Глава первая

Август 1955 г., Бостон, Массачусетс

– Мисс О'Салливан, мисс О'Салливан!

Я поворачиваюсь на голос, зовущий меня по имени, и широко улыбаюсь, увидев, что ко мне спешит Стиви, один из моих учеников.

– Это вам, мисс О'Салливан! – Он останавливается рядом, тяжело дыша, и протягивает толстый коричневый конверт. – Миссис Дженнингс попросила вам передать.

Я в замешательстве хмурю брови. Но, забрав конверт, замечаю, что на нем и правда безукоризненным почерком выведено мое имя.

Мисс Дарси О'Салливан.

Но более странным является тот факт, что на нем не указано ни отправителя, ни обратного адреса.

– Спасибо, Стиви. Почему бы тебе не вернуться к остальным? Обед скоро подадут. – Я улыбаюсь и взъерошиваю его густые локоны.

Его губы расплываются в широкой улыбке, и он крепко обнимает меня за талию, приглушенно шепча: «Я люблю вас, мисс О'Салливан», а потом бросается прочь, явно желая скрыть выступивший на щеках румянец.

Качая головой в ответ на его маленькую шалость, зажимаю конверт под мышкой и возвращаюсь в свою комнату, расположенную в крыле для персонала.

Школа-интернат Сент-Рассел – одна из лучших в стране, и хотя моя должность требовала проживания на территории, я с радостью выполнила условие – мне все равно больше некуда было идти.

Добравшись до коридора, подхожу к третьей двери и трижды осторожно стучу.

Я делю комнату с Эллисон, еще одной учительницей, которая начала работать одновременно со мной. Жить всего с одним человеком – невероятное везение.

В детстве я всегда спала в одной спальне с мамой, а после ее смерти, когда мне было десять лет, попала в приют. Там в комнатах одновременно проживали по восемь или десять человек. И по сравнению с этим апартаменты в Сент-Расселе великолепны.

– Входи, – доносится дрожащий голос Эллисон.

Я открываю дверь, и Эллисон ворочается на кровати, пытаясь встать.

– Нет! – тут же выкрикиваю я. – Не вставай из-за меня.

– Такое чувство, что ты видишь меня только в постели, – сухо говорит Эллисон, и ее губы изгибаются в улыбке.

– Ты же не виновата, что подхватила грипп. – Я бросаю конверт на свою кровать и приближаюсь к ней. Прикладываю руку к ее лбу, проверяя температуру. – Жар спал, – сообщаю я, но замечаю, что у нее потрескались губы. Поворачиваюсь к прикроватному столику, наливаю ей воды и протягиваю стакан. – Теперь нужно больше пить, и будешь как новенькая.

– Что бы я без тебя делала? – Эллисон улыбается, качая головой. – Тебе следовало устроиться медсестрой, а не учительницей английского. Всем уже известно о твоем даре целителя.

– Ты же знаешь, это невозможно. – Я слегка краснею от ее похвалы. – У меня нет нужной квалификации.

Мне очень повезло, что сестры из сиротского приюта, в котором я выросла, оплатили мое обучение, а по окончании курса успешно определили в Сент-Рассел.

Без них я бы никогда не стала той, кем являюсь сейчас, и я бесконечно благодарна им за все, что они для меня сделали, особенно сестрам Мэри и Анне. С самого начала они были моими главными помощниками, помогая мне добиться успеха, даже когда обстоятельства были против меня.

– Не представляю никого лучше тебя. Даже после всех лекарств доктора температура продолжала держаться, но после твоего чая тут же спала.

– Наверное, просто повезло. – Я улыбаюсь, разглаживая ее одеяло по краям кровати.

Меня всегда привлекали медицина и искусство врачевания, и я даже подумывала о карьере в этой области. Но не смогла отказаться от предложения сестер, зная, сколько средств и усилий они потратили на меня за все эти годы. Поэтому продолжила преподавать. Насколько мне нравится готовить чаи и настойки, настолько же сильно я люблю проводить время с детьми и рассказывать им о чудесных книгах.

Как ни посмотри, не могу отделаться от мысли, что мне постоянно сопутствует удача.

– Что это? – Эллисон указывает на конверт.

– О, совсем забыла. Я получила письмо, – с энтузиазмом отвечаю я. Мне некому слать письма, кроме сестер, так что оно, вероятно, от них.

– Завидую. Эти твои монахини относятся к тебе лучше, чем моя собственная мать ко мне, – ворчит Эллисон, но не со злым умыслом.

Сестра Мэри всегда отправляет мне ткани, чтобы я могла сшить себе какую-нибудь одежду, в то время как сестра Анна каждый месяц присылает новую книгу. Это их способ дать понять, что они всегда думают обо мне. В ответ я обязательно отсылаю им настойки, которые готовлю из местных растений.

– Они милые, правда? – Я рассеянно вздыхаю. Несмотря на то что я осиротела в столь юном возрасте, считаю, мне невероятно повезло. У меня есть работа и люди, которые обо мне заботятся. Есть крыша над головой, постель и теплая еда. Как ни посмотри, я живу лучше многих, а это определенно больше, чем могут похвастаться некоторые люди.

Возможно, именно поэтому неохотно признаю, что мне чего-то не хватает.

Я люблю и любима, но в моем сердце словно зияет невидимая дыра, из которой постоянно сочится кровь.

И с этим чувством я прожила всю свою жизнь – будто мне не хватает части моего существа. Но в этом я никому никогда не признавалась, боясь показаться неблагодарной, а это мне совершенно чуждо.

Мне просто... неспокойно.

Натянуто улыбаясь, сажусь на кровать, выдвигаю ящик и роюсь в нем в поисках ножа для писем. Осторожно надрезаю верхнюю часть конверта, просовываю руку внутрь и достаю содержимое.

Мои глаза расширяются, когда я обнаруживаю три разных конверта поменьше – один очень толстый и два тонких, а также футляр для драгоценностей.

– Это от монахинь? – спрашивает Эллисон.

Я медленно качаю головой, моргая, и снова переворачиваю конверт, чтобы найти имя и адрес отправителя, но ничего нет.

– Тогда от кого?

– Не знаю, – тихо отвечаю я.

Любопытство берет надо мной верх. Сперва я открываю самый толстый конверт, и при виде зеленых банкнот у меня перехватывает дыхание. Вытащив их, я потрясенно смотрю на пачку наличных. Никогда в жизни не видела столько денег.

– Дарси, это...

– Кто мог столько прислать? – шепчу я, не в силах отвести взгляд от денег.

Эллисон приходит в себя быстрее. Она приближается ко мне, садится на кровать и пересчитывает банкноты.

– Здесь тысяча, – шепчет она, и благоговение в ее голосе отражает мое собственное. – Одна тысяча долларов, Дарси. Четверть того, что мы зарабатываем за год.

– Но как...

– Проверь остальные, – указывает Эллисон на два оставшихся письма.

Я открываю второй конверт, используя нож, и достаю аккуратно сложенное письмо и что-то похожее на билет на поезд.

– Ну? Что там написано? – нетерпеливо спрашивает Эллисон, пока я просматриваю содержимое письма.

– Оно от некоего мистера Воана. Юриста, – бормочу я, не веря своим глазам. – Он утверждает, что пишет от имени моего биологического отца, Лео Пирса, который... – неловко сглатываю, – недавно скончался.

– Твой биологический отец? – Она хмурится.

Я уже рассказала ей, что никогда не знала отца. Мать о нем даже не упоминала, а на все мои вопросы отвечала, что он был плохим человеком.

– Это еще не все, – шепчу я, облизывая губы. – Он требует моего присутствия на похоронах, которые состоятся через три дня, и на оглашении завещания, поскольку я в него вписана. Но для этого нужно приехать в родной город отца – Фейридейл.

– Фейридейл, – хмуро повторяет Эллисон. – Никогда о таком не слышала.

– По-видимому, это где-то в Массачусетсе, – говорю я, рассматривая билет на поезд.

На нем указано «Бостон – Фейридейл» и открытые даты с двадцать восьмого по тридцать первое августа.

– И за что он дал тебе тысячу долларов? Это бессмысленно, – замечает Эллисон.

– Он пишет, чтобы у меня было все необходимое, пока я не доберусь до Фейридейла.

И это еще не все.

Мистер Воан также сообщает, что родственники – сводные брат и сестра. Но, судя по их возрасту...

С трудом сдерживаю вздох, осознав, что я не только незаконнорожденная, но и, скорее всего, плод измены. И там будет его жена.

Нет, я не могла поехать, зная, что буду нежеланной гостьей.

Но мистер Воан уверяет меня в обратном.

– «Семья желает познакомиться с вами как можно скорее», – вслух читаю я.

– Так ты поедешь? – спрашивает Эллисон, вырывая меня из оцепенения. – Ты обязана! Если он дал тебе тысячу долларов на мелкие расходы, кто знает, что еще кроется в завещании?

– Даже не знаю... – бормочу я, неуверенность терзает меня.

Добравшись до конца письма, перечитываю его еще раз, и меня охватывает неприятное чувство, но я не могу понять, какое именно.

Тысячи вопросов одновременно проносятся в голове.

Почему сейчас?

При жизни отец никогда не стремился связаться со мной, так зачем ему утруждаться и включать меня в завещание?

Но самое главное, как мистер Воан выследил меня в Сент-Расселе? Как узнал, где я живу, если только...

– Должно быть, он следил за мной, – шепчу я, быстро моргая, чтобы прогнать внезапные слезы.

Мой отец, этот Лео Пирс, знал, где я находилась все это время. Но все равно оставил меня на воспитание незнакомым людям, бросил совершенно одну в огромном мире.

Эта мысль приводит меня в замешательство.

Вместо радости от того, что у меня появилась еще одна семья, что я, возможно, унаследую неплохие деньги, я чувствую только беспокойство.

Но воображение уже не остановить.

Деньги на обучение. Зачисление в Сент-Рассел. Неужели все это тоже было фарсом? А сестры в курсе?

Я всегда задавалась вопросом, почему именно я. Почему только мне все оплачивали, в то время как другие могли только мечтать хотя бы о половине?

Но тогда я решила, что подаю большие надежды и заслужила все сама. Теперь... меня одолевают сомнения.

Эллисон забирает письмо у меня из рук и быстро читает его от начала до конца.

– Он говорит, что присутствовать на оглашении завещания обязательно. – Она делает акцент на последнем слове – слове, которое я пропустила, витая в собственных мыслях.

– А если я не приеду?

– Может быть, они не смогут его зачитать? Что, если таково условие оглашения?

– Ты права, – вздыхаю я.

Но прежде чем принять какое-то решение, я обращаю внимание на другой конверт и футляр для драгоценностей.

– Только не говори, что они прислали еще и дорогущее украшение, – стонет Эллисон. – Твой отец, видимо, был чертовски богат.

Я ничего не отвечаю и осторожно открываю коробочку, почти опасаясь увидеть ее содержимое.

И, как и подозревала, украшение стоит целое состояние.

Это брошь в виде лебедя, инкрустированная бриллиантами, – по крайней мере, я думаю, что это бриллианты. Задняя часть полностью выполнена из золота, а передняя часть – из чего-то похожего на белый фарфор.

Когда мои пальцы касаются гладкой, роскошной поверхности, по спине пробегает дрожь узнавания – словно я проделывала то же самое бесчисленное количество раз.

Мы с Эллисон с благоговением смотрим на маленькое украшение, прекрасно понимая, что, вероятно, никогда в жизни не видели ничего более прекрасного.

Но по мере того, как шок проходит, меня охватывает небывалое разочарование.

Пускай передо мной и открывались замечательные возможности, я всегда считала, что заслужила все сама. Да, удача сыграла не последнюю роль в этом уравнении, но я тоже делала все возможное ради своего будущего.

Письмо от мистера Воана, деньги, а теперь и бесценная брошь, на которую я смотрю, говорят мне о том, что все мои достижения были не более чем продуманным вмешательством.

– Открой письмо. – Эллисон передает мне последний конверт.

Трясущимися руками я разрезаю бумагу и случайно задеваю ножом палец.

– Ай. – Я вздрагиваю, когда алая капля крови падает на белую бумагу. Подношу палец ко рту и посасываю небольшой порез.

– Ты нервничаешь. Это нормально, – уверяет меня Эллисон. – Давай помогу, – говорит она, доставая квадратную черную карточку и ключ. На одной стороне карточки золотыми буквами написано мое имя, а на другой – адрес: Астор-Плейс, 12.

– Что это? – Моя подруга хмурится. – Ключ к чему? – спрашивает она и моргает.

– Честно, не знаю, Эллисон. Я вообще не понимаю, что происходит, – признаюсь я.

Сердце громко бьется в груди, а мысли в голове путаются, чем больше думаю о последствиях.

Сегодня я узнала, что у меня есть отец. И сегодня же поняла, что уже его потеряла.

И хотя ни то ни другое, похоже, не оказывает на меня особого впечатления, сама мысль о том, что Лео Пирс знал обо мне – очевидно, следил за моей жизнью, – неприятно нервирует.

– Почему он не забрал меня к себе? – обеспокоенно спрашиваю я. – Если он знал, где я и чем занимаюсь, почему не связался мной? Почему я узнаю о нем только сейчас, сразу после его смерти?

Эллисон мгновение молчит, пристально глядя на меня.

Я не плачу, но разочарование, тоска и боль, вероятно, отражаются у меня на лице.

– Ты сможешь выяснить это, только если отправишься туда.

Прикусываю нижнюю губу и перевожу взгляд на все, что только что получила, – на письма, которые перевернули мою жизнь с ног на голову. Но на данный момент деньги волнуют меня меньше всего, хоть мне и подарили тысячу долларов, словно мелочь на карманные расходы. Я просто в ужасе от правды и от того, как она изменит мое представление о прежней жизни.

– Я не уверена, – качаю головой.

Правда в том, что я боюсь того, что могу узнать. И все же, если не поеду... сомнения продолжат терзать меня.

Сделав глубокий вдох, складываю все обратно в конверты, невольно размазывая кровь с пальца по черной карточке. Вытираю ее как можно тщательнее и убираю в тумбочку.

– Не могу вот так сразу принять такое решение, – говорю я Эллисон. – Нужно немного успокоиться и все обдумать. – Я поджимаю губы.

– Не торопись, хотя едва ли у тебя много времени, – осторожно замечает она, и я понимаю, что подруга права.

Потому что, если я в самом деле обязана присутствовать, мое чувство ответственности просто не позволит мне не поехать.

Я готовлю Эллисон еще одну чашку моего фирменного напитка, а потом ухожу из комнаты, сказав, что мне нужно время все обдумать.

На сегодня занятия окончены, так что я могу отправиться в свое любимое место на крыше Альберт-холла. Ключи от крыши есть только у преподавателей, но туда никто никогда не ходит.

Сначала заскакиваю в столовую и беру немного еды, а затем пробираюсь к задней лестнице, ведущей на крышу. Душистый, теплый летний ветерок тут же овевает мое лицо, создавая обманчивое ощущение спокойствия.

Сев прямо на крышу, я прислоняюсь спиной к стене и устало выдыхаю.

В знакомой обстановке мое тело расслабляется, но разум продолжает изводить сам себя.

Почему только сейчас?

Почему Лео Пирс никогда раньше не связывался со мной? Конечно, раз он указал меня в своем завещании, значит, должен был испытывать ко мне какую-то привязанность.

Однако ответ лежит прямо на поверхности. Или, по крайней мере, я вижу лишь одно разумное объяснение.

Отец был женатым человеком, когда познакомился с моей матерью и та забеременела. Очевидно, он чувствовал себя неловко, поэтому скрывал измену. И только после смерти у него хватило смелости открыть миру еще одного своего ребенка, которому он никогда не смотрел в глаза. Что-то вроде сожаления умирающего человека.

Что бы я ни чувствовала по этому поводу, видимо, мне придется поехать – ради других членов семьи, которые наверняка ждут меня, чтобы огласить завещание, а также ради собственного душевного спокойствия.

Я знаю себя.

В конце концов вопрос «что, если?» разъест мое подсознание, а потом просочится в сознание и будет подтачивать его всю жизнь. Чем сильнее буду стараться не думать об этом, тем яростнее оно попытается всплыть на поверхность.

А еще мне очень любопытно.

У меня есть... брат и сестра.

Поднеся палец к губам, рассеянно провожу языком по порезу, пытаясь унять легкое покалывание.

Мистер Воан упоминал о сводных брате Августе и сестре Грейс.

Трудно поверить, что на свете живут люди, в жилах которых течет та же кровь, что и у меня, – мысль кажется почти нереальной.

Конечно, в приюте у меня были друзья, но ревность и отчужденность в конечном итоге разорвали все отношения. Я ни с кем не поддерживала связи и едва ли переживала из-за этого.

Эллисон оказалась просто находкой, и в ее лице я обрела хорошего друга.

И все же Август и Грейс – мои брат и сестра. Единственные живые родственники.

Смогла бы я жить, так и не познакомившись с ними? Может, и да, но не теперь, когда узнала об их существовании. Теперь я не могу оставаться в стороне.

И чем больше думаю об этом, тем тверже укрепляюсь в своем решении.

Нужно поехать в Фейридейл. Но сначала я должна убедиться в правдивости писем, а для этого придется обсудить их с сестрой Мэри и сестрой Анной.

На следующий день начинаю приводить в порядок свои дела, чтобы вскоре уехать.

Я поговорила с директором, и она предоставила мне месячный отпуск – разумеется, за вычетом заработной платы. Затем собрала в небольшой чемодан кое-что из одежды и предметов первой необходимости.

Хотя полученный билет на поезд позволяет добраться прямиком из Бостона в Фейридейл, я собираюсь сделать небольшой крюк и заехать в сиротский приют в Вустере, чтобы поговорить с сестрами. И если они подтвердят информацию из писем, сразу отправлюсь в Фейридейл через Бостон. Конечно, так путешествие затянется, но я предпочитаю перестраховаться. Я читала в газетах о нескольких махинациях с наследством, и хотя мошенники вряд ли бы дали мне тысячу долларов наперед, реальность такова, что я незамужняя женщина, у меня нет ближайших родственников, а это делает меня идеальной мишенью.

– Ты ужасно смелая, раз решилась на это, – говорит Эллисон, наблюдая, как я укладываю одежду в чемодан. – Но действуешь разумно, решив посоветоваться с монахинями. Я бы ухватилась за первую же возможность разбогатеть, – признается она.

– Это большие деньги. – Я киваю, думая о том, что наследство может оказаться гораздо больше того, что я уже получила. – Но я никогда не стремилась к подобному. Меня и так все устраивает. – Слегка пожимаю плечами. – Мне нравится моя работа, и у меня нет никаких больших трат.

– Может, это потому, что ты не знала ничего другого, – замечает Эллисон. – Подумай обо всем, что ты сможешь купить: платья, сумочки, туфли! – мечтательно восклицает она. – Или поездки. Ты ведь говорила, что хочешь побывать в Европе?

Я киваю.

Я умирала от желания побывать в Англии с тех пор, как впервые прочитала «Джейн Эйр». Но также всегда осознавала, что это глупая мечта.

Я простая учительница. И хотя получаю приличную годовую зарплату, но это далеко не те деньги, которые позволили бы мне поехать за границу.

– Возможно, у тебя получится, если получишь много денег, – хихикает Эллисон. – Ты смогла бы поехать в Лондон. Посмотреть на роскошные дворцы. Может быть, даже влюбиться в англичанина.

Она подмигивает мне, но я отвожу взгляд, чувствуя, как заливаюсь краской с головы до ног.

Эллисон встречается с одним кавалером по выходным. Ему под тридцать, он работает в банке Бостона и явно настроен на успех. Они уже некоторое время говорят о браке, и Эллисон уверена, что он скоро сделает предложение.

Именно благодаря ее рассказам я узнала, каково быть влюбленной и состоять в отношениях. Несмотря на мои протесты, она даже поделилась подробностями их интимной жизни.

Для моих девственных ушей все это звучало очень скандально, но сама мысль найти того единственного, которому можно отдать всю себя, оказалась заманчивой.

Я вполне довольна нынешней жизнью, но, признаться честно, всегда мечтала встретить своего прекрасного принца. Какого-нибудь очаровательного мистера Рочестера^[1] или задумчивого Хитклиффа^[2]. Но несмотря на это, я никогда не стремилась ни с кем встречаться.

Я посещала пару светских мероприятиях, и меня даже приглашали на свидание красивые джентльмены. Но каждый раз, по какой-то неизвестной причине, я им отказывала.

И вот мне двадцать четыре, а я ни разу не была на свидании.

Но даже появись у меня деньги, изменилась бы моя жизнь так кардинально?

Наберусь ли я, наконец, смелости выйти в мир и делать то, что пожелаю? Сомневаюсь.

Но по крайней мере у меня будет выбор.

– Возможно, – бормочу я. – За деньги, безусловно, можно многое купить.

Но главная мысль остается невысказанной. Действительно ли на них можно купить счастье?

Я знаю, что Эллисон ответила бы положительно, и, объективно говоря, должна с ней согласиться. Но что-то не дает мне покоя. То вечное беспокойство, которое заставляет меня думать, что есть нечто большее. Свобода, не похожая ни на что другое, не имеющая ничего общего с материальными ценностями, даже с земными удовольствиями.

Где-то в мире есть некое счастье, которое взывает ко мне, – нечто невыразимое, что обращается скорее к моей душе, чем к разуму. И пусть пока я не знаю, что это такое, что-то внутри подсказывает: скоро узнаю. Когда буду готова.

– Надеюсь, ты обо мне не забудешь, если вдруг станешь миллионершей, – шутит Эллисон, и я весело качаю головой.

– Его семья живет в городке под названием Фейридейл. Сомневаюсь, что это популярное место среди миллионеров, – говорю я, складывая пару чистых блузок.

Повинуясь внезапному порыву, мы разворачиваем карту и пытаемся найти на ней Фейридейл. Это старый городок на северо-востоке Массачусетса, примерно в часе езды к востоку от Ипсуича, но информации о нем почти никакой нет.

– Кроме того, мне придется разделить деньги с другими его детьми, которые, вероятно, заслуживают большего, чем я, ведь они законнорожденные и...

– Хватит. – Эллисон резко встает, но потом снова садится, потому что на нее накатывает волна головокружения.

Я уже собираюсь подойти к ней, но она поднимает руку, останавливая меня.

– Чем ты хуже их? Если уж на то пошло, он должен дать тебе больше, ведь его никогда не было рядом. По крайней мере, другие его дети проводили с ним время. А что получила ты?

Я поджимаю губы.

В ее словах есть смысл. И все же мне не по себе при мысли о деньгах. Словно они не мои, словно я не имею права принять их, неважно, завещаны они мне или нет. Я чувствую себя неловко всякий раз, когда думаю о тысяче долларов, лежащих сейчас на дне чемодана.

– Как думаешь, они возненавидят меня? – шепотом спрашиваю я.

А разве может быть иначе? Я – плод случайного романа, явившийся за их деньгами. И хотя мистер Воан заверил, что семья знает о моем существовании и желает познакомиться поближе, я все равно настороженно отношусь к его словам.

– Кто знает, – пожимает плечами Эллисон. – Может, возненавидят, а может, и нет. Ты едешь это выяснить.

Я нервно хихикаю. Иногда ее честность ранит. Я и так рискую жизнью, отправляясь в незнакомое место. И не хочу даже думать о том, что в итоге стану самым ненавистным человеком в городе.

– Готово. – Я делаю глубокий вдох, когда закрываю чемодан.

У меня не так много вещей, но поскольку я встречаюсь с этими людьми впервые, то хочу произвести хорошее впечатление. Поэтому беру только самую качественную одежду: пару блузок и брюк, юбку, два платья, ночную сорочку и кое-что из нижнего белья.

Следующим утром я завтракаю с Эллисон, прежде чем отправиться на вокзал.

– Будь осторожна. Позвони, если сможешь, – говорит она, заключая меня в теплые объятия.

– Конечно. Кому еще я могу все рассказать, если не тебе? – Я улыбаюсь и целую ее в щеку.

– Счастливого пути, Дарси. Уверена, ты найдешь то, что ищешь.

Помахав подруге на прощание, сажусь в поезд. Поездка до Вустера занимает около двух часов. Я уже позвонила сестрам Мэри и Анне, чтобы сообщить о своем приезде, и они пообещали встретить меня на вокзале.

И точно, стоит мне сойти с поезда, как я замечаю их, таких же веселых и красивых, как всегда.

– Моя дорогая Дарси! – восклицает сестра Анна, заключая меня в крепкие объятия. – Не думала увидеть тебя так скоро.

– Большое спасибо, что встретили.

– Ерунда. Мы теперь так редко видимся, что, конечно же, пришли за нашей любимой девочкой, – отвечает сестра Мэри.

Я мило улыбаюсь им, и мы начинаем болтать, направляясь на главную улицу, чтобы поймать такси, за которое я настаиваю заплатить. Они немного обижаются на меня, но вскоре общение налаживается, и они рассказывают о новеньких и о новом крыле, построенном на пожертвования, – и показывают его мне сразу по приезде в приют.

Только спустя несколько часов мы закрываемся в их кабинете для серьезного разговора, о котором я просила. Когда рассаживаемся за маленьким столиком, я запоздало замечаю беспокойство, отразившееся на их лицах. И понимаю, что вся эта пустая болтовня была не чем иным, как оттягиванием неизбежного момента.

– Мы знаем, зачем ты здесь, – без предисловий говорит сестра Анна.

Мои глаза расширяются, и я перевожу взгляд с одной женщины на другую.

С поджатыми губами и суровыми чертами лица они выглядят виноватыми.

– Откуда... – шепчу я.

Сестра Мэри встает со стула, подходит к одному из шкафчиков в кабинете и достает из потайного отделения маленькую коробочку. Поставив ее передо мной, она открывает крышку и показывает мне содержимое.

Я замираю, увидев точную копию броши с лебедем, которую получила по почте от мистера Воана.

Но потом холодею, когда все детали встают на места. Украшение и есть то подтверждение, в котором я нуждалась.

– Вы знали, кем был мой отец, – шепчу я и медленно поднимаю на них глаза.

Сестра Мэри поджимает губы, но в конце концов слегка кивает.

– Твоя мать знала, что умирает, когда попросила нас позаботиться о тебе, – начинает она, снова устраиваясь напротив меня. – Она была больна, без гроша за душой и не знала, что еще делать. У нее осталась лишь эта брошь – часть идентичного набора, как я узнала позже. В то время она почти ничего не рассказывала о твоем отце. Даже не упомянула, что он может взять тебя под опеку, поэтому мы не стали вмешиваться.

– После ее смерти мы должны были продать брошь и использовать вырученные средства на твое содержание и образование, – продолжает сестра Анна. – Зная, что за нее можно выручить приличные деньги, я отправилась к ювелиру, и пока мы ждали от него ответ, пришло анонимное письмо, в котором спрашивалось, откуда у нас эта брошь. Некоторое время мы переписывались, а потом появился поверенный, мистер Воан, чтобы лично взглянуть на брошь. Именно тогда он показал нам ее близнеца и рассказал, что они были изготовлены на заказ и вторая такая же могла быть только у твоей мамы. Когда мы рассказали ему о тебе с Лизетт, он был потрясен.

– Насколько мы поняли, она ушла от твоего отца, еще когда была беременна, и он не смог ее найти, – добавляет сестра Мэри.

Я моргаю, медленно переваривая услышанное. Мама сбежала от моего отца?

В смутных воспоминаниях она неустанно напоминала мне, что отец был плохим человеком, но никогда не объясняла почему. А я никогда и не спрашивала. Чувствуя, что тема ей неприятна, просто вела себя так, словно у меня вообще нет отца – словно никогда не хотела его иметь.

Возможно ли, что она просто не знала, что он был женат? Может, узнала лишь после того, как их роман закончился? Это бы объяснило, почему она называла его плохим человеком, – ведь он нарушил свои клятвы и обманул ее.

Подобные мысли приносят спокойствие. Пусть у меня не слишком много воспоминаний о матери, она была прекрасной женщиной и делала все возможное, чтобы вырастить меня, несмотря на обстоятельства. Она так и не вышла замуж, жила на грани бедности, но всем сердцем любила меня и воспитывала в безопасной обстановке. Я рада, что она, вероятнее всего, даже не подозревала, в какие отношения была втянута.

– Это не объясняет, почему он так и не пришел за мной, – медленно произношу я, изо всех сил стараясь сохранять рассудительность, хотя эмоции переполняют меня. Последние несколько дней выдались напряженными.

Сестры понимающе переглядываются, и сестра Анна подает голос:

– У него были жена и дети. Он подумал, что тебе будет лучше с нами, – сообщает она, хотя я не вижу в этом логики.

Кому в детском доме будет лучше, чем с родной семьей? Конечно, мне повезло встретить двух сестер, но я знаю, что мой случай скорее исключение. Большинство детских домов лишены любви и тепла и совсем не похожи на семью.

– Он обещал позаботиться о тебе и сделал несколько пожертвований в пользу приюта, а также постоянно оплачивал твои личные нужды и образование. – И вот так сестра Мэри подтверждает мои подозрения: я ничего не добилась сама.

– Все? – спрашиваю тихим голосом.

Они кивают.

– Он не мог быть рядом, но хотел, чтобы у тебя было все самое лучшее. – Она грустно улыбается. – И надеялся, что когда ты вырастешь, то вы сможете встретиться.

– Уже нет, – говорю я, но выражения лиц сестер не меняются.

Они знают.

– Мы получили письмо от его поверенного, в котором говорилось о его кончине и завещании. Мистер Воан знал, что это может тебя шокировать, поэтому отправил брошь в качестве доказательства.

Я медленно киваю.

Кажется, все становится на свои места – и детали головоломки подходят слишком уж идеально. В их рассказе нет пробелов, которые я сразу бы распознала, но в нем излишне много случайностей.

Сестры Мэри и Анна воспитывали меня рассудительной и учили все подвергать сомнению. Несмотря на это, сейчас они смотрят мне в глаза и ожидают, что я безоговорочно всему поверю.

Если отец надеялся встретиться со мной, когда я стану взрослой, то почему не объявился сразу после моего восемнадцатилетия? Или же после того, как я получила должность преподавателя? У него было много возможностей связаться со мной – я уже давно не маленькая девочка.

Почему-то я не могу найти этому объяснения.

Как только сомнения начинают захлестывать меня, я встряхиваюсь.

Это ведь мои наставницы, практически заменившие мне мать. Я не могу вот так сомневаться в них. Если они говорят, что все так и было, значит, это правда.

– Ты должна поехать, дорогая Дарси. – Сестра Мэри берет мои руки в свои. – Я ужасно сожалею, что тебе пришлось узнать обо всем вот таким образом и что ты не сможешь встретиться с отцом. Но зато сможешь познакомиться с другими членами семьи, верно? – добавляет она с надеждой в голосе.

– Вы когда-нибудь виделись с ним?

– Нет, – выдыхает она. – Мы виделись с мистером Воаном и переписывались с твоим отцом, но лично никогда не встречались.

– Понятно. – Я медленно киваю и заставляю себя улыбнуться. – Если вы говорите, что так правильно, то я поеду.

– Чудесно! – в унисон восклицают обе сестры.

– Еще кое-что, – вдруг вспоминаю я. – Вы знаете что-нибудь о Фейридейле, его родном городе? Я никогда не путешествовала так далеко и...

– Это просто город. Не беспокойся так сильно, – перебивает сестра Мэри, пренебрежительно махнув рукой. – Насколько я поняла, это рай для богатых людей, которые хотят побыть вдали от цивилизации. Ты ведь знаешь богатеев. Они ценят свое уединение, – добавляет она почти шутя.

– Действительно, – сухо отвечаю я.

– Но если столкнешься с любыми трудностями, дорогая, знай: мы всегда рядом, – говорит сестра Анна, сурово глядя на другую монахиню.

Я натягиваю на лицо улыбку, решая не делиться своими опасениями, что в маленьком городке едва ли найдутся исправные телефоны.

Остаток дня мы просто болтаем, и они предлагают мне переночевать у них, а утром сесть на первый же поезд.

Похоже, я все-таки отправляюсь в Фейридейл.

На следующий день, устроившись в поезде, пытаюсь подбодрить себя перед новым приключением и отбросить сомнения.

Эллисон права. Надо смотреть на все с позитивной стороны. Скорее всего, у меня появятся кое-какие – по словам монахинь, даже немалые – деньги и я познакомлюсь со своими братом и сестрой.

Что плохого может случиться в городе с таким волшебным названием?

Глава вторая

Спустя два часа после отъезда из приюта возвращаюсь в Бостон и жду пересадки на поезд, идущий в Фейридейл через Ипсуич. До отправления еще целый час, и я успеваю купить ланч и закуски, поскольку поездка займет около пяти часов.

Наконец, зайдя в поезд, занимаю свое место и достаю из сумочки книгу Джейн Остин «Нортенгерское аббатство». Я впервые отправляюсь в такое долгое путешествие, поэтому захватила с собой еду и развлечения, чтобы чем-то себя занять по пути.

Пару часов спустя, сколько бы ни уговаривала себя держаться, мочевой пузырь требует немедленно облегчиться. А пока наблюдаю, как стрелки наручных часов ползут со скоростью улитки, беспокойство возрастает до такой степени, что я слышу только звук текущей воды...

Вздохнув, откладываю книгу и достаю из сумочки несколько салфеток, чтобы отправиться на поиски уборной.

Поезд не отличается чистотой, но я справляюсь. Пол дребезжит под ногами, шум оглушает и делает мое занятие не самым комфортным.

Смыв воду, подхожу к раковине и мою руки, наблюдая за своим отражением в зеркале. Бледная кожа под глазами приобрела синеватый оттенок, и можно сразу сказать, что последние пару дней я почти не спала.

Меня не только беспокоило путешествие в неизвестность, но и терзали мысли об отце. И о другой семье. Я хочу узнать их, но в то же время нервничаю перед встречей с ними и боюсь им не понравиться.

Намочив руки, я подношу их к лицу, чтобы освежиться.

Как раз в этот момент тесный туалет погружается во тьму, потому что поезд въезжает в туннель. Рельеф становится неровным, отчего пол трясется еще сильнее.

Хватаюсь за поручень на стене, пытаясь удержаться на ногах, и жду, пока поезд выедет из туннеля, чтобы попытаться выйти из уборной. Я зажмуриваюсь, когда в воздухе раздается скрежет рельсов, такой же резкий, как скрип гвоздей по классной доске.

Несмотря на переполнявшие меня страх и волнение, отчетливо ощущаю прикосновение к шее, словно нежный, теплый воздух обдувает кожу. Мое дыхание учащается, тело напрягается, и я с трудом сглатываю.

Едва заметное касание становится все более смелым, пока я не чувствую легкое давление прямо под точкой пульса на шее.

Резко открываю глаза.

Сквозь крошечное окошко уборной проникают два луча света, но остальная часть по-прежнему погружена во тьму.

На секунду – одну короткую секунду – я готова поклясться, что различаю в зеркале чей-то силуэт. Но стоит мне моргнуть, как он исчезает.

Все исчезает, и крошечное помещение снова заливает свет – поезд наконец выезжает из туннеля.

Зеркало запотело от моего прерывистого дыхания, но когда я осматриваюсь, то обнаруживаю, что совершенно одна.

– Боже, – выдыхаю я, чувствуя себя глупо оттого, что испугалась обычной игры теней. У меня просто разыгралось воображение.

Приходя в себя, разглаживаю ладонями юбку, а потом открываю дверь и возвращаюсь на свое место.

Должно быть, это все нервы. Ведь я впервые в жизни совершаю такой смелый поступок.

Улыбаясь про себя, беру книгу и снова погружаюсь в историю. Увы, похоже, Кэтрин заразила меня своими глупыми идеями.

Я увлекаюсь чтением и даже не замечаю, как поезд останавливается, пока не объявляют станцию Ипсуич.

Закрыв книгу, оглядываюсь по сторонам и вижу, что все пассажиры встают, собираясь выходить. Я хмурюсь, но не нахожу это странным, поскольку Ипсуич – самый большой город в этом районе.

Сомневаюсь, что Фейридейл популярный пункт назначения.

Пожав плечами, возвращаюсь к истории.

– Мэм?

Не проходит и минуты, как я вздрагиваю от чьего-то голоса. И, подняв взгляд, обнаруживаю перед собой кондуктора.

– Да? – спрашиваю я, стараясь вежливо улыбнуться и подавить желание нагрубить мужчине просто за то, что прервал меня как раз в тот момент, когда генерал Тилни собирался дать согласие на брак Кэтрин и Генри.

– Вы должны сойти. Это конечная станция, – отрывисто говорит он.

– Что? – Я хмурюсь. – Этого не может быть. Мне нужно в Фейридейл, – объясняю я, пока роюсь в сумочке в поисках билета. Достав его, протягиваю билет кондуктору и указываю на конечный пункт. – Видите?

– Извините, но, должно быть, произошла ошибка. – Мужчина моргает, глядя на мой билет. – Железная дорога не проходит через Фейридейл. Тот, кто продал вам билет, вероятно, допустил ошибку, – говорит он, почесывая затылок.

– Как такое возможно, если контролер проверял билет? – возмущаюсь я.

– Видимо, он неправильно прочел пункт назначения. Извините, мэм, но дальше дороги нет.

Быть этого не может. Контролер внимательно просмотрел мой билет. Уверена, он не мог не заметить слово «Фейридейл», выделенное жирным шрифтом. Но, допустим, он и правда не заметил название городка – зачем мистеру Воану присылать мне неправильный билет? Если он сам из Фейридейла, то должен знать, что там нет железной дороги.

– Что же мне делать? Мне нужно попасть в Фейридейл.

– Ничем не могу помочь. Можете попытаться найти автобус или водителя, которые едут в том направлении. Хотя должен вас предупредить... – Мужчина замолкает, поджав губы.

Я вопросительно приподнимаю брови.

– В наши дни не так много людей посещают Фейридейл. И я бы посоветовал вам тоже пересмотреть решение.

– Почему это? – спрашиваю я, застигнутая врасплох его словами.

– Полагаю, вы не слышали о Джокере из Ипсуича?

Я хмурюсь и качаю головой.

– Он был убийцей, которому нравилось издеваться над своими жертвами. Все они были женщинами, – тихо говорит он и делает паузу, словно ожидая увидеть мою шокированную реакцию. Но когда я остаюсь спокойной и вместо этого выжидающе смотрю на него, он прочищает горло и продолжает: – Пару лет назад выяснилось, что он живет в Фейридейле, а в его доме нашли около дюжины трупов.

Рассказ поистине ужасен, но я все равно не понимаю, почему это превращает Фейридейл в проклятое место, и задаю ему этот вопрос:

– Но если его поймали, то почему люди избегают Фейридейла?

– Видите ли, мэм, он не первый преступник, которого поймали в этом городе. Он словно магнит притягивает негодяев. – Мужчина качает головой. – Едва ли вы найдете много желающих поехать туда.

Сестра Мэри говорила, что там рай для миллионеров. Кондуктор же утверждает, что это рай для преступников. С другой стороны, кто сказал, что эти два понятия несовместимы?

– Понятно, – отвечаю я, сохраняя невозмутимое выражение лица.

Боже милостивый, во что я вляпалась?

– И спасибо. – Я киваю ему и складываю вещи в сумочку, после чего встаю и снимаю чемодан с верхней полки.

– Желаю удачи, мэм, но на вашем месте я бы избегал этого городка. Особенно если вы одна... – Он замолкает, но подтекст в его словах очевиден.

– Приму к сведению. Хорошего дня. – Я слегка кланяюсь и прохожу между рядами кресел. Покинув поезд, сразу останавливаюсь, чтобы осмотреться и спланировать дальнейшие действия. Все это время в голове не перестают звенеть тревожные звоночки, а от воспоминаний о пугающем инциденте в уборной пульс учащается.

Вот что я получаю, решив рискнуть впервые в жизни. Следовало остаться дома и спокойно жить своей комфортной – может быть, даже слишком комфортной – жизнью. Все деньги мира не стоят тех переживаний, которые я испытываю, оказавшись одна в незнакомом месте.

Женщина без сопровождения.

Разве я недостаточно прочитала о пропавших молодых леди? Или не слышала по радио о последних исчезновениях? Меньше всего мне хочется стать еще одной статистической единицей, ведь едва ли кто-то станет искать сироту, у которой даже нет живых родственников.

Осторожная, здравомыслящая часть меня продолжает убеждать купить обратный билет в Бостон, в свою безопасную жизнь.

Но есть и другая сторона, та, которую я подавляла на протяжении всей жизни. Та, которая жаждет приключений, семьи и чувства сопричастности. Ищет цель, которой мне не найти в стенах Сент-Рассела.

Я горжусь своей работой и получаю удовольствие оттого, что хорошо с ней справляюсь, но это не я. Не моя истинная сущность. Или, по крайней мере, не вся я.

Я читала о приключениях, мечтала о них, но никогда не пыталась это осуществить. Ради бога, поездка из Вустера в Бостон – самое дальнее путешествие, которое я когда-либо совершала. Не говоря уже о том, что все поездки были исключительно деловыми. Я никогда не путешествовала для души. Хотя заработная плата вполне это позволяет.

И все же я ничего не делала.

Оставалась в своем маленьком пузыре, довольствуясь одним лишь наблюдением за миром, читая о нем и слушая от других людей, но не осмеливаясь что-либо предпринять.

Любопытство, которое точило меня всю жизнь, решает выглянуть наружу именно сейчас, подталкивая дальше. Шаг за шагом я продвигаюсь вперед, преисполненная новой уверенности и решимости найти кого-нибудь, кто подскажет, как добраться до Фейридейла.

Вместо бедной сиротки Дарси я стану храброй наследницей Дарси.

Только эта мысль приходит мне в голову, я чувствую, как кто-то врезается в меня, и пошатываюсь. Но прежде чем успеваю восстановить равновесие, у меня из рук вырывают чемодан.

Я реагирую очень медленно, и к тому времени, когда все же пытаюсь забрать свой чемодан назад, мужчина с растрепанными волосами и красными глазами бросает на меня полный отвращения взгляд, плюет в лицо и толкает так сильно, что я падаю на спину.

Тяжело дыша, широко раскрытыми глазами смотрю, как он убегает с моим чемоданом, и ничего не могу сделать, чтобы остановить его. Люди на вокзале наблюдают за ним, но никто не шевелит и пальцем. Несколько жалостливых взглядов, несколько покачиваний головами, но никто даже не интересуется, все ли со мной в порядке.

Сморгнув слезы разочарования и смущения, пытаюсь встать и слегка пошатываюсь. Спина болит, локти пульсируют от удара об асфальт – я выставила их в попытке смягчить падение. Когда осматриваю их, замечаю содранную кожу и следы крови.

– Проклятье, – бормочу я, резко встряхиваясь и сдерживая ругательства, которые заставили бы монахинь упасть в обморок от такого богохульства.

По крайней мере, моя сумка цела. Единственное, чем я себя утешаю, пока ищу салфетку, чтобы стереть слюну. Но даже эта позитивная мысль скоро улетучивается, стоит мне только осознать, что большая часть денег осталась на дне чемодана. Не говоря уже об одежде и любимых вещах, на которые я копила месяцами.

Слезы затуманивают зрение, а гнев внутри нарастает.

– Ух. – Я скрежещу зубами и уже собираюсь пнуть стену, но в последнюю секунду останавливаюсь, понимая, что только причиню себе еще больше боли.

Мало того, что в Фейридейл не ходят поезда и придется добираться самой, так меня еще и ограбили.

Просто. Чудесное. Начало.

В кошельке меньше пятидесяти долларов, но, нащупав маленький футляр для драгоценностей, я с облегчением выдыхаю.

Брошь еще у меня.

Но как радоваться такой мелочи, когда я потеряла почти все, что у меня было?

Еще минуту назад я была бодра и полна решимости, а теперь настроение так ужасно испортилось, что я даже не представляю, как не расплакалась прямо на улице. Должно быть, все вокруг смотрят на меня... Я понимаю, что стала центром внимания, когда вижу, как парочка женщин хихикают в углу, а мужчины свистят мне и делают непристойные предложения.

Если здешние люди так себя ведут... то страшно подумать, каково будет в Фейридейле. Но я не позволю подобным мыслям остановить меня – не сейчас, когда я уже решила идти до конца.

Стиснув зубы, высоко поднимаю подбородок и пересекаю вокзал, направляясь прямиком к информационной будке.

– Извините. – Я стучу в окошко, и скучающая женщина, громко чавкающая жевательной резинкой, смотрит на меня, удивленно приподняв бровь.

Взволнованная, я с трудом сглатываю и пытаюсь сохранить самообладание.

– Подскажите, пожалуйста, как попасть в Фейридейл? – Я стараюсь говорить как можно более дружелюбно в надежде получить хоть какую-нибудь полезную информацию.

Но даже этого явно недостаточно, потому что женщина оглядывает меня с ног до головы, и ее губы раздраженно подергиваются.

– Никак, милая, разве что у тебя есть машина, – отвечает она, и слова слетают с ее языка с пугающей легкостью.

В тот момент, когда я собираюсь задать следующий вопрос, она поворачивается ко мне спиной, игнорируя меня.

Я удивленно моргаю. Разумеется, так не обращаются с людьми, особенно когда в твои обязанности входит отвечать на вопросы.

– Простите, – прочистив горло, уже громче говорю я. Женщина слегка оборачивается и бросает на меня многозначительный взгляд. – Как мне найти машину?

– Милая, – она делает ударение на этом слове, – разве это место похоже на прокат автомобилей?

Я приоткрываю рот, шокированная ее тоном.

– Возможно, тебе повезет больше на главной дороге, – добавляет она, прежде чем снова отвернуться.

Понимая, что ничего от нее не добьюсь, я осматриваюсь по сторонам и, следуя указателям, выхожу на главную дорогу.

Пятидесяти долларов вполне должно хватить на дорогу до Фейридейла – и на обратный путь, если что-то пойдет не так. Но это не смягчает моего разочарования из-за потери более чем девятисот долларов и моей самой любимой одежды.

Вот так. Лишилась всего в мгновение ока.

В уголках глаз скапливается влага, и я поднимаю руку, чтобы вытереть слезы. Последнее, что мне сейчас нужно, – это поддаться переменчивому настроению или проявить слабость, когда совершенно ясно, что все здесь равнодушны к нарушению закона.

Глубоко вздохнув, выхожу на дорогу в поисках водителя, который отвез бы меня в Фейридейл. Возможно, это будет дороже, но зато гораздо удобнее, чем ловить случайную попутку.

Передо мной тянется длинная и пустая дорога. Солнце стоит высоко в небе, и жара почти невыносимая.

Я прикладываю салфетку ко лбу и вытираю несколько капель пота.

На мне темно-синяя рубашка и длинная черная юбка, и если придется идти пешком по такому пеклу, чтобы поймать такси, то я просто сварюсь.

Но только начинаю шагать вдоль дороги, как раздается пронзительный рев двигателя. Не проходит и секунды, как прямо передо мной останавливается черный «Бентли Континенталь». Возможно, я не очень хорошо разбираюсь в автомобилях, но знаю, что это чрезвычайно дорогая марка, которую обычно можно увидеть только в кино или на рекламных щитах.

Я с любопытством наблюдаю, как из машины выходит мужчина в костюме. На вид ему чуть за пятьдесят, а на висках пробивается седина.

– Мисс Дарси О'Салливан? – спрашивает он, шагая ко мне.

Я инстинктивно отступаю, в замешательстве хмуря брови.

Как он узнал, кто я?

– Кто вы такой? – огрызаюсь я, уже изучая окрестности и продумывая план побега. Если он сделает еще хоть шаг или попытается схватить меня, я закричу. Ударю его сумочкой по голове, может быть, пну между ног, а потом побегу так быстро, как только смогу.

Кивнув самой себе, принимаю боевую стойку и бросаю на него подозрительный взгляд.

– Приношу свои извинения, – говорит мужчина с улыбкой. – Я Мордехай Воан, поверенный мистера Пирса. Это я отправил вам письмо о его кончине.

Он говорит вкрадчиво, словно пытается внушить мне доверие. Но это приводит к обратному результату. Что за чертовщина тут творится?

В присланном билете стояла свободная дата. Он не мог знать, в какой день и какой час я приеду – если вообще приеду.

– Докажите, – бросаю я вызов.

Он снова медленно улыбается.

– Конечно. Помимо письма, я также отправил вам брошь в виде лебедя и ключ, – говорит он, подтверждая содержимое конверта.

– Ладно, – фыркаю я. – Допустим, вы и правда мистер Воан. Но как узнали, когда меня встречать? И почему появились как раз вовремя? – спрашиваю я, продолжая наблюдать за ним прищуренными глазами.

Вопрос не застает его врасплох. Выражение лица остается неизменным, а на губах даже появляется непринужденная улыбка.

– Мне позвонила сестра Анна. Она переживала за вас, – отвечает он. – Но я прибыл вовремя совершенно случайно, – усмехается он. – По правде говоря, я думал, что опоздал.

Я медленно киваю. Хотя в его словах есть смысл, я не могу избавиться от ощущения, будто что-то не так.

Да, сестра Анна непременно бы позвонила ему, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, и, вероятно, настояла бы меня встретить. Но это не объясняет кое-чего другого.

– Через Фейридейл не проходит железная дорога, – заявляю я невозмутимым тоном. – Почему билет был до Фейридейла?

– О, правда? – Мистер Воан выглядит искренне удивленным. – Должно быть, опечатка. Я попросил своего ассистента купить вам билет до Фейридейла. Но не имел в виду билет прямо в город, – смеется он. – Все знают, что в Фейридейле нет железнодорожного вокзала.

– Верно, – бормочу я, все еще оценивая его.

Он дает правильные ответы, выражение его лица спокойное и доброжелательное. Но доверяю ли я этому человеку?

– Вполне справедливо. И еще кое-что, прежде чем я сяду к вам в машину, – говорю я со всей уверенностью, на какую сейчас способна.

– Да?

– Могу я взглянуть на ваше удостоверение личности?

– Разумеется, – с готовностью соглашается он и шагает вперед, одновременно запуская руку в карман пальто. На мгновение мне кажется, что он вытащит пистолет, и мои глаза расширяются. В голове тут же возникает миллион сценариев, включая желание пригнуться и убежать.

Но когда мистер Воан достает модный кожаный бумажник, вынимает из первого отделения водительские права и протягивает мне, я понимаю, что Кэтрин Морланд до меня далеко.

Я схожу с ума.

Изучая права, стараюсь скрыть смущение.

Фотография и имя соответствуют. Как и адрес в Фейридейле.

– Если я могу еще что-нибудь сделать, чтобы успокоить вас...

– Нет. – На моих губах появляется натянутая улыбка. – Этого достаточно, спасибо.

– Отлично. Тогда можем ехать. Семья с нетерпением ждет встречи с вами, мисс О'Салливан.

– Можете звать меня Дарси, – бормочу я, садясь на заднее сиденье машины.

Мистер Воан никак не комментирует выбор моего места, просто садится за руль и заводит двигатель.

– Не мог не заметить, что вы не взяли с собой багаж, – несколько минут спустя говорит он, по-видимому пытаясь завязать разговор.

Я громко вздыхаю в ответ, все еще переживая из-за ограбления.

Он поднимает бровь, и я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида.

– Меня ограбили. – Я снова вздыхаю. – Кто-то выхватил мой чемодан, когда я сошла с поезда.

– О нет. – Мистер Воан внезапно останавливает машину. – Тогда нам нужно вернуться, посмотрим, сможем ли мы вернуть его.

– Нет, – качаю я головой. – Этот человек давно скрылся. Боюсь, мои вещи утеряны навсегда. Кроме того, вы сами говорили, что нам лучше поспешить.

– Вы уверены? Я могу навести кое-какие справки...

– Все в порядке. – Я заставляю себя улыбнуться. – В Фейридейле ведь есть магазин одежды?

– Конечно. В нашем маленьком городке вы найдете все, что нужно. – Мистер Воан тепло улыбается, а когда начинает говорить о Фейридейле, его лицо преображается.

Если раньше он казался мне немного чопорным и холодным, то теперь словно ожил.

– Не могли бы вы рассказать мне больше? Каково там?

– В Фейридейле? Это лучшее место на свете, – с энтузиазмом заявляет он.

– Вы давно там живете?

– Всю свою жизнь, – отвечает он. – Это маленькое и тихое место с исторической атмосферой, которой нет нигде в мире. На мой взгляд, конечно, – добавляет он, увидев, что я хмурюсь.

– Поговаривают, это довольно криминальное место, – осторожно говорю я, но мистер Воан, кажется, не возражает.

– О, вы о Джокере? – усмехается он. – Наконец-то они поймали этого ублюдка, простите за выражение. То, что он находился в Фейридейле в тот момент, – просто совпадение. Он не был местным. У нас очень сплоченное сообщество, и все друг друга знают. Он снимал жилье всего несколько месяцев, прежде чем его нашли.

– Это слегка обнадеживает. – Я впервые искренне улыбаюсь ему и с облегчением выдыхаю.

– Не обращайте внимания на сплетни. Дурную репутацию Фейридейл заслужил из-за арестов в соседних городах. Но я всегда аргументирую это тем, что, по крайней мере, у нас есть аресты. Значит, наш шериф хорошо выполняет свою работу. А как насчет других мест? Они хвастаются нулевой преступностью не потому, что ее нет, а потому, что та остается незамеченной.

– Вы правы, – киваю я.

– Уверен, вам тут понравится. Все с нетерпением ждут с вами встречи.

– Даже семья? – тихо спрашиваю я, обхватив себя руками в защитном жесте.

– Конечно, – уверяет он. – Август, ваш сводный брат, ведет дела вместе со мной, и я точно знаю, что он давно хотел с вами познакомиться.

Это меня удивляет.

– Они давно знают обо мне?

Впервые мистер Воан колеблется. Поджимает губы и делает глубокий вдох.

– Август – да. А вот Грейс и Вики – это жена Лео – узнали только после смерти.

Я ничего не отвечаю. Если они узнали обо мне совсем недавно, вероятно, будут не в восторге от незнакомки, тоже претендующей на их деньги.

Мистер Воан продолжает говорить, восхваляя город и уверяя меня, что здесь скучать не придется.

– Знаю, Фейридейл не сравнится с Бостоном, но в нашем маленьком городке есть своя привлекательность. Он расположен рядом с природным заповедником, а на берегу реки находится чудесный водопад. В самом городе много исторических зданий. По крайней мере половина из них построена в восемнадцатом веке.

– Правда? Это впечатляет! – восклицаю я, радуясь возможности посетить их.

Я всегда питала слабость к архитектуре прошлого, да и к старинным предметам в целом.

– Поместье Хейлов может посоперничать с замком. Оно стоит на холме – вы не пропустите его, когда въедете в город. А еще есть Старая Церковь, построенная в семнадцатом веке, – старейшая в городе и одна из старейших сохранившихся церквей в стране. Она закрыта для посещений, но представляет собой поразительное зрелище.

Я наклоняюсь вперед, очарованная описанием. Перспектива посетить настоящие руины приводит меня в восторг. Конечно, Бостон тоже может похвастать множеством исторических зданий, но между городской и сельской архитектурой есть существенная разница.

– Звучит заманчиво. Не могу дождаться, когда сама все увижу, – говорю я, поджимая губы.

– Я так понимаю, вам нравятся подобные вещи?

Я с энтузиазмом киваю.

– Я преподаю английский, но всегда питала слабость к истории.

– Нравится конкретный период?

– Хм. – Задумчиво постукиваю пальцем по подбородку. – Начало девятнадцатого века. И еще история Средиземноморья? Хотя сомневаюсь, что в ближайшее время смогу посетить Италию или Грецию, – усмехаюсь я.

– Почему нет? Никогда не знаешь, куда заведет жизнь, – замечает мистер Воан с понимающей улыбкой.

– Верно, – пожимаю я плечами. – Не стоит себя ограничивать.

– Хороший настрой. Но если вам по душе еще и восемнадцатый век, то, возможно, вас заинтересует чумное кладбище на окраине Фейридейла. Там самые изысканные надгробья, которые я когда-либо видел. – Он тихо присвистывает.

– Чумное кладбище? – переспрашиваю я, нахмурившись.

– В тысяча восемьсот пятом году эпидемия уничтожила все население. Большинство людей, которые сейчас живут здесь, – это потомки семей, переехавших сюда после эпидемии.

– Очень интересно, – киваю я, украдкой бросая взгляд на наручные часы и удивляясь тому, как быстро пролетело время. Мы в пути почти час, но мне кажется, что прошло всего десять минут.

– Вот мы и на месте. – Мистер Воан указывает на вывеску впереди.

Добро пожаловать в Фейридейл. Основан в 1805 году.

– Почему город так назвали? – Я задавалась этим вопросом с самого начала.

Мистер Воан смеется.

– Потому что здесь настоящая сказка. Особняк на холме, который я упоминал, – его построил один из основателей города для своей жены. Местные жители прозвали ее феей, а потом название прижилось и для города.

– Он построил ей особняк? – улыбаюсь я. – Как романтично!

Он задумчиво кивает.

– Так и есть. Даже сейчас город восхваляет их во время фестиваля Фей. Каждое первое октября.

Я уже собираюсь что-то сказать, но машина проносится мимо знака «Добро пожаловать в Фейридейл».

Повернувшись к окну, чтобы полюбоваться пейзажем, поражаюсь неожиданному скоплению облаков, затянувших небо. Еще секунду назад оно было солнечным и ясным, а сейчас стало серым и унылым.

От внезапно раздавшегося грохота я подпрыгиваю и замечаю в темнеющем небе электрическую вспышку. Голубовато-белый свет, словно спускающаяся с небес ветка дерева, охватывает весь горизонт.

Вспышка. Еще вспышка. Один за другим электрические разряды волнообразно перемещаются по небу, будто исполняя небесный лебединый танец, и вскоре горизонт становится таким ярким, контрастируя с мрачным фоном.

– Черт возьми, – ругается мистер Воан, ударяя по рулю, и на мгновение выражение его лица меняется: прежняя добродушная улыбка исчезает, а его черты искажаются в гримасе. Когда он замечает мой испуг, что-то мелькает в его глазах, но оно быстро исчезает, и его губы вновь растягиваются в широкой улыбке.

– Просто небольшая гроза, мисс Дарси. Мы находимся недалеко от океана, так что у нас круглый год идут подобные штормы.

Я откидываюсь на спинку сиденья, шокированно глядя в зеркало заднего вида и вспоминая зловещее выражение, которое видела на лице мистера Воана. Но вскоре мое внимание снова привлекает надвигающаяся гроза – в небе раздается раскат грома, словно отточенный удар хлыста.

В звуках природы есть определенная мелодичность, поэтому вместо какофонии я слышу ритм. Я успокаиваюсь и словно становлюсь частью грозы. Вокруг меня все гремит, но я ощущаю лишь тишину.

Ветер бушует в полях, приминая траву к земле. Вскоре начинается мощный ливень, сопровождающийся оглушительным раскатом грома и ослепляющей молнией. Лобовое стекло сразу покрывается каплями, и их стук эхом отдается в салоне автомобиля.

Дождь продолжает свирепствовать, ветер только усиливается, вздымая мусор и небрежно разбрасывая его по обочинам.

Внезапно несколько листов бумаги прилипают к лобовому стеклу, закрывая весь обзор, и мистер Воан резко жмет на тормоза. Он хватается за руль мертвой хваткой, а черты его лица то напрягаются, то расслабляются.

Видимо, помня мою реакцию на его вспышку гнева, он старается сдерживаться.

– Это просто гроза, – повторяю я, чувствуя себя обязанной сказать это, чтобы разрядить обстановку.

– Да, конечно, – почти машинально отвечает он.

Мистер Воан включает стеклоочистители, чтобы убрать бумагу, но та никак не поддается.

– Думаю, она прилипла, – тихо говорю я. Бумага слишком влажная и, вероятно, просто так не отстанет от стекла. – Возможно, нам придется выйти и убрать ее.

Мистер Воан поджимает губы и скользит по мне взглядом. На мгновение задаюсь вопросом, не собирается ли он попросить выйти меня, но потом бормочет что-то себе под нос, резко распахивает дверь и выходит навстречу буре.

Ветер с воем врывается в открытый салон. Мистер Воан с трудом держится на ногах, пытаясь противостоять урагану. Он делает шаг вперед и два назад.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он добирается до передней части машины. Но сколько бы ни пытался отодрать листы от лобового стекла, у него ничего не получается.

Когда проходят минуты, а результата по-прежнему нет, я жалею его и решаю выйти помочь. В конце концов, двое эффективнее одного. К тому же он такой мокрый и расстроенный на вид, что просто нельзя не посочувствовать ему.

Распахнув дверь, свешиваю ноги с сиденья и выпрыгиваю наружу. Я ожидаю почувствовать холодные капли на коже, даже готовлюсь к этому, но, оказавшись под дождем, не ощущаю ничего, кроме холода, сырости и пронизывающего безжалостного ветра.

Списываю этот феномен на свое искаженное восприятие и непоколебимое желание исправить ситуацию и поехать дальше. Приблизившись к мистеру Воану, предлагаю свою помощь:

– Позвольте мне? У меня ногти длиннее. – Я машу ухоженными руками. Мы с Эллисон каждый месяц посещаем салон красоты. Но поскольку моя должность не позволяет мне быть расточительной, я всегда делаю только базовый французский маникюр.

Мистер Воан внезапно оборачивается и хмурится, словно не ожидал меня увидеть. А оглядев меня с головы до ног, растерянно моргает.

Когда он ничего не отвечает, я подхожу ближе, наклоняюсь вперед, чтобы дотянуться до ветрового стекла, и с легкостью беру один лист за другим.

– Ну вот, получилось, – улыбаюсь я мистеру Воану.

Однако он не разделяет моего веселья. Он весь промок до нитки и смотрит на меня так, словно увидел привидение.

– Что-то не так? – спрашиваю я, сбитая с толку. Но он лишь пронзает меня суровым взглядом, едва сдерживая хмурую гримасу; уголки его губ опущены. – Мистер Воан?

Собрав все листы с лобового стекла, я подхожу к нему. Мистер Воан застыл на месте, а на лице у него написан неподдельный ужас. Опасаясь, что что-то случилось, я протягиваю к нему руку.

– С вами все в порядке? – Но не успеваю коснуться его, как он отшатывается, делает шаг назад и презрительно смотрит на меня.

Мои глаза расширяются, а в груди вспыхивает паника.

– Я в порядке, – ворчит он и возвращается в машину; выражение его лица снова меняется.

Я тоже забираюсь внутрь, немного встревоженная его поведением.

Мистер Воан закрывает дверь и, даже не оглянувшись на меня, заводит двигатель. Я же опускаю взгляд на влажные листы в руках и с удивлением вижу беспорядочно разбросанные по бумаге буквы. Они все разные, и, перебрав их, я составляю предложение.

– Мисс Дарси, – внезапно окликает меня мистер Воан.

Я вскидываю голову и встречаюсь с ним взглядом в зеркале заднего вида. Его губы растянуты в кривой улыбке, но та не касается глаз.

– Да? – Я в замешательстве хлопаю ресницами.

– Вы не намокли, – заявляет он невозмутимым тоном, но в его словах ощущается горечь.

Я медленно опускаю глаза, поправляю одежду и волосы и вдруг понимаю, что на самом деле не промокла.

– Наверное, не стояла против ветра, – бормочу я, едва справляясь с шоком от нового открытия. И все же оправдание звучит нелепо даже для меня самой.

– Наверное, – соглашается он, хотя выражение его лица противоречит словам.

Я растягиваю губы в робкой улыбке, не зная, что еще добавить. Чувствую, что мой собственный мозг играет со мной. Но потом снова смотрю на колени и лежащие на них листы бумаги, на которых написано всего три слова:

Не. Доверяй. Им.

Оглянувшись, я с удивлением замечаю, что мистер Воан исподтишка наблюдает за мной – его внимание полностью сосредоточено на мне, а не на дороге впереди. Когда ловлю его взгляд, он одаривает меня дружелюбной улыбкой, но я уже сомневаюсь, что доверяю ему.

Боже милостивый, во что я ввязалась?

Глава третья

Гроза все не утихает, а шум дождя, барабанящего по стеклам машины, становится все более отчетливым.

Мистер Воан больше не пытается вовлечь меня в разговор, и я благодарна ему за небольшую передышку. Я все еще беспокоюсь из-за его вспышек агрессии и не представляю, что думать о нем самом или о ситуации в целом. И хотя поначалу мистер Воан казался мне достаточно сердечным, я не могу избавиться от ощущения, что за его непринужденной улыбкой скрывается что-то совершенно иное.

Листы бумаги со странными словами тоже не успокаивают мое растущее беспокойство, и я начинаю нервничать из-за предстоящей встречи с семьей.

К счастью, вскоре мы въезжаем в населенный район и по обеим сторонам дороги появляются первые дома – маленькие и совсем неприметные. По мере продвижения они становятся все больше и эффектнее, но потом мы добираемся до района, где расположены одни из самых красивых домов, что я когда-либо видела.

Как ни странно, в тот момент, когда меняется архитектурный пейзаж, шторм, кажется, стихает. Облака медленно рассеиваются, дождь становится более редким, пока не прекращается совсем. И к тому времени, как мы сворачиваем за угол, в небе уже ярко светит солнце, словно никакой грозы не было.

– Приехали, – коротко объявляет мистер Воан, паркуя автомобиль перед четырехэтажным особняком. – Это дом Пирсов, – говорит он мне, приглашая выйти.

Сделав глубокий вдох, я открываю дверь и следую за мистером Воаном по узкой дорожке к парадному входу.

Он стучится, и через несколько секунд кто-то открывает дверь.

– Мордехай, дорогой, ты весь мокрый! – ласково восклицает женщина, едва сдерживаясь, чтобы не броситься в его объятия.

– Вики, – приветствует ее мистер Воан совершенно другим голосом. – Мы попали в шторм на окраине. – Он вкратце рассказывает ей о случившемся, стоя ко мне вполоборота.

В этот момент Вики – судя по всему, жена моего покойного отца – смотрит поверх плеча мистера Воана и замечает меня. Ее губы сжимаются в тонкую линию, а глаза скользят по моей фигуре, оценивая меня с головы до ног.

– Мисс Дарси О'Салливан, я полагаю, – бормочет она, понизив голос на октаву.

Я заставляю себя улыбнуться.

– Приятно познакомиться. – Делаю шаг вперед и протягиваю руку.

Она неохотно пожимает мою ладонь с такой же натянутой улыбкой, как у меня.

– Она не промокла, – шепчет Вики, глядя на мистера Воана.

– Нет, – коротко отвечает он, и я чувствую в их разговоре скрытый подтекст.

Но не успеваю даже подумать об этом, потому что меня проводят в большую гостиную. Еще один мужчина и девушка примерно моего возраста уже сидят там, словно ждали нас.

– Мисс Дарси, это Август и его сестра Грейс, – скучающим тоном сообщает мистер Воан, указывая на них.

– Добро пожаловать в Фейридейл. – Молодой человек с черными волосами и темно-синими глаза неуверенно улыбается мне. Они оба очень похожи на меня, и я не могу не задаться вопросом, не унаследовали ли мы эти общие черты от нашего отца.

Я еще не видела фотографий Лео Пирса, но помню мать, и мы с ней совершенно разные. У нее были светлые волосы, которые летом приобретали рыжеватый оттенок, и светло-серые глаза – ничего общего с моими темными волосами и синими глазами.

– Приятно познакомиться. – Я пожимаю Августу руку и тянусь к Грейс. Она примерно моего роста, у нее темно-каштановые волосы и светло-зеленые глаза.

Грейс на мгновение встречается со мной взглядом, и ее верхняя губа слегка дергается. Затем она громко фыркает и отворачивается, игнорируя мое приветствие.

– Я ожидала чего-то другого, – сухо говорит она, едва взглянув на меня. – Разве ты не говорил, что она городская? Тогда почему она такая... невзрачная?

Я моргаю, ошеломленная ее словами.

И все же от столь грубого замечания не только я одна теряю дар речи. Ее мать ахает, а мистер Воан бормочет что-то о том, что ей стоит следить за манерами.

– Ну я тоже ожидала, что Фейридейл окажется более... приветливым. Но мы не всегда получаем то, что хотим, – отвечаю я более саркастичным тоном, чем собиралась.

Я и так уже в чужом городе, в окружении незнакомцев. И не могу позволить им увидеть мои слабости, иначе они попытаются воспользоваться ими. Особенно потому, что, как только мы въехали в Фейридейл, меня охватило дурное предчувствие.

Глаза Грейс расширяются, и она уже открывает рот, явно собираясь ответить мне тем же, но видит что-то за моей спиной – скорее всего, выражение лица матери – и останавливает себя.

Интересно, связана ли ее неприязнь ко мне с завещанием? Конечно, никому бы не понравилось делить свое имущество с незнакомцем. И судя по всему, несмотря на заверения мистера Воана, семья не в восторге от встречи со мной.

– Грейс, тебе следует извиниться перед Дарси, – мягко упрекает дочь миссис Пирс.

– Все в порядке, – вмешиваюсь я и добавляю с легкой улыбкой: – Я знаю, что одеваюсь не слишком модно. В конце концов, я обычная учительница, а не модель с рекламного плаката.

В ее комментарии есть доля истины, поскольку и прическа, и одежда у меня, в отличие от Грейс, не соответствуют последнему писку моды. Ее волосы коротко подстрижены и уложены в стиле Грейс Келли, в то время как мои заплетены в длинную простую косу, спускающуюся по спине. Ее одежда пестрит искусно вышитыми узорами, а моя однотонная. Но мне просто не хочется следовать современной моде. Я не хожу по клубам и ресторанам. Я преподаю в школе-интернате, а после возвращаюсь к своим книгам. Зачем мне вкладывать столько усилий в свой внешний вид, если этого никто не увидит?

Однако это не значит, что я не ценю моду. Просто обстоятельства складываются так, что я не нуждаюсь в модных вещах.

Грейс по-прежнему смотрит на меня враждебно, и я понимаю, что она не хочет иметь со мной ничего общего.

– Ты так великодушна, дорогая. – Миссис Пирс подходит ко мне и берет за руку. Сквозь меня словно проносится электрический разряд, и я вздрагиваю от этого неприятного покалывания на коже.

Даже не задумываясь, вырываю руку из ее хватки.

– Извините, я немного вспотела с дороги. Буду благодарна, если вы покажете мне магазин, где можно купить что-нибудь из одежды.

– У мисс Дарси украли багаж на вокзале, и ей нужна новая одежда, – объясняет мистер Воан.

– Чепуха, – перебивает миссис Пирс с оживленным выражением лица. – Грейс тебе что-нибудь одолжит, не так ли, дорогая? Кажется, у вас один размер. – Ее голос мягкий, но в нем безошибочно слышится приказ. Она одаривает Грейс суровым взглядом, и та мгновение колеблется, прежде чем кивнуть.

Я смотрю то на одну женщину, то на другую, уверенная, что они чего-то недоговаривают. Мне кажется, что Грейс совершенно не рада предложению матери, но почему-то безоговорочно подчиняется ее требованиям.

– Я бы предпочла купить новую, – улыбаюсь я. Конечно, мне неудобно одалживать хоть что-то у девушки, которая испепеляет меня взглядом.

– Не беспокойся об этом, дорогая. – Миссис Пирс снова касается моей руки, и я напрягаюсь, чтобы не вздрогнуть. – Купишь новые вещи позже. А пока позволь Грейс дать тебе что-нибудь из своего гардероба.

Спустя еще несколько минут споров я понимаю, что миссис Пирс не примет отказа, поэтому соглашаюсь принять пару нарядов на первое время.

– Почему бы вам не подняться, чтобы мисс Дарси могла переодеться, а потом мы все вместе поужинаем? Уверена, ты проголодалась после долгой дороги, правда, дорогая?

– Верно, – с трудом выдавливаю я. Ее чрезмерно веселый тон не только раздражает меня, но и кажется неестественным.

Следуя за Грейс наверх, я восхищаюсь красотой дома. Все, начиная от его размеров и заканчивая внутренней отделкой и мебелью, указывает на немыслимое богатство семьи.

Поднявшись на третий этаж, Грейс открывает дверь и неохотно приглашает меня войти.

– Спасибо, – бормочу я, но она не отвечает.

Ее комната просто огромна, вероятно, в три раза больше той, что мы делим с Эллисон в Сент-Расселе. И у нее есть все... Я моргаю, осматриваясь по сторонам, и замечаю, что к спальне примыкают ванная и гостиная – такое я видела только в журналах и кино.

Пока я глазею на всю эту красоту, Грейс подходит к шкафу и, недолго порывшись в нем, достает пару платьев, блузку с брюками в тон и кое-что для сна.

– Это слишком много, – протестую я. Мне нужна одежда только на один день, поскольку планирую добраться до магазина в ближайшее время.

– Если не предложу подходящие варианты, мать надерет мне задницу, – говорит она невозмутимым тоном и вручает мне вещи.

Я медленно киваю.

– Можешь пройти туда, чтобы привести себя в порядок и переодеться. – Она указывает на ванную комнату.

Я снова благодарю ее и закрываюсь внутри.

Раздевшись, умываюсь прохладной водой и только потом надеваю одно из платьев – белое в цветочек и с зауженной талией. Оно подходит мне идеально, а ткань невероятно мягкая на ощупь. Следующие несколько минут я провожу, разглядывая себя в зеркале во всю стену и восхищаясь тем, как платье облегает фигуру.

Если получу долю наследства по завещанию, возможно, в будущем смогу позволить себе что-нибудь похожее.

При мысли об этом мои щеки заливаются румянцем. Эллисон верно сказала: как только у меня появятся деньги, я смогу делать все, что пожелаю. И возможная финансовая независимость – единственное, что побуждает меня остаться здесь, несмотря на внутренний дискомфорт.

Я уже разочаровалась в сводных брате и сестре, поскольку ни один из них, похоже, не в восторге от моего присутствия. Август был более осмотрителен, но я все равно чувствовала его нерешительность. А Грейс, может, и вела себя грубо, но прямо намекнула на то, как все они на самом себе относятся ко мне.

Мне здесь явно не рады.

Сделав глубокий вдох, я возвращаюсь в комнату и обнаруживаю, что Грейс нетерпеливо постукивает ногой.

– Что-то ты долго, – ворчит она и, скользнув по мне взглядом, выходит за дверь.

Я лишь поджимаю губы и спускаюсь вслед за ней в столовую, где все уже заняли свои места.

И от моего внимания не ускользает, что мистер Воан расположился на одном конце стола – именно там, где должен сидеть глава семьи. Разве после смерти Лео Пирса эта роль не должна была достаться его сыну Августу?

Странно. Но то же самое можно сказать и об отношениях Воана с Вики Пирс – язык их тел слишком фамильярен для простых отношений работодателя и служащего.

К счастью, мне нет никакого дела до их личной жизни. Я здесь только для того, чтобы выслушать завещание, а потом вернуться домой.

Нацепив на лицо улыбку, я сажусь за стол между Августом и Вики Пирс.

Через мгновение двое слуг быстро приносят еду и ставят тарелку передо мной.

– Расскажи нам побольше о себе, Дарси, – говорит миссис Пирс.

– Особо нечего рассказывать, – отвечаю я, а потом кратко сообщаю им о том, чем занимаюсь и каковы мои полномочия. Я не вдаюсь в подробности и раскрываю лишь то, что они и так уже, несомненно, знают.

– Должна признаться, для меня было шоком узнать, что у моего дорогого Лео есть еще один ребенок, – вздыхает она.

– Ты хотела сказать, что он тебе изменил? – нагло спрашивает Грейс у матери.

– Грейс! – восклицают одновременно Август и миссис Пирс.

– Ты же знаешь, все было не так. Мы тогда были в ссоре, он переехал в Бостон, а я осталась здесь, – говорит она, деликатно вытирая уголки рта. – Я не вправе осуждать его за то, что он нашел кого-то, когда мы уже не думали о совместной жизни.

Миссис Пирс продолжает рассказывать о том, что произошло за это время, но никто за столом, похоже, не обращает внимания на ее болтовню, – словно эта отрепетированная речь подготовлена исключительно для меня.

– Пожалуйста, Дарси, знай, что я не имею ничего против тебя. Ты – часть Лео, такая же, как мои Август и Грейс. И мы очень рады твоему приезду. – Она дотрагивается до моей руки в тот же момент, когда я беру стакан с водой.

– Спасибо, – бормочу я, делая глоток и медленно отстраняясь от нее.

Не знаю, что такого в этой женщине, но прежде я никогда не чувствовала к кому-то столь сильной неприязни. Она выглядит милой, пусть и немного фальшивой, и все же скорее походит на обычную трофейную жену, чем на убийцу с топором.

– У меня вопрос. – Я поворачиваюсь к мистеру Воану. – Какова причина смерти? В вашем письме не упоминалось, из-за чего умер отец.

Все замолкают, и только наше тяжелое дыхание эхом отдается в просторном помещении, нарушая воцарившуюся тишину.

– Сердечный приступ, – отвечает миссис Пирс, в то время как мистер Воан говорит:

– Повреждение головного мозга.

Снова молчание.

Я в замешательстве осматриваю сидящих за столом родственников.

Краем глаза замечаю, что Август так крепко сжимает нож, что его кончик почти сгибается. Губы миссис Пирс сжаты в тонкую линию, а мистер Воан, прищурившись, наблюдает за мной.

– Это был одновременно и сердечный приступ, и повреждение головного мозга, – произносит он так медленно, как будто хочет донести эту информацию до всех присутствующих. – У него случился сердечный приступ, но его реанимировали. Он выжил, но пробыл без кислорода слишком долго, поэтому было объявлено о смерти мозга.

Медленно кивнув, подношу стакан к губам и делаю еще один глоток воды, украдкой наблюдая за четырьмя незнакомцами за столом. В этот, на мой взгляд, беспрецедентный момент они смотрят друг на друга, а на их лицах отражается неприкрытая злоба и жадность. Словно я попала в лес, кишащий волками, борющимися за господство. Эта мысль поражает меня, словно молния, и я понимаю, что, как бы ни прошло оглашение завещания, я не единственный враг в доме.

Словно почувствовав нарастающее напряжение, миссис Пирс переводит разговор на покойного Лео Пирса и рассказывает о нескольких смешных случаях, чтобы разрядить обстановку.

Вскоре ужин заканчивается, и мистер Воан сообщает, что отвезет меня домой.

– Ко мне домой? – удивленно восклицаю я.

– Ключ, который я вам отправил, мисс Дарси. Он от дома в северной части города, который принадлежал Лео. Мы с Вики приготовили его специально для вас, чтобы вы не чувствовали себя некомфортно в доме с незнакомыми людьми, – объясняет он. – Вы получите уединение, в котором нуждаетесь, поскольку последующие дни будут довольно напряженными, – говорит он, а потом подробно описывает предстоящее расписание. Завтра состоятся похороны, а оглашение завещания – послезавтра.

– О, спасибо. Очень любезно с вашей стороны, – благодарю я мистера Воана и миссис Пирс.

Попрощавшись со всеми, снова оказываюсь на заднем сиденье машины, и мистер Воан везет меня к месту назначения – к дому номер двенадцать по Астор-Плейс.

Вскоре я понимаю, что под северной частью города он подразумевал другой его конец.

Мы едем уже около десяти минут, а для маленького городка это очень большое расстояние.

Через некоторое время, несмотря на темнеющее небо, перед нами отчетливо открывается вид на знаменитый холм Фейридейла, а также на величественное поместье Хейлов, о котором ранее упоминал мистер Воан.

Он не солгал, сказав, что поместье скорее напоминает замок. И хотя оно построено в неоклассическом стиле, его величие и огромные размеры вполне позволяют ему претендовать на этот титул.

Даже издалека это впечатляющее строение и окружающий его пейзаж создают поразительную картину. И по мере того, как мы приближаемся, меня охватывает предвкушение, отчего по телу даже бегут мурашки.

Помимо туристических достопримечательностей Бостона, я видела не так много исторических зданий. И никогда не бывала внутри. Но очень надеюсь посетить поместье до того, как придется возвращаться.

Я так заворожена видом поместья в наступающей темноте, что едва замечаю, как машина останавливается.

– Мы на месте, – внезапно говорит мистер Воан.

Вернувшись в настоящее, я медленно выхожу из машины. И вижу настолько безрадостное место, что невольно вздрагиваю. Поместье Хейлов, расположенное на вершине уединенного холма, кажется колыбелью изысканности, но вблизи производит совершенно противоположное впечатление.

На улице всего два строения: Астор-Плейс, 12, и еще одно здание напротив. По обе стороны грунтовой дороги простираются поля.

Она даже не заасфальтирована.

Боже милостивый, я была так увлечена видом поместья, что даже не заметила, как мы выехали из оживленного района и оказались прямо на окраине.

– Довольно далеко от города, – нерешительно замечаю я.

– Вовсе нет. – Мистер Воан шагает рядом с суровым выражением лица. – До города пятнадцать минут пешком. – Он указывает в ту сторону, откуда мы только что приехали. – Это поместье Хейлов, а вон там скала, ведущая к океану.

Я в ужасе поджимаю губы.

– А это? – Я поворачиваюсь к зданию на другой стороне улицы. Его острые углы, стрельчатые арки и витражи указывают на готический стиль.

– Это Старая Церковь. Не беспокойтесь. Она заперта. Ею больше не пользуются, но и превратить во что-то новое никто не берется. Она построена в семнадцатом веке, – добавляет он, и я вспоминаю, что он уже рассказывал о ней.

Я рассеянно киваю, хотя в глубине души меня терзают сомнения.

– Неужели в городе нет другого места, где я могла бы переночевать?

Конечно, дом передо мной прекрасен, но мне совершенно не хочется жить так далеко от города, да еще и через дорогу от Старой Церкви, которая выглядит скорее жутковато, чем красиво, несмотря на свою, несомненно, увлекательную историю. И чем больше думаю об этом, тем сильнее страх сковывает меня.

Поместье Хейлов тоже находится не так уж и близко, несмотря на оптическую иллюзию, создаваемую его размерами и расположением на холме. И в результате я оказываюсь... у черта на куличках. В чужом городе. В окружении незнакомцев.

Нет. Не самая лучшая идея. Именно это я и говорю мистеру Воану.

– Я не могу остаться здесь одна.

– Отец хотел оставить этот дом вам, мисс Дарси. Я не случайно дал ключ. Через несколько дней он будет вашим.

Я моргаю, не ожидая услышать такой ответ.

– Вы уверены?

Он кивает.

– Я на протяжении десятилетий был поверенным Лео. И он хотел, чтобы у вас было где остановиться в Фейридейле, ведь это и ваш дом тоже.

Затем он улыбается – отрепетированной улыбкой, которая не отражается в глазах. И пристально смотрит на меня в ожидании того, что я соглашусь.

– Неужели здесь нет гостиницы? – иначе формулирую свой вопрос, хотя шансы на то, что в столь маленьком городке найдется отель, в лучшем случае невелики.

Почему мистер Воан не видит, насколько здесь жутко? Что я, одинокая женщина, окажусь совсем одна посреди голых полей? Да и как я могу оставаться здесь, сомневаясь, что на многие километры вокруг есть хотя бы телефон?

Учитывая расположение дома, я почти уверена, что в прошлом – когда Старая Церковь еще функционировала – здесь жил пастор со своей семьей. И не думаю, что хочу спать в доме, который...

– Чего вы так боитесь, мисс Дарси? – прерывает мои размышления мистер Воан; его голос звучит так хрипло, что волоски у меня на теле встают дыбом.

Инстинктивно делаю шаг назад и прижимаю руки к груди.

– Я буду одна, – бормочу я. – Что, если кто-нибудь вломится в дом? Что, если...

Он поднимает руку, перебивая меня.

– Значит, вы беспокоитесь о безопасности?

Я с жаром киваю.

– Идемте, – говорит он тоном, граничащим с раздражением, и просит дать ему ключ. Я так и делаю, а потом наблюдаю, как он открывает дверь и входит внутрь. Полы под его ногами тут же начинают скрипеть.

Я заметно вздрагиваю от неприятного скрипа. Конечно, Сент-Рассел находится в более старом здании, но там меня, по крайней мере, окружали люди.

Включив свет в прихожей, мистер Воан приглашает меня войти.

Интерьер внутри более современный, чем кажется снаружи, но в доме, очевидно, никто не жил уже много лет, а может, и десятилетий.

– Смотрите. – Мистер Воан указывает на дверь и множество замков на ней. – Если запретесь, никто не проникнет внутрь. Кроме того, несмотря на неприятные слухи о преступности, Фейридейл – очень мирный городок. Наших жителей никогда ни в чем не обвиняли. Проблемы с законом возникают только у приезжих, – говорит он как ни в чем не бывало, но при взгляде на меня у него слегка подергивается скула.

– Ясно, – тихо отвечаю я.

А что еще мне говорить? Что я ни при каких обстоятельствах не стала бы спать в этом месте? Можно попытаться, конечно, но выражение лица мистера Воана говорит о том, что он не собирается помогать мне. А значит, либо пугающий дом, либо... улица.

– Гостиная внизу, наверху две спальни. Можете выбрать ту, которая вам больше понравится. Вода здесь чистая и пригодна для питья, есть газ и немного консервов в шкафчиках. Вики позаботилась о том, чтобы на кухне у вас было все необходимое.

Мои глаза расширяются от удивления.

– Спасибо, – бормочу я. Теперь мне даже немного стыдно за то, что сорвалась. Меньше всего я хочу, чтобы они считали меня избалованным ребенком, которому нужны только деньги, что, по общему признанию, верно. Однако они хорошо приняли меня и приложили немало усилий, чтобы мое пребывание здесь было комфортным. Я не собираюсь задирать нос.

– Похороны завтра в полдень. Я заеду за вами в одиннадцать тридцать. Спокойной ночи.

Мистер Воан не дожидается моего ответа и уходит прочь, оставляя меня одну в старом – ладно, не таком старом, как церковь через дорогу, – доме.

Дверь с глухим стуком закрывается, и я спешу запереть замки.

Убедившись, что все надежно заперто, подхожу к окнам и проверяю, плотно ли они закрыты.

И все же осознание того, что никто не сможет войти в дом, не успокаивает мои нервы. Сердце по-прежнему громко бьется в груди.

– Ты справишься, Дарси, – говорю я себе, пытаясь приободриться. – Подумай о деньгах. И о том, что сможешь с ними сделать. Отправиться в Англию, или во Францию, или даже в круиз по Средиземному морю. Увидеть Версаль, позагорать на Капри и прогуляться по Акрополю.

Представляя свое будущее, я наполняюсь решимостью.

Если таков единственный способ получить деньги, то я готова.

Кивнув самой себе, чувствую, как прежнее беспокойство покидает меня, и делаю несколько медленных глубоких вдохов. Когда наконец беру себя в руки, а моя решимость растет, я начинаю осматривать дом. В конце концов, по словам мистера Воана, он скоро станет моим – официально.

Но при мысли об этом я закатываю глаза. Вряд ли после оглашения завещания я вернусь в Фейридейл.

Сперва захожу на кухню. Роняю сумку с одеждой Грейс на стул и осматриваю шкафы, убеждаясь, что еды предостаточно – и точно не для одного человека, который останется всего на несколько дней. Полки битком забиты, словно кто-то готовился к апокалипсису.

Посмеиваясь про себя, проверяю холодильник и нахожу внутри свежие продукты, мясо и овощи.

Неужели Вики в самом деле все продумала?

Поскольку в доме Пирсов я почти ничего не ела и уже проголодалась, готовлю себе небольшой бутерброд и отправляюсь осматривать остальную часть дома. Направляясь к лестнице, нахожу выключатель на стене и щелкаю им, потом поднимаюсь на второй этаж и включаю свет в коридоре. В освещенном светом доме я чувствую себя гораздо увереннее. На втором этаже три двери: одна из них ведет в ванную, а две другие – в спальни.

Я осматриваю каждую комнату, но выбираю ту, что расположена ближе к ванной, – скорее всего, побоюсь проходить ночью большие расстояния.

В спальне есть двуспальная кровать, большой шкаф и письменный стол у окна. Простыни чистые и источают странный цветочный аромат.

И пускай обстоятельства пока не самые идеальные, я невольно улыбаюсь. Не сдержавшись, запрыгиваю на кровать и начинаю смеяться, почувствовав, как матрас пружинит подо мной.

Впервые в жизни я буду спать на такой огромной кровати, и от этой мысли голова идет кругом. Перекатившись на живот, я еще громче хихикаю и наслаждаюсь мягкими простынями.

Да, это начало чего-то нового. Даже после всех странностей, случившихся сегодня днем, я с оптимизмом смотрю в будущее. Где-то глубоко внутри чувствую, что этот опыт изменит всю мою жизнь.

Еще немного повалявшись на ароматных простынях, я наконец решаю принять ванну и лечь спать. В конце концов, завтрашний день обещает быть насыщенным.

Встав с постели, я достаю ночную рубашку, которую одолжила мне Грейс, и иду в ванную.

Как и на кухне, здесь есть все необходимое: мыло, шампунь, полотенца и туалетная бумага. Обрадовавшись, что смогу тщательно вымыться после долгого путешествия, закрываю дверь и запираю ее на всякий случай, после чего снимаю одежду и закалываю волосы.

Включаю воду и, настроив нужную температуру, забираюсь в ванну, задергиваю занавеску и устраиваюсь поудобнее.

Ванна продолжает наполняться водой, а я нежусь в ее тепле. Откинув голову на бортик, устало вздыхаю, закрываю глаза и позволяю себе наконец забыть о стрессе.

Когда я в последний раз принимала настоящую ванну?

Конечно, в Сент-Расселе хорошие условия, но там нет ванны. И нам приходится быстро принимать душ, чтобы уложиться в отведенную норму горячей воды. У меня давно не было возможности вот так расслабиться.

Я принимала настоящую расслабляющую ванну лишь однажды, когда сестра Анна и сестра Мэри разрешили мне воспользоваться их комнатой.

Хорошенько отмокнув в горячей воде, начинаю тянуться за мылом. Но как только пальцы касаются куска, замечаю двигающуюся тень прямо за занавеской. Я вздрагиваю, инстинктивно отпрянув назад, и резко поворачиваю голову.

Ничего.

Там ничего нет.

И просто чтобы убедиться в этом, отдергиваю занавеску.

Ванная комната пуста.

Дыхание прерывается, а сердце бешено колотится, пока я смотрю на белую занавеску, уверенная, что видела какое-то движение.

– Я схожу с ума, – бормочу себе под нос.

Наверное, все из-за книг и незнакомой обстановки. Вспоминаю глупые мысли Кэтрин из «Нортенгерского аббатства» и мысленно ругаю себя за то, что веду себя так же.

– Призраков не существует, – говорю я вслух, словно желая внушить самой себе, что это правда. Но призраков в самом деле не существует. Все страхи только у меня в голове и в причудливом воображении, которое сформировалось за годы чтения готической литературы.

Нет никакой сумасшедшей, живущей на чердаке^[3], и никакой Ребекки^[4], которая бы преследовала меня.

Рациональная часть моего мозга верит в это, но есть и другая – суеверная, которая видит во всем дурное предзнаменование. И с тех пор как я приехала в Фейридейл, их уже было предостаточно.

– Нет. – Я мотаю головой и сжимаю губы в напряженную линию. – Я не поддамся страхам снова.

Нечто подобное уже случалось со мной – сразу после смерти матери. Я была новенькой в приюте и, честно говоря, страшно напуганной. Не могла спать по ночам, а в какой-то момент мне и вовсе стала мерещиться темная фигура, наблюдающая за мной у изножья кровати.

