, мне показалось, что частичка моего сердца ушла вместе с ними.

Глава 20

– Ты был прав, Аликс мне нравится, – призналась я, едва дверь покоев закрылась.

– Потому что у нее впечатляющая магия? – подначил Лютер.

– Потому что она была добра к самому важному человеку в моей жизни, и это вряд ли связано с тем, что я королева. – Я улыбнулась. – И потому что у нее впечатляющая магия.

Лютер засмеялся и подошел ко мне, его поведение изменилось. Словно по щелчку пальцев, твердая решимость принца исчезла с его лица, а мышцы стряхнули напряжение, позволив телу занять расслабленную позу. Он плечом прижался к стене рядом со мной и неплотно сложил руки на груди.

Маска слетела. Даже воздух вокруг нас казался другим. Что-то в нем заставило мою кровь бурлить, а сердце – бешено колотиться.

– Думаю, ты тоже так могла бы.

– Что? – пробормотала я, сбитая с толку его веселой улыбкой.

– Ты тоже могла бы создавать зрительные иллюзии. Натренировавшись, ты могла бы создавать их сама. Пожалуй, мы оба могли бы научиться.

– Ты не умеешь их создавать?

– Умею, но гораздо хуже, чем Аликс. По требованию отца, основной целью моей подготовки было использование магии как оружия.

Я насупилась, заметив, как помрачнел Лютер от своего признания.

– Очень жаль. Такие способности были бы очень кстати. – Я коварно улыбнулась. – Я вконец закошмарила бы братишку. И Тарана.

Прищурившись, Лютер покачал головой, отчаянно и безуспешно изображая ярость:

– Вы же неплохо поладили сегодня.

– Мне Таран нравится. Кажется, он единственный Потомок Люмноса, которому корона глубоко безразлична. – Я задумчиво посмотрела на Лютера. – По-моему, это как-то связано с тем, почему вы с ним очень близки.

– Так и есть. У нас обоих было детство, которое особо приятным не назовешь. Мальчишками мы поклялись друг другу в верности и клятве этой никогда не изменяли. Таран знает обо мне почти все.

Я вспомнила блокнот, полный имен детей-полукровок, и изогнула бровь:

– Даже?..

Лютер кивнул, догадавшись, о чем я.

– При необходимости Таран помогает мне их вывозить. И Аликс тоже. Не считая твоей матери, на люмносской стороне в курсе только они.

– Даже Лили не в курсе?

– Она особенно не в курсе. – Тень смертоносного холода снова омрачила черты Лютера. – Если меня поймают, она...

– Тебя не поймают, – твердо проговорила я. – Даже если вдруг поймают, я никому не позволю тебе навредить.

Взгляд серо-голубых глаз пронзил меня насквозь, и в груди стало тесно. Я только что пообещала безопасность Потомку, которого поклялась уничтожить?

– Ни Лили, ни Тарану с Аликс. Пока я королева, вы все со мной в полной безопасности.

Плотная аура Лютера словно обвила меня, касаясь моей кожи.

– Ты тоже со мной в полной безопасности.

Хоть я – невероятно и необъяснимо – поверила в искренность слов Лютера, они казались ложью больше всего им сказанного. Какая безопасность, когда у нас... такое?

Тяжелое молчание повисло между нами и с каждой секундой казалось все громче.

Потупившись, я стала теребить волосы, судорожно накручивая белые пряди на палец. Я знала, что Лютеру не понравится то, что я скажу дальше.

– Я попросила отца посещать Домо-приемы в качестве моего консультанта.

Как по команде поза Лютера стала напряженной. Он оторвался от стены и выпрямил скрещенные руки.

– Он консультировал Ультера в делах смертных, – зачастила я. – Можно сказать, что мне он будет помогать таким же образом. Я оставлю при себе советников и консультантов покойного короля, как ты сам говорил.

Я напряглась, приготовившись к критике, но тишина затянулась до невыносимого.

– Если ты этого хочешь, я приму меры.

Я взглянула на него с удивлением:

– Ты не считаешь это плохой идеей?

Лютер замялся, очевидно, взвешивая свои слова:

– Сказать горькую правду?

– Как всегда.

– Это не плохая идея, а опасная. После сегодняшнего любая связь со смертными опасна.

Сомнения свились в тугой клубок у меня в животе. Оттолкнуть близких или держать рядом с собой – дилемма, всегда напоминающая качающийся маятник, к движениям которого мне никогда не удавалось приспособиться. Я танцевала на бесконечном канате, постоянно рискуя слишком сильно наклониться в одну из сторон.

Лютер приблизился ко мне на шаг.

– Сегодня на похоронах ты сильно меня напугала, – проговорил он мягко, чуть ли не с нежностью, опустив подбородок. – Ты как, в порядке?

Я попыталась придумать какую-нибудь колкость, дабы поддразнить Лютера или рассмешить, – что угодно, лишь бы он не приглядывался слишком пристально к слабостям, которые я всегда отчаянно старалась спрятать.

Но я не могла его подкалывать. По неведомой причине Лютер начал показывать мне себя – настоящего себя. И не только улыбки и смех, но и страх, гнев и печали. Ответить ему тем же – меньшее из того, что я могла сделать.

Я покачала головой.

– Насколько дело плохо? – шепотом спросила я.

Лютер подался вперед, потом замер, осадив себя, – у него даже мышцы задергались.

– Мы всё уладим. Придумаем объяснение. Когда будешь готова, проведем новую демонстрацию твоей магической силы, или можно...

– Лютер! Только горькая правда, помнишь?

Он судорожно выдохнул.

– Насколько дело плохо? – настаивала я.

– Достаточно плохо.

Я закрыла лицо руками и глухо застонала:

– Как же я так быстро напортачила? Одно появление на публике, и я подписала себе смертный приговор. Наверняка это какой-то рекорд.

– Посмотри на меня! – Лютер сжал мне запястье и осторожно убрал руки от лица, притянув ближе к себе. – Ты не погибнешь. Я обещал тебе, помнишь?

– Да, обещал, – пробормотала я.

– И я говорил тебе, что выполняю обещания, чего бы это ни стоило?

– Да, говорил.

Лютер поднял мне подбородок и строго на меня взглянул:

– Ты доверяешь мне?

В кои-то веки я позволила себе не думать слишком много:

– Доверяю. – Я драматично вздохнула. – Наперекор всему, наперекор здравому смыслу, невероятным образом... доверяю.

Лютер улыбнулся – по-настоящему, широко и восхитительно; его лицо источало такое неповторимое сияние, что я пожалела солнце.

«Лютер постоянно тебе улыбается, – сказала Элинор. – И это не те улыбки, которые он дарит Тарану и Лили».

В горле пересохло, воздух стал слишком тяжелым. Я не подозревала, как близко оказались наши тела. Слишком близко. Недостаточно близко.

«Он безостановочно тебя касается», – сказала Элинор.

Мои органы чувств сосредоточились на том, с какой нежностью Лютер прижимал мои запястья к груди, ничего похожего на поцелуй – на тот гребаный поцелуй. Если долго его вспоминать, чего я никогда себе не позволяла, я спиной чувствовала шершавый камень дворцовой стены, к которой Лютер меня прижал, массирующие движения его пальцев на моей распаленной коже; танец его языка, подчинявшего меня ему, клеймящего меня, словно желая навсегда отпечатать его имя у меня на губах.

Сейчас я чувствовала себя такой же беспомощной, как тогда, обледенев от этих голубых глаз, заглядывавших в мои постыднейшие мысли и мечты. И противоречия чувствовались те же – слишком много страха, чтобы посмотреть в лицо своим эмоциям, слишком много слабости, чтобы отринуть их навсегда.

Руки Лютера стиснули мне запястья – буквально на миг, но достаточно долгий, чтобы затопить мой разум постыдными фантазиями о том, как властно он стиснет другие части моего тела. От тихого, отчаянного возгласа, который у меня вырвался, у Лютера расширились зрачки.

Его хватка ослабла, и я подумала, что наконец получила передышку, но Лютер меня отпускать не собирался. Его ладони скользнули вверх к моим предплечьям, потом к локтям, потом к изгибу талии – медленно, мучительно медленно, ни на секунду от меня не отрываясь, – пока не легли на бедра и легонько не притянули меня ближе.

Каждый взмах ресниц был битвой, каждый вдох – войной.

В голубых глазах полыхало желание, его пламя пожирало весь воздух в комнате. Во рту у меня стало до больного сухо, и, когда я облизала губы, Лютер мигом среагировал на это движение, совсем как дикий лис, угодивший в капкан.

Лютер осмелел от предательской реакции моего тела, его движения стали более жадными. Широкие ладони обхватили мне бока, очертили глубокий вырез платья на спине, двигаясь по самому краю ткани, пока не оказались до опасного и возмутительного низко. Потом пальцы скользнули под ткань и зацепили ее, так что костяшки заскользили мне по коже.

Простейшее движение мало отличалось от обычной манеры Лютера класть руку мне на спину, его тепло становилось опорой для моей пошатнувшейся уверенности.

Только сейчас это была не ободряющая ласка. Сейчас Лютер предъявлял претензию на то, что не решался показать. Просил то, что я ему еще не предложила.

«Чего же ты хочешь, Лютер?»

«Того, что мне не достанется».

По телу разлилось тепло. Порочный жар стекся мне в нутро, заставляя каждую клеточку сверкать от кипучей энергии. Мои руки обхватили грудь Лютера, вцепившись в темно-малиновую ткань отворотов его камзола.

Я отчаянно пыталась напомнить себе, что я помолвлена. Сомнений в этой помолвке с каждым днем становилось все больше, только они ее не отменяли.

– Лютер! – шепнула я.

– Моя королева, – шепотом же отозвался он.

Наши лица оказались совсем рядом, и, честно говоря, я не знала, по чьей инициативе это произошло. Мой нос задел нос Лютера; наши губы сблизились настолько, что мои грело тепло его дыхания. Мне следовало отстраниться, разделить наши тела дистанцией и холодным воздухом. Мне следовало напомнить Лютеру и себе, что мы союзники, в лучшем случае друзья поневоле, и ничего больше. Никогда не будет ничего больше.

Я старалась. Я правда старалась, только тело не слушалось.

И сердце тоже.

Я решила использовать последнюю каплю самообладания – руками обвила пояс Лютера, щекой прильнула к его груди и притянула его к себе объятием, полным страсти по совершенно неправильным причинам.

Лютер не шелохнулся. Я чувствовала и понимала его замешательство. Я была трусихой, прячущейся от его страсти в его же объятиях. Но через пару секунд он обнял меня, словно в этом не было совершенно ничего ненормального: одной рукой обвил мне талию, другой стал гладить по голове и прижимать к груди.

Лютер опустил подбородок мне на макушку, и на протяжении маленькой вечности мы вместе горели, не говоря ничего и одновременно слишком много.

Тонуть в его объятиях было абсолютно естественно. Настолько правильно, что казалось абсурдным.

– Почему ты помогаешь мне? – чуть слышно спросила я.

Лютер нервно сглотнул, и я почувствовала, как напряглись его мышцы.

– У меня много причин.

– Назови хоть одну. Самую настоящую. И не говори, что дело в твоей семье, или в моей матери, или в короне, потому что я тебе не поверю.

– Дело не в этом.

Сердце Лютера колотилось у меня под щекой, и я затаила дыхание. Страшно хотелось отстраниться и посмотреть ему в лицо, но я боялась того, что могла увидеть, того, что могла сделать дальше.

– Самая настоящая причина... – начал Лютер со вздохом. – Она в том, что мне хотелось бы... – Он обнял меня еще крепче. – Я... Я не могу...

В дверь громко постучали.

Мы оба замерли, ни один из нас не отстранился.

Постучали снова, из-за двери донеслись два приглушенных голоса:

– Дием! Это Элинор...

– И Таран!

– ...Ты там в порядке? Тебе что-нибудь нужно? Может, еды, шоколада или...

– Или виски?

– Еще раз напомни, почему я взяла тебя с собой?

– Потому что я смешной. Эй, Дием, Лютер там с тобой? Вы занимаетесь чем-то непристойным?

– Блаженный Клан! Таран, прекрати!

Внезапно вырваться из объятий Лютера и отдалиться от него на какое-то расстояние стало куда проще.

Прячась от его взгляда – и тоски, которую я почувствовала, перестав его касаться, – я подошла к двери и распахнула ее:

– Еды не надо. Шоколад можно. Виски... наверное, тоже можно.

Таран подарил мне улыбку, которая становилась все шире по мере того, как его взгляд метался между мной и Лютером, вслед за мной подошедшим к двери с непонятно каким лицом.

– Мы ничего вам не сорвали? – поинтересовался Таран, двигая бровями.

– Не обращай на него внимания, – сказала Элинор, драматично закатывая глаза. – Ты в порядке? Что случилось?

– Я в порядке. – Я заставила себя улыбнуться и беззаботно пожать плечами. – На похоронах становилось скучновато, вот я и решила оживить обстановку.

Таран фыркнул. Я поморщилась в ожидании его подколов, от которых пришла бы в восторг, если бы не чувство незащищенности. Но Таран шутить не стал. Вместо этого он неуклюже шагнул вперед и сгреб меня в медвежьи объятия, так что ноги у меня оторвались от пола, а из легких вылетел воздух.

– Не волнуйся, королевушка, мы тебя прикроем.

Силы покинули меня наполовину от шока, наполовину от легкого удушения.

– Спасибо! – прохрипела я.

– Таран, пожалуйста, не сломай ребра Ее Величеству, – спокойно проговорил Лютер.

– Да ладно, посмотри на нее, ей это нравится.

– Зато не нравится ее гриверне.

– Неправда, кузен! Сора обожает мои объятия.

Сора щелкнула челюстями – поди догадайся, в знак угрозы или согласия. Таран поставил меня на пол, но уже в следующую секунду я оказалась в объятиях Элинор.

– Отказываюсь повторять эти два слова, но Таран прав. – Элинор отстранилась и прижала ладонь к моей щеке. – Теперь ты одна из нас, мы полностью тебя поддерживаем.

Я перевела взгляд с Элинор на Тарана и, наконец, на Лютера – три пары голубых глаз горели искренней симпатией. Я появилась здесь с намерением уничтожить мир, полный Реми, Гэретов и даже Эмоннов.

Найти друзей я не рассчитывала.

Мои намерения и планы требовали пересмотра.

– Спасибо. – Я робко улыбнулась друзьям. – Для меня это очень важно.

– Хочешь об этом поговорить? – спросила Элинор.

Пока я разглядывала свои ладони, меж бровей у меня залегла складка.

– Я впервые попробовала использовать магию намеренно. Думала, что все получается, но потом...

– Тебе нужно начать подготовку, – строго перебил меня Лютер. – Можно организовать ежедневные занятия. Мы с Аликс могли бы тебе помогать.

– И я, – пропыхтел Таран.

Я нахмурилась:

– Получается, вы думаете, что кто-то непременно оспорит мои права на трон.

– Дело не в Оспаривании, – возразил Лютер. Я зыркнула на него, и он вздохнул. – Дело не только в Оспаривании. Ты самый могущественный Потомок королевства. Если такая сильная магия бесконтрольна, она может быть опасна.

– Да ладно тебе, королевушка! Ты что, не хочешь взмокнуть и пропотеть на тренировках со мной и Лю?

Вскинув брови, я посмотрела на Элинор и Лютера:

– Он всегда такой?

– Да! – хором простонали они в ответ.

– Хорошо, – смеясь, ответила я. – Буду тренироваться с Лютером и Аликс. И с Тараном, если понадобится.

Я повернулась к Лютеру, пристально глядя на него впервые с нашего интимного момента. Невероятная, ничем не сдерживаемая улыбка проглядывала сквозь маску. Блеск в глазах, намекавший на секрет, известный лишь нам двоим, снова пустил мое сердце галопом.

На мгновение, тянувшееся слишком долго, я не могла оторвать взгляд от Лютера, а он – от меня; пауза становилась неловкой. Посмотрев на Элинор, я увидела, что она поглядывает то на меня, то на Лютера, а на губах у нее играет понимающая, «я же тебе говорила», улыбка.

Таран, пожалуй, впервые в его почти бессмертной жизни не клюнул на приманку. Вместо этого он похлопал ладонью мне по спине:

– Наши младшие кузены сегодня устраивают ужин. Пойдем с нами!

Элинор энергично закивала:

– Да, да, тебе нужно пойти.

Я съежилась:

– Ну, не знаю, наверное, на один день мне хватило публичных унижений.

– Это же семья, родные, – напомнил Таран. – Может, порой нам хочется поубивать друг друга...

– Не порой, а часто, – буркнул Лютер.

– ...но мы все равно семья. Мы заботимся друг о друге.

– Но я не ваша семья. На самом деле, нет.

– Тем больше причин пойти на ужин, – заметила Элинор. – Чем скорее тебя начнут воспринимать как Корбуа, тем лучше.

Я посмотрела на Лютера:

– А ты что думаешь?

– Ты просишь моего совета? – В голосе Лютера послышались озорные нотки.

Я отмахнулась от него:

– Забудь, что я спросила.

Лютер перехватил мою ладонь и спрятал в своей:

– Сходи на ужин. Приятного впечатления не обещаю, но молодым Корбуа будет полезно поближе с тобой познакомиться. Они же общительные и могли бы стать твоими лучшими послами в другие Дома.

Мне с трудом удавалось сосредоточиться на чем-то помимо ощущения его пальцев, обхвативших мои.

– Я, хм... я об этом подумаю.

Таран и Элинор направились к двери, споря о том, кто выиграл какое-то пари, а Лютер остался со мной.

– Прости за сегодняшнее. Я должен был убедиться, что твоего отца на арене нет.

– Ты в этом не виноват.

– Защищать тебя от подобного – мой долг.

– Правда? – тихо спросила я, наклонив голову набок.

Тень пронеслась по лицу Лютера, но быстро исчезла, а уголки рта поползли вверх – он вел обреченную на неудачу войну с улыбкой:

– Ты сказала, что мне предстоит завоевать твое расположение. Вот я и стараюсь вовсю.

Я попробовала нахмуриться, но веселье в его глазах было слишком заразительным, слишком непривычно-искренним.

Шепот привлек мое внимание. У двери Элинор и Таран наблюдали за нами, поджав губы и вскинув брови.

Я быстро отступила от Лютера, сцепила руки за спиной и откашлялась:

– В таком случае, думаю, ты должен извиниться перед Элинор.

– Я должен извиниться? – спросил Лютер.

– Он должен извиниться? – повторила Элинор.

Я кивнула:

– Помнится, ранее ты грубо отзывался о ее выборе цвета платья, а теперь выпрашиваешь у меня прощение.

Лютер угрожающе прищурился.

– Так давай, – я кивнула на Элинор и зло ухмыльнулась, – попробуй завоевать мое расположение, принц!

Гортанный рык сорвался с губ Лютера, губы сжались в тонкую полоску. Глубоко вдохнув и на миг воздев глаза к потолку, он направился через всю комнату к своей кузине.

– Элинор, пожалуйста, прими мои...

– Нет-нет, так не пойдет! – фыркнула я. – Ты чуть до слез мою подругу не довел. Тут без серьезного низкопоклонничества никак. – Я наклонила голову. – Давай, на колени!

Лютер бросил на меня мрачный взгляд:

– При всем уважении к моей очаровательной кузине, единственная особа, перед которой я преклоняю колени, это моя королева.

Таран захохотал:

– Слышишь, королевушка? Лю хочет преклонить коле...

Короткое кистевое движение – сгусток тени сорвался с ладони Лютера и врезался Тарану в лицо, заткнув ему рот, как кляп. Таран вскрикнул и потянул за темный сгусток, разразившись придушенными ругательствами.

Я скрестила руки на груди и топнула ногой:

– Принц, мы с Элинор ждем.

Лютер заворчал и опустился на одно колено.

Бросив на меня проницательный взгляд, он взял Элинор за руку:

– Элинор, кузина, я...

– Пожалуйста, используй мой титул, – надменно попросила она. – Королевский советник.

На лице у меня отразилось блаженство, я подняла вверх большой палец и показала Элинор.

Таран наконец оторвал тень ото рта и улыбнулся:

– Ни за что на свете не хочу забыть этот момент!

– Вы втроем слишком им наслаждаетесь, – пробурчал Лютер.

– Давай дальше, – подтолкнула его я.

– Элинор, кузина, королевский советник, мне очень стыдно за то, что я был с тобой груб. Урок я усвоил, я пристыжен. Простишь меня?

Элинор постучала пальцем по подбородку и нахмурилась:

– Хм-м, Дием, а что ты думаешь? Простить мне его?

Я пожала плечами:

– Можно заставить его немного поумолять.

– Это лучший день в моей жизни, вот честно, – прошептал Таран.

– У вас пять секунд до того, как я выйду из комнаты, – предупредил Лютер.

– Ладно, ладно! – засмеялась я. – Прости его!

Свободной рукой Элинор накрыла ладонь Лютера:

– Ну, ладно. Дием говорит... Ой, прости, мы с Тараном знаем ее как Дием, а ты, кажется, только как ее Величество...

– Две секунды.

– Дием говорит, я должна тебя простить, и отказать моей королеве я не могу. – Элинор наклонилась и поцеловала его в лоб. – Ты прощен, кузен.

Лютер поднялся с колен:

– Я передумал. Не ходи на ужин, Дием. Чем больше кузенов станут твоими знакомыми, тем хуже все кончится для меня.

– Ты лишь еще больше ее убеждаешь, – проворковала Элинор, и моя ухмылка подтвердила ее правоту.

Таран взял Элинор под руку, и они повернулись, чтобы уйти.

Лютер многозначительно улыбнулся мне и двинулся было за ними.

– Погоди... – Я бросилась к нему и схватила за руку, чтобы остановить.

Его кузены исчезли в коридоре, снова оставив нас наедине.

Я наплевала на осторожность – встала на цыпочки и губами прильнула к его щеке, чуть выше линии подбородка, задержавшись на грубой коже шрама дольше, чем следовало. Я услышала судорожный вздох Лютера и почувствовала, как его ладонь снова легла на голый участок моей спины.

Немного отстранившись, я позволила ему мельком увидеть мое счастье, без всякого коварства, как он позволил мне.

– Спасибо, что привел моего отца. И за то, что компанию поддержал. Мое расположение ты вот-вот завоюешь. – Я закусила нижнюю губу. – Теперь, когда станешь утверждать, что это я тебя поцеловала, ты наконец будешь говорить правду.

Лютер покачал головой, в сверкающих глазах ясно читались слова: «Я всегда говорил правду, и ты это знаешь».

В кои-то веки Лютер не уличил меня во лжи. Вместо этого он медленно провел ладонью вверх по моему позвоночнику и прижал ее мне к затылку. Его пальцы запутались в моих волосах, лицо стало таким мужественно красивым, что у меня дыхание перехватило.

Ладонь Лютера превратилась в кулак, он потянул меня за волосы – несильно, но достаточно, чтобы я охнула и выгнула спину.

Он прильнул к моему уху:

– Моя королева, если награда – поцелуй, я буду вставать на колени, когда вы захотите.

Подмигнув, Лютер отпустил меня, потом выскользнул в коридор и закрыл дверь за собой.

Я дождалась, когда его шаги стихнут, и тяжело села на пол, кроме теплой пульсации между ногами, в силах думать только об одном:

«У меня большие проблемы».

Глава 21

Следующие несколько часов я называла себе всевозможные причины не ходить на ужин.

Я заявлюсь на закрытое семейное мероприятие. Во время ужина я наверняка окажусь на первом плане, а повышенного внимания мне сегодня уже хватило. Я почти наверняка скажу или сделаю что-то такое, чем заработаю себе неприятности. Снова.

И там будет Лютер. Я так и не решила, считать это аргументом «за» или «против».

Я была так убедительна, что, когда настало время идти, оказалась в постели, успев налить и выпить виски на три пальца и съесть половину шоколадных конфет с серебряных тарелок.

Услышав, как бьют часы, я посмотрела на Сору, которая лежала на своем месте. Не открывая глаз, гриверна высоко подняла голову – она наслаждалась ветерком, теребившим ей перья.

– Считаешь, я дура, что не иду? – спросила я гриверну.

Ленивое помахивание хвостом – никак иначе на мой вопрос Сора не отреагировала.

– Да, ты так считаешь. Ты считаешь меня трусихой.

Снова тишина. Снова вялые удары хвостом.

– Считаешь, мне нужно пойти.

Сора приоткрыла один золотой глаз и посмотрела в мою сторону.

– Сора, ты же знаешь, что я найду способ опозориться, а потом вернусь сюда и всю ночь буду упиваться жалостью к себе.

Золотой взгляд скользнул на хрустальный графин, чуть не падающий из моей испачканной шоколадом руки.

Я нахмурилась:

– Ладно, может, я уже упиваюсь.

Я выскользнула из кровати, умылась, потом открыла шкаф и оглядела арсенал воздушных платьев:

– А если бы я пошла, что надела бы? После сегодняшнего утра выглядеть нужно идеально.

Я вытащила три длинных платья, все приглушенных оттенков темно-серого и темно-синего.

– Как насчет этих?

Сора посмотрела на платья, потом на меня, потом снова подняла голову к вечернему небу и закрыла глаза.

Я застонала и бросила платья в сторону. Внимание привлекли еще два платья, оба довольно скромные, но расцветкой ярче.

– Эти лучше?

Сора неодобрительно фыркнула, не удосужившись даже посмотреть.

– Попробую угадать, ты хочешь, чтобы я выбрала что-то вроде этого? – Я вытащила непристойнейшее из платьев – буквально клочок изумрудного атласа, держащийся на золотых цепях.

Сора разом повернула голову к платью. Между рядами острых, как ножи, зубов мерцало голубое пламя.

– Это платье? Правда? На семейный ужин?

Сора медленно опустила веки.

Я надела изумрудное платье, даже без свидетелей краснея от того, как оно выставляло напоказ практически каждый дюйм моего тела. Драпирующийся вырез едва не оголял мне грудь, а сборка на талии приподнимала одну сторону короткого подола чуть ли не до бедер. Шелковистая ткань ласкала меня так, что даже закрытые участки тела ощущались обнаженными. Золоченые цепи, удерживающие его на мне, были пугающе тонкими, готовыми порваться от малейшего натяжения. Если бы они порвались, все платье упало бы вместе с ними.

– Ты правда думаешь, что его стоит надеть? С таким же успехом я могла бы пойти голой.

Сора наклонила голову, точно говоря: «Так тоже было бы неплохо».

Нервно сглотнув, я надела сандалии на каблуках с ремешками, которые оплетали икры и тянулись выше колен. К бедрам я прикрепила кинжал так, что острый кончик чуть выглядывал из-под подола – ровно настолько, чтобы напомнить осмелившимся поглазеть, что я представляю угрозу и могу защититься, если понадобится.

Я глянула в зеркало. Бесстрашная женщина, которую я увидела, казалась незнакомкой. Сексуальная, уверенная в себе, она плевать хотела на мнение других, а корону носила так, словно привыкла к ней с рождения.

Может, этой особой я пока не была, но притворяться умела здорово. Порой слишком здорово. На один вечер я могла ее изобразить.

Я заколола часть волос сверкающей бриллиантовой заколкой и глянула через плечо, чтобы напоследок проверить, все ли в порядке. Изумрудный атлас едва прикрывал мне задницу, мерцающие золоченые цепи пересекались на загорелой коже обнаженной спины.

Взгляд задержался на участке поясницы, где меня ласкала рука Лютера. От воспоминаний по коже побежали мурашки.

Накрасив губы бальзамом цвета темного вина, я посмотрела на Сору:

– Взять на всякий случай большой платок, пальто, покрывало или тяжелую накидку?..

Сора глухо зарычала.

– Ладно. – Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Только это платье. Только... я.

* * *

Залезть в яму к оголодавшим гривернам было бы не так страшно, как войти в столовую к молодым красивым кузенам Корбуа.

Наряд, который выбрала мне Сора, вполне ожидаемо оказался идеальным. Большинство женщин и несколько мужчин были одеты так легко, что почти не оставалось простора для воображения. Многие были усыпаны драгоценностями стоимостью с небольшое состояние или привлекали внимание магическими переливами света или тени. Несколько мужчин явились без сорочек, украсив торс цепями, кожаными ремнями и бронированными щитками. Один гость пришел совсем без одежды, его тело покрывали сгустки магической тени, благоразумно расположенные над интимными местами. Мне следовало догадаться, что для представителей Дома Корбуа семейное мероприятие – шанс привлечь к себе больше внимания, чем другие.

На миг я встревожилась, что была недостаточно смелой. В этой столовой мое платье казалось чуть ли не слишком скромным. Но я не позволила ему подпитывать мою неуверенность, а сделала его своей спокойной силой.

Чтобы завладеть вниманием, ни в побрякушках, ни в фокусах я не нуждалась. Я была королевой, я носила корону Люмноса. Я могла заворожить кого угодно, могла оказаться на первом плане в любой гостиной королевства.

Когда я вошла, столовая тонула в громких разговорах. Все кузены казались примерно моего возраста, хотя внешность бывает обманчива – Потомки способны выглядеть молодо десятилетиями, а то и веками. Гостей было около пятидесяти, большинство сидели за длинным узким столом, несколько человек громко смеялись у хорошо укомплектованного бара. Слуги проворно разносили еду и напитки, в дальнем от меня углу играл квартет.

Легкие свело судорогой. Пока я всерьез думала сбежать в свои покои, пара гостей повернулись ко мне и выпучили глаза, лишив меня пути к отступлению. Мне следовало менять отношение к себе, а не укреплять его.

Лютер увидел меня и вскочил на ноги. Он был в своем обычном наряде – прекрасно сшитом, но сдержанном. Подобно мне, ему никогда не приходилось стараться привлечь внимание. Он его просто привлекал.

Лютер рассматривал меня, приоткрыв рот. Даже с другого конца столовой жар его тела давил на меня так, что мой затылок покрылся потом. Лютер скользил взглядом по моему телу, когда спустился к бедрам, у него затрепетали ноздри. Вот он перехватил мой взгляд – в серо-голубых глазах бурлил такой голод, что у меня кровь закипела.

Разговоры стихли до шепота: гости заметили мое появление.

– Дием! – позвал бархатный голос.

Эмонн неспешно двинулся ко мне с бокалом игристого в руках. Сшитый на заказ пиджак его обтягивающего белого костюма был распахнут на груди, раскрашенной золотыми завитками, которые, кружась, плыли к высоченным скулам.

– Выглядишь восхитительно.

Я сдержанно улыбнулась:

– Надеюсь, не помешаю.

– Конечно нет! Что за семейное мероприятие без нашей главной Корбуа? – Эмонн повернулся к собравшимся и откашлялся. – Кузены, позвольте представить Ее Величество королеву Дием Корбуа.

Множество голов, хотя определенно не все, склонились в ответ.

– Спасибо, что позвали меня, – проговорила я. – И, пожалуйста, зовите меня Дием, если только вам не велели иначе. – Я посмотрела на Лютера, и мы обменялись намеками на улыбку.

Эмонн протянул мне руку и повел к столу:

– Элли сказала, что пригласила тебя. Я занял это место в надежде, что ты к нам присоединишься.

Я замерла. Стул рядом с местом Эмонна окружали незнакомые лица. Я останусь без союзников, которые спасли бы меня, прими беседа скверный оборот. Лишь Элинор оказалась достаточно близко, чтобы разговаривать, но без намека на секретность. Таран и Аликс сидели дальше – тоже в пределах слышимости, но слишком далеко для удобного общения; Лютер – еще дальше.

Мы снова переглянулись. Его взгляд не стал менее страстным, но в нем появилась настороженность, а черты лица заострились. Мышцы у челюсти Лютера дрожали, когда он смотрел, как Эмонн приникает к моему уху.

– Боюсь, твой наставник сегодня выбрал себе другую компанию, – прошептал Эмонн.

И действительно, рядом с Лютером сидела Элеана, ожидаемо прекрасная. Золотые кудри Элеана подняла в высокую прическу; ее аппетитная грудь вываливалась из шафранового корсета, пронизанного переплетающимися черными побегами. Оторвавшись от разговора с Аликс, Элеана перехватила мой взгляд. Ее губы, полные, подкрашенные кроваво-красным, изогнулись в довольной улыбке, когда она взяла Лютера за руку и переплела их пальцы.

Меня словно в живот клинком пырнули. Снова и снова я напоминала себе, что я помолвлена и из-за Лютера расстраиваться не вправе. Но как бы я ни старалась, горло продолжало болезненно сжиматься.

Повернувшись к Эмонну, я равнодушно пожала плечами.

Ледяной тон удалось изобразить без особых стараний.

– Я думала, Элеана не из Корбуа.

– Не из Корбуа, – подтвердил Эмонн. – Ее наверняка пригласил Лютер.

Нож вонзился мне в живот еще глубже.

Эмонн тяжело вздохнул:

– Как по мне, приводить чужачку на семейный ужин грубо, но Лютер всегда считал, что его правила не касаются.

Эмонн жестом подозвал слугу, и в руке у меня появился широкий бокал с игристым. В последний раз позволив себе вино Потомков, я выболтала свой самый опасный секрет, но сейчас я мучилась раздражением и ревностью, а голова еще кружилась от виски, так что о здравомыслии речь не шла.

– Дием! – радостно позвала Элинор.

Она бросилась ко мне и зажала мои ладони в своих:

– Выглядишь потрясающе! Я думала, мне придется подкупить тебя, чтобы уговорить надеть это платье.

– Надеюсь, оно чуть менее сенсационно, чем последнее, что я выбрала, – с улыбкой отозвалась я.

Озорно улыбаясь, Элинор оглядела меня с ног до головы:

– Ну, оно, конечно же, сенсационно.

Я погладила ее темно-индиговое, до самого пола, платье, восторгаясь спиральными вырезами на лифе и по подолу, – там обнаженную кожу маскировали искры магического света.

– Элинор, ты великолепна! Такой благородный цвет платья. – Я подмигнула. – Идеальный для королевского советника.

Она легонько сжала мне руку:

– Я очень рада, что ты пришла. Могу переставить твой стул, если хочешь сесть рядом с... – Элинор понизила голос, глянув через плечо.

Я старалась не смотреть в ту сторону, но вино уже мешало делать правильный выбор.

Лютер повернулся к Элеане. Их пальцы больше не переплетались, но одной рукой красавица накрыла Лютеру бедро, другой играла с его волосами и смеялась так, будто смешнее его слов ничего в жизни не слышала.

– Мне и здесь неплохо, – выпалила я.

Элинор нахмурилась:

– Не думаю, что он впрямь...

– Это не мое дело. Да и пришла я сюда, чтобы познакомиться с другими кузенами, так?

Элинор вгляделась мне в лицо с явным недоверием:

– Да, пожалуй.

– Дашь какие-нибудь советы?

Элинор оглядела моих соседей по столу, в лице у нее появилась уверенность, которую я прежде не видела. Сегодняшний ужин был игрой придворных, и Элинор Корбуа наконец оказалась в своей стихии.

– Эта группа привыкла быть рядом с властью, поэтому сама по себе корона их не запугает. Они будут испытывать тебя, чтобы увидеть, как ты реагируешь. – Элинор прищурилась. – Не попадайся на крючок. Если разозлишься, они решат, что победили.

Я напряглась. Умение держать себя в руках в список моих достоинств не входило.

– Здесь как в джунглях, – проговорила Элинор. – Эти юнцы считают себя опаснейшими существами в лесу и хотят понять, какое место в звериной иерархии занимаешь ты. Тебе нужно показать, что ты не просто хищница, а главная хищница. Что они могут либо присоединиться к твоей стае, либо стать твоей добычей.

Мои губы медленно растянулись в улыбке. Такое я организовать могла. Фальшивая спесь была моим излюбленным оружием. Раз молодой элите Дома Корбуа понадобилась демонстрация силы, я устрою им памятный вечер.

За столом возобновились прерванные разговоры. Большинство гостей успело со мной соскучиться и переключило внимание на другие дела. Прибытие необычной новой королевы стало не более чем небольшой заминкой.

Понимание этого, как ни странно, придало мне уверенности. Слуга успел подлить мне вина, и я осушила целый бокал, позволив шипучему теплу, растекающемуся по груди, распалить меня.

Выдвинув свой стул, я поставила правую ногу на сиденье. Мои пальцы скользнули по ноге к колену, потом еще выше, задевая подол платья, пока бедро не показалось во всей обнаженной красе.

Эмонн наблюдал за мной с бесстыдной похотью – облизывал губы и прижимался к подлокотнику стула, будто мой спектакль предназначался только для него. Я улыбнулась ему порочной улыбкой.

– Поможешь ножик вытащить? – жеманно спросила я, ведя пальчиком по кинжалу в ножнах. – А то еще свое милое платьице им зацеплю.

– С удовольствием. – Глаза Эмонна азартно заблестели. Он явно понимал, что я что-то затеяла, и с радостью подыгрывал. – Придвинься, чтобы я лучше видел.

На миг я замялась. Эмонн не просил, а приказывал. Должна я была осадить нахала, или все решили бы, что я спасовала перед его вызовом?

Похоже, Эмонн почувствовал мои внутренние противоречия, потому что чуть заметно мне подмигнул:

– Я ужасно неловкий. Очень не хотелось бы порезать твою нежную кожу, а потом объясняться со злющей гриверной.

Ухмыльнувшись, я придвинулась к Эмонну – села на край стола и поставила ступню ему меж разведенных бедер.

Разговоры снова стихли, все наблюдали за нами в напряженном молчании.

Обеими руками Эмонн обхватил мне лодыжку и скользнул ладонями вверх по ноге – под подол юбки. Поднявшись достаточно высоко, он замедлил движения и прижал пальцы к чувствительному участку на внутренней поверхности моего бедра. Против моей воли по коже побежали мурашки. Взгляд у Эмонна был по-кошачьи масляным.

Я зацокала языком и покачала головой:

– Негодник-кузен! Только ножичек.

Эмонн надул губы и пожал плечами.

– Пока так.

– Женщина, заставляющая мужчину добиваться награды. Какая редкость в наши дни. – Эмонн убрал руку с моего бедра и, схватив подол платья, задрал его выше ножен с кинжалом.

– Наверное, ты слишком привык к женщинам, которых впечатляет твой цветистый титул. – Я прижала ладони к поручням его стула и еще больше подалась вперед. – К сожалению для тебя, мой титул еще цветистее.

Устроив из старания не коснуться моей кожи целый спектакль, Эмонн вытащил мой клинок из ножен. Он ловко покрутил его в ладони, затем протянул мне рукоятью вперед.

Я сдернула клинок с его ладони, ногу – с его стула, но Эмонн лишь шире развел бедра:

– К счастью для нас обоих, женщин впечатляет не только мой титул.

Я насмешливо посмотрела Эмонну в глаза, потом на его промежность, потом снова в глаза:

– Надеюсь, Дом Корбуа предложит мне что-то больше этого.

Вокруг нас зашептались и захихикали. Быстрее молнии я развернулась и вонзила кинжал в стол рядом с бокалом вина.

Треск расколотой деревянной столешницы и звон посуды заставили гостей замолчать.

Я плавно опустилась на стул и равнодушно пожала плечиком:

– На случай если он мне понадобится.

Кузены Корбуа уставились на меня с искренним любопытством.

Непросто было не смотреть на Лютера с Элинор и не видеть, что они думают о моих выходках. Я запретила себе отвлекаться – этим вечером следовало полагаться только на себя.

Быстро подключившийся Эмонн представил меня кузенам, которые сидели достаточно близко, чтобы разговаривать. Стало немного стыдно: Эмонн так ловко мне подыгрывал, а я оскорбила его мужское достоинство, хотя это казалось справедливой местью за шантаж, которым он набился мне в сопровождающие на Бал Интронизации. Теперь мы были квиты, и игра могла начаться по-настоящему.

– Дием, какое милое платье, – с презрительной ухмылкой проговорила одна из кузин, рыжеволосая девушка-Потомок, которую Эмонн представил как Эталину.

Я тотчас пожалела, что позволила всем обращаться ко мне неофициально.

– Почти такое же милое, как сегодня утром.

– И как в ночь ее прибытия, – пробормотал другой кузен.

Он потягивал вино и почти не пытался говорить тихо.

Вокруг снова захихикали, на сей раз глумясь надо мной.

Мелодраматически вздохнув, я откинулась на спинку стула:

– Как теперь всем вам известно, меня вырастила смертная семья. – Я сделала паузу, вспомнив о присутствии Элеаны. – В смысле они растили меня после безвременной смерти моего отца, Гарольда Корбуа.

Столовую огласило несколько многозначительных смешков.

– В мире смертных мы надеваем на похороны черное, чтобы показать уважение к умершему. Я лишь хотела сделать то же самое в отношении Ультера...

– Мы? – перебила Эталина. – Ты до сих пор считаешь себя смертной?

– Конечно нет, – быстро ответила я, ненавидя себя за ложь. Ненавидя себя за сомнения в том, что это ложь. – Я же королева-Потомок, да?

– А как насчет поджигания погребального костра? – спросил еще один кузен, Тайрис, красивый юноша с копной темно-синих кудрей. – Мы рассчитывали увидеть спектакль.

– Непременно передам Соре, что ты считаешь ее неубедительной, – резко пообещала я. – Может, она устроит тебе личную демонстрацию своих способностей.

– Мы не Сору считаем неубедительной, – проговорила Эталина, обменявшись надменными взглядами с Тайрисом.

Я испепеляюще посмотрела на нахалку:

– Тогда, пожалуй, я продемонстрирую тебе, на что способна я.

Во взгляде, которым обвела меня Эталина, не было ни капли страха, но глубокий командный голос мигом сбил с нее спесь.

– Как побывавший жертвой магической силы Ее Величества, могу заверить тебя, Эталина, что ни одна душа в Эмарионе неубедительной ее не сочтет.

Заставив успокоиться бешено бьющееся сердце, я запретила себе поворачиваться к источнику голоса. Слуга долил мне вина, и я подняла бокал, сумев удержаться и не сделать глоток.

– Высокая похвала от вас, принц, – проговорила Эталина, мило хлопая ресницами.

Я закатила глаза.

– Это не похвала, – сухо проговорил Лютер. – Это факт. Думать об Оспаривании ее прав может лишь тот, кому жить надоело.

Мое внимание начало переключаться на них, но Эмонн, раздраженно застонав, снова завладел им:

– Разговор ваш – занудство. В кои-то веки я согласен с кузеном Лютером. Дием вряд ли обязана что-то нам доказывать. – Эмонн поднял свой бокал и наклонил его ко мне. – Ваше Величество, Дом Корбуа вас поддерживает.

На флирт Эмонна я ответила благодарной улыбкой. Пусть из корыстных мотивов, но на сегодняшний вечер он решил стать моим союзником, и я была ему за это признательна.

– Глаза у тебя уникального цвета, – снова вмешался Тайрис. – Они кажутся почти...

– Серыми, – подсказала я. – Они бесцветные.

– Смертным, с которыми ты росла, это никогда не казалось странным?

– Еще как казалось. Дети дразнили меня за них. Говорили, что серые глаза значат, что я бездушная и ем младенцев, чтобы не стареть.

Кузен, сидевший за столом поодаль от меня, подался вперед и спросил:

– Они были правы?

– Будешь мне перечить – узнаешь, – с ухмылкой ответила я.

Грянул смех, и я осмелилась взглянуть на Элинор, смотревшую на меня ласково и гордо. Наша стратегия работала. Прилив смелости заставил меня покраснеть.

– Так откуда взялись твои серые глаза? – спросил Тайрис.

– От Блаженной Матери Люмнос, – ответил Лютер.

Все сидящие за столом повернулись к нему. Мне оставалось лишь сделать то же самое, но теперь Лютер отказывался на меня смотреть. Нож, который он в меня вонзил, вошел еще глубже.

Лютер смотрел на бокал с вином, который вращал в руке.

– У Люмнос были серые глаза. На Сплочении она одарила своих отпрысков голубыми глазами, но у нее самой они всегда оставались серыми.

– Откуда ты это знаешь? – спросила я тихо – так тихо, что не знала, услышал ли он меня, пока серо-голубые глаза наконец не заглянули в мои.

В лице Лютера скрывался ответ, только я его не поняла. Тот ответ был полон секретов, таил суровую правду и боль, которыми он еще не поделился. Этакая дверь, плотно закрытая, заваренная, завешенная цепями.

Дверь, которую он подначивал меня открыть.

– Лютер – наш местный эксперт по всему, что касается Матери Люмнос, – съязвил Эмонн. – Он всегда был самым преданным ее адептом. Говорят, в спальне у него ее статуя в полный рост. Какое безобразие!

– Это лишь бюст, а не статуя. – Слова сорвались с языка, прежде чем я сообразила, что ляпнула – что́ они подразумевают.

В столовой воцарилась тишина.

– Ты была в его спальне? – осведомилась Элеана, бросив на меня взгляд такой остроты, что хоть кровь пускай.

«Я провела ночь в его спальне», – хотелось сказать мне, но моя хмельная удаль, к счастью, еще не переросла в скандальность.

– В самом деле, любопытно, – пробормотал Эмонн.

Я перехватила его взгляд – тепла в нем заметно поубавилось.

Лютер переключил внимание на Эмонна, и его голос стал ядовитым:

– Осторожнее с высказываниями о Блаженной Матери, кузен. Ересь – преступление, карающееся смертью.

Эмонн улыбнулся:

– Ну в этом ты точно эксперт, Страж Закона. Сколько жизней оборвались печальным образом за подобные прегрешения!

Ничего поделать я не могла – в душу закрались сомнения. Подозрения. Неодобрение. Я знала, что Лютер не убивал детей-полукровок по законам о размножении, как однажды предположил Эмонн. Но существовали другие несправедливые законы. Другие надуманные предлоги казнить смертных по прихоти короля. И те жертвы своей участи не избежали. Я видела их окровавленные тела. Я ходила на их похороны.

Лютер помрачнел. Я чувствовала, как он умоляет меня не отворачиваться от него, не поддаваться на провокации Эмонна и не верить в худшее.

Я отвела взгляд.

Тощий кузен, сидевший напротив меня, которого, как мне запомнилось, звали Велис, подался вперед и показал мне на горло:

– Это шрам?

Я обвела маленький полумесяц блестящей кожи у себя на ключице.

– Да, шрам. Он у меня с детства. Я поранилась, когда лазила по скалам со своим бра... с приятелем, – быстро поправилась я, не зная, многие ли из них слышали о Теллере.

– Лазила по скалам? – фыркнула Эталина. – Как живописно!

– Это очень полезно для развития силы пальцев, – проурчала я и, подняв руки, изобразила удушение, заставив Эталину побледнеть.

– Шрам можно удалить, – сказал Велис. – Обычно, как только проявляется дар к самоисцелению, мы отправляемся к целителям Фортоса, чтобы избавиться от всех... – он глянул на мой шрам и наморщил нос, – несовершенств, полученных в детстве.

Я пожала плечами:

– Мне мои шрамы нравятся. Совершенство – это скучно.

– Королеве их иметь не подобает, – громко сказала Элеана. – Они знак слабости.

Несколько кузенов согласно кивнули.

– У тебя какие-то проблемы со шрамами? – спросила я и, подняв брови, стала смотреть то на нее, то на Лютера.

– У меня проблема с тем, что шрамы украшают королеву Люмноса, – ответила Элеана. – Как можно рассчитывать на то, что смертные будут нас бояться, если наша королева вся в изъянах?

Вокруг снова закивали и одобрительно загудели, на сей раз согласных было больше.

Я хмуро глянула на Лютера, но тот смотрел прямо перед собой, ничем не выдавая своих эмоций.

Элеана глотнула вина и ухмыльнулась, словно что-то выиграв.

– Не смотри так удивленно, Дием. Лютер считает так же. – Она собственнически погладила его по плечу и обожающе улыбнулась. – Он поклялся свести шрамы, как только станет королем.

Лютер словно окаменел, не выказывая эмоций ни лицом, ни телом. Серо-голубые глаза превратились в безжизненные, малоподвижные ледники. Присутствующим в столовой он казался совершенно спокойным, пожалуй, слишком безразличным, даже чтобы слушать.

Выдавала Лютера аура, единственный признак, распознать который мне позволяла магическая сила. Аура становилась темной, невыносимо тяжелой, она словно утягивала меня с собой по мере того, как уползала к Лютеру и кольцом сворачивалась внутри него.

Как часто ему приходилось терпеть такие разговоры? Как часто приходилось чувствовать себя ущербным и неполноценным? У меня сердце разрывалось от жалости к маленькому мальчику, который принял смелое решение не сводить шрам; к подростку и к молодому человеку, которому явно приходилось снова и снова оправдывать свой выбор.

Я глянула на Тарана, который хмуро смотрел на Элеану и явно злился не меньше моего; потом на Аликс, которая воздела глаза к потолку с таким видом, будто слишком часто слышала подобные разговоры.

Ви́ски и вино горячими струями закружились у меня в груди, пульс ускорялся по мере того, как росло раздражение.

– За другие королевства не скажу, но могу поручиться, что смертные не считают шрамы признаками слабости, – изрыгнула я. – Как раз наоборот. И в этом я полностью с ними согласна.

Лютер переключил внимание на меня, хоть и оставался совершенно неподвижным. Элеана кипела от негодования.

– Шрам – символ живучести, – продолжала я. – Признак стойкости. Это признак того, что его носителя не сломило то, что убило бы менее выносливого. Демонстрировать свои шрамы – значит заявить миру, что ты не стыдишься того, кем стал. Если честно, лучшего символа силы я не представляю. Будь Лютер моим королем, я заставила бы его поклясться, что он никогда не сведет свой шрам. Я надеялась бы, что он будет с гордостью носить его до конца жизни.

В столовой воцарилась зловещая тишина. Даже слуги замерли, затаив дыхание.

В устремленном на меня взгляде Элеаны плескался такой смертоносный яд, что, прикажи я арестовать ее за активное участие в заговоре по убийству королевы, никто из присутствующих не возразил бы.

Я выдержала ее взгляд, стиснув зубы, – на столь откровенный вызов следовало ответить.

Эмонн слегка развеял напряжение, небрежно махнув рукой:

– Тогда очень жаль, что Лютер никогда не будет твоим королем. – Он негромко рассмеялся. – Или наоборот, это благо.

По столовой прокатился нервный смех.

– Но он мог бы стать ее королем-консортом, – заметил Велис, задумчиво меня оглядывая. – Союз получился бы отличный. Могущественнейшая пара в целом королевстве.

– И нам уже известно, что она видела убранство его спальни, – добавил Тайрис, хихикая.

Щеки зарделись, и я мысленно отругала свое тело за то, что оно меня выдало. Кузены заулыбались и захихикали, а вот Эмонн помрачнел.

– Представьте, какие могущественные дети появились бы от их союза, – продолжал Велис. – Благодаря им корона осталась бы у Корбуа на века. Если Дием коронуют, думаю, Реми в течение пары недель начнет планировать свадьбу.

– Когда! – рявкнул Лютер. – Не если, а когда ее коронуют.

– Это мы еще увидим, – раздраженно вставила Элеана.

– Так ты согласен с Велисом, принц? – спросил Тайрис. – В том, что ваш с Дием союз будет в интересах Дома Корбуа?

Я просто не могла заставить себя взглянуть на Лютера, чтобы увидеть его реакцию. Я не хотела знать его ответ. По многим-премногим причинам.

– Решать это не мне и не моему отцу. Ее Величество вправе выбрать консорта по собственному желанию.

Я вздохнула с облегчением. Ответ Лютера был разумным. Безопасным. Добрым – скрытой демонстрацией поддержки, с учетом известных ему секретов.

Если бы Лютер только на этом остановился.

– Что касается меня, мои интересы заключаются в службе нашей королеве, а не в браке с ней.

Я не имела права обижаться. Не имела права вздрагивать, особенно когда в ушах у меня зазвенел победоносный смешок Элеаны. Не имела права чувствовать, как замирает сердце и жжет в горле. Я не имела права желать другого ответа Лютера.

Но боги, я желала.

– В отличие от своего подслеповатого кузена, я заинтересован служить Дием любыми доступными способами, – проворковал Эмонн, вызвав взрыв смеха.

Он повернул свой стул ко мне и взял меня за руки. Руки у меня дрожали, по твердому пожатию Эмонна я поняла, что он это чувствует, хотя единственной его реакцией была ослепительная улыбка. Взгляд Эмонна метнулся к Лютеру, и его прекрасное лицо исказила гримаса презрения.

– Может, Лютеру больше по вкусу Элеана, а я в жизни не видал никого очаровательнее нашей красавицы-королевы.

Он поднес мои руки к губам, не сводя с меня глаз, поцеловал тыльную сторону одной ладони, потом другой, потом медленно ухмыльнулся, намекая, что мы играем в одну игру.

– Спасибо, – шепнула я ему. – Сегодня ты ведешь себя как настоящий друг.

Эмонн убрал прядь, упавшую мне на глаза:

– Я самый покорный твой слуга.

– Самый покорный? – уточнила я, бросив на него взгляд.

Эмонн ухмыльнулся и придвинулся ближе:

– Справедливый вопрос. Самый сексапильный? Самый головокружительно красивый? – В голубых глазах появился озорной блеск. – Самый талантливый в постели?

Я невольно рассмеялась, и Эмонн засиял в ответ.

Подцепив пальцем мне подбородок, он заставил меня приподнять голову:

– Элеана – зануда. Нам всем приходилось слишком долго с ней мириться, потому что Лютер неровно к ней дышит. Хвала Блаженному Клану, появился кто-то готовый бросить вызов Лютеру и поставить ее на место.

Я попробовала улыбнуться, но при мысли о них двоих настроение испортилось.

– Ты-то никогда не упускаешь шанса бросить ему вызов.

Эмонн просиял, словно лучше комплимента в жизни не слышал.

– Мой дорогой кузен отлично изображает верного слугу монархов, но забывает, что кое-кто из нас знает о нем правду.

Я нервно сглотнула:

– И в чем эта правда?

– В том, что у Лютера Корбуа много секретов. И много планов.

Я наконец набралась мужества взглянуть туда, где сидел Лютер.

Но его стул пустовал. И Элеаны тоже.

Глава 22

– Ты держалась великолепно! Потрясающе! Идеально! Просто блестяще!

Из столовой к своим покоям я шла под руку с Элинор. Объяснялось это нашей взаимной привязанностью и вином Потомков, накренившим дворцовые коридоры.

– Думаешь, все прошло настолько хорошо?

– Именно это тебе требовалось после похорон, – восторженно продолжала Элинор. – Если у Корбуа оставались сомнения в твоих способностях стоять за себя, то сейчас они однозначно рассеялись.

Я пожевала губу и нахмурилась:

– Ну были и неловкие моменты.

– И ты блестяще с ними справилась. – Элинор притянула меня к себе. – Особенно впечатлило то, как ты случайно пролила вино на колени Эталине, когда та предложила делать ставки на Оспаривание.

– Я такая неуклюжая! – невинно посетовала я, заставив Элинор фыркнуть.

– Может, ты им не понравилась, но теперь явно считаешься злобной тварюшкой.

– Мне вполне это подходит.

Мы шли и хихикали, вспоминая основные моменты ужина. После исчезновения Лютера кузены набросились на меня с расспросами о моем смертном воспитании. Я сумела успокоить их безобидными историями, не раскрывая ничего слишком личного, во многом благодаря своевременным вмешательствам Элинор и Эмонна. Эти двое здорово работали в паре – давали мне шанс проявить себя, но и на произвол судьбы не бросали.

– Элинор, спасибо за сегодняшний вечер, – поблагодарила я. – Иметь тебя советником – просто дар богов!

– Благословение Клана, – осторожно поправила она. – Потомки выразились бы так.

Я нахмурилась:

– Но ведь члены Клана – боги?

– Да, вообще-то, но... – Элинор замялась, готовясь к моей реакции. – За ужином у тебя вырвалось: «Пламя пламенное!»

Это было плохо, а еще хуже оттого, что я даже не заметила. Отсылки к древним религиям смертных, в том числе упоминание Вечнопламени, запрещались как ересь. На меня, как на королеву, действие закона не распространялось, но предотвратить Оспаривание такие ляпы точно не помогали.

– Случись подобное на балу, перед представителями других Домов...

– Понимаю, – быстро перебила я. – Кто-нибудь еще заметил?

– Если да, то мигом забыл. Вмешался Эмонн, выдав что-то шокирующее.

Я глубоко вздохнула:

– Не верю, что говорю подобное, но сегодня вечером Эмонн тоже был настоящим благословением. Ты по-прежнему считаешь, что ему нельзя доверять?

Элинор задумчиво хмыкнула:

– Сегодня он впрямь обозначил себя как твоего сторонника перед всем Домом, хотя его отец таковым не является. Это много значит, особенно для Эмонна. Но он также дал понять, что настроен на брак с тобой. Если узнает о твоей помолвке, Эмонн может выступить против тебя.

– Он уже знает.

– Знает? – Элинор изумленно на меня уставилась.

– Я случайно обмолвилась об этом в тот первый день в саду. В обмен на молчание я беру его сопровождающим на бал.

– Интересно. – Лицо Элинор стало задумчивым. – Наверное, Эмонн надеется отговорить тебя от этого. Или же планирует дождаться, когда тот смертный умрет, и жениться на тебе потом.

– Он пойдет на такое?

Элинор сочувственно на меня взглянула и сжала мне руку:

– Жизни смертных очень коротки по сравнению с нашими. Поэтому мы редко вступаем с ними в близкие отношения: они слишком быстро умирают.

Вряд ли Элинор могла сказать мне что-то ужаснее.

Отчаяние, которое я старательно закапывала поглубже, протискивало костлявые пальцы обратно на поверхность земли, когда Элинор вдруг сбавила шаг. Подняв голову, я увидела, что Лютер прислонился к стене напротив моей комнаты и угрюмо смотрит в пол.

– Мне пора ложиться спать, – заторопилась Элинор. – Завтра важный день.

Один взгляд на мрачное лицо Лютера, и слова возражения замерли на языке. Я быстро обняла Элинор, и она шмыгнула прочь.

Я зашагала – ладно, заковыляла, стараясь не упасть, – по коридору, не удостаивая Лютера вниманием, и один из стражей бросился открывать тяжелые металлические двери.

– Я хотел бы поговорить с тобой наедине.

Даже не смотря на Лютера, я чувствовала, как воздух пульсирует от его мрачного настроения.

Надвигалась буря.

– В моей комнате? – пренебрежительно переспросила я. – Не хотелось бы, чтобы у кого-то сложилось неверное впечатление о твоих интересах.

– Плевать мне на их впечатление! – прорычал Лютер.

Его тон шокировал даже стражей, которые с беспокойством за нами наблюдали. Один из них подошел ко мне, держа руку на мече.

– С Ее Величеством вы будете разговаривать уважительно! – гаркнул он.

В коридоре воцарилась тишина. Никогда не видела, чтобы стражи хотя бы смотрели на Лютера косо, не говоря уже о том, чтобы открыто бросать ему вызов.

Я повернулась, чтобы вмешаться, пока из-за темперамента Лютера не пришлось заполнять вакансию или вытирать лужу крови, но взгляд остановился на знакомом лице.

– Перт?! – изумленно спросила я.

Страж заметно расслабился:

– Ваше Величество меня помнит?

Я засмеялась и обняла его за шею. Перта я не видела с ночи, когда вытащила его с горящего склада после того, как упавшая балка перебила ему ноги. Тогда мы совсем не знали друг друга, но, едва не погибнув вместе с ним, я стала считать его старинным приятелем.

– Ты исцелился! – воскликнула я, восторгаясь его крепким телом.

– Меня отвезли к целителям Фортоса, чтобы ускорить выздоровление. – Взгляд Перта скользнул вверх, к короне. – Похоже, с нашей последней встречи мы оба добились большого успеха.

Вряд ли я согласилась бы считать корону знаком большого успеха, но, видя Перта выздоровевшим и улыбающимся, не могла не улыбнуться в ответ. Чувство вины за роль, сыгранную в атаке Хранителей, грызло меня, и знать, что Перт не просто выжил, но и полностью восстановился, было так нужным мне успокоительным.

– Не знала, что ты дворцовый страж, – проговорила я. – Получается, ты Корбуа?

– Он не страж и не Корбуа, – ответил Лютер, стоявший у меня за спиной. – Перт из Дома Бенетт, но несет особую службу как член твоей личной охраны.

Перт кивнул:

– Когда я вернулся в Люмнос и выяснил, что женщина, спасшая мне жизнь, – наша новая королева, я попросил у принца Лютера разрешения служить вашим стражем. Друзья и даже близкие бросили меня в ту ночь, а вы рискнули жизнью, чтобы меня спасти. – Перт ударил себя кулаком в грудь и низко поклонился. – Вернуть тот долг для меня будет величайшей честью.

– Хватит мне того, что я вижу тебя здоровым. – Я взяла Перта за руку и сжала ее, игнорируя недовольный ропот Лютера. – Но если ты хочешь служить мне, соглашусь с благодарностью. Вряд ли в целом королевстве найдется Потомок, более достойный меня защищать.

Пожалуй, вышло немного чересчур, но это стоило полурыка, сорвавшегося с губ Лютера.

– Если счастливая встреча закончена, Перту нужно возвращаться к службе, – резко заявил он.

Я любезно улыбнулась стражу и прошла мимо него в покои.

За спиной у меня застучали шаги Лютера, потом послышались звуки потасовки и негромкой перепалки.

Обернувшись, я увидела, как два стража скрестили мечи у груди Лютера, блокируя ему вход.

– С дороги, – проскрежетал Лютер.

– Никто не войдет в покои королевы без ее разрешения.

Я не смогла сдержать ухмылку. Похоже, стражи извлекли урок из прошлого раза, когда принц их отчитывал.

Зыркнув на них, Лютер сосредоточил ледяной взгляд на мне. В нем чувствовалось чрезмерное напряжение, как у струны, натянутой слишком сильно. Даже без оружия и магии, он казался куда опаснее обычного.

– Пропустите его, – смилостивилась я.

Как только стражи убрали оружие, Лютер схватил их за шеи, вытолкнул в коридор и захлопнул за ними двери.

– Они выполняют твои приказы. Не обязательно вести себя по-свински.

Лютер чуть ли не зарычал.

Сора заглянула в гостиную, чтобы поздороваться, увидела злющего Лютера и вернулась на насест.

– Предательница! – крикнула я ей вслед.

Нить нашей с ней связи запульсировала от изумления.

Закатив глаза, я зашагала по гостиной и почти добралась до спальни, когда каблук сандалии зацепился за край ковра, и я, неграциозно размахивая руками, полетела на пол.

Лютер тотчас подхватил меня. Он поймал меня на лету, и в голове у меня затуманилось от пьянящего действия сладкого вина, плотных мышц и крупных ладоней. Комната закружилась, и я невероятным образом продолжила движение. То, что Лютер меня нес, я поняла, когда снова полетела и спиной ударилась о пружинящий матрас кровати. От резкого падения несколько тонких цепочек у меня на платье лопнуло.

Лютер стоял меж моими разведенными ногами, свисающими с края кровати, и зло на меня смотрел.

– Ступню! – гаркнул он, протягивая руку.

У меня аж челюсть отвисла.

– Зачем ты устроил эту фигню?

– Мой долг – защищать тебя. В том числе и от риска сломать шею, когда ты пьяной спотыкаешься в нелепых туфлях.

– Я не пьяна, – пролепетала я.

Лютер прищурился.

– Ступню! – повторил он, и от его резкого тона внизу живота у меня что-то зашевелилось.

Злость и ревность смешались с негодованием, прослоились упрямой решимостью победить в странной битве, которую мы вели; встряхнулись разведенной алкоголем сдержанностью и полились на похоть, в которой я так себе и не призналась.

Коктейль получился опасный, а выпить мне по-прежнему хотелось.

Моя ступня медленно заскользила вверх по ноге Лютера. Я злобно улыбнулась, заметив, что он напрягся, так что пальцы задрожали. Пальчиками ног я легонько коснулась бедер Лютера и остановилась у пояса ровно настолько, чтобы заставить его потянуться ко мне, потом дернула ступню вверх и заскользила по его телу дальше. Когда добралась до груди, согнула стопу и вонзила острый каблук в область его сердца.

Лютер не дрогнул. Он стиснул мне лодыжку, резко поднял ее еще выше и, глядя мне в глаза, закинул себе за плечо. Обхватив меня за пояс, он подтянул мое тело к себе, так что задняя поверхность моих бедер хлопнулась о его бедра. Я раскрыла рот, и серо-голубые глаза вызывающе заблестели – попробуй, мол, возрази.

Рот я закрыла. Окрыленная удачным ужином, я по-прежнему чувствовала себя на коне и терять это ощущение не хотела ни за что на свете. Особенно из-за Лютера.

Глядя мне в глаза, он обхватил мне бедра и начал ловко разматывать ремешки сандалий, которые тянулись вверх по ноге. Лютер мог порвать их одним сильным рывком, но он не спешил – аккуратно сдвигал ремешки и массировал кожу, чтобы убрать красные следы, которые они оставили.

Я захлопала ресницами, когда Лютер с толком использовал свою силу Потомка, разминая мне мышцы. Танец его теплых сильных пальцев творил чудеса с моими ноющими икрами. Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не застонать от удовольствия.

– Надеюсь, вы с Элеаной приятно провели ночь, – холодно проговорила я. Лютер глянул на меня, но не ответил. – Вам не терпелось остаться наедине, – фыркнула я. – Вы даже не попрощались.

Лютер хранил безмолвие – взглядом пригвоздив меня к месту, скользил ладонями мне к лодыжке. Сняв с меня сандалию, он позволил ей со стуком упасть на пол и подтянул мою стопу к своей груди.

– Теперь я понимаю, почему вы с ней так здорово ладите. Компания Элеаны невыносима, а ты обожаешь быть невыносимым.

Лютер чуть заметно поджал губы, и я, торжествуя, улыбнулась еще шире. «Один-ноль в пользу Дием».

Я самодовольно подняла подбородок.

– Она станет тебе хорошей королевой-консортом после того, как я поги... Ой! – С губ у меня сорвался унизительный сиплый звук, когда большой палец Лютера нашел ту самую точку у меня на стопе, отчего по позвоночнику пробежала искра наслаждения.

Он снова обвел чувствительную точку, заставив меня выгнуть спину и стиснуть простыни.

Лютер мрачно улыбнулся. «Ничья».

Оставив мою ногу, опирающуюся на него, Лютер снова протянул руку:

– Другую ступню!

В голосе Лютера звучали командные нотки – что-то меньше, чем собственническое, но больше, чем покровительственное. В нем звенел невысказанный вызов – он провоцировал меня сказать нет, вывесить белый флаг и отстраниться, – но при этом сулил запретное. Намекал на то, что может предложить, если я позволю себе подчиниться.