Так продолжалось целый год. Я пыталась рассказать о видениях монахиням, но те лишь уверили меня, что в комнате никого нет – в конце концов, остальные девочки ничего не видели и спали спокойно.

После того как меня отчитали за то, что я выдумывала истории о привидениях, чтобы напугать остальных, я перестала говорить об этом. А со временем исчезла и темная фигура.

Сейчас это кажется далеким воспоминанием. Но тогда я чувствовала себя ужасно. Особенно из-за того, что мне никто не верил и вместо этого все только смеялись и называли меня сумасшедшей.

И все же самым странным было даже не само видение – я уверена, что там что-то было. А сама мысль о том, что хоть я и была напугана неестественностью происходящего, от сущности не исходило угрозы. На самом деле иногда мне казалось, что она просто наблюдала, как я сплю.

Я и по сей день думаю, что это мама пыталась помочь мне пережить ее смерть – своим собственным, потусторонним способом.

Может, это глупо. Может, я слишком похожа на Кэтрин. Но я предпочитаю верить в это, а не считать себя сумасшедшей – и тогда, и сейчас.

Выбравшись из ванны, вытираюсь полотенцем и надеваю ночную рубашку. И хотя понимаю, что в ванной стою совсем одна, не могу избавиться от ощущения, будто за мной кто-то наблюдает. Я даже оборачиваюсь несколько раз, но ничего не вижу.

Тяжело вздохнув, возвращаюсь в комнату, забираюсь под чистые простыни и пытаюсь заснуть.

Однако спустя пару часов я по-прежнему ворочаюсь с боку на бок, а сон никак не приходит. Бросаю взгляд на часы и замечаю, что уже почти полночь.

– Проклятье, – тихо ругаюсь я.

Перевернувшись на спину, смотрю в потолок и размышляю, стоит ли считать овец.

И, сдавшись, начинаю счет:

– Одна овца, две овцы, три... – Я замолкаю, когда воздух оглашает какофония звуков.

Я резко выпрямляюсь, широко раскрыв глаза. Вся усталость тут же исчезает.

Сперва звучат глубокие басы, за которыми следует череда более высоких нот.

Музыка.

Это музыка.

В такой поздний час.

В богом забытом месте.

Навострив уши, я узнаю звуки органа. А где еще можно услышать орган, как не... в Старой Церкви.

Я с трудом сглатываю.

Мистер Воан сказал, что она давно закрыта, а учитывая удаленность этого места от города, кто мог прийти сюда в такое время? Кто-то решил подшутить надо мной? Это кажется мне наиболее вероятным сценарием.

Но следом за этой мыслью в голову приходит кое-что другое. Мой излюбленный вопрос «что, если?».

Что, если все это – лишь тщательно продуманный план, чтобы заставить меня сбежать и отказаться от наследства? Что, если Пирсы знают, что дом перейдет ко мне по наследству, и хотят этому помешать?

Мне было бы неловко мысленно обвинять их, если бы я не видела, как они вели себя за ужином и какими взглядами обменивались украдкой, когда думали, что я не смотрю.

Наконец приняв решение, я вскакиваю с кровати, быстро скидываю ночную рубашку и натягиваю платье с туфлями. Затем выхожу из комнаты и твердым шагом спускаюсь по лестнице.

Если они хотят поиграть со мной, то пусть знают, что я не слабачка и меня так просто не запугать.

Открыв все замки, я выскакиваю из дома и перехожу дорогу, направляясь к Старой Церкви.

Музыка все еще гремит, и в ночной тишине она кажется еще громче. Но когда я останавливаюсь перед входом, мелодия внезапно меняется. Я узнаю Токкату Баха, чье звучание завораживающе прекрасно.

Кожа покрывается мурашками, и я замираю, вцепившись пальцами в ржавую дверную ручку.

Звук разносится в ночи, словно окружая меня защитным коконом, и единственное, чего я сейчас хочу, – это сохранить мелодию в сердце и позволить ей звучать бесконечно.

Но потом вспоминаю, что все это может оказаться бессмысленной шуткой, и снова выхожу из себя.

Мои руки сжимаются в кулаки, и, прежде чем успеваю передумать, делаю шаг вперед и распахиваю дверь. К моему удивлению, она легко поддается.

Но разве она не должна быть заперта?

Это только укрепляет мое решение идти вперед. Если дверь не заперта, значит, ее, несомненно, кто-то открыл.

На входе меня встречает небольшая аркада.

Все вокруг погружено во тьму, и только лунный свет проникает сквозь богато украшенные витражи. Атмосфера невероятно завораживает, особенно пока в воздухе разливается мелодия.

– Тут есть кто-нибудь? – спрашиваю я, но громкая музыка заглушает мой голос.

Я медленно, шаг за шагом, продвигаюсь вперед, пока не достигаю нефа. В каждую сторону расходятся проходы. Внутри церковь с ее высокими сводами кажется просто огромной, хотя снаружи так и не скажешь.

Для такого городка она даже слишком велика, и я вдруг задаюсь вопросом, кто мог бы ее построить. Неужели богатый меценат?

По бокам расположены небольшие галереи с витражными окнами, сквозь которые проникает лунный свет.

В дальнем конце находится возвышение для хора, а в углу я замечаю орган, повернутый задней стороной к проходам.

Мелодия все еще разносится в воздухе – повторяется снова и снова. Но когда я добегаю до середины нефа, внезапно затихает.

Мои глаза расширяются. Подумав, что преступник увидел меня и готов сбежать, я бросаюсь к хорам.

Через несколько секунд оказываюсь рядом с органом, немного запыхавшись, и заворачиваю за угол.

– Поймала... – Я замолкаю, никого не обнаружив.

Более того, клавиши покрыты толстым ровным слоем пыли. Очевидно, их никто не касался долгое, долгое время.

– Что за... – шепчу я, начиная нервничать.

Но у меня нет времени на размышления. Краем глаза замечаю движение, а потом слышу, как по церкви разносится эхо шагов.

– Стой! – кричу я, полностью уверенная, что внутри кто-то есть.

Я направляюсь в сторону звука и снова достигаю главного входа. Дверь плотно закрыта, и когда открываю ее, по скрипу понимаю, что никто не выходил.

Что за...

Сердце громко бьется в груди, а мысли проносятся со скоростью света.

Кто это был?

Кто, черт возьми, это был?

Меня не волнует, что я проклинаю Дом Господень, пусть даже мысленно. Меня уже ничто не волнует, кроме всепоглощающего, неведомого прежде страха.

Если это правда розыгрыш, то он удался. Я в полном ужасе.

И беспокойство только нарастает, поэтому решаю покинуть странную церковь.

Ступив на узкую тропинку, ведущую обратно к дороге, я то и дело озираюсь по сторонам. И так усердно стараюсь избежать встречи с подозрительной личностью, что даже не замечаю, как врезаюсь в глухую стену.

– Что-о-о! – восклицаю я и отскакиваю назад, готовясь закричать так громко, чтобы услышал весь город.

– Тише. – Резкий мужской голос проникает сквозь туман в моем сознании.

Но уже слишком поздно. Срабатывает инстинкт самосохранения, в памяти всплывают приемы из культового фильма «Семь самураев», и мой кулак летит в лицо мужчине прежде, чем я успеваю себя остановить.

С другой стороны, если он достигнет цели, значит, передо мной не призрак.

К сожалению, я не касаюсь его лица. Но не потому, что человек передо мной оказался бесплотным, а потому, что он накрывает мой сжатый кулак своей собственной рукой, не давая мне ударить его.

От шока у меня отвисает челюсть, и я могу только ошеломленно смотреть на него.

– Ты не призрак, – довольно глупо заявляю я.

Его губы изгибаются в улыбке, от которой у меня внутри все взрывается – от страха или от восхищения, точно не знаю.

Незнакомец немного выше меня, но даже в ночной тьме я могу разглядеть его темные волосы и пугающе светлые глаза – настолько светлые, что словно светятся в лунном сиянии. Он сложен как атлет и весь состоит из рельефных мускулов и твердых линий – неудивительно, что я почувствовала, будто врезалась в стену.

– Кто ты? – шепчу я. Мой кулак все еще зажат в его руке, и я отчетливо чувствую его прикосновение, отчего по спине пробегает колючая дрожь.

Прежде чем успеваю все хорошенько обдумать, я выдергиваю руку из хватки, не сводя с него глаз.

– Не призрак? – Незнакомец наклоняет голову и изучает меня с усмешкой, которая, должно быть, свела с ума не одну женщину.

– Ну... – Я прочищаю горло, прогоняя остатки страха. Потом касаюсь пальцем его очень, очень твердого живота и киваю сама себе. – Очевидно, не призрак.

Он все еще ухмыляется и снисходительно смотрит на меня.

Не желая выглядеть очарованной дурой, хоть я и впервые вижу столь прекрасного мужчину, я вздергиваю подбородок и встречаюсь с ним взглядом, приподняв бровь.

– Кто ты такой и что делаешь здесь ночью? Один? – прищурившись, спрашиваю я.

Пусть он и не призрак, но вполне может оказаться преступником. А мне нечем защититься.

Паника тут же охватывает меня, и я оглядываюсь в поисках потенциального оружия.

– Можешь ударить меня по голове металлическим прутом, – заявляет он, и его низкий протяжный голос ласкает мой слух. Ласкает мой слух? С каких это пор я стала такой поэтичной? Я, может, и учительница английского, но никогда не умела красиво говорить.

Просто у тебя не было музы.

Игнорируя внутренний голосок, я выпрямляю спину и хватаюсь за железный прут, на который только что указал незнакомец.

– Именно так и сделаю, если сейчас же не представишься, – твердо говорю я, гордясь собой за то, что ни разу не запнулась.

Он смеется. Не успеваю опомниться, как он оказывается прямо передо мной. Настолько близко, что я чувствую его запах – дымчатый, таинственный аромат, который никак не могу распознать.

– Ты забавная, – говорит он тем же хрипловатым голосом.

Я сглатываю.

– И стану еще забавнее, когда вышибу тебе мозги, – заявляю я со всей уверенностью, на которую сейчас способна. Может, он и дьявольски красив, но красота – прикрытие для многих темных делишек. В конце концов, Люцифер тоже был воплощением совершенства.

Незнакомец снова улыбается, но на этот раз более открыто.

Затем наклоняется вперед, так что наши глаза оказываются на одном уровне, а его дыхание касается моих губ, и сверлит меня взглядом.

– Хейл, – наконец отвечает он. – Калеб Хейл.

Я смотрю на него, как мне кажется, целую вечность. И не сразу осознаю, что он только что назвал свое имя.

Он Хейл. Хейл... Значит, он...

– Ты живешь там? – спрашиваю я, указывая на величественное поместье на холме.

– Именно, – отвечает он, растягивая слова, и хищно улыбается. – А ты, я полагаю, новая хулиганка в нашем городе.

Я хмурюсь, озадаченная выбором слов.

– Хулиганка?

– Да, хулиганка. Та, кто сеет неприятности, – говорит он, словно зачитывает определение из словаря.

– Я не спрашивала, что это значит. Я спросила почему, – стиснув зубы, огрызаюсь я и направляю на него металлический прут. Терпеть не могу, когда мужчины принижают мой интеллект.

– А у котенка есть коготки, – смеется он, запрокинув голову. – Скоро ты все узнаешь, Дарси О'Салливан. В любом случае рад с тобой познакомиться.

Он ловко забирает у меня металлический прут, отбрасывает его в сторону и хватает мою ладонь, энергично пожимая ее. Я же не могу пошевелиться – просто смотрю на него, а его близость нервирует меня сильнее всего на свете.

– Добро пожаловать в Фейридейл.

Глава четвертая

Его голос эхом отдается у меня в ушах, пока я перебегаю дорогу, врываюсь в дом, захлопываю за собой дверь и убеждаюсь, что все замки надежно заперты.

Тяжело дыша, бегом поднимаюсь по лестнице в спальню, запираю и эту дверь тоже, но все равно не чувствую себя в безопасности.

Тело готово к бою – словно знает, что моя жизнь в опасности, хотя разум едва это осознает. И все же я не могу игнорировать противоречивые чувства, которые зарождаются во мне: ужас, страх... желание?

Я сглатываю, а живот неприятно скручивает.

Внезапно ноги несут меня к большому окну, выходящему на Старую Церковь.

Отодвигаю занавеску и выглядываю наружу.

Мои губы складываются в букву «О», когда я встречаюсь взглядом с ним.

С Калебом Хейлом.

Он стоит посреди дороги, запрокинув голову, и смотрит в мое окно – прямо на меня.

Я потрясенно распахиваю глаза. В бледном сиянии луны сложно что-то разглядеть, но я готова поклясться, что у него на губах снова играет усмешка.

Он просто стоит там. Наблюдает за мной. Знает, что я тоже смотрю на него.

Он медленно подносит руку ко лбу, словно отдавая шутливое приветствие. И за все это время его улыбка даже не дрогнула – она все такая же пугающая и манящая одновременно. Затем он поворачивается и уходит, направляясь по дороге к поместью.

Мое сердце бешено колотится в груди, и я наконец пригибаюсь – на несколько мгновений позже, чем нужно. Когда встретилась с ним взглядом, меня словно околдовали. Приковали к месту так, что я не могла даже пошевелиться.

Именно в этом все дело. В Калебе Хейле есть что-то странно привлекательное. Нечто притягательное, грубое и необузданное. Настолько, что, даже несмотря на все мои подозрения, он сохранял некоторую власть надо мной, сбивал меня с толку своими медленными, обдуманными движениями и загадочными улыбками.

Только сейчас мой разум начинает проясняться.

И сразу возникает множество вопросов.

Какого черта произошло в Старой Церкви? Неужели это Калеб играл на органе? Я уверена, что помимо меня в церкви находился кто-то еще. А поскольку Калеб появился там почти в то же мгновение, само собой разумеется, что это был он.

Возможно, это все-таки глупый розыгрыш.

Возможно, в церкви есть потайная дверь и он воспользовался ею, чтобы напугать меня.

Что ж... ему это удалось. Я все еще дрожу от испуга.

Мало того, что он появился как нельзя более удачно, так еще и в манерах его сквозило нечто странное и необычное, пусть и тщательно скрытое за, надо признать, чертовски привлекательной внешностью.

Нет, не хочу больше думать о нем. Иначе он точно приснится мне в кошмарах.

Убедившись, что окно крепко закрыто на задвижку, я задергиваю шторы, чтобы никто не заглянул внутрь, и снова переодеваюсь в ночную рубашку. На этот раз, лежа в постели, я заставлю себя думать только о хорошем будущем.

Апрель 1789 г., Хавершем-хаус, Кент

Мама и папа снова ссорятся.

Обычно они редко находятся в одном и том же месте, чтобы иметь возможность действовать друг другу на нервы. Но с тех пор, как мы переехали в Хавершем, они не перестают спорить. И каждый раз их голоса эхом разносятся по всему дому.

– Миледи, вам следует уже быть в постели, – упрекает Мэри, моя служанка, когда замечает меня на верхней площадке лестницы.

– Но как? – шепотом спрашиваю я. – Никто не сможет спать спокойно, пока они не договорятся.

Мэри поджимает губы.

– Боюсь, это произойдет не скоро, – говорит она с легкой улыбкой.

Я тихо хихикаю.

Прислуга тоже знает, какими трудными могут быть мои родители, и старается не попадать под горячую руку.

Родители сошлись не по собственному желанию. Как я выяснила из сплетен, мама забеременела, и папе пришлось взять ее в жены. Тогда он был всего лишь третьим сыном и едва ли мог рассчитывать на наследство, поэтому вовсе не собирался жениться. И тем не менее мой дед приложил немало усилий, чтобы довести его до алтаря и заставить произнести клятвы. А то, что отец никогда не соблюдал их... Что ж, это уже другой вопрос.

Большинство людей думают, что я слишком молода и не понимаю, что происходит вокруг. Но как раз именно потому, что на меня не обращают внимания, я замечаю больше остальных.

Спустя несколько лет после моего рождения папа стал первым в очереди на наследование титула маркиза: его родные братья погибли, у отца неслабо пошатнулось здоровье, так что совсем скоро он стал маркизом Хавершемом.

Не могу точно сказать, когда именно начались измены: в то время или же сразу после свадьбы. Всем вокруг известно, что маркиз сам выбирает любовниц, а иногда даже не пытается скрывать свои похождения, приглашая девушек на светские мероприятия и выставляя их напоказ перед моей матерью.

И это одна из главных причин их ссор на протяжении многих лет.

Возможно, когда-то мама и была влюблена в него, но быстро избавилась от этого чувства, когда разглядела истинную натуру собственного мужа. Каждый раз, развлекаясь с новой любовницей, он не только публично ставил маму в неловкое положение, но и заставлял весь город судачить о ней.

Мэри пытается уговорить меня вернуться в свою комнату, но тут я слышу свое имя.

– Не вмешивай в это Элизабет! – кричит мама.

Быстро кивнув Мэри, я на цыпочках спускаюсь по лестнице и направляюсь в кабинет отца. Не желая оставаться в стороне на случай, если меня поймают, служанка тихо идет следом.

Дверь в кабинет слегка приоткрыта, а изнутри льется слишком яркий свет для столь позднего часа. С моего места видна только мама, и я невольно отмечаю, что ее лицо напряжено и испещрено глубокими морщинами.

– Она будет представлена ко двору меньше чем через месяц. Если ты сделаешь это... то разрушишь ее будущее, – сквозь стиснутые зубы произносит Фиона, маркиза Хавершем.

– Разрушу ее будущее? – сердито повторяет мой отец Уильям. – Я обеспечиваю ее будущее! Думаешь, кто-то еще захочет жениться на ней? Она чертовски безумна, Фиона!

Я едва сдерживаю вздох. Меня в не первый раз так называют, но я никогда не слышала, чтобы папа тоже произносил это слово вслух. И даже несмотря на наши натянутые отношения, оно причиняет боль.

– Она не безумна, и ты это знаешь. – Фиона тыкает в него пальцем. – Она просто... другая.

– Если бы мы приплачивали слугам за молчание, всей округе стало бы известно, насколько она другая, – она разговаривает с животными, как чертова сумасшедшая, в конце концов!

– И поэтому ты решил, что Клиффорд хороший вариант? Ему сорок, а ей семнадцать. Ради всего святого, он же свинья!

– Но очень богатая свинья, Фиона, – нетерпеливо вздыхает Уильям. – Он уже видел ее и готов взять в жены. Ему нужен только наследник, и больше он не будет ее беспокоить.

– То есть запрет ее в какой-нибудь деревне, как ты планировал поступить со мной?

– Не приплетай сюда свои личные обиды. Рано или поздно Элизабет все равно пришлось бы выйти замуж. Я просто подыскал ей подходящую партию пораньше, – говорит отец как ни в чем не бывало.

Я застываю у двери, постепенно осознавая, о чем идет речь.

Отец хочет выдать меня замуж. За лорда Клиффорда.

– Клянусь богом, Уильям, если ты пойдешь на это... если посмеешь отдать мою драгоценную дочку этому сифилисному ублюдку, я тебя выпотрошу. Самолично выпущу кишки, и плевать, если меня отправят на виселицу.

Ноздри отца раздуваются от гнева, и он шагает в сторону матери. Я боюсь, что он собирается ударить ее. Но вместо того, чтобы съежиться, мама смотрит ему прямо в глаза, только сильнее провоцируя его.

Я моргаю от потрясения, наблюдая за происходящим.

Отец заносит руку для удара, но обрушивает его на полку рядом.

– Она выходит замуж за Клиффорда, и это мое последнее слово. Он приедет на бал в выходные. После двух недель ухаживаний будет объявлено о помолвке. И это не обсуждается, Фиона. Даже не вздумай ослушаться меня, иначе пожалеешь.

– Разве могу я жалеть о чем-то сильнее, чем о браке с тобой?

Уильям сухо усмехается.

– Посмотрим, будешь ли ты так же решительно настроена, когда Ричард вернется домой из Итона.

Из своего укрытия я хорошо вижу отца, и в этот момент он воплощает собой чистейшее зло, когда улыбается матери.

Несмотря на ее упрямство и решительность, если он угрожает ей Ричардом... не знаю, будет ли она так же охотно поддерживать меня дальше.

Услышав все, что мне было нужно, молча тащусь обратно в спальню.

Я всегда знала, что именно отец будет принимать решение о моем браке. Но не думала, что все случится так быстро – и так неудачно.

Он не позволит мне дебютировать при дворе, потому что думает, что я поставлю его в неловкое положение. И вместо этого решил просто избавиться от меня при первой же возможности.

Той ночью мне хотелось плакать. Но слез не было.

Первый день приема уже в самом разгаре; приглашенные гости прибыли еще после полудня, и вскоре шумное веселье захватило весь дом. Обычно мне не разрешают присутствовать на вечерних торжествах, поскольку я еще не дебютировала официально, однако сегодня отец велел позволить лорду Клиффорду проводить со мной время в течение дня.

Я не стала спорить с ним – знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Особенно после того, как увидела, как тяжело вся эта ситуация сказывается на матери.

Возможно, она не знает, что я подслушивала разговор в кабинете, но я постоянно замечаю усталость на ее лице и то, что Дороти, ее камеристка, послала слугу за настойкой и особым сбором сонных трав.

Мама плохо спит, скорее всего, именно из-за появления лорда Клиффорда.

– Пожалуйста, передумайте, миледи, – пытается урезонить меня Мэри, когда я надеваю самую темную одежду из имеющейся, чтобы стать как можно незаметнее.

– Мне нужно увидеть все собственными глазами, Мэри. Я хочу увидеть этого лорда Клиффорда и понять, почему мама так взволнована из-за моего скорого замужества с ним.

Я не говорю, как мне страшно. Мама не стала бы противиться этому браку без веской причины. Насколько я помню, лорд Клиффорд пару раз приезжал в Хавершем и встречался с моим отцом, но я видела его только мельком и издалека и никогда не обращала на него особого внимания – не было на то причин.

По правде говоря, я не хочу ни за кого выходить замуж.

Я довольна своей жизнью и своими животными. Ну и что с того, что все думают, будто я сошла с ума? Будь у меня маленький коттедж где-нибудь у леса, я бы вела спокойную жизнь, радуясь, что меня все оставили в покое.

– Но если вас поймают...

– Не поймают, – заверяю ее. – Пожалуйста, не волнуйся так. Если кто-нибудь заглянет ко мне, скажи, что я уже сплю, – наставляю Мэри, указывая на подушки, которые заранее подложила под простыню так, чтобы напоминали человеческий силуэт.

Мэри наконец соглашается помочь мне, и я пользуюсь дверью для прислуги, чтобы выскользнуть из комнаты, спуститься по лестнице, а затем выйти из дома и направиться к главной лужайке.

Бал состоится только через два дня, но каждый вечер устраиваются званые вечера для гостей.

Мэри ранее уже высмотрела лорда Клиффорда в толпе и описала мне его внешность и наряд. На нем жилет темно-сливового оттенка, который должен помочь мне его опознать.

Как и сказала ей, я всего лишь хочу своими глазами увидеть мужчину, за которого должна буду выйти замуж. Может, это врожденное любопытство, а может, и нечто большее – последний толчок, прежде чем предпринимать что-то радикальное. На самом деле настолько радикальное, что я буду опорочена в глазах всего общества.

Большинство гостей уже собралось в гостиной, чьи распахнутые двойные двери ведут прямо в сад. К счастью, отец тратит немалые деньги на садовника, чтобы тот тщательно следил за деревьями и придавал им необычные формы. И они служат мне укрытием, помогая оставаться незамеченной, пока я продвигаюсь по саду.

Тут довольно темно.

Садовая дорожка освещена множеством свечей, как и внутренняя часть дома, но все остальное погружено в темноту.

Как только добираюсь до нужного места, мне открывается беспрепятственный вид на гостиную. Ищу глазами жилет сливового цвета, но не сразу могу его разглядеть. Только через несколько минут в поле моего зрения появляется лорд Клиффорд.

Он... именно такой, как описывала Мэри. Сальные седеющие волосы, покрытое высыпаниями и рубцами лицо. Даже со своего места – в доброй дюжине шагов от стеклянных дверей – я замечаю эти красные пятна, отчетливо выделяющиеся на белой коже.

Я с трудом сглатываю, и горло раздирает такая боль, словно я проглотила осколки стекла.

Слова матери эхом отдаются в ушах.

Сифилисный.

Может, я и невинна, но благодаря бесстыдным романам отца и его пристрастию к дамам легкого поведения я достаточно слышала термин «сифилис», чтобы понять: им можно заразиться, если общаться с проститутками.

К горлу подкатывает желчь, и я едва сдерживаюсь, чтобы не опорожнить желудок прямо там, в саду.

И это должно стать моим мужем? Мужем, который заполучит все права на мою личность, на мое тело? Который будет... прикасаться ко мне?

Яростно покачав головой, я отступаю назад.

Любопытство удовлетворено, и я не уверена, хорошо это или плохо. Но одно знаю точно: я скорее умру, чем позволю этому человеку прикоснуться ко мне хоть пальцем.

Я уже почти дохожу до входа для прислуги, когда слышу тихое мяуканье.

Обернувшись, замечаю маленький меховой комочек рядом с одним из ненавистных деревьев отца.

– Кто это тут у нас? – бормочу я, тут же позабыв о своем побеге.

Опускаюсь на колени и хлопаю руками по бедрам, подзывая котенка к себе. Он снова мяукает, а его глаза вспыхивают красным. И все же он решает довериться мне и делает несколько шагов вперед, оказываясь рядом со мной.

Я не трогаю его, давая ему время обнюхать меня и привыкнуть к моему присутствию.

Он весь черный, с небольшим белым пятнышком на макушке – единственное, что можно разглядеть в ночной темноте.

Котенок трется головой о мое колено, и мои губы растягиваются в улыбке.

Еще одно мяуканье, и я понимаю, что так он просит прикоснуться к нему.

Кладу ладонь на его маленькую головку и начинаю медленно поглаживать.

– Такой хорошенький, – шепчу я, уже придумывая, как оставить его у себя.

Отец ненавидит животных и постоянно запрещает мне проводить с ними время. Боится, что кто-то увидит, как я с ними общаюсь, и придет к тому же выводу, что и он, – что я ненормальная, раз разговариваю с животными так, будто в самом деле ожидаю услышать ответ.

– Но ты ведь понимаешь меня? И если бы мог ответить, то сказал бы мне, что тебе нравятся мои ласки, правда? – тихо воркую я, слушая его ответное мяуканье.

– Он интересуется, есть ли у тебя еда, – внезапно раздается мужской голос, пугая меня. Мои глаза расширяются, я теряю равновесие и падаю на землю.

– Кто здесь? Покажись! – немедленно требую я. При мысли о том, что новость о моей выходке достигнет отца, в груди зарождается страх.

Из-за дерева выходит фигура, окутанная тенями. Сначала я не могу разглядеть его, но потом незнакомец делает еще один шаг, и я в восхищении приоткрываю рот.

– Прошу прощения, миледи. – Он отвешивает мне официальный поклон, а я так и продолжаю стоять, не в силах пошевелиться. Мои глаза прикованы к его фигуре и самым странным чертам лица, которые я когда-либо видела. И все же странность эта вовсе не отталкивает; она необычна, уникальна и по-настоящему завораживает.

Незнакомец одет во все черное, отказавшись от любых ярких цветов, которые бы понравились другим. Но его наряд контрастирует с его волосами – почти белыми и более длинными, чем позволяет современная мода. С такого расстояния я не могу разглядеть цвет его глаз, но они, кажется, светло-голубые.

Чем дольше я смотрю на него, тем красивее он становится.

– Кто вы такой? – шепотом спрашиваю я, с трудом собравшись с мыслями.

Хотя я не ношу корсета, дыхание у меня спирает так, словно на спине старательно затянута шнуровка. Пульс учащается, и я чувствую, как жар разливается по щекам, несомненно окрашивая их в бордовый цвет. Я мысленно благодарю покров тьмы, иначе незнакомец бы увидел, как меня взволновало его присутствие.

– Мне пора, – внезапно бормочу я. – Девушке неприлично оставаться наедине с джентльменом, – оправдываюсь я, поднимаясь на ноги. И все же не могу найти в себе силы уйти. Мистер Мяу отстает, поэтому я беру его на руки и поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Откуда ты знаешь? – внезапно спрашивает незнакомец, подходя ближе.

Я замираю как вкопанная.

– Что я джентльмен, – добавляет он с намеком на улыбку в голосе.

Слегка поворачиваю голову, и уголки моих губ приподнимаются.

– Значит, это еще одна причина, по которой мне неприлично оставаться с тобой наедине.

– Хм... А ты всегда ведешь себя прилично?

Я моргаю, сбитая с толку его вопросом.

Мистер Мяу начинает вырываться из моих объятий, впиваясь когтями в руку.

Тихонько взвизгнув, я отпускаю его и смотрю, как он уносится в темноту ночи.

– Это все твоя вина. – Смерив незнакомца суровым взглядом, я подхожу ближе. – Ты напугал Мистера Мяу, – обвиняю я.

Хотя, если быть до конца честной, я не смогла выдумать лучшего предлога, чтобы приблизиться к нему и хорошенько разглядеть. Как я и предполагала, в чертах его лица... таится что-то потустороннее.

Точеные скулы, прямой аристократический нос, светло-голубые глаза, которые смотрят на меня так, словно могут заглянуть прямо в душу.

– Мистер Мяу? – Он приподнимает бровь, и прядь белых волос спадает ему на лоб. Именно тогда я осознаю сразу несколько вещей. Его волосы не напудрены, и он не носит парика. Нет, они белоснежные от природы, хотя на вид ему не больше тридцати.

Когда я ничего не отвечаю, незнакомец усмехается.

– Так ты намекаешь, что не всегда ведешь себя прилично? Тот, кто резвится посреди ночи с бродячими котами, едва ли считается порядочным, – весело бормочет он, не отрывая от меня глаз.

– Какая тебе разница, порядочная я или нет? Ты так и не ответил на мой вопрос. Кто ты?

– А кем ты хочешь, чтобы я был, chérie?^[5] Скажи, и, быть может, я воплощу твое желание в жизнь. – Растягивая слова, он подносит руку к моему лицу и проводит пальцами по коже.

– Ты ведешь себя довольно самонадеянно, mon cher^[6], – сузив глаза, парирую я.

Он вполне может оказаться повесой, который отправился в сад на свидание, но вместо своей невесты наткнулся на меня.

– Ты ошибаешься, – внезапно произносит он и приподнимает мой подбородок, заглядывая мне в глаза. – Я здесь не ради кого-то еще. – Он улыбается, обнажая белые, почти хищные зубы.

– Как... как ты узнал?

– Ты позвала меня. – Он наклоняется и шепчет мне на ухо: – Твоя душа взывала ко мне. Так загадай же свое желание. Чего ты хочешь, моя Лиззи?

От удивления приоткрываю губы. Прежде он уже называл меня chérie, но это ласковое обращение почему-то кажется гораздо более интимным. Гораздо более... соблазнительным.

– О чем ты? – Я прочищаю горло, изо всех сил стараясь не поддаться завораживающему эффекту, который оказывает на меня его глубокий, хрипловатый голос.

– Ты позвала, я пришел, – говорит он. Его дыхание ласкает мое ухо, его тепло проникает под кожу, но он больше не прикасается ко мне. Его тело не соприкасается с моим, но я безумно этого желаю.

– Ты сумасшедший, – обвиняю его, хотя именно я, похоже, страдаю от этого недуга.

– Разве не все мы немного сумасшедшие, моя Лиззи? – Он отстраняется и улыбается мне нежной улыбкой, омраченной глубокой печалью. – Но что, если наше безумие совпадает? – спрашивает он, заставляя меня замолчать.

Время словно остановилась, пока я тонула в глазах очаровательного незнакомца, а мое прерывистое дыхание смешивалось с его. Меня охватывает острое чувство дежавю, будто наша встреча происходила уже тысячу раз – всегда с разницей в вечность, всегда с задержкой.

Но чары рассеиваются, когда ночную тишину наполняют возгласы, за которыми следует еще больше шума – это гости с вечеринки устремляются в сад. Я знаю, что если меня застукают с незнакомцем, то это обернется настоящей катастрофой, поэтому отступаю на шаг и слегка покачиваю головой.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Шаг. Еще один. Я пытаюсь увеличить дистанцию и продолжаю пятиться, не в силах отвернуться, – сама мысль о том, что я больше его не увижу, кажется невыносимой.

Он просто улыбается, наблюдая за мной до тех пор, пока я не распахиваю дверь, не врываюсь в дом и не взбегаю вверх по лестнице к своей комнате.

Только скрывшись от его взгляда, я резко выдыхаю и чувствую, как тело сотрясает дрожь, а сердце едва не разрывается в груди.

– Кто это был? – шепчу себе под нос, даже не замечая, куда иду. Я никогда в жизни не встречала человека, который бы так сильно повлиял на меня – вызвал желание убежать и в то же время приблизиться.

Однако я доверяю своим инстинктам. И плохого предчувствия достаточно, чтобы заставить меня держаться на расстоянии – если, конечно, увижу его снова.

Но почему мне так грустно от мысли, что я никогда больше его не увижу?

Резко встряхнувшись, я начинаю подниматься по неосвещенной лестнице. Должно быть, все слуги прислуживают на вечере и забыли зажечь свечи на ней. Я медленно иду вверх, держась одной рукой за стену и нащупывая ступени в темноте.

Не успеваю я достигнуть вершины лестницы, как вдруг оказываюсь распластанной на полу, а чья-то рука тянет меня за лодыжку.

– Отпусти! – Я пинаю его свободной ногой и поворачиваюсь на спину, чтобы занять более устойчивое положение.

– Гребаная шалава! – Слова, полные злости, застают меня врасплох. – Мне обещали невесту-девственницу, а не шалаву, раздвигающую перед всеми ноги, – выплевывает он и, притянув меня ближе к себе, отвешивает пощечину, от которой моя голова дергается вбок. – Думаешь, я не видел, как ты подглядывала за мной снаружи? Что, хотела потрахаться? Так я это быстро устрою.

Несмотря на темноту, я понимаю, что это лорд Клиффорд, и страх наполняет меня до краев.

Продолжаю отбиваться, нанося удары и пинаясь изо всех сил, чтобы освободиться из его хватки. Когда у меня ничего не получается, я пытаюсь позвать на помощь, но успеваю лишь вскрикнуть, как его вонючая ладонь закрывает мне рот.

Одной рукой Клиффорд прижимает меня к полу, а другой шарит по моему телу, отыскивая подол платья и пытаясь задрать его.

Неведомая прежде паника охватывает меня, слезы застилают глаза. Как бы я ни старалась, ничего не помогает.

Совсем ничего.

И если так пойдет...

Нет.

Он не может прикоснуться ко мне. Не может...

Помоги.

Одно едва произнесенное слово, одна слезинка, стекающая по щеке.

И вот лорд Клиффорд, который сражался с моим платьем, внезапно замирает на мне и густая, вязкая жидкость покрывает мое лицо и грудь.

Секундой позже вспыхивает свет, освещая весь коридор.

Я быстро моргаю, не в силах пошевелиться, когда вижу перед собой мерзкое выражение лица лорда Клиффорда, которое застыло навсегда. У него на шее зияющая рана, из которой продолжает хлестать кровь.

В этот момент я осознаю, что меня тоже покрывает... кровь.

А лорд Клиффорд мертв.

Задыхаясь, я поднимаю взгляд и – потрясенная, но почему-то не удивленная – замечаю своего незнакомца. В правой руке он держит маленькую свечу, с левой капает кровь лорда Клиффорда, но оружия нигде не видно.

Как он...

Я смотрю на него и, кажется, не могу обрести дара речи. Может, я слишком громко кричала, хотя никто не слышал. Или, может быть... может быть, он услышал.

– Сможешь идти тихо? – спрашивает он суровым тоном.

Не знаю как, но я нахожу в себе силы кивнуть. Возможно, еще не оправилась от шока.

Или все это ночной кошмар и я вот-вот проснусь.

– Идем. – Он стаскивает с меня мертвое тело, отбрасывая его в сторону, и протягивает мне руку без перчатки. – Быстрее! – рявкает он, а потом нетерпеливо отрывает меня от пола и прижимает к своей груди. Не говоря ни слова, ловко ведет нас по лестнице для прислуги, пока не достигает моей комнаты. Я не представляю, как он угадал, какая из дверей моя. Но не спрашиваю об этом. Сейчас я не в состоянии логически мыслить, поэтому решаю подумать об этом позже.

Закрыв за нами дверь, мой незнакомец кладет меня на кровать и запирает обе двери.

Я едва осознаю, что происходит. Внезапно чувствую прикосновение влажной ткани к щеке, когда он начинает осторожно стирать кровь.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он – мужчина с белоснежными волосами и голубыми-преголубыми глазами.

Я моргаю, борясь со слезами. Боже милостивый, меня чуть не изнасиловали.

И если бы не мужчина передо мной, меня бы точно изнасиловали.

– Спасибо, – шепчу я охрипшим от криков голосом.

Не знаю, как он догадался, и, честно говоря, мне все равно.

Я просто рада, что он пришел – что спас меня.

– Спасибо, – повторяю я и накрываю его руку своей, останавливая движения.

В его глазах отражается тревога, столько беспокойства за незнакомую девушку! Но если он смотрит на меня так, словно моя боль – его боль, то, может, я ему вовсе не чужая. Может...

– Ты никогда не должна благодарить меня, моя Лиззи. – Он слегка качает головой. – Я должен был прийти раньше. Я бы пришел раньше, но...

– Ты появился как раз вовремя, – перебиваю его. – Ты спас меня, а это главное, – говорю я и начинаю рыдать, не в состоянии больше притворяться сильной.

– Тише, – шепчет он и заключает меня в объятия, медленно покачиваясь вместе со мной. – Я всегда буду спасать тебя, моя Лиззи, – выдыхает мне в волосы и прижимает к своей груди так сильно, что я едва могу дышать.

Но я не протестую.

Напротив, наслаждаюсь его близостью, его теплом, которое оказывает на меня чудесное воздействие, даруя чувство комфорта и защищенности, а такого я никогда прежде не испытывала.

Если раньше я опасалась его, то сейчас хочу лишь растаять в его объятиях, слиться с ним кожей, чтобы больше не расставаться, всегда оставаться в безопасности рядом с ним.

Когда я немного успокаиваюсь, незнакомец снова начинает смывать кровь с моего тела, а потом приказывает избавиться от одежды.

– Нужно уничтожить все улики, – говорит он и снимает жилет.

Заметив мое колебание, устанавливает ширму, чтобы дать мне немного уединения.

Я повинуюсь; быстро сбрасываю испачканную одежду и натягиваю ночную рубашку. Когда передаю ему вещи, он складывает их в самодельный мешок.

– Ты хотя бы скажешь мне свое имя? – спрашиваю я, внезапно испугавшись, что больше его не увижу.

Он криво улыбается мне.

– Мы обязательно увидимся, – говорит он, уже не в первый раз читая мои мысли.

Я медленно киваю, не в силах отвести от него взгляда.

Почему я считала его опасным? Глядя на него сейчас, я хочу лишь взять его за руку и никогда не отпускать.

В мгновение ока он оказывается передо мной.

– Всему свое время, – шепчет он, поглаживая мою щеку костяшками пальцев. – Скоро, моя милая Лиззи. Скоро ты станешь целиком и полностью моей.

Я облизываю губы, теряясь в бездне его глаз. На кончике языка снова вертится вопрос. Но не успеваю даже подумать о нем, как незнакомец заговаривает.

– Амон. Амон д'Артан, – отвечает он на невысказанный вопрос, и в его голосе звучит нежность.

Улыбка появляется на моих губах. Но стоит мне моргнуть, как незнакомец исчезает.

Словно его никогда и не было...

Я оглядываю комнату, широко раскрыв глаза.

– Амон? – зову его, но мне отвечает лишь слабое эхо.

Двери по-прежнему заперты. Окна нетронуты.

Он словно растворился в воздухе.

Но я не успеваю обдумать случившееся, потому что мое внимание привлекает громкий шум. Быстро накинув халат, открываю дверь и вижу толпу слуг, снующих вверх и вниз по лестнице. Несколько секунд спустя замечаю Мэри.

– Миледи! – кричит она, тут же бросаясь ко мне.

Я растерянно моргаю, и на мгновение мне становится страшно, что они нашли тело лорда Клиффорда и теперь идут за мной, что меня повесят за убийство и...

– Он мертв, – сообщает Мэри, и я замираю на месте. – Ваш отец мертв, – сокрушается она и начинает рассказывать, что его нашли в кабинете без сознания. Они полагают, что у него случился сердечный приступ.

Мэри продолжает болтать, а я просто киваю, потому что в голове у меня только один вопрос.

Амон... Неужели он...

Август 1955 г., Фейридейл, Массачусетс

Я резко сажусь в постели, чувствуя, как по лицу стекает пот, грудь сжимается, а с губ срываются резкие и прерывистые вдохи. Я дико озираюсь по сторонам, и мне кажется, что стены комнаты смыкаются вокруг меня, словно грозясь задушить.

Сон... Он казался таким реальным. Все в нем – от одежды до зданий и слов людей – моих слов.

С бешено колотящимся сердцем я пытаюсь понять, что происходит.

Впервые я погрузилась в сон так глубоко, впервые так отчетливо воспринимала каждую мелочь.

Смахнув пот с лица, опускаю взгляд на свои руки и почти ожидаю увидеть кровь. Даже сейчас чувствую ее тепло на коже и его нежное прикосновение, когда он стирал алые пятна.

Амон...

Как, во имя всего святого, мое воображение смогло нарисовать кого-то похожего на него? Кого-то настолько... странного, но в то же время знакомого. Кого-то, кто одновременно вселяет страх и чувство безопасности, подобного которому я никогда раньше не испытывала.

Всю свою жизнь я полагалась только на себя. И хотя рядом есть близкие люди, я всегда знала, что в критических ситуациях могу рассчитывать только на себя. Всегда считала себя сильной и неуязвимой для одиночества. Да, в глубине души я чего-то желала – чего-то невыразимого, – но отмахивалась от этого, боясь разочароваться.

И все же его объятия... его руки на моем теле... казалось, он проник в мое сердце, нашел единственную слабость и использовал ее против меня. Потому что он не просто обнял меня. Он подарил тепло и нежность вместе с обжигающим жаром, которые наводили на мысли только об одном.

О доме.

В его объятиях я чувствовала себя как дома.

Но дело в том, что... раньше у меня никогда не было дома.

Закрыв глаза, я пытаюсь мысленно воссоздать его образ. Но теперь, когда я не сплю, черты его лица затенены, почти размыты. И все же ощущения остаются – все, что он пробудил во мне одним прикосновением.

По телу бегут мурашки, а лицо заливается краской от осознания.

Мне снился мужчина. Несомненно, очень привлекательный мужчина.

Который, казалось, тоже был неравнодушен ко мне.

Я смущенно закрываю глаза, а потом заставляю себя встать с постели и пойти в ванную, чтобы подготовиться к предстоящему дню.

Умываясь, я смотрю на свое отражение в зеркале, изучаю черты лица, гадая, что он увидел во мне.

Темные волосы, бледная кожа, темно-синие глаза.

Я довольно симпатичная, но не из тех, кто пробуждает в мужчинах страсть.

Но затем, словно вспышка молнии, в голове проносится воспоминание о встрече с Калебом Хейлом прошлой ночью. Все словно встает на свои места, и я не могу не задаться вопросом, не был ли этот сон реакцией на него. На мужчину, привлекательнее которого я в жизни не встречала. И хотя мне не хочется признаваться в этом даже себе, правда в том, что он произвел на меня сильное впечатление.

Он потряс меня. А это волнение, которое я испытала? Это была моя физическая реакция на него.

Но в то же время эти двое мужчин разительно отличаются друг от друга. В присутствии Калеба меня одолевало беспокойство, с Амоном я обрела величайший покой.

– Возьми себя в руки, Дарси, – бормочу я, хлопая себя по щекам.

Я здесь не для того, чтобы интересоваться сердечными делами – или любыми другими, если уж на то пошло. Мое пребывание в Фейридейле ограниченно, и нужно помнить о цели. Нельзя позволять какому-то симпатичному личику отвлечь меня от нее. Особенно тому, кто назвал меня хулиганкой и был довольно напорист, что заставляет меня задуматься о том, а не узнал ли о моем приезде уже весь город.

Именно поэтому мне нужно быть настороже. Я уже заметила скрытую враждебность Пирсов и думаю, не одни они негативно отреагирует на появление незнакомки в их городе.

Закончив утренние сборы, я одеваюсь и готовлюсь к похоронам. Грейс одолжила мне черное платье, которое отлично должно подойти для такого случая.

Смотрю на наручные часы и понимаю, что до приезда мистера Воана еще есть время. Любопытство снова берет надо мной верх, и я решаю еще раз осмотреть Старую Церковь.

Выйдя из дома, я запираю дверь и перехожу дорогу.

При дневном свете церковь выглядит не так зловеще, и я любуюсь готической архитектурой и витражными стеклами.

Приблизившись к главному входу, я пытаюсь открыть дверь, но та не поддается.

Нахмурившись, пробую снова. И снова. Но все бесполезно.

Дверь заперта.

– Но вчера она была открыта. – Я растерянно моргаю. Осмотревшись по сторонам, закидываю сумочку на плечо и обхожу церковь, пытаясь отыскать потайную дверь, которую Калеб мог бы использовать, чтобы подшутить надо мной.

Но, обойдя здание дважды, не нахожу никакого другого входа.

Сбитая с толку, смотрю на старое здание и уже не в первый раз чувствую, что разум играет со мной злую шутку.

– Я что, схожу с ума? – тихо бормочу себе под нос.

И все же я отчетливо помню прошлую ночь. Дверь была открыта, и кто-то играл Баха на органе. Затем раздались шаги, а я наткнулась на Калеба.

Я так глубоко погружаюсь в размышления, что даже вздрагиваю, когда из-за угла церкви доносится мяуканье. За несколько шагов оказываюсь перед котом – черным котом с пучком белой шерсти на груди.

Я застываю на месте, а мои мысли возвращаются ко сну и котенку из него. Они практически одинаковые.

Но прежде, чем успеваю подойти ближе к нему, раздается голос мистера Воана:

– Мисс Дарси! Что вы здесь делаете, черт возьми? – восклицает он, направляясь ко мне.

– Я услышала мяуканье кота и...

– Какого кота? – спрашивает он, приблизившись, но когда я указываю на маленький комочек черной шерсти, то понимаю, что его уже нет.

– Наверное, убежал, – в смятении шепчу я.

– Идемте, нужно прибыть на похороны вовремя.

– Подождите! У кого-нибудь есть ключ от церкви? – внезапно спрашиваю я.

– Ключ от церкви? – Он хмурится. – Ключа от церкви не существует.

– То есть как?

– Ее заперли после эпидемии. Единственный способ попасть в нее – взорвать дверь, – объясняет он, явно сбитый с толку моим вопросом.

– Но... Вы уверены? Ночью я слышала звуки органа, а когда пошла проверить...

Мистер Воан раздраженно вздыхает, а затем подходит к двери и, взявшись за ручку, дергает за нее изо всех сил.

Та, как и прежде, не поддается.

– Но... Этого не может быть, – бормочу я, удивленно таращась на запечатанную дверь.

– Должно быть, вам все приснилось, мисс Дарси, – хрипло произносит он, не глядя на меня.

– Неправда! – протестую я. Как он смеет говорить, что мне это приснилось, когда я собственными глазами все видела, слышала мелодию?

– Калеб Хейл тоже был там. Он сможет подтвердить, – заявляю я, гордо вздергивая подбородок.

Но реакция мистера Воана совсем не такая, как я ожидала.

Его губы растягиваются в коварной усмешке, и он громко смеется.

– Калеб Хейл? – Его веселье только нарастает, особенно когда я в замешательстве поднимаю брови.

– Он не в ладах с головой, мисс Дарси. С тех пор как вернулся с Корейской войны. Хотите совет? Держитесь от него подальше. От него одни неприятности.

Но...

Но мистер Воан уже поворачивается ко мне спиной и направляется к припаркованной на обочине машине, тем самым заканчивая наш разговор.

А я остаюсь в еще большем замешательстве, чем раньше.

Глава пятая

– На похоронах будут и другие горожане, – предупреждает меня мистер Воан, пока мы идем на кладбище. – Я бы советовал вам не слишком откровенничать с окружающими. Некоторые плохо относятся к приезжим.

– Значит, я должна всех игнорировать? – растерянно спрашиваю я.

– Именно. Чем меньше вы общаетесь, тем лучше для вас. Особенно если дело касается Хейлов. Советую держаться от них подальше.

– Но вы сказали, что только у Калеба есть... проблемы. При чем тогда остальные?

В зеркале заднего вида я вижу, как его губы сжимаются в тонкую линию, а на лице появляется суровое выражение.

– Они были конкурентами по бизнесу вашего отца. Пирсы и Хейлы грызлись друг с другом на протяжении многих поколений. – Мистер Воан делает паузу, оглядываясь на меня. – Я бы не стал исключать того, что они попытаются использовать вас для мести Пирсам.

Я медленно киваю, хотя сомнения остаются, как и странное ощущение, что все не то, чем кажется, особенно когда речь заходит о Пирсах и мистере Воане.

– Есть еще кто-то, с кем мне не следует говорить? – с сарказмом спрашиваю я.

– На самом деле да, – отвечает он, удивляя меня. – Семья Бейли, они дружат с Хейлами. – Затем перечисляет всех остальных, с кем мне лучше не общаться, а в конце снова предупреждает о Калебе Хейле.

Я едва не закатываю глаза, но тут мистер Воан добавляет:

– И еще кое-что. Не рассказывайте никому эти глупости о церкви. Последнее, чего мы хотим, – это чтобы ваши суждения подвергали сомнению, – ворчит он, а я могу думать лишь о том, что меня намеренно поселили в доме у черта на куличках, прямо через дорогу от церкви, где предположительно были захоронены жертвы чумы.

У меня по спине бегут мурашки.

Неужели я в самом деле все выдумала? Нет. Я отказываюсь в это верить.

И, несмотря на предупреждения мистера Воана, решаю все же допросить Калеба Хейла. По крайней мере, он должен быть в состоянии сказать мне, что я не схожу с ума – если, конечно, не такой же сумасшедший, как я.

Мистер Воан продолжает читать мне лекцию о том, что можно и чего нельзя делать в городе, словно одно мое присутствие угрожает всему существованию Фейридейла.

К тому времени, как мы достигаем кладбища, мне хочется лишь вернуться домой и проспать весь день – может быть, мне снова приснится Амон. Если бы только он мог спасти меня от этого ужасного дня так же, как спас от того омерзительного мужчины... Я представляю, как он появляется передо мной и мы вместе исчезаем с похорон, как во сне.

При мысли об этом у меня вырывается тихий смешок, и мистер Воан бросает на меня суровый взгляд.

– Вам также не следует смеяться на похоронах. Это было бы дурным тоном, понимаете ли, – говорит он совершенно серьезным тоном.

– Конечно. – Я прочищаю горло, выхожу из машины и сосредотачиваюсь на происходящем.

Осталось пережить самое худшее. После похорон мне нужно будет присутствовать только на оглашении завещания, а потом я смогу уехать.

Дом...

По спине пробегает холодок. А где же он, мой дом?

Но я не успеваю погрузиться в мысли, потому что мистер Воан уже ведет меня через ворота к маленькой часовне, расположенной в дальней части кладбища. Слева и справа от нас тянутся неприметные могилы, и я стараюсь не обращать внимания на то, что мы находимся среди множества мертвецов.

Но уже рассвело. Да и привидений не существует.

Не будь Кэтрин, Дарси!

И все же чем больше времени провожу в этом городке, тем сильнее начинаю вести себя как она и видеть в каждой мелочи что-то подозрительное, что-то потустороннее.

Даже после случившегося в детстве я никогда особо не верила в сверхъестественное. Да и как можно в него верить, если мы живем в век научного прогресса, когда рукотворное творение способно стереть с лица земли целый город, а может быть, даже страну?

Когда мы подходим к часовне, я замечаю, что все уже собрались.

Священник обходит закрытый гроб, стоящий перед дверями.

Семья Пирс рядом с ним. Август в центре, а его мать и сестра по бокам.

И слева, и справа от них стоят люди, которых я раньше не видела. Подобное разделение мне кажется странным, и я спрашиваю об этом мистера Воана.

Он явно мной недоволен. Мужчина, который встретил меня на вокзале, практически исчез. Его лицо постепенно становилось все мрачнее и мрачнее, а теперь он даже не пытается мне улыбаться. И все чаще смотрит на меня суровым взглядом, прямо как и сейчас.

– Какая разница? Как я уже говорил, некоторые семьи конфликтуют с другими. Просто держитесь нас, и все будет хорошо, – говорит мистер Воан, и по его тону я понимаю, что на этом разговор окончен.

Вздохнув, следую за ним, и он подводит меня почти вплотную к семье. Грейс бросает на меня воинственный взгляд. На лице Августа натянутая улыбка, а Вики едва замечает мое присутствие.

Грейс пристально смотрит на меня, прожигая во мне дыру. Но когда я ловлю ее взгляд, она, к моему удивлению, одаряет меня широкой, почти приветливой улыбкой.

Я быстро осматриваю присутствующих и не желаю признаваться даже себе в том, что разочарована, не увидев нигде Калеба.

С левой стороны стоит около двадцати человек разных возрастов. Справа же всего четверо: девушка примерно моего возраста в сопровождении мужчины и женщины, которые, как я полагаю, являются ее родителями, и еще одна пожилая дама.

– Если все собирались, можем приступать? – спрашивает священник, глядя на мистера Воана в ожидании подтверждения, что кажется мне странным. Почему он не обратился к семье покойного?

Мистер Воан кивает, и священник начинает короткую церемонию. На мгновение мне кажется, что он собирается открыть гроб, но когда этого не происходит, я лишь облегченно выдыхаю.

Я не знала отца при жизни и не уверена, что хочу увидеть его после смерти. Не хочу запомнить его таким.

Закончив небольшую надгробную речь, священник предлагает членам семьи подойти и сказать несколько слов о покойном.

Вики первой поднимается на небольшую трибуну, стоящую прямо за гробом, и коротко описывает свою жизнь с Лео Пирсом. Следующим идет Август, за ним Грейс, и все они подробно рассказывают, каким он был любящим отцом и необыкновенным человеком.

– Который бросил своего ребенка, – бормочу я себе под нос, и мистер Воан тут же бросает на меня укоризненный взгляд.

– Сегодня здесь присутствует еще один важный человек, – внезапно произносит Грейс, прежде чем закончить речь. Она смотрит прямо на меня, и у нее на губах появляется ухмылка. – У моего отца была дочь, о которой он никогда никому не рассказывал, но решил упомянуть в завещании. Дарси, почему бы тебе не сказать пару слов о человеке, который отныне будет финансировать твою жизнь?

От этого прямого обращения мои глаза расширяются, а тело обдает волной жара.

Внезапно все глядят на меня, мое имя звучит у всех на устах, шепот разносится по тихому кладбищу.

Вики прожигает Грейс суровым взглядом, в то время как мистер Воан приближается к ней, чтобы, несомненно, сделать выговор за то, что привлекла ко мне всеобщее внимание. К ним присоединяется еще один человек – мужчина, который еще недавно стоял слева. Он старше мистера Воана, и у него благородное лицо с правильными чертами. Когда он обращается к Вики и мистеру Воану, оба немедленно замолкают, и я понимаю, что этот человек обладает здесь определенным влиянием.

Я надеюсь, что кто-нибудь скажет, что мне необязательно выступать. Но из-за спора Пирсов между собой и напряженных взглядов, которыми одаривают меня остальные присутствующие, священник вынужден пригласить меня на возвышение.

Я вовсе не боюсь публичных выступлений. Ради всего святого, я же преподавательница и за свою жизнь прочитала немало лекций. Но что я должна сказать о человеке, которого никогда не встречала? О существовании которого даже не подозревала, пока несколько дней назад не получила письмо о его кончине? О мужчине, который был мне всего лишь биологическим отцом?

Ноги сами собой несут меня к трибуне, и я чувствую, как присутствующие провожают меня глазами, в которых отражаются любопытство и подозрительность. Только Вики и мистер Воан смотрят на меня со злобой.

Взявшись за деревянные края трибуны, я делаю глубокий вдох и произношу пару банальностей – ровно столько, чтобы дать публике желаемое.

– Как уже сказали Вики и Август, Лео Пирс был замечательным человеком. – Ложь обжигает язык, но я выдавливаю улыбку.

Прости меня, Господь. Я стою рядом с твоим Домом и извергаю ложь.

Прочистив горло, глубоко вдыхаю и продолжаю:

– Настолько замечательным, что бросил меня в сиротском приюте.

Мои глаза расширяются, и я зажимаю ладонью рот. Отовсюду раздаются удивленные возгласы, а люди слева смотрят на меня так, словно я убила их кошку.

И все же по какой-то причине я не могу остановить слова, которые льются из меня потоком.

– На самом деле я никогда не встречала этого человека. Что хорошего мне о нем говорить? Знаю, нельзя плохо отзываться о покойном и все такое, но как я могу петь ему дифирамбы, если он ни разу не навестил меня? Даже не попытался связаться со мной. – Из меня вырывается сухой смешок.

– Хватит, Дарси, – шипит мистер Воан сквозь стиснутые зубы.

– Извините за смех. – Я пожимаю плечами, но продолжаю хихикать.

Что, черт возьми, со мной творится?

– Но ведь правда, если он был таким хорошим семьянином и самым лучшим отцом для вас, то почему не был отцом и для меня? – спрашиваю я, многозначительно глядя на Пирсов.

В какой-то момент я, видимо, слишком сильно наклоняюсь вперед. Трибуна качается, и, как я ни пытаюсь выровнять ее, лишь толкаю вперед, пока она во что-то не упирается.

Когда это я успела так сильно наклониться?

Возможно, моя речь вышла слишком уж пылкой. Я понимаю, что вот-вот случится что-то плохое, скрип уже предвещает беду, но именно удар дерева о дерево служит предзнаменованием.

Не успела правда об отце сорваться с моих губ, как я уже падаю прямо вместе с трибуной.

И падение это не из приятных. Особенно учитывая, что трибуна возвышалась прямо над закрытым гробом.

С моих губ не слетает ни звука – хотя, могу поклясться, я истошно кричала от ужаса, – когда трибуна кренится и падает прямо на крышку гроба, оставляя вмятину на дорогом дереве прямо по центру.

О боже милостивый, пожалуйста, спаси меня от позора!

Я тихо вскрикиваю и крепко хватаюсь за трибуну. Чувствую сильный удар, но боли нет, а на мне ни царапинки.

Зажмуриваюсь, сгорая от стыда, когда вздохи, которые я слышала во время своей речи, превращаются в вопли, вероятно адресованные мне.

Я открываю один глаз и украдкой оглядываюсь по сторонам. Все именно так, как я себе и представляла.

Настоящий хаос.

Но люди смотрят не на меня, а куда-то вправо. На...

Я медленно поворачиваюсь и просто застываю на месте, понимая, что трибуна не просто оставила вмятину на гробе. Она сломала петли крышки, которая отлетела в сторону, открывая мертвое тело внутри.

Я потрясенно моргаю.

Тело, которое... не выглядит таким уж мертвым.

Он что, жив?

Я смотрю на отца, он смотрит на меня в ответ. Едва ли мертвецы могут открывать глаза, и вряд ли служащий похоронного бюро не закрыл бы их.

Он пристально смотрит на меня, а его ноздри раздуваются.

Да ладно, трупы не дышат!

– Ты не мертв, – шепчу я и слегка покачиваюсь, хотя мне кажется, что я приклеилась к плоской деревянной поверхности.

Он не отвечает. Вместо этого громко кричит:

– Мордехай!

Мертвые люди определенно не разговаривают. И не кричат.

– Ты не мертв, – повторяю я, словно заезженная пластинка.

Мистер Воан в мгновение ока оказывается у гроба и не слишком осторожно оттаскивает меня. Если падение не оставило на коже синяков, то его крепкая хватка точно оставит.

– Мистер Пирс! – восклицает он, и в его голосе слышится удивление. Вот только в глазах нет того же удивления. Словно... он обо всем знал?

– Чудо! Говорю вам, это настоящее чудо! – восклицает он. В то же мгновение Вики подбегает к гробу, заливаясь слезами, и обнимает своего мужа.

Я отступаю в сторону, как и все остальные, и просто глазею на разворачивающееся шоу.

Почему у меня такое чувство, что я единственная не понимаю шутки?

Неужели все это один изощренный розыгрыш?

Я точно спятила.

Либо так, либо они пытаются свести меня с ума.

Во всяком случае, теперь, когда мистер Пирс явно жив и здоров и откровенно испепеляет меня взглядом, я наконец-то могу распрощаться с Фейридейлом и забыть об этой кошмарной поездке.

Мистер Воан помогает мистеру Пирсу вылезти из гроба, Вики и Грейс заискивают перед ним, а Август пытается убедить их оставить отца в покое. Пожилой джентльмен, который подходил к ним раньше, наблюдает за всем этим безобразием нахмурив брови и сжав губы в мрачную линию.

– Чудо! – продолжают восклицать Вики и Грейс, оглядываясь по сторонам. Все присутствующие подыгрывают им, за исключением четырех человек справа, которые подозрительно косятся на мистера Пирса.

– Я могу идти сам, женщина, – злобно ворчит мистер Пирс и отталкивает от себя Вики, демонстрируя, что в действительности он не такой уж и замечательный человек, каким его превозносили всего несколько мгновений назад. И уж точно не самый вежливый.

На его лице появляется хмурое выражение. Затем он снова смотрит на меня, и в его глазах вспыхивает гнев.

Приблизившись, он тычет пальцем мне в лицо.

– Ты, – усмехается он. – Чертова потаскуха, – выплевывает он, и оскорбление заставляет меня замереть от шока. – Прямо как твоя гребаная мать и вся твоя гребаная семейка. Я, черт возьми, еще покажу тебе... – Он делает еще один решительный шаг ко мне.

Что за...

Вместо благодарности за то, что воскресила его из мертвых – хоть я и сомневаюсь, что он вообще был мертв, – он угрожает мне?

От шока у меня отвисает челюсть, и я даже не нахожу слов, чтобы опровергнуть обвинение.

И как он вообще смеет оскорблять меня? Потаскуха?

Да я никогда мужчин за руку не держала – ладно, за исключением Амона, но то было во сне, поэтому не считается. А он называет меня потаскухой? За что? За то, что я случайно раскрыла его обман всему миру?

В голове роится множество вопросов. Если он не умер, значит, завещания нет, верно? А если нет завещания, зачем тогда они пригласили меня в Фейридейл?

Когда отец подходит еще ближе, во мне просыпается храбрость. Не собираюсь просто стоять и слушать оскорбления в свой адрес от шарлатана вроде него.

– Как ты смеешь? – повышаю я голос, сжимая кулаки и готовясь действовать.

Он не похож на того отца, который бы присматривал за дочерью издалека и желал ей самого лучшего, надеясь однажды встретиться. От него исходит злоба, а его глаза, устремленные на меня, полны ненависти.

Этот человек не любит меня. Он меня ненавидит. И я понятия не имею почему.

– Лучше бы ты действительно умер, старина, – прямо говорю ему. – По крайней мере, тогда бы я не знала, чего лишаюсь, – фыркаю я.

Все присутствующие собрались вокруг нас, наблюдая за зрелищем, но никто не осмеливается вмешаться.

Отец делает шаг ко мне, сокращая расстояние между нами, но внезапно замирает.

Его глаза расширяются, и он несколько раз быстро моргает. Затем приоткрывает губы и издает сдавленный стон. Схватившись руками за шею, пытается что-то сказать, но начинает задыхаться.

Когда он падает на колени, а белки его глаз заливаются чернотой, я инстинктивно отступаю назад.

– Что... – шепчу я, не веря своим глазам.

Согнувшись пополам, он начинает судорожно глотать воздух, пока у него изо рта не начинает что-то выходить. Что-то...

Все разом ахают, когда его начинает тошнить внутренностями. Он выплевывает на землю органы один за другим; некоторые в жидком виде, некоторые в полутвердом.

Его рвет до тех пор, пока он не извергает все.

А потом умирает.

Снова.

Однако этого, похоже, недостаточно.

На одну секунду его лицо каменеет, искаженное болью, шоком и агонией. А затем его охватывает черное пламя, поглощая тело целиком.

Никто не двигается.

Все наблюдают за происходящим с нездоровым любопытством. С самого начала никто не пытался протянуть ему руку помощи.

С каждым мгновением огонь бушует все сильнее, окутывая каждый участок его кожи. Затем пламя стихает, словно его и не было вовсе, а останки Лео превращаются в мелкую пыль, которую разносит во все стороны легкий летний ветерок.

Какого черта...

Я схожу с ума или все остальные видели то же самое?

Когда поднимаю взгляд на семью Пирс, то с удивлением обнаруживаю, что они вовсе не шокированы. Скорее разгневаны. От них исходит неприкрытый, ощутимый гнев.

И он направлен на меня.

– Ведьма. – Вики выступает вперед. – Гребаная ведьма. Такая же, как твоя мать. Такая же, как вся твоя...

Она не договаривает, потому что мистер Воан тянется к ней, заключает в объятия и что-то шепчет на ухо.

Ее губы сжимаются, но она кивает.

– Это еще не конец. Ведьма, – повторяет она и плюет мне под ноги. Я отшатываюсь, но не могу оставить без ответа ее оскорбления.

– Увидимся на оглашении завещания, – щебечу я, весело махая рукой, пока мистер Воан уводит Вики и Грейс подальше от сцены смерти.

Остальные тоже начинают расходиться, но сначала шепчут то же самое слово.

Ведьма.

Отлично. Теперь я не только чужачка в городе, но и ведьма?

Я закатываю глаза, поражаясь всеобщему безумию. И хотя только что стала свидетельницей самого гротескного зрелища в своей жизни, я не нахожу в себе сил сожалеть об этом.

Да, я потрясена. Но сожалею ли? Нет.

– Надеюсь, меня не лишили наследства, – саркастично бормочу я.

Но, несмотря на внешнее веселье, в душе у меня царят сомнения и растерянность.

Разве Вики не говорила, что не знала мою маму? Тогда зачем было упоминать ее, чтобы оскорбить меня? В ее голосе слышалась личная неприязнь. И что насчет семьи, о которой говорили она и мистер Пирс?

Что еще известно им, но не мне?

А самое главное, зачем я здесь?

Когда большая часть толпы расходится, я с облегчением вздыхаю. Но вскоре понимаю, что мистер Воан, который привез меня на кладбище, ушел с Пирсами, тем самым оставив меня... совершенно одну.

Кладбище находится на другом конце города, и прогулка пешком до дома, вероятно, займет в лучшем случае час.

Мои плечи опускаются, и как раз в тот момент, когда я собираюсь подбодрить себя, кто-то окликает меня:

– Мисс О'Салливан?

Вздрогнув от неожиданности, я разворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с людьми, которые стояли справа, на приличном расстоянии от всех остальных.

– Да? – Я моргаю, готовясь услышать очередные оскорбления.

– Мы хотели представиться и, возможно, предложить помощь, – говорит мужчина.

– Я Катрина Хейл. – Молодая девушка протягивает мне руку, и ее глаза искрятся озорством.

– Дарси, – представляюсь я, пожимая ей руку.

– Я Коннор Хейл, а это моя жена Томаса, – указывает Коннор на женщину рядом с ним. – А вон там моя тетя, Рианнон Хейл.

– Рада познакомиться со всеми вами, – говорю я и перевожу взгляд на Рианнон – пожилую женщину, которая склонилась над тем немногим, что осталось от Лео Пирса.

Наконец она поднимается на ноги, двигаясь очень проворно для человека ее возраста, и подходит к нам.

Она ничего не говорит, просто качает головой, глядя на Коннора.

– Это Дарси О'Салливан, – говорит он, привлекая внимание пожилой дамы ко мне.

– О, Дарси! – восклицает она и растягивает губы в приветливой улыбке. – Добро пожаловать в Фейридейл, моя дорогая. Мне жаль, что тебе пришлось стать свидетельницей этого спектакля. Уверяю тебя, мы не всегда... самовозгораемся.

Я на мгновение замираю, пока до меня доходит, что она шутит. Издав смешок, я киваю.

– Я так понимаю, вы не фанаты Пирсов, да?

– Да, едва ли нас можно так назвать, – смеется Рианнон. – Но кто бы пропустил похороны того, кто был занозой в их... – Она замолкает, и ее глаза игриво блестят. – Заднице, – исправляется она, и я не сомневаюсь, что она собиралась сказать совсем другое слово.

Я натянуто улыбаюсь.

– Катрина, почему бы тебе не показать Дарси город? Познакомь ее с нашими достопримечательностями, – внезапно предлагает Рианнон, чуть ли не подталкивая Катрину ко мне.

– Не стоит. – Я поднимаю руки в знак протеста. – Я не планирую здесь задерживаться. После завтрашнего оглашения завещание сразу уеду домой, – объясняюсь я. – И все же я была бы признательна, если бы вы подбросили меня до дома. Он как раз по пути к вашему поместью.

– Вот как? – задумчиво спрашивает Рианнон знающим тоном.

– Чепуха, – перебивает Коннор. – Неважно, уедете вы завтра или нет, вам все равно нужно познакомиться с Фейридейлом. Не позволяйте этой мелкой неприятности испортить впечатление о нашем городке.

– Именно, – соглашается его жена Томаса. – Здесь есть на что посмотреть и чем заняться.

Все они начинают говорить одновременно, превознося достоинства города и говоря мне, что я упускаю массу замечательных впечатлений и ограничиваю себя.

– По правде говоря, мне нужна новая одежда, так что я буду рада, если вы покажете мне магазин, – предлагаю я.

Не думаю, что после случившегося мне захочется надевать одежду, которую одолжила Грейс. На самом деле, кроме оглашения завещания, я вообще не желаю иметь с этой семейкой ничего общего.

– Вот и замечательно! – восклицает Рианнон; судя по поведению остальных, она не только самая старшая, но и глава семьи.

Когда подходим к их машине, Коннор и Томаса садятся на передние сиденья, а мы с Катриной и Рианнон втискиваемся сзади.

По дороге к центральной площади Хейлы продолжают болтать, и каждый из них просит Катрину показать мне то одно заведение, то другое. Прибыв наконец на место назначения, мы с Катриной выходим из машины, но Рианнон не упускает шанса пригласить меня на ужин завтра вечером, после оглашения завещания.

И она смотрит на меня с такой надеждой в глазах, что мне трудно отказать. Поэтому я неохотно соглашаюсь. Кроме того, это отличная возможность увидеть их поместье вблизи.

Они уезжают, оставляя нас с Катриной одних. Я тут же поворачиваюсь к ней и задаю вопрос, который мучил меня с самого начала:

– Если вы в плохих отношениях с Пирсами, то почему так добры ко мне?

Она смеется.

– Думаю, после твоей речи ты тоже не в очень хороших отношениях с Пирсами, не так ли?

– И вряд ли вообще была, – бормочу я.

– Вики Пирс известна своим характером. Она может мило улыбаться в лицо, а за спиной проклинать и тебя, и всю твою родню. – Катрина выдавливает улыбку.

– Да, я догадалась, – сухо говорю я, вспоминая нашу первую встречу.

– Давай пройдемся по магазинам и купим тебе что-то из одежды, а потом пообедаем, хорошо? – с энтузиазмом предлагает она.

– Я ужасно проголодалась, – признаюсь я.

Я ничего не ела со вчерашнего вечера, и, честно говоря, узнав истинную природу Пирсов, теперь побаиваюсь трогать оставленные ими запасы.

– Отлично! – восклицает Катрина, берет меня за руку и ведет по улице со множеством ярких вывесок. – Вот тут у нас магазины. В других частях города тоже есть несколько, но здесь продается самая модная одежда, – говорит она мне, когда мы останавливаемся перед зданием с голубым фасадом.

На витрине выставлена пара манекенов в довольно симпатичных нарядах, так что мы решаем зайти.

Я несколько минут просматриваю платья и остаюсь довольна и ассортиментом, и ценами. Одежда здесь, безусловно, дешевле, чем в Бостоне. Но я не слишком увлекаюсь и покупаю только несколько повседневных платьев, новое нижнее белье и ночную рубашку. И, конечно же, не могу отказаться от красивого, чуть более дорогого платья, в котором собираюсь пойти на ужин в поместье Хейлов. И нет, я совсем не надеюсь там встретить кого-то определенного.

После того как оплачиваю покупки, Катрина снова ведет меня по улице в сторону закусочной.

– Это самая популярная закусочная в Фейридейле, – сообщает она, когда мы заходим внутрь.

В зале почти никого нет – лишь пара человек. Но все они сразу обращают на нас внимание, а выражения их лиц разнятся от циничного до откровенно неприязненного.

– Не беспокойся об этом, – пожимает плечами Катрина. – Дело не в тебе. Мою семью не слишком-то любят в городе.

– Разве вы не одна из семей-основателей? – Я хмурюсь.

Мы занимаем столик в конце зала, стараясь держаться подальше от остальных посетителей. И все же они продолжают сверлить нас презрительными взглядами, но теперь не стесняются громко выражаться и обсуждать сплетни. И, конечно же, от меня не ускользает слово «ведьма», проскакивающее в их разговорах.

Официантка с натянутой улыбкой принимает наши заказы. Я беру ростбиф, а Катрина выбирает куриную запеканку.

Когда девушка удаляется, Катрина наконец поворачивается ко мне.

– Да, – со вздохом отвечает она. – Но городом правит Николсон. Он здесь авторитет вместе с Пирсами и Воаном. По сравнению с ними мы настоящие изгои, – грустно улыбается она. – Большинство нас игнорируют, но некоторые открыто заявляют о неприязни. – Катрина кивает на мужчин, прожигающих нас взглядом.

– Николсон? Не думаю, что встречала кого-то из этой семьи.

– Ты его видела на похоронах. Старик в сером костюме. – Ее губы кривятся в отвращении. – Он глава семьи Николсон и самый влиятельный человек в округе.

Теперь поведение Вики и мистера Воана обретает смысл. Они оба полагались на него, словно его слово – закон.

– Мистер Воан рассказал мне о конфликте с Хейлами и упомянул что-то о Бейли.

Катрина кивает.

– Бейли – единственные, кто не пренебрегает нами. Хоть и не всегда признают нас. Но по крайней мере, они дружелюбнее остальных жителей.

– С чего все началось? Не понимаю, почему ты продолжаешь жить здесь, раз все так настроены против твоей семьи, – добавляю я.

На похоронах они держались в стороне, а остальные, насколько я помню, смотрели на них с неприкрытой враждебностью. Реакция людей в этой закусочной сама по себе говорит о многом, но услышать, что почти все жители города ведут себя подобным образом? Не знаю, смогла бы я жить в месте, где меня все ненавидят.

– С чего все началось? – Катрина улыбается, качая головой. – Так продолжается десятилетиями. Конечно, мне известны только истории бабушки. По ее словам, семья Хейл поселилась в Фейридейле сразу после эпидемии, вскоре за ними последовали Николсоны, а затем Пирсы и Воаны. Насколько я понимаю, первый конфликт случился из-за поместья и прилегающих земель. До эпидемии они принадлежали семье Крид, но та умерла от болезни.

Я внимательно слушаю, и меня удивляет, что раньше у поместья был другой владелец. Это заставляет меня задаться вопросом, не Криды ли назвали город Фейридейлом.

Катрина делает глоток воды и продолжает:

– Хейлы претендовали на это место, поскольку Лидия Хейл была дочерью самых первых владельцев. Николсон утверждал, что оно должно перейти к нему, ведь он – сын Авеля Крида. Правда, незаконнорожденный, поэтому он не смог ничего доказать. С тех пор они всеми силами пытаются дискредитировать нас в надежде, что мы покинем Фейридейл и бросим поместье. И это подводит меня к другому твоему вопросу. Почему мы остаемся? Потому что это наше наследие и наш долг – оставаться в Фейридейле. – Она одаривает меня теплой улыбкой.

– Довольно бурная история.

– И это только верхушка айсберга, – вздыхает Катрина. – Поскольку они не смогли выиграть честно, то начали прибегать к грязным уловкам, и вскоре им удалось убедить почти всех жителей, что мы каким-то образом прокляты и приносим несчастье. – Она качает головой от абсурдности этого.

– Но почему люди в это поверили? Мы живем в двадцатом веке. Все знают, что проклятий не существует, – тут же добавляю я, хотя после пары дней в Фейридейле эти слова уже не так уверенно слетают с моих губ. Особенно после ужасной кончины Лео Пирса. Ведь он не только выплюнул свои внутренности, но и сгорел прямо у нас на глазах, превратившись в пыль.

Конечно, я стараюсь не придавать этому инциденту слишком большого значения, но не могу не прокручивать его в голове, каждый раз удивляясь нереальности случившегося.

– Это не Бостон, Дарси. Люди здесь верят в то, что видят. Если луна становится красной, это дурное предзнаменование. Если река меняет цвет или животные внезапно умирают – тоже. Любая мелочь может вызвать подозрения у того, кто их ищет. И точно так же все кажется совпадением тому, кто их не ищет.

Я медленно киваю, чувствуя, как от всех этих разговоров о колдовстве по спине бегают мурашки. Однако я стараюсь не обращать внимания на странности, которые происходят со мной с тех пор, как я приехала сюда. Не знаю, готова ли я просто списать их на колдовство.

– Как думаешь, что случилось с Пирсом на кладбище? Разве в его кончине нет чего-то... сверхъестественного?

Катрина поджимает губы. Тема явно не из приятных.

– Я не знаю. Они так долго жаловались на нас, что я бы не удивилась, занимайся они бог весть чем. И, возможно... – Она замолкает и пристально смотрит мне в глаза. – Возможно, это была заслуженная кара.

Я моргаю, удивленная тем, как уверенно звучит ее голос.

– Я все еще не понимаю, зачем они пригласили меня, если он на самом деле не умер. Зачем им все эти трудности...

– Возможно, им что-то от тебя нужно, – внезапно говорит Катрина. – Нечто такое, что только ты одна можешь дать.

– Но что это? – раздраженно восклицаю я. Я честно пыталась найти объяснение случившемуся, но каждый раз возвращалась к началу. Как на мою ситуацию ни посмотри, ничего не сходится. И я знаю, что не сойдется, пока у меня на руках не будет всей информации. Потому что сейчас... как бы мне ни хотелось признавать, я в полном неведении.

Катрина небрежно пожимает плечами.

– Кто знает. Они странная семейка, – добавляет она, но что-то в ее тоне подсказывает мне, что она знает больше, чем показывает.

Официантка приносит еду, и разговор плавно переходит на более непринужденную тему. Катрина описывает все места, которые мне до отъезда следует посетить в Фейридейле: водопад и реку, холм и, конечно же, поместье Хейлов.

– От предков нам перешли несколько коллекций произведений искусства, а также скульптуры и бесценные артефакты со всего мира. Криды были коллекционерами, и когда моя семья переехала в поместье, все осталось в целости и сохранности.

– Как в музее, – с благоговением добавляю я.

– Именно.

– Я с удовольствием к вам загляну, – искренне говорю ей.

Может, мы провели вместе не так много времени, но она оказалась приветливее всех, а под ее добротой, похоже, не скрывается корысть – как в случае с мистером Воаном и Пирсами.

– Меня интересует кое-что еще. – Я наконец набираюсь смелости и чувствую, как румянец заливает щеки. Я просто не могу не спросить ее о брате и о том, что сказал мне мистер Воан.

Опасен ли он? Можно ли ему... доверять?

Я знаю, что война способна травмировать. Видела, как многие люди после пережитого уходят глубоко в себя, а некоторые становятся особенно жестокими.

Он такой же?

Несмотря на то что я приказывала себе не думать о Калебе Хейле, мысли сами возвращаются к нему. Он произвел на меня сильное впечатление – ничего подобного я раньше не испытывала. Безусловно, гораздо более сильное, чем любой другой мужчина.

А учитывая, что он даже повлиял на мои сны... думаю, я имею право узнать об этом человеке побольше.

Но в тот момент, когда я собираюсь спросить о нем, Катрина внезапно встает и ее взгляд становится серьезным.

– Сейчас вернусь, – говорит она, кидая салфетку на стол. – Нужно кое о чем позаботиться, только и всего, – бормочет она и почти бегом пробирается к выходу из закусочной.

Что за...

Смотрю на пустой стул перед собой, потрясенно моргая, а потом устало вздыхаю и возвращаюсь к еде.

Только я решила, что нашла единственного нормального человека в Фейридейле, как происходит это...

Сделав глоток воды, подаю знак официантке принести счет. Расплатившись, доедаю обед и собираюсь уходить, сомневаясь, что Катрина вернется в ближайшее время.

Поднявшись из-за стола, разглаживаю черное платье и беру сумки с покупками, желая поскорее вернуться домой и надеть свою новую одежду, а не обноски Грейс.

Я с невозмутимым видом прохожу мимо столиков. Теперь за ними расположилось еще больше людей, и, судя по их ухмылкам, они уже прослышали о катастрофе на похоронах.

Их перешептывания не ускользают от моего внимания, как вдруг, ни с того ни с сего, я чувствую резкий шлепок по ягодице, сопровождаемый свистом.

– Классная попка, ведьма, – смеется мужик, и к нему тут же присоединяются остальные посетители закусочной.

Даже официантка смотрит на меня так, словно я этого заслуживаю.

Я стискиваю зубы, хорошо понимая, что не могу устроить сцену, иначе все они объединятся против меня. У меня и так уже мурашки по коже от их похотливых взглядов.

Поэтому я громко фыркаю, выпрямляю спину, поворачиваюсь вполоборота и отбиваю его руку сумкой с покупками.

– Ой. – Я натягиваю улыбку. – Ты поосторожнее, а не то наложу на тебя заклятие. – Заглядываю ему прямо в глаза и произношу несколько слов на несуществующем языке, указывая на него пальцем. – Эшлиндл Бидэл Гол. Ха. – Я киваю сама себе, а потом подношу палец к губам и дую на него, как на дуло пистолета.

Если у меня и были какие-то сомнения в том, что здешние люди действительно верят в колдовскую чепуху, то теперь они полностью развеялись. Мужчина бледнеет прямо у меня на глазах, впадая в настоящую панику, а его дыхание становится прерывистым.

Я не остаюсь понаблюдать за ним, но слышу в его голосе ужас, когда он кричит на всю закусочную:

– Я проклят!

Еще одна причина поскорее убраться из Фейридейла. Теперь я, вероятно, не смогу показаться на людях без того, чтобы меня не облили святой водой и не избили распятием – так ведь расправляются с ведьмами?

Посмеиваясь над собственной глупостью, я едва успеваю выйти из закусочной, как передо мной с ревом проносится машина, заставляя отскочить назад.

– Боже милостивый, – бормочу я, широко распахнув глаза.

Дверь открывается, и я вижу не кого-нибудь, а его.

Калеба Хейла.

Глава шестая

Во рту у него сигарета, а на носу солнцезащитные очки «Рей-Бен». Строгая рубашка на нем смотрится небрежно: верхние пуговицы расстегнуты, галстук отсутствует, а рукава закатаны до локтей. Когда я наклоняюсь, то замечаю вены на его руках и рельефные мышцы.

– Запрыгивай, – командует Калеб низким голосом, который я так хорошо помню.

На мгновение я оказываюсь во власти его очарования – настолько, что напрочь забываю о своем отвращении к чужим приказам. Даже когда сажусь на пассажирское сиденье, закрываю дверь и пристегиваюсь ремнем безопасности.

Полностью кожаный салон такой же роскошный, как и внешний вид автомобиля, и это напоминает мне, что Хейлы так же состоятельны, как Пирсы, – если не богаче.

– Куда мы едем? – спрашиваю я, как только туман в голове рассеивается и я осознаю, что села в машину к незнакомцу, поставив себя в невероятно уязвимое положение.

– Секрет, – подмигивает он, и у него на щеке появляется ямочка.

– Не смешно, – бормочу я, изо всех сил стараясь не смотреть в его завораживающие глаза.

– Я не собираюсь убивать тебя и прятать твое тело, Дарси. – Калеб поворачивает ко мне голову, а в его голосе слышится веселье. – Будь это моей целью, прошлой ночью у меня было бы предостаточно возможностей, не думаешь?

Я не отвечаю – в основном потому, что он прав. Прошлой ночью он с легкостью мог сделать со мной все что угодно. А учитывая, что дом находится где-то на отшибе, никто бы ничего не узнал.

Даже сейчас, когда весь город обсуждает мои выходки – и не в позитивном свете, – я сомневаюсь, что их будет волновать мое исчезновение.

– Перестань тревожить свою хорошенькую головку, – говорит Калеб, видимо заметив мои нахмуренные брови и поджатые губы.

Я удивленно моргаю, мысленно ухватившись за его слова. Правильно ли я расслышала...

– Ты считаешь меня хорошенькой? – выпаливаю я, и мои щеки заливаются густым румянцем.

– Не думал, что ты из тех, кто напрашивается на комплименты, Дарси, родная, – произносит он, растягивая слова. Затем поворачивается ко мне, наклоняя голову так, что солнцезащитные очки сползают на кончик носа и его пристальный взгляд встречается с моим.

Я замираю.

Его глаза... Могу поклясться, накануне вечером они были светлыми. Но сейчас?

Они черные. Черные как смоль.

– Ты пялишься на меня, – внезапно говорит Калеб, приподнимая бровь.

– А ты не смотришь на дорогу, – огрызаюсь я, пойманная с поличным.

Он усмехается, и меня обдает волной жара.

– Со мной ты в безопасности. В большей безопасности, чем с кем-либо другим, – заявляет он самоуверенным тоном. Будь на его месте кто-то другой, эти слова прозвучали бы дерзко, но когда говорит он, я почему-то верю.

Странно? Чрезвычайно.

Уже не в первый раз я задаюсь вопросом, что в нем такого особенного и почему он так влияет на меня. Он вызвал не только невероятные сны, но и чувство глубокого одиночества, которое я давным-давно похоронила в глубине души.

Каким-то образом одной лишь встречей – без сомнения, незначительной для него – этот мужчина пробудил во мне то волнение, которое я всегда скрывала. И если раньше я просто существовала, то теперь мне хочется жить.

Вопрос остается открытым.

Почему? Почему сейчас? Почему он?

– Ты уже слышал? – сухо спрашиваю я, не желая зацикливаться на том, что звук его голоса вызвал во мне бурю эмоций.

– А кто нет? Все уже знают о голубоглазой ведьме, которая одним взглядом сожгла Лео Пирса, – смеется Калеб.

– И ты веришь? Может, я и правда сделала это – прокляла его, чтобы он превратился в пепел.

Какое-то время он молчит, полностью сосредоточившись на дороге.

– Это не про тебя, – внезапно говорит Калеб. – Ты бы не смогла убить, я прав? – задумчиво задает он вопрос, на который у него уже есть ответ.

– Кто знает, – пожимаю плечами. – Может, при определенных обстоятельствах.

Калеб фыркает, и уголки его губ дергаются в понимающей улыбке.

– Уверен, что так, – саркастически говорит он.

– Почему это звучит как вызов? – Я прищуриваюсь, глядя на него.

– Не совсем вызов, скорее... – Он замолкает и снова смотрит мне в глаза. – Мне любопытно, как далеко ты сейчас сможешь зайти, – Калеб наблюдает за мной, и я опускаю взгляд на его губы, когда он произносит мое имя самым решительным образом, – Дарси.

– Сейчас? – Я хмурюсь.

Он коротко улыбается.

– В будущем, – исправляется он, выбрасывая сигарету в окно.

– Ладно, в следующий раз, когда ты подкараулишь меня ночью, я обязательно огрею тебя металлическим прутом по голове, – бормочу я себе под нос.

Мои слова лишь сильнее забавляют его. У него на губах играет легкая улыбка, и, клянусь, он больше внимания уделяет мне, чем дороге.

Не то чтобы я возражаю.

Но я пока не уверена, как с ним быть. И хотя от его близости у меня подкашиваются коленки, нужно действовать осторожно.

– Калеб, ты был там прошлой ночью, – начинаю я и прикусываю губу от дурного предчувствия. – Дверь в Старую Церковь ведь была открыта?

Его брови взлетают.

– Что? Разумеется, нет, – тут же отвечает он. – Она заперта со времен эпидемии. Внутри никого не было.

– Но... – Я уже собираюсь возразить, но потом вспоминаю реакцию мистера Воана. Меньше всего мне хочется, чтобы меня считали сумасшедшей, поэтому решаю не продолжать. Может, это и правда был всего лишь сон...

– Тебя там не было, – прочистив горло, меняю я тему. – На похоронах.

– Да, – подтверждает он.

– Почему?

– Я удивлен, что Мордехай не предупредил тебя держаться от меня подальше, – говорит Калеб, успешно уклоняясь от ответа.

– Отчего же, он предупредил. Но я могу принимать собственные решения.

– Ну вот, тогда ты понимаешь. Присутствуй я там, пришлось бы проводить две похоронные церемонии вместо одной. Похороны Лео и...

– Мистера Воана? – спрашиваю я, посмеиваясь.

– Именно. Он бы заработал сердечный приступ, если бы увидел меня где-то поблизости.

– Почему он так тебя недолюбливает?

Калеб вздыхает.

– Ты, наверное, заметила, что он довольно близок с Вики Пирс, – начинает он, и я киваю. – Они были близки более двадцати лет. Это ни для кого не секрет.

Мои глаза расширяются. Я подозревала, что их связывает нечто более личное, но все равно шокирована, получив подтверждение.

– И когда ты говоришь «двадцать лет», то имеешь в виду... – Я замолкаю. Он бы не стал уточнять срок, если бы на что-то не намекал. И учитывая, что сейчас Грейс около двадцати лет...

– Вижу, ты все подсчитала.

– Значит, Грейс его дочь, – медленно произношу я, и Калеб кивает. – Но почему...

– Грейс всегда была влюблена в меня, – заявляет он как ни в чем не бывало, но от одного этого предложения у меня в душе разыгралась буря.

Серьезно, Дарси? Он же незнакомец!

– Дай угадаю. Ты ее отверг? – предполагаю я, моля бога, чтобы в голосе прозвучало поменьше... яда.

– Да, – смеется Калеб, а меня переполняет небывалое облегчение.

Может, я тронулась умом – или же близка к этому, – потому что до сих пор не могу понять, что со мной происходит. Почему рядом с этим мужчиной я чувствую себя такой растерянной, но в то же время защищенной, как никогда прежде.

– Она не очень-то этому обрадовалась, – продолжает Калеб. – А поскольку наши семьи враждуют, Мордехай решил объявить на меня охоту за то, что я довел до слез его маленького ангелочка.

– Он сказал, что война подкосила тебя, – осторожно говорю я и прикусываю губу, краем глаза наблюдая за его реакцией.

Но он не успевает ответить, потому что наконец сворачивает на небольшую подъездную дорожку.

Я так увлеклась разговором, что даже не обращала внимания, куда мы едем. И теперь, оглядевшись по сторонам, понимаю, что мы больше не в черте города. Справа от нас тянется лес, а слева, похоже, открытое поле.

– Ты уверен, что привез меня сюда не для того, чтобы убить и спрятать тело? – шучу я, оборачиваясь к нему в ожидании остроумного ответа.

Но вместо этого замечаю, что он уткнулся лбом в руль и тяжело дышит.

Калеб сидит в таком положении еще мгновение, а потом все же поворачивается ко мне. По его вискам стекают струйки пота, а лицо бледнее, чем раньше.