Я должна была такое возненавидеть. Королева я или нет?!

Но я не возненавидела.

Ничего подобного.

– Не заставляй меня просить снова! – пророкотал Лютер тем же командным тоном.

Я хмуро на него глянула, а сама подняла другую ногу и осторожно поставила пятку ему на ладонь. Серо-голубые глаза загорелись, но не победоносно, а взволнованно, словно я подарила ему подарок.

Нежными, легчайшими движениями большой палец Лютера погладил мне лодыжку.

– Умница! – проурчал он.

Мои бедра судорожно сжались.

«Десять-один в пользу Лютера».

Подняв обе ноги к плечам Лютера, я ничего не могла сделать с подолом, задравшимся до неприличного высоко. Я ерзала от старания его одернуть – так выставлять себя напоказ было слабо́ даже мне, – но Лютер методично буравил меня взглядом, не отводя глаз ни на секунду.

Его пальцы скользнули вниз по моим бедрам. Лютер первым дотянулся до моего кинжала. Я сделала глубокий вдох.

Лютер замер:

– Если хочешь, я остановлюсь.

Мое сердце пьяно споткнулось оттого, что его голос вдруг стал нежным, даже заботливым.

Только я не нуждалась в его заботе. Забота подразумевает чувства. Чувства – это что-то настоящее, я не хотела, не могла хотеть настоящих чувств. Я просто играла в игру.

Я сделала круг плечами и выпрямила ногу, отодвигая его руки.

– Продолжай, – проурчала в ответ я.

Улыбнувшись мимолетнейшей улыбкой, Лютер умело расстегнул ножевой ремень и вытащил кинжал из ножен. Глядя мне в глаза, он снова и снова крутил его в руке, потом подался вперед и положил мне на живот острием к мягкому изгибу моей груди.

Когда я потянулась за ним, Лютер остановил меня, чуть заметно покачав головой. Сперва я не поняла, в чем дело, и нахмурилась. Кинжал был тяжелым – клинок Брека я на ужин не взяла, выбрав более массивный, чтобы не прятать, а откровенно угрожать, – еще теплым от контакта с моей кожей. Чем дольше он лежал у меня на животе, тем больше ощущался рукой – рукой Лютера, которая прижимала меня к матрасу и подчиняла себе.

На этот раз Лютер быстро размотал ремешки и снял с меня сандалию. Начав с моей гудящей пятки, он двигался большими пальцами вверх – медленно чертил на мне круги и улыбался все шире с каждым всхлипом и жалобным стоном, который мне не удавалось сдержать.

«Тысяча-один в пользу Лютера».

Мои мышцы напрягались и сокращались, заряженная страстью кровь стучала в висках.

– Когда ты сказал, что хочешь мне служить, я не думала, что речь идет о массаже стоп, – пошутила я хриплым голосом.

Лютер наклонил голову к моей ноге, едва не задев губами лодыжку:

– Тогда скажи, моя королева, как ты хочешь, чтобы я тебе служил? – Обе его ладони скользнули мне вниз по ногам, легли на бедра и раздвинули их легчайшим нажатием. – Мне снова опуститься на колени и стоять, пока не заслужу еще один поцелуй?

Жар обжег мне нутро. Комната закружилась, кожа могла воспламениться от любого прикосновения.

Я нервно сглотнула:

– Вряд ли твоя любовница такое одобрит.

Лютер опустил подбородок:

– И твой любовник вряд ли.

«Все, игра проиграна».

Слова Лютера ведром ледяной воды охладили мне страсть. Я отшвырнула кинжал, вырвала ноги из его ладоней, свесила их с кровати и торопливо поправила юбку. Несколько цепочек порвались, и платье теперь держалось на плече на одной блестящей металлической нити.

Протиснувшись мимо Лютера, я подошла к шкафу и достала шелковый пеньюар. На плечи себе я его накинула буквально за секунду до того, как порвалась последняя цепь, и платье, скатившись по бедрам, упало мне к ногам.

Я плотнее запахнула пеньюар, раздраженно завязала широкий пояс, захлопнула дверцу шкафа и резко повернулась к Лютеру.

– Ты с мрачным видом околачивался у моих покоев, значит, явно хочешь что-то сказать. Выкладывай!

Лютер прищурился, его черные как ночь зрачки расширились.

– Завтра у тебя первая тренировка магической силы.

– Завтра у меня бал.

– Бал завтра вечером. В течение дня можно потренироваться.

– Мне нужно время на подготовку к балу. – Я попыталась вытащить бриллиантовую заколку, но она запуталась в волосах. – На то, чтобы выглядеть прилично, у меня уходит много времени.

– Ничего подобного. – Лютер подошел ко мне, оттолкнул мои руки, ловко вытащил заколку и отложил ее в сторону. – Ты забываешь, в каком состоянии мне доводилось тебя видеть. Я знаю, что твоя красота сияет без особых усилий.

Лютер пригладил мне волосы. По затылку побежали мурашки, когда его пальцы заскользили по моим длинным кудрям, легонько их натягивая и путаясь в колтунах.

У меня пульс подскочил – от его прикосновений, от его комплиментов, от воспоминаний о ситуациях, когда он видел меня в печальнейшем виде и даже не подумал отвернуться.

Разум затуманился, мысли вышли из-под контроля, а близость Лютера мое состояние не улучшала.

Я прислонилась спиной к шкафу, удерживая равновесие благодаря прохладной древесине:

– Хорошо. Завтра тренировка. Мы закончили?

Лютер свел брови:

– Ты на меня злишься.

– У тебя блестя-а-ащие мыслительные способности, – нарочито медленно проговорила я.

Лютер подошел ближе, грудь у него судорожно поднималась и опускалась.

– Если дело в Элеане...

– Нет, не в ней, – соврала я, ненавидя то, как он произносит ее имя. – Ты бросил меня за ужином. Сам пригласил, а потом бросил на съедение волкам.

– Тебе было вполне уютно рядом с крупнейшим из волков. – Фраза прозвучала холодно даже для Лютера.

Я пожала плечами:

– Эмонн, по крайней мере, весь вечер меня поддерживал.

Лютер резко прижал ладони к шкафу по разные стороны от моей головы.

– Эмонн тебя использует, – прорычал он.

Отказавшись пасовать перед его выпадом, я подняла подбородок и пронзила Лютера безжалостным взглядом:

– Да вы все меня используете! Весь проклятый богами Дом. То, что пока я играю по правилам, не означает, что я забыла, что я мышь в гнезде голодных гадюк.

– Мышь? – Лютер наклонился ко мне, и пряди моих волос заколыхались от его прерывистого дыхания. – Может, мы и гадюки, но ты-то дракон, мать твою!

Моя грудь, прижатая к груди Лютера, поднималась и опускалась в рваном ритме. Я вяло попыталась его оттолкнуть, но Лютер прижимался плотнее. Серо-голубые глаза сверкали от эмоций, которым я не решалась подобрать название.

– Ну как мне завоевать твое доверие?! – прошептал Лютер зло, но при этом отчаянно. – Хочешь, порви с Домом Корбуа. Это ничего не изменит – я все равно буду тебе служить. Назначь всех люмносцев, кроме меня, своими советниками. Выйди замуж за своего смертного или, чего пуще, назови своим предназначенцем змея Эмонна. – Его взгляд стал темнее беззвездной ночи. – Изгони меня из королевства. Я буду служить тебе издалека.

– Почему? – настойчиво спросила я. – Чем я могла заслужить такую верность?

Жилы Лютера заходили ходуном, но он демонстративно промолчал.

Я резко и невесело хохотнула:

– Знаешь, Лютер, почему я назначила Элинор своим советником? Потому что она сказала мне правду. Она не скрывала ни кто она, ни чего хочет, ни что выиграет от этого назначения. Она ничего не утаивала. Не нашлось ни единого вопроса, на который она не пожелала мне ответить. Она показала мне себя всю: и достоинства, и недостатки, – чтобы я смогла принять решение.

Лютер отвернулся, ссутулившись от какой-то удушающей ноши. Его маска треснула, обнажив борьбу, кипевшую в его сознании, с миром, который он прятал, категорически не показывая мне.

Теперь я знала его достаточно, чтобы понимать: Лютер прячет что-то не из желания меня обидеть. Более того, я почти не сомневалась, что, храня свой секрет, он каким-то извращенным способом меня защищает.

Но меня всю жизнь оберегали люди, считавшие, что я под защитой именно благодаря их секретам. Поэтому сейчас я носила корону, к которой была совершенно не готова, и ждала Оспаривания, которое почти наверняка меня погубит.

Мое терпение к секретам давно лопнуло.

– При всей твоей ненависти к Эмонну он, по крайней мере, честен, – прошипела я. – Он до боли ясно дает понять, чего хочет от меня и почему. С ним я знаю, чего ждать, а не натыкаюсь на бесконечные проклятые богами секреты Лютера Корбуа.

На лице у принца отразилось возмущение.

– Как ты можешь говорить, что я не был с тобой честен?! Некоторые вещи, в которых я тебе признался, я не говорил даже Лили и Тарану.

– Почему?! – вскричала я. – Что ты от меня скрываешь?!

Лютер казался несчастным, измученным, но ничего не ответил.

В конце концов я не выдержала:

– Если это правда, очень жалким кажется то, что твои друзья и родные знают о тебе меньше, чем особа, для которой ты никто.

Лютер содрогнулся всем телом, отшатнулся, оставив меня задыхаться у дверцы шкафа. Холод заполнил пространство, где только что находился он, а вместе с холодом пришло сожаление.

Он повернулся ко мне спиной и направился к двери.

– Лютер, погоди! Я не хотела...

– Я рад, – объявил он, остановившись. – Рад, что ты понимаешь: здесь нельзя доверять никому. Я усваивал этот урок годами, и за это время погибло слишком много невинных.

– Лютер! – позвала я, на этот раз тише, подошла к нему сзади и положила руку ему на спину.

Он напрягся, потом отпрянул:

– Но ты дура, если считаешь, что это относится только к Потомкам.

Когда Лютер повернулся ко мне, внутренние стены были построены заново. Бурные эмоции, изливавшиеся из него секунду назад, выкипели и испарились. Лютер исчез, на его месте появился жестокий, бездушный принц; неукротимая сила, которую не сломить никому, даже его королеве.

– Рано или поздно твои родные и близкие тоже здесь появятся. Они увидят в тебе средство для достижения своих целей. Так всегда бывает.

Я ощетинилась:

– Мои родные совсем не такие, как твои.

– Неужели? – Голос Лютера звучал глухо, без намека на счастье, которое я видела в нем всего несколько часов назад.

Глаза у него потускнели, их пронзительный серо-голубой цвет поблек до безжизненного сизого. Он был сломан, и молоток держала в руках я.

– Твоя мать никогда не лгала тебе? Твой отец никогда не хранил секреты?

Горькая правда его слов заставила меня вздрогнуть.

– И, хочешь ты это видеть или нет, никто не использует тебя больше, чем тот жалкий смертный парень.

– Ты сам велел мне остаться с Генри, – огрызнулась я. – Сказал: «Я помогу тебе найти варианты». Твоя поддержка так быстро заглохла?

– Не путай поддержу с одобрением твоих решений, – резко парировал Лютер. – За пределами этой комнаты я соглашусь с любым твоим словом. Я пролью кровь, чтобы защитить тебя от любой угрозы, даже от моих родных. – Он скривился от отвращения. – Я отдам жизнь, защищая его, если ты прикажешь. – Лютер ткнул пальцем в сторону двери. – Там я сделаю все, о чем ты попросишь. Все что угодно. Но здесь, наедине, не жди, что я буду помалкивать, когда ты даришь свое сердце мужчине, которого пришлось умолять остаться. – Серо-голубой взгляд стал пронзительнее. – Мужчине, который согласился на тебе жениться лишь после того, как ты предложила ему трон.

– Ты подслушивал! – выпалила я, делая большие глаза. – Ты не имел права...

– А мне плевать! – прогремел в ответ Лютер. – Моя работа – знать истинные мотивы самых близких тебе людей. Я буду оберегать тебя, а извиняться за это не буду. Ни сейчас, никогда вообще. – Лютер грубо стиснул мое лицо в ладонях. Его пальцы сжимали мне кожу, словно он мог упасть и разбиться, если бы меня отпустил. – Не буду, даже если ты презираешь меня. Даже если я тебе никто. Потому что мое призвание исходит от власти выше, чем у вас, Ваше Величество. Она охраняла мое сердце, а я стану охранять ваше. Даже если это меня убьет.

Аура его силы ярко вспыхнула, ее пульсирующая энергия залила комнату и сжала меня в злых, отчаянных тисках. Тысяча невидимых рук схватила мне лицо, руки, ноги и все тело. Моя собственная сила гудела в созвучном ответе. Она процарапывалась у меня из-под кожи, умоляла выпустить ее на волю, чтобы помериться с яростью магической силы Лютера.

На мимолетнейший миг мир остановился. В целом свете остались только я, Лютер и свет, горящий между нами; тот сияющий маяк, который мы не могли игнорировать, даже если он манил нас к нашей гибели.

Каждая секунда в обществе Лютера напоминала ожесточенную схватку с судьбой. Каждый взгляд, каждое прикосновение отягощались зловещим бременем, словно все имело глубокие, невидимые последствия, причем не только для нас двоих. Это кружило голову и одновременно пугало, а мне вдруг надоело бороться с чувствами. Надоело бороться с ним.

Я зажмурилась, приоткрыла рот, подалась вперед и прекратила борьбу.

Но его руки отпустили меня. Его сила спряталась, тепло его тела исчезло. Мгновением позже хлопнула дверь.

И я снова осталась одна.

Глава 23

– Раз-два-три-ой!

– Прости!

– Продолжаем! Раз-два-три...

БАМ!

– Боги, я принцессу сломала!

– Все заживет! Наверное...

Теллер сильно закусил губу, чтобы не расхохотаться.

– Девушки, вы как, ничего?

– Бал еще не поздно отменить? – пробурчала я и помогла Лили стряхнуть грязь с ее платья после того, как от моего неловкого движения она покатилась по полу подземной тюрьмы.

– У тебя почти получается, – прощебетала Лили, ободряющая улыбка которой слегка терялась в гримасе боли. – Давай попробуем снова.

Я нахмурилась:

– Может, мне стоит тренироваться с Теллером? Его я могу травмировать сколько угодно, не рискуя дипломатическим кризисом.

– Спасибо, – невозмутимо отозвался Теллер. – Но я тоже не умею танцевать.

Вздохнув, одну ладонь я вложила в ладонь Лили, другую устроила у нее на плече, а Лили держала свободную руку у меня на бедре.

Она улыбнулась своей обычной сияющей улыбкой, в которой я на миг увидела ее брата – тот лучик радости, который он позволил мне разглядеть, прежде чем наша вчерашняя ссора загнала его обратно в тени. Сердце болезненно екнуло.

Лили отсчитывала ритм, я двигалась вместе с ней – мы кружили по подземной тюрьме.

Лили в длинном платье сливового цвета безупречно играла роль партнера-мужчины, а я, одетая в тунику и бриджи для своей первой тренировки, спотыкалась на женских шагах.

– Читай мне вслух свои записи, – попросила я, в сотый раз наступив Лили на ногу. – Мне нужно на что-то отвлекаться.

Теллер перебрал свои листочки. Из-за похорон и бала у них в академии отменили занятия, и, вопреки моим настоятельным просьбам держаться от меня подальше, тем утром Теллер уговорил Лили провести его во дворец, чтобы передать мне собранную информацию.

– Я говорил, что из Двадцати Домов реальной властью обладают пять: Дома Корбуа, Бенеттов, Гановерров, Тенье и Амро. Если эти пять Домов приходят к соглашению, остальные всегда к ним присоединяются.

– А в дружелюбном отношении к смертным хоть один из этих Домов замечен?

– Замечен. Это Дом Корбуа.

Я взвизгнула, едва не врезавшись в каменную колонну:

– Правда?

Лили гордо кивнула и добавила:

– После Кровавой войны несколько Домов хотели изгнать смертных, а Дом Корбуа хотел объявить амнистию и двигаться вперед. Они предложили компромиссные законы, которые действуют сейчас.

– А какой Дом больше всех ненавидит смертных? – спросила я.

– Однозначно Дом Гановерр. – Судя по едким ноткам в голосе, Теллер лично сталкивался с их предвзятым мнением, и сочувственный взгляд, который бросила на него Лили, только подтвердил мою догадку.

– Неудивительно, что Элеана возненавидела меня с первого взгляда, – пробормотала я.

Улыбку Лили исказило что-то дьявольское.

– По словам Лютера, вчера за ужином ты поставила Элеану на место.

– Что? – Я пыталась изобразить безразличие, хотя вялые попытки удержать вертикальное положение мешали сосредоточиться.

– Вчера вечером Лютер прятался от Элеаны у меня в комнате. Она, как обычно, гонялась за ним по всему дворцу.

Значит, с ужина Лютер ушел не вместе с Элеаной.

Я виновато потупилась:

– Он что-нибудь еще сказал?

– Сказал, что еще никто на его памяти так здо́рово с нашей семьей не справлялся. Сказал, что ты рождена, чтобы быть королевой.

Колени подогнулись, ноги запутались в юбках Лили – я рухнула на пол, головой ударившись о каменную плитку, и спину мне пронзила острая боль.

Лили охнула и опустилась рядом со мной на колени:

– Ты ушиблась?

Я посмотрела в потолок и застонала:

– Я трачу время, беспокоясь об Оспаривании, а убьют меня бальные танцы.

Теллер подскочил ко мне, не удосужившись скрыть непристойную радость оттого, что я опростоволосилась у него на глазах.

Какая приличная старшая сестра позволит братишке такое?

Теллер с Лили помогли мне встать, и я осторожно потерла ушибленное место на затылке:

– Мне нужен перерыв. Теллер, потанцуй с Лили вместо меня.

Самодовольство Теллера как ветром сдуло.

– Я? Нет. Я не могу... Не умею...

– Лили тебя научит. А мне лучше учиться, глядя на вас. К тому же, если меня коронуют, тебе придется ходить на разные вычурные балы, так что па стоит выучить сейчас. – Я улыбнулась и нежно похлопала братишку по краснеющим щекам.

Я села на его место на ступеньках, взяла его листочки и заслонила лицо, чтобы спрятать любопытные глаза.

Их расцветающий роман был бальзамом на мое израненное сердце. Я восторгалась тем, как Лили и Теллер краснеют, на миг соприкоснувшись; как их взгляды задерживаются друг на друге чуть дольше нужного, как Теллер льнет к Лили со страстной нежностью, хоть и старается держаться на почтительном расстоянии.

Я почувствовала предупреждающий укол совести. Даже при моей поддержке ничем хорошим их отношения закончиться не могли. Лили и Теллер не почувствуют зов предназначения и вместе не состарятся. Возможно, с моей стороны было жестоко поощрять их отношения.

Но Лили и Теллер смеялись и с сияющими глазами кружили по подземной тюрьме – их радость была неподдельной, эдаким цветком на голом горном склоне. Ни титулы, ни происхождение, ни воспитание друг друга их не волновали – только доброта, только любовь, которая могла пройти сквозь разделяющие их стены. Жестоко или нет, но я была готова бросить вызов самим богам и защитить их чувства любой ценой.

Я отвернулась, чтобы дать им хоть немного личного пространства. В своих записях Теллер обозначил главных представителей каждого Дома, их отношение к смертным, объекты их инвестиций и исторических соперников. В попытке все запомнить я сосредоточивалась то на одном указанном на странице факте, то на другом и все больше расстраивалась из-за того, как мало знаю.

Проблема заключалась в многовековом культурном наследии, в целых библиотеках неписаных правил, которые Потомки используют, как любимые старые клинки.

Я отбросила упаднические чувства и вспомнила уроки отца. «Продолжай двигаться. Только вперед, до самого последнего вздоха».

Я так погрузилась в изучение записей брата, что не заметила, как на плечи мне легла тень. Из плена мыслей меня не вырвало даже то, как изменился воздух, загустевший от гула магической силы.

Его вызывающе знакомый аромат с нотками земли заставил меня поднять голову и увидеть два серо-голубых светоча, сияющих в безмолвной тьме. Я украдкой посмотрела на Теллера и Лили, по-прежнему сияющих, хихикающих над пропущенными шагами, в блаженном неведении того, кто наблюдает за их беззаботным счастьем.

– Они помогают мне научиться танцевать к балу, – виновато выпалила я. – У меня короткий перерыв.

Лютер сел на ступеньки рядом со мной, не забыв оставить между нами расстояние, и стал молча смотреть, как порхают по тюрьме наши младшие брат и сестра. В глазах у него отражались те же противоречивые чувства, что терзали меня, – радость видеть сестренку такой счастливой и боль понимания того, к чему это счастье неминуемо приведет.

– Пожалуйста, не вынуждай их останавливаться, – взмолилась я.

– Не буду. Я решил последовать твоему совету и не вмешиваться.

Мои брови взлетели к небу.

– Неужели?

– Ты велела мне доверить Лили сделать собственный выбор. – Лютер снова перехватил мой взгляд. Лицо у него было усталым, распущенные волосы – взъерошенными, – так выглядит мужчина, целую ночь ворочавшийся без сна. – Отстраниться мне трудно, ведь речь идет о тех, кто мне дорог. Трудно смотреть, как они выбирают путь, который заведомо причинит им боль.

– Теллер никогда не причинил бы ей боль.

– Я говорил не о Лили.

Мое сердце было певчей птичкой, крылышками бьющейся о прутья золоченой клетки.

– Для тренировки ты пришел рано, – заметила я.

– Я принес тебе в покои завтрак, но тебя не застал. Я надеялся поговорить.

– Ну... вот она я. – Мне хотелось, чтобы голос звучал холодно, но получалось не очень.

Лютер устало выдохнул:

– Я должен перед тобой извиниться. За то, что ушел с ужина; за то, что наговорил вчера вечером. За все.

Я с облегчением выдохнула, чувствуя, как рушится стена между нами.

– Мне тоже нужно извиниться. То, что я сказала...

– Тебе извиняться не за что. – Лютер стиснул зубы. – Ты рассказала мне о своих чувствах. Мне следовало смириться и умыть руки.

Интуиция кричала, что нужно его поправить, нужно объяснить: я сказала, что Лютер мне никто, подразумевая лишь, что формально он ничем со мной не связан – ни кровным родством, ни многолетней дружбой, ни должностью советника, ни обязанностями. Интуиция требовала признать: я не понимала, почему он мне доверяет, почему заботится обо мне куда больше, чем о тех, кого знал всю жизнь.

И что еще страшнее, интуиция требовала признать, что я чувствую то же самое. И что я очень этим напугана.

Хотя, может, так было лучше. Может, Лютеру было бы лучше считать, что он мне впрямь никто.

Я была не настолько слепа, чтобы не чувствовать горькую правду отдельных его обвинений. Моя помолвка с Генри напоминала за́мок из песка, и проблема заключалась не в короне и даже не в том, что я Потомок. В ближайшем будущем нас ожидали непростые разговоры.

Но я упросила Генри не бросать меня и не уходить и сейчас должна была ответить ему тем же. Что бы ни связывало нас с принцем, хранить верность я обещала Генри. А выполнять обещания умел не один Лютер.

Даже если сердце молило не отказываться.

– Прощаю тебе всё. Мы друзья?

– Друзья, – согласился Лютер. – Я твой советник?

– Не испытывай удачу, Корбуа!

Мы обменялись дружелюбными ухмылками, и, вопреки своему желанию, я снова потерялась в улыбке Лютера. Я даже не знала, долго ли мы таращились друг на друга, пока внезапная тишина рывком не вернула нас к реальности.

Оглянувшись, я увидела, что Лили и Теллер на нас смотрят: второй хмурился, первая казалась довольной, как кошка у миски со сливками.

Я вскочила на ноги и побежала вниз по ступенькам:

– Ребята, вам пора уходить. Здесь скоро будут Таран и Аликс.

Оба закивали. Мы с Теллером обменялись многозначительными взглядами, потом провели целую беседу насупленными бровями, поджатыми губами и чуть заметными кивками. Под конец Теллер стиснул мне плечо:

– Сегодня все пройдет хорошо. И тебе никакое Оспаривание не понадобится, потому что ты перебьешь их своими танцами.

Я замахнулась на братишку – тот улыбнулся, отскочил от меня, но мертвенно побледнел, приблизившись к Лютеру, стоящему с каменным лицом.

Лютер порывисто обнял Лили и поцеловал ее в макушку, не сводя леденящего взгляда с Теллера. Принц передвинулся в центр ступеньки, и Теллеру пришлось неловко изгибаться, чтобы протиснуться мимо его внушительной фигуры. Когда братишке это наконец удалось, Лютер угрожающе зарычал, и Теллер рванул к выходу.

Я поджала губы, стараясь не расхохотаться.

Лютер перехватил мой взгляд и подмигнул:

– Я хотел лишь развеселить мою королеву.

– Угу. Уверена, это никак не связано с интересом к личной жизни твоей сестренки.

Лютер виновато улыбнулся, спустился по лестнице и остановился в паре дюймов от меня:

– Хочешь, я помогу тебе с танцами. – Он протянул мне руки. – Уверяю, за долгие годы мне пришлось вдоволь напрактиковаться.

Мой взгляд скользнул на замершие в ожидании руки Лютера, и пришлось сильно дернуть себя за поводья, чтобы не сдвинуться с места. Я представила, как мы танцуем вместе – его руки у меня на талии, его лицо в дюйме от моего...

– Нет, – выдавила из себя я, делая шаг назад. – Спасибо, но... нет, не надо.

Кивнув, Лютер опустил руки, и несколько болезненных мгновений, казавшихся часами, мы просто стояли рядом, переступали с ноги на ногу и молчали.

Лютер смотрел на вход в подземную тюрьму, с минуты на минуту ожидая Тарана и Аликс. Мысли его явно были о чем-то другом – в моем присутствии это случалось редко, – и я вдруг стала взглядом шарить по его телу, подмечая каждую подробность.

Ладно. Почему бы не признать правду? Лютер мне нравился. Его мускулистое тело, точеные черты лица, мрачный взгляд, обаятельная улыбка, которую он дарил только мне... Все его черты до единой, даже шрам, – боги, особенно шрам! – словно выбрали для максимального эффекта.

Но ведь Лютер – Потомок. Они все привлекательные. Даже те, кого я презирала, были так красивы, что глаз не отвести.

Вот в чем было дело – в похоти. В физической привлекательности. В плотских побуждениях и в биологической потребности. В естественной реакции моего тела на непосредственную близость к стольким красивейшим особям.

«Тогда почему флирт с Эмонном или с Тараном кажется безобидным, а от одного взгляда на Лютера я оказываюсь в кишащем акулами море с кровавой приманкой в руке?»

Вопреки холодной сырости тюрьмы, моя кожа горела огнем. Я потянула за низкую горловину туники и принялась колыхать ткань, чтобы высушить бусинки пота, проступившие на шее.

Это привлекло внимание Лютера, и его взгляд скользнул мне на ключицу.

– А про шрамы ты вчера говорила серьезно?

Вспомнилось сказанное за ужином.

«Будь Лютер моим королем...»

Я откашлялась:

– Что конкретно?

– Что ты не считаешь, что шрамы нужно сводить?

– Конечно, я так не считаю! – Я помрачнела от напоминания о гадких словах Элеаны. При мысли о Лютере без шрама у меня сердце разрывалось. – Буду кричать и отбиваться, если кто-то попробует свести мои.

Уголок рта у Лютера приподнялся, и у меня возникло ощущение, что он представляет меня такой.

Мои пальцы погладили шрам у горла, тот самый, на который снова и снова бросал взгляд Лютер, когда думал, что я не смотрю.

– Мои шрамы делают меня счастливой. Они все – мои воспоминания.

– Но разве это все не болезненные воспоминания о травмах?

Я пожала плечами:

– Уже нет. Время умеет стирать боль, оставляя в памяти смех.

Лютер нахмурился, играя желваками. Что-то явно его терзало.

– У тебя есть другие шрамы?

– Да у меня все тело в шрамах, – фыркнула я. – Я росла, играя в лесу и влезая в драки. Вряд ли хоть на одном дюйме моего тела никогда не было ссадин или царапин.

– Почему меня это не удивляет? – едко спросил Лютер.

Подняв низ туники, я продемонстрировала сморщенный рубец на бедре:

– Мы с Теллером возомнили себя слишком взрослыми для деревянных мечей для спарринга и попробовали отцовские клинки. – Лютер вытаращил глаза, и я ухмыльнулась. – Такую ошибку мы допустили только раз.

Я сняла тунику через голову, оставшись в плотном бюстгальтере-бандо, повернулась к Лютеру спиной и показала себе на лопатку:

– Я поспорила с мальчишками-одноклассниками, что выиграю у них забег. Я почти победила, когда один из них попробовал поставить мне подножку. Я набросилась на него и упала на разбитую бутылку. – Я глянула через плечо и гордо улыбнулась. – Дело того стоило.

Лютер замер, устремив взгляд на тунику у меня в руках.

Я закатила глаза от его внезапной скромности:

– Это же только кожа. Ты видел меня одетой куда легче, помнишь?

Взгляд его блестящих глаз метнулся ко мне.

– Такое не забудешь.

Пытаясь сдержать расползающийся румянец, я повернулась лицом к Лютеру, показала на розовое пятно высоко на грудной клетке – «Лошадь сбросила», потом закатала штанину, обнажив волнистый шрам на голени – «Запуталась в ржавой цепи, когда купалась».

Лютер приблизился на несколько шагов. Руки у него дрожали, словно от страстного желания потрогать шрамы самому. Интересно, он когда-нибудь видел других взрослых со шрамами или всегда считал себя белой вороной? Если верно второе, то его решение не сводить свои шрамы еще смелее.

И еще любопытнее.

Я повернула к нему предплечье, показывая блестящую полосу покрасневшей кожи, которая тянулась вверх по локтю.

Я затаила дыхание, Лютер взял меня за предплечье и большим пальцем провел по шраму, очерчивая его:

– Все эти раны ты получила прежде, чем проявился твой дар к самоисцелению? – Во взгляде Лютера смешались удивление и тревога.

Я кивнула:

– Этот шрам, наверное, самый свежий. Я подстроила так, что мальчишка, обижавший Теллера, упал в грязь и опозорился перед всей школой. Потом он и его дружки вернулись, чтобы отомстить. – Я поморщилась, вспомнив, как они подкараулили меня по пути домой и избили до крови. – Нельзя недооценивать агрессивных самцов с уязвленным самолюбием.

Пальцы Лютера стиснули мне предплечье, осторожно притягивая меня ближе к себе. Его голос стал низким и сиплым.

– Позволь мне найти его. Я верну ему должок.

Я хохотнула, пытаясь сосредоточиться, вопреки трескучему потоку, который бежал прямо от руки Лютера к моему громко стучащему сердцу.

– Его давно нет в Люмносе. Он пошел служить в армию Эмариона и сейчас в Фортосе.

– Да хоть в посмертном мире, мне плевать. Если он тебя обидел, я найду способ заставить его заплатить.

У меня сердце замерло, а взгляд упал на шрам Лютера, ныряющий ему под камзол.

– У тебя этот шрам единственный?

– Да, – кивнул он. – Ты бьешь меня числом шрамов, а я тебя – длиной своего.

Я расплылась в озорной улыбке:

– Лютер, важна не длина, а то, как ты ею распоряжаешься.

Он застонал и воздел глаза к потолку, но при этом сильнее стиснул мне предплечье, и у меня подскочил пульс.

– Неудивительно, что ты так нравишься Тарану.

– Ну? – подбодрила я Лютера, кивая на его шрам. – Я тебе свои показала.

Лютер долго колебался, потом отпустил мое предплечье. От меня не укрылось то, как его пальцы натыкались на пуговицы камзола, пока он раздевался; ни то, как мышцы его шеи натягивались так, что могли порваться; ни то, как его взгляд метался по подземной тюрьме, останавливаясь на чем угодно, только не на мне.

Вне сомнений, показывать шрам Лютеру не улыбалось, и я уже подумывала махнуть рукой и покончить с его мучениями. Но что-то во мне настаивало, что этот момент важен, что мне нужно увидеть эту его сторону; и, что гораздо важнее, Лютеру нужно, чтобы эту его сторону увидели.

Я пообещала себе не реагировать и не давать Лютеру поводов думать, что шрам он прячет не зря, но, когда камзол упал, у меня перехватило дыхание.

Шрам на лице оказался ничем в сравнении с жутью у него на груди. Ужасный порез, тянувшийся от горла к тазу, посредине был как минимум в дюйм шириной, а по туловищу расползались его бессчетные зазубренные ответвления.

Даже на службе целительницей ничего подобного я не видела. Казалось, молния ударила Лютера изнутри и разодрала ему кожу в клочья. Блестящие полосы оттенков белого и розового с волнистыми краями нарушали гладкость оливковой кожи.

Словно по собственной воле, моя ладонь легла на середину шрама, где повреждение было самым сильным.

У меня кровь закипела от ярости. Такая чудовищная рана появилась не случайно. Она должна была убить. От одной мысли о том, что кто-то так поступил с Лютером, в ушах у меня застучала кровь, а от понимания того, что это случилось, когда он был беззащитным малышом...

– Кто это так тебя? – тихо спросила я, чувствуя, что изо рта, как у гриверны из пасти, может полыхнуть огонь.

– Неважно. Мне тот обидчик навредить больше не может, и я не позволю ему навредить никому другому.

– Скажи мне! – прорычала я. – Почему ты защищаешь его?!

– Я не обидчика защищаю.

Я смерила Лютера недовольным взглядом, но его лицо дышало решимостью, а челюсть казалась стальной.

– Я уже говорила тебе, что сыта по горло хранящими секреты ради моего же блага.

– А я говорил тебе, что сделаю то, что должен, чтобы тебя защитить, даже если ты меня за это возненавидишь.

Злой гортанный рык сорвался у меня с губ. Я попробовала отстраниться, но ладонь Лютера легла на мою, крепко прижав к своей груди.

– Однажды я тебе расскажу, – поклялся Лютер. – Когда смогу. Когда будет безопасно.

– И когда же это случится?

Лютер на секунду задумался, и лицо у него стало плутоватым.

– Переживи Период Оспаривания. Дотяни до Обряда Коронации. Тогда и расскажу.

– Раз ты так уверен, что я переживу Оспаривание, почему бы не рассказать мне прямо сейчас?

– Я уже говорил, у меня много средств обеспечить тебе коронацию. – Лютер улыбнулся. – Мотивирование тебя остаться в живых – одно из них.

Его самоуверенность была раздражающе очаровательной.

– Лютер, чтобы остаться в живых, мне взятка не нужна. Инстинкт самосохранения у меня достаточно силен.

– Ты пригрозила оторвать мне руку в первые же минуты нашего знакомства. Ты несколько раз нападала на королевских гвардейцев. Ты в одиночку пробиралась во дворец. Ты вбегала в горящее рушащееся здание. И все это случилось, когда ты, очевидно, считала себя смертной. При всем уважении, моя королева... – Лютер прищурился, как и я, и приблизил мое лицо к своему, – ваш инстинкт самосохранения – дерьмо.

Смех подавить не удалось. Лютер не ошибался: каждым из тех решений я не стыдилась, а гордилась даже сейчас.

Скрепя сердце я позволила Лютеру сохранить свой секрет и переключила внимание на шрам, так агрессивно рассекавший его тело на две части.

– Как же ты пережил такое ранение?

– Хвала Блаженной Матери Люмнос, – благоговейно ответил Лютер. – Я должен был погибнуть в тот день, но она меня защитила.

Вспомнился альков в его покоях, свечи и сухоцветы, с такой любовью выложенные у мраморного бюста.

– Поэтому ты служишь монарху? Поэтому ты служишь мне? Потому что думаешь, что так расплачиваешься за спасение твоей жизни?

Наши взгляды встретились: в мерцающем море его глаз назревала буря.

– Это сложный вопрос.

– Просто ответь, да или нет.

Лютер переплел пальцы с моими и стиснул мою ладонь, лежащую у него на груди:

– Таких простых ответов не существует.

Мой взгляд скользнул на область его сердца. В ночь нападения на оружейный склад у меня было видение: мы вдвоем стояли на поле смерти, объятом серебристым пламенем, в кольце безжизненных тел и разрушения. Тогда я приложила ладонь к левой стороне моей груди, и Лютер сделал то же самое. Когда видение кончилось, Лютер – настоящий Лютер – стоял передо мной с прижатой к груди ладонью.

Глядя на него сейчас, я видела тот участок бронзовой кожи, что интересно, неповрежденный. Он лежал прямо на пути страшного пореза, но линии шрама огибали его, словно отведенные какой-то другой силой.

– Той ночью, – начала я, – перед тем, как обвалилась крыша... Видение... Мы с тобой на поле боя.

– Да, я помню, – кивнул Лютер.

– Что оно значит? – спросила я, нахмурившись.

– Подозреваю, что послание от Блаженной Матери Люмнос. Хотя, что именно несут в себе ее видения, не всегда ясно. Очевидное на первый взгляд может быть... – Лютер медленно обвел меня взглядом. – Обманчивым.

Я вскинула голову:

– Люмнос и прежде посылала тебе видения?

Поза Лютера стала напряженной, судя по выражению лица, он рассказал мне больше, чем собирался.

– Погодите-погодите, у нас тренировка без сорочек? – Голос Тарана эхом разнесся по подземной тюрьме.

Он кубарем скатился по лестнице, снял тунику через голову, обнажив загорелую грудь, на которой бугрилось больше мышц чем, по моему мнению, мог иметь мужчина.

– Хвала Клану за это!

Аликс замерла на лестничном пролете, глядя на меня и на полуголого Лютера, который стоял вплотную ко мне, сжимая мою ладонь в своей. Она молча оценивала обстановку.

– Могу увести здоровенного болвана и вернуться позднее.

Я отскочила от Лютера слишком быстро и неловко, чтобы это напоминало что-то помимо признания вины.

– Не стоит, – выпалила я. – Мы просто... То есть... Ну, да ты спускайся.

Я собралась одернуть тунику, но Таран обнял меня за плечи, прижав к себе.

– Аликс, ты слышала королеву! – пошутил он. – Снимаем сорочки! Показывай, чем богата!

Я вынырнула из его тисков и одернула тунику:

– Фу, как по́шло, Таран. Аликс – твоя родственница.

– Дальняя родственница. Четвероюродная кузина. И Дом Корбуа никогда не позволял такой глупости, как родство, мешать хорошей случке.

– Чрезвычайно по́шло. Такие случки могут привести к уродству и слабоумию. – Я подбоченилась и задумчиво на него посмотрела. – Если подумать, Таран, это многое в тебе объясняет.

Таран зло ухмыльнулся:

– Смелые слова для девушки, которая не умеет ставить заслоны.

Таран выбросил вперед кулак, и клубок шипящей тени со свистом полетел мне в лицо. Я невольно подняла руку, но, приблизившись ко мне, клубок замедлился и увеличивался в размере, пока не облепил мне голову. Тьма заслонила от меня мир, оставив в поле зрения бесконечную мрачную пустоту.

Я сделала шаг назад, но клубок остался со мной, ослепленной и потерянной. Чьи-то руки защекотали мне бока, я, взвизгнув от удивления, начала дико биться, но мои кулаки задели только ткань: Таран скользнул за пределы моей досягаемости.

– Вообще-то я твоя королева! – заорала я. – Почти уверена, тебе на меня нападать нельзя.

– Урок первый! – объявил насмешливый голос Тарана. – На тренировках звания не действуют. Законной добычей может стать любой, даже ты, королевушка.

Тенистая сфера спала, перед глазами снова возникла подземная тюрьма.

– Ладно. Но как только научусь управлять своей магической силой, я это припомню. И возмездие будет жестоким.

– Хорошо, – отозвался Лютер.

Он полностью оделся и скрестил руки на груди. Лицо ему заслонил внушительный фасад безжалостного принца. Увидеть ледяную маску в присутствии его друзей я не ожидала.

– Используй эту эмоцию. В прошлом ты применяла магическую силу, когда тебя доводили до эмоционального предела.

– Для нашей расы такое нормально, – добавила Аликс. – Божественность подпитывается эмоциями. Впервые она обычно проявляется, когда Потомок сильно злится или находится под угрозой.

Я нахмурилась, думая о любопытном голосе, упивавшемся моей неуравновешенностью.

– Так эта божественность – частица богини Люмнос?

– Не совсем, – ответила Аликс. – Мы почитаем членов Клана как богов, но в их родном мире у них были свои божества. Частицу той божественной силы они принесли с собой в Эмарион. Божественность жила в Блаженной Люмнос так же, как она живет в тебе.

Мне стало неуютно от мысли, что какое-то далекое божество злобным шпионом укрывается у меня в душе. Особой религиозностью я никогда не страдала, но если у меня и была личная преданность божественной силе, то Вечнопламени и Старым Богам смертных, а точно не какой-то безымянной силе, к которой была привязана сама Люмнос.

– Умением вызывать божественность в спокойном состоянии так быстро не овладеешь, – проговорил Лютер. – Пока добирайся до нее через эмоции, как сумела в тот первый вечер. – Он многозначительно посмотрел на меня, и я содрогнулась от воспоминаний.

Под безжалостной маской, которую так старательно натягивал Лютер, я видела его истинные чувства – сияющую гордость тем, что мне удалось той ночью, и нетерпеливое ожидание моих дальнейших успехов.

Как могла я объяснить Лютеру, что та ночь стала худшей в моей жизни? Как объяснить, что малейшее проявление моей магической силы напоминало обо всем и всех, кого я в итоге потеряю?

Лютеру не понять. Никому из Потомков не понять. Божественность была их вторым «я».

Но даже если они вдруг поймут, ситуацию это не изменит: если я не научусь управлять своей магической силой, погибну в ближайшие недели. Все я потеряю при любом раскладе, и куда раньше, чем планировала.

Поэтому я кивнула и растянула губы в покорной улыбке:

– Давайте начнем.

Глава 24

Тренировка прошла неудачно.

В течение следующего часа Лютер, Таран и Аликс пробовали разные тактические приемы, чтобы заставить меня дать волю эмоциям: дразнили, атаковали, подбадривали, злили. Ничто не работало. Не проявилось ни намека на мою магическую силу.

Я прервала тренировку и вернулась к себе в покои, заявив, что устала от ужина и слишком поглощена предстоящим балом. В глубине души я знала, что это лишь предлог. Эмоции пугали меня настолько, что я до сих пор не была готова их испытать, и тот страх завел меня в глухой и безмолвный угол моей души, в затянутый паутиной закуток, в который никакой божественности не проникнуть.

«Потом попробую снова, – говорила себе я. – У меня в запасе несколько недель. Куча времени».

– Дием?

Я сидела у изножья кровати и, подняв голову, увидела хмурую Элинор.

– Все в порядке? – спросила она.

От натужной улыбки заболели щеки.

– Да, конечно. Что ты говорила?

– Лгунья ты жуткая, – заявила Элинор, пронзив меня взглядом. – Нам придется над этим поработать, если ты хочешь стать настоящей Корбуа.

Моя улыбка стала искренней и чуть пристыженной. Я погладила расшитый бисером рукав одного из роскошных платьев, которые выложила Элинор, и представила себя наряженной так затейливо. Научившись на промахе с похоронным платьем, я попросила ее приготовить варианты для бала.

– Признаю, все это для меня тяжеловато. Окружающих никогда не волновало, как я выгляжу.

– Если это так, ты везучая.

У меня вырвался хриплый, саркастический смешок:

– Везучей меня назовешь, если я переживу Оспаривание.

– Переживешь, только я не об этом.

Элинор подошла ко мне и, взяв за руки, заставила встать:

– Для представителей Двадцати Домов все предопределено заранее. Мы и разобраться в себе не успеваем, а королевство уже судит нас по принадлежности к Дому и силе нашей магии – по двум вещам, которые мы контролировать не в состоянии. – Элинор грустно вздохнула. – Даже как твой советник я никогда не буду считаться кем-то больше, чем слабой, бесполезной кузиной Корбуа. А вот ты... – Элинор повернула меня лицом к подборке платьев и, опустив подбородок мне на плечо, оглядела рюши и оборки. – Ты чистый холст, этот бал – твоя палитра красок. Ты можешь создать любой образ, который хочешь показать гостям. Ты можешь быть таинственной, или кроткой, или сильной. Ты можешь заставить их бояться тебя или недооценивать. Ты, которая появится на балу, под твоим полным контролем. В нашем мире это редкий шанс.

– Вряд ли это будет их первым впечатлением обо мне. Все они видели, как я опростоволосилась на похоронах. Как мне такое переломить?

– За ужином у тебя это неплохо получилось. Что бы кузены ни думали о тебе, когда ты вошла в столовую, к концу вечера ты заставила их всех смотреть на тебя с уважением. Ты нарисовала яркую картину, ее они и увидели. Так... какую картину ты желаешь нарисовать сегодня?

Слова Элинор заставили задуматься. Я знала, что́ именно в себе мне отчаянно хотелось спрятать: уязвимости, страхи, планы, сомнения. А что вместо этого мне хотелось выставить напоказ?

Я скользнула взглядом по платьям, которые подобрала Элинор, – каждое было образом, в который я могла на время вжиться. Я могла стать августейшей особой в скромном изумрудном платье, олицетворяющем леса Люмноса, с патриотической вышивкой в виде эмблемы королевства. Или я могла примерить образ знойной красавицы-зажигалки в миниатюрном красно-оранжевом платьице, в котором меня скорее будут представлять в постели, чем на троне. Еще я могла сыграть роль королевы-воительницы, надев не платье, а умную вариацию солдатской формы, измененной ровно настолько, чтобы казаться элегантной.

Последнее, по крайней мере, признавало истинную суть этого бала – поле боя под личиной праздника.

– Вообще-то куда интереснее им будет произвести впечатление на тебя, – проговорила Элинор. – Ты же, в конце концов, королева. Вдобавок ты королева Корбуа. Если другие Дома надеются получить больше влияния, им придется обращаться к тебе.

Я твердо решила использовать корону так, чтобы делиться властью с теми, кто за пределами круга Корбуа. Но и не с Двадцатью Домами. Ни с кем из Потомков.

Держа эти мысли при себе, я кивнула:

– Мне нужно убедить гостей, что я не только не представляю угрозу, но и могу стать их союзницей.

– Правильно. – Элинор улыбнулась.

Мой взгляд упал на другой наряд.

– Вот этот, – объявила я и взяла его в руки.

– Ты уверена? – Элинор задумчиво нахмурила лоб. – Он красив, но очень... не для тебя.

Я погладила жесткую ткань, и уголок моих губ приподнялся в коварной улыбке.

– Вот именно.

* * *

Пока солнце садилось за лесной полог, я сидела с Сорой на ее насесте, штудировала записи Теллера, поглядывая за мраморную балюстраду на прибывающих гостей.

Неведомая чудная магия, вотканная в фасад дворца, изменила его облик ради сегодняшнего празднества. На вьющейся массе тенистых побегов расцвели тысячи цветов с крохотными мерцающими точками. Казалось, на ночном лугу распустились сверкающие цветы.

Как и ожидалось, люмносские Потомки выбрали на редкость вызывающие наряды, один экстравагантнее другого. Было много обнаженки, много смелых решений, от которых у меня лезли на лоб глаза и отвисала челюсть; почти все усиливалось магией до головокружительного уровня.

Дух захватывало даже от их средств передвижения. Одни приезжали на конях, мерцавших так, словно их покрыли живым блеском; другие – на замысловатых каретах, сотканных из света и тени.

Сора была постоянно настороже; ее зрачки резко расширялись и сжимались по мере того, как она оценивала намерения каждого из гостей, порой негромко ропща от увиденного. Неудивительно, что громче всего она рыкнула, когда прибыла Элеана Гановерр с семьей, подтверждая то, что я уже подозревала: Дом Гановерр опасен, за ними нужно внимательно наблюдать.

Золотые глаза гриверны то и дело всматривались вдаль, через лес заглядывая в Смертный Город. Раз приглашение Генри я аннулировала – это решение продолжало камнем давить мне на сердце, – сегодняшний бал превращался в праздник только для Потомков. Я гадала, что́ Сора видит на тропке, ведущей к моему старому дому, или скорее что она боится увидеть, но по нити нашей связи ответов не поступало.

Из всех гостей больше всего меня изумляли посланцы других королевств. Желтоглазая пара верхом на двух тиграх, вне всяких сомнений, прибыла из Фауноса, Королевства Зверей и Чудовищ; две дамы с огненно-оранжевыми глазами, обернутые в белоснежную ткань, на медленно бредущих верблюдах приехали из Игниоса, Королевства Песка и Пламени.

Поначалу меня очаровало безлошадное каретообразное приспособление, которое могли создать лишь в новаторском Софосе, Королевстве Искры и Мысли. Но вот из кареты вышла пара, окинула дворец взглядом ученых, и я, вспомнив предупреждение Генри о страшной участи смертных, приглашенных туда учиться, в очередной раз осознала важность своих планов.

Смертным требовался монарх, готовый их защищать; монарх, способный переломить ход грядущей войны. Я не могла позволить ничему, даже дружбе, которая завязывалась у меня во дворце, помешать этому.

Сора казалась необычно взбудораженной прибытием чужеземных Потомков по непонятной мне причине. Заклинанием Сплочения члены Клана обнуляли магическую силу Потомков, пока те находились за границей своей землематери. Это ограничение не касалось лишь монархов и несущих службу солдат армии Эмариона, а необъявленный визит тех или других фактически означал акт агрессии. В результате эти чужеземные Потомки были бессильными и, безусловно, наименее опасными гостями бала. По крайней мере, так считала я. А вот Сора, похоже, была со мной не согласна.

Когда я вернулась в покои, чтобы одеться, в животе у меня били крыльями не бабочки, а злые мотыльки. Расшатанные нервы не успокоила даже одобрительная трель, которую издала Сора, увидев меня при полном параде.

В дверь постучали. Открыв, я увидела харизматичного архангела. Эмонн явился в жаккардовом костюме, белом с золотым, с вышивкой из металлических бус в виде языков пламени и в украшенной перьями накидке, которая ниспадала с его плеч и широким шлейфом волочилась по полу.

Такой наряд больше подошел бы королю, чем сопровождающему. Эмонн даже венок надел: золоченые листья переплетались с льняными волосами. Я не могла не посмеяться над его отчаянной храбростью: от Эмонна Корбуа меньшего ожидать не следовало.

Он улыбнулся, его зубы сверкнули, как нить жемчуга.

– Привет, красотка! – проворковал Эмонн.

Его темно-синие глаза шарили по моему телу, даже не пытаясь скрыть плотский интерес.

– А ты бесстыдник! – поддразнила я, щелкая пальцем по алмазным пуговицам, украшавшим его камзол. – Хочешь отвлечь внимание от меня?

Эмонн взял прядь моих белокурых волос и принялся наматывать их на пальцы.

– Надеюсь лишь, что сегодня вечером погреюсь в лучах вашего сияния, моя королева.

Я закатила глаза, но приторность его обаяния заставила меня улыбнуться.

Эмонн достал из кармана коробочку, обтянутую кремовым бархатом.

– Вот, подарок к твоему официальному представлению как королевы.

Подняв крышку, я обнаружила золотой медальон на длинной тонкой цепочке. В центре медальона был герб – силуэт феникса, который расправил пламенеющие крылья, вылетая из клубов дыма. Глазами феникса были маленькие сапфиры, сердцем – темный рубин.

Я обвела пальцем изысканную гравировку:

– Что это?

– Эмблема Дома Корбуа. Рубин символизирует кровь Люмнос, текущую в наших венах. Сапфиры... – Эмонн показал на свои глаза того же оттенка синего.

– Ну а феникс?

– Послание нашим врагам о том, что Дом Корбуа всегда выживает. Многие пытались его уничтожить, но никому не удалось. – Эмонн улыбнулся. – Мы всегда восстаем из пепла.

По спине у меня пробежал зловещий холодок.

– Блестящий ошейник, который покажет другим отпрыскам Люмнос, что я не бездомная? – Я хрипло хохотнула, стараясь скрыть, как взбесили меня слова Эмонна. – Что ты сделаешь дальше, обоссышь мне ногу, чтобы пометить территорию?

Эмонн повел плечом и ухмыльнулся, показывая, что я недалека от правды.

– Можешь смотреть на это так, а можешь как на миленькое предупрежденьице каждому, думающему об Оспаривании. Как напоминание о том, что ты теперь Корбуа и, если тебя попытаются сломить, ты вернешься с новыми силами.

Я покрутила изящную подвеску в руках. Хоть так, хоть эдак, передо мной была золотая угроза. Оставалось понять, кто ее истинная мишень.

Я вернула медальон Эмонну, потом подняла волосы, и он надел его мне на шею. Его пальцы задели мне чувствительный затылок, и по плечам побежали мурашки.

Эмонн погладил мне гусиную кожу и мрачно хмыкнул:

– Ну вот. Теперь ты готова.

Я посмотрела на Сору – та оценивающе на меня глянула, и по нити нашей связи я почувствовала приязнь. Стоило гриверне сосредоточить внимание на Эмонне, и приязни как не бывало. Из ноздрей у нее повалил дым.

– Веди себя прилично, – предупредила я Сору. – Не сожри фауносских тигров.

Эмонн взял меня за руку, и мы вышли в коридор.

– Дием, ты просто обворожительна. Сегодня я самый везучий мужчина королевства.

– Вряд ли шантаж можно назвать везением, – сказала я, зыркнув на него. – Твои интриги дали хорошие плоды.

Эмонн встал как вкопанный:

– Мои интриги?

– Да ладно тебе, Эмонн. Нам обоим известно, что ты согласился молчать о Генри, только если я возьму тебя на бал сопровождающим.

– Если ты впрямь так считаешь, то мне совершенно неинтересно быть на балу рядом с тобой. – Эмонн выпустил мою руку, и его глаза наполнились ледяной злобой. – Вниманием женщины я могу завладеть и без вымогательства. Хочешь верь, хочешь нет, но какое-то самоуважение у меня есть.

Я растерянно захлопала глазами:

– Но Лютер сказал...

Смешок Эмонна прозвучал чуть ли не горько.

– Ну конечно же сказал. Не приведи Клан приблизиться к тебе кому-нибудь неподконтрольному Лютеру, если, конечно, он предварительно не настроит тебя против приблизившегося. Мне следовало догадаться, это был его любимый фокус в отношениях с дядей Ультером.

– Хочешь сказать, что Лютер соврал?

– Дием, это была его идея. Лютер не больше моего хочет, чтобы ты вышла за того смертного. Он знал, что я уже пригласил тебя на бал, поэтому предложил убедить тебя принять приглашение, чтобы не пустить во дворец этого... как бишь его? – Эмонн закатил глаза и пробормотал: – Мне следовало догадаться, что в итоге Лютер намерен использовать это против меня.

Я сильно нахмурилась:

– Так ты никогда не угрожал рассказать всем о Генри?

– Какую пользу это принесло бы? Дом Корбуа выглядел бы слабым, твои права на трон оспаривали бы представители каждого Дома. Потом мне пришлось бы мириться с королем Лютером, а это участь страшнее смерти. – Эмонн оскалил зубы в усмешке. – Я последний, кто стал бы делиться таким с кем-нибудь.

Я вгляделась ему в лицо, высматривая доказательства лжи, но увидела только досаду и раздражение. Растирая виски, я стала обдумывать услышанное.

Верить этому не хотелось, а вот логика просматривалась. Лютер явно не желал, чтобы я была с Генри, и недвусмысленно намекнул, что не остановится ни перед чем, если решит, что это ради моей безопасности.

– Ты правда так удивлена? – спросил Эмонн. – Не заметила, как быстро Лютер изолировал тебя от своих ближайших друзей? Думаешь, только Таран и Элинор хотят подольститься к новой королеве?

Я пожевала губу, чувствуя, как во мне укореняется неприятное чувство.

– Так что же никто не подольстился? Никто больше и не пробовал.

– Лютер дал понять, что дружить с тобой можно только через него. Его и так боятся из-за страшной магической силы. А теперь он от тебя не отходит, окружает своими союзниками, переселяется в покои напротив твоих, чтобы следить. Говоришь, я хочу территорию пометить? Дием, дорогая моя, единственный, кто помечает тебя, как свою, это Лютер.

– Я не его. Я вообще ничья. Я сама решаю, с кем мне проводить время.

– Полностью с тобой согласен. Поэтому никогда не останавливался перед мелкими угрозами кузена. Если ты решишь, что не хочешь моей дружбы... – Эмонн пожал плечами. – Я расстроюсь, но переживу. – Он кивнул на подвеску у меня на шее. – Я же феникс в конце концов.

Я вновь пригляделась к Эмонну. Благодаря непринужденным улыбкам, вкрадчивости, беззастенчивым проявлениям симпатии, попасть под его чары было несложно. Голосок в глубине сознания кричал, требуя помнить, сколь опасным это делает Эмонна.

Но сегодня вечером вокруг меня будут сплошь опасные личности. Возможно, иметь одного из них в союзниках станет бо́льшим подспорьем, чем я думала.

Вздохнув, я протянула руку Эмонну:

– Мне нужно подумать об этом. Не то чтобы я тебе не верила, просто...

– Ты не обязана ничего мне объяснять. – Эмонн накрыл мою ладонь своей и ослепительно улыбнулся. – Ты королева, это твой праздник. Я же буду лишь наблюдателем.

Глава 25

Перт провел нас по дворцу задними коридорами и черными лестницами, дабы обогнуть зоны общего пользования, где толпились гости.

В какой-то момент мы оказались в служебных коридорах, создав большую пробку, потому что, завидев меня, слуги упали на колени, некоторые от шока уронили подносы с едой.

Я покраснела и неловким жестом велела им подняться:

– Спасибо, что столько работаете ради сегодняшнего вечера. Простите, что помешала вам.

Слуги слушали разинув рот, бормотали слова благодарности и торопились сбежать.

– Наверное, их впервые поблагодарил другой Корбуа, – фыркнул Эмонн.

– Бахвалиться тут нечем, – едко проговорила я. – Они служат вам верой и правдой. Можно проявить элементарную благодарность.

– Мы позволяем им оставаться в семье и жить во дворце. Это куда щедрее, чем «спасибо».

Я резко остановилась:

– Погоди... Все ваши слуги – Корбуа? За право остаться в семье вы заставляете своих родных прислуживать вам?

– Не позволять же смертным шляться по дворцу! – Эмонн рассмеялся, словно считал такой вариант абсурдным. – Дием, на свете сотни Корбуа. Все важными быть не могут. Если родство слишком дальнее или магия слишком слабая, им предоставляется выбор: служить семье или стать одними из Бездомных. – Эмонн пожал плечами. – Все Двадцать Домов так делают.

Я покачала головой, не веря собственным ушам. Вообще-то пара моих знакомых из Смертного Города работала на Потомков, но это было скорее исключением из правил, а должности – портниха, конюший – держали их в отдалении от нанимателей. Меня сильно возмущало порабощение смертных, а оказалось, у Потомков своя кастовая система.

Из плена мыслей меня вырвали крики, раздавшиеся где-то сзади.

– Слышишь? Кто-то кричит.

– Бал еще не начался, а кто-то уже перебрал вина, – пробормотал Эмонн. – Сотня золотых марок говорит, что это мой брат.

Я остановилась, прислушиваясь, уловила обрывки сказанного приглушенными голосами, а потом...

– Приведите мне Дием Беллатор!

Этот голос я знала.

Я развернулась и бросилась бежать, без раздумий бросив Эмонна. Пульс зашкаливал: я представляла, что меня ждет, и гадала, насколько все непоправимо.

Когда громкость криков стала максимальной, я распахнула дверь в дворцовые коридоры, оказавшись в глубине толпы стражей.

– Отойдите! – крикнула я, протискиваясь вперед. – Не трогайте его!

Стражи руками создали барьер, чтобы отогнать меня назад.

– Не приближайтесь, Ваше Величество! – крикнул один из них. – Он вооружен. Вам здесь не безопасно.

– Я сказала, отойдите! – прошипела я. – И не мешайте мне.

Стражи нехотя повиновались, открыв мне проход. За толпой на коленях стоял мужчина с разбитыми в кровь носом и губой.

– Генри! – выпалила я, опускаясь на пол рядом с ним. – Посмотри на меня... Ты как, ничего?

Карие глаза глядели на меня сквозь лохматые, мокрые от пота волосы. Они были знакомы мне как мои собственные, но полны такой смертельной ярости, что казались чужими.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, стараясь не повышать голос. – Разве ты не получил мою записку?

Генри вытер распухшие губы тыльной стороной ладони, размазывая по лицу блестящую красную полосу:

– Получил, но к сведению не принял.

Я обвела Генри взглядом. На нем были простые черные шаровары, мятая туника и плохо сидящий жилет из темной шерсти. Я знала, что все эти вещи не его, а, вероятно, взятые взаймы. Генри вымыл и до блеска начистил сапоги и тщательно побрился. Для Смертного Города этот наряд считался бы парадной формой, а Потомки так даже слуг не одели бы.

Пара движений, и стражи окружили нас магической стеной теней, чтобы гости не увидели. Судя по крикам в коридоре, их перенаправляли в другие комнаты, и вскоре ропот зрителей стих.

Впрочем, несколько стражей с любопытством за нами наблюдали, а в этом дворце не было никого, кому я доверила бы присутствовать при грядущем разговоре.

– Я побеседую с ним наедине, – громко объявила я. – Уходите все.

– Ваше Величество, мы не можем оставить вас с ним. Этот смертный вооружен, у него...

– Я отдала вам приказ! – Я очень постаралась изобразить командный рык Лютера. – Вы не повинуетесь своей королеве?

Стражи переглянулись с явным беспокойством.

Перт выступил вперед:

– Ваше Величество, пожалуйста, ради вашей безопасности, позвольте остаться хотя бы мне. Я не стану...

– Вон! – рявкнула я. – Сейчас же!

Перт стиснул зубы, предостерегающе зыркнул на Генри, потом махнул рукой другим стражам и оставил меня наедине с моим суженым.

– Быстро же ты вошла в новую роль! – изрыгнул Генри. – Если ты настолько их контролируешь, то я здесь точно в безопасности.

Я потянулась, чтобы взять Генри за руки, но он их отдернул. У меня сердце сжалось от жестокого разочарования.

– Может, сейчас они мне подчиняются, только здесь мне не верен никто. Обеспечить тебе безопасность я не смогу. Пока не смогу.

– Я не нуждаюсь в твоей защите, Дием. Я сам могу себя спасти.

– От этих Потомков не можешь. Они опасны и доверяют смертным не больше, чем мы им.

– Тем важнее мне здесь быть. Пусть они учатся прогибаться под своим смертным королем.

Я вздрогнула, вспомнив слова Лютера, – его претензии к мотивам Генри.

Я снова потянулась к Генри и, хоть он попробовал отстраниться, ладонью обхватила ему челюсть. Его кожа была еще скользкой от свежей крови. У меня защипало глаза, отчаяние схватило меня за горло.

– Пожалуйста, Генри! – взмолилась я. – Я лишь стараюсь тебя защитить. Я слишком много потеряла. Невыносимо будет потерять и тебя.

– Потеряла? – Он горько усмехнулся. – Ты-то что потеряла? Ты самая влиятельная персона в королевстве.

Лицо Генри исказила гримаса ненависти, мщения, гадливости и гнева. Милый паренек, на которого я когда-то запала, исчез – передо мной стоял мужчина, выросший в кого-то совершенно незнакомого.

Впрочем, отражение своей боли я в нем тоже увидела. Генри смотрел на меня, как на медленно умирающую. Словно его любимую женщину было не спасти, и он уже приготовился отомстить за ее гибель. Ту же вызванную отчаяньем ярость я видела в Генри, когда он говорил о своей матери: как ее у него украли, как он заставит заплатить за это кровью.

– Я еще здесь! – взмолилась я срывающимся голосом. – Это по-прежнему я.

– По-прежнему ты? – едко переспросил Генри. – Знакомая мне Дием никогда не прогнала бы меня. На каждый вызов мы всегда отвечали вместе. Мы доверяли друг другу во всем. А потом ты становишься одной из них и не желаешь иметь со мной ничего общего.

Обида в голосе Генри сжала мое сердце в кулаке и крепко стиснула.

– Неправда. Я доверяю тебе, клянусь, но сегодня нужно, чтобы ты доверился мне. Одним нам Потомков не одолеть.

– Одни мы не будем.

У меня кровь застыла в жилах.

– О чем это ты?

Генри прищурился и окинул взглядом мое лицо, решая, можно ли мне доверять, друг я ему или враг. Подобно ржавому ножу, его сомнения врезались в меня на невообразимую глубину.

– Повстанцы за воротами ждут моего сигнала, – наконец проговорил он. – Вэнс созвал всех Хранителей Люмноса, еще некоторых из Фортоса. У нас армия в двести человек. Мы захватим дворец.

Мир кружился, раскалывался, рассыпа́лся. Мой взгляд отчаянно цеплялся за реальность, стремительно увязая в видениях того, что могло случиться. Все было объято пламенем, все было залито кровью. Трупы, столько трупов. Дорогие мне люди, дети, друзья – все лежали мертвыми у моих ног.

Я схватила Генри за локоть и сжала так, что у него суставы хрустнули.

– Пламя пламенное, Генри, ты что, свихнулся? Двести смертных – ничто против всех этих Потомков. У Хранителей нет ни единого шанса.

Генри попытался вырваться, зло глядя на меня, потому что я не отпускала.

– У нас есть оружие. У нас есть взрывчатка. Мы можем сражаться с их магией – на том складе у нас уже получилось. – Я вспомнила, как Лютер говорил, что Потомки стараются прятать свою магию от глаз смертных.

Теперь я думала, было ли стратегически разумно не показывать смертным, сколь серьезная опасность им угрожает.

Или именно в этом заключался замысел – спровоцировать смертных на бой, в котором им не победить, и дать Потомкам предлог перебить их раз и навсегда.

– Тут не оружейный склад, – возразила я. – Против вас не пара ночных охранников, на которых можно напасть из засады. Здесь все могущественные Потомки Люмноса и половина Королевской Гвардии.

– Отлично. Мы убьем их всех сразу. Мы уничтожим бальный зал, не дав им шанса на сопротивление, – сказал Генри так быстро и буднично, словно речь шла о поручении, которое следовало выполнить, или о работе, которую следовало доделать.

– Генри, здесь дети. Здесь невинные, которые не сделали ничего плохого.

Не успев договорить, я уже знала, что мои слова пропадут попусту. Радикальные взгляды Хранителей и жгучая ненависть, которую они проповедовали, вонзили клыки в Генри и отравили его ядом, противоядия от которого у меня не было.

– Без жертв войны не бывает, – резко возразил он. – Наши дети тоже гибнут. Или тебе теперь на них наплевать?

– Разумеется, не наплевать. Защитить их – значит для меня все.

– Тогда сегодняшний бал – твой шанс это доказать.

За спиной у меня с грохотом распахнулась дверь, застучали шаги. Адски перекосившееся лицо Генри, его ладонь, стиснувшая рукоять кинжала, не оставили сомнений в том, кто нарушил наше уединение.

Генри приблизил лицо к моему, в его карих глазах горел вызов.

– Грядет война, Дием. Пора выбрать, на чьей ты стороне.

Я кивнула, на миг прикрыв глаза, подняла и опустила плечи в судорожном вдохе и выдохе. Прижав ладонь к области сердца Генри, я провела вниз по его груди и губами прильнула к его губам, так что мои слезы смешались с его кровью.

– Прости меня! – шепнула я.

Я выхватила кинжал из ножен Генри, вскочила на ноги и выбросила клинок за пределы досягаемости. Когда я пятилась от Генри, в глазах у него мелькнула догадка, и у меня сердце разбилось.

Если переступлю черту, обратного хода не будет никогда.

– Дием, не надо...

– Стража! – крикнула я.

Целая ватага стражей тут же влетела в комнату и окружила нас.

– Поместите этого человека в подземную тюрьму до окончания бала!

– Пожалуйста, Дием, не надо...

– Вреда ему не причинять! Любой, кто тронет его, поплатится жизнью. Вам ясно?

– Ясно, Ваше Величество, – хором ответили они.

На отчаянный взгляд Генри я ответила беззвучной мольбой о прощении, а стражи заблокировали ему молотящие воздух руки и крепко его стиснули. Они потащили вопящего Генри прочь, и каждый мучительный крик молотом бил по моей разрушенной душе.

За миг до того, как Генри исчез за углом, я перехватила его взгляд. В карих глазах с пугающей ясностью отражалась одна-единственная эмоция – ощущение предательства.

Не любовь. Не доверие. Не надежда.

Не попытка понять. Не желание простить. Только ощущение предательства.

Безутешный всхлип сорвался с моих губ. Боль была сильной, всепоглощающей. Я не могла наполнить воздухом сдавленные легкие. Поймет ли когда-нибудь Генри, что я сделала это ради него, ради смертных, – что, сорвав атаку на дворец, я не выбирала Потомков?

Если на то пошло, моя ненависть к Потомкам выросла вдесятеро. Они отнимали у меня всё. Мою жизнь, моих родных, моего любимого мужчину – всё, что делало меня мной, разнесла в щепки проклятая богами корона.

На плечо мне осторожно легла рука.

– Ты как, ничего?

Я хотела вытереть лицо, но в последнюю секунду застыла, глядя на кровь Генри, размазанную у меня по пальцам. Капелька упала и алой лужицей растеклась по подолу платья.

– Нет, – честно ответила я, и по щекам у меня потекли слезы.

Ладони легли мне на талию и притянули к крепкой груди, сильные руки отгородили от окружающего мира.

Тело инстинктивно напряглось. Что-то было не так.

Я вдохнула незнакомый аромат корицы и ванили, потом на глаза попалась белокурая прядь. Не Лютер, а Эмонн подошел ко мне сзади. Его руки обняли меня, его ладони гладили меня по голове, его губы шептали ободряющие слова.

– Мне... мне нужен Лютер, – бездумно пролепетала я.

Эмонн напрягся, его ладони застыли на месте.

– Мне нужно, чтобы Лютер отдал приказ Королевской Гвардии.

Эмонн расслабился, потом кивнул и снова прижал меня к себе.

И снова его прикосновения были какими-то не такими.

Эмонн что-то тихо сказал стоящему рядом стражу, и через пару секунд я почувствовала, как в комнату вошел Лютер. Сила, бурлящая вокруг него, была опознавательным знаком, который я успела выучить наизусть. Лютер еще и слова не сказал, а я уже ощутила охватившую его панику.

– В чем дело?! – прорычал он. – Она ранена? Убери руки, Эмонн, дай мне ее осмотреть.

Я была по-прежнему парализована отчаянием, окровавленные ладони дрожали.

Эмонн отстранился лишь слегка, костяшками пальцев погладив меня по щеке:

– Милая, что мне сделать? Чем помочь?

Я заглянула в его ярко-синие глаза, до краев полные сострадания:

– Можешь оставить нас на минутку?

Эмонн нахмурился, потом вытер слезы мне со щек, поцеловал в висок и потер ладонями плечи, чтобы согреть.

Не то. Не так. Не то. Не так.

Стоящий рядом Лютер дрожал от старания сдержаться и следил за каждым движением Эмонна.

Эмонн никак не реагировал на присутствие своего кузена.

Он взял меня за подборок и слегка его приподнял:

– Дием, не волнуйся. Все будет хорошо.

Я улыбнулась ему слабейшей из благодарных улыбок. Эмонн многозначительно глянул на Лютера, развернулся и вышел в служебный коридор.

Мы с Лютером остались наедине. На сердце у меня стало легче, но совсем чуть-чуть.

Лютер схватил меня за руку и начал вытирать кровь манжетой камзола, внимательно меня осматривая.

– Ты ранена? – резко спросил он.

«Да», – подумала я.

– Нет, – ответила я вслух. – Кровь не моя.

– Чья она?

– Генри, – не с первой попытки ответила я.

Взгляд Лютера метнулся вверх к моему лицу.

– Что случилось?

Смотреть на него было невыносимо.

– Генри получил мое письмо, но все равно пришел. Он сказал... Он думает, я... – У меня сорвался голос, снова потекли слезы.

Лютер грубо притянул меня к себе и окружил теплой сталью своих рук. Подложив ладонь мне под затылок, он держал мою голову у своей груди, снова и снова шепча: «Мы все уладим, я тебе помогу, ты не одна».

Никаких отличий от того, что делал Эмонн, не было, тем не менее отличия были во всем.

Сквозь боль пробилась волна спокойствия. Слезы потекли медленнее, потом высохли. Страхи отдалились, печали померкли. Нет, не исчезли окончательно, но больше не неслись за мной по пятам, крюками вцепившись мне в спину.

В объятиях Лютера я чувствовала себя в безопасности и совершенно не хотела отстраняться. Но, закрыв глаза, я увидела Генри и его брошенный напоследок взгляд, до краев полный ощущения предательства.

Я неохотно оттолкнула Лютера, не в силах смотреть ему в глаза.

– На улице ждут Хранители, двести человек. Сегодня вечером они собираются напасть на дворец.

– Я с этим справлюсь, – без запинки проговорил Лютер.

– Знаю, они пришли совершить чудовищное деяние, и просить я не вправе, но... – Я повесила голову и прошептала: – Не применяй силу. Лютер, они смертные. Если погибнут из-за меня...

Я уставилась на свою ладонь, еще испачканную кровью Генри. Неужели я впрямь думала, что смогу пройти эту войну с чистыми руками?

– Понимаю. Я найду способ.

Наконец я подняла взгляд. К моему удивлению, в глазах Лютера не было осуждения, только непоколебимая решимость. Он был быстрой рукой своей королевы, готовой вершить правосудие или миловать от ее имени.

Немного подумав, Лютер нахмурился:

– Возможно, у меня есть решение. Если ты освободишь Потомков Умброса от действия Заклинания Сплочения, они смогут использовать свою магию мысли, чтобы убедить смертных мирно вернуться домой.

Зарождающаяся надежда заставила вскинуть брови.

– Правда смогут?

Лютер кивнул:

– Но ты должна понимать, что последствия значительны. Потомки Умброса получат доступ не только к мыслям смертных. Он смогут читать мысли любого присутствующего в бальном зале. Они узнают секреты каждого. – Лицо Лютера стало серьезным. – Включая твои.

Внутри у меня все перевернулось.

– И как они распорядятся этой информацией?

– Потомки Умброса беззаветно преданы своей королеве. То, что они узнают, расскажут ей. Благодаря этому она получит невероятную власть над Люмносом и над тобой. – Лютер сделал паузу и опустил подбородок. – Особенно если у тебя есть планы, в которые ты не хотела бы посвящать других монархов.

Многозначительный взгляд и серьезный голос Лютера жутким образом резонировали у меня в сознании. Казалось, ему прекрасно известно, в чем состоят мои планы.

Я с силой проглотила растущий в горле комок:

– Возьми Аликс, Тарана и уходи. Как можно дальше, чтобы ваши мысли оказались вне зоны доступа. Я сама разыщу Потомков Умброса.

Лютер покачал головой:

– Я тебя не брошу.

– Лютер, тебе нужно уйти. – Я начала толкать его к двери. – Если они узнают, что вы тайно ввозите детей-полукровок к ним в королевство...

Лютер схватил меня за руки:

– Они уже знают. Мои тамошние связные предупредили меня, что королева Умброса прочла их мысли и все узнала. Она могла остановить нас много лет назад, но по неведомой причине предпочла закрыть на это глаза.

– И тем не менее... у тебя есть другие секреты, которые ты не хочешь раскрывать ей. Секреты, которые ты не хочешь раскрывать даже мне.

Лютер отвел взгляд, явно пребывая в нерешительности, потом его лицо посуровело.

– Неважно. Мое место рядом с тобой. К чему бы это ни привело. – Он переплел пальцы с моими. – Чего бы это ни стоило.

«Почему? – Слово подвернулось на язык, как случалось уже много раз. – Почему ты готов раскрыть свои секреты ради меня, а мне – нет?»

Я вглядывалась в Лютера, пытаясь разгадать его загадку. Очевидно, речь шла не только о завоевании моего доверия, особенно сейчас, когда опасность угрожала его семье.

– Нам нужно спешить, – сказал Лютер. – Нужно выступить раньше Хранителей.

– Что я должна делать?

– Магия Сплочения защищает границы королевств – на территории своего королевства каждый монарх вправе от нее отказаться. Тебе нужно снять ее действие с Потомков Умброса и вернуть им магическую силу, утраченную при пересечении границ Люмноса.

Я сгорбилась, чувствуя, как надежда угасает.

– Я своей-то магией пока не могу пользоваться.

– Магия Сплочения работает иначе. Король Ультер описывал мне ее как что-то вроде его связи с Сорой, особый контакт монарха и земли. Она тебя слушает. Она должна ответить на твой зов.

Я покачала головой в упрямом отрицании, хотя сама закрыла глаза и во мраке потянулась к своему духу. Магия Потомков никогда меня не слушала. Она насмехалась надо мной, выдвигала мне требования, контролировала меня, но никогда не подчинялась. И связи с землей я никогда не чувствовала. У меня точно не получилось бы...

Я громко охнула.

Вон она!

Вот она, связь!

Ее нить была так плотно вплетена в ткань моей души, что я не воспринимала ее как нечто новое и инородное.

Магия Сплочения была не дышащим, мыслящим существом вроде Соры – она была энергией, гудящей и потрескивающей жизнью. Обитала она в земле, но ее потоки неслись сквозь каждое живое существо Люмноса от самой маленькой травинки до самого крупного чудовища. Я могла проплыть на ней к берегам Святого моря, могла вскарабкаться по ней к южным плоскогорьям Фортоса и заснеженным лавандовым горам Монтиоса.

В центре этой силы я ощущала шестнадцать чужеземных существ, по два из каждого королевства. Магия Сплочения окутала их и застыла наподобие панциря. Каким-то образом я поняла, что один мой мысленный толчок разблокирует гостей и выпустит их магию на землю Люмноса.

На мою землю.

Потому что Люмнос, Королевство Света и Тени, теперь был не только моим домом. Он был моей плотью и кровью. Он был частью меня, он был мной.

Всепоглощающее чувство долга ударило меня, как кулак под дых. Я должна была служить своему королевству и оберегать свой народ, его жителей.

Всех: и смертных, и Потомков.

То, что я собиралась сделать – раскрыть самые важные секреты самой неблагонадежной из монархов, – могло поставить всех их под удар.

– Уверен, что это хорошая идея?

– Нет, – признал Лютер. – Но, возможно, это единственный способ гарантировать, что сегодня не прольется кровь смертных.

Я сгорбилась:

– Тогда у меня нет выбора.

От одной моей мысли магия, ограничивающая Потомков Умброса, раскололась, как стекло. Их темная туманная энергия зловещей мглой поползла по нашему королевству, оставив меня в плену неотступного страха того, что я спасла двести жизней, поставив под удар несравнимо больше.

– Дело сделано, – со вздохом проговорила я. – Хранители за воротами ждут сигнала Генри. Я велела стражам поместить его в тюрьму, чтобы он не предупредил их.

Лютер поморщился, и я поняла, что это из-за меня. Он видел, чего мне стоило это решение.

– Сосредоточься на бале. Твои пожелания мне известны. Я прослежу, чтобы их выполнили.

Я замялась. Хотелось поблагодарить Лютера, но слов казалось недостаточно. Если бы роли поменялись – если бы группа Потомков пришла для расправы над отцом и Теллером, – вряд ли хоть одна душа в Эмарионе помешала бы мне убить их на месте.

– Иди! – снова велел Лютер, на сей раз тише и мягче. – На твоих плечах и так достаточно забот. Позволь мне сегодня взвалить одно бремя на себя.

Я посмотрела на наши до сих пор переплетенные пальцы. Лютер продолжал стирать малиновые пятна, пока кровь Генри не исчезла из вида, по крайней мере снаружи.

– Ты впрямь это сделаешь? – тихо спросила я. – Ты всех их отпустишь... ради меня?

Большим пальцем Лютер погладил меня по ладони – медленно прочертил длинную линию:

– Ты моя королева. Все, что я делаю, – ради тебя.

Глядя, как Лютер прижимает кулак к груди в формальном приветствии, я тем не менее гадала, связаны ли с короной истинные причины, по которым он мне помогает.

* * *

Эмонн ждал меня в коридоре с полотенцем и плошкой теплой воды. Слабо улыбнувшись ему, я умылась. Бравада дерзкой молодой королевы-дикарки давно смылась. Эмонн видел настоящую меня – сломленную и уязвимую. Он знал, куда ударить, чтобы мне было больнее. У меня не оставалось выбора, кроме как ждать и смотреть, к чему это приведет.

Эмонн обвел меня внимательным взглядом:

– Хотелось бы мне сказать тебе, что бал можно отменить или отложить наше появление на нем, но...

– Понимаю, – ответила я. – Дело слишком важное.

Я пригладила волосы, поправила платье и, сделав глубокий вдох, представила, что с воздухом вдыхаю уверенность в себе и в своих целях, которая мне так насущно требовалась. Взяв пример с Лютера, я закрыла лицо невидимой маской и спрятала всю боль за спокойным, серьезным фасадом.

– Я с этим справлюсь, – заверила я, поднимая подбородок. – Я не так слаба, как показалось в той комнате.

– Не сомневаюсь, Ваше Величество. – Эмонн хитро улыбнулся. – Только дурак станет вас недооценивать.

Когда мы наконец поравнялись с двойными дверями, которые вели в бальный зал, Эмонн наклонился ко мне и прошептал:

– У меня для тебя еще один подарок.

Я скривилась:

– Пожалуй, на сегодня хватит с меня сюрпризов.

– Этот хороший, – пообещал Эмонн, покрутил пальцами, и на наши тела упал сверкающий полог, так что на одежде и на волосах осталась россыпь сияющих звезд. Эффект был потрясающий – от каждого вдоха, от каждого движения по нам танцевали крошечные голубые искорки. Мы превратились в два неземных создания из сказки.

– Не могу позволить королеве Корбуа появиться на балу без изысков, – подмигнув, сказал Эмонн.

Я посмотрела на магический полог и представила его доспехами. Дием внутри них была размазней, сломленной и молящей о передышке, а королева снаружи не могла позволить себе слабость. Сегодня мне придется сыграть свою роль, стать яркой, блестящей приманкой, отвлекающей внимание от приближающегося хищника.

За дверями заиграли фанфары и загремел громкий голос:

– Глубокоуважаемые гости, позвольте представить вам наследницу престола, Ее Королевское Величество Дием Корбуа, не прошедшую Оспаривание монархиню Люмноса, Королевства Света и Тени, в сопровождении Его Высочества, Принца Эмонна Корбуа!

– Спасибо, Эмонн, – проговорила я. – Никогда не забуду твою сегодняшнюю доброту.

Дверь зала приоткрылась, и он напоследок сжал мне руку.

– Ты Корбуа, Дием, – шепнул он мне на ухо. – Прими своего феникса. Восстань из пепла и снова гори ярким пламенем.

Глава 26

Нужно было отдать должное Эмонну – эффектно появляться он умел.

Громкое «Ой!» прокатилось по бальному залу, когда мы появились на подиуме на виду у толпы, которая тянулась, насколько хватало глаз.

Огромный зал был украшен в том же стиле, что дворец снаружи. Каждую стену покрывала масса темных побегов, усыпанных мерцающими цветами, от которых разбегались световые точки. Сводчатый потолок скрывало плотное облако теней с сияющими сферами, которые раскачивались, словно плавая в море темных чернил.

Если сам зал оформили в виде ночного неба, то мы с Эмонном были полной луной, источавшей царственное сияние.

Платье я выбрала идеально. Просвечивающий корсет очерчивали белые пластины и покрывали крошечные бриллиантики, похожие на осыпающуюся звездную пыль. Романтические ленты из белого шелка едва прикрывали мне плечи, слегка припудренные перламутровой пудрой, водопад невесомо-блестящих юбок создавал впечатление, что я плыву по воздуху.

Белоснежное платье вкупе с бесцветными глазами и серебристыми, украшенными жемчугом волосами делали из меня непорочную, невинную королеву.

Чистый лист. Стыдливая невеста. Белый флаг капитуляции. Мягкая. Девственная. Безобидная. Ни один из этих эпитетов ко мне не относился.

Лишь моя темная, тернистая корона намекала на то, что скрыто под невинной личиной.

Присутствующие упали на колени по примеру кузенов Корбуа, с которыми я ужинала накануне. Я перехватила взгляды некоторых, и мы обменялись тайными понимающими улыбками. Кузены не хуже моего понимали, что белоснежный наряд – маскарадный костюм, скрывающий мою истинную сущность, но сейчас они были соучастниками розыгрыша, их пособничество я обеспечила себе успешным ужином.

Эмонн помог мне спуститься с подиума навстречу Реми и Гэрету.

Реми оглядел мой наряд и одобрительно кивнул:

– Отличный выбор, Ваше Величество. Полагаю, мы до сих пор солидарны в отношении планов на сегодняшний вечер?

Я захлопала ресницами, изображая пустоголовость:

– Как скажете, регент.

У Гэрета дергалась верхняя губа от неудачных попыток скрыть неприязнь.

– На этот раз хоть оделись как подобает. – Гэрет переключил внимание на медальон у меня на шее, потом на старшего сына и чуть заметно кивнул.

Жены Гэрета и Реми держались за мужьями. Они вежливо кивнули, но приблизиться ко мне даже не попробовали. Да и вообще, в отличие от своих мужей и детей, эти женщины ни разу не заговорили со мной с тех пор, как я появилась во дворце.

Мой взгляд задержался на жене Гэрета. Та почувствовала мое внимание и резко прищурилась. Взгляд я спешно отвела.

– Ты так здорово выглядишь! – взвизгнула Лили, подскакивая ко мне.

Она погладила тончайшую ткань моего платья и вздохнула:

– Жаль, что Теллера здесь нет. Он очень гордился бы тобой.

У меня сердце екнуло.

– Спасибо, что помогла мне сегодня утром. – Я нервно осмотрела пол. – Надеюсь, наши усилия окупятся.

– Уверена, ты прекрасно справишься. И Эмонн отличный танцор. Он поможет тебе. Да, кузен? – Взгляд, брошенный на Эмонна, явно задумывался как строгий, а получился умилительно безобидным, словно бабочка лезла в драку со львом.

– Ну конечно! – проворковал Эмонн. – Я собираюсь на славу позаботиться о нашей королеве.

Лили приблизилась, чтобы поцеловать меня в щеку, и, уже собираясь отстраниться, замерла и прошептала:

– Может, оставишь один танец для моего брата? Для него это было бы очень важно.

Я вспыхнула, и, судя по хитрой улыбке на губах у Лили, она заметила.

От необходимости отвечать меня спасли Элинор и Таран.

Последний обхватил Лили за талию и покружил, ухмыляясь, когда та завизжала от удивления. Их матери выскочили вперед и принялись ругать Тарана за то, что устроил сцену. Он громко застонал, поставил Лили на ноги и оглушительно расхохотался.

Элинор гордо мне просияла:

– Ты оказалась права насчет этого платья.

– Только благодаря тебе! – прокричала я до неприличного громко, чтобы услышало побольше гостей. – Твои советы просто неоценимы. Без тебя я пропала бы, Элинор Корбуа!

Элинор присела в реверансе, чтобы не увидели, как она улыбается моей безыскусности.

– Ваше Величество, для меня честь служить такой мудрой и бескорыстной королеве! – отозвалась она так же громко.

Таран обшарил мое тело взглядом и протяжно присвистнул:

– Здорово выглядишь, королевушка. Жаль, на руке у тебя этот уродливый отросток.

Эмонн зло посмотрел на младшего брата:

– Эй, у тебя что, вина больше нет? Или какой-нибудь кузины, которую нужно целовать в задницу?

Таран вытянул шею, чтобы оглядеть меня сзади.

– Раз уж зашла речь об этом, у кузины Дием миленькая, кругленькая...

– Таран! – вскричала Элинор, несмотря на смех, явно шокированная.

– Да я не о ней, ты, фигляр бестактный! – гаркнул Эмонн. – Пойди разыщи Лютера и будь кротким ягненочком. Оставь тяжелую работу тем, кто по-настоящему заботится о нашей семье.

Таран закатил глаза, сохранив свою беззаботную улыбку, хотя, судя по мимолетной гримасе, слова брата его уязвили.

– Королевушка, чуть позже я украду тебя для танца. Я позабочусь, чтобы сегодня ты хоть немного развлеклась.

Он зашагал прочь, а я бросила взгляд на Эмонна:

– Жестковато, тебе не кажется? Он ведь твой брат.

– Одно название, – буркнул Эмонн. – Тарану плевать. Он беспокоится только о себе.

Не успела я закатить ему лекцию о ценности братской любви, нас захлестнул поток подхалимистых Корбуа. Как королевской семье, членам Дома Корбуа предоставлялось право поприветствовать королеву первыми. С большинством их я уже была знакома, поэтому церемония представления главным образом служила демонстрацией силы остальным присутствующим в зале.

Поймав руку Элинор, я настояла, чтобы она осталась рядом со мной, когда мы приготовились к долгому часу поцелуев в щеку, натужных улыбок и фальшивого смеха, пока я играла роль незадачливой простушки.

Время тянулось медленно и уныло, не думать о том, что происходит за воротами дворца, не представлялось возможным. Мой взгляд то и дело падал на двери зала, я ожидала, что в них вот-вот ворвется толпа Хранителей. От каждой громкой барабанной дроби или звона упавшей посуды я резко выпрямляла спину, мое тело казалось туго сжатой пружиной, готовой к броску.

Перт держался неподалеку как мой личный часовой и, хотя у меня на глазах переговаривался с другими стражами, конкретных новостей не сообщал, по крайней мере мне. Он лишь снова и снова повторял одно и то же сообщение: «Принц Лютер просит не волноваться. Всё под контролем».

Когда вереница Корбуа наконец кончилась, представители других восьми королевств Эмариона подошли поприветствовать меня от имени своих монархов.

На первый взгляд, встреча с ними в самом начале вечера была тонким дипломатическим изыском. На деле это был прозрачный намек, чтобы поскорее убирались восвояси, вместо того чтобы еще на ночь задержаться на земле Люмноса.

Первыми подошли два мускулистых воина армии Эмариона из соседнего Фортоса. Я настолько привыкла к грубоватым манерам армейских приятелей отца, что жесткая напористость, с которой они меня оглядели, явно составив невысокое впечатление, воспринималась как встреча со старым приятелем-ворчуном. На миг моя улыбка стала искренней. Вполне ожидаемо, их подарком было оружие – искусно выкованный клинок, удивительно похожий на работу Брека.

Следом подошли два друида из Монтиоса, нашего северного соседа. От сурового горного климата кожа у них огрубела, ярко-фиолетовые глаза смотрели из-под тяжелых меховых капюшонов. Монтиос славился таинственностью, и, верные себе, его посланцы не говорили ни слова.

Их подарком был толстый, подбитый мехом плащ, который они преподнесли вместе с запиской, объясняющей, что силой заклинания он всегда согревает своего владельца. Прежде чем я успела спросить, как их магия действует за границами Монтиоса, они развернулись и направились к выходу.

Зеленоглазая пара из Арбороса подарила изумрудное снадобье, якобы исцеляющее любые недуги, за исключением ниспосланных самими богами. Лишь ценой огромного самообладания я не спросила, почему они не осчастливили таким даром моего предшественника во время его медленного, многомесячного угасания.

Смертные болтали, что Потомки Фауноса перенимают звериные повадки и даже способны превращаться в зверей, но желтоглазые посланцы, подошедшие ко мне следующими, к сожалению, выглядели как люди. Они подарили мне двух милых пушистых зверьков, якобы считающихся лакомством для гриверн. Пушистиков я тут же отдала Лили, заставив ее поклясться, что Сора их не увидит.

Следующими подошли краснокожие, обмотанные белой тканью женщины из пустынь Игниоса и подарили шарф из тончайшего шелка, такого прочного, что не пронзишь никаким клинком, даже самым острым. За ними подошли моряки из Мероса с бирюзовыми глазами, непристойная речь и развязность которых мигом меня покорили. Они подарили мне компас, якобы указывающий на то, что больше всего желает мое сердце.

Когда я окинула его взглядом, компас показывал куда-то вглубь дворца – возможно, в сторону Смертного Города, или в сторону родительского дома на болоте, или в сторону острова, где меня могли короновать, или в сторону приключений на Святом море.

Когда пара из Мероса направилась прямиком к бочкам с пивом, у меня вдруг ускорился пульс, а в голове возникло странное ощущение. На краю сознания извивались щупальца, кружа, как змея, приглядывающаяся к жертве. Мысли затуманились, сосредоточенность притупилась.

Стройный мужчина подошел ко мне без своей пары, всматриваясь в меня глазами цвета ониксовой бездны вечной ночи. Кожа у него была такой же темной, волосы – аккуратно подстриженными, бородка – ухоженной. Не вынимая рук из карманов, он ухмылялся с самодовольным торжеством одержавшего верх в партии, которую и играть не удосужился.

– Ваше Величество! – проурчал он.

От его бархатного голоса перед мысленным взором у меня возникли обнаженные тела, скользящие на красных шелковых простынях. Возникло смутное ощущение, что этот образ создан не моей фантазией.

– Умброс прислал только одного представителя? – невозмутимо осведомился Реми.

Черноглазый беззаботно пожал плечами:

– Моя спутница где-то здесь. Думаю, она помогает особому другу Ее Величества решить досадную проблемку. – Черноглазый улыбнулся мне, напоминая о нашем неправедном секрете.

– Особому другу? – повторил Реми, глядя на нас из-под насупленных бровей. – Ваше Величество, вам что-то об этом известно?

«Осторожно!» – шепнул голос мужчины у меня в сознании.

У меня в горле пересохло.

– Лютер сказал, что она его знакомая. Я отпустила их поговорить в другом месте.

Я почувствовала, как сбоку в меня впился горячий взгляд Эмонна. Он знал, что Лютер выполняет мой приказ, следовательно, знал, что я вру.

– Моя королева шлет вам привет, – сказал черноглазый, подходя ближе. – Она ждет не дождется вашей встречи на Обряде Коронации. Говорит, вам с ней нужно столько обсудить.

– Например? – спросил Реми.

– Это между нашими очаровательными королевами. – Черноглазый провел зубами себе по нижней губе. – Как бы мне хотелось там оказаться!

Эмонн плечом вклинился между мной и черноглазым.

– Вы будете держаться на подобающем расстоянии от Ее Величества, – предупредил он.

Черноглазый наклонил голову, и его улыбка стала смертельно опасной.

– Правда?

– Все в порядке, Эмонн! – поспешно заверила я, прижала ладонь к его плечу и толкнула назад.

Выясни Эмонн, что я вернула Потомкам Умброса магическую силу, даже его самоинициативное желание помогать мне могло исчезнуть.

Черноглазый негромко усмехнулся:

– Каким поучительным вечером оказался этот бал! Я уже узнал так много. – Последние два слова растянулись в хриплый стон, звучащий до бесстыдного сексуально.

Под темно-малиновым фраком скрывалась голая грудь. Пальцы черноглазого с ногтями, подпиленными до острой формы и покрытыми обсидиановым блеском, прочертили чувственно-длинную линию к бедрам и скользнули под низко сидящие брюки. Я старалась смотреть ему в лицо, но когти его силы впивались в меня все глубже, и я не могла остановить видения, возникавшие у меня по мере движения его пальцев.

– Я не расслышала ваше имя, – процедила я сквозь зубы.

– Саймонд, – ответил черноглазый.

Против собственной воли я прижала ладонь к груди и повторила движения Саймонда, легко поглаживая выпуклости своих желез.

Во мне нарастал гнев. Он натягивал путы самоконтроля, рвался на свободу.

«Борись!»

Я захлопала глазами, удивленная внезапным пробуждением голоса. Он был до странного тих с той ночи в подземной тюрьме, но сейчас ожил, расправляя могучие крылья перед лицом новой угрозы.

– Мы премного благодарны за дружбу вашего королевства, – прошипела я. – Надеюсь, когда-нибудь я смогу вернуть долг. Когда-нибудь скоро.

У Саймонда снова вырвался до сексуального чувственный смешок.

– Могу предложить разные способы того, как отметить нашу дружбу прямо сейчас.

Он заслал мне в разум новое видение – безобразный образ нас с ним на сцене бального зала, обнаженных в мягком свете сфер. Я перегнулась через трон Люмноса, Саймонд пристроился сзади и, обхватив рукой мне шею, заставляет хрипло стонать его имя.

«Борись!»

В отличие от прошлых раз, когда я яростно сражалась с голосом, сейчас я радостно передала ему остатки контроля.

«Помоги мне! – взмолилась я. – Освободи!»

Я вздрогнула, когда ледяное пламя прорвало мне оборонные порядки и опалило каждую складочку кожи. Мое тело полыхнуло ярким светом, заставив гостей ахнуть.

Когда голос стих, а серебряное сияние померкло, Саймонд выпустил мой разум из когтей. Он дико смотрел на меня, всполошившись, что, думается мне, случалось с ним не часто.

Взгляд темных глаз осторожно скользил по моему лицу, и я чувствовала, как когти его силы слабо царапаются мне в голову. Он старался попасть обратно, но, похоже, в сознании у меня появилась новая стена, за которую он больше не мог проникнуть.

– Думаю, вам пора идти, – тихо проговорила я, чуть задыхаясь от старания выскрести из мыслей память о его видениях.

Плечи Саймонда напряглись, томная сексуальная энергия гасла.

– Похоже на то.

– Вы забыли подарок нашей королеве, – окликнул Эмонн собравшегося уходить Саймонда.

Саймонд глянул на меня через плечо, его энергия стала ощутимо ядовитее.

– Подарок моей королевы уже вручен. Она говорит, что вы всегда можете обратиться к ней за советом.

– За советом? – переспросила я.

– А вы не помните?

На висках Саймонда запульсировали вены, когти его магической силы заскреблись мне по черепу. Неведомый заслон, который поставил голос, держался. Саймонд опустил подбородок, раздраженно на меня глядя.

– «Когда Забытых кровь на очаги падет, порвутся цепи, – начал он, зло растягивая слова. – Око за око требует старый долг, чтоб не остаться в ярме навеки».

Я тотчас перенеслась на много месяцев назад, в тот полдень, когда светило кровавое солнце и таинственная старуха с глазами черней ночи подкараулила меня в проулке и подчинила мой разум себе.

«Слушай меня, Дочь Забытого, слушай внимательно, – велела она. – Прекрати убегать от себя. Прекрати прятаться. И прекрати принимать клятый порошок огнекорня».

Боги, королева Умброса! Это она была в том проулке в день, когда исчезла моя мать.

Если бы не та встреча, завязала бы я с огнекорнем и позволила бы своей магической силе проявиться? Стояла бы я здесь сейчас в качестве королевы? Мне следовало благодарить ее или презирать за все случившееся с того ужасного дня?

А она знала о случившемся?

И что еще важнее, откуда? Откуда она знала разные вещи обо мне, о секретах моей матери, которые не должна знать ни одна живая душа?

«Твой отец знает о твоем существовании, – сказала она. – Он тебя ждет».

Мрачно усмехнувшись, Саймонд отвернулся, чтобы уйти.

– Погодите! – крикнула я. – Скажите, откуда она...

– Моя королева с нетерпением ждет вашей коронации, – отозвался Саймонд. – Если вы переживете Оспаривание.

Я бросилась было следом, но руки Элинор обхватили меня за талию и дернули назад.

– Что у вас сейчас произошло? – шепотом спросила она. – Этот парень гадкий. Но при этом... такой сексуальный.

Я стиснула ей ладони:

– Элинор... Король Ультер когда-нибудь приглашал сюда королеву Умброса?

– Это невозможно. Королеву Умброса никогда не приглашают в другие королевства. Все ее боятся. Говорят, ей чужие мысли прочитать – что пальцами щелкнуть.

По спине у меня прокатилась дрожь.

Вперед выступили два розовоглазых Потомка и синхронно поклонились.

– Ваше Величество, – начал один, – мы привезли вам приветствие от владыки Софоса.

– Э-э-э, спасибо. – Я отвлеклась, глядя вслед Саймонду.

– Мы привезли два подарка, – добавил второй. – В знак особой ценности отношений между нашими королевствами.

– Какая щедрость, – пробормотала я.

Гости протянули розовую атласную подушку с золотым шаром, отполированным до гладкости, если не считать сложного лабиринта гравировки.

Диковинная вещица таки привлекла мое внимание, я потянулась было к ней, потом замялась:

– Что это?

– Шар Ответов. Он ответит «да» или «нет» на три вопроса на ваш выбор при условии, что ответ известен живому существу, в жилах которого течет кровь Клана.

Я взяла Шар в руки и чуть не уронила от удивления. Теплый на ощупь металл пульсировал, словно живое теплокровное существо. Он гудел от энергии, которая соединилась с магической силой внутри меня и потоком потекла между моей кожей и золотой поверхностью шара.

Я быстро положила его обратно на подушку и нахмурилась:

– Как возможна такая магия?

Посланники Софоса обменялись проницательными улыбками:

– На такой вопрос ответит лишь член Клана.

Эта новость не слишком меня успокоила. Куда делась наивность вчерашнего дня, когда встреча с иноземными посланниками казалась мне забавной?!

– Ну спасибо! – выпалила я. – Хорошего вам вечера.

– А второй наш подарок вам не нужен?

Откуда ни возьмись, появились страх и тревога. В посланниках Софоса было что-то зловещее, их учтивости вопреки.

Гостья из Софоса растянула губы в улыбке, которая не отразилась в ее глазах.

– Нам известно, что ваш смертный брат учится в академии Потомков.

У меня волосы на затылке встали дыбом.

– Откуда вы это знаете?

– Мы хранители знаний Эмариона. Нам полагается владеть такой информацией.

– Владеть информацией о моей семье вам не полагается, – резко заявила я.

Реми, стоявший рядом со мной, откашлялся, потом пронзил меня многозначительным взглядом и понизил голос:

– Уверен, Ее Величество имеет в виду, что об этом известно немногим. В подобных делах мы просим вас проявить сдержанность.

– Разумеется, – проговорила гостья из Софоса, понизив голос вслед за Реми. – В Софосе осознают важность защиты конфиденциальной информации. И возможные последствия ее разглашения.

Посланница Софоса кивнула мне, продолжая растягивать губы в улыбке.

– Мы сочтем за честь принять у себя вашего брата. Как личный гость нашего владыки юноша приглашается в любое заведение, которое выберет, на любой угодный ему срок.

– Как чудесно! – восторженно воскликнула Лили, стоявшая по другую сторону от Реми. Она прижала руки к груди и радостно взглянула на меня. – Именно об этом он всегда и мечтал!

Реми нахмурился, недовольный энтузиазмом Лили, но согласно кивнул:

– Это щедрое предложение. Уверен, он с удовольствием...

– Нет! – прорычала я. – Ни в коем случае.

Вся моя свита удивленно на меня уставилась. Лили расстроилась, Реми был в ярости, Эмонн и Элинор – сбиты с толку.

– Ваше Величество, это чрезвычайно редкая возможность, – начал Реми. – Для паренька это стало бы большой честью.

– Я сказала: нет! – Я впилась гневным взглядом в посланницу Софоса, стараясь без слов объяснить: мне прекрасно известно, какое зло творят она и ей подобные. Мне известно, что смертные, которых приглашают учиться в Софос, никогда не возвращаются домой, – они или их родные встречают свой конец при подозрительных обстоятельствах.

Обстоятельства эти означают против воли оказаться в тщательно охраняемых лабораториях Софоса.

Посланница изящно пожала плечами:

– Приглашение остается в силе, на случай если вы или он измените намерения.

Намерения мы не изменим. Пока я жива, ноги Теллера в Софосе не будет.

– Тогда до свидания, – проговорила я ледяным тоном. – Пусть Святое море быстро унесет вас сегодня домой.

– Вообще-то, мы планируем остаться на несколько дней. – Взгляд гостьи скользнул на Реми, потом снова на меня. – Нам нужно решить несколько деловых вопросов.

Я покачала головой:

– Ваши дела здесь закончены...

– Ваше Величество! – перебил меня Реми.

– Возникли какие-то проблемы? – спросил глубокий баритон.

От толпы наблюдающих отделился мужчина с густыми усами. Его недовольный взгляд разбудил воспоминания, от которых меня пронзила вспышка паники.

– Посланцы Софоса – личные гости дома Бенеттов. Они могут оставаться у меня столько, сколько пожелают.

– Эврим, никаких проблем нет, – тепло проговорил Реми, растянув губы в одной из своих дипломатических улыбок. – Тут лишь небольшое недопонимание.

Не успела я отреагировать, ладонь Реми стиснула мою, и мне пришлось прикусить язык, чтобы не вскрикнуть.

Он наклонился ко мне и угрожающе зарычал:

– Из него врага не делайте.

– Я не доверяю Софосу, – прошипела я в ответ.

– Зато Эврим Бенетт доверяет, а Дом Бенетт обеспечивает оружием весь Люмнос. Помешаете его бизнесу – оспаривать ваши права станут все Дома без исключения.

Я заскрежетала зубами. Я с огромным удовольствием позлила бы Софос и, пожалуй, с готовностью спровоцировала бы Дом Бенетт, но сделать своими врагами все Дома Люмноса позволить себе не могла – пока не могла.

Я растянула губы в улыбке, такой же фальшивой, как у посланницы Софоса.

– Простите, пожалуйста! – вежливо проговорила я. – Приятного вам пребывания в Люмносе!

Легкие поклоны, злые взгляды в мою сторону, и Потомки Софоса растворились в толпе гостей.

– Дием! – Маленькая девочка с копной белокурых кудряшек вырвалась из рук испугавшейся матери и побежала ко мне, вытянув ручки.

Я улыбнулась и опустилась на колени.

– Эвани, я думала, ты меня забыла! – заворковала я, обняла малышку и прижала к груди.

– У тебя была конфетка. Конфетки я не забываю! – сияя, сообщила Эвани. – У тебя еще есть?

– Вы знакомы с моей дочерью? – спросил Эврим.

– Да, и с вашим сыном тоже.

Паренек выглядывал из-за спины отца, бледный, испуганный, вероятно, вспоминающий свою грубость при нашей последней встрече.

Я ему улыбнулась:

– Здравствуй еще раз, Лоррис!

Взгляд Эврима стал пронзительнее.

– Как так вышло, что моих детей вы знаете, а меня – нет?

– Отец, вы с ней встречались, – сказал Лоррис.

Жесткий взгляд Эврима скользнул на сына, и паренек съежился, как от удара.

– Раньше я служила целительницей, – пояснила я. – Я навещала вашу дочь, когда она заболела.

Эврим переступил с ноги на ногу и поправил камзол:

– Ну конечно. Простите мне эту небольшую забывчивость. Для Дома Бенеттов большая честь, что вы почтили нас своим присутствием.

Я едва не фыркнула. Во время моего последнего визита ничего похожего на «большую честь» Бенетты не испытывали. Они обращались со мной как с недостойной их внимания, а я вернула должок – пробравшись в кабинет Эврима, выкрала план оружейного склада и список его основных клиентов.

Тем самым я подписала смертный приговор всем стражам, погибшим во время кровавого нападения Хранителей.

Снова накатило чувство вины, и я напомнила себе о роли, которую должна была играть.

– У вас такой прекрасный дом! А дети – образец воспитанности! – восторгалась я. – Уверена, вы очень ими гордитесь!

Лицемерие сработало – Эврим приосанился, как распустивший хвост павлин.

– Ваше Величество, а у вас дети есть? – спросила его жена.

Эмонн выскочил вперед и взял меня за руку.

– Еще нет, – тепло проговорил он. – Но моя Дием – сама заботливость. Не сомневаюсь, что очень скоро она станет любящей матерью.

В зале громко зашептались. Парой фраз Эмонн разжег целый пожарище сплетен. Сомнений не оставалось: к концу вечера все королевство будет шептаться о том, что Эмонн уже зачал мне ребенка и застолбил место моего будущего консорта.

Эмонн поцеловал меня в плечо, наши взгляды встретились, и в его глазах я увидела что-то новое – вызов или предупреждение. Молчи, мол. Играй свою роль.

Мой буйный нрав вздыбился, как жеребец. Я стиснула пальцы Эмонна так, что у него костяшки побелели. В ответ он лишь шире улыбнулся и прильнул ко мне.

Еще раз чмокнув меня в шею, Эмонн наклонился так, что губами задел мне ухо.

– Будь паинькой, – шепнул он.

– С нетерпением жду завтрашний Домо-прием, – вмешался Эврим. – Нам нужно многое обсудить.

– Правда? – спросила я с деланым легкомыслием, стараясь вырвать ладонь из тисков Эмонна.

– Надеюсь, у Вашего Величества есть четкий план возмездия повстанческому отребью, ответственному за нападение на мой оружейный склад.

Знал бы Эврим, что повстанческое отребье, больше всех ответственное за нападение, смотрит ему в лицо!

– Ее Величество совсем юна, поэтому решение столь важных вопросов доверила мне, – сказал Реми. – Я с удовольствием обсужу их с вами завтра.

В ответ Эврим нахмурился и окинул Реми неодобрительным взглядом:

– Хорошо, тогда до завтра.

Я кивнула Эвриму, подмигнула Эвани, которая захихикала, потом Лоррису, который вытаращил глаза и сбежал.

Мне еще не представили следующий Дом, а я уже поняла, что это Дом Гановерр. Задирая носы и презрительно кривя губы, они даже не скрывали, что успели дать мне оценку и сочли недостойной.

На первом плане, разумеется, была Элеана, державшаяся рядом с Мартой, пожилой главой их Дома. Ворчали они так громко, что я слышала уничижительные комментарии обо всем – от своего платья до манер и воспитания.

По-настоящему удивила теплота, с которой Гановерров приветствовали Эмонн и Гэрет, – старший Корбуа бросился вперед и принялся напоказ расцеловывать щеки и унизанные кольцами пальцы Марты. Раскрасневшийся Эмонн пожал руку Жану, старшему брату Элеаны, который похотливо глянул мне на грудь и перестал замечать. Даже Реми не остался в стороне – отошел от меня и завел громкий разговор с родителями Элеаны.

От моей свиты осталась лишь Элинор, и я к ней наклонилась.

– Мне отойти к барной стойке, чтобы проверить, когда они заметят мое отсутствие?

Элинор закашлялась, чтобы скрыть смешок.

– Не принимай близко к сердцу. Дом Гановерр озабочен проблемами размножения еще больше, чем Дом Корбуа. Их эмблема – белая роза с одной-единственной каплей крови. Они утверждают, что единственный смертный в их роду – это любовник Люмнос, и та капля крови – единственная скверна, которая их когда-либо коснулась.

Я посмотрела на тончайшую белую ткань своих юбок и на алое пятно у подола, куда несколькими часами раньше упала кровь Генри.

– Возможно, тебе стоит пофлиртовать с братом Элеаны, – пошутила Элинор. – Внуши им, что Гановерр может стать королем-консортом, и проверь их приверженность своим принципам. – Элинор негромко фыркнула. – По слухам, он завсегдатай борделей со смертными девушками.

– Получается, развлекаться со смертными девушками Потомкам можно, а жениться на них или позволять вынашивать их детей – моветон?

– Если Дом Гановерр добьется своего, смертных у нас в королевстве вообще не останется. Бедняге Жану придется уговаривать женщин спать с ним вместо того, чтобы платить им за секс.

Мое напускное спокойствие опасно истончалось.

– Дом Гановерр, я очень рада, что вы пришли на мой бал! – громко проговорила я.

Сердитые взгляды повернулись в мою сторону.

Марта сделала несколько шагов ко мне. Двигалась старуха неуверенно и опиралась на руку Элеаны, зато ее глаза буквально сверлили меня злобой.

– Разве могли мы пропустить ваш бал после вчерашнего спектакля на ваших похоронах? – спросила Марта.

По залу разнеслись охи и ахи.

– Ой, простите, на похоронах короля, – прокаркала старуха, криво улыбаясь. – Со всем случившимся я чуть не забыла, что событие касалось не вас.

Реми и Эмонн бросили на меня предупреждающие взгляды, а ухмылка Гэрета откровенно говорила: «Копай себе могилу, вперед!»

В любой другой день я, возможно, поддалась бы на провокацию старой карги. Но надменное фырканье Элеаны зажгло у меня в душе совсем другой огонь.

Безутешно вздохнув, я повесила голову и старательно изобразила покаяние:

– Прошу извинить любые мои промахи. Я твердо усвоила, как важно окружать себя правильными советниками и полагаться на их мудрость.

Эмонн выпрямил спину и ухмыльнулся, но я улыбнулась не ему, а Элинор, пожав ей руку, потом подавила самолюбие и уважительно кивнула Реми. Тот в ответ скупо улыбнулся и сделал вид, что принимает мою благодарность.

Повернувшись к Марте, я подарила ей яркую, очаровательную улыбку:

– Очень надеюсь, что вы сможете меня простить. Обещаю, что в будущем буду куда лучше готова ко всему, что оспаривает мои привычки.

Марта плотно поджала губы:

– Довольно необычно, что кандидат на корону незнаком Двадцати Домам. Нам о вас почти ничего не известно. Ни о вашем происхождении, ни о вашей магической силе.

Элеана похлопала Марту по плечу и постаралась успокоить:

– Бабушка, ее магическую силу мы скоро увидим. – Элеана впилась в меня пронзительным взглядом. – Когда она будет биться на Оспаривании.

Я захлопала ресницами и подняла глаза к небу:

– Не могу сказать, почему Люмнос решила благословить меня короной и самой сильной магией в королевстве. Уверена, причины у нее были, иначе не осмелилась бы оспаривать мудрость Клана.

Марта фыркнула:

– Будем благодарны, что Блаженному Клану хватило мудрости даровать остальным нам свободу решать самим.

Я сдержанно улыбнулась ей и поманила к себе следующий Дом, готовая прервать наше неприятное общение.

– Рассчитываю, что вы оставите в силе согласие покойного короля на помолвку Лютера и моей Элеаны, – заявила Марта. – Они обещаны друг другу чуть ли не с рождения.

Я выдержала взгляд Марты, хотя краем глаза увидела самоуверенную ухмылку Элеаны.

Я нахмурилась и с любопытством наклонила голову:

– Как интересно. У нас с Лютером было много разговоров, и он ни разу не упоминал помолвку. – Наконец я сосредоточила внимание на Элеане. – Напротив, он сказал, что между вами ничего нет.

У Элеаны было такое лицо...

Все мучения, все страдания, все страхи и паника, все чудовищное унижение, все слезы, пролитые из-за клятой короны, которую я никогда не хотела...

Возмущенное лицо Элеаны показывало: каждая секунда моих мытарств не напрасна.

Я могла умереть страшной смертью на Оспаривании, но с этим чудесным воспоминанием в кармане я, по крайней мере, умерла бы счастливой.

Я пожала плечами, но позволила просиять улыбке, которую сдерживала.

– Как вы указали, члены Клана даровали нам свободу решать самим. Надеюсь, Лютер этим правом воспользуется. Он может сам выбрать желанную ему женщину.

Элеана побагровела от ярости, а я купалась в лучах славы, только радоваться мне помешали. Вместо того чтобы смутиться, Марта ухмыльнулась едко, широко, торжествующе.

– Как интересно, что вы упомянули близкие отношения с принцем, – вкрадчиво проговорила старуха. – До меня дошли тревожные слухи о том, что вы выдавали себя за смертную целительницу, дабы иметь доступ к покойному королю на протяжении его таинственной болезни. Я слышала даже, что вы уговорили принца провести вас в покои короля в день, когда Его Величество умер.

Раздались возгласы шока: шепот разнес скрытые обвинения Марты к дальним краям толпы.

Я сделала безразличное лицо:

– Король наблюдался у целителей-Потомков из Фортоса. Когда недуг стал неисцелим, его передали заботам смертных целителей, которые ухаживали за ним до самого конца.

– Так вы признаете, что ухаживали за ним?

Я нервно сглотнула:

– Несколько раз помогать целителям мне доводилось.

– Включая день смерти короля.

– Я... да. Лютер попросил меня оценить его состояние. Король был очень плох, мы оба знали, что он скоро умрет.

– Вас ведь оставили без присмотра в королевских покоях? Вас, вооруженную, оставили наедине с Его Величеством?

– Если вы намекаете, что...

– А когда вошел страж, вы стояли над телом короля с клинком наголо?

Гул сплетен превратился в рев. Элеана громко напоказ охнула и заслонила бабушку рукой, словно намекая, что я могу в любой момент напасть. Жан покачал головой и негромко присвистнул. Даже Реми и Эмонн посмотрели на меня с беспокойством.

– Это недоразумение. – Болтовню мне приходилось чуть ли не перекрикивать. – Лютер лично осматривал тело короля. Он может подтвердить, что я не...

– Где принц? – резко спросила Марта. – Мне, например, очень хочется понять, как Потомок, которого мы все считали наследником Ультера, счел возможным оставить нашего больного, беззащитного короля с агрессивной чужачкой. – Марта вскинула брови. – С чужачкой, которая, по слухам, сейчас вхожа в его спальню.

Бальный зал взорвался от громкого ропота. Моя свита Корбуа обменялась взглядами, полными шока, недоумения и подозрения. Перт нервно осмотрелся и чуть приблизился ко мне; костяшки его пальцев побелели на рукояти кинжала.

Казалось, Оспаривание для меня может наступить на пару недель раньше, чем ожидалось.

По нити нашей связи я почувствовала, как Сора расхаживает по своему насесту и расправляет крылья, готовая пробить каменные стены зала и прийти мне на помощь. На долю секунды я хотела ей это разрешить.

Мой взгляд метался по залу в поисках Лютера. Он придумал бы, как решить проблему, у него всегда имелся ловкий способ покончить с нежеланными расспросами или предлог увести меня, который никто не отваживался оспорить.

Но Лютер ушел решать другие мои проблемы. Этот бой мне предстояло вести в одиночку.

Напустив на себя надменность, я высоко подняла руку:

– Вы осмеливаетесь обвинять Дом Корбуа?

Я говорила так тихо, что гостям не оставалось ничего, кроме как замолчать, дабы расслышать мои слова.

Я сжимала палец за пальцем, постепенно превращая ладонь в кулак.

– Вы осмеливаетесь обвинять Дом Корбуа?! – повторила я.

– Я обвиняю не Дом Корбуа, а...

– Дом Корбуа отправлял короля в Фортос на обследование. Дом Корбуа отбирал смертных целителей, которые ухаживали за ним месяцами. Стражи-Корбуа охраняли покои короля, слуги-Корбуа готовили ему питье и еду, а после его кончины мыли его тело. – Я кивнула на Реми и Гэрета. – Эти двое мужчин, главы Дома Корбуа, полностью контролировали уход за Ультером во время его болезни.

Гости бала наконец переключили внимание с меня на двух братьев, которые нервно переступали с ноги на ногу и чуть отстранились от Гановерров.

Марта презрительно фыркнула:

– Даже лучшие Дома порой поддаются обману...

– Не хочу, чтобы простое недоразумение привело к кровопролитию, – проговорила я спокойно, но с нажимом, – поэтому спрошу вас снова. Дом Гановерр обвиняет Дом Корбуа в убийстве нашего любимого Ультера?

– Я не это имела...

– Если так, вы явно считаете, что в этом нелепом заговоре замешаны целители Фортоса. Возможно, посланцы Фортоса еще не покинули Люмнос, – уверена, их король с большим интересом выслушает ваши обвинения в его адрес.

– Я никогда бы...

– Не сомневаюсь, вы просто неправильно выразились. Потому что, если выяснится, что вы сочинили столь гнусную ложь, не имея ни капли доказательств, или чтобы спровоцировать беспорядки и свергнуть свою королеву... ну, это будет расценено как государственная измена.

Марта захлопнула рот.

– Спрашиваю в последний раз: Дом Гановерр обвиняет Дом Корбуа и короля Фортоса как их сообщника в убийстве короля Ультера?

Губы Марты сжались в тонкую бледную полоску.

– Нет, мы не обвиняем.

Морщины, покрывавшие Мартино лицо, словно наполнились тенями, прищуренные глаза горели мрачным обещанием. Радость победы, которую я чувствовала, вытерпев нападки ее и Элеаны, быстро пожухла и отмерла.

В этой битве я выжила, но Дом Гановерр готовился к войне.

Глава 27

Я рухнула в мягкое кресло и застонала от облегчения, растекающегося по моим гудящим ногам. Холодную комнату освещало лишь тусклое пламя свечи, зато тишина стала отчаянно необходимым мне убежищем.

Бал продолжался уже несколько часов, а я только закончила принимать гостей. После того как перецеловала тысячу щек, изобразила тысячу улыбок и спрятала тысячу хмурых взглядов – в основном из-за частых намеков Эмонна на то, что мы с ним фактически предназначенцы, – я уговорила Перта ненадолго оставить меня одну и, извинившись, пошла освежиться.

Разумеется, умыкнув по дороге бутылку вина.

Я юркнула в ближайшую читальню, где теперь и сидела, закрыв глаза. Я старательно уговаривала себя не убегать из дворца в родительский дом на болоте, чтобы свернуться калачиком на своей кровати.

Столь храбрый отпор Гановеррам оказался полезен как предостережение другим Домам: в открытую мне угрожать нельзя, но начисто уничтожил мою тактику изображать идиотку. Прикидываться незадачливой марионеткой Реми смысла больше не было.

На свой страх и риск я показала Домам Люмноса, что у меня есть когти и я готова их использовать.

А еще каждый разговор со мной отныне омрачала тень подозрения. Марта Гановерр посеяла семя ненависти в почву Двадцати Домов, и ее верная паства будет усердно работать, чтобы оно проросло и заколосилось.

Будь их обвинения беспочвенными, мне было бы чуть проще их вынести, но в глубине души я гадала, не имела ли моя мать отношения к смерти короля и не сделала ли меня своей непреднамеренной сообщницей.

Еще год назад казалось бы непостижимым, что моя мать замешана в изощренном заговоре с целью свергнуть короля Потомков и посадить на трон меня.

Теперь же я не знала, чему верить.

Я застонала, когда из коридора донеслась музыка – сигнал того, что вот-вот начнутся танцы. Я наклонила бутылку с вином и сделала большой глоток. По груди растеклось тепло заряженного магией алкоголя, и я громко фыркнула. Как наивно с моей стороны было думать, что танцы будут самой сложной частью этого проклятого бала.

В любой другой день я обрадовалась бы шансу выпить и потанцевать с друзьями. Сегодня же от перспективы кружиться в бальном платье, пока смертные прозябают в нищете, Генри томится в тюрьме, а Лютер разбирается с Хранителями, я чувствовала себя тем самым эгоистичным чудовищем-Потомком, каким некогда считала обитателей этого дворца.

Порой черта между теми, кого я любила и кого ненавидела, истончалась до невидимости.

Порой я не понимала, с какой стороны этой черты стою.

Страшно хотелось допить вино, но здравый смысл таки победил. Я отставила полупустую бутылку и потащила себя к выходу из своего уютного убежища, когда услышала знакомый голос.

– Что ты хочешь, Элеана?

Похоже, сердце опознало голос даже раньше, чем разум, потому что волна ставшего привычным спокойствия накрыла меня прежде, чем я разобралась в том, что слышу.

– Никто не верит, что она настоящая Корбуа, Лютер. Твои слуги болтать горазды.

Спокойствия как не бывало. За приоткрытой дверью мелькнули золотистые кудри – в соседней комнате разговаривали Лютер и Элеана.

Мне следовало уйти или, по крайней мере, объявить о своем присутствии.

Но лимит хорошего поведения я исчерпала, отставив вино, поэтому сейчас вжалась в тени у двери.

– Ну, ты же не серьезно, – едко проговорила Элеана. – Она полукровка. Она вообще жить не должна.

– Она твоя королева.

– Ты всю жизнь готовился к роли монарха. Ты заслужил корону. Она принадлежит тебе.

– Корона принадлежит тому, кого выберет Блаженная Мать Люмнос. Она выбрала Дием, и я служу Дием.

– Это ненадолго. Оспаривание ей точно не пережить. – Элеана улыбнулась и облизала губы. – Может, я сама оспорю ее права и затребую тебя в качестве трофея.

В серо-голубых глазах Лютера вспыхнули искры света.

– Если попробуешь оспорить ее права, то погибнешь. Любой погибнет. Я еще не встречал Потомка с такой магической силой, как у нее.

– Поэтому ты меня бросил?! – рявкнула Элеана. – Поэтому ты лебезишь перед ней, будто она сама Блаженная Мать Люмнос, будь она неладна?!

Лютер поджал губы:

– Ревность тебе не к лицу, Элеана.

– Я Гановерр, Лю. У меня нет причин ревновать к этому невоспитанному, необразованному отребью, сидит на троне эта девчонка или не сидит.

Мне претило чувство неуверенности, которое вызывали ее жестокие слова. Я гордилась своей семьей и еще больше – своим смертным воспитанием, но в этом помешанном на родословных мире Потомков слишком легко возникало ощущение, что главное – происхождение, а не личные качества.

– Может, я тебя недооценивала, – с горечью проговорила Элеана. – Может, не получив корону, ты решил сесть на трон любым доступным способом. Скажи, она уже раздвигала перед тобой ноги? Ты уже ставил эту шлюшку на колени, чтобы...

– Прикуси язык! – прогремел Лютер.

– Так я ошибаюсь? Ты с удовольствием спал со мной, пока не появилась эта шлюшка.

Мне никак не удавалось отбиться от мысленных образов: Элеана и Лютер занимаются любовью, Элеана оплела ногами его обнаженное тело, Лютер губами впился в ее губы.

– Я всегда подозревал, что ты по-настоящему меня не знаешь, – прорычал Лютер. – Теперь я понимаю, что ничуть не ошибался.

Ничуть не смутившись, Элеана придвинулась к нему ближе:

– Бабушка моя тут поспрашивала о ее смертной семье. Мы знаем о них всё. Девчонка выросла в убогом домишке на болоте. Иметь такую, как она, королевой просто вульгарно! Она угрожает всему, что создали Двадцать Домов.

Я вздрогнула: так сильно меня задело молчание Лютера.

– Мы оба понимаем: должных мер она не примет и террористов-повстанцев на место не поставит, – гнула свое Элеана. – Думаешь, Дома закроют на это глаза? – Элеана подошла к Лютеру вплотную и прижала ладонь к его щеке. – Ее дни сочтены. Окажи себе любезность, Лю, не привязывайся к ней.

Краем глаза я увидела какую-то тень и, повернувшись, наткнулась на хмурый взгляд Элинор.

– Дием, Эмонн тебя и...

Я зажала ей рот ладонью и поднесла палец к губам.

– На этот раз я, в виде исключения, закрою глаза на то, что ты только что призывала к государственной измене Стража Закона.

У Элинор глаза вылезли из орбит: она узнала голос Лютера. Оторвав мою ладонь ото рта, она торопливо устроилась рядом со мной.

– Государственная измена – это стремление усадить на трон Потомков симпатизирующую смертным полукровку, – пробурчала Элеана.

– Осторожнее, второй раз я глаза закрывать не буду.

– Ты предпочтешь ее мне? После всего, через что мы вместе прошли? После всего, что мы планировали?

– Планировала ты, а не я. Дием – моя королева. Я предпочту ее всему и всем.

– Ультера ты всему и всем не предпочитал. – Элеана наклонила голову набок и критически оглядела Лютера. – Ему ты так верен не был.

Когда Элинор перехватила мой взгляд, глаза у нее казались огромными, и я подумала, не совершила ли безрассудную ошибку, пригласив ее подслушивать. Я поволокла было ее прочь, но Элинор рывком дернула меня обратно.

– Лютер, я же не идиотка. Я видела, как ты использовал короля. Порой ты откровенно его не слушался. Чем эта девчонка заслужила верность, с которой ты даже Ультеру не служил?

Я напрягла слух, вытянув шею в сторону приоткрытой двери, насколько хватало смелости. Молчание Лютера оглушало.

– Ах, Лю! – вздохнула Элеана, разглаживая лацкан его камзола. – Скоро все это закончится, и, как только девчонку устранят, а ты займешь трон, как и должен был, я прощу тебе это легкое неблагоразумие. А потом мы с тобой наконец станем королем и королевой, которых заслуживает Люмнос.

Я вздрогнула, попятилась к коридору, но, когда протискивалась мимо Элинор, она обняла меня за талию и притянула к себе.

– Погоди! – шепнула она.

– Я услышала достаточно. Нам нужно быстро вернуться на бал.

– Погоди! – настаивала Элинор.

В соседней комнате загремел голос Лютера, низким тембром намекая на несметную магическую силу его обладателя:

– Постараюсь выразиться предельно ясно. Если ты или кто-то из твоей семьи попробуете обидеть Дием, это будет последним, что вы сделаете. Я лично прослежу, чтобы Дом Гановерр уничтожили.

– Это угроза? – прошипела Элеана.

– Нет, обещание. – Лютер сделал паузу, и его голос стал мрачным. – А тебе известно, что обещания я всегда сдерживаю.

Элинор закусила губу, пряча улыбку:

– Вот теперь мы услышали достаточно.

* * *

– Моя дорогая Дием, время нашего первого танца! – закричал Эмонн, едва я вернулась в бальный зал.

Уже пританцовывая, он подошел ко мне: одна рука вытянута, другая расправляет украшенную перьями накидку.

Я умоляюще взглянула на Элинор:

– Спасешь меня?

Элинор засмеялась, подталкивая меня к Эмонну:

– Это же бал! Танцевать должно быть весело.

Не успела я возразить, Эмонн притянул меня к себе и обвил рукой талию. Я нехотя вложила дрожащую руку ему в ладонь. Кожа у меня стала липкой, на груди проступили красные пятна.

– Нервничаешь? – поддразнил Эмонн.

– Я танцевать не умею, – пробурчала я, глядя себе под ноги. – Мы только унизимся оба.

– Да справимся мы. – Эмонн быстро стиснул мне талию. – Расслабься и следуй за мной. Можешь так – можешь отдать инициативу в чужие руки?

Я недовольно на него глянула, а он улыбнулся еще шире. Эмонн плотно прижал меня к себе, так что, когда он двигался, я была его продолжением, а мои неловкие спотыкающиеся шаги были скрыты под развевающимися юбками.

Мы порхали по залу с неожиданной грацией, Эмонн кружил меня, а гости громко умилялись и часто аплодировали. При каждой возможности Эмонн ослепительно улыбался, а я все сильнее хмурилась.

– Тебе полагается получать удовольствие, а не смотреть на меня так, будто хочешь заколоть меня во сне, – тихо проговорил он.

– Врать я никогда не умела, – без обиняков заявила я.

– Где твои «Спасибо, Эмонн», «Не забуду твою доброту, Эмонн»?

Я прищурилась:

– Так я могла говорить, пока ты был милым. А едва мы оказались перед гостями, ты превратился в очередного напыщенного кривляку и начал врать о наших близких отношениях, чтобы набить себе цену.

Эмонн хохотнул и покачал головой:

– Не стоит благодарностей, Дием.

– Благодарностей за что? За то, что притворялся отцом моих будущих детей? За то, что думаешь, что способен обманом женить меня на себе?

– За то, что пресек сплетни о том, кто еще допущен к тебе в постель! – рявкнул Эмонн. – Если все присутствующие здесь решат, что ты верна мне, не будет причин выискивать других твоих любовников, верно?

Злиться немного расхотелось. Эмонн был прав. После его представления перед Домом Бенетт моей личной жизнью никто не поинтересовался. И вряд ли поинтересуется, если он продолжит так же лапать меня и громко рассуждать о нашем совместном будущем.

Для молодой неизвестной королевы выйти за принца Корбуа с хорошими связями было бы вполне ожидаемо. Одобряемо. Предельно понятно.

Я знала, что Эмонн действует с расчетом, но не думала, что расчет может быть в мою пользу.

– Дием, я считаю тебя красивой, интересной, эмоциональной. У тебя много других качеств, которые я ищу в будущей жене, но женить тебя на себе обманом не намерен. Лучше провести жизнь с той, кому моя компания по вкусу.

– Эмонн, я не хотела...

– Еще я избавил тебя от сотен озабоченных поклонников, которые одолевали бы тебя сегодня, если бы не боялись обозлить меня. Так что повторю... не стоит благодарностей, Дием.

Я виновато пожевала губу:

– Ладно... Может, я слишком бурно отреагировала.

Эмонн зыркнул на меня, и я закатила глаза, хотя губы мне тронула улыбка.

– Спасибо, Эмонн, – повторила я. – Не забуду твою доброту, Эмонн.

Мы вместе посмеялись, напряжение между нами спало, и мы дальше танцевали в приятной тишине. Я нехотя призналась себе, что с таким партнером, как Эмонн, я стала получать удовольствие от танца. Я даже не сопротивлялась, когда он взял меня за руки и положил их себе на шею, а потом легонько растер мне спину круговыми движениями:

– Дием!

– М-м-м?

– О чем ты попросила Лютера?

Мое тело напряглось.

– Ни о чем, – выпалила я.

Эмонн пристально на меня посмотрел:

– Я ведь помог тебе с тем смертным перед балом, да? Я вправе знать, хотя бы с чем именно я тебе помог.