– Калеб? – зову я и протягиваю руку, впервые прикасаясь к нему.

Мои губы складываются в маленькую «о». Мы встречаемся взглядами как раз в тот момент, когда я касаюсь пальцами его кожи.

Он холодный. Такой холодный.

– Тебе нехорошо. – Я немедленно прикладываю тыльную сторону ладони к его лбу.

– Совсем немного. – Калеб пытается улыбнуться, но я не нахожу в этом ничего смешного.

Должно быть, ему стало плохо уже давно. Вот почему его ответы были такими вялыми. Значит...

– Тебе нужен врач, – говорю я, почувствовав, что лоб у него такой же холодный, как и все тело. – А если у тебя грипп? Или что похуже, – бормочу я, начиная волноваться.

– Туда, – кивает он на что-то за моей спиной, похожее на маленькую хижину. – Помоги мне добраться туда.

Я уже собираюсь возразить, настоять поехать к врачу, пока он еще в состоянии вести машину, но потом снова смотрю на него и понимаю, что не смогу его переубедить.

– Ни один врач не поможет, Дарси, – мягко добавляет он. – Мне просто нужно немного отдохнуть.

– Но...

– Пожалуйста. – Он резко выдыхает, и в этот момент из его носа начинает капать кровь.

С бешено бьющимся сердцем я выскакиваю из машины, подхожу к водительской двери и замечаю, что Калеб, пошатываясь, уже пытается выбраться из салона.

– Какого черта с тобой происходит, Калеб? – шепчу я, чувствуя, как начинаю холодеть от нарастающей паники.

– Ну где же твои манеры, Дарси, родная. – Он пытается усмехнуться, но вместо этого кашляет... кровью.

– Как ты можешь шутить, когда... – Я прикусываю губу, запрещая себе заканчивать эту мысль.

Калеб закидывает руку мне на плечо, и я, приняв на себя большую часть его веса, помогаю ему дойти до хижины. Слышу его хриплое дыхание прямо над ухом и понимаю: это вовсе не уловка, чтобы заманить меня в глушь и остаться со мной наедине. Он и вправду болен.

И я совершенно не знаю, как ему помочь.

С большим трудом мне все же удается дотащить его до домика. Калеб распахивает дверь и указывает на кровать в глубине комнаты. Шатаясь, мы доходим до постели, и он падает на нее, прижимая руку к груди, словно у него сердечный приступ.

– Калеб? Что происходит? – спрашиваю я, опускаясь на колени перед кроватью.

Достаю из сумочки носовой платок и вытираю кровь с его лица.

Но он обхватывает большой рукой мое запястье, останавливая меня, и поворачивает ко мне голову. Его глаза излучают такой ослепительный свет, что я вынуждена зажмуриться.

– Калеб? – прищурившись, зову я.

Он смотрит на меня, но словно не видит. Его глаза совершенно белые, а радужка выцвела, лишившись всех красок.

– Калеб, – повторяю я, ощущая, как во мне нарастает беспокойство.

Он моргает, словно реагируя на мой голос, а когда снова открывает глаза, они того же цвета, что и раньше.

Я облегченно выдыхаю, но его нездоровое состояние все равно беспокоит меня.

– Скажи, как тебе помочь, – тихо прошу я, обхватывая его лицо ладонями.

Калеб выглядит растерянным; он безучастно смотрит на меня, а его зрачки то расширяются, то сужаются, пытаясь сфокусироваться.

Слегка покачав головой, он накрывает мою руку своей и крепко сжимает ее, притягивая меня ближе к себе.

– Я не умру, – кашляет он. – Мне просто нужно... немного... отдохнуть, – говорит он прямо перед тем, как обмякнуть в моих руках и закрыть глаза.

Небывалая прежде паника охватывает меня, и я начинаю трясти его, звать по имени, умоляя хоть как-то отреагировать. Но Калеб лежит неподвижно.

Без сознания.

Я подношу палец к его носу и, ощутив слабое дыхание, немного успокаиваюсь. Он не мертв.

Вытерев с его лица остатки крови, я поудобнее укладываю его на кровати и изучаю маленькую хижину в надежде найти что-то, что сможет ему помочь.

Боже милостивый, мы в какой-то непролазной глуши. Калеб болен. Я не умею водить машину. Нет абсолютно никакой возможности связаться с кем-либо в городе. А он отчаянно нуждается в лечении.

Осматриваясь по сторонам, я замечаю лишь различное оружие на стенах и мусор в каждом углу. Судя по всему, это охотничий домик.

Если так, значит, здесь должны быть какие-нибудь медикаменты.

Я обшариваю каждую щель и закуток захламленной комнатки и вскоре нахожу консервы, патроны, несколько старых журналов и, наконец, маленькую коробочку с красным крестом. Но в ней лежат лишь бинты и дезинфицирующие средства, которые в данном случае бесполезны.

Разочарованно вздохнув, снова смотрю на Калеба и замечаю, что из его носа течет еще больше крови, отчего мое беспокойство возрастает до небес. Снова вытерев кровь, опускаю взгляд на наручные часы. Уже далеко за полдень. Скоро начнет темнеть.

Искусав губы от ужаса, я понимаю, что бесполезно просто ждать и молиться. Лучше пойти в лес и поискать лечебные растения.

Может, я и не профессиональная травница, но умею распознавать большинство лекарственных трав. И если могу ему чем-то помочь...

Взяв с собой только сумочку, выхожу из дома и шагаю по проторенной тропинке вглубь леса, стараясь быть начеку и запоминая окрестности, чтобы потом найти дорогу обратно.

Мне кажется, что я брожу здесь целую вечность, пока наконец не замечаю красный клевер. Еще через несколько шагов нахожу еще больше трав – базилик и хрен. Все они полезны при простуде или гриппе, но, боюсь, у Калеба болезнь посерьезнее. Я собираю по несколько листков каждого растения, аккуратно заворачиваю их в салфетку и кладу в сумочку.

Как же вовремя он меня подобрал! Может, у меня и не богатый житейский опыт, но я в самом деле хорошо разбираюсь в лечебных чаях и отварах. Если они хоть немного облегчат его состояние, мне станет спокойнее.

Я замечаю очередное растение, затем еще одно. Так и брожу по лесу, собирая всевозможные листья, коренья и все, что, по моему мнению, может помочь.

Тщательно осмотрев домик, я, к сожалению, не нашла никаких кухонных принадлежностей, кроме старой железной кастрюли. Но нет ни горелки, ни электричества.

Поэтому на обратном пути подбираю несколько поленьев для костра, чтобы вскипятить воду и заварить чай.

Я быстро добираюсь до домика, радуясь, что не заблудилась в лесу.

Вернувшись, сразу проверяю Калеба. Он до сих пор не проснулся и сильно вспотел, так что я вытираю с него пот, сжимая зубы от охватившей меня беспомощности.

Наверное, он знал, что болен. Но тогда почему, ради всего святого, привез нас сюда, а не в больницу?

– Ты не можешь умереть у меня на руках, – шепчу я, едва сдерживаясь, чтобы не встряхнуть его и взять с него обещание. – Я не позволю тебе умереть.

Но проблема в том, что я не знаю, чем он болен. Мои чаи помогают при простуде и гриппе, но если проблема кроется в другом, то все будет напрасно. И все же я не теряю надежду.

Отогнав прочь навязчивые мысли, смачиваю тряпку в воде и кладу ему на лоб, а сама выхожу на улицу, чтобы попытаться развести огонь.

В детстве пару раз удавалось, но это не так просто, как кажется.

Спустя пять или больше попыток пламя наконец разгорается, становясь все больше и больше, когда я подкладываю дрова и сухие ветки. Выложив вокруг костра камни, ставлю на них кастрюлю с водой.

Время от времени поглядываю на Калеба через открытую дверь хижины.

Не заметив никаких изменений, я тяжело вздыхаю, подбираю подол платья и сажусь на землю, принимая удобную позу, чтобы перебрать собранные растения.

Отобрав нужные, очищаю их и опускаю в кипящую воду.

Длительность заваривания очень важна; поскольку некоторые из растений сильно горчат, я внимательно слежу за тем, сколько отвар кипит.

Закончив, осторожно разливаю горячую жидкость, стараясь не обжечься. Наполняю две чашки до краев и поворачиваюсь к домику.

Мои глаза расширяются, когда я вижу, что Калеб уже проснулся.

Он сидит на краю кровати, не сводя с меня взгляда.

С такого расстояния мне снова кажется, что у него самые светлые глаза, которые я когда-либо видела. Но, приблизившись, понимаю, что это, должно быть, просто игра тускнеющего дневного света.

Его глаза черные. Как и раньше.

Калеб не двигается и пристально следит за каждым моим движением. От его взгляда у меня по коже бегут мурашки, и я невольно задумываюсь, не сделала ли чего плохого.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, натянув на лицо улыбку.

Он не отвечает, а от его прежнего веселья не осталось и следа. Вместо этого я ощущаю лишь нервозное напряжение, от которого мне не по себе.

Одну кружку я ставлю на стол, а другую подношу к нему.

– Это должно помочь, – говорю я, протягивая чай, и немного нервничаю от того, что он продолжает молчать.

И просто наблюдает за мной, словно хищник за жертвой.

Не успеваю я опомниться, как он судорожно сжимает мою руку, заставляя вскрикнуть от удивления. Горячий напиток едва не выплескивается из кружки, и я замираю на месте, распахнув глаза, и изо всех сил стараюсь не облить ни его, ни себя.

– Калеб? Что не так? – неуверенно шепчу я, заглядывая ему в глаза и пытаясь понять, что происходит.

Он не отвечает.

Только резко притягивает меня к себе. Не знаю, что шокирует меня больше: то, что не пролилось ни одной капли чая, или то, что наши лица оказались так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах.

– Чай, – хрипло произносит он, его голос низкий и резковатый, словно он не говорил целую вечность.

– Да, я приготовила тебе чай, – шепотом подтверждаю я.

Я не понимаю, что с ним происходит. Может быть, это симптом его недуга или же он просто начал бредить. Однако, вглядевшись в его черты, напряженные и словно вибрирующие от едва сдерживаемых эмоций, я больше не вижу ни одного признака болезни. Он не бледен и не потеет. По правде говоря, его кожа выглядит золотистой и здоровой, а на щеках появился естественный румянец, который делает его еще более привлекательным.

– Чай, – повторяет Калеб тем же непреклонным тоном, и его ноздри раздуваются. – Ты готовила его для кого-то другого?

– Что? – переспрашиваю я, застигнутая врасплох. – Разумеется, я готовила его для тебя, – тут же отвечаю я.

Он прищуривается и поджимает пухлые губы, словно с трудом сдерживает себя.

– Чай. – В его голосе слышится раздражение. – Ты когда-нибудь готовила его для другого мужчины? – спрашивает Калеб, крепче сжимая меня и притягивая ближе.

– О чем ты? – шепчу я, глядя ему в глаза, которые, могу поклясться, мерцают красным.

Какого черта здесь творится?

– Это простой вопрос, Дарси, – выдавливает он из себя. – Ты когда-нибудь заваривала чай для другого мужчины или нет?

Страх охватывает меня, но я подавляю его.

Медленно качаю головой, и слово «нет» слетает с моих губ едва слышным шепотом.

– Хорошо, – ласково шепчет Калеб и наклоняется, касаясь губами моего уха. – Ты никогда не должна делать этого для других.

Мне требуется некоторое время, чтобы переварить его слова – тот факт, что он что-то мне запрещает, хотя у него нет абсолютно никаких прав на меня.

– Ты не имеешь права...

Только я собираюсь возразить, как его палец прижимается к моим губам, заставляя замолчать.

– Права... – усмехается он, отстраняясь и бросая на меня испепеляющий взгляд. – Осторожнее, Дарси, родная. Осторожнее со словами. – Он четко проговаривает каждое слово, и их смысл предельно ясен.

Я сглатываю, борясь с собой. Я могла бы кивнуть и принять правила его игры, а могла бы возразить, как и подсказывает инстинкт. И все же от меня не ускользает, что он полностью пришел в себя и теперь излучает силу. Или что мы находимся в лесу совершенно одни, в чем я могу винить лишь себя.

Я выбираю следовать инстинкту самосохранения и медленно киваю в знак согласия.

Калеб расплывается в улыбке.

– Даже не покажешь свои острые коготки? – Он приподнимает бровь. – Жаль, – усмехается он, а потом забирает кружку у меня из рук и подносит к губам.

Когда он отпускает меня, я отступаю, с тревогой наблюдая за ним, словно один неверный шаг может привести к гибели.

Калеб отхлебывает чай, не сводя с меня глаз.

– Только для меня, верно, Дарси? – Он поднимает кружку с таким высокомерным видом, словно подначивает меня возразить.

Но я лишь киваю, робко улыбаясь ему.

– Только для тебя, Калеб.

И все же одного этого разговора достаточно, чтобы ослабить мое растущее влечение к нему. Да, он очень красив, но за идеальным личиком что-то скрывается – нечто темное и зловещее.

Как я могла сравнивать его с мужчиной из сна? Амон был истинным джентльменом, пусть и отрицал это. Но он убил человека, чтобы спасти меня, и рядом с ним я чувствовала себя в абсолютной безопасности.

Калеб же...

Он пугает меня. И дело не только в его горящем взгляде, от которого у меня внутри все трепещет. Его напористость также приводит в ужас и заставляет переживать за собственную безопасность.

Я выхожу на улицу и снова начинаю заниматься огнем, но на деле обдумываю план побега, пытаясь игнорировать его присутствие.

Боже, нужно убираться из Фейридейла как можно скорее.

– С тобой скучно, Дарси, родная, – раздается его голос у меня за спиной.

Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы знать: Калеб сейчас стоит, прислонившись к двери хижины, и не сводит с меня взгляда.

Страх струится по моим венам, но я не могу этого показать. Нет, если хочу сохранить и свою жизнь, и свою невинность.

Натянув на лицо ту же улыбку, я обращаюсь к нему самым мягким тоном:

– Нам пора возвращаться. Начинает темнеть.

Оранжевые языки пламени танцуют на темно-синем фоне уже сгустившихся сумерек.

Калеб лишь приподнимает бровь, глядя на меня.

– Значит, пора, – медленно произносит он, и я удивлюсь тому, как легко он согласился.

– Я возьму сумочку и... – Но закончить не успеваю, потому что на землю внезапно обрушивается дождь, туша огонь, и вот я уже промокла до нитки.

Все происходит в считаные секунды.

Только что я смотрела на Калеба, надеясь вернуться в Фейридейл до наступления темноты, а в следующее мгновение он уже стоит передо мной, прямо под проливным дождем.

Я моргаю, не понимая, как погода могла так измениться в мгновение ока. Небо ведь было ясным, без единого облачка.

– Ты промокла, Дарси, – растягивает он слова. Его, кажется, совсем не беспокоят холодные капли, барабанящие по коже.

– А ты можешь снова заболеть, – отвечаю я, приходя в себя. – Нужно уходить сейчас же.

Я пытаюсь схватить его за руку, чтобы потащить к машине, но он, к моему удивлению, поднимает меня на руки и уносит в хижину.

– Калеб... – выдыхаю я. – Что ты творишь? – Бью его по плечу, но он даже не вздрагивает, а его тело такое твердое, словно сделано из камня.

Войдя в домик, он закрывает ногой дверь, приближается к кровати и укладывает меня на нее.

– Ну вот, – улыбается он. Мокрые пряди прилипли к его лбу, а по совершенному лицу стекают капли воды. – Тебе сейчас нельзя выходить на улицу, – говорит он более мягким тоном, чем раньше.

– Нам нужно возвращаться, – решительно отвечаю я. – Я не могу ночевать с... мужчиной.

Мои щеки вспыхивают, а Калеб лишь ухмыляется.

– Тогда тебе вообще не следовало садиться в мою машину, не так ли, Дарси?

Я в замешательстве моргаю, когда он встает на колени передо мной, выхватывает из ниоткуда сухое полотенце и начинает вытирать мои руки.

– Хорошие девочки так себя не ведут, верно? Не садятся в машины к незнакомым мужчинам... – Он замолкает, бросая на меня лукавый взгляд.

– Я...

– Но ты не хорошая девочка. Ты очень, очень плохая, не так ли, Дарси, родная?

– Перестань называть меня так, – ворчу я и вырываю руку из его хватки, желая оказаться как можно дальше.

На губах Калеба играет зловещая улыбка, когда он поднимает голову и смотрит на меня своими красными, красными глазами. К счастью, это длится всего секунду, и вскоре они принимают прежний черный оттенок.

А я снова задаюсь вопросом, не играет ли со мной разум.

– Мне не нравится, на что ты намекаешь, Калеб. – Я отталкиваю его.

– Почему? – Его хватка становится крепче, а губы сжимаются в тонкую линию. – Во сколько машин ты вот так села? Во сколько, Дарси? – спрашивает он резким тоном, который пугает меня до глубины души.

Я пытаюсь отстраниться от него, но он мне не позволяет.

– Во. Сколько? – Черты его лица ожесточились, и ледяной страх скручивается у меня в животе.

– Ни в одну, – шепчу я в надежде, что это поможет мне выбраться из этой ситуации, которая с каждой секундой становится все более опасной и пугающей.

Но все бесполезно.

Не тогда, когда Калеб так ухмыляется. Не тогда, когда ведет рукой по шее, обхватывает затылок и притягивает меня ближе к себе.

Так близко... Настолько, что я думаю, он собирается поцеловать меня – или пойти еще дальше.

Я едва сдерживаю дрожь и сжимаю губы в знак протеста.

– Не надо, пожалуйста, – шепчу я, пристально глядя на него, чтобы он увидел искренность моей мольбы.

– Хм, – задумчиво тянет Калеб, и от этого гортанного звука мое тело гудит от напряжения. – Интересно, Дарси, родная, – в его голосе звучит насмешка, – сколько мужчин пробовали твои губы на вкус?

Шокированная его вопросом, я распахиваю глаза и быстро качаю головой – его хватка едва ли позволяет мне пошевелиться.

Калеб вопросительно приподнимает бровь.

– Никто. Пожалуйста, отпусти меня, – шепчу я, упираясь ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть. – Я не такая, прошу тебя.

Мне стоит невероятных усилий не заплакать и не начать умолять его отпустить меня – просто не знаю, как он отреагирует.

Калеб такой непредсказуемый, такой дерзкий. Его настроение постоянно меняется, и я не могу рисковать.

И все же ругаю себя за то, что не послушала мистера Воана. Может, он и не на моей стороне, но оказался прав насчет Калеба. У него точно не все в порядке с головой...

Мой ответ, похоже, успокаивает Калеба. Он растягивает губы в искренней улыбке, преобразившей черты его лица.

– Правильно, – улыбается он, обнажая белые ровные зубы. – Ты будешь плохой только для меня, да?

Вопрос сбивает меня с толку, и я смотрю на него с недоверием. Он ведь не станет со мной что-то делать? Не попытается воспользоваться...

Но я не успеваю сосредоточиться на этой мысли, потому как он наклоняется и делает глубокий вдох, прижимаясь щекой к моей щеке, кожа к коже.

Я дрожу всем телом, но стараюсь сохранять спокойствие.

– Ты так вкусно пахнешь. Как я и думал. – Его горячее дыхание касается моей шеи. – Я слишком долго этого ждал, – шепчет он, и я ощущаю прикосновение его языка к щеке.

Паника захлестывает меня, и мелкая дрожь, начавшаяся с кончиков пальцев, расходится по всему телу, уносясь к сердцу.

Думай, Дарси!

– Нам пора, – удается наконец выдавить мне ровным тоном.

К моему удивлению, Калеб отстраняется и смотрит на меня, наклонив голову, с неестественным блеском в глазах – слишком диким и необузданным.

Его волосы и одежда влажные, и сейчас он скорее похож на дикаря, который собирается приготовить меня на обед. И все же в его взгляде отражается что-то еще. Он смотрит на меня так, словно не может понять, словно понятия о человеческой морали ему совершенно чужды.

– Пойду проверю машину, – внезапно говорит Калеб, а потом встает и выходит из хижины.

Мое сердце чуть не выпрыгивает из груди, а голова начинает раскалываться от боли. Каждая клеточка тела дрожит от ужаса – и это не тот ужас, который я испытала, обнаружив, что на органе никто не играл. Нет, это что-то другое. Что-то первобытное, что заставляет меня бояться не только за свою жизнь, но и за бессмертную душу.

Но несмотря на ужас, я не могу позволить себе поддаться страху. Не раньше, чем выберусь из этой мерзкой ситуации и убегу как можно дальше от Калеба Хейла.

Не проходит и пары секунд, как он возвращается.

– Кажется, с машиной неполадки, – без зазрения совести врет мне в лицо.

Конечно, машина не заводится. Разве для него это не наилучший сценарий?

– Почему бы тебе не починить ее? – спрашиваю я, ласково улыбаясь.

Потому что, если перейду в наступление, он, скорее всего, озлобится еще больше.

Калеб задумчиво кивает.

– Возьму инструменты.

Он подходит к одной из коробок в углу, в которых я до этого основательно порылась, достает ящик с инструментами и забирает его с собой на улицу.

А поскольку я уже обыскала весь дом, то знаю, что там нет никаких подходящих инструментов – лишь несколько ржавых кусков металла. И Калеб тоже знает это, просто притворяется, что пытается починить машину, чтобы потянуть время и дождаться темноты.

Поднявшись с кровати, я смотрю в окно и вижу, что дождь все еще не прекратился.

И все же мне нельзя оставаться здесь с этим безумцем. Особенно учитывая, что его намерения отнюдь не благородны.

Приоткрыв дверь, я выглядываю наружу. Калеб возится под капотом машины.

Это мой шанс!

Пользуясь тем, что он не обращает на меня внимания, я бросаюсь под дождь и мчусь без оглядки прочь от хижины. Сейчас не имеют значения ни буря, ни сгущающаяся тьма, ни дикие животные, которые могут подстерегать меня в лесу.

Любая участь лучше той, которую уготовил мне Калеб.

– Дарси! – Его голос эхом разносится по лесу.

И двух минут не прошло, как он заметил мое отсутствие.

– Проклятье!

Я бегу еще быстрее, перепрыгивая через бревно, и изо всех сил стараюсь сохранять равновесие, когда земля под ногами превращается в хлюпающую грязь. Страх подталкивает меня вперед и придает сил, даже когда чувствую, что тело готово сдаться.

– Дарси, остановись! – кричит мне вслед Калеб, его голос звучит все ближе и ближе.

Но я продолжаю бежать.

– Остановись, черт возьми! Ты поранишься!

Его крик едва долетает до меня. Я спотыкаюсь о камень и отчаянно размахиваю руками, тщетно пытаясь удержаться на ногах. Еще мгновение – и оказываюсь на земле. Удар оглушает меня, так что перед глазами все начинает кружиться, однако боли я не чувствую.

Тогда почему веки такие тяжелые?

Почему...

Глава седьмая

Я резко открываю глаза и вижу, что в окно уже проникает утренний свет. Растерянно осматриваюсь, пытаясь понять, где нахожусь, но тут воспоминания прошлой ночи лавиной обрушиваются на меня.

Калеб.

Его странное поведение. То, как он гнался за мной под дождем...

Судорожно вздохнув, начинаю подниматься, но делаю это так резко, что голову простреливает боль, словно она вот-вот лопнет. Подношу руку ко лбу и натыкаюсь на повязку.

Я тут же вскакиваю с кровати, нахожу свою сумочку и достаю маленькое ручное зеркальце. Изучая свое отражение, я замечаю тени под глазами и неровное алое пятно, проступающее сквозь белую марлю.

Я упала.

Споткнулась, когда Калеб гнался за мной.

Я снова осматриваю хижину и, не увидев нигде Калеба, облегченно выдыхаю. Как только могу твердо держаться на ногах, подхожу к двери и запираю ее на задвижку.

Боже милостивый, что случилось?

Взглянув на наручные часы, я обнаруживаю, что уже восемь утра.

Я провела здесь всю ночь. Наедине с ним. И все это время была без сознания...

Когда в голове немного проясняется, я понимаю, что на мне другая одежда. Я опускаю взгляд на бежевое платье – одно из тех, которые купила вчера. Стоит мне пошевелиться, как новая боль пронзает все тело, в том числе и...

Паника овладевает мной.

Не раздумывая, стягиваю платье через голову, чтобы осмотреть себя.

Слезы наворачиваются на глаза, когда я провожу руками по груди и ребрам, морщась от каждого прикосновения к нежной коже. Все мое тело покрыто синяками.

Но не это самое страшное.

С трудом сглатываю, обнаружив, что на мне нет нижнего белья. Под платьем я полностью обнажена.

Но наибольший ужас вызывает вид запекшейся крови между бедер, стекающей струйками к колену. Я едва сдерживаю рыдания.

На ногах глубокие порезы и царапины, указывающие на борьбу.

Он... Неужели он...

Из меня вырывается пронзительный вопль, и я падаю на пол, сотрясаясь всем телом, здравый смысл покидает меня.

Не знаю, как долго так лежу, рыдая навзрыд, изливая все горе, которое скопилось в глубине души. Лишь спустя некоторое время понимаю, что мне нельзя здесь оставаться – вдруг Калеб вернется, вдруг снова попытается причинить мне боль.

От провалов в памяти все же есть некоторая польза – так я хотя бы не помню, что он со мной сделал. Но доказательства очевидны как божий день.

Он... изнасиловал меня.

От осознания этого к горлу подступает ком, и все же я должна быть сильной.

Я ведь еще жива, верно?

Кое-как отмывшись влажным полотенцем, снова надеваю платье, а потом хватаю сумочку, пакет с покупками и выхожу из хижины.

Только я открываю дверь, как мое внимание привлекает громкое мяуканье. Я оборачиваюсь и вижу черного котика с небольшим белым пятнышком.

– Ты... – Я быстро моргаю. – Мистер Мяу, это правда ты? – спрашиваю я, отлично понимая, как глупо себя веду. Конечно, это не может быть он. Но котенок настолько милый, что я на мгновение забываю о бедственном положении.

Наклонившись, я подзываю его поближе, и, к моему удивлению, он позволяет мне погладить его и взять на руки.

– Пойдешь со мной? – спрашиваю я, зная, что он не сможет ответить. И все же котенок прижимается мохнатой мордочкой к моей щеке, и я воспринимаю это как согласие. – Хороший малыш, – смеюсь я, несмотря на то что слезы все еще текут по щекам.

Прижав маленькое пушистое создание к груди, я плетусь обратно в город.

И пока бреду вперед, не переставая плакать, котик нежно мяукает мне на ухо. Будь он человеком, уверена, шептал бы мне слова утешения.

– Спасибо, – всхлипываю я. – Я сегодня немного не в себе, – признаюсь я, и он льнет еще ближе ко мне. – Наверное, ты не захочешь слушать о моих проблемах... Но мне так хочется уехать из этого проклятого города, забыть о его существовании, обо всех, кто живет здесь.

– Мяу, – тихо пищит он и облизывает мою щеку.

– Я могла бы взять тебя с собой. Думаю, мне удастся уговорить Эллисон оставить тебя у нас. Что скажешь?

– Мя-я-яу.

Я усмехаюсь, хотя мое лицо все еще искажено от боли.

– Расценю это как категорическое согласие.

Несмотря на языковой барьер, я благодарна котенку за то, что он рядом. Разговор с ним помогает мне отвлечься и не думать о том, что случилось прошлой ночью.

О том, что Калеб...

Проклятье, я ведь сама виновата, что села к нему в машину. Что доверилась ему, хотя никогда не должна была делать этого. И вот... Еще один мучительный стон срывается с моих губ, стоит мне вспомнить, что он сделал – что украл у меня. Я с трудом заставляю себя переставлять ноги, пока в моем сердце расцветает не похожая ни на что другое боль.

Как он мог? Как он мог так поступить со мной?

Я всегда представляла, что однажды влюблюсь в какого-нибудь мужчину и разделю с ним себя – свое тело и душу. А сейчас в моем сердце зияет дыра, после того как кто-то надругался надо мной, забрал то, что принадлежит не ему, а только мне.

Желудок сжимается, и мне становится дурно от того, что я считала Калеба привлекательным, что мечтала о его прикосновениях. Но не так. Не против моей воли, не против моего желания.

– Мур. – Мистер Мяу снова лижет мое лицо.

– Ты очень милый, Мистер Мяу, – воркую я, легонько поглаживая его по шерстке.

Затем, чтобы забыть о своих злоключениях, рассказываю ему о своей жизни дома, о работе и друзьях, о монахинях, которые меня вырастили.

Приятные воспоминания заставляют забыть о плохом.

Спустя, кажется, целую вечность я добираюсь до города, но не могу вспомнить, где живут Пирсы, и еще час брожу от дома к дому.

Наконец нахожу их особняк и стучусь.

– Если они закричат, не пугайся. Вики иногда так делает, – говорю я Мистеру Мяу.

Но стоит двери открыться, как котик вырывается из моих объятий и ныряет в кусты.

Я уже собираюсь повернуться и пойти за ним, но Вики меня окликает:

– А вот и наша потаскушка.

Я моргаю.

– Потаскушка? – выдавливаю из себя.

– Думаешь, мы не знаем, что ты не ночевала на Астор-Плейс? – усмехается Вики. – Черт знает, с кем ты шлялась, а теперь я должна принимать тебя в собственном доме. – Она снова усмехается, а потом плюет мне под ноги.

Я отступаю на шаг, смущенная ее дерзкой выходкой. Но это не значит, что позволю ей клеветать на меня.

– Ты ошибаешься. – Я гордо вздергиваю подбородок. И хотя ненавижу ложь, этот случай может стать исключением. – Я ночевала на Астор-Плейс, просто поздно вернулась домой после ужина у Хейлов.

Вики кривит лицо от отвращения, но не пытается возражать, видимо хорошенько обдумав мои слова. В конце концов, она не пойдет к Хейлам за подтверждением из-за их давней вражды.

– Отойдите в сторону, миссис Пирс. Я пришла только на оглашение завещания и потом сразу уйду, – прямо говорю ей.

Мгновение мне кажется, что она прогонит меня прочь, но тут перед домом останавливается машина мистера Воана. Когда он выходит из нее и направляется к нам, Вики просто вздергивает нос и возвращается внутрь.

– Доброе утро, мисс Дарси, – приветствует меня мистер Воан, но в его голосе слышатся нотки подозрения. – Я заезжал за вами, но вас не оказалось дома.

– Решила прогуляться, – пожимаю я плечами.

– У вас на голове рана, – внезапно замечает он.

– Ах, это. – Я машинально дотрагиваюсь до повязки. – Просто небольшая ссадина.

– Как скажете, – кивает он, сверля меня взглядом. – После вас. – Жестом указывает на дверь, и я шагаю внутрь.

Все взгляды тут же устремляются на меня, и в комнате воцаряется напряжение.

Я без слов понимаю, что они винят меня в смерти мистера Пирса, хотя кто виноват в том, что он оказался жив на собственных похоронах?

Если уж на то пошло, я просто исправила ошибку.

– Что ж, – начинает мистер Воан, – давайте покончим с этим. – Он садится в кресло в гостиной, семья Пирс располагается рядом с ним, а я устраиваюсь у противоположной стены, подальше от них.

Грейс смотрит на меня с нескрываемым презрением, и теперь даже Август выглядит так, словно недолюбливает меня.

Вики, конечно же, даже не пытается скрыть свою ненависть, отпуская в мой адрес одну колкость за другой.

Потаскуха.

Ведьма.

Подкидыш.

Что ж, думаю, третье определение вполне подходит.

– Как вы все видите, документ запечатан. – Мистер Воан достает из портфеля конверт из плотной бумаги и показывает нам официальную печать. – Сейчас я открою его и зачитаю перед всеми присутствующими.

Мистер Воан ломает печать и начинает читать.

Когда дело доходит до раздела активов, я потрясенно отмечаю, насколько богатым был Лео Пирс. Большую часть акций судоходной компании он завещал сыну, а остальные разделил поровну между Вики и Грейс. Помимо этого, Вики получает дом и несколько объектов недвижимости, которые перечисляет мистер Воан. Грейс, напротив, не получает больше ничего. Ее глаза расширяются, когда она осознает, что на этом все. Но если она в самом деле не дочь Лео Пирса, то он и так был достаточно щедр, оставив ей хоть что-то.

Мое имя упоминается следующим:

– Моей дочери, Дарси О'Салливан, я оставляю дом на Астор-Плейс, 12, и сумму в один миллион долларов.

Я несколько раз моргаю, не в силах поверить своим ушам.

Миллион долларов? О такой сумме я и мечтать не могла.

От удивления у меня открывается рот. Однако мистер Воан еще не закончил.

– При условии, что она пробудет в Фейридейле два полных месяца. – Он делает паузу. – Сегодня первое сентября. Вам придется остаться в городе до первого ноября, чтобы получить положенную сумму.

– Но... у остальных нет никаких условий... – Я указываю на семью Пирс.

– Должно быть, Лео хотел, чтобы вы получше узнали друг друга, – оправдывается мистер Воан, но у меня в голове все это не укладывается.

– Зачем он притворился мертвым? – внезапно спрашиваю я.

– Что? И как у тебя наглости хватило, мелкая дрянь?! – выпаливает Вики. – Как смеешь ты порочить имя моего мужа, после того что с ним сделала?

– Я ничего не сделала, и вы все это знаете. – Я поднимаюсь на ноги, инстинктивно хватаясь за свою сумочку. – И он притворялся. Давайте называть вещи своими именами. Но чего я не понимаю, так это ради чего, – раздраженно продолжаю я, оглядываясь по сторонам. – Зачем вынуждать меня приезжать в Фейридейл и удерживать здесь два месяца? Почему так важно, чтобы я жила здесь?

– Лео хотел...

– О, пожалуйста, избавьте меня от этой отрепетированной речи. – Я закатываю глаза. – Ему было плевать на меня. Поэтому возникает закономерный вопрос. Зачем вообще надо было связываться со мной? Чего вы от меня хотите?

Все они смотрят на меня с неприкрытым презрением, и я понимаю: с меня хватит.

Резко повернувшись, направляюсь прямо к выходу, открываю дверь и щурюсь от яркого солнца. Но не успеваю пройти и пары шагов по улице, как мистер Воан бросается за мной.

– Мисс Дарси! Если покинете Фейридейл до истечения двух месяцев, то лишитесь наследства. Полностью, – говорит он снисходительным тоном.

– Ну и что? Вам-то какое дело? Почему вы так настаиваете, чтобы я осталась, хотя сами едва меня терпите? Вы, Вики и все остальные в этом проклятом доме.

Обычно я никогда не ругаюсь. Видимо, сказывается воспитание монахинь. Но когда меня так откровенно провоцируют, плохие слова сами собой вырываются наружу.

Вики спешит присоединиться к нам, а Грейс и Август следуют за ней.

– Отпусти ее, Мордехай. Пусть уходит. И потеряет деньги. Не хочу больше видеть ее в нашем городе! – Вики приходит в ярость и выплескивает на меня свой яд, не давая мне даже опомниться. – Мы не хотим иметь ничего общего с женщинами легкого поведения.

От такого внезапного оскорбления я столбенею, раскрыв глаза, но, честно говоря, ничего другого от нее ждать не стоило. И хотя при первой встрече Вики вела себя достаточно вежливо, она сразу невзлюбила меня за то, что я указана в завещании, а ее дочь – нет.

– Легкого поведения? Я? Может, сначала взглянешь в зеркало, дорогая Вики? Твоя дочь не очень-то похожа на мистера Пирса, так ведь? У нее глаза того же оттенка, что и у мистера Воана.

Лицо Вики вытягивается, в то время как мистер Воан сжимает губы в тонкую линию.

– Мама! – кричит Грейс, явно не подозревающая о своем истинном происхождении. – Это правда? Скажи, что это не так!

– Дорогая, я... – Вики на мгновение запинается, не находя слов для объяснения, а потом снова поворачивается ко мне с искаженным от злости лицом.

Только что она стояла в полуметре от меня, а в следующее мгновение уже хватает за волосы и дергает изо всех сил.

Я вскрикиваю от боли, но, как ни стараюсь, не могу высвободиться из ее хватки.

– Я должен также упомянуть, что если вы уедете из города, то деньги достанутся Вики и ее дочери, – скучающим тоном добавляет мистер Воан, даже не пытаясь остановить назревающую драку.

Как только смысл его слов доходит до меня, я понимаю, что это значит для ненавистной женщины передо мной и всех ее отпрысков. И хотя поначалу мне не хотелось даже прикасаться к этим деньгам, теперь я позволяю себе побыть мелочной.

– Не волнуйся, – говорю я в перерывах между вдохами, пытаясь отбиться от Вики. – Я никуда не уйду. Деньги и дом мои, – решительно добавляю я, и Вики огрызается:

– Грязная девка! – кричит она и снова набрасывается на меня.

Но сделать это она не успевает. Внезапно чьи-то сильные руки обхватывают меня, с легкостью оторвав от Вики и толкнув ее так, что она падает на пол.

Что...

– Довольно! – гремит голос, и все тут же замирают.

– Хейл, – раздраженно выдавливает мистер Воан, в то время как Грейс восклицает:

– Калеб!

Медленно повернув голову, я оказываюсь лицом к лицу со своим самым страшным кошмаром.

– Отпусти меня, – огрызаюсь я, готовясь к атаке.

– Ш-ш-ш, – шепчет он мне на ухо. – Спрячь свои коготки, Дарси, родная. Нам нужно устроить шоу. – И тут же переключает внимание на мистера Воана. – Я слышал условия завещания, Мордехай. Дарси не покинет Фейридейл. На самом деле моя семья приглашает ее пожить у нас, так что у нее будут свидетели на весь срок.

Пока он говорит, у меня пульсирует в голове.

Пожить у них?

Он имеет в виду... То есть я останусь в поместье Хейлов? Вместе с ним? Где он сможет делать со мной все, что вздумается?

Нет. Ни за что.

Я пытаюсь заговорить, но с ужасом понимаю, что не могу.

Открываю рот, но не издаю ни звука.

В панике оглядываюсь и вижу, что все увлечены спором. Через несколько мгновений мистер Воан выхватывает пистолет и угрожает Калебу, требуя убираться с его территории, иначе он – труп.

Затем раздаются крики.

Грейс плачет.

Вики кричит.

Август тоже наставляет на Калеба пистолет.

Разверзается ад на земле.

Когда мне кажется, что все вот-вот выйдет из-под контроля, Калеб подхватывает меня на руки и уносит прочь.

Только оказавшись на некотором расстоянии от дома Пирсов, я снова могу двигаться и говорить.

– Отпусти меня, – выдавливаю из себя.

К моему удивлению, Калеб ставит меня на землю.

Сам отступает и пристально осматривает меня с головы до ног.

– Тебя не было в хижине, когда я вернулся. – Его голос звучит ровно и четко.

Он мной недоволен.

Холодная дрожь пробегает по спине, и я инстинктивно начинаю пятиться от него.

– Думаешь, я бы осталась после того, что ты со мной сделал? – спрашиваю я, и слезы снова наворачиваются на глаза.

Видеть его таким – таким идеально собранным, с идеальным лицом, идеальным всем – причиняет мне невыносимую боль. Как он может вести себя так, будто ничего не произошло, когда на самом деле произошло все?

– О чем ты говоришь? – хмурится он.

– Не притворяйся, что не знаешь, – обвиняю я и поднимаю руку, чтобы смахнуть слезу со щеки. – Не смей, Калеб Хейл! Я иду к шерифу. Я все ему расскажу и...

– Что, Дарси? О чем ты, черт возьми, говоришь? – повторяет он, и этот вопрос стрелой вонзается мне в сердце.

– Ты изнасиловал меня, – шиплю я. – Ты меня изнасиловал, а теперь смеешь спрашивать, что случилось?

Калеб выглядит так, словно его ударило молнией.

– Прости, что? – переспрашивает он уже мягче, но все таким же непонимающим тоном.

– Ты прекрасно знаешь что. Я видела доказательства, видела кровь. – Я всхлипываю при воспоминании об этом, и боль снова пронзает меня.

– Дарси. – Он делает шаг ко мне, но я выставляю перед собой руку, стараясь удержать его на расстоянии. – Родная, я никогда этого не делал, – говорит он нежнейшим голосом. – Я никогда тебя не насиловал. Ты же не веришь, что...

– Там была кровь, – хриплю я. – А я никогда не была близка с мужчиной. Ты это знаешь. – Стоит мне произнести это, и слезы начинают литься безудержным потоком.

– Кровь была, – подтверждает Калеб. – От твоих ран. Ты упала на камни, Дарси. И сильно поранилась, – объясняет он, снова пытаясь приблизиться ко мне. Но я качаю головой.

– Ты раздел меня. Снял с меня все...

– Да. – Вот оно, признание. – Ты промокла насквозь. А я не мог допустить, чтобы ты простудилась. Только поэтому я знаю все твои раны.

– Но кровь...

– У тебя небольшая рана на бедре. Можешь сама проверить. Вероятно, она продолжала кровоточить даже после того, как я уложил тебя в постель.

Что... Нет... Не может быть.

– Я тебе не верю.

– Дарси. – Он делает глубокий вдох. – Помимо крови, ты чувствуешь боль между ног?

Услышав его вопрос, я хмурюсь и медленно качаю головой.

– Ты вообще чувствуешь там какую-нибудь боль? – продолжает спрашивать Калеб, и я снова качаю головой. – Вот видишь, родная. Ничего не было. Клянусь тебе, – с горечью добавляет он, и, боже, я почти ему верю.

Мои щеки вспыхивают, когда он объясняет, что столько крови, как я видела утром, может быть только после довольно жесткого полового акта, а это привело бы к невыносимой боли. Не знаю, откуда ему все это известно, но должна признать: кроме видимых ран, у меня больше ничего не болит – и уж точно не между ног.

Я чувствую себя глупо, но что еще мне было думать после его вчерашних выходок?

– Но как ты объяснишь свое поведение? Когда ты...

– Когда я... – Он приподнимает бровь.

– Задавал все те неуместные вопросы, говорил, что я твоя плохая девочка и...

– Дарси, – произносит он мое имя с явным испугом. – Родная, я думаю, нам нужно скорее отвезти тебя к врачу. Кажется, ты ударилась головой гораздо сильнее, потому что... ничего подобного не было.

– Что? В смысле? Ты сам это сказал. Намекал... что я легкодоступна. Что я...

– Я никогда такого не говорил, родная. – Калеб раздраженно вздыхает. – Когда мы добрались до домика, начался дождь. Ты споткнулась, выходя из машины, и упала на камни. Пролежала без сознания весь день.

Я ошеломленно моргаю, не веря его словам. Я знаю, что там случилось.

– Это неправда. Тебе стало плохо, и я помогла тебе добраться до хижины. Потом пошла за травами, чтобы приготовить тебе чай, и... Твои глаза. Они были красными!

– Красные глаза? – У него на лице отражается неподдельный ужас. – Дарси, родная, ты меня пугаешь. Ничего такого не было.

– Что? – в шоке переспрашиваю я.

Что он имеет в виду, говоря, что ничего такого не было? Я ведь помню все в мельчайших деталях.

– Я не болел. И ты не ходила за травами. Пожалуйста, вспомни.

Нет, невозможно...

Я ошеломленно смотрю на него, прокручивая в голове события предыдущего дня. Его слова звучат у меня в ушах... перед глазами стоит озлобленное лицо... Я просто не могла такое выдумать.

И все же, мысленно вернувшись к сегодняшнему утру, я вынуждена признать: на улице не было ни следов костра, ни даже золы. Но тогда я не придала этому значения – спешила поскорее уйти.

В то же время мне трудно понять, как все это могло быть плодом моего воображения. Потому что... как?

У меня вырывается стон.

Боже милостивый... Неужели он прав? Неужели все это происходило лишь у меня в голове? Это был еще один сон?

– Дарси... – Калеб зовет меня по имени с такой искренней нежностью, что я не могу удержаться и встречаю его взгляд, в котором вижу лишь правду.

Никакой лжи. Только беспокойство. И это приводит меня в еще большее замешательство.

– Можно мне подойти ближе? – спрашивает он. Боже, сейчас он совершенно не похож на себя вчерашнего – на мужчину из моего сна?

Я коротко киваю, и Калеб, не теряя времени, притягивает меня к своей груди и крепко обнимает.

– Мне так жаль, что я оставил тебя сегодня утром, но мне надо было съездить в город за продуктами. Ты не представляешь, как я испугался, не застав тебя в хижине. Но, пожалуйста, поверь мне: между нами ничего не было. Я бы никогда не прикоснулся к тебе без твоего согласия, ты ведь это знаешь? – шепчет он и отстраняется, чтобы увидеть выражение моего лица.

Так ли это? Знаю ли я?

– Я тебя совсем не знаю, Калеб, – медленно произношу я, пытаясь разложить в голове новую информацию. – И я не доверяю тебе. Теперь понимаю, что было ошибкой садиться к тебе в машину, как и оставаться с тобой наедине...

– Не делай этого. О родная, не говори так. Я хочу, чтобы мы узнали друг друга получше. Вот почему я пообещал Мордехаю, что поручусь за тебя. Хочу, чтобы ты была рядом, – заявляет он.

Я молча смотрю на него, прикусив губу.

– Даже не знаю, – шепчу я.

Разве можно в один момент избавиться от ненависти к кому-то, узнав, что та необоснованна? Что мне теперь делать?

Еще утром я проклинала тот день, когда впервые встретила его, а сейчас из-за его добрых слов и нежного взгляда начинаю сомневаться во всем.

– Я не тороплю. Просто позволь мне позаботиться о тебе, – шепчет Калеб, медленно поглаживая меня по волосам. – У меня нет никаких гнусных намерений по отношению к тебе, Дарси. Напротив. Они самые благородные.

– Что ты имеешь в виду? – Я внезапно отстраняюсь и хмурюсь.

– Именно то, о чем ты подумала, – улыбается он.

Я теряю дар речи. Смотрю на него в упор, но совершенно ничего не понимаю.

Красив ли он? Несомненно. Похож ли на ожившую мечту? Тоже да. И все же в нем скрыто что-то еще – та же зловещая энергия, которую я чувствовала в своих снах и ощущаю сейчас.

Но, быть может, все дело в атмосфере этого городка. Или в том, что с каждым днем я все сильнее и сильнее напоминаю Кэтрин.

Интересно, что я увижу следующим. Призраков? Демонов? Зомби?

– Мы можем узнать друг друга получше, – наконец соглашаюсь я.

Если то был лишь сон, несправедливо возлагать на Калеба ответственность за плоды моего воображения. Но как бы там ни было, я по-прежнему отношусь к нему настороженно. И ко всем чувствам, которые он пробуждает во мне.

Возможно, в этом все дело. Раньше я никогда не испытывала ничего подобного, а потому не уверена, чем вызван этот трепет внутри меня: непреодолимым влечением к Калебу или же первобытным ужасом.

Он широко улыбается.

– Но, – поднимаю палец, – я не собираюсь переезжать в дом Хейлов. Я останусь на Астор-Плейс, – твердо говорю ему. – Мы будем ходить на свидания в многолюдные места. Не знаю, что ты обо мне думаешь, но я не такая современная, как другие девушки. И до свадьбы не стану спать ни с тобой, ни с кем-либо еще.

Его явно забавляет мой список требований, но он не возражает.

– Что-нибудь еще? – усмехается Калеб.

– Вообще-то, да. Мне нужно нотариально заверенное подтверждение твоего финансового состояния. Если ты, как говоришь, серьезно настроен по отношению ко мне, я должна быть уверена, что дело не в моем наследстве.

Он откровенно смеется.

– Ах, моя родная Дарси, ты просто прелесть.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

– Конечно. Ты получишь полный отчет. Могу гарантировать, я не нищий и не охотник за приданым. Так уж случилось, что у меня довольно приличный капитал.

– Ну, – я вздергиваю подбородок, – тем лучше для тебя.

Все еще посмеиваясь, Калеб притягивает меня ближе и так крепко прижимает к груди, что между нами не остается свободного пространства.

Несмотря на случившееся, мое тело отзывается на его близость: сердце замирает, а в животе все странно сжимается.

– Могу я пригласить тебя на свидание прямо сейчас? – шепчет он мне на ухо.

Мои щеки вспыхивают, и я киваю.

– Но сначала навестим врача.

Я не протестую, когда Калеб ведет меня к машине, чтобы отвезти к доктору. В конце концов, меня тоже беспокоит мое состояние.

Как я могла выдумать такие небылицы? Настолько реальные иллюзии?

Клиника находится совсем рядом, а лечащий врач Эммет Бейли, к счастью, оказывается другом Хейлов, и я попадаю к нему без предварительной записи.

– Рана выглядит неплохо, – отмечает он, осматривая мою голову. – Ты правильно сделал, что промыл и перевязал ее, Калеб.

– Могла ли эта травма спровоцировать галлюцинации?

Врач кивает.

– Вполне возможно. Но едва ли есть причины для беспокойства. Я снова перевяжу рану и выпишу лекарство от головной боли. – Затем он показывает мне, как самостоятельно перевязать рану после того, как приму душ, и советует прийти еще раз, если у меня снова возникнут галлюцинации.

Калеб стоит, прислонившись к стене, и внимательно наблюдает за каждым движением. От него исходит напряжение, и даже доктор Бейли чувствует это – прежде чем прикоснуться ко мне, поглядывает на него в поисках одобрения. И каждый раз Калеб едва заметно кивает, словно это молчаливое согласие стоит ему неимоверных усилий.

– Давайте займемся другими ранами, – говорит доктор Бейли и просит меня показать глубокую рану на бедре.

– Пожалуй, на сегодня хватит, Эммет, – прерывает его Калеб низким голосом. – Уверен, с этим Дарси справится сама.

Мгновение на лице доктора Бейли читается замешательство, но потом он делает шаг назад, поднимая руки в примирительном жесте.

– Конечно, – с готовностью соглашается он и докладывает в мою сумку еще несколько бинтов.

Спустя несколько минут мы выходим из кабинета. Калеб ощутимо напряжен, его кулаки прижаты к бокам, а я не могу понять, что его так разозлило.

– В чем дело? – Я хватаю его за рукав, останавливая. – Что-то случилось?

Поворачиваясь, он делает глубокий вдох и пристально смотрит на меня, а его глаза опасно блестят.

– Мне не нравится, когда другие мужчины прикасаются к тебе, Дарси, – говорит он, растягивая слова. – Я думал, что сдержусь ради тебя. Но едва не обезумел, глядя, как он трогает твое хорошенькое личико и нежную шею. – Он вздыхает. – И все еще с трудом сдерживаюсь, – признается он, в его глазах бушуют противоречивые эмоции, которые он так долго прятал в душе.

– Это был всего лишь осмотр, Калеб, – мягко говорю я, слегка похлопывая его по плечу. – Доктор Бейли просто выполнял свою работу.

– Потому что я не выполнил свою, – ворчит он.

Я хмурюсь.

– Я не защитил тебя. Прости меня, сокровище, – шепчет он, обхватывает мое лицо большими ладонями и наклоняется, чтобы поцеловать место рядом с раной.

– Всякое случается, – нервно смеюсь я, а кожу покалывает от прикосновения его губ.

– Но не должно. Только не с тобой. Ни сейчас, ни в будущем, – пылко говорит Калеб. – Это моя обязанность – заботиться о тебе, Дарси, родная. Ты понимаешь?

Я в замешательстве смотрю на него, и мои ресницы трепещут.

Он еще не пригласил меня на свидание, а уже заявляет права?

– Все происходит слишком быстро, Калеб. – Я отстраняюсь и заставляю себя улыбнуться.

Он прищуривается, глядя на меня.

– Не думаю, что ты правильно поняла меня, Дарси. – Он выделяет интонацией каждое слово. – Ты принадлежишь мне, – рычит он. – Я буду ждать сколько угодно, но ни на секунду не забывай, что ты моя.

Я поджимаю губы, не зная, что на это ответить. Если запротестую, Калеб станет еще более властным, поэтому лишь неуверенно улыбаюсь.

Калеб Хейл – загадка, которую я не могу разгадать.

И не стоит забывать о том, что мне трудно отличить реальность от выдумки и я не знаю, как понять его самого или его намерения.

Когда мы садимся в машину, Калеб предлагает пообедать в одной из менее популярных закусочных в городе – и устроить наше первое официальное свидание.

Я соглашаюсь, хотя после последнего посещения закусочной мне меньше всего хочется встречаться с горожанами, которые считают меня приспешницей дьявола.

– Ты сегодня тихая, – замечает Калеб, ведя машину. – Рана еще тревожит?

Я качаю головой.

– Просто обдумываю вчерашний день, – признаюсь я.

– Я думал, мы оставили это в прошлом.

– Да, но... – Делаю глубокий вдох. – Боюсь, со мной что-то не так, Калеб, – говорю я. – Такое происходит не в первый раз – эти галлюцинации...

– Что ты имеешь в виду? – Он, нахмурившись, оборачивается на меня.

– Все началось после приезда в город. Вокруг меня происходят странные вещи, и я не уверена, мерещатся они мне или же... – Я прикусываю губу от дурного предчувствия. – Но все видели, как умер Лео Пирс, и это было ненормально. Я больше не знаю, что реально, а что нет...

– Дарси. – Мое имя на его губах звучит как нежная ласка. Притормозив, Калеб сворачивает на обочину, чтобы уделить мне все свое безраздельное внимание. – С тобой все в порядке. – Он берет мою руку и большим пальцем массирует точку, где бьется пульс. – Ты оказалась в новом месте, а местные ведут себя просто ужасно по отношению к тебе. Неудивительно, что ты испытываешь небольшой стресс.

– Думаешь, это стресс? – шепотом спрашиваю я.

– Думаю, ты потрясена. Может быть, смерть Лео повлияла на тебя сильнее, чем тебе кажется? – предполагает Калеб с натянутой улыбкой.

– Но как кто-то мог просто взять и загореться? – бормочу я, потому что события прошлого дня все еще свежи в памяти. – И самое главное, почему людей это не волнует? – наконец задаю вопрос, который мучил меня с самого начала.

Не считая нападок от семейства Пирс, никто особо не удивился – ни его внезапным воскрешением, ни последующей за этим смертью. Никто не попытался вмешаться и помочь ему. Все просто наблюдали со стороны. Как будто это в самом деле было обычное зрелище.

Потом случилась та стычка в закусочной: поначалу шутки завсегдатаев были непристойными и плоскими, но стоило мне только намекнуть, что я настоящая ведьма, как всех обуял страх.

– Жителям Фейридейла не привыкать к необъяснимым смертям. Так же, как и... к оккультным взглядам на жизнь.

– Что ты имеешь в виду? – хмурюсь я.

– Это сложно объяснить. Ты должна сама увидеть и понять, – усмехается Калеб.

– Ну не уверена, что хочу это увидеть, – ворчу я, с ужасом думая о том, что пообещала провести здесь следующие два месяца.

– Тебе не о чем беспокоиться, пока ты здесь, моя родная Дарси, – говорит он. – Возможно, существуют некие силы, неподвластные нашему пониманию. Может быть, есть черное и белое, тьма и свет, добро и зло. Может быть, они иногда сталкиваются друг с другом... Но ты, ты всегда будешь в безопасности среди серой зоны.

Облизывая губы, я пристально смотрю на него и пытаюсь расшифровать скрытый подтекст его слов.

– Хочешь сказать, в этом городе есть зло?

Его губы изгибаются в самодовольной улыбке.

– Зло? – задумчиво повторяет он. – Если и есть, я позабочусь о том, чтобы тебя оно не коснулось. – Калеб игриво подмигивает мне, и мои щеки заливаются ярким румянцем. – А теперь давай раздобудем тебе еды. Каким парнем я буду, если позволю своей любимой голодать, согласна?

– Эй, – пихаю его локтем в бок, – кто сказал, что ты мой парень? Я пока ни на что не соглашалась. – Я с трудом сдерживаю улыбку.

– О, но согласишься, моя родная Дарси, – усмехается он, заводя двигатель. – Обязательно согласишься.

По дороге на городскую площадь мы обмениваемся поддразниваниями и много смеемся. Незаметно для себя я постепенно расслабляюсь, забывая о прежних опасениях по поводу Калеба.

Он красив, обаятелен и весьма льстив. Я чувствую, что все больше и больше поддаюсь его чарам, но стараюсь не забывать о том, что он так и не ответил на мой вопрос о смерти Лео и о реакции людей на нее.

Какие еще странные смерти случались в Фейридейле?

Вскоре мы добираемся до площади и замедляемся, заметив толпу людей перед памятником Фейридейлу.

– Что происходит? – спрашиваю я, глядя вперед.

Калеб пожимает плечами.

– Можем посмотреть. Закусочная находится в той же стороне.

Припарковавшись у обочины, Калеб обходит машину, чтобы открыть мне дверь, и берет меня за руку. Его прикосновение снова посылает электрический разряд по всему моему телу.

И, судя по тому, как вспыхивают его глаза при взгляде на меня, он чувствует то же самое.

Никто из нас не произносит ни слова, когда Калеб обхватывает пальцами мое запястье, слегка сжимает его и подносит ко рту. Удерживая меня в плену своего пристального взгляда, он медленно – очень медленно – прижимает губы к точке, где бьется пульс, и дарит мне короткий, но чувственный поцелуй.

Я настолько остро улавливаю каждое его движение, что от прикосновения его губ к моей коже начинаю задыхаться. Дыхание становится коротким и прерывистым, а разум затуманивается.

Едва я оказываюсь в плену его чар, как реальность словно меняется, заставляя меня вздрогнуть.

Это длится всего секунду, но все вокруг нас распадается, становится черным и мрачным. Мир застилает тьма, а непроницаемо-черные глаза Калеба в считаные секунды заполняет мерцающий голубой оттенок, а затем из них струится что-то алое – кровь.

Я моргаю, и все возвращается в норму.

Его губы все еще прижимаются моей коже. Калеб переводит взгляд на мой рот, и я вдруг задаюсь вопросом, что бы я почувствовала, если бы...

По щекам разливается жар, и я быстро отворачиваюсь. Но все же успеваю заметить неприкрытый голод у него на лице.

– Идем? – Калеб кладет мою ладонь на сгиб своего локтя и ведет меня к толпе.

Я пытаюсь улыбаться и сохранять невозмутимый вид, но это нелегко.

Никогда в жизни я не испытывала столь противоречивых эмоций, и дело не только в том, что мне неловко от мужского внимания. Просто Калеб Хейл действует на меня как дурман; он манит и завораживает, пока я не перестаю замечать все вокруг.

И если уступлю, если приму эту новообретенную зависимость, боюсь, уже никогда не стану прежней.

Мои размышления прерывает зрелище, разворачивающееся вокруг памятника. Люди кричат и проклинают друг друга, а их голоса становятся все громче и громче, и на них уже невозможно не обращать внимания.

Мертвец.

Убийство.

Убийца.

Калеб хмурится и, взяв меня за руку, притягивает к себе.

– Держись ближе ко мне, – шепчет он.

За несколько шагов мы оказываемся в первом ряду, и перед нами открывается настоящая бойня.

Моя рука взлетает ко рту, а дыхание перехватывает.

Памятник ангела с распростертыми крыльями полностью покрыт кровью.

Кровью, которая струится с трех оскверненных тел, насаженных на вершину статуи.

Но что самое страшное? Я узнаю каждого из них.

– Калеб... Какого черта здесь происходит? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– Не смотри, – говорит он, стискивая зубы, и пытается загородить меня.

– Нет, не надо, – останавливаю его. – Я знаю их. Всех троих, – с трудом выговариваю я.

И первая из них – Вики. Из ее груди извлекли внутренние органы, а полость набили газетными вырезками, пестревшими нелестными описаниями ее жизни.

Мошенница. Воровка. Блудница.

Каждый отрывок отображал один грех, в котором она якобы повинна.

Я сглатываю. Зрелище столь же жалкое, сколь и ужасающее.

У нее на лице навеки застыла гримаса боли: рот открыт, глаза широко распахнуты, – и я задаюсь вопросом, не пытал ли ее убийца перед тем, как убить.

Как бы отвратительно она ко мне ни относилась, я никому бы не пожелала подобной смерти.

Но дальше еще хуже.

Один из мужчин нанизан прямо на крыло ангела. Заостренный камень насквозь пронзил живот.

Я знаю его. Узнаю в нем человека из закусочной, который накануне шлепнул меня по заднице.

Но если смерть этих двоих можно посчитать случайным совпадением, поскольку они оба жили в Фейридейле, то третий человек разрушает это предположение.

Он сам распростерся у ног ангела, а его голова лежит на каменных коленях – очень аккуратно отсеченная от остального туловища. И все же я прекрасно помню его черты, сальные волосы и налитые кровью глаза.

Именно этот мужчина украл мой багаж на вокзале в Ипсуиче.

И как бы мне ни хотелось думать об этом, мысли сами лезут в голову.

Всех несчастных объединяло что-то одно.

И это... я.

Горожане крестятся, снова и снова читая «Аве Мария». Несколько смельчаков выходят вперед, чтобы помочь шерифу убрать тела со статуи.

Они успешно снимают тело Вики и второго мужчины, но, дойдя до третьего, на мгновение останавливаются, потому что не узнают его. Поскольку он не местный, они начинают обыскивать его карманы в поисках документов.

– Что это? – спрашивает один из смельчаков, когда из переднего кармана трупа что-то выпадает.

– Записная книжка. – Шериф хмурится и наклоняется за ней. В тот момент, когда она оказывается у него в руках, я отчетливо осознаю, что это мой дневник. – Дарси О'Салливан, – читает он имя на первой странице.

Я замираю. Калеб еще крепче прижимает меня к себе, несомненно догадываясь о том, что последует дальше.

– А это не та приезжая?

– Незаконнорожденная девчонка Пирса.

– Чтоб меня! Он же из-за нее загорелся! – восклицает другой.

– Она не виновата! – кричит кто-то, пока другой мужчина утверждает, что это сделала я.

– Нужно допросить ее, шериф!

– Нам лучше уйти, – шепчет Калеб мне на ухо и начинает медленно уводить меня подальше от толпы, чтобы остаться незамеченными.

Голоса становятся все громче и громче, пока внезапно не смолкают.

– Это она! – раздался громкий мужской голос, и, обернувшись, я вижу, что все указывают на меня пальцами.

– Быстрее! Хватайте ее! – хором кричат они и спешат догнать нас.

Но Калеб опережает их, подхватывая меня на руки и стремительно устремляясь вперед. Он в прекрасной физической форме, так что нам требуется всего пара секунд, чтобы добраться до машины.

Распахнув дверцу, он сажает меня в салон, а сам перебегает на другую сторону и прыгает на водительское сиденье.

– Держись, родная. Придется разогнаться.

Калеб заводит двигатель, быстро переключает передачу и гонит в противоположном направлении от толпы, которая бежит за нами.

Меня бьет крупная дрожь – и от шока при виде убитых тел, и от реакции людей, обвиняющих во всем меня.

Я знаю, что непричастна к убийствам – во всяком случае, те трое умерли не от моих рук, – но не могу избавиться от ощущения, что их смерть на моей совести.

Так или иначе, я являюсь связующим звеном.

Но как?

Когда мы проезжаем мимо памятника, я замечаю кое-что еще. Рядом с телами стоит тот пожилой мужчина, которого я видела на похоронах и который разговаривал с Вики и мистером Воаном. Но несмотря на их, казалось бы, дружеское общение, сейчас он смотрит на тела с полным безразличием.

В правой руке у него трость, и что-то на ее набалдашнике ярко вспыхивает на солнце, почти ослепляя меня.

Я моргаю, избавляясь от рези в глазах, и наши взгляды встречаются.

Его губы приподнимаются в самодовольной ухмылке, и он медленно шевелит ими, словно произнося какое-то слово.

– Скоро, – разбираю я.

Что это, черт возьми, значит?

Глава восьмая

К тому времени, как Калеб подъезжает к Астор-Плейс, я все еще не пришла в себя. И так потрясена, что мне хочется просто запереться в спальне, подальше от всех, и никогда оттуда не выходить.

Но больше всего я возмущена тем, что согласилась остаться в Фейридейле на два месяца. Почему, во имя всего святого, я приняла их условия?

Потому что ты мелочная. И потому что речь идет о миллионе долларов.

Технически мелочность отпадает, поскольку Вики больше не претендует на наследство. Но миллион долларов.

Один. Миллион. Долларов.

Какой дурак откажется от такой суммы? И всего-то из-за двух месяцев в этом богом забытом месте.

Еще утром я была уверена, что продержусь этот срок, сейчас уже сомневаюсь.

Странные смерти? Сколько еще странных смертей может произойти в маленьком городке?

А если добавить к этому череду странностей, которые творятся вокруг меня, то я либо действительно схожу с ума, либо в Фейридейле что-то нечисто.

Что там Калеб говорил насчет оккультизма?

При мысли об этом у меня по спине пробегает холодная дрожь. И все же не стоит это игнорировать.

Особенно теперь.

– Я не хочу оставлять тебя здесь, Дарси. Тебе лучше побыть с нами, – говорит Калеб, помогая мне выйти из машины.

Я качаю головой.

– Ты уже знаешь ответ. Со мной все будет хорошо и здесь. Если шериф вызовет меня для дачи показаний, я пойду. Я не виновата, так зачем мне прятаться?

– Я не говорю, что ты виновата. Знаю, что нет. Но они этого не знают. Ты видела, как повели себя эти люди...

– Да. Но это не значит, что я должна прятаться, словно правда сделала что-то плохое, – вздыхаю я.

– Позволь мне хотя бы остаться на ночь, – предлагает Калеб, и мои брови удивленно взлетают вверх.

– Ты же знаешь, что я не могу, – тихо говорю я, изо всех сил стараясь не покраснеть. – Это неприлично. А я не хочу подпитывать сплетни. Мне нужно продержаться здесь еще два месяца.

Он поджимает губы, явно недовольный моим решением.

– Я буду спать в другой спальне, – продолжает уговаривать Калеб, но я остаюсь непоколебима.

– Мне и так неловко, что тебе пришлось заботиться обо мне прошлой ночью. Что ты... – Я замолкаю, чувствуя, как румянец, без сомнений, заливает меня с головы до ног. – Что ты раздел меня, – шепотом добавляю я.

На его губах появляется понимающая усмешка.

– Если тебе станет легче, Дарси, родная, – говорит он, потом делает шаг вперед и медленно скользит пальцами по моему лицу, – то я пытался сохранить твою невинность.

– Ты... Правда? – Я удивленно моргаю.

Калеб медленно кивает, приподняв уголки рта.

– Я сделал все возможное, чтобы не поставить тебя в неловкое положение, – шепчет он, наклоняясь вперед. – Хотя должен признать: бороться с искушением было... мучительно.

– Что ж. – Я прочищаю горло, каждая клеточка моего тела вибрирует от его близости. – Рада слышать, что ты так благороден, – с трудом сглотнув, говорю я.

– Пока что, – шепчет он, лукаво подмигивая.

– Что? – вскрикиваю я.

– Рядом с тобой мне трудно оставаться джентльменом, Дарси. Но ты ведь именно этого и хочешь, верно? Правильного, добродетельного, скучного джентльмена.

– Разве не все этого хотят? – возражаю я тихо, хотя даже мне слова не кажутся убедительными.

– Ты только думаешь, что хочешь этого, родная, – произносит он низким обольстительным голосом. – Но я знаю, что тебе на самом деле нужно.

Мой пульс учащается от его близости и пристального взгляда.

– И что же? – медленно спрашиваю я, стараясь скрыть волнение в голосе.

– Тебе нужен мерзавец, а не джентльмен, – хрипло говорит Калеб и встречается со мной взглядами. – Тебе нужны порочность и грех, моя родная Дарси. Кто-то, кто будет преклоняться перед твоей невинностью и в то же время осквернять ее.

Я смотрю на него, не в силах подобрать достойный ответ. Не тогда, когда разум посылает тревожные звоночки, а тело пылает от его близости. И каждое его слово, каждая угроза, которая звучит как медленное соблазнение, лишь подпитывают разгорающееся во мне пламя.

– Осквернять? Из твоих уст это звучит так... жестоко, – нервно смеюсь я. – Мы больше не в Средневековье.

– Нет? А жаль, – отвечает он серьезным тоном. Потом внезапно наклоняется ко мне, касаясь губами мочки моего уха. – Насилие и секс неразрывно связаны. Это наши первобытные потребности. Один и тот же импульс, заставляющий двигаться вперед, – тихо шепчет Калеб. – То же желание брать и обладать.

– Я... даже не знаю. – Я сглатываю, чувствуя, что ступаю на совершенно чужую для меня территорию.

– Но узнаешь, – говорит он, отстраняясь.

Я ожидаю увидеть на его лице довольную насмешку от того, что заставил меня разволноваться, но там лишь пугающая напряженность, от которой у меня перехватывает дыхание.

– Спокойной ночи, родная Дарси. Я тебе приснюсь. – Калеб подносит мою руку к губам и целует ее, как раньше, не сводя с меня глаз.

Его губы слегка кривятся, когда он чувствует мой неровный пульс, но больше ничего не говорит. Провожает меня до двери и возвращается в машину только после того, как я оказываюсь в надежно запертом доме.

Как и в первый день, спешу к окну своей спальни, отодвигаю занавеску и наблюдаю, как его автомобиль исчезает за холмом.

Сердце бешено бьется в груди. Я прижимаю ладони к щекам и ощущаю, насколько они горячие.

– Черт, – бормочу я и направляюсь в ванную, чтобы ополоснуться холодной водой.

Как только закрываю кран, слышу очень знакомый звук.

– Мяу!

Следуя на звук, я натыкаюсь на Мистера Мяу. Прямо у себя дома.

Он сидит на кухонном столе, с невозмутимым видом вылизывая лапу, и смотрит на меня довольным взглядом.

– Как ты сюда попал? – спрашиваю я, пораженная его появлением.

– Мяу... – Котик приближается и ласково трется мордочкой о мою талию.

И тут я вспоминаю, что впервые увидела его у Старой Церкви. Видимо, он часто здесь бывает, потому что у него, очевидно, нет хозяина.

Но если так, что он делал в хижине? Она находится на окраине Фейридейла, довольно далеко отсюда.

Я отчаянно пытаюсь сообразить, как такое могло случиться, но когда смотрю в большие глаза котика, не нахожу в себе сил вышвырнуть его.

Я же хотела оставить его себе, не так ли?

Должно быть, он очень умен, раз нашел меня.

Улыбнувшись, беру его на руки и прижимаю к груди.

– Хорошо, что ты здесь, Мистер Мяу. Отныне я буду о тебе заботиться, – воркую я, подходя к кухонным шкафчикам, чтобы достать несколько баночек с едой, и разогреваю ее.

Кое-что для него, а что-то для себя, потому что мне так и не довелось поесть.

Когда еда готова, я позволяю Мистеру Мяу поесть со мной за одним столом, нарушая тем самым все правила столового этикета. На самом деле я удивлена его примерным поведением. Он не пытается сунуть нос в мою тарелку и строго придерживается своей порции.

– Ты хороший мальчик, верно? – улыбаюсь я и треплю его по белому пятнышку.

Повернувшись, он облизывается и издает громкое мяуканье, словно показывая, что такая ласка ему по душе. Поэтому я продолжаю поглаживать его.

Одинокий ужин превращается в довольно оживленную трапезу. Может, я и не понимаю, что мне хочет сказать Мистер Мяу, но язык его тела вполне однозначен. Он льнет ближе, когда ему что-то нравится, и уклоняется от прикосновений, если ему не нравится.

Он такой умный.

Когда мы заканчиваем ужинать, я мою тарелки. Затем снова беру котенка на руки и поднимаюсь в спальню.

Достав из сумочки бумагу и карандаш, начинаю составлять список дел, которые нужно сделать теперь, когда я решила провести следующие два месяца в Фейридейле.

Сперва я должна найти телефон и позвонить в школу-интернат, Эллисон и монахиням. Не хочу, чтобы они обо мне беспокоились.

Я сильно сомневаюсь, что директор даст мне такой длительный отпуск, и если она решит меня уволить, я соглашусь с ее решением.

Ради бога, это же миллион долларов. Даже представить не могу, что буду делать с такими деньгами.

Может, стоит купить дом и найти работу на полставки, а остальное инвестировать?

Хм... Вариантов бесконечное множество. Но одно я знаю точно: деньгами нужно распорядиться разумно. Немало случаев, когда люди теряли деньги так же легко, как получали их.

Составив список дел, я недолго болтаю с Мистером Мяу, хотя в ответ слышу лишь мяуканье. А когда ночь наконец вступает в свои права, начинаю готовиться ко сну.

Я осторожно снимаю повязку и осматриваю рану.

Но, к моему удивлению, не нахожу ни одной ссадины, о которых говорил доктор Бейли. По правде говоря, глядя в зеркало, я лишь задаюсь вопросом, не в освещении ли дело, потому что на коже ничего нет.

Она такая же безупречная, как и раньше.

Нахмурившись, я снимаю платье, осматриваю все тело и не вижу никаких повреждений. Ни кровоподтеков, ни ссадин.

Неудивительно, что боль в ребрах со временем утихла. Изучая себя сейчас, я не нахожу даже малейшего намека на синяки.

Даже рана на бедре исчезла.

– Что за... – бормочу я себе под нос.

Неужели все это случилось лишь у меня в голове?

Но этого быть не может. Калеб своими глазами видел раны, а доктор Бейли обработал одну из них на голове. Осмотрел ее и перевязал.

И это было всего несколько часов назад.

Как, во имя всего святого, травмы просто исчезли?

Подумав, что расслабляющая ванна поможет, я набираю горячую воду и погружаюсь в нее.

Но все напрасно.

Мои мышцы по-прежнему напряжены, а в голове царит полная неразбериха из-за событий последних дней.

У меня нет и следа ран! А ведь еще утром тело покрывали множество порезов, царапин и ушибов.

Возможно, будь это единичным случаем, я бы не переживала так сильно, – хотя, что уж скрывать, это в любом случае дико, – а если сложить все происходящее вместе... Не могу избавиться от ощущения, что упускаю из виду нечто важное.

Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох и возвращаюсь к самому началу, пытаясь понять, что здесь происходит. Первым тревожным звоночком стало то, что меня вызвали в Фейридейл, уверив, что мой биологический отец умер, но, как оказалось, он только притворялся мертвым. Как ни посмотри, это был преднамеренный поступок.

Вопрос лишь в том, зачем ему это...

Сразу после этого происходят садистские убийства. Сначала мистер Пирс. Затем Вики и двое мужчин. Я догадываюсь, что являюсь связующим звеном, но не понимаю почему.

Ответ приходит сам собой. Все они пытались мне навредить. Мистер Пирс угрожал мне, точно как Вики, которая к тому же напала на меня. Мужчина на вокзале украл мой багаж, а посетитель закусочной искоса посмотрел и ущипнул за ягодицу.

Все четверо сделали мне что-то плохое.

Но поскольку я сама никого не убивала, значит, кто-то другой приложил руку к их смертям, да еще и в такой извращенной форме.

Но кто?

Единственный, кто хорошо ко мне относится, – это Калеб. И он был со мной в кабинете врача.

Но что было до этого?

Я моргаю, когда эта мысль внезапно приходит мне в голову.

Никто не сказал, как долго провисели тела.

Калеб очень скрытен в том, что касается его жизни и дел, и это заставляет меня задуматься...

Мне страшно даже развивать эту мысль. Конечно, он неспособен на что-то столь чудовищное.

Но, по словам мистера Воана, Калеб недавно вернулся с войны, и я уверена, там ему приходилось делать... всякое.

Или взять вчерашний день – точнее, мою версию вчерашнего дня.

Несмотря на то что сегодня он вел себя идеально – был игрив, флиртовал и, казалось, искренне заботился о моих интересах, – я не могу перестать думать о другой его стороне... О том, что, как он сказал, было всего лишь плодом моего воображения.

Но разве могла я представить, что он поведет себя подобным образом? Как могла допустить даже мысль, что мужчина будет так со мной обращаться?

Что-то здесь явно не сходится...

Да, он привлекает меня на каком-то глубинном уровне. Но в то же время страшно пугает.

– Мяу... – Мистер Мяу открывает головой дверь, проскальзывает внутрь и подходит к краю ванны.

– Тоже хочешь принять ванну? – Я улыбаюсь, отгоняя все волнения.

Перегнувшись через бортик, хватаю Мистера Мяу и затаскиваю его в воду. Но стоит мне немного намочить его, как он издает испуганное мяуканье и прыгает на меня.

К счастью, котик не выпускает когти и не причиняет мне вреда. Просто обнимает меня за шею своими маленькими лапками и прижимается к моему голому торсу.

– Немного воды тебе не повредит, – усмехаюсь я.

Всего несколько мгновений в его присутствии, и вот я уже чувствую прилив сил.

Мне все же удается погрузить его в воду и вымыть шерстку, поглаживая животик так, как ему нравится.

Когда ванна остывает, я снова беру его на руки, и мы оба вылезаем. Сначала я сушу полотенцем котика, а потом вытираюсь сама и надеваю ночную рубашку.

– Еще не слишком поздно, но я устала, – бормочу я, целуя его в лоб. – Может, пойдем спать?

Получив одобрительное мяуканье, я кладу его рядом с собой на кровать, обнимаю его и погружаюсь в сон.

Июнь 1790 г., Эссекс, Великобритания

– У тебя только что закончился траур, мама. Мы не должны идти на прием и притворяться, что все в порядке, – пытаюсь убедить маму, когда наша карета с грохотом въезжает на территорию величественного поместья герцога Эссекского. – Это неприлично.

– После всех унижений, которые твой покойный отец заставлял меня терпеть долгие годы, я не вижу в этом ничего неприличного, милая. Я пойду на этот прием и хоть раз в жизнь повеселюсь, не оглядываясь через плечо в ожидании наказания. Прошел уже год, а учитывая репутацию Хавершема, никто не станет меня винить, – фыркает мама, задрав нос, и резко захлопывает веер, тем самым закрывая дискуссию.

Я устало вздыхаю и зарываюсь лицом в бархатную подушку кареты.

После внезапной кончины отца нам пришлось отказаться от лондонского сезона. Формально необходимый срок траура уже прошел, но я считаю, что еще слишком рано показываться в обществе – особенно после неприятных слухов о том, что моя мать приложила руку к его смерти.

Моя старшая сестра Оливия уже замужем и живет в собственном доме, поэтому здесь только моя мать, брат и я. Несмотря на то что титул перешел к моему брату, мать не сдерживает свои тиранические наклонности и следит за всем сама.

– Вот мы и на месте. Это наш шанс начать новую жизнь, – с благоговением выдыхает мать, когда в поле зрения появляется роскошное поместье.

– Скорее твой, – ворчу себе под нос.

Не то что я не люблю маму – люблю. Когда я была маленькой, она всегда защищала меня и пыталась уговорить других детей не обращать внимания на мою эксцентричность и принимать такой, какая я есть. Но она также чрезвычайно властная женщина, которая привыкла добиваться своего.

Даже будучи замужем за моим отцом, мама, при всей своей ненависти к публичному унижению, наслаждалась ролью полновластной хозяйки. Она серьезно относилась к своим обязанностям, так что поместье Хавершем приносило небывалую прибыль. Она нравилась персоналу, ее любили жители деревни, а все знакомые считали ее кем-то вроде феи-крестной.

– Элизабет! – в ужасе восклицает мама. – Это твой настоящий шанс найти подходящую партию. Не ту, что выбрал бы твой отец, – упрекает она. – Он переживал только о своих собственных интересах, а не о твоем благополучии. Но не волнуйся. Я буду рядом и позабочусь о том, чтобы у тебя были только самые лучшие поклонники, – кивает она сама себе, довольная своими рассуждениями.

Я заставляю себя улыбнуться и едва сдерживаю желание закатить глаза.

Мама уже позаботилась о моей сестре и подобрала ей богатого виконта, но я сомневаюсь, что сестра очень счастлива в браке. По крайней мере, именно такое впечатление у меня складывается во время наших встреч. Сестра постоянно сетует матери, что муж все еще посещает ее постель, хотя она уже подарила ему двух сыновей.

Мама, разумеется, посоветовала не перечить супругу и дала ей какое-то снадобье, чтобы сделать ситуацию более терпимой.

Я подслушала их разговор, поскольку мама никогда бы не рассказала мне ничего подобного о семейной жизни – что иронично, ведь однажды и мне придется с этим столкнуться.

Поэтому, видя, как глубоко несчастна моя сестра, я не доверяю материнским представлениям о достойной партии. Может, она и учитывает мои интересы, но свои собственные в конечном счете ставит превыше всего.

Когда наша карета останавливается и открывается дверца, мама выходит первой, а я следом за ней.

– Можешь поверить в то, что мы пробудем здесь следующие две недели? Больше никаких изгнаний, Элизабет. – Мама вздергивает подбородок, закрывая глаза, и у нее на лице появляется выражение истинного счастья.

– Конечно, мама, – киваю я, соглашаясь с ней.

Если для нее это две недели веселья, то для меня – просто пустая трата времени в детской. Отец умер как раз в тот момент, когда я собиралась дебютировать, и сразу после этого мы объявили траур. Поскольку я еще не вышла в свет официально, мне разрешено посещать только дневные мероприятия – чего нельзя сказать о суаре или балах, которые являются главной изюминкой празднеств у герцога Эссекского.

Мы приветствуем хозяев, и нас проводят в покои. Мне кажется странным, что нас селят отдельно: маму в восточном крыле, а меня – в западном.

Пока мы направляемся в комнаты, Мэри следует за мной по пятам, а рядом с ней идет один из лакеев, неся мой багаж.

После того как он заносит сундуки, Мэри дает ему на чай и выпроваживает за дверь.

– Скорее же, он там наверняка задохнулся! – в отчаянии говорю я и хватаю сундук поменьше, чтобы открыть его.

Через секунду появляется Мистер Мяу, вытягивая голову и издавая громкое мяуканье при виде меня.

– Мне так жаль, Мистер Мяу. Ты же знаешь, как мама к тебе относится.

Мне и самой неведомо, как у меня получается прятать его почти год. Обнаружив его на заднем дворе, я так и не смогла с ним расстаться, поэтому забрала в свою комнату и с тех пор кормила его и заботилась.

За этот год он стал моим лучшим другом. Он всегда был рядом, всегда понимающе мяукал или мурлыкал в знак утешения.

Может, мы и говорим на совершенно разных языках, но, как мне кажется, прекрасно понимаем друг друга даже без слов.

Мистер Мяу прыгает на меня и тщательно облизывает мое лицо, показывая, что на самом деле не расстроен поездкой в таком тесном месте.

– У меня есть для тебя угощение, – шепчу я, доставая из складок платья маленький кусочек еды и протягивая его котику.

Его глаза округляются, и он наклоняется вперед, одним махом проглатывая ветчину.

– Я украду для тебя еще, – обещаю я и наконец опускаю котенка на пол.

Я также привезла с собой маленькую подушечку, на которой он может спать, хотя всегда оказывается в постели со мной, а также ошейник, который я заказала специально для него. Вынимая украшение из шелкового мешочка, я снова вспоминаю, что потратила на гравировку все свои деньги.

И все же, надевая ошейник котику на шею, я не нахожу в себе сил сожалеть. Белый кожаный ремешок идеально подходит к белой шерстке, а по центру свисает маленькая серебряная подвеска, на которой выгравировано: «Мистер Мяу Лиззи».

Когда я смотрю на него, мои губы расплываются в широкой улыбке.

– Ох, ну разве ты не красавец, Мистер Мяу? – игриво спрашиваю я.

Будучи самым умным котом, он направляется прямиком к полноразмерному зеркалу на другом конце комнаты и останавливается, чтобы полюбоваться своим отражением.

До появления Мистера Мяу я и подумать не могла, что коты способны узнавать свое отражение, не говоря уже о том, чтобы искать его по собственной воле. И все это явно доказывает, что мой Мистер Мяу не обычный кот.

– Тебе нравится, да? – Я подхожу к нему и сажусь на корточки перед зеркалом.

Клянусь, в этот момент я замечаю, как котик кивает, прежде чем прыгнуть на меня и лизнуть лицо еще раз.

– Теперь ты официально мой кот, – гордо заявляю я и беру его на руки, поглаживая по головке.

Следующие несколько часов я готовлюсь ко встрече с гостями: принимаю ванну и одеваюсь в соответствии с инструкциями мамы.

Она не говорила об этом открыто, но я понимаю, что этот прием – прекрасная возможность подыскать мне потенциального мужа. На самом деле если маме удастся выдать меня замуж до начала сезона, то ей не придется изображать из себя почтенную компаньонку и она сможет продолжать веселиться и делать то, что ей, вдове, никогда не разрешалось при жизни мужа.

И хотя мне прекрасно известны ее замыслы, я не могу с ними согласиться.

Я понимаю, что рано или поздно мне придется выйти замуж. Но как сделать это, если я уже влюблена?

В Амона д'Артана.

С нашей последней встречи прошло больше года, и хотя мы вряд ли увидимся снова, мое сердце замирает от одного лишь воспоминания о его заостренных чертах лица и белоснежных волосах.

Но не только его внешность произвела на меня столь неизгладимое впечатление. Меня покорил его благородный поступок, то, с какой заботой он ухаживал за мной, пока я оправлялась после того жестокого нападения.

Он был добрым, чутким и невероятно обходительным.

Амон таковым себя не считал, однако проявил ко мне больше уважения, чем любой из выдающихся джентльменов высшего света, которые видят во мне лишь племенную кобылу для продолжения рода.

А еще он называл меня «моя Лиззи».

Я так мечтаю услышать эти слова снова, что иногда в ночной тишине, могу поклясться, слышу, как он шепчет их мне на ухо.

Прошел год, а я по-прежнему думаю о нем.

– Вот так, миледи. – Голос Мэри вырывает меня из раздумий.

Я киваю, разглядывая свое отражение в зеркале. Мэри уложила мои волосы в простую прическу, оставив несколько локонов обрамлять лицо.

Поднявшись со стула, я разглаживаю руками складки на платье и наконец надеваю перчатки.

Чему я особенно радуюсь, так это изменениям в моде. Только ради этого стоило бы отложить мой дебют. Больше нет больших обручей, тяжелых париков и вычурных фасонов. Теперь все минималистично, просто, но элегантно.

И дает свободу движений, в отличие от жутких приспособлений, которые приходилось носить раньше.

– Спасибо, Мэри. А теперь пожелай мне удачи, – улыбаюсь я ей, прежде чем выйти за дверь.

Вскоре проходящий мимо слуга перехватывает меня и провожает в салон, где я должна встретиться с матерью и ее светлостью хозяйкой дома. Насколько я понимаю, та предложила игры на свежем воздухе, чтобы познакомить гостей друг с другом, но я сомневаюсь, что этот вариант все еще обсуждается, учитывая сгущающиеся за окном тучи.

– А вот и она. – Фиона, моя мама, поднимается, чтобы поприветствовать меня, а потом подталкивает вперед. – Пожалуйста, позвольте представить вам мою дочь, леди Элизабет Монтфорд, – добавляет она жизнерадостным тоном, обходя комнату и представляя всем присутствующим.

– Рада познакомиться с вами, ваша светлость. – Я делаю реверанс перед герцогиней и натягиваю улыбку, стараясь быть вежливой.

Только после долгой серии бессмысленных светских бесед мне разрешают присесть.

– Не хватает только одного человека, – внезапно произносит герцогиня. – О, а вот и он. Как раз вовремя. – Она хлопает в ладоши как раз в тот момент, когда в небе гремит первый раскат грома. – Хорошо, что у нас есть вдовствующая герцогиня, – беззаботно добавляет она. – В ее-то возрасте она костями чувствует приближение бури, – смеется она, и все остальные следуют ее примеру.

Натянуто улыбаясь, я оглядываю комнату, пока внезапно не встречаюсь... с его глазами.

– Это Амон д'Артан, маркиз д'Омбрэ, – представляет его герцогиня. – Родственник моего мужа. После всех тех событий во Франции^[7] он решил навсегда обосноваться в Англии.

– Добрый день, – кивает он. – Разумеется, я не мог там больше оставаться. – Он одаривает герцогиню улыбкой. – Полагаю, дальше все будет только хуже. Так что лучше убежать, пока есть возможность, – подмигивает ей.

Герцогиня густо краснеет, и меня одолевает ревность.

Начинаются те же бессмысленные представления, и когда очередь доходит до меня, я слегка улыбаюсь ему и приседаю в реверансе.

– Рад познакомиться с вами, леди Элизабет, – произносит он, растягивая слова, и от звука его голоса у меня по телу бегут мурашки.

Но я не понимаю, узнал он меня или нет.

Его присутствие и совершенно неземная внешность вновь пробуждают все мои чувства.

Он точно такой же, каким я его помню. Длинные белоснежные волосы, собранные на затылке, и самые светлые голубые глаза, которые я когда-либо видела. Иногда мне даже чудится, что они мерцают – неестественным светом, из-за чего он становится похож на существо из другого мира, как и в первую встречу.

К сожалению, я не единственная замечаю это.

Каждая женщина в салоне – замужняя, свободная, овдовевшая – чуть ли не падает в обморок, стоит ему обратить на нее внимание.

И уже через секунду после его появления я понимаю: все они строят планы, как затащить его к алтарю – если, конечно, он еще не женат.

Словно прочитав мои мысли, Амон подносит руку к виску, демонстрируя пустой безымянный палец, отчего мои глаза расширяются.

Я неловко сглатываю, а в груди расцветает радость при мысли, что он свободен.

Буря за окном все не утихает, и герцогиня предлагает всем собраться на чай с пирожными. Стоит ей отдать распоряжение, как в комнату врывается толпа слуг с подносами, полными разнообразных пирожных, сэндвичей и, самое главное, чая.

Очевидно, герцогиня все заранее продумала и у нее есть несколько запасных планов на случай, если один из них провалится.

Пока слуги расставляют столики и подносы, гости завязывают разговоры.

Увидев, что мама увлечена непринужденной беседой с каким-то генералом, я оставляю ее и отправляюсь знакомиться с закусками.

– Вы любите сладкое или соленое, леди Элизабет?

Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кому принадлежит голос. И от его низкого рокота мое сердце тут же подпрыгивает в груди.

– И то и другое, – тихо отвечаю я. – Они весьма дополняют друг друга, вы не находите, милорд?

Он подходит ближе, чем положено правилами этикета, и шепчет мне на ухо, касаясь дыханием моей щеки:

– Ты скучала по мне, моя Лиззи?

Слова действуют на меня именно так, как он и рассчитывал: перехватывает дыхание и слегка кружится голова, – но я не могу позволить ему увидеть мое смятение.

– Почему я должна скучать по вам, милорд? – Я встаю к нему вполоборота и слегка улыбаюсь. – Мы не так близко знакомы, чтобы я могла скучать, не так ли? – бормочу я.

Сурово поджав губы, Амон с вызовом смотрит на меня, явно недовольный моим ответом.

– Возможно, это моя вина. Надо было более четко обозначить свою позицию.

– И какую же, милорд? Вам лучше выражаться яснее, – улыбаюсь я.

– Что ты моя, леди Элизабет, – отвечает он с озорной ухмылкой. – И я с удовольствием это докажу.

– Хм-м. – Я отворачиваюсь от него. – Слишком много красивых слов для леди, с которой вы встречались лишь однажды. Откуда мне знать, что это не ваше обычное поведение? Что вы не очаровываете вот так каждую встречную?

– Вы раните меня, леди Элизабет. – Он прикладывает ладонь к сердцу. – И ваше предположение в корне неверно, к сожалению, – продолжает он игривым тоном, а потом наклоняется ниже и прижимается губами к моему уху. – Есть только одна женщина, которую мне хочется очаровать, моя Лиззи. В прошлом. Настоящем. Будущем – и всю оставшуюся вечность.