Я отстранилась, едва не споткнувшись и не упав навзничь. Эмонн поймал меня и пригвоздил к месту.

– Он... я... Лютер позаботился о том, чтобы Генри благополучно вернулся домой, – пролепетала я, потупившись, чтобы спрятать ложь.

– И для этого ему понадобились Потомки Умброса?

Я поморщилась:

– По-моему, это был предлог. – Я судорожно подбирала правдоподобное объяснение. – Не уверена, но, может, он...

Музыка кончилась, зазвучали жидкие аплодисменты. Я вырвалась из тисков Эмонна и в панике присела в реверансе.

За спиной раздался знакомый смешок. Я обернулась, увидела в толпе Тарана и схватила его за руку.

– Потанцуй со мной! – прошипела я. – Это королевский приказ.

– Как пожелаете, Ваше Величество.

Таран ухмыльнулся Эмонну, взяв меня за обе руки, поволок в центр зала и кружил, пока у меня не потемнело перед глазами.

– С моим братом так плохо танцевалось?

– Да нет, – призналась я. – Эмонн мне начинает нравиться. В глубине души он хороший парень.

Таран что-то пробурчал и отвернулся. Его взгляд был необычно холодным. В их враждебных отношениях скрывалось нечто больше, чем соперничество между братьями. Каждой насмешкой они пытались не подколоть, а сильно ранить друг друга.

Казалось, глаза Тарану заволокли темные тучи, но вот он повел плечами и бросил на меня озорной взгляд:

– Говорят, ты врезала старухе Гановерр.

У меня аж челюсть отвисла.

– Так говорят гости?

– Говорят, ты заставила ее встать на колени и умолять о прощении.

– Что?! Боги, ничего подобного не...

– Еще я слышал, что ты пнула Элеану прямо в титьку. В левую.

– Ладно, теперь я понимаю, что ты врешь.

– А потом ты стащила с Жана штаны, чтобы все увидели его крошечный...

– Таран! – хохоча, крикнула я.

– Что, выдаю желаемое за действительное? – спросил он. Я саданула Тарана по ребрам, а он лишь ухмыльнулся. – Просто проверяю, не разучилась ли ты у нас во дворце смеяться.

В груди стало тесно от щемящего чувства благодарности, и я крепко обняла Тарана, притянув его к себе. Наши с ним постоянные подначки очень напоминали мои отношения с Теллером. Братишкино место не занять никому, но моей израненной душе становилось спокойнее при мысли, что в страшный день, когда закончится его смертная жизнь, в этом мире останется кто-то способный подарить мне товарищество, которого лишит меня эта утрата.

– Теперь мне точно устроят Оспаривание, – угрюмо пробормотала я, уткнувшись Тарану в грудь.

Он крепче меня обнял:

– Мы продолжим тренироваться. Время еще есть.

Я отстранилась, чтобы выдать какую-нибудь колкость, но осеклась, увидев, что тучи в глазах Тарана стали еще темнее.

– В чем дело?

– Ты ведь не серьезно с этой помолвкой?

Я почувствовала, что мертвенно бледнею. Лютер рассказал ему о Генри? Он упоминал, что Таран знает все его секреты, но Лютер никогда так не предал бы мое доверие. Не предал бы?

– Это... Это мой выбор, – гневно зачастила я.

– Знаю. И уважаю это, – торопливо заверил меня Таран. – Но как представлю его на троне...

Проклятье, Таран впрямь слышал о Генри!

– Не ожидала, что у тебя столько предрассудков, – с досадой проговорила я. – Я думала, ты выше всего этого.

– Он тобой манипулирует. Он хочет стать королем, ты же наверняка это понимаешь.

Пламя пламенное, Лютер рассказал ему всё!

Мой гнев вспыхнул с новой силой. Я вырвалась из объятий Тарана и гневно на него уставилась, игнорируя пары, до сих пор танцующие вокруг нас.

– Тебя, Таран, это не касается.

– Я просто забочусь о тебе, королевушка. Знаю, ты пытаешься разглядеть в нем хорошее, но он самовлюбленный дурак. Он тебя не заслуживает.

Я понизила голос до чуть слышного шепота:

– Понимаю, со стороны кажется, что Генри согласился жениться на мне, лишь чтобы стать королем, но я знаю его всю жизнь, так что не смей предполагать, что...

– Кто такой Генри?

Я замерла:

– Что?

– Я говорил об Эмонне. – Таран прищурился. – А ты о ком?

Я отшатнулась:

– Я... ни о ком.

Танцующие вокруг нас пары стали замечать странное. Перт шагнул вперед со встревоженным видом.

Таран глянул на танцующих, на Перта и потащил меня в сторону:

– Ты помолвлена?

– Да. – Я вздрогнула, вспомнив чувство предательства в глазах Генри. – Думаю, да. Наверное.

– С неким мужчиной, которого встретила, еще не зная, что ты королева... – Таран осекся, явно задумавшись, потом вздрогнул и уставился на меня. – Задница Люмнос, со смерт...

– Тихо!

Я прижала обе ладони Тарану к губам и убрала их, лишь когда его вытаращенные глаза стали нормального размера.

– Да. Это парень, с которым мы вместе выросли.

Сильно нахмурившись, Таран вгляделся мне в лицо:

– Лютер знает?

– Да, он помогает мне держать это в тайне до Оспаривания.

В чертах лица Тарана отразился целый вихрь эмоций. В итоге грусть отпечаталась в его нахмуренном лбе.

– Я чувствовал, что он что-то от меня скрывает. Он же никогда... Ты единственная... Задница Люмнос, теперь все проясняется.

– Что проясняется?

– То, почему Лютер так ведет себя с тобой. Почему он не... – Таран тяжело вздохнул и потер себе щеку. – Неважно.

– Почему Лютер что не?

Таран ухмыльнулся:

– Эмонн с ума сойдет, когда узнает о твоей помолвке.

– Эмонн уже знает. – Я раздраженно на него посмотрела. – И не меняй тему.

Таран перестал улыбаться:

– Эмонн знает?

– Да. Он тоже помогает мне хранить тайну. Он даже...

– Вот зараза! – Таран стиснул зубы. Все намеки на беззаботность превратились во что-то острое и опасное. Внезапно Таран показался выше, шире, суровее. – Это нехорошо, Дием. Это совсем нехорошо.

– Ты сгущаешь краски. Эмонн очень чуткий и тактичный.

– Это пока. Эмонн так действует. Притворяется твоим другом, пока не узнает твои слабости, а потом превращается в худшего врага. Ему нельзя доверять.

– У меня нет выбора, Таран. Эмонн уже знает о помолвке.

На шее Тарана аж вены проступили – с такой злостью он смотрел на старшего брата, окружившего себя гостями по другую сторону от танцующих.

– Если начнет угрожать тебе, я убью его. Я просто его убью.

Музыка доиграла, я выпуталась из подобных тискам объятий Тарана, стараясь игнорировать крючок беспокойства, который его предупреждение вонзило мне в бок.

– Все будет хорошо. С Эмонном я справлюсь.

– Мне нужно разыскать Лютера.

Я махнула рукой в сторону коридора:

– Он был в фойе с Элеаной. Развлекайтесь втроем как следует.

Пока я пробиралась сквозь толпу, зеваки окружили меня. Перт издалека кричал, призывая подождать его, но я не слушала, торопясь отойти подальше, пока не зазвучала следующая песня.

На плечо мне легла рука.

– Дием же, да?

Обернувшись, я увидела Жана Гановерра, который смотрел на меня томными глазами и шаловливо улыбался. Вслед за ним ко мне подобралась целая стая Гановерров. От их злобных ухмылок крючок беспокойства превратился в полноценный якорь.

– Вас зовут Дием? – переспросил Жан, поднимая бровь. – Дием... Беллатор?

Я стиснула зубы:

– Меня зовут Дием Корбуа.

– Ну конечно, – проговорил Жан, мрачно хмыкая.

Я смотрела то на него, то на его кузенов. Гановерры неспешно окружали меня, сжимая в кольце, от которого волоски у меня на руках встали дыбом.

По привычке моя рука скользнула на бедра, где более десяти лет обитали кинжалы, но сейчас нащупала лишь тюль юбок.

– Прошу прощения за бабушку, – сказал Жан. – Знаете же, сколько проблем доставляют старики со своими острыми когтями и мутнеющими умами.

– У меня такое ощущение, что любой намекнувший Марте Гановерр на помутнение ее ума окажется в ее острых когтях.

Улыбка Жана превратилась в кривую ухмылку, и я поняла, что попала в точку.

– Появление при дворе неизвестной личности – дело практически неслыханное, а уж появление неизвестного в короне... – Жан оглядел меня с головы до ног. – Мы все сгораем от желания узнать больше.

– Тогда хорошо, что впереди у меня долгое правление. У нас будет предостаточно времени познакомиться.

– Это если вы переживете Оспаривание.

– Переживу, – улыбнулась я. – Можете в этом не сомневаться.

Жан впился в меня взглядом, который я спокойно выдержала, – мы с ним схлестнулись в мини-Оспаривании. Моих локтей то и дело касались – Гановерры подбирались ближе.

– Ходят мерзкие сплетни о том, что вы не умеете пользоваться своей магической силой, – сказал Жан. – Некоторые болтают, что у вас вообще нет магической силы.

– Вы же сами видели на похоронах, – возразила я. – Мое платье, моя кожа...

– Дешевый фокус, – прошипел кто-то у меня за плечом.

– Солнечная иллюзия, – сказал другой стоящий рядом.

Жан сделал преувеличенно грустное лицо:

– Видите, о чем я? Я сказал им, что это не может быть правдой. Вы монархиня. Разумеется, у вас есть магическая сила.

– Есть.

– Потому что если нет... – В темно-синих глазах Жана закружился целый водоворот теней. – Монарх без магической силы ослабит Люмнос, а это сделает мишенью всех нас. Если не смертные мерзавцы, то другие королевства точно нападут.

Засунув руки в карманы, Жан медленно зашагал вокруг меня. Я смотрела прямо перед собой, дерзко, а может быть, глупо показывая, что угрозой его вовсе не считаю.

– В том прискорбном случае каждый Дом сочтет своим долгом оспорить права такого монарха. Нашей задачей будет защитить жителей Люмноса.

Я воздела глаза к потолку и попыталась не слишком погружаться в фантазии о том, как в полном составе упеку Дом Гановерр в подземную тюрьму.

– Тогда хорошо, что у вашей королевы таких проблем нет, – медленно проговорила я.

– Докажите! – велел насмешливый голос сзади.

– Докажите! – повторил другой.

– Докажите!

Гановерры повторяли это слово, пока оно не превратилось в монотонное песнопение, в глухой бой барабана, от каждого удара которого росло нахальство Жана.

– Знаете же, как бывает со сплетнями, – начал он. – Либо вы устраняете их на корню, либо они начинают жить своей жизнью.

Я встала у него на пути, вынудив остановиться:

– Может, ранее я недостаточно ясно объяснила вашим родственникам, что готова устранить любого распространяющего обо мне ложь.

Жан пожал плечами, моя угроза его не тронула.

– Так докажите, что это ложь. Могущественной монархине наверняка не составит труда продемонстрировать нам свою силу.

– Я не должна никому ничего доказывать.

– Дием, чего вы боитесь? – спросил Жан с фальшивой невинностью. – Мы просим лишь немного магии.

Я прикусила язык и не ответила.

– Ну, давайте! – напирал Жан. – Покажите нам, что можете.

Он снова обошел вокруг меня, но теперь смотрел на своих кузенов.

– Покажите!

– Покажите! – повторил другой Гановерр. – Покажите!

– Покажите!

По спине побежал нервный холодок. Гановерры загнали меня в угол, как голодные волки, выследившие заблудшую овцу.

Я надеялась, что справлюсь. Что смогу использовать магию. Я ведь использовала ее в тот самый день, то есть, кажется, использовала. Я точно не знала ни как именно действовала, ни что именно предпринимала, но я давала волю голосу. Нужно было просто сделать это снова.

В поисках божественности я погрузилась в самые глубины своей души.

«Проснись! – умоляла я. – Проснись и действуй!»

Голос молчал.

– Какие-то проблемы, Дием? – осведомился Жан.

Гановерры захихикали, их ухмылки стали чуть ли не кровожадными.

Вспомнился совет Лютера: чтобы разбудить божественность, нужны сильные эмоции. Мысленно я шарила в пустой камере моего сердца, выискивая любую висящую нитку чувств, но все попытки оказывались бесплодными.

«Помоги!» – беззвучно умоляла я, но голос молчал.

Наверное, у меня не осталось эмоций, годных для пробуждения силы. Меня целый вечер тискали и дразнили, запугивали и загоняли в угол, в итоге натиск лишил меня чувств.

Даже мысль о неудаче уже не внушала особого страха, ведь я понимала, что забавы Гановерров с моей магической силой никак не связаны. Единственной целью их фарса было меня унизить. А к добру или к худу, при всех моих слабостях и недостатках, не менялась одна истина.

Дием Беллатор не позволяла себя унижать никому.

– Нет, – просто сказала я. – Не хочу показывать.

– Не хотите? Или не можете? – уточнил Жан.

– Не хочу, – соврала я.

Жан хрипло усмехнулся и бесстыдно опустил взгляд мне на грудь, насмехаясь над шрамом у меня на ключице. Он неодобрительно зацокал языком и потянулся, чтобы его коснуться.

– Ох, дорогая Дием. Что же нам с вами делать?

– На колени!

Широкая мускулистая рука обхватила Жану запястье и стиснула, дрожа от силы злой хватки.

– Ты, Жан, встанешь перед ней на колени. Вот что ты сделаешь.

Жан мертвенно побледнел. Смотреть, куда направлен его испуганный взгляд, не было резона. Этот голос – и эту руку – я узнала бы где угодно.

Так же, как шелковистую ауру силы, ласкающую мне кожу.

– Руки прочь от моей королевы! – прорычал Лютер. – И, обращаясь к ней, ты будешь называть ее полный титул, не то я собственноручно вырву тебе язык и приколочу его к дверям Дома Гановерров.

Жан поморщился, стараясь вырваться из тисков:

– Ну, мы же просто по-дружески болтали. Дием... – Он застонал от боли, потому что хватка Лютера усилилась. – Ее Величество не желает показывать нам свою магию.

Лютер с силой оттолкнул Жана от себя, и он полетел в руки своих подхалимов.

– Считай, что тебе повезло, – прорычал Лютер. – Когда Ее Величество показывала силу мне, то чуть не освежевала меня и не разнесла полдворца. – Уголок рта Лютера чуть заметно пополз вверх, и у меня перехватило дыхание.

– Тогда она, конечно же, легко сможет дать нам представление о своей силе.

– Это небезопасно.

– Сила настолько велика, что ей не справиться? – фыркнул Жан.

– Сила настолько велика, что тебе не справиться. Один выброс ее силы прожег насквозь мощнейший из моих щитов. Потомок слабее, например ты, превратился бы в горстку пепла.

Я подбоченилась:

– Раз вы так говорите, принц, может, мне стоит устроить ему показ?

Взгляд Лютера скользнул ко мне. Энергия, затрещавшая между нами, была красноречивее любых слов.

– Ваше Величество, в этом людном зале я не стал бы такое рекомендовать, – проговорил Лютер, подобострастно кланяясь. – Слишком велик риск ранить невинного.

Мы оба играли свои роли, скрывая правду от окружающих, но крупица правды в словах Лютера была. Я впрямь прожгла его щиты, совершенно не стараясь. И если бы я впрямь дала волю силе в этом полном гостей зале...

Я отчитала себя за то, что просто покусилась на подобное, и вяло подумала: не поэтому ли божественность не ответила на мой призыв к бою?

– Извините, – сказала я Жану, пожимая плечами. – Я была бы не очень мудрой королевой, если бы пренебрегала советами собственного Верховного генерала.

Жан зло посмотрел на нас обоих:

– Похоже, моя сестра была права. А на что вы способны, мы увидим очень скоро – на Оспаривании.

Глава 28

Танцевать оказалось не так уж плохо.

Элинор назначила себя распорядителем моей бальной карты, чтобы не спускать с меня глаз и оберегать от неприятностей. В конце каждой композиции я возвращалась к ней за новым партнером по танцам и инструкциями шепотом.

«Спроси его про внуков, и тебе не придется разговаривать».

«Не упоминай морковь, это больная тема».

«Дыши через нос. Он приятный, но пахнет потными ногами».

В основном Элинор выбирала очень немолодых Потомков. Нескольких я опознала как глав Домов – вряд ли это было совпадением. Длинная очередь привлекательных юношей докучала Элинор, бросая голодные взгляды на меня, но она, к моему благодарному облегчению, от всех отмахивалась.

Один за другим пролетали часы, приближался конец вечера. Казалось, я станцевала со всеми важными персонами, присутствующими в зале.

Со всеми, кроме одного.

После стычки с Жаном Гановерром Лютер подвел меня к Перту, прочитал ему язвительную лекцию о моей привычке бродить одной и ушел, не поговорив со мной. Потом я заметила Лютера слившимся с тенью у сцены, но к тому времени уже застряла в танце и лишь украдкой посматривала на него между кружением и наклонами, приветствиями и прощаниями.

Но даже на расстоянии мы были как-то связаны. Каждый раз, когда я поглядывала в его сторону, серо-голубые глаза смотрели на меня, словно я была единственным интересным объектом в зале.

Впоследствии к Лютеру присоединились Таран с Аликс, и они, перешептываясь, стали караулить меня втроем. Периодически к Лютеру подходила женщина с приглашением танцевать, и не раз и не два этой женщиной была Элеана. Уступил он лишь однажды – станцевал с Лили под веселую, бодрую мелодию. Когда они проносились мимо меня, плечи Лютера касались моих и на губах у него ненадолго появлялась улыбка.

Толпа гостей поредела, и Элинор вписала свое имя в свободные места на моей бальной карте. Взяв за руки Лили, мы носились по залу и хохотали, пока не заболели бока. О Генри и Хранителях я не забывала, но на один мимолетный миг позволила себе веселье, прекрасно понимая, что счастливых моментов у меня, возможно, осталось немного.

Один из музыкантов выступил вперед, поцеловал мне руку и, принимая мою бурную похвалу, объявил, что следующая мелодия последняя.

Я посмотрела туда, где стоял Лютер. Обняв упирающуюся Аликс, Таран с откровенно злой ухмылкой поволок ее танцевать, а Лютер исчез.

– Дием, дорогая! – громко позвал Эмонн и тряхнул накидкой, отчего перья с нее полетели облаком. – Мне так повезло провести этот вечер рядом с тобой!

Подавив разочарование, я попыталась выдавить из себя улыбку.

Эмонн протянул мне руку:

– Давай восславим твое правление, закончив этот вечер так, как мы его начали, – вместе. – Эмонн остановился в центре зала и зашевелил пальцами, подзывая меня к себе. – Идем!

Я заскрипела зубами, потому что меня подзывали, как собаку к ноге. Я постаралась напомнить себе, что весь сегодняшний вечер был просчитанным фарсом, и этот эпизод не исключение. Проглотив гордость, я направилась к Эмонну.

– Милая, – проворковал он, – пусть этот вечер станет первым в длинной череде тех, что мы проведем вместе...

На пути у меня возникла мрачная тень.

– Потанцуем, моя королева?

Лютер протянул мне руку, и мое сердце бешено заколотилось. Я вложила ладонь в ладонь Лютера, не успев подумать, разумно ли при стольких свидетелях бросать Эмонна ради мужчины, которого он так ненавидит.

Лютер переплел свои пальцы с моими и устроил наши ладони у своего сердца. Другую руку он положил мне чуть ниже затылка и осторожно притягивал меня к себе, пока мои женственные изгибы не слились с жесткими линиями его тела, потом скользнул ладонью выше, приподнял мне волосы и задел пальцами кожу затылка.

Его прикосновение напоминало смену времен года, когда мертвая, холодная серость зимы тает, уступая дорогу многоцветной надежде весны. Обещанию чего-то нового, чего-то восхитительно живого.

«Это похоть, – напомнила себе я. – Физическая привлекательность. Ты одинока, а он... мужчина, на которого очень приятно смотреть. Ничего больше. Не может быть ничего больше».

Мы погрузились в сияние собственной сферы, и остальной мир отошел на второй план. Музыканты, гости, злые восклицания Эмонна скрылись за тенистой завесой, оставив королеву и ее принца слившимися воедино.

Смотреть Лютеру в глаза было делом заведомо проигрышным, поэтому я чуть опустила голову и виском прижалась к его щеке. Свободную руку я положила ему на плечо, пальчиками погладила затылок, и Лютер задрожал. Осознав, какую власть имеет над ним мое прикосновение, я остро почувствовала каждую точку, где нас не разделяла одежда.

«Похоть. Физическая привлекательность. Ничего больше».

– Ты обо всем позаботился? – спросила я голосом более сиплым, чем хотелось бы.

– Да. Посланница Умброса внушила Хранителям, что нападать они больше не хотят, и отправила их по домам.

– Она способна на такое? Вкладывать мысли им в головы и выдавать за их собственные?

Лютер кивнул:

– Я знал, что магия Умброса сильна, но видеть ее в действии страшновато.

– Если такая магия развяжет войну... – Я содрогнулась, и Лютер притянул меня еще ближе к себе. – Хранители разозлятся, когда поймут, что случилось. Вдруг они вернутся?

– Кинжалы я разрешил им оставить, а взрывчатку и другое оружие велел выбросить в Святое море. Серьезную атаку они в ближайшее время организовать не смогут.

Лютер говорил о повстанцах скорее как о досадном недоразумении, чем как об угрозе. С одной стороны, я была благодарна ему за то, что, в отличие от своих родичей, он не хотел перебить Хранителей, но с другой, беспокоилась, что он не понимает, сколь они опасны и на что готовы ради исполнения своих планов.

Не зная, что думать, я шумно выдохнула:

– Что нам теперь делать?

«И когда эти „мы“ появились?» – подумала я.

– Не будем отвлекаться от Оспаривания. Если королева Умброса считает, что сможет контролировать тебя благодаря тому, что узнали ее Потомки, она захочет усадить тебя на трон. Любые возможные шаги она предпримет после твоей коронации.

Я попыталась подавить зарождающийся страх. Когда-то мне казалось, что главная проблема – пережить Оспаривание, но с учетом угроз Элеаны, войны с Хранителями и планов королевы Умброса, дотянуть до коронации значило решить лишь первую из проблем.

– Элинор рассказала мне об обвинениях Марты Гановерр, – сквозь зубы процедил Лютер. – Извини, что не оказался рядом, чтобы вмешаться.

Я слегка ощетинилась:

– Я сама справилась.

– Знаю. Очень впечатляюще, как я слышал. И тем не менее мне следовало быть там.

– Лютер, не можешь же ты всюду за меня сражаться!

– Если помню правильно, ты называла меня своим Верховным генералом. – Лютер отстранился посмотреть на меня, и его взгляд потеплел. – Всюду за тебя сражаться – мой непосредственный долг.

Я снова опустила голову, чтобы спрятать улыбку, Лютер негромко хмыкнул, и от этого звука я покрылась гусиной кожей. Пальцы у меня согнулись, ногти легонько царапнули ему затылок. Лютер обнял меня еще крепче.

– Ты по-прежнему не мой советник.

– Терпение, моя королева! – Большой палец Лютера медленно скользнул мне вверх по спине. – Самые ценные награды достаются после самых тяжелых битв.

Мое тело превратилось в сверкающую люстру. Нервные окончания горели симфонией огней, мерцавших при каждом сбившемся вдохе. В объятиях Лютера я понимала, что все делаю правильно, меня с головой накрыло ощущение безопасности и защищенности. Доверия. Любви.

Я судорожно вдохнула. Пульс ускорился.

«Похоть. Физическая привлекательность. Ничего больше. Не может быть ничего больше».

– Генри.

Я не знала, сказала его имя про себя или вслух, но, судя по изменению позы Лютера, оно таки сорвалось у меня с губ. Лютер напряг спину, между нами пронесся прохладный воздух – принц отодвинулся, чтобы освободить мне место.

– Я отправил его домой. Вряд ли ночь в подземной тюрьме пойдет кому-то из вас на пользу.

В самом деле. Это вонзило бы нож моего предательства так глубоко, что никогда в жизни не вытащить. Возможно, это было бы в интересах Лютера, но он поставил на первое место меня. Он поставил на первое место нас с Генри.

– Он простит тебя, – тихо сказал Лютер. – Если он тебя любит, то поймет, почему ты так поступила.

Я покачала головой:

– Я в этом не уверена. Наверное, есть вещи, которые любовь пережить не в состоянии.

– Неправда. Если любовь настоящая, она вынесет все.

– Откуда ты знаешь?

Лютер не ответил, и я заглянула ему в глаза – роковая ошибка. Эмоции невероятной глубины, которые я в них увидела, накрыли меня с головой и понесли с приливом.

Я тонула в этом мужчине. С тех пор как встретила его, я плыла против течения и, затаив дыхание, пыталась вернуться на безопасную, знакомую поверхность, но каждый взгляд, каждое прикосновение увлекали меня все глубже. Легкие жгло так сильно и по-настоящему, словно я погружалась в само Святое море.

Может, это выставляло меня слабой, или предательницей, или дурой, но я хотела закрыть глаза и тонуть вечно.

Горло сжалось от избытка чувств ко всему, что я должна была хотеть, но не хотела; и ко всему, что я хотела, но не могла заполучить.

– Не знаю, что мне делать, – прошептала я, чувствуя, как стены рушатся и обнажают оголенный нерв самых сильных и сокровенных моих страхов. – Со смертными и с Хранителями. С моей магией, с Двадцатью домами, с Оспариванием. С Генри и...

С тобой.

– Дием, – тихо позвал Лютер.

Я ссутулилась:

– Я прикидываюсь, будто понимаю, что делаю, только это притворство. Я всех подвожу...

– Нет, не подводишь.

– Подвожу. Столько жизней поставлены на карту, а я без остановки делаю ошибки. Как же мне свергнуть монархов и остановить Потомков, если я не могу... – Я замерла.

Дерьмо. Вот дерьмо!

Я отпрянула от Лютера, испугавшись того, что только что раскрыла. Так легко, так естественно было показать ему стороны себя, которые я еще никому не показывала. Но ведь Лютер оставался принцем Потомков, а я только что показала нож, который скрывала у него за спиной.

– Я неправильно выразилась. Я не... Я никогда бы не...

– Дием! – снова позвал Лютер, хмуря темные брови.

– Я... Я имела в виду не это...

– Я знаю, что ты имела в виду.

Проклятье!

Я снова начала отстраняться, но что-то во взгляде Лютера, что-то яркое и осторожно-нежное, удержало меня на месте.

– Ты спросила меня, почему я служу тебе, – напомнил Лютер. – Вот почему, моя королева. Вот почему.

Я покачала головой, не отваживаясь даже дышать:

– Не понимаю.

– Больше, чем других членов Клана, Блаженная Мать Люмнос любила смертных. Она никогда не хотела принуждать их к подчинению. Своим Потомкам она приказала беречь их от вреда, а не причинять его. – Лютер осторожно прижал ладони к моим щекам. – Даже до того, как у тебя появилась корона, я чувствовал, как Люмнос подталкивает меня к тебе. Чем больше я тебя узнаю, тем лучше понимаю почему. Она хочет перемен и считает, что ты можешь их принести. – Большой палец Лютера скользнул мне по щеке. – И я тоже так считаю.

Я могла только молча на него таращиться. Вообще-то я чувствовала, что Лютер симпатизирует смертным, но... неужто наши цели совпадали по-настоящему?

– Я впрямь этого хочу, – наконец пролепетала я. – Я хочу этого больше всего на свете, только что я могу сделать? У меня едва получается день прожить и не убиться.

– Ты сильнее, чем сама думаешь. Ты самая смелая из моих знакомых, ты не сдаешься, даже когда терпишь поражение. Ты непоколебима в защите тех, кого любишь, и того, во что веришь.

– Эти качества не делают меня мудрой, Лютер. Они делают меня отчаянной.

– Они делают тебя королевой, которая нам нужна. Знаю, Потомков ты недолюбливаешь, но при этом судишь по поступкам, а не по происхождению. Я увидел это в твоем добром отношении к Перту, к моим родным... даже к Эмонну, Блаженный Клан! И я увидел это сегодня в милосердии, которое ты попросила меня проявить к Хранителям. Любой другой монарх-Потомок велел бы уничтожить их, а любой монарх-смертный позволил бы им уничтожить нас. Но ты... – Лютер посмотрел на меня, словно цветок, поднявший венчик навстречу живительному солнцу. – Ты выбрала трудный путь. Если мы хотим мира в королевстве, нам нужен именно такой лидер – лидер вроде тебя.

Я закрыла глаза, потрясенная значимостью слов Лютера и призыва, который он клал к моим ногам.

Во дворец я пришла с плохо продуманным планом уничтожить Потомков. Я по-прежнему считала, что их несправедливое правление нужно обратить в пепел, но здесь я встретила достойных людей, которых полюбила и хотела защитить. И я не понаслышке знала, что и повстанцы далеко не невинные.

Наверняка существовал вариант лучше, чем у Хранителей.

Близилась война. Противоборствующие стороны готовились. Но вдруг вместо того, чтобы присоединиться к армии... я могла командовать одной из них?

Вдруг я могла стать одной из них?

Лютер наклонил голову так, что его лоб оказался вровень с моим, и мы закрыли глаза, дыша воздухом, вокруг нас гудевшим от энергии.

– Ты моя королева, а я твой меч. Направь меня на своих врагов и смотри, как они падают замертво. Веди наше королевство, Дием, и я пойду за тобой, хоть на войну, хоть на смерть, хоть в ледяную пучину ада. – Лютер прижал мою ладонь к своему сердцу, чуть выше не покрытого шрамом участка кожи под камзолом. – Ты судьба, ради которой Блаженная Мать Люмнос сохранила мне жизнь. Пока бьется мое сердце, тебе не придется сражаться одной.

Мое собственное сердце чуть не выскочило из груди, натянув кожу, – такие сильные эмоции не подавить. Лютер наклонил голову ровно настолько, чтобы его нос задел мой, а его губы оказались до опасного близко. Моя рука скользнула вверх по его шее, запуталась в его волосах, а пальцы задрожали от напряжения: я отчаянно старалась не притянуть его ближе.

«Похоть. Физическая привлекательность. Ничего больше...»

– Что случится, если мы уступим... тому, что есть между нами? – чуть слышно спросила я.

– Не знаю, – грубовато ответил Лютер. – Но этот вопрос в каждой моей мысли.

Лютер чуть заметно поднял подборок. Он ждал меня. Позволял мне сделать выбор.

Я нервно сглотнула:

– За ужином ты сказал, что твои интересы заключаются в службе мне, а не в браке со мной. Ты это?.. Ты, правда?..

Невысказанные вопросы повисли в воздухе, каждую секунду переполняло предвкушение. Казалось, мое будущее затаило дыхание и ждет ответа с таким же нетерпением, как мое сердце.

– Каждый присутствующий в зале что-то от тебя хочет, – сказал Лютер после тяжелой паузы. – Они смотрят на тебя и думают о том, что хотят взять. Я знаю это, потому что сам такое проходил. С момента, как я стал наследником, каждый набивался мне в друзья или в любовники. Когда корона выбрала тебя, я поклялся вести себя иначе – служить твоим целям, а не своим. Я сказал себе, что даже если тебя не поддержит никто другой, то поддержу я. Мне очень не хотелось становиться еще одним желающим урвать часть тебя в корыстных целях. – Лютер судорожно выдохнул. – И я провалился. Полностью, непоправимо провалился. Я не хочу часть тебя – я желаю тебя всю. – Большой палец Лютера скользнул мне по нижней губе. – Я хочу каждый твой вдох, каждую улыбку, каждую слезу. Хочу каждый твой поцелуй, каждый дюйм твоей кожи. Хочу встать на колени у твоих ног залитым кровью твоих врагов и ублажать твое тело, пока ты не начнешь кричать мое имя. – Ладони Лютера скользнули мне на бедра и притянули меня ближе. – Да, Дием, я хочу служить тебе – любым доступным мужчине способом.

Я не могла думать. Я не могла дышать.

– Хочу заживо сгореть в огне твоих глаз. Хочу, чтобы он растопил меня и переплавил в нужное тебе оружие. Хочу поддерживать тебя до конца жизни, и для этого мне не нужно ни чтобы ты выходила за меня, ни чтобы делала меня гребаным королем.

– Лютер! – прохрипела я, умоляя сама точно не зная о чем.

– Я клялся тебе в верности, и она у тебя есть, какой путь ты бы ни выбрала. Но ни тебе, ни себе я врать не стану. Дием, я хочу тебя всю. – Лютер задел губами мои и вдохнул признание прямо мне в легкие. – Я уже принадлежу тебе весь.

Мелодия доиграла до последней ноты, и аплодисменты гостей разбили наш кокон. Покраснев и хлопая ресницами, я сделала шаг назад. Элинор вдруг что-то зашептала мне на ухо, потом подскочил Эмонн, взял меня под руку и поволок к оставшимся гостям прощаться. Все было как в сбивающем с толку тумане: свет – слишком тусклым, голоса – приглушенными и далекими.

Всё, кроме него.

Пылающие глаза Лютера смотрели в мои, пока толпа пожирала меня, выжимая каждую каплю моей благосклонности, которую удавалось выкачать. За секунду до того, как лица гостей окончательно скрыли его от меня, Лютер прижал ладонь к сердцу, кивнул мне и ушел.

Глава 29

– По-моему, бал прошел удачно. Тебе так не кажется? – Элинор толкнула меня плечом, когда мы под руку шли в дворцовые залы собраний. Сегодня проходили первый из Домо-приемов и моя встреча с Королевским Советом Ультера при участии Элинор и моего отца.

– Никто не погиб. Это плюс, – согласилась я.

– Все говорят о том, как красиво и уверенно ты держалась. При дворе комплимента лучше не услышишь.

У меня было много мыслей о том, что для Потомков красота и самонадеянность превыше всего, но в словах Элинор было столько заразительной радости, что я заставила себя сдержаться.

– Все выпили слишком много вина, чтобы заметить, как я танцую. Вот еще один плюс.

Элинор засмеялась и сжала мне руку:

– Ты прекрасно танцевала.

– Врать королеве – это государственная измена, Элинор.

– Танец с Лютером получился особенно удачным, – подначила она. – Ты ни о чем не хочешь мне рассказать?

Горячий румянец залил мне щеки. После танца с Лютером я не думала почти ни о чем другом. Я проворочалась всю ночь, снова и снова терзаясь воспоминаниями о нашем разговоре.

Его слова. Его прикосновения. То, как он без сомнений защищал смертных. То, как он оправдывал меня перед Элеаной. То, как он верил в мое правление.

То, как он признался в своих чувствах.

Я встала еще до рассвета, переполненная чувством вины перед Генри и твердо решившая покончить со страданиями Лютера твердым отказом.

Целый час я мерила комнату шагами и репетировала свою речь, а Сора скептически наблюдала за мной и периодически осуждающе фыркала.

К тому моменту, когда Лютер по традиции принес наш завтрак, вера в свою речь и в свою решимость казалась крепче богокамня. Но стоило Лютеру улыбнуться – так он улыбался лишь мне, – и на язык подвернулся совершенно другой ответ, который я до сих пор не осмеливалась озвучивать.

И пришел Лютер не один. Аликс присоединилась к нам с докладом о последних перемещениях армии Эмариона, а потом мы начали потчевать друг друга историями о самых памятных поединках и инцидентах на тренировках.

В итоге приятное утро прошло под знаком смеха и зарождающейся дружбы, но теперь я еще меньше понимала, чего хочу.

– Ну? – подтолкнула меня Элинор. – Вы с ним танцевали так, словно, кроме вас, никого в зале не было.

– Мы долго разговаривали, – осторожно проговорила я.

Элинор фыркнула:

– Он наконец признался, что втрескался в тебя без памяти? – Я остановилась, уставилась на нее, и у Элинор отвисла челюсть. – Блаженная Мать, он признался!

– Нет! То есть... не такими словами. Он... он сказал... – Я начала теребить кончики волос. – Я спросила о том, что он сказал на ужине у кузенов. Ну, о том, что заинтересован служить мне, а не вступать со мной в брак.

– И что? – Элинор схватила меня за руки и, вскинув брови, встряхнула. – И что?!

– И... он сказал, что хочет меня. Всю меня.

Клянусь богами, в глазах у Элинор появились сердечки, она взвизгнула, словно готовясь упасть в обморок. Я зарылась лицом в ладони и застонала.

– У тебя к нему те же чувства?

– Элинор, я помолвлена.

– Я спросила не об этом.

– Я помолвлена.

Элинор оторвала ладони мне от лица, заставив заглянуть ей в глаза:

– Если бы не помолвка... Скажи, ты чувствовала бы то же самое?

Потому что Элинор была мне верным другом – пожалуй, единственным за всю жизнь, если не считать Генри, – и потому что я устала прятать душу и притворяться несгибаемой, я позволила броне упасть и показала всю боль и сомнения, разрывающие мне сердце пополам.

– Элинор, у меня была жизнь и до этой короны. У меня были семья, работа и любимый мужчина. А сейчас появились новая семья, новое предназначение и чувства, каких я прежде не испытывала...

Я зажмурилась, отчаянно стараясь сохранить хладнокровие:

– Я теряю себя. Такое ощущение, что меня подожгли и все, что составляет мою сущность, понемногу сгорает.

Элинор притянула меня к себе и обняла за плечи:

– Мы знакомы недавно, но я уже вижу, что ты за девушка. Я вижу твою доброту и твои внутренние ценности. Они и составляют твою сущность, Дием, а не титулы и не мужчина, за которого ты выйдешь. – Она отстранилась и постучала по висящему у меня на шее медальону с эмблемой Дома Корбуа. – Все твердят, что феникс символизирует смерть и возрождение в новой ипостаси, но я не соглашусь. Думаю, это символ умения выжить, когда мир вокруг горит. Это напоминание о том, что нашу сущность не уничтожить никакими испытаниями. Мы не возрождаемся в огне. Мы раскрываемся. – Элинор вытерла мне слезы. Пылкая любовь в ее глазах так напомнила мне маму, что стало больно. – Этот мужчина, с которым ты помолвлена... Если любишь его – сражайся за ваши отношения, но если держишься за него из страха потерять свою сущность... – Элинор взяла меня за руки. – Твоей самости тебя не лишит никто. Ни корона, ни мужчина, ни сам Блаженный Клан.

Я позволила себе осмыслить ее слова, позволила себе осмыслить, что значит их принять, – осмыслить последствия не только для моего сердца, но и для всего Эмариона, если пойду по пути, который, как считал Лютер, мне предначертан.

– Ты замечательный советник, Элинор Корбуа, – сказала я, то и дело всхлипывая, и лбом коснулась ее лба. – И еще лучшая подруга.

– Это вы так про мужчин сплетничаете?

Элинор воздела глаза к потолку и застонала в изнеможении:

– Честное слово, Таран, умеешь ты все испортить.

Обернувшись, мы увидели, как Таран и Лютер неторопливо идут по коридору. Оба ухмылялись и казались расслабленными, но вот Лютер увидел мои покрасневшие глаза, мокрые щеки, и его улыбка померкла. Плечи напряглись, черты лица заострились.

– Королевушка, я знал, что каждый мужчина во дворце мечтает затащить тебя в постель, но зачем же посвящать в интимные подробности кого ни попадя?

– Ну что сказать, Тар-Тар, я такая несносная болтушка, – поддразнила я и, негромко смеясь, вытерла слезы.

– В чем дело? – коротко спросил Лютер.

– Все в порядке, ничего страшного, – зачастила я.

– Тар-Тар? – взвыла Элинор. – Отныне я буду называть тебя только так!

Таран зло на нее посмотрел:

– Ты еще по-другому запоешь, Элли-Бэлли!

Элинор нахмурилась.

– Кто тебя обидел? – настойчиво спросил Лютер, игнорируя своих кузенов.

На руках у него появились световые перчатки, а когда он сжал кулаки, вокруг него затрещали побеги магической силы.

Таран посмотрел на меня, потом на Лютера, потом пожал плечами.

– Ну давай, скажи нам, кого убить. – Он раскрыл ладони, и над ними появились две шипящие сферы тени. – Это Эмонн? Пожалуйста, скажи, что это Эмонн!

– Эмонн? – прорычал Лютер, прищуриваясь. – Это он тебя?..

– Блаженный Клан, уберите свою магию! – сварливо воскликнула Элинор. – Никто никого не обижал. Мы просто говорили о чувствах. Представляете, порой люди чувствуют. Вам двоим тоже нужно попробовать.

Таран усмехнулся, и его сферы исчезли, а вот Лютер стоял на своем. У меня сердце замерло от оберегающего огня, полыхавшего у него в глазах.

Я слабо улыбнулась Лютеру:

– Я в порядке. Правда.

Элинор подошла к Тарану и взяла его под руку:

– Пойдем со мной, Тар-Тар. Может, удастся превратить Домо-приемы в игру с выпивкой.

Они зашагали прочь, оглашая коридоры смехом.

Лютер спрятал свою магию, внимательно оглядел меня и подставил локоть:

– Можно мне тебя проводить?

После недолгих колебаний я взяла его под руку и устроила ладонь на предплечье. Даже сквозь плотную ткань камзола я чувствовала такую же вибрацию энергии, текущей между нами, как если бы мы оба были неодеты.

– Твой отец здесь, – объявил Лютер. – Я приказал стражам отвести его в зал собраний. – Он сделал паузу. – Я должен спросить... Ты уверена, что хочешь этого? Как только ты представишь его своим советником, обратного хода не будет. Дома захотят узнать о нем все, включая его связь с тобой.

Я с трудом сглотнула комок в горле. Нет, уверена я не была. От одной мысли, что на Домо-приемах я подставлю отца под удар влиятельных Потомков, у меня ускорялся пульс.

– Ты обещал защищать моих родных и близких, если я присоединюсь к Дому Корбуа. Ты до сих пор готов сдержать это обещание?

Лютер промолчал, но его взгляд, обещание, горевшее в его глазах, были красноречивее тысячи слов. Обещание сражаться, отдать жизнь, если понадобится, чтобы защитить меня и все, что мне дорого.

– Ты по-прежнему веришь, что сможешь оберегать их, даже если раскроется их связь со мной?

– Самых верных стражей я приставил к твоему отцу, к Теллеру, а также к Море и к Центру целителей. – Лютер нахмурился. – Но Генри...

– Понимаю, – вздохнула я. – От караулящих его стражей будет больше вреда, чем пользы.

Лютер кивнул:

– Я доверяю своим людям, но, если они узнают, что он один из Хранителей, возникнет опасность, для вас обоих. – Лютер смотрел в коридор, двигая желваками. – Как только ты представишь его как своего жениха, я выделю ему охрану, если он на нее согласится.

Я промолчала. Генри никогда не согласился бы на сопровождение стражами-Потомками, только это не отвечало на настоящий вопрос, заложенный в словах Лютера.

Мы шли молча, наши шаги отягощало все случившееся между нами накануне вечером.

– Посоветуешь что-нибудь напоследок? – спросила я с бодрой улыбкой, которой Лютер явно не верил. – Элинор уже предупредила, что не надо спрашивать Эврима ни о лудомании его брата, ни о случившемся на последнем Балу Сплочения.

– Хороший совет. Тот вечер Эвриму в жизни не забыть. – Губы Лютера растянулись в ухмылке. – Еще для него крайне болезненна тема роста.

Моя улыбка стала настоящей – и злой.

– Это сокровище я отложу для наших следующих встреч.

Лютер мрачно хмыкнул, отчего в груди у меня затрепетало, а потом в его взгляде отразилась спокойная сосредоточенность.

– Эврим использует страхи перед смертными, чтобы прикрыть свой истинный интерес, который заключается в выгоде, которую он может получить, если военные действия усилятся. Чем сильнее все напуганы, тем больше оружия у него закупают.

– Интересно. Так, по-твоему, настоящей ненависти к смертным Эврим не испытывает?

– Нет, хотя он с удовольствием разжигает ее в других Домах. Из Двадцати Домов Дом Бенетт второй по влиятельности после Дома Корбуа. С другой стороны, Бенеттами проще всего манипулировать: они всегда идут туда, где деньги.

Пока я обдумывала потенциал этой информации, мы подошли к залу собраний. Из-за двери доносился хохот, и в глазах у нас с Лютером отразилось недоумение.

Когда я вошла, Таран обхватил рукой плечи моего отца – получилось очень похоже на шейный захват. Для смертного мой отец считался крепким, но казался чуть ли не крохой рядом с Тараном, здоровенным даже по меркам Потомков. Отец держал за руки Элинор, и все трое хохотали так, что на глаза им наворачивались слезы.

– Королевушка! – позвал меня Таран. – Твой отец рассказывает, будто ты целый месяц отказывалась носить одежду.

– И будто ты сожгла все свои платья, потому что в них нельзя лазать по деревьям, – добавила Элинор.

Я захлопала глазами, изумленная тем, что увидела, – отец шутил с моими новыми друзьями-Потомками, как со старыми приятелями. Что-то теплое и драгоценное появилось у меня в сердце.

– Когда ей было четыре года, Дием могла произносить звук «с», только плюясь, – сообщил отец с ухмылкой. – Несколько месяцев она ходила по дому слюнявая.

– Отец, ты должен советовать мне, как пытать их, а не наоборот! – воскликнула я, смеясь, подбежала к нему и поцеловала в щеку.

– Слишком поздно, – проговорил Таран. – Отныне он будет постоянным гостем на ужинах Дома Корбуа!

От такого предложения меня замутило.

– Ваше Высочество! – поприветствовал мой отец Лютера, глубоко поклонившись.

Лютер ответил ему тем же, и его лицо застыло в обычную непроницаемую маску.

– Рад видеть вас снова, сэр. И, пожалуйста, зовите меня Лютером.

Трудно сказать, у кого из нас четверых лицо сильнее вытянулось от шока. Одержимость Лютера титулами была почти патологической. Каждый раз, когда я позволяла кому-нибудь называть меня Дием, а не «Ваше Величество», он морщился, как от физической боли. Он едва терпел, когда в узком кругу самые близкие друзья называли его по имени, я никогда не слышала, чтобы он позволял такое чужаку, тем более на официальной встрече вроде этой.

– Наконец появились милые лица, которыми можно любоваться во время этих ужасных заседаний Совета, – сказал Эмонн, войдя в зал вместе со своим отцом, и улыбнулся мне.

– Что они здесь делают? – осведомился Гэрет, подняв подбородок в сторону Элинор и моего отца. – Они не члены Совета.

– И вам добрый день, – парировала я.

– Ваше Величество! – Неохотное приветствие Гэрет выдавил из себя, хмуро на меня взглянув.

Я подарила ему лучезарнейшую из своих улыбок:

– Вообще-то я назначила Элинор и своего от... Андрея своими советниками. Они первые и пока единственные члены моего Совета.

– Вместе с вашим Верховным генералом, – поправил Лютер, в глазах которого блестела радость победы, добытой случайным назначением на вчерашнем балу.

Гэрет смерил взглядом моего отца:

– Другие дома разозлятся, увидев смертного в Совете, место в котором они выбивали веками.

– Андрей уже консультировал покойного короля по вопросам смертных, – парировала я. – Это лишь продолжение политики Ультера, которое обсуждали мы с Реми.

В ответ Гэрет начал возмущаться, но я закатила глаза и отвернулась от него, откровенно игнорируя. Я чувствовала, как его разгневанный взгляд полосует мне спину.

Лицо отца дышало напряжением, во взгляде читалось то благоговение, то смущение, то беспокойство.

– Если мое присутствие – проблема, я с удовольствием...

– Ерунда, командир! – твердо проговорила я, надеясь, что отец услышал гордость в моем голосе. – Королевский Совет назначаю я. Разговор окончен.

Послышались голоса, и вскоре в зал вошел Реми с Эвримом и маленькой свитой. Нас быстро представили друг другу, и Элинор взяла моего отца за руку и увела вглубь зала.

Я же заняла место в центре большого зала с каменными стенами и убранством сдержаннее, чем в остальной части дворца. Гобелен с богиней Люмнос висел как фоновая декорация за похожим на трон деревянным креслом с искусно вырезанной эмблемой Люмноса – палящим солнцем, пронзенным полумесяцем, – окруженной гербами Двадцати Домов. Реми и Гэрет сели по разные стороны от меня, остальные члены Совета – полукругом за нами. Эврим устроился прямо напротив нас в кресле намного проще и чуть ниже моего, его советники – за ним.

– Добро пожаловать, Эврим, – проговорила я с бодрым дружелюбием. – Я очень рада, что вчера вечером смогла снова увидеться с вашей семьей. Жаль только, у меня не было возможности познакомиться с вашей матерью. Говорят, она была первой красавицей Люмноса.

Несколько секунд Эврим удивленно на меня смотрел, потом в его взгляде мелькнула нежность и выражение лица смягчилось.

– Да, так и было.

– Она очень гордилась бы тем, что вы создали. И своими прекрасными внуками тоже.

Взгляд Эврима стал мечтательным, и я едва не повернулась и не расцеловала Элинор. Она дала мне множество советов о том, как расположить к себе Эврима, и пока они работали блестяще.

– Слышала, ваш сын – лучший ученик в классе. – Я очаровательно захлопала ресницами. – Уверена, он весь в отца.

– Не весь, к сожалению. Нрав у него бунтарский, но благодаря правильной дисциплине я скоро выбью это из него, – пообещал Эврим так холодно, что у меня сердце сжалось. – Интересно, что вы упомянули моего сына, – продолжал Эврим. – Лоррис говорит, что при вашей встрече вы сказали, что родились в маленьком Доме.

Я замерла:

– Вообще-то я не...

– Ее Величество – дочь Гарольда Корбуа, – перебил Реми. – У нас с ним родство очень дальнее. Гарольд никогда не жил во дворце с остальными Корбуа. Он умер до рождения Ее Величества, и девочку вырастили добрые соседи, приютившие ее.

– А ваша мать? – спросил меня Эврим.

– К сожалению, умерла родами, – ответил за меня Реми. – Ее имя утрачено. Говорят, она была из какого-то небольшого Дома.

Я стиснула зубы. Скрывать, что я полукровка, у меня планов не было. Рискованная затея или нет, но дети-полукровки, которых Лютер вывез из Люмноса, и те, которых он спасти не смог, заслужили королеву, готовую назвать себя одной из них.

Одной удачной ложью Реми лишил меня такой возможности.

– Марта Гановерр считает, что один из родителей Ее Величества – смертный, – проговорил Эврим.

– Дом Гановерр называет полукровками всех, кто им не нравится, – презрительно сказал Гэрет, и мне пришлось сдерживаться, чтобы взглядом не выдать, как я ошеломлена тем, что он присоединился к нашему отвлекающему маневру.

Барабаня пальцами по подлокотнику своего кресла, Эврим внимательно ко мне присмотрелся. Его взгляд скользил по моему телу, слишком задержавшись у меня на груди. У меня за спиной раздался негромкий рык.

– Надо же, какое трудное детство! – воскликнул Эврим с фальшивым сочувствием. – Дом Корбуа бросил вас, когда вы были ребенком. Если вы думаете присоединиться к другому Дому, Дом Бенетт может многое вам предложить.

Реми и Гэрет заерзали в своих креслах. Я потерла подбородок и, сколько могла, не отвечала на предложение Эврима, упиваясь беспокойством братьев. Я вздохнула и положила руку на медальон с фениксом.

– Спасибо за щедрое предложение, но я никогда в жизни не отвернусь от своей семьи.

Знали бы они, что на самом деле скрывается за этими словами!

Реми подарил мне любезную улыбку, в которой читалось облегчение.

– Ее Величество желает, чтобы Люмнос процветал, как при властвовании моего покойного брата. Последние несколько месяцев я правил Люмносом в качестве регента, поэтому и дальше буду вести...

– Последние несколько месяцев были катастрофой, – перебил Эврим. – Мы теряем бизнес в Умбросе, основные мои клиенты получают угрозы. Теперь эти террористы взорвали мой склад. Если это результат вашего правления, меня он не обнадеживает.

– Что же вас обнадежит? – с вызовом спросил Реми.

Взгляд Эврима скользнул на стулья у меня за спиной.

– Вы не можете ждать от меня откровенности, когда в зале присутствует один из них.

– Андрей – прославленный командир армии Эмариона, – вмешалась я. – Его верность неоспорима.

– Он смертный, – изрыгнул Эврим. – Само его присутствие здесь оскорбительно.

– Он был консультантом Ультера и помог ему подавить несколько восстаний повстанцев, – резко возразила я. – Я пригласила его сюда, чтобы показать, как серьезно я настроена предотвратить дальнейшее насилие.

Эврим подался вперед, уперся локтями в колени и зло посмотрел на меня исподлобья:

– Я не хочу предотвращать дальнейшее насилие. Хочу нанести им ответный удар в десять раз сильнее. Хочу, чтобы смертные понимали, что случится, если они забудут свое место. Мы позволили им здесь жить...

– Мы... смертные жили здесь первыми! – рявкнула я.

Я молилась о том, чтобы мою оговорку не заметили, но слишком много присутствующих заерзали и прищурились.

– Королевство даровал нам Блаженный Клан, – парировал Эврим.

– С наказом защищать смертных.

– С наказом править ими, как мы сочтем нужным. Не случайно корона достается только Потомкам. Это наше право помазанников Клановых.

– Мое право помазанницы Клановой. И я буду править смертными, как я сочту нужным.

Эврим откинулся на спинку кресла и стал поедать меня взглядом. Доброжелательность, которую я завоевала своей лестью, рассыпалась в прах.

Гэрет откашлялся:

– Эврим, давайте прямо. Что нам нужно сделать, чтобы Дом Бенетт не проводил Оспаривание?

– Хочу, чтобы смертных, ответственных за атаку на мой склад, нашли и пытали до тех пор, пока они не выдадут всех участников своей шайки. – Эврим говорил холодно и уверенно, явно подготовив ответ задолго до сегодняшнего дня. – Хочу, чтобы каждого Хранителя нашли и казнили. Публично. Жестоко. Хочу, чтобы потом их семьи бросили за решетку, дабы показать остальным, что случится, если они снова нам помешают.

– Вы хотите, чтобы я наказала невиновных? – спросила я.

– Я не закончил! – гаркнул Эврим. – Хочу, чтобы всех годных к службе смертных мужчин отправили в армию. Они начали эту войну – вот пусть идут и воюют.

Тут раздался голос моего отца:

– У Фортоса нет возможности принять столько новобранцев. У них и сейчас оружия едва хватает.

Я вздрогнула, гордясь тем, что он высказался, но понимая, что хуже слов не найти.

Эврим улыбнулся, золотые монеты потенциального заработка заблестели у него в глазах.

– Так пусть закупят больше. Мы с удовольствием примем их заказы.

– Вербовка не желающих служить принесет больше вреда, чем пользы, – возразил отец. – Такие новобранцы могут устраивать диверсии внутри армии, саботировать задания и передавать оружие повстанцам.

– Мне все равно, что они будут творить вне территории Люмноса. Пусть король Фортоса их наказывает.

– Армия Эмариона служит всему континенту. Мы не можем думать только о себе...

Эврим посмотрел на меня с отвращением:

– Такие у вас советники? Смертный, для которого другие королевства важнее его родины? Пожалуй, Дому Бенеттов стоит оспорить ваши права на трон.

Зал накрыла мертвая тишина. Я ногтями впилась в подлокотники трона, выдерживая паузу, чтобы подобрать слова. Реми вмешался прежде, чем я могла выбрать между дипломатией и уничтожением.

– Уверен, мы сможем найти компромисс, – с чувством проговорил Реми. – Например, освободить от службы в армии тех, кто работает на Двадцать домов. А родных повстанцев можно за неделю уведомить о необходимости покинуть королевство. Если они невиновны, то уедут. Если нет, мы расценим это как акт солидарности с повстанцами и арестуем их за государственную измену.

Деревянные подлокотники заскрипели у меня под пальцами – самообладание давало трещину. Такое Реми называл компромиссом? С таким я должна была молча соглашаться?

Божественность возбужденно закружилась у меня внутри, чувствуя, как резко нарастает мое раздражение.

«Борись!» – подстрекал голос.

Под ладонями у меня вспыхнул свет, потом появились струйка дыма и запах горелого клена. Ощущение льда и пламени распространилось по коже, и ладони замерцали с тыльной стороны.

Что-то привлекло мое внимание, словно меня окликал голос с тембром, слышимым только мне. Обернувшись, я перехватила буравящий меня взгляд Лютера. В серо-голубых глазах искрила его собственная магическая сила. Воздух между нами забурлил: ауры двух мощных божественностей с криком рвались на свободу.

Лютер чуть заметно покачал головой. Я судорожно вдохнула воздух, подняла подбородок, потом вдохнула снова.

Снова повернувшись к Эвриму, я прикусила язык так сильно, что почувствовала металлический вкус своей крови.

Эврим небрежно пожал плечами:

– Пожалуй, я могу рассмотреть такой вариант.

– И я, пожалуй, тоже, – зло проговорила я.

– Это было ваше контрпредложение.

– Это было контрпредложение Реми. – Я выпрямила спину. – Прежде чем принять столь важное решение, я должна поговорить со всеми своими советниками.

На деле я скорее устроила бы Оспаривание Дому Бенеттов, чем согласилась бы на такую сделку, но мне требовалось время – время распланировать, время обсудить, время решить, смогу ли я укротить свою магическую силу так, чтобы пережить Оспаривание.

– Отлично, – проговорил Эврим. – Но не тяните с решением, Ваше Величество. Период Оспаривания короток, близится судный день.

* * *

– Домо-прием мог пройти лучше, – мрачно проговорила я, глядя на пустые стулья.

Гэрет и Реми ушли провожать Бенеттов, а Лютер, увидев, какое у меня лицо, быстро увел из зала остальных, чтобы мы с отцом поговорили наедине.

– Дием, у тебя душа нараспашку, – упрекнул отец. – Вспыльчивость всегда была твоей слабостью.

– Они хотят казнить невиновных и выгнать семьи из королевства. Разве из-за этого не стоит злиться?

– Твоя злость поможет этим людям или дает тебе ощущение праведности среди ухудшающейся ситуации?

Я скрестила руки на груди и отвернулась. Отец сделал мне больнее, чем сам мог подумать, во многом потому, что я знала, что он прав.

– Мое молчание им тоже не поможет, – оправдывалась я. – Зачем быть королевой, если я зубы не показываю?

– Быть лидером – значит не просто выкрикивать приказы, когда люди не поступают так, как хочешь ты. И сколько раз я тебе говорил: демонстрация своих эмоций – прямая дорога к поражению. Тебе ли это не понимать?

Я долго не отвечала, мрачно глядя на пустые стулья, на которых сидели Бенетты. На которых в ближайшие дни будут поочередно сидеть мои враги, вынуждая меня делать невероятные вещи.

Отец тяжело вздохнул:

– Думаю, я должен уйти с поста твоего советника.

Я тотчас переключила внимание на него:

– Нет.

– Мое присутствие здесь тебе не на пользу. Ты должна отдалиться от смертных.

– Ты мне нужен. Ты единственный человек, которому я могу доверять.

– В тебе говорит эгоистка. Хватит думать о том, что хочешь ты. Думай о том, что лучше для королевства.

Я вздрогнула от его критики и закрыла глаза, задыхаясь под тяжестью стыда. Я до сих пор не понимала, как сильно хочу, чтобы отец гордился мной как королевой, чтобы восхищался мной и моими планами, чтобы поддерживал при любых обстоятельствах.

И я не понимала, как больно мне будет оттого, что у отца другие чувства и намерения.

– Прости, что так сильно тебя разочаровала, – тихо сказала я.

Андрей покачал головой:

– Дием, милая, я имел в виду не это.

– Я принимаю твою отставку как советника.

– Я просто хочу тебе помочь...

– Иди домой, отец. – Я соскочила с трона и направилась к двери, даже не оглянувшись на него. – Мне придется справиться самой.

Глава 30

– Ах, Теллер, там было так здорово, Дием выглядела прекрасно, она сияла, как настоящая королева, и вся наша школа там была, и еда, и музыка, и мы протанцевали всю ночь, а потом Эльрик пролил вино и сделал маленьких световых пони, которые разбежались по залу, обжигая всем платья, а потом...

Мои мысли блуждали, пока Лили подробно рассказывала моему брату о бале, а тот смотрел на нее с восторгом, будто ничего интереснее в жизни не слышал.

Теллер улыбался и ободряюще кивал, но от меня не укрылось, как грустно ему оттого, что его не пригласили. Теллер ни за что не признался бы, но ему отчаянно хотелось быть частью этого мира.

Мира Лили. Моего мира.

После утренней ссоры с отцом я ломала голову над тем, как вписать мою смертную семью в эту новую жизнь. Хотелось, чтобы они были рядом, но это было чревато последствиями. Для них, для меня, для королевства.

Порой я подумывала о полном разрыве с родными. Это уничтожило бы меня, зато освободило бы их – позволило бы прожить остаток дней инкогнито, без бремени короны, давящего и на них тоже.

Но потом я думала о матери, об обещании Лютера привести ее домой до конца года. Ее исчезновение разрушило семью, направило каждого из нас своей дорогой. Дистанция – и реальная, и эмоциональная – все больше отдаляла нас друг от друга. Но если мама вернется и если мне удастся так долго протянуть, то, может, у нас получится с этим справиться?

Ведь когда мы, четверо Беллаторов, вместе, нам любые горы по плечу.

– Жаль, ты не видел, Гановерры вели себя ужасно, бросались мерзкими обвинениями, а Дием такая включила им злую королеву, мол, «Вы вызов мне бросить осмелились?», а они такие «Нет, Ваше Величество, ни в коем случае», а потом они испугались и убежали, а потом...

Теллер посмотрел на меня, изогнув бровь, и я чуть заметно покачала головой. Мы оба улыбнулись, без слов договорившись о том, что события бала в пересказе Лили обросли драматическими приукрашиваниями.

– Да, еще там были Потомки из других королевств, все с чудесными подарками. Из Софоса привезли шар, который может ответить на любой вопрос и...

Теллер встрепенулся:

– На балу были Потомки из Софоса? Они еще в Люмносе?

Лили взволнованно закивала:

– Они знают про тебя! И даже сказали, что ты можешь приехать к ним учи...

– Лили! – гаркнула я.

Девушка съежилась под моим тяжелым взглядом.

Теллер посмотрел на нее, потом на меня и нахмурился:

– Они знают про меня?

– Ничего серьезного. – Я теребила выбившуюся прядь, чтобы не смотреть брату в глаза. – Они просто хотели напугать меня, заговорив о тебе. Но я не позволю им тебя обидеть.

Лили и Теллер промолчали.

– Нельзя поговорить о чем-то кроме бала? – спросила я, тяжело вздохнув.

Теллер обвел взглядом мое лицо, пытаясь понять, что я от него скрываю.

– Как прошел Домо-прием?

– Нормально. – Теперь я рассеянно дергала себя за рукава. – Отец подал в отставку с поста моего советника. Говорит, я эгоистка.

– На него это не похоже, – отметил Теллер, хмурясь еще сильнее. – Я знаю, что вы порой не ладили, но ради тебя он сделал бы что угодно.

– Очевидно, нет, – пробурчала я. Рана, нанесенная отцовским неодобрением, была еще слишком свежей и болезненной. Я грустно улыбнулась Теллеру. – Жду не дождусь дня, когда ты окончишь академию и станешь членом моего Совета.

Теллер выпрямил спину:

– Ты назначила бы меня своим советником?

Лили охнула и схватила его за руку:

– Ах, Теллер, для тебя это было бы здорово! Ты стал бы таким хорошим советником! Ты всегда все знаешь и умеешь хранить секреты. И ты мог бы поселиться здесь, во дворце. – Щеки Лили ярко порозовели. – То есть... Ну, если ты захочешь.

Теллер поскреб в затылке:

– Ну, не знаю. Мой дом в Смертном Городе. – Лили слегка приуныла, и Теллер пожал ей ладошку, покраснев так же, как она. – Хотя было бы здорово, если бы не приходилось каждый раз тайком пробираться, чтобы тебя увидеть.

– А как ты вообще сюда его проводишь? – спросила я Лили. – Наверное, мне стоит казнить Верховного генерала за ужасную охрану дворца.

Лили улыбнулась моей пустой угрозе:

– Под дворцом есть подземный канал, который ведет к причалу, у которого стоит лодка. Дверь на лестницу, спускающуюся к каналу, через коридор от двери в эту тюрьму.

Вспомнилось проваленное мной задание Хранителей. Я пыталась пробраться к тому самому причалу, когда Лютер поймал меня, положив конец моей службе дворцовой целительницей.

– И вдоль того канала не стоят стражи? – спросила я.

– Стоят двое, но их легко отвлечь.

– Слишком легко, – согласился Теллер, бросив на меня недовольный взгляд.

– Но дверь на лестницу заперта на кровезамо́к, – добавила Лили. – Она открывается лишь тем, в чьих жилах течет кровь королевской семьи.

– Разве Корбуа не целые сотни? – спросила я. – Если дверь может открыть любой из них, защита надежной не кажется.

– Теперь всё не так. Теперь королевская семья – Беллаторы, так что дверь можете открыть лишь вы с Теллером.

Мой взгляд метнулся к братишке, и внезапная догадка вышибла воздух у меня из легких.

– И это работает? – изумленно спросила я. – Теллер, ты в этом уверен? Твоя кровь открывает ту дверь?

Братишка кивнул, и мне почудилось, что сердце вырывается из груди. С тех пор как выяснилось, что я Потомок, во мне проснулись крупицы сомнения в том, что Орели действительно моя мать. Мы были очень похожи и внешне и внутренне, но ее секреты заразили сомнениями абсолютно всё, и у меня появились дикие мысли о своем истинном происхождении.

Но раз кровезамки открывались Теллеру, это могло означать лишь одно – кровь моей матери текла в венах нас обоих. И хотя я и без этого считала Орели матерью, а Теллера братом, как и без кровного родства считала Андрея отцом, очень утешало, что хоть часть моего «я» не была ложью...

Боги, для меня это означало всё.

Я была в паре секунд от того, чтобы повалить Теллера на пол, сжав в слезливых объятиях, когда дверь с грохотом распахнулась.

– Ваше Величество, вы здесь? – закричали с верхней ступеньки.

– Да, здесь, – ответила я.

Торопливые шаги эхом разнеслись по огромному пространству подземной тюрьмы, и по лестнице сбежала Аликс. Глаза у нее казались огромными, лицо – мертвенно-бледным.

– Ваше Величество, пойдемте со мной. Произошло... ЧП.

Я вскочила на ноги:

– Что случилось? Где?

– Пойдемте, Ваше Величество, я провожу вас туда.