– Но почему сейчас? Зачем искать меня спустя столько времени? – шепотом спрашиваю я, не в силах скрыть разочарование в голосе.

– Я не собирался пропадать, – тяжело вздыхает он. – Дела... заставили меня уехать. За границу, – поясняет он, придвигаясь ближе. – Я бы приехал к тебе раньше, если бы мог.

В глубине души мне хочется ему верить. Даже понимая, как глупо тосковать по кому-то столь сильно, я ничего не могу с собой поделать.

Всего одна встреча – и он навеки покорил мою душу.

– Ты не давал мне никаких обещаний, – пожимая плечами, говорю я, но слова даются с большим трудом.

– Достаточно было крови, которую я пролил за тебя, – хрипло произносит он. – Крови, которую я проливал бы ради тебя снова и снова. Просто чтобы защитить. Сделать счастливой. Моей.

От его низкого голоса у меня по спине бегут мурашки, и я тяжело сглатываю. В следующее мгновение он случайно задевает мою руку, облаченную в тонкую перчатку. И хотя наша кожа не соприкасается, я все равно ощущаю мощный импульс. Он настолько силен, что я невольно поворачиваюсь и встречаюсь с ним взглядом, чувствуя, как наше дыхание сливается воедино.

На мгновение, одно короткое мгновение, время будто останавливается.

Люди вокруг исчезают, и в комнате никого не остается – только мы вдвоем, утонувшие в глазах друг друга. Воздух гудит от напряжения, а гроза снаружи гремит в унисон буре, зарождающейся у меня в груди.

Он так близко, но в то же время очень далеко. Мне ужасно хочется прикоснуться к нему, но я знаю, что не должна этого делать.

– Элизабет!

Чары между нами рассеиваются, когда мама подходит, бросает убийственный взгляд на Амона и утаскивает меня подальше от фуршетного стола.

– Больше не разговаривай с ним, – приказывает она. – Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова с ним разговаривала.

Непреклонность в ее голосе шокирует меня. Никогда раньше не видела, чтобы она вела себя с кем-то подобным образом.

– Но почему? – хмурюсь я. – Он друг ее светлости.

– У него плохая репутация, Элизабет. Хуже и представить невозможно, поэтому я запрещаю тебе с ним общаться. – Мама стискивает зубы. А когда оборачивается на Амона и видит, что тот смотрит на меня с неприкрытым голодом в глазах, ее раздражение только возрастает. – Возвращайся в свою комнату. И завтра тоже оставайся там. Я придумаю оправдание для ее светлости... – продолжает она, а я ловлю себя на том, что поглядываю на Амона и его знающую улыбку.

Подмигнув мне напоследок, он поворачивается и выходит из салона. Верный своему слову, он больше ни с кем не общается.

– Ты слушаешь меня, Элизабет? – огрызается мама.

– Конечно, – киваю я. – Ты сказала больше с ним не разговаривать.

– Верно. Это для твоего же блага, дорогая. Он тебе не пара. – Она натянуто улыбается, а потом отправляет меня обратно в комнату.

Задумчиво шагая по коридору, я даже не замечаю, как дверь справа от меня открывается, а чья-то рука хватает меня за запястье и тянет внутрь.

Я уже собираюсь закричать, но тут оказываюсь лицом к лицу с Амоном.

– Что...

– Через два дня будет бал, – шепчет он. Мы стоим так близко, что мне приходится вытягивать шею, чтобы смотреть ему в глаза. – Приходи.

– Не могу, – выдыхаю я. – Мне нельзя, а мама никогда этого не позволит, – объясняю я, разочарованная упущенной возможностью.

Несмотря на то что немного опасаюсь Амона из-за его внезапного исчезновения и предупреждения матери, я не могу игнорировать зародившееся в душе чувство – необъяснимое желание быть рядом с ним. Всегда.

Весь прошлый год я думала о нем, и как бы мне ни не хотелось в этом признаваться даже себе, он покорил мое сердце всего за одно короткое знакомство.

Я хочу танцевать с ним, хочу касаться и чувствовать его дыхание на коже, хочу слушать его шепот, ласкающий мое ухо.

Просто... хочу.

– И ты это получишь, моя Лиззи. У тебя будет все, – как всегда загадками, говорит он. – Это будет бал-маскарад. Я убедил герцогиню устроить его. Так ты сможешь присутствовать, и никто ничего не узнает.

– Но как? Мне нечего надеть и...

– Не переживай о платье. Коробку принесут прямо в твою комнату. В ней ты найдешь все, что может тебе понадобиться, – улыбается Амон, изучая мое лицо таким взглядом, словно мы не виделись целую вечность.

– Почему? – тихо спрашиваю я. – Почему я? Зачем ты это делаешь?

И почему сейчас?

Его улыбка становится шире.

– Именно потому, что ты – это ты. И потому, что это делает тебя моей.

Не успеваю толком осмыслить его слова, как снова оказываюсь в коридоре и направляюсь к своим покоям.

Оставшись в комнате одна, чувствую, как меня охватывает ошеломительный восторг вопреки всем сомнениям.

Амон д'Артан вернулся.

Мне казалось, что мама просто предостерегла меня от Амона, поскольку тот слыл настоящим негодяем, но она, к удивлению, рьяно меня к нему не подпускает.

Не прошло и суток после первого предупреждения, а мама уже пригласила меня к себе в покои для важного разговора, чтобы снова убедить меня держаться от него подальше.

– Я не понимаю тебя, мама. Уверена, маркиз не проявляет ко мне интереса.

– Я видела, как он на тебя смотрел, – шипит она. – Ты не знаешь ни его, ни ему подобных, мое дорогое дитя. – Увидев мое озадаченное выражение лица, мама вздыхает. – Всю свою жизнь я старалась защитить детей от этой стороны жизни.

Я качаю головой.

– Какой стороны? – спрашиваю я в недоумении.

Она машет рукой, закрывая тему.

– Сейчас это неважно. Просто держись подальше от этого человека, ладно? Это для твоего же блага, дорогая.

– Но как? Раз ты молчишь, откуда мне знать, как защитить себя?

– Иди сюда, – говорит мама и притягивает меня к себе, сердечно обнимая. – Ты особенная, Элизабет. Больше, чем можешь себе представить. И поэтому я должна сделать все, что в моих силах, чтобы защитить тебя. Ты меня понимаешь?

Я медленно киваю.

– Пообещай, что не будешь искать с ним встреч, – шепчет она мне в волосы.

– Обещаю, – отвечаю я, и от этой лжи мне становится физически плохо.

Мама никогда не проявляла такой решимости, и хотя логика призывает прислушаться к ее предостережениям, непостоянная – романтичная – часть меня уже приняла решение.

Потому что Амон не просто достойный порицания негодяй, каким его выставляет моя мать.

Он мой спаситель. Мужчина, который преследует меня ночью во снах, а днем в мечтах.

Именно поэтому, когда наступает ночь бала-маскарада, я осуществляю свой план.

– Вы уверены, миледи? – спрашивает Мэри, глядя на меня с беспокойством.

– Можешь идти, Мэри. У меня просто немного болит голова. Думаю, все пройдет, как только я лягу спать, – говорю ей, стараясь, чтобы в голосе прозвучала усталость.

– Если ночью почувствуете себя неважно, пожалуйста, позовите меня, и я тут же вызову врача.

– Конечно. Спокойной ночи, Мэри.

Она медлит еще мгновение, но потом вздыхает и покидает покои.

Выждав еще несколько минут, я вскакиваю с постели и опускаюсь на колени. Затем достаю из-под кровати большую коробку и подтягиваю ее к себе.

Мои губы дрожат от волнения, когда я снимаю крышку и нахожу роскошное черное платье и простую кружевную маску с черным пером.

Сначала надеваю платье, удивляясь тому, как легко у меня это получается без посторонней помощи. Интересно, учитывал ли это Амон, когда выбирал его...

Стоит этой мысли возникнуть в голове, как я понимаю, что он, должно быть, планировал это гораздо дольше, чем показывал, – иначе как бы он достал наряд в столь короткий срок? Да и платье словно сшито специально для меня.

Инстинкт подсказывает отнестись к этому открытию с подозрением, но мне очень льстит такое внимание. Раз он подумал обо всем заранее, значит, говорил правду. Значит, ждал подходящего момента...

На щеках проступает румянец.

Похоже, наша судьбоносная встреча год назад перевернула с ног на голову не только мою жизнь. Возможно, он так же взволнован – очарован мной так же, как я им.

Обмахиваясь веером, я вдруг понимаю, что если хочу прийти на бал вовремя, то пора заняться прической. Когда думаю об Амоне, теряю счет времени, плутая в лабиринте собственных фантазий и грез.

Поскольку Мэри нет, мне приходится самой укладывать волосы, так что я выбираю самую простую прическу: заплетаю несколько косичек, а остальные локоны оставляю струиться по спине. Скандальный выбор для дебютантки – но вполне приемлемый для более искушенной леди. А поскольку сегодня вечером меня никто не узнает, я позволяю себе быть рискованной.

Закончив с волосами, я надеваю маску и тщательно закрепляю ее заколками.

И последний штрих – румяна.

Раз уж я решила стать настоящей скандалисткой, что заявит об этом лучше алых губ?

Подкрасив губы красным, я смотрю на себя в зеркало и уже предвкушаю реакцию Амона.

Черная маска подчеркивает голубизну моих глаз, а красный оттеняет бледную кожу и темные волосы.

В таком виде я совсем на себя не похожа – и все же глаза выдают меня. Но это легко поправимо. Я просто не буду общаться ни с кем, кроме Амона.

Наконец, я надеваю туфли, выхожу из комнаты и быстро направляюсь к лестнице, стараясь оставаться незамеченной.

Звуки оркестра разносятся по всему дому, заполняя каждый уголок; завораживающая мелодия манит к себе, и с моих губ срывается вздох. Возбуждение разливается по венам, и по какой-то причине я знаю, что эта ночь безвозвратно изменит мою жизнь. Станет началом чего-то нового, подобно посаженному в плодородную почву зерну.

Войдя в бальный зал, я легко теряюсь в толпе, но не нахожу нигде Амона.

Сперва пытаюсь искать среди гостей его белоснежные волосы, но многие мужчины носят похожего цвета парики, из-за чего их трудно отличить друг от друга.

Я беру бокал с шампанским и обвожу взглядом зал, удивляясь костюмам. Некоторые выбрали довольно экстравагантные наряды, воплощавшие исторических или мифологических персонажей. Я замечаю Клеопатру, Афродиту, гладиатора и даже римского императора. Однако большинство гостей предпочли простые маски и лишь смену прически, чтобы их можно было узнать.

По моей спине пробегает едва уловимая дрожь.

– Кого-то ищешь?

Я чувствую его раньше, чем слышу низкий рокочущий голос. Жар его тела окутывает меня, заставляя трепетать каждую клеточку.

– Может быть, – дерзко отвечаю я и резко поворачиваюсь к нему.

При виде него мои глаза расширяются.

Его волосы выкрашены в черный, под стать маске, скрывающей идеально выточенные черты. Как и я, он одет во все черное, и лишь его светлые глаза выделяются на общем фоне.

– Выглядишь, как всегда, потрясающе. – Амон берет мою руку, обтянутую перчаткой, и целует костяшки пальцев.

Мой пульс учащается, и я теряю дар речи под его взглядом.

Целый год я представляла нашу новую встречу, репетировала речь, которую скажу ему, если мы когда-нибудь увидимся вновь. Но теперь, когда он стоит передо мной во плоти, я не могу подобрать слов.

Что я могу знать о флирте, обаянии или остроумии, если редко общалась с кем-либо, не говоря уже о мужчинах?

– Тебе не обязательно говорить что-то остроумное, чтобы полностью завладеть моим вниманием, моя Лиззи, – шепчет Амон, касаясь моей руки. Его теплое дыхание проникает сквозь кружевную перчатку и ласкает обнаженную кожу. – Достаточно просто существовать, и я буду смотреть лишь на тебя одну, – добавляет он, а потом подходит ближе и заправляет прядь волос мне за ухо.

От его близости у меня кружится голова – или, быть может, это из-за шампанского?

– Давай потанцуем, – внезапно предлагает он и, не дожидаясь ответа, уводит меня.

Он выделяется среди толпы людей своим высоким ростом и атлетическим телосложением. И даже без узнаваемого цвета волос я бы нашла его – всегда найду.

– А я тебя, – говорит он, и его глаза напряженно мерцают.

– Хм? – Я моргаю.

– Где бы ты ни была, куда бы ни пошла... – Он замолкает, пронзая меня взглядом. – Кем бы ты ни была. Я найду тебя. Обещаю. Всегда.

Мои губы растягиваются в улыбке, а щеки заливает румянец.

Можно ли быть еще более обаятельным?

Он кружит меня, повинуясь такту музыки, посреди танцевального зала; от быстрых движений у меня учащенно бьется сердце и пылает лицо. И все же именно наши едва заметные прикосновения воспламеняют меня сильнее всего: как его грудь слегка прижимается к моей, как моя маленькая ладонь тонет в его большой сильной руке, как гармонично сливаются наши тела, словно две половинки одного целого.

Из меня вырывается смешок, когда медленная мелодия сменяется веселой и Амон увлекает меня в другой танец, не останавливаясь ни на мгновение. Наши взгляды встречаются, и мы одновременно улыбаемся друг другу. Он смеется, наслаждаясь моментом, а я вторю ему.

Несмотря на неизменную суровость, которую я привыкла видеть, сейчас Амон кажется расслабленным, а на губах его играет беспечная улыбка, которую он вряд ли дарил кому-то еще. Он выглядит так, словно вернулся домой, – чувствует себя уютно, легко и беззаботно.

Мы оба смеемся, полностью отдавшись музыке, наслаждаясь свободой ночи и моментом чистейшего счастья.

К тому времени, когда вновь звучит медленная музыка, я уже тяжело дышу, но Амон продолжает с присущей ему плавностью покачиваться в такт нотам.

Он пристально наблюдает за мной – и бросает ненавистные взгляды на каждого мужчину, который осмеливается подойти ближе ко мне.

Однако он не единственный, кто ревнует. Все присутствующие женщины пялятся на него, как на восьмое чудо света. До моих ушей доносятся их перешептывания – все знают, что это Амон, но никто не догадывается, кто его таинственная партнерша.

Амона ничуть не волнует интерес, который он пробуждает у женского пола. Его безраздельное внимание принадлежит исключительно мне – он даже ни разу не соблазнился видом обнаженных шей и слишком глубокого декольте, – и это бесконечно восхищает меня. Вселяет небывалую уверенность и позволяет впервые в жизни почувствовать себя красивой – желанной.

– Никогда не видел ничего прекраснее тебя, Лиззи, – говорит он, притягивая меня ближе. – Никогда не сомневайся в этом.

И вот она, его сверхъестественная способность угадывать мои мысли. Будь я такой же суеверной, как мама, то подумала бы, что он вовсе не человек. К сожалению, я предпочитаю более реалистичный подход, основанный на доказательствах и фактах.

Мужчина передо мной, несомненно, загадочен и слишком привлекателен, но он состоит из плоти и крови, а его мускулы напрягаются под моими пальцами.

– Я не совсем понимаю тебя, Амон д'Артан. Ты распутник, желающий украсть мою невинность? Или тебе нужно что-то другое? – осторожно спрашиваю я в попытке разгадать его.

– О, я определенно украду твою невинность. Но ты права. Мне и правда нужно кое-что другое. – Он делает паузу, а в его глазах появляется опасный блеск.

– И что же это?

– Твоя душа. Ты целиком и все, что делает тебя тобой. Ты подаришь мне это, моя Лиззи? Отдашь мне всю свою суть?

Я моргаю, пораженная его просьбой и суровостью тона. От игривости не осталось и следа, а выражение его лица мгновенно меняется, как будто от моего ответа зависит все.

– Ты заслуживаешь этого? – спрашиваю я тихим голосом, теряясь в его светло-голубых глазах, которые словно становятся еще светлее, почти белыми.

– Никто никогда не заслужит этого, Лиззи, – хрипло отвечает он. – Никто. Но я готов отдать вечность, чтобы заслужить право называть тебя своей.

Я замираю прямо посреди танцпола. Время словно останавливается, все вокруг исчезает, и остаемся только мы одни. Я смотрю ему в глаза. Он выдерживает мой взгляд.

Сняв перчатку, подношу руку к его щеке и нежно касаюсь ее.

Мой жест удивляет Амона, но он не пытается отстраниться. Более того, из него вырывается нечто похожее на мурлыканье, он вздыхает от удовольствия и накрывает мою ладонь своей, крепко удерживая на месте.

Его кожа горит под моими пальцами, а мое прикосновение к нему – запретная ласка.

И все же, когда он медленно подносит мою руку к губам и запечатлевает на запястье целомудренный поцелуй, мое сердце замирает в груди.

Губы раскрываются сами по себе, а зрачки расширяются, словно я приняла большую дозу белладонны.

Он не двигается.

Его губы все еще прижимаются к моей коже – к моей обнаженной коже. Прямо посреди бального зала.

Я слишком поздно замечаю, что гости вокруг нас перестали танцевать и теперь смотрят на нас. Их шепот становится все громче и громче, и у всех на устах лишь один вопрос: что за девушка танцует с Амоном?

Но это длится всего мгновение. Внезапно, словно подчиняясь неведомой силе, все они переводят внимание на своих партнеров по танцу.

– Может, найдем более... уединенное место? – спрашивает Амон, и я невольно киваю.

Я полностью им очарована и готова следовать за ним куда угодно.

Взяв меня за руку, он ведет меня к французским двойным дверям, ведущим в сады герцогини.

Ночной воздух окутывает нас, когда Амон показывает мне укромное местечко в глубине сада, похожего на лабиринт.

– Здесь нас не потревожат, – говорит он, приподняв уголки губ. – И не будут пялиться.

– Мы вели себя довольно скандально, не так ли? – Я хихикаю, размахивая перед ним рукой без перчатки.

Он берет ее, и его хватка такая нежная, как само прикосновение, пока он выводит большим пальцем круги на моей коже.

– Это ничто по сравнению с тем, что я хочу с тобой сделать, моя Лиззи, – шепчет Амон, касаясь моего лица. Он ласково гладит меня по щеке, а потом запускает пальцы в мои волосы и вытаскивает заколки, удерживающие маску.

Уронив ту на землю, он делает шаг вперед и снимает свою собственную маску.

Наши взгляды снова встречаются. Но в этот раз ничто не скрывает выражения наших лиц.

– Но я ничего не стану предпринимать. Не сейчас. Пока ты не доверишься мне полностью и бесповоротно, – мягко продолжает он. На его губах появляется грустная улыбка, вызывая странное чувство дежавю.

– Значит, сегодня вечером никого соблазнения? – шучу я, пытаясь развеять необычную меланхолию, внезапно охватившую меня.

– Не стоит так огорчаться, любовь моя, – шепчет Амон, притягивая меня ближе. – Иначе я могу передумать, – добавляет он и наклоняется, опаляя горячим дыханием мою щеку.

– Это твой способ доказать, что тебе не нужна моя невинность? – Я приподнимаю бровь.

– Нет, это мой способ показать, что мне нужно не твое тело, Лиззи, хотя это весьма приятный бонус, – смеется он. – Я хочу всю тебя. Хочу постепенно изучить тебя. Узнать, что тебе нравится, а что нет. Исследовать твой разум словно в первый раз.

Я моргаю, удивленная его словами.

Но прежде чем успеваю заговорить, Амон подхватывает меня на руки.

С моих губ слетает тихий вскрик, но когда я вижу, куда он меня несет, мои глаза расширяются, а сердце начинает бешено колотиться в груди.

Мы выходим из лабиринта. На земле расстелено белое покрывало, на котором стоит бутылка вина, два бокала и несколько бутербродов на выбор. По обе стороны зажжены свечи, создающие сказочную атмосферу, отчего я теряю дар речи.

– Ты... ты приготовил это? Для меня? – недоверчиво спрашиваю я.

– Я не лгал, Лиззи. Сначала я хочу заслужить твое доверие. Показать тебе, что я не распутник, как, несомненно, считают все остальные.

Он медленно опускает меня на покрывало и садится рядом.

– Почему они так думают? – хмурюсь я.

– Потому что не пытаются заглянуть глубже. – Его губы слегка трогает улыбка, но в ней нет и тени нарциссизма. Он прекрасно осознает свою привлекательность, но считает ее скорее бременем, нежели истинным благословением. – И, конечно, потому, что они меня не знают. Вот почему предпочитают строить догадки и выдумывать небылицы, – смеется он.

– В самом деле?

Амон поджимает губы.

– Так было всегда.

Сняв пальто, он отбрасывает его в сторону, расстегивает несколько пуговиц на рубашке и довольно вздыхает.

Я с трудом сглатываю, когда мой взгляд опускается с его изящного лица на адамово яблоко и полоску кожи, выглядывающую из-под ворота. Даже в слабом освещении я вижу под одеждой очертания его мышц.

Он сильный. Намного сильнее меня.

Внезапно до меня доходит, что я поставила себя в поистине ужасающую ситуацию, оказавшись во власти того, кто с легкостью может меня уничтожить. Но почему рядом с ним я чувствую себя в большей безопасности, чем когда-либо?

– В чем же правда? – спрашиваю я. – Каков тогда настоящий Амон д'Артан?

С его лица не сходит довольная улыбка. Он отставляет руки назад, и опершись на локти, поднимает голову к небу.

– Кто он такой на самом деле? – Амон на мгновение задумывается. – Просто одинокий человек, Лиззи, – говорит он тихим, печальным голосом и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. – Усталый мужчина, который слишком много видел и пережил. Мужчина, который слишком много сделал. И хорошего, и плохого. Что-то из этого обратимо, а что-то уже никогда не исправить. – Он облизывает губы. – Мужчина, который всю свою жизнь ждал чего-то. – Амон умолкает, пристально наблюдая за мной.

– Чего же? – шепчу я.

– Ту, кого можно назвать своей, – заявляет он.

Я молчу, мысленно задаваясь вопросом, правильно ли понимаю его намек.

Секундой позже он накрывает мою руку, переплетая наши пальцы, и поворачивается на бок, чтобы лучше видеть меня.

– Тебя, – говорит Амон.

Одно слово.

Одно слово, и мое дыхание учащается.

Одно слово, и он завладеет моим сердцем навсегда.

Мои щеки вспыхивают, и я смотрю на него из-под опущенных ресниц.

– Но ты ведь совсем меня не знаешь.

– Я знаю, что каждый день на рассвете ты тайком бегаешь кормить всех бездомных животных в Хавершеме. Знаю, что ты спасла того проклятого кота и прятала его в своей комнате больше года. Ты притворяешься, что ненавидишь некоторые продукты, чтобы они доставались твоей служанке. – Амон замолкает, увидев мое потрясенное выражение лица. – Возможно, я не знаю всего, но знаю твою суть, моя Лиззи. И это самое прекрасное, что есть на свете.

– Но... как...

– Я знаю главное, а остальное хочу выяснить.

Я потрясена его откровениями и тем, как много ему известно обо мне.

– Ты шпионил за мной? – спрашиваю я тихим, слегка обиженным тоном.

– Разве трудно подкупить пару-тройку слуг ради желаемой информации? – Он пожимает плечами, но и не отрицает.

– Как давно? – Я прикусываю губу. – Как давно ты делаешь это?

– С первой нашей встречи, – честно отвечает Амон. – Поверь, я покинул тебя не по собственной воле. Просто не мог прийти раньше. Но я готов загладить вину, если ты позволишь. – Он сжимает мою руку.

В голове царит настоящий хаос, пока я пытаюсь во всем разобраться. И все же, несмотря на обстоятельства нашего знакомства, я не могу избавиться от мысли, что нахожусь именно там, где и должна.

Здесь.

С ним.

Существует тысяча причин, по которым мне не следует вступать с ним в какие-либо отношения, но я выбираю тысячу первую, которая велит мне быть с ним.

– Ты странный человек, – говорю ему. – Но, возможно, я тоже странная, потому что влюбилась в тебя с первого взгляда, – медленно признаюсь я.

– Лиззи. – Он издает резкий, мучительный вздох.

Затем кладет руку мне на шею, нежно поглаживая кожу, и слегка касается моего рта большим пальцем.

Один раз. Второй.

Мои губы невольно раскрываются, и он скользит большим пальцем внутрь. От этого жеста мое тело обдает жаром и все мышцы напрягаются.

Амон смотрит на меня с таким благоговением, и я знаю, что не смогу ему отказать.

Если он захочет поцеловать меня, я поцелую его в ответ.

Если он захочет большего, я откроюсь и позволю ему делать со мной все что угодно.

Особенно когда он смотрит на меня вот так – словно во всей вселенной нет никого, кроме меня.

Словно я для него единственная.

Словно... принадлежу ему.

– Какие опасные мысли, Лиззи, – шепчет он, наклоняясь вперед.

Разум отключается, и я в предвкушении закрываю глаза.

Его губы в любой момент коснутся моих.

Мой первый поцелуй.

С ним.

С Амоном.

Моим Амоном.

Но этого не происходит.

Вместо этого ночную тишину прорезает выстрел – настолько громкий, что на мгновение оглушает. Я распахиваю глаза, и все внутри меня переворачивается, когда вижу Амона у себя на коленях, а из его груди хлещет кровь.

Мои руки перепачканы алым. Он бросает на меня полный боли взгляд, а потом его веки закрываются.

В ужасе повернувшись, я встречаюсь с непреклонным взглядом матери.

– Умри, чертов монстр, – выплевывает она и стреляет снова.

Она не успокоится, пока он не умрет.

Глава девятая

Я резко просыпаюсь и сажусь в постели. Слезы текут по моим щекам, когда я смотрю на руки, запятнанные кровью – его кровью.

– Нет. – Я мотаю головой. Этого не может быть. Он не может умереть.

Неважно, было ли это сном или же игрой моего воображения.

Не имеет даже значения, что Амон не реален.

Я чувствую лишь мучительную боль, словно меня разрывает надвое, словно сердце вырезали из груди, оставив зияющую рану.

Слезы не утихают.

Я всхлипываю, закрывая лицо ладонями, и из горла вырывается стон.

– Амон! – кричу я. – Амон!

Ты не можешь умереть. Не можешь...

Чем больше я думаю о времени, которое мы провели вместе, о поддразниваниях, легких прикосновениях и его уникальной манере называть меня своей, тем безутешнее становлюсь.

Пусть это был всего лишь сон, рядом с Амоном я чувствовала себя живой. Пробудившейся.

И дело даже не столько в вожделении, потому что я с трудом могу воскресить в памяти его облик.

Он пробудил во мне глубокую, всепоглощающую тоску, которая даже сейчас угрожает погубить меня.

Одна встреча с ним, мое имя на его губах, пристальный взгляд – и я безвозвратно потеряна.

Он говорит, что одинок, но его одиночество едва ли может сравниться с той пропастью – с той бесконечно пустой бездной, которая разверзлась в моем сердце из-за него.

С тех пор как он впервые мне приснился, я пыталась найти разумное объяснение, рассматривая происходящее с точки зрения психоанализа, отказываясь признавать то, что это было лишь веление сердца.

И все же теперь... после всего... Как мне жить дальше, когда я физически чувствую, что мое сердце разрывается на части?

Кое-как выбравшись из постели, я задыхаюсь из-за сотрясающих тело рыданий. Боль такая сильная, что я вот-вот сложусь пополам.

Я едва успеваю добежать до ванной комнаты, чтобы опорожнить желудок в туалет. Меня тошнит снова и снова, и я, содрогаясь всем телом, никак не могу прийти в себя. Не тогда, когда мою душу словно разорвали на множество кусочков и разбросали по всему миру.

От меня ничего не осталось.

На дрожащих ногах подхожу к раковине, хватаюсь за нее одной рукой и включаю воду, чтобы прополоскать рот и умыться.

Поглядев на себя в зеркало, вижу лишь покрасневшие щеки, налитые кровью глаза и слезы, которые все еще текут по моим щекам, – слезы, которые, кажется, ничто не остановит.

Словно почувствовав мое беспокойство, Мистер Мяу внезапно оказывается рядом и трется пушистой головой о мои голые ноги.

Вздрогнув от неожиданности, я опускаю взгляд. Котик с любопытством наблюдает за мной.

– Я тебя разбудила, да? – бормочу я и наклоняюсь, чтобы взять его на руки.

Его тепло сразу проникает мне под кожу, и я чувствую некое подобие спокойствия.

После пары дыхательных упражнений мне наконец удается немного успокоиться. Правда, я не уверена, что смогу снова заснуть.

Вернувшись к кровати, я забираюсь под одеяло, кладу Мистера Мяу на подушку и поворачиваюсь к нему лицом.

– Ты тоже был во сне, – говорю ему, слегка поджав губы. – И в нем тебя тоже звали Мистером Мяу. – Я тихо усмехаюсь, хотя с трудом сдерживаю слезы.

Котик вытягивает маленькую лапку. Сначала я думаю, что он хочет поиграть. Но, к моему удивлению, он подносит ее к моему лицу и слегка проводит по коже, как будто ловит одинокую слезинку. Затем прижимает лапку к моей щеке в безошибочном жесте утешения.

– Спасибо, – шепчу я, поглаживая его по голове. – Не знаю, что со мной не так. Это ведь всего лишь сон, верно? – спрашиваю я и тут же чувствую себя глупо, ведь Мистер Мяу никогда мне не ответит. – Но если это всего лишь сон, – я делаю глубокий вдох, – почему мне так больно?

Мой голос срывается, а в ответ раздается пронзительное мяуканье. Котик подползает ближе, прижимается мохнатой мордочкой к моей щеке и нежно трется о нее.

Обняв Мистера Мяу, я закрываю глаза и медленно погружаюсь в сон.

Но это длится недолго. Внезапно котик начинает шипеть и царапать меня когтями.

– Ой! – Я вскрикиваю от неожиданности и с трудом открываю веки, отяжелевшие ото сна.

Уже готовлюсь отчитать котика, но тут чувствую неприятное покалывание в носу.

Я начинаю кашлять и смотрю на дверь, из которой сочится дым, – слишком много дыма, а это может означать только одно.

Огонь.

В моем доме бушует чертов пожар.

– Что за...

Несмотря на первоначальный шок, я реагирую быстро.

Спустив ноги с кровати, надеваю туфли, хватаю сумочку и сажаю в нее Мистера Мяу. Затем стягиваю наволочку и закрываю ею рот и нос, словно платком, чтобы не наглотаться дыма.

Приготовившись столкнуться со стихией, я открываю дверь спальни, чтобы броситься вниз по лестнице. Но стоит мне выйти в коридор, как я тут же замираю на месте. Огонь распространился уже слишком далеко.

Нижние ступени полностью охвачены пламенем, которое с треском пожирает дерево.

Меня охватывает паника при мысли, что выхода нет.

Черт возьми, неужели я умру здесь вот так?

Слезы застилают глаза, а внутри нарастает отчаяние.

– Мяу!

Доносящееся из сумочки мяуканье отвлекает меня от мрачных мыслей, напоминая, что в опасности не только я, но и Мистер Мяу.

– Не волнуйся. Я не дам тебе умереть, – бормочу я, хотя бодрые слова противоречат нарастающему внутри меня ужасу.

Я возвращаюсь в спальню, закрываю за собой дверь и затыкаю щели простыней, чтобы дым не просочился.

Теперь у меня остается лишь один выход – через окно. Я подхожу к нему, чтобы посмотреть, смогу ли спуститься по внешней стене дома. А если нет... что ж, по крайней мере, сможет Мистер Мяу.

Отперев щеколды, я распахиваю окно настежь и с ужасом замечаю, что весь первый этаж охвачен диким огнем. Настолько мощным, что повредил всю внешнюю стену.

Языки пламени лижут деревянное строение, с каждой секундой поднимаясь все выше и выше.

Я сразу понимаю, что спуститься мне не удастся. Огонь почти добрался до второго этажа как внутри, так и снаружи.

Достав Мистера Мяу из сумочки, я ставлю его на подоконник.

– Уходи, – шепчу я, указывая на единственный безопасный выступ. Для меня он слишком узкий и ненадежный, и я даже не пытаюсь на него взобраться. – Ты должен жить, Мистер Мяу, – говорю ему сквозь стиснутые зубы, изо всех сил борясь с подступающей истерикой.

Котик протестует и поворачивается ко мне, как бы говоря, что мне тоже нужно идти.

Я качаю головой.

– Он не выдержит, – я впервые произношу правду вслух.

Огонь полностью поглотил первый этаж, и я опасаюсь, что даже Мистер Мяу не сможет выбраться. Но у него больше шансов...

– Иди. Ради меня. Пожалуйста, – шепчу я и целую его в белое пятнышко на макушке, прежде чем подтолкнуть к окну.

В этот раз он повинуется и ловко спрыгивает, ухитряясь избегать горящего дерева.

Я опускаю плечи, признавая поражение. Надрывный кашель раздирает горло – я вдохнула слишком много задымленного воздуха.

Внезапно раздается громкий треск, за которым следует хлопок. Я отскакиваю назад, распахнув глаза от ужаса, когда кусок дерева пробивает дверь моей спальни и пламя перекидывается с одной поверхности на другую.

Однажды я прочитала в газете, что большинство жертв пожара умирают от дыма еще до того, как их тела обуглятся.

Но, учитывая буйствующую вокруг стихию, охваченный пламенем коридор, меня ждет участь гораздо страшнее. И хотя дышать становится все труднее и труднее, пламя доберется до меня раньше, чем я задохнусь.

Стоит мне подумать о муках, которые меня ждут впереди, я бледнею и отнимаю руку ото рта, чтобы сделать большой глоток воздуха. И еще один. Все что угодно, лишь бы избежать ужасной участи.

Обессиленно опустившись на пол посреди комнаты, я вдыхаю и выдыхаю, наполняя легкие ядовитым дымом.

Вопреки тому, что я смотрю смерти в лицо, меня накрывает жуткое спокойствие. Я просто возвращаюсь к моему сну, к тому прекрасному мгновению перед тем, как Амона убили прямо на моих глазах.

Стыдно признаться, но в свои последние минуты на земле я не могу думать ни о ком, кроме него. Ни о друзьях, ни о монахинях, ни даже о Калебе – настоящих людях, которых оставляю позади.

Мои мысли заполняет только он – плод моего воображения, воплощение удовольствия.

Он, мой таинственный мужчина, рядом с которым я чувствовала себя как дома, хотя никогда не знала истинного значения этого слова. И пусть я не могу воскресить в памяти его лицо, чтобы взглянуть в последний раз, во мне живет чистое чувство. Тепло от осознания того, что для кого-то ты – единственная причина существования. Внутренняя сила, что смысл его жизни заключен во мне.

Дыхание прерывается, и я закрываю глаза, вспоминая, как он кружил меня в танце, беспечную улыбку у него на лице. В груди все сжимается, с каждой секундой дышать становится все труднее и труднее – настолько, что начинает кружиться голова, а перед глазами все плывет. Но я внушаю себе, что это из-за резких поворотов в танце.

Воздух в комнате накаляется, я кожей чувствую, как пламя медленно подбирается ко мне, но представляю, что меня окутывает тепло его тела.

– Моя Лиззи.

Я слышу его голос, зовущий меня, и расплываюсь в улыбке, даже понимая, что это не более чем мираж.

– Я здесь, – шепчет он. – Я никогда тебя не оставлю. Никогда.

– Амон, – срывается шепот с моих губ. Я с трудом открываю отяжелевшие веки и вижу перед собой его, с белоснежными волосами, голубыми-преголубыми глазами и пухлыми губами. – Мой Амон...

У меня почти не осталось сил. Я уже не отличаю реальность от мечты. Но сейчас приветствую последнее, потому что лишь с ней смогу умереть со счастливой улыбкой на лице.

– Мы будем вместе, – кашляю я. – Совсем скоро...

– Нет, – хрипит он и притягивает меня ближе к себе как раз в тот момент, когда пламя вокруг нас рассеивается, словно само его присутствие разгоняет пожар. – Ты не умрешь. Только не снова. Слышишь? – резко говорит он, уткнувшись мне в волосы.

Медленно отстранившись, он обхватывает ладонями мои щеки и пытается встретиться с моим затуманенным и почти угасающим взглядом.

– Ты больше никогда не покинешь меня, моя Лиззи, – рычит он, прежде чем его губы оказываются на моих.

Его тело – олицетворение силы, а прикосновения одновременно успокаивают и наполняют жизнью.

Сознание медленно ускользает меня, и я обессиленно обмякаю в его объятиях.

Он все еще прижимается к моим губах, впуская воздух в мои измученные легкие и давая мне шанс на жизнь.

Но где – среди живых или среди звезд?

Резко открываю дрожащие веки и в замешательстве осматриваюсь, не понимая, где нахожусь.

Надо мной позолоченный потолок с искусной мраморной лепниной. Глядя на великолепие комнаты, я невольно задаюсь вопросом, не рай ли это. Стоит мне пошевелиться, и я едва не мурлычу от удовольствия – настолько мягкие простыни подо мной.

Сладостная нега разливается по телу, и я еще глубже зарываюсь в чистые простыни. Потом потягиваюсь и поражаюсь размерам кровати: чтобы добраться до края, мне приходится несколько раз перевернуться с боку на бок.

Мои губы растягиваются в улыбке, и я счастливо зеваю.

У меня ничего не болит. Легкие чисты, и я могу нормально дышать.

Если таков рай, то я не жалуюсь.

Солнечные лучи струятся сквозь шелковые занавески, заливая комнату и освещая ее убранство – и всех, кто в ней находится.

– Ты, – выдыхаю я, вздрогнув, и поспешно отползаю на дальний край кровати.

Что ж, вот моя теория о рае и рассыпалась.

– Ты проснулась, – говорит он. – Хорошо. А то я уже начал волноваться. – Калеб подходит ближе и садится на постель.

– О чем ты? – Я растерянно моргаю.

– У тебя был пожар, – отвечает он и поджимает губы.

На меня тут же обрушиваются воспоминания. В моем доме и правда случился пожар. А я оказалась в ловушке огня, из которой не было абсолютно никакого выхода.

Более того, я отчетливо помню, как решила принять смерть. А потом... Последнее, что осталось у меня в памяти, – это Амон.

Он был... там?

Я хмурюсь.

Но это невозможно!

И все же я чувствую себя совершенно здоровой, хотя хорошо помню, как першило в горле, как дым проникал в легкие, не давая сделать ни единого вдоха. Такое не проходит в один миг.

Так как же я оказалась здесь – целая и невредимая?

– Что случилось? Ты...

Калеб печально качает головой.

– Я увидел пожар с холма. Но когда добрался до дома, ты уже была снаружи, на лужайке.

– На лужайке? – Мои глаза расширяются от шока. – Я этого не помню.

– Ты лежала без сознания. Доктор Бейли осмотрел тебя, сказал, что ты в полном порядке. Ни единой царапины, а твои легкие совершенно чисты. – Калеб замолкает, устремив взгляд на мой лоб, и я невольно подношу пальцы к месту недавней раны, которая неведомым образом исчезла. – Ни царапины, Дарси, – подчеркивает он, и в его глазах мелькает что-то похожее на надежду.

– Ни царапины? – переспрашиваю я, ошеломленная этим открытием. Но, должна признать, чувствую себя лучше, чем когда-либо. Мое тело расслаблено, в жилах пульсирует энергия, мышцы полны сил. Но, что самое главное, я дышу совершенно свободно, а это само по себе поразительно.

Последнее, что я помню, – как сижу посреди спальни, прижимаясь к Амону, скорее всего воображаемому, и позволяю ему целовать меня.

Конечно, оглядываясь назад, это кажется мне нелепым. Кто стал бы целовать меня посреди бушующего пожара? Скорее всего, разговор был очередной моей галлюцинацией.

Но как я добралась до лужайки? Как, черт возьми, смогла выбраться из объятого огнем дома целой и невредимой и не задохнуться?

– Тебе так повезло, Дарси, – резко выдыхает Калеб. – Когда увидел из окна пожар, мне показалось, что я смотрю прямо в глаза смерти. Я спешил к тебе как мог. То, что ты оказалась снаружи, целая и невредимая... Могу только поблагодарить твоего ангела-хранителя за то, что был рядом с тобой, – тихо говорит он, потом берет мою руку и подносит к губам, оставляя поцелуй.

– Я в поместье Хейлов? – удивленно моргаю. – Подожди, это твоя комната? – вскрикиваю я, и румянец заливает мои щеки.

Калеб качает головой, и на его губах играет улыбка.

– Теперь это твоя комната. Моя прямо напротив.

– Твоя семья знает, что я здесь?

Он кивает.

– Они в восторге. И от того, что ты останешься с нами, и от того, что с тобой все в порядке.

– Но как я могу остаться здесь? – бормочу я, впадая в панику. – Я не могу...

– И где же ты собираешься жить? Дома больше нет. Пожар все уничтожил.

Я резко меняюсь в лице, когда до меня доходит: мне больше некуда идти.

– Ты не представляешь, как тебе здесь рады, родная. – Он наклоняется ближе и успокаивающе сжимает мою ладонь. – Можешь жить тут сколько пожелаешь.

– Но... это неудобно, Калеб, – шепчу я. – Я едва знаю твою семью. Едва знаю тебя.

– Разве? – Его голос становится серьезным. – Разве ты не знаешь меня, Дарси? – Калеб приподнимает бровь, излучая почти осязаемое напряжение. Прижав мою руку к груди, он мгновение смотрит мне в глаза, а затем рывком притягивает к себе, так что его лицо оказывается в считаных сантиметрах от моего.

Пульс учащается, где-то внизу живота оседает липкий страх – его сопровождает вечно сбивающее с толку чувство предвкушения.

– Не уверена, – честно отвечаю я, встречаясь с его пристальным взглядом. – Мы знакомы всего пару дней, Калеб. Неужели ты не понимаешь, каково мне? Что мне неудобно оставаться в доме мужчины, с которым я едва начала встречаться? – мягко говорю я в надежде, что он перестанет хмуриться.

– Тогда скажи мне, что не чувствуешь этого, родная, – произносит он низким голосом и кладет мою ладонь себе на сердце. – Скажи, что не чувствуешь между нами связи, что она не опьяняет, не сводит тебя с ума. Посмотри мне в глаза и скажи это, Дарси.

Я прикусываю губу, глядя на него, на красивое лицо, искаженное, казалось бы, чуждыми эмоциями, которые я в нем пробудила.

– Да, – шепчу я. – Я действительно что-то чувствую, Калеб. Но правда в том, что ты пугаешь меня так же сильно, как и возбуждаешь, – признаюсь я.

Но утаиваю, как сильно меня сбивает с толку это притяжение: и к мужчине из плоти и крови, и к плоду моего воображения.

– Кроме того, я неоднократно говорила, что не привыкла к подобному. Я никогда раньше не ходила на свидания; так как же могу спокойно жить с тобой в одном доме?

– Что именно тебя беспокоит? – внезапно спрашивает он. – Что я наброшусь на тебя? В этом все дело, моя родная Дарси? Думаешь, я прокрадусь в твою комнату поздно ночью... – он замолкает, увидев, как я неловко сглатываю, – и сделаю что? – Он приподнимает бровь.

– Я...

– Буду подглядывать за тобой? Воспользуюсь твоей слабостью? Возьму тебя против воли? Так ты обо мне думаешь, да? – Калеб обхватывает пальцами мой подбородок, не давая мне отвернуться. – Разве я уже не говорит, что не тронул тебя и пальцем в той хижине? Что никогда не прикасался к тебе? Что еще ты хочешь от меня услышать, чтобы чувствовать себя комфортно? – хрипло произносит он, и в его голосе отчетливо слышатся обвиняющие нотки.

Мне хочется отвести взгляд, но я не могу. Просто теряюсь в его черных глазах – настолько темных, что вижу в них свое отражение.

Я медленно киваю.

– Я доверяю тебе, – тихо говорю я. – Но что скажет твоя семья? Что скажут остальные? Все и так считают меня ведьмой, а теперь, вероятно, и убийцей, – сухо усмехаюсь я. – Остается только клеймо падшей женщины поставить.

– Нет, – тут же отвечает Калеб. – Не бывать этому, родная. Я позабочусь о том, чтобы никто никогда не говорил о тебе плохо. Согласна? – спрашивает он, нежно касаясь моего подбородка и поглаживая по щеке. – Не знаю, сколько раз мне придется вдалбливать это в твою хорошенькую головку, Дарси, но это не временно, мы не просто встречаемся. Ты моя. Ты стала моей в тот самый момент, как я впервые увидел тебя, и я с радостью объявлю об этом всему городу.

От такого заявления мои глаза удивленно округляются.

– Если хочешь сделать все официально, то я завтра же дам тебе свою фамилию. Сразу, как пожелаешь, – добавляет он, и это еще больше ошеломляет меня.

– Калеб... – заикаюсь я. – Ты забегаешь вперед. Мы только начали встречаться, а ты уже говоришь о... браке?

– Родная, думаешь, я стал бы с тобой встречаться, не рассчитывая на брак? – спрашивает он, скривив губы.

Мои щеки вспыхивают, в животе разливается тепло, и там уже вовсю трепещут крыльями бабочки.

Ну почему он так привлекателен? И так красноречив? Он говорит именно то, что хочет услышать женщина. Может, у меня и нет опыта общения с мужчинами, но каждое его слово убеждает меня в серьезности его намерений.

Какая здравомыслящая женщина откажется от такого?

На самом деле я почти корю себя за то, что усомнилась в нем, пусть даже на секунду, за то, что позволила мыслям вернуться к Амону, мужчине, который существует лишь в моих мечтах.

– Спасибо, – бормочу я.

Калеб широко улыбается и, прежде чем я успеваю возразить, наклоняется и целует меня в щеку.

– Рассматривай это как возможность узнать друг друга получше. А по истечении двух месяцев примешь важное решение.

Я киваю, застенчиво улыбаясь ему.

Он встает, выходит за дверь и через мгновение возвращается с подносом, полным деликатесов.

При виде этого мои глаза расширяются, а живот урчит от голода.

В памяти постепенно всплывают события прошлой ночи.

Мне стало плохо. После того трагичного сна меня стошнило всем, что я съела накануне.

Стоит мне вспомнить случившееся, как слезы вновь подступают к глазам. Я окончательно запуталась – ну как сон может ощущаться настолько реальным?

Или это одна из странностей, происходящих вокруг меня? После пожара и моего чудесного спасения я больше не могу это игнорировать.

Так или иначе, я должна во всем разобраться.

Но с чего начать?

– Я принес всего понемногу, – говорит Калеб, сияя милой улыбкой, которая преображает его лицо, делая более молодым и дружелюбным. И он выглядит настолько очаровательно, что я невольно улыбаюсь в ответ. – Есть суп, несколько бутербродов, разные пирожные и горячий чай, – перечисляет он, указывая на каждое блюдо. – Итак, что выберешь?

– Суп. Я очень голодна. – Я краснею.

– Тогда суп. – Он подмигивает и ставит поднос с завтраком мне на ноги. Но прежде чем я успеваю приступить к еде, он отбирает у меня ложку и пробует суп.

Удовлетворившись его температурой, он кивает, но прибор обратно не отдает.

Вместо этого начинает кормить меня, а когда я немного пачкаюсь, аккуратно вытирает мне рот.

– Я не больна, ты же знаешь... – бормочу я.

– Неужели обязательно быть больной, чтобы я заботился о тебе? – Калеб выгибает бровь. – Может, мне просто хочется побаловать тебя.

– Очень мило с твоей стороны, – тихо хвалю я.

– Знаю, – усмехается он.

Я вопросительно приподнимаю брови.

– В тебе есть что-то особенное, Дарси. – Он одаривает меня задумчивой улыбкой. – Что-то трогательно невинное, что каждый раз волнует меня. – Увидев мое смущенное выражение лица, он продолжает: – Это неплохо, родная. Ты пробуждаешь во мне первобытные инстинкты. Я хочу окружить тебя защитным коконом и оберегать любой ценой, вдали от мира и любых опасностей извне. Чтобы только я один смотрел на тебя, – нараспев произносит он.

Не понимаю, как ему удается быть таким милым и соблазнительным одновременно.

– Ты ревнив, Калеб? – поддразниваю я.

– Ревнив? – фыркает он. – Преуменьшение века, – ворчит он, и я тихо смеюсь.

Он продолжает кормить меня супом, изредка болтая о пустяках. Когда миска пустеет, я перевожу взгляд на бутерброды, но их Калеб тоже не позволяет мне есть самой!

Он нарезает их на маленькие кусочки и скармливает мне один за другим.

Покачав головой, я принимаю его заботу. Наконец я насыщаюсь, и мой желудок успокаивается.

– Мне нравится смотреть, как ты ешь. – Калеб легонько гладит меня по лицу. – Теперь тебе нужно отдохнуть.

Как только он встает, чтобы забрать поднос, я хватаю его за руку.

– У вас есть телефон? Могу я позвонить подруге и сообщить в школу, что беру более длительный отпуск?

Некоторое время он молчит, а потом кивает.

– Я приготовил для тебя одежду. Дай знать, когда будешь готова, и я провожу тебя к телефону.

С этими словами он выходит из комнаты, оставляя меня одну.

Перебирая вещи, которые он для меня выбрал, я с удовольствием отмечаю, что они полностью в моем вкусе. Калеб явно обратил внимание на мой стиль, и за это он получает несколько дополнительных очков в моих глазах.

Одевшись, я открываю дверь и вижу, что он ждет меня.

– Выглядишь сногсшибательно, родная, – произносит он рокочущим тоном, а его взгляд жадно блуждает по моему телу.

Я краснею с головы до ног. Впрочем, так случается всегда, когда он смотрит на меня.

– Идем? – спрашивает он, предлагая мне руку.

Пока Калеб ведет меня по длинному коридору, я понимаю, что дом гораздо, гораздо больше, чем я ожидала. Как и в моей спальне, стены красиво украшены, и я не могу не восхищаться тем, сколько труда и души вложено в декор и насколько благородные выбраны материалы.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять: все тут наивысшего качества.

– Завтра нужно будет заскочить к шерифу, – внезапно говорит Калеб. – Он хотел расспросить тебя о пожаре и убийствах, но я предупредил, что это случится не раньше, чем ты почувствуешь себя лучше, и исключительно в моем присутствии, – заявляет он, давая понять, что будет защищать меня на каждом шагу.

Я киваю, натянуто улыбаясь. Стоило догадаться, что рано или поздно это произойдет, особенно после нашего побега с площади.

– Думаешь... – Я прикусываю губу, не желая никого обвинять. – Как думаешь, кто-нибудь из горожан, которым я не нравлюсь, мог бы это сделать? Поджечь мой дом?

Его губы сжимаются в тонкую линию.

– Возможно, – отвечает он. – Если кто-то попытается причинить тебе вред, обещаю: я устрою им настоящий ад, моя родная Дарси. Именно поэтому я не хотел оставлять тебя одну – и не должен был оставлять. Проклятье!

– Знаю. И мне следовало тебя послушаться, – вздыхаю я. – Но я не привыкла навязываться людям. Не помню, говорила ли, но я выросла в детском доме. Там быстро учишься держаться особняком и не создавать лишних проблем, потому что тогда ты никому не будешь нужна. Едва ли это мне помогло, ведь никому не было до меня дела. – Я пожимаю плечами, пытаясь скрыть боль в голосе. – Мне было десять, когда я оказалась там. А большинство родителей усыновляют совсем малышей.

– Дарси... – Калеб замолкает и поворачивается ко мне с непроницаемым выражением лица. – Кто-нибудь любил тебя? – тихо спрашивает он.

Я отвожу взгляд, чтобы он не увидел отразившуюся в нем правду – и то, насколько я неблагодарна. У меня хоть и было больше возможностей, чем у многих моих сверстников, но я всегда чувствовала, что мне чего-то не хватает.

Дома.

Слово эхом отдается в голове, а перед глазами сразу возникает образ, который неразрывно связан с ним.

Он...

Амон. Плод моего воображения.

Но он единственный, в чьих объятиях я чувствовала себя... как дома. Словно нашла свое место в мире.

– Да, – отвечаю я. – Мне посчастливилось встретить двух монахинь, которые заботились обо мне. И у меня были друзья. Не уверена, что ты намекаешь именно на эту любовь, но мне этого было достаточно.

У него вырывается страдальческий стон.

– Хочешь сказать, что никто никогда не говорил, что любит тебя?

– Конечно, говорили, – отмахиваюсь я, словно слышала это много раз. Но на ум приходят только слова одного из моих учеников.

Как же печально...

– Я тебе не верю. – Калеб внезапно замолкает. – Скажи мне, когда и кто. – Он притопывает ногой и приподнимает бровь, глядя на меня.

– Ну мои ученики постоянно это говорят. И, наверное, моя мама... Но я не очень хорошо ее помню, – признаюсь я с натянутой улыбкой.

Калеб без предупреждения заключает меня в объятия.

– Это неправильно, родная. Кто-то должен был говорить тебе эти слова каждый день, по тысяче раз на дню, – нежно шепчет он, поглаживая меня по волосам. – Ты должна была иметь большую любящую семью... – Он замолкает и, клянусь, хочет добавить что-то вроде: «Ведь только этого ты всегда и хотела».

– Когда-нибудь я обзаведусь семьей, – отвечаю я, нервно усмехнувшись. Мне не нравится чувствовать себя уязвимой и раскрывать свое самое заветное желание и, возможно, глубочайшее разочарование в жизни. – И однажды у меня будет много-много детей, которые будут каждый день говорить, что любят меня.

Калеб замирает. Его тело напрягается, а дыхание прерывается.

– Ты хочешь много детей? – ласково спрашивает он, и тон его голоса звучит совершенно иначе.

Я киваю.

Отстранившись, он мгновение всматривается в меня, и на его лице проступает светлая печаль.

– Конечно, хочешь, – шепчет Калеб, и я почему-то сомневаюсь, что эти слова предназначены для моих ушей, потому что секунду спустя он исправляет себя: – Конечно, они у тебя будут.

Мы продолжаем идти по коридору, и Калеб шаг за шагом уговаривает меня рассказать больше о прошлом, задавая вопросы с искренним участием.

И особенно его интересует причина, по которой я стала учителем.

– Дай угадаю. Ты любишь детей? – предполагает он, и я усмехаюсь.

– Отчасти. Когда была моложе, я находила утешение в литературе, и мне хотелось помочь другим ощутить то же самое. Чаще всего дети ненавидят чтение, потому что оно им навязывается. Я же хотела, чтобы оно доставляло им удовольствие, хотела привить им любовь к книгам, – объясняю я.

Калеб не сводит с меня пристального взгляда, который словно парализует меня, заставляя то и дело спотыкаться на ровном месте.

– Из тебя получится отличная мама, Дарси. Я уверен. – Он грустно улыбается и указывает на большую гостиную.

Я замираю с открытым ртом, оказавшись в роскошной комнате. Она словно вышла... из моих снов.

– Телефон там. Я тебя оставлю, нужно уладить кое-какие дела, – шепчет он мне на ухо и, быстро поцеловав в лоб, уходит прочь.

Я удивлена его внезапным исчезновением, но стоит мне войти в гостиную, как я забываю обо всем. Меня тут же завораживает изысканный декор и аутентичный стиль георгианской эпохи. Здесь все идеально: от роскошной мебели до позолоченных стен с мраморными украшениями.

– А вот и наша гостья проснулась, – прерывает мои размышления чей-то голос.

Обернувшись, я сталкиваюсь лицом к лицу с Рианнон Хейл.

– Здравствуйте, – спешу поприветствовать ее.

– Племянница сказала, что ты теперь живешь у нас, – произносит она, оглядывая меня с головы до ног. – Это хорошо.

Почему она упоминает Катрину, а не Калеба? И все же у меня нет времени на размышления, потому что она уже приглашает меня выпить с ней чаю.

– Я как раз собиралась позвонить и...

– Ерунда. Сейчас время чаепития. Значит, пора пить чай, – говорит Рианнон и зовет слугу.

Через несколько минут нам приносят поднос с чаем и пирожными.

Я моргаю, и на мгновение мне кажется, что я попала в прошлое – или в свой сон.

– У вас замечательный дом, миссис Хейл. А я видела только его часть.

– Спасибо, мисс О'Салливан. Это одно из немногих зданий в стране, которые сохранили оригинальный георгианский декор и архитектуру. На протяжении многих лет мы стараемся не вмешиваться в дизайн, поэтому все, что вы видите, является подлинным. – Заметив, что я осматриваюсь, она добавляет: – Да, даже большая часть мебели. И, пожалуйста, зовите меня Рианнон.

– Тогда вы должны называть меня Дарси, – предлагаю я.

Я с благоговением смотрю на обитое шелком кресло с позолоченными подлокотниками, касаюсь его пальцами и на мгновение представляю, каково было бы жить в те времена.

С ним.

С Амоном.

На моих губах появляется улыбка, и Рианнон быстро замечает ее.

– Случайно, не о кавалере думаешь?

Румянец заливает мои щеки, и я медленно киваю.

– Ты должна мне рассказать о нем, – заявляет она, складывая руки на груди.

– Все не совсем так. Он просто... мой образ идеального мужчины, – смущенно отвечаю я.

– Пожалуйста, скажи, какой мужчина для тебя идеальный?

Я на мгновение замолкаю, не зная, стоит ли это говорить, но слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.

– Тот, кто называет меня своей.

Рианнон разражается смехом, и ее глаза искрятся озорством.

– Умный мужчина, – хихикает она, и я присоединяюсь к ней.

Некоторое время мы ведем светскую беседу, и Рианнон рассказывает мне об архитектуре дома и старинных предметах интерьера.

– Мы, Хейлы, очень дружная семья и всегда поддерживаем друг друга, – делится она, подмигивая мне. – Знаю, ты еще не оправилась от пожара, да еще и эти ужасные обвинения, которые поползли по городу. Но вот что я тебе скажу: не теряй веры. В конце концов добро восторжествует, – говорит она мудрым тоном.

– Возможно ли такое? Чтобы кто-то намеренно поджег дом?

Рианнон поджимает губы.

– В Фейридейле возможно все, Дарси. Здесь таится зло. Такое, что даже у бывалых мужчин поджилки трясутся. Но есть и добро, которое борется с этим злом, – загадочно отвечает она.

– Почему? Почему все оправдывают то, что происходит в городе? Я видела уже четыре странных убийства, и, похоже, они никого особо не волнуют.

– Я рада, что ты находишь их странными. Как и следовало ожидать, – кивает она. – Но сейчас у меня нет для тебя ответа.

Я хмурюсь.

Сейчас?

Рианнон поднимается, берет свою трость и, пошатываясь, поворачивается, чтобы уйти.

– Можешь воспользоваться телефоном. Хорошо поболтали, Дарси. Уверена, в будущем у нас будет немало таких встреч, – с улыбкой говорит она. – И когда ты будешь готова... я расскажу тебе о Фейридейле все.

Глядя, как она выходит из комнаты, я мысленно повторяю ее слова.

«Когда ты будешь готова».

Звучит зловеще...

Встряхнувшись, я направляюсь в дальний конец гостиной, где на столе стоит телефон цвета слоновой кости.

Вспоминаю номер школы, набираю правильную комбинацию и жду сигнала.

Помехи на линии звучат громче обычного, но я объясняю это нашим расположением и тем фактом, что мы находимся очень близко к океану.

В ожидании ответа постукиваю ногой по полу и накручиваю на палец прядь волос, рассеянно оглядываясь по сторонам.

Внезапно раздается громкий звук.

– Алло, школа Сент-Рассел? – спрашиваю я в надежде, что не ошиблась номером.

Сквозь помехи доносится какой-то звук, эхом отдаваясь у меня в ухе. Сначала он тихий, но затем усиливается, набирает мощь, и вскоре из трубки вырывается резкий, демонический голос:

– Не доверяй им.

Глава десятая

– Ты поговорила со школой? – спрашивает меня Калеб на следующий день, когда приносит завтрак в постель.

Я киваю с натянутой улыбкой, вспоминая странный голос на линии.

Не доверяй им.

Кому? Кому я не должна доверять?

Это не похоже на совпадение, ведь точно такое же послание я получила сразу по приезде в Фейридейл.

– Они решили меня уволить, – со вздохом добавляю я. – И я не могу винить их, ведь два месяца – это долгий срок. В новом учебном году им придется найти другого учителя.

Однако мне не удалось дозвониться до Эллисон. Секретарь сказала, что у нее перерыв, так что придется перезвонить позже.

– Ты расстроена?

Калеб подходит и садится на край кровати. Как и прежде, нарезает мою еду на маленькие кусочки и подает мне по кусочку за раз.

– Не знаю даже, – признаюсь я. – Я усердно работала, чтобы получить эту должность. Наверное, я разочарована, но это было неизбежно.

– Ты скоро получишь наследство. И, возможно, сможешь найти работу здесь, – беспечно предлагает он. – У нас есть школа. Если хочешь, я узнаю, есть ли вакансия.

– Ты серьезно? – Я удивленно моргаю.

С его стороны очень любезно предложить мне это, но я не могу отделаться от ощущения, что таким образом он пытается удержать меня в Фейридейле.

– Я хочу, чтобы ты осталась здесь, Дарси, – подтверждает он мои подозрения. – Понимаю, это не Бостон, а просто маленький городок у черта на куличках. Но, может быть... – Он с надеждой улыбается мне.

Подняв руку, я провожу ладонью по его щеке, и на моих губах появляется улыбка.

– Я подумаю об этом.

Большего я пока не могу ему предложить. Я уже пообещала остаться здесь на два месяца, но дольше?

Несмотря на отношения с Калебом, Фейридейл все еще пугает меня – своими странными смертями, охотой на ведьм и всеми остальными необычными происшествиями, которым не находится логического объяснения.

– Когда будешь готова, отправимся к шерифу, чтобы он взял у тебя показания, – говорит Калеб, забирая поднос с едой.

Я киваю. Дождавшись, когда он выйдет за дверь, одеваюсь и быстро привожу себя в порядок.

Прошлой ночью он мне не приснился, хотя я очень надеялась. Мне нужно было увидеть его живым и здоровым.

Как бы сильно я ни старалась вызвать его образ в памяти, все оказалось напрасно.

На самом деле мне вообще ничего не приснилось.

Тяжело вздохнув, я окидываю себя взглядом и смотрю на косметику, которую купил для меня Калеб.

Поскольку мои вещи сгорели при пожаре, Калеб любезно позаботился о том, чтобы у меня было все необходимое. Все это время он был так добр ко мне, а я... только и делала, что спорила с ним, отвергала его помощь и твердила о правилах приличия, хотя на самом-то деле выбора у меня больше нет.

У меня нет ни денег, ни дома – ничего. И пока не получу наследство, буду зависеть от Хейлов, нравится мне это или нет.

Но я не объект для благотворительности. И верну все, что он потратит на меня, до последнего пенни.

Открыв одну из помад, я с тоской смотрю на красный цвет.

Почему каждая мелочь возвращает меня к моим снам, к Амону?

Тяжело вздохнув, наношу помаду на губы, а затем немного на щеки, чтобы скрыть бледность.

– Я готова, – говорю я, открывая дверь и присоединяясь к Калебу.

Он одаривает меня нежной улыбкой, берет за руку и ведет к машине.

До полицейского участка мы добираемся всего за несколько минут. Когда въезжаем на парковку, я почему-то ожидаю, что на меня вот-вот набросится толпа разъяренных людей.

Но здесь никого нет.

Облегченно вздохнув, я следую за Калебом, и вскоре мы заходим в кабинет шерифа.

– Мисс О'Салливан, – кивает шериф Лоуренс при виде меня. – Сожалею о вашем доме.

Я натянуто улыбаюсь.

– Мне повезло, что я вообще осталась жива, – бормочу я.

Калеб жестом указывает на стул, и я сажусь на него.

– Мы осмотрели место происшествия и не обнаружили никаких признаков поджога. Вы уверены, что выключили плиту?

Я хмурюсь.

– Конечно. Я бы не оставила ее включенной, – уверенно говорю я.

– Может, вы просто забыли о ней и...

– Дарси говорит, что выключила плиту, и я ей верю. Она всегда очень осторожна, – вмешивается Калеб, и шериф что-то уклончиво ворчит ему в ответ.

Я же чувствую, что начинаю злиться. Значит, он поверил не мне, той, кто на самом деле был там, а другому мужчине?

– Я уверена, что не спровоцировала пожар, шериф. Это явно сделал кто-то другой. Я бы попросила вас провести более тщательное расследование.

– Как я уже сказал, мисс О'Салливан, – произносит шериф сквозь стиснутые зубы, – мы не нашли никаких доказательств поджога, поэтому дело закрыто как несчастный случай.

– Но...

Я уже собираюсь запротестовать, но Калеб сжимает мою руку под столом.

– Вы упоминали, что хотели опросить Дарси насчет тех убийств, – внезапно говорит Калеб.

– Да, верно. – Шериф прочищает горло. – Пройдите к моему секретарю, он примет ваши показания. Это просто формальность. Мистер Хейл уже дал показания и подтвердил, что провел с вами все утро и предыдущую ночь, – говорит он с упреком, и его намек очевиден.

Мои щеки вспыхивают, и я резко встаю.

– Тогда прошу меня извинить, – цежу я, зная, что если останусь здесь еще хоть на мгновение, то, скорее всего, взорвусь.

Калеб ободряюще улыбается мне, и я пытаюсь ответить тем же.

Но как я могу оставаться спокойной, когда шериф чуть ли не в лицо обозвал меня потаскухой?

Его совершенно не интересовали мои показания, и он слушал только то, что говорил Калеб – мужчина.

Сжав руки в кулаки, я подхожу к столу секретаря, плюхаюсь на стул и даю ей показания. Рассказываю, где находилась, и отвечаю на все вопросы, прежде чем меня наконец-то отпускают.

– Они не станут выяснять причину пожара, ведь так? – спрашиваю я у Калеба, когда мы выходим из участка. – Шерифу плевать, что со мной будет, лишь бы найти козла отпущения.

Калеб кивает, поджав губы.

– Я и не ожидал от него другого. Как и все остальные, он видит в тебе лишь чужака. Если бы я не подтвердил твое алиби, ты стала бы идеальной кандидатурой, чтобы возложить вину за убийства. Тем не менее лучше все задокументировать, чтобы потом никто не смог возразить.

– Ты прав, – вздыхаю я. – Но от этого не легче.

– Не волнуйся, Дарси. Со мной ты в безопасности, – обещает Калеб, и его слова немного успокаивают меня.

Я киваю, погрузившись в свои мысли.

Что-то во всей этой ситуации кажется... неправильным. При расследовании убийств подобного масштаба я ожидала многочасовых допросов и гораздо большей волокиты. Я читала детективы – полиция бы никогда не отпустила меня вот так легко.

Но шериф отпустил, хотя, как упоминал Калеб, я здесь чужая.

Неужели Калеб настолько влиятелен, что достаточно одного лишь слова?

Стоило ему только взглянуть на шерифа, и тот безоговорочно согласился.

Может, его уважают, потому что Хейлы самая богатая семья в округе? Или, быть может, армейский опыт Калеба повышает его авторитет?

В любом случае допрос прошел странно, и я совсем не понимаю, что творится в этом городе.

– Калеб? – зову я, когда мы останавливаемся перед машиной. – Как думаешь, кто убил тех людей?

Я поднимаю взгляд и пристально смотрю на него.

Он улыбается, пожимая плечами в самой непринужденной манере.

– Тот, кто думал, что они это заслужили, – небрежно отвечает он. – И судя по тому, как именно они умерли, этот кто-то был на них в большой обиде.

– Но разве кто-то мог заслужить такое? Их не просто убили. Их пытали!

– Ах, Дарси, – улыбается Калеб. – Ты так невинна. – Он качает головой.

Стоит мне только моргнуть, как он уже стоит передо мной – непозволительно близко.

Медленно подняв взгляд, я обнаруживаю, что он пристально наблюдает за мной, а уголок его губ подергивается в усмешке.

– Наказание должно соответствовать грехам, – говорит он. – И иногда тяжесть грехов зависит от точки зрения.

– Что ты такое говоришь? – шепчу я.

– То, что для тебя было лишь минутным огорчением, неудобством или разочарованием, для кого-то другого стало во сто крат значительнее. Все зависит от того, какое значение мы придаем вещам.

Его слова довольно расплывчаты, чтобы не значить ничего, но при этом звучат достаточно уверенно, чтобы означать все.

– Ты бы так поступил? – прямо спрашиваю я.

Но Калеб лишь расплывается в хищной улыбке.

– Я мог бы поступить и хуже, – шепчет он.

Не успеваю опомниться, а он уже направляется к водительской двери.

Тяжело дыша, я провожаю его взглядом и замечаю улыбку, за которой явно скрывается удовлетворение и что-то еще.

Нечто... зловещее.

До меня также доходит, что он не сказал «поступил». Он сказал «мог бы».

Он мог бы поступить хуже.

Сердце бешено колотится в груди, а сомнения захватывают разум.

Имеет ли Калеб отношение к убийствам?

И какое?

Пусть даже он в самом деле отомстил Вики за то, что она оскорбляла и напала на меня, но как узнал о человеке с вокзала или закусочной? Как смог выследить их?

С логической точки зрения все это не имеет никакого смысла.

Но если допустить, что законы логики в Фейридейле не работают... какой тогда вывод можно сделать? Что Калеб обладает какими-то нечеловеческими способностями и стремится убить всех, кто меня обидел? Но ради чего? Чтобы защитить мою честь, хотя я об этом не просила?

Или...

Я нерешительно прикусываю губу, продолжая наблюдать за ним, а в моей голове всплывает все больше вопросов.

Пожар...

Имел ли он к нему какое-то отношение? Мог ли совершить поджог, чтобы заманить меня в свой дом, в комнату прямо напротив своей?

Едва эта мысль всплывает в сознании, я встряхиваюсь, пытаясь прийти в себя.

Не будь Кэтрин!

И все же слишком сложно спокойно смотреть на происходящее вокруг меня. И не подозревать окружающих.

Включая Калеба.

И возможно... в первую очередь Калеба.

Не успевает он сесть за руль, как из участка выбегает помощник шерифа и просит его зайти внутрь, чтобы сообщить последние новости.

– Подождешь меня?

Дождавшись моего кивка, он уходит.

Пока я гадаю, что такого могло случиться, за моей спиной кто-то откашливается.

Обернувшись, я встречаюсь лицом к лицу с пожилым джентльменом, которого видела на похоронах.

На вид ему под шестьдесят, он немного старше мистера Воана, но выглядит более благородно в своем темно-синем костюме в полоску. Приблизившись ко мне, он учтиво снимает шляпу, а в другой руке сжимает трость. Похожий на изумруд камень на набалдашнике привлекает мое внимание.

– Мисс Дарси О'Салливан, полагаю? – спрашивает он с аристократичным выговором, который странным образом напоминает мне о старых фильмах, которые я смотрела с Эллисон.

– Да, – киваю я, с трудом отрывая взгляд от драгоценного камня. – А вы...

– Арчибальд Николсон. – Он одаривает меня теплой улыбкой и протягивает руку.

– Приятно познакомиться, мистер Николсон. – Я отвечаю ему тем же.

В тот миг, когда наши ладони соприкасаются, меня пронзает вспышка узнавания, пробудив в памяти нечто похожее на давно похороненное воспоминание.

– Мы раньше не встречались? – не сдержавшись, спрашиваю я. Мой взгляд бегает от мужчины к камню на набалдашнике, и я никак не могу перестать смотреть на изумруд с необъяснимой тоской.

Мистер Николсон не выглядит удивленным и просто улыбается.

– Можно и так сказать, – усмехается он. – Я знал ваших родителей.

– И маму? – Я приподнимаю брови.

– Да, и ее тоже.

Я смотрю на него, слишком ошеломленная, чтобы что-то сказать.

Насколько мне известно, у моей матери не было родственников. Она была совсем одна в этом мире и едва сводила концы с концами, чтобы прокормить нас обеих. Мои воспоминания о ней довольны скудные, но я помню ее лицо и то, как она говорила мне никогда не принимать ни один день как должное.

– Она была отсюда? Из Фейридейла?

– Да, – подтверждает он. – Но уехала еще до вашего рождения.

– Полагаю, она сделала это из-за грядущего скандала? – Произнеся эти слова вслух, я вздрагиваю.

Губы мистер Николсон сжимаются в тонкую линию.

– Не могу знать, что творилось в голове вашей матери в тот момент. Но, полагаю, причина в этом.

Я поражена ее храбрости.

В разгар Великой депрессии, когда большинство людей голодало, она покинула единственный дом, который когда-либо знала, только чтобы подарить мне шанс на жизнь – там, где окружающие не заклеймили бы меня незаконнорожденной.

Во мне расцветает новое, неведомое прежде восхищение, а затем приходит печаль от осознания того, что мне не довелось провести с ней больше времени, что у меня почти не осталось о ней никаких воспоминаний.

– Вот почему я хотел подойти и принести извинения за то, как вас приняли в городе. Знаю, это не сотрет сказанных оскорблений, но мне правда жаль, что Пирсы не проявили к вам должного внимания.

– Вам не нужно извиняться за чужие действия, – говорю я, хоть и ценю попытку.

– Нужно, – выдыхает он. – Видите ли, Мордехай – мой племянник, а с Пирсами мы давние друзья. По сути мы все – одна большая семья. И как ее глава, я обязан принести извинения.

– Спасибо, – бормочу я. – Не знала, что вы связаны с ними. Значит ли это, что мы и с вами в каком-то родстве?

Его губы растягиваются в легкой улыбке.

– Родстве? – задумчиво повторяет он. – Полагаю, так и есть, – в конце концов соглашается он, исподтишка изучая меня.

Солнечный луч снова падает на камень, венчающий его трость, и я невольно опускаю на него взгляд. По правде говоря, он полностью завладевает всем моим вниманием. Кожу покалывает от неестественного желания прикоснуться к изумруду, и я, сама того не замечаю, уже протягиваю руку.

Но мистер Николсон отступает, убирая трость подальше от меня.

Камень перестает сверкать, а вместе с этим исчезает и мое влечение к нему.

Я растерянно моргаю.

– Простите. Не знаю, что на меня нашло, – бормочу я.

– Все в порядке, – улыбается мужчина, но улыбка не касается его глаз. – На самом деле я хотел узнать, не окажете ли вы честь поужинать у меня дома. Я мог бы рассказать вам о Фейридейле и вашей маме, если хотите.

Его предложение застает меня врасплох, как и эхо в голове, шепчущее строгое «нет».

Мои губы дрожат, а вежливая улыбка увядает под напором необычного чувства, охватившего меня.

– Могу я привести друга? – интересуюсь я. Несмотря на опасения, мне хочется узнать больше о матери.

– Друга? Разумеется. И кто же это? – небрежно спрашивает мистер Николсон, а в его глазах появляется странный блеск.

– Калеб Хейл, – отвечаю я, и выражение его лица тут же меняется. Всего на секунду, но я успеваю заметить.

– Калеб Хейл? – Его глаза расширяются. – Давненько его не видел. – Он поджимает губы. – Непременно приводите его. Уверен, нам будет о чем поговорить. Я наслышан о его подвигах на войне. Очень храбрый человек, – добавляет он, но его слова все равно что пустой звук и не слышится ни намека на показное уважение.

– Хорошо, – бормочу я.

– Что ж, было приятно с вами познакомиться, мисс О'Салливан, с нетерпением жду продолжения нашего знакомства.

Я машу ему на прощание, но он отходит всего на пару шагов и снова оборачивается ко мне.

– Кстати, я замолвил за вас словечко. Никто из жителей вас больше не побеспокоит, мисс О'Салливан. И не станет утверждать, будто вы имеете какое-то отношение к ужасным убийствам. Хорошего дня!

С этими словами мистер Николсон наконец уходит прочь.

Я же продолжаю смотреть перед собой, прямо на то место, где еще совсем недавно стоял мой собеседник, и прокручиваю в голове разговор.

Он вел себя исключительно вежливо, так почему же моим первым побуждением было убежать от него без оглядки?

Калеб же вызывает во мне нечто иное – смесь опасности и соблазна, больше похожую на первобытное влечение, чем на настоящий ужас. А при воспоминании о мистере Николсоне на ум приходит только одно слово: отвращение. Словно мое тело знает то, чего еще не знает разум.

– Ох! – в отчаянии восклицаю я и прижимаю пальцы к вискам, яростно потирая их в попытке снять напряжение.

Так много теорий. Так много возможностей. А в центре всего – мои противоречивые чувства.

Чем больше стараюсь разобраться в происходящем, тем сильнее мне кажется, что я каждый раз возвращаюсь к исходной точке.

Но если и существует одна непреложная истина, то она заключается в том, что я никому не могу доверять.

Даже... Калебу. Может быть, особенно Калебу.

Только я подумала о нем, как он появляется передо мной, держа что-то в руке...

Я инстинктивно отшатываюсь, распахнув глаза от ужаса.

Калеб держит мой чемодан.

Тот самый, который был украден.

– Полиция обнаружила его в ходе расследования, – поясняет он. – К сожалению, они обыскали его, но денег внутри не было. Зато остальные твои вещи уцелели, – говорит он, но я едва слышу его.

Как... удачно.

Я закусываю нижнюю губу, глядя на чемодан, который, как думала, потеряла навсегда. Подняв взгляд, замечаю на лице Калеба искреннюю улыбку, но та медленно гаснет, когда он понимает, что я далеко не так счастлива, как он ожидал.

– Ты не рада? – спрашивает он, сбитый с толку.

– Не знаю, радоваться ли, – честно признаюсь я, заглядывая ему в глаза и пытаясь найти в них правду.

Кто ты такой, Калеб Хейл?

И что, черт возьми, происходит в Фейридейле?

По возвращении в поместье Хейлов Калеб сразу удаляется в свой кабинет, потому что ему надо уладить кое-какие дела, а я направляюсь в гостиную, чтобы снова воспользоваться телефоном.

Я до сих пор не знаю, чем Калеб зарабатывает на жизнь. Я несколько раз пыталась разузнать об этом, и хотя он всегда избегает вопросов о войне и армии, про это рассказал, что владеет частной инвестиционной компанией. Дела ведет удаленно, в основном по почте и телефону, за исключением тех редких случаев, когда нужно выезжать за город на встречу.

Подробности выспрашивать я не стала, поскольку не разбираюсь в работе частных инвестиционных компаний, но мне показалось странным то, что он может выполнять столько задач не выходя из дома.

Но больше всего меня потрясло нотариально заверенное письмо, в котором, как я и просила, детально описывалось его состояние.

И оно просто... огромнейшее.

Он владеет недвижимостью по всей стране, а его ликвидные активы исчисляются сотнями миллионов долларов. Я почувствовала себя, мягко говоря, смущенной из-за того, что упрекала его в погоне за моим жалким миллионом.

И все же лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, – особенно учитывая, как быстро он признался в симпатии ко мне.

Я вполне разделяю его влечение, но не поспеваю за громкими заявлениями. Возможно, все дело в моей неопытности. Калеб мне правда нравится – может, даже больше чем нравится, – но, боюсь, он слишком торопит события.

Уединившись в гостиной, я сразу набираю знакомый номер и надеюсь, что в этот раз мне удастся дозвониться до Эллисон.

– Я обещала позвонить раньше, но совсем потерялась в череде насыщенных дней.

– Дарси! Наконец-то! Я волновалась, – наконец раздается голос Эллисон, и я облегченно выдыхаю.

– В Фейридейле не так уж много телефонов, – усмехаюсь я.

– Ты должна рассказать мне все! Я думала о тебе днем и ночью.

Мгновение я и правда подумываю рассказать ей все до мельчайших подробностей. Но мне не хочется волновать подругу понапрасну, поэтому излагаю лишь упрощенную версию событий, умолчав о так называемых странных смертях.

– Миллион долларов? – восклицает она, когда я дохожу до завещания. – Дарси, мы и представить не могли такую сумму. Это же... С такими деньгами тебе никогда больше не придется работать.

– Думаешь, я правильно поступила, согласившись на условия? – нерешительно спрашиваю я.

– Ну конечно! Дарси! Ради всего святого, это же миллион долларов! Я сочла бы тебя сумасшедшей, если бы ты отказалась. И это всего два месяца. Просто подумай о том, что сможешь сделать на эти деньги. Какие книги купишь. Куда отправишься в путешествие.

Я улыбаюсь, пока подруга перечисляет открывшиеся передо мной возможности, то, о чем мы могли только мечтать.

– Тогда тебе придется взять отпуск, потому что я беру тебя с собой в Англию, – говорю ей. – Разве я могла забыть о своей любимой девочке?

– Тебе же лучше, – смеется Эллисон. – Я помогу тебе подцепить англичанина.

– К слову об этом... – Я прикусываю губу. – Я кое-кого встретила.

На другом конце провода раздается визг, прежде чем Эллисон обретает дар речи и начинает засыпать меня вопросами, как я и ожидала.

– Что? Кого? Где? В Фейридейле? Боже милостивый, Дарси, клянусь, если не расскажешь мне все в деталях, я сяду на первый же поезд, чтобы увидеть его своими глазами, – продолжает она, и я не могу сдержать улыбки.

Мне так не хватало ее жизнерадостности!

– Он из Фейридейла, – отвечаю я, а потом кратко описываю Калеба, то, что с ним чувствую себя более живой, чем когда-либо прежде.

– О боже, Дарси! Раз он тебя заинтересовал, значит, в нем что-то есть! Сколько раз я пыталась уговорить тебя пойти на свидание, а ты так и не согласилась?

Я почти вижу, как она качает головой.

– Ну никто из них не был им. – Произнеся эти слова, я краснею.

– О, не сомневаюсь. Не могу дождаться встречи с ним, – заявляет Эллисон.

Мы болтаем до конца ее перерыва, а потом прощаемся, и я обещаю скоро позвонить.

Закончив разговор, я возвращаюсь в свою комнату, преисполненная решимости изучить содержимое чемодана и увидеть, что еще осталось внутри.

Но в коридоре натыкаюсь на Калеба.

Он стоит, прислонившись к стене, как будто знал, что я приду.

– Закончил со своими делами? – спрашиваю я, останавливаясь рядом с ним.

Калеб кивает, не сводя с меня глаз, и тот голод, который он всегда пытался подавить в себе, пробивается наружу. От его присутствия по моей спине пробегает мелкая дрожь, и я пытаюсь слегка улыбнуться, но дрожащие губы не слушаются.

Он делает шаг вперед.

Я отступаю.

От него исходит пугающее напряжение, пока он надвигается на меня с неуклонной решимостью, словно его главная цель – я. А я не уверена, что готова к этому.

Мы продолжаем этот странный танец, пока моя спина не упирается в стену, а его ладони не оказываются по обе стороны от моей головы.

Калеб наклоняется так, что между нашими лицами остается всего пара сантиметров.

– О чем говорила с подругой? – спрашивает он рокочущим голосом, лаская дыханием мои губы.

– О разном, обычная девчачья болтовня, – нервно отвечаю я. – Я рассказала ей о Фейридейле и о том...

– О чем же? – Он приподнимает бровь.

– О том, что я кое-кого встретила. – Я с трудом сглатываю, глядя ему в глаза. Они такие темные, что зрачки почти сливаются с радужкой, и это поражает меня. Не знаю, как вообще могла перепутать их цвет с другим.

– В самом деле? – тянет он, и правый уголок его рта дергается в улыбке. – И что ты думаешь о том, кого... встретила?

– Он... – Я моргаю, пораженная его настойчивостью.

Калеб вздергивает бровь в ожидании ответа. Тон у него игрив, но атмосфера вокруг нас тяжелая, как и его дыхание.

– Иногда он мерзавец. А иногда джентльмен, – шепчу я.

Он ухмыляется, и мой взгляд невольно падает на его губы.

– И кто же я сейчас, родная?

– Сейчас... ты хочешь быть мерзавцем, – говорю я и внезапно замечаю, что он стоит еще ближе, чем раньше, а его губы почти касаются моих.

– А ты позволишь мне быть им, Дарси?

Я моргаю, не зная, как ответить на это.

Какая-то часть меня хочет этого – его поцелуя, – но другая все еще сомневается.

– Что, если я захочу быть по-настоящему плохим, Дарси, родная? Ты позволишь мне?

– Смотря что ты считаешь «плохим», – тихо говорю я, глядя ему в глаза со смесью желания и страха.

На его лице появляется широкая улыбка.

– Ах, милая, раз так, то ты еще не готова, – усмехается он.

Только я собираюсь с облегчением выдохнуть, радуясь небольшой передышке, как Калеб удивляет меня. Он наклоняется еще ближе и касается губами кончика моего носа.

– Давай проведу тебе экскурсию по дому. Ты еще ничего не видела, – говорит он, отстраняясь, берет меня за руку и ведет по коридору.

Мои щеки пылают, тело почему-то горит.

Как он может всего за секунду перейти от соблазнения к такому непринужденному поведению?

Пульс зашкаливает, и мне хочется обмахнуться рукой, но Калеб не должен узнать, как сильно повлиял на меня.

Да, я пока не готова к тому, что он считает «плохим», но это не значит, что мне неинтересно.

Я кое-что слышала от Эллисон об интимной близости, но тогда не придала этому особого значения. Помню, как она рассказывала, что ее первый раз был слегка болезненным, но со временем и опытом все стало намного лучше. Сейчас я даже жалею, что не слушала ее и не задавала вопросов. Может быть, тогда я бы не чувствовала себя такой наивной.

– Калеб, – набравшись смелости, зову я, когда мы достигаем верхней площадки лестницы.

Он поворачивается ко мне, склонив голову набок, и ждет, когда я заговорю.

Мое лицо, должно быть, уже стало пунцовым. Я прикусываю губу вот уже в десятый раз и наконец выпаливаю:

– У тебя было много женщин? – И тут же отвожу взгляд, не в силах поверить, что действительно спросила об этом. – Забудь, – добавляю я, взмахивая руками.

Калеб удивленно смотрит на меня, а мне хочется провалиться сквозь землю.

Черт бы побрал меня и мое любопытство!

– А ты как думаешь? – спрашивает он мягко, без упрека в голосе.

Я не решаюсь ответить, опасаясь, что голос выдаст мое волнение. Поэтому просто киваю.

Его улыбка становится шире, и он, приблизив губы к моему уху, шепчет:

– Ответ – нет.

Затем продолжает идти.

Он не вдается в подробности, ничего не уточняет и не называет количество. А я уже перевыполнила свою норму смущения на сегодня, чтобы пытаться узнать больше.

И все же, услышав его «нет», я чувствую, как внизу живота разливается теплое неведомое чувство.

Калеб направляется к главному входу, и я бегу за ним, охваченная волнением и легким предвкушением.

– Хейлы постарались сохранить как можно больше подлинных деталей дома, – говорит он, указывая на помещения для дам и мужчин, расположенные с каждой стороны.

– Сколько всего здесь комнат?

– Около шестидесяти. Наверное, где-то так, – отвечает он, и мне кажется, что он шутит.

– Ты серьезно?

Калеб кивает.

– Не волнуйся, я не стану показывать все спальни, – смеется он. – Если пройдем дальше, то попадем в главную галерею. Там хранится художественная коллекция Крида, и в ней есть поистине редкие экспонаты, которые ему удалось собрать в свое время, – рассказывает Калеб, когда мы входим в величественную галерею, которая больше напоминает музей.

Стены украшены различными картинами, некоторые из них принадлежат известным художникам, таким как Жак Луи Давид, Рембрандт, Питер Пауль Рубенс и даже Боттичелли. Но есть и несколько произведений искусства, подписанных «АР». Одна из его картин особенно привлекает мое внимание. На ней запечатлена пара с разрисованными яркими узорами лицами, которая с любовью смотрит друг на друга.

– Это чудесно. У меня нет слов, Калеб, – с благоговением произношу я, оглядываясь по сторонам.

Статуи в галерее расставлены так, чтобы создавалось впечатление, что это живые люди, занятые своими повседневными делами.

Проходя мимо них, я узнаю имена некоторых творцов – например, Бернини и Микеланджело. Но еще более поразителен тот факт, что большинству экспонатов здесь тысячи лет и они датируются эпохой Древнего Рима, Греции, Египта и даже Месопотамии. Они поистине уникальны.

– Боже милостивый. Как такое возможно? Они же бесценны, – выпаливаю я, замирая перед парой египетских статуй, которые, насколько я предполагаю, изображают фараона и его супругу.

– Да, – улыбается Калеб, но в его взгляде отражается глубокая грусть.

– Разве этим статуям не место в музее? Чтобы все могли ими любоваться?

Он мгновение молчит, а потом медленно качает головой.

– Может, они и являются частью мировой истории, но для некоторых... это нечто личное, – загадочно произносит Калеб, останавливаясь перед одной из статуй.

Я подхожу к нему и смотрю на то, что привлекло его внимание.

Это римская или греческая скульптура – мои познания в этой области весьма минимальны. Она изображает женщину, держащую в руке несколько хрупких на вид цветов. У ее ног находится меч, обвитый змеями, чьи скользкие тела ползут вверх по ее телу.

– Это Артемида? – спрашиваю я, осматривая скульптуру.

Калеб качает головой.

– Она не была греческой богиней.

– Тогда кто она?

Он улыбается, с нежностью глядя на статую, и слегка покачивает головой.

– Можешь приходить сюда, когда пожелаешь. На втором этаже есть еще одна галерея, но она закрыта уже много лет. – Затем Калеб продолжает экскурсию, быстро показывая мне передние террасы, гостиную и столовую. – А вот и библиотека, которая, я уверен, тебе понравится, – говорит он, открывая двойные двери.

Передо мной словно разверзлись небеса, и я теряю дар речи от восхищения. Книжные шкафы от пола до потолка занимают все стены, посередине громоздится еще больше рядов полок, оставляя лишь небольшую зону для чтения.

– Сколько здесь книг?

– Тысячи? Десятки тысяч? На данный момент никто точно не знает, – отвечает Калеб. – Возможно, библиотеку ты тоже захочешь изучить внимательнее. Здесь достаточно большой выбор. Хейлы обновили значительную часть книг, – он указывает на шкафы в центре, – но многие из них – классические произведения. Есть даже первые издания, – подмигивает он.

Калеб позволяет мне немного побродить по комнате и искренне улыбается, когда видит, как я восхищаюсь каждой мелочью.

Но разве могло быть иначе? Катрина не шутила, сказав, что их дом похож на музей. Большинству произведений искусства место в музее, чтобы все могли ими восторгаться. А книги...

– Я собираюсь прочитать столько, сколько смогу, – заявляю я.

Калеб усмехается.

– Пожалуйста, они к твоим услугам. Можешь взять парочку с собой в комнату.

Получив разрешение, я тут же хватаю пару романов Джейн Остин – все в первом издании! Прижимаю их к груди, словно драгоценных младенцев, и с трудом сдерживаюсь, чтобы не открыть и не начать читать, не вдохнуть аромат страниц как сумасшедшая. Не думаю, что Калебу бы это понравилось.

Он снисходительно наблюдает за мной и не торопит, позволяя мне просматривать названия. Наконец я решаю вернуться сюда позже, чтобы не тратить его время впустую.

– Можем идти, – объявляю я, крепко прижимая книги к себе.

Посмеиваясь и качая головой, Калеб ведет меня на первый этаж.

– Здесь два крыла. Вон в том, – он указывает налево, – находятся наши спальни. В правом расположены покои хозяина. Они закрыты уже несколько десятилетий, и туда никто не заходит.

Я киваю, следуя за ним налево.

– Где же тогда спит семья?

– На третьем этаже. Все спят на третьем этаже.