Я глянула на братишку:

– Теллер, немедленно иди домой.

– Нет! – возразила Аликс. Слишком поспешно. Слишком категорично.

Я смотрела на нее, и кровь стыла у меня в венах. Кости как свинцом налились, их масса удерживала меня на месте и умоляла не ходить с Аликс. Ничего больше не узнавать.

На шее у Аликс натянулись мышцы.

– Твоему брату нужно остаться во дворце. Я могу незаметно провести его к тебе в покои.

Мои тело и разум натягивали веревку здравости, удерживающую их вместе, – путы разматывались и лопались от напряжения. Я оцепенело смотрела, как Теллер исчезает благодаря магии световых иллюзий, которой владела Аликс, потом почувствовала, как ноги несут меня вверх по лестнице и по дворцу к моим покоям. Казалось, меня контролирует кто-то другой.

– Где Лютер? – с трудом спросила я. – Это с ним?.. Это он?..

– Он сейчас там. Он отправил меня за тобой.

На долю секунды наковальня поднялась с моей груди и я снова смогла дышать.

– В чем дело, Аликс?

Она посмотрела через плечо на пустое место, где лишь тихое дыхание, следовавшее за нами, обозначало скрытое присутствие Теллера.

Страшная жалость в ее глазах напоминала замах топора, перерубившего последнюю истертую нитку, удерживающую меня, не давая развалиться. Мою последнюю надежду на то, что мир не изменился необратимым образом.

Когда мы добрались до королевских покоев, Аликс велела Теллеру и Лили сидеть в моих комнатах, а Перту никого туда не впускать и не выпускать, пока мы не вернемся. Лили с жаром закивала и прижала к груди ладонь Теллера, застывшего в полном недоумении.

– Что происходит? – спросил он, глядя то на Аликс, то на меня. – Очередная атака?

Я знала, что, если открою рот, польются не слова, поэтому молча кивнула.

Я солгала, и правда должна была скоро выясниться.

Сора безостановочно ходила туда-сюда по насесту и издавала хриплые, болезненные звуки, каких я прежде от нее не слышала. Казалось, внутри у нее все разрывается и она держится на чистой силе воли.

Аликс осторожно положила мне руку на спину и подтолкнула к гриверне:

– На Соре мы быстрее туда доберемся.

Я послушалась и молча взобралась гриверне на спину. Аликс что-то шепнула Соре на ухо, села за мной и крепко прижала меня к себе, когда мы взмыли в небо.

Сердце больше не неслось галопом, а замедлилось до ритма Сориного полета: один взмах крыльев – один зловещий удар у меня в груди. Кровь потекла медленнее, мысли потекли медленнее, время потекло медленнее.

Я хотела, чтобы время остановилось. Я умоляла его остановиться.

Но когда в поле зрения показался красивый скромный дом на болоте, до краев полный смеха и счастливых воспоминаний, верности и неразрывных уз, единственное место в мире, где я всегда-всегда чувствовала себя любимой, во мне что-то надломилось.

Сора плавно приземлилась на лужайку перед домом – на то самое место, где мы с отцом столько раз тренировались вечерами.

У открытой парадной двери стоял Лютер. Его обычный хвост рассыпался, темные волосы вуалью заслонили лицо. По локоть испачканные кровью руки дрожали – Лютер смотрел на обезглавленное тело, лежавшее у его ног.

На поляне я заметила еще два тела: головы валялись слишком далеко от шей.

– Нет! – всхлипывала я. – Нет, нет, пожалуйста, нет...

Слово «нет» снова и снова срывалось у меня с губ, когда я побежала к двери, не сводя глаз с тела у ног Лютера. Но, когда споткнулась на крыльце и упала на колени, я увидела, что труп в форме Королевской Гвардии.

Я неуклюже поднялась и попробовала протиснуться мимо Лютера. Тот схватил меня за плечи.

– Нет! Не смотри! – велел он грубым голосом.

Я толкнула его изо всех сил, отчаянно стараясь глянуть ему через плечо. Лютер сильнее сжал мне плечи и оттеснил от двери.

– Не ходи туда! – взмолился он с ужасной нежностью. – Умоляю тебя, не смотри!

Наконец я подняла на него взгляд. В глаза Лютера наползло столько теней, что они стали почти черными, а шрам – ярко-красным, как след от свежего удара. Темные брови были насуплены до болезненного сильно, лоб прорезали морщины невероятных страданий.

Последние несколько недель в лице Лютера мелькало множество сдерживаемых эмоций. Досада, изумление, гордость, тревога, нежность. Может, даже что-то глубже.

Его лицо я теперь искала в каждой толпе. Даже когда мы злились друг на друга, его лицо успокаивало меня каждый раз, когда я теряла контроль.

Но сегодня в нем читалось только отчаяние. Неумолимое, непоправимое отчаяние.

– Отойди! – тихо велела я.

Глубокая печаль отразилась на лице Лютера. Плечи ссутулились, руки опустились, и он шагнул в сторону.

Сначала я увидела только кровь. Кровь всюду.

Лужи на полу. Подтеки на перевернутой мебели. Капли на шторах и шкафчиках.

А потом я увидела надписи. Большие злые буквы, темно-малиновым намазанные на каждой стене.

«Любительница смертных».

«Полукровка».

«Повстанческое отребье».

– Где он? – Я обвела взглядом комнату, но все было скрыто за пеленой влажного, блестящего алого. – Где мой отец?

Лютер положил мне руку на плечо:

– Мне очень жаль, Дием. Уже слишком поздно.

Нет.

– Где. Он? – сквозь зубы процедила я, сжимая кулаки. – Где мой о...

И тут я его увидела.

На кухне.

Там, где в этом доме мы разговаривали с ним в последний раз. Там, где я накричала на него, оскорбила его, разбила ему сердце. Там, где я сказала, что он мне не отец, развернулась и ушла без оглядки.

Там он лежал в луже красного, ужасно, недопустимо неподвижный. Мертвый.

Мой отец умер.

Мой отец, который принял меня, чужого ему внебрачного ребенка другого мужчины, холил и лелеял, как самое дорогое в своей жизни.

Мой отец, который научил меня всему, что знал сам. Который никогда не считал меня слабой только потому, что я девочка; который учил меня принимать свою женственность как силу.

Мой отец, который любил меня беззаветно, даже когда я этого не заслуживала.

Андрей Беллатор, герой войны, легендарный командир армии Эмариона, советник Королевы Люмноса, любящий муж Орели, преданный отец Дием и Теллера, умер.

Из груди у меня вырвался сдавленный всхлип; вопль, от невыносимой боли звучавший не по-человечески. На лужайке заревела Сора: страдания наполнили меня до краев, хлынули по нити нашей связи и извергнулись в нее. От наших с ней криков затрясся дом.

Шатаясь, я шагнула вперед и упала на колени у тела отца. Его красивые карамельно-карие глаза остались открытыми и остекленели, рот разверзся в вечном крике, на лице застыла маска недоумения.

Никогда прежде мне не хотелось заблокировать в себе целительницу больше, чем сейчас, но против моей воли профессиональная подготовка подчинила себе разум, заставив отмечать каждую его рану.

Лицо Андрея было в синяках, губа и бровь рассечены, под ногтями застряла чья-то кожа – все указывало на борьбу. Горло ему перерезали; вероятно, именно эта рана оказалась смертельной. Тело усеивали колотые раны, многие оказались бескровными, значит – убийца продолжал наносить удары ножом еще долгое время после того, как сердце Андрея перестало биться.

Это было не просто убийство, а возмездие. А еще послание.

Адресованное мне.

Орудие убийства так и осталось у него в груди, вонзенное по самую рукоять.

Руки дрожали, ладони испачкались в липкой крови, поэтому кинжал я вытащила с трудом.

Нож дрожал перед моим взором, затуманенным от шквала слез, которые, как я опасалась, никогда не перестанут течь. Они не перестанут течь, даже когда высохнут. Течь они будут до моего последнего вдоха, до перехода в посмертный мир и раскрытые объятия Андрея.

Лютер опустился на колени рядом со мной. Внезапное ощущение его присутствия пробилось сквозь туман моей отрешенности. На миг зрение расчистилось, и я наклонилась, чтобы внимательнее осмотреть кинжал.

Если фортосская сталь, дымчатая и темно-серая, не выдавала в клинке орудие Потомков, то инкрустированная драгоценностями рукоять снимала последние сомнения. Черное дерево украшали завитки из меди и бледно-розовые самоцветы, мерцавшие, пока клинок дрожал у меня в руках.

Тьма растеклась мне по венам горячей ядовитой лавой. Когда-то я считала, что как целительница не смогу лишить живое существо жизни. Сейчас моя уверенность казалась смехотворной. Как только найду ответственного, я точно не ограничусь тем, чтобы просто лишить его жизни.

Я заставлю его страдать невообразимо жестоким образом. Заставлю молить о пощаде, а потом о смерти, чтобы страдания прекратились. Я воплощу в жизнь каждый его страх, так чтобы для ран места не осталось, потом соберу искореженное тело и повторю пытку снова.

«Пожирательница Корон, Разрушительница Королевств, Вестница Мщения».

«Борись!»

– Да, – шепнула я в ответ на дикий крик голоса. – Я буду бороться.

Прижав клинок к груди, я дала клятву возмездия. Дала обещание и своему отцу, и обреченному на смерть мерзавцу, укравшему с моего неба эту ценную звезду.

«Борись!»

– Тебе лучше уйти, – тихо сказала я Лютеру.

Он нежно гладил меня по голове:

– Я тебя не оставлю.

«Борись!»

– Уходи, Лютер, – повторила я, на этот раз громче.

– Нет. Одну я тебя не оставлю.

Моя кожа начала мерцать, потом сиять, потом гореть сияющим белым пламенем. Густые тени полились из ладоней и клубами тумана завихрились вокруг меня, затемняя кровь на полу, пока я не оказалась на коленях среди моря чернил. В глубинах моей души бурлящий клубок льда и пламени увеличивался вдвое с каждым судорожным вдохом.

Я была начиненным взрывчаткой снарядом, готовым взорваться и уничтожить мир зазубренными осколками своего горя.

«Борись!»

– Уходи, Лютер, – процедила я сквозь зубы. – Я приказываю тебе уйти.

– Я не брошу тебя в момент, когда нужен тебе.

– Сора, забери его!

– Нет, Дием, погоди...

Входная дверь разлетелась, превратившись в облако пыли и щепок. Сорины когти терзали стены, пока передний фасад дома не исчез в тусклом сиянии сумеречного неба.

Лютер кричал на гриверну, пытаясь ее остановить, но Сора была верна лишь мне. Она схватила Лютера лапами и взмыла в небо.

– Защити их, – велела я и по нити нашей связи почувствовала, как Сорино сердце, разрывающееся от моей боли, стучит в ответ: «Конечно».

Я взяла отца за руку, уже скованную холодным онемением смерти.

Этот своеобразный удар под дых заставил осознать, что я никогда больше не почувствую ни тепло его ладони на своем плече, ни уколы его бороды на своих щеках. Я никогда больше не почувствую нежную силу его рук, сжимающих меня в объятиях.

Он умер.

Мой дорогой, любимый отец умер.

Из-за меня.

«Борись!»

«Убей!»

«Уничтожь!»

Я поддалась своему горю, поддалась голосу. И я взорвалась.

Дикие серебристые потоки магической силы полились из меня расширяющимся кругом, который одновременно был горячим и холодным, тьмой и светом, жизнью и смертью. Потоки силы шипели от оглушительного гула энергии, древней по ощущению и звучанию.

Потоки силы уничтожали все, к чему прикасались. Тело моего отца исчезло. Кровь на полу закипела, потом испарилась. Медальон Корбуа у меня на шее, украшенный самоцветами клинок в руке и кинжал Брека на бедре – все расплавилось, стекло на пол, сгорело и превратилось в кучку пепла.

Дом испарился, стерев с лица земли все дорогие мне вещи. Рисунки, дневники, картины, оружие – все ценности, которые наша семья собрала за совместную жизнь, недолгую и счастливую.

Все перестало существовать.

Как мой отец.

Даже одежда на мне обгорела, и я осталась голой в центре клокочущего ада магической силы.

Даже после исчезновения моей матери к страданиям примешивалась надежда – пусть смутная и слабая – на то, что она вернется. А после такого возврата не было.

Надежды не осталось.

Я кричала, пока не сорвала голос. Я царапала себе грудь, отчаянно стараясь вырвать сердце и остановить эту невыносимую боль. Потоки моей силы вспыхнули еще ярче, и я горела, горела, горела.

Казалось, мое тело стало невесомым в самом плохом смысле – меня будто с обрыва столкнули. Я летела вниз навстречу своей участи, парализованная предвкушением мучительного конца.

Чужие крики просочились за пелену моей боли. Послышался женский голос, потом мужской, потом звериный рык.

Секунду спустя меня обхватили две руки. Мгновенное чувство безопасности тотчас подсказало, чьи это руки.

Он встал передо мной на колени и обнял. Одежда у него сгорела дотла, а вот кожа почему-то не пострадала. Я была слишком сломлена, чтобы задавать вопросы. Я прижала ладонь к его шраму, зарылась лицом ему в шею и плакала, пока моя магия пожирала нас обоих. С каждой слезой, скатившейся по моей щеке ему на кожу, он обнимал меня крепче, прижимал к себе сильнее, покрывая нежными поцелуями мне висок и волосы.

Он не говорил ни слова, и я была ему за это благодарна. Я не вынесла бы фальшивых заверений, даже самых благонамеренных, в том, что все будет хорошо.

Ничего не будет хорошо. Никогда больше.

Шли часы, а я все сидела в объятиях Лютера, горела, плакала, кричала, потому что невыносимая боль накрывала с головой. Я смутно чувствовала, что колодец внутри меня понемногу пустеет. Горе вытекало из меня вместе с магией, оставляя пустоту и уверенность, что заполнить ее никогда не удастся.

Небо потемнело, и моя магия превратилась в тлеющие угли. Лютер баюкал меня в тишине, свернувшись калачиком в центре дымящегося кратера. Кожа остыла, и я задрожала от холодного ночного воздуха. Не выпуская меня из объятий, Лютер встал.

– Если ты не готова увидеться с Теллером, могу переправить тебя в сторожку, – осторожно предложил он хриплым от эмоций голосом.

Я покачала головой, из-под сомкнутых век потекли свежие слезы.

– Мне нужно ему сказать.

Лютер кивнул и запечатлел долгий поцелуй у меня на макушке. Я почувствовала, как он взбирается Соре на спину, а потом ветерок – это мы взлетели.

Пока Сора несла нас прочь, я смотрела на землю. Мой любимый дом навсегда исчез, остался лишь черный круг – шрам на земле, обозначающий незаживающую рану у меня на душе.

Здесь меня создали. Рожденную куском расплавленного металла, мать сформировала меня, отец отточил до остроты, младший брат нанес гравировку мне на рукоять. Я наивно считала, что мытарства последних нескольких месяцев стали последней закалкой, которая превратит меня в меч правосудия. Но это было только начало – удары кузнечного молота и шлифовка на абразивном круге, которые заострят мне края и выверят цель.

Но именно эта ночь станет огнем, который меня выкует. И скоро, когда остынет жгучее сияние моего горя, я покажу убийцам моего отца и всему Эмариону, как глубоко вонзается мой клинок.

Глава 31

Прошло четыре дня.

Мы с Теллером прятались у меня в покоях, то впадая в оцепенение, то предаваясь горю, по силе едва не смертельному. Рассказывать братишке, что наш отец погиб, было ужасно. Рассказывать ему, как и почему он погиб, было намного хуже.

«Любительница смертных».

«Полукровка».

«Повстанческое отребье».

Отец погиб из-за меня и из-за короны у меня на голове. Из-за того, что я не врала, не молчала, не вела игру достаточно хорошо, чтобы не нажить врагов.

Горло нашему отцу перерезал кто-то другой, но убила его я.

По характеру Теллер был великодушным и всепрощающим, так что даже если он винил меня, то вряд ли признался бы. В его объятиях я плакала до тех пор, пока не засыпала, а он до беспамятства рыдал в моих.

Только я знала.

Я так и не рассказала братишке то, что узнала о нашей матери, и каждую ночь лежала без сна, переживая из-за своего решения. Возможность увидеть ее снова была надеждой, в которой Теллер отчаянно нуждался, но если бы до ее возвращения что-то случилось... Я не смогла бы заставлять брата во второй раз страдать из-за потери мамы. Особенно сейчас.

Для нас с ним время остановилось, но окружающий мир жил дальше самым безжалостным образом. Постепенно накапливались домашние задания, которые Лили приносила Теллеру. Пока я горевала, Домо-приемы приостановились, но если я снова отложу их, Период Оспаривания придется продлить еще на тридцать дней.

Я только обрадовалась бы этому, но однажды вечером Теллер расплакался и признался, что задыхается от тревоги об Оспаривании и не сможет нормально дышать, пока оно не закончится. Я была готова на любые жертвы ради того, чтобы мой брат больше не страдал.

Так что сегодня нам обоим предстояло вылезти из своих темных ям и встретиться со сломанным новым миром.

– Ты уверен, что готов? – спросила я, пока Теллер перебирал стопку одежды, собранной для него Элинор. – Я поговорю с академией, если тебе нужно еще немного времени.

– Уроки я больше пропускать не могу. Я и так сильно отстаю без своих конспектов.

На меня накатил свежий приступ чувства вины. Конспекты Теллера, лежавшие дома в ящиках его письменного стола, превратились в пепел. Еще одна вещь, которую я у него отняла.

– Если хочешь, могу проводить тебя в академию. Как в старые добрые времена.

– Я с Лили пойду, – грубовато проговорил Теллер, потом скрылся в своей новой комнате, чтобы переодеться.

Наш дом сгорел, больше податься было некуда – вот Теллеру и пришлось переселиться во дворец. В моих покоях было несколько небольших комнат – свидетельство того, что монархи прошлого держали гаремы, – и Теллер по моему настоянию занял одну из них, чтобы за ним присматривали Сора и мой значительно увеличившийся контингент стражей.

Вероятно, Теллер предпочел бы поселиться в семейном крыле со сверстниками, но пока не поймали убийцу нашего отца, мне было невыносимо выпускать его из поля зрения.

– Я могу попросить кузенов Корбуа дать тебе конспекты, – проговорила я, – или заставить академию отложить твои экзамены, или пригласить репетитора, или...

Теллер вышел из своей комнаты с угрюмым лицом:

– Дием, хватит!

За последние несколько дней Теллер неуловимо изменился. Теперь он выглядел куда старше: мальчишеская беспечность исчезла из его черт, ведь гибель нашего отца заставила брата возмужать окончательно и бесповоротно.

И этот голос... Голос командира Беллатора.

Волевой подбородок, командный тон – я вдруг увидела перед собой не брата, а отца.

Мои плечи задрожали – на свободу вырвался всхлип и встряхнул гору осколков, образовавшуюся на месте моего сердца.

Теллер притянул меня к себе и обнял.

– Мы справимся, – шепнул братишка, а у самого срывался голос.

Я кивнула и, отстранившись, увидела свежие слезы в его глазах, опухших от рыданий сутки напролет.

– Ты сейчас так мне его напомнил.

– Потому что повысил голос?

– Потому что попросил больше тебя не бесить, – ответила я, и мы тихо засмеялись, не переставая всхлипывать.

– Сравнение с отцом для меня лучший из комплиментов, – негромко сказал Теллер. – Даже если сходство в том, как я сержусь.

В дверь постучали. Вошли Лили, Лютер, Таран, Элинор и следом Аликс. После гибели отца я не разговаривала ни с одним из них – только шептала слова благодарности, когда они по очереди приносили еду и бытовые принадлежности.

Я смотреть на них не могла. Каждая пара голубых глаз напоминала написанные кровью слова.

«Любительница смертных».

«Полукровка».

«Повстанческое отребье».

Я знала: ни один из них моего отца не тронул бы, но пока не выяснилось, кто его убил, мне было трудно не видеть в каждом Потомке угрозу.

Не видеть в каждом Потомке врага.

Я бросилась к куче подарков, подаренных на балу иноземными Потомками, и вытащила кинжал из Фортоса, непронзаемый шарф из Игниоса и всеисцеляющее снадобье из Арбороса.

– Вот. – Я обмотала шарф вокруг шеи и груди Теллера, а кинжал и флакон со снадобьем сунула ему в руки. – Возьми это и постоянно держи при себе.

– Ты снова суетишься.

– Эти подарки тебя защитят. Мы не знаем, кто...

– Ди, его убил не ученик моей академии.

– Мы не знаем, кто его убил! – рявкнула я. – И пока не узнаем, нельзя доверять никому.

Мы уставились друг на друга. Похоже, Теллер разглядел страх за моим упрямством, потому что вздохнул и уступил мне.

– Оружие в школах запрещено, – заявил он, возвращая мне клинок, – а остальное возьму.

– Хорошо, я провожу тебя. – Он начал возражать, но я прервала его, подняв руку: – Мне по пути. Я встречаюсь с Домом Гановерр.

Услышав про Гановерров, Теллер наморщил нос, и это чувство я глубоко разделяла.

Фортосский кинжал я повесила себе на пояс, добавив к арсеналу оружия, который уже прикрепила к ножевому ремню. Для этого Домо-приема красивые платья не планировались; сегодня я предпочла наряд, который подарила Аликс, – изысканный вариант формы Королевской Гвардии со слоем брони.

Мой наряд был посланием: это война, и я приготовилась воевать.

Я взяла Теллера за руку и молча поволокла мимо группы Корбуа, не желая оставаться наедине с их грустными глазами и полными жалости словами. Однажды я исцелюсь достаточно, чтобы оценить их сочувствие.

Но не сегодня.

Сегодня мое горе было чем-то острым с наточенным концом. Оружием, булавой с отравленными шипами, готовым уничтожить любого, на кого я им замахнусь.

Вот я и старалась прицеливаться в нужном направлении.

Когда мы добрались до большой парадной двери, я повернулась к Теллеру и иначе повязала шарф из тончайшего шелка, закрыв им все его жизненно важные органы.

– Береги себя, – велела я. – Не рискуй.

– Не убивай Гановерров, – шепнул Теллер. – По крайней мере, пока.

Мы мрачно переглянулись, и Теллер двинулся за Лили к дворцовым воротам. Вопреки тому, что их сопровождал до абсурдного большой отряд стражей, у меня руки дрожали, пока братишка уходил от меня и от моей защиты. Я стояла и смотрела, пока они не скрылись из вида и еще какое-то время после этого.

– Лети за ними! – шепнула я.

«Поняла», – ответила Сора пульсацией нити нашей связи, взмыла в небо и понеслась прямо над дорогой к академии Потомков.

Когда я развернулась, чтобы укрыться во дворце, четверо кузенов Корбуа шеренгой стояли у меня за спиной, и я чуть не врезалась Тарану в грудь.

Он отодвинулся в сторону, давая мне пройти:

– Дием, мне очень жаль твоего отца. Нам всем жаль.

Таран назвал меня по имени, а не глупым прозвищем; его голос дрожал от волнения, и я чуть не сломалась снова.

– Если мы можем что-то сделать...

– Спасибо, – перебила я, протискиваясь мимо него.

Сегодня мне требовалась сила, даже если черпать ее получалось только в злости.

Ни один из Корбуа не сказал больше ни слова – они покорно проследовали за мной в зал собраний. Я направилась было к трону, но запнулась, увидев стул, на котором в прошлый раз сидел мой отец.

Он умер.

Мой отец, мой любимый отец умер.

Мы с ним были на этом самом месте, разговаривали в этом самом зале. Он смеялся с Тараном, держал за руку Элинор, дразнил меня, рассказывая о моих детских злоключениях.

А теперь он умер; его не стало настолько, что мне хоронить было нечего. Одно воспоминание – имя на моих устах, и ничего больше.

Аликс скользнула на стул моего отца. Гнев, клокотавший внутри, явно отразился на моем лице, потому что, разок взглянув на меня, она замерла.

– Что ты здесь делаешь? – осведомилась я.

– Я попросил ее прийти, – вмешался Лютер. – С учетом требований, выдвинутых Домом Бенетт, я подумал, что ее осведомленность о ситуации в армии могла бы оказаться полезной.

Я резко повернулась к нему:

– То есть полезнее, чем осведомленность моего отца?

Лютер мертвенно побледнел:

– Конечно нет. Я не имел в виду...

Я прищурилась:

– Помню, ты настойчиво советовал мне выбрать советником не отца, а Аликс. Быстро же ты добился желаемого.

Лютер сокрушенно покачал головой.

– Я никогда не пожелал бы такого никому, и тебе в последнюю очередь, – проговорил он с душераздирающей мягкостью. – Андрей Беллатор был хорошим человеком и мудрым советником.

– Я не хотела тебя расстраивать, – сказала Аликс, поднимаясь со стула. – Я уйду.

– Погоди, – прошипела я. – Просто... погоди. – Я уставилась на пустой стул и приказала себе дышать, натягивая поводья самообладания.

Я чувствовала себя совершенно неуправляемой, беспомощной пассажиркой собственного гнева.

– Извини, – тихо сказал Лютер. – Я только хотел помочь.

«Я просто хочу тебе помочь».

Последние слова, сказанные мне отцом.

Глаза у меня закрылись, потому что боль кулаками заколотила мне в грудь. Странно, что броня может быть и щитом, и клеткой – и защищать от стрел, и не выпускать чудовище на свободу. Края моего сознания разъедали злобные, навязчивые мысли: «Ты не можешь себя контролировать. Твой характер все портит. Твой отец был прав: ты эгоистичная, никчемная королева».

Решение не откладывать Домо-приемы было крайне неудачным.

– Ты можешь остаться, – процедила я сквозь зубы, повернулась к ним спиной и тяжело села на трон. – Мой отец умер и назад не вернется.

Кузены Корбуа замерли, когда в зал шумной толпой вошли Гановерры и остальные члены Совета. Эмонн вел под руку Элеану – эти двое держались рядом с Жаном и смеялись. Марта Гановерр ковыляла, опираясь на Реми и Гэрета.

Их веселье улетучилось, когда они увидели, что я уже сижу. Я не удосужилась ни встать, ни даже голову к ним повернуть. Ввиду моих изменчивых эмоций и серьезных подозрений к Гановеррам (в списке потенциальных убийц Андрея они шли на втором месте, уступая только Бенеттам), молчание было наилучшей тактикой.

Я сосредоточила внимание на кресле, стоявшем прямо передо мной, а Марта Гановерр уселась в него и грозно посмотрела на меня.

Когда наши взгляды пересеклись, я пульнула в старуху каждую искру подозрения, каждую вспышку жгучей ненависти.

Марта не дрогнула, но на морщинистом лице отразилось опасение.

– Я слышала новости. Соболезную вашей утрате.

Убийственно злые слова завертелись у меня на языке.

– Насколько я понимаю, это случилось на следующий день после бала, – продолжала Марта. – Готовясь к этому приему, Гановерры провели у меня в доме большое собрание.

По крайней мере, ей хватило ума понять, что она главная подозреваемая.

– Множество слуг готовы подтвердить, что мы оставались на территории нашего поместья до самого позднего вечера и никаких посетителей не принимали.

– Как удобно, – безучастно отметила я.

Вероятно, почувствовав, что мой самоконтроль вот-вот рассыплется, Реми быстро сменил тему и разразился монологом о моих «планах» на будущее Люмноса, большинство которых я услышала впервые, и о моем желании продолжать политику Ультера.

Почти целый час Реми и Марта обсуждали разные торговые соглашения, назначения и другие бессмысленные блага власти и богатства. Периодически высказывались мои советники и советники Марты; несколько резких комментариев отпустила Элеана, дерзко пожиравшая Лютера собственническим взглядом.

Я внимательно слушала, запоминая каждую крупицу озвученной информации, и поочередно сверлила глазами Гановерров, заставляя их встревоженно ерзать на стульях. Все это время я молчала, никак не реагируя на обсуждаемое.

Внешне казалось, что прием идет гладко. Просьбы Гановерров в основном были обоснованными; Марта с советниками любезно обдумывали наши аргументы в вопросах, по которым Реми не уступал.

Но я не была такой наивной – больше не была.

Я была готовой к броску змеей и другую змею видела издалека.

– Мы назначим Гановерров членами интересующих вас советов, если вы согласитесь на наши условия по поставке шелка, – предложил Реми.

Марта подумала, потом коротко кивнула:

– Для Дома Гановерр такое приемлемо.

– Замечательно! – проурчал Реми, поднимаясь со стула. – Как продуктивно проходит наша встреча! Налить вина, чтобы мы выпили за мир между нашими Домами в будущем?

– Отличная идея! – согласилась Марта. – Но нам нужно обсудить еще один момент. – Взгляд старухи скользнул ко мне, и я почти услышала, как трещит ее змеиный хвост. – Я говорила с Эвримом Бенеттом. Он сообщил мне о сделке, которую вы с ним наметили в отношении смертных. Боюсь, те условия недостаточны.

– Уверен, мы сможем прийти к соглашению, – нерешительно проговорил Реми. – В чем ваша просьба?

– Она предельно проста. Мы хотим, чтобы всех смертных выслали до конца года. Пора очистить от них наше королевство раз и навсегда. – Марта постучала узловатыми, сморщенными пальцами по подлокотнику кресла. – И это не просьба, а требование. Мы потребуем заключить обременительный договор, дабы гарантировать твердую позицию монархини.

– Марта, это существенное требование. – Реми с опаской взглянул на меня. – С учетом происхождения, Ее Величество очень серьезно относится к делам, касающимся смертных.

– Равно как и Дом Гановерр, – холодно отозвалась Марта. – С учетом ее происхождения.

Все устремили взгляды на меня, спеша увидеть, проглочу ли я наживку и дам ли отпор. Я продолжала безмолвствовать.

– Ко дню коронации Ее Величества до конца года останется только месяц, – напомнил Реми. – Может, нам стоит лишь закрыть границы для новоприбывающих и запретить им деторождение? Пусть вымирают естественным образом.

– Одно нападение в нашем королевстве уже случилось, Реми. Нам нужно устранить угрозу, пока ситуация не ухудшилась.

Жгучая тошнота нарастала во мне от небрежного безразличия, с которым эти двое обсуждали геноцид и высылку живых, дышащих людей – моих людей по духу, если не целиком по крови.

– Если Ее Величество по-настоящему заботится о смертных, она может объявить о своем решении прямо сейчас и дать им больше времени на подготовку.

Реми шумно задышал:

– Наверняка есть какая-то альтернатива...

– Альтернативы нет. На меньшее Дом Гановерр не согласится.

Взгляды присутствующих в зале снова обратились ко мне. А я снова промолчала.

Реми откашлялся:

– Ее Величество обсудит ваше предложение со своими советниками и даст ответ до Оспаривания.

– Боюсь, это неприемлемо. Ответ нам требуется сегодня.

– Марта, нам предстоит провести еще множество Домо-приемов. Ее Величество должна рассмотреть все просьбы прежде...

– Именно поэтому я требую ответ сегодня. Дом Гановерр – могущественный клан с долгой историей и безупречной родословной. Мы не станем ждать мелкие дома.

Загнанный в угол Реми устало вздохнул. На обременительный договор от моего имени он согласиться не мог. Если Дом Гановерр не уступит, ему останется только ждать – и принять – мое решение.

Реми повернулся ко мне:

– Ваше Величество?

Я ничего не говорила. Я ничего не делала.

– В том прискорбном случае, если Ее Величество не согласится на наши условия, Жан готов представлять Дом Гановерр на Оспаривании. – Марта повернулась в кресле и положила костлявую ладонь на колени внуку. – Эти бои не на жизнь, а на смерть просто ужасны, но мой дорогой мальчик выполнит свой долг перед нашим Домом.

Жан подарил бабушке обожающую улыбку, которая стала ядовитой, когда он посмотрел на меня.

Я лениво наклонила голову набок, окинула Жана скучным взглядом, чуть заметно приподняла уголок рта, потом снова сделала каменное лицо.

И продолжала хранить молчание.

Элеана громко фыркнула:

– Из хорошо осведомленных источников мне известно, что вы даже свою магию контролировать не можете. Мы все видели вашу неудачную попытку на похоронах.

– И на Балу Интронизации, – добавил Жан.

– Я сама видела, сколь велика магическая сила Ее Величества, – вмешалась Аликс, сидевшая у меня за спиной. – Равных ей в силе нет. В Люмносе – точно, а я подозреваю, что и во всем Эмарионе. – Аликс сделала паузу. – Элеана, ты давно меня знаешь. Ты понимаешь, что о таких вещах я врать не стала бы.

Элеана зло на нее зыркнула, хотя в глазах у нее появилось сомнение.

Марта махнула рукой и беззаботно пожала плечами:

– Победа достается не тому, у кого самая большая сила, а тому, кто лучше ее контролирует. Жан получил непревзойденную боевую подготовку. Он легко выпотрошит новичка, даже сильного. – Марта подалась вперед. – Девочка, ты впрямь торопишься умереть? Жизнь свою не ценишь?

Невеселая, холодная улыбка появилась у меня на губах. Я поднялась, медленно подошла к стоящему рядом столику с закусками и напитками, налила вина себе в кубок, демонстративно полюбовалась темно-красной жидкостью и неторопливо сделала глоток.

Потом я стала кружить по залу, намеренно замедляя шаги.

– Мой отец был командиром армии, – наконец проговорила я. – Для смертного это наивысшее воинское звание в истории. И он научил меня всему. Как сражаться. Как вырабатывать стратегию. Как побеждать противника... – я сделала паузу и кубком показала на Жана, – даже если тот получил непревзойденную боевую подготовку. – Я развернулась на каблуках и двинулась в противоположном направлении, стараясь сохранить безучастное лицо и беззаботный голос. – Но самое главное – он научил меня храбрости. Он бросался в битву за битвой, хоть понимал, что любая может стоить ему жизни, потому что верил в то, за что сражался. Убеждения и моральные принципы были ему дороже собственной жизни. – Перестав расхаживать, я остановилась перед креслом Марты и смерила ее ледяным взглядом. – Мы с ним соглашались не во всем. Но, уверяю вас, в этом вопросе я очень даже дочь своего отца. – Отступив на шаг, я села на край трона и, выдерживая взгляд Марты, снова неторопливо глотнула вино. – Тот, кто убил моего отца, рассчитывал пригрозить мне или запугать, но, сами видите, они крупно просчитались. Потому что теперь, когда моя жизнь закончится – на Оспаривании, или в результате трусливого убийства, или, дадут боги, в конце долгой, счастливой жизни, – на другой стороне меня будет ждать мой любимый отец. – Я прищурилась. – Так что нет, Марта, смерти я не боюсь. Я не боюсь Оспаривания. И я точно не боюсь мелких угроз Дома Гановерр.

Гановерры заерзали на своих местах, кто-то казался разъяренным, кто-то встревоженным. Я допила вино, опустила кубок и уронила его на пол. Марта вздрогнула от громкого, пугающего звука – это металл ударился о каменный пол.

– Вот вам мое контрпредложение, – с вызовом проговорила я. – Если хотите обременительный договор, я подпишу его. Я поклянусь править справедливо и с состраданием ко всем своим подданным. Я пообещаю не выносить за взятку неправосудные приговоры. Я позабочусь, чтобы ни одна душа в королевстве не осталась без еды, крыши над головой и снадобий для исцеления недугов. Я стану защищать слабых и искоренять зло. Я сделаю все, чтобы защитить наше королевство от врагов внешних... – я обвела взглядом Гановерров, – и врагов внутренних. Я поклянусь своей магией и всем, что мне дорого, что никогда не поставлю свою жизнь выше жизни своих подданных: и смертных, и Потомков. – Я снова села на трон, расслабленно прижалась к подлокотнику и опустила подбородок на кулак. – Таковы мои условия, Марта. Только такой королевой я буду. И если мой ответ недостаточно хорош для дома Гановерр... – мой взгляд скользнул к Жану, – тогда я буду ждать вас на арене.

Присутствующие изумленно молчали.

– Обдумывайте мое предложение, сколько хотите, – беззаботно сказала я. – Жду вашего ответа.

Марта открыла было рот, чтобы заговорить, но я махнула рукой так же пренебрежительно, как она чуть раньше отмахивалась от меня.

– Можете идти.

Марта дрожала от ярости, Элеану тоже едва не трясло, Жан оглядывал меня с новым неподдельным интересом, в первый раз оценивая как источник угрозы. Я начала гадать: неужели до этой самой секунды Гановерры искренне верили, что я отступлю перед их угрозами?

Марта с трудом поднималась с кресла, Жан бросился к ней, протягивая руку. Элеана встала и зыркнула мне через плечо.

– В самом деле, Лю? – язвительно спросила красавица. – Она?

Гэрет и Реми двинулись вслед за Мартой, и я откашлялась:

– Членам Королевского Совета оставаться на местах. Гановерров проводят стражи.

Реми и Гэрет изумленно уставились друг на друга, потом на меня. Гэрет мелодраматично хмыкнул и резко сел обратно на свой стул, а Реми, стиснув зубы, тихо попрощался с несколькими Гановеррами.

Оставшись наедине с кланом Корбуа, я встала и повернулась к ним, хотя продолжала смотреть на дверь:

– Наша стратегия явно не сработала.

– Она не сработала, потому что вы не можете даже свой гребаный рот на замке... – возмущенно начал Гэрет.

– Следи за языком, отец, – прорычал Таран. – Она наша королева.

Не одна я изумленно глянула на Тарана: их стычка напугала даже Лютера.

– Она не сработала, – снова начала я, – потому что мы наивно полагали, что сможем избежать разговоров о смертных. После нападения повстанцев на склад следовало предположить, что Дома потребуют возмездия по отношению ко всем смертным. А это вопрос, по которому я никогда не отступлю. – Горький смешок едва не сорвался у меня с губ – такой парадокс складывался. Нападение на склад случилось благодаря мне, и теперь именно оно могло решить мою судьбу. – Ради спасения своей жизни я не продам королевство богатым и влиятельным. Заключайте нужные вам сделки с другими Домами. Если они в интересах королевства – всего королевства, – я их одобрю. Но единственный обременительный договор, на который я соглашусь, будет на тех же условиях, которые я только что предложила Дому Гановерров.

– Тогда, надеюсь, вы готовы биться, – мрачно усмехнулся Гэрет. – После сегодняшнего маленького выступления только чудо Блаженного Клана спасет вас от Оспаривания.

Я ответила ему злой улыбкой:

– Гэрет, на вашем месте я начала бы использовать острый язык для умасливания других Домов. Если я погибну, следующим монархом может стать другой полукровка-любитель смертных, который симпатизирует вам еще меньше, чем я.

Таран фыркнул, даже Эмонн выдавил улыбку, впрочем, от первого же сердитого взгляда отца веселиться ему расхотелось.

– На два слова, брат? – прошипел Гэрет и демонстративно вышел из зала.

Реми вздохнул, посмотрел на меня так, словно хотел что-то сказать, но рта не открыл. Он отвесил неглубокий поклон и вышел.

Эмонн взял меня за руку и поднес ладонь к губам:

– Дием, глубоко соболезную твоей утрате. То, что случилось с твоим отцом, ужасно. – Эмонн вскинул брови. – Давай в саду прогуляемся? Солнце и свежий воздух наверняка поднимут тебе настроение.

– Поднимут мне настроение? – Я засмеялась, и мой смех прозвучал зловеще.

Эмонн вечно балансировал между добротой и корыстью. Сегодня канат, на котором он держался, лопнул.

– Ну, или давай устроим изысканный ужин, если тебе так больше нравится, – предложил Эмонн. – Могу распорядиться, чтобы еду для нас двоих подали в малую столовую.

– Мне лучше побыть одной, – угрюмо отозвалась я.

Эмонн ощетинился, теплоты в его взгляде поубавилось.

– Да, конечно. – Он немного постоял со мной, но, увидев, что разговор не клеится, откашлялся, поклонился и вышел из зала.

Я повернулась к остальным, наконец вынужденная посмотреть им в глаза. Я ожидала увидеть жалость или осуждение, как во взгляде покойного отца. Или даже недоверие, если они прежде думали, что я предана их расе.

К своему удивлению, я увидела нечто иное. Нечто более глубокое.

– Из уважения к тому, что вы четверо для меня сделали, буду говорить прямо, – начала я. – Я не на стороне Дома Корбуа, не на стороне Двадцати Домов, не на стороне Потомков. Я даже не на стороне самой богини Люмнос. Я на стороне тех, кто нуждается в моей защите, а не тех, кто считает, что имеет на это право. Я принесу справедливость в наше королевство, даже если это будет стоить мне жизни. – Я отступила на шаг, уже окружая сердце броней. – Я никогда не попросила бы вас выбирать между мной и своей семьей. – Если не можете поддержать меня в этом вопросе, я пойму...

– Мы с тобой, – перебил Таран.

Элинор кивнула:

– Именно такой монархине я хочу служить.

Один за другим все четверо прижали кулаки к груди и склонили головы. Боль и горе чуть-чуть ослабили хватку.

– Я наживу врагов, – предупредила я, нервно сглотнув. – Дом Гановерр – только начало.

– Мы продолжим подготовку к Оспариванию, – отозвалась Аликс. – Как только научишься контролировать свою силу, ты станешь непобедима.

Я переключила внимание на Лютера. В его тяжелом пылающем взгляде было столько преданности, что у меня перехватило дыхание.

– О моем отношении ты уже знаешь, – сказал он, наклонив голову, и я быстро отвела глаза.

Я попыталась подобрать слова, чтобы объяснить, как важна для меня их поддержка, но, когда попыталась их озвучить, выяснилось, что на языке вертится слишком много всего. Злые, отчаянные, полные боли слова; слова, которые сломают меня и осколками рассыплются по полу.

Я не могла нарадоваться таланту Элинор правильно оценивать ситуацию.

– Знаю, пока ты не готова разговаривать, – сказала она, подталкивая Тарана и Аликс к двери. – Как будешь готова, дай знать, и мы придем.

Они попрощались, и я оказалась в ситуации, которой боялась еще больше, чем встречи с Домом Гановерр, – осталась наедине с Лютером.

За последние четыре дня я провела немало времени, думая о мужчине, сейчас стоявшем передо мной. В самые мрачные моменты, когда я больше не могла думать ни об изувеченном трупе моего отца, ни о полной опустошенности братишки, я обращалась мыслями к Лютеру.

Сначала он был моим убежищем. Я утешалась воспоминаниями о том, как он смотрел на меня, когда начала рушиться крыша оружейного склада; о словах, которые он шептал мне, когда мы танцевали на балу; как он обнимал меня, когда я горела магическим пламенем, – обо всех случаях, когда с Лютером я чувствовала себя драгоценной, как ни с кем другим.

Но в нынешнем разобранном состоянии гнев из-за убийства отца пропитал мои чувства к принцу. Я зациклилась на секретах, которые хранил Лютер; на вопросах, на которые он упорно отказывался отвечать; на его роли в исчезновении моей матери, на семенах сомнения, которые посеял Эмонн.

И на обещаниях – особенно на одном несдержанном обещании.

– Мы найдем решение, – прервал молчание Лютер. – Наверняка есть что-то, интересующее Дом Гановерр больше, чем смертные. Хороший земельный участок или назначение в Королевский Совет.

– Ты не слушал меня? – спросила я так сурово и раздраженно, что Лютер насупился. – Я не собираюсь распродавать королевство по кусочкам. Моя жизнь так дорого не стоит.

Лютер приоткрыл рот, мышцы на шее напряглись – так сильно ему хотелось оспорить это утверждение.

Я собралась уходить, когда Лютер схватил меня за руку.

– Я найду его убийцу, – поклялся он. – Я не успокоюсь, пока не отдам его под суд, обещаю.

– Так, как ты обещал защитить его?

Лютер даже не дрогнул. Он вообще никак не отреагировал.

Ему и не надо было.

Стыд, сожаление – все уже отражалось у него на лице. Все отражалось на нем с тех самых пор, как я обнаружила Лютера стоящим у двери моего родительского дома, дрожащим и окровавленным. Любое обвинение, которое могла предъявить ему я, он уже предъявил себе сам.

– Ты не можешь защитить моих родных. Ты не можешь уберечь меня от гибели на Оспаривании. Ты не можешь гарантировать, что моя мать вернется домой. По сути, сдержал ты лишь слово, данное ей: хранить секрет от меня. – Я вырвала руку из его тисков. – И это лишь потому, что она знает твои секреты.

Я ждала от Лютера возражений, извинений, мольбы о прощении, криков, новых клятв – ждала реакции, ну хоть какой-то. А он продолжал смотреть на меня, не говоря ни слова, с тем же страдальческим выражением лица.

Его молчание и заставило меня размахивать булавой.

– Лютер, мне надоело вымаливать у тебя ответы. Надоели твои секреты, надоело тебе доверять. Твои обещания ничего для меня не значат. Равно как и ты.

Мы молча смотрели друг на друга, я видела, как разбивается его сердце, и чувствовала, как умирает мое. Я больше ни секунды не могла смотреть на его отчаяние: уж слишком оно напоминало мои собственные ощущения.

Я протиснулась мимо Лютера, плечом врезалась в его плечо, но сопротивления не почувствовала: он наклонил голову и отступил на шаг.

Что-то – слабая искра чувства, погребенная под горой обиды, – остановило меня у двери.

– Ты даешь столько обещаний, мне же всегда хотелось лишь честности. А это единственное, в чем ты упорно мне отказываешь.

Глава 32

Мора стиснула мне руку, когда я вонзила кинжал в свежевскопанную почву, рядом с таким же кинжалом, который пару секунд назад вонзил Теллер. Мы шагнули назад, и два отцовских друга стали забрасывать могилу землей.

Хоронить было почти нечего – тело отца и его вещи уничтожил выброс моей магической силы. Остались только два одинаковых кинжала, которые я украла у него в двенадцать лет. Поэтому в импровизированной могиле на месте, где прежде стоял наш дом, в память об отце мы зарыли кинжалы.

Великий человек и его уникальное наследие превратились в два исцарапанных куска металла и дерева.

Те кинжалы я носила с собой каждый день до того вечера, когда прибыла во дворец королевой и бросила их как бесполезные против Потомков. Похоронить их сейчас было душераздирающе в худшем смысле этого слова.

Свободной рукой я держала за руку Теллера, а Мора шептала слова Обряда Концов. «Опасно!» – предупреждали былые инстинкты, пока Мора читала молитву Старым Богам, запрещенную законами покойного короля, в пределах слышимости небольшой группы Потомков, которая к нам присоединилась. Я быстро вспомнила, что, во-первых, эти Потомки мне верны; во-вторых, как монархиня не попадаю под действие законов Ультера.

А в-третьих, что мне теперь плевать на любые правила, кроме своих.

Мы с Теллером устроили похороны, чтобы поставить точку на определенном этапе жизни и попрощаться с отцом. Пришли Мора с группой целителей и несколько армейских приятелей Андрея. Пришел отец Генри, а самого его не было, и мне не хватало духу спросить почему.

Пришли обычные Корбуа – Лютер, Элинор, Таран, Аликс и Лили – и несколько молодых кузенов, с которыми подружился Теллер. Вообще-то Элинор сразу заверила, что Корбуа примут Теллера как родного, но, видя, что это происходит на самом деле, я почувствовала благодарное облегчение.

Потомки стояли поодаль – по другую сторону поляны, у самой границы леса, где деревья слегка примяло моей магической силой. Я не просила друзей об этом, но, думаю, их учили держать дистанцию от смертных, а у меня сегодня не было эмоциональных сил направить их по пути культурной революции.

Лютер, как всегда, наблюдал за мной с привычной маской безразличия на лице. Только я чувствовала, как сквозь нее просачивается нестерпимая боль, и гадала, не кажусь ли ему такой же – умирающей, капля за каплей, с алыми кровоподтеками, пачкающими все мои слабые попытки притворяться исцеляющейся.

Смертные гости по очереди делились историями об отце. Мы с Теллером рассказывали о мудрости, которую он нам передал; Мора – о том, как наши родители вживались в роли молодоженов, потом родителей; приятели отца – о молодом солдате, уморительно хватавшемся за любое задание, лишь бы себя проявить, и о великом смертном командире, прославившемся своими лидерскими качествами.

Глаза на мокром месте были у всех, кроме меня.

Мои слезы давно высохли. Сейчас боль выливалась в ступор или в злость – любые другие эмоции были подчистую вытоптаны.

– Не верится, что великий Андрей Беллатор погиб на пожаре, – сказал один из друзей отца, с сомнением оглядывая почерневший кратер рядом с могилой. – Огонь, наверное, был сильный.

Мы с Теллером переглянулись. Поиски убийцы продолжались, но мы решили прилюдно списать гибель отца на несчастный случай – непотушенная свеча трагически упала, пока он спал. Теллеру это не понравилось, но мне и без того едва удавалось предотвратить войну. Стоило Хранителям выяснить, что Потомки убили невинного смертного в его собственном доме, возмездие было мы быстрым и неумолимым.

– Ваше Величество, мы слышали о нападении в Люмнос-Сити, – продолжал мужчина. – Ваше Величество, если вам понадобится помощь армии, мы почтем за честь служить вам.

Я подавила приступ отвращения. Я не хотела, чтобы армия даже приближалась к Люмносу. Больше солдат, больше оружия – это могло закончиться лишь кровопролитием.

– Плохо становится везде, – сказал другой мужчина. – Повстанцы уничтожили гребаную половину портов в Меросе.

– Они всем жизнь портят! – изрыгнул другой мужчина. – Говорят, Мерос может закрыть границы для смертных. Скоро нам места вообще не останется.

Несколько мужчин закивали, а другие с любопытством смотрели на меня, ожидая ответа. Я не сказала ничего, пожилой мужчина – Гэверт, смертный, до сих пор служивший в армии, – взглянул на могилу и тяжело вздохнул:

– Мудрость Андрея нам очень пригодилась бы. Он умел отключать эмоции и видеть самую суть проблемы.

– В самом деле, – пробормотала я.

Последний разговор с отцом продолжал меня терзать. В то время его советы казались оскорблением, чуть ли не пощечиной. Сейчас за такую рану я отдала бы что угодно. Я бы вечно истекала кровью от его удара, ведь это означало бы, что он еще рядом со мной.

– Может, нам удастся уговорить твоего гениального братишку поступить к нам на службу, – сказал Гэверт, дернув подбородком в сторону Теллера. – Когда разразится война, умники вроде него в наших рядах понадобятся.

Я зыркнула на Теллера: думать, мол, об этом не смей, хотя уже знала, что службой он не соблазнится. Биться на мечах он умел не хуже, чем я, но наши тренировки всегда были ему в тягость. Его мечты о величии были связаны не с битвами, а с книгами.

– Вы впрямь думаете, что начнется война? – спросил того мужчину Теллер.

– Она уже началась, – ответила я.

Несколько гостей подтвердили мои слова серьезными кивками.

Когда закончились истории и слезы, я поблагодарила всех пришедших и объявила, что похороны завершены. Гости заговорили о своем, и ко мне подошла Мора.

– Дорогуша, ты как, справляешься? И с потерей родителей, и с... – Ее взгляд метнулся к короне. – Со всем остальным?

– Я в порядке, – бездумно ответила я, растянув губы в фальшивой улыбке.

– Я знаю тебя слишком хорошо, чтобы поверить в эту ложь, – пробурчала она. – Твоя мать исчезла, весь твой мир перевернулся с ног на голову, погиб твой бедный отец, а теперь и дом твой сгорел. – У нее задрожала нижняя губа. – Это слишком. Боги испытывают тебя слишком сильно.

Не сдержавшись, я рассмеялась, отчего Мора нахмурилась еще сильнее. Я не чувствовала, что боги сильно меня испытывают, я чувствовала, что они меня бросили.

– Мора, я правда в порядке. – Я вытерла ей слезы и приложила чуть больше усилий, чтобы моя улыбка казалась естественной. – Как дела в Центре целителей? Надеюсь, мой уход не создал лишних неудобств.

Мора шлепнула меня по руке:

– Даже не смей о нас беспокоиться. – Она поманила к себе других целителей – те подошли и выразили мне соболезнования, которые я приняла с отрешенной бесстрастностью, которая стала моей постоянной маской. – Я произвела Лану в полноценные целительницы, и она взяла на себя твои обязанности. Другие работают сверхурочно, чтобы скорее пойти по ее стопам.

Лана топталась в конце группы, так далеко от меня, как позволяли приличия. С тех пор как мы заметили друг друга на первом собрании Хранителей, отношения между нами стали натянутыми. Я стыдилась того, что подвела Лану как наставница, и из-за моего драматичного разрыва с повстанцами, и из-за моего нового статуса королевы Потомков. Я представляла, как она каменеет от страха, что я казню ее за предательство.

– Ты ведь скажешь мне, если вам что-то понадобится? – спросила я Мору. – Я уже заказала в других королевствах травы, которые не позволено покупать смертным. Пришли мне список снадобий, которых вам не хватает, и я прослежу, чтобы вас всем обеспечили.

– Очень щедро с твоей стороны, Ди... ну, то есть Ваше Величество, – поправила себя Мора, краснея.

– Мора, для тебя я всегда буду просто Дием. Для всех вас. – Я обвела взглядом других целителей и задержалась на Лане, посмотрев на нее, как мне хотелось надеяться, многозначительно.

– Мы можем чем-то тебе помочь? – спросила Мора.

– Если только в одном, – медленно начала я. – Перед тем как меня коронуют, я должна пройти что-то вроде испытания.

– Оспаривание, – кивнув, проговорила Мора. – В Смертном Городе болтают о подробностях. – Шоколадно-карие глаза Моры снова наполнились слезами. – Ужасное испытание!

– Не сомневаюсь, что пройду его, – соврала я, – но если нет, мой брат... он останется... – От страха слова путались у меня на языке.

Мора сжала мне руку:

– Я и мои родные о нем позаботимся. Пока мы живы, у Теллера будет семья.

– Спасибо. Королевская семья тоже обещала о нем позаботиться, но... – Я осеклась, не признавшись, что если погибну, то почти наверняка стану для Корбуа грустной историей, которой можно поделиться за выпивкой. Сейчас они были настроены хорошо, но ведь Потомки живут долго, а я в их семье продержусь лишь месяц.

«Лютер не забудет, – внушало мне сознание. – Он сдержит данное тебе слово, даже если ты погибнешь».

Я вздрогнула и прогнала эти мысли.

– Мы присмотрим за ним, – настойчиво проговорила Мора, хлопая меня по руке. – Не беспокойся.

Я с благодарностью обняла Мору и пообещала, что скоро приду их навестить.

Когда целители собрались уходить, я дернула Лану за руку и понизила голос:

– Лана, знаю, мы с тобой никогда не обсуждали наших... ну... общих знакомых.

Девушка вытаращила глаза и задрожала:

– Ты накажешь меня?

– Как я могу? Ты не совершала преступлений, в которых не виновна я сама.

Облегчение в глазах Ланы быстро сменилось подозрением.

– Той ночью на балу... они сказали, кто-то управлял их мыслями. Это ты постаралась?

Я сделала шаг вперед, и Лана попятилась.

– Лана, той ночью в бальном зале были дети. А Хранители оказались в таком меньшинстве, какое сами не предполагали. Они все погибли бы – Генри погиб бы. Я этого допустить не могла.

Лана нервно сглотнула:

– Ты по-прежнему его любишь?

Я уставилась на землю, сомневаясь в том, как ответить. Сомневаясь даже в том, что знаю ответ.

– Вряд ли это важно, – проговорила я. – Он наверняка меня сейчас ненавидит.

Мы обе казались крайне смущенными – переминались с ноги на ногу, прятали взгляд друг от друга. Я знала, что Лана часто работает над заданиями повстанцев вместе с Генри, а увидев, как оживленно они болтают на собраниях, заподозрила, что они подружились. Невыносимо было смотреть ей в глаза: вдруг замечу подтверждение своих страхов? К Ланиному огромному облегчению, в нашу сторону направился отец Генри.

Я напоследок стиснула ей руку:

– Будь осторожна. Цели у Хранителей благородные, а вот методы работы...

Может, я тешилась иллюзиями, но могла поклясться, что тень болезненного согласия всколыхнулась в глазах Ланы прежде, чем девушка метнулась прочь.

– Мистер Олбанон, спасибо, что пришли! – поблагодарила я подошедшего отца Генри.

Теплые глаза, добрые лица – отец и сын были настолько похожи, что у меня сердце екнуло. Это было безжалостным свидетельством того, как Генри может выглядеть через пару десятилетий, когда его смертное тело состарится, а я останусь почти вечно молодой.

– Ну конечно, – угрюмо отозвался он, потом сделал паузу. – Я так понимаю, что должен поздравить тебя с помолвкой с моим сыном.

– Он вам сказал?! – У меня сердце радостно екнуло, а потом я увидела сомнение, большими буквами написанное у него на лице.

– Дием, ты знаешь, что я всегда тебя обожал. Я годами советовал сыну сделать тебе предложение. Мне всегда казалось, что вы двое созданы друг для друга, и даже сейчас, когда ты... – Мистер Олбанон осекся и, украдкой глянув на кузенов Корбуа, стоящих на другом конце поляны, понизил голос: – Вряд ли нужно объяснять тебе, что его неприязнь к ним... сильно обострилась.

Я кивнула, но не сказала больше ни слова. Генри всегда старался скрыть от отца свои истинные чувства к Потомкам. Не хотелось предавать его больше, чем я уже предала.

– Сейчас я едва узнаю́ сына. Он был счастливым парнем, а сейчас кажется таким... таким злым. – Мистер Олбанон скорбно посмотрел на меня и потер глаза. – Чем больше я стараюсь до него дотянуться, тем сильнее он меня отталкивает. Генри стал пустой оболочкой себя. Не знаю, какие испытания он проходит, но они пожирают его заживо.

У меня сердце заныло: слишком тяжелую тему затронул мистер Олбанон.

– Ты всегда пробуждала доброту в душе моего мальчика, – продолжал мистер Олбанон. – Я молился, чтобы любовь к тебе дала Генри более возвышенную цель. Без тебя... Если честно, я боюсь того, кем он может стать.

– Уверена, у Генри все будет нормально, – с трудом проговорила я. – Он хороший человек.

Мистер Олбанон помрачнел:

– Даже хорошие люди могут сбиться с пути истинного.

Чувство вины, и без того угнетавшее меня, усилилось. Нестерпимо было смотреть в глаза мистеру Олбанону и видеть в них отчаянную надежду на то, что я могу стать спасением его сына. Как я могла спасти душу Генри, если моя собственная была безнадежно сломана?

Я извинилась, пока наша беседа не углубила выбоины в моей броне, и направилась к кузенам Корбуа. Они хотя бы не ждали от меня разговоров – после встречи с Домом Гановерр я и словом почти ни с кем из них не перемолвилась.

Даже наши ежедневные завтраки с Лютером стали совершенно односторонними. Исчезло игривое поддразнивание, исчезли истории о жизни, которыми мы делились, исчезли долгие взгляды и тайные улыбки. Теперь я просто слушала, пока Лютер делал доклады и буравил меня своим клятым всевидящим взглядом.

Пару раз он выпрямлял спину и смотрел на меня с неожиданным огнем в глазах, словно мог сказать больше, но в итоге никогда не говорил. Он хранил свои стены, а я хранила свои.

Каждый день мое сердце ожесточалось чуть больше.

– Спасибо, что пришли. Мы с Теллером ценим вашу поддержку. – Мой голос звучал фальшиво даже для моих собственных ушей.

– Мы ни за что не пропустили бы их, – проговорила Элинор. – Твой отец казался чудесным человеком.

– Он был героем всего Эмариона, – добавила Аликс. – Человеком, который вел за собой благодаря отваге и большому сердцу, – совсем как его дочь. – Ее полный почтения взгляд заставил меня нервно сглотнуть.

– Он очень гордился бы тобой, – тихо сказал Лютер.

– Нет, – отрезала я, – не гордился бы.

Лютер сильно нахмурился, а я потупилась, неловко разглаживая свое простое черное платье. В груди потеплело от осознания того, что все Корбуа надели черное, а не традиционное блестяще-красное, – небольшой, но значимый жест от привыкших ставить свою культуру выше культуры смертных.

Когда я наконец набралась смелости и подняла голову, внимание Лютера переключилось на что-то у меня за плечом. Его прищуренные глаза заволокло тенями, опущенные по швам руки сжались в кулаки.

– Дием! – позвал знакомый голос.

У меня сердце на миг остановилось.

Я обернулась и на полпути через поляну увидела Генри. Вэнс, глава люмносской ячейки Хранителей, стоял рядом с ним, скрестив руки на груди, и хмурился.

– Генри! – прошептала я и бегом бросилась к нему. – Ты пришел. Я не думала... то есть не была уверена...

Явно полный дурных опасений, Генри переступил с ноги на ногу. Лицо у него казалось измученным, чуть ли не раздираемым противоречиями – дышало оно пусть не любовью, но и не полным ненависти ощущением предательства, которого я опасалась.

Надежда вспыхнула с новой силой, радостное волнение огнем горело в моих венах, пока я подбирала нужные слова. Мне хотелось столько всего сказать, столько всего исправить.

– Пожалуйста, Генри! – взмолилась я. – Ты должен понимать: я так поступила, потому что забочусь о тебе. Я не представляла, что еще можно сделать. Тебя убили бы, и я...

– Генри был готов умереть, – буднично проговорил Вэнс. – Равно как и мы все.

– Тогда вы все дураки! – огрызнулась я.

Взгляд Вэнса стал злее.

– Это был наш лучший шанс захватить дворец. Ты предала нас, чтобы защитить их.

– Я защищала вас. Всех и каждого. У вас ничего не получилось бы, и я не могла позволить стольким смертным пойти навстречу собственной гибели.

– Ты могла отозвать Потомков, – наконец проговорил Генри. – Я видел, как стражи подчиняются твоим приказам.

– Это не так просто, – сказала я куда мягче, скользнув взглядом обратно к Генри. – Пока меня не короновали, приказы регента имеют больше силы, чем мои. Регент велел бы стражам вас перебить.

Генри молча наблюдал за мной, и в его взгляд просочилась неуверенность. Я бросилась вперед и взяла его за руки.

– Генри, ты меня знаешь. Ты правда думаешь, что я смогла бы отвернуться от смертных?

Вэнс громко фыркнул. Генри смерил его хмурым, на удивление суровым взглядом, затем повернулся, чтобы отвести меня в сторону.

Вэнс попробовал схватить его за руку.

– Брат Генри, – проговорил Вэнс с явной угрозой в голосе.

– Меня ты тоже в предательстве обвинишь?! – раздраженно осведомился Генри.

Я молча наблюдала, как воздух густеет от напряжения; боль на миг сменилась шоком. Вэнс буравил Генри взглядом, но тот не дрогнул. В итоге Вэнс отступил, его лицо смягчилось.

– Конечно нет, брат Генри. Я знаю, что ты с нами.

Помрачнев, Генри потащил меня туда, где нас никто не слышал.

– То, что ты сказала там, правда? – спросил он. – Ты поступила так, чтобы спасти нас, а не чтобы защитить их?

– Ну... да, конечно.

Правда – то, что я поступила так по обеим причинам, не желая ни допустить, чтобы перебили моих друзей Корбуа, ни позволить, чтобы казнили Генри, – была нюансом, который мой жених вряд ли смог бы когда-нибудь принять.

Я скользнула ладонями к его груди и стиснула тунику:

– Ты не представляешь, чем я рисковала, когда велела отправить Хранителей по домам, не развязывая кровопролитие. Я могла потерять всё. Но я была готова к такому – ради тебя. Ради смертных.

Руки Генри медленно поднялись мне к бедрам, взгляд заметался по моему лицу.

– А как насчет огнекорня? Ты обещала нам его достать.

Я мысленно выругалась. Я совершенно забыла о том предложении, которое сделала сгоряча, в отчаянной попытке сохранить его доверие.

– Сейчас я просто пытаюсь остаться в живых. После Оспаривания можно будет составить план...

– Вэнс считает, что действовать нужно до Оспаривания. На случай если... – Генри осекся, с трудом заставляя себя на меня смотреть.

Обида затуманила мне мысли, и я отстранилась:

– Вот что я сейчас для тебя – способ выжать побольше информации, пока не погибла?

– Нет, – быстро возразил Генри. – Но вдруг нам удастся сорвать Оспаривание? Если получится захватить дворец до назначенной даты, церемонию придется отменить, и ты будешь в безопасности.

– Чтобы отбить дворец, Потомки направят всю армию Эмариона. Ты правда веришь, что Хранители с ней справятся?

Судя по выражению безысходности на лице, Генри не верил, хотя следы сомнения просматривались. Я потянулась к нему, а он замер, и как в день, когда он увидел меня во дворце, отчаянное умоисступление стало затмевать мне здравый смысл. Отца я уже потеряла, а теперь и с Генри меня связывала полустертая ниточка. Я боялась, что если потеряю его, то и себя навсегда потеряю.

– Позволь доказать, что я по-прежнему хочу помочь. Помнишь задание, которое я провалила? Хранители хотели получить сведения о королевской лодке. Я могу провести вас к ней.

У Генри загорелись глаза.

– Ты согласна на такое?

– Только если поступать будем по-моему.

Генри явно собирался возразить, и я подняла руку, не давая ему заговорить. Эту черту я не желала переступать даже ради него.

– Если Хранителям нужна моя помощь, цели нужно избирать правильные – отмена несправедливых законов, гарантия защиты всех смертных и забота о них. Справедливость, а не убийство.

Генри закивал, сперва медленно, потом решительнее:

– Да... Да! Остальные наверняка с этим согласятся. Хотя... – Он нахмурился и провел рукой по волосам. – Вэнс считает, что ты теперь поддерживаешь их. – Взгляд Генри скользнул по поляне, голос стал ледяным. – Быстро вы с Теллером друзей завели.

Я проследила за его взглядом и посмотрела на Корбуа. Одна из кузин обняла Теллера за плечи, Лили крепко держала его за руку и негромко с ним разговаривала. Элинор и Таран притворялись, что только что не смотрели на нас, а Лютер буравил Генри взглядом, подобным стреле, наложенной на лук и готовой к полету. Аликс отошла к опаленному участку, на котором прежде стоял наш дом, опустилась на колени и, подняв с земли оникс, вертела его в руках.

Отрицать очевидное не имело смысла – я впрямь быстро подружилась с Потомками, хотя со смертными ровесниками всегда сходилась тяжело. Я не могла не задаться вопросом: это только из-за короны? Или я отгораживалась от смертных, потому что в глубине души всегда чувствовала, что я не такая, как они?

– Мир не черно-белый, как мы с тобой думали в детстве, – призналась я. – Среди Потомков есть хорошие. Есть даже такие, кто хочет покончить с несправедливостью не меньше нашего. Есть злые, какими мы их представляли, но ведь... – Я глянула на Вэнса, отметив, как мрачно он издалека на нас смотрит. – То же самое можно сказать и о некоторых смертных.