– Все, кроме нас? – хмурюсь я.

– Наши комнаты мне нравятся больше. А им – нет.

– Почему же?

Он пожимает плечами.

– Они думают, в них водятся привидения. – От его слов у меня округляются глаза, и Калеб добавляет: – Это неправда. Могу за это поручиться, поскольку сплю здесь уже много лет.

– Что ж, раз ты говоришь, – бормочу я себе под нос, внезапно ощущая покалывание на коже.

Черт возьми, ну и зачем он упомянул призраков?

Особенно учитывая, что в коридоре полно портретов старших Хейлов, которые выглядят очень суровыми.

По спине пробегает дрожь, и я отвожу взгляд.

– Я не буду показывать тебе третий этаж, потому что там в основном живут мои родители и бабушка. Кроме их комнат и пары складских помещений, там не на что смотреть, – объясняет он, и я согласно киваю. – Но есть кое-что, что ты должна увидеть, – говорит Калеб, и его глаза искрятся озорством.

Он направляется в конец коридора, и я охотно бросаюсь за ним, взволнованная всем, что меня окружает. Казалось, покажи он мне сейчас что угодно, я бы пришла в неописуемый восторг. Особенно теперь, когда держу в руках драгоценные книги, представляя, как устроюсь с ними ночью в комнате и начну исследовать скрытые на страницах сокровища.

У меня вырывается смешок, но я прикрываю рот ладонью прежде, чем Калеб услышит.

– Сюда, – говорит он, открывая дверь.

Зайдя внутрь, я пару раз моргаю, чтобы глаза привыкли к яркому освещению.

– Это... художественная студия?

– Да, – отвечает он с гордостью в голосе.

И тут меня осеняет:

– Твоя студия.

Калеб ухмыляется.

– Добро пожаловать в мое убежище.

Большая часть мебели закрыта белыми простынями, а повсюду видны пятна краски. В каждом углу стоят мольберты с холстами, некоторые из них закончены, а некоторые еще в процессе.

Его рабочее место обустроено у самого окна, где больше всего естественного света: маленький стул напротив огромного холста, а на полу рядом живописно разбросаны тюбики с красками и необходимые художественные принадлежности.

– Не знала, что ты рисуешь, – тихо говорю я, и мои губы растягиваются в улыбке.

– Я не заявляю об этом во всеуслышанье. – Калеб небрежно пожимает плечами, но от моего внимания не укрывается, с каким волнением он наблюдает за моей реакцией.

Проходя вглубь комнаты, я смотрю на некоторые из его работ, и у меня перехватывает дыхание от осознания того, насколько он талантлив.

– А надо бы, – решительно говорю я, поворачиваясь к нему. – Определенно надо. Они просто удивительные, Калеб, – искренне восторгаюсь я, глядя на картину передо мной.

На ней самый простой пейзаж – скальный выступ и бушующий океан под ним. Но каждый мазок так тщательно нанесен на холст, что создает реалистичный, но в то же время пугающий эффект. Это природа в ее худшем проявлении, безжалостная и неумолимая.

– Не могла бы ты попозировать мне?

Я резко поворачиваю к нему голову, широко распахнув глаза.

– Ты хочешь... нарисовать меня?

Калеб кивает с серьезным видом.

И тогда я понимаю, что для него это не просто хобби. Скорее близкое сердцу дело, и, рассказывая о нем, он словно делится частичкой себя.

– Для меня это большая честь, – бормочу я.

Он с облегчением выдыхает, словно от моего ответа многое зависело.

– Как видишь, я не рисую людей. – Он натянуто улыбается. – Не рисовал уже... очень давно, – признается он.

– Тогда для меня еще большая честь, что ты выбрал меня. – Я краснею.

Калеб дарит мне улыбку, которой я прежде не видела, – теплую, искреннюю, излучающую чистейшее счастье.

И от мысли, что именно я пробудила в нем это чувство, внутри меня начинают трепетать бабочки. Если раньше он привлекал меня своей неотразимой мужественностью, то сейчас, увидев его уязвимость, я вдруг понимаю, что влюбляюсь в него.

Я держусь в стороне, пока Калеб передвигает мебель и снимает покрывало с богато украшенного синего дивана. Затем подтаскивает его ближе к окну и ставит прямо перед его рабочим местом.

– Идем. – Он берет меня за руку, подводит к дивану и велит сесть.

– Не думала, что мы вот так сразу начнем. Может, ты хочешь, чтобы я надела красивое платье? Или немного накрасилась?

На мне белый сарафан на пуговицах. В нем нет ничего необычного, а мне почему-то кажется, что художник желает запечатлеть на портрете модель в ее лучшем виде.

– Ты идеальна такая, какая есть, Дарси, – говорит Калеб, заметив, что я хмурюсь. – Я хочу нарисовать настоящую тебя, а не искусственную версию.

Он стоит перед холстом, держа кисть в руке. Когда начинает наносить первые мазки, выражение его лица меняется на глубокую сосредоточенность.

Я киваю, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает меня. Но едва беспокойные мысли исчезают, как появляются новые. Я никогда раньше никому не позировала. Тревога вновь завладевает мной – а вдруг я все делаю неправильно? Я пытаюсь сидеть смирно, но мне отчаянно хочется пошевелиться, руки и ноги зудят, а каждая клеточка тела дрожит от напряжения.

– Тебе не обязательно притворяться каменной, – усмехается Калеб.

Я моргаю, вопросительно глядя на него.

– Ты слишком скованна, – добавляет он, и я напрягаюсь еще больше.

Покачав головой, Калеб откладывает кисть, встает и приближается ко мне.

– Расслабься. – Он обходит диван, кладет ладони мне на плечи и начинает мягко их разминать. – Будь самой собой. Забудь, что я художник, и смотри на меня как на мужчину.

– Что... что ты имеешь в виду? – тихо спрашиваю я.

Он наклоняется, приблизив свое лицо к моему, и говорит:

– Я хочу запечатлеть выражение твоего лица, родная. Взгляд, полный удивления, когда ты смотришь на меня. Эту смесь желания, любопытства, страха... ужаса.

– Ужаса? – Я облизываю губы и отворачиваюсь, но всем своим существом чувствую его близость. Дыхание, опалявшее щеку, и пальцы, ловко ласкающие мою плоть. – О чем ты говоришь?

– Ты не можешь мне лгать, Дарси, – шепчет Калеб. – Твои глаза никогда не смогут меня обмануть. – Он скользит руками по моим плечам, ключицам и спускается ниже, отчего у меня перехватывает дыхание. – Ты желаешь меня, но в то же время боишься. Меня, саму себя, того, что случится, если ты уступишь...

– Уступлю? – задыхаясь, едва слышно шепчу я, а сердце бешено колотится в груди.

Его хриплый низкий голос все еще звучит у меня в ушах, когда он уверенно касается лифа моего платья.

Внезапно первая пуговица расстегивается, и я резко вздыхаю.

Пытаюсь остановить его, но его голос словно гипнотизирует меня, заставляя подчиниться его воле.

– Что, если я попрошу тебя отбросить все запреты? Отказаться от правил и морали, пока ты не станешь чистым холстом? Пока моя кисть не станет единственной, что сможет оживить тебя...

Еще одна пуговица выскальзывает из петли.

Тело сковывает пьянящее спокойствие, а разум затуманивается. Все чувства притупляются, но в то же время обостряются до предела. Внутри меня нарастает предвкушение, и теперь, когда его голос служит мне проводником, я могу лишь подчиняться.

Все мысли исчезают из головы, пока не остается только он – он и его прикосновения.

– Забудь все, что знаешь, и прими новое. – Его греховный голос обволакивает меня, и я содрогаюсь всем телом, позволяя глубокому рокоту проникнуть в каждую клеточку.

Я теряюсь в бездне, а он – мой Вергилий^[8], единственный, кто может вывести меня на свет.

Или же... утянуть во тьму.

– Вот так, Дарси, родная. Отдайся чистому чувству. Отбрось все, что тебя сдерживает, – говорит он с чувственной уверенностью, словно требуя от меня полного подчинения.

Третья пуговица расстегивается, и Калеб скользит пальцами по изгибам моей почти обнаженной груди.

Он судорожно выдыхает прямо мне в губы, и я вбираю это тепло, словно его дыхание – это теперь мое дыхание.

Резко вздохнув, я чувствую в голове странную легкость. Воздуха отчаянно не хватает, словно стоишь на пороге смерти, но так и не делаешь последний роковой шаг.

Калеб едва касается моей левой груди, медлит, прижимая ладонь к самому сердцу, и обводит кончиками пальцев родимое пятно в форме слезы.

– Калеб... – С моих губ невольно срывается тихий стон в ответ на его прикосновения.

– Ш-ш-ш, Дарси, родная, – бормочет он и медленно облизывает пульсирующую точку у меня под ухом. – Я кисть. – Обдает горячим дыханием влажный участок кожи. – А ты – мой холст, – говорит он, и его губы вновь касаются моей кожи. Но в следующую секунду меня пронзает резкая боль, и все тело восстает против чужеродного вторжения.

Ахнув, пытаюсь высвободиться из его хватки, но Калеб крепко удерживает меня.

Боль становится все сильнее, и даже сквозь плотную завесу тумана, окутавшего разум, я чувствую, что он прокусил кожу до крови.

Я замираю, а его губы скользят вверх, от моей шеи к щеке, размазывая кровь по бледной коже.

– Я кисть, – хрипло произносит он. – А ты мой холст. Чистый лист. В который я вдохну жизнь.

Низкий вой вибрирует в воздухе, и этот звук настолько же пронзительный, насколько... нечеловеческий.

Шок пронзает меня с головы до ног, а в кровь выбрасывается адреналин. Я отталкиваю Калеба и вскакиваю с кресла.

– Кажется, мы говорим уже не о живописи, – шепчу я, в ужасе глядя на него.

Его губы ярко-красные, а по подбородку стекает струйка крови.

Медленно, стараясь не делать лишних движений, я подношу руку к шее и нащупываю глубокую рану, из которой все еще струится кровь.

Глаза Калеба пугающе пусты, а рот искривлен в сардонической улыбке.

– Ах, вот этот взгляд, Дарси, родная. Именно его я хочу запечатлеть, – говорит он и скалится, обнажая окровавленные зубы – красные пятна на фоне ослепительной белизны.

Охваченная неподдельным ужасом, я выскакиваю из студии, мчусь прямиком в свою комнату и запираю за собой дверь.

Паника, какой я не знала прежде, наполняет сердце. Укус на шее пульсирует невыносимой болью, которая расходится по всему телу.

Открыв дверь в ванную, я включаю свет и смотрюсь в зеркало.

Застываю в немом шоке и дотрагиваюсь пальцами до шеи.

Я ощущаю боль.

Я помню прикосновение его губ.

Но на шее нет ни царапины.

Ни единого красного пятна на бледной коже, хотя, могу поклясться, чувствовала, как он размазывает по ней кровь.

Все совершенно чисто.

Глава одиннадцатая

– Я схожу с ума, – шепчу я снова и снова, словно заклинание, прижимая колени к груди.

Не только моя кожа безупречна. Платье тоже застегнуто на все пуговицы, и на нем ни единой складки.

Либо мне все почудилось, либо...

– Боже, какого черта со мной происходит? – Я давлю пальцами на виски и зажмуриваю глаза.

Впервые мне приходит в голову, что, возможно, дело вовсе не в городе.

Может быть, дело... во мне.

С каждым днем я все больше теряю рассудок, вижу то, чего на самом деле нет, воображаю нечто немыслимое. Что дальше? Начну разговаривать с воображаемыми друзьями?

Но в какой-то степени я уже общаюсь с воображаемыми друзьями, не так ли? И даже гораздо хуже. Я влюбляюсь в плод своей собственной фантазии, разыгрываю сценарии и выстраиваю историю наших отношений у себя в голове.

Следующие несколько часов я не смею встать с кровати, потому что воспоминания о пережитом ужасе – неважно, воображаемом или нет, – все еще свежи в памяти. Лишь глубокой ночью я осмеливаюсь наконец выйти из комнаты. И не потому, что внезапно набираюсь храбрости, а потому, что желудок не перестает урчать от голода.

Я зажигаю свечу, медленно открываю дверь и оглядываюсь по сторонам, прежде чем сделать первый шаг.

Даже если тот инцидент с Калебом произошел лишь у меня в голове, не знаю, смогу ли сейчас смотреть ему в глаза. Сначала мне нужно разобраться, кто из нас двоих на самом деле безумен.

Сделав глубокий вдох, я выхожу в коридор.

Свеча в моей руке слабо мерцает, и ее света хватает, только чтобы озарить пол у меня под ногами, а все остальное тонет в темноте. Электричество проведено не во все комнаты и помещения, а некоторые розетки, по словам Калеба, и вовсе неисправны, поэтому лучше всегда иметь под рукой свечи.

Коридор по обе стороны от меня погружен в темноту; тени танцуют в такт пламени свечи – некоторые падают на стены, а другие скользят по портретам давно почивших членов семьи Хейл.

Внезапно я останавливаюсь и в замешательстве хмурю брови.

Здесь нет ни одного портрета Кридов. Одни только Хейлы. Но почему?

И Катрина, и Калеб высоко отзывались о Кридах, а семейство Хейл приложило немало усилий, чтобы сохранить их дом в первозданном виде. Но почему тогда не оставили ни портрета предыдущих владельцев?

Я поворачиваюсь вместе со свечой, и ее пламя начинает трепетать, отбрасывая тень на одну из картин.

На ней изображена женщина тридцати лет. Черные волосы и зеленые глаза, в уголках которых залегли морщинки от смеха, придают ей почти юный вид.

Подпись внизу указывает, что это Лидия Хейл. Насколько я помню из слов Катрины, до замужества Лидия носила фамилию Крид.

Я продвигаюсь вперед и осматриваю остальные портреты, замечая, что у всех Хейлов темные волосы и светлые глаза.

И чем больше думаю об этом, тем яснее понимаю, что у всех членов семьи либо зеленые, либо синие глаза. Я не видела ни одного Хейла с черными глазами.

Кроме Калеба.

Нахмурившись, я подношу свечу к последнему портрету, на котором изображена Рианнон в молодости. Она была очень хорошенькой, и мне кажется странным, что она так и не вышла замуж. Насколько я поняла, она тетя Коннора Хейла – старшая сестра его отца.

Погруженная в мысли, я забываю смотреть себе под ноги и спотыкаюсь о декоративный порожек. Мои глаза округляются от шока, и я тут же смотрю на свечу, чтобы убедиться, что пламя не погасло или, упаси боже, не перекинулось на дом.

Я покачиваюсь на носках, пытаясь удержать равновесие, и огонь движется вместе со мной.

Устояв на ногах, расплываюсь в торжествующей улыбке. Но когда снова перевожу взгляд вперед, то в тусклом сиянии свечи замечаю тень.

Силуэт человека.

Я поворачиваюсь, но там уже никого нет.

Кружусь на месте, осторожно перемещая свечу и чувствуя, как учащается пульс, а страх разливается по венам.

– Тут кто-то есть? – шепотом спрашиваю я.

Слова Калеба о привидениях эхом раздаются в голове, и я зажмуриваюсь.

Призраков не существует.

Мысленно повторяя эту мантру, я делаю шаг вперед, затем еще один. Добравшись до лестничной площадки, с облегчением выдыхаю.

– Призраков не существует, – бормочу я вслух и с удовлетворенной улыбкой оглядываюсь по сторонам.

Крепко схватившись за перила, осторожно спускаюсь вниз.

Ступенька за ступенькой. Вдох за вздохом.

Внезапно мимо проносится порыв холодного ветра, и я замираю, напрягаясь всем телом.

Температура падает ни с того ни с сего, и дыхание срывается с губ облачками пара.

– Не будь Кэтрин, – ворчу себе под нос, но невольно зажмуриваюсь.

Я скорее свалюсь с лестницы, чем открою глаза и встречусь лицом к лицу с призраком. Я не сомневаюсь, что смогу избавиться от галлюцинаций. Но призраки? От такого поможет разве что лоботомия, однако даже она не решит мою проблему.

Лиззи... Беги...

Несмотря на все мои усилия не встречаться с призраком, как только слышу тихий шепот, я резко распахиваю глаза.

Большая ошибка!

Маленькое пламя свечи озаряет самое уродливое лицо, которое я когда-либо видела. Оно настолько несуразно выглядит, что я даже не знаю, что мне делать: бежать без оглядки, упасть в обморок или же молиться о собственной смерти. Особенно когда мне удается рассмотреть существо – с изуродованной плотью, отсутствующими глазами и ртом, широко открытым в громком реве.

– Ты ненастоящий... – шепчу я в последней попытке убедить себя, что это я сошла с ума.

Но тут его рука резко тянется ко мне, когти сверкают в тусклом свете свечи, и я понимаю, что, даже будучи сумасшедшей, не позволю этой твари прикоснуться ко мне.

Засовываю горящий фитиль в раскрытую пасть, тут же пинаю его и, не теряя времени, уношусь прочь.

Громкий визг разносится по коридору, когда голова существа вспыхивает в ночной тьме.

С неожиданной для самой себя скоростью мчусь вниз по лестнице, отчаянно желая выбраться из дома.

Если призрак принадлежит поместью, это решит проблему. Но если он плод моего воображения... Что ж, тогда я хотя бы узнаю об этом.

Я стремительно несусь в прихожую, не обращая внимания на топот за спиной и надрывный жуткий рев, который издает существо.

Но стоит мне схватиться за ручку двери и повернуть ее, как меня настигают.

Замок щелкает сам собой, и я тут же бросаюсь в сторону мужской уборной, но существо снова вырастает передо мной, преграждая путь. Его голова освещена лишь наполовину, и я с ужасом понимаю, что он проглотил пламя свечи.

С громким ревом тварь прижимает меня к стене, удерживая на месте.

Что... Как, черт возьми, такое возможно?

Даже когда ужасное лицо оказывается совсем рядом, я все еще думаю, что сплю. Или же схожу с ума. В конце концов, как это может быть реальным?

Хоть что-то из этого?

Тварь смыкает пальцы на моем горле и приподнимает меня высоко над полом. Я пытаюсь сопротивляться, отчаянно борюсь и царапаю его мерзкую плоть, обтянутую чем-то похожим на кожу. И едва успеваю заметить, как существо замахивается свободной рукой и в следующее мгновение вонзает острый коготь мне в живот.

Я вскрикиваю от боли, но оно и не думает останавливаться. Продолжает вести похожим на лезвие когтем по коже, оставляя длинный разрез.

Внезапно воздух оглашает пронзительный крик. Раздается такой знакомый голос.

Лиззи!

В главном холле гремит неистовый рев, и от этой мощной звуковой волны содрогаются даже стены.

Будто заметив кого-то, существо отшатывается от меня и воет.

Я бессильно падаю на пол и едва могу дышать из-за боли, пронизывающей живот. Кровь хлещет из раны, растекаясь густыми струями по телу. И все же я поднимаю взгляд и вижу, что тварь стоит на коленях, словно невидимая сила атакует его со всех сторон.

С громким криком призрак распадается на части прямо у меня на глазах.

Шок и потрясение сковывают мое тело. В животе пульсирует боль. Прижав руку к ране, я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы набраться сил, и поднимаюсь на ноги.

Слегка пошатываясь, пытаюсь вспомнить дорогу к кладовой, где, по словам Калеба, хранятся медикаменты.

Без свечи вокруг должна царить непроглядная тьма. Но каким-то образом я все хорошо вижу. Тусклый свет освещает мой – и только мой – путь, пока я заставляю себя идти вперед, стиснув зубы от боли.

Лиззи...

Шепот едва слышен, но даже после пережитого его невозможно ни с кем спутать.

– Амон? – Я произношу его имя вслух, чувствуя себя глупо оттого, что вообще допускаю мысль о его существовании. И все же... в глубине души мне хочется плакать от призрачной надежды, что это может быть правдой.

Если существуют монстры... значит, и мой Амон тоже должен существовать.

– Амон, это ты? – тихо зову я.

Но вместо ответа ощущаю лишь легкое прикосновение к щеке, похожее на самый сладкий поцелуй.

Добравшись до кладовой, я ищу выключатель и глупо радуюсь свету.

Потом опускаю взгляд, страшась увидеть рану.

– Нет, – качаю я головой. – Нет, нет, нет.

Этого не может быть.

Мои руки совершенно чисты. Крови нет. Порезов тоже. На платье не видно ни пятнышка.

Никаких видимых повреждений.

Я потрясенно моргаю, надеясь, что если несколько раз открою и закрою глаза, то что-то изменится. Но все остается по-прежнему.

Даже если... Даже если бы моя кожа каким-то чудесным образом затянулась, то платье все равно было бы порвано, верно?

На нем остался бы след...

На глаза наворачиваются слезы разочарования.

– Амон? – Я поворачиваюсь. – Прошу, скажи, что ты здесь. Пожалуйста... Пожалуйста, скажи, что я не схожу с ума, – шепчу я, а слезы текут по щекам. – Что происходит? Я...

Но разве этот разговор не подтверждает мое безумие? В конце концов, я спрашиваю призрака о своем психическом состоянии. И надеюсь на его существование.

Чувство безнадежности обрушивается на меня, и я обессиленно падаю на пол, сотрясаясь от рыданий. Слезы застилают глаза так, что я почти ничего не вижу.

Просто сижу и плачу.

– Кто здесь? – раздается голос, прежде чем в дверном проеме появляется мужчина.

Я смотрю на него полными слез глазами.

– Мистер Хейл? – пищу я.

– Мисс Дарси? Это вы? Я принял вас за чертова призрака, – ругается он, но тут же осекается и бормочет извинения.

– Призрака? – Мои губы дрожат.

– Позвольте вам помочь, – говорит он, протягивая мне руку.

Я смотрю на нее несколько секунд, гораздо дольше, чем следует, но потом уступаю и позволяю ему поднять меня на ноги.

– Вот, возьмите. – Мистер Хейл достает несколько бумажных полотенец и передает их мне.

– Спасибо, – бормочу я, вытирая лицо.

– Что случилось? – мягко спрашивает он, явно увидев, насколько я встревожена.

– Здесь правда водятся призраки? – Я сглатываю. Меньше всего мне хочется, чтобы еще один человек высмеял меня и назвал сумасшедшей.

Я почти ожидаю, что мистер Хейл усмехнется, одарит пренебрежительным взглядом, но тот лишь пристально смотрит на меня, а потом кивает с натянутой улыбкой.

– Вижу, Рианнон еще не рассказала вам о поместье?

Я настолько ошеломлена его реакцией, что могу только качнуть головой.

Он продолжает:

– Никто доподлинно не знает, когда Крид построил поместье и что именно здесь происходило, но каждый здесь сталкивался с чем-то странным, так или иначе. Вы привыкнете, – усмехается мистер Хейл.

– К призракам?

Он кивает и становится серьезным.

– Если их не злить, они обычно никого не трогают. Хотя на втором этаже их довольно много, – задумчиво добавляет он.

До меня не сразу доходит смысл его слов. Правильно ли я понимаю, что он не просто признал существование призраков, но и намекнул, что они облюбовали этаж, на котором живу я?

– Вы только что сказали, что призраки реальны, а теперь предлагаете подружиться с ними?

Мистер Хейл небрежно пожимает плечами, и от удивления у меня отвисает челюсть.

– Ну, – он чешет затылок, – никто не просит вас с ними дружить. Хотя Рианнон, например, дружит. – Он смеется. – Скоро вы узнаете, что это не единственная странность моей тети.

Я неловко сглатываю.

Всего секунду назад я верила, что схожу с ума, а сейчас мистер Хейл заявляет, что глава их семьи развлекается с призраками.

Если бы не недавние события, я бы точно рассмеялась ему в лицо.

– Не уверена, что это существо было призраком, – медленно произношу я.

Мистер Хейл хмурится, обращая на меня все свое внимание.

– Что вы имеете в виду?

– Оно... Конечно, я не знаю, как выглядят призраки, – запинаюсь я, – но оно казалось более... материальным, – объясняю я и описываю, как выглядел монстр.

Веселое лицо мистера Хейла вмиг становится каменным.

– Говорите, это создание было внутри? В доме?

Коротко кивнув, я рассказываю ему, как тварь гналась за мной по коридору. Однако решаю не упоминать о ране и моем чудесном исцелении.

Мистер Хейл плотно поджимает губы и задумывается.

– Нужно обсудить это с тетей, – внезапно объявляет он. – Не переживайте об этом, мисс Дарси. Мы позаботимся о вашей безопасности.

– Не понимаю... Неужели, – я сглатываю, – все это случилось на самом деле?

Он ничего не подтверждает, но и не опровергает мои слова.

– Фейридейл не в первый раз сталкивается с подобным. Но... сейчас все иначе.

– Но с чем именно? Все говорят, что Фейридейл – странное место, но никто не объясняет почему. – Я повышаю голос и вздергиваю подбородок, давая понять, что настроена серьезно и хочу узнать правду.

Но мистер Хейл лишь горько улыбается.

– Думаю, скоро вы сами поймете, почему Фейридейл такой... странный. – Он достает из кармана зажигалку и, взяв с полки свечу, поджигает ее для меня. – Берегите себя, мисс Дарси. – Он кивает мне и разворачивается, чтобы уйти.

– А что насчет Калеба?

Мистер Хейл замирает как вкопанный.

– А что насчет Калеба? – повторяет он тихим, почти зловещим тоном.

– Он... – Я прикусываю губу от дурного предчувствия и почти боюсь услышать ответ. – Он тоже странный?

– Мой сын самый благородный человек, которого вы когда-либо встречали, – произносит мистер Хейл более эмоционально, чем я ожидала. – У него чистейшая душа. Просто... – Он издает прерывистый стон, будто ему физически больно. – Эта проклятая война что-то сломала в нем. Раньше он не был таким. Не был... – Он качает головой. – Не верьте тому, что говорят о нем люди, мисс Дарси. Он самый лучший молодой человек на свете.

Я осторожно киваю, опасаясь, что задела его за живое. Однако это не мешает мне отстаивать свои позиции. Пусть знают, что я не настолько доверчивая, какой кажусь на первый взгляд.

– Есть кое-что, о чем мне никто не говорит, мистер Хейл. Кое-что, что от меня скрывают намеренно, – ровным тоном говорю я. – Не знаю, что именно и какое это отношение имеет к вашей семье, Пирсам или Николсонам, но я обязательно выясню. – Натянуто улыбаюсь. – Я из низов, а оттуда можно двигаться лишь наверх.

– О, как же вы ошибаетесь, мисс Дарси, – смеется он. – Может, вы и знаете, каково быть на дне, но сомневаюсь, что видели ад.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

– Вот что вас ждет. Как и всех в Фейридейле. Ад. – Мистер Хейл делает ударение на последнем слове. Потом бросает на меня жалостливый взгляд, разворачивается и наконец уходит.

Я смотрю на удаляющуюся фигуру, сбитая с толку его словами.

И все же этот разговор убедил меня, что я не совсем обезумела.

Что-то действительно произошло.

– Ты здесь, Амон? – тихо зову я, не двигаясь с места. Может быть, все дело в том, что раньше он уже говорил со мной здесь, и я хочу остаться в надежде, что он снова почтит меня своим присутствием.

Мне отвечает лишь легкий ветерок, от которого дрожит пламя свечи.

Я слегка улыбаюсь.

– Ты не плод моего воображения, верно? – ласково спрашиваю я.

Еще один порыв ветра гасит свечу, но через секунду пламя вновь вспыхивает.

Моя улыбка становится шире.

– Спасибо, что спас меня, – шепчу я. – Знаю, ты был там. Во время пожара. Я днями напролет убеждала себя, что все выдумала, потому что мое сердце необъяснимо тосковало по тебе. Но ты был там. Ты спас меня. И даже исцелил, не так ли? Так же, как сейчас... – Я облизываю губы, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы выразить все свои чувства.

Легкий ветерок ласкает мою щеку, даруя знакомые ощущения, как и всегда в его присутствии: умиротворение, сопричастность... чувство, что я оказалась дома.

Вот почему я знаю, что это действительно он.

Эмоции захлестывают меня; вся накопившаяся тоска выплескивается наружу, и я задыхаюсь от осознания того, сколько всего чувствую к нему.

– Что с тобой случилось, Амон? – шепчу я, и слеза скатывается по моей щеке. – Кем мы были друг для друга?

Лиззи...

Эхо такое тихое, что я едва слышу его.

Но я знаю, что это значит.

Я была его Лиззи, а он – моим Амоном. И он все еще защищает меня.

– Что здесь происходит, Амон? Зачем я здесь?

Не доверяй им...

Мои глаза расширяются, и до меня начинает доходить.

– Это был ты, – шепчу я с благоговением в голосе. – Ты предупреждал меня, не так ли? Защищал меня? Все это время... – Я качаю головой.

Но что-то внутри подсказывает, что все так и должно быть. С самого начала Амон был рядом, помогал мне, оберегал меня.

– Могу ли я доверять Калебу? – задаю наконец вопрос, который не дает мне покоя. Ведь если я не сумасшедшая... если ничего из того, что я видела или испытала до сих пор, не было плодом моего воображения, тогда и все случившееся с Калебом мне не привиделось.

Но стоит словам слететь с моих губ, как перед глазами появляется туман. Одна секунда. Именно столько длится ощущение, прежде чем оно рассеивается, а вместе с ним исчезает и присутствие Амона.

Не знаю, как мне удается это почувствовать, но я чувствую.

Его здесь больше нет.

И он не ответил на мой вопрос.

Собравшись с силами, я пересекаю холл первого этажа и добираюсь до лестницы, стараясь не обращать внимания на бешеный стук сердца и бушующий внутри страх.

Даже сейчас мне кажется, что за мной наблюдают странные существа, готовые наброситься сразу, как только потеряю бдительность.

Теперь, когда Амон исчез, я чувствую себя беззащитной, словно воин без доспехов.

Я отчаянно осматриваюсь по сторонам и заглядываю в каждый угол, почти ожидая, что в любой момент наткнусь на очередную уродливую тварь, хотя кошмаров мне хватит на долгие годы вперед.

Оказавшись на втором этаже, я направляюсь прямиком в свою комнату, твердо решив забыть о сегодняшних происшествиях – насколько это вообще возможно. Завтра подумаю, что делать дальше.

Я все еще не уверена в будущем. Не лучше ли сдаться и вернуться домой?

Но что меня там ждет? Вот самый главный вопрос.

У меня больше нет ни работы, ни жилья, ни денег на счету.

И хотя монахини непременно приютили бы меня, как долго я еще буду зависеть от их доброй воли? Им и так едва хватает средств на содержание приюта. Последнее, что им сейчас нужно, – чтобы взрослый человек объедал детей.

Значит, придется... остаться.

У двери в свою комнату я резко останавливаюсь – мне в голову приходит одна идея.

Если мозг меня не обманывает, студия должна быть в самом конце коридора. А внутри – картина, которую Калеб только начал писать.

Я мгновение колеблюсь. Почему-то боюсь получить подтверждение тому, что все это действительно не было галлюцинацией.

Несмотря на все свои недостатки, Калеб сумел пробраться в мое сердце, и я не могу отрицать, что в самом деле что-то чувствую к нему. Но я нахожусь в городе, где никому не могу доверять, и меньше всего – самой себе. Как мне вообще доверять собственному сердцу?

Особенно учитывая, что поведение Калеба по отношению ко мне временами было сомнительным.

Пусть у меня и нет опыта общения с мужчинами, это не значит, что я лишена здравого смысла. И он подсказывает мне, что Калеб неоднократно пытался перейти границы дозволенного, а когда не получал желаемого, заставлял меня усомниться в собственном рассудке.

Но даже если допустить, что это были не галлюцинации и не плод моего воображения, факт остается фактом: мне нечего предъявить. Нет ни единой зацепки, которая помогла бы уличить Калеба во лжи.

Остается только один выход – заглянуть в студию.

Не успеваю я опомниться, как ноги сами несут меня в конец коридора.

Держа свечу в одной руке, я поворачиваю ручку, и когда дверь с легкостью поддается, у меня вырывается тихий вздох удивления.

Не заперто.

Если бы Калеб хотел что-то скрыть, то запер бы дверь.

Войдя в комнату, я начинаю осматриваться. Все здесь осталось неизменным: мебель, укрытая белыми простынями, стоит на прежних местах, а повсюду расставлены холсты.

Мои губы все еще дрожат, но медленно расплываются в довольной улыбке.

Если обстановка не изменилась, значит, ничего не случилось.

Я прохожу вглубь студии и останавливаюсь у окна.

Как я и подозревала, с дивана, на котором я сидела днем, снято покрывало. Подношу свечу ближе и замечаю, что обивка такая же, как в моих воспоминаниях.

Это тот же самый диван.

Обернувшись, замечаю художественные принадлежности и холст на деревянной подставке.

С трудом сглатываю от волнения и подхожу к нему.

Но, осветив его, обнаруживаю, что холст совершенно чист.

– Нет... – Я качаю головой и кусаю губу от досады.

Решив, что он мог его спрятать, я обращаю внимание на остальные полотна. Ставлю свечу на маленький табурет, перетаскиваю его на середину комнаты и достаю стопку холстов, сложенных в углу.

На первых из них изображены пейзажи, похожие на тот, что показывал мне Калеб. Но когда я достаю последний, то передо мной открывается совершенно другое зрелище.

С губ срывается слабый всхлип, и я хватаю свечу, чтобы поднести ее ближе. Пока разглядываю самую непристойную картину, которую когда-либо видела, капли воска падают на полотно. И все же я не нахожу в себе сил сожалеть о том, что порчу картину.

Не тогда, когда сюжет настолько... вульгарен.

Обнаженная женщина расслабленно прижимается к окну во всю стену, позируя художнику. Ее руки подняты над головой, на лице мечтательное выражение, спина изогнута в соблазнительной и манящей позе, а одна нога выставлена вперед – художнику удалось безупречно передать ее стройное, грациозное тело.

Тяжело сглотнув, я вытаскиваю еще несколько холстов и раскладываю их на полу.

Меня встречают похожие мотивы. Каждая следующая картина похотливее другой, но на всех них изображена одна и та же обнаженная женщина. Словно на серии фотографий, она позирует в разных позах и местах, но всегда голой.

На одной она лежит на массивном ложе, прикрытая смятыми простынями, и улыбается художнику. На второй – растянулась на животе в траве, бросая через плечо наглую улыбку, на третьей женщина выходит из океана, и капли воды стекают по ее обнаженному телу.

И чем больше я смотрю, тем больше поражаюсь.

Но это еще не самое худшее.

Я кладу последний холст на пол и подношу к нему свечу.

Я громко вздыхаю, шокированно глядя на картину.

Это та же женщина.

Она стоит на коленях, подняв голову, ее большие блестящие глаза, несомненно, смотрят на мужчину перед ней. Рот широко открыт, словно она что-то сосет...

Моя рука дрожит, и воск капает на середину полотна, прямо туда, где губы женщины встречаются с... мужским органом.

Я часто моргаю, не в силах поверить своим глазам, – зрелище поистине возмутительное.

Но еще сильнее меня поражает выражение лица женщины.

Она наслаждается.

Смотрит на мужчину с неподдельным обожанием.

Он запустил руку ей в волосы, словно побуждая двигаться вновь и вновь; его пальцы впиваются в кожу ее головы, однако женщина, похоже, не испытывает боли.

Есть в ее облике что-то озорное, а в глазах, устремленных на мужчину, пляшут лукавые искорки.

Может, она и поклоняется ему, стоя на коленях, но прекрасно знает, что власть в ее руках.

Словно в трансе, я ставлю свечу на пол, а потом прохожу по комнате, собираю все холсты, которые могу найти, и раскладываю их перед собой.

Сначала натыкаюсь на несколько пейзажей, но в конце концов попадаются и другие – непристойные.

Это своего рода эротический дневник. На каждой картине женщина и мужчина сплетаются в интимных объятиях, но сцены становятся все более шокирующими и откровенными.

Вот женщина лежит на животе на краю кровати, а мужчина крепко сжимает ее ягодицы, прижимаясь к ней своим естеством.

А тут она сидит сверху, упираясь ладонями в твердую грудь. Одной рукой мужчина властно обхватывает ее талию, а другой мнет грудь.

Помимо откровенных сюжетов, у всех картин есть кое-что общее. Лицо женщины хорошо видно, так что ее легко узнать, в то время как мужчина окутан тайной. На картинах изображено лишь его тело... особенно его твердая часть. Но облик всегда скрыт.

Чем дольше я всматриваюсь в картины, тем сильнее мне хочется плакать и кричать от злости.

Потому что женщина на картинах... я.

Возможно, я бы проигнорировала поразительное сходство лиц, если бы другие черты не совпадали так идеально. Но художник отчетливо запечатлел не только лицо, но и мое тело.

Вплоть до родимого пятна в форме слезы на левой груди.

Я подавляю рыдание, понимая, насколько сильно недооценила Калеба.

Я ведь поверила ему, когда он сказал, что просто переодел меня. А вместо этого что сделал? Должно быть, потратил немало времени, изучая каждую часть моего тела, чтобы не упустить ни одной детали.

И дело не только в родимом пятне. Чем дольше разглядываю картины, тем больше нахожу особых примет. Например, родинки над пупком или прямо над бедренной костью, о которых никто не знает.

И все же они каким-то образом попали на картины.

Стоит мне только усомниться в порядочности Калеба, и ящик Пандоры внезапно открывается.

Как я могу верить, что ничего не произошло?

Глядя на его развратные фантазии, я думаю лишь о том, что он мог со мной сделать, пока я была без сознания.

А учитывая последние события и необычную скорость, с которой заживают мои раны, насколько нелепо будет предположить, что он все же что-то со мной сделал? Что он...

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, а боль пронзает меня словно стрела.

Голова раскалывается, мысли путаются. Я больше не понимаю, чему могу верить.

Как, черт возьми, отличить реальность от иллюзий?

И все же доказательства прямо передо мной – все эти порнографические сцены нас двоих. Мне трудно поверить, что он изобразил все это и при этом не перешел к действиям при первой же возможности – особенно когда я не могла возразить.

На меня накатывает тошнота.

Когда у него вообще нашлось время все это рисовать?

После ночи в хижине прошло чуть больше недели. Как он успел нарисовать столько непристойных образов?

Вопросам нет конца.

Но факт остается фактом.

Калеб Хейл пугает меня.

Но несмотря на то что его темная сторона наводит на меня ужас, я не могу спустить ему все это с рук. Пусть не думает, что может творить со мной все, что захочет. Тем более сейчас, когда я живу в его доме.

Не хочу даже думать о том, что он может сделать ночью, пока я сплю...

От этой мысли по спине пробегают мурашки. И даже запертая дверь его наверняка не остановит – он найдет способ проникнуть внутрь.

В конце концов, это его дом.

А я... беззащитна.

Сглотнув подступившую к горлу тошноту, я хватаю самую ужасную картину – ту, где он прижимает меня к кровати, обхватив рукой за горло, и вводит свой член.

Держа свечу в другой руке, я выхожу из студии, полная решимости высказать Калебу все, прежде чем он избавится от улик.

Лицо у меня напряжено, а страх переполняет все мое существо.

Я это так просто не оставлю. Не позволю ему продолжать, ведь он создаст еще больше мерзких картин.

Если только...

Добравшись до его спальни, стучу в дверь металлическим подсвечником.

Жду ответа с нарастающей внутри тревогой и удивляюсь тому, что ничего не слышу – даже в ночной тишине. Наклоняюсь и прижимаюсь ухом к двери.

Все еще ничего.

Никакого движения.

Снова стучу, на этот раз громче, и прислушиваюсь к любому звуку.

Но в ответ опять тишина.

Лишь после третьего удара дверь внезапно открывается.

Я отскакиваю, и перед моими широко раскрытыми глазами появляется обнаженный по пояс Калеб.

На нем свободные брюки, низко сидящие на бедрах. Его волосы растрепаны, будто он только что встал с постели, хотя я не слышала ничего похожего на шелест простыней.

И все же мой пульс учащается, когда взгляд невольно скользит по его голой груди, рельефным мышцам и V-образной линии, уходящей вниз прямо к...

Я чувствую, как вспыхивают щеки румянцем, внезапно поднимаю глаза и обнаруживаю, что Калеб с удивлением наблюдает за мной. Но я быстро беру себя в руки и мысленно напоминаю себе, зачем пришла сюда, – явно не для того, чтобы пялиться на его голый торс.

Процедив сквозь зубы ругательство, от которого монахини попадали бы в обморок, я пихаю картину ему в грудь так, что чуть не влепляю холстом пощечину.

– Это что такое? – спрашиваю я со всей уверенностью, на которую сейчас способна, пригвождая его к месту пристальным взглядом и давая понять, что я не шучу и в этот раз ему не удастся уйти от ответа.

– А что это? – задумчиво отзывается Калеб, и в его голосе слышится то же веселье, которое искрится в глазах, что еще больше раздражает меня.

– Да, что это такое, Калеб? – повторяю я, заставляя его взглянуть на картину.

– Картина? – Он приподнимает брови с таким невинным видом, что я едва сдерживаюсь, чтобы не запыхтеть от ярости. Он такой вредный. Но симпатичный. Как, черт возьми, такой красавец может оказаться извращенцем?

Его улыбка становится шире.

– Пожалуйста, родная, говори конкретнее. – Он томно растягивает слова, опираясь рукой о дверной косяк. Каким-то образом от этой позы его мышцы выпирают еще больше, а проступившие вены на руках выглядят необъяснимо... завораживающе.

Я с трудом отрываю взгляд от его тела и смотрю ему в глаза, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, чтобы он не заметил моего волнения.

– Я нашла твои картины. Знаю, что ты... – я сглатываю, – что ты... – Продолжаю заикаться, не в силах подобрать слова или набраться смелости, чтобы произнести их вслух.

– Я что? – Калеб вопросительно выгибает бровь и наклоняется ко мне всем телом.

– Что ты рисовал меня обнаженной, – выпаливаю я, и мое лицо тут же вспыхивает. – Я знала, что с тобой что-то не так, особенно после твоей сегодняшней выходки. – С укором тычу в него пальцем. – Ты так странно себя вел. Я чувствовала это и теперь могу доказать. Ты... – Снова запинаюсь. – Ты извращенец!

На его губах играет легкая улыбка, пока он разглядывает меня.

Он не оправдывается.

И, похоже, вовсе не переживает о том, что его поймали с поличным.

Его взгляд скользит по моему телу с неприкрытым интересом. И до меня вдруг доходит, что он... возможно, подумывает воплотить в жизнь все те непристойности, что изображены на картинах.

Я отступаю, с подозрением глядя на него.

Но прежде чем успеваю что-либо предпринять, Калеб хватает меня за запястье, одним рывком втаскивает в комнату и прижимает к ближайшей стене.

Дверь за нами захлопывается, картина с грохотом падает на пол, и страх окончательно овладевает мною.

Вспомнив о свече, я наставляю на него металлический подсвечник в надежде, что он отшатнется, а я смогу убежать.

Но пламя даже не касается его. Калеб перехватывает мою руку, забирает подсвечник и ставит его на ближайший столик.

Все происходит так быстро, что я даже не успеваю среагировать и просто пялюсь на его чертовски самодовольное лицо.

– Что ты задумал? – в ужасе шепчу я, понимая, как импульсивно действовала. Чего я вообще хотела добиться, нападая на хозяина в его собственном доме?

Лишь оказавшись в ловушке, я невольно признаю, что ярость ослепила меня.

Проклятье!

Надо было просто собрать вещи и уехать с первыми лучами солнца, несмотря на расходы и тот факт, что мне некуда идти.

– А ты сама как думаешь, Дарси, родная? – ласково спрашивает Калеб.

– Я... не знаю, – хнычу я, и он приближает свое лицо к моему.

Его ноздри раздуваются, когда он втягивает мой запах, уткнувшись в ложбинку у меня на шее. Низкое, едва слышное рычание вырывается из его горла.

Я замираю на месте, охваченная ужасом. В голове проносятся извращенные картины, и я вдруг начинаю думать, что он попытается воплотить образы с них в жизнь.

– Тебе ничего не угрожает, – наконец говорит он и отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. – Я не причиню тебе боли, родная. Но также не хочу, чтобы ты навредила себе, – добавляет Калеб, опуская взгляд на свои руки, которыми прижимает меня к стене.

– В самом деле? – усмехаюсь я. – Мне слабо в это верится, особенно после того, как я поймала тебя на месте преступления.

– И какое же преступление я совершил? – Он лениво приподнимает бровь.

– Эти... эти картины, – бормочу я, чувствуя, как пульс учащается с каждой секундой.

А все из-за его чертовой ухмылки и этого взгляда, в котором читается смесь желания, голода и чего-то еще, мне неведомого.

– Так что с картинами, Дарси?

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! – Я стискиваю зубы и пытаюсь оттолкнуть его.

Но Калеб не двигается с места.

– Скажи мне, что такого в этой картине, родная, – тихо бормочет он, и выражение его лица меняется в мгновение ока.

– Ты... знаешь, – шепчу я, отводя взгляд.

Он приподнимает мой подбородок большим пальцем, заставляя посмотреть ему в глаза.

– Откуда мне знать, если ты не говоришь? Это просто недоразумение, и мне нужно понять, как его исправить.

Его поведение сбивает меня с толку, как и искренность, которую я вижу у него на лице. Он совершенно не похож на человека, пойманного на чем-то предосудительном.

– Там были картины со мной... обнаженной, – начинаю тихим голосом, и мои щеки краснеют от того, что я вынуждена рассказывать об этом вслух. – Их мог нарисовать только ты, Калеб. Родинки на картине совпадают с моими. Но никто, кроме тебя, не видел меня обнаженной. – Я с трудом сглатываю и изо всех сил стараюсь говорить ровным, твердым голосом, хотя больше всего хочу накричать на него и спросить почему. – Ты был там, в хижине, и вытворял со мной всякое.

– Что именно? – хрипит Калеб, сверля меня взглядом.

– То, о чем не стоит упоминать снова. – Я качаю головой.

– Что именно я вытворял, Дарси? – повторяет он, и вопрос звучит более отчетливо.

Я и так покраснела с головы до ног, пока излагала суть претензии, а теперь он хочет подробностей?

Покачав головой, я снова пытаюсь оттолкнуть его.

Неужели он не видит, что мне неловко?

– Скажи мне, – приказывает он и еще крепче сжимает меня в объятиях. – Расскажи, Дарси.

– Ты вытворял со мной всякие непотребства, – торопливо произношу я, зажмурив глаза, чтобы не умереть от неловкости.

Боже милостивый, что со мной сделал Фейридейл?

Раньше я никогда не ругалась, а сейчас это, похоже, уже вошло в привычку. И я, разумеется, никогда не думала, что буду произносить непристойности вслух.

А что делает он?

Усмехается!

– Я бы спросил, какие именно, милая, но боюсь, ты лишишься чувств, если мы начнем обсуждать пикантные подробности.

Калеб наконец отступает и отпускает меня.

Облегченно выдохнув, я открываю глаза и вижу, как он берет картину в руки.

– Это и есть та непристойная картина, о которой ты говорила, моя родная Дарси? – шутливо спрашивает он, поворачивая холст ко мне.

И от шока у меня отвисает челюсть.

Я пытаюсь заговорить, но не могу издать ни звука, поэтому просто смотрю на картину, на которой изображено совсем другое.

– Не понимаю, – ошеломленно бормочу я.

На холсте, который я принесла с собой и на котором все еще виден воск от свечи, изображен пейзаж. Не я. Не мы.

Лишь изображение цветущего дерева.

Калеб качает головой и тихо чертыхается.

– Пойдем со мной, – говорит он, хватает канделябр, зажигает все свечи на нем и берет меня за руку. Затем выводит из комнаты и устремляется в студию.

Я слишком потрясена, чтобы возражать, и совсем перестаю соображать, когда Калеб открывает дверь и освещает разложенные на полу картины.

– Что ты видишь, Дарси? – тихо спрашивает он, сжимая мою руку в странном жесте утешения.

– Ничего, – шепчу я, потому что картины совсем не похожи на те, что я видела раньше.

– Я же говорил тебе, что давно не рисовал людей. На всех моих картинах изображены пейзажи Фейридейла. И ничего больше.

– Но... я видела... – Из меня вырываются рыдания. Я не понимаю, что со мной происходит. – Ты должен мне поверить. Я видела все своими глазами. Не могла такое выдумать. Не могла...

Да и как такое возможно, ведь я даже не подозревала, что подобные извращения существуют в реальности? Как мог мой разум воссоздать то, о чем я не знала?

– Я не сумасшедшая, Калеб, – качаю головой, глядя на него снизу вверх и не скрывая поселившегося внутри ужаса. – Я не сумасшедшая...

– Я не считаю тебя сумасшедшей. – Он тяжело вздыхает. – Зайдешь ко мне? – спрашивает он, указывая на свою комнату.

Я рассеянно киваю, и не успеваю опомниться, как мы снова стоим в его комнате.

Щелкнув выключателем, Калеб подводит меня к своей идеально заправленной кровати и усаживает на нее.

– Ты в порядке? – Он приносит стакан воды, опускается передо мной на корточки и с беспокойством смотрит на меня.

Я медленно качаю головой.

– Я не сумасшедшая, – снова шепчу я, и на глаза наворачиваются слезы. – Я не...

– Знаю, – уверяет он, обхватывая мою руку своими ладонями и крепко сжимая ее.

– Сначала встреча с призраком, который оказывается настоящим, теперь эти видения. Я просто... – Мой голос срывается, но я изо всех сил стараюсь сдерживать рыдания. Меньше всего мне хочется расклеиться перед ним.

– Они реальные, – внезапно говорит Калеб.

Я смахиваю слезы, шмыгнув носом, и вопросительно смотрю на него.

– Я не считаю тебя сумасшедшей, родная. Просто этот дом... В нем что-то есть. Что-то хорошее. Что-то плохое. Кто-то любит играть с людьми. Кому-то просто скучно.

– Что...

– Я не хотел тебе говорить, чтобы не напугать. Но теперь, когда испытала все на себе, ты должна знать правду.

– Твой отец сказал то же самое, – шепчу я. – Он сказал, Рианнон дружит с призраками.

– Правда? – усмехается он. – Конечно, она дружит, – исправляется он, весело качая головой.

– Тогда что со мной произошло...

– Кто-то из них решил подшутить над тобой.

– Но почему... Зачем показывать мне такое? – спрашиваю я, дрожа всем телом. – И что насчет сегодняшнего дня? Ты... ты укусил меня!

Не отрывая от меня глаз, Калеб подносит руку к моему лицу, слегка поглаживает щеку и заправляет выбившуюся прядь за ухо.

– Думаю, ты уже поняла, что я этого не делал, – мягко говорит он. – Точно так же, как и не рисовал тех пошлых картин. На самом деле я могу придумать только одну причину, по которой тебе привиделись все эти... образы. – Уголки его губ приподнимаются.

– Какую?

– Не пойми меня неправильно, родная, но ты... подавляешь себя.

Я несколько раз моргаю, решив, что неправильно его расслышала.

– Что? – вскрикиваю я.

– Не думаю, что это твоя вина. Видимо, причина в строгом воспитании монахинь и твоем стремлении быть правильной. – Калеб одаривает меня улыбкой. – Но ты должна признать, что немного... скованная.

– Скованная, – в шоке повторяю я. – Скованная?

– Некоторым существам в этом доме нравится играть со слабостями, с тем, что спрятано глубоко в подсознании.

– И ты думаешь... думаешь, что я спрятала там эротические фантазии о нас двоих? Что я... – запинаясь, произношу я. – Что я хочу, чтобы ты укусил меня и проделал все эти ужасные вещи?

Он просто улыбается, но отвечает не сразу.

– Думаю, да.

– Почему... – выпаливаю я, возмущенная до глубины души, как и подобает благовоспитанной девушке. Но затем мои плечи опускаются, а глаза округляются, когда я заглядываю внутрь себя. – Я что... правда скованная?

– Разве что немного, – усмехается Калеб. – А еще ты ужасно милая, любовь моя. И я уверен, что в конце концов смогу заставить тебя раскрепоститься.

– Но... – Я прикусываю губу. – Я совсем запуталась, Калеб, – признаюсь я, и в голосе слышится невыносимое страдание. – Странные смерти. Призраки и монстры. А теперь еще существа, которые залезли в мое подсознание?

– Иди сюда, – бормочет он, обхватывая меня за затылок и прижимая к себе. – У некоторых существ игривый нрав, но не у всех из них добрые намерения, – шепчет он мне на ухо. – В Фейридейле много плохих сущностей, Дарси. И все они хотят лишь одного.

– Чего же?

– Поглотить тебя.

Глава двенадцатая

Следующая неделя проходит без происшествий.

Никаких призраков. Никаких монстров. Никаких эротических видений – к величайшему разочарованию Калеба.

После событий того дня все будто прекратилось.

Не могу сказать, что расстроена, но есть кое-что – кое-кто, – по кому я скучаю.

Амон.

Он не появлялся с тех пор, как спас меня от монстра. Как бы я ни звала его по ночам, он не приходил, а сны о прошлом, в которых я была его Лиззи, тоже не посещали меня.

Я старательно скрываю разочарование, с головой погрузившись в изучение города и семейной истории Хейлов. Но, хоть я и живу в их доме, мы редко общаемся.

За прошедшую неделю я виделась с Катриной лишь изредка, буквально по пальцам пересчитать, а с ее родителями, может, раз или два. Рианнон держится особняком, несмотря на то что предлагала узнать друг друга получше.

Вопреки всему, Калеб честно старался рассказать мне обо всем, что ему известно о паранормальных явлениях в Фейридейле, хотя его познания тоже весьма ограниченны. Он поведал о странностях, которые происходили с ним с самого детства, и кратко познакомил меня с обитающими здесь призраками – предками нынешних Хейлов, которые решили остаться и оберегать дом.

По правде говоря, я бы ни за что не поверила его историям о призраках – или о ком-то похуже, – если бы не встретилась с ними лично.

Конечно, постепенно я свыкаюсь с мыслью об их существовании.

Хотя легче от этого не становится. Кроме того, я все сильнее убеждаюсь в том, что мой приезд в Фейридейл вовсе не был случайностью.

Остается только выяснить, зачем именно я здесь.

Ну а пока я живу день за днем и наслаждаюсь проведенным с Калебом временем и нашей растущей привязанностью.

За эту неделю наши отношения переросли в более близкие и мы узнали друг друга получше. Но, несмотря на возникшее между нами сильное притяжение, Калеб не пытался склонить меня к близости – лишь продолжал отпускать излюбленные двусмысленные намеки, от которых я то и дело краснела и смущалась.

После разговора о картинах и осознания того, что я, возможно, и впрямь немного скованна, я решаю еще раз все хорошенько обдумать и понять, как могу измениться, оставшись при этом самой собой. Как я уже сказала Калебу, нелегко отказаться от правил приличия, которые годами вбивали мне в голову.

Увиденные образы, реальные или нет, никак не выходят из головы. И хотя сначала они шокировали меня, сейчас я невольно испытываю некоторое... любопытство. Для человека, который практически ничего не смыслит в этом вопросе, они могли бы стать чем-то вроде... инструкции. Раньше я и представить не могла, что люди могут вести себя столь порочно. Но теперь...

Я густо краснею, вспомнив одну из неприличных картин.

– Надеюсь, ночь прошла без встреч с призраками? – шутит Калеб, когда я выхожу к завтраку.

– И никаких неприличных снов о тебе, если ты это хотел спросить дальше, – дерзко добавляю я.

– Жаль. Я бы с удовольствием послушал подробности.

– Разумеется. – Я закатываю глаза. – Может, я и скованная, но у тебя явно не в порядке с головой.

Он многозначительно шевелит бровями.

– Как насчет компромисса? Мы могли бы пойти навстречу друг другу и...

Я игриво хлопаю его по плечу.

– И позавтракать, – заканчиваю я и хихикаю, увидев его недовольное выражение лица.

Мы оба сидим за кухонным столом, когда входит Коннор Хейл.

Едва удостоив Калеба взглядом, он приветствует меня.

– Надеюсь, больше никаких монстров? – спрашивает он, доставая что-то из кладовой.

– Нет. Все тихо и спокойно, – отвечаю я.

– Хорошо. Моя тетя попыталась навести здесь порядок. Скоро она поговорит с тобой, – говорит Коннор, а затем рассказывает, что у Рианнон есть дурная привычка закрываться от всего мира, когда она совершает один из своих ритуалов.

Слово «ритуал» привлекает мое внимание, но он не вдается в подробности. Просто добавляет, что мы вскоре с ней увидимся.

Я собираюсь расспросить, но он уже выходит за дверь.

Так и не взглянув на своего сына.

Калеб тихо сидит за столом с напряженным видом.

– Ритуалы? – Я поворачиваюсь к нему. – Разве это не означает, что она вроде как...

– Ведьма, – небрежно договаривает он. – Ты угадала. – Он выдавливает из себя улыбку, но взгляд его остается серьезным.

– Ведьма? – повторяю я.

Призраки. Монстры. А теперь еще и ведьмы? Что дальше?

– Расскажи мне больше о том монстре, – просит Калеб серьезным тоном, вырывая меня из раздумий.

Мне не дает покоя то, как небрежно он говорит о ведьмах, но я все же сдаюсь под натиском Калеба и рассказываю о встрече с монстром. Опускаю подробности об Амоне, не готовая никому раскрывать нашу связь, и просто повторяю ту версию, которую озвучила его отцу: монстр пытался напасть на меня, а потом исчез.

– Он выглядел вот так? – спрашивает Калеб, схватив лист бумаги и делая быстрый набросок напавшего на меня безликого существа с изуродованной плотью, без глаз и носа, лишь с одной огромной пастью. Рисунок идеально передает его ужасающий облик.

Я быстро киваю, впечатленная его талантом.

– Это он. Ты знаешь, что это за создание?

Мгновение Калеб смотрит на набросок, теребя пальцами край бумаги.

– Это не призрак, – осторожно говорит он и поднимает взгляд на меня.

Я закатываю глаза.

– Это я уже поняла.

– Я имею в виду, – он прочищает горло, – что это не разумное существо. Если оно пришло за тобой, значит, оно исполняло чью-то волю.

– Что ты хочешь этим сказать? Что кто-то послал его за мной? – Я растерянно моргаю.

Калеб мрачно кивает.

– Но откуда ты знаешь?

Если он далек от всего этого, то откуда знает про жуткого монстра?

– В детстве я слышал одну легенду. О безглазом чудовище Киака. Ему нужно лишь имя, чтобы преследовать жертву. Он появляется по ночам и не остановится, пока не исполнит то, зачем пришел. Если, конечно, его не уничтожить.

Я прикусываю губу, чувствуя, как внутри зарождается дурное предчувствие.

– Его уничтожили, – подтверждаю я.

Но не раньше, чем он проткнул мне когтем живот.

Так ли это? Правда ли, что его послали убить меня? Но кто и, что самое главное, зачем?

– Это не значит, что он больше не придет. Благо Рианнон добавит больше защитных чар. Эта тварь вообще не должна была пройти через ее барьер.

– Но зачем кому-то понадобилось посылать за мной его?

– Со временем ты узнаешь, Дарси, – грустно улыбается он. – В Фейридейле много разных кланов. И каждый из них чего-то хочет. Одни готовы на все, чтобы уничтожать соперника, а другие же сделают все возможное, чтобы защитить. Вопрос только в том, к какому лагерю ты принадлежишь.

Я удивленно моргаю. Он только что... Неужели он намекает, что какие-то люди пытаются меня уничтожить? И снова я не могу понять почему.

Я ведь всего лишь учительница из Бостона.

Разве что... это имеет отношение к моей семье, к моей матери.

И пока я знаю только одного человека, который может дать мне ответы.

– А что насчет тебя? – шепчу я. – Насчет твоей семьи?

Калеб поворачивается и прожигает меня взглядом.

– Я всегда буду желать тебе только самого лучшего, – решительно говорит он. – Я всегда буду защищать тебя, Дарси. От всех. Иногда, возможно, даже от самого себя. – Его губы подергиваются. – А моя семья? – Он сухо усмехается. – Здесь ты в безопасности. Они не причинят тебе вреда.

Какой странный ответ.

Но чем дольше смотрю на него, тем больше теряюсь в его глазах.

Встав со стула, Калеб подходит ко мне.

– Иногда может показаться, что это не так, Дарси, родная. Но что бы я ни делал, это все ради тебя, – шепчет он. – Ты уже здесь, в этом доме... – Он резко выдыхает. – Здесь ты в безопасности, в большей безопасности, чем где-либо в этом городе.

– Даже несмотря на призраков? – спрашиваю я, натянуто улыбнувшись.

– Они будут твоими самыми надежными защитниками, – отвечает он серьезным голосом.

– Ладно, хватит этих жутких разговоров. – Я неловко смеюсь, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. – Почему бы нам не сходить в библиотеку? Ты обещал показать мне редкие книги, – с энтузиазмом предлагаю я.

Он качает головой, глядя на меня с улыбкой.

Остаток дня мы проводим вместе в библиотеке, читая и болтая.

Временами настойчивость Калеба пугает меня, не привыкшую к подобному вниманию, но чем больше я общаюсь с ним, тем сильнее влюбляюсь в его истинную суть.

Он чрезвычайно умен и начитан, а его магнетическое обаяние просто покоряет меня.

И поскольку он вскользь упомянул, что получил ученую степень по истории в Гарварде, я донимаю его всевозможными вопросами. Нет абсолютно ничего, на что бы у него не нашлось ответа. Калеб похож на ходячую энциклопедию, рассказывает обо всем в таких поразительных деталях, будто лично это пережил.

Иногда я даже удивляюсь, зачем мы вообще ходим в библиотеку, если он может по памяти декламировать Гомера.

Кто еще так делает?

Но несмотря на то что мы стали очень близки, Калеб по-прежнему меняет тему каждый раз, когда я спрашиваю его о войне. Я поняла намек и перестала давить на него. Возможно, его отец прав и те события действительно травмировали его. А мне совсем не хочется пробуждать в нем болезненные воспоминания.

– Здесь так много книг. Не понимаю, как один человек может прочитать их все, – восхищенно выдыхаю я, просматривая полки.

– А если кто-то сможет? – бросает он вызов.

Обернувшись, я замечаю, что Калеб прислонился к книжному стеллажу, засунув руки в карманы брюк, и наблюдает за мной в своей обычной манере – пристально, с какой-то скрытой одержимостью.

Иногда мне кажется, что он следит за каждым моим движением, а его глаза улавливают любую мельчайшую деталь: от вороватых взглядов до легкого вздоха, который срывается с моих губ, когда он подходит ближе. Калеб способен читать меня как открытую книгу, что весьма иронично.

– Разве что бессмертный, – говорю я, хихикнув. Неплохой вариант, учитывая, что этот дом кишит призраками... и другими пугающими существами. – Кстати, об этом. – Я поворачиваюсь с озорной улыбкой на лице. – Призраки умеют читать? И посещают ли они библиотеку?

Глаза Калеба искрятся весельем, а уголки губ приподнимаются.

– Не смейся надо мной! Это серьезный вопрос! Если бы я навечно застряла в такой библиотеке, то проглотила бы каждую книгу, каждое написанное слово.

– Я и не смеялся. – Он поднимает руки в шутливом жесте примирения.

В следующую секунду Калеб оказывается у меня за спиной, и я чувствую, как жар его тела обволакивает меня, заставляя напрячься, как и всегда в его присутствии.

– Думаю, у тебя сложилось неправильное представление о призраках, – усмехается он мне на ухо.

Я, прищурившись, поворачиваюсь к нему лицом.

– Так объясни мне. Кто такие призраки?

– Они как источники энергии, чистое намерение, которое остается после смерти человека, неважно, хорошего или плохого, – шепчет он. – И даже если кто-то умрет с непреодолимой тягой к чтению, – улыбается он, – он не сможет взаимодействовать с физическим миром.

– И чем же тогда занимаются призраки? – Я прикусываю губу от дурного предчувствия, внезапно подумав об Амоне.

– Преследуют живых? – просто говорит Калеб.

Покачав головой, я игриво шлепаю его.

– Духи остаются в нашем мире по нескольким причинам, Дарси. Ненависть, обида или неудовлетворенное желание. Они не уходят не просто так. Что-то удерживает их здесь.

Его слова заставляют меня задуматься.

Если Амон – призрак, что тогда удерживает его здесь? Какие чувства или неосуществленные желания помешали ему мирно уйти?

Выражение лица меняется, стоит мне представить его одиноким на протяжении веков в тщетных поисках чего-то.

И все же остается вопрос... Почему Амон здесь? В Фейридейле, хотя сны показывают мне прошлую жизнь в Англии?

– Как думаешь, что удерживает призраков в поместье Хейлов? – внезапно спрашиваю я.

Калеб мгновение молчит, задумавшись.

– Общая цель, – наконец отвечает он, и в его глазах вспыхивают незнакомые эмоции. – То, что объединяет большинство духов, – месть.

По моей спине пробегает холодок.

Неужели именно это и случилось с Амоном?

Может, его убили в этих краях и теперь он жаждет отмщения?

Но мне трудно в это поверить, особенно учитывая, что его присутствие успокаивает меня, наполняет чистой энергией.

Я никогда не ощущала исходящего от него зла. В отличие от Киака.

– А может быть, что-то другое? – спрашиваю я тихим голосом. Калеб поднимает брови, и я набираюсь смелости спросить: – Например... любовь?

– Ты так романтична, Дарси, родная?

От его вопроса я краснею и отворачиваюсь, чувствуя, как его пристальный взгляд словно проникает сквозь все мои защитные преграды.

– Любовь ведь тоже неосуществленное желание, – шепчу я.

Он обхватывает пальцами мой подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

– Кто-то может сказать, что это самое неосуществленное желание из всех, – бормочет он, обдавая дыханием мои губы.

Когда он успел подойти так близко?

Калеб наклоняется, а я инстинктивно закрываю глаза и размыкаю в ожидании губы.

В тот момент, когда я думаю, что он приблизится и подарит мне мой первый поцелуй, он отстраняется.

Проходит секунда. Вторая. А на третьей я слышу его низкий рокот.

– Можешь открыть глаза, родная, – смеется он.

Разомкнув веки, я тут же замечаю на его лице веселье. Калеб по-прежнему стоит так близко ко мне, что наши тела соприкасаются. Но не предпринимает никаких действий.

Вместо этого протягивает руку и достает книгу с полки за моей спиной.

– Ты дразнишь меня, – ворчу я себе под нос.

Все это время я мысленно готовилась к поцелую, и только когда подумала, что это вот-вот случится, он вот так дразнит меня.

– Возьми, думаю, тебе понравится, – говорит Калеб, и в уголках его глаз появляются морщинки.

Вот негодяй! Он точно знает, что делает.

Я выхватываю книгу из его рук – не слишком-то изящно – и открываю первую страницу.

«Монах» М. Г. Льюиса.

Я в замешательстве хмурю брови. Мне не очень хорошо знаком этот автор.

Но затем я обращаю внимание на год издания: 1796.

– Это первое издание, – с благоговением выдыхаю я.

Сколько же бесценных изданий вмещает эта библиотека?

Но даже не это самое поразительное.

Прямо под годом издания стоит жирная подпись, явно выведенная мужской рукой.

Джеремия Крид.

– Она... принадлежала первому владельцу дома? – Я поднимаю голову и встречаюсь с пристальным взглядом Калеба.

– Именно, – протягивает он.

– Его звали Джеремия? Впервые слышу имя, – задумчиво добавляю я. – Он и его жена умерли во время чумы, верно?

– Хм, возможно, – отвечает он. – Во всяком случае, так говорят. Но некоторые утверждают, что они были убиты.

– Убиты? – Я хмурюсь. – За что?

– Об этом лучше спросить Рианнон. – Его губы медленно расплываются в улыбке. – Уверен, она сможет рассказать больше меня.

– Ей известно все, что происходит в Фейридейле? Кажется, с ней все считаются.

– Она... нечто, – соглашается Калеб. – Многое повидала на своем веку, – добавляет он и берет еще одну книгу, уже для себя.

– Сколько ей лет? – спрашиваю я, следуя за ним в читальный зал.

Калеб плюхается на диван и похлопывает рядом с собой, приглашая меня сесть.

– Далеко за девяносто.

Мои глаза расширяются.

– Девяносто? – повторяю я.

Рианнон выглядит максимум на пятьдесят, как ей может быть за девяносто?

– Прошу, скажи, что она не вампир, – ворчу я.

Удивилась бы я, будь это так?

Калеб смеется, запрокинув голову.

– Спроси у нее сама. Уверен, ей понравится сравнение с вампиром.

Я натянуто улыбаюсь.

– Ну ты хотя бы не сказал, что вампиры существуют, – добавляю я.

– А кто сказал, что их не существует? – Калеб приподнимает бровь. – Они могут прийти ночью и присосаться к твоей изящной шейке, – наклонившись, шепчет он мне на ухо и ведет пальцем вниз по моему горлу. – Питаться твоей жизненной энергией, – продолжает он хриплым шепотом, а от его легких прикосновений у меня по спине пробегают мурашки.

Мои губы приоткрываются, и я резко выдыхаю, когда воспоминания о наших предыдущих странных встречах заполняют разум, заставляя сердце учащенно биться.

– Ты пытаешься меня напугать. Снова, – укоряю я его, всем своим видом показывая, что мне не нравится такого рода юмор. Уж точно не после того, как я считала, что схожу с ума.

И, чтобы выразить свое возмущение, я устраиваюсь поудобнее на своей половине дивана, открываю книгу и начинаю читать, не обращая на него никакого внимания.

Проходят минуты, и я замечаю, что его все сильнее раздражает моя холодность. Особенно когда он то и дело задевает меня плечом или коленом, а я никах не реагирую.

И каждый раз, когда ловлю его за этим занятием, он смущенно улыбается.

Калеб похож на ленивого кота, требующего внимания.

– Прекрати! Ты меня отвлекаешь, – обращаюсь я к нему учительским тоном, надеясь, что он почувствует себя приструненным.

Но нет.

Он лишь одаривает меня еще одной улыбкой, нагло хлопая ресницами, и придвигается ближе.

– Я больше не буду тебя пугать, – хрипло бормочет Калеб. – На самом деле я буду очень старательно тебя оберегать. – Он обнимает меня за плечи. – Стану твоим рыцарем в сияющих доспехах. Тебе бы этого хотелось, Дарси, родная? – тихо шепчет он мне на ухо, и в его голосе сочетаются игривость и убийственная напряженность.

Я замираю, а сердце бешено колотится в груди.

Как у него получается всего несколькими словами пробиться сквозь мои защитные стены, обезоружить легчайшим прикосновением?

– Думаю, тебе нравится видеть меня напуганной, – шепчу я, медленно поворачиваясь к нему.

– Мне? – качает он головой. – Никогда, родная.

– О, но это так, – продолжаю я, встречаясь с ним взглядом. – Потому что именно тогда я оказываюсь целиком в твоей власти.

Не знаю, откуда берутся эти слова, но когда я произношу их вслух, то понимаю, что это чистая правда. Калебу нравится видеть меня на краю, слишком близко к пропасти. Потому что тогда он будет тем, кто дарует мне безопасность.

Калеб не возражает.

Лишь продолжает сверлить меня пристальным взглядом.

– Я бы солгал, если бы начал это отрицать, – говорит он тихим, ровным голосом. И все это время не сводит с меня глаз, удерживая в их плену. – Твои эмоции сами по себе настоящее пиршество для меня. Но твой страх... Твой страх, моя родная Дарси... – Калеб издает глубокий стон. – Он мог бы питать меня вечность.

– Почему? – шепчу я.

– Потому что он так тесно связан с твоим желанием, со всем, что тебя до сих пор сдерживает, – отвечает Калеб, проводя тыльной стороной ладони по моей щеке.

Я с трудом сглатываю, не в силах отвести от него взгляд.

В некотором смысле он прав.

Насчет всего.

Я напугана не меньше, чем напряжена. Я такая, потому что что-то внутри не дает мне полностью расслабиться.

И я до сих пор не знаю, что именно.

– Из тебя получился бы отличный психоаналитик, – замечаю я с сухим, неловким смешком.

В его глазах вспыхивает понимание, и он явно догадывается, что задел меня за больное.

Затем медленно отстраняется и мило улыбается.

Вместо очередного саркастического ответа Калеб меняет тему.

Все еще держа меня за руку, он открывает книгу – сборник пьес Бернарда Шоу – и начинает читать одну из них вслух.

Несмотря на недавний тревожный разговор, его голос вскоре убаюкивает меня. И эта черта Калеба очаровательна.

Он так хорошо считывает мое настроение и каждый раз знает, как лучше реагировать в тот или иной момент: когда подразнить, а когда отступить, когда бросить вызов, а когда успокоить.

Время от времени Калеб прекращает читать, чтобы рассказать забавную историю или о происхождении определенного термина, которые Шоу использует в своих пьесах.

Я слушаю его затаив дыхание. Его интеллект ничуть не уступает внешности. Каждое его слово тщательно выверено, а непревзойденное ораторское мастерство не имеет себе равных, настолько, что он становится центром моего внимания, центром всего моего мира.

Уже не в первый раз я задаюсь вопросом, почему он тратит свое время в Фейридейле, когда мог бы сделать блестящую карьеру в любой области. Он мог бы стать юристом или политиком, но он почему-то остается здесь. В маленьком городке, где нет ни перспектив, ни любых других достоинств, кроме нескольких блуждающих призраков.

Я знаю, что у него есть бизнес и он зарабатывает большие деньги, но по душе ли ему это дело?

Он полон страсти, а глубоко внутри него полыхает огонь, который он пытается подавить на каждом шагу. И я не могу понять, как и почему он ограничивает себя.

Когда Калеб пускается в очередной исторический экскурс, я заинтригованно придвигаюсь ближе, чтобы впитать все его знания и саму его суть, вдохновляющую и внушающую благоговейный трепет.

Проклятье, да он соблазнил бы меня даже без своей привлекательной внешности. Достаточно просто говорить так складно и красноречиво, своими словами перенося меня в другие времена.

– Расскажи еще, – завороженно прошу я и кладу подушку ему на колени, устраиваясь поудобнее.

Калеб снисходительно смотрит на меня, поглаживая по волосам.

– О чем именно?

– Хм. – Я на мгновение задумываюсь. – Что ты знаешь об Англии восемнадцатого века?

Он удивленно поднимает брови.

– Зачем тебе это?

– Недавно прочитала книгу о временах Регентства. Мне интересно, что было до этого. – Я переворачиваюсь на спину, чтобы наблюдать за ним.

– Зависит от периода, который тебе интересен. Тогда все быстро менялось. Конец того столетия очень похож на эпоху Регентства.

Калеб кратко рассказывает о политическом и общественном укладе восемнадцатого века. Я внимательно слушаю, растянув губы в улыбке, пока его глубокий рокочущий голос проходит сквозь меня. Его вибрации заставляют меня чувствовать себя необычайно живой и жаждущей... чего-то.

– Калеб? – перебиваю я, кажется, спустя целую вечность.

Он тем временем рассуждает о Георге III, сравнивая жизнь людей в Англии и колониях.

– Да? – Калеб внезапно умолкает и наклоняет голову, переводя на меня свои пленительные глаза.

Поднявшись со своего чрезвычайно удобного места у него на коленях, я придвигаюсь ближе и обхватываю его щеки ладонями. Во мне зарождается страх, но я впервые подавляю его, решив взять дело в свои руки.

Калеб моргает, и я замечаю, как он взволнован, отчего кажется еще более милым.

Этот красивый мужчина, который столько времени пытался соблазнить меня, теперь сам стал целью. И вместо ожидаемой напористости я встречаюсь с робкой неуверенностью.

Его кожа под моими пальцами очень нежная, и я ласково поглаживаю его, прежде чем податься вперед.

С бешено колотящимся сердцем я приближаюсь к нему, и, когда наши губы встречаются, я понимаю, что ничто другое больше не имеет значения.

Ничто, кроме этой мимолетной близости, пока мы делим одно дыхание на двоих.

Я целую его в губы и быстро отстраняюсь, широко раскрыв глаза и краснея.

К моему удивлению, его щеки также заливает румянец.

Не в силах смотреть ему в глаза, я вскакиваю с дивана и выбегаю из библиотеки.

– Увидимся позже! – кричу я.

Я хихикаю про себя, пока взбегаю по лестнице, собираясь закрыться в комнате и снова прокрутить в голове короткий поцелуй.

Но как только поворачиваю в наше крыло, сталкиваюсь лицом к лицу с Рианнон.

– Вот и ты, Дарси, – улыбается она. – Племянник рассказал мне о твоем несчастье, и я хочу принести тебе свои глубочайшие извинения.

Я хмурюсь.

– Больше ты не столкнешься с этими... – она поджимает губы, – существами.

– Это обнадеживает. – Я натянуто улыбаюсь.

– У тебя наверняка остались вопросы, поэтому я приглашаю тебя на семейный ужин в конце недели. Мы все довольно долго отсутствовали и, к сожалению, пренебрегли своими хозяйскими обязанностями.

– О нет, не беспокойтесь. Не хочу навязываться. Вы и так приютили меня в своем доме, за что я безмерно благодарна.

– Это и твой дом тоже, Дарси. – Рианнон подходит ко мне и берет за руки. Ее губы медленно растягиваются в улыбке, а глаза, могу поклясться, на мгновение вспыхивают. – Ох. А ты именно такая, какой я тебя представляла, – добавляет она, одаривая меня теплым взглядом. – Скоро мы обо всем поговорим, и я отвечу на некоторые твои вопросы.

И с этими словами она уходит.

Вернувшись в свою комнату, я замечаю, что время уже перевалило за полночь, и начинаю готовиться ко сну: принимаю душ и мою волосы.

И все это время невольно улыбаюсь, думая о Калебе.

О... нашем поцелуе.

Щеки горят, когда я вспоминаю прикосновение его губ к моим. И хотя это длилось всего секунду, ощущения были восхитительны.

Настолько, что мне хочется продолжения.

Расчесав волосы и собрав их в косу, я надеваю ночную рубашку и укладываюсь в постель.

Изо всех сил стараясь уснуть, я начинаю невольно сравнивать сладкий поцелуй с Калебом и тем, который наверняка подарил мне Амон.

Я встряхиваюсь. Нет смысла даже пытаться. Один из них мертв, а другой жив.

Но почему же мне так больно думать о смерти Амона?

У меня есть Калеб, и этого должно быть достаточно. Так почему мое сердце не перестает тосковать по Амону?

Если интуиция меня не подводит, то были не простые сны, ведь после Амон говорил со мной. Они – все равно что окно в прошлое. Туда, где я была его Лиззи. Где мы были... влюблены.

Но что случилось? Почему он здесь, в Фейридейле? Почему стал призраком?

Вопросов бесконечное множество, а меня как никогда раздирают противоречия.

Мне нравится Калеб. Он меня привлекает. И я, кажется, влюбляюсь в него, если уже не влюбилась. Но есть еще Амон и отголоски тех чувств, которые я испытывала к нему, когда была Лиззи, – чувств, которые до сих пор терзают меня, оставляя зияющую пустоту в сердце всякий раз, когда я вспоминаю о нем.

Он единственный, чье присутствие напоминает мне о доме.

– Боже, – стону я, ворочаясь в постели.

Я неравнодушна к Калебу. Но в то же время влюблена в... призрак?

Что, во имя всего святого, со мной не так?

Раньше я никогда даже не удостаивала мужчин взглядом, а теперь угодила в любовный треугольник. И какой...

В любом другом городе меня отправили бы в психиатрическую лечебницу. В конце концов, кто испытывает чувства к призраку?

Вскоре я наконец-то засыпаю, но в какой-то момент просыпаюсь от громкого стука.

Сначала мне хочется спрыгнуть с кровати и включить свет, но потом я чувствую, как по телу пробегают мурашки.

Пожалуйста, только не очередной призрак...

Может, за последнюю неделю я совсем расслабилась, но это спокойствие казалось бесценным.

Раздается еще один хлопок, и я подскакиваю, оглядываясь по сторонам.

Главная проблема с призраками в том, что их нельзя просто ударить и убежать, спасая свою жизнь. Они ведь... бестелесные.

Шум становится все громче, и как раз в тот момент, когда я уже собираюсь пойти за Калебом, до меня доносится голос, его голос:

Лиззи...

Он слабый, но я его слышу.

– Амон? – зову я, ненавидя свой полный надежды голос.

Лиззи...

Воздух передо мной мерцает, и я отчего-то знаю, что это он.

– Амон, – тихо шепчу я, и его имя на моих губах почти заставляет меня плакать, потому что я знаю, что он... мертв.

Мерцающий туман движется, направляясь к двери.

Я хмурюсь, пока не понимаю, что он пытается мне что-то сказать. Точнее, показать.

Не успев ничего обдумать, я зажигаю свечу и следую за призраком Амона – или его сущностью, или чем бы он ни был. Сейчас мне меньше всего хочется разбираться в формах духов. Он – единственное, что имеет значение. Я сколько всего хочу спросить у него и столько всего ему рассказать.

Лиззи...

Голос становится громче по мере того, как я шагаю по коридору и спускаюсь на первый этаж. Ноги сами ведут меня туда, где я еще ни разу не бывала, – в ту часть дома, в которой, по словам Калеба, находились помещения для прислуги.

Как только я вхожу внутрь, туман направляет меня к двери в дальнем конце комнаты. Я открываю ее и включаю свет, с удивлением обнаружив лестницу, уходящую еще глубже под землю.

На секунду мне становится не по себе, но туман сгущается, и я осмеливаюсь сделать решительный шаг, двинувшись вперед в надежде, что Бог не забыл это место.

Я спускаюсь на два лестничных пролета и добираюсь до еще одной двери. Она заперта. Только я собираюсь сообщить Амону об этом, как раздается легкий щелчок и дверь со скрипом открывается.

Переступив порог, я поднимаю свечу повыше, пытаясь разглядеть, что меня окружает, и почему-то не удивляюсь, обнаружив перед собой туннель. Земля под ногами каменистая и неровная, и мне кажется, что я слышу шум океана, который говорит о близости к воде.

Я делаю несколько шагов и перестаю чувствовать его присутствие.

– Амон?

– Иди ко мне, – отчетливо доносится его голос, хриплый, глубокий и низкий. Эхо разносится по всему туннелю, заполняя воздух.

– Амон, это ты?

– Иди ко мне, моя Лиззи, – протяжно произносит он, и этот голос невозможно спутать ни с чем. Я узнаю его среди сотен.

На глаза наворачиваются слезы, и я спешу вперед.

– Это ты, – шепчу я, охваченная неподдельной радостью. – Это правда ты, мой Амон.

Не знаю, как долго продвигаюсь вперед, но внезапно натыкаюсь на что-то вроде стены и падаю от столкновения.

Вытянув свечу перед собой, я не нахожу никакой преграды. Путь свободен.

– Что...

– Идем, Лиззи, – повторяет Амон с болью в голосе. Настолько пронзительной, что она взывает к моей душе, словно печальная мелодия.

Поднявшись на ноги, я снова пытаюсь пройти вперед. Но меня снова отбрасывает назад.

И все же я не сдаюсь.

Отступаю на несколько шагов, разбегаюсь и на полной скорости влетаю в невидимый барьер, который подбрасывает меня в воздух с той же мощью, с какой я старалась пробиться сквозь защиту.

Я падаю на землю, ударяясь головой об острый камень. В следующую секунду боль пронзает все тело, зрение затуманивается, а сознание покидает меня.

Но я все же успеваю услышать мощный рев. И от него сотрясается весь туннель.

– Лиззи!

Глава тринадцатая

Сентябрь 1790 г., поместье Хавершем, Кент

– Она несколько месяцев сама не своя, миледи. Нужно что-то предпринять.

Я смутно слышу голос Мэри, доносящийся из-за двери спальни.

– Она справится, рано или поздно забудет это... создание, – отрезает мама, в очередной раз обозначая свою позицию по отношению к Амону.

– Но она не забывает! Прошло уже несколько месяцев, миледи, а она только и делает, что сидит в комнате и смотрит в окно. Она почти не ест – нам приходится силой заставлять ее проглотить хоть кусочек. И ни к чему не проявляет интереса, лишь чахнет день ото дня, – раздраженно добавляет Мэри.

Мне жаль служанку, ведь это не ее вина. Но даже моя привязанность к ней не в силах вырвать меня из оцепенения.

– Это просто детская влюбленность, которая скоро пройдет. В конце месяца мы отправимся в Лондон, нравится ей это или нет, – заявляет мама, и ее шаги глухо застучали по полу, постепенно затихая вдали.

Постучавшись в дверь, Мэри тут же проскальзывает внутрь и медленно подходит ко мне.

– Миледи, – неуверенно начинает она, – вы должны взять себя в руки. Пожалуйста. – Ее голос срывается, и я чувствую, как в глубине души затеплился проблеск эмоций.

Но ничего не говорю.

Прошло ровно три месяца с тех пор, как я разговаривала в последний раз. Три месяца повторяющихся кошмаров, после которых я просыпаюсь в поту и вижу кровь на руках.

Три месяца с тех пор, как я умерла внутри.

Поначалу я была настолько безутешна, что мама целую неделю поила меня настойкой.

Поэтому я почти все время спала и мало что помню. Но, судя по крупицам информации, полученным от Мэри, я находилась в полубреду. А стоило мне прийти в сознание, как я сходила с ума от горя и впадала в истерику.

Это прекратилось, только когда я полностью онемела от боли.

Еще недавно я видела, как возлюбленный истекает кровью у меня на руках, а однажды просто проснулась одинокой и безутешной. И словно этого было недостаточно, Мистер Мяу тоже бросил меня. Не знаю, что именно с ним случилось, но не исключено, что мать вышвырнула его из поместья, воспользовавшись моей слабостью.

Амон мертв.

И Фиона Монтфорд убила его собственными руками.

После того как признание сорвалось с уст матери, я перестала ее слушать, словно отгородилась от настоящего и замкнулась в себе.

Помню только, как она говорила, что это для моего же блага, что она спасала мне жизнь. Но неужели она не видит, что практически прокляла меня?

– Вам что-нибудь нужно? – спрашивает Мэри, положив руку мне на плечо, чтобы я хоть как-то отреагировала.

Но я не шевелюсь. Лишь продолжаю смотреть в окно, на лунный свет, падающий на ухоженные кусты, на идеальный внешний вид, скрывающий гниль внутри.

Смиренно вздохнув, Мэри ставит поднос на стол, говорит, чтобы я поела, если проголодаюсь, хотя прекрасно знает, что утром найдет еду нетронутой.

Через несколько секунд я слышу, как дверь за ней закрывается.

В тот же момент мое тело обмякает, а напряжение уходит.

Но я все равно не двигаюсь.

Конечности затекли от многочасового сидения в одной позе, но я наслаждаюсь этим дискомфортом. Я не заслуживаю никакого счастья, не после того, как стала причиной его смерти, ведь если бы не я...

Я тяжело вздыхаю, не отрывая взгляда от сада, в котором состоялась наша первая встреча, словно таким образом могу стереть прошлое – или же вернуться и изменить его.

Вернуться к той первой встрече.

В те времена, когда я еще слышала его голос, чувствовала его дыхание на щеке и прикосновение его руки без перчатки к моей. Это лишь мелочи, но именно благодаря им я и влюбилась в него.

А еще они – то единственное, что осталось у меня в память о нем.

По моей щеке скатывается слеза, когда я вспоминаю его нежные слова.

Моя Лиззи.

Пусть недолго, но я целиком принадлежала ему, и только ему. А он принадлежал мне.

Неважно, что говорит мама. Якобы он был плохим человеком, совратителем невинных и воплощением зла.

Я допускаю, что он мог быть таким или даже более порочным. Но в тот момент в саду, когда Амон смотрел на меня так, словно я была для него целым миром, я поняла, что он мой. Навсегда.

Если бы только мать не нашла нас...

У меня вырывается стон при воспоминании о той ночи. Я прекрасно помню его улыбку. Но едва раздаются выстрелы, как все размывается и я вижу лишь смазанные движения и красный цвет.

Так много красного.

На руках. На платье. Даже на лице.

В один момент я любила его и была готова отдаться ему, невзирая на все приличия, на весь мир.

А в следующий – он мертв.

И я умерла вместе с ним.

Спустя часы все в доме ложатся спать, и становится пугающе тихо. Я выжидаю еще несколько мгновений, а потом устало вздыхаю, медленно потягиваюсь и встаю со своего места у окна.

Желудок урчит от голода, когда я прохожу мимо оставленной Мэри еды, но не могу пробудить в себе ни аппетит, ни чувство самосохранения.

Голодание – это одновременно и акт неповиновения, и проявление чистого безразличия к собственному благополучию, особенно когда я знаю, что произойдет дальше.

Мама найдет мне мужа, чтобы сохранить мою порочную связь в тайне, и моей жизнью будет управлять новый тиран. По крайней мере, сейчас я сама хозяйка своей судьбы.

Я вздрагиваю от отвращения, стоит мне подумать о том, что кто-то кроме Амона прикоснется ко мне.

Люди могут и дальше считать меня смешной, говорить, как глупо цепляться за неуловимую мечту – за то, что они называют детской влюбленностью. Пусть осуждают меня сколько угодно. Но я знаю, что чувствую, что на самом деле было между нами. Именно мне жить с разбитым сердцем, с памятью о чувствах, которые он вызвал во мне. Я была на вершине счастья, но упала на дно, когда его кровь запятнала мои руки.

Стянув платье через голову, я встаю перед зеркалом в полный рост и осматриваю свою фигуру, точнее, то, что от нее осталось.

Живот совсем ввалился так, что ребра просвечивают сквозь кожу. Тазовые кости тоже выпирают, как, впрочем, и все остальные.

Всего за несколько месяцев я превратилась в оболочку самой себя.

Вопрос лишь в том... сколько еще я протяну в том же духе.

Опасаясь, что я совершу какую-нибудь глупость, мать приказала слугам обыскать мою комнату в поисках любых острых предметов и всего, чем я могла бы себе навредить. Как только я очнулась от забытья, она сразу заметила в моих глазах безразличие – и поняла, что одним нажатием на спусковой крючок убила не только Амона.

Но и меня тоже.

Устало вздохнув, я с трудом добираюсь до кровати. И это легкое действие окончательно лишает меня сил. Я тяжело дышу, едва переставляю ноги и, только коснувшись головой подушки, сразу закрываю глаза.

Единственный свет исходит от камина; его тлеющие угли словно рассказывают о жизни, которую я хотела иметь, о том огне, который еще мог бы гореть во мне.

А еще напоминают мне о нем – о тепле его тела.

Только в такие моменты, как сейчас, я все еще могу держаться за него – когда закрываю глаза и мысленно возвращаюсь в прошлое. Или в возможное будущее, которое у меня отняли. И тем не менее я тоскую по нему.

Во снах Амон всегда со мной – как друг, любовник, муж и отец моих детей. И в постели я занимаю лишь одну половину, представляя, что он спит на другой.

– Я скучаю по тебе, – шепчу я, и пустота поглощает мои слова, не давая ничего взамен.

По щеке скатывается слеза, и я предаюсь мечтам.

Вижу, как мы бегаем по саду и улыбаемся друг другу, играя с нашими детьми.

Мы так... счастливы.

Боже, как же мы счастливы!

Одна слезинка превращается в сотню, и я сворачиваюсь калачиком, поджимая ноги к груди, и выплакиваю все свое сердце из-за будущего, которого никогда не будет.

Но как только я начинаю тонуть в собственном горе, сильный порыв ветра распахивает окна и в комнату проникает холод.

Я приподнимаюсь, хотя это дается мне непросто. Еще труднее встать с кровати и дотащиться до окна, чтобы закрыть его.

Ветер дует в лицо, и волоски на теле становятся дыбом от холода. Поморщившись, я набрасываю на плечи красную шаль в жалкой попытке согреться.

Медленными, ровными шагами подхожу к окну, хватаюсь руками за деревянные рамы и изо всех сил пытаюсь закрыть их. Надвигается буря, и ветер усиливается, мешая мне справиться со створками. Внезапно что-то проникает в комнату.

Но я не обращаю внимания, пока не защелкиваю все задвижки на окне.

Все еще дрожа, я наклоняюсь за листком бумаги, и у меня сбивается дыхание от усилий.

Нащупав его пальцами, я даже не смотрю, что это, и решаю сразу бросить в камин, лишь бы в комнате стало немного теплее.

Взгляд падает на бумагу совершенно случайно.

И мое внимание привлекают два слова.

Моя Лиззи.

Я растерянно моргаю, чувствуя, как сердце начинает учащенно биться, а в груди расцветает незнакомое чувство – надежда.

Этого ведь не может быть, да?

Торопливыми движениями, хотя мое измученное тело едва на это способно, я зажигаю от камина свечу и сажусь за стол.

Сделав глубокий вдох, медленно разворачиваю лист бумаги и пробегаюсь глазами по строчкам письма. Сглатывая, отмечаю ключевые слова и фразы – все они принадлежат Амону – и не могу сдержать переполняющего меня счастья.

Пальцы дрожат, когда я начинаю читать сначала, медленно и внимательно, чтобы не пропустить ни единого слова.

Моя Лиззи,

Прости за то, что не написал тебе раньше. Выздоровление было долгим и мучительным. Некоторое время я даже не знал, смогу ли снова произнести твое имя вслух.

Но, несмотря ни на что, я победил.

И все только благодаря тебе, любовь моя.

Благодаря любви, которая горит в моих венах, благодаря влечению, которое угрожает задушить меня.

Мое желание быть с тобой сильнее любого оружия или препятствия, с которыми я могу столкнуться в этой жизни или в следующей.

Пожалуйста, знай, что я жив и здоров. И скоро приду за тобой.

Навеки твой,

Амон

Я перечитываю письмо снова и снова. Читаю его до тех пор, пока не запоминаю каждое слово, все еще не в силах поверить, что это правда.

– Амон, – шепчу я, и меня охватывает истинное счастье. – Это правда ты?

Свеча догорает, а я продолжаю смотреть на его письмо, словно пытаясь запомнить изгибы букв, завитки и каждую мелкую деталь. Лишь бы убедить себя, что все это реально.

Амон не умер.

Он жив.

Боже милостивый, Амон жив!

Я встаю так резко, что у меня начинает кружиться голова, а к вискам приливает кровь. Но меня это совсем не беспокоит. Не тогда, когда появилась новая цель – жить.

Что бы он подумал, увидев меня в таком виде? Одна кожа да кости, а я сама едва не падаю в обморок. Он не только сочтет меня совершенно непривлекательной, но и будет беспокоиться.

Знаю, он будет.

Стиснув зубы, я опускаюсь на колени у кровати в поисках маленькой коробочки, в которой хранятся самые дорогие сердцу вещи. Придвинув ее ближе, я аккуратно складываю письмо и убираю его внутрь, чтобы никто не нашел.

Затем перевожу взгляд на поднос с холодной едой.

Живот снова урчит.

Но в этот раз я знаю, что смогу поесть. Буду есть хотя бы ради того, чтобы пережить еще один день и снова увидеть его.

Этот день ознаменовал начало моего выздоровления.

Хотя аппетит волшебным образом не возвращается ко мне, с каждым днем я стараюсь съедать немного больше. И вскоре результаты моих усилий становятся заметны. Щеки розовеют, фигура округляется, а волосы постепенно обретают прежний блеск. С моих губ почти не сходит улыбка, дела начинают налаживаться, и моя надежда на будущее растет.

Письма от Амона тоже продолжают приходить. Каждые пару дней я нахожу на подоконнике новое письмо.

Не знаю, как ему удается, но он не перестает удивлять меня словами, обещая совместное будущее независимо от того, одобрит моя мать наши отношения или нет.

Теперь, зная, что у него есть план, что в один прекрасный момент мои мечты станут реальностью, я не могу сдерживать радость, которая переполняет все мое существо.

Так что вскоре это замечают все.

В том числе и моя мама.

– Ты хорошо выглядишь, Элизабет, – говорит она однажды утром, когда я спускаюсь к завтраку. – И наконец начала есть.

Я покорно киваю.

– Ты была права, мама. – Я слегка улыбаюсь ей. – Это просто была детская влюбленность. Теперь я это понимаю. Но ты не можешь винить меня за то, что я была раздавлена. Ты же видела, насколько он красив, – пытаюсь объясниться я, питая ненависть к каждому слову лжи, что срывается с моих уст.

Глаза матери расширяются. Отложив вилку и нож, она внимательно изучает меня.

– Ты серьезно, дорогая?

– Конечно, – бормочу я. – Я искала смерти, и ради чего? Потому что какой-то джентльмен решил уделить мне пять секунд? Теперь я понимаю, какой наивной была, – вздыхаю я. – Но виню в этом только нехватку опыта и то, что оказалась легкой добычей.

Мама кивает, и у нее на губах появляется довольная улыбка. Несомненно, она решила, что я наконец-то одумалась.

А если я хочу преуспеть в своем обмане и дождаться Амона, то должна убедить ее в том, что излечилась от глупого увлечения.

– Приятно слышать, дорогая. Ты умная девочка. Я знала, что рано или поздно ты все поймешь.

– У меня вопрос, – произношу я, накладывая еду себе на тарелку.

В глазах мамы мелькает одобрительный блеск, пока она наблюдает, с каким аппетитом я поглощаю завтрак, и кивает мне.

– Ты убила человека. Одного из знати. Почему никто этим не интересуется? Почему к нам в дверь не стучится констебль?

Ее улыбка не увядает.

– Думаю, самое время посвятить тебя в семейную тайну, Элизабет, – говорит она, внимательно глядя, как я подношу ко рту кусочек ветчины.

– Семейную тайну? – Я хмурюсь.

– Что ж, есть несколько причин, по которым я пошла на, как ты это называешь, убийство. Да еще на публичном мероприятии, – смеется она. – Именно поэтому никто ничего не знает. Никто ничего не видел и не слышал.

– Но выстрел... Он был такой громкий. Кто-то должен был услышать...

Фиона качает головой.

– Амона д'Артана не существует, дорогая. И никогда не существовало. Как и не было никакого маркиза д'Омбрэ. Этот титул ненастоящий.

– Хочешь сказать, он был шарлатаном?

Я прищуриваюсь, глядя на нее. Мама впервые упоминает об этом. Раньше она говорила только, что Амон плохой человек и пытался воспользоваться мной, сбить с пути истинного.

– Что-то в этом роде, да, – смеется она. – Только гораздо, гораздо опаснее. Но, думаю, ты уже готова узнать правду.

– Правду? – Я моргаю. О какой правде она говорит?

– Идем со мной, – говорит мама, поднимаясь со стула.

Заинтригованная семейной тайной, которой она хочет со мной поделиться, я хватаю булочку и отправляю ее в рот, прежде чем последовать за матерью. Она входит в главную библиотеку, направляется прямиком к полке и достает нужный том. Не успеваю я прочесть название, как внезапный грохот заставляет меня отпрыгнуть назад.

Прямо на моих глазах стена раздвигается, открывая потайную комнату.

– Что происходит? – шепчу я, в шоке распахнув глаза.

– Вперед, дорогая, – подбадривает мама и берет меня за руку, приглашая пройти внутрь.

Стоит нам оказаться в потайной комнате, как стена снова сдвигается, закрывая проход.

Только тогда мне удается осмотреться.

– Что... – выдыхаю я, открывая и закрывая рот от удивления.

Комната почти такого же размера, как основная библиотека, и в ней, похоже, хранится не меньшая коллекция книг и других странных предметов.

Полки заставлены ингредиентами и причудливыми механизмами, поразительно похожими на наброски приборов, которые я видела в научных трактатах.

В самом центре, защищенный стеклянным коробом, лежит огромный манускрипт, словно главный экспонат. Даже издалека могу сказать, что страницы сделаны из пергамента, а не из бумаги.

– Что это, мама?

– Твое наследие, Элизабет, – отвечает она, хлопая в ладоши, и предлагает осмотреть помещение.

– Я не понимаю. Папа знал об этом?

– Твой отец? – Она хмурится. – Конечно нет, – отмахивается мама, словно он совсем не важен. – Некоторые из этих предметов хранились в моей семье веками, а знания – тысячелетиями.

Я обхожу комнату, изучая ее содержимое, и у меня в голове возникает все больше вопросов. На стенах нарисованы странного вида символы, а каждая попавшаяся мне на глаза книга написана на латыни или гаэльском языке.

– Мама, – поднимая взгляд, обращаюсь к ней серьезным тоном, – скажи мне, что это не какое-то колдовство.

Аристократия хоть и отказывается признавать подобные языческие понятия, но слухи все равно ходят. Обычно среди слуг, которые более восприимчивы к суевериям. Но, учитывая прошедшую охоту на ведьм, даже они опасаются говорить слишком много.

В тысяча семьсот тридцать пятом году парламент официально принял закон о колдовстве, положив тем самым конец открытой охоте на ведьм. Однако это не помешало отдельным священнослужителям, особенно в отдаленных регионах, обвинять и наказывать людей. Иногда даже домашняя настойка признавалась колдовским зельем, а ее создательница – ведьмой, которую наказывали по всей строгости церковного закона.

Фиона же просто улыбается, ничего не отрицая.

Я замираю, ощущая, как сердце бешено колотится в груди, и снова смотрю на мать, которую знала всю свою жизнь и которая внезапно стала чужой.

Незнакомкой с секретами.

Совсем не та, кем я ее считала.

– Ты должна понять, что это безумие. Магии не существует, – пытаюсь объяснить ей как можно деликатнее.

Моя мать не только, видимо, безумна, но и напала на моего возлюбленного, основываясь на каких-то нелепых предположениях.

– Для тебя все это в новинку. Понимаю, это непросто осознать, но я проведу тебя в наш мир, – улыбается она.

– Думаю, на сегодня с меня хватит, – бормочу я, выдавив из себя улыбку, затем делаю шаг назад, поворачиваюсь и осматриваю потайную стену. Конечно, если найду нужную книгу, она сдвинется с мертвой точки и...

– Не так быстро, дорогая, – окликает меня мама.

Не успеваю я даже подумать о том, чтобы уйти, как меня тащат назад.

Нахмурившись, я пытаюсь бороться и упираюсь ногами в пол.

Но все мои усилия напрасны. Я чувствую, как меня снова дергают, и на этот раз с такой силой, что я лечу.

Я... лечу.

– Что-о-о?! – протяжно вскрикиваю я, осознавая, что парю в воздухе.

Потом замечаю понимающую ухмылку матери и откуда-то знаю, что это ее рук дело.

– Говоришь, магии не существует, дорогая? – спрашивает она с улыбкой на лице.

Я несколько раз моргаю.

– Опусти меня, пожалуйста, – умоляю я, размахивая руками, когда меня охватывает паника.

По мановению ее руки я начинаю снижаться. Мои ноги касаются пола, и, клянусь, я готова расцеловать его, потому что страх все еще будоражит кровь.

– Что. Это. Было?

Мое лицо смертельно бледное и наверняка отражает весь непередаваемый ужас, который я сейчас испытываю.

– Я сплю, – шепчу себе под нос. – Точно сплю. В этом все дело...

– Ты не спишь, Элизабет, – уверяет меня мама и делает шаг вперед, становясь прямо передо мной.

Она тянется ко мне, но я инстинктивно отшатываюсь от прикосновения, думая, что она снова собирается колдовать и действительно причинит мне боль.

– Ты в безопасности, – ласково говорит она, явно заметив на моем лице боль и страх. – Я не причиню тебе вреда.

– Не понимаю... – хнычу я, обхватив себя руками в попытке успокоиться. – Я не понимаю, что происходит.

– Знаю, – выдыхает мама. – Но я все тебе объясню. Пойдем. – Она берет меня за руку и ведет к столу в центре комнаты, на котором лежит манускрипт из пергамента. – Начну с самого начала. – Она натянуто улыбается. – Уверена, у тебя сложилось предвзятое мнение о колдуньях, хотя мы предпочитаем называть себя Ковеном Света. Церковь проделала замечательную работу, причислив нас к остальным и назвав приспешницами дьявола. Да, некоторые и правда выбирают темную сторону, а их сила исходит от тьмы. Но ей в противовес существует свет.

Мама замолкает, чтобы убедиться, понимаю ли я ее.

Я медленно киваю, хотя смятение и тревога все еще не отпускают меня. Как я вообще могу верить ее словам?

Несмотря на очевидные факты, мне трудно сопоставить то, что я знала о матери, с тем, что она сейчас рассказывает – будто она некое волшебное создание, способное перемещать предметы силой мысли.

Я всегда считала себя рациональной, привыкла формировать мнения, опираясь на факты. И хотя магия кажется мне чем-то нереальным, я не могу отрицать, что мать излагает мне те самые факты.

– По всему миру разбросаны шесть основных семей, которые сражаются во имя света. И мы – часть одной из них, – продолжает она, щелчком пальца доставая старый свиток.

Мама опускает его на стол передо мной и разворачивает с помощью своих способностей. Лист желтый и истрепанный. Материал под моими осторожными пальцами гладкий и шелковистый.

Пергамент.

– Это наша семья, Стюарты. – Она указывает на огромное генеалогическое древо, которое начинается в верхней части свитка с прародительницы и уходит вниз, где я нахожу и имя матери. Но у древа есть поразительная особенность: в нем представлена только женская линия.

– Одни женщины? – спрашиваю я, разглядывая древнюю родословную.

Мама кивает, и у нее на лице появляется яркая улыбка.

– Способности Стюартов передаются исключительно по женской линии. Обычно они проявляются через врожденный талант, например как мой телекинез. Но мы также проводим ритуалы и творим заклинания, которые, разумеется, бывают разной сложности.

Затем она коротко рассказывает о других семьях. В трех из них сила передается по женской линии и в трех – по мужской.

Что самое важное, для проведения великих ритуалов требуется присутствие одного члена от каждой семьи – только так можно совершить запрещенные заклинания.

– Что значит великих? – Я хмурюсь.

– Иди сюда. – Мама указывает на стеклянный короб, в котором хранится пергаментный манускрипт. С помощью телекинеза она убирает защитное стекло, ставит его на дальний столик и дает мне возможность изучить рукопись.

Подойдя ближе, я замечаю на первой странице изящный почерк и прекрасные иллюстрации.

– Это Кодекс Стюартов. Он датируется шестым веком нашей эры и содержит нашу клятву свету.

Мама проводит рукой по листу, шепчет: «Покажись», и латинский текст меняется на английский.

Мои глаза расширяются от восхищения, но я молчу. Еще успею переварить увиденное. А пока уделяю манускрипту все свое внимание и начинаю читать.

– Клянешься ли ты использовать свои силы не для личной выгоды, а для одной-единственной цели – искоренения злых сущностей, – произношу я вслух. – Демонов? – внезапно озаряет меня.

Фиона мрачно кивает.

– Старейшины боялись, что мы будем использовать уникальные способности для низших целей. Поэтому пришли к единому решению. Каждая семья принесла на крови клятву творить добро. А чтобы еще больше ограничить злоупотребления властью, кодекс каждой семьи является неполным, – рассказывает она, перелистывая страницы и показывая, что многие из них наполовину пусты. – Некоторые заклинания слишком могущественны, чтобы принадлежать только одной семье, не говоря уже об одном человеке. Поэтому старейшины разбили самые опасные и запрещенные заклинания на части и распределили их между шестью семьями.

– Но что, если возникнет чрезвычайная ситуация? Ты сама сказала, что семьи разбросаны по всему миру. Как собрать все фрагменты вовремя? – задумчиво спрашиваю я.

На губах мамы появляется озорная улыбка.

– В каждом поколении по крайней мере один член семьи умеет телепортироваться. Их главная обязанность – собирать всех на ежегодную встречу, – объясняет она.

– Это непросто уложить в голове, – признаю я.

– Знаю, – вздыхает мама. – И это лишь начало. Видишь ли, как и во всех аспектах жизни, хорошее идет вместе с плохим. Есть те, кто служит свету, как мы, а есть и те, кто принадлежат тьме.

– Хочешь сказать, что есть похожие семьи, которые поклоняются тьме?

Мама поджимает губы.

– Не совсем. Некоторые люди добиваются власти темными путями, продавая душу дьяволу, так сказать, но обычно они одиночки. Власть слишком опьяняет, чтобы ею делиться. – Она неодобрительно качает головой. – Наши главные враги – темные сущности, которые вторгаются в мир, где им не место, и охотятся на слабых людей, жаждущих власти.

Она рассказывает мне о происхождении демонов и падших ангелов, отмечая, что Ковен Света черпает свою силу из божественного источника.

Я киваю, хоть и понимаю, что она излагает сокращенную версию и явно чего-то недоговаривает.

– Когда земля кишела демонами и падшими, Бог понял, что его творения нуждаются в защите. Поэтому одарил шесть семей дарами, которые помогли бы им бороться со злом и сохранить человечество. – Мама делает паузу. – По крайней мере, так гласит легенда, – со смешком добавляет она.

Я прищуриваюсь, глядя на нее. Так гласит легенда?

Чем дольше слушаю ее, тем больше задаюсь вопросом, почему именно сейчас. Зачем рассказывать мне об этом сейчас, когда совершенно ясно, что ей следовало просветить меня еще много лет назад? Если, конечно, исходить из того, что матери должны передавать знания дочерям.

– Позволь уточнить. Ты говоришь, что магия реальна и она живет в нашей семье. А еще есть ангелы и падшие, демоны и злые сущности?

– Именно так, Элизабет. И, что еще хуже, эти злые существа живут среди нас, сея сумятицу везде, куда бы ни пошли. Они процветают за счет хаоса, разрушений, войн и страданий. Им нравится наблюдать, как человечество уничтожает само себя.

– И конечно же ты здесь, чтобы остановить их. – Я закатываю глаза, глядя на нее.

Она кивает.

– Я знаю, что не была тебе хорошей матерью, но всегда заботилась о твоих интересах. Создавала лучший мир для своих детей, для тебя.

Когда я была маленькой, оба моих родителя довольно часто отсутствовали, но в этом нет ничего необычного, поскольку аристократы часто перекладывают воспитание детей на слуг. Отец погряз в своих пороках, а у матери имелись свои обязательства, которые, если ей верить, включали в себя уничтожение демонов по всему миру.

– Почему ты говоришь об этом только сейчас? – спрашиваю я.

Интуиция подсказывает мне, что все это связано со мной и... Амоном. И я почти страшусь услышать ответ из ее уст.

Но больше всего боюсь того, что это может оказаться правдой.

Ведь это не так, да?

– Потому что ты должна понимать, почему я убила того мужчину. Тебе нужно узнать, чем он был, – твердо отвечает мама, устремляя на меня холодный взгляд.

– О чем ты говоришь? – тихо спрашиваю я.

Взмахнув запястьем, она раскрывает новую страницу кодекса, на которой изображено женское тело. Мои глаза расширяются от неверия, и я с немым вопросом смотрю то на манускрипт, то на мать.

– Всю жизнь я говорила тебе, какая ты особенная, Элизабет, не так ли? – Она одаривает меня мягкой улыбкой, которую довольно редко можно увидеть у нее на лице.

– Что это, мама? – спрашиваю я, но боюсь услышать ответ.

– Моя мать – твоя бабушка – обладала даром предвидения. Я еще была беременна тобой, а она уже знала, что ты станешь особенной – настолько, что весь мир будет жаждать твоего дара.

– Какого дара? – шепчу я, и от дурного предчувствия по телу пробегает дрожь.

– Дара исцеления, – говорит мама, вытирая слезу.

Я хмурюсь.

– А что в нем такого ценного?

– Ох. – Она подходит ближе и прижимает руку к моей груди, прямо поверх родимого пятна. Тот же знак нарисован и в кодексе. – Конечно, есть и другие целители. Но твой дар, – она качает головой, и в ее глазах светятся неподдельные эмоции, – способен исцелять не только физические раны, Элизабет. Он исцеляет самую суть души.

Я сдвигаю брови на переносице, пытаясь понять, что в этом такого замечательного. Я никогда в жизни не исцеляла ни себя, ни других. Как же так получилось, что у меня есть дар, о котором я даже не подозреваю?

– Хотя демоны могут жить вечно, они не так уж неуязвимы. И, чтобы убить их, нужно уничтожить сущность. Только если она полностью стерта, демона можно считать мертвым. – Мама делает паузу и прикусывает губу. – Для них твой дар как источник бессмертия. Они могут пить из него и существовать вечно.

– Но я никогда не чувствовала в себе дара, – возражаю я.

– Это из-за меня, – немедленно отвечает она, и у нее на губах расцветает грустная улыбка. – За всю историю известен лишь один подтвержденный случай похожего дара. И из-за него девушка умерла, даже не достигнув совершеннолетия. Она была маяком для демонов, и один из них убил ее, высосав ее силу до последней капли. Я хотела уберечь тебя, поэтому при рождении запечатала твои способности.

– Что...

– Я думала, что если сделаю это, то ты сможешь вести нормальную жизнь. Достигнешь совершеннолетия, выйдешь замуж, заведешь семью. Но я и представить не могла, что они все равно найдут тебя. Что он найдет тебя.

– И под «он» ты подразумеваешь... Амона?

Мама мрачно кивает.

– Ты ведь не думаешь, что он демон, – качаю головой, отступая на шаг. – Нет, я отказываюсь в это верить.

– Он и есть демон, Элизабет. Не знаю, какой именно, и, честно говоря, не желаю знать. Я беспокоюсь только о тебе, а ты была так близка к... – Она задыхается от слез. – Он мог убить тебя. Высосать из тебя всю...

Глядя на этот всплеск чувств, столь ей несвойственный в отношении меня, я не могу не задаться вопросом, беспокоилась она обо мне или же о том, что Амон может стать непобедимым.

Я не видела маму такой оживленной... целую вечность.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно, хотя мне отчаянно хочется кричать, что Амон невиновен. Что он никогда бы не стал...

Мама поджимает губы, напрягая лицо, и на мгновение мне кажется, что она не ответит.

Затем страницы кодекса внезапно переворачиваются.

Мои глаза округляются от неверия.

– Это...

– Твой Амон, дорогая, – подтверждает она, и даже сквозь пелену шока я улавливаю в ее голосе нотку самодовольства. – Демон, за которым мы охотились веками.

Я снова перевожу взгляд на кодекс и внимательно рассматриваю изображение мужчины с длинными белоснежными волосами и светлыми глазами. Художник проделал исключительную работу, каждой линией и штрихом передав черты Амона.

Настолько, что я теряю дар речи.

– Все семьи знают о его существовании. Он один из самых могущественных демонов, с которыми мы когда-либо сталкивались. И это лишь потому, потому... – Мама замолкает, кусая нижнюю губу и озабоченно хмуря брови.

– Почему? – настаиваю я, почти уверенная, что мне не понравится ответ.

– Именно он убил другую девушку с таким же даром, и у нее было родимое пятно прямо как у тебя. Он поглотил ее сущность. И теперь никто не может справиться с ним. Даже все шесть семей вместе. Он стал слишком могуществен, – вздыхает она.

Внезапно все начинает проясняться – особенно то, каким образом Амон смог выжить после ранения. Но кое-что все еще беспокоит меня.

Если Амон настолько могуществен и опасен, почему она просто не увезла меня из дома герцогини? Если мама знала, что он станет непобедимым, завладев моей сущностью, почему тянула так долго?

Если только...

Я с трудом сглатываю, ненавидя себя за то, что сомневаюсь в ней, в Амоне и в своем собственном проклятом существовании. А что еще я должна думать после того, как вся моя жизнь оказалась ложью? Что мир не тот, каким я его всегда считала?

– Ты сказала, чтобы убить демона, нужно уничтожить его сущность, – внезапно произношу я. – Что ты с ним сделала? После выстрела? Если он, по твоим словам, такой сильный, то вряд ли бы умер от пары пуль.

– Ты верно мыслишь. – Мама прищелкивает языком. – Выстрел и правда не убил его. Просто ослабил на время, чтобы мы смогли удержать его, пока не соберутся представители всех шести семей. Затем мы стерли из бытия саму его сущность.

– И?

Мама пожимает плечами.

– Он мертв.

Но это не так. Я знаю. И она тоже должна знать.

А значит, моя мать мне лжет.

Но для чего? Чтобы защитить меня? Или есть какая-то другая причина?

Мама продолжает говорить, напоминая мне о семейном наследии и сообщая о том, что моя сестра уже прошла посвящение и однажды станет следующей главой семьи Стюарт.

А я снова задаюсь вопросом, почему она не рассказала мне об этом раньше, почему ждала, когда я повстречаю Амона. Создается впечатление, что она скрывает еще очень, очень многое.

– Я правда верила, что запечатывание магии оградит тебя от такой жизни. Прости, Элизабет. Но теперь ты все знаешь, и это к лучшему. Я не собиралась заставлять тебя страдать. Я просто тебя защищала.

Кивнув, я выслушиваю все, что мама хочет сказать, а потом провожу остаток дня в одиночестве.

Около полуночи добираюсь до своей комнаты, закрываю дверь и снимаю простое платье без помощи Мэри.

Предпочитаю побыть со своими мыслями наедине.

История матери в лучшем случае... смехотворна.

Но я не могу просто отмахнуться от ее способности передвигать предметы и от секретной комнаты в доме. А еще от Кодекса Стюартов. Где-то в глубине душе я верю, что ее слова правдивы, но все еще отношусь к ним скептически.

Раздевшись, я встаю перед зеркалом, и мое внимание привлекает родинка в форме слезы над грудью. По словам матери, именно в ней кроется причина всех моих проблем, ведь она определяет меня как человека, способного исцелять... демонов.

Превращает меня в маяк для демонов и объясняет, почему Амон преследовал меня.

Рассказ матери ставит под сомнение всю мою жизнь, включая отношения с Амоном. И оставляет множество нерешенных вопросов.

Но кое-что особенно беспокоит меня.

Сколько бы мама ни утверждала, что Амон вселенское зло и желает лишь высосать из меня суть, чтобы стать еще могущественнее, что-то здесь не сходится.

Ведь в доме герцогини мы с Амоном встретились не впервые. И во время нашей первой встречи он вполне мог сделать со мной все, что захочет, а я бы его не остановила.

Он также приходил в мою комнату. Он мог легко воспользоваться мной, но не воспользовался.

Ни разу не позволили себе лишнего.

Более того, почему мама не увела меня с приема, как только увидела его?

Зачем оставлять меня под одной крышей с опасным демоном, если только...

Я не была приманкой.

Глава четырнадцатая

Ноябрь 1790 г., Лондон, Великобритания

Мой первый сезон проходит довольно спокойно.

Мы с мамой и сестрой Оливией живем в Лондоне уже почти месяц.

Между моим представлением ко двору, получением приглашения в клуб «Олмакс» и попытками добиться расположения всех влиятельных матрон высшего света я едва находила время, чтобы перевести дух.

Не спасало и то, что мама решила начать вводный курс по обычаям ковена, причем не без поддержки моей сестры.

Если раньше у меня были сомнения относительно ее намерений, то теперь они только усилились.

Оливия, похоже, знает о ковене абсолютно все, а когда я спросила, откуда ей столько известно, она ответила, что годами изучала книги и архивные документы.

Я бы солгала, сказав, что не завидую, особенно учитывая, что узнала обо всем последней.

И все же я решила подыграть. Пошла навстречу матери и Оливии, старалась вести себя как можно лучше и притворялась настоящей дебютанткой в надежде, что вскоре Амон свяжется со мной и все объяснит.

С каждым днем у меня возникает все больше вопросов, но поскольку сейчас я сомневаюсь буквально во всем, то хочу услышать и его правду тоже. Не собираюсь судить его, не дав и шанса объясниться.

Жаль только, что его письма стали приходить реже. Последнее я получила две недели назад, и там была лишь одна строчка:

Жди меня, моя Лиззи.

Оно попало в наш лондонский дом таким же образом, как и все остальные. Окно внезапно распахнулось, и письмо влетело внутрь.

Значит, он знает, что я в Лондоне, знает, где я живу.

Но почему-то до сих пор не навестил меня, хотя легко мог бы сделать это, если бы захотел.

Поэтому остается единственное объяснение: он просто... не хочет.

Нет, это не может быть правдой. Уверена, он просто выжидает подходящего момента. Или у него есть неотложные дела. Или он пытается найти лазейку в защитных барьерах моей матери.

Еще в Хавершеме она призналась, что развесила по всему дому магические руны, чтобы ни один непрошеный гость не смог переступить порог.

Не знаю, сделала ли она то же самое и в лондонском доме, но есть множество других мест, где он мог бы меня найти.

Если бы захотел...

Сокрушенно вздохнув, я позволяю Мэри помочь мне одеться и уложить волосы.

С начала сезона я приобрела множество новых платьев, все пастельных оттенков, как и подобает любой приличной дебютантке.

Мама настояла, чтобы я уделяла своей внешности особое внимание.

И хотя прямо не говорила, я знаю, что она пытается подыскать мне подходящую партию. И подслушанный разговор между матерью и сестрой подтвердил это.

Фиона опасается, что Амон будет не единственным демоном, который придет за мной, а лучший способ защитить меня – это выдать замуж и использовать ауру будущего мужа, чтобы скрыть мое присутствие. Правда, подробностей я так и не узнала, потому что в тот момент меня застали за подслушиванием. Но и этого оказалось достаточно, чтобы быть настороже на каждом мероприятии, оглядываться по сторонам и гадать, кто еще может быть частью их общества.

– Вы выглядите потрясающе, миледи! – восклицает Мэри, отступая назад и позволяя мне рассмотреть прическу.

– Спасибо, – благодарю я и поднимаюсь со стула, чтобы уйти.

Мама, Оливия и ее муж уже ждут меня внизу.

– А вот и ты, Элизабет, – объявляет мама. – Бледно-розовый тебе к лицу. Я так рада, что мы выбрали именно его.

– И правда подходит, – соглашается Оливия, а я лишь киваю, слегка улыбаясь им.

– Надеюсь, сегодня ты не придумаешь очередную глупую отговорку, чтобы не танцевать, – говорит мама, пока мы едем в карете на бал к леди Вустер. – Твоя подруга Эмма не скучает без кавалеров, ее бальная карточка всегда полна. Ты могла бы кое-чему у нее поучиться.

Я стараюсь придать лицу равнодушное выражение, чтобы не выдать своего отвращения к танцам. Единственное воспоминание, которое я хочу сохранить, – это как мы танцевали с Амоном. И я точно знаю, что никто не сравнится с ним. Именно поэтому на каждом балу или званом вечере я притворялась больной или жаловалась на мигрень. Однажды даже умудрилась сломать каблук – случайно, разумеется. И все ради того, чтобы избежать танцев с кем-либо кроме него, моего Амона.

– Даже Эмма не всегда танцует, – с улыбкой отвечаю я.

– Она уже помолвлена, Элизабет, – многозначительно говорит мать, и в ее тоне слышится упрек. Будь я тоже помолвлена, мне бы предоставили больше свободы.

Мама столько раз приводила Эмму в пример, что я бы начала ее ненавидеть, если бы она не была такой душкой.

Мы познакомились, когда нас обеих представляли ко двору, и быстро сдружились. Она живая, бесхитростная, и с ней приятно проводить время.

С первой встречи мы держались вместе и всегда находили темы для разговора. Раньше у меня никогда не было близкой подруги, поэтому появление Эммы стало настоящим праздником – особенно сейчас, когда я больше всего нуждаюсь в поддержке.

Эмма – дочь виконта Беркли, чей титул сейчас принадлежит ее брату, и на первом же балу ей посчастливилось привлечь внимание графа Фоли. Но самое главное то, что у них будет брак по любви, и я очень за нее рада.

Когда мы подъезжаем к резиденции Вустеров, оркестр уже играет мелодию и кадриль в самом разгаре.

Как только нас объявляют, мы приветствуем хозяев, и Оливия с мужем сразу уходят поговорить со знакомыми, оставляя меня с мамой.

Она с улыбкой оглядывает танцевальный зал и бросает на меня красноречивый взгляд, практически приказывая мне потанцевать сегодня вечером, иначе будет хуже.

Удрученно вздохнув, я осматриваюсь по сторонам и замечаю, что Эмма, ее мать, вдовствующая виконтесса Беркли, и брат, лорд Беркли, стоят у стола с закусками.

Моя мама тоже видит леди Беркли и призывает меня присоединиться к ней, а сама устремляется к своим знакомым на другом конце бального зала.

– Не похоже, что ты рада быть здесь, – шепчет Эмма мне на ухо, когда я подхожу ближе.

Я печально киваю.

– Мама заставляет танцевать, и, боюсь, у меня заканчиваются отговорки, – вздыхаю я. – Идей больше нет, к тому же она знает, что я делаю это нарочно.

– Бедняжка, – шутливо воркует Эмма. – Ты ведь умрешь, если потанцуешь с кем-нибудь, да?

У меня вырывается смешок.

– Это было бы дурным тоном, не так ли?

Я поворачиваюсь к леди Беркли и ее сыну и приветствую их, вежливо улыбаясь, после чего Эмма снова привлекает мое внимание, рассказывая о своей последней прогулке с лордом Фоли и о том, как сильно он ей нравится.

Я молча слушаю восторги по поводу ее кавалера и даже немного завидую, что она может разделить чудесные моменты с возлюбленным, в то время как мой... пропал. И может вообще никогда не вернуться.

После последнего письма Амона прошло уже две недели, и я не нахожу себе места от беспокойства, выстраивая всевозможные сценарии один мрачнее другого, почему он мне не пишет.

Сначала я была в отчаянии, думая, что он попал в руки ковена и пострадал, но потом мне в голову закралась мысль, что, возможно, я ему больше не нужна. Или же он узнал, что мама запечатала мои способности и теперь я бесполезна.

– Леди Элизабет, вы сегодня выглядите необыкновенно, – делает мне комплимент лорд Беркли.

Я натянуто улыбаюсь.

– Спасибо, лорд Беркли. – И склоняю голову.

– Терренс, ты должен с ней потанцевать, – внезапно говорит Эмма.

Брови ее брата удивленно взлетают.

– Эмма, – шиплю я на нее, не в силах поверить, что она выдала такое.

– Твоя мама хочет, чтобы ты потанцевала. Это твой шанс продемонстрировать ей свое примерное поведение. И так тебе не придется терпеть ухаживания от какого-нибудь грубияна. По крайней мере, ты знаешь Терри, – объясняет подруга.

Ее брата, похоже, подобное предложение не смущает. Немного поразмыслив, я задумчиво киваю, потому что это и правда могло бы помочь.

Заметив, что я обдумываю просьбу, лорд Беркли поворачивается ко мне.

– Не окажете ли вы мне честь, подарив следующий танец, леди Элизабет? – спрашивает он, протягивая руку.

На мгновение я замираю.

Сердце начинает бешено колотиться в груди, стоит мне вспомнить Амона и бал-маскарад. И все же Эмма права. Мама продолжит заставлять меня танцевать и не отстанет, пока не подберет кавалера на свой вкус. По крайней мере, так это будет знакомый мне человек.

– С удовольствием, – отвечаю я и вкладываю свою ладонь в его.

В этот же момент кадриль заканчивается и оркестр переходит к менуэту.

Танец почти не требует прикосновений или близости, и я всей душой благодарна за эту маленькую милость. Но как бы ни старалась наслаждаться балом, особенно когда все вокруг меня раскраснелись и радуются музыке, у меня совершенно ничего не получается. Я могу думать лишь о едва заметной улыбке Амона, о том, как он кружил меня по танцполу и прижимал к своему телу, игнорируя всех и отбросив условности.

– Вы выглядите задумчивой, – говорит лорд Беркли.

– Простите меня. – Я краснею, пойманная на фантазиях о ком-то, кто, безусловно, не является моим партнером. – Я немного рассеянна, полагаю. Не очень люблю танцевать, – вру я.

На самом деле я люблю, очень люблю танцевать. Но лишь с одним мужчиной...

– Осмелюсь возразить, миледи. До сих пор, даже витая в своих мыслях, вы не сбились ни на шаг, – говорит он, приподняв бровь.

Я заставляю себя улыбнуться.

– Спасибо. Вы и сами исключительно хорошо танцуете. Я просто следую за вами.

Кажется, он доволен моим ответом и, пока танец продолжается, пытается вовлечь меня в беседу, рассказывая о загородном поместье в Беркли и о своей страсти к лошадям.

Я вежливо улыбаюсь, потому что ничего не смыслю в лошадях и совсем ими не интересуюсь.

– Должно быть, это и правда достойный конь, милорд, – бормочу я, когда он упоминает непомерную сумму, которую заплатил за чистокровного арабского скакуна.

– У меня также есть новая кобыла. Мы назвали ее Лунный Свет – из-за смешения светлого и темного окрасов. Думаю, она бы вам понравилась. Возможно, Эмме удастся убедить вас приехать к нам в Беркли, – продолжает Терренс, а затем описывает свои конюшни в мельчайших подробностях и уверяет меня в том, что мне понравится кататься верхом на Лунном Свете.

Впервые я смотрю ему в глаза, и до меня наконец начинает доходить смысл его слов.

Виконт Беркли проявляет ко мне интерес?

Он оценивающе разглядывает меня, блуждает взглядом по моей фигуре и задерживается прямо... на груди.

От столь пристального внимания мои глаза расширяются, а щеки краснеют.

Я прочищаю горло, пытаясь отвлечь его от декольте, но он никак не реагирует. Мгновение спустя он поднимает голову, встречается со мной взглядом и широко улыбается.

Я жалею, что приняла его приглашение на танец. Но больше всего корю себя за то, что не прислушивалась к разговорам вокруг меня. Я была так поглощена своими проблемами, что не смогла вовремя заметить его интерес ко мне.

Танец подходит к концу, но когда я собираюсь вернуться к Эмме, к которой присоединилась моя мать, виконт Беркли предлагает пройтись по залу.

Мне хочется отказаться, но мама, явно оценив ситуацию, бросает на меня еще один многозначительный взгляд, не оставляя мне иного выбора, кроме как снова принять его предложение.

Виконт Беркли кладет мою руку поверх своей и продолжает рассказывать о своих лошадях. Я пропускаю мимо ушей большую часть разговора и просто киваю, натянув на лицо фальшивую улыбку.

Затем он подводит меня к матери и задает самый страшный вопрос:

– Могу я навестить вас завтра?

Я прикусываю губу, готовая выпалить «нет».

Но я не успеваю издать ни звука, потому что моя мама, стоящая неподалеку, вступает в разговор от моего имени:

– Конечно, лорд Беркли. Мы с радостью вас примем.

– Ох, Элизабет. – Взволнованная Эмма подбегает ко мне.

Я пытаюсь улыбаться, но больше всего на свете мне хочется бежать подальше от всех.

Как один танец ради маминого спокойствия мог обернуться началом ухаживаний?

Беседа протекает оживленно; мама продолжает задавать вопросы виконту Беркли и его матери. Эмма же в своей обычной милой манере пытается извиниться за то, что заставила меня танцевать.

– Прости, – шепчет она, заметив, что я выгляжу мрачнее осужденного, ожидающего своей очереди на эшафот.

– Ты не могла знать. – Я натянуто улыбаюсь.

– Я и подумать не могла, что ты ему нравишься. Но, может быть, стоит дать ему шанс? Конечно, он мой брат, но он такой замечательный джентльмен.

– Я попробую, – лгу я исключительно ради нашей дружбы.

И завтра же сообщу лорду Беркли, что меня интересует лишь дружба и ему лучше не тратить свое время понапрасну.

Довольная своими рассуждениями, я жду окончания вечера.

И, чтобы мама снова не начала соглашаться на встречи от моего имени, я принимаю еще несколько приглашений на танец – правда, только от женатых джентльменов.

Поздним вечером, когда мы возвращаемся домой, мама хвалит меня за то, что я наконец-то образумилась.

Мои щеки болят от постоянной улыбки, ноги гудят от слишком частых танцев, а голова раскалывается от необходимости так долго играть непривычную для меня роль. Но, похоже, все купились. Еще одна маленькая победа.

Оказавшись в доме, я прошу прощения и сразу удаляюсь в свою комнату, где наконец могу вздохнуть с облегчением. Я позволяю Мэри расстегнуть пару застежек – лишь те, до которых не могу дотянуться сама, – а потом уговариваю ее пойти спать.

После долгого пребывания в обществе мне просто хочется побыть одной.

Облачившись в ночную рубашку, я распускаю волосы и готовлюсь ко сну. Но не могу удержаться и открываю окно, чтобы выглянуть наружу на случай, если Амон мне что-нибудь оставил.

Не обнаружив письма, я разочарованно закрываю окно, потому что в комнате становится прохладно.

Я быстро проверяю камин и наконец забираюсь в постель.

Но прежде чем успеваю натянуть одеяло, все волоски на моем теле встают дыбом.

Спина напрягается, и я словно каменею.

Только один человек вызывает у меня подобные ощущения.

Повернувшись, я оказываюсь лицом к лицу с ним.

С Амоном.

Мом возлюбленным. Целым, невредимым и, похоже, ничуть не измотанным.

– Ты скучала по мне, моя Лиззи? – спрашивает он, и в его глазах мелькает опасный блеск.

– Амон? – Я моргаю, застигнутая врасплох его внезапным появлением. – Что ты здесь делаешь? Как...

Но договорить я не успеваю, потому что в следующее мгновение Амон вжимает меня в стену, накрывая собственным телом. Его большая рука властно обхватывает мой подбородок, и он держит меня так, чтобы я смотрела ему прямо в глаза.

– Ты. Танцевала. С. Другими, – цедит он сквозь стиснутые зубы, излучая несравненное напряжение. – Ты позволила другим мужчинам прикасаться к тебе, – хрипит он. – Кружить тебя в танце... Ты убиваешь меня, моя Лиззи.

– Тебя там не было, – шепчу я. – Как ты можешь упрекать меня в этом, если сам не показывался месяцами?

Лицо Амона искажается, словно мои слова причинили ему физическую боль.

– Я не мог, – выдыхает он, и его горячее дыхание овевает мое лицо. – Я не мог прийти к тебе. Не тогда...

– Но смог написать? – Я приподнимаю брови. – Смог ведь оставить эти проклятые письма на моем подоконнике? И ради чего? Чтобы подарить мне пустую надежду?

Амон качает головой.

– Ты все неправильно поняла. Письма должны были доказать мою преданность тебе.

– Преданность? – Я едва не задыхаюсь, услышав это слово. – Почему же я тогда не увидела ни одного доказательства твоей преданности?

– Ты смеешь сомневаться в моей верности? – Он повышает голос, словно вопрос по-настоящему вывел его из себя. – Ты даже не представляешь, на что я пошел ради тебя, – хрипит он. – Все, что я когда-либо делал, было только ради тебя.

– Ради меня или метки, которую я ношу? – внезапно спрашиваю я.

Амон в замешательстве моргает, а я свободной рукой оттягиваю ворот ночной рубашки, обнажая родимое пятно.

– Я знаю, кто ты. Или, лучше сказать, что ты такое, – прямо говорю я, ожидая увидеть его реакцию.

Сколько раз я представляла себе этот разговор? Сколько раз надеялась, что он назовет все это недоразумением? Подтвердит, что он не тот мужчина с изображения в кодексе. Что он не... демон.

Но стоит мне взглянуть на него, и я понимаю, что это правда так.

Он не... человек.

Но почему же это не пугает меня? Почему я не испытываю ужаса перед ним и всем, что он собой олицетворяет?

Демон или нет, злой или добрый, для меня он просто... Амон.

Мой Амон. Властелин моего сердца.

– И что, по-твоему, ты знаешь? – Он отстраняется на шаг, давая мне немного пространства, но не отходит полностью. Одной рукой все еще обвивает мою талию, а другой медленно поглаживает подбородок. Несмотря на мою решимость получить ответы, я чувствую, как тело реагирует на его близость, а в груди разгорается адское пламя, что вполне уместно, учитывая его истинное происхождение.

– Что ты демон? – Я наклоняю голову набок и изучаю его непроницаемое лицо. – Что тебе кое-что от меня нужно, только и всего?

Мгновение Амон смотрит на меня, а потом усмехается.

– Вижу, мать рассказала обо мне. И что именно она сказала? Что я чудовище?

Я киваю.

– Что я воплощение зла и меня нужно уничтожить любой ценой?

Я снова киваю.

– И, конечно же, ты нужна мне только поэтому, – продолжает он, положив руку мне на грудь.

Я не успеваю ответить, как Амон разрывает сорочку, оставляя меня обнаженной.

– Что... – с трудом выдыхаю я.

– Выходит, мне нужно от тебя лишь это, верно? – снова спрашивает он, придвигаясь ближе.

Я инстинктивно делаю шаг назад, пытаясь прикрыться.

Но он мне не позволяет.

Поймав мою руку, Амон отводит ее в сторону и кладет ладонь мне на грудь, прямо на родимое пятно. Тепло его тела проникает в меня, а прикосновения опьяняют так же сильно, как пугают своей запретностью.

– Что ты делаешь? – шепчу я, понимая, что вот-вот увижу новую сторону Амона.

Он больше не тот милый джентльмен, каким был раньше, не мой спаситель. Теперь от него исходит пугающая мощь, но, как ни странно, я его не боюсь.

Мое сердце бьется сильнее, когда он надавливает пальцами на кожу, наверняка чувствуя, что творит со мной его близость.

Его пристальный взгляд удерживает меня в плену, и я вижу, как сменяются эмоции у него на лице.

Гнев. Страсть. Вожделение.

Любовь?

– Вот что она тебе сказала, моя Лиззи? Что мне нужна только эта проклятая метка?

– Да, – шепотом отвечаю я, не в силах отвести взгляд.

– И что думаешь? Ты с ней согласна? – так же тихо шепчет Амон, прижимаясь своей щекой к моей.

– Не знаю, – честно говорю я. – Она ограничила мои способности, так что метка пока неактивна. Но ты всегда мог...

– Это необратимо, Лиззи. Сдерживающее заклинание, которое наложила на тебя мать, необратимо. Твоя метка никогда не пробудится.

Я неловко сглатываю.

Об этом мама мне не сказала. Лишь намекнула, что метка еще может действовать и все равно привлечь внимание демонов.

Но как он узнал? Стоит вопросу прийти мне в голову, как я закатываю глаза. Конечно, он знал. Если он настолько могущественный демон, как говорила моя мать, то должен был знать обо всем с самого начала.

– Она совершенно бесполезна. Но я все еще здесь, не так ли? – тихо спрашивает Амон.

Он обхватывает ладонью мой затылок и притягивает меня ближе к себе, пока его губы не касаются моих. Все это время его другая рука так и лежит на моей груди, и он медленно ласкает кожу, слегка задевая большим пальцем сосок.

У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю ему в глаза, в бездну, которую там вижу.

– Скажи мне правду, Амон. Кто я для тебя? – шепчу я, и мой голос почти срывается от волнения. – Ты играешь со мной? Все это – просто развлечение для тебя? Способ отомстить ковену и мне подобным?

– А если я отвечу «нет»? – произносит он протяжным тоном. – Если скажу тебе, что ты – единственная причина моего существования? Что лишь из-за тебя я просыпаюсь по утрам? Каждый чертов день с начала времен и до этого момента. Что, если я скажу тебе, что ты принадлежишь мне так, как ни одна женщина никогда не принадлежала мужчине? Может, я и воплощение зла, но ты единственная, к кому я всегда буду добр, – шепчет он с придыханием, и его голос пьянит меня не хуже райской амброзии.

Он смотрит на меня с неутоленной жаждой в почти черных глазах, и его зрачки расширяются.

Мои губы приоткрываются, а дышать становится все труднее. Грудь сжимается, и все тело словно восстает против меня.

– Ах, моя родная девочка, я знаю, что ты тоже это чувствуешь. Возможно, ты не понимаешь почему, но всегда будешь чувствовать это притягательное влечение ко мне.

Я с трудом сглатываю, не в силах придумать подходящий ответ, потому что он прав.

Мне нужно задать ему так много вопросов, столько всего прояснить. Но ему достаточно просто посмотреть на меня так, будто для него я – единственная во всей вселенной, и все остальное теряет смысл. Меня не волнует, что он опасный демон, а я ведьма и что мы по разные стороны баррикад.

Меня не волнует ничего, кроме настоящего момента, когда он всего лишь мужчина, а я женщина.

– Да, ты моя единственная. – Его голос звучит низко и рокочуще, и мои глаза расширяются от осознания.

Он читает мои мысли – делал это с самого начала.

– Клянусь тебе, моя Лиззи. Своей бесконечной жизнью и проклятой душой. Клянусь, что мое влечение к тебе не имеет отношения к метке, которую ты носишь. Ты – все, что мне нужно. В прошлом, настоящем, будущем. Всегда только ты, – медленно проговаривает он и накрывает мои губы обжигающим поцелуем.

Я упираюсь ладонями ему в плечи, чтобы оттолкнуть, но вместо этого зарываюсь пальцами в его густые волосы, отвечая на его ласки с большим напором.

– Впусти меня, Лиззи, – шепчет Амон. – Позволь мне снова почувствовать вкус дома, любовь моя, – молит он, покусывая мои губы, умело заставляя их раскрыться.

Смысл его слов едва долетает до меня. Я тону в пучине ярких ощущений, пока его рот накрывает мой, побуждая сделать то же самое. Я медленно поддаюсь, и он проводит кончиком языка по губам, ища вход.

Я даже не задумываюсь о том, что за безумие овладело мною, пока раскрываюсь перед ним, впускаю его внутрь и ласкаю его язык своим.

У меня вырывается громкий стон, когда я снова ударяюсь спиной о стену. Амон вжимает колено между моих ног, дразняще касаясь там, и продолжает ласкать обнаженную грудь, обводя большим пальцем сосок, прежде чем ущипнуть его.

– Проклятье, – ругается он и наклоняет мою голову так, чтобы углубить поцелуй и познать мой вкус на более интимном уровне, завладеть мной и стать единым целым.

– Амон, – невольно выдыхаю его имя. – Мой Амон, – бессвязно шепчу я, пока наши губы сливаются в поцелуе.

– Только твой, моя Лиззи, – стонет он и прокусывает острыми зубами мою нижнюю губу до крови.

Боль – всего лишь легкая пульсация по сравнению с удовольствием от его объятий.

Поцелуй становится все более жарким. Одной рукой Амон продолжает сжимать мою грудь, а другой массирует заднюю часть шеи, словно соблазняя меня отдаться ему.

Поразительно, как он берет силой то, что я отдаю ему добровольно.

Только мне кажется, что я умру, если не почувствую его обнаженную кожу своей, как вдруг Амон отстраняется и резко отступает в другой конец комнаты.

– Прости, – хрипло выдыхает он. – Я думал, что смогу себя контролировать. – Он тяжело сглатывает, и я замечаю, как его глаза горят красным в тускло освещенной комнате. – Но ты еще не готова для меня.

Я с трудом соображаю, потому что туман желания все еще застилает разум.

– А что, если готова? – Я прикусываю губу и дерзким движением опускаю разорванную сорочку до талии. Его пылающий взгляд, источающий чистый голод, опускается на мою обнаженную грудь.

– Я трахаюсь жестко, милая, – мрачно говорит он, ни на секунду не отводя глаз от моей груди. – Ты не готова для меня. – Пауза. – Пока.

С этими словами он исчезает, растворяясь в воздухе.

Тяжело дыша, я смотрю на то место, где он только что стоял. Мое тело все еще горит от его ласк.

Я трахаюсь жестко, милая.

Почему же его вульгарные слова разжигают мой аппетит... еще больше?

На следующий день лорд Беркли не приходит к нам, к великому огорчению матери.

Я рада этому, но не могу отделаться от мысли, что Амон имеет к этому какое-то отношение.

Ему не понравилось, что я с ним просто танцевала. Не могу даже представить, как бы он отреагировал на наше более тесное общение.

Пусть я и не задала Амону ни одного из терзающих меня вопросов, на душе у меня пугающе спокойно после случившегося прошлой ночью.

Я чувствую себя спокойной и... смущенной.

Мои щеки снова вспыхивают, вот уже в тысячный раз за сегодня, когда я думаю о его поцелуе. Когда вспоминаю вкус его губ и то, как они прижимались к моим.

Это было... по-настоящему чудесно. Но я не понимаю, почему он остановился. Несомненно, он знал, что может овладеть мною прямо здесь и сейчас и я не стану сопротивляться. Возможно, с моей стороны было неправильно так поступать, но когда я рядом с ним, все разумные мысли улетучиваются, и я могу думать только о нем.

Амон. Мой Амон.

Остаток дня я провожу, не переставая улыбаться в ожидании наступления ночи, когда мой Амон снова навестит меня.

Но вот наступает полночь, а он не приходит.

Лишь на окне появляется короткая записка.

Жди меня, моя Лиззи. Скоро я получу ответы на все вопросы, которые ты ищешь.

Навеки твой,

Амон

Да как он смеет...

Я несколько раз моргаю, перечитывая записку еще раз. И еще раз. Читаю ее до тех пор, пока сдерживаемые гнев и досада не взрываются во мне. Скомкав лист бумаги, я бросаю его в камин.

Я едва дышу, глядя, как пламя поглощает бумагу. Волнение столь велико, что я едва могу успокоиться.

Как он посмел?

Он врывается в мою жизнь, когда ему удобно, и с такой же легкостью бросает меня.

Как он смеет просить меня ждать, когда до сих пор я только и делала, что ждала его? Ждала и ничего не получала взамен.

Поверила ему вопреки словам собственной семьи.

Оплакивала его, думая, что потеряла его навсегда, – я и себя едва не потеряла.

И что он делает?

Просит меня подождать.

Но как мне быть, когда он лишь играет с моим сердцем? Когда относится ко мне как к временному пристанищу, а не как к конечной цели пути?

– Будь ты проклят, Амон, – громко возмущаюсь я в надежде, что он уловит эти слова своими сверхъестественными чувствами и поймет, что я ему не игрушка.

Той же ночью я в порыве гнева беру одну из маминых книг и рисую на стенах и подоконнике защитные руны, которые должны помешать Амону войти.

Возможно, это послужит ему уроком.

Но вот проходят дни, и мой гнев, поначалу столь сильный, постепенно начинает ослабевать. И особенно трудно подпитывать его, когда он превращается в тоску.

Почему я такая простушка? Почему Амон вызывает во мне лишь один спектр чувств? Желание. Похоть. Любовь...

Даже зная, что он демон – само воплощение зла, – моя душа не может не тосковать по нему.

Пытаясь отвлечься от мыслей об Амоне, я посвящаю больше времени Эмме. Мы вместе ходим за книгами, а вторую половину дня проводим в гостях друг у друга.

Мама довольна нашей дружбой, однако ее расстраивает отсутствие поклонников, что в последнее время стало еще более заметным.

Еще недавно я получала приглашения на танец или прогулку в Гайд-парке, но сейчас и они сошли на нет.

Раньше мне приходилось их отклонять. Теперь они просто не поступают.

– Должно быть, ты что-то натворила, – ворчит мама однажды утром. – Но я не представляю, что именно. У тебя приятное личико и хорошая фигура, я купила тебе лучшие платья и украшения, какие только можно приобрести за деньги. Несомненно, тебя должны были провозгласить несравненной девушкой сезона – бриллиантом чистой воды. Но вместо этого тебя все избегают. Ни один джентльмен не смотрит дважды. Бога ради, да одно твое приданое должно заставить этих дурачков бегать за тобой.

Я пожимаю плечами.

– Может, я просто плохая собеседница, мама. Я пыталась поговорить с лордом Беркли о его лошадях, но, боюсь, он разгадал мою игру. Извини, я совсем не умею притворяться, – говорю я, изображая раскаяние.

Мама неодобрительно кривит губы.

– Почему ты так не похожа на сестру? – тихо фыркает она.

Я хмурюсь, услышав завуалированное оскорбление.

– Что ты хочешь этим сказать? В чем же мне стоит походить на Оливию?

– Неважно. – Фиона пренебрежительно машет рукой, но я не собираюсь сдаваться.

Особенно учитывая, что и так вечно недотягиваю до Оливии.

– Нет, ты уж скажи, пожалуйста. Как мне стать похожей на Оливию, мама? Выйти замуж, когда придет время? Быть такой же идеальной и не создавать тебе проблем? Или же, – я делаю паузу, приподнимая бровь, – все дело в том, что она твоя преемница, а я неспособна творить что-либо, кроме самых простых заклинаний?

Ее глаза расширяются, она открывает рот, чтобы заговорить, но не может выдавить ни слова.

– Неужели ты так меня видишь? – мгновение спустя спрашивает она тихим голосом.

Я удивленно моргаю от такой перемены.

– Да, именно.

Мама поджимает губы.

– Я совсем не то имела в виду. – Она глубоко вздыхает. – Я никогда не заботилась об Оливии так, как забочусь о тебе. Ты особенная, и мой долг – уберечь тебя. И если для этого нужно выдать тебя замуж, тогда я найду тебе мужа, даже если это будет последнее, что я сделаю.

– Но зачем такие крайности? Почему замужество должно помочь мне?

– Потому что, – начинает она и оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, – метка излучает пульсацию, прямо как маяк. Я запечатала твои силы сразу после рождения, так что пульсации стали слабыми настолько, что большинство демонов не могут их обнаружить. Разве что очень могущественный. И единственный способ обезопасить тебя, по-настоящему обезопасить, – это уничтожить следы метки.

– Как это сделать?

Ее щеки слегка краснеют.

– Тебе нужно выйти замуж, – отвечает мама. – И консумировать брак. – Она прочищает горло. – Как только ты примешь в себя семя мужа, последние отголоски пульсации начнут утихать, а потом окончательно исчезнут.

– Понятно, – бормочу я, уставившись в тарелку с едой. – Тогда почему ты не захотела, чтобы я вышла замуж за лорда Клиффорда? Это бы вмиг решило все твои проблемы.

– Откуда ты знаешь о лорде Клиффорде? – спрашивает мама и хмурится. – Неважно. Видимо, подслушивать за дверями вошло у тебя в привычку. Лорд Клиффорд был плохим человеком, Элизабет. А я не хочу, чтобы ты выходила замуж за кого попало. Я правда хочу, чтобы ты была счастлива. Хотя сейчас нам следует с этим поторопиться. – Она натянуто улыбается мне.

Я киваю и заставляю себя улыбнуться в ответ.

Все это время у меня в голове звучат слова Амона.

Заклятие необратимо.

Даже если метка еще пульсирует, то зачем матери заходить так далеко, раз она знает, что сдерживающее заклинание необратимо? Что я никогда не смогу воспользоваться силами, которые дарует эта метка?

Может быть, существует шанс, что какой-нибудь голодный демон доберется до меня, и именно поэтому она хочет обезопасить меня еще больше.

Но почему мне кажется, что здесь кроется что-то еще?

Почему у меня такое чувство, что ни Амон, ни мама не раскрывают мне всей правды?

Как только она встает из-за стола, я вдруг вспоминаю, что хотела спросить ее кое о чем.

– Могу я провести выходные у Эммы? В прошлый раз она была здесь, а теперь пригласила меня к себе в гости. Я бы с удовольствием проводила с ней больше времени.

– Конечно. На днях я пила чай с ее матерью, и она спрашивала у меня разрешения. Мне жаль, что у вас с лордом Беркли ничего не вышло, но они замечательные люди.

Поблагодарив ее, я поднимаюсь в свою комнату и готовлюсь к отъезду, пока Мэри собирает мне небольшую сумку.

Поначалу мама была недовольна из-за того, что лорд Беркли так и не зашел к нам, но быстро пришла в себя, узнав, что он просто приболел. Позже, когда он оправился, его срочно вызвали в загородное поместье, поэтому встреча так и не состоялась.

И снова я ловлю себя на том, что мысли возвращаются к Амону – впрочем, как и всякий раз, когда представляю себя рядом с другим мужчиной. Словно он пресекает подобные идеи.

Возможно, так и есть.

Если этот демон может читать мои мысли, кто знает, на что еще он способен?

Но единственное, чего он не делает, – это не выполняет данное мне обещание.

Может быть, за последние несколько недель моя злость на него поутихла, но это не значит, что я прощу его при первой же встрече. Я уже составила список вопросов, на которые он должен дать мне ответы, и этот список, похоже, растет с каждым днем.

Меня снедает интерес не только к его прошлому и истинному происхождению. Я также хочу знать, почему он так увлечен мной, если дело не в родимом пятне.

Несмотря на похвалу матери, я понимаю, что далеко не самая красивая девушка на свете, не самая воспитанная, не самая умная и уж точно не самая уравновешенная. Если бы кто-то попросил меня описать внешность, я бы назвала себя довольно милой, но точно не красавицей.

И все же в одном мама права.

Учитывая мое приданое, все мужчины должны соперничать за мою руку и сердце.

Но у меня нет никаких поклонников – даже охотников за деньгами.

И это настолько странно, что я уверена: некий демон приложил руку к этому.

Я качаю головой, снова пытаясь отбросить мысли об Амоне. Закончив сборы, сажусь в экипаж и отправляюсь в дом Эммы на Гросвенор-сквер.

– Я так счастлива, что ты здесь! Мы чудесно проведем время, – радостно восклицает Эмма, когда ведет меня в покои, расположенные прямо напротив ее.

– Я тоже. Когда ты выйдешь замуж, нам будет гораздо труднее видеться. Я счастлива, что мама отпустила меня.

– Думаю, она видит, как ты несчастна. – Эмма поджимает губы.

Дождавшись, когда лакей уйдет, я плюхаюсь на кровать и издаю громкий усталый вздох.

– Правда? Конечно, она принимает мои интересы близко к сердцу. Просто... – Я замолкаю, не зная, как много могу рассказать.

Мы с Эммой и правда стали самыми близкими подругами, каких у меня никогда не было. Но какие из секретов своей странной семейки я могу раскрыть? По этой же причине я никогда не упоминаю об Амоне, хотя она на уровне подсознания чувствует, что я мечтаю об одном джентльмене.

– Просто она желает, чтобы ты составила хорошую партию, – заканчивает за меня Эмма, присаживаясь рядом и беря мои руки в свои.

– Она хочет, чтобы я составила хоть какую-то партию. А я... – прикусываю губу, – я уже кое в кого влюблена.

– Что? – вскрикивает она. – Не могу в это поверить! Ты должна рассказать мне все, – тараторит Эмма, а затем подходит к двери и закрывает ее, убедившись, что в коридоре никого нет.

– Да тут и рассказывать особо нечего, – пожимаю я плечами. – Мама никогда не одобрит его кандидатуру, поэтому у нас любовь на расстоянии.

– Он отвечает тебе взаимностью? – взволнованно спрашивает подруга, игнорируя мое последнее замечание.

– Не уверена, – признаюсь я, и моя улыбка исчезает. – Он никогда не признавался мне, но, судя по его действиям, может питать ко мне нежные чувства.

Амон никогда не произносил этого вслух, но в своих письмах не раз упоминал слово «любовь». И все же, учитывая, что я сомневаюсь во всем, что касается Амона, не могу с уверенностью сказать, любит ли он меня.

– Боже милостивый, Элизабет. Скажи, что ты не сделала ничего, – Эмма делает паузу и понижает голос, – скандального.

Румянец заливает мое лицо, когда я думаю о нашем поцелуе и его горячих прикосновениях. Он пробудил во мне чувства, о которых я никогда даже не подозревала. Довел меня до пика, но так и не подарил обещанного удовольствия.

Я трахаюсь жестко, милая.

– Так и есть! – В голосе Эммы слышится легкое обвинение.

Я машу перед собой руками, раскрасневшаяся и слишком смущенная, чтобы придумать остроумный ответ.

– Всего лишь поцелуй, – шепчу я, когда наконец обретаю дар речи.

Ее брови взлетают к линии волос, а щеки тоже краснеют.

– Боже мой! – Я указываю на нее. – Ты тоже! Ты и лорд Фоли...

Эмма отводит взгляд, мгновенно выдавая себя.

– Он поцеловал меня, – бормочет она. – И еще кое-что. – С этими словами она бросается на кровать и зарывается головой в подушку.

– Что еще? – шепчу я, сгорая от любопытства.

Эмма лишь сильнее зарывается в подушку и тихонько кричит.

Успокоившись, она вкратце описывает, что произошло между ней и лордом Фоли.

Он нанес ей очередной визит, но мать Эммы, выступавшая в роли компаньонки, внезапно была вынуждена куда-то уехать. К тому моменту он уже целовал ее, но в этот раз зашел еще дальше и ласкал ее пальцами.

Эмма не может точно объяснить, что произошло, но говорит, что его прикосновения доставили ей огромное удовольствие, не лишая при этом невинности.

Я киваю, жадно ловя каждое ее слово, и не могу удержаться, чтобы не представить нас с Амоном в той же ситуации. Все его ласки, включая легкие укусы, доставляли мне наслаждение.

Остаток дня мы развлекаем друг друга рассказами о наших кавалерах, а ночью пробираемся в ее комнату, чтобы почитать отрывки из романа Анны Радклиф, который Эмме удалось втайне раздобыть. Поскольку подобные фривольные книги осуждаются светским обществом, ни ее родители, ни моя мама никогда бы не позволили нам его прочитать.

Углубляясь в историю, мы даже начинаем переживать за героиню, которая пытается избежать уготованной ей судьбы и найти настоящую любовь.

До последней страницы романа мы доходим уже далеко за полночь. Эмма тихо посапывает на кровати, и я знаю, что, проснувшись, она захочет перечитать концовку еще раз.

В отличие от нее мне совсем не хочется спать.

Взглянув на огарок еще горящей свечи, я понимаю, что у меня есть немного времени, и решаю взять в библиотеке новую книгу.

Медленно поднявшись с кровати, я накидываю на плечи шаль, поскольку в коридорах прохладно, и выхожу из комнаты. Сегодня субботний вечер, и в доме царит пугающая тишина – мать Эммы уехала на бал, а слуги уже спят.

Держа в руках небольшую свечу, я крадучись спускаюсь по лестнице на первый этаж, где расположена библиотека.

Надеюсь, что-нибудь скучное поможет мне заснуть. Видит бог, после последнего визита Амона я не могу нормально спать. Как бы ни старалась выбросить его из головы, мое предательское сердце не теряет надежды на новую встречу.

Добравшись до библиотеки, я медленно поворачиваю ручку и толкаю дверь.

В лицо сразу бьет яркий свет, и мне требуется несколько мгновений, чтобы привыкнуть к нему.

Я прикрываю глаза рукой и осторожно потираю их, прежде чем распахнуть и встретиться с лордом Беркли и тремя его друзьями.

– Элизабет? – зовет он меня по имени, и я понимаю, насколько это неуместно.

– Простите. Не знала, что здесь кто-то есть. Оставлю вас, – быстро говорю я и поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Постой! – окликает меня виконт Беркли. – Наверное, ты пришла за книгой. Прошу, выбирай любую. – Он кивает на книжные полки у себя за спиной.

Тяжело сглотнув, я перевожу взгляд с лорда Беркли на его друзей, которые как-то странно смотрят на меня, и начинаю беспокоиться.

– Спасибо, но лучше приду завтра. Уже слишком поздно, – бормочу я.

– Глупости. Пожалуйста, не позволяй нашему присутствию лишить тебя книги. Я буду чувствовать себя последним наглецом, если причиню тебе неудобства, – добавляет он, одарив меня искренней улыбкой.

Но я все еще колеблюсь.

– Что ж, я возьму только одну книгу и сразу уйду, – киваю ему и направляюсь в дальний конец библиотеки.

Я уже знаю, какую книгу выбрать, поскольку ранее днем довольно тщательно изучила полки. Приблизившись к секции классической литературы, беру «Государство» Платона, прижимаю к груди и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Я слегка улыбаюсь мужчинам и направляюсь к выходу.

У двери стоит один из друзей лорда Беркли, он отходит в сторону, когда я тянусь к ручке, но внезапно обнаруживаю, что она не поддается.

Дверь заперта.

Я оборачиваюсь к лорду Беркли.

– Это не смешно, милорд. Пожалуйста, откройте дверь, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

– Куда же ты так спешишь, Элизабет? Побудь с нами немного, – с насмешкой предлагает он.

Слишком поздно я замечаю опасный блеск в его глазах, когда он оглядывает меня с ног до головы, скривив губы. Его друзья смотрят на меня так же хищно, а некоторые из них посмеиваются между собой.

– Это неподобающе. Пожалуйста, откройте дверь, – повторяю я, все еще сжимая ручку в надежде, что та поддастся.

– Не это ищешь? – спрашивает лорд Беркли, когда друг бросает ему ключ. Он поднимает его и машет передо мной.

– Прошу, откройте дверь. – Я вздергиваю подбородок.

– Я отдам тебе ключ в обмен на кое-что другое, – продолжает он, словно не слышит моих настойчивых просьб.

И все же я не спрашиваю, что он хочет получить взамен, не желая доставлять ему такого удовольствия. В груди у меня зарождается страх, но я понимаю, что сама поставила себя в такую опасную ситуацию.

Увидев четырех одиноких мужчин в комнате, я должна была сразу развернуться и уйти.

– Пожалуйста, откройте дверь. – Я не двигаюсь с места и смотрю лорду Беркли прямо в глаза, давая понять, что он не сможет меня запугать.

– Поцелуй меня, и тогда открою, – отвечает он, растягивая слова.

Один из его друзей присвистывает, а остальные начинают бросать в мой адрес сальные шуточки.

– Это неподобающе, милорд, – говорю я, но в голосе уже не слышится ни намека на былую твердость.

– Один поцелуй, Элизабет. Я заслужил его после всего, что пережил из-за тебя.

Я хмурюсь.

– Не понимаю, о чем вы.

В этот момент до меня доходит, что все это время он стоял вполоборота. Но теперь он поворачивается ко мне и показывает скрытую тенями половину лица.

У меня перехватывает дыхание, когда я замечаю его покрасневшую, изуродованную щеку.

Что...

Эмма ничего не говорила о травме брата. Сказала только, что он заболел и решил отправиться в их загородное поместье для восстановления сил.

– Тебе противно, не так ли? – рычит лорд Беркли, подходя ближе.

С каждым его шагом я все отчетливее понимаю, что такой след могло оставить только раскаленное железо, вонзившееся в плоть. И рана довольно свежая, судя по ярко-красному оттенку.

– Я... мне очень жаль, милорд, но как я могу быть виновата? Я даже не знала, что вы ранены, – возмущаюсь я.

И как он вообще смеет обвинять меня в таком?

– Не виновата, говоришь? – Лорд Беркли сухо усмехается, и черты его лица становятся каменными. – Держи ее, – кивает он другу.

Я не успеваю даже пошевелиться, как сильные руки хватают меня и оттаскивают подальше от двери. Мужчина забирает свечу, бросает книгу и шаль на пол и представляет меня лорду Беркли.

– Не виновата? – повторяет он и, приблизившись, хватает меня за горло.

Его друг удерживает мои руки за спиной, и как бы ни пыталась сопротивляться, я не могу сдвинуться ни на шаг.

– Угадай, что сказал человек, который это сделал? – спрашивает лорд Беркли, глядя на меня, и его ноздри раздуваются от отвращения. – Он сказал навсегда забыть о твоем существовании. Что это и станет моим спасением, если я больше никогда к тебе не подойду.

Мои глаза расширяются от шока.

Только один человек мог так поступить.

Амон...

– Отпустите меня. – Я пинаю мужчину, который до сих пор удерживает меня. – Я не имею никакого отношения к вашей травме, милорд. Пожалуйста, отпустите меня. Это неприлично. – Я пристально смотрю на него.

Его губы дергаются.

– Держи крепче, – приказывает лорд Беркли другу, а сам тянется к подолу моего платья.

– Что вы делаете? – кричу я и брыкаюсь, пытаясь оттолкнуть его.

Но мое сопротивление лишь сильнее его раззадоривает.

Прежде чем успеваю понять, что происходит, он отвешивает мне пощечину тыльной стороной ладони.

От резкой боли я пошатываюсь и на мгновение цепенею.

Лорд Беркли тем временем дергает за ночную рубашку, и я наконец осознаю его истинные намерения, отчего меня охватывает неподдельный, почти первобытный ужас.

И его достаточно, чтобы я смогла произнести только одно слово.

– Амон, – шепчу я в ночь, одновременно призывая его и умоляя.

– Что? Я тебя не расслышал, Лиззи, – усмехается лорд Беркли, поворачиваясь ко мне обожженной щекой.

– Но я расслышал, – раздается в библиотеке новый голос.

Воздух свистит вокруг него, когда Амон выпрямляется во весь рост, почти доставая до потолка.

Держащий меня мужчина в ужасе отшатывается, и лорд Беркли оборачивается.

– Кто, черт возьми... – Его голос обрывается, а глаза расширяются от понимания. – Ты. – Он тычет в Амона пальцем. – Это был ты.

Амон же пропускает мимо ушей непрекращающиеся обвинения лорда Беркли.

Он переводит взгляд на меня, осматривает с головы до ног и коротко кивает.

В то же мгновение мужчина за моей спиной отлетает в сторону, ударяясь о стену.

– Как?

– Что за чертовщина?

– Терри, что происходит?

Остальные начинают отступать, и их голоса, пронизанные паникой и страхом, сливаются в нестройный гул, который эхом разносится по библиотеке.

Амон невозмутимо приближается к лорду Беркли.

– Что ты собирался с ней сделать? – спрашивает Амон, приподняв бровь, и со скучающим видом разглядывает виконта.

– Ни-ничего. – Он сглатывает и умоляюще глядит на друзей.

– Хм, видишь ли, я думаю, ты лжешь. – Амон тихо цокает, подносит палец к виску виконта и легонько случит по нему, отчего лорд Беркли открывает рот и начинает говорить.

Он словно перестает владеть собой и в подробностях расписывает, какая я дрянь и какое огромное удовольствие он бы получил, обесчестив меня.

Впервые на лице Амона появляется отвращение, и он взмахивает рукой, заставляя виконта умолкнуть.

– А что насчет остальных? – Он, прищурившись, смотрит на его друзей.

Они не успевают и глазом моргнуть, как Амон оказывается позади каждого из них, хлопает по лбу, и те тут же признаются в своих самых порочных мыслях.

Один за другим они рассказывают, что собирались по очереди надругаться надо мной, когда лорд Беркли закончит, а потом замести следы и убить меня, представив все как несчастный случай или самоубийство.

Моя нижняя губа дрожит от ужаса, когда я осознаю, насколько близка была к смерти – и даже к чему-то гораздо более худшему.

Челюсть Амона подергивается, но он смотрит на мужчин с убийственным выражением лица.

Но, похоже, его первой целью будет виконт.

Я просто наблюдаю за происходящим, замерев на месте. Не знаю, шок это или нездоровое любопытство, но даже если бы захотела, я бы не смогла отвернуться.

Амон останавливается перед лордом Беркли и, подняв руку, щелкает пальцами перед ним.

Голова виконта тут же взрывается.

Я отпрыгиваю назад, но кровь, осколки костей и ошметки мозга уже разлетаются во все стороны, пятная мою белую ночную рубашку.

Амон даже не вздрагивает, когда алые брызги попадают ему на лицо и медленно стекают вниз.

Цвет его глаз меняется, но я не уверена, была ли это просто игра теней или же плод моего воображения.

Остальные мужчины кричат от ужаса, пытаясь прорваться к выходу. Но тут Амон переводит на них внимание, и они замирают, словно не в силах больше контролировать свои движения.

Размеренным шагом Амон приближается к ним и останавливается перед самым первым мужчиной.

Я с трепетом наблюдаю, как он протягивает руку. Почти ожидаю, что голова мужчины вот-вот взорвется, но этого не происходит.

Вместо этого прямо у меня на глазах рука Амона меняет форму, превращаясь во что-то острое, похожее на звериный коготь. В одно мгновение лезвие сверкает в тусклом освещении, а в следующее – вонзается в грудь мужчины. Все происходит в считаные секунды.

Только что его рука пронзала плоть, а вот Амон уже держит все еще бьющееся сердце.

Оно сокращается. Раз. Два. Кровь хлещет из органа.

Амон сдавливает сердце, и из него вырывается еще больше крови, окрашивая в красный потолок, стены библиотеки и белоснежные волосы Амона.

Он выглядит устрашающе. Как настоящее чудовище.

Как... демон.

Я задыхаюсь, когда он поворачивается ко мне и растягивает губы в насмешливой улыбке. Он понимающе смотрит на меня, и его глаза меняют цвет со светло-голубого на кроваво-красный, а затем и вовсе становятся абсолютно черными.

Щелчком пальцев отшвырнув тело мужчины, Амон поворачивается к следующему.

Осталось еще двое, и они оба трясутся от страха.

Один из них даже обмочился, так что на светлых брюках проступает позорное пятно.

Амон насмешливо качает головой, видимо размышляя, что с ними сделать.

– Моя Лиззи, – бормочет он и смотрит на меня, наклонив голову. – Они собирались обесчестить и убить тебя. Как думаешь, какое наказание им подходит?

– Я? – хриплю я, и мой голос срывается то ли от шока, то ли от недавнего крика.

– Да, – кивает Амон. – Скажи, любовь моя, чего они заслуживают?

– Я... – Облизываю губы, дрожа всем телом. Сердце бешено бьется где-то в горле, пока я осматриваю бойню вокруг.

Я с головы до ног покрыта человеческими останками, а вся комната окрашена в красный.

Удивительно, как я еще стою на ногах и не потеряла сознание от ужаса.

Напротив, мои мысли очень ясны. Я слышала все, что говорили мужчины – что они сделают со мной и как потом убьют.

И почему?

Из-за уязвленной гордости одного мужчины.

Я никогда не просила Амона нападать на лорда Беркли, так почему должна расплачиваться за грехи, которых не совершала?

– Делай с ними что хочешь, – наконец произношу я и вздергиваю подбородок, глядя Амону прямо в глаза.

Его губы медленно изгибаются в довольной улыбке, и он склоняет голову, изучая меня.

Не сказав больше ни слова, он обращает внимание на двух оставшихся мужчин. Подобно вспышке света, оказывается рядом с ними и что-то шепчет на ухо.

Затем возвращается ко мне и переплетает свои пальцы с моими.

Тот, что обмочился, внезапно расстегивает ширинку на брюках.

Но я не успеваю ничего увидеть, потому что Амон разворачивает меня к себе лицом, отвлекая от происходящего за спиной.

– Что ты заставил их делать? – шепчу я, вглядываясь в его окровавленное лицо и красные волосы. От него веет какой-то дикостью, которая должна вызывать отвращение.

Но вместо этого меня лишь сильнее тянет к нему, к исходящей от него первобытной ярости.

– Все, что они планировали сделать с тобой, – отвечает Амон игривым тоном.

По его щеке стекает струйка крови, и я подношу руку, чтобы стереть ее большим пальцем.

Я уже собираюсь убрать ее, но Амон обхватывает мое запястье, удерживая на месте.

В комнате раздаются крики, и я краем глаза замечаю, как на стены попадают новые брызги крови. Это длится пару секунд, а потом все стихает.

– Они... мертвы?

– Да, – подтверждает Амон, берет мой палец и подносит к своим губам.

Затем приоткрывает рот и медленно высовывает язык, чтобы слизнуть остатки крови.

Оказавшись в плену его пристального взгляда, я не могу ни пошевелиться, ни что-то сказать. Его глаза мерцают, и в них сменяется множество разных оттенков.

Он убил их.

Убил четырех человек. Устроил кровавую бойню.

А я просто смотрела...

– Как ты себя чувствуешь, моя Лиззи? – вкрадчиво спрашивает он и наклоняется так близко, что его губы почти прижимаются к моим, а я ловлю его дыхание. – Каково увидеть истинное лицо дьявола? – Он моргает, и его глаза становятся черными, непроницаемо черными.

Пугающе.

Настоящий Амон... пугает.

Глава пятнадцатая

Конец сентября 1955 г., Фейридейл, Массачусетс

– Принесите спирт.

– Стойте! Она приходит в себя.

Мои веки медленно открываются, а пульсация в висках утихает. Я моргаю, чтобы немного прояснить зрение, и вижу, что надо мной нависают четыре фигуры.

Хейлы. Все, кроме Калеба.

Рианнон с обеспокоенным видом стоит справа от меня, а Томаса и Коннор Хейл – слева, в шаге от Катрины, которая держит меня за руку.

– Ты очнулась, – с облегчением выдыхает она.

То же облегчение написано на лицах остальных, когда я прихожу в сознание.

Моя рука невольно тянется к голове, где еще недавно пульсировала боль, и я ожидаю нащупать рану.

Но там ничего нет.

– Что случилось? – Я хмурюсь, отчаянно пытаясь вспомнить, как оказалась в своей комнате.

Рианнон поджимает губы.

– Мы нашли тебя в катакомбах, Дарси. Ты упала там в обморок, – объясняет она.

Я свожу брови на переносице, раздумывая, как вообще попала туда. Наконец обрывки воспоминаний начинают медленно возвращаться.

Амон.

Он звал меня по имени, так ведь? Я последовала за его голосом, а потом...

Разочарованно качаю головой, обнаружив в сознании зияющую пустоту.

Я совершенно не помню, как оказалась в катакомбах, но зато в памяти четко всплывает прошлое.

И Амон из прошлого.

Пугающий.

Демон. Без сомнения, истинный демон. Который не только убивал людей и сеял зло повсюду, но и ухаживал за мной.

Или, точнее, за Элизабет.

Все это непросто осмыслить.

Почти двести лет назад я была влюблена в демона, в настоящее воплощение зла. И чувство было так сильно, что меня совершенно не волновала его суть.

А еще моя прежняя семья... ведьмы.

Я вздрагиваю, когда виски снова начинают пульсировать, а боль распространяется по всему телу.

– Ты в порядке, дорогая? – Рианнон касается моей руки и слегка сжимает ее.

– Да, – выдавливаю я, превозмогая боль. – Я плохо помню, что произошло.

– Ничего страшного, но мы запрем дверь в катакомбы. Там, внизу, очень опасно. А тебе нужно немного отдохнуть.

– Насколько опасно? – Я смотрю на ее лицо, все еще испещренное тревожными морщинками.

Из-за меня ли это или причина кроется в другом?

– Там радиоактивные материалы. – Коннор делает шаг вперед. – Во время Второй мировой войны в нашем доме хранили уран. Должно быть, ты надышалась испарениями и потеряла сознание. Для всех будет лучше, если мы навсегда закроем этот туннель.

Рианнон кивает.

– Вот, выпей чаю. Он облегчит боль, – говорит она, потянувшись к подносу на столике, и вручает мне горячую чашку.

– Спасибо вам. – Я улыбаюсь. – За все. И простите, что пошла туда без спроса.

– Не переживай об этом. Главное, что с тобой все в порядке, – отмахивается Рианнон. – Не поужинаешь с нами сегодня вечером? Если, конечно, ты в настроении. Если нет, я могу попросить подать ужин тебе в комнату.

Ужин? Я хмурюсь, глядя на часы на каминной полке.

Три часа дня.

Боже милостивый, как долго я пролежала без сознания?

– Звучит заманчиво. Большое вам спасибо. – Я заставляю себя улыбнуться, но по мере того, как разум проясняется, у меня возникает все больше вопросов.

– Теперь мы вас оставим, но с вами точно все в порядке? – спрашивает Томаса, осматривая меня, видимо в попытке узнать, стоит ли беспокоиться о моем здоровье.

– Да, не волнуйтесь. Я в порядке, – заверяю их.

Хейлы один за другим покидают мою комнату. Только Рианнон задерживается и смотрит на меня, сжав губы в тонкую линию.

– Думаю, нам с тобой пора поговорить, Дарси. Каждое утро до полудня я провожу в оранжерее. Приходи завтра.

Не дожидаясь моего ответа, она выходит за дверь.

Я выжидаю несколько мгновений и ставлю пустую чашку на ближайший столик. Выбираюсь из кровати и встаю на ноги, удивляясь тому, что совсем не чувствую боли.

Проверив, заперта ли дверь в комнату, я направляюсь в ванную.

Мысли все больше проясняются, и постепенно я начинаю вспоминать, что именно привело меня в катакомбы и почему мне снятся эти сны о прошлом.

Я больше не могу отрицать, что это не просто сны, не плод моего воображения. Это видения из прошлой жизни.

Той, где я была Элизабет Монтфорд... безнадежно влюбленной в демона.

Я встаю перед зеркалом в ванной и тяну за вырез платья, опуская его достаточно низко, чтобы обнажить родимое пятно.

Такое же, как у Элизабет.

Я поджимаю губы и сосредоточенным взглядом изучаю его. Оно в форме слезы, около пяти сантиметров в диаметре.

По словам Фионы Монтфорд, эта метка дарует способность к исцелению.

Информация заполняет мой мозг вместе с истинным смыслом видений.

Связана ли я с Элизабет из прошлого? Передается ли эта метка по наследству? Если так, то это делает меня потомком Стюартов. А значит, в моих жилах течет ведьмовская кровь.

Я перевожу взгляд с метки на собственное отражение и изучаю лицо.

У нас не только одинаковые родинки, но и мы с Элизабет выглядим как близнецы.

В прошлой жизни Фиона запечатала мои силы, чтобы никто не смог воспользоваться этой силой. А в этой жизни произошло то же самое?

Но стоит вопросу возникнуть в голове, как я начинаю во всем сомневаться.

Возможно, я мало что помню о матери, но совершенно уверена, что она никогда не занималась колдовством или чем-то похожим, имеющим отношение к оккультизму. А поскольку способности Стюартов передаются только по женской линии, я должна была унаследовать их от мамы – если только она не происходила из другой семьи.

К сожалению, все мои детские воспоминания связаны с тем, что она работала не покладая рук, чтобы вырастить меня, дать крышу над головой и накормить. Она пожертвовала собой ради моего благополучия. Хотя могла бы жить совсем иначе в Фейридейле.

Поэтому напрашивается вопрос. От чего она бежала?

Прежде чем успеваю передумать, я открываю шкафчик и достаю маленькое лезвие.

Есть только один способ выяснить, связаны ли мои сны с настоящим.

Зажав лезвие двумя пальцами, я подношу его к предплечью и оставляю длинный прямой порез. Стиснув зубы от резкой боли, наблюдаю, как по коже растекается кровь.

Если я ошибаюсь, у меня останется довольно глубокая рана.

Но если права...

Бросив лезвие в раковину, я открываю кран и подставляю руку под теплую струю воды. Она быстро смывает кровь, оставляя лишь жалящую боль и порез.

Только я думаю, что из-за своей глупой выходки мне придется терпеть боль еще несколько дней, как рана начинает затягиваться.

Прямо у меня на глазах она становится все меньше и меньше, пока не исчезает совсем.

От шока у меня отвисает челюсть, и я инстинктивно тянусь за лезвием, чтобы сделать еще один порез на предплечье.

Происходит все то же самое. Рана постепенно затягивается, а кожа срастается.

И хотя поначалу я чувствую боль, она быстро утихает.

Смыв кровь, я закрываю кран и опираюсь руками о раковину.

Все это время...

Не Амон исцелял меня. Это была я.

А значит...

Я медленно поднимаю глаза и в отражении зеркала вижу и себя, и Элизабет одновременно. У меня больше не остается сомнений в том, что мы одно целое, что ее чувства – это мои чувства, а ее переживания – это мои переживания.

Но если у Элизабет была Фиона, которая запечатала ее силы и обеспечила безопасность, то я была совершенно одна.

Если Фиона говорила ей – мне – правду, метка все равно что маяк для злых существ.

Вроде того монстра.

Родимое пятно было у меня всю жизнь, но лишь после приезда в Фейридейл во мне пробудилась способность. И все же я не понимаю, когда именно... и как.

Возможно, Хейлы помогут мне во всем разобраться. Я уверена, что Рианнон знает больше, чем говорит. Она всегда смотрит на меня украдкой, наблюдает с какой-то неизвестной целью.

И я впервые всерьез думаю о том, почему так редко встречала Хейлов, хотя мы живем в одном доме.

Калеб постоянно со мной, но самих хозяев почти не видно.

Конечно, поместье огромное. Но мне кажется странным, что мы по несколько дней не пересекаемся друг с другом.

Словно... словно они всеми силами избегают меня.

Разочарованно вздохнув, я беру полотенце, вытираю руки и возвращаюсь в комнату.

Слишком много странностей, слишком много вопросов без ответа. И лишь видения прошлого хоть немного проясняют ситуацию.

Стоит мне подумать о прошлом, как мои мысли невольно устремляются к Амону и тому факту, что он вовсе не призрак.

Он демон.

Который, возможно, хочет причинить мне вред – воспользоваться силой моей метки теперь, когда ее больше не сдерживает заклинание.

– Ты напугал меня. – Я подскакиваю на месте, увидев Калеба, развалившегося на моей кровати с книгой в руке.

Он приподнимает бровь, глядя на меня поверх страниц.

– Я думала, что заперла дверь, – хмурюсь я.

– Она была открыта, – пожимает он плечами. – И я постучал.

Свесив ноги с кровати, Калеб встает и за два шага оказывается передо мной.

– Ты забыла ее вчера, – улыбается он, вкладывая мне в руки книгу.

«Монах» Льюиса.

– Спасибо, – бормочу я, и мои щеки вспыхивают при воспоминании о поцелуе.

– И это все, что ты мне скажешь, родная? После того как покушалась на мои губы?

– Ч-что? – запинаюсь я. – Покушалась на твои губы?

– Я слышал о твоей прогулке по катакомбам. И хотел узнать, все ли с тобой в порядке, – продолжает он, игнорируя предыдущий вопрос. Он обходит меня по кругу и осматривает с головы до ног, медленно кивая самому себе. – Похоже, ты в порядке. Я рад.

– Я правда в порядке. Просто досадная оплошность. Я не знала, что катакомбы под запретом.

– Правда? – Калеб замирает, пытаясь сдержать улыбку. – Дай угадаю. Опять призраки?

– Нет. Твой отец сказал, что раньше там хранились радиоактивные материалы, которыми я могла надышаться.

– Хм, – задумчиво произносит он. – Никогда о таком не слышал.

Я смотрю на него, с удивлением замечая, что он не шутит.

– Что ты имеешь в виду? Он сказал, что во время Второй мировой войны в доме держали уран и теперь внизу повышенный уровень радиации.

Мне слабо верится, что Калеб ничего об этом не слышал. Это произошло около десяти лет назад, и он тогда уже был подростком.

– Размещать уран так далеко на севере? Не очень-то целесообразно, да? Это далеко от Ок-Риджа и еще дальше от Лос-Аламоса, – тихо замечает он.

Не дождавшись ответа, Калеб наклоняется и целует меня в лоб.

– Я на несколько дней уезжаю по делам. Моя семья позаботится о тебе, пока я не вернусь, – шепчет он, касаясь моей кожи. – Но запомни одно, Дарси, родная. Абсолютной истины не существует. Ее крупицы есть в каждой истории, и только ты можешь собрать их воедино, чтобы получить целостную картину.

С этими словами он уходит.

Я подношу руки к щекам и слегка растираю их, пытаясь прийти в себя после мимолетного поцелуя, который Калеб мне подарил. Одно прикосновение, а я уже краснею с головы до ног.

И хотя его близость затуманивает разум, слова все еще звучат в ушах.

Абсолютной истины не существует.