Генри ссутулился, судя по виду, ему было очень не по себе.

– Ди, прости меня. Я пошел на поводу у своего гнева, и все сильно вышло из-под контроля.

Я оплела руками пояс Генри и уткнулась ему в грудь, желая почувствовать его близость и понять, что он не исчез навсегда. Генри притянул меня к себе, и напряжение схлынуло из его мышц. На один блаженный миг мне почудилось, что мы вернулись назад во времени, вернулись в пору, когда наша любовь была не осквернена войной и не обременена короной.

– Я скучаю по тебе, – шепнула я. – Ты был моим лучшим другом, а потом вдруг... исчез.

– Мне очень жаль, что так получилось, – прошептал Генри мне в волосы. – Я хочу быть совсем другим человеком. – Он отстранился и прижал ладонь к моей щеке. – Давай оставим все это в прошлом, простим друг друга и начнем сначала. С чистого листа.

Я растянула губы в слабой улыбке и кивнула:

– Мне хотелось бы этого.

Генри легонько приподнял мне голову и прильнул губами к моим. Этот поцелуй получился нежным, мягким, сильно отличающимся от судорожного безумия предыдущего. Тот поцелуй был мольбой, залогом того, что я могла бы предложить Генри, согласись он со мной остаться. Этот поцелуй был мольбой о другом.

Застонав, Генри углубил поцелуй. Он сильно стиснул мне талию, и, удивленно распахнув глаза, на другом конце поляны я увидела два знакомых серо-синих озера, бурных и переполненных эмоциями.

Сожалением. Обидой. Болью утраты.

Таран за плечо тащил Лютера прочь с поляны, заставляя его отвести взгляд.

Я отстранилась так резко, что вырвалась из объятий Генри. Тот недовольно нахмурил лоб.

Внезапно мне захотелось оказаться где угодно, только не здесь.

– Завтра, – шепнула я, отступая на шаг. – Встретимся завтра на закате. В бухточке, где собирали устриц.

– Дием...

– Мне нужно идти. Я... встретимся завтра.

Я развернулась и побежала – через лес, мимо Смертного Города и по дороге во дворец. Растерянные стражи кричали, Перт гнался за мной, умоляя сбавить темп, а я бежала, бежала и бежала. Я не останавливалась, пока не вернулась к себе в покои, жадно ловя воздух ртом под пристальным вниманием темно-золотых глаз Соры.

Но как отчаянно ни старалась я убежать от проблем, определенные истины, преследующие меня, грозили вот-вот нагнать.

Глава 33

– Попробуй снова.

– Я уже десять раз пробовала.

– Так попробуй в одиннадцатый.

– Вчера я двадцать раз пробовала. И позавчера, и позапозавчера. Ничего не получается.

– Тебе нужно больше стараться.

– Только и всего? Что же ты сразу не посоветовал?

Мы с Тараном недовольно смотрели друг на друга с разных концов подземной тюрьмы. Мои тренировки магической силы шли, мягко говоря, не слишком успешно. В реальности они вообще почти не шли. После бесконечных ежедневных тренировок я не могла показать ни искры света.

Изначально Аликс и Таран были настроены благосклонно и списывали мои неудачи на последствия горя, но их терпение – и мое тоже – понемногу таяло. Таран сменил тактику – решил провоцировать выбросы силы, подначивая меня все более по-ребячески, и я отвечала так же.

Лютер продолжал посещать наши тренировки, хотя старательно держал дистанцию. Первое время он давал редкие советы, но от каждого его слова я закрывалась все сильнее. В итоге он стал нести безмолвное дежурство – всегда наблюдал, никогда не высказывался.

Хотелось упросить Лютера уйти. Хотелось сказать, что каждый раз, когда я ошибалась перед ним, каждый раз, когда я при нем копалась в себе и не находила ничего, становился мучительным напоминанием о его словах на балу – о королеве-миротворице, которой, по его мнению, мне было суждено стать, – и об удушающей тяжести собственной неполноценности. Терпеть неудачу было неловко, терпеть неудачу у него на глазах было почти невыносимо.

Но, верная себе, я позволила своей упрямой гордости победить и, вместо того чтобы быть честной, все глубже увязала в своей угнетенности. Так что Лютер наблюдал, Таран подначивал, я дулась, а Аликс просто пыталась поддерживать мир.

– Может, тебе не хватает мотивации, – предположила она, скребя бритую часть иссиня-черного боба. – Может, мы должны дать тебе какую-то причину бороться.

– Если не заставлю свою магию работать, то погибну, – безучастно проговорила я. – Вряд ли вы дадите мне мотивацию лучше этой.

– Это подстегнет тебя на самом Оспаривании...

– Мы очень надеемся, что подстегнет, – пробормотал Таран.

– ...но может не хватить для того, чтобы разбудить твою магию на тренировках, – продолжала Аликс.

– Просто представь себе лицо Эмонна, – предложил Таран. – Я именно так и поступаю.

– Да что это с вами двумя? – спросила я, подбоченившись. – Эмонн не так уж плох. Вы братья и должны оставить вражду позади.

– Не бывать такому никогда! Не все попадаются на уловки Эмонна, потому что он хлопает ресницами и целует ручку.

– Таран! – предостерегающе проговорил Лютер.

– Я не идиотка, – огрызнулась я. – Я даю ему шанс на успех. Это не значит, что я не вижу подноготную его флирта.

– Ты даешь «шансы на успех» тем, кто использует тебя, а тех, кому ты впрямь небезразлична, наказываешь?

– У меня идея! – воскликнула Аликс, вставая между нами. – С помощью световых иллюзий я могла бы принять вид того, с кем ты хочешь сразиться. Вдруг это поможет тебе настроиться на атаку?

– А Тарана ты изобразить сумеешь? – пробурчала я, а настоящий Таран усмехнулся.

– А если на тренировку Элеану пригласить, чтобы с тобой спарринговалась? – предложил он.

Я ответила такой же самодовольной усмешкой:

– Вот наконец идея, с которой я могла бы согласиться.

Таран обошел вокруг Аликс и приблизился ко мне вплотную, дико ухмыляясь мне в лицо:

– С другой стороны, почему присутствие Элеаны должно тебя задеть, если ты так счастлива со своим смертным парнем?

– Таран, уймись! – гаркнул Лютер, отрываясь от стены.

– Это ты уймись! – огрызнулась я, осаживая его. – Я сама защититься могу.

– От имеющего магическую силу не можешь! – подначил меня Таран и в доказательство своей правоты выпустил мне под ноги облако тенистых шипов, заставив подпрыгнуть, чтобы те не задели меня.

Зарычав, я бросилась вперед, ладонями толкнув Тарана в грудь. От избытка эмоций я растеряла форму – Таран легко вырвался из моих тисков, толкнул так, что я растянулась на полу, и уставился на меня, вскинув брови:

– Это все, на что ты способна?

Я ответила хмурым взглядом и протянула ему руку:

– Прекрати злорадствовать и помоги мне.

С победоносной улыбкой Таран потянулся ко мне, но рывком поднять на ноги не успел: я лодыжкой зацепила ему колено, с грохотом повалив на спину.

Я встала и отряхнула одежду от пыли:

– Честное слово, Таран, это же бородатый прием. Я разочарована, что ты...

Сапог ударил меня в спину, заставив качнуться вперед. Не успела я обернуться, Таран одной рукой обхватил мне шею, другой – талию, пригвоздив запястья к бокам.

– Лю говорил, ты здорово дерешься, – засмеялся Таран, глядя, как я вырываюсь из его тисков. – А я вижу девочку-слабачку.

– Вы, оба, магию используйте! – отчитала нас Аликс.

Высвободив одну руку, я локтем саданула Тарану по ребрам – тот высвободил меня и закашлялся, хватая воздух ртом.

Таран сумел схватить меня за руку, пока я пыталась отскочить, но я поворачивалась, пока его запястье неудобно не изогнулось и он с проклятиями меня не выпустил.

– Что, никак замучился с девочкой-слабачкой? – подначила я.

Таран снова залился хриплым хохотом, потом выбросил кулак в мою сторону. Он стоял слишком далеко, чтобы ударить, но ко мне понеслась волна зазубренной тьмы и едва не задела: я успела увернуться. Прийти в себя не хватило времени: Таран выпустил новую серию залпов, и мне пришлось нагибаться, подаваться в сторону, группироваться, чтобы они не попали.

– Дием, используй магию! – крикнула Аликс.

Громкие возгласы Тарана напоминали квохтанье курицы:

– Боишься драться как Потомок? Никогда не думал, что ты трусиха, королевушка!

– Да пошел ты! – прошипела я, дожидаясь, когда услышу голос, который позовет меня сражаться, убивать, разрушать, но там, где божественность когда-то пульсировала, словно вулкан, теперь ощущалась лишь пустая пещера.

– Может, нам стоит тренироваться на дорогах, раз ты только и умеешь, что убегать? – язвил Таран.

Перед глазами покраснело, гнев извивался, как змея на горячем камне. Я хрипло раздосадованно вскрикнула, отчаянно роясь у себя внутри, умоляя хоть каплю силы подняться на поверхность. В душе я кричала от злости – в основном на себя и на богиню Люмнос, настойчиво выясняя, почему она дала мне магическую силу, а способностью ее использовать обделила.

На миг облако моего гнева рассеялось, позволив присмотреться к коварной ухмылке Тарана. В ней было что-то фальшивое, что-то не вполне искреннее. В его ярко-синих глазах скрывалась испуганная, отчаянная молитва.

Таран не придирался ко мне, он за меня беспокоился. Мой гнев тотчас улетучился.

Я снова превратилась в пустую оболочку, держащуюся на чувстве вины и самосожаления. Таран был готов превратиться в боксерскую грушу из чистого желания помочь мне – все потому, что я оказалась слишком никчемной, чтобы помочь себе самой.

– Тренировка окончена, – буркнула я, отворачиваясь.

– Да ладно тебе, королевушка! – взмолился Таран, следуя за мной. – Я же просто дразнился. Хочешь, сразимся одной физической силой. Заключим пари: проигравший целует Эмонна. Нет, погоди, при таком раскладе я проиграю в любом случае.

– До завтра. – Я поплелась вверх по лестнице.

– Вернись, у меня есть идея намного лучше. Победитель целует Лютера!

Хлопнув дверью, я вышла из подземной тюрьмы. Даже шутки Тарана не могли заставить меня улыбнуться. Порой я сомневалась, что меня хоть что-то заставит.

* * *

– Мне стоит беспокоиться о том, что вы планируете меня убить?

Я стояла там, где желтый свет фонаря едва на меня падал, и, скрестив руки на груди, прислонилась к стене.

Вэнс взглянул на меня с презрением:

– Я собирался спросить тебя о том же.

– Если бы я хотела, чтобы вы погибли, то в ночь бала просто не помешала бы вашим планам.

Вэнс хмыкнул, но не добавил ни слова.

Я расхаживала по извилистой каменной дорожке, обрамляющей подземный канал.

Пахло морской водой и мхом, сырую тишину нарушал тихий плеск воды. Я прикидывалась скучающей, делала вид, что рассматриваю свои ногти, а сама не сводила глаз с двоих мужчин, обыскивающих личную лодку монархов.

Привести их на причал оказалось подозрительно легко. Полет на Соре в лес, чтобы избежать слежки; старый трюк «отвлеки стражей шумом, воспользуйся тем, что они заняты», чтобы Генри и Вэнс добрались до королевской лодки, – стараться мне особо не понадобилось.

Оба отчаянно возражали, но я завязала им глаза, дабы скрыть точное месторасположение канала, неловко напомнив себе и им, как мало между нами доверия.

Даже сейчас внутренний голос кричал, предупреждая меня, что идея плохая, что каждый раз, когда я помогаю Хранителям, страдают невинные. Я убеждала себя, что сегодня ситуация иная; что я могу действовать продуманно, чтобы умерить их жестокость и предотвратить дальнейшее кровопролитие.

Но я не могла не думать о том, не совершаю ли снова ту же роковую ошибку.

– Что вы ищете? – поинтересовалась я.

Мужчины обменялись тяжелыми взглядами. Ничего не ответив, Вэнс снова принялся осматривать лодку, а Генри поморщился и сконфуженно на меня посмотрел.

– Если Потомки увидят, что я вам помогаю, то убьют, не дожидаясь Оспаривания, – едко проговорила я. – Вы могли бы как минимум объяснить мне, ради чего я рискую жизнью.

– С учетом того, что случилось в последний раз, когда ты узнала о наших планах, ты должна понимать, почему мы не желаем снова посвящать тебя в них, – пробурчал Вэнс.

– Я единственная, кому дозволено пользоваться этой лодкой. Если вы намерены начинить ее взрывчаткой и разорвать меня на куски, хотелось бы знать об этом заранее.

– Дием права, – сказал Генри Вэнсу. – Она имеет право знать.

Вэнс раздраженно поморщился:

– Мы планируем воспользоваться этой лодкой. Нам нужно перевезти ценный груз, а королевские лодки и корабли – единственные суда, которые армейский патруль не остановит для досмотра.

– На лодке мы ищем скрытые отсеки, где можно спрятать груз и людей, – добавил Генри.

Я насупилась. План казался довольно безобидным: если Хранителей не поймают, то никто не пострадает. Только Хранители всегда умудрялись перегнуть палку.

– А я буду на лодке, когда вы ею «воспользуетесь»? – спросила я.

Генри собрался ответить, но Вэнс не дал ему и рта раскрыть:

– Узнаешь в свое время. – Губы Вэнса сжались в тонкую полоску. – Доверие должно быть обоюдным. Мы доверяем тебе не предать нас, ты должна ответить тем же.

Я нахмурилась. Вэнс, похоже, принял это за неохотное согласие, потому что пожал плечами и вернулся к осмотру лодки.

Генри вылез из лодки на каменную дорожку и подошел ко мне:

– Я так рад, что ты нам помогаешь. – Генри обнял меня за талию и притянул к себе. – Для меня очень важно, что ты на стороне Хранителей. Если они увидят в тебе врага... – У Генри заходили желваки. – Не хочу, чтобы это случилось снова.

– Я никогда не была им врагом, – возразила я.

– Я тебе верю, – быстро возразил Генри. – И доверяю тебе. – Он провел большим пальцем мне по ребрам, и лицо у него просветлело от надежды. – Мы победим в этой войне вместе. Мы наверстаем все, что потеряли.

Генри прильнул к моим губам, и мне словно камень лег на сердце. Я не шевелилась, пока он целовал меня, изливая все свои мечты и желания; пока его руки ласкали мое тело так, как, мне казалось, я отчаянно желала.

Теоретически дела у нас с Генри шли как нельзя лучше: мы решили наши былые проблемы и снова нашли путь друг к другу. Когда-то я с трудом представляла наше совместное будущее, задавалась вопросом, совпадут ли наши жизненные цели, а теперь появилось идеальное решение. Появился план сделать что-то значимое – вместе.

Мне следовало чувствовать благодарность. Мне следовало радоваться. Но мне еще никогда не было так плохо.

– Кто-то идет, – шепнул Вэнс.

Генри резко отстранился. Я нервно сглотнула от прилива облегчения, которое почувствовала, едва ладони Генри соскользнули мне с бедер.

Вэнс выскочил из лодки, чтобы приглушить свет фонаря и встать в нише рядом с нами. Мы затаили дыхание: шарканье шагов звучало все громче, а на стенах заплясали голубоватые отсветы магии Потомков.

– Это стражи, – прошипела я.

Рука Вэнса скользнула к кинжалу, висящему у него на поясе.

– Я ими займусь.

– Нет! – Я схватила его за руку.

Оба мужчины резко повернули головы ко мне.

– Ты бросишь нас умирать ради спасения нескольких стражей-Потомков? – прорычал Вэнс.

– Никто не умрет, – прорычала в ответ я. – Не все проблемы решаются убийством.

Я повела их вдоль канала к неприметной деревянной двери с черным каменным диском на ручке.

Вынув маленький нож из ножен на предплечье, я провела острым краем лезвия по подушечке большого пальца.

– Замок открывается только мне, – предупредила я, намазывая кровь на диск, – так что не рассчитывайте вернуться сюда одни. – Ониксовая пластина ярко вспыхнула, и дверь распахнулась.

Мы втроем дружно рванули на лестницу с другой стороны двери в тот самый момент, когда стражи свернули за угол. Я держала дверь чуть приоткрытой и наблюдала, как они сворачивают к лодке и ищут следы присутствия посторонних.

Один страж глянул в нашу сторону, и я торопливо захлопнула дверь. В душераздирающей тишине мы не решались шевельнуться: страж подошел к двери и дернул ее за ручку, но, к счастью, замок выдержал.

Прижав ухо к деревянной двери, я слушала, как шаги стражей удаляются.

– Нужно уходить, – шепнула я. – Если побежим, выберемся прежде, чем нас увидят.

Вэнс недовольно хмыкнул:

– Я не закончил с лодкой.

– Я не сумею провести вас через дворец, и может не получиться отвлечь стражей снова. Уходить нужно прямо сейчас.

Я приоткрыла дверь и подтвердила свои подозрения. Двигаясь вдоль канала, стражи свернули за угол и скрылись из вида. Я распахнула дверь, вытолкнула вперед Генри и Вэнса, и мы втроем рванули с места на головокружительной скорости.

Второпях мы бросили фонарь, поэтому теперь нас направлял лишь слабый свет моей короны, и двигались мы почти в полной тьме. Один неверный шаг грозил падением на каменную дорожку или в воду. И то, и другое обошлось бы нам очень дорого.

– Здесь есть кто-нибудь? – крикнул страж у нас за спиной.

Топот бегущих зазвучал громче. Над тоннелем пронеслись сферы магического света, которые осветили нам путь, но выставили бы напоказ перед стражами, подберись они достаточно близко.

– Бегите, не останавливайтесь! – прошипела я.

Инстинкт выживания протестующе заревел, когда я сбавила шаг, чтобы оторваться от двух мужчин. Если бы меня поймали одну, я смогла бы как-то отмазаться. Если бы меня поймали в компании двух смертных, которым я показывала секретный проход во дворец... Тут пахло смертным приговором: либо мне, либо стражам. Выяснять, кому именно, желания не было.

Ни Вэнс, ни Генри не оборачивались. Они уносились прочь и наконец исчезли за зеленым пологом ветвей плакучей ивы, скрывавшим начало подземного канала.

– Эй ты, там, остановись! – гаркнул страж.

Разогнавшись, я рванула за толстую завесу лозы, потом к кустам, еще трясшимся от бега мужчин.

Когда глаза привыкли к тусклому лунному свету, я заметила Вэнса и Генри, несущихся впереди. Я бежала за ними, пока звуки погони не стихли и мой бешеный пульс не успокоился от облегчения: мы спаслись.

– Генри! Вэнс! – позвала я громким шепотом. – Вернитесь, мы от них оторвались! – Они не замедлились. – Остановитесь! – попросила я еще громче.

Вэнс глянул на меня через плечо, и я все поняла по его лицу. Он убегал не от стражей, а от меня.

Потому что теперь он знал мой план. Вэнс знал, что я снова завяжу им глаза, снова поведу их извилистым путем, чтобы сбить с толку, а потом снова брошу где-нибудь далеко, чтобы они не могли вернуться к каналу без моей помощи.

Вэнс сразу увидел возможность выкачать из меня больше информации, чем мне хотелось им дать, и использовал ее.

– Стойте! – крикнула я. – Мы же договорились!

Снова ускорившись, Вэнс исчез за пологом листвы, оставив запыхавшуюся меня давиться отборными ругательствами. Генри спешил за ним.

– Генри, стой!

Он резко затормозил, глядя то на меня, то туда, где скрылся Вэнс. Внутренняя борьба кипела у него в глазах.

– Не надо! – предупредила я, но мои слова пропали попусту: мой жених сконфуженно посмотрел на меня и исчез в чаще.

Глава 34

Взрывы смеха огласили небо, мимо пронеслось размытое пятно золотистой шерсти и черной чешуи.

– Сора, если они пострадают, твоя шкура станет красивым ковриком на полу библиотеки.

Гриверна весело фыркнула, явно не испугавшись моих угроз, и принялась вращаться вокруг своей оси параллельно земле. Потоки воздуха от взмахов ее крыльев разметали мне волосы и принесли эхо хихиканья Лили и Теллера.

Элинор вскрикнула и бросилась ловить разлетающиеся пледы. В попытке подбодрить меня она распорядилась подать ягоды, пирожные и сладкое вино на травянистый холм в дворцовом саду. Зима полностью вступила в свои права, и для уютного пикника стало слишком прохладно, но мы жались друг к другу под теплым плащом-накидкой, подаренным на балу гостями из Монтиоса. Элинор даже музыкантов пригласила, и они играли в саду. Вряд ли совпадением было то, что в репертуаре у них нашлись только бравурные песенки.

С похорон отца прошло почти две недели, Период Оспаривания заканчивался. Настроение у меня не улучшалось – каждое утро я просыпалась более ожесточенной, онемевшей, замкнувшейся в себе, чем прежде. Но Элинор так старалась, ее доброе сердце так явно болело за меня, что я заставила себя как минимум притвориться.

Лили и Теллер присоединились к нам, до отвала наелись сладостей, потом стали упрашивать меня разрешить покататься на Соре. Впервые со дня гибели отца я увидела на лице братишки радость, поэтому подавила стремление к излишней опеке и согласилась.

На Теллера обрушилась основная тяжесть стараний Лютера искупить вину, и теперь всюду его сопровождала небольшая армия стражей. С одной стороны, это делало его самым защищенным человеком в королевстве, если не на континенте, а с другой, проводить время наедине с Лили стало почти невозможно.

К несчастью для Теллера, его адресованные мне просьбы убедить Лютера расслабиться остались без ответа. Слишком благодарна была я за безопасность брата, слишком несклонна беседовать с Лютером без крайней необходимости.

Но сегодня Теллер и Лили ненадолго избавились от внимания стражей, и Сора дарила им лучший полет в жизни. При каждом смертельно опасном маневре Соры у меня подскакивал пульс, но от смеха братишки понемногу таял ледник, образовавшийся на моем сердце.

– Домо-приемы проходят хорошо, – бодро проговорила Элинор. – Тебе как минимум неделю не пришлось выступать с речью на тему «Я буду вам доброй справедливой королевой, хотите вы этого или нет».

У меня вырвался пустой смешок.

– В Домо-приемах дело или в том, что мелкие Дома боятся Реми больше, чем меня?

Вместо ответа Элинор уставилась на кувыркающуюся в воздухе гриверну, но по ее плотно сжатым губам я поняла, что попала в точку.

– По крайней мере, мы почти закончили. – Я сложила руки за головой и закрыла глаза, чувствуя, как солнце и ветер поочередно греют и охлаждают мне лицо. – Каких-то четыре дня, и все закончится.

– Пять дней, – поправила Элинор. – Четыре дня до Оспаривания, но не забывай про Обряд Коронации.

Я прикусила язык. Я ничего не забыла и не оговорилась.

– Как твои тренировки? – спросила Элинор. – Надеюсь, те трое не слишком строги к тебе.

Я стиснула зубы:

– Не надо прикидываться, что ты не знаешь. Таран наверняка говорил тебе, что я по-прежнему не могу использовать свою магию.

– Мы с Тараном это не обсуждаем, – проговорила Элинор, оправдываясь.

Я приоткрыла один глаз. Элинор приподнялась на локтях и хмуро смотрела на меня.

– Если и обсуждаете, ничего страшного.

– Но мы не обсуждаем, – настаивала она. – Наши с тобой разговоры остаются между нами. А Лютер, Таран и Аликс заключили обременительный договор никому не рассказывать о твоих тренировках.

Я разинула рот и захлопала глазами, онемев оттого, что ради сохранения моей тайны Потомки поставили на кон свою магическую силу.

– Ты по-прежнему нам не доверяешь? – спросила Элинор. – Мы не кривили душой, когда клялись служить тебе верой и правдой.

Обида, проступившая в лице Элинор, обострила чувство вины, в последнее время меня не отпускавшее.

– Я доверяю вам, просто... – Я поморщилась, понимая, что честна не до конца. – Вы четверо – семья, а я, как бы добры вы ко мне ни были, никогда по-настоящему вашей семьей не буду.

Элинор долго смотрела на меня, задумчиво нахмурив лоб:

– Я рассказывала тебе о своих родителях?

Я покачала головой, и Элинор откинулась на пледы, устраиваясь рядом со мной.

– Они оба были очень могущественными, детей не хотели, но, по словам Гэрета и Реми, долг перед Домом обязывал их передать кому-то свою несметную магическую силу. В Доме Корбуа если вам велят жениться и завести детей, вы повинуетесь.

– Но ведь Ультер, самый могущественный из Корбуа, детей не завел, – напомнила я.

– Даже у королей не все получается. Крайне редко, но такое все же происходит. У моих родителей титулов не было, вот они и договорились с Реми – произвели на свет меня в обмен на высокий пост в армии.

– У тебя это звучит так меркантильно, – заметила я, наморщив нос.

– Это и получилось меркантильно. Как только я родилась, мать с отцом отдали меня Гэрету и Реми и отправились в Фортос. Пару раз они меня навещали, но, едва проснулась моя магическая сила и стало ясно, что их могущества у меня нет, визиты прекратились.

– Родители бросили тебя? Из-за твоей магии?

Элинор прижалась головой к моему плечу:

– Дома Потомков не похожи на смертные семьи. Если ты не прямой наследник глав Дома, как Лютер или Таран, или если не обладаешь большой магической силой, как Аликс, то становишься одним из многих кузенов. Ты живешь, питаешься, учишься вместе со всеми. Кое-кто сохраняет близкие отношения с родителями, братьями и сестрами, но встречается такое нечасто.

Я представила, каково так расти – вроде бы среди близких, но без по-настоящему родных, – и мне стало больно за Элинор. Я никогда не думала, что отношение Потомков к своим полусмертным отпрыскам как к расходному материалу распространяется и на их законнорожденных детей.

– Я рассказала тебе это не для того, чтобы надавить на жалость, – заявила Элинор. – Лютер и Таран присматривали за мной, я росла в роскоши, за которую многие готовы убить. Я лишь хочу объяснить, что близкие отношения, как у вас с Теллером... У Потомков не так. Мы защищаем друг друга, потому что это делает сильным Дом, а без Дома мы ничто. Но семья в привычном тебе понимании, объединенная верностью и безграничной любовью, – такие узы мы создаем по собственному выбору, а не по кровному родству. – Элинор взяла меня за руку и прижала наши ладони к своей груди. – Ты поверила в меня, как никто другой. Ты член моей семьи не меньше, чем любой Корбуа.

В сердце у меня что-то щелкнуло – не то ключ в замке повернулся, не то дверь со скрипом приоткрылась. Я села на пледах, вытащила кинжал из небольшого арсенала, который привыкла носить с собой, и сделала неглубокий надрез поперек своей ладони. Когда я потянулась за рукой Элинор, в ее глазах заблестело понимание. Она села прямо и кивнула мне, а я с максимальной осторожностью провела лезвием по ее идеальной, без следа мозолей коже.

На ладонях у нас проступили алые бусинки. Я прижала ладонь Элинор к своей и переплетала нам пальцы, пока наши руки полностью не обхватили одна другую.

– Теперь у меня в венах кровь Корбуа, а у тебя – кровь Беллаторов. Будем же семьей, во всех смыслах этого слова.

Элинор не опускала высоко поднятую голову, хотя губы у нее дрожали.

– Будем семьей, – согласилась она.

– Ты мне сестра, Элинор, отныне и до конца моих дней. – Я посмотрела на наши переплетенные пальцы и печально улыбнулась. – Как бы мало тех дней ни осталось.

* * *

В последнее время самой сложной частью Домо-приемов стало бодрствование.

Дома мельчали и размером, и важностью, и теперь приемы в меньшей степени касались сделок и угроз, а в большей – выуживания привилегий. Мелким Домам было не так выгодно устраивать мне Оспаривание. Если кто и осмеливался рискнуть, любые политические бонусы, которые они могли получить, были уже затребованы более влиятельными Домами. Для мелких Домов Период Оспаривания был скорее шансом улучшить положение, создавая новые союзы.

В итоге в последние несколько Домо-приемов меня обхаживали, как новорожденную. Гости восторгались моей красотой, пели дифирамбы о моем уверенном поведении на балу, заваливали меня безделушками, шелками, предметами искусства. В Люмносе жили знаменитые на весь Эмарион художники, мастера, ремесленники, и теперь я могла выбирать из лучших умельцев королевства.

Сегодня мое расположение завоевывалось жемчугами и изумрудами. Дом Бирнум специализировался на драгоценностях, и в зал собраний принесли коллекцию воистину ослепительной красоты. Главы Дома, зеленоволосые близнецы, по очереди трещали о том, какой прекрасной королевой я наверняка стану, и об «особом совместном будущем» наших двух Домов.

В другой ситуации я радовалась бы роскоши, о которой когда-то и мечтать не могла, или смешила бы Теллера до слез, рассказывая, как меня хвалят за грацию и элегантность.

Вместо этого каждый комплимент имел противоположный эффект. Каждый становился подношением ложному идолу, подтверждением моей ничтожности, комком земли, глубже закапывающим меня в самовырытую могилу.

Невозможно было не представлять на моем месте Лютера. Он четко понимал бы, как нужно отвечать и как вести себя; как смиренно принимать лесть и как с легкостью отвечать на угрозы. У него имелись правильное происхождение, правильное воспитание, правильные манеры и даже правильный цвет глаз. Для него Период Оспаривания стал бы простой формальностью – исполнением давнего обещания.

Лютер стал бы королем, которого хотят Потомки. Королем, который нужен королевству.

Возможно, через несколько дней он им станет.

Я села поудобнее и украдкой обернулась, не удивившись его пристальному взгляду, устремленному на меня.

Лютер прикрывал мне тылы. Ждал моей команды.

В эти дни мне претило на него смотреть. Претило находиться в его присутствии, под его постоянным наблюдением. Претило, что Лютер больше не подначивает меня и не осаживает на свой тихий, умный лад. Претила боль, которую я видела, каждый раз перехватывая его взгляд. Претило, что в глубине души мне хотелось его простить. А еще сильнее, что вопреки душевным страданиям мне хотелось его утешить и вернуть ему на лицо улыбку, которой я когда-то дорожила.

Мне претило то, что я по нему скучала. Что истосковалась по его сарказму. Что больше не провоцировала Лютера на разговоры, в которых была половина спора, половина флирта. Что у Лютера теперь не было причины класть ладонь мне на спину, а у меня – повода брать его под руку и льнуть к нему, наслаждаясь теплом и безопасностью.

Претило, что ночами, когда одна лежала в постели, испуганная и тоскующая по крепким объятиям, которые дали бы мне силу со всем справиться, я представляла не ласковые медово-карие глаза, а задумчивые серо-синие.

Глаза, в которые, как я вдруг поняла, я смотрела слишком долго, чтобы счесть мой интерес невинным. Глаза, которые сейчас взирали на меня из-под вопросительно поднятых бровей.

– Ваше Величество?

– А? – Я отвернулась от Лютера и резко выпрямила спину. – Что? То есть я... – Пришлось откашляться и показать на гору драгоценностей на соседнем столике. – Прошу прощения, я... ну... отвлеклась на те чудесные изумруды. Они такие... красивые и такие... такие зеленые.

Близнецы отреагировали синхронно – две сияющие улыбки растянулись до двух пар сияющих глаз.

– Мы очень рады, что они вам нравятся! – заурчал Рикс. – Мы позаботимся о том, чтобы после свадьбы Ваше Величество везде ходила усыпанная драгоценностями.

– После свадьбы? – Я нахмурилась. – После какой свадьбы?

– Свадьбы нашего сына, разумеется, – ответила Рэвин.

Я порадовалась, что благодаря предостережению Элинор сдержалась и на лице у меня не отразилось отвращение, сейчас скручивавшее мне желудок. Элинор заранее объяснила, что Рикс и Рэвин – предназначенцы друг друга. Общих отпрысков у них не имелось – хвала богам! – но у Рэвин были дети, зачатые другим Потомком, и Рикс их усыновил.

– Ждем не дождемся счастливого дня, когда наши семьи породнятся, – проворковал Рикс.

– На ком вы надеетесь женить сына? – медленно спросила я. – Если хотите купить мое согласие...

Реми поднялся и шагнул вперед, вытянув руку:

– Это частный вопрос, не стоит обсуждать...

Близнецы залились пугающе одинаковым смехом.

– Ваше Величество, мы никогда не подумали бы о таком, – хихикала Рэвин. – Невестой, разумеется, будете не вы. Хотя мы рассчитываем на ваше присутствие. В конце концов, это часть договоренности.

– Эта тема впрямь не для Домо-приема, – снова начал Реми.

– Какой договоренности? – настойчиво спросила я. – На ком женится ваш сын?

– На принцессе, – ответила Рэвин. – Наш дорогой Родерик помолвлен с вашей Лилиан. Они поженятся сразу после Нового года.

Я снова повернулась к Лютеру, но в кои-то веки его взгляд был устремлен не на меня. Лютер смотрел на отца с гневом, который мог сровнять с землей королевство. Темная аура его силы трепетала у меня на коже, поднимая дыбом волоски на руках.

Мой взгляд метался между Реми и близнецами.

– А Лили знает, что она помолвлена? – резко спросила я.

Реми не ответил, но в его устремленном на меня взгляде читался недвусмысленный приказ не вмешиваться.

Но я видела, какой беззаботной Лили была тем утром, как льнула она к Теллеру, как визжала от восторга, катаясь с ним на гриверне. Не так ведут себя девушки, знающие, что их продали, как имущество.

– Лили выйдет только за того, кого выберет сама, – заявила я. – Если Родерик хочет на ней жениться, пусть ухаживает за ней и сделает предложение, а Лили решит.

Улыбки близнецов синхронно померкли, а взгляды устремились к Реми.

– Регент, у нас была договоренность, – напомнил Рикс.

– Лилиан поступит так, как лучше для ее семьи, – успокоил его Реми. – Она согласится на любую помолвку, которую я для нее устрою.

– Ублюдок! – прорычал Лютер.

– Ничего она не согласится, – возразила я. – Лили – член моей семьи, я родных не продаю.

Лютер выступил вперед и встал рядом со мной, источая жар и своим внушительным телом, и клокочущим гневом.

Близнецы обменялись долгими безмолвными взглядами, потом Рикс повернулся и оценивающе посмотрел на меня:

– В ваших интересах соблюсти соглашение, Ваше Величество. Родерик – один из могущественнейших Потомков королевства.

– Это угроза? – спросила я, прищурившись.

Рэвин охнула, пожалуй, слишком громко и слишком мелодраматично:

– Ваше Величество, мы не осмелились бы угрожать королеве. Но наш мальчик такой темпераментный и в таком восторге от предстоящей свадьбы! Если расторгнуть помолвку сейчас...

– Он может решиться на что-то безрассудное, – договорил за нее Рикс.

– Попробую угадать... На что-то вроде Оспаривания?

Рикс небрежно пожал плечами, словно только что не угрожал моей жизни – и жизни собственного сына.

– Ничего подобного не понадобится, – вмешался Реми, снова встав между мной и близнецами. – Лилиан исполнит свой долг.

– Замужество не ее долг, – резко возразила я.

– Может, вам двоим стоит обсудить это без посторонних? – предложила Рэвин, бодро улыбаясь, взяла брата-предназначенца под руку и прижалась к нему. – Рады с вами познакомиться, Ваше Величество. В наших жемчугах на свадьбе вы будете совершенно обворожительны.

Реми не дал мне огрызнуться, бросив на брата взгляд, полный безмолвного предупреждения. Гэрет тотчас потащил Эмонна провожать Бирнумов. Реми дождался, пока коридор опустеет, захлопнул дверь и с шипением повернулся ко мне.

– Вы впрямь полны решимости устроить себе Оспаривание? – прорычал он. – Это дело не касалось вас совершенно.

– Равно как и вас. Лили выйдет за того, за кого пожелает, когда пожелает, и точно не по вашему принуждению.

– Принуждать не понадобится. Лилиан – умная и воспитанная девушка. Она знает свое место.

– Свое место? – хором повторили мы с Лютером.

– Я глава Дома Корбуа, – напомнил Реми, – я и решу...

– Вы глава Дома Корбуа? – переспросила я, скрестив руки на груди и склонив голову набок. – Вы не самый старший ни по возрасту, ни по званию. Вы не самый могущественный. – Я окинула его медленным, равнодушным взглядом.

Терпение Реми наконец лопнуло. Его сдержанность растаяла, сменившись хищнической яростью, такой же, как у его сына.

– Думаешь, что можешь украсть у меня Дом?! – загремел Реми. – Ты была невежественной пустышкой из болотной лачуги. Не позволь я тебе считаться членом моего Дома, ты была бы уже мертва.

Лютер собрался вмешаться, но я остановила его, рассмеявшись:

– Да вы умоляли меня присоединиться к Дому Корбуа! Я пришла во дворец грязная и промокшая, а вы чуть ли не в ногах у меня ползали. Вы так отчаянно цеплялись за крохи значимости, что выдали мне свой Дом с потрохами. – Я многозначительно посмотрела на Реми. – Может, сейчас вы усвоите, что нельзя продавать родных ради власти.

Он с рыком бросился ко мне. А дальше случилось молниеносное светопреставление. Толкнув меня в объятия Тарана, Лютер вынул из ножен меч с инкрустированным драгоценными камнями эфесом, который обычно носил за спиной. Магическая сила сочилась у него из ладоней, окутывая клинок мягким сиянием.

Меч в руках у Лютера я видела только однажды – вечером, когда он появился на пороге охотничьей сторожки, решив, что покойного короля убила я. Тогда я дразнила его из-за «кичливой железки», но, судя по тому, как притихли члены Совета, а взгляд выпученных глаз Реми приклеился к золоченому эфесу, меч был куда важнее, чем думалось мне.

– Ты смеешь поднимать на меня Меч Корбуа?! – изрыгнул Реми. – Его используют лишь для защиты нашего Дома.

– Именно этим я и занимаюсь, – отозвался Лютер тихим, но страшным голосом. – Глава нашего Дома теперь Дием. Твое правление кончилось.

Реми фыркнул:

– Я твой отец!

– А я был твоим сыном! – загремел Лютер. – Тогда это не помешало тебе пустить кровь. И это не остановит меня сейчас.

Таран заметно напрягся и крепче прижал меня к себе. Тишину заполнила едкая раздражительность, резкая вонь семейной раны, старой и гноящейся. Рана снова вскрылась, а я толком не понимала ее природу.

Реми скользнул взглядом мимо Лютера ко мне и прищурился. Лютер предостерегающе поднял меч, воздух затрещал от его магической силы, а Таран еще дальше толкнул меня себе за спину.

– Тебе повезло, что я не могу оспорить твои права, – пробормотал Реми, и я вскинула подбородок:

– Зачем ждать? Я сражусь с вами прямо сейчас.

Реми улыбнулся, явно обдумывая такую возможность.

– Тебе придется убить нас обоих, – предупредил Лютер. – Ты уверен, что Блаженная Мать снова остановится на Корбуа, если ты уничтожишь двух ее избранников подряд?

Слова Лютера попали в цель. Реми сделал шаг назад, поправил свой камзол, и на лице у него воцарилось обычное дипломатическое спокойствие.

– Мне вряд ли нужно пачкать руки такими вещами, – холодно проговорил он. – Если судить по прогрессу тренировок ее магической силы, Оспаривание скоро избавит меня от нее.

Лютер, Аликс и Таран замерли и обменялись смущенными взглядами.

– Ты ничего не знаешь, – не слишком уверенно проговорил Лютер.

– Я знаю больше, чем ты думаешь, – Реми развернулся и спокойно пошел к двери. – Подземные тюрьмы охраняются плохо, практически кто угодно может проскользнуть и спрятаться в тенях. Если бы только наш Верховный генерал зорче следил за безопасностью, – Реми остановился у двери, – отец королевы мог бы быть еще жив.

При упоминании отца терпение лопнуло, и из меня вырвалась ярость. Таран едва успел оплести мне грудь руками и удержать, не дав броситься вперед, молотить руками и рычать самые грязные ругательства в моем репертуаре.

Только Реми моя ярость не интересовала. Его колкость была нацелена на сына и, судя по тому, как Лютер опустил меч и понурил голову, тоже попала в цель.

– Ни на секунду не думай, что не заплатишь за это предательство, сын, – пригрозил Реми. – Хоть коронуют ее, хоть нет.

Реми ушел, и никто не сказал ни слова. Лютер стоял к нам спиной, глядя на открытую дверь. Меч он по-прежнему держал в руке, и лишь плечи, быстро поднимающиеся и опускающиеся, выдавали бурю, что назревала у него внутри. Казалось, мы все затаили дыхание и ждем.

Когда Лютер наконец повернулся к нам, его гнев смягчился, взгляд стал сосредоточенным. Он пристально осматривал нас, одного за другим, и резко отдавал приказы, оспорить которые не смогла бы даже королева.

– Элинор, останься с Лили. Не подпускай ее к моему отцу.

Элинор быстро кивнула.

– Аликс, на тебе Теллер. До Оспаривания постарайся держать его подальше от посторонних глаз.

– Поняла, – отозвалась Аликс.

Долгую, мучительную секунду Лютер смотрел на меня, потом повернулся к Тарану.

Убрав меч в ножны, Лютер хлопнул кузена по плечу и пронзил суровым взглядом:

– Не спускай с нее глаз. Даже на мгновение.

– Не спущу, – пообещал Таран. – Со мной она в безопасности.

Лютер не шелохнулся, буравя его взглядом в безмолвном вызове.

– Таран, – тихо проговорил он.

Теперь Таран положил ему руку на плечо и как следует тряхнул:

– Я понимаю, кузен. Жизнью за нее отвечаю.

Лютер резко выдохнул и, отстранившись, направился к двери.

– Погоди! – крикнула я и подбежала к нему.

Сперва Лютер остановился, словно потерявшись во мраке своих мыслей. Я потянулась к его руке, и, едва коснувшись друг друга, мы оба замерли.

– Ты впрямь думаешь, что Реми навредит Лили или Теллеру?

– Нет, – ответил Лютер, – однако рисковать я не намерен.

– И что ты собираешься делать?

Лютер развернулся в мою сторону и посмотрел в глаза. В его взгляде было много угрозы и смятения, но из-под этой бури проглядывало сердце с незатянувшейся раной, которое молило о прощении, клялось никогда больше не подводить.

– Все, что велит долг.

Лютер колебался, другие слова хотели сорваться с его губ, но он их плотно поджал. Погладив мне руку так легко, что мне это могло почудиться, Лютер отпустил меня и ушел.

Глава 35

Зайти в Центр целителей Смертного Города после того, как поставила крест на карьере целительницы, было странновато.

Но зайти туда королевой Люмноса с принцессой Лилиан под руку? Да еще с Тараном и королевскими гвардейцами, караулящими снаружи? Такое напоминало осознанный сон – подробности яркие и знакомые, а смысла нет. Ничего не сходится.

Пару недель назад Лили призналась, что хочет научиться целительству.

Время мое истекало, и я решила сдержать данное ей слово. Не мешало и то, что таким образом у меня появлялся отличный предлог увести ее из дворца подальше от Реми.

– Сегодня отличный день для спасения жизней! – воскликнула я, переступая порог.

С этим бодрым приветствием я приходила на службу годами, но сегодня моя непринужденная легкость казалась ложью.

– Дием! – закричала Мора и вскочила на ноги. – Какими судьба... Что ты тут дела?.. То есть тебе, разумеется, здесь всегда рады, но... зачем?

– Хочу предложить сделку. – Я подняла большую плетеную корзину. – Несколько часов в процедурной в обмен на снадобья для пополнения ваших запасов.

Мора заглянула в корзину, и у нее челюсть отвисла.

– Неужели это?..

– Ястребиный цветок, звездчатая крапива и сладкие дурман-грибы, – прощебетала я, чувствуя, что редкие лучи истинной радости светят сквозь темный туман моего настроения. – По моему приказу выращены в дворцовом саду.

Мора продолжала таращиться на травы и грибы, а Лили смотрела то на нее, то на меня, недоуменно нахмурившись.

– Это редкие целебные травы и грибы, – пояснила я. – Выращивать их смертным запрещено, а покупать слишком дорого.

– Почему их запрещено выращивать? – спросила Лили.

– Смертным запрещено, – поправила я. – Такие травы стоят очень дорого, а любые ценные культуры можно выращивать лишь на фермах, принадлежащих Потомкам.

– Это несправедливо. Для целебных трав нужно сделать исключение.

Мы с Морой многозначительно переглянулись.

– Возможно, – согласилась я. – Или, возможно, такое правило вообще не должно существовать. Возможно, для фермеров, будь они хоть Потомками, хоть смертными, одинаковые условия должны существовать во всем.

Лили открыла рот, потом закрыла, потом снова открыла и закрыла, очень напоминая рыбу, которая, будучи вытащенной из моря, рвется обратно.

Я видела, как принцесса прокручивает в голове те же объяснения, какие давались нам всем, – что эти законы существуют для защиты смертных и оберегают их от проблем, с которыми благополучно справятся лишь Потомки, – и, к моему приятному удивлению, отвергает их, неодобрительно хмурясь.

– Лютер однажды говорил мне то же самое, – со вздохом призналась Лили. – Пожалуй, мне следовало слушать внимательнее.

– Неужели? – Я вскинула брови.

– Он хотел научить меня основам законодательства прежде, чем я стану членом Королевского Совета, но... – Щеки Лили вспыхнули. – Когда Лютер начинает говорить о политике, я, если честно... ну...

Я локтем ткнула ей руку:

– По крайней мере, в одном смертные и Потомки всегда будут единодушны: старших братьев и сестер слушать не надо.

Лили улыбнулась с облегчением, хотя тоненькая морщинка меж бровей говорила, что проблему она до сих пор обдумывает и из головы выбросит не скоро.

Хорошо.

Я вручила корзину Море.

– Я распорядилась, чтобы дворцовый садовник отправлял всю срезку сюда. Если поставка прервется... – я нервно сглотнула, – если прервется по окончании следующей недели, поговори с Лютером. Он проследит, чтобы эта проблема решалась.

Во взгляде Моры было столько жалости, что мне пришлось отвернуться.

– Очень предусмотрительно с твоей стороны, – отметила Мора. – Я слышала, как ты помогла приюту. Теперь там могут принять в два раза больше детей.

В ответ я лишь плечами пожала, хотя мое сердце пело от удовольствия. За недели, минувшие с катастрофичной встречи с Домом Гановерр, я поняла, что с окончанием Периода Оспаривания может кончиться и моя возможность помогать смертным. Без согласия Реми как регента ничего выдающегося я сделать не могла, но пару небольших актов неповиновения провернула.

Посмотрев, как после каждой обильной трапезы выбрасываются целые горы еды, я подкупила двух поварят, заставив их доставлять излишки семьям смертных, которым, как я знала, приходилось особенно трудно. Несколько запрещенных книг об истории и культуре смертных таинственным образом исчезли из дворцового архива и возникли, а может, и не возникли на полках школы для смертных. На книгах красовалась королевская печать, в сопроводительной записке говорилось, что под действие законов они не попадают.

Я даже втянула в свои интриги Аликс. Как заместитель Лютера в командовании Королевской Гвардии она начальствовала над Потомками, патрулировавшими Смертный Город. После долгой беседы она согласилась тщательнее их контролировать и отстранить от службы стражей, которые втайне от нее славились жестоким отношением к смертным.

Переживут ли эти инициативы меня, я понятия не имела, но на фоне всех моих проколов и натянутых отношений лишь эти жесты доброй воли помогали сдерживать наползающий мрак.

– Так идите! – Мора подтолкнула нас к процедурной. – Занимайтесь, сколько угодно, но на глаза не попадайтесь, не то у меня тут выстроится очередь притворяющихся больными ради шанса на вас посмотреть.

Я завела Лили вглубь процедурной и начала объяснять, что за снадобья хранятся в Центре целителей и для чего каждое из них используется. Принцесса внимательно меня слушала, делала краткие записи и задавала вдумчивые вопросы, каких я ожидала бы от куда лучше подготовленной стажерки.

Чем дольше я наблюдала за ее неподдельным интересом, тем отчетливее понимала, какой чудесной целительницей стала бы Лили, будь она смертной. Старательная и ответственная, Лили здорово разбиралась в растениях и получала искреннее удовольствие, помогая другим, особенно чужакам вроде нас с Теллером.

Я почувствовала укол грусти оттого, что королевский статус почти начисто лишал Лили шанса освоить какое-то ремесло, особенно из тех, что обычно отводились смертным, и вдруг поняла, что жалею Потомка из королевской семьи за отсутствие возможности работать.

Пару месяцев назад я ухмыльнулась бы таким мыслям, но за последнее время осознала, что у деспотического режима два лица. Не только смертных сковывала несправедливость такого режима, и не только смертные выиграли бы от его падения.

Я поручила Лили приготовить несколько простых мазей, которые помогли бы заживлять неглубокие царапины и ссадины ее младших кузенов. Я немного посмотрела, как она работает, дала пару советов и занялась своим делом – перечитала мамины записи о смертельно опасных для Потомков ядах и противоядиях.

На всякий случай.

– Знаешь, я соглашусь за него выйти, – чуть слышно проговорила Лили несколько минут спустя. Она не отрывала взгляд от ступки, в которой пестиком толкла листья. – Если все перестанут ссориться, я выйду за Родерика Бирнума. Я не против.

– Лили, замуж выходят не для того, чтобы кого-то порадовать, – сказала я, бросив на нее взгляд.

Девушка нерешительно пожала плечами:

– Родерик не так уж плох. Дом Бирнум маленький, но быстро растет и ведет бизнес почти со всеми королевствами Эмариона. Союз с Бирнумами пойдет на пользу Дому Корбуа. Лютеру больше не придется обо мне беспокоиться, отец перестанет злиться на него и на тебя, а Теллер... – Лили осеклась и опустила голову, чтобы спрятать лицо.

– Семье можно помогать и иначе, – мягко заметила я. – По окончании школы ты могла бы стать моим советником. Или даже учиться здесь целительству.

Лили покачала головой:

– Если я откажусь, в жены Родерику отец может выбрать Элинор. Зачем ей занимать мое место?

Я стиснула мамины блокноты с записями:

– Пока я живу и дышу, ни одну женщину Корбуа насильно замуж не выдадут.

– Нас и не выдают насильно. – Тон Лили стал непривычно оборонительным. – Нас просто растят с чувством долга перед семьей. Если скажу отцу нет, он воспримет отказ с уважением. Это мой выбор.

Я не смогла не закатить глаза:

– Ты уверена? Потому что он...

– Да, я уверена! – фыркнула Лили и раздраженно вздохнула. – Ты говоришь совсем как мой брат!

Я ощетинилась, не зная, воспринимать это как комплимент или как оскорбление.

– Вы оба хотите как лучше, – продолжала Лили. – Вы оба хотите меня защитить. Но ты или Лютер спросили меня, хочу ли я такой защиты?

Я собралась огрызнуться, но прикусила язык. Из-за характерной для Лили мягкости в ней легко было видеть ребенка, невинного и беззащитного перед жестокой реальностью жизни, только действительности это не соответствовало. Умненькая, невероятно проницательная, она куда лучше моего понимала, как устроено общество Потомков. И она могла принимать собственные решения, даже если они мне не нравились.

– Может, это не совсем то, чего я хочу, – гнула свое Лили, – но ведь ты тоже не хотела быть королевой. Ты приняла свою роль, вот и я могу выбрать и принять свою.

Я отложила мамины записи, подошла к Лили и локтями оперлась на столешницу.

– Я понимаю. В самом деле, понимаю, – заверила я со вздохом. – Но есть и другая причина.

Девушка вскинула брови.

Чтобы спрятаться от ее взгляда, я рассматривала облупленную столешницу. Я надеялась, что мне не придется делиться конкретно этими страхами, мучившими меня с недавних пор. Они обнажали слишком много такого, в чем я пока не была готова признаться.

– Если я не переживу Оспаривание и Лютер станет королем, ты ему понадобишься, – медленно начала я. – Ему понадобится присутствие тех, кому он доверяет, а тебе Лютер доверяет больше всех на свете. Если ты уйдешь в Дом Бирнум...

По страдальческому выражению лица Лили я поняла, что договаривать не обязательно. Перспектива не оказаться рядом с любимым братом, когда тот будет остро нуждаться в помощи, – именно она могла заставить Лили изменить планы.

– Лили, я никогда не осужу тебя за то, что ты выберешь по доброй воле. Я лишь прошу дать себе время разобраться в своем предназначении. Месяц назад я была смертной целительницей, безвестной и бедной, а теперь я королева. Может, через месяц... – Я грустно улыбнулась. – Никому не дано предвидеть, что готовят нам боги.

Лили смотрела себе на руки и молча жевала губу.

– Я прошу лишь немного подождать, – настаивала я. – Если не ради себя, то ради Лютера.

Повисла пауза. Я положила ладонь Лили на руку, без слов выражая поддержку, а потом двинулась к своему месту.

– Он по-прежнему тебе дорог? – тихо спросила она.

Я застыла на месте и поморщилась:

– Лили...

– Знаешь, он во мраке. Совсем как ты. Он безутешен. Я никогда не видела его таким грустным. Он чувствует, что подвел тебя, а если он подводит тебя, значит, подводит всех, ведь для него ты...

– Лили, пожалуйста, это между мной и Лютером.

– Вы с ним похожи гораздо больше, чем ты думаешь. Если бы ты только знала, если бы он только...

– Лили... – Я тяжело опустилась на стул, взяла очередной блокнот с мамиными записями и шумно открыла. – За работу!

– Ты его ненавидишь?

Я резко повернулась к Лили. Ее темно-синие глаза стали совсем круглыми и блестели от непролитых слез.

– Нет, – шепнула я. – Нет.

– Он потерял тебя навсегда?

На этот раз я не ответила.

* * *

Аликс не отходила от Теллера, Лютер исчез без объяснений, поэтому тренировки моей магической силы – да помогут мне боги! – теперь оказались всецело в руках Тарана.

Хоть отсутствие прогресса в течение нескольких недель раздражало нас обоих, на мои просьбы отменить тренировки Таран отвечал отказом, и мы сошлись на спарринге по-смертному – на мечах и кулаках. Такие тренировки не помогли бы мне на Оспаривании, зато давали выход мрачным, гнилым эмоциям, отравляющим меня изнутри.

В отличие от Аликс и Лютера, которые, боясь ранить королеву, ослабляли свои атаки, Таран никогда не сдерживался, и я обожала его за это. Сдавленный гнев и саморазрушение я выплескивала с каждым ударом, и Таран отвечал мне с равной силой. В итоге мы покрылись синяками, хромали и выбились из сил, но я чувствовала, что мало-помалу мой внутренний мрак рассеивается.

– Ладно, признаю, дерешься ты классно, – пробурчал Таран после того, как я двинула ему в подбородок. – И это хорошо, ведь в использовании магической силы ты ноль без палочки.

Таран сделал выпад, чтобы ударить меня мечом, и едва не попал в цель: я таки увернулась.

– Ты классно спаррингуешь, – похвалила я. – И это хорошо, ведь в обучении использованию магической силы ты ноль без палочки.

Таран сделал обманный выпад влево, хрипло хохотнул, когда я дернулась в сторону, чтобы уклониться от несуществующей атаки, и кончиком меча пырнул меня в поясничную ямку.

Я всхлипнула и схватилась за место укола:

– Ладно, рана заслуженная.

Таран обвиняюще показал на меня мечом:

– Не вини мое учительство в том, что сама сдерживаешь свою магию.

– Мы это уже проходили, – застонала я. – Ничего я не сдерживаю, Таран, и испробовала всё. Не знаю, почему магическая сила не отвечает.

– Зато я знаю.

Я изогнула бровь, а Таран оперся на свой меч, как на трость, с надменным и самодовольным видом.

– Так ты мне скажешь, в чем дело? – настаивала я.

– Тебе объяснение не понравится.

– А тебя это прежде никогда не останавливало.

Таран фыркнул и бросил меч в сторону – клинок со звоном ударился о пол.

– Двинешь мне снова – объясню.

Я тоже бросила свой меч и с коварной улыбкой хрустнула костяшками пальцев.

Мы оба встали в боевую стойку – подняли кулаки к подбородкам и, одинаково прищурившись, начали двигаться по кругу.

Таран правда был хорошим борцом, даже отличным. Его тщательно обучили обороняться всеми возможными способами – и магией, и холодным оружием, и рукопашным боем. В отличие от большинства мужчин таких габаритов, он редко полагался на свою физическую силу, чтобы добиться преимущества.

Но при всем мастерстве у Тарана имелся один вопиющий недостаток.

– Жду атаки со дня на день, – подначил Таран, плавно поворачиваясь на каблуках, пока я скакала вокруг него.

Я держала язык за зубами, стараясь тянуть время.

Пару раз Таран дергался в мою сторону, провоцируя меня на атаку, но я продолжала медленно кружиться. Наблюдая. Выжидая.

– Ты так и собираешься скакать вокруг меня или удар нанесешь? – подначивал Таран.

Я ждала дальше.

В улыбке Тарана появилось что-то адское.

– Может, ты и не хочешь знать. Может, ты бежишь...

Хрясть!

Голова Тарана дернулась в сторону: костяшки моих пальцев врезались ему в челюсть. От удивления он отшатнулся, потом потерял равновесие и ничком упал на каменный пол подземной тюрьмы.

Я неодобрительно зацокала языком:

– С первой попытки врезала! Какой стыд для тебя!

Таран поморщился и поскреб лицо:

– Ладно, я это тоже заслужил.

– Ну? – Я встала над ним, подбоченившись. – Так в чем заключается страшная тайна? Почему я не могу использовать свою магическую силу?

Таран расслабил руки и ноги, затем похлопал по полу, приглашая меня сесть рядом. Я закатила глаза, но уступила и устроилась неподалеку.

– Помнишь, Аликс говорила, что божественность связана с нашими эмоциями? – спросил он.

Я кивнула и подтянула колени к груди, заранее опасаясь оборота, который принимала наша беседа.

– Так вот, чтобы божественность подпитывалась эмоциями, эти самые эмоции нужно иметь. А у тебя их нет. Больше нет.

– Таран, моя мать пропала, отец убит, младший брат в опасности, а я сама, вероятно, погибну. Уверяю тебя, эмоций мне хватает.

– Может, они спрятаны глубоко внутри, но чувствовать их ты себе не позволяешь. – Таран грустно покачал головой. – Во дворце ты появилась полной жизни. Ты смеялась, плакала, флиртовала, злилась. Ты грозилась чуть ли не убить Лютера. Ты половину Люмноса чуть ли не грозилась убить! Помнишь, когда такое было в последний раз?

Не говоря ни слова, я крепче обняла себя за ноги и опустила подбородок на колено.

– Я ищу повод для ссоры, пытаясь вызвать у тебя хоть какую-то реакцию, а ты даже не злишься. Только вспыхнут какие-то чувства – ты сразу их гасишь.

– Я... Мне просто нужно чуть больше времени, – пробормотала я.

– Знаю. – Таран потянулся к моей руке и сжал ее в своей мозолистой ладони. – Но у тебя времени нет, королевушка.

Вздохнув, я растянулась на холодном полу рядом с Тараном, запрокинула голову и закрыла глаза.

Как и все предыдущие дни, я попыталась нащупать в себе хоть крупицу чувства, некий колодец гнева или грусти, который разбудил бы мою божественность. Казалось, я сую руку в кострище – внутри себя я чувствовала опасное тепло, но едва разум фиксировал боль, отдергивала руку, возвращая ее в безопасный холод онемения.

Теперь я так делала не сознательно, а непроизвольно, из элементарного желания выжить. Ведь если бы я в самом деле поддалась соблазну и вошла в клокочущее пламя, то обратно могла и не выбраться.

– Дием?

– Что?

– Мы ведь друзья, да?

Я сжала ему ладонь:

– Конечно друзья, Таран. Ты мне очень дорог.

– Тогда могу я задать тебе серьезный вопрос?

– Разумеется. – Я подняла голову и растянула губы в благосклонной улыбке.

– Когда вы с Лютером перестанете нас мучить и трахнетесь?

– Таран! – Я чуть воздухом не подавилась.

– Знаешь, мужчины-Потомки крупнее смертных. Во всех отношениях. Одна ночь с Лю – и ты имя того смертного забудешь. Задница Люмнос, да ты и свое-то забудешь! – Таран заревел от хохота, а я вырвала руку из его тисков и, густо краснея, с силой ткнула его в бок.

– Это очередная попытка меня разозлить?

– Возможно, – признался Таран, ухмыляясь. Я попробовала отстраниться, но он схватил меня за талию и рывком притянул к себе. – Но я все равно хотел бы услышать ответ.

– Таран, я помолвлена, – предупредила я.

Он закатил глаза:

– Да, с мужчиной, который не потрудился вовремя прийти на похороны твоего отца. А когда таки пришел, смотрел на тебя так, словно ты убила его любимую собаку, хотя горе случилось у тебя. С мужчиной, который, судя по тому, что ты говорила на балу, хочет жениться на тебе, лишь чтобы стать королем.

– Отношения у нас сложные. Тебя они никоим образом не касаются.

– Слушай, я уверен, что он отличный парень. Ну, я уверен, он считает, что он отличный парень, но ты же не веришь, что он впрямь лучше Лютера.

Я подвигала челюстью, но ничего не сказала.

– Да Лютер бы на меч ради тебя бросился! Он всем бы рискнул, чтобы тебя защитить.

– Он и ради тебя так поступил бы. И ради Аликс, и ради Элинор, и ради Лили.

– Да, поступил бы, но ведь мы...

– И если на то пошло, он и ради совершенно постороннего человека так поступил бы.

– Да, правда, но ведь...

– И да, он уже поступал так ради посторонних. Много раз.

– Если бы ты на секунду отключила логику...

– Таран, не надо убеждать меня, что Лютер хороший человек. Я и так это знаю.

– Нет, Дием, не знаешь. По-настоящему не знаешь. – Голос Тарана звучал без обычной шутливости. Когда я посмотрела на его, во взгляде у него читались мягкость и серьезность, какую я нечасто видела. – Он лучший человек из тех, кого я знаю и узна́ю когда-нибудь. За все эти годы он ни разу не поставил себя на первое место, ни единого раза. Абсолютно каждый свой поступок он совершает ради кого-то другого. Таких историй я мог бы рассказать тебе столько, что хватило бы до конца жизни. Люди, которых он вызволил из беды; дети, жизни которых он... – Таран осекся, спохватившись, а когда посмотрел на меня, в его глазах читалась паника.

– Я знаю о детях-полукровках, – прошептала я. – Лютер мне рассказывал.

– Рассказывал? – Таран расслабленно ссутулился и, ухмыляясь, покачал головой. – Он не рассказал бы такое совершенно чужому человеку, так ведь?

Я негромко фыркнула:

– Нет, зато рассказал бы скептически настроенной новой королеве, доверие которой отчаянно старался завоевать.

– Прекрати! – рыкнул Таран, лицо и голос которого стали ледяными. – Не веди себя так, будто Лютер – один из придворных говнюков-интриганов. Он такого не заслуживает.

Я не знала, что сказать. Сомнения в намерениях Лютера стали клюкой, на которую я опиралась каждый раз, когда доказательства доброты его сердца заставляли чересчур внимательно присматриваться к собственному. Сменить тему было проще, чем признать правду. И такого Лютер впрямь не заслуживал.

– Я помолвлена, – снова сказала я, не так уверенно, как раньше.

Таран сел рядом со мной, пригладил свои русые кудри, потом подался вперед, опустил локти на колени и пронзил меня страдальческим взглядом:

– Лютер будет ждать тебя, Дием. Это погубит его, но он будет ждать. Не вмешиваясь, он будет наблюдать, как ты выходишь замуж за того смертного. Он будет защищать тебя перед целым королевством, пока ты возлагаешь корону на голову тому хлыщу и позволяешь ему щеголять в ней, называя себя королем, несколько оставшихся ему десятилетий. Когда он умрет, Лютер будет поддерживать тебя в период скорби, даже если ты будешь скорбеть веками. А если, не приведи Клан, ты родишь детей от того смертного, Лютер поддержит и их, став им лучшим дядюшкой на свете. А после смерти их отца Лютер будет любить их, как родных.

На глаза мне навернулись жгучие слезы, и я крепко зажмурилась.

– Лютер будет поддерживать тебя и любить каждый день ожидания. И он не скажет тебе ни слова. Всю свою несчастную жизнь он проведет, защищая твое счастье и надеясь, что однажды ты увидишь его настоящего. Не принца Лютера, не Верховного генерала, не советника, а его.

Я попыталась заговорить, но у меня перехватило горло – оно сжалось, чтобы скрыть мое смятение, пока я заставляла сердце поступать так же.

– И, помоги мне Клан, королевушка, но если ты с ним так поступишь... Я обожаю тебя, я благодарю Блаженную Мать Люмнос за то, что ты появилась в нашей жизни. Я буду защищать тебя как свою королеву, кого бы ты ни выбрала в мужья. Но если ты заставишь Лютера через такое пройти...

– Я не хочу делать ему больно, – выдавила я. – Я злюсь на него, но не хочу разбивать ему сердце.

– Так не разбивай.

Когда я открыла глаза, Таран скреб себе лицо и смотрел вдаль.

– Лютер сделал для меня столько, что мне в жизни долг не вернуть, – пробормотал он себе под нос, словно решая внутреннее противоречие. – Это... это минимум того, что я мог бы сделать. Не имею права просить о таком, но... Яйца Фортоса, Лю убьет меня, если узнает... – Таран шумно выдохнул. – Плевать! Лютер никогда не попросит тебя об этом, поэтому попрошу я. По крайней мере, я многим ему обязан. – Таран повернулся ко мне, придвинулся вплотную и обхватил мое лицо ладонями, заставив заглянуть ему в глаза. – Бросай его. Бросай своего тупого смертного, который тебя не достоин, и будь с Лютером.

– Таран...

– Между вами есть что-то такое, чего я не видел ни в одной другой паре. Когда вы смотрите друг на друга, остальной мир перестает существовать.

– Таран...

– На этом этапе я убежден, что даже Клан хочет, чтобы вы были вместе. И ты, совершенно очевидно, тоже хочешь с ним быть. Так что не трусь, Дием, и выбери Лютера.

Я отшатнулась, и Таран выпустил мое лицо из рук. Тысяча противоречивых реакций вела кровавую войну внутри меня, и я не знала, которая выйдет победительницей.

– Ты прав, – наконец сказала я.

Лицо Тарана озарила яркая, как солнце, надежда.

– Прав?

– Да. – Я нервно сглотнула. – Ты действительно не имеешь права просить меня о таком. – Мгновение ока, и надежда Тарана угасла. – С кем мне быть, решаю только я. Не ты и уж точно не Клан.

– Знаю, что решаешь ты, просто...

– И, боги упасите, я жутко устала выслушивать мнение каждого жителя королевства о том, за кого мне выходить, а за кого нет.

– Дием, я не это пытался...

Я встала, мой голос звучал громче с каждым словом:

– Ты не знаешь, что я хочу. Таран, ты и меня совсем не знаешь. Поэтому не лезь.

Таран вскочил на ноги и зло уставился на меня с высоты своего огромного роста:

– Знаешь, Дием, ты тоже права. Я думал, что понимаю тебя, ну или, по крайней мере, понимаю, что ты за человек. Очевидно, я ошибался.

– На этой неделе тебе повезет, Таран, – с горечью пообещала я. – Через три дня вы навсегда от меня избавитесь. И ты, и Лютер.

У Тарана вытянулось лицо, его злость рассыпалась в пух и прах.

– Королевушка... – пробормотал он и потянулся ко мне, но я вырвалась из его тисков и ушла.

Глава 36

Настала пора последнего Домо-приема.

Сегодня мне предстояло встретиться с последним из Двадцати Домов – Домом Жислен, маленькой семьей, объединяющей небольшое число Потомков, но, благодаря удачным операциям с золотом, скопившей несметное богатство. Я ожидала, что окончание Домо-приемов принесет облегчение или хотя бы мрачную завершенность моих мытарств, но вместо этого тревожилась сильнее, чем когда-либо.

– Последний Домо-прием! – пропела Элинор, лучезарно улыбаясь мне по дороге в зал собраний. – И идеальный Дом для завершающей встречи. Дом Жислен никогда ни с кем не враждует.

– Значит, эту встречу я, вероятно, завершу с кинжалом в груди, – пробурчала я.

Элинор усмехнулась и похлопала меня по руке:

– Думаю, сегодня ты в полной безопасности. Как самый мелкий Дом, Жислены слишком уязвимы, чтобы мутить воду.

На деле за два дня до Оспаривания не было особой разницы в том, пройдет ли эта встреча прекрасно или ужасно. Двадцать Домов изложили свои требования, я – свои предложения. На уступки ни та ни другая сторона не пошла, и теперь я могла только ждать того, как сложится моя судьба.

– А Лили и Теллера впрямь можно оставить без охраны, пока все сидят в зале собраний? – спросила я.

Шедший следом за нами Таран пробурчал что-то невнятное. Я вопросительно на него глянула, но он отказывался смотреть мне в глаза. После ссоры накануне вечером мы почти не разговаривали, отчего сопровождать меня, как поручил Лютер, ему стало особенно неудобно.

– В твоих покоях им ничего не грозит, – заверила меня Элинор. – И без охраны они не останутся. Твои покои караулит половина Королевской Гвардии.

– Они все подчиняются Реми, – буркнула я.

– Это лишь на ближайшие два дня, – радостно напомнила Элинор.

Я промолчала.

– Реми их не тронет, – наконец проговорил Таран, голос которого звучал резковато. – Он ничего от этого не выиграет, да еще знает, что Лютер убьет его за малейшую попытку.

– Да, – кивнула Элинор, – с ними все будет в порядке. Просто Лютер слишком тревожится, потому что дело касается Лили.

– Лютер слишком тревожится, потому что дело касается Дием.

Я снова оглянулась на Тарана, и тот многозначительно на меня посмотрел.

Когда мы в последний раз вошли в зал собраний, Реми, Гэрет и Эмонн вместе стояли в углу и тихо, но оживленно переговаривались. Аликс уже сидела. Что-то в ней было не так. Обычно она казалась невозмутимой, как Лютер, но сегодня ее лицо дышало тревогой.

Увидев меня, Аликс вскочила на ноги. Я двинулась было к ней, но Эмонн одним плавным движением встал у меня на пути.

– Ваше Величество, – проворковал он и наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку. – Поздравляю вас с последним Домо-приемом. Встречи определенно получились увлекательными. – Эмонн подмигнул мне, в лазурных глазах у него заблестел намек.

Я через плечо глянула туда, где теперь шептались Таран и Аликс. Эмонн встал так, чтобы заблокировать мне обзор.

– Слишком давно у нас с тобой не было шанса поговорить, – сказал Эмонн. – Я так скучал по нашим беседам.

– Я была занята, – соврала я, потому что занималась лишь тем, что сутки напролет кисла у себя в покоях; только мне надоел флирт, который всегда подразумевало общение с Эмонном.

Мой резкий ответ заставил Эмонна наклонить голову набок.

– Я надеялся похитить тебя для небольшой...

– Дием! – шепотом позвала Элинор.

Она стояла рядом с Тараном и Аликс и лихорадочно махала рукой, подзывая меня.

– Пожалуйста, извини, мне нужно... – Я не договорила, силясь протиснуться мимо Эмонна.

Его ладонь сжала мне предплечье и рывком вернула на прежнее место.

Я уставилась на Эмонна в полном изумлении. Мышцы дрожали от нужды как-то отреагировать – пришлось сдерживаться, чтобы сохранить свои тренировки в секрете и не повалить его лицом на каменный пол.

– Я не закончил, – заявил он приторным голосом.

– Убери руку.

– После всего, что я для тебя сделал, думаю, что имею право на пару минут наедине с тобой.

Мелькнула золотистая кожа – сжатая в кулак ладонь метнулась между нами и схватила Эмонна за запястье.

– Руки прочь, говнюк! – прорычал Таран и широкой грудью навалился на брата, чтобы лишить его равновесия.

Эмонн ответил таким же злым взглядом, и они наклонили головы друг к другу, как дикие бараны.

Из-за разницы в характерах зачастую с трудом вспоминалось, что эти двое – братья, но сейчас это было совершенно очевидно. Дело было не в их загорелой коже и не в золотистых волосах, а в многолетней ненависти, кипевшей в их глазах: такую глубокую личную обиду может породить лишь кровное родство.

Эмонн снова повернулся ко мне.

– Дием, тебе не стоит меня игнорировать. Не я один шкурно заинтересован в том, чтобы наши отношения оставались сердечными, так ведь? – Эмонн приподнял уголок рта, довольный своей завуалированной угрозой.

– Ты грязный, подлый, скользкий кусок гнилого мусора, ты... – зарычал Таран.

– Таран, отпусти брата, – спокойно попросила я, и его взгляд метнулся ко мне.

– Дием, не позволяй ему собой помыкать.

– Отпусти Эмонна, – повторила я, – пожалуйста.

Громко заворчав, Таран оттолкнул руку брата, но угрожающей позы не изменил.

Эмонн победоносно ему улыбнулся:

– Ты слышал, что сказала дама? Брысь!

Таран выпятил грудь, заставив старшего брата отступить еще на шаг.

– Таран! – предостерегающе повторила я.

Он снова посмотрел на меня, и теперь в его взгляде читались недоумение и капелька обиды на предательство. Таран фыркнул и отвернулся.

Едва он оказался вне зоны досягаемости, я взялась за дело – повела плечом, с глухим стуком сбросила ладонь Эмонна, затем локтем подцепила ему локоть, так что его рука вывернулась за спину под неестественным углом. Эмонн выгнулся назад и вскрикнул от боли и удивления.

Я наклонилась к нему так, что губами коснулась уха.

– Плевать мне на то, что ты для меня сделал и какие мои секреты знаешь. Ни на какую часть меня ты, Эмонн, права не имеешь, – зашипела я. – А если еще раз схватишь меня так, я отвечу не голыми руками, а ножами и кинжалами.

Незнакомые мне Потомки начали входить в зал, но, увидев нас, замерли. Направившись поприветствовать гостей, Реми и Гэрет смерили меня одинаковыми хмурыми взглядами, а я быстро выпустила Эмонна из тисков.

– Это большая ошибка с твоей стороны, – возмущался Эмонн.

– Я принимаю твои извинения, – сухо проговорила я, развернулась и ушла, не дав ему изрыгнуть очередную завуалированную угрозу.

Таран смотрел на меня в полном восторге.

– Беру обратно каждое сказанное мной слово, – прошептал он. – Никогда больше не буду на тебя злиться.

– Крайне сомнительно. Таран, в чем дело? Почему все шепчутся?

Его веселье мигом испарилось.

– Реми – говнюк.

У меня аж дыхание перехватило.

– Лили... Она в порядке? Он не...

– Ваше Величество! – позвал голос у меня за спиной.

Я обернулась и увидела мужчину, который шел ко мне, раскрыв объятия. Он буквально утопал в золоте: на шее были золотые цепи, в ушах и на бровях – золотые гвоздики, на одежде – золотая вышивка. Даже его волосы казались покрытыми желтым металлом.

– Добро пожаловать, Дом Жислен! – проговорила я, и мы обнялись.

Реми показал на составленные стулья и кресла.

– Давайте приступим? – предложил он тепло и, как всегда, дипломатично.

– Лютер еще не подошел, – заметила я. – Нужно дождаться его прихода.

– Нет, не нужно, – возразил Реми. – Сегодняшний прием мой сын пропустит. Прошу всех занять места.

По коже у меня пробежал холодок. Я попыталась перехватить взгляд Реми, чтобы узнать больше, но он старательно прятал глаза, полностью сосредоточившись на гостях.

Я переключила внимание на Тарана, который успел отойти от меня и опуститься в кресло. Он лишь молча покачал головой. Я осталась стоять, думая, какую сцену готова устроить, когда Таран беззвучно прошептал одно-единственное слово: «Потом».

Я неохотно опустилась на свой трон. Грози Лютеру опасность, Таран ни за что не обрек бы меня на многочасовое политическое позерство.

Или обрек бы? Может, он считал, что Лютер мне настолько безразличен, что присутствовать на маловажной встрече для меня важнее, чем прийти ему на помощь?

Впрочем... разве я дала Тарану повод думать иначе?

* * *

Следующие два часа были пыткой.

Смотреть на представителей Дома Жисленов, а не на открытую дверь, в которую, как я надеялась, вот-вот войдет Лютер, удавалось с трудом. Я улыбалась, говорила пустые банальности, а сама придумывала объяснения одно катастрофичнее другого. Руки дрожали от нужды обнять Теллера с Лили и убедиться, что с ними все в порядке.

И с Лютером тоже.

Я ругала себя за то, что усадила своих приближенных вне поля моего зрения. При любой возможности я вскакивала с места, чтобы долить вина в кубок и украдкой посмотреть на них. Это хоть немного утешало. Паника Аликс поблекла до обреченности, Таран хмурился, Элинор казалась почти такой же потерянной, как я.

Как я и предполагала, последний Домо-прием получился заурядным и незапоминающимся. Жислены изливались обычной бурной похвалой, на которую Реми отвечал с равной льстивой энергией. К моему облегчению, ни о смертных, ни о полукровках никто даже не обмолвился, и к моменту, когда Жислены наконец собрались уходить, я сказала буквально пару предложений.

Едва последний из Жисленов исчез в коридоре, я повернулась к Реми:

– Что вы наделали? Где Лютер?

Он выпрямил спину:

– В Домо-приемах участвуют лишь члены Королевского Совета и ваши личные советники. Присутствие моего сына не обязательно.

– Лютер – член Королевского Совета.

– Уже нет.

– Он лишил Лютера всех титулов, – тихо проговорил Таран, вставая рядом со мной.

Я уставилась на него, потом на Реми:

– Вы не имели права. Те титулы дарую я.

– Только после коронации, – невозмутимо уточнил Реми. – До тех пор мне решать, кто участвует в Совете. – Он поправил свой камзол. – Насколько я понимаю, вы отказались назначить моего сына своим личным советником вопреки всем его усилиям и неделями отказывались от его услуг. Вам сто́ит быть благодарной – теперь наши позиции совпадают.

Мои пальцы сжались в кулаки, грудь зарокотала от сбившегося от гнева дыхания, хотя ненавидела я в основном себя. Реми был до возмутительного прав. Какие основания имела я возражать против того, что, фактически, сделала сама?

– К кому перешли титулы Лютера? Дайте угадаю! – Я фыркнула. – К вам?

– Ко мне. – Эмонн выступил вперед и скрестил руки на груди. – Я лично сообщил бы тебе эту новость до начала приема, если бы ты только нашла для меня время.

– Гребаный Клан! – изрыгнул Таран. – Его? Реми, ты назначил плаксу-придворного Верховным генералом?! Да он ни дня в Королевской Гвардии не служил!

– Следи за тем, что говоришь, братишка, – посоветовал Эмонн. – Этот плакса-придворный теперь решает, куда вас отправят служить. Вас обоих, – уточнил он, глянув на Аликс. – Говорят, на западном побережье тоска и уныние. Думаю, пара лет на болотах пойдет вам обоим на пользу.

Лицо Тарана побагровело от ярости. Я схватила его за руку, без слов умоляя не пороть горячку.

– А... Страж Закона... Этот титул тоже перешел к тебе?

Я почувствовала, как напряглись мышцы Тарана: его посетила та же самая мысль, от которой мне стало дурно.

Эмонн кивнул, его лицо стало непроницаемым. Однажды он назвал Лютера убийцей за то, что тот носил титул Стража Закона. Это было частью его интриг, или оставалась надежда, что Эмонн остановит казни детей-полукровок, как это тайком делал Лютер?

Я снова обратила гнев на Реми:

– Ваша месть недальновидна. Через два дня либо коронуют меня, либо королем станет Лютер, а вы сделали врагами нас обоих. Я думала, вы умнее.

Реми заметно напрягся, потом обменялся взглядами с Гэретом, который казался до отвратительного довольным.

– Мой брат просто делает то, что должен для защиты семьи, – проговорил Гэрет и, поджав губы, обвел меня взглядом. – Мы видели, что случилось с вашими близкими. Вряд ли вы рассчитываете на то, что мы обречем на ту же участь тех, кто дорог нам.

Злобные слова пронзили меня прямо в сердце, я ссутулилась: жестокость Гэрета ударила меня с безжалостной точностью.

– Да пошел ты! – прошипела я.

Гэрет улыбнулся еще шире, одну руку положил на спину брату, другую – на спину старшему сыну и повел их к двери.

– Это неправильно! – вскричала Элинор и бросилась к дядям, удивив всех присутствующих в зале. – Дием сейчас одна из нас, Лютер отдал Дому Корбуа всю жизнь. А вы не о семье заботитесь, а только о себе самих.

Непривычно притихший Реми мрачно пожал плечами, а Гэрет ухмыльнулся:

– Следи за собой, племянница! Посуду на кухнях дворца ты не моешь лишь благодаря нашей щедрости.

Элинор перекинула волосы через плечо и скрестила руки на груди:

– Лучше до конца дней посуду мыть, чем жить по вашим правилам!

– Отлично! – Гэрет глянул на старшего сына, изогнув бровь. – Эмонн, вели стражам немедленно вынести вещи Элинор из дворца. Пусть к Бездомным отправляется!

Элинор охнула, Эмонн замер, Реми покачал головой и зло на меня посмотрел:

– Видите, что вы сделали с нашей семьей? Мы тысячу лет славились силой, а вы за несколько недель нас рассорили.

Мне следовало радоваться. Именно это я собиралась сделать – разрушить Потомков изнутри, начиная с Дома Корбуа. Я внесла раскол между членами самой влиятельной семьи Люмноса, который, возможно, не удастся устранить.

Вот только навредить мне удалось лишь тем, кто теперь меня поддерживал.

Таран обнял Элинор за плечи и притянул к себе:

– Через два дня Дием победит в Оспаривании, и эти двое навсегда лишатся власти.

Гэрет пожал плечами, ничуть не обеспокоенный угрозой сына.

– Посмотрим, – сказал он, улыбнувшись мне. – За два дня может случиться очень многое.

Глава 37

Таран, Аликс и Элинор молча шли за мной по дворцу к моим покоям, в главной комнате которых Теллер и Лили играли в карты. Они вскочили на ноги, когда наша четверка влетела за дверь подобно бушующему торнадо.

Элинор ввела их в курс дела, а Таран разразился красочной тирадой о размерах гениталий Эмонна и о том, как именно он поступит с ними после моей коронации.

– Это ничего не меняет, Ваше Величество, – сказала подошедшая ко мне Аликс. – Мы клялись в верности вам, а не Реми.

Я кивнула в знак благодарности:

– Насколько все плохо? Эмонн впрямь может выслать вас обоих из столицы?

– Он может отдать приказы, а мы – отложить отъезд до твоей коронации.

«Если до коронации дойдет», – мрачно подумала я.

– Но Эмонн может снять меня с поста заместителя генерала, – со вздохом проговорила Аликс. – Если такое случится, я могу лишиться возможности приставлять стражей к твоему брату. Они верны Лютеру, но не смогут ослушаться непосредственного приказа, если им велят уйти. Ослушавшиеся приказа сами рискуют быть повешенными.

– Если Эмонн снимет тебя, то кого назначит своим заместителем? Вдруг мы сумеем перетянуть его или ее на свою сторону?

– Элеану, – хором ответили Таран и Аликс.

– Но это же ерунда, – сказала я, нахмурившись. – Эмонн ненавидит Элеану. Он сам мне так говорил.

– Конечно говорил! – изрыгнул Таран, судя по виду, готовый пробить кулаком каменную стену. – Каждое его слово – ложь.

– Эмонн и Элеана очень близки, – пояснила Аликс, поморщившись в знак сочувствия. – Из-за этой дружбы отношения Эмонна и Лютера всегда были натянутыми.

Я замялась, тут же переосмыслив каждый свой разговор с Эмонном.

– Но ведь... на ужине кузенов...

– Эмонн ее пригласил, он тебе не рассказывал? – негромко спросил Таран. – Он и места распределил так, чтобы Лютер сидел рядом с ней. Они вместе добивались того, чтобы вас поссорить.

Аликс кивнула. В ее взгляде было столько жалости, что я густо покраснела, устыдившись собственной наивности. Козни Эмонна казались эгоистичными, но безвредными; мне в голову не приходило, что его ближайшая союзница – женщина, больше всех желающая мне смерти.

Семена сомнения в Лютере, которые он во мне посадил... Моему дрожащему от страха сердцу требовалось оправдание бегства, и я с излишней готовностью воспользовалась для этого ложью Эмонна.

В горле встал комок.

– Если понадобится, мы уйдем в отставку из Королевской Гвардии, – проговорил Таран. – Даже монарх не может заставить Потомка служить против его воли. Самое большее, что может сделать Реми, – изгнать нас из Дома Корбуа.

– Как он только что изгнал меня, – тихо проговорила Элинор, судя по зеленоватому лицу, потрясенная до глубины души.

Лили взяла ее за руку и пожала.

– Это же только на два дня, – с чувством проговорила Аликс. – Какие бы планы они ни строили, два дня мы вытерпеть можем.

Два дня.

У меня застучало в висках.

Теллер повернулся ко мне с мрачным видом:

– Дием, тебя должны короновать. Иначе...

– Я понимаю, – перебила я.

Теллер наклонил голову набок и прищурился. Означало это, что он видит во мне больше, чем мне хотелось показать.

Я повернулась к Аликс и Тарану:

– Где он?

Они переглянулись, прекрасно понимая, кого я имею в виду.

– В Люмнос-Сити, – ответила Аликс после долгой паузы.

– Для чего?

– Для тебя, – отозвался Таран, пронзив меня взглядом. – Чтобы убедить Дома не оспаривать твои права.

Я закрыла глаза, запрещая ногам подгибаться, ведь мир завертелся вокруг меня.

– Дием, если твои права оспорят... – снова начал Теллер, голос которого звучал строго и серьезно.

– Я сказала, что понимаю, – процедила я. – Что будет с Элинор?

– Я велю перенести ее вещи сюда, – проговорила Аликс. – Элинор может остаться в твоих покоях до Оспаривания.

– А если я проиграю Оспаривание, то всё? Элинор изгонят из Дома Корбуа?

Все обменялись тяжелыми взглядами.

– Дием, ты не можешь проиграть, – настойчиво проговорил Теллер. – Не можешь, и точка. Ты должна победить, иначе...

– Знаю! – крикнула я. – Пламя пламенное, Теллер, думаешь, каждую богами проклятую минуту каждого богами проклятого дня я не думаю о том, сколько людей пострадает, если я провалюсь в ситуации, когда провалы – всё, на что я способна?

Теллер вздрогнул и отступил на шаг.

– Дием... – негромко позвала Элинор.

Я потерла виски:

– Простите. Я... я отлучусь на секунду. – Я развернулась и убежала к себе в спальню, захлопнув за собой дверь.

Стиснув зубы, я меряла комнату шагами под аккомпанемент бешено бьющегося сердца.

Осталось два дня.

Два дня.

От недели к неделе бремя у меня на плечах становилось все больше, тяжелее, мучительнее. Поначалу оно придавало мне сил, подгоняло, напоминало обо всех, кому мог помочь мой успех.

Но с каждой неудачей камни превращались в валуны, валуны – в горы, крутые, островерхие, смертельно опасные для восхождения, сам вес которых грозил похоронить меня заживо.

Что случится, если я провалюсь? С Теллером, с Лили, со всеми, кого я пытаюсь защитить? Смертных изгонят из Люмноса? Генри отдаст жизнь, выполняя самоубийственное задание Хранителей? Мои друзья-Корбуа будут навсегда уничтожены за тридцать дней верности мне?

Или они все меня забудут? Может, было бы милосерднее, если бы мое мимолетное правление кануло в небытие? Или же моя жизнь станет поучительной историей, предостережением всем будущим Потомкам об ужасном конце, грозящем тем, кто тоже симпатизирует смертным.

Я хоть что-то хорошее сделала? Или только всё сильно испортила?

В спальне вдруг стало слишком тесно, казалось, стены сдвигаются с каждым испуганным вздохом. Я посмотрела на Сору: гриверна расхаживала по насесту синхронно со мной, а потом краем глаза заметила металлический блеск. На туалетном столике лежали подарки гостей бала, в самом центре – маленький золотой диск.

Я подошла к столику и взяла компас из Мероса. Красная стрелка кружилась под стеклянным куполом, разыскивая то, что больше всего желало мое сердце. Я ждала-ждала-ждала ответ, но стрелка продолжала свой бесконечный поиск, дико вращаясь без остановки.

Потому что... чего я хотела?

Я Оспаривание-то пережить хотела? Если корона сейчас казалась слишком тяжелой, насколько хуже будет, когда я смогу носить ее по-настоящему?

Или мне хотелось сбежать? Я могла бы взять Теллера, сесть на Сору и исчезнуть в каком-нибудь отдаленном уголке Эмариона. Такой выход казался трусливым, зато по крайней мере жизнь моего брата была бы в безопасности, чего, будучи королевой, я гарантировать никогда не смогла бы.

А как насчет моего сердца? Я гналась за одним мужчиной, убегала от другого, мучилась из-за обещаний и секретов, ожиданий и привязанностей. Я знала, что пугает меня, что волнует; что вселяет страх, что – надежду; но на один вопрос я так и не ответила: чего я хочу?

Компас у меня на ладони дернулся, стрелка резко остановилась. Ноги сами понесли меня за красной линией компаса – через комнату к Сориному насесту и к краю дворцовой стены. Неведомый объект моих желаний явно был не здесь.

Забежав обратно в покои, я накинула плащ из Монтиоса, чтобы защититься от пронизывающего ветра, и вернулась к Соре. Золотые глаза гриверны глянули на компас, потом посмотрели вдаль, и оперенные крылья расправились.

Я перекинула ногу через Сорину спину, и мы взмыли в небо. Я поморщилась, понимая, что Таран разозлится на меня за побег из дворца, но внутреннее чутье подсказывало: за стрелкой компаса мне нужно следовать одной.

Неведомая магия позволяла компасу четко видеть мои чувства, и Сора ее явно ощущала, ведь при всех ее наклонах и поворотах направление стрелки не менялось. Через несколько мгновений сверкающий дворец остался позади, а впереди замаячила тусклая серая грязь Смертного Города. При виде нее у меня сердце замерло.

«Генри, – догадалась я. – Компас ведет меня к Генри».

Неожиданно проснулась паника – пришлось бороться с соблазном развернуться и лететь обратно. С Генри я не разговаривала с тех пор, как они с Вэнсом сбежали от меня две недели назад.

Сначала я радовалась тому, что появилось время сосредоточиться на делах во дворце, но по мере приближения Оспаривания тишина между нами становилась все более... громкой.

Сора подлетела к Смертному Городу, и я затаила дыхание. Что я скажу? Какую правду Генри увидит в моих глазах, если внимательно присмотрится?

Но вот мы оказались над центром Смертного Города, где стоял дом Генри, и Сора повернула к побережью.

Вдали показались темные очертания Кёриля, зеленого острова в центре Святого моря. Об острове я мало что знала помимо того, что он закрыт для всех, кроме монархов, но, глядя на него, вдруг почувствовала порыв – услышала проникновенное пение сирен, зовущих переправиться через сверкающие лазурные волны и ступить на мшистые берега Кёриля.

«Иди сюда, Дочь Забытого!»

Я громко охнула. Голос я не слышала со дня гибели отца и никогда прежде не слышала, чтобы он куда-то меня звал. Неделю за неделей я ждала, что он зазвучит, даже молила его об этом. Казалось, голос бросил меня – до этого самого момента.

Прежде чем я успела усомниться в странном зове или поддаться ему, Сора снова изменила направление полета и пошла на снижение. Едва ее лапы коснулись земли и движение остановилось, я поняла, где мы.

Передо мной был большой почерневший участок – место, где когда-то стоял дом моих родителей.

– Не понимаю, – пробормотала я, слезая с гриверны. – Здесь же никого нет.

Мои внутренности скрутило в узел. Я посмотрела на компас, лежащий у меня на ладони. Его алая стрелка дрожала и показывала на темный кратер, оставленный взрывом моей энергии. Когда я подошла к краю, два неожиданных открытия заставили меня замереть.

Во-первых, изменилась земля, на которой некогда стоял наш дом. На похоронах края кратера были облеплены твердым слоем блестящего оникса, но сейчас странные камни исчезли все до одного, обнажив торфянистую почву.

Во-вторых, в траву сразу за краем кратера вонзили меч, инкрустированный драгоценностями, эфес которого я узнала бы из тысячи. Меч Лютера – меч Корбуа.

Я обвела золоченый эфес пальцем. Без этого меча я никогда Лютера не видела. Обнаружить его брошенным здесь, после того как Лютер поднял его на отца, чтобы защитить меня...

Страшные, пугающие варианты развития событий заполнили мне мысли – вот только на клинке не было ни крови, ни следов недавнего использования. А учитывая то, как ревностно Реми относился к фамильным реликвиям, я сомневалась, что он оставил бы меч здесь даже в качестве предостережения.

Необъяснимое внутреннее чутье подсказывало, что Лютер оставил здесь меч по собственной воле. Я только не могла понять почему.

Я снова посмотрела на компас, стрелка которого по-прежнему дрожала с такой силой, что я испугалась, как бы не треснуло стекло. Показывала она на деревья за обугленной землей.

Я осторожно перешагнула через край глубокого кратера и зашагала к его центру, щурясь в тусклом свете.

У меня екнуло сердце. Вдруг компас привел меня к чему-то изобличающему убийцу моего отца? Мой стихийный пожар уничтожил место преступления вместе со всеми уликами. Несколько вечеров я бродила по участку, разыскивая хоть малейший намек на личность убийцы. Тот, кто это сделал, умело замел следы.

А я невольно ему помогла.

Но если я что-то упустила... Месть, безусловно, занимала одно из первых мест в списке того, чего жаждало мое сердце.

Я прибавила шаг, радостное волнение нарастало во мне вместе с дурным предчувствием. Я пересекла центр кратера, и компас у меня в руке стал горячим. Когда я снова на него взглянула, красная стрелка исчезла, а лимб ослепительно сиял.

Я внимательно оглядела гарь, потом участок вокруг нее. Что могло здесь находиться из того, чего мне больше всего хотелось?

А потом догадка осенила меня. И сломала.

Мой отец.

Моя семья, четверо Беллаторов вместе.

Мой дом, безопасный, полный радости пузырек моего детства.

Именно то, чего мне больше всего хотелось, вернуть я себе не могла. Никогда в жизни.

Плотина прорвалась, неделями сдерживаемая боль обрушилась на мое тело. Все разочарования, которые я старательно осаживала и сдерживала; жизнь и любовь, которые я навсегда потеряла, – все это вырвалось из моей души со страшным рыданием.

Я рухнула на землю так тяжело, словно бремя, которое я несла, обрело физическую форму. Я оплакивала себя, всех, кого я потеряла, но особенно я оплакивала тех, кто пострадал или вот-вот пострадает из-за моего провала.

Я оплакивала своих родных и своих друзей-Корбуа, чьи жизни я подвергла опасности. Я оплакивала детей-полукровок, потерявших своего спасителя, потому что он был мне верен. Я оплакивала семьи смертных, которые разрушатся, когда Двадцать Домов добьются своего.

Я оплакивала каждого, кто молился, чтобы лучик надежды озарил его унылую, тяжелую жизнь, но утонул в вечном мраке.

Я плакала, пока садящееся солнце и восходящая луна не проплыли по небу словно парусники, а когда слезы иссякли, судорожно вдохнула и поднялась на колени.

– Прости, отец, – проговорила я дрожащим, срывающимся голосом. – Я посмотрела на землю и вздрогнула, вспоминая холодную неподвижность тела Андрея, когда судорожно его обнимала. – Боюсь, у меня не хватит сил победить на Оспаривании. Все рассчитывают на меня, а я подведу их так же, как тебя. – Подавшись вперед, я зарылась пальцами в сырую почву, мечтая закопаться в нее поглубже и проспать тысячу лет. – Тьма надвигается, – шепнула я, – а у меня нет сил искать свет.

– Тогда создай его сама.

Голос заставил меня выпрямиться. Обернувшись, я увидела брата, стоявшего у меня за спиной, убрав руки в карманы. С другой стороны поляны нас караулили Аликс и Таран с перекошенным от злости лицом, остановившиеся у самой опушки.

– Вся вычурная магия Потомков в твоем распоряжении, – проговорил Теллер. – Может, пора прекратить поиски света и создать его самой?

Я грустно покачала головой:

– Я не умею. При каждой моей попытке становится только хуже.

– Тогда продолжай пробовать. Прекрати себя жалеть, соберись и попробуй снова. Не останавливайся, пока не поймешь, что к чему. Именно так действовала бы Дием Беллатор, которую я знаю.

Теллер сел рядом со мной, опершись на руки, и мы стали вместе смотреть на место, где стоял дом наших родителей, на пепелище всего, что мы когда-то любили. Я почти слышала отзвуки нашего смеха, с которым мы убирались и готовили, играли и тренировались, – они и дразнили меня, и утешали.

– Поверить не могу, что его больше нет, – сказал Теллер. – Он столько битв прошел, столько всего перенес... Мне всегда казалось, он найдет способ избежать смерти.

Я кивнула, слишком измученная, чтобы подобрать слова.

– Думаешь, он нас видит? – спросил Теллер. – Думаешь, он смотрит на нас оттуда, где сейчас находится?

Я низко опустила голову:

– Надеюсь, что нет.

Теллер тяжело вздохнул, придвинулся ко мне и притянул к себе:

– Ди, ты перестала бороться. Ты сдалась.

Я попыталась вырваться, но Теллер держал меня крепко.

– Как ты можешь так говорить? – огрызнулась я. – Последние недели я только и делаю, что борюсь.

– Кулаками ты точно машешь, куда бы ни шла, но не борешься. Ты делаешь вид, что борешься, тянешь время, выжидая, пока кто-нибудь не нанесет смертельный удар. Ты потеряла дух, который... делает тебя тобой. – Теллер обнял меня еще крепче и сжимал плечо, пока я не заглянула ему в глаза. – В чем заключался самый важный урок отца? О чем он напоминал нам во время каждой тренировки? – настойчиво спрашивал Теллер.

– Главное – выжить, – прохрипела я.

Теллер кивнул, повторяя наставления нашего отца:

– Главное – выжить. Любой ценой, во что бы то ни стало. Сначала выживи...

– ...потом думай о последствиях, – договорила я.

Я посмотрела вперед на опаленную землю, вспоминая наш с отцом последний спарринг и слова, с которыми он меня оставил: «Моя дорогая Дием, я не могу сказать тебе, что делать с твоей жизнью. Но, что бы ты ни выбрала, будь умницей. И самое главное – выживи. Твоя жизнь слишком драгоценна, чтобы бездарно ее потерять».

– Мне страшно, Теллер, – призналась я, и мой голос зазвучал чуть сильнее оттого, что наконец прозвучала правда. – Пламя пламенное, мне так страшно!

– Мне тоже страшно. При мысли, что потеряю тебя... – У Теллера задрожал голос, и я прижалась к его плечу.

– Думаешь, отец чувствовал что-то подобное перед битвами? – спросила я. – Думаешь, он когда-нибудь убегал и рыдал в большой насыпи?

Теллер ухмыльнулся:

– Он и кое-что похуже делал. На похоронах один из его приятелей рассказал мне, что перед самой первой битвой отцу было так худо, что его стошнило прямо на новенькую форму. Сослуживцы заставили его кататься по земле, чтобы перебить запах.

Настоящий смех сорвался у меня с губ, застав врасплох.

– Расскажи он такое мне, я неделями бы его дразнила.

– Наверное, поэтому он тебе и не рассказывал. – Улыбка Теллера смягчилась, выражение лица стало задумчивым. – Я однажды спросил отца, которую из битв он считает наиболее сложной. Он ответил, что первую, в которой участвовал как командир, потому что тогда все погибшие на поле боя были на его совести. Каждую смерть он ощущал бременем на своих плечах.

– Вот и мне так кажется. Я не смерти боюсь, а всего остального. На меня столько людей рассчитывает. Я боюсь их подвести.

– Тогда борись.

Я безропотно кивнула:

– Я попробую.

– Нет. – Теллер прижал ладонь мне к затылку, заставив повернуться лицом к нему. – Борись, Ди! Борись с огоньком, который, я знаю, горит у тебя внутри. Борись так, будто тебя злит уже то, что твои права осмелились оспорить. – Теллер коснулся лбом моего. – Борись, как гребаная Беллатор!

Где-то во мраке вспыхнул огонек.

– У меня на глазах ты спарринговалась с мужчинами втрое крупнее тебя и на десятки лет опытнее. Ты в одиночку сражалась с целыми ватагами. Не знаю никого страшнее Лютера, а ты отбивалась от него, как от назойливой мухи.

Между всхлипами вырвался еще один смешок.

– Похоже, у меня привычка ввязываться в драки, где я в подавляющем меньшинстве.

– Привычка?! – фыркнул Теллер. – Да ты практически выживаешь за счет этого.

Я игриво ткнула его в бок, хотя моя улыбка дрогнула.

– Вдруг на этот раз я перегнула палку?

Теллер задумчиво нахмурился:

– Ты сделала это по правильным причинам?

Я подумала обо всех тех, кого пыталась защитить, и огонек у меня в сердце разгорелся чуть ярче.

– Да.

– Твои противники заслужили перегиб палки?

– Да, боги, да!

– Тогда прекрати в себе сомневаться. Я знаю, что ты справишься. Мы все это знаем. Ты королева, и, самое главное, ты дочь Андрея Беллатора – вот и сражайся как подобает.

Я закрыла глаза и позволила словам брата проникнуть мне в душу. Словно ветерок подул на тлеющие угли – дух внутри меня вспыхнул и разгорелся. Я позволила ему пылать, выжигая сомнения, страх, чувство вины. Полностью мне от них никогда не избавиться, но я могла не позволить им управлять мной. Я могла отдать борьбе себя всю и молиться, чтобы этого хватило.

А если бы не хватило, я могла бы, по крайней мере, лечь в могилу, зная, что сделала максимум.

Потому что в нашем жестоком и несправедливом мире, где невинные умирают каждый день, а власть имущие смотрят на это сквозь пальцы и прячутся за комфортом своих привилегий, лучше что-то делать и терпеть неудачу, чем не делать ничего вообще.

Поэтому я буду пытаться. Я буду сражаться.

И, мерзни Клан в аду, я покажу этому королевству, что значит связываться с одной из Беллаторов.

Я наклонилась, зачерпнула пригоршню земли и набила ею сумочку на поясе. Домой я, может, больше не вернусь, так почему бы не взять дом с собой? Если носить у сердца любовь, отцовские наставления и все, что олицетворяет мой дом, ничто у меня его не отнимет.

– Ты точно готов к королеве Дием? – подначила я. – Сдается мне, мои враги не только в Двадцати Домах Люмноса.

Теллер отреагировал в лучших традициях младших братьев – закатил глаза и громко фыркнул.

– Нужно же кому-то сдерживать твое эго? Почему бы не мне этим заняться?

Я улыбнулась и протянула ему руку:

– Готов?

– Готов, Ваше Величество! – Теллер ухмыльнулся, когда наши ладони соприкоснулись с угрожающим хлопком. – Давай сразимся.

* * *

Я стояла на насесте за своей спальней и смотрела на серебро лунного света в первых заморозках этой зимы, покрывающего придворцовую территорию мерцающим пологом.

Рядом со мной сидела Сора. Обвив оперенным крылом, она прижимала меня к себе, а я чесала кожистую часть ее подбородка. Глаза у гриверны закрылись, из горла вылетало радостное урчание. Благодаря нашей эмоциональной связи последние недели никто не страдал от моего мрачного настроения больше, чем Сора, а теперь, когда я наконец его стряхнула, никто не испытывал большего облегчения.

Я смотрела на карниз: на подушечке из розового атласа лежал золотой шарик. Вот уже час я пыталась набраться смелости задать вопрос, терзавший меня неделями. Ответ на него я страшно хотела узнать и так же страшно боялась получить.

Сора схватила клювом уголок подушки, отчего золотой шарик слетел с нее и покатился по балюстраде. Я подалась вперед, чтобы схватить его, пока он не скатился с карниза, но когда собралась положить шарик на место, гриверна отдернула подушечку туда, где мне не достать.

– Сора! – возмутилась я.

В ответ гриверна фыркнула, не выпуская подушку из зубов. Я потянулась, чтобы отнять подушку, но гриверна умыкнула ее и швырнула в другой конец балкона.

– Полночь на дворе, я с тобой в «Принеси мяч» играть не буду. Погоди... это ты пытаешься поиграть в «Принеси мяч» со мной?

Гриверна выпустила из ноздрей клуб дыма, что прозвучало до жуткого похоже на смешок. Не успела я принести подушку, как хорошо обученная командам собака, Сора наклонила голову и клювом подтолкнула мне руку.

Я раскрыла ладонь и хмуро уставилась на шарик:

– Думаешь, стоит спросить?

В ответ янтарные глаза медленно моргнули.

– А если он скажет «нет»? – поинтересовалась я слабым голосом.

На это Сора не ответила, но сочувственная пульсация, которую я почувствовала по нити нашей связи, сказала все, что мне следовало знать. Что гриверна будет рядом со мной, каким бы ни был ответ.

Я шумно выдохнула и закрыла глаза. Как в ночь Бала Интронизации, странная вещица ощущалась пугающе живой, горячей и пульсирующей энергией. Сила, таящаяся у меня под кожей, зашевелилась, словно магия внутри шара шептала секрет неведомой магии внутри меня.

– Шар Ответов, вот мой первый вопрос. – Я замялась и проглотила вставший в горле комок. – Моя мать жива?

Ладонь зачесалась, а грубые насечки на поверхности шара зашевелились. Замысловатые узоры двигались и сплетались в символы, которые я не узнавала, потом в слова языка, которым я не владела, пока на гладкой золотой поверхности шара не проступили две четкие буквы: «ДА».

Радостный всхлип сорвался у меня с губ, за ним – неудержимый смех, в котором звучали облегчение и надежда.

Мама жива! Моя мама была жива!

Я прижала шар к груди, улыбаясь, смеясь, рыдая слезами счастья. После стольких дней, после всей этой неопределенности Орели Беллатор была жива.

И мы с ней могли снова встретиться.

Мне нужно было только пережить Оспаривание. Потом, через несколько недель, Лютер к ней отправится. Я заставлю его взять меня с собой, может, вместе с Теллером. Мы разыщем ее, вернем домой, снова оплачем гибель отца, но, по крайней мере, сделаем это вместе.

Я обвила руками чешуйчатую шею Соры и крепко обняла ее, снова заставив заворковать от удовольствия. Хотелось забежать в покои и сделать то же самое с Теллером, но он крепко спал, и, разбудив его, я спровоцировала бы разговоры о нашей матери и о Лютере, куда откровеннее тех, чем следовало бы заводить сейчас.

Впрочем, скоро и до них дойдет время. Я лицемерила, храня секреты, чтобы защитить брата, хотя очень злилась, когда так же поступали по отношению ко мне. Теллер заслужил правду, и он ее узнает от меня или в худшем случае от Лютера.

Я снова радостно вздохнула, поцеловала Сору в клюв и повернулась к своей спальне. Когда проходила через арку, ведущую ко мне в покои, появилась неожиданная мысль.

Остановившись, я подняла золотой шар к глазам: на его поверхности сверкали блики лунного света.

– Шар Ответов, – медленно позвала я, – вот мой второй вопрос. Мужчина, который меня зачал... мой родной отец... он еще жив?

Насечки снова пришли в движение, быстро и небрежно изображая всевозможные древние символы. На этот раз ответ занял больше времени, словно глубже залегал в пластах бесконечных и невероятных знаний шара.

Потом, как и прежде, на поверхности проступили буквы. У меня перестало биться сердце.

«ДА».

Глава 38

– Тебе не кажется, что это немного... слишком?

Я смотрела на свое отражение в зеркале, старательно сжимая губы, чтобы не расхохотаться.

– Ты королева, – напомнила Элинор, вешая мне на шею очередное ожерелье из драгоценных камней. – Для тебя «слишком» не бывает.

Лили энергично закивала в знак согласия, суетливо завязывая мне на талии пояс с бриллиантами.

– Ты должна внутренне слиться с короной, а чтобы почувствовать себя королевой, ты должна выглядеть королевой.

– Но ведь мне никуда особенно идти не надо, – возразила я.

– Ты королева, – повторила Элинор. – Любое место, куда ты идешь, особенное.

– Нашел! – воскликнул Таран, спеша ко мне с огромным куском ткани в руках.

Взвизгнув, Лили подбежала к нему и помогла развернуть находку – отрез темно-синего бархата, от края до края расшитый серебром, по краям отороченный белым мехом с черным крапом.

– Неужели это?.. – простонала я.

– Мантия! – хором ответили Таран и Лили, подтаскивая уродину ко мне.

Она была ужасающе длинной – тянулась через полкомнаты, отвороты крепились двумя огромными застежками, украшенными драгоценными камнями.

– Мантия? В самом деле?

Игнорируя мои протесты, они положили тяжелую ткань мне на плечи. Я умоляюще взглянула на Теллера и Аликс, которые вместе сидели на моей кровати и, скрестив руки на груди и ухмыляясь, наблюдали за ходом спектакля.

Вздохнув, я провела рукой по мягкому меху. Радуга драгоценных камней сверкала на кольцах, нанизанных на каждый мой палец, и на гроздьях ярких ожерелий, висевших у меня на шее.

– Хоть откланяюсь со стилем, раз сегодня последний полный день моей жизни, – пошутила я.

– Дием, хватит так говорить! Ты обещала! – напомнил мой посерьезневший братишка.

– Дурная привычка, – отозвалась я, сконфуженно ему улыбнувшись.

– Выглядишь прекрасно! – с восторгом проговорила Элинор. Она выбрала самый изысканный наряд в моем гардеробе – струящееся платье без бретелей из черного шифона, покрытое мозаикой из стекляруса, мерцающего при каждом движении. – Вот бы все королевство увидело тебя такой!

Элинор с надеждой на меня посмотрела, а я не смогла не ухмыльнуться. Она твердо вознамерилась на завтрашнем Оспаривании показать меня в сногсшибательном наряде, который мне следовало надеть на похороны.

– Со временем увидит, – заверила я. – Сегодня мы наряжаемся и празднуем, ну а завтра... – Посмотрев в зеркало, я перехватила взгляд моего брата. – Завтра мы сражаемся.

Теллер улыбнулся мне в ответ.

Напоследок я взглянула на корону, парящую у меня над головой, – на сияющий венец из усеянных звездами побегов, неземной красоты вещицу. Много людей погибло, чтобы ее надеть, и еще больше, чтобы ее защитить.

Я повернулась к собравшимся на меня посмотреть. Таран положил руку на плечи Теллеру. Перт караулил дверь и, перехватив мой взгляд, почтительно опустил голову. Элинор и Лили сияли, обнимая друг друга. Аликс медленно кивнула мне в знак одобрения.

Семья.

Эта маленькая, но влиятельная команда стала мне семьей. Я бы жизнь отдала за любого из них и не сомневалась, что по отношению ко мне они поступят так же.

Я перехватила взгляд брата и прочитала в его глазах отголоски своих мыслей. Я твердо решила, что завтра сдержу данное ему слово и отдам борьбе себя всю. Теперь я не сомневалась, что – если этого окажется недостаточно – после моей гибели его окружат любовью и заботой. Я подозревала, что и у смертных Люмноса появились новые союзники из числа Потомков.

Бремя у меня на плечах внезапно показалось не таким тяжелым.

– Нарядиться я нарядилась, а идти некуда, – засмеялась я и сглотнула, чтобы унять жжение в горле. – Теперь что?

– Мы устроили ланч для всех кузенов в большой столовой! – радостно объявила Лили.

– И места на этот раз постарались распределить удачнее, – добавил Таран, подмигивая.

– Но сначала проведем тебе последнюю тренировку, – вмешалась Аликс.

– Тренировку? В этом? – Стоило поднять руки, украшения зазвенели колокольчиками. – Я шевельнуться-то едва могу.

Аликс пожала плечами:

– Шевелиться не надо. На этот раз никакой физической борьбы. Только магия.

– И мы все придем, – добавил Теллер. – Ты обещала показать мне свою магию. Пора выполнять обещанное.

Я растянула губы в фальшивой улыбке:

– Чудесно! Жду не дождусь.

Таран и Теллер обменялись взглядами и ухмыльнулись. Элинор и Лили вместе бросились ко мне, чтобы помочь распределить безбрежное море синего бархата вокруг моего тела. По дороге в коридор я взяла предмет, брошенный мной за дверь спальни, и прикрепила к талии простым кожаным ремнем.

По дворцу мы шли группой, смех и веселая болтовня отражались от стен по мере нашего продвижения. В груди потеплело от такого аккомпанемента и окутавшего меня осторожного оптимизма. Впервые за долгое время я почувствовала себя... удачливой.

Полной надежд.

Когда мы шумно ввалились в подземную тюрьму, какофония сменилась негромким гулом: выяснилось, что мы не одни.

Прислонившись к колонне в центре огромного каменного зала, скрестив руки на груди и одной ногой упершись в стену, стоял черноволосый мужчина с зазубренным шрамом и пронзительным взглядом, который тотчас пересекся с моим.

– Лютер! – негромко позвала я.

Я не видела его со дня ссоры с Реми. Первым же утром, когда он не пришел на наш совместный завтрак, у меня сердце упало. Я поняла, как привыкла полагаться на постоянное присутствие Лютера, хотя изо всех сил старалась его игнорировать.

Мои спутники напряглись, глядя то на меня, то на Лютера. Я протиснулась вперед и спустилась по ступеням настолько грациозно, насколько позволяли ярды бархата, волочащегося за мной.

Когда я приблизилась, Лютер выпрямил спину, вытянул руки по швам и склонился в почтительном поклоне. Я, конечно, понимала, что так он хотел проявить уважение, но от подчеркнутой официальности жеста и от дистанции между нами, которую он подразумевал, в груди больно кольнуло.

– Ты вернулся, – проговорила я.

Кивнув, Лютер обвел взглядом мои украшения, мою мантию, мое платье:

– От тебя... глаз не отвести.

Румянец залил мне щеки.

– Элинор и Лили подумали, что сегодня мне будет полезно почувствовать себя королевой.

– И ты чувствуешь?

Уголок моего рта приподнялся.

– Ну, почти.

В пристальном взгляде горели невысказанные слова. По вспышке надежды, которую я в них увидела, было ясно, что мое собственное выражение лица выдало меня с головой.

– Ты кое-что потерял. – Откинув мантию, я отстегнула Меч Корбуа от кожаного ремня у меня на талии и протянула Лютеру – золоченый эфес и сияющий клинок оказались у меня на раскрытых ладонях.

Лютер посмотрел на меч, потянулся было за ним, потом замер.

– Лучше оставь себе. Его должен носить давший клятву защищать Дом Корбуа. Моя верность теперь, – Лютер снова заглянул мне в глаза, – связана не с Корбуа.

У меня засосало под ложечкой.

– Сейчас я слишком занята сохранением жизни нескольких тысяч смертных. Не мог бы ты оказать мне услугу и избавить меня от забот о Доме Корбуа? – Я отчаянно, но безуспешно пыталась сдержать улыбку. – Да и знаю я, как опасно отнимать у мужчин драгоценные игрушки. Они так из-за них кипятятся!

Лютер тоже не смог не улыбнуться:

– Как пожелаете, моя королева. – Он взял меч, не совсем случайно задев ладонями мои. – Отец хочет его вернуть.

– Так отдай его Реми, – любезно позволила я. – Острием вперед.

Судя по многозначительному взгляду, Лютер всерьез рассматривал такой вариант. Он вложил меч в пустые ножны за спиной, и почему-то при виде инкрустированного драгоценными камнями эфеса, снова появившегося у него за плечами, на душе у меня стало легче.

– Лютер, я слышала, как Реми поступил с твоими титулами. Мне очень жаль...

– Не надо, Дием, ты не виновата.

– Еще как виновата. Не следовало встревать между тобой и твоей семьей.

– Проблема не только в твоем появлении. Та стычка назревала давным-давно.

Немного поколебавшись, я приблизилась к Лютеру на несколько шагов, прижала ладонь к его груди и понизила голос до шепота:

– Это ведь он сделал, да? Шрам появился после нападения твоего отца?

Лютер кивнул, мышца у его челюсти дернулась.

– Почему? – шепотом спросила я. – Ты же был ребенком, как Реми мог так поступить с собственным сыном?

На миг мне показалось, что Лютер ответит, но, как столько раз прежде, он надел стальную маску и плотно сжал губы. Боль и обида начали подниматься со дна души, и я собралась отстраниться.

– Подожди. – Рука Лютера метнулась к моей. – Я хочу сказать тебе...

– Но?

– Но... история длинная и трудная, излишней огласке мне предавать ее не хотелось бы. А если ты не заметила, у нас довольно нетерпеливая аудитория.

Я глянула на лестницу, ведущую в подземную тюрьму. Судя по всплеску возни и болтовни, мои спутники поспешно притворились, что не следят за каждым нашим движением.

Я подавила смешок.

– Согласна. Тогда в другой раз.

Лютер шумно выдохнул, заметно расслабляясь:

– Надоело от тебя таиться. Хочу, чтобы ты все знала. Каждый мой секрет принадлежит тебе.

Я едва сдерживалась, чтобы не отвести глаз, думая о Хранителях и о роли, которую сыграла, помогая им.

– Я тоже храню от тебя секреты. Секреты, которые могут изменить то, как ты ко мне относишься.

Лютер осторожно приподнял мне подбородок, заставив снова заглянуть ему в глаза:

– Никакие твои секреты не способны изменить то, что я к тебе чувствую.

Мое сердце бешено заколотилось.

– Тогда никаких больше секретов. После Оспаривания мы расскажем друг другу всё. Всю горькую правду.

– Всю горькую правду, – согласился он.

Медленно, очень медленно, словно боясь меня отпустить, Лютер убрал руку с моей, запустил ее в карман сюртука и вытащил письмо:

– Вот, его сегодня утром тебе принесли.

Нахмурив брови, я вытащила из конверта сложенную записку и тотчас узнала крупный, грубоватый почерк. Я начала читать, с каждым словом хмурясь все сильнее.

– Что-то не так? – спросил Лютер, вытягивая шею, чтобы на меня посмотреть.

– Письмо от Генри, – ответила я со вздохом и поморщилась, прежде чем продолжить: – Он снова приходил во дворец. Вскоре после похорон моего отца.

– Знаю.

Я удивленно подняла голову.

– Один из стражей видел, как ты убегаешь от канала, ведущего к королевскому причалу.

– Он и Генри видел?

– Нет, только тебя, но у меня возникли подозрения относительно твоих мотивов. – Лютер улыбнулся, но его улыбка получилась грустной. – По каналу все Корбуа тайком провозят во дворец своих любовников. То, что кровезамки теперь открываются членам твоей семьи, нанесло значительный урон личной жизни всех кузенов.

«Не всех», – подумала я и загадочно улыбнулась, вспоминая прошлые визиты Теллера к Лили.

– Почему ты ничего не сказал? – спросила я.

Вопрос был бессмысленным, ведь я заранее знала тысячи возможных объяснений, которые мог дать Лютер.

«Потому что ты со мной не разговаривала».

«Потому что я пытался заслужить твое прощение, а ты лишь кричала на меня».

«Потому что ты встречалась с мужчиной, которого предпочла мне».

– Потому что меня это не касалось, – ответил Лютер.

Я перечитала письмо, наспех обдумывая написанное, потом сложила его и убрала. Ситуация с Генри окончательно вышла из-под контроля. Он тоже заслуживал моей честности, и в ближайшее время я собиралась с ним честно поговорить.

– Я слышала, ты встречался с представителями Домов, – сказала я.

В лице Лютера отразилась усталость.

– Я сделал все, что мог. Я дал все обещания, которые могу сдержать, и предложил все, чем могу распоряжаться. Молюсь, чтобы этого хватило.

– Что ты им пообещал?

Мышца у челюсти Лютера снова дернулась, и он отвернулся. Зловещая туча, висевшая над нами, словно уплотнилась, омрачив ему лицо.

– Лютер, я же говорила тебе, что не собираюсь продавать льготы и привилегии только ради того, чтобы...

– Дело не в этом. – Лютер упорно отказывался смотреть мне в глаза.

– Так скажи, в чем. – Я шагнула к нему, его тело оказалось так близко, что древесный мускус заполнил мне ноздри. – Нужна горькая правда, помнишь?

Лютер закрыл глаза, и его лицо медленно ожесточилось. Броня неукротимой решимости сковала черты, и, когда он снова перехватил мой взгляд, передо мной стоял не Лютер, а жестокий, безжалостный принц. Мельком глянув на остальных, он заговорил так тихо, что услышала только я.

– Дом Гановерр согласился не оспаривать твои права, если я заключу обременительный договор о женитьбе на Элеане.

Мои руки сами вытянулись вперед и стиснули ему предплечья, чтобы голова перестала кружиться.

– Нет, Лютер, нет!

– Дом Гановерр для тебя – наибольшая опасность. Если есть шанс обезопасить тебя от них, я должен его использовать.

Я отчаянно замотала головой, подбирая слова. Поле моего зрения затуманилось по краям, мир сузился до него, до одного него.

– Лютер, пожалуйста-пожалуйста, скажи, что не согласился на этот договор!

Он пригвоздил меня пристальным взглядом, и я подумала, что мое разбитое сердце разорвется и снова испепелит все вокруг.

– Нет, Лютер, нет, – снова выдавила я.

– Я пообещал им дать ответ до захода солнца...

– Хвала богам! – простонала я, бессильно приваливаясь к нему.

– Но я уже решил согласиться.

– Ты шутишь, – пролепетала я, хлопая глазами.

– Я обещал, что не дам тебе погибнуть на Оспаривании. – Выражение лица Лютера стало страдальческим. – Знаю, ты больше не веришь моим обещаниям...

– Верю! – возразила я. – Зря я тогда тебе так сказала. Я злилась, горевала по отцу – вот и сорвалась на тебе. Лютер, прости меня! Знаю, ты сделал все, что мог. Ты не должен привязывать себя к той ведьме, чтобы заручиться моим доверием. Оно у тебя уже есть, ты никогда по-настоящему его не терял.

Стальная маска задрожала, луч ослепительно-яркого, греющего душу счастья пробился сквозь нее, но быстро погас.

– Если откажусь, Гановерры могут оспорить твои права из чистой вредности.

– Так пусть оспаривают.

– Будь у тебя больше времени, чтобы научиться управлять своей магической силой, уверен, ты смогла бы одолеть любого, но...

– В прошлом божественность уже выручала меня в самые сложные моменты, – напомнила я, пожав плечами. – Может, и сейчас выручит.

– А если нет? – Распаляясь, Лютер начал повышать голос, его аура пульсировала в воздухе. – Я должен смотреть, как Жан Гановерр лишает тебя жизни? Да я скорее на всех женщинах из того мерзкого Дома переженюсь, чем допущу такое! Ты не можешь просить меня стоять в стороне и бездействовать. – Лютер стиснул мне талию. – Я не дам тебе умереть.

– Я и не прошу тебя бездействовать. Я прошу тебя так не поступать.

Лютер зло посмотрел на меня – в серо-синем взгляде кружились звезды и тени его несметной силы. Его гнев откровенно пугал: от такого храбрейший воин станет осторожным и нерешительным, но я не дрогнула. Этот страшный, дикий гнев был не из-за меня, а ради меня.

– Женись на Элеане, если любишь ее, – сказала я.

Такие слова произносить-то было больно.

– Я не люблю ее, – прорычал Лютер. – Я люблю...

Я аккуратно прижала палец к его губам, не давая договорить. От моего жеста лицо Лютера напряглось, потом смягчилось.

– Женись на ней, если она тебе дорога, – продолжала я, не повышая голос. – Или если хочешь создать с ней семью и вместе состариться. Женись на ней, если ее желает твое сердце. Только ради меня на ней не женись. Я этого не вынесу. – Я грустно ему улыбнулась. – Мне лучше погибнуть на Оспаривании, чем знать, что такое на моей совести.

Лютер смотрел на меня, ничего не отвечая. Я чувствовала, как на языке у него крутятся слова: возражения, обещания, покаяния, признания того, что моя жизнь – бремя у него на плечах.

Наконец он накрыл мою ладонь своей, переплел пальцы с моими и отодвинул со своих губ.

– Покажи, что можешь использовать свою магию. Докажи, что можешь защититься, и я не пойду на этот договор.

Я изогнула бровь:

– Это очередная твоя попытка подкупом заставить меня выжить?

Лютер наклонился ко мне:

– Да, если дело за этим.

Я посмотрела на остальных.

Аликс и Теллер негромко переговаривались, посматривая на нас; Элинор и Лили сидели на коленях у Тарана – их троица уже не притворялась, что не подглядывает за нами. Девушки чуть не падали в обморок от восторга, их глаза буквально светились надеждой, а вот выражение лица Тарана было куда сдержаннее. В его жестком взгляде сверкали всполохи стычки, случившейся на моей последней тренировке. И просьба, и предупреждение не играть с сердцем его лучшего друга.

– Так давай приступим, – сказала я. – Не могу опоздать на мой изысканный ланч с кузенами Корбуа.

Я отступила от Лютера и выругалась, когда споткнулась о бархатную мантию и чуть не упала.

– Чему я буду учиться сегодня? – спросила я, неловко расстегивая застежки на груди.

– Ставить заслон.

Лютер отодвинул мои неумелые руки от застежек и легко их расстегнул. Я задрожала от прикосновения его грубых рук к моим обнаженным плечам – Лютер снял с меня мантию и отложил в сторону:

– Не сможешь поставить заслон – погибнешь в считаные минуты. Сможешь – измотаешь противника и выиграешь время, чтобы составить план.

– Главное – выжить, – напомнил Теллер. – Отец такое одобрил бы.

Я кивнула:

– Думаю, однажды я уже ставила заслон. Случайно. В Смертном Городе на меня напал Потомок, он...

– Что?! – Лютер помрачнел.

Пульсируя, его магическая сила прокатилась по подземной тюрьме – наших друзей она заставила отшатнуться, а мою божественность вынудила поднять голову.

– Когда это случилось?

– Не стоит об этом говорить. – Я пожала плечами, хотя воспоминания о чудовищном убийстве вызвали свежую волну сожаления.

Знай я тогда, кто я и на что способна, могла бы спасти ту смертную женщину и ее сына-полукровку от ужасной смерти.

– Случилось это до короны, когда я была смертной.

– Ты никогда не была смертной! – крикнул Таран.

– Я в равной степени смертная и Потомок, – огрызнулась я. – В отличие от остальных в Люмнос-Сити, я не намерена игнорировать смертную кровь, что течет у меня в жилах.

– Вот это злюка, по которой я скучал! – ухмыльнулся Таран.

– Кто тот Потомок? Почему он на тебя напал? – допытывался Лютер, который, судя по виду, до сих пор злился.

– Имени его я не знаю. Он выяснил, что смертная женщина родила от него ребенка, и пришел, чтобы... – Я осеклась, и Лютер помрачнел пуще прежнего, догадавшись об остальном. – Я не успела.

Я знала, что Лютер станет винить себя в случившемся не меньше, чем винила себя я. Он стал защитником смертных детей, и каждая смерть, которую ему не удавалось предотвратить, угнетала его.

Возможно, Лили не ошибалась – возможно, у нас с Лютером было больше общего, чем мне казалось.

– И ты сумела поставить заслон его магии? – спросила Аликс.

– Думаю, да. Он напал, когда был буквально в паре футов от меня, но каким-то образом я не пострадала. Наверное, я поставила заслон, сама того не подозревая.

– И это не подсказало тебе, что ты Потомок?! – хохотнул Таран. – Как же сильно тебе не хотелось признавать очевидное?

– Ты представить не можешь, – пробормотал Лютер.

Аликс шагнула вперед, сосредоточив все внимание на мне.

– Когда используем магию для нападения, мы обычно придаем ей форму оружия, как из руды клинки выковываем. Когда используем магию для защиты, то просто полагаемся на ее силу. Распределяем вокруг себя в ее чистейшей форме.

Вспомнилось, как несколько лет назад, когда у меня впервые проявилась магия, я считала ее дикой галлюцинацией. Всякий раз, когда мне было страшно или грустно, я заворачивалась в одеяло теней. Мои родные часами искали меня, окликали, находясь в дюймах от места, где я сливалась с пустым темным углом.

Странно, что именно во тьме я чувствовала себя безопаснее всего. Наверное, тьма не казалась такой зловещей, когда я верила, что свет в моем распоряжении, что он на расстоянии одной моей мысли.

– Попробуй так, – настаивала Аликс. – Представь, что выпускаешь свою силу на волю, не пытаясь придать ей форму. Пусть просто существует за пределами твоего тела.

Я закрыла глаза и сделала несколько вдохов, чтобы сосредоточиться. Я направила мысли вовнутрь – искать неуловимую божественность. «Выходи играть! – взмолилась я. – Покажи, на что ты способна!»

Внутри меня что-то шевельнулось, глубоко в груди появилось покалывание, но каждый раз, когда я туда тянулась, рассекала пустоту. Божественность словно мешкала, ждала, когда я скажу или сделаю что-то еще.

– Божественность отказывается отвечать, – посетовала я, раздраженно фыркнув. – Я чувствую ее внутри, но делать она ничего не делает.

– Пробуй дальше, – настаивала Аликс.

Я смотрела на Лютера, встревоженная беспокойством, с которым он за мной наблюдал. Если я сейчас провалюсь, моя жизнь окажется под угрозой, а вот его мир полностью разрушится. Лютер привяжет себя к женщине, которой нужен из-за своих титулов и могущества, к женщине, для которой шрамы – признак слабости.

Кровь забурлила от гнева. Если провалюсь, я обреку Лютера прожить остаток жизни с королевой-консортом, которая после стольких лет рядом с ним не видела его по-настоящему. «И ты потеряешь его навсегда», – шепнул разум.

– Помоги мне, – попросила я Лютера. – На похоронах короля ты выманил мою магическую силу наружу. Ты заставил ее реагировать.

Лютер покачал головой:

– Я ничего не делал. Ты справилась тогда, сможешь справиться и сейчас.

– Помоги мне, Лютер! – снова попросила я, протягивая руку.

Лютер долго на нее смотрел, у него аж мышцы бугрились, но он сдержался.

Я откашлялась:

– Ты хочешь жениться на Элеане или нет?

– Что, погодите? – рявкнул Таран.

– Дием сказала, что... – Элинор захлопала глазами.

– О нет... – простонала Лили.

На лице у Аликс отразилось изумление.

Теллер промолчал, но взглянул на меня с любопытством.

Лютер посмотрел на меня, прищурившись, и я закусила губу, чтобы сдержать улыбку.

– Я тоже знаю, как мотивировать вас, принц.

– Истинное коварство, Ваше Величество, – проговорил Лютер, наклоняясь ко мне.

Я улыбнулась, Лютер улыбнулся в ответ, и на миг показалось, что солнце спустилось с небес и наполнило подземную тюрьму ликующим огненным сиянием.

– Помоги мне, – снова попросила я.

Лютер выпрямил спину, его улыбка таяла по мере того, как медленно поднимался квадратный подбородок. На лице у него появилось новое выражение – властное, непреклонное, таящее угрозу, от которой меня бросило в жар. Передо мной стоял не принц, но и не Лютер, к которому я привыкла. Такое лицо я видела у него лишь однажды...

Лютер взял мою протянутую руку за запястье, подошел ко мне и прижал большой палец к моей пульсовой точке.

– Если попробую помочь, ты начнешь сопротивляться? – Лютер сильнее сжал мне запястье, приник к моему уху и до шепота понизил грубый голос: – Или снова будешь хорошей девочкой и послушаешься?

У меня дыхание перехватило. Внезапно я остро почувствовала каждую надетую на меня вещь – все стало слишком тесным и одновременно слишком просторным, трение одежды о зудящую кожу сводило с ума.

– От ситуации зависит, – хрипловато ответила я. – Помню, в последний раз, когда я приставила нож тебе к горлу, тебе понравилось. – Я заглянула Лютеру в глаза. – Так какой из вариантов предпочитаешь ты?

Во взгляде у Лютера рокотала надвигающаяся буря желания, и не моргнув глазом мы с ним вернулись к нашей опасной игре. Только на этот раз я играть не боялась.

– Закрой глаза! – Рык Лютера прозвучал не просьбой, а приказом.

Я еще секунду позволила себе с вызовом на него смотреть, потом сдалась.

Большой палец Лютера продолжал растирать чувствительную кожу моего запястья, тепло в груди становилось все сильнее, и я поняла, что его свободная рука остановилась у самого моего тела.

– Можно к тебе прикоснуться? – шепотом спросил Лютер, легонько задев местечко в глубоком вырезе моего платья. – Вот здесь?