Неужели он хочет сказать, что я не должна полностью доверять его семье? Но разве это не относится и к нему тоже?

Запутавшись еще сильнее, чем прежде, остаток дня я занимаюсь своими делами и одновременно пытаюсь осмыслить весь тот поток информации, что обрушился на меня.

Достаю небольшой дневник и начинаю записывать все, что произошло со мной после прибытия в Фейридейл, а также составляю список всех людей, с которыми я познакомилась, и подробно описываю каждую нашу встречу.

Мне уже известно, что город, по-видимому, расколот на два лагеря.

С одной стороны – семейство Хейл; они ведут затворническую жизнь в своем величественном поместье, но, судя по всему, пользуются в городе достаточным уважением, несмотря на все слухи о них.

А еще есть мистер Николсон с Пирсами и мистером Воаном.

Из того, что мне удалось выяснить, мистер Николсон обладает авторитетом и считается гласом разума.

Он замолвил за меня словечко перед горожанами, как и обещал, и внезапно в мой адрес прекратились любые оскорбления. Полиция тоже перестала интересоваться моим местонахождением и больше не вызывала на дачу показаний по делам об убийствах.

Нарисовав схему, обозначившую все связи, я хмурюсь, а у меня в голове внезапно возникает вопрос.

Мистер Николсон говорил, что Пирсы – его дальние родственники. А еще он единственный признался, что знал мою мать.

Может ли она каким-то образом быть связана с ним?

И значит ли это, что он сам каким-то образом связан со Стюартами?

Калеб уже подтвердил, что Рианнон занимается колдовством. А это наводит меня на мысль, что они тоже причастны к тем шести семьям, о который мне, или, точнее, Элизабет, рассказывала Фиона.

И если мои рассуждения верны...

Зачем двум семьям обосновываться в таком отдаленном месте, как Фейридейл?

Отложив ручку, я массирую виски.

Сколько бы я ни размышляла об этом, очевидно, значительный недостаток информации не позволяет мне прийти к какому-либо выводу. По крайней мере, разумному.

Но есть еще один, самый главный вопрос.

Какое отношение ко всему этому имеет Амон?

Друг он или враг?

Охотится за меткой или же пытается меня защитить?

Много веков назад я любила его. И, если быть честной, до сих пор люблю.

Просто больше не знаю, кому могу доверять.

Когда наступает время ужина, я надеваю одно из самых красивых платьев и направляюсь в столовую.

Вся семья уже в сборе. Рианнон сидит во главе стола. Справа от нее – Коннор со своей женой и Катриной. А когда я появляюсь, Рианнон приглашает меня сесть рядом с ней слева.

– Спасибо за приглашение. – Я вежливо улыбаюсь им и сажусь на предложенное место.

Двое слуг приносят первое блюдо и ставят перед каждым из нас.

– Простите нас за то, что мы пригласили вас на ужин только сейчас. Почему-то очень трудно выбрать время, когда мы все свободны, – начинает Рианнон.

– Не переживайте. Вы приютили меня в своем доме, а этого более чем достаточно.

– Глупости. Я всегда гордилась тем, что хорошо принимаю гостей. Но в этот раз у нас появилось больше проблем, чем обычно, – говорит она зловещим тоном, встречаясь взглядом с сыном. – Но скоро все вернется на круги своя.

– Дарси должна знать. Она уже сталкивалась с некоторыми здешними призраками, – смеется Коннор.

– Правда? – Рианнон поворачивается ко мне. – И с кем же? Неужто с Лидией? Не перестаю надеяться, что она рано или поздно появится.

– Вы имеете в виду Лидию Хейл?

Рианнон кивает.

– Моя бабушка умерла около пятидесяти лет назад, но я очень сомневаюсь, что она перешла в мир иной. – Она делает паузу. – Не думаю, что кто-то из них обретет покой, пока не найдет решение, – вздыхает она.

Я невольно замечаю, с каким безразличием семейство Хейл говорит о призраках прямо во время ужина. И изо всех сил стараюсь выглядеть невозмутимой, хотя в голове роятся десятки вопросов.

– Какое решение?

– Они все кое-чего ждут, – улыбается Рианнон. – Но скоро наконец смогут обрести покой.

– Калеб рассказывал мне о доме, – произношу я, и все внезапно замирают, выжидающе глядя на меня. – Что у вас есть защита от зла, – добавляю я.

– Калеб так сказал? – нахмурившись, спрашивает Коннор.

Я киваю.

– Это правда? Что вы... ведьма? – Я понижаю голос, почти стыдясь говорить это вслух.

Рианнон широко улыбается, а через мгновение разражается смехом.

– Ведьма, – хихикает она, и остальные присоединяются к ней. – Это весьма устаревший термин, моя дорогая. Я предпочитаю называть себя стражем света.

Страж света. Ковен света.

Термины до жути похожи и лишь подтверждают мои догадки. Хейлы – одна из шести семей.

– Значит, это добрая магия? – спрашиваю я, тщательно подбирая слова, не забыв о предостережении Калеба.

Я и так нахожусь в невыгодном положении, потому что чужая в городе и не знаю, что здесь происходит на самом деле. Меньше всего мне хочется выдать то, что я вижу свою прошлую жизнь. Пока что это мой единственный козырь.

– Конечно! – восклицает Рианнон. – Члены моей семьи защищают человечество уже на протяжении многих веков. Все дают клятву служения свету. – И она вкратце рассказывает, что все женщины в ее семье рождаются с даром, который помогает им бороться со злом.

Эта информация совпадает с откровениями Фионы, что снова подтверждает мои подозрения.

– Ты реагируешь весьма спокойно, Дарси, – замечает Томаса. – Я была в шоке, когда впервые узнала об этом.

– Наверное, я бы отреагировала куда хуже, если бы не те странные встречи, – признаюсь я.

По правде говоря, сидя здесь и слушая Рианнон, я ощущаю, как на меня нисходит великое спокойствие, потому что все кусочки головоломки наконец-то встали на свои места.

Или, может, все дело в том, что я сталкивалась с магией в прошлой жизни и теперь мне проще признать ее существование.

К тому же я знаю, что обладаю теми же способностями, а у меня в крови течет магия.

Тем не менее, оглядываясь назад, я не могу представить мир без волшебства.

За ужином все молчат, и я не могу удержаться, чтобы не задать несколько волнующих меня вопросов.

– Смерть Лео Пирса. – Я обвожу взглядом Хейлов, наблюдая за их реакцией. – Тут ведь замешана магия, не так ли?

За столом повисает напряжение, пока Рианнон наконец не заговаривает.

– Это была злая энергия, подобной которой я никогда не видела, – заявляет она. – Какими бы ни были его грехи, он не заслуживал подобной кончины.

– И в других убийствах тоже?

Хейлы мрачно кивают.

– Но почему? Вы знаете почему?

В этот же момент в столовую входят слуги и меняют блюда.

Но когда я собираюсь повторить вопрос, Рианнон внезапно меняет тему:

– Надеюсь, несмотря на все местные странности, тебе нравится в нашем маленьком городке. Скоро состоится фестиваль Фей, а в конце октября я устраиваю важное мероприятие. Будут гости со всего мира, – с энтузиазмом говорит она.

Со всего мира?

Я сразу думаю о других магических семьях. Она их имеет в виду?

А если это так, значит...

Я смотрю на Рианнон и замечаю в ее глазах беспокойство и тоску, но самое главное – решимость.

Если все шесть семей собираются воссоединиться в Фейридейле, этому может быть только одна причина.

Они хотят свершить одно из запретных заклинаний.

Я остро ощущаю отсутствие Калеба. Прошел всего один день, а я уже вынуждена признать, что скучаю по нему и нашим беседам. Я слишком привыкла к тому, что он постоянно рядом, развлекает меня и бросает вызовы, заставляя мой мозг работать.

Без него я чувствую себя... потерянной.

После относительно полноценного сна я просыпаюсь рано утром и сразу направляюсь в оранжерею к Рианнон, надеясь, что встреча с глазу на глаз принесет мне больше ответов.

Я захожу в ярко освещенное помещение и замечаю цветочные клумбы по обеим сторонам.

Рианнон стоит на коленях в углу и что-то копает.

Учитывая, что ей далеко за девяносто, я не могу не восхищаться ею.

– Позвольте мне помочь, – говорю я, устраиваясь рядом.

– Вздор! – Она мягко перехватывает мою руку. – Может, я и стара, но не немощна, – смеется она.

Следующие несколько минут я наблюдаю, как она аккуратно сажает в землю новый розовый куст. Закончив, Рианнон приглашает меня пройти к скамейке в глубине сада.

Оранжерея полностью выполнена из стекла, и солнечные лучи проникают в каждый уголок.

– Вы сказали, что хотите со мной поговорить, – начинаю я, когда Рианнон подкатывает к нам передвижной столик, на котором уже стоят чайник и две чашки.

– Именно так, – улыбается она. – Но сначала выпьем чаю. – Она разливает горячий напиток по чашкам и передает одну из них мне. – Это чай с розами. Я сама его делаю, – с гордостью добавляет Рианнон, оглядывая многочисленные кусты роз в своей оранжерее, и я делаю вывод, что это ее любимое занятие и она очень гордится своими цветами.

– Он чудесный, спасибо.

На мгновение мы обе замолкаем, и лишь птичий крик вдалеке нарушает эту тишину.

– Оранжерею построила мать Лидии, моя прабабушка. Я никогда не встречалась с ней, но мне рассказывали, что она любила растения и большую часть времени проводила здесь, вместе со своим мужем.

Я медленно киваю, гадая, к чему она клонит. Вместо того чтобы раскрывать крохи информации, которыми я владею, лучше послушать, что предложит она сама.

– Она умерла во время чумы, когда Лидия была совсем маленькой. Но моя бабушка запомнила ее и часто рассказывала мне милые истории о ней. – Рианнон нежно улыбается.

Я подношу чашку к губам и украдкой изучаю Рианнон. Как и у остальных Хейлов, у нее темные волосы, бледное лицо и светлые глаза. Морщины на лбу и щеках не так выражены, как можно было бы ожидать от женщины девяноста с лишним лет. Я не шутила, когда говорила Калебу, что она выглядит лет на пятьдесят, что само по себе является поразительным.

Рианнон глубоко вздыхает.

– Моя бабушка обладала даром предвидения. – Она поворачивается ко мне. – С самого моего рождения она говорила об одном повторяющемся видении. Оно преследовало ее всю жизнь.

Я наклоняю голову и встречаюсь с ней взглядом.

– О чем же оно было?

Рианнон грустно улыбается.

– Здесь царит зло, Дарси. Так много зла, что город просто переполнен им. Уверена, до тебя уже дошли слухи о многочисленных преступниках в Фейридейле.

Я киваю.

– Это не случайность. Зло притягивает преступников. Как мотыльков на пламя. Мы старались не терять бдительности, но в последние годы ситуация все ухудшается. Убийцы, насильники, поджигатели. Самые мерзкие люди. И все они собрались здесь.

– О каком зле вы говорите?

– О сущности, что томится здесь веками, – неопределенно отвечает Рианнон. – Нечто, что с каждым днем становится все сильнее, пока мы не сможем его сдерживать.

– Я не понимаю...

– Скоро поймешь. – Она накрывает мою ладонь своей. – Видишь ли, моя бабушка предсказала, что однажды появится человек, который поможет нам избавить мир от этого зла. Который родится с единственной целью – искоренить его.

– И кто же это? – спрашиваю я задыхающимся шепотом.

– Человек с меткой света, – отвечает Рианнон и взмахивает рукой, так что перед нами появляется мерцающее изображение.

Я вздрагиваю, едва не подскочив с места.

Но она удерживает меня на месте.

– Не бойся, – шепчет Рианнон. – Смотри. – Она указывает на изображение, которое создает с помощью своей магии.

Когда первый шок проходит, я вдруг понимаю, на что именно смотрю.

Я видела такое в Кодексе Стюартов. Обнаженную женщину с отметиной в форме слезы над левой грудью.

– Что особенного в этой метке? – Я с трудом сглатываю.

Судя по выражению лица Рианнон, она прекрасно знает, что именно я – носительница этой метки.

– Никто не может сказать наверняка. Старейшины утверждали, что она имеет божественное происхождение. Но все сходились в одном: она хранит поистине огромную мощь. – Рианнон делает паузу, и изображение в воздухе меняется. – Нам известно лишь о двух женщинах с такой меткой, и они обе умерли ужасной смертью.

Ее слова заставляют меня задуматься.

Я знаю о первой девушке, которую предположительно убил Амон.

Но что насчет меня? Элизабет?

– Что с ними случилось?

Мое сердце замирает от страха, пока Рианнон рассказывает о первой жертве то же, что я слышала от Фионы. Но когда речь заходит о Элизабет...

– Что касается второй, – голос Рианнон дрожит, – то он вырезал сердце в попытке добраться до источника силы. Но это не сработало, потому что ее магия была запечатана с рождения, и девушка умерла ужасной смертью. – Она качает головой.

– Он? – повторяю я едва слышным шепотом, пока перед глазами проносятся видения из прошлого. Образ того единственного, кто мог такое сотворить.

Рианнон проводит тыльной стороной ладони по щеке, вытирая слезу.

– Ты спрашивала об источнике зла в Фейридейле, – выдыхает она, и по мановению ее руки изображение меняется на облик, с которым я очень хорошо знакома. – Он соблазнил Элизабет и развратил ее разум настолько, что настроил против собственной семьи и всего светлого. А потом... – Она сглатывает, рассказ дается ей труднее, чем я думала. – Потом он убил ее без угрызений совести.

Рианнон щелкает пальцами, и изображение передо мной оживает.

Амон. С его длинными белоснежными волосами и пристальным взглядом. С его сладкими речами и обжигающими прикосновениями.

Она говорит о моем Амоне.

– Его последнее известное имя – Амон, – продолжает Рианнон. – Старейшины считают его высшим демоном, но на этом наши сведения заканчиваются. Элизабет единственная знала больше, но она защищала его, пока он не убил ее голыми руками.

У меня в сознании вспыхивает образ Амона. Как он стоит передо мной, а его рука превращается в лезвие и вонзается мне в грудь.

Я уже видела, как он это делает. Когда убивал того мужчину в библиотеке. Он просто вырвал его сердце и раздавил в кулаке.

Но представить, что он поступает так со мной?

У меня по спине бегут мурашки.

Если Рианнон говорит правду...

– Этот Амон... – Когда произношу его имя вслух, мой голос дрожит, и я прочищаю горло. Одного этого слова достаточно, чтобы у меня защемило в груди от тоски к нему. Я до сих пор люблю его – и никогда не переставала, – а он ранит меня своим предательством. – Что с ним случилось? Где он сейчас?

– Повсюду. – Рианнон делает глубокий вдох. – После того как он убил Элизабет, старейшинам удалось заточить его в Фейридейле, и он находился здесь на протяжении веков. Но их печать слабеет. Совсем скоро... или он вырвется на свободу, или мы убьем его раз и навсегда.

– Как вы планируете его убить?

Одна лишь мысль о том, что кто-то может причинить вред Амону, поражает меня словно пуля в грудь, а в сердце разверзается глубокая пропасть.

Зажмурившись от боли, я пытаюсь прислушиваться к словам Рианнон.

– Есть одно заклинание. То же, которым пользовались несколько столетий назад.

– Но тогда оно его не убило, – замечаю я тихо, стараясь скрыть радость.

– На этот раз оно будет сильнее, – говорит она, многозначительно глядя на меня.

– Благодаря метке, – понимаю я.

Рианнон кивает.

– Да. Так было в бабушкином видении. Девушка с меткой уничтожит зло раз и навсегда. – Она делает паузу и пристально смотрит на меня. – Ты, Дарси.

Как я и ожидала, она знает обо мне – и, вероятно, знала с самого начала.

Знает ли Калеб?

– Нам нужна твоя помощь, дитя. Мы так долго ждали тебя... Слишком долго, – вздыхает она.

Я не отрываю от нее взгляда.

– Вы просите меня... рискнуть жизнью... – бормочу я бессвязно, не в силах осознать происходящее.

Мало того, что Амон убивал меня раньше, несмотря на его заверения в вечной любви, так теперь я еще единственная, кто может убить его? Что я нужна им, только чтобы помочь сотворить заклинание?

Даже будь он самим дьяволом, я вряд ли бы смогла причинить ему боль. Уж точно не после того, как увидела, какой безутешной была в прошлом, думая, что он потерян для меня навсегда. Убить его – все равно что уничтожить свое собственное сердце.

– Знаю, все это неожиданно. Честно говоря, я не знала, как тебе сообщить. Мы хотели, чтобы ты немного привыкла к Фейридейлу, сама увидела происходящие здесь странности. Только испытав это на себе, ты бы поверила, что я говорю правду. Разве нет?

Я медленно киваю.

Как бы ни старалась держать себя в руках, мелкая дрожь пробегает по телу. Противоречивые чувства – любовь, страх, разочарование – наполняют мое сердце, и я едва не содрогаюсь от их мощи.

Несмотря на объяснения Рианнон, я чувствую себя еще более потерянной, чем когда-либо прежде.

– Видишь ли, ты наша единственная оставшаяся надежда. Его силы уже просачиваются сквозь печать, и я ощущаю, как зло окутывает город, – сетует Рианнон, а потом рассказывает мне ужасные подробности убийств в Фейридейле: не только тех, свидетельницей которых я стала, но и тех, что происходили в прошлом. – С каждым годом все становится хуже. Но сейчас... – Она замолкает и громко вздыхает.

Я киваю.

– Как вы узнали, что у меня есть метка? – тихо спрашиваю я.

Не сводя с меня взгляда, Рианнон меняет изображение и показывает мне набросок.

– Лидия не просто предвидела твое появление. Она предвидела все, что касалось тебя. Знала, когда ты родишься, как будешь выглядеть. Каждую мелочь.

– Тогда моя мама... Вы знали мою маму?

Ее лицо омрачается, и она быстро моргает.

– Да, – коротко отвечает она. – Твоя мама была замечательной женщиной. – В ее голосе слышится напряжение, но Рианнон продолжает: – Она думала, что спасет тебя, если увезет отсюда. Но не понимала одного: нельзя бороться с самой судьбой.

– Что вы можете рассказать о ней?

Она печально качает головой.

– В Фейридейле все ее любили. Жаль, что она не осмелилась разделить с нами свою ношу.

Понимая, что вряд ли добьюсь большего, я решаю сменить тему и вместо этого расспрашиваю о монстре, которого недавно видела.

– Он выглядел так? – Рианнон сосредоточенно хмурит брови, оживляя очередное изображение. В воздухе появляется существо, которое на меня напало.

– Да, – согласно киваю я. – У него были огромные когти, он пырнул меня и...

– Он получил твою кровь? – почти кричит она.

Я в замешательстве моргаю и просто открываю и закрываю рот, пытаясь вернуть дар речи.

– Прости, но мне важно знать, взял ли он твою кровь.

– Пытался, но его убили прежде, чем он успел это сделать.

Рианнон глубоко вздыхает.

– Хорошо. Хорошо, – кивает она сама себе. – Ты не должна позволять подобным тварям взять у тебя хоть каплю, Дарси. Послушай меня. Жизненно важно, чтобы твоя кровь не попала к ним.

– Почему?

– Это чудовище. Этот Киака – безмозглый низший демон, который выполняет приказы хозяина. Поскольку Амон не может действовать самостоятельно, он, вероятно, послал его за тобой. Видишь ли, твоя кровь – единственное, что может напитать его силой.

Я внимательно смотрю на нее. Зачем Амону посылать монстра, а потом убивать его?

Если только...

Мой пульс учащается, ладони потеют, когда до меня доходит, что он с самого начала играл со мной.

Он намеренно убил Киака уже после того, как получил мою кровь. Видимо, сделал это, чтобы заставить меня доверять ему. Наверняка именно Амон стоял за каждой странностью, которые происходили вокруг меня.

Подумав о всех тех моментах, когда считала себя сумасшедшей, я не могу не задаться вопросом, не он ли за этим стоял.

Может быть, он пытался подорвать и мои отношения с Калебом?

– И насколько же силен Амон? – шепотом спрашиваю я.

– У меня нет для тебя ответа, дитя. Старейшины, которые заточили его, отдали заклинанию свои жизни. Они с готовностью пошли на жертву, но никто даже не предполагал, что он окажется настолько могущественным. Может, он и в ловушке – пока что, – но его влияние все еще ощущается.

– Как думаете... – я облизываю губы, – он мог повлиять на мой разум?

Боже милостивый, а что, если и видения прошлого посланы Амоном? Что, если он пытается представить наши отношения в позитивном свете и привлечь меня на свою сторону?

Рианнон мрачно кивает.

Мои глаза расширяются, мысли в голове мгновенно путаются.

Повернувшись к прекрасным розам, я смотрю будто сквозь них в пустоту и понимаю, что хуже быть не может. Теперь я даже не знаю, принадлежат ли мне мои мысли, не говоря уже о воспоминаниях о прошлом и странных видениях, случившихся здесь, в городе.

– Пожалуй, с этим я могу помочь, – внезапно предлагает Рианнон.

Закрыв глаза, она произносит короткое заклинание, ее руки озаряются ослепительной вспышкой, а затем в них появляется красная нить.

– Вот, – говорит она, повязывая ее вокруг моего запястья. – На данный момент этого должно быть достаточно, пока он еще слаб. Но если он наберется сил... Мы не знаем наверняка, на что он способен. – Она делает глубокий вдох. – Ты должна проследить за тем, чтобы он никогда не получил ни капли твоей крови. Если ему удастся... я боюсь за судьбу этого города.

Я натянуто улыбаюсь и обещаю, что буду осторожна.

И все же я не могу сопоставить слова Рианнон с тем, что уже знаю об Амоне. Как и после рассказа Фионы в моем сне, какая-то часть меня отказывается в это верить – просто не может представить себе жизни без него.

Даже тогда. Я знала, что он демон. Я знала, что он убийца. Я знала, что он презренный.

И все равно любила его.

Но могу ли я доверять себе?

Верить, что мои чувства настоящие, а не результат его магии? Может, у него и не хватит сил воплотиться и прийти за мной самому, но, как призналась Рианнон, он вполне способен повлиять на мое сознание.

Но даже зная это, я разрываюсь на части...

Когда мы допиваем чай, Рианнон говорит, что ей пора уходить.

– Наверное, ты задаешься вопросом, почему я так долго отсутствовала, – говорит она, остановившись у дверей оранжереи. – Я каждый день провожу ритуал сдерживания, чтобы влияние Амона не затронуло этот дом. И буду продолжать до тех пор, пока мы наконец не избавимся от него навсегда.

– Что станет со мной после заклинания? Ты сказала, что я нужна для его усиления. Значит ли это, что я... умру? – неуверенно спрашиваю я.

Она поджимает губы, и на ее лице появляется грустная улыбка.

– Твои способности спасут тебя от этой печальной участи, Дарси, – уклончиво отвечает Рианнон.

Но так и не дает мне прямого ответа.

Мы вместе возвращаемся в дом и на первом этаже расходимся.

– Пожалуйста, подумай о том, что я тебе рассказала, Дарси.

Рианнон уже направляется к лестнице, когда я задаю последний вопрос:

– Если я откажусь, вы все равно произнесете заклинание?

Она медлит с ответом, но потом мрачно кивает.

– Мы должны. Неважно, выживем мы или умрем, наш долг – раз и навсегда очистить этот город от зловония зла.

С этими словами она уходит.

Я же спешу в свою комнату, обдумывая услышанное.

Было бы преуменьшением сказать, что я шокирована ее откровенностью.

С самого начала Хейлы почему-то хранили тайну Фейридейла, а Катрина довольно пренебрежительно относилась к слухам о своей семье.

Однако Рианнон все подтвердила.

Хейлы и правда одна из шести магических семей.

И они считают, что я могу каким-то образом помочь им победить высшего демона, столетиями терроризирующего Фейридейл.

Все было бы прекрасно, если бы не одна маленькая деталь: этот высший демон – мой Амон.

Мой возлюбленный. И, по-видимому, мой убийца.

В истории слишком много противоречий, и хотя я чувствую, что Рианнон не желает мне зла, но все еще опасаюсь доверять ей.

Сколько правды было в ее рассказе, а сколько лжи?

И как так вышло, что я приехала в Фейридейл за наследством от не совсем мертвого отца, но вместо этого оказалась в центре противостояния ведьм и демонов?

Но, что самое главное, как мне остаться в живых?

Глава шестнадцатая

Спустя два дня Калеб еще не вернулся.

После разговора с Рианнон я стараюсь ни с кем не встречаться и все свое время либо провожу в одиночестве в своей комнате, либо читаю в библиотеке.

Я мельком видела Катрину, но она каждое утро ездит в школу за пределы Фейридейла и возвращается уже ближе к вечеру.

Однако вскоре меня начинают одолевать скука и раздражение из-за всех недомолвок и неполной информации.

После того как Рианнон рассказала об Амоне и моем предназначении – уничтожить его раз и навсегда, – я поймала себя на том, что постоянно проваливаюсь в размышления и пытаюсь все осмыслить.

Я даже записала в блокнот все, что знаю, чтобы лучше разобраться в происходящем.

И хотя Рианнон открыла мне больше, чем я ожидала, в ее рассказе слишком много противоречий, которые бросаются в глаза.

Есть прошлое, каким я его знаю – каким видела своими собственными глазами. И другая версия, которая считается официальной.

Конечно, я прекрасно понимаю, что Амон мог повлиять на мое восприятие прошлого, но сердцем чувствую, что мои воспоминания реальны. Что Элизабет действительно пережила все это.

Иначе зачем раскрывать мне все, что уже рассказала Фиона? Почему Амон предстал передо мной кровожадным демоном, а не продолжал притворяться нежным любовником?

Но не только это меня смущает. Рианнон практически объявила, что моя истинная судьба – помочь шести семьям убить Амона. Она не просила меня о помощи, даже не поинтересовалась, хочу ли я этого, готова ли, хотя заклинание вполне может меня убить. Она просто заявила, что я сделаю это, потому что так было предсказано ее прабабкой.

Разве это справедливо по отношению ко мне? Что насчет моих личных желаний?

Я вздыхаю и отбрасываю волосы с глаз, постукивая ручкой по деревянному столу. Долгие часы размышлений приводят лишь к единственному результату – головной боли.

Листая страницы блокнота, я задерживаюсь на списке вопросов и обвожу наиболее важные из них – те, которых Рианнон всеми силами избегала.

Кем была моя мать?

И с чего бы ей думать, что, лишь покинув Фейридейл, она защитит меня?

По моим соображениям, она родом из одной из шести семей, но какой именно?

Будь она Хейл, Рианнон сказала бы мне?

И чем дольше я размышляю об этом, тем отчетливее понимаю, что лишь один человек способен дать мне нужный ответ. Тот, кто прямо сказал, что знал мою мать и может рассказать о ней больше.

Арчибальд Николсон.

Решив взять дело в свои руки, я надеваю сарафан и легкую кофточку поверх, поскольку на улице слегка похолодало. Теребя красную нить, которую Рианнон надела мне на запястье, я задумываюсь о том, поможет он или, наоборот, навредит.

Возможно, я превращаюсь в параноика, но пока я сама себе хозяйка и буду делать то, что посчитаю нужным. В конце концов, Рианнон вряд ли по-настоящему заботится обо мне. Ее волнует лишь то, чтобы моя кровь не попала в лапы демонов и не нарушила все ее планы.

Калеб – единственный, кто был на моей стороне с самого начала.

Только он пытался помочь мне и, казалось, искренне заботился о моем благополучии. И хотя прежде я сомневалась в нем – во многом из-за собственных странных видений, – теперь понимаю, что он всегда был откровенен со мной. И даже предупредил, что не стоит слепо доверять его семье.

Стоит мне подумать о нем, как я чувствую внезапную тоску и задаюсь вопросом, долго ли дела будут удерживать его вдали от меня. За столь короткое время он стал моей опорой. И мне немного тревожно осознавать, что я не только привыкла к его компании, но и жажду его общества.

– Лучше тебе поскорее вернуться, Калеб, – бормочу я себе под нос, расчесывая волосы и заплетая их в простую косу. Поскольку его самого здесь нет, мне придется прогуляться до города и там узнать адрес мистера Николсона.

Вероятно, с моей стороны невежливо заявляться без предупреждения, но он приглашал меня на ужин, и я просто надеюсь, что он не станет возражать против моего визита.

Собравшись, я выхожу из дома и направляюсь в сторону города, настороженно оглядываясь по сторонам.

Солнце скрывается за облаками, и легкий ветерок овевает мою кожу.

Я смотрю на небо, надеясь, что не пойдет дождь. По крайней мере, не сейчас, когда я еще так далеко от города.

Но внезапно тучи начинают сгущаться, где-то за ними разносится громкий рокот, и я ускоряю шаг.

Плотнее запахиваю кофточку, пытаясь согреться, когда ветер резко меняется, а температура падает.

– Все хорошо. Ничего необычного, – напеваю я себе под нос, пока прохожу мимо Старой Церкви и развалин, оставшихся от дома по Астор-Плейс, 12.

До сих пор я видела его мельком из машины, но, вглядываясь в обугленное дерево и полуразрушенный остов, даже представить не могу, как смогла выбраться на лужайку, где меня и нашел Калеб.

Боже, я ведь и правда едва не погибла.

Только эта мысль возникает у меня в голове, как я вдруг задаюсь вопросом, могу ли на самом деле умереть. Раз мои раны заживают сами по себе, значит ли это, что я неуязвима? Буду ли я вообще стареть или же мои клетки продолжат восстанавливаться?

И вновь на меня обрушилась лавина вопросов. Раньше у меня не было времени обдумать все преимущества новообретенных способностей, но сейчас, когда мысль об этом пустила корни, я вижу бесчисленные возможности.

Я вздрагиваю от неожиданности, когда небо озаряет молния. Она разветвляется на множество мелких сверкающих зигзагов и заполняет собой весь видимый горизонт.

У меня по спине бегут мурашки от такой резкой перемены погоды. Когда я выходила из дома, на улице светило солнце.

Но больше всего меня настораживает тот факт, что погода внезапно менялась и раньше – например, когда я впервые приехала в Фейридейл.

Мог ли Амон управлять небом?

Я озадаченно хмурю брови, когда усилившийся ветер задувает мне в лицо.

В следующую секунду молния ударяет в дорогу прямо передо мной, отчего земля сотрясается и расходится трещинами.

Я испуганно вскрикиваю и отскакиваю назад. В небе и вокруг меня звучат еще более громкие звуки.

Мысли разом улетучиваются, а меня охватывает страх.

Словно из ниоткуда доносится странный скрежет, прежде чем что-то прыгает на меня, роняя на землю.

Я так напугана, что не сразу понимаю, что существо вовсе не нападает на меня, а скорее лижет.

– Мистер Мяу? – Мой голос дрожит, и я пытаюсь взять себя в руки. Делаю глубокий вдох, но когда это не помогает, продолжаю размеренно дышать, чувствуя, как Мистер Мяу лижет меня в щеку и прижимается к ней мохнатой мордочкой.

– Это всего лишь ты, Мистер Мяу. – Я вздыхаю с облегчением, когда туман страха наконец-то рассеивается.

Гроза продолжает бушевать, поэтому я поднимаюсь, прижимаю Мистера Мяу к груди и почти бегом направляюсь в сторону города.

По словам мистера Воана, Астор-Плейс расположен в пятнадцати минутах ходьбы от города. Но мне удается добраться до него в два раза быстрее, вопреки раскатам грома и вспышкам молний.

К этому времени я едва чувствую ноги. Мои легкие горят, а дыхание прерывается.

– Мы на месте, – шепчу я котику, которого держу на руках.

Я рада, что он вернулся ко мне после долгого отсутствия. По крайней мере, теперь, пока Калеба нет, у меня будет компания.

Интересно, разрешат ли Хейлы держать в поместье домашнее животное? Если же нет, я просто спрячу Мистера Мяу.

Как ни странно, стоит мне зайти в один из магазинов на городской площади, как тучи внезапно рассеиваются, словно мгновение назад молнии не разрывали небосклон.

Я в ужасе закусываю губу и могу только надеяться: что бы ни преследовало меня, оно ушло навсегда.

– Извините. – Я вежливо улыбаюсь, когда вхожу в маленький магазинчик. – Вы не подскажете мне, где я могу найти мистера Николсона?

Продавщица удивленно окидывает меня взглядом.

И хотя мистер Николсон обещал замолвить за меня словечко, я по-прежнему беспокоюсь, что горожане винят меня во всех тех смертях.

– О, вы ведь мисс Дарси? – выпаливает пожилая женщина, и ее лицо озаряется искренней улыбкой.

Я неуверенно киваю.

– Так приятно наконец познакомиться с вами. Арчибальд нам все о вас рассказал, – продолжает она, поднимаясь со своего места и приближаясь ко мне. – Мы рады всем с такими хорошими рекомендациями, как у вас.

– Спасибо, – бормочу я.

Необычайно разговорчивая и услужливая женщина достает карту Фейридейла и показывает мне точный маршрут к дому мистера Николсона.

Но прежде чем уйти, я выслушиваю, насколько этого человека уважают.

– В какой-то момент он помог всем нам. Все, что вы видите в этом городе, построено мистером Николсоном и его семьей, – рассказывает она, а потом добавляет, что большинство владельцев малого бизнеса лично знакомы с мистером Николсоном и его семьей. – С ним вы будете в надежных руках, – говорит мне вслед продавщица, и я, поблагодарив ее, выхожу за дверь.

Мистер Мяу становится все более беспокойным.

– Не тревожься. Я спрошу у мистера Николсона, не найдется ли для тебя какого-нибудь лакомства. Наверное, тебе было нелегко в эти дни, – тихо воркую я. – Прости, что так быстро забросила твои поиски.

Он прижимает лапку к моей щеке, спрятав когти, и нежно поглаживает кожу.

Я ласково улыбаюсь, глядя на него, и почесываю по белому пятнышку на голове.

Я шагаю по извилистой дороге, ориентируясь по карте, полученной от продавщицы, и вскоре добираюсь до внушительного особняка.

Он уступает в размерах поместью Хейлов, но выглядит не менее величественно благодаря фасаду в неоклассическом стиле и парадному входу, имитирующему римский Пантеон.

Я тяжело сглатываю от волнения. Не только потому, что атмосфера здесь немного... мрачноватая, но и потому, что я пришла без предупреждения.

Не давая себе струсить, я вздергиваю подбородок, выпрямляю спину и иду вперед. Держа Мистера Мяу в одной руке, другой стучу по двери массивным бронзовым кольцом.

Потом отступаю назад и просто жду.

Дверь быстро открывается.

Передо мной появляется женщина пятидесяти-шестидесяти лет; она внимательно смотрит на меня, и у нее на лице появляется лучезарная улыбка.

– Вы, должно быть, мисс Дарси! – восклицает она, хлопая в ладоши.

Откуда все в этом городе знают, кто я такая?

– Эм-м, да, – неловко киваю я.

– Мистер Николсон мне все о вас рассказал. Он знал, что скоро вы к нам заглянете. Заходите, – приветливо говорит она и приглашает меня в дом. – Позвольте взять верхнюю одежду, и, пожалуйста, следуйте за мной в гостиную. Я немедленно сообщу мистеру Николсону о вашем прибытии, – щебечет она, забирая мою кофту и вешая ее на вешалку. – Надеюсь, вы останетесь на обед. Я готовлю любимое рагу мистера Николсона... – продолжает она, и ее веселый нрав заставляет меня немного расслабиться. Я уже не чувствую себя неловко из-за того, что так неожиданно заявилась к ним в дом.

Проводив меня в гостиную, она просит немного подождать, а сама отправляется к мистеру Николсону.

Оставшись одна, я перевожу внимание на Мистера Мяу, который с каждой секундой становится все более возбужденным и безо всякой причины скалит зубы на один из портретов мистера Николсона.

– Полегче. – Я прижимаю его к себе. – Мы ведь не хотим испортить ничего ценного. Я не смогу возместить ущерб, пока не получу наследство, – шепчу ему на ухо.

И снова ловлю себя на том, насколько глупо я себя веду. Не похоже, что котик меня понимает. Хоть язык его тела и уверяет в обратном. Он умное животное, и ему нравится, когда я обращаюсь к нему напрямую.

– Мяу! – кричит он, вырываясь из моих рук.

Я уже собираюсь встать и побежать за ним, но звук тяжелых шагов останавливает меня.

В дверях появляется мистер Николсон, постукивая тростью по полу.

– Мисс Дарси! Как приятно видеть вас! – восклицает он с добродушным видом.

Я расплываюсь в улыбке.

– Спасибо, что пригласили меня. Надеюсь, я не доставила вам неудобств.

– Нет, конечно, – отмахивается он. – Хелена сейчас принесет чай. А пока давайте присядем. – Он проходит вглубь комнаты.

Я продолжаю внимательно осматриваться в поисках котика, но все же устраиваюсь на диван напротив мистера Николсона, повернув колени вправо и выпрямив спину.

Когда мистер Николсон садится и отставляет трость в сторону, подальше от меня, в гостиную врывается Хелена с чайным подносом.

Она щебечет без умолку, уверяя, что мне очень понравится блюдо, которое она готовит, и что к ним давно не заглядывали гости.

– Можете идти, Хелена, – говорит мистер Николсон, когда разливает по чашкам чай.

– Конечно, сэр, – отвечает она таким беспечным тоном, что я почти ожидаю, что она вылетит из комнаты, а не уйдет спокойным шагом.

И тем не менее ее поведение успокаивает меня. Многое можно понять о человеке по тому, как он относится к своим сотрудникам. А Хелена, похоже, обожает мистера Николсона.

– Что привело вас сюда, мисс Дарси?

– Я хотела узнать, не могли бы мы продолжить нашу беседу. Вы сказали, что знали моих родителей, и мне бы очень хотелось услышать больше, если вы не возражаете.

Он задумчиво кивает.

– Конечно. Я с радостью расскажу все, что знаю. С чего хотите начать?

– Кем была моя мать? Я сомневаюсь, что она носила фамилию О'Салливан. До сих пор никто из жителей не узнал ее.

– Верно, – протяжно говорит он и делает глоток чая. – Полагаю, она пыталась выдать себя за приличную вдову, не так ли?

Я киваю. Она всегда говорила, что мой отец умер еще до моего рождения.

– Вы не ошиблись. Ее фамилия не О'Салливан. – Он делает паузу. – А Николсон.

Я смотрю на него в полном замешательстве, хлопая ресницами.

– Н-николсон? – тяжело сглотнув, повторяю я.

Он мрачно кивает.

– Она была моей дочерью, – признается он с глубоким вздохом.

– Что? – вскрикиваю я, и мои губы приоткрываются от шока.

– Не скажу, что всегда был хорошим отцом, – отвечает мистер Николсон. – И мне некого в этом винить, кроме самого себя. Но я и подумать не мог, что она сбежит, более того, приложит немало усилий, чтобы ее не нашли.

– Но... – Я моргаю, медленно переваривая услышанное.

– Возможно, я слишком остро отреагировал, услышав о ее отношениях с Лео. Он был женат и... – Мистер Николсон поджимает губы. – Она могла быть очень упрямой, когда хотела. – Он качает головой, и на его лице появляется печаль.

– Вы знали, что она была беременна?

– Подозревал, но не знал наверняка. Лишь многим позже Мордехай сообщил мне, что обнаружил брошь с лебедем, выставленную на продажу. Вот так мы и узнали о вас.

– Если вы знали... – Я делаю паузу, чтобы подобрать правильные слова. В конце концов, не каждый день узнаешь о дедушке, который все это время знал о твоем существовании, но предпочел остаться в стороне. Неужели, как и Лео Пирс, мистер Николсон не считал меня достойной? – Если вы знали, почему не пришли ко мне? Почему хотя бы не навестили или не отправили письмо? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. – Я была так одинока, уверена, даже одно короткое письмо изменило бы многое.

Мистер Николсон смотрит на меня, сжав губы в мрачную линию, а его глаза полны печали.

– Прости меня. Я правда хотел найти тебя, но есть причина, почему я этого не сделал. Как и у твоей матери была причина сбежать с тобой.

Я приподнимаю бровь.

– И какая же? – Мой голос звучит более язвительно, чем мне бы хотелось.

– Если ты здесь, значит, Рианнон Хейл уже рассказала о видении Лидии.

Я хмурюсь, удивляясь тому, что ему известно об этом.

– Твоя мама знала, что если ты останешься в Фейридейле, то Хейлы навяжут тебе свои убеждения и заставят следовать их планам. Она знала, что тогда у тебя не будет никакого выбора. А именно этого она и хотела для тебя, Дарси. Чтобы ты была вольна выбирать.

– Вы знаете о видении? Но как... – спрашиваю я, но тут же замолкаю.

Катрина ясно дала понять, что Хейлы и Николсоны не ладят. Тогда откуда он мог узнать...

– Все в какой-то степени знают о нем. Их в городе недолюбливают не без причины. Они захватили то поместье и продолжили свои возмутительные изыскания. – Последнее слово он произносит с нескрываемым отвращением.

– Значит, вы с ними не согласны? Рианнон сказала, что в Фейридейле скрывается зло, которое нужно искоренить, и...

– И только ты можешь это сделать? – усмехается мистер Николсон. – Многие пытались и провалились. Что ей нужно, так это еще больше смертей. Словно в первый раз их было недостаточно, – ворчит он себе под нос.

– Простите за любопытство, но вы принадлежите к шести семьям?

Его глаза сужаются.

– Да, – коротко отвечает он. – Вот почему я знаю, что их затея – это чистое безумие. Никто не переживет еще одну схватку с этим демоном. Я бесчисленное множество раз пытался убедить ее, что мы можем укрепить печать с помощью похожего ритуала, не подвергая риску всех. Не подвергая риску тебя. Но она и слышать ничего не хочет.

Я прикусываю нижнюю губу, изучая мужчину передо мной. Чувствую, что здесь кроется нечто большее, но не могу уловить, что именно.

Похоже, у Рианнон и мистера Николсона есть свои версии происходящего и разные пути их... решения. И теперь я просто не знаю, кому из них доверять.

Но это не значит, что я не могу выведать больше.

– В чем разница между ритуалами? – спрашиваю я.

– Рианнон хочет использовать запрещенное заклинание, которое поглощает жизненную силу, Дарси. Чем сильнее жизненная сила, тем мощнее заклинание, и именно поэтому ритуал могут провести только старейшины. И... ты.

Я мрачно киваю. Как я и предполагала, ритуал угрожает моей жизни, и если первые старейшины погибли, просто чтобы поймать Амона в ловушку, то я даже не представляю, как они собираются выжить в этот раз.

– Мое же заклинание простое, требует лишь кровавой жертвы, – мистер Николсон замолкает, увидев мое встревоженное выражение лица, – но не смерти. Обычное подношение, чтобы упрочить цепи, которые удерживают демона в подчинении. И твоя кровь достаточно сильна для этого.

– Понятно, – спустя долгую паузу отвечаю я.

Его версия событий противоречит тому, что говорила мне Рианнон – что моя кровь никому не должна достаться, особенно Амону.

Сомнения продолжают множиться, но я не озвучиваю их вслух.

Вместо этого улыбаюсь ему и киваю в знак согласия.

– Что ж, теперь ты понимаешь, что мы держались в стороне, чтобы не подвергать тебя такому риску. По крайней мере, пока ты не повзрослеешь и сможешь сама принимать решения. Таково было наше намерение. Но потом Лео умер и... – Мистер Николсон замолкает, и в его глазах отражается печаль.

– Сожалею о его кончине. Его смерть была ужасной. Во всем виноват демон, не так ли? – осторожно спрашиваю я.

Поджав губы, он кивает.

– Как и в каждой странной смерти за последние два столетия. Это ведь он вызвал чуму.

– Чуму? – Я хмурюсь. – Он и к ней приложил руку?

Мои глаза сужаются.

А вот об этом Рианнон упомянуть забыла. Но если она считает его воплощением зла, то почему тогда не рассказала о том, что он убил столько людей, наслав на мир чуму? Это бы убедило меня помочь ей. Разве нет?

– Да. Прежде чем старейшины заточили его, он убил всех в ближайших деревнях от Фейридейла до Ипсуича. Если бы не их вмешательство, боюсь, он бы стер с лица земли все Восточное побережье. Или того хуже... – Он печально вздыхает, пытаясь передать свои чувства по этому поводу. Но почему они кажутся такими неестественными?

Почему я заметила, как скривились его губы, когда он упомянул, что Амон убил всех?

– Боже милостивый, это ужасно. – Я крещусь, изображая на лице притворный ужас.

Пожалуй, лучше подыграть ему.

Может, он и мой кровный родственник, но я не привязана к нему, впрочем, как и к любому человеку в Фейридейле.

Забавно, что все они хотят – или даже ожидают – моей помощи.

Где все они были, когда я, десятилетняя девочка, с ужасом смотрела в будущее, потому что единственный родной мне человек внезапно оставил меня на произвол судьбы? Где все они были, когда я всю свою юность пыталась что-то кому-то доказать, потому что чувствовала себя ненужной? Потому что была настолько благодарна монахиням, приютившим меня, что перекроила свою жизнь, желая соответствовать их ожиданиям? Где, черт возьми, все они были, когда я изнуряла себя работой днем и плакала по ночам?

Никого из них не было рядом.

Ни Лео Пирса. Ни Арчибальда Николсона. Ни Рианнон Хейл.

Ни один из них не поддержал меня – не в финансовом плане, ведь Лео, очевидно, жертвовал деньги приюту на мое содержание. Их предательство было гораздо подлее: они лишили меня человеческого тепла.

И что же сейчас? Они хотят, чтобы я рисковала жизнью ради тех, к кому совершенно безразлична.

Напротив, в глубине души я все еще люблю Амона и не хочу причинять ему вред.

Значит ли это, что я плохой человек? Даже зная, что он лишил жизни сотни людей – а может, и больше, – я понимаю, что не смогу стать его палачом.

И полностью готова взять на себя вину.

Возможно... только возможно... я более порочна, чем думала.

Учитывая всю противоречивую и заведомо ложную информацию, которую мне преподносят как абсолютную истину, я прихожу к единственному выводу: все меня недооценивают.

Может, я слегка скованна и не очень уверена в себе, поскольку всегда пыталась заслужить признание монахинь, но точно не глупа.

А пока что все, кажется, считают меня именно такой.

– Как кто-то мог сотворить подобное? – спрашиваю я тем же испуганным тоном. – Этот... демон, – я понижаю голос до шепота, – кто он? Как способен на такие разрушения? Просто... как?

Мистер Николсон энергично кивает, тоже имитируя ужас.

– Его зовут Амон. Он противостоял ковену на протяжении веков. А может, даже больше. Все началось, когда он впитал силу первой...

Затем я слышу то же самое, что уже рассказала мне Рианнон. Дословно.

– Неужели о нем больше ничего не известно? Зачем ему так поступать с бедной Элизабет?

Мистер Николсон качает головой.

– Он зло, Дарси. Дьявольская сущность. Чего еще ожидать от такого существа? Вот для чего мы здесь – предотвратить новые убийства. Но если мы изберем путь Рианнон... – он качает головой, – то пожертвуем хорошими, могущественными ведьмами ради ритуала, который может и не сработать.

– Понимаю. Я согласна с вами. Зачем рисковать, если можно просто укрепить печать?

От моих слов его глаза вспыхивают, а губы дергаются в улыбке.

Интересно.

– Я рад, что ты разумная женщина, Дарси. Уверен, вместе мы убедим Рианнон и других старейшин последовать моему плану.

Я натянуто улыбаюсь.

– Просто из любопытства, – задумчиво говорю я. – Если я не соглашусь участвовать, что вы сделаете?

– Мне придется принять решительные меры, чтобы удержать Рианнон от безрассудных действий. Если понадобится изложить свои доводы перед старейшинами, то так тому и быть.

– Сэр, сэр! – Хелена врывается с встревоженным выражением лица. – Что-то не так с комнатой.

Он наклоняет голову и, осознав смысл ее слов, тут же бледнеет.

О какой бы комнате ни говорила Хелена, должно быть, там есть что-то очень важное, потому что мистер Николсон уже вскакивает на ноги и поднимается по лестнице.

Ходит он замечательно. Даже без трости.

Я прищуриваюсь, глядя ему вслед. У него на удивление спортивная фигура для человека его возраста.

Но за этой мыслью приходит еще одна.

Он забыл трость.

В этот же момент солнечные лучи падают на драгоценный камень на набалдашнике, и его сияние заливает комнату.

Поставив чашку на пол, я встаю и медленно подхожу к нему. Ноги сами собой несут меня вперед, а взгляд не отрывается от цели.

Словно одержимая, я протягиваю руку и хватаю трость.

Камень сияет еще ярче, настолько, что почти ослепляет.

Но несмотря на это, меня одолевает неестественное желание прикоснуться к нему, почувствовать своей кожей.

На солнце темно-зеленый камень кажется почти голубым. И, не успев сдержаться, я обхватываю его ладонью.

Внезапно все мое тело начинает содрогаться, сквозь меня проходят электрические разряды, и я перестаю чувствовать себя собой.

Пока...

– Ты можешь его купить, знаешь ли, – шепчет он мне на ухо, прижимаясь грудью к моей спине.

Я слегка качаю головой, с вожделением глядя на золотое ожерелье с замысловатым цветочным орнаментом.

– У меня достаточно украшений, – нехотя выдавливаю я.

– Ты всегда можешь купить еще одно, – усмехается он.

– Нет, – говорю я и откладываю ожерелье. – Gratias tibi agimus^[9]. – Я киваю продавцу, а затем поворачиваюсь и, взяв Амона за руку, веду его по оживленной улице.

Животные свободно бегают вокруг, а люди время от времени останавливаются, чтобы понаблюдать за ними с нескрываемым весельем.

Сегодня четвертый день Флоралии – праздника в честь римской богини цветов и весны Флоры. Торжество уже в самом разгаре, и большую часть времени проводятся ритуалы, чтобы даровать земле плодородие.

Поэтому улицы довольно пусты, хотя вонь от канализации никуда не делась. В конце концов, Рим есть Рим, а чистота никогда не считалась его сильной стороной.

И все же он так долго был нашим домом, что в ближайшее время мы вряд ли покинем его. Не после того, как завели столько знакомых и прониклись красотами этих земель. Не говоря уже о теплом климате и прекрасном Тирренском море.

В небе ярко светит солнце, а аромат цветущих деревьев опьяняет, пока легкий ветерок разносит лепестки повсюду и кружит их в воздухе.

Я крепче сжимаю руку Амона, и в груди расцветает чувство глубокого удовлетворения. Особенно когда поднимаю на него взгляд и с улыбкой вглядываюсь в его потрясающее лицо.

Столько времени прошло, а мои чувства к нему все так же свежи.

Его волосы впервые в жизни коротко подстрижены. После долгих и мучительных споров он наконец-то согласился подстричь свою роскошную шевелюру, чтобы лучше вписываться в общество, и даже позволил мне уложить их на современный манер. И хотя я скучаю по его длинным волосам, новая стрижка подчеркивает его мужественную челюсть, острые скулы и неземной взгляд.

Надо сказать, не я единственная замечаю его поразительную внешность.

Куда бы мы ни пошли, все женщины провожают его взглядами, восхищаясь им, а иногда и откровенно желая его.

Рим – не чопорный город. Здесь женщины гордятся своей сексуальностью и не стесняются открыто заявлять о своих намерениях, что и делают довольно часто, с тех пор как мы переехали сюда.

Конечно, иногда я не могу сдержать своей ревности, но хорошо знаю своего Амона. Знаю, какой он мужчина, а вопреки своей легендарной репутации беспощадного воина его главное качество – верность.

Непоколебимая преданность.

С самого начала он принадлежал мне, а я – ему.

Всецело. Безвозвратно. Навечно.

Заметив, что я смотрю на него, Амон одаривает меня фирменной улыбкой с ямочкой на левой щеке. Не в силах остановиться, я встаю на цыпочки и слегка касаюсь губами маленькой впадинки.

– Прямо у всех на виду, любовь моя? – Он приподнимает бровь. – Кто ты такая и что сделала с моей женой? – поддразнивает он.

– Ты знаешь, как говорят, – тихо шепчу я, поглаживая его кожу. – Когда ты в Риме, поступай как римлянин. – И с намеком провожу пальцами по его рельефной груди.

Как и я, он одет в обычную римскую одежду. Ничего роскошного, чтобы не привлекать к себе нежелательного внимания. Но даже в таком простом одеянии он излучает первозданную мощь и чувственность.

Амон смеется над моими словами, и этот богатый, глубокий звук эхом отдается у меня в груди. Однако его взгляд становится серьезным, и в нем вспыхивает огонь желания.

– Правильно ли я тебя понял? – спрашивает Амон низким, приглушенным тоном.

Я медленно киваю и облизываю губы, глядя прямо ему в глаза.

– Проклятье, – ругается Амон, и черты его лица заостряются. – Домой. Сейчас же, – приказывает он. Его голос полон желания, которое неуклонно нарастает и в моем теле.

Однако в тот момент, когда он собирается увести меня в темный угол, чтобы скрыться от посторонних глаз, по улице проносится повозка без кучера.

Амон оттаскивает меня в сторону, умело избегая столкновения. Вот только защитить людей, убегающих с пути разрушительной силы, некому.

Воздух полнится криками, пока прохожие пытаются пригнуться или найти укрытие, а повозка сеет вокруг хаос.

– Сделай что-нибудь, – шепчу я, в ужасе наблюдая за развернувшимся безумием.

Все спасаются бегством, заботясь лишь о своем благополучии. Но есть те, кто не может постоять за себя.

Дети...

В конце улицы на земле лежат двое детей, один из которых, судя по всему, ранен и не может двигаться. Рядом с ними находится старик, но он едва ли в состоянии помочь.

Я поворачиваюсь к Амону и умоляюще смотрю на него.

Он поджимает губы, а секунды тикают.

Я знаю, что он не хочет использовать свои способности – он старался избегать магии после последней катастрофы в Малой Азии.

Он обещал себе не вмешиваться в человеческие судьбы. И я тоже. В конце концов, мы пережили достаточно, чтобы понимать: наше вмешательство, каким бы полезным оно ни было, зачастую приводит лишь к подозрениям и враждебности.

Человечество способно не только на великую доброту, но и на худшие злодеяния.

И все же сейчас я вижу лишь беспомощных детей и их неминуемую гибель. И, как всегда, ничего не могу поделать со своим предательским сердцем.

– Пожалуйста, помоги им, – снова шепчу я.

Он шипит от бессилия, разрываясь между двумя решениями. Потому что, несмотря на внешнюю суровость, у моего Амона золотое сердце.

Он взмахивает рукой, и повозка замирает в паре шагов от детей.

Не дожидаясь его одобрения, я бросаюсь вперед, а в голове лишь одна-единственная мысль: пусть дети будут в порядке.

Когда повозка останавливается, старик чертыхается и берет одного ребенка на руки, а раненого так и оставляет на земле.

Мальчику не больше четырех или пяти лет.

Мое сердце разрывается от боли, когда я замечаю слезы на румяных щеках, грязь на одежде и запекшуюся кровь на ногах.

– Ш-ш-ш. – Я опускаюсь на колени рядом и кладу руки ему на плечи, пытаясь успокоить. – Все в порядке. С тобой все будет в порядке, – тихо воркую я. – Все будет хорошо.

Я спиной чувствую присутствие Амона и то, как его пристальный взгляд прожигает меня насквозь.

– Села, нет, – приказывает он, стиснув зубы.

Резко повернувшись, я встречаюсь с его глазами.

– Я не один из ваших солдат, генерал, – решительно говорю ему.

И прежде чем он успевает что-либо предпринять, прижимаю ладони к ранам маленького мальчика. Мои руки наполняются энергией, которая проникает в его тело. Постепенно кожа начинает стягиваться, а раны заживают в считаные секунды.

Когда я заканчиваю, остается только запекшаяся кровь.

– Где твои родители? – мягко спрашиваю я.

Мальчик все еще плачет, и из-за его всхлипываний мне трудно разобрать, что он говорит. Поэтому я прикладываю пальцы к его виску и вижу образы, в которых через мгновение узнаю его мать.

– Села. – Амон зовет меня по имени твердым, извиняющимся тоном.

Но я игнорирую его и поднимаю маленького мальчика на руки, затем пробираюсь сквозь толпу, чтобы найти его маму. Поиски не занимают много времени. Ее лицо бледное и искажено тревогой, пока она осматривается по сторонам, несомненно выискивая среди людей своего мальчика.

– Он в безопасности, – заверяю я, остановившись перед ней.

Она широко раскрытыми глазами смотрит на меня и протягивает руки, чтобы забрать ребенка.

– Мой малыш! – восклицает она, оглядывая его с головы до ног. – Спасибо! Спасибо вам. – Она склоняет передо мной голову.

Отмахнувшись от ее благодарности, я просто улыбаюсь и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Но тут мой ночной кошмар воплощается в жизнь.

– Она исцелила его! – кричит женщина, и толпа разом замирает. – Исцелила моего сына. Вылечила его косолапость, – заявляет она. – Среди нас богиня!

От волнения у меня перехватывает дыхание, а в голове вспышками проносятся картины последнего инцидента: толпа разъяренных людей, боготворящие массы – нескончаемый конфликт.

– Я держу тебя, – раздается мужской голос у уха. Амон обнимает меня за плечи, целует в лоб, и наше окружение меняется.

Через мгновение мы покидаем оживленный римский форум и возвращаемся в наш домус.

Я открываю глаза и, оглядевшись, отхожу от него.

Раны в душе еще слишком свежи. Как бы я ни старалась сдержать ее, нерастраченная тоска рвется на волю, а сердце болит от осознания того, насколько будущее безнадежно.

– Села, ты обещала. Мы обещали, что не будем этого делать, – говорит Амон, следуя за мной в перистиль.

Несмотря на внушительные размеры домуса, здесь живем только мы вдвоем.

Ни слуг. Ни свиты. Ни рабов.

Вполне возможно, мы единственные живем так, несмотря на баснословное богатство. Но дело даже не в рабстве, которое мы с Амоном осуждаем. Причина в том, что слуги могут нас разоблачить.

Как сегодня.

И как в любой другой раз, когда мы решаем использовать свои силы.

– Ты помнишь, что случилось в прошлый раз, – выдыхает Амон, подходя ко мне сзади.

Я тяжело сглатываю. Я-то помню, но в этом и проблема – в извечной дилемме.

Не в моем характере отворачиваться от нуждающегося, но помочь ему – значит... рискнуть быть распятой.

– Ничего не могу с собой поделать, – шепчу я, изо всех сил стараясь скрыть боль в голосе. – Я вижу, как они страдают, и просто не... – Качаю головой.

Маленький садик в перистиле окружен колоннадой, а в каждом углу высятся красочные скульптуры. С тех пор как мы переехали сюда, я посвящаю все свое время выращиванию трав и других лекарственных растений, чтобы передать более бедным районам Рима.

Простое действие, которое ставит под угрозу наш секрет.

Простое действие, от которого я не могу отказаться.

Я подхожу к экседре в глубине перистиля – полукруглой нише с видом на сады. Главную стену закрывает громадное бронзовое зеркало, в котором отражается все вокруг.

У меня страсть к садоводству, а у Амона своя – наблюдать за мной.

Краем глаза замечаю, что он решительным шагом направляется ко мне.

– Села!

Когда я не отвечаю, он встает передо мной и кладет руки мне на плечи, мягко останавливая меня.

– Поговори со мной, Села, – вкрадчиво просит Амон, не сводя с меня своих прекрасных глаз. – Ты же помнишь наше обещание, – продолжает он ласковым голосом, полностью утратившим прежнюю резкость.

Я медленно киваю, признавая свою вину.

Именно я каждый раз выступаю инициатором, именно я всегда подталкиваю его нарушить наше общение.

– Прости, – шепчу я.

– Это ведь был мальчик? Поэтому ты это сделала.

Я отвожу взгляд и снова киваю, опасаясь, что если заговорю, то мой голос сорвется от боли.

– Ах, Села, – выдыхает Амон и притягивает меня в свои крепкие объятия. – Мне очень жаль, любовь моя. Правда очень жаль, – говорит он отрывистым тоном, в котором я слышу то же разочарование, ту же муку.

Ему не все равно. Но разве может быть иначе?

Это не только моя потеря. А наша общая.

– Ты жалеешь? – ласково спрашивает он. Обхватывает мое лицо большими ладонями и немного отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. – Жалеешь, что выбрала меня?

Я качаю головой.

– Ты знаешь, что я никогда не пожалею об этом, – честно отвечаю я, хотя в моем голосе все еще звучат отголоски боли.

Высвободившись из его объятий, я поворачиваюсь к бронзовому зеркалу и рассматриваю в отражении себя и фигуру позади меня.

– А ты? – Я замираю, чувствуя, как в душе пробуждается страх.

Я всегда считала себя рациональной женщиной, всегда знала, что он выбрал меня.

В конце концов, он – Амон. Величайший из воинов, когда-либо живших на свете, самый грозный и вселяющий в людей ужас.

До встречи со мной он купался в лучах славы, его имя вошло в анналы истории, а его репутация была столь же впечатляющей, сколь и устрашающей.

Он был Амоном. Живой легендой.

А я была... Селой. Просто Селой.

Бедной, замкнутой Селой.

– Ты жалеешь, что встретил меня, Амон? – Я облизываю губы и встречаюсь с ним взглядом в зеркале. – В мире так много женщин. Так много тех, кто мог бы дать тебе больше, чем я...

– Нет, – резко говорит он, обнимая меня сзади. – Как ты вообще можешь говорить такое, Села? Как можешь думать об этом?

У меня на губах появляется грустная улыбка.

– Я вижу, как они смотрят на тебя, хотят тебя, – шепчу я, чувствуя, как наружу пробивается моя неуверенность, хотя я безоговорочно доверяю ему.

Именно в такие моменты я вспоминаю о своем несовершенстве... О том, что, будучи целительницей, не могу исцелить самую важную часть себя. Именно в такие моменты я ощущаю себя величайшей неудачницей, словно недостойна дышать тем же воздухом, что и он, не говоря уже о том, чтобы быть его парой.

– Но я никогда их не желал. Для меня существуешь лишь ты одна. С тех пор как впервые увидел тебя, Села, ты стала центром моей вселенной. До встречи с тобой мою жизнь переполняли страдания.

Его дыхание обжигает мою кожу, пока он медленно распускает пояс у меня на талии и снимает столу.

Ткань падает на пол, и я стою обнаженная перед зеркалом.

Большие ладони Амона лежат у меня на плечах, нежно поглаживая их, а его губы едва касаются моей шеи.

Внезапно он отводит руку в сторону и создает словно из воздуха неожиданный предмет. Мои глаза расширяются, когда он осторожно надевает мне на шею ожерелье, которое я разглядывала на форуме.

– До встречи с тобой я знавал только насилие. Я был рожден для кровопролитий и разрушений, позволил им сформировать себя, принял эту часть своей сущности. – Амон целует меня в шею, застегнув ожерелье, и холодный металл прижимается к моей разгоряченной кожи.

У меня перехватывает дыхание, а по телу бегут мурашки, словно отзываясь на его близость и обжигающий шепот. Желание внутри меня возрастает, и я чувствую, что становлюсь готовой для него.

– До встречи с тобой я сеял хаос, – продолжает он, гипнотизируя меня своим голосом и развеивая все мои сомнения. – Пока ты не показала мне другую жизнь. Что даже в самых обыденных моментах есть радость. – Амон обнимает меня за талию и крепче прижимает к себе. – Как я могу хотеть кого-то еще, если существую только потому, что существуешь ты? Я живу для тебя и благодаря тебе, – с жаром выдыхает он мне в лицо.

Его голос дрожит от невыносимой боли, а эмоции так и изливаются из него, пока он прижимает меня к себе, словно желая слиться со мной в единое целое.

Я медленно кладу свои руки поверх его, слегка сжимая их, и зажмуриваюсь, чтобы сдержать слезы.

Мы зашли так далеко, но что насчет жертв прошлого? Всего, что мы потеряли, вреда, который причинили своим выбором?

– Я люблю тебя, Амон, – говорю ему со всей своей искренностью. – Я любила тебя так долго и буду любить до тех пор, пока жива моя сущность.

Я беру его ладонь, прижимаю к груди и накрываю своей, призывая почувствовать биение сердца и неукротимую пульсацию души – каждую искорку жизни, предназначенную для него и только для него.

– Села, – стонет он. – Моя дорогая Села, – шепчет он мне на ухо, проводя свободной рукой по моему животу и проникая между бедер. – Посмотри на нас, – приказывает он, и наши взгляды встречаются в зеркале. – Посмотри, как я схожу по тебе с ума. – Амон ласкает меня нежными движениями, покрывая пальцы влагой, а затем плавно вводит один в тесную глубину. – Посмотри, как я ненасытен. Мне всегда будет тебя мало, моя Села.

– Амон... – громко стону я, выгибаясь навстречу его ласкам и потираясь о его твердость.

– Моя Села, моя Села, – шепчет он, пока эйфория разливается по его венам.

И по моим венам.

Во всем моем существе, только с ним и только для него.

Словно обжегшись, я роняю трость и отступаю на шаг, пытаясь выровнять прерывистое дыхание.

Пульс зашкаливает, тело гудит от непривычного ощущения, а между ног скапливается влага – отголосок возбуждения, похожего на то, что я испытала в видении.

Боже милостивый, что это было?

Что, черт возьми, я только что видела?

На лестнице раздаются тяжелые шаги, и я спешу вернуть трость в то же положение, в котором ее оставил мистер Николсон, а потом снова устраиваюсь на диване.

Натянув на лицо широкую улыбку, я поворачиваюсь к нему и изо всех сил стараюсь принять беспечный вид.

– Боюсь, я отняла у вас слишком много времени, – извиняюсь я и поднимаюсь на ноги. – Мне пора возвращаться. Уверена, меня уже ищут.

Мистер Николсон поджимает губы, с подозрением глядя на меня, и я на мгновение задаюсь вопросом, знает ли он, что я прикасалась к его трости.

– Все в порядке, Дарси. Я рад, что ты навестила меня. Надеюсь, в скором времени снова тебя увижу.

– Конечно, – энергично киваю я. – Разве могу я поступить иначе, зная теперь, что мы родня? – выдаю какую-то банальность, медленно продвигаясь к двери.

Он медленно кивает с задумчивым видом.

– И я также надеюсь, что ты хорошенько обдумаешь все, что мы сегодня обсуждали, и будешь осторожна с Хейлами. Если когда-нибудь окажешься в опасности или будешь в чем-то нуждаться, пожалуйста, не стесняйся обращаться ко мне.

– Спасибо. – Я заставляю себя улыбнуться и наконец выхожу из дома.

На мощеной дороге, ведущей к главной улице, мне случайно попадается Мистер Мяу, и я быстро подхватываю его на руки и ускоряю шаг.

До меня эхом доносится голос Хелены, явно недовольной моим поспешным уходом, но я не останавливаюсь – не после того, что мне довелось испытать. Я могу лишь двигаться вперед, отчаянно желая поскорее укрыться в своей комнате.

Видение.

Проклятое видение.

И в нем была я, только под другим именем. С Амоном.

Но не это самое поразительное.

Я видела в зеркале свою внешность – идентичную моей нынешней – и свое обнаженное тело.

И на коже, прямо над сердцем, не было родимого пятна.

Когда-то в прошлом я была Селой – женой и возлюбленной Амона.

Селой, без метки и уготованной великой судьбы.

Обычной Селой.

И Амон все равно меня любил.

Глава семнадцатая

– Просыпайся, спящая красавица, – прорывается сквозь сон низкий, утробный голос.

Повернувшись в постели, я отпихиваю чьи-то руки и недовольно ворчу:

– Дай поспать.

– Просыпайся, родная. Сегодня нужно многое сделать.

Родная.

Только один человек называет меня так.

Я резко открываю глаза и сажусь.

Калеб устроился на правой стороне кровати и наблюдает за мной с ленивой улыбкой на губах.

Я тут же прижимаю простыню к груди, хотя на мне хлопковая ночная рубашка.

– Ты вернулся?

– Как раз к фестивалю, – подмигивает он.

– Какому фестивалю? – Я хмурюсь.

– Фестивалю Фей. Ты должна была о нем слышать. Это единственное время в году, когда все жители города собираются вместе и забывают о многовековой вражде. А что еще лучше... – Он замолкает и одаривает меня озорной улыбкой.

Я вопросительно поднимаю брови.

– Это костюмированный фестиваль.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сможешь нарядиться в роскошное старинное платье и танцевать так, будто на дворе девятнадцатый век, – посмеивается Калеб. – Будет весело. Вот увидишь. Но сначала нам нужно подобрать для тебя наряд, – говорит он, стягивая с меня простыню.

Когда ткань выскальзывает у меня из рук, я вскрикиваю от удивления, заливаясь густым румянцем.

– Не надо! – Я хватаю простыню.

– Как я на этот раз оскорбил твои нежные чувства, Дарси, родная? – весело спрашивает он, растягивая слова.

– На мне нет лифчика, – признаюсь я, отводя глаза, но все равно успеваю заметить, как его взгляд опускается к моей груди.

Прикрывшись руками, я заставляю себя посмотреть на него.

– Подожди снаружи, – приказываю я, кивая на дверь. – Мне надо одеться.

Какое-то время Калеб не двигается с места, наблюдая за мной с опасным блеском в глазах.

– Как пожелаешь, – в конце концов говорит он, отвешивая шутливый поклон, и выходит из комнаты.

Я бормочу проклятие себе под нос. Почему ни одна дверь не может остановить Калеба?

Покачав головой, я подхожу к чемодану и копаюсь в поисках подходящей одежды. Поскольку мы идем на примерку платьев, я выбираю такие вещи, которые не придется снимать. Это мой способ сказать ему, что победа останется за мной.

В итоге я останавливаюсь на бежевой футболке и паре белых укороченных брюк.

Пока я одеваюсь, мои мысли невольно возвращаются ко вчерашнему дню и встрече с мистером Николсоном.

И хотя он поделился со мной весьма однобокими сведениями, по-настоящему меня потрясло именно видение.

А еще то, что именно его пробудило.

Камень.

Наверняка он наделен какой-то магией, раз показал мне прошлую жизнь. Ту, в которой я обладала странными способностями к исцелению, но у меня не было метки.

Жизнь, в которой я принадлежала Амону...

Я тяжело сглатываю, все еще стоя перед зеркалом. Пристально смотрю на свое отражение и невольно вспоминаю сцену из видения с Амоном.

Он... касался меня.

Так интимно.

И это ощущалось... так восхитительно.

Боже милостивый, мои щеки горят при одной лишь мысли об этом.

Видение показало мне столько всего важного, но именно этот момент близости я никак не могу выбросить из головы. Он преследует меня так же, как воспоминания о его прикосновениях, которых я жажду больше всего на свете.

Кем бы я ни была, Селой, Элизабет или Дарси, мои чувства к нему не меняются.

Он навсегда в моем сердце, в моей душе, в самой моей крови.

Пальцы замирают на левой груди, и каким-то образом я все еще чувствую тепло его ладони на коже, его губы на своей шее, его палец, глубоко погруженный в...

– Возьми себя в руки, Дарси, – приказываю себе и ополаскиваю лицо прохладной водой.

Но правда в том, что я совершенно разбита, и единственный виновник этого... демон.

Но разве можно называть Амона просто демоном?

Если видения правдивы, тот Амон, мой муж в прошлой жизни, не был злым. Он был благородным и преданным – совсем не таким, каким его выставляют Рианнон или мистер Николсон. И уж точно не таким, кто мог бы хладнокровно убить меня.

Он любил меня. В этом я уверена. Любил меня и как Селу, и как Элизабет.

И снова я ловлю себя на том, что чем больше информации узнаю, тем сильнее запутываюсь.

Если мыслить логически, то я едва ли могу хоть кому-то доверять. И только интуиция подсказывает мне следовать за Амоном.

Всегда.

В этот момент раздается стук в дверь, и я вздрагиваю, густо покраснев, вспоминая о Калебе.

Мужчине, который оказывает мне знаки внимания.

Мужчине, о котором я должна думать.

А не о каком-то демоне, который, возможно, влияет на мой рассудок.

И вот передо мной встает очередная дилемма.

Амон хоть и завладел моим сердцем с помощью видений из прошлого, но я не могу отрицать своих чувств к Калебу.

Он очаровательный, сильный и немного опасный.

В какой-то степени мое сердце в таком же смятении, как и разум.

Да, инстинкты подсказывают мне доверять Амону. Но тот же самый инстинкт хочет дать Калебу шанс – и жить настоящим вместе с ним.

– Черт возьми, – в отчаянии ругаюсь я.

Стоит ли зацикливаться на прошлом с потенциально опасным демоном, рискуя всем из-за парочки видений, которые вполне могут оказаться лживыми? Или же лучше сосредоточиться на настоящем и вероятном будущем – на Калебе?

– Дарси, ты закончила?

Я бросаю последний взгляд в зеркало и выхожу в коридор, чувствуя, как мое сердце все еще разрывается на части.

– Куда мы идем?

– Пока ты спала, я разобрал старую одежду на чердаке и выбрал несколько нарядов, которые могли бы тебе подойти, – отвечает Калеб и ведет дальше по коридору, обнимая меня за плечи.

Комната, которую он подготовил, находится через две двери от его спальни. И я признательна ему за то, что он не пригласил меня на примерку в свою спальню, тем самым поставив в неловкое положение.

– Что обычно делают на фестивале?

– Веселятся, – отвечает он с улыбкой. – Впервые его устроили в начале восемнадцатого века, чтобы почтить память миссис Крид за ее вклад в жизнь города и помощь крестьянским семьям. Ее называли феей. – Он посмеивается, словно вспомнил что-то приятное.

– Звучит забавно, – улыбаюсь я. – Любопытно, что ты для меня выбрал, – говорю я, рассматривая множество приготовленных платьев.

Заметив ширму в дальнем конце комнаты, я перевожу вопросительный взгляд на Калеба, и тот смущенно улыбается.

– Ты можешь быть очень милым, если постараешься, – ласково замечаю я.

– Только для тебя, – шепчет он, подходя ближе.

Прежде чем я успеваю предугадать его действия, он невесомо касается губами моего лба.

Сердце подпрыгивает в груди, к щекам приливает жар, и я смущенно замираю под его взглядом.

И вот она – моя главная дилемма. Как я могу утверждать, что влюблена в Амона, но при этом так реагировать на близость Калеба? С другой стороны, разве могу я влюбляться в Калеба, если уже люблю Амона?

Может ли человек любить сразу двоих? Одинаково?

Раньше я бы сказала «нет».

Но сейчас? Сейчас я уже ничего не знаю...

– Начни с этого. – Калеб указывает на розовое платье.

– Оно правда девятнадцатого века?

Шелк на ощупь просто роскошный.

Калеб кивает.

– Большинство вещей оставили Криды. К ним никто не прикасался, так что они должны быть в хорошем состоянии.

– Так и есть. Они великолепны, Калеб, – в изумлении выдыхаю я.

– Давай посмотрим, как они будут смотреться на тебе. – Он подталкивает меня к ширме, заявляя, что будет судить.

– А не слишком ли ты властный? – шучу я, снимая футболку. – Почему ты решаешь, что мне надеть?

– Потому что я – единственный ценитель, родная, – говорит он, растягивая слова в своей обычной дерзкой манере. – Если ты наряжаешься, то только для меня.

– Ты... – Я выхожу из-за перегородки и смотрю на него прищурившись. – Тебе кто-нибудь говорил, что ты высокомерный?

Его глаза весело сверкают.

– А тебе кто-нибудь говорил, что ты чертовски сексуальна?

Мои глаза расширяются, рот приоткрывается, но я не издаю ни звука.

Просто смотрю на него и моргаю один раз, второй. На третий я взвизгиваю и прыгаю обратно за перегородку. Опустив взгляд, замечаю, что на мне, к счастью, все еще лифчик, но это не убавляет моего смущения.

– Наглец! – кричу я.

Его смех эхом разносится по комнате. Похоже, моя маленькая оплошность подарила ему массу поводов для шуток.

Я быстро надеваю платье, отказываясь от корсета.

– Готово, – ворчу я, выходя из-за ширмы, и неловко кружусь на месте.

Калеб поджимает губы и постукивает пальцем по подбородку, пристально изучая меня.

– Следующее, – объявляет он, после чего достает еще одно платье и подносит мне.

Я бросаю на него убийственный взгляд, но тащусь обратно, чтобы примерить следующий наряд.

Так продолжается еще час. Никогда бы ни подумала, что Калебу настолько сложно угодить. Платья уже заканчиваются, а ему до сих пор ничего не понравилось.

– Как насчет этого? – спрашиваю я, появляясь из-за перегородки некоторое время спустя.

К своему удивлению я обнаруживаю, что он ждет меня с целой тележкой еды, чая и даже десертов.

Он ставит ее посреди комнаты, выпрямляет спину и обводит взглядом мою фигуру.

Я надела темно-синее платье, которое, как мне кажется, подчеркивает цвет моих глаз.

И пока Калеб осматривает меня с головы до ног, я понимаю, что ему оно тоже нравится.

– Ну как? – шепчу я и подхожу ближе, желая услышать его одобрение.

Он коротко кивает, глядя на меня, и его кадык дергается.

Оставив тележку, Калеб делает несколько шагов ко мне, проводит пальцами по моим волосам и заправляют несколько выбившихся прядей за ухо.

– Ты выглядишь великолепно, Дарси, – делает он комплимент хриплым голосом. Его взгляд останавливается у меня на лице, и я почти чувствую, как он ласкает мою кожу. – Такая красивая, – продолжает он, словно в трансе.

– Не знала, что ты считаешь меня красивой. – Я краснею и опускаю голову.

Он говорил, что я ему нравлюсь, что он находит меня привлекательной. Но красивой назвал впервые.

Калеб прочищает горло.

– Моя ошибка. Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, Дарси, – шепчет он, берет меня за руку и подносит ее ко рту, чтобы оставить поцелуй.

Я словно прирастаю к месту, не сводя с него глаз и задаваясь вопросом, каково было бы поддаться искушению – или хотя бы просто попробовать. Позволить ему коснуться меня там так же, как он прикасается к моей руке – с природной страстью и предельной заботой одновременно.

Почтением.

Может, он и угрожает моей невинности, но я впервые вижу в его глазах то, с каким трепетом он относится к этому. Ко мне.

– Давай поедим, – внезапно говорит Калеб, отстраняясь.

Стараясь не выдать своего разочарования, я быстро иду за ширму снять платье, чтобы не испачкать его, и присоединюсь к Калебу за импровизированным столиком.

– Чем ты занималась в мое отсутствие? – небрежно спрашивает он, когда мы приступаем к трапезе.

– Я поговорила с Рианнон, – отвечаю я и кратко пересказываю нашу беседу, умалчивая лишь о том, что знакома с Амоном. Я также говорю о своем визите к мистеру Николсону и его противоречивой информации.

Калеб задумчиво кивает, и я понимаю, что для него это не новость.

– Ты знал, не так ли? О том, что происходит в Фейридейле. Обо всем, – мягко упрекаю я, внимательно вглядываясь в его спокойное лицо, потому что он никак не реагировал, даже когда я раскрывала самые шокирующие детали.

Например, то, что мистер Николсон – мой дедушка.

– Если я знал и не сказал тебе, значит, на то была веская причина. – Его тон становится серьезным, и он встречается со мной взглядом. – Я не могу принимать решения за тебя, Дарси. Могу только мягко направлять.

– И что ты предлагаешь мне делать? Одна хочет провести опасный ритуал, а другой – какой-то неизвестный кровавый обряд. Откуда мне знать, что правильно, а что нет?

– А тебе обязательно что-то делать? – внезапно спрашивает Калеб, и я на мгновение теряю дар речи.

Нахмурившись, я наклоняю голову.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не обязана делать то, чего не хочешь, Дарси. Почему ты должна рисковать? С чего решила, что это твой долг?

– Но... разве этот демон не воплощение зла? – спрашиваю я, пытаясь выведать, что ему известно.

– Возможно, – кивает Калеб. – А разве Лидия в своем пророчестве упоминала имя демона?

– Что...

– Насколько мне известно, она никогда не уточняла, о каком именно зле идет речь. Она только сказала, что в Фейридейле появится кто-то, кто его уничтожит. Что, если...

– Что, если есть кто-то еще? – В моем голосе звучит надежда.

– Я не доверяю Николсону. Всю жизнь он был озабочен лишь одним. Властью. И я бы советовал тебе держаться с ним настороже, – добавляет Калеб, стараясь выглядеть непринужденно, но я замечаю, с какой силой он сжимает вилку, когда произносит это имя.

– А как насчет твоей бабушки? Стоит ли доверять ей?

Он качает головой, и на его губах появляется улыбка.

– Не доверяй никому, кроме себя, Дарси. Когда придет время, ты поймешь, что делать, – мягко заверяет он.

– Ты так сильно в меня веришь, – сухо усмехаюсь я.

– Потому что знаю, что ты сделаешь правильный выбор, – говорит Калеб, глядя мне прямо в глаза. – Я безоговорочно тебе доверяю. – В его голосе звучит столько неприкрытых эмоций, что мое сердце отзывается на них, а на глаза наворачиваются слезы без всякой причины.

Я быстро моргаю, пытаясь смахнуть их, и слегка улыбаюсь ему.

Мы возвращаемся к трапезе, и Калеб рассказывает мне еще больше историй о Фейридейле и его странностях. В очередной раз выражает явную неприязнь к мистеру Николсону, но больше не касается этой темы и не дает мне ни одной зацепки, которая бы пролила свет на происходящее.

Я безоговорочно тебе доверяю.

Почему его слова ложатся тяжелым бременем мне на плечи? Особенно когда я не знаю, доверяю ли самой себе.

Спустя несколько часов мы выходим из дома и направляемся к пляжу, где проходит фестиваль, – всего в нескольких минутах ходьбы к северу от поместья. По словам Калеба, это один из прекраснейших уголков Фейридейла, место, где болота и леса встречаются с песчаным берегом, за которым простирается океан. До сих пор у меня не было возможности побывать на пляже, и я очень хочу увидеть его своими глазами. Тем более меня сопровождает он. Кажется, в последнее время только в его обществе я чувствую себя в безопасности.

На мне темно-синее платье, а вот Калеб предпочел простой костюм, в котором тем не менее выглядит просто потрясающе.

– Твоя семья тоже будет?

Он кивает.

– Катрина точно. Но я сомневаюсь, что бабушка придет. Она не любит подобные сборища.

Когда мы приближаемся к пляжу, я слышу отдаленные звуки музыки.

– Живой оркестр? – с благоговением спрашиваю я.

– Разумеется. Это самая настоящая реконструкция девятнадцатого века, – посмеивается он. – И, что особенно приятно, вальс тогда был на пике популярности. – Калеб подмигивает мне.

– Никогда не танцевала вальс, – признаюсь я, когда музыка и шум толпы становятся громче.

– Я бы не обрадовался, если бы танцевала, – тихо бормочет он, однако его голос не допускает возражений.

– Что? – Я удивленно хлопаю ресницами.

Внезапно Калеб останавливается и встает передо мной.

– Вальс слишком интимный танец, – говорит он, не сводя с меня черных глаз. – Он позволяет такие прикосновения, за которые в иные времена мужчину могли бы лишить жизни.

– Какие? – хмурюсь я.

Он кладет руку мне на поясницу и притягивает к себе так, что наши бедра соприкасаются.

– Вот такие, – протяжно отвечает он, поглаживая мою спину. – Но так близко ты можешь быть только ко мне, родная, – шепчет Калеб мне на ухо. – Чувствовать только мои руки на своем теле.

– Ты ведешь себя нелепо, – смеюсь я, пытаясь разрядить ситуацию.

– Дело не в этом, родная. Просто я на грани.

Я ничего не отвечаю, не в силах подобрать слов.

– Ты ревнуешь без причины, Калеб, – наконец говорю я непринужденным тоном и подталкиваю его в сторону пляжа.

– У меня есть все основания для ревности, Дарси. Все основания, – заявляет он, прерывисто дыша.

Отстранившись, Калеб мгновение смотрит мне в глаза, словно пытается одним лишь взглядом выразить все: и свою силу, и желание, и ненасытный голод, волнами исходящий от него.

Когда я медленно киваю, Калеб снова занимает место рядом со мной, и с моих губ срывается вздох облегчения. Затем он берет меня за руку и ведет на фестиваль.

Музыка становится громче, и вскоре мы замечаем танцующих и празднующих горожан.

Все они одеты в старинную одежду, создавая поистине эффектное зрелище. Я легко могу представить, как бы выглядел настоящий бал почти два столетия назад.

Кругом стоит множество палаток с едой и напитками, а также организовано несколько площадок для игр. Оркестр, расположившийся чуть поодаль, играет классические и зажигательные произведения, под которые уже кружатся в стройных рядах мужчины и женщины.

– Сюда и правда пришел весь город?

На пляже, должно быть, находится несколько сотен человек. Едва ли можно найти клочок пустой земли.

– Я же говорил, что к фестивалю в Фейридейле относятся очень серьезно. Все от мала до велика любят его.

– Почему миссис Крид была так популярна? – спрашиваю я, оглядываясь вокруг и впитывая атмосферу и радостные улыбки людей.

Пока мы пробираемся сквозь толпу, никто не обращает на нас внимания. Ни косых взглядов, ни подозрительного шепотка за спиной – ничего, кроме всеобщего веселья.

Полагаю, либо все слишком увлечены фестивалем, либо мистер Николсон проделал замечательную работу.

Как бы там ни было, мы никому не интересны.

– Она помогла большинству семей в городе: деньгами, лекарствами или просто поддержкой и добрым словом. Для всех она была как старшая сестра, всегда готовая прийти на помощь.

– Очень мило с ее стороны, учитывая, что Криды были богаты. Никто бы не осудил их, если бы они не общались с жителями.

– Именно из-за их богатства это и выглядело так необычно. Они никого не разделяли по цвету кожи или уровню благосостояния и заставляли каждого чувствовать себя желанным гостем.

– Понятно, почему ее так любили. Уверена, в те времена это было редкостью.

– Давай же, – говорит Калеб и подводит меня к первой палатке, чтобы купить традиционное лакомство Фейридейла – фруктовое ассорти с вареньем из розовых лепестков.

– Вокруг города раскинулись бесконечные поля роз. Это наша местная гордость, – заявляет продавец, протягивая мне маленький контейнер.

Кивнув в знак благодарности, я следую за Калебом, который уже ведет меня к следующей лавке, а затем к еще одной, пока мои руки не наполняются местными деликатесами.

Калеб с явным весельем наблюдает, как я жонглирую множеством угощений, после чего усаживает меня за маленький столик в стороне и предлагает поесть.

– А ты почему не ешь? – спрашиваю я с набитым ртом, чувствуя его взгляд на себе.

Он подпирает подбородок ладонью и смотрит на меня с таким глубоким удовлетворением, словно может насытиться одним лишь моим видом.

Я слегка краснею, и его губы растягиваются в восторженной улыбке.

– Я говорил, какая ты милая, когда ешь? – внезапно заговаривает Калеб, игриво постучав меня пальцем по носу.

– Недавно ты сказал, что я красивая. – Я приподнимаю бровь, с вызовом глядя на него.

– В тебе идеально сочетаются красота, обаяние и сексуальность, родная. Никогда в этом не сомневайся. Но сейчас... – Он замолкает, улыбаясь еще шире и блуждая взглядом по моему лицу. – Сейчас ты настолько милая, что мне ничего так не хочется, как съесть тебя.

Мои глаза расширяются, и я, сама того не замечая, кладу кусочек фрукта ему в рот.

– Вокруг полно еды. Кроме того, я несъедобна, – ворчу я, смущаясь из-за своих навыков флирта.

Калеб издает низкий смешок, медленно пережевывая фрукт, но его взгляд говорит все, что мне нужно знать. Для него я съедобна.

Когда я расправляюсь с угощениями, он выбрасывает пустые упаковки в мусорное ведро и приносит мне чашку глинтвейна.

– Только не говори, что ты и алкоголь никогда раньше не пробовала, – говорит Калеб, пока я с опаской рассматриваю и нюхаю напиток, размышляя, стоит ли его пить.

– Я опьянею? – Поднимаю на него глаза.

Он удивленно качает головой.

– Давай, пей. С тобой ничего не случится.

Доверившись ему, я делаю маленький глоток. Затем еще один.

У напитка очень интересный вкус, а сочетание сладкого и кислого бьет по рецепторам, доставляя удовольствие. Не успеваю я опомниться, как чашка пустеет, и я с невинным видом прошу принести еще.

Как истинный джентльмен, Калеб потакает мне. Но когда я допиваю вторую чашку, он предлагает мне потанцевать.

Как раз в этот момент начинают звучать первые ноты вальса Штрауса «На прекрасном голубом Дунае».

Танцевать на песке неудобно, но я забываю обо всем, когда Калеб увлекает меня в толпу танцующих и мы теряемся среди них.

В вальсе я почти ничего не смыслю, но с таким удивительным партнером, как Калеб, это и не важно – нужно лишь довериться и наслаждаться моментом.

Он прижимает меня к себе так, что между нами почти не остается пространства. Затем берет мою ладонь в свою и поднимает их вверх, а вторую руку кладет мне на талию, прямо над бедром. Кажется, хватит одного движения, чтобы она соскользнула на опасную территорию.

Но, увидев лукавый блеск в его глазах, я понимаю: он делает так намеренно. Калеб словно искушает судьбу, нежно лаская меня. Его пальцы скользят по тонкому материалу платья, а прикосновения обжигают даже сквозь ткань, пока он медленно двигает рукой, следуя за ритмом вальса.

Когда он слегка отталкивает меня, его рука опускается, а когда притягивает ближе, она поднимается.

– Ты неисправим, – говорю ему учительским тоном. И все же, пока Калеб кружит меня на песчаном пляже, с моих губ не сходит улыбка, щеки пылают, а сердце бешено колотится.

Легкий послеполуденный ветерок касается кожи, но он не в силах унять нарастающий в моем теле жар то ли от вина, то ли от его близости.

Калеб все так же беззаботно улыбается, черты его лица кажутся мягче, но в глазах по-прежнему горит сильнейший огонь, словно он готов поглотить меня целиком. Происходящее настолько нереально, что у меня в груди зарождается чувство дежавю – будто сама вечность слилась в этом мгновении.

В этот момент.

Музыка доносится откуда-то издалека, а мое внимание рассеивается, и я не вижу ничего, кроме Калеба. Мир вокруг тускнеет.

Звуки толпы почти стихают, когда я тону в его глазах.

Калеб ведет меня в танце и с каждым шагом прижимает к себе все плотнее, так близко, что я чувствую все грани его твердого тела. Его мышцы напрягаются под одеждой, как и другая часть, из-за которой я краснею до корней волос.

Он замечает это и прижимается губами к моему уху, покусывая мочку.

– Моя маленькая застенчивая девочка, – нежно воркует он. – Вот что ты делаешь со мной, Дарси, – протягивает он, прижимаясь твердостью к моему животу. – У меня вскипает кровь от желания обладать тобой. Стать единственным мужчиной, который когда-либо прикасался к тебе, хочу запечатлеть себя на твоей плоти.

Его горячее дыхание ласкает мое ухо, пуская дрожь по коже, а пылкие слова заставляют меня таять в его объятиях.

– Ты станешь моей, Дарси, родная?

Калеб немного отстраняется, чтобы увидеть мою реакцию, и я тоже смотрю на него, не в силах отрицать эту безумную связь между нами, это влечение, граничащее с животной страстью.