Я сдвинула ноги и кивнула в знак согласия. Секунду спустя его ладонь плотно прижалась к моей груди – к тому самому месту, где у него был шрам.

– Здесь ты сильнее всего. Представь, что для начала твоя магическая сила собирается здесь.

С огромным трудом удавалось думать о чем-то кроме прикосновения Лютера – о порхании его пальцев над моей ключицей, над изгибом моей груди, при каждом вдохе едва не ложащейся ему в ладонь; о его большом пальце – о том клятом большом пальце, продолжавшем скользить мне по запястью, – но в какой-то мере это помогало. Все мои страхи и тяготы поблекли и растворились в дурманящей греховной дымке, заставляющей думать только о крепкой хватке его рук, его губах, его теле. О его улыбке, его сердце, его преданности. Обо всем, что Лютер теперь для меня значил.

Обо всем, что я потеряла бы, если бы дала ему уйти.

«Пожалуйста, если нужно, покинь меня, но не его! – умоляла я свою божественность. – Мы должны его спасти».

Под ладонью у Лютера стало покалывать, а под кожей у меня загудела энергия: моя магическая сила устремилась навстречу ему. Сперва она ползла, потом закружилась, зароилась, разгоняясь все стремительнее.

– Чувствуешь ее? – спросил Лютер, дыханием щекоча мне затылок, и я снова кивнула. – Хорошо. Теперь представь, что сила выходит за пределы твоего тела. Пусть она окружит тебя полностью.

От его слов божественность радостно запульсировала. Ее стремление вырваться на свободу напомнило мне первую ночь, когда я ее выпустила и она едва не сожрала Лютера.

– Вдруг я потеряю контроль и наврежу кому-нибудь?

– Не навредишь.

– На балу ты боялся, что такое возможно.

– На балу было иначе. Там были чужие, там были те, к кому ты не испытываешь симпатии. Все присутствующие здесь тебе дороги; тем, кого ты любишь, твоя магия не навредит. – Лютер выдержал долгую паузу, а когда заговорил снова, его голос звучал грубо: – Поэтому я и смог подойти к тебе после гибели твоего отца. Даже когда твоя сила выбилась из-под контроля и достигла апогея разрушительности, я снял заслон, и она не причинила мне вреда.

Я широко раскрыла глаза.

– Лютер, ты мог погибнуть!

– Небольшая цена.

– Твоя жизнь не может иметь небольшую цену, – прошипела я. – Только не для меня.

Лютер перехватил мой взгляд, и в глазах у него было не меньше страсти, чем у меня.

– Да я в пылающее сердце солнца вошел бы, – парировал он. – Если ты страдаешь, ничто не помешает мне прийти тебе на помощь. Уж точно не такая мелочь, как смерть.

Я стиснула зубы:

– Никогда больше не смей...

Ладонь Лютера, лежавшая у меня на груди, скользнула вверх по горлу и обхватила мне подбородок.

– Смотри! – велел Лютер, заставив повернуть голову вперед.

Я наконец оторвала от него взгляд и от увиденного сделала большие глаза. Вокруг нас образовался сияющий купол, почти невидимый, если не считать полупрозрачных завитков, танцующих на его поверхности, как серебристые радуги на мыльном пузыре.

– Проверьте его! – скомандовал Лютер Тарану и Аликс.

Оба махнули руками в нашу сторону, создав залп шипов, которые вре́зались в поверхность заслона и превратились в дымку, не причинив ни малейшего вреда.

Приставучая мысль в глубине моего сознания негромко отметила то, что сиюминутные ощущения в корне отличаются от пережитого в проулке, когда я не пострадала от нападения Потомка, но она быстро утонула в потоке радостного волнения.

– Это не твоих рук дело? – скептически спросила я.

Сияющий от гордости Лютер покачал головой:

– Это делаешь ты и только ты, моя королева.

Чтобы доказать свою правоту, Лютер опустил руки, отступил на шаг, и, к моему удивлению, заслон удержался.

Лютер продолжал пятиться, пока не достиг края заслона, а когда попробовал пройти сквозь него, в точках соприкосновения с его телом купол уплотнился и стал матовым, удерживая его на месте. У Лютера аж мышцы напряглись: он старательно, но тщетно пытался вырваться.

– Проблемы, кузен? – подначил Таран.

– Этого хватит, чтобы убедить тебя не принимать опрометчивых решений вроде женитьбы на ужасной, не заслуживающей тебя женщине? – спросила я, ухмыляясь.

Лютер опустил подбородок, в его пылающем взгляде читался ответ, который – я не сомневалась – ему хотелось произнести вслух. Но он решил не обострять ситуацию, и в разгладившихся чертах его лица отразилось веселье.

– Я знал, что нужна лишь правильная мотивация.

– Погоди, ты не можешь присвоить все заслуги! – вмешался Таран. – Это я объяснил Дием, что ее сдерживает.

– Вообще-то это Теллер мне объяснил. – Я подмигнула братишке, и тот улыбнулся в ответ. – Знаете, я попросила Теллера и Лили стать моими советниками, когда они окончат школу. – Я посмотрела на Лютера с Тараном, неодобрительно качая головой. – Вам двоим нужно лучше стараться, чтобы пройти отбор.

– А как насчет Аликс? – надувшись, спросил Таран.

– Хороший вопрос. – Я склонила голову набок, глядя на Аликс. – Какое-то время ты уже фактически служишь мне советником, но, думаю, нужно придать этому официальный статус.

– Да ладно! – простонал Таран.

Аликс низко и уважительно склонила голову:

– Ваше Величество, я в полном вашем распоряжении.

Я сбросила заслон и встала перед ней:

– Аликс Корбуа, согласна ли ты служить мне верным советником по всем вопросам обороны нашего королевства и его жителей – всех его жителей?

Аликс кулаком ударила себя в грудь и поклонилась:

– Почту за честь.

– Замечательно! Добро пожаловать в мой Совет.

– Я тоже могу быть советником, – пробормотал Таран. – Я знаю, что и как.

– Ты обязательно попадешь в Совет, – заверила его Лили, ободряюще хлопая по плечу. – Я в тебя верю.

– Спасибо, Лил!

Лили взвизгнула, когда Таран прижал ее к себе и обнял.

– Ну? – спросила я, поворачиваясь к Лютеру. – Ты достаточно видел?

Лютер скрестил руки на груди и оглядел меня с головы до ног:

– Мне было бы спокойнее, если бы я увидел, как ты нападаешь. Заслон у тебя крепкий, но, ставя заслоны, ты быстро теряешь силу.

Лили застонала:

– Брат, мы проголодались! Позволь королеве и ее подданным поесть! – Она ухмыльнулась дикой, совсем не в духе Лили, ухмылкой. – Дием и потом может тебя разгромить, если тебе так хочется.

Таран захохотал, запрокинув голову, и даже Лютер с нежностью улыбнулся сестре.

– Хорошо, – согласился он. – Довольно тренировок.

– Ты откажешься от договора с Гановеррами?

– Да, откажусь.

– Обещаешь? – уточнила я, прищурившись.

Лютер кивнул, и, клянусь, я увидела, как на лице у него отразилось облегчение, когда он избавился от части бремени, которое нес. Было ли дело в избавлении от Элеаны или в осознании, что я до сих пор ценю его обещания, я сказать не могла, но оба варианта были бальзамом на душу.

– Ланч! – воскликнула Элинор, взяла меня под руку и потащила к лестнице.

Свободной рукой я подцепила локоть Аликс и притянула обеих к себе. Остальные пристроились за нами – и мы шумной группой поднялись по лестнице.

– Надеюсь, это хорошее настроение значит, что завтра ни один из вас оспаривать мои права не намерен, – пошутила я.

– Думаю, если один из Корбуа попытается устроить Оспаривание, ему вонзят меч в бок, не дав сказать и слова, – проговорила Аликс.

Лютер зарычал в знак согласия.

– По крайней мере, если меня предадут, пострадает и Реми. Мы с ним скрепили наше соглашение обременительным договором, так что если мои права оспорит Корбуа, он потеряет магическую силу.

Лютер встал как вкопанный:

– Вы с ним так договорились?

– Дием, давай ужин сегодня устроим? – вмешалась Элинор. – Что-то простое, на нас семерых?

На сердце мне вдруг лег камень. Если сегодняшний вечер вполне мог стать для меня последним, мне хотелось бы провести его именно со своей новообретенной семьей.

Но нужно было сделать кое-что еще. Кое-что такое, без чего я не могла спокойно лечь в могилу.

– Спасибо, но есть неоконченные дела, которые мне нужно уладить сегодня вечером.

Элинор заставила себя улыбнуться, но ее прекрасное лицо омрачило разочарование.

Я легонько ткнула ее в бок:

– Давай лучше завтра соберем ужин в честь моей победы?

– Вот это настрой! – вскричал Таран.

Элинор просияла:

– Да я с огромным удовольствием.

Мы прошествовали по дворцу к большой столовой со стеклянными стенами, где моя свита бросила меня, едва увидев аппетитные закуски.

Со мной остался лишь Лютер и, воспользовавшись нашим уединением, поправил мантию у меня на плечах и застегнул застежки на груди:

– Неоконченные дела, которые ты упомянула... Помочь тебе с ними?

Я вытащила письмо, которое он принес, и внимательно оглядела – провела пальцами по сложенной бумаге, думая о нацарапанных на ней словах и о мужчине, который их написал. Когда я снова заглянула Лютеру в глаза, то увидела в них блеск понимания – и надежды.

– Нет, – тихо ответила я, – с этим мне нужно разобраться самой.

Глава 39

Морин плач наполнил ночной воздух, эхом отражаясь о каменные стены Центра целителей и о голые ветви зимнего леса вокруг него.

– Не очень ты веришь в мои завтрашние шансы, – подначила я, в очередной раз вытирая слезы с ее румяных щек.

– П-прости меня! – всхлипывала Мора. Она уткнулась мне в грудь и обняла. – Все это ужасно. Ужасно. Просто ужасно! Ты ведь уже королева, какой смысл что-то устраивать?

– Политика, – вздохнула я. – Позерство. Взятки и сделки. Попытки запугать меня и подчинить своей воле.

Мора покачала головой и всхлипнула:

– Если надеются, что это сработает, значит, они совсем тебя не знают.

За спиной у меня громко фыркнули, и я бросила взгляд через плечо. Таран, вместе с Аликс стоявший рядом у дерева, улыбнулся мне в ответ.

О том, чтобы я отправилась в Люмнос-Сити одна, Лютер даже слушать не хотел. Я всерьез думала о том, чтобы снова улететь от них на Соре, но уступила, позволив Аликс сопровождать меня и прятать от чужих глаз своей магией. Таран, будучи Тараном, увязался за нами. Он дал слово молчать, которое нарушил уже как минимум дюжину раз.

– Не забудь, что нужно обратиться к Лютеру, если поставки целебных трав прервутся или если понадобится что-то еще. – Я осторожно высвободилась из Мориных объятий и положила руку ей на плечо. – Если повезет, к нашей следующей встрече меня коронуют. Вот тогда мы по-настоящему тут все изменим.

У Моры тряслась губа, когда она прижала ладони мне к щекам.

– Жаль, твои родители сейчас тебя не видят – жаль, не видят, какую женщину они вырастили.

У меня горло перехватило.

– Спасибо, – только и смогла сказать я.

– Буду молиться, чтобы боги присмотрели за тобой. – Карамельно-карие глаза Моры метнулись к стоявшим за мной Потомкам, ее голос стих до шепота: – И Клан, и Старые Боги.

Я с трудом сдерживала улыбку, наблюдая, с каким страхом Мора таращится на моих друзей-Потомков. Еще недавно я отреагировала бы точно так же. Высокие, мускулистые, безупречно красивые, Таран и Аликс выглядели устрашающе даже без своей невероятной магии.

– Лана здесь? – спросила я.

– Нет, она уехала в гости к друзьям в Арборос. Пока она там, я велела ей пополнить запасы наших снадобий.

Я грустно улыбнулась, вспомнив, как мы с мамой ездили в прекрасно укомплектованные целительские центры этого вечнозеленого южного королевства.

– Хочешь, передам ей записку от тебя, когда она вернется? – предложила Мора.

– Нет, я... навещу ее, когда она вернется.

На мою грустную улыбку Мора ответила такой же, полной невысказанной надежды на то, что я проживу достаточно долго, чтобы воплотить свои планы в жизнь. Мы обнялись, Морины глаза снова заволокло слезами, и я прогнала ее обратно в центр: пусть возвращается к работе.

– Еще одна остановка, – объявила я, когда подошла к Тарану с Аликс, и они пристроились за мной. – Там мне понадобится приватность.

Я упорно смотрела на дорогу, хотя краем глаза уловила испытующий взгляд Тарана.

– Я буду держать нас вне поля зрения, – пообещала Аликс и наклонила голову к Тарану. – А его – вне пределов слышимости.

Таран обиженно засопел, а я с благодарностью улыбнулась Аликс.

– Я никогда не бывала в этой части Смертного Города, – призналась она. – Пару раз сопровождала короля Ультера на освящение статуи, но мы ездили верхом и держались главных дорог.

– В самом деле? – Я вскинула бровь и посмотрела на Тарана. – А ты?

– И я не бывал. – Он покачал головой. – Дом твоих родителей – самое ближнее к Смертному Городу, где я бывал.

– Ни одного из вас никогда не отправляли патрулировать Смертный Город? – удивилась я.

– Стражам-Корбуа не поручают патрулировать смертных. Только... – Аликс поморщилась, – только в виде наказания.

– Работа со смертными – наказание? – Я резко хохотнула. – Этим многое объясняется.

По крайней мере, обоим хватило приличия выглядеть пристыженными.

Я постаралась сдержать растущее негодование. Их точных возрастов я не знала – неудачно прошедшее знакомство с одним пожилым Корбуа на горьком опыте доказало мне, что спрашивать возраст Потомка – табу, – но предполагала, что они служили в Королевской Гвардии годами, если не десятилетиями. И ни тот, ни другая не ступали на улицы Смертного Города...

Неудивительно, что Потомки совершенно не думали о Смертных: они ведь были совершенно изолированы от нашей – их – жизни.

«Нет, – поправила себя я, – нужно говорить „от нашей жизни“. Это твой народ, ты всегда будешь одной из них».

– Планы изменились, – объявила я, взяла своих сопровождающих под руки и повела к маленькой дороге. – Аликс, спрячь нас. Пора вам двоим узнать, как живут смертные.

И я им показала. За два следующих часа я устроила экскурсию по Смертному Городу, не утаив ничего.

Я показала им дома-развалюхи, в которых не было ни печей, ни чистой воды, а люди жили по десять человек в комнате; и грязные улицы, на которых чистоты никогда не было и не будет, учитывая то, сколько смертных жались в каждом углу, чтобы спрятаться от снега и дождя.

Я провела их мимо борделей Садика и наркопритонов Райского Ряда, рассказывая о своих пациентах и об отсутствии выбора, выгнавшем многих из них в эти глухие проулки. Я напомнила о том, сколько полукровок вроде меня, вероятно, томятся в тускло освещенных домах, из-за законов о размножении обреченные прятаться всю жизнь.

Я показала им самые злачные места – бары, куда женщины не заходят после заката без сопровождающих; показала все могилы, которые собственноручно вырыла за последние годы для умерших от голода и холода или погибших от нападений на улицах, в том числе и от рук королевских гвардейцев.

Хорошие места я им тоже показала – школу с ее растущей библиотекой; художественную студию, где проводились бесплатные занятия для неимущих; ночной рынок с широчайшим выбором продуктов и других товаров. Я показала им приют, организованный местной общиной, где все потребности сирот покрывались за счет пожертвований тех, кто сам во многом себя ограничивал.

И я рассказала им о своей жизни. Понизив голос, я объяснила, каково было расти здесь – каких друзей я заводила, к какому будущему стремилась, – пока корона не направила меня другим путем. О Хранителях я, разумеется, умолчала, хотя как могла поведала о том, что неприязнь к Потомкам ломает дружеские, семейные и даже любовные отношения.

Лиц Тарана и Аликс я не видела, но чувствовала их реакцию по тихим комментариям, по вопросам, по желанию задержаться то в одном месте, то в другом, чтобы дать себе время осознать реальность.

Реакцию Тарана и Аликс я чувствовала по тому, как они чуть сильнее держали меня за руки, словно понимая, как легко могла оборваться моя молодая жизнь, вопреки защите крови Потомков.

– Здесь мой дом, – наконец объявила я, показав им, как сама надеялась, достаточно. – И он всегда будет здесь, даруют ли боги мне еще один день или тысячу. Здесь мой народ.

Я остановилась, дав себе минутку обвести взглядом знакомые улицы и дома:

– Здесь то, за что я сражаюсь, и рискну всем, чтобы это защитить.

– Мы тоже рискнем, – отозвалась Аликс.

– Что бы ни случилось, – тихо добавил Таран.

Не держи они меня за руки, я рухнула бы на землю под шквалом облегчения, затопившего мне сердце.

Если завтра я погибну, моя смерть и смерть моего отца будут не напрасны.

И для меня это значило все.

* * *

Мы подошли к простому деревянному дому, последнему пункту моего сегодняшнего маршрута. За залитыми теплым светом свечей окнами я заметила движение, и желудок скрутило в клубок.

– Ждите здесь, – велела я Тарану и Аликс.

Аликс сняла действие своей магии – мое тело стало видимым. Я подошла к дому и легонько постучала в дверь.

Пока ждала, я нервно заламывала себе руки, теребила волосы, одежду, оружие. Собственная поза казалась слишком расхлябанной, потом слишком деловой. Выражение лица менялось от лучезарной улыбки к небрежной ухмылке и серьезно нахмуренным бровям. Мой разум хорошо знал это место, а вот физически я ощущала себя чужой, предательницей в стране, где мне не рады.

Дверь приоткрылась.

– Дием, Огонь Неугасимый, что ты здесь делаешь?

– Здравствуйте, мистер Олбанон, – проговорила я, натянуто улыбаясь. – Простите, что беспокою в такой поздний час. Генри дома?

Отец Генри захлопал глазами.

Его ледяное молчание кинжалом вонзилось мне в сердце. Мое появление у двери их дома должно было стать совершенно нормальным событием, едва стоящим внимания.

Но теперь ситуация была иной.

Теперь я была иной.

– Нет, дорогуша, мне очень жаль. Генри уехал и вернется в город лишь на следующей неделе.

– Ч-что?! – пролепетала я, отступая на шаг. – Он уехал?

– Появилась крупная доставка в Арборос. Я сказал, что могу поручить ее кому-то другому... – Мистер Олбанон вдруг сильно смутился. – Генри сказал, что должен заняться этим лично.

Я даже рот разинула и попробовала подобрать слова, но на ум ничего не шло.

Генри уехал. Он уехал. Я, возможно, жива последнюю неделю, а Генри, мой лучший друг, мой суженый, мой предполагаемый будущий король... взял и уехал.

– Вообще-то он записку тебе оставил. Сегодня утром я лично доставил ее во дворец. Ты получила ее?

Я судорожно кивнула:

– Да, получила, спасибо, мистер Олбанон.

– Я... ну... думал, он объяснит все в записке. – Я покачала головой, а отец Генри выругался сквозь зубы. – Я говорил Генри, чтобы он не уезжал, – тихо признался он. – Я подумал: вдруг... вдруг ему слишком тяжело смириться с тем, что ты, возможно... – Он поморщился. – Ну, сама знаешь.

– Да, наверное. – Я нервно сглотнула. – Наверное, дело в этом.

– Дикая штуковина это Оспаривание. Отвратительная. Такое давно пора прекратить.

Я смотрела на него в полном потрясении.

Оспаривание было диким. Оспаривание было отвратительным. Но мне таки предстояло его пройти – и предстояло сделать это без помощи Генри.

Я оцепенело попятилась от двери:

– Спасибо, мистер Олбанон. Простите, что побеспокоила вас.

– Дием, подожди! – Лицо отца Генри исказилось от давнего, неизбывного горя. – Потеряв мать при таких обстоятельствах... Генри так и не научился ни переживать смерть близких, ни прощаться. Это не значит, что он бесчувственный. Для Генри все это очень непросто.

Я натянуто улыбнулась:

– Для меня все это тоже очень непросто.

Вздохнув, мистер Олбанон наклонил голову, а я повернулась, чтобы уйти, чувствуя, как в груди разрывается сердце.

– Мы все молимся за тебя, – сказал он мне вслед. – Кое-кто думал, ты забудешь нас, едва попав во дворец. А потом поползли слухи о том, что́ ты делаешь для приюта и целителей. Мой приятель, который работает в одном из больших Домов Потомков, говорит, что слышал, как они собирались выгнать нас из королевства, а ты не позволила.

Я оглянулась на него:

– Если я завтра провалюсь, жизнь смертных станет еще сложнее. Вы должны готовиться к худшему.

– Мы знаем. – Отец Генри отвесил глубокий, медленный поклон. – Ваше Величество, мы в вас верим. Задайте им жару!

Глава 40

– Ты ведь останешься во дворце, да?

Тишина.

– Ты ведь не сорвешься и не полетишь за мной, как только я уйду?

Снова тишина.

– Не полетишь ведь?

Змеиные глаза моргнули.

– Сора!

Громкое фырканье гриверны прозвучало резко и возмущенно. Она замотала хвостом, черный кончик которого застучал по полу.

Я погладила Сорин клюв:

– Мне это тоже не нравится, но ты знаешь правила. Если ты бросишься спасать меня, Оспаривание не зачтется. Я должна сделать это одна, даже... даже если это меня убьет.

Сора громко зарычала, ее дыхание стало обжигающим, а из пасти сверкнуло лазурное пламя.

Как современная церемония, а не часть Заклинания Сплочения, управлявшего всей магией Эмариона, Оспаривание вступало в прямое противоречие с Сориной обязанностью защищать мою жизнь любой ценой. Отдельные монархи Люмноса даже приковывали ее к земле, чтобы не вмешивалась.

Я полагалась на строгие нотации:

– Сора, ты лучше других знаешь, как тяжело мне было последний месяц. Я не могу пройти через все это снова. Так или иначе, мои мытарства должны закончиться.

Гриверна жалобно взвизгнула, уткнулась мне в плечо и удрученно опустила крылья.

Я обняла ее за шею, притянула к себе и прижалась щекой к ее темным переливающимся чешуйкам:

– Если не вернусь – ой, да перестань же рычать! – знай, что я дорожила каждой проведенной с тобой секундой. Будь добра к следующему монарху, но, если им станет Гановерр, откуси ему или ей ноги.

Сора щелкнула зубами в знак согласия, хотя мы обе понимали: это пустое обещание. Даже если корона достанется злейшему и подлейшему жителю Эмариона, Сора будет связана его или ее волей и не посмеет ослушаться.

Я коснулась золотой цепи у нее на шее:

– Хотелось бы придумать, как освободить тебя от этого. Если выживу... – Я заглянула гриверне в глаза и дала беззвучную клятву.

Теплый поток симпатии, пульсируя, пронесся по нити нашей связи, и я понимала, что вызван он не обязательством, а истинным чувством. Практически лишенная свободной воли, Сора решила обо мне заботиться. Я молилась, чтобы мне хватило сил это заслужить.

Я поцеловала гриверну в лоб, напоследок погладила мягкий серый пух на крыльях и отвернулась, чтобы она не увидела слезы у меня в глазах.

– Жди! – в последний раз скомандовала я, сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, подождала, пока стихнет дрожь в ладонях, и зашагала из спальни в главную гостиную, улыбаясь ослепительно и уверенно.

Когда я вошла, моя свита вскочила на ноги и стало ясно, что каждый из ее членов нервничает по-разному. Аликс, как обычно, была образцом самообладания. Ее спокойное поведение ничем не показывало, что сегодняшний день чем-то отличается от других. Таран и Элинор, как обычно, упражнялись в искрометном юморе, хотя каждый смешок получался слишком коротким, каждая улыбка – слишком напряженной.

Совершенно иначе держалась Лили. Она мерила гостиную шагами, заламывала руки и грозила вот-вот расплакаться. Я хоть и винила себя в ее страданиях, тихонько радовалась тому, что попытки Теллера успокоить любимую отвлекают его от собственных тревог.

На первый взгляд казалось, что Лютер безупречно играет роль невозмутимого принца. Его поза была неподвижной и деловой, немногочисленные речи – отрывистыми, лицо – совершенно бесстрастным, как из мрамора высеченным.

Как всегда, выдавали его глаза. Они мерцали, словно свеча на ветру, голубоватый огонек которой едва не гас. Его взгляд, обычно неторопливый и внимательный, бешено метался по гостиной, останавливаясь то на присутствующих, то на моем теле, то на моем лице. Покоя не знала даже его аура – сперва, защищая, она обвивала мне руки и ноги, потом отскакивала, ползла обратно, и так снова и снова.

Я вытянула руки и посмотрела на Аликс и Элинор:

– Дамы, нужно признать, вы превзошли себя.

– Отличный наряд, – отозвалась Аликс, наконец-то улыбнувшись.

Элинор бросилась ко мне и погладила по плечу:

– Блаженный Клан, ты выглядишь как богиня-воительница.

Совместными усилиями Аликс и Элинор создали для меня уникальный боевой костюм из кожи. Правилами Оспаривания любая броня и оружие запрещались, но гибкая кожа и мягкая подкладочная ткань костюма позволяли мне быстро двигаться и легко уворачиваться от ударов.

Я поймала свое отражение в зеркале, и мои щеки густо порозовели. Костюм из гладкой черной кожи, плотно облегающий и невероятно устрашающий, подчеркивал каждую выпуклость, каждый изгиб моего тела, которое, как заверяла Аликс, защищало само по себе. Я заплела волосы в косу и уложила вокруг головы, чтобы показать большой портрет Соры, вышитый на спине. Крылья гриверны обнимали мне плечи, шею обвивала струя пламени, вышитая мерцающей серебристо-серой нитью, подходящей мне к цвету глаз.

– Шикарный наряд, королевушка, очень сексуальный, – похвалил Таран. – Когда Реми спросит, кто хочет к тебе выйти, пусть лучше уточнит, что дело в поединке, не то полкоролевства на арене выстроится. – Лютер негромко заворчал, а Таран ухмыльнулся и хлопнул кузена по груди. – Видишь? Лю тоже нравится.

Я перехватила взгляд Лютера и покраснела пуще прежнего.

– Ну так как, принц? – подначила я. – Тебе нравится?

Взгляд Лютера скользнул вниз, но остановился у меня на губах.

– Красиво, – тихо сказал он.

Меня в жар бросило.

Я откашлялась и направилась к двери:

– Тогда давайте за дело. У меня большие планы на ужин, который я не хочу пропустить.

Моя свита, как положено, пристроилась за мной, хотя вчерашний радостный настрой сменился напряженным ожиданием, шепотом надежды, которая не осмеливается говорить во весь голос из страха искусить судьбу.

Оказавшись в большом фойе, я тотчас сбавила шаг. Двумя длинными шеренгами, которые тянулись вниз по винтовой лестнице и по аллее, ведущей к главным воротам, выстроились королевские гвардейцы. Они стояли навытяжку, в одной руке держали по горящему факелу, другую, сжав в кулак, приложили к груди.

– Напоминание о том, что хоть прошла Оспаривание, хоть нет, ты наша королева, – шепнул мне на ухо Лютер, шедший следом.

Спокойное безразличие, которое я с таким трудом поддерживала все утро, грозило рассыпаться в пух и прах.

– Эмонн такое позволил? – спросила я.

– Узнаем, когда он появится и увидит происходящее, – ответил Таран.

Пока я спускалась по ступеням, мои спутники держались поодаль. Я расправила плечи и стиснула зубы, полная решимости не позволить нарастающему шквалу эмоций прорваться сквозь мою суровую внешность.

Остальные представители Дома Корбуа собрались перед дворцом – целая группа всадников, трубящих фанфары. Сегодня Дом присоединится ко мне в долгом переезде на арену, символически демонстрируя поддержку и предостережение, что Оспаривание моих прав означает Оспаривание прав всего Дома Корбуа.

За эту угрозу я и цеплялась вопреки всему. Как бы плохо ни прошли Домо-приемы, как далеко бы ни разлетелись сплетни о моей убогой магической силе, влияние Дома Корбуа оставалось огромным. Навлекать его гнев было рискованно, особенно учитывая то, что Лютер, предполагаемый наследник, поддерживал меня. Если другие Дома боялись, что, убив меня, они обрушат на свои головы гнев будущего короля, тогда, возможно, у меня имелся шанс сегодня остаться невредимой.

– Ваша лошадь здесь, Ваше Величество, – проговорил Лютер, прижал ладонь к моей спине и подвел меня к темно-серой чубарой лошади с блестящей белой гривой, заплетенной в толстую косу.

Стражи окружили ее и криками пытались удержать на месте. Чем больше они усмиряли лошадь, тем отчаяннее она сопротивлялась – била копытами землю и протестующе вскидывала голову.

– Она напомнила мне тебя, – сухо проговорил Лютер.

Я вскинула бровь:

– Мастью или характером?

Лютер не ответил, но улыбнулся.

Я подошла к голове лошади спереди и опустила голову, перехватив взгляд ее блестящих глаз. Лошадь смотрела на меня настороженно – так сильна была ее опаска, что я практически чувствовала ее, так же, как чувствовала Сорины эмоции по нити нашей связи.

Я протянула руку и приблизилась к лошади маленькими шажками. По наитию я отправила ей поток успокаивающей энергии, безмолвно пообещав, что не обижу. Поза лошади стала неестественно неподвижной, хотя глаза следили за каждым моим движением.

– Ну, здравствуй. Неприятно признавать, но, кажется, принц был прав. Думаю, мы с тобой – родственные души.

Уши лошади дернулись ко мне, хвост махнул разок, потом замер. Я сделала шаг в ее сторону, потом еще один, пока моя ладонь не оказалась над ее мордой.

– Ты окажешь мне честь, проводив меня сегодня на арену? – спросила я. – Принуждать я тебя не буду. Решай сама.

Я ждала в тишине, не осмеливаясь шевельнуться. Наконец, тихонько фыркнув, лошадь прижала нос к моей ладони, и я широко улыбнулась. Я почесала пушок вокруг ее пасти, другой рукой погладила ей шею. Лошадь радостно заржала в ответ.

К нам приблизился Лютер, а я пошла к лошади сбоку, чтобы сесть в седло, подняла ногу на стремя и втянула воздух, когда руки принца легли мне на бедра, приподняли и помогли усесться. Ладонь Лютера медленно скользнула мне вниз по бедру, и он отпустил меня.

Конюший подвел к нам огромного жеребца с таким же огромным эго, высоко держащего горделивую голову. Лютер легко уселся в седло, что-то шепча и поглаживая его шелковистую черную шерсть.

– А что с другим твоим конем? – спросила я, нахмурившись. – С крупным белым, на котором ты приезжал в сторожку?

Лютер махнул рукой через лужайку:

– С белым? Вон он.

«...белый как снег, с черной отметиной между глаз и высокий, как дом. И с золотой лентой в гриве».

Конь, который несколько месяцев назад на глазах Генри насмерть затоптал смертного мальчишку. Тот самый конь, на котором Лютер впервые привез меня во дворец в качестве королевы.

В затейливо украшенном драгоценными камнями седле сидел Эмонн Корбуа.

– Той ночью у моего коня слетела подкова, – пояснил Лютер. – Я так спешил к тебе, что взял коня Эмонна.

«Он едва остановился, – рассказывал Генри. – Боги, он ругал мальчишку за то, что тот испачкал его красивое, украшенное драгоценностями седло».

Ну конечно, ну конечно, это был не Лютер – это Эмонн хладнокровно убил того мальчишку и ускакал прочь как ни в чем не бывало.

Эмонн, который сейчас был Хранителем Законов.

Эмонн, который сейчас отвечал за судьбы детей-полукровок.

Страх сковал мне сердце, и я схватилась за седло, чтобы не упасть.

– В чем дело? – спросил Лютер, голос которого зазвучал резко. – Что произошло?

Я не сводила глаз с Эмонна, который ухмылялся и хохотал со своими кузенами, не беспокоясь о том, что я могу погибнуть. Когда-то мне казалось, что в нем есть доброта, скрытая под интригами и ложью. Неужели все это время он был чудовищем, а я отказывалась это видеть?

Взгляд Эмонна скользнул по оживленной лужайке и остановился, перехватив мой. Я даже не попыталась скрыть ужас, наверняка исказивший мои черты.

Сначала в его лице отразилось презрение, но я продолжала смотреть на Эмонна, выискивая в безоблачной голубизне его глаз отражение души, и презрение исчезло, сменившись настороженностью, словно он догадался, чем я занимаюсь, и боялся того, что могу найти.

– Что-то не так? – спросил Лютер. – Эмонн как-то?..

– Все в порядке. – Я лихорадочно восстанавливала самообладание. – Лютер, я должна сегодня победить. Я должна.

– Ты победишь, – настойчиво проговорил он.

В его голосе было столько убежденности, что я почти поверила в это сама.

Лютер подтолкнул мою лошадь вперед, в начало процессии:

– Нам пора. Она знает дорогу. – Лютер приложил ладонь к груди и склонил голову. – Ведите нас, Ваше Величество.

Я погнала кобылу к главным воротам, отказываясь встречаться взглядом с Реми и Гэретом, когда проехала мимо них, чтобы оказаться во главе кавалькады. Братья поедут сбоку от меня, за нами Эмонн, за ним – остальные члены Королевского Совета, Лили и Теллер в хвосте.

Лишенного титулов, официально не связанного со мной Лютера следовало отослать в хвост процессии к остальным Корбуа, только я понимала: не стоит. Я могла даже не видеть его, чтобы знать: Лютер всегда будет рядом, и плевать ему на правила.

Он словно услышал мои мысли – его знакомая аура окутала меня и коснулась моей кожи. Вопреки тому, что я ехала почти на верную смерть, на губах у меня появилась улыбка.

Глава 41

К арене мы ехали долго.

Невыносимо, мучительно долго.

Так долго, что я успела перебрать все наихудшие сценарии.

Так долго, что я собралась взять братишку и дать деру.

Так долго, что я впала в панику, от которой сбилось дыхание и задрожали руки.

Мои отчаянные попытки навести порядок в мыслях с треском провалились, ведь разум, что называется, протащил меня сквозь строй, заставив пересмотреть каждый шаг, который я сделала с тех пор, как стала королевой. Я перебрала все способы, которыми могла бы не нажить врагов. Все способы похлопать ресницами и отговорить недоброжелателей от Оспаривания.

Все способы спасти отца.

Как бы старательно я ни напоминала себе, что сетовать бессмысленно, что нужно сосредоточиться на единственном, что сейчас важно, – на выживании, – когда за лесной опушкой показались высокие каменные стены, буря моих эмоций превратилась в настоящий катаклизм.

Со дня похорон арена изменилась до неузнаваемости. Тонкий слой песка в центре превратили в полосу препятствий, покрыв крупными валунами, бревнами, ямами с грязью и прочее.

Когда я спросила, зачем нужны препятствия, если сражаться предстоит исключительно магической силой, один из кузенов Корбуа ответил, что это на забаву зрителям, мол, никому не интересно тащиться в такую даль, чтобы увидеть простую, быструю смерть.

Что ж, по крайней мере, моя гибель получится забавной.

Чтобы я могла немного отдохнуть от чужих глаз, установили крытую палатку – «для слезных прощаний», как услужливо объяснил тот же кузен.

Я первой вошла в королевскую ложу в окружении членов Дома Корбуа. С отвратительной непринужденностью Корбуа засуетились вокруг меня – они толкались, борясь за места с лучшим видом на бойню.

Я вышла на балкон в передней части ложи и закрыла глаза, подставив лицо ветерку. Завидев меня, зрители зашептались, их сплетни полетели на меня, как стрелы, и касались они всего: от моей внешности, магической силы и покойного отца до того, с которым из кузенов Корбуа я предположительно сплю.

Моя жизнь, мои страдания – для Потомков все это было игрой, способом скрасить десятилетия долгой и скучной жизни без печалей и забот.

Смертные, по крайней мере, ухватывали суть этого кровавого зрелища, наверное, потому, что жизнь смертного так хрупка и мимолетна в сравнении с почти вечным существованием Потомков. В какой-то момент Потомки забыли прописную истину – каждая жизнь драгоценна и каждый день – дар свыше.

– Я раскрою тебе один секрет, если пообещаешь не реагировать.

Открыв глаза, я увидела Лютера, который стоял рядом со мной и не сводил взгляд с поверхности арены.

– Так раскрой.

– Сперва пообещай.

– Ладно, обещаю. Говори!

– Похоже, твой братишка поцеловал мою сестренку, – невольно проворчал Лютер.

Я громко охнула, резко повернулась, чтобы отыскать поцеловавшихся, но Лютер схватил меня за пояс и заставил повернуться обратно к зрителям.

– Лгунья! – прошипел он, хотя в его голосе скрывалось веселье.

Я стиснула ему плечо:

– Когда это случилось? Где? Откуда ты об этом знаешь?

– Вчера вечером. Лили сказала Теллеру, что отвергла предложение Дома Бирнум, а потом...

– Отвергла?! – взвизгнула я, снова повернулась спиной к галерее, и снова руки Лютера развернули меня и пригвоздили к месту.

– Ты мне обещала! – напомнил он и, откровенно смеясь, прижал к себе. – Если устроишь сцену, Лили больше ничего мне не расскажет.

– Так она сказала тебе? – прошептала я, расслабляясь в его объятиях. Теперь Лютер держал меня не так крепко, но рук с талии не убирал. – Значит, она по-настоящему тебе доверяет.

– За это мне нужно поблагодарить тебя и твои советы. Я правильно делал, что не вмешивался. – Улыбка Лютера чуть померкла. – Мне лучше быть в курсе, чтобы помочь им, если возникнут... препятствия.

– И ты впрямь не против их отношений? Вопреки разной продолжительности их жизни?

Лютер обреченно вздохнул:

– Не такую долю я выбрал бы для нее. Даже при наилучшем раскладе сердце Лили будет разбито. Но возможно... – Лютер сделал паузу, пристально глядя мне в глаза. – Возможно, ради того самого человека мы готовы терпеть боль, ведь не иметь его рядом было бы еще невыносимее.

У меня дыхание сбилось.

– Лютер! – прошептала я.

Смех Лили прорезался сквозь рев толпы, я снова попыталась разыскать ее взглядом.

– Внимание на меня, Беллатор, – подначил Лютер.

– Я теперь Корбуа, забыл?

– Кстати, об этом... – Из кармана камзола Лютер вытащил черную коробочку и протянул мне.

Нахмурив лоб, я открыла коробочку. На подушечке из серого атласа лежал золотой медальон с гравировкой в виде герба Корбуа, почти неотличимый от того, который Эмонн подарил мне на балу, а я расплавила выбросом магической силы после гибели моего отца.

– Считай это ранним подарком на коронацию! – В голосе Лютера слышалось нетерпеливое, мальчишеское волнение. – Я взял на себя смелость внести некоторые изменения.

Я присмотрелась к подвеске. Если у феникса на медальоне Эмонна были сапфиры, символизирующие синие глаза Люмнос, то этот был инкрустирован двумя темно-серыми бриллиантами.

– Глаза как у тебя, – гордо проговорил Лютер, улыбнувшись уголками губ.

Большим пальцем я погладила золоченый диск и удивленно расправила плечи, когда крошечный рубин в сердце феникса от моего прикосновения вспыхнул ярко-алым.

– Как это?

– Я пропитал его искрой моей магии света.

– Ты так можешь?

– Любой Потомок может. Но то, что мы отдаем, назад не вернешь. Наша магическая сила сокращается безвозвратно. – Лютер взглянул на меня из-под темных бровей. – Так что сделай мне одолжение, не уничтожай этот медальон!

Я засмеялась, но смех прозвучал сдавленно, потому что горло сжалось от избытка чувств.

– А ты серьезно относишься к своей клятве всегда меня поддерживать.

Лютер не улыбнулся, не рассмеялся – он лишь глядел мне в глаза со своим обычным серьезным спокойствием, и его ответ просматривался так же четко, как шрам, рассекавший ему кожу.

Я подняла кулон, чтобы надеть его. Диск закрутился, и мое внимание привлекло кое-что еще. Я зажала медальон между пальцами: его реверс оказался не гладким, а украшенным красиво написанной буквой «Б», пронзенной двумя пересекающимися клинками.

– Потому что, хоть ты и примкнула к Дому Корбуа, для меня ты всегда останешься Дием Беллатор.

Я зажала медальон в кулаке, на глаза навернулись слезы. Тщетно я пыталась подобрать слова, дабы объяснить, что этот жест для меня значил, что Лютер всегда чтил мою смертную семью. Что он никогда не ждал, что я откажусь от того, кем я была, ради того, кем мне пришлось стать.

Не говоря ни слова, Лютер взял меня за руку и аккуратно разжал мне пальцы, чтобы забрать кулон. Приблизившись на шаг, он обвил цепочкой мне шею и застегнул застежку.

Его руки скользнули было прочь, но замерли у меня над ключицами.

– Я обещал сделать все возможное, чтобы сегодня ты осталась в живых.

– Ты и сделал. Ты сделал все, что мог.

– Нет, – пророкотал Лютер. – Еще не все.

Неотрывно следя за собственными прикосновениями, он прижал пальцы мне к ключице и провел ими вверх, к моему подбородку. За его интимным, собственническим движением наблюдал весь Люмнос.

Разум предупреждал, что нужно отстраниться, но шея сама вытягивалась к нему, а кровь кипела.

– Прости. Они все должны это увидеть.

– Что увидеть? – просипела я, едва в состоянии говорить.

– Увидеть, кто нападет на них, если они осмелятся напасть на тебя.

В следующую секунду Лютер губами впился мне в губы.

И все остальное перестало существовать.

Не осталось ни короны, ни Оспаривания.

Ни полной зрителей арены, накрытой лавиной сплетен.

Ни Тарана, который ликующе сжимал кулак и во все горло орал: «Наконец-то!» Ни неминуемой смерти. Ни сомнений, ни секретов, ни страхов.

Ни Генри.

Остались только мы вдвоем – верный принц и его драгоценная королева. Губы Лютера, мягкие и восхитительно нежные, двигались вместе с моими. Его руки обхватили мне лицо так бережно, словно никогда не касались ничего драгоценнее. Его тело льнуло к моему, живым щитом защищая от всего и всех, угрожающих нас разлучить.

Мощная аура Лютера окутала меня внутри и снаружи, пробуя на вкус, подобно его всепроникающему языку. Она излилась мне в душу, обжигая силой, притязая на меня. Поцелуй стал не только предупреждением толпе, но и угрозой самим богам: «Отнимете ее у меня – я и за вами приду».

Этот поцелуй совершенно не напоминал наш предыдущий. В том были только гнев и похоть, кровавая битва характеров.

Тот поцелуй был клокочущим адом. Этот – растопленной печью.

Этот поцелуй взлелеяли недели нашей дружбы, полученные раны, общие тайны. Этот поцелуй горел не так ярко, но уверенно. Сильно. Его пламя не уничтожало, а поддерживало – грело холодной темной ночью, полной невзгод и опасностей.

В объятиях Лютера я буквально на миг поверила, что все закончится хорошо. Что где-то в конце испытаний нас ждет истинное счастье.

Но так же неожиданно, как оно возникло, это ощущение у меня отняли.

Реми схватил нас за плечи и растащил:

– Если вы двое закончили кривляться, нам пора начинать.

Лютер с рыком вырвался из тисков отца, не оглядываясь, развернулся и ушел на ярус, занятый глазеющими, вздыхающими Корбуа.

Реми толкнул меня к лестнице:

– Можете взять с собой одного человека, который поможет вам приготовиться. – Он вскинул бровь и глянул через плечо. – Похоже, мой сын из списка кандидатов самоустранился.

Я безучастно смотрела на него, пока мир, перестроившись, не начал вращаться в совершенно другую сторону.

– Теллер! – наконец выдавила я и протянула руку к брату.

Тот бросился ко мне, и мы начали спускаться по крутой лестнице к поверхности арены.

– Ты поцеловала Лютера, – прошипел Теллер мне на ухо.

– Ты поцеловал Лили, – парировала я.

– Погоди, кто тебе сказал?

– Почему ты мне не сказал?

– Сегодня у тебя многовато дел, если ты сама не заметила.

– Это не повод. Ты поцеловал Лили!

– Ты поцеловала Лютера!

– Лютер поцеловал меня.

– Ты его точно не отталкивала!

– Прекрати менять тему. Ты поцеловал Лили!

– Значит, ты наконец откроешь глаза и расстанешься с Генри?

Я аж рот разинула:

– Я думала, ты поддерживаешь мои отношения с Генри.

– До того, как все изменилось, может, и поддерживал, но теперь... – Теллер наморщил нос.

– Пламя пламенное, ты впрямь собираешься трепать мне нервы из-за романа с Потомком? Позволь напомнить, что ты поцеловал Лили...

– Дело не в этом. – Теллер рывком заставил меня остановиться и показал на большую группу зрителей на верхнем ярусе. – Смотри!

Чем внимательнее я вглядывалась в группу, тем больше знакомых лиц видела. Сперва Мору и других целителей. Потом друзей моих родителей. Соседей, бывших одноклассников, пациентов – на трибунах сидело столько моих пациентов!

Чужих тоже. Лица, которые я никогда не видела; имена, которые я не знала, – превеликое множество чужих, люди с карими глазами, жмущиеся друг к другу на зимнем холоде.

Смертных были сотни, даже тысячи.

– А он где? – едко спросил Теллер.

– Он... Ему поручили доставку. Он...

– А где он был все время с тех пор, как на тебя свалилась корона? С тех пор, как погиб наш отец?

– Я велела ему держаться подальше от дворца ради его собственной безопасности.

– В обратной ситуации ты была бы здесь, на арене.

Я молча стиснула зубы.

– Если бы Оспаривание проходил тот, кто тебе дорог, ты делила бы с ним каждый шаг испытаний, как бы опасно это ни было. Ты заслуживаешь человека, готового так же рисковать ради тебя.

Я вздохнула и потянула братишку за руку:

– Пойдем. Лучше проиграть Оспаривание и погибнуть, чем это твое нравоучение до конца слушать.

Мы спустились на последнюю ступеньку и ступили на песчаную поверхность арены. Внезапно стены показались куда выше, толпа – куда больше. Я почувствовала себя крохотной. Ничтожной.

– С тобой все будет в порядке. – Фраза Теллера прозвучала скорее как вопрос, чем как утверждение. – Последние пять монархов Корбуа не оспаривались.

Я молча кивнула.

– Может, желающих не окажется и мы все просто вернемся во дворец.

– Может, – пробормотала я.

– Даже если кто-то вызовется, ты сможешь измотать его или ее, поставив заслон, а когда они устанут... – Теллер осекся.

Это была единственная брешь в наших планах, которую никому не удавалось устранить. Я никогда не использовала свою магическую силу во вред другому человеку. И не была уверена, что хочу этого.

Свою работу я забросила, но в какой-то мере навсегда останусь целительницей. Вопреки моему чванству и угрозам, двигало мной желание исправить вред, а не причинять его.

Вот только мне предстояло сражение насмерть, и если я не заставлю себя переступить черту...

– Дием Корбуа! – Голос Реми эхом разнесся по арене, усиленный софосским устройством, которое он использовал на похоронах.

Теллер сжал мне руку, я ответила ему тем же, потом выпустила его ладонь и сделала несколько шагов вперед, оставшись одна.

Я повернулась к королевской ложе и замерла, превратив лицо в маску воительницы: мои эмоции выкипели под безжалостным солнцем. На сей раз я должна была показать всему Люмносу, что не боюсь сражаться.

Реми заговорил снова:

– По традициям нашего великого королевства, прежде чем вы займете трон, равные вам должны дать вам оценку. Правила просты: каждому из Домов дается право провести Оспаривание. Если Оспаривающих будет один или несколько, вам придется сражаться с сильнейшим из них, используя только магическую силу, пока один из вас не погибнет. Если вы впрямь достойны короны, пусть Блаженная Мать Люмнос объявит свою волю нам всем.

До меня донеслось фырканье Тарана, и я закусила щеку, чтобы не улыбнуться.

– Если испытание выявит, что вы недостойны... да смилостивится она над вашей душой.

По трибунам прокатился гул: это тысячи Потомков кулаками били себе в грудь в медленно нарастающем ритме.

Только это было не приветствие, а боевой клич Потомков. Призыв к кровопролитию.

Удары становились все громче и быстрее, учащая мне пульс. Гул достиг крещендо и стих, а стук сердца еще отдавался у меня в ушах.

– Дома Люмноса, – громко начал Реми, – время пришло. Призываю каждый из Домов принять решение. Вы оспорите права нашей королевы или преклоните перед ней колени?

Ропот стих. Рты закрылись, тела замерли – казалось, даже ветер затаил дыхание. Абсолютная тишина воцарилась на арене, когда моя жизнь повисла на волоске.

Я не осмеливалась взглянуть на Дома из опасения их спровоцировать. Я не смотрела на Реми, не желая доставить ему удовольствие, показав свой страх; а на брата не смотрела, потому что невыносимо было видеть хрупкую надежду в его глазах.

Поэтому я посмотрела вверх.

Я никогда прежде не молилась Клану, по крайней мере, конкретно ему. В самые тяжелые минуты я отчаянно молилась любому божеству, которое могло меня слышать, но ни разу не взывала к святой покровительнице, которая вырвала меня из смертной безвестности и швырнула прямо в этот кипящий котел.

Прищурившись, я посмотрела на яркие лучи солнца, потом закрыла глаза и обратилась к тьме моей души.

Свет и тени, две стороны магии Люмнос.

И то и другое понимается неправильно, но, хотя мы часто бежим от теней непонятного навстречу ясности дня, свет может ослепить и обжечь, а тени – защитить и успокоить. На заре и в сумерках, когда свет и тени встречаются, умиротворение максимально.

«Люмнос! – беззвучно позвала я. – Будем честны, мы никогда с тобой особо не ладили. Почти уверена, ты со своими братьями и сестрами сейчас хохочешь надо мной до упаду. Но я верю Лютеру, а Лютер верит в тебя. Он думает, ты хочешь, чтобы я помирила Потомков и смертных. Не знаю, правильно ли ты меня выбрала, но готова постараться. Если впрямь такова твоя воля, дай мне знак. Позволь уйти отсюда без Оспа...»

– Я оспариваю ее права.

Вот дерьмо!

Я открыла глаза и повернулась на голос.

– От имени Дома Жислен я, Рон Жислен, желаю оспорить права Дием Корбуа, ибо считаю ее недостойной носить корону.

Какое-то время я не воспринимала ничего, кроме группы, собравшейся вокруг Рона, сравнительно маленькой семьи, сидевшей за золотым гербом своего Дома.

Дом Жислен?

Слабейших из Двадцати Домов; Дом, который на Оспаривании не выигрывал ничего, рискуя абсолютно всем; единственный Дом, которого, по всеобщему мнению, я могла не бояться?

Я сосредоточила внимание на Оспаривающем, и мое бешено бьющееся сердце остановилось. Мужчина был высокий и худощавый, с блестящими белокурыми волосами, светлой кожей и красивым лицом, испорченным постоянным ехидным выражением.

Но в голубых глазах скрывалось не только ехидство. В них были сомнение и страх. Потому что он узнал меня так же точно, как я его.

После нашей последней встречи – в темном проулке Райского Ряда, где у меня на глазах, вопреки моей мольбе о пощаде, он хладнокровно убил сына-полукровку и смертную любовницу, Рон ушел в крови, а я живой, – такую развязку ни он, ни я предугадать не могли.

– Ты! – прорычала я, прищурившись. – Я с удовольствием сражусь с тобой, ты, кровожадный кусок...

– Я оспариваю ее права.

Я резко повернулась на новый голос, увидела незнакомое лицо, хотя один взгляд на самодовольных зеленоволосых близнецов рассказал мне все, что следовало знать.

– От имени Дома Бирнум я, Родерик Бирнум, желаю оспорить права Дием Корбуа, ибо считаю ее недостойной носить корону.

У меня сердце екнуло. Ничего хорошего мне это не сулило, по крайней мере, если верить заверениям его родителей о том, что Родерик – один из самых могущественных Потомков королевства. Впрочем, полной неожиданностью это тоже не было. Я понимала, что, поощряя Лили на разрыв помолвки, подстрекала Дом Бирнум на Оспаривание. Даже зная, что так и получится, я не поступила бы иначе.

«Ты справишься, – сказала я себе, сделав глубокий вдох. – Ты сможешь...»

– Я оспариваю ее права!

На этот раз я не узнала ни голос, ни Дом, один из нескольких незапоминающихся, с которыми я встречалась в разгар горя, когда была лишь разумным комком мрачного, мстительного отчаяния.

– Я оспариваю ее права, – выкрикнул кто-то еще.

– Я оспариваю ее права.

Один за другим они вставали.

Один за другим они объявляли меня недостойной носить корону.

Сначала пять Домов, потом пятнадцать, потом восемнадцать. Когда остался лишь один Дом, представители которого как один нарядились в сверкающий красный, я повернулась к ним, чтобы с высоко поднятой головой встретить неизбежное.

– От имени Дома Гановерр я, Жан Гановерр, желаю оспорить права Дием Корбуа, ибо считаю ее недостойной носить корону.

Все главные Дома, за исключением моего, пожелали устроить Оспаривание. Люмносская знать объединилась против меня.

А потом стало еще хуже.

Заявки на Оспаривание продолжали поступать, теперь от Домов поменьше, не входящих в элитные Двадцать. Потом, оскорбляя меня еще сильнее, заявки на Оспаривание посыпались от Бездомных Потомков, не представляющих никакой клан.

Это было уже не Оспаривание – это было Унижение. Сражаться мне предстояло лишь с одним из них, но посыл в памяти останется. Знать Люмноса категорически отвергала меня и все, за что я ратовала. Выражала мне вотум недоверия.

Объявляла войну.

Понимание этого пробило мне броню, ранив в самое сердце.

Я встретила кузенов Корбуа и среди них нашла тех, кого полюбила настолько, чтобы назвать семьей, поэтому в сердце у меня затеплилась слабая надежда, что получится закончить эту войну не кровопролитием, а перемирием и взаимопониманием.

Но эти Потомки желали не единства, а власти, и каждый из них был готов убить меня, чтобы ее сохранить. Даже если бы я выжила сегодня, какого мира могла бы достичь с объединенными ненавистью ко мне?

Моя надежда зачахла, как цветок, вянущий у открытого огня. Я погибну либо сегодня, либо от рук наемника, которого обязательно ко мне подошлют, – Потомки Люмноса обрекли меня на смерть.

Кровь застыла у меня в жилах. Вдруг, если не доберутся до меня, они придут за Теллером? Вдруг они придут за каждым Корбуа, относившимся ко мне по-доброму? Всех их вечно я защищать не смогу.

Может, единственным хорошим для меня вариантом было погибнуть сегодня и спасти дорогих мне людей от участи, на которую я обрекла своего отца.

Я повернулась к королевской ложе. Лютер побледнел – судя по выражению лица, его раздирали противоречия.

– Прости! – шепнула я, жалея, что не могу предложить ему больше за все то, что он для меня сделал.

Наблюдать за происходящим я больше не могла. Если бы увидела реакцию брата, мое сердце не выдержало бы; а самодовольное лицо Реми толкнуло бы меня на убийство еще до начала состязаний.

Я ссутулилась, низко опустила подбородок и, сделав глубокий вдох, стала ждать, который из Оспаривающих решит мою судьбу.

– Я оспариваю ее права.

Толпа охнула.

Какая-то девушка протестующе закричала.

Я разделила бы потрясение со зрителями, если бы не содрогнулась от резкой боли: вспышка магической силы обожгла мне запястье.

Это был знак того, что нарушился обременительный договор.

– От имени Дома Корбуа я, Лютер Корбуа, желаю оспорить права королевы.

Глава 42

В королевской ложе царил хаос.

Лили кричала и рыдала. Лютер опустился перед ней на колени, взял за руки и что-то шептал ей на ухо, отчего бедняжка всхлипывала еще сильнее. Элинор и Аликс смотрели друг на друга в безмолвном шоке. Реми, вытаращив глаза от паники, держался за запястье; сидящий рядом с ним Гэрет бешено жестикулировал.

Только Таран не казался удивленным. Он посмотрел на Лютера и медленно опустил голову, не то опечаленный, не то разочарованный.

Арену накрыло безумное возбуждение. Еще ни один монарх не сталкивался с Оспариванием от представителя своего же Дома. А со мной это случилось после того, как мои права оспорили все Дома, и вызов мне бросил тот, кто только что поцеловал меня, таким образом заявив, что я принадлежу ему.

Если Потомки пришли на арену развлечься, то сейчас именно это и происходило.

Отрицание случившегося настолько парализовало меня, что я не заметила Теллера, который подбежал ко мне и тряс меня, чтобы привлечь внимание.

– Ди, что происходит? Вы с Лютером так планировали?

Я оцепенело покачала головой, не сводя глаз с королевской ложи. Лили прижала Лютера к себе и рыдала ему в плащ. Таран вел с Лютером жаркую беседу: раскрасневшись от ярости, он показывал на меня пальцем и орал кузену что-то мне не слышное.

– Дием! – снова прошипел Теллер.

Я медленно подняла на него глаза, все вокруг двигалось словно нехотя.

Теллер казался испуганным. Потерянным.

Еще работающая часть моего разума подсказывала, что нужно успокоить брата, только чем я могла его утешить? Какими словами облегчить этот ужас?

– Мне придется с ним сразиться, – оглушенно пробормотала я. – Реми должен выбрать самого сильного Оспаривающего. Это Лютер. Я... я должна сразиться с Лютером.

И один из нас должен умереть.

– Так нельзя! Поговори с Реми, наверняка существует другой способ.

Мой взгляд снова скользнул к Дому Корбуа. Лютер стоял неестественно прямо, Реми орал на него, Авана пыталась удержать супруга. В ответ на отцовский гнев на губах Лютера появилась холодная, злая улыбка.

– Он предал меня, – пролепетала я. – Лютеру хотелось отомстить отцу. Он использует меня для этой цели, – говорила я и сама себе не верила.

Я посмотрела на свое запястье, еще гудящее от призрачной боли нарушенного обременительного договора.

– Мой договор с Реми сорван. Он лишился магической силы.

Теллер выругался сквозь зубы.

Реми приказал Оспаривающим выстроиться на арене, затем, протиснувшись мимо сына, сбежал по ступенькам. Голубые глаза регента потемнели от гнева.

Заплаканная Элинор выступила вперед, чтобы удержать Лили, а Лютер убрал руки сестры со своего пояса. Он поцеловал Лили в макушку и повернулся к лестнице. Лютер отказывался смотреть на меня и признавать свой выбор: в конечном итоге он меня предал. Его затуманенные глаза глядели куда-то вдаль, сосредоточившись на видимой только ему цели.

– Ты сказала ему?! – раздраженно спросил Реми, приближаясь ко мне. – Лютер знал, что я потеряю магическую силу, если он оспорит твои права?

Ошеломленное выражение лица выдало меня с головой.

– Идиотка! – заорал Реми. – Тупое, безмозглое отродье! Разве я не предупреждал тебя, что такое возможно?!

Я захлопала глазами и покачала головой:

– Я не д-думала, что он...

– Это ты виновата! Свою часть договора я выполнил. Почему я должен страдать, если ты, безмозглая, проболталась Лютеру?

– Прекратите оскорблять ее! – рявкнул Теллер. – Это вы придумали условия договора, который не смогли выполнить.

Мое сердце наполнилось бы гордостью, если бы не было занято другим – оно колотилось так бешено, что могло сотрясти арену или превратиться в облако мелкой пыли.

– А если убедить Лютера отказаться от Оспаривания? – предложил Теллер, глядя на меня. – Может, договор возобновится, если он аннулирует свою заявку.

– От озвученной заявки на Оспаривание отказаться нельзя, – возразил Реми, хотя, судя по расчетливому взгляду, такой вариант он рассматривал. – Другие Дома отказ не примут, скажут, я нарушил правила, чтобы помочь вам.

– Так для вас гордость важнее магии? – подняв брови, осведомился Теллер.

Судя по всему, сердитый взгляд Реми его совершенно не пугал.

В нашей семье Теллер всегда был самым сдержанным, хладнокровным и осторожным до крайности, но моменты вроде этого напоминали мне, что в глубине души он по-прежнему бесстрашный Беллатор.

Реми и Теллер продолжали спорить, а я сосредоточила внимание на другом: Лютер спустился на арену, чтобы занять место в длинном ряду Оспаривающих.

Ноги сами понесли меня к нему, не успела я решить, что скажу. Серо-голубые глаза по-прежнему смотрели вдаль, но, стоило мне приблизиться, Лютер напрягся.

Я толкнула его, заставив отшатнуться и спиной врезаться в каменный барьер:

– Ты предал меня, мать твою!

Лютер расправил плечи, стиснул зубы и, по-прежнему отказываясь на меня смотреть, подался влево, чтобы обогнуть меня.

Поэтому я ему врезала.

Толпа пришла в неистовство. Голова Лютера дернулась в сторону, но секундой позже его лицо вновь оказалось вровень с моим, и дышало оно мрачной яростью.

– Как ты мог?! – прошипела я.

– Милые ссорятся? – подначил Жан Гановерр, медленно прохаживаясь мимо нас. – Лучше подождите до состязания. Надеюсь, магия королевы куда сильнее, чем ее хук справа.

Поэтому я врезала и ему – кулаком двинула по ухмыляющемуся, надменному, самодовольному личику, отчего его мерзко уложенные волосы разлетелись, когда Жан задницей хлопнулся в песок.

Я плюнула ему на ноги:

– Вот дам тебе бой, и ты сам сравнишь.

Толпа отреагировала какофонией оханий, смеха, неодобрительного ропота. Последний я ненавидела особенно сильно – от тех, кто надменно судил с высоты никчемных жизней, в то время как я отчаянно боролась за выживание. Я, по крайней мере, пыталась. Я, по крайней мере, боролась.

Я снова повернулась к Лютеру, но увидела, как он уходит, чтобы встать рядом с другими моими потенциальными палачами.

– Как ты смеешь уходить от меня?! – заорала я. – Твои обещания вообще ничего не значат?

Лютер замер, а когда резко повернулся ко мне, в глазах у него полыхал гнев. Не успел он ответить, между нами вклинился Реми и схватил его за руку.

– Послушай, сын, ты должен отказаться от Оспаривания.

– Я не откажусь, – процедил Лютер.

– Я верну тебе все твои титулы. Я больше никогда не стану тебе перечить. Все, о чем ты просил меня годами... только скажи, и ты это получишь.

– Не трать слова попусту, отец. Больше всего на свете я хочу именно этого.

– Лютер, будь благоразумен! Я помогу тебе ее защитить. Наверняка можно что-то сделать...

– Можешь дать мне корону? – прорычал Лютер. – Я рожден, чтобы быть королем, а она стоит у меня на пути. Я ждал этого момента целых тридцать дней и не желаю рисковать тем, что другой Оспаривающий провалится и лишит меня трона. – Лютер впился глазами в Реми. – А то, что в процессе ты потерял магическую силу, не более чем приятный сюрприз.

Обломки разбитого сердца вылетели у меня из груди и рассыпались по песчаной поверхности арены. Ярости вопреки, я цеплялась за ниточку надежды на то, что мои подозрения верны. Зная, что Лютер всю жизнь оттачивал умение скрывать свои истинные чувства, я уповала на то, что это очередная маска, очередная ложь, но когда вглядывалась в лицо, которое когда-то читала легко, как старую любимую книгу, единственной эмоцией, которую видела, была лютая решимость.

Реми отступил на шаг, потрясенный не меньше, чем я.

– Но я думал... Я думал, что ты... – Он смотрел то на меня, то на своего сына. – Ты ради нее стараешься?

Лютер напрягся, потом вырвал руку из тисков отца:

– Я стараюсь для нашего королевства. Я помогаю люмносцам обрести монарха, которого они заслуживают. – Мышца у его челюсти дернулась. – Меня.

Лютер ушел, оставив меня в смятении, а Реми – потерявшим дар речи. Мы мрачно переглянулись, каждый из нас расстроенный по своей причине.

– Они убьют меня, – с трудом проговорил Реми. – Все те, кого я разозлил за долгие годы, – когда они узнают, что я потерял магическую силу... – Реми нервно сглотнул. – Я покойник.

Сочувствия во мне не осталось, по крайней мере не к Реми и не в момент, когда собственная гибель была так пугающе близка, но я смотрела на Потомка, которому, похоже, было нечего терять, и у меня начала зарождаться идея.

– Предлагаю новый договор, – медленно проговорила я.

Реми мрачно на меня уставился:

– Без магической силы обременительные договоры я заключать не могу.

– Не обременительный договор, а просто соглашение. Вы доверитесь мне, а я вам.

Верхняя губа Реми скривилась так, будто я попросила его отрастить хвост и по-змеиному уползти прочь. Впрочем, «нет» он не сказал.

– Позвольте Элинор вернуться в семью и пообещайте позаботиться о моем брате. Задействуйте стражей, свои связи, что угодно, чтобы обезопасить Теллера. Пообещайте мне это, и, если выживу, я никому не скажу о нашем соглашении. Спросят – стану отрицать. Никому не обязательно знать, что вы лишились магической силы.

С настороженным выражением лица Реми оглядел меня с головы до ног:

– Ты попробуешь убить моего сына?

– Нет. – Я прикрыла глаза и судорожно выдохнула. – Вы позволите мне самой выбрать Оспаривающего.

Реми ответил не сразу: он разглядывал меня, насупившись и плотно поджав губы:

– Если ты не сразишься с Лютером, они объявят это Оспаривание недействительным. Даже если победишь, считаться это не будет.

– Значит, придется мне сделать мою победу невероятно убедительной.

– Если Лютер хочет корону, он убьет тебя, едва закончится Оспаривание. – Голос Реми звучал до странного спокойно, почти с любопытством. – Ты уверена, что не хочешь сразиться с ним, чтобы устранить риск?

Я стиснула зубы:

– Так мы договорились или нет?

Реми снова окинул меня медленным оценивающим взглядом, потом вытащил из кармана небольшое устройство и поднес к губам.

Когда он заговорил, его голос разносился по трибунам:

– Жители Люмноса, как вы убедились сами, это историческое Оспаривание, не похожее на все предыдущие. – Я раздраженно взглянула на Реми, но тот, проигнорировав меня, продолжил: – Как регенту, мне выпадает определить сильнейшего из участников. Но невиданное событие требует невиданной реакции.

Рука Реми описала широкую дугу – он показал на ряд Оспаривающих, потом на меня:

– Я уступаю право выбора не прошедшей Оспаривание королеве. Пусть проявит себя и выбором соперника, и победой.