Рядом с ним рассудок покидает меня, и я превращаюсь лишь в средоточие чувств. Каждое его прикосновение отзывается дрожью, растекающейся по мне, как круги по воде.

Слова застревают в горле, кровь стучит в ушах, а я могу только смотреть на Калеба, приоткрыв рот.

Музыка на заднем плане все продолжает играть, и едва последние аккорды вальса смолкают, как оркестр переключается на более живую мелодию. Калеб увлекает меня в следующий танец, закручивая в вихре движений, но я так и не нахожу в себе сил ответить ему.

Не потому, что нет ответа, – моя реакция на него и есть самый точный ответ. А потому что чувствую себя такой потерянной, но в то же время целостной. Чужой в своем собственном теле, но как дома в его объятиях.

Эта тревожная двойственность и то, к чему она может привести, пугают меня. Заставляют поверить, что я – нечто больше... Не только осиротевшая маленькая Дарси, не только одинокая учительница английского языка, которая никогда в жизни не пыталась совершить что-то смелое. Нет, когда я рядом с ним, когда моя душа воспаряет ввысь, я чувствую себя особенной.

Я чувствую, что... способна на все.

– Ты... – Калеб приближается ко мне в ритме танца, и его дыхание ласкает мои губы, – моя, – заканчивает он. – Моя. Моя. Моя, Дарси. – В его затуманенных глазах отражается похоть, желание и что-то еще...

Что-то хорошо мне знакомое, но в то же время неуловимое.

Собравшись с мыслями, я уже хочу ответить ему, как вдруг воздух пронзает громкий крик.

– Пригнись! – кричит Калеб, толкая меня на землю в тот же самый миг, когда раздается еще один вой. Музыка сменяется человеческими криками, и все начинают в панике разбегаться.

– Что... – Я не успеваю договорить, потому что вижу четырех крылатых существ, опустившихся на пляж. – Что происходит? – в тревоге спрашиваю я.

Калеб прижимает меня к груди, всеми силами стараясь защитить от нарастающего хаоса.

– Горгульи, – бормочет он. – Проклятье.

– Г-горгульи? Ты имеешь в виду...

– Да, именно. – Калеб кивает на крылатого монстра, который протягивает когтистую лапу и хватает одного из мужчин, вставшего у него на пути.

Я ожидаю, что тварь собирается просто отшвырнуть его, но она подносит дрыгающееся тело ко рту, откусывает голову и начинает медленно пережевывать ее, обводя взглядом пляж.

– Нужно уходить. Сейчас же, – рычит Калеб и помогает мне подняться на ноги.

Прежде чем я успеваю спросить, что происходит, он хватает подол моего платья и отрывает его.

– Нельзя, чтобы нас что-то задерживало.

Затем берет меня за руку и тащит за собой по тропинке, ведущей к главной дороге и обратно к дому.

Я же не могу отвести взгляда от огромного существа, пожирающего человеческую голову, отказываясь верить в происходящее.

Спасибо Богу за Калеба и его реакцию, потому что я сама едва начинаю оправляться от потрясения.

– Вот черт. – Он внезапно останавливается, и я вижу, что пляж окружили новые горгульи. Каждая из них медленно направляется к нам, пожирая людей на своем пути.

– Они убивают всех подряд, – в ужасе шепчу я. – Мы должны что-то сделать, Калеб. Мы не можем просто... – Мой голос дрожит.

Кругом становится все больше крови. Все больше обезглавленных тел падают на землю, пока горгульи продвигаются сквозь толпу.

– Они здесь из-за меня? – спрашиваю я, дергая его за рукав. – Наверное, они...

– Даже если и так, они никогда до тебя не доберутся. Ты мне доверяешь? – Калеб поворачивается ко мне, всем своим видом излучая уверенность и решимость.

Я киваю.

– Да, они пришли за тобой. За твоей кровью, – морщась, отвечает он. – Единственный способ спасти людей – это увести тварей подальше от пляжа и дать время убежать...

Калеб быстро придумывает план, а тут мое внимание привлекает жалобный крик о помощи.

Обернувшись, я с ужасом замечаю, сколько разрушений уже оставили после себя горгульи: мертвые тела повсюду, разбитые в щепки лавки, покрытый кровью песок.

Но мой взгляд прикован к кое-чему другому.

К ребенку.

Он ползает по песку примерно в метре от нас, не переставая звать родителей. Мимо пробегают люди, спеша покинуть пляж, а некоторые даже спотыкаются о него. Мальчик кричит от боли, пытаясь защитить себя, но едва ли может пошевелиться.

Но все игнорируют его, заботясь лишь о собственном спасении, и я чувствую, как сердце сжимается от боли за него.

– Калеб! – Я умоляюще смотрю на него снизу вверх, указывая на маленького мальчика.

– Дарси, – глухо стонет он, но уступает и прикрывает меня, пока я несусь к малышу.

Приблизившись, я в ужасе замечаю, что он серьезно ранен: одна нога у него сломана и часть кости торчит из плоти. Теперь понятно, почему он ползет, а не бежит, как все остальные.

– Мамочка! – кричит он, а его щеки красные от слез.

Внезапно мои мысли возвращаются к тому единственному видению из далекого прошлого. Села излечила раны одним прикосновением. Но получится ли у меня?

Я могу исцелять себя, но хватит ли моих способностей на других людей?

Не зная, что еще делать, я поддаюсь инстинкту и опускаюсь на колени перед маленьким мальчиком и ласково заговариваю с ним, пытаясь успокоить.

– Поторопись. Нужно уходить, – говорит Калеб резко, однако взгляд его не вяжется с тоном, потому что он смотрит на меня с затаенной тоской.

Сердце громко бьется в груди, и я пытаюсь выровнять дыхание. Положив руки прямо на травму, вспоминаю, как Села направляла энергию в ладони, ждала, когда та завибрирует на коже, и только потом вливала ее в тело ребенка.

Я пытаюсь сделать то же самое.

Сосредотачиваюсь на ладонях и внутренней энергии и взываю к ней.

Спустя несколько попыток я чувствую, как внутри меня что-то оживает, пульсирует прямо под кожей.

– Все в порядке, – улыбаюсь я мальчику, отвлекая его, и прижимаю руку к сломанной кости.

Стиснув зубы, направляю всю свою энергию в его тело, представляя, как кость и кожа срастаются.

Сначала ничего не происходит.

Но еще немного усилий – и я чувствую, что энергия откликнулась. Покинув мое тело, она превращается в целебный туман, который тут же окутывает поврежденную ногу.

Через несколько секунд от травмы не остается и следа.

– Беги, – говорю я мальчику. – Беги и найди свою маму.

Он растерянно моргает, не понимая, что только что произошло. Но в конце концов выполняет мой приказ.

И убегает прочь.

– Ты видел? – Я вскакиваю и тут же ощущаю приступ головокружения. И я бы непременно упала, но сильные руки вовремя подхватывают меня. Мир перед глазами вертится, зрение затуманивается, а тело обмякает в объятиях Калеба. Если бы не он, я бы не удержалась на ногах. Сил хватает лишь на то, чтобы не потерять сознание.

Но... почему? Я чувствую себя прекрасно, когда исцеляюсь сама. Да и Села вылечила того ребенка безо всяких последствий. Для нее это была вторая натура. Так почему же я так обессилела?

– Черт возьми, – ругается Калеб. – Я горжусь тобой, любимая, но больше так не делай. Не сейчас. Пока к тебе не вернулись силы, – мягко отчитывает он и подхватывает меня на руки.

Я не задаю никаких вопросов и просто прижимаюсь к нему, обвивая руками шею и глубоко втягивая его запах.

Слабость... Я чувствую сильную слабость...

Люди все еще носятся вокруг, и до сих пор им удавалось хорошо скрывать нас с Калебом. Но внезапно одна из горгулий замечает нас и сверкает красными глазами, в которых отражается чистая решимость – любым способом настичь свою единственную цель.

– В лес, – решает Калеб и, крепче прижав меня к себе, срывается с места. Некоторые люди тоже пытаются спрятаться на болотах, и Калеб выбирает другой путь, чтобы отвлечь внимание тварей на себя.

Горгулья следует за нами, и трое других также идут следом.

– Сработало, – говорю я Калебу, изо всех сил стараясь сосредоточиться, поскольку мое тело все еще не восстановилось после лечения мальчика. – Они идут за нами, оставив людей в покое.

– Горгульи – как Киака. У них есть хозяин, тот, кто отдает приказы. Очевидно, кто-то приказал им напасть на тебя. – Калеб поджимает губы. – Странно, что браслет Рианнон не сработал.

– Как думаешь, почему они напали именно на фестивале? Прямо у всех на виду?

– Потому что ты почти никуда не ходишь, Дарси. А с тех пор как Рианнон усилила защиту, ничто не может проникнуть в дом. Единственный вариант – поймать тебя за пределами поместья.

– Но люди...

– Ты правда веришь, что им есть дело до людей? Особенно когда приз прямо перед ними, – сухо отвечает он, крепче прижимая меня к груди.

Оставив болота позади, мы заходим в лес и теряемся среди высоких деревьев. Когда укрываемся за упавшим бревном, Калеб осторожно опускает меня на землю.

– Так нам их не победить. Я попрошу тебя кое-что сделать, родная. Мне жаль, но только это может помочь.

– И что же?

– Вот это, – говорит он, отрывая еще один лоскут ткани от моего платья. – Мне нужна твоя кровь, чтобы отвлечь их, пока я не найду подходящее оружие для борьбы.

– Но... – Я прикусываю губу, не желая даже думать о разлуке с ним или о том, что он окажется в опасности. – Ты знаешь, как бороться с горгульей?

Калеб коротко кивает.

– У них непробиваемая кожа, за исключением одного места под правым крылом. Но придется подобраться достаточно близко, чтобы нанести удар. – Он поджимает губы. – Их четверо. И я должен быть уверен, что ты в безопасности, чтобы сосредоточиться на них. Ты меня понимаешь?

Он встречается со мной взглядом, и я вижу, как в нем отражается беспокойство.

– Ладно. Поступим по-твоему. Просто... Пожалуйста, будь осторожен. Не хочу, чтобы ты пострадал. – Я беру его руку в свою, крепко сжимаю и подношу к губам, чтобы оставить поцелуй на удачу.

Калеб пристально смотрит на меня, словно хочет запомнить черты лица.

– Я сделаю все, чтобы защитить тебя, Дарси. Все что угодно, – подчеркивает он и, наклонившись вперед, касается губами моего лба. – Скоро ты станешь моей. Больше никаких отсрочек и оправданий. Я завладею каждой частичкой твоего тела. – Он нежно гладит по моей коже.

Не успеваю я ответить, как Калеб отстраняется. Снимает куртку, достает из кармана складной нож и вынимает его из ножен, вопросительно глядя на меня.

Я протягиваю руку.

Осторожно взяв мою ладонь в свою, он подносит ее к губам для короткого поцелуя и прижимает лезвие к нежной плоти.

– Прости, – шепчет он.

Я чувствую резкий укол боли. На коже выступает кровь, и Калеб, не теряя времени, стирает алые капли лоскутом ткани.

Минуты утекают, как песок сквозь пальцы, и рана начинает затягиваться. Но уже не так быстро, как раньше. Заживление идет медленно, и я с нетерпением жду, когда порез затянется.

Наконец рана заживает, и на коже остается лишь несколько капель.

Поднеся мою ладонь к губам, Калеб слизывает кровь и поднимается на ноги.

– Не высовывайся. Если что-то случится, беги со всех ног и найди другое укрытие. Я найду тебя, обо мне не беспокойся.

С этими словами он уходит.

Воздух снова наполняется воем горгулий и криками людей.

Может, мы и отвлекли их на себя, но я уверена, что остальным сейчас приходится разбираться с потерями и разрушениями, которые твари учинили вокруг.

Страх внутри нарастает, стоит мне подумать о Калебе, который в одиночку сражается с ужасными существами. Я не сомневаюсь в его физической подготовке, ведь он почти десять лет служил в армии, но в этот раз ему противостоят не вражеские солдаты. А сверхъестественные создания, обладающие бог знает какими способностями.

Сложив ладони вместе, я молюсь за Калеба, надеясь, что он победит и найдет меня, как и обещал.

В то же время невольно задумываюсь о том, кто мог послать за мной горгулий.

Уверена, все сразу скажут, что это Амон. Но почему же я в это не верю?

Услышав шелест листьев, я напрягаюсь, и тут до меня доходит, что их четверо.

Четверо против одного.

Боже милостивый, как Калеб выстоит против четырех тварей?

Я вдруг представляю его, поверженного и израненного, и виню себя за свою беспомощность. Я не только оказалась в центре конфликта, в котором не хочу участвовать, но и понятия не имею, как защитить себя.

И какой толк от моей силы? От этих целительных способностей? В открытом бою они совершенно бесполезны.

Время уходит, а я все сильнее впадаю в отчаяние, прижимаясь к упавшему бревну.

Внезапно глухой стук привлекает мое внимание, и я, собравшись с духом, осторожно вылезаю из своего укрытия, чтобы посмотреть на расположенную впереди поляну.

Но там ничего нет.

Решив, что это какое-то животное, я делаю глубокий вдох и возвращаюсь на прежнее место. Но как только поворачиваюсь, сталкиваюсь лицом к лицу с уродливой тварью.

Горгулья стоит в нескольких шагах и изучает меня своими красными глазами, раздувая ноздри от ярости.

Кожа – землисто-коричневая с пепельным отливом, а крылья как у летучей мыши, только в сотни раз крупнее.

Тварь издает громкий вой, и я понимаю, что она только что сообщила своим сородичам о моем местонахождении.

Тяжело сглотнув, я поднимаюсь на ноги и нащупываю на земле палку покрепче, чтобы использовать вместо меча. Но, даже находясь на грани жизни и смерти, я не могу удержаться от смеха.

Ситуация просто абсурдна. Передо мной существо с непробиваемой шкурой, а я размахиваю... веткой?

Впрочем, это не имеет значения, потому что я собираюсь биться до конца. И не отступлю только из-за того, что плохо подготовлена или не подготовлена вообще.

– Давай же, чудище, нападай. – Я вздергиваю подбородок, крепче сжимая палку, переступаю через бревно и отступаю назад.

Горгулья, все еще стоящая передо мной, опасно щурит глаза и делает шаг ко мне.

Один взмах крыльев – и вот она уже возвышается надо мной.

Господи, тварь не меньше трех метров!

Я моргаю, понимая, что у меня нет ни единого шанса против нее.

Гигантская лапа тянется вперед, но как бы я ни пыталась увернуться, длинные пальцы все же смыкаются вокруг меня.

Боже милостивый! Неужели она собирается откусить мне голову?

Зажмурившись, я молюсь о скорой смерти.

Что чувствуешь, когда твою голову отрывают от тела? Но, полагаю, об этом можно не беспокоиться, учитывая, как быстро тварь лишила головы того мужчину на пляже.

Сценарии проносятся у меня в голове с пугающей скоростью, и я не сразу замечаю, что ничего не происходит. Моя голова все еще на месте, а горгулья даже не шевелится.

Медленно приоткрыв один глаз, я понимаю, в чем причина.

От меня исходит какое-то странное свечение. Горгулья изучает меня, наклоняя голову то вправо, то влево, – похоже, она, как и я, озадачена его происхождением. Но в тот момент, когда я собираюсь вырваться из ее хватки или наконец пустить в ход палку, тело горгульи взрывается.

Вот так просто.

Только что гигантское существо держало меня в лапах, желая попробовать на вкус, а в следующее мгновение я уже лежу на земле, покрытая его ошметками и сероватой кровью.

Я морщусь от отвращения, когда в нос бьет жуткое зловоние.

Взорвалась не только сама тварь, но и ее брюхо вместе со всеми внутренностями, в которых переваривались человеческие останки.

К горлу подкатывает желчь, желудок сжимается, но я, превозмогая тошноту, тащусь прочь от места бойни.

Конечно, я испытываю огромное облегчение от того, что голова и остальные конечности еще при мне, но никак не могу переварить случившееся – учитывая, что меня саму чуть не переварили. Такой себе каламбур.

Это была не я. Точно знаю.

Используя свои способности, я каждый раз чувствую, как энергия бурлит вокруг, словно отдельная сущность. Но сейчас не ощутила ничего – лишь увидела странное свечение, прежде чем горгулья взорвалась.

И все же я не собираюсь сомневаться в удаче. Сделав несколько глубоких вдохов, заставляю себя подняться на ноги, ватные от всплеска адреналина и пережитого страха.

Как только опасность отступает, я вспоминаю о Калебе.

Все ли с ним в порядке? Он...

Нет, не хочу допускать даже мысли, что с ним что-то случилось.

Понимая, что мне нельзя задерживаться рядом с останками горгульи – кто знает, вдруг у них сверхразвитое обоняние, – я направляюсь в ту же сторону, куда ушел Калеб.

И все же я опасаюсь, что моя заляпанная одежда может выдать меня.

Вскоре я слышу журчание воды и вспоминаю, как мистер Воан рассказывал о реке с водопадом в окрестностях Фейридейла.

Я направлюсь в сторону звука, чтобы поскорее смыть с себя противную слизь.

К счастью, путь не занимает много времени, и вскоре я выхожу к реке.

Несмотря на начало октября, все вокруг благоухает зеленью. Вода чистая и прозрачная – как раз то, что нужно.

Спустя пять минут, пройдясь вдоль берега, я добираюсь до водопада.

Как и говорил мистер Воан, вид здесь захватывающий.

Водопад высотой не больше пяти метров, не слишком бурное течение реки. Место кажется безопасным, и я вполне могу здесь привести себя в порядок.

Осмотревшись по сторонам, я задерживаю дыхание и стягиваю пропахшее горгульей платье.

Нижнее белье решаю не снимать. Пусть я и смелая, но не настолько.

Окунув пальцы ноги в реку, я вздрагиваю от укуса ледяной воды.

Осень уже вступила в свои права, и река заметно остыла.

Но у меня нет выбора, потому что запах может привлечь других тварей.

Взвесив все за и против, я решаю рискнуть.

Заставляю себя не думать о холоде и ныряю в реку прямо с головой. Здесь на удивление мелко и вода доходит мне только до груди.

Когда тело привыкает к неприятным ощущениям, я невольно улыбаюсь и окунаюсь еще несколько раз, тщательно промывая голову. В волосах запутались кровь, внутренности и, возможно, даже кости, и вытащить их не так-то просто.

Полностью отмывшись, я выныриваю на поверхность и начинаю пробираться к берегу.

Как вдруг...

– Я же говорил, что найду тебя, родная, – усмехается Калеб, прислоняясь к дереву.

Я ахаю, удивившись его внезапному появлению, но тут же забываю о смущении и начинаю внимательно рассматривать его в поисках любых травм.

И Калеб облегчает мне задачу, когда снимает рубашку и брюки, оставаясь в одних трусах.

Несмотря на холодную воду, мои щеки горят, но я не могу отвести от него взгляд.

Я впервые вижу мужчину в таком виде, и, должна признаться, совсем не разочарована.

Первое впечатление не обмануло меня: Калеб Хейл и правда бог в мужском обличье. Его тело сплошь состоит из мускулов, пресс твердый и рельефный, а бедра не менее мощные. Он весь – воплощение первозданной силы, и я сомневаюсь, что когда-либо видела зрелище более соблазнительное.

– Что произошло? – спрашиваю я, когда он ныряет в воду и медленно приближается ко мне. – Что с горгульями? Они...

– Мертвы, – подтверждает Калеб, и я облегченно выдыхаю.

– Слава богу! – восклицаю я. – А ты? Ты не ранен?

Он качает головой, а на его губах играет чарующая улыбка.

– Я убил трех из них, а четвертую нашел уже мертвой. Ты ушла с поляны. – Он приподнимает бровь.

– Не могла просто сидеть там и ждать, когда нагрянут остальные, – ворчу я. – К тому же я с ног до головы была покрыта останками горгульи, а это не самые лучшие духи, знаешь ли.

Тихо рассмеявшись, Калеб подходит ближе и кладет руки мне на плечи, помогая обрести равновесие.

– Что с ней случилось?

Я коротко пересказываю нашу стычку и обнаруживаю, что он не меньше моего озадачен тем, как легко взорвалось существо.

Он поджимает губы, явно погрузившись в мысли.

– А если... – начинаю я и прикусываю нижнюю губу. – Что, если они пришли сюда не для того, чтобы убить меня? – спрашиваю я, когда в голове рождается теория.

– Пожалуй, тут ты права. Тот, кто хочет получить твою кровь, не стал бы рисковать. Скорее они бы похитили тебя. А горгульи стали бы твоими, так сказать, сопровождающими, – смеется он.

– Я не понимаю, Калеб. Почему именно сейчас? Почему не в тот день, когда я шла к мистеру Николсону?

– Хороший вопрос, – задумчиво произносит Калеб, хотя по его глазам я вижу, что он знает причину.

– Это он? – шепчу я. – Ему нужна я? Но зачем, если мы родственники? Я не понимаю.

– Не доверяй никому, Дарси, – решительно заявляет Калеб, обхватывая ладонями мои щеки. – Каждый из них заботится лишь о своих интересах. И тебе стоит поступать точно так же.

– А что насчет тебя? – Я отстраняюсь и вглядываюсь в его лицо. – Ты тоже заботишься о своих интересах?

А мой следующий вопрос так и повисает в воздухе.

Какие они, эти интересы?

На данный момент мне известно лишь то, что и Рианнон, и мистер Николсон хотят заточить Амона. Каковы их личные мотивы, я не знаю, но уверена в одном: это точно как-то связано с ритуалом, в который они намерены затащить и меня.

А что же Калеб?

Он скрытен и загадочен. И мне до сих пор неясны его истинные намерения.

– Разумеется, – охотно признается Калеб. – Я забочусь только об одном, – продолжает он, словно читая мои мысли.

Я наклоняю голову в ожидании ответа.

– О тебе, – заявляет он.

– Обо мне? – эхом отзываюсь я, сбитая с толку.

– Ты как-то спрашивала меня о войне, родная, – вздыхает он. – Это правда, я видел много войн. Участвовал в стольких битвах, что не счесть. И в какой-то момент словно онемел и чувствовал лишь пустоту. Я выполнял приказы, потому что не знал ничего иного. Не знал, как жить без кровопролития. Но потом я встретил тебя и... – Он улыбается. – Ты просто лучик солнца, не так ли? Куда бы ни пошла – влюбляешь в себя всех вокруг.

– В-влюбляю? – запинаюсь я, боясь, что неправильно его поняла.

– Да, моя родная Дарси. Именно так. Я влюбился в тебя. Мгновенно и безвозвратно. Так чертовски сильно. Никогда бы не подумал, что однажды влюблюсь в кого-то вот так, – признается Калеб хриплым от волнения голосом.

Мои ресницы трепещут, пока я смотрю на него, запечатлевая в памяти его образ с жесткими чертами лица и смертоносной аурой. И все же на губах у него играет нежнейшая улыбка, а в глазах отражается опьяняющая любовь, так что я понимаю, что Калеб говорит правду.

Медленно, словно держит в руках драгоценный камень, он притягивает меня ближе к себе.

И все это время не отрывает от меня пристального взгляда, оценивая мою реакцию, показывая, что может быть настоящим джентльменом, уважающим мои чувства.

– Я хочу, чтобы ты была моей, родная. Хочу попробовать тебя на вкус и боготворить каждый сантиметр твоего тела, хочу довести тебя до гребаного исступления, чтобы ты ни о ком, кроме меня, не могла думать. Только обо мне. Мне это необходимо, милая, – почти рычит он, как будто злясь на самого себя. – Я хочу сохранить тебя для себя, спрятать от остального мира и защитить ото всех опасностей, всех извращений и всего того гребаного дерьма, что творится в этом чертовом мире. Я хочу для тебя только этого, – выдыхает он. – Хочу, чтобы ты была моей, Дарси, родная. Сейчас, завтра и до скончания веков.

– Калеб...

Не успеваю вымолвить и слова, как он впивается в мои губы, и этот ошеломляющий натиск лишает меня способности мыслить.

Поцелуй, который я подарила ему раньше, мгновенно забывается, и я понимаю, что то была лишь детская забава. Я едва прикоснулась к его губам, а уже посчитала это поцелуем.

И теперь Калеб доказывает, как сильно я ошибалась.

Он вкладывает в поцелуй всю свою агрессию, все сдерживаемые эмоции и жадно терзает мои губы, пока я не теряю себя.

И сейчас, как он и сказал, я принадлежу ему и только ему.

Но все заканчивается так же внезапно, как началось.

Калеб отстраняется, тяжело дыша, и внимательно изучает мою реакцию.

Словно прощупывает почву.

Но как он посмел показать мне рай и сразу лишить его?

Обвив его шею руками, я приподнимаюсь на цыпочки – в воде это получается удивительно легко – и сильнее прижимаюсь к нему.

Наши тела соприкасаются, и я вновь целую его, перенимая инициативу.

– Проклятье, Дарси, – выдыхает он мне прямо в губы и впивается в них таким поцелуем, каких я и вообразить себе не могла.

Его язык врывается в мой рот, сплетаясь с моим в дразнящем танце, и я начинаю невольно извиваться в руках Калеба. По моему телу разливается жар, настолько сильный, что вода в реке вот-вот закипит.

Он медленно касается моих губы своими, томно лаская их кончиком языка. Снова и снова. Словно пробует меня на вкус, наслаждается мной.

Из его горла вырывается глубокий стон, когда он кладет большие ладони мне на ягодицы, властно сжимая их и вынуждая меня раздвинуть ноги. Он встает между ними, прижимается своей твердостью к моему центру и...

– Калеб, – стону ему в губы. – Что...

– Скажи, что ты моя. Скажи, что принадлежишь мне, любимая, – говорит он, покусывая мои губы между головокружительными поцелуями. – Скажи! – внезапно требует он.

– Я твоя, – соглашаюсь я. – Твоя, – повторяю я, отвечая на ласки с тем же напором. Запускаю пальцы в его густые волосы и слегка покусываю губы.

– Вот так, – шепчет Калеб мягким, ободряющим тоном. – Вот так, родная. Впусти мой язык в свой ротик, – приказывает он, и мне остается только повиноваться. – Черт, какая ты горячая. – Он то играет с моим языком своим, то покрывает поцелуями мое лицо, как будто не желает оставить нетронутым ни одного участка тела.

Как и обещал.

– Не знала, что поцелуи могут быть такими... – Я замолкаю, не находя слов.

Мое дыхание прерывается, сердце бешено колотится в груди, а душа... Душа поет, умоляя выпустить ее на волю, чтобы слиться с этим мужчиной в настоящем брачном танце.

Внутри меня нарастает жар, настолько сильный, что я готова вот-вот взорваться.

Вся эта страсть. Вся эта жажда. И все это... желание.

Все то, что я подавляла раньше, вырывается наружу – и все из-за него. Только для него.

– Ты меня возбуждаешь, Калеб, – признаюсь я, медленно покусывая губу и глядя ему прямо в глаза. – Из-за тебя я хочу отбросить все запреты, все то, что сдерживает меня. Но я...

– Выходи за меня, – внезапно говорит он.

Мои глаза расширяются, и я замираю в его объятиях.

– Ч-что? – запинаюсь я.

Правильно ли я расслышала? Нежели он только что попросил меня... выйти за него замуж?

– Выходи за меня, Дарси, – повторяет Калеб, и я улавливаю в его голосе нотки искренности, слышу эмоции и неподдельное желание в каждом слове.

Он... правда этого хочет.

– Что? Как? Я...

– Дело не только в безумном влечении между нами. Но еще и в том, что рядом с тобой я чувствую неведомое ранее спокойствие, – говорит он с нежной улыбкой. – Я уважаю твои принципы и никогда бы не стал принуждать тебя к тому, чего ты сама не хочешь или к чему не готова. Но я также хочу официально заявить тебе о своих намерениях. Я хочу тебя – всю тебя без остатка.

– Э-это так неожиданно. Мне еще никогда не делали предложения. – Я нервно смеюсь.

– Что ж, это к лучшему, иначе мне пришлось бы перевернуть весь мир и избавиться от каждого мужчины, который надеялся претендовать на тебя.

Я хихикаю, удивленная абсурдностью его слов, но почему у меня такое чувство, что он не шутит?

– Брак – это серьезно, – добавляю я.

– Именно. Обязательство на всю жизнь и даже больше. Так что выходи за меня замуж, Дарси. Будь моей – навсегда.

Солнце уже садится, раскрашивая небо в оранжевые оттенки, и последние лучи постепенно угасают. И все же света достаточно, чтобы я видела его красивые черты лица и черные-пречерные глаза, что держат меня в своем плену.

Вопреки всему, что произошло, – моим снам, видениям и, надо признать, странным встречам с Амоном, – я не могу отрицать: Калеб владеет моим сердцем.

С самого первого дня я медленно, но верно влюблялась в него.

Чувство вины сдавливает грудь, стоит мне подумать об Амоне, но он не более чем отголосок прошлого, если оно, конечно, вообще существовало.

Сомнений слишком много, чтобы попробовать выстроить хоть какую-нибудь целостную картину.

Он... демон, плененный демон, который, как все полагают, некогда держал в страхе весь город.

Калеб же мужчина. Человек из плоти и крови, который только что признался мне в любви.

– Хорошо, – шепчу я, отбросив мысли об Амоне, засунув их в маленькую коробочку и плотно запечатав ее.

Калеб сейчас здесь. И он – мое настоящее. Единственный, кто всегда был на моей стороне, кто с самого первого дня боролся за меня и вместе со мной.

– Я выйду за тебя.

Глава восемнадцатая

Я просыпаюсь на рассвете.

В доме царит мертвая тишина, и я надеюсь, что остальные не настолько безумны, чтобы вставать в столь ранний час.

И все же, несмотря на усталость после вчерашних событий, я больше не могу уснуть.

Множество мыслей и нескончаемые дилеммы заполняют разум.

Сердце сладко трепещет от предложения Калеба, а я все еще чувствую вкус его поцелуя на губах и с нетерпением жду новой встречи с ним.

Но на этот раз не он причина моего замешательства – в нем-то я как раз бесконечно уверена. Меня тревожит все остальное: что происходит вокруг меня и почему моя кровь стала вдруг такой ценной без видимой на то причины. Я только недавно узнала о своих способностях, а уже вчера обнаружила, что они весьма ограниченны.

Больше всего меня беспокоит то, что кто-то нацелился непосредственно на меня. Будь то Амон, мистер Николсон, семейство Хейл или кто-то мне незнакомый, я невольно подозреваю всех.

Свет проникает сквозь широкие окна в коридоре, освещая лестницу и каждый уголок дома. Обрадовавшись, что мне не понадобится свеча, я медленно спускаюсь вниз.

Помимо Хейлов, в дом допускаются немногие – всего несколько сотрудников, работающих на служебной кухне внизу, между первым этажом и катакомбами. Насколько я поняла, никто из них не живет в поместье и все они – местные жители, нанятые на работу за жалованье.

Я мало с ними общалась: то ли потому, что наши пути никогда не пересекались, то ли они намеренно меня избегали. Но в тот единственный раз, когда я увидела их, они посоветовали мне не заходить в эту часть дома – якобы здесь полно грызунов.

Как рассказала мне одна пожилая женщина, им трудно контролировать популяцию грызунов в подвалах, поэтому они используют всевозможные ловушки и яды, чтобы крысы не разбежались дальше по дому.

Правда, об этом было упомянуто лишь вскользь.

И на фоне растущего отчаяния и неопределенности от того, что я не знаю собственных способностей и их пределов, мне в голову приходит идея, едва я просыпаюсь.

Решимость переполняет меня, пока я направляюсь в нижние помещения. К счастью, несмотря на отсутствие персонала, дверь не заперта.

Первым делом проверяю шкафы и мелкие щели – те самые места, которые, по словам работников, особенно кишат вредителями.

К своему великому удивлению, в одном углу я натыкаюсь на скопище крыс, некоторые уже были мертвы, а другие – полуживые.

Схватив коробку и надев пару перчаток, я начинаю хватать их за хвосты и по очереди бросать на дно. Три из них едва шевелятся, и я понимаю, что они, вероятно, уже проглотили яд и находятся на пороге смерти. Четвертая мертва, но я забираю ее, чтобы предложить на завтрак Мистеру Мяу.

К слову о нем. Никогда не видела, чтобы он гонялся за мышами или птицами, как принято у кошек. Он принимает еду от меня, но сам не желает ее добывать.

Удивительно, как он до сих пор выживал в одиночку.

И все-таки он не домашний кот и, вероятно, скучает по сырому мясу, поэтому, я уверена, оценит мое маленькое подношение.

Взяв коробку, я возвращаюсь в свою комнату.

Мистер Мяу лежит на подушке, лениво потягиваясь и умываясь, – в моей постели он всегда чувствует себя как дома.

Однако, похоже, из всех людей ему нравлюсь только я, потому что всякий раз, когда появляется кто-либо еще, он либо уносится прочь, либо шипит – не самое подобающее поведение кота, за которое я его постоянно отчитываю.

– У меня для тебя сюрприз, Мистер Мяу, – объявляю я, закрывая за собой дверь и запирая ее на всякий случай. Меньше всего мне хочется, чтобы мой маленький эксперимент увидели посторонние и сочли сумасшедшей.

Услышав мой голос, Мистер Мяу вскакивает, навострив уши. Затем приближается ко мне и с любопытством рассматривает коробку.

Я заманиваю котика в ванную комнату и ставлю ее на пол.

Не снимая перчаток, вытаскиваю дохлую крысу за хвост и размахиваю перед Мистером Мяу.

– Я принесла тебе сырое мясо, – говорю ему и опускаюсь на колени, чтобы положить крысу перед ним. – Прости, что до сих пор кормила тебя только человеческой пищей. Вот тебе особое угощение.

Крыса не особенно крупная, но Мистеру Мяу должно хватить.

Я выжидающе смотрю на своего дорогого друга, широко улыбаясь, но внезапно понимаю, что котик не выглядит воодушевленным. Не так, как я надеялась.

Он отшатывается, а будь у него человеческий нос, и вовсе бы скривился от отвращения.

– Только не говори, что тебе не нравится... – Моя улыбка угасает.

Но стоит Мистеру Мяу увидеть разочарование у меня на лице, как он немедленно преображается.

И если сначала лежащая перед ним дохлая крыса отпугнула его, то сейчас он наклоняется и принюхивается, прежде чем вонзить в шкуру острые когти и зубы.

– Вот так, мой хороший, – воркую я, поглаживая его по голове.

Увидев, с каким удовольствием он ест, я решаю перейти к своему маленькому эксперименту.

Сажусь на пол рядом с Мистером Мяу, вытаскиваю из коробки одну полуживую крысу и, положив ее перед собой, начинаю внимательно рассматривать.

Интересно, нужно ли снимать перчатки?

Мне совсем не хочется прикасаться к крысе голыми руками, но я все же снимаю перчатки и медленно откладываю их в сторону.

Крыса извивается в судорогах, корчась в предсмертной агонии.

– Если у меня не получится, тебе достанется больше еды, Мистер Мяу, – говорю я, подмигивая ему.

– Мяу.

Не уверена, что это означает «Да, пожалуйста» или же «Нет, спасибо». Но учитывая, что крыса ему понравилась, я склоняюсь к первому варианту.

– Что ж, приступим, – бормочу я и кладу на крысу ладони, направляя в них энергию.

Как и прежде, я чувствую энергию на поверхности кожи, и она словно покрывает ладони гладкой, лоснящейся пленкой.

Воздух наполняется низким гудением, а кожа начинает пульсировать. Крыса постепенно оживает и шевелит лапками, пока внезапно не вскакивает.

– Сработало, Мистер Мяу! Получилось! – в изумлении восклицаю я.

Но как только пытаюсь встать, на меня накатывает знакомое головокружение, настолько сильное, что закатываются глаза. Я падаю на попу, отводя руки назад как раз вовремя, чтобы не упасть плашмя на спину.

Крыса внезапно становится совершенно неуправляемой и, не теряя времени, начинает носиться по всей ванной.

– Мистер Мяу, – зову я, широко раскрыв глаза.

Пока грызун не двигался, я была вполне спокойна, но теперь, когда он несется, скользя лапами по гладкому полу, прямо на меня, моя кожа покрывается мурашками – не самое приятное дополнение к нарастающей головной боли.

Однако Мистер Мяу доказывает, что он – настоящий дикий кот: прыгает на крысу сверху и прижимает ее когтями к полу.

– Наверное, не стоило приносить так много, – выдыхаю я.

Двух было бы более чем достаточно, учитывая, что я едва способна вылечить одну.

Я перевожу взгляд на коробку и замечаю, что остальные крысы перестали двигаться. Вероятно, они уже мертвы.

– Черт возьми, – тихо ругаюсь я.

Но я еще не закончила.

С большим трудом, правда, мне все же удается подняться на ноги. Тщательно вымыв руки с мылом, я достаю из шкафчика лезвие и подношу его к раскрытой ладони. Не знаю, как быстро заживет рана, поэтому не рискую трогать важнейшие вены.

– Вот и настал момент, Мистер Мяу. Давай посмотрим, верна ли моя теория.

Сделав неглубокий надрез, я наблюдаю, как медленно просачивается кровь.

К моему удивлению, Мистер Мяу забирается на раковину и прижимается ко мне маленькой мордочкой.

– Что такое? – Я поворачиваюсь к нему.

Воспользовавшись моей минутной рассеянностью, он подскакивает к руке и начинает слизывать кровь, пока порез не очистился.

Но рана не заживает.

Или делает это очень медленно.

Я смотрю на наручные часы и засекаю время.

Обычно такой порез затягивается за секунду. Но сейчас? Спустя пять минут все еще виден крошечный шрам.

И лишь через семь минут рана полностью исчезает.

– Что думаешь, Мистер Мяу? – задумчиво спрашиваю я, глядя на свою ладонь. – Видимо, когда исцеляю кого-то другого, силы истощаются до такой степени, что я не только слабею физически, но и мои раны перестают заживать с прежней скоростью, – высказываю я свои наблюдения. – С другой стороны, если я полна сил, то раны затягиваются за считаные секунды. Тогда можно предположить, что запас этой... энергии, или способности, или как бы она ни называлась, ограничен. И, очевидно, она восполняется, ведь после отдыха я чувствую себя лучше и раны снова заживают быстрее. Как ни крути, мои силы не безграничны. А значит...

Я тяжело сглатываю, испугавшись собственного открытия.

Как глупо было с моей стороны считать себя непобедимой, когда только узнала о странных способностях. Мое высокомерие и глупость могли бы стоить мне жизни, если бы я вовремя не узнала о пределах сил.

– Значит, я все же не бессмертна. Если этой энергии будет недостаточно, мое тело не восстановится, а я могу умереть, – в ужасе шепчу я. – А если соглашусь участвовать в ритуале Рианнон или мистера Николсона, то с наибольшей вероятностью умру.

Но я не учла еще одну неизвестную переменную.

В чем источник моей силы?

В крови? Возможно, так и есть, поскольку все вокруг меня, похоже, гоняются именно за ней.

Получается, если я потеряю слишком много крови, моя жизнь окажется в опасности.

– Мистер Мяу... это только у меня так или... – Я замолкаю, сосредоточившись на теперь уже зажившей ране. – Так или иначе, я могу умереть.

Мистер Николсон хочет использовать мою кровь для какого-то ритуала, в то время как Рианнон надеется использовать меня саму, чтобы усилить заклинание. По ее собственному признанию, она с радостью бы умерла, лишь бы избавить город от зла.

С какой стороны ни посмотри, все ведет к одному исходу – моей гибели.

Любой из ритуалов станет для меня последним.

Но что насчет Амона?

Насколько я понимаю, если их заклинание не сработает, он вырвется на свободу.

Амон... на свободе...

Я судорожно сглатываю, пытаясь совладать с волной эмоций, что захлестывает меня при мысли о нем.

Ни Рианнон, ни мистер Николсон не сообщали мне никаких подробностей о его заточении. Просто упомянули, что он находится где-то в Фейридейле и его влияние распространяется по всему городу.

Но как только представляю Амона на свободе, то невольно задаюсь вопросом, что бы я тогда сделала. Может, смогла бы с ним встретиться и...

– Боже, какая же я дура... – ворчу себе под нос.

Запутавшаяся в себе дура, которая согласилась выйти за одного мужчину, мечтая о другом – и все еще испытывая к нему сильные чувства.

В этой жизни я не встречалась с Амоном лично.

Но мы любили друг друга по крайней мере в двух прошлых жизнях: в одной у меня не было метки, а в другой была.

Не попади он в ловушку, была бы я сейчас с ним?

Нашел бы он меня, соблазнил бы, как раньше?

Кое-что просто не сходится – ни в версии Рианнон, ни в версии Фионы.

Если метка так важна, почему Амон любил меня, даже когда ее не было? Сотни лет назад, если не тысячи, прежде чем она появилась.

Сколько бы я ни размышляла над этим, все упирается в один вопрос.

Каково истинное значение метки?

Похоже, нам с Рианнон предстоит еще один разговор, и на сей раз я не потерплю лжи.

– Давай-ка немного приберемся, Мистер Мяу, – говорю я, вырываясь из мыслей, а затем складываю дохлых крыс обратно в коробку и выбрасываю ее.

Дождавшись приемлемого времени, я беру себя в руки и направляюсь на поиски Рианнон.

К счастью, по пути мне встречается спешащая в школу Катрина, которая показывает мне комнаты Рианнон.

– Только будь осторожна. Ей не нравится, когда кто-то вторгается в ее святилище, – предупреждает она меня перед уходом.

Вторгается? Не слишком ли зловеще?

Собравшись с духом, я подхожу к комнате Рианнон в конце коридора и стучу в дверь.

К моему удивлению, та медленно открывается сама по себе, словно приглашая меня войти.

– Рианнон? – зову я, входя внутрь.

Повсюду громоздятся буйно разросшиеся растения, так что комната скорее напоминает джунгли.

Я продираюсь сквозь заросли длинных ветвей и листьев, удивляясь тому, почему они стоят в комнате, хотя в ее распоряжении целая оранжерея.

В нескольких шагах от меня замечаю небольшой арочный проход и прохожу через него, оказываясь в совершенно другом месте.

– Рианнон? Это Дарси! – кричу я, оглядываясь по сторонам.

Если предыдущая комната заставлена растениями, то здесь полно книг. И не простых. Изучив некоторые тома, я понимаю, что уже видела их однажды.

В библиотеке Фионы.

Но как они оказались у Рианнон?

– Проходи, – раздается ее голос.

Выбросив вопрос из головы, я направляюсь вглубь помещения, как и велели.

Еще одна арка отделяет комнату от следующей.

Нахмурившись, я осматриваюсь по сторонам и нахожу Рианнон, склонившуюся над кипящим котелком.

Повсюду расставлены склянки с ингредиентами и пузырьки с зельями, наводя меня на мысль, что это своего рода лаборатория.

– Какой неожиданный визит, Дарси. Что привело тебя сюда? – Рианнон улыбается мне и поднимается со своего места. Поправив очки на переносице, пристально смотрит на меня.

– Я хочу поговорить с вами о родимом пятне, – сразу перехожу к делу. – Хочу знать о нем все.

Ее брови поднимаются.

– И в чем же причина такого... любопытства?

– Мне любопытно побольше узнать о способности, которой я, по вашим словам, обладаю.

Рианнон кивает сама себе.

– Ну, раз уж мы здесь, давай заглянем в первоисточник, – говорит она и подводит меня к свободному столику.

Я не успеваю даже осмыслить ее слова, как она взмахивает рукой и шепчет что-то на латыни. В тот же миг столешница расходится, открывая тайник с огромным манускриптом на пергаментной бумаге внутри. Древний кодекс.

Плотные страницы начинают переворачиваться, пока не останавливаются на изображении женщины с меткой. Как и в прошлый раз, рисунок дополнен несколькими строками.

– Здесь основная информация, которой мы располагаем, но есть также рассказ старейшины, который столкнулся с ней.

– Когда это произошло?

– Примерно в шестом веке нашей эры, – отвечает она.

Мои глаза расширяются, и я вспоминаю слова Фионы, что Кодекс Стюартов тоже датируется шестым веком. Вдруг это не просто совпадение?

– Все началось в пятьсот тридцать шестом году нашей эры, где-то неподалеку от Равенны. Неслучайно его называют худшим годом в истории человечества, и все из-за демона, – с отвращением выплевывает Рианнон. И с помощью своих способностей проецирует на стену отчет старейшины. – Оригинальный свиток хранится в архивах Ватикана, как и все важные документы, которые не были включены в кодексы.

Я хоть и могу разобрать почерк, но не сильна в латыни, поэтому полагаюсь на перевод Рианнон.

Старейшина описывает, как летом пятьсот тридцать шестого года в Равенне заметил необычного человека. Мужчину, который, казалось, обладал особыми способностями и не принадлежал ни к одному ковену. Это встревожило старейшину, и он последовал за ним.

Мужчина тот часто находился в обществе женщины, и старейшина сразу решил, что ей может угрожать опасность.

Он доложил о своих опасениях начальству, полагая, что это может быть демон, охотящийся на бедную и скромную женщину, но его просьба вмешаться была отклонена.

Однако старейшина не сдался и продолжил следить, пока однажды не услышал шум в доме, который мужчина делил с женщиной. Он немедленно ворвался внутрь, намереваясь спасти ее. Но было уже слишком поздно. К тому времени демон уже напитался ее жизненной энергией.

У старейшины не хватило сил победить демона, и тот сбежал вместе с телом женщины.

И все же старейшина успел заметить над ее левой грудью метку. Она показалась ему странной, поэтому он зарисовал ее на случай, если позже это окажется важным.

– На этом история не закончилась. – Рианнон поджимает губы и переворачивает страницу. – В те времена наши кодексы еще не были разделены. Существовал лишь один, и находился он у Верховной власти. Демон выкрал оригинал.

– Что? – Мои глаза расширяются.

– Мы не знаем, что он собирался с ним делать и использовал ли какие-нибудь запрещенные заклинания оттуда. Но когда Верховная власть отправила за ним команду, по одному представителю от каждой из шести семей, Амон с поразительной легкостью одолел их. А потом сжег кодекс. К счастью, старейшина, который вычислил его, хорошо знал кодекс и смог восстановить по памяти большую часть текста. Тогда-то Верховная власть и решила, что хранить всю ценную информацию в одном месте слишком опасно, и разделила самые мощные заклинания.

– А что стало с Амоном?

– Он исчез на долгое время. Но сперва посеял на земле настоящий хаос. Многие думали, что наступил конец света, – отвечает Рианнон, показывая архивные записи, относящиеся к той эпохе. – Некоторые свидетели рассказывают, что небо потемнело, как при затмении; другие же утверждают, что на них опустилось облако тьмы. Но вскоре после этого в Византийской империи вспыхнула разрушительная эпидемия чумы^[10] – та самая, в возникновении которой ковен винит Амона.

Об этой метке сведений не так много, но старейшина, который первым обнаружил ее, выдвинул одну теорию: та женщина, вероятно, обладала поистине колоссальной силой, потому что мы никогда раньше не сталкивались с такой могущественной сущностью. Амон был и остается самым сильным демоном, с которым когда-либо сражался ковен.

– Если о метке почти ничего не известно, то как вы поняли, что ее обладатель владеет мощными целительскими способностями?

Рианнон грустно улыбается.

– У старейшины было несколько предположений и на этот счет. А Элизабет Монтфорд их подтвердила. После того как она появилась на свет, ее мать признали мертвой. Роды были очень тяжелыми, и она истекла кровью. Однако все присутствующие воочию увидели, как вокруг них образовалось облако чистейшей энергии. Вот священник готовится совершить последнее помазание, а в следующий момент ее мать внезапно оживает. У нее не осталось никаких травм, даже разрывы от родов затянулись. Именно тогда они распознали метку и установили связь.

– А потом вы запечатали ее силы, – говорю я, прищурившись.

– Нельзя было рисковать. Мы и раньше сталкивались с целительскими способностями, но не настолько сильными. Фиона была по-настоящему мертва. Некоторые, конечно, могут исцелять небольшие раны, но прежде не встречалось никого, кто мог бы воскрешать мертвых.

– Я и не подозревала, что метка такая мощная, – шепчу я, вспоминая крысу.

Не могу сказать наверняка, но она была скорее мертва, чем жива. Возможно ли...

– Старейшины собрались все вместе и проголосовали за то, чтобы ограничить ее силы. Заклинание было одним из запрещенных и, следовательно, необратимым. Они надеялись, что смогут таким образом избежать повторения мрачных событий прошлого.

Я сухо усмехаюсь.

– Одного не понимаю. Они так поступили ради блага самой Элизабет или же для того, чтобы никто никогда не воспользовался ее способностями?

– И то и другое, – отвечает Рианнон решительно, и я понимаю, что она безоговорочно в это верит.

Если я что и вынесла из очередной нашей встречи, так это то, что Рианнон слепо доверилась ковену и их версии событий. Она не подвергает сомнению их устои и действия и искренне верит, что ковен не может ошибиться.

– Хорошо, – киваю я, соглашаясь с ее объяснением. – Но скажите мне вот что. Почему способности пробудились только после того, как я приехала в Фейридейл?

– Я не дам тебе точного ответа, Дарси. Говорю лишь то, что знаю сама, но тут с тобой соглашусь: в наших знаниях есть пробелы касаемо твоего родимого пятна.

– Тогда как вы можете просить меня рисковать своей жизнью, если даже не знаете, чем ритуал обернется? Мои способности не безграничны. И если силы исчерпаются... – Я замолкаю, и между нами повисает многозначительная тишина.

– А какой у нас выбор? Амон может вот-вот вырваться на свободу. Этого ты хочешь? Хочешь, чтобы он терроризировал город? Убил еще больше людей? Разве ты не слышала, что я сказала? До Фейридейла он не раз насылал чуму или устраивал тотальные разрушения. Обесчестил и убил не одну невинную женщину, которая оказалась достаточно глупа, чтобы поддаться его демоническим чарам. – Рианнон стискивает зубы, ее голос полон разочарования.

Но разве эти доказательства нельзя назвать в лучшем случае косвенными? Утверждать, что он вызвал Юстинианову чуму... Мне хочется смеяться от абсурдности этого.

Амон, которого я знаю, хороший и благородный мужчина. Может, у него и есть порочные стороны, но он показывает их, только когда его намеренно провоцируют. И он никогда бы не навредил невинному созданию.

Не знаю, почему я так уверена, но это чувство исходит откуда-то изнутри.

Амон д'Артан никогда бы не проявил агрессию без должной причины. Так ведь?

– Откуда вы знаете, что это был именно он? – возражаю я.

Если они хотят, чтобы я поверила во всю эту чепуху, если ожидают от меня помощи, тогда мне нужны доказательства – реальные и веские доказательства.

С губ Рианнон срывается рычание, и не успеваю я опомниться, как комната погружается в темноту.

Что?..

Я уже собираюсь высказать свое беспокойство, но тут черные стены вокруг меня внезапно оживают.

На них появляются разные образы. Я знаю, что это благодаря магии Рианнон, но от этого не становится менее тревожно.

– Смотри! – раздается ее громкий голос. – Взгляни, что он сотворил с Фейридейлом, и только посмей после этого сказать, что мы не можем быть уверены в его виновности!

– Ч-что это? – потрясенно спрашиваю я, чувствуя, как по спине пробегает леденящий холодок от осознания обреченности.

– Это коллективная память того дня, воспоминания каждого маленького существа, ставшего свидетелем злодеяний Амона, – объясняет Рианнон. – Но я должна предупредить тебя, Дарси. Зрелище не из приятных. Очень, очень неприятных, – шепчет она печальным тоном.

Ее предостережение заставляет меня насторожиться, и я ожидаю увидеть Амона, которого встречала прежде, – кровавого убийцу, одним взмахом руки расправившегося с четырьмя мужчинами.

Однако передо мной предстает совершенно другое зрелище.

Я широко раскрываю глаза, осознав, что местность мне знакома.

Это та самая Старая Церковь, какой я видела ее той ночью. Изнутри она выглядит точно так же, как в моем видении. Но как... Если церковь заперта, как я могла узнать, что находится внутри?

Если только...

Я тяжело сглатываю. Возможно, это просто очередное дремлющее воспоминание из жизни Элизабет.

Как и в видении, в церкви играет орган. Даже мелодия та же – Токката Баха.

Изображение фокусируется на музыканте.

Элизабет.

Боже милостивый, если раньше я видела Элизабет сквозь туманные воспоминания во снах, только через отражение в зеркале, то сейчас вижу ее внешность совершенно отчетливо.

Точнее, себя.

Жутко смотреть на кого-то так похожего на меня. Настолько, что мы могли бы сойти за близнецов.

Возникает еще один вопрос. Что, во имя всего святого, Элизабет делает в Старой Церкви Фейридейла? Как она попала сюда из Англии?

Я поджимаю губы, пристальнее вглядываясь в изображение передо мной.

Элизабет сосредоточена на игре, растворившись в музыке, когда кто-то входит в церковь.

Амон.

Раздается оглушительный аккорд. Не отрывая пальцы от клавиш, она медленно поворачивает голову и смотрит на него с нескрываемым презрением.

– Лиззи, – обращается он к ней, и из его горла вырывается мучительный крик. – Посмотри на меня, моя Лиззи.

Если раньше у меня были сомнения по поводу достоверности проекции, то сейчас они все отпадают.

Только Амон – настоящий Амон – мог называть меня так.

– Пожалуйста, поговори со мной, – умоляет он, шагая по проходу церкви к органу.

Элизабет продолжает играть, не обращая на него внимания.

И даже когда он останавливается рядом с ней, намеренно игнорирует его.

– Пожалуйста, поговори со мной, – снова шепчет он, накрывая ее руки своими.

– Зачем? Чтобы ты еще раз солгал мне? – Она медленно поворачивается к нему с безучастным видом. – Чтобы снова обманул меня?

– Я никогда не лгал тебе, – хрипло произносит Амон, обнимая ее крепкими руками.

Она обмякает в его объятиях, но взгляд у нее отсутствующий, будто она дошла до грани.

– Прошу, моя Лиззи. Не делай этого. Не поступай так с нами, – шепчет Амон.

– Простите, но что я должна здесь увидеть? – внезапно спрашиваю я Рианнон. – Очевидно, это просто ссора влюбленных. Не понимаю, зачем копаться в чем-то настолько личном.

В том, что она вообще не имела права видеть.

Подглядывать за столь интимным моментом – все равно что осквернить святыню. И это говорит не кто иная, как реинкарнация человека, которая сыграла главную роль в этом видении.

– Просто смотри, дорогая. Скоро ты получишь ответы на все свои вопросы, – отвечает Рианнон, и ракурс изображения меняется.

Если раньше мы смотрели на церковь со стороны входа, то теперь вид открывается со стороны алтаря.

– Моя сестра, – начинает Элизабет, отступая от Амона. – Я думала, что она попала в аварию вместе с мужем. Что они были ранены и... – Ее голос срывается. – Но все это было ложью, – обвиняет она, взглянув на него со смесью отвращения и презрения.

– Все так и было. Ты же знаешь...

– Нет, – перебивает она. – Не было никакого несчастного случая. Ты убил их. – Элизабет указывает на него пальцем, и по ее щеке скатывается слеза.

– Лиззи, как ты можешь такое говорить? – Амон пытается успокоить ее и делает шаг вперед.

Она вздрагивает и отскакивает назад.

– Ты убил их, чтобы они тебе не мешали, так ведь? Ты знал, что они придут предупредить меня, и решил взять дело в свои руки... – Элизабет замолкает, едва справляясь с эмоциями.

Я поворачиваюсь к Рианнон и одаряю ее вопросительным взглядом. Но она просто кивает мне, заставляя наблюдать за следующей сценой.

– Просто скажи правду, Амон. Хоть раз, черт подери, скажи мне правду!

Он смотрит на нее с бесконечно несчастным видом, прежде чем смиренно вздохнуть.

– Да, – шепчет он едва слышно.

– Как ты мог? Как, черт подери, ты мог? – кричит Элизабет, бросаясь к нему и колотя руками по груди. – Кто следующий? Дети? Я?

– Ты все неправильно поняла. Я сделал это ради тебя. Чтобы ты была счастлива, – пытается оправдаться Амон.

Элизабет качает головой. Ее покрасневшие щеки залиты слезами, а на лице отражается безутешная боль.

– Нет. Ты сделал это только ради себя. Ты никогда не думал обо мне, – произносит она холодным, просто ледяным тоном. – Я так больше не могу, Амон. С меня хватит.

Отступая, она бросает на него последний взгляд и направляется к выходу.

Но не успевает сделать и шага, как Амон оказывается перед ней.

– Что значит – с тебя хватит? – рычит он, хватая ее за плечи и встряхивая. – Ты моя, Лиззи. Моя и только моя. Думаешь, я когда-нибудь отпущу тебя?

– Верно, – сухо смеется она. – Я твоя лишь потому, что это единственное, что тебя по-настоящему заботит. Что я принадлежу тебе и никому больше, – насмехается она, отталкивая его от себя. – Ты ошибаешься, думая, что можешь обладать мной, что можешь каким-то образом распоряжаться моей жизнью, – решительно говорит она, прежде чем продолжить идти к выходу.

– Лиззи! – кричит Амон так, что даже содрогаются стены церкви. – Что, по-твоему, ты делаешь? – спрашивает он, и внезапно его тон меняется.

От прежнего человеческого голоса не осталось и следа. Теперь он звучит как истинно демонический, и в нем слышится что-то противоестественное, отчего моя кожа покрывается мурашками.

Боже, не думаю, что слышала нечто более... омерзительное.

По-другому и не скажешь. От его вкрадчивых интонаций веет такой темной энергией, что мне хочется содрать с себя все слои кожи, лишь бы избавиться от этой скверны.

– Отправляйся в ад, Амон, – огрызается Элизабет. – Но для тебя это будет настоящим курортом, не так ли? – хихикает она, удаляясь прочь.

Но, как и прежде, ей не удается продвинуться слишком далеко.

Всего через секунду Амон хватает ее за горло и прижимает к стене.

Его глаза вспыхивают красным и черным, прямо как в моем сне, и он скалится на нее.

– Думаешь, что можешь вот так бросить меня? – рычит он тем же демоническим голосом. – Думаешь, можешь просто уйти, и что дальше? Найдешь другого? Позволишь какому-нибудь ничтожеству прикасаться к тебе? – грубо спрашивает он.

Глаза Элизабет расширяются, и в них отражается страх.

Я впервые вижу у нее такие эмоции.

– Отпусти меня, – хрипит она.

Но Амон не слушает. Вместо этого тянет за ткань ее платья, разрывая лиф.

– Амон, что...

– Скажи еще раз, – требует он. – Скажи, что хочешь бросить меня, Лиззи.

– Что ты делаешь? – спрашивает она с тревогой в голосе.

Но Амон не отвечает, продолжая стаскивать с нее одежду и разрывая платье на лоскуты, пока Элизабет не предстает перед ним обнаженной.

Внезапно я догадываюсь, что произойдет дальше, и не желаю становиться свидетелем.

– Уберите это, – резко требую у Рианнон. – Не хочу на это смотреть. Просто остановите, – повторяю я.

Но та не отвечает. Вокруг так темно, что видно только проекцию, и даже когда я оборачиваюсь, не могу ее найти.

– Рианнон! – кричу я.

И именно в этот момент все и происходит.

Только что Амон прижимал Элизабет к стене, а в следующее мгновение уже придавливает к полу и распускает шнуровку на брюках, позволяя им упасть.

Мне кажется, что я глотаю стекло, наблюдая за разворачивающимся передо мной действом.

Элизабет вырывается из его объятий, молит о пощаде и просит его остановиться, но он не слушает.

Лишь сильнее прижимает ее к полу, обхватив пальцами за шею, а потом разводит ее ноги, устраивается между ними и...

Я отворачиваюсь и зажмуриваю глаза как раз в тот момент, когда в воздухе разносится первый вопль боли.

Крики не стихают ни на секунду, перемежаясь с его стонами удовольствия, пока он неистово берет ее, словно дикое животное.

Но несмотря на ее непрерывные мучительные крики, несмотря на все ее мольбы, Амон не останавливается.

Он продолжает насиловать ее, овладевая с такой силой, словно имеет на это полное право.

Мои глаза все еще закрыты, и лишь доносящиеся звуки указывают на то, что происходит. И все же я чувствую, как внутри меня все сжимается, к горлу подступает тошнота, а душу пронзает жгучая, нестерпимая боль от увиденного.

Амон... Мой Амон... Как он мог так поступить?

Но, в конце концов, он ведь не мой Амон, так? Потому что если все это правда... значит, я никогда его по-настоящему не знала. Видела лишь приятный образ, который он хотел показать мне, всему миру.

Настоящий Амон – чудовище. Безжалостное создание, которое только берет и берет, словно сам бог наделил его правом владеть каждой ее частичкой, каждой частичкой меня.

И это самое худшее.

Потому что Элизабет не просто одна из его жертв.

Это я.

И я только что своими глазами видела, как меня насилует чудовище. Не думаю, что когда-нибудь смогу стереть эти образы, равно как и раздающиеся звуки.

Картина глубоко запечатлевается в памяти и, вероятно, будет преследовать меня еще целую вечность.

– Это уже в прошлом. Ты должна все увидеть, – наконец произносит Рианнон. – Открой глаза, Дарси. Сейчас!

Подняв веки, я осторожно всматриваюсь в проекцию. Амон тем временем поднимает руку, превращая ее во что-то похожее на копье, приставляет его к груди Элизабет и пронзает ее сердце.

Секунда.

Ему достаточно одной секунды, чтобы убить ее.

И когда он отходит от нее, я вижу просто ужасающую картину. Ее бедра покрыты кровью и его семенем, а глаза широко раскрыты и смотрят, не моргая, куда-то в пустоту.

Она неподвижна.

Мертва.

Он... убил ее.

Он правда убил ее.

Но на этом его разрушения еще не закончились. Шагнув к нефу церкви, Амон падает на колени, и из него вырывается дикий вопль. Мощный всплеск силы расходится от него круговыми волнами.

В то же время стены справа и слева от меня меняются, показывая другие картины.

Деревню.

Смерти.

То, как люди извергают свои внутренности, а кровь льется отовсюду.

Они умирают так же, как Лео Пирс.

Это... это чума?

– Взгляни, что он натворил. Не только в Фейридейле, но и во всех окрестных деревнях.

Я вижу еще больше умирающих людей, причем самым ужасным образом.

Амон все еще кричит в церкви, когда прямо рядом с телом Элизабет открывается портал и из него выходят шесть человек.

Первой появляется Фиона. Остальных я не знаю, но догадываюсь, что это представители других семей.

Затем следует кровавая битва. Шестеро против одного, и они едва держатся на ногах.

Схватка продолжается до тех пор, пока Амона не заковывают в железные кандалы. Ведьмы, истощенные, лежат в стороне.

И внезапно я понимаю, как все они умерли. Как именно отдали свою жизнь, чтобы запечатать Амона.

Они воздвигли барьер и запечатали себя в церкви вместе с ним, связав свои жизненные силы в единую сеть, чтобы оградить его от остального мира.

Они покончили с собой, принесли себя в жертву заклинанию, лишь бы Амон никогда не вырвался на свободу.

По мере того как изображения исчезают, комната снова озаряется светом.

– Теперь ты понимаешь? – Рианнон подходит и кладет руку мне на плечо.

Мои щеки мокрые от слез, а душа разрывается на части. Я пытаюсь выровнять прерывистое дыхание, однако мне едва удается не задохнуться, старательно делая вдохи и выдохи.

Амон. Он...

– Он не просто убил Элизабет и всех жителей Фейридейла. Он пытал их перед смертью. Сейчас мы называем это чумой, но то была жестокость высшей пробы. И чтобы остановить его, старейшины отдали свою жизнь заклинанию. Все ради того, чтобы не дать Амону вырваться на свободу, чтобы уберечь город от новых смертей.

Ее слова с трудом укладываются у меня в голове. Я слишком потрясена увиденным. Тем фактом, что...

– Наверное, ты уже заметила, что являешься точной копией Элизабет. Мы считаем, ты – ее воплощение в этой жизни. А значит, должна желать его заточения сильнее всех остальных. Он изнасиловал тебя. Убил тебя. Как и жителей деревень. И знаешь, что хуже всего? Он не пощадил даже детей – тех самых, которых похитил у твоей сестры. Тех, кого ты растила как своих собственных. Разве этого не достаточно, чтобы убедить тебя в том, что он способен на настоящее зло?

– Вы не лучше его, раз показываете мне такое, – хриплю я, с трудом сохраняя самообладание.

– Что? – Рианнон хмурится. – Ты должна была увидеть правду, чтобы понять дьявольскую сущность Амона.

У меня вырывается сухой смешок.

– Вы не понимаете, так ведь? – Я наклоняю голову. – Вас волнует хоть что-то, кроме этой дурацкой миссии?

– Ч-что? – бормочет она. – Дурацкой миссии? Да как у тебя язык повернулся! Ты видела, сколько людей погибло. Видела, что он сотворил. И еще смеешь...

– На случай, если до вас еще не дошло... – Я замолкаю, чувствуя, как горло перехватывает от рыданий. – Вы только что заставили смотреть, как меня насилуют в другой жизни. Да, возможно, Амон мерзавец, раз поступил так отвратительно. Но то, что сделали вы... – Я качаю головой.

Взгляд Рианнон полон негодования, и она выглядит так, словно готова защищать себя и свою бесценную миссию.

А как же я?

Как быть с тем, что я, возможно, никогда в жизни не забуду увиденного?

Но потом меня осеняет. Разве это имеет значение, если я, возможно, не проживу достаточно долго?

Мои губы кривятся в сардонической улыбке. Рианнон не понимает. Она настолько убеждена в своей правоте, прикрываясь ковеном и рассказывая мне, какой Амон плохой, что сама себя не видит.

Не сказав больше ни слова, я ухожу.

Боюсь, что если останусь, то за себя не ручаюсь.

Пока я сбегаю по лестнице, мне хочется лишь побыть одной – спрятаться от всего мира и дать волю слезам.

Я почти не разбираю дороги, пока спешу в свою комнату и запираюсь в ванной.

Мистер Мяу, заметив мое беспокойство, пытается ворваться в двери.

Но я его не пускаю.

Сейчас не могу даже смотреть ему в глаза.

Трясущимися пальцами расстегиваю пуговицы на платье, позволяя ему упасть на пол, и встаю перед зеркалом обнаженная.

Взгляд скользит по моему лицу, по лицу Элизабет и Селы, прежде чем спуститься ниже, к родимому пятну и телу.

Боже милостивый, то, что я увидела...

Я сотрясаюсь от рыданий, пока образы продолжают терзать меня – образы того, как Амон держит меня за горло и прижимает к полу, делая со мной все, что пожелает. Я словно чувствую его жесткую хватку на шее, слышу, как его голос отдается эхом в ушах, заставляя меня вздрогнуть.

Обхватив голову ладонями, пытаюсь избавиться от этих жутких картин, но у меня ничего не получается.

Они прямо перед глазами, дразнят меня, издеваются надо мной и моими глупыми чувствами.

Дрожа всем телом, я сбрасываю одежду, залезаю в ванну и включаю воду, позволяя ей омыть меня и заглушить звуки рыданий – крики, которые никто не хочет слышать.

Разве Рианнон не говорила? Прошлое не имеет значения, главное – настоящее.

Я нужна ей только для того, чтобы победить Амона, – нужна в качестве оружия, а не как человек. Ее не волную ни я, ни мои чувства. Лишь то, что я могу дать ей и ее ковену.

И Амон...

Боже милостивый, Амон, мой Амон. Как он мог так поступить?

Мой плач перерастает в крик, когда что-то внутри меня ломается. Одна только мысль о том, что он мог тронуть меня – причем таким гнусным образом, – добивает окончательно.

Все постоянно твердили мне, что он само воплощение зла, но я почему-то верила, что он будет добр ко мне.

Как он и обещал.

Может, он и был плохим для всего мира, но для меня был хорошим.

Как ни прискорбно это признавать, но пока он принадлежал мне – пока его поступки были направлены мне во благо, а не во вред, – меня бы все устраивало.

Я бы приняла все что угодно.

Потому что он был моим.

И в этом моя роковая ошибка.

Какая глупость – верить, что кто-то может изменить свою истинную суть, что я стану исключением из правил.

Снова и снова мне рассказывали о его злодеяниях в Фейридейле и во всем остальном мире. Фиона. Рианнон. Мистер Николсон. Все они утверждали, что он – могущественный демон, который заботился лишь о себе самом и сеял повсюду разрушение и хаос, что ему нравилось распространять зло, куда бы он ни пошел.

И все же в глубине души я сохраняла проблеск надежды. Что все это было притворством. Недоразумением.

Потому что иначе мое сердце не полюбило бы его настолько сильно. Моя душа не стала бы принадлежать ему всецело.

Будь он настолько злым, настоящим воплощением ада, этого бы ничего не случилось. Я бы ни за что не влюбилась в него.

Но я влюбилась.

И вот что ранит сильнее.

Я влюблялась в него снова и снова.

Когда была Селой, он стал для меня целым миром и я считала себя недостойной его. Почувствовала это в тот самый миг, когда взглянула на него. Я любила его очень сильно, пожалуй, слишком сильно.

Но будучи Элизабет, я влюблялась в него постепенно. С каждой секундой он подчинял меня своей воле, превращая в покорную рабыню.

А будучи Дарси... Будучи Дарси, я помню все свои предыдущие жизни, все чувства. Поэтому и только поэтому знаю, что часть меня принадлежит ему – безвозвратно.

Но что теперь?

Теперь пришло время признать свои собственные ошибки и тот факт, что я влюбилась в чудовище, что отдала ему частичку себя.

Слезы продолжают литься не переставая, смешиваясь со струями воды, что стекает по коже и окутывает меня теплом, даруя столь долгожданное утешение.

– Зачем? – всхлипываю я.

Зачем я приехала в Фейридейл? Зачем вернулась в это ничтожное место, которое стало причиной всех моих несчастий?

Поглощенная собственным горем, я не сразу замечаю, что вода приобретает все более насыщенный цвет – сначала розоватый, который под моим пристальным взглядом переходит в алый.

Я резко поднимаюсь, растерянная, испуганная и убитая горем.

Мгновение я не понимаю, почему вода окрасилась в красный, но потом по бедру стекает струйка крови, и меня осеняет.

Месячные.

Но почему именно сейчас, черт бы их побрал?

Поглядев на капли крови, я вновь вспоминаю ужасные картины, которые мне показала Рианнон: как Амон раздвигает мои ноги и силой берет меня, пока все тело не покрывается кровью и синяками.

В этот момент во мне что-то ломается, и я хватаю небольшой кусок мыла, чтобы избавиться от его грязных прикосновений.

Я намыливаю все тело, каждый сантиметр кожи. Но, когда рука оказывается между ног, на мгновение замираю.

Из горла вырывается еще один крик, и я падаю на колени прямо в ванне, так что останутся синяки. Но мне плевать. Плевать на возможные травмы и боль.

В конце концов, именно этого я и желаю.

Хочу почувствовать боль – все что угодно, лишь бы заглушить вину и щемящую душу печаль. Поэтому впиваюсь пальцами в кожу, пытаясь тщательно оттереть грязь. То, с чем не справилось мыло, сдерут мои острые ногти. Я с силой скребу ими по рукам, оставляя красные воспаленные полосы, а порой и глубокие рваные раны. Кровь проступает наружу, но сразу исчезает, когда моя кожа срастается.

Поэтому я царапаю ее снова.

И снова.

До тех пор, пока мне не кажется, что я вот-вот сдеру кожу, но этого все равно недостаточно.

Почувствую ли я когда-нибудь себя снова чистой?

Но сколько бы ни мылась, я едва могу заставить себя дотронуться до места между бедер.

После долгих раздумий, колебаний и громких рыданий в попытке унять боль в израненном сердце я наконец решаюсь провести мылом между ног, медленно очищая себя.

Мыльная вода окрашивается в красный, а моя кровь пятнает белоснежные пузыри.

– Будь ты проклят! – кричу я, роняя мыло и погружаясь в ванну еще глубже.

Закрыв лицо руками, я сворачиваюсь в комочек и громко рыдаю. Снедаемая болью, выплескиваю все слезы, что еще у меня остались.

Слезы, ванна, рыдания.

Так я справляюсь с болью.

Так оплакиваю то, что никогда со мной не случалось, но все равно случилось, вопреки всему.

Однако это последний раз, когда я позволяю Амону иметь надо мной хоть какую-то власть.

Слишком часто я оправдывала его, хотя и не должна была.

Даже сейчас я понимаю, что стала бы искать ему оправдания. Твердила бы себе, что произошла какая-то ошибка, что это просто не мог быть он, если бы не его слова, которые могли принадлежать только ему.

Кто еще знал, что он называл меня «моя Лиззи»?

Кто еще смог бы так идеально изобразить его манеры?

Это был Амон – мой возлюбленный и мужчина, который разбил мне сердце.

Но отныне он станет для меня лишь горьким сожалением и разочарованием.

Моим... врагом.

Не знаю, как долго сижу в ванне. Кажется, при мыслях о нем я могу выплакать целое море слез, и сколько бы ни пыталась успокоиться, они все текут и текут.

Я плачу.

Я плачу, плачу и плачу до тех пор, пока мое сердце не разбивается, а душа не раскалывается на части.

Я плачу до тех пор, пока не чувствую, что готова навсегда оставить его в прошлом.

Когда вода становится холодной, я наконец вылезаю из ванны.

Хватаю полотенце, вытираюсь и оборачиваю его вокруг тела, прежде чем выйти из ванной.

Открыв дверь, я сталкиваюсь лицом к лицу с последним человеком, которого хочу сейчас видеть.

Калеб.

Его лицо искажено болью и беспокойством.

– Ч-что ты здесь делаешь? – шепчу я.

А когда делаю шаг вперед, спотыкаюсь о дверной порог.

Я взмахиваю руками и не успеваю опомниться, как уже сижу на полу, а размотанное полотенце валяется рядом со мной.

Мои колени разведены, а я опираюсь на локти, стараясь удержать равновесие.

И я... совершенно голая.

Калеб бормочет ругательства себе под нос и поднимает меня на руки, чтобы осторожно уложить на кровать.

– Я... – Сглатываю и снова пытаюсь что-то сказать, но на ум ничего путного не приходит.

Могу лишь смотреть на него. Он такой сильный. Такой надежный. Такой чертовски красивый.

На глаза наворачиваются слезы, и я громко всхлипываю, снова начиная рыдать.

– Ш-ш-ш. – Калеб прижимает меня к груди. – Что случилось? – шепчет он мне в волосы и отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Я... я... – Кусаю губы, а слезы все еще текут по щекам. – Мне грустно, – в конце концов говорю я.

Слова даже для меня звучат глупо, а для него – тем более. Но он смотрит на меня с беспокойством и гораздо большей любовью, чем я заслуживаю.

Уж точно не после того, как целый час оплакивала другого мужчину.

– Почему? – тихо спрашивает он.

Я качаю головой, не в силах ему ответить.

– Ах, родная, – нежно воркует он, заправляя мокрые пряди мне за уши, и наклоняется вперед, чтобы поймать языком слезинку. – Теперь я здесь, – шепчет Калеб. – Я здесь, и я позабочусь о тебе, – добавляет он и покрывает мою щеку поцелуями от подбородка до скулы. Потом проделывает то же самое с другой щекой, ловя все еще падающие слезы и прогоняя мою печаль. – Все эти слезы, – хрипло говорит он. – Теперь они мои, не так ли?

Я невольно киваю, растворяясь в его взгляде. Рядом с ним мое прошлое словно перестает существовать.

Он кажется таким большим в моей маленькой комнате, занимает слишком много места, отчего я чувствую легкую тревогу. Но это быстро проходит.

Калеб настолько осторожен и нежен со мной, что я напрочь забываю о своей наготе. Могу думать лишь о его руке на спине, о медленных поглаживаниях, в чарующем успокоении которых я так отчаянно нуждалась.

Я подтягиваю колени к груди, сворачиваясь в комок. Калеб прижимается ко мне всем телом и заключает в свои объятия. Он снова целует мое лицо и слизывает слезы, поглощая каждую каплю моей душевной боли и превращая ее в нечто другое.

Во что-то...

– Калеб, – шепчу я и обхватываю его щеки ладонями, вглядываясь в глаза. – Поцелуй меня.

– Тебе никогда не нужно просить, родная, – отзывается он и тут же накрывает мои губы своими, заставляя меня открыться ему, впустить его и поделиться с ним всем, что есть во мне.

Я льну к нему, обвивая руками его шею, и мерно раскачиваюсь в его объятиях, стараясь вобрать в себя каждую частичку его тепла.

С каждым мгновением поцелуй становится все более неистовым и неконтролируемым, отражая все мои эмоции и эту необузданную потребность в нем – в его прикосновениях и в том особенном чувстве комфорта, что дарит только он один. Я хочу ощущать его руки, его большие ладони на своем теле. Хочу чувствовать его везде – просто чтобы забыться.

Просто чтобы снова стать цельной.

– Моя родная девочка, – шепчет Калеб мне в рот, продолжая покрывать поцелуями мои заплаканные щеки и покрасневшие глаза. Он благоговейно прижимает меня к себе и касается губами одного века, задерживаясь там на мгновение, прежде чем перейти к другому.

В его объятиях я чувствую себя в безопасности, словно мне больше не нужно думать о завтрашнем дне. Словно все тревоги внезапно исчезают.

Закончив целовать каждый сантиметр моего лица, Калеб спускается ниже, проводит губами по моей шее и слегка царапает кожу зубами.

Я же настолько теряюсь в море ощущений, в этом водовороте удовольствия, что мне уже все равно, как далеко все это зайдет.

Я просто отдаюсь ему.

Он прижимается ртом к пульсирующей жилке у меня на шее, всасывая кожу, и в то же мгновение накрывает ладонями мои груди. Его большие пальцы нежно ласкают уже затвердевшие соски.

У меня вырывается вздох, и я выгибаю спину ему навстречу, словно призывая его продолжать.

– Пожалуйста, – тихо стону я, ощущая его абсолютно везде.

Калеб спускается все ниже по моей шее, чередуя поцелуи, засосы и укусы, и я чувствую, как он заявляет на меня права. Его касания оставляют у меня на коже невидимые следы – словно неоспоримое доказательство того, что я принадлежу ему и только ему.

Потому что, что бы ни случилось в прошлом, в этой жизни я и правда принадлежу ему.

Только ему.

– Черт, любимая, ты меня убиваешь, – хрипит он, и его дыхание обжигает мою кожу.

Он ведет губами еще ниже, и не успеваю я опомниться, как Калеб захватывает один сосок и посасывает его, прежде чем слегка прикусить.

– Ах... – Я выгибаю спину навстречу его ласкам, поощряя его продолжать. Желание разливается внизу живота, и я чувствую между ног влагу. В мгновение ока забываю все свои принципы и желаю лишь одного: ощущать его губы, снова и снова. – Еще, пожалуйста, – бессвязно бормочу я, запуская пальцы в его волосы и притягивая ближе.

Он продолжает лизать и посасывать мои соски, его горячий рот несет мне погибель, и я чувствую, как внутри меня нарастает настоящая буря. Я теряю себя в его прикосновениях, в его ласках, в каждой частичке удовольствия, которое он пробуждает в теле.

– Я весь твой, родная, – говорит Калеб низким от страсти голосом. – Так же, как и ты вся моя?

Я восторженно киваю – все что угодно, лишь бы ощущать его касания и интимные поцелуи, дарующие истинный восторг.

– Я вся твоя, – соглашаюсь я, еще крепче прижимаясь к нему.

– Только это я и хочу слышать, – тихо бормочет он. – Что я единственный, кто может прикасаться к тебе.

Я тихо ахаю и подаюсь вперед, подставляя грудь под его ласки.

Он усмехается моему напору и, поцеловав в ложбинку, опускается еще ниже. Слегка приоткрыв рот, покрывает мой живот частыми легкими поцелуями.

Скользнув рукой между моих ног, он касается моей влажности и раздвигает складки двумя пальцами.

Продвигается все глубже и глубже, пока...

Мои глаза расширяются, когда я вспоминаю, что у меня только что начались месячные и я, вероятно, истекаю кровью.

– Постой, – пищу я, отталкивая его.

Калеб замирает и уверенно смотрит на меня, пронзая взглядом черных глаза и словно пригвождая к месту. Его губы растягиваются в озорной улыбке, и прежде чем я успеваю рассказать о месячных, он подносит к губам окровавленный палец и обсасывает его.

Я раскрываю глаза еще шире.

– Ты моя, родная. Целиком и полностью. А значит, это тоже мое.

Прикусив губу, я могу лишь кивнуть с замиранием сердца, не в силах вымолвить ни слова.

Неужели люди так поступают?

Не знаю, норма ли это – у меня слишком мало опыта, – но если он говорит, что его все устраивает...

Мои мысли вмиг улетучиваются, когда Калеб притягивает меня ближе к себе. Кладет ладони мне на ягодицы и раздвигает бедра так, чтобы поместиться между ними.

– Что...

Он припадает губами к моей плоти и целует меня там.

Сказать, что я шокирована непристойностью происходящего, – значит ничего не сказать. Но во мне не остается девичьей скромности, когда он проводит шершавой подушечкой пальца по чувствительному центру, нежно лаская его, пока я не начинаю извиваться в его руках.

– Ты такая влажная, родная. – Он обдувает горячим дыханием мои влажные складки, будоража все чувства. Его язык прижимается к моему лону, проникая внутрь короткими толчками, в то время как большой палец массирует чувствительный бутон. – Такая влажная для меня, – протяжно говорит Калеб, выпивая всю мою сущность.

Все это кажется мне упоительно греховным: он ласкает меня в тех местах, к которым я сама едва прикасалась раньше, целует и пробует на вкус столь интимным образом. Но больше всего меня поражает то, как сильно он наслаждается этим, словно мое удовольствие превращается в его удовольствие.

– Восхитительно, – хвалит он, не отрываясь от моего лона, и его голос вибрирует прямо во мне, отдаваясь дрожью в теле. Я выгибаюсь в его руках, невольно отвечая на каждое движение его рта. – Ты такая чертовски сладкая, Дарси, родная, – продолжает Калеб и делает паузу, чтобы вдохнуть мой запах.

Мое естество сжимается от каждого его поцелуя, каждого легкого касания языка, каждого влажного скольжения губ. Но это ничто по сравнению с гортанными звуками, что он издает, – звуками исключительно мужского удовлетворения, которые наполняют мои уши, пока он продолжает поглощать меня.

Он с упоением смакует смесь крови и моего возбуждения, вылизывая меня так, словно в жизни не пробовал лучшего блюда.

– Ты мое самое сладкое чудо, – стонет он, смакуя меня долгим поцелуем. – Мое маленькое невинное искушение, – продолжает Калеб, и его язык начинает дразняще скользить внутрь и обратно.

Он неспешно и умело распаляет меня, подводя к самому краю в этом томительном, мучительном танце, но от пути я получаю удовольствия больше, чем от финала.

Калеб слишком хорош, он читает мое тело как открытую книгу, обращает внимание на каждую маленькую мелочь и невысказанный сигнал, словно знает меня лучше, чем я сама.

– Ты моя прекрасная волшебница и грязная соблазнительница, не правда ли, родная? – нежно шепчет он.

– Да, – выдыхаю я. – Я буду такой, какой захочешь, – говорю ему в момент чистого безумия, когда откуда-то из глубины пробуждается новая Дарси.

– Хорошо, – мурлычет он, уткнувшись лицом между моих ног. Ощущения одновременно щекотные и приятные, и я не могу удержаться от смешка, который тут же переходит в стон.

И хотя поначалу мне было неловко от подобных ласк, вскоре я забываю о всяком стеснении, растворяясь в чистом наслаждении и в нем, позволяя ему быть проводником и хозяином моего тела.

– Это все мое, да, Дарси? Скажи мне, – хрипит он, поднимая голову и глядя на меня. – Пообещай мне, – требует он.

Сквозь полуприкрытые веки я вижу кровь у него на губах и подбородке.

И все же зрелище не вызывает у меня отвращения. Напротив, я лишь сладостно напрягаюсь, чувствуя, как внизу живота нарастает желание, пока из меня вытекает еще больше влаги. Есть что-то невероятно первобытное и сексуальное в том, как он пробует на вкус каждую частичку моей сущности: мое возбуждение и кровь моей жизни.

– Это все для тебя, – стону я, покачивая бедрами, чтобы заставить его продолжить ласки.

Не сводя с меня глаз, Калеб продолжает массировать бутон большим пальцем, то нежно лаская его, то интенсивно потирая, отчего каждая мышца в моем тела натягивается до предела и молит о столь долгожданной разрядке.

Дыхание учащается, и я понимаю, что теперь полностью в его власти.

– Ты прежде испытывала оргазм, любимая? – внезапно спрашивает Калеб и прижимается щетиной к внутренней стороне моего бедра, слегка царапая кожу, прежде чем нежно поцеловать ее. – Ты кончала наедине с собой?

Я качаю головой, и у него на лице появляется дьявольская ухмылка.

– Хорошая девочка. Все новое ты попробуешь со мной, Дарси. Отныне и навсегда, понимаешь?

Я тяжело сглатываю от нахлынувшей волны удовольствия и неуверенно киваю. Но стоит ему ускорить движения, как запрокидываю голову назад, открываю рот и начинаю стонать, повторяя его имя как самую сладкую и мучительную мелодию, снова и снова.

Удовольствие внутри меня продолжает расти, когда он снова припадает ртом к промежности, упоительно долго вылизывая меня, прежде чем обхватить губами бутон и сильно пососать его.

Он ведет ладонью ниже и нащупывает вход.

Вскоре он задает мерный темп, жадно лаская меня языком и одновременно двигая пальцем внутрь и наружу.

В голове становится совершенно пусто в ту же секунду, как каждый мускул в теле внезапно напрягается.

– Калеб... – выдыхаю я, когда оргазм обрушивается на меня, вознося на вершину блаженства, прежде чем, к сожалению, вернуть обратно на землю.

– Я здесь, – шепчет он, продолжая ласкать меня с такой жадностью, будто хочет поглотить целиком. – Я весь твой, Дарси, и никогда тебя не отпущу.

Он широким мазком проводит по лону, собирая в рот каждую каплю моего наслаждения и впитывая всю мою суть.

– Еще раз, – шепчет он. – Подари мне еще раз оргазм.

Я уже собираюсь сказать ему, что, вероятно, не смогу этого сделать, но Калеб вводит в меня еще один палец, медленно растягивая стенки. Когда он начинает двигать обоими пальцами, я ловлю себя на том, что громко кричу от удовольствия.

Закрыв глаза, вцепляюсь ему в волосы и выгибаюсь навстречу новым ощущениям. И он дарит мне их.

Боже, у него и правда получается.

– Проклятье, родная, ты такая горячая. Чертовски горячая. Кончи для меня, – требует он, ускоряя ритм. – Давай же, кончи мне на язык, Дарси. Отдайся мне, сладкая. Я хочу попробовать твою кровь, твое наслаждение – все, что делает тебя тобой.

В этот момент я перестаю контролировать свое тело, лишь отчаянно мечусь по подушке и сильнее вцепляюсь ему в волосы, пока меня не накрывает очередная волна удовольствия.

– Вот и все, родная. Отдай мне всю себя. Всю. Себя, – приказывает Калеб, и я подчиняюсь.

О да, я подчиняюсь.

Ощущения настолько сильны, что у меня сводит судорогой пальцы ног. Я с силой упираюсь пятками в матрас, дугой выгибаясь над кроватью и крепко сжимая его бедрами, не давая ему пошевелиться.

Наслаждение пульсирует в каждой клеточке тела.

И все благодаря ему.

Этому великолепному, самоотверженному мужчине передо мной.

Тело наполняется приятной истомой и расслабляется, глаза закрываются, а сознание медленно покидает меня. Сон овладевает мной, но сквозь туманную дымку чувствую, что он еще долго ласкает меня, испивая мою суть так, словно то, что скрыто у меня между ног, – самая сладчайшая амброзия.

Только когда по-настоящему насыщается, он поднимается, заключает меня в объятия и позволяет устроиться у него на груди как на подушке.

Той ночью, несмотря на душевную боль и разочарование, я спала лучше, чем когда-либо за свою жизнь. И я знаю почему.

Из-за него.

Иногда одни двери закрываются, только чтобы открылись другие. Путешествия заканчиваются, порождая начало для новых.

И Калеб Хейл – новая страница моей жизни.

Глава девятнадцатая

Январь 1791 г., Лондон, Великобритания

– Что ты узнала? Когда мы уезжаем из города? – спрашиваю я, когда Мэри наконец возвращается. Я велела ей разузнать все у прислуги. Уверена, кто-нибудь из них слышал, когда мама собирается отбыть обратно в Хавершем.

Мэри медленно качает головой.

– Ваша мать не планирует уезжать в ближайшее время, миледи, – со вздохом отвечает она.

– Но...

Я опускаю плечи в знак поражения и откидываюсь на спинку стула, уставившись в стену пустым, неподвижным взглядом.

– Возможно, вам стоит поговорить с ней... – любезно предлагает она.

– Нет. Спасибо, Мэри. На этом все. – Я слегка киваю ей.

Она все понимает и покидает комнаты, закрывая за собой дверь и оставляя меня в одиночестве.

Наедине с моими страданиями.

За те два месяца, прошедшие после нападения Амона на поместье Беркли, все погрузилось в хаос. К счастью, он спас Эмму и остальных невинных, находившихся в доме. Однако это не принесло утешения семье Беркли, которая до сих пор оплакивает смерть своего единственного сына.

Эмма, погрузившись в свое горе, вскоре перестала со мной общаться. Не то чтобы я ее винила. Она не знает всего, что случилось в ту ночь, как и истинную причину пожара. Она думает, что я проснулась от запаха дыма и каким-то образом вынесла ее.

Сначала я пыталась быть рядом, чтобы поддержать и помочь ей пережить боль, но все было напрасно. Я не просто чувствовала себя лгуньей, утешая ее в скорби по брату, тогда как сама приложила руку к его убийству. Но также видела, что ей нужно остаться одной и справиться со всем самостоятельно, поэтому не стала навязывать свое общество.

Когда она будет готова поговорить, я буду ждать здесь. Но боюсь, чувство вины, которое одолевает меня каждый раз при взгляде на нее, уже никогда не пройдет.

Газеты нарекли случившийся пожар несчастным случаем, и теперь весь свет скорбит о молодом виконте Беркли. Видимо, лишь немногие знали, насколько порочная душа скрывалась за его добродушным видом.

Я и сама никогда бы не подумала, что он может быть таким развращенным и мстить за то, в чем я совершенно не виновата.

Амон убил его из-за своей бессмысленной ревности.

У нас была всего одна минута, прежде чем он исчез, но я успела ясно выразить свою позицию: я не одобряю его методов и решений.

После этого Амон не стал задерживаться. Я едва отчитала его за учиненный им хаос, как он растворился в воздухе. Впрочем, как и всегда.

С тех пор он не возвращался.

И я теперь сожалею о своих словах.

В тот момент я была немного не в себе. Прямо у меня на глазах он убил четырех мужчин с помощью своих демонических способностей и совершенно не испытывал угрызений совести. Сказать, что я была слегка шокирована, – это не сказать ничего. Поэтому, возможно, мои слова прозвучали более едко, чем мне бы хотелось.

И все же я не теряла надежды, что он появится и выслушает меня.

Но... он не появился.

Тяжело вздохнув, я ставлю локоть на стол. Разочарование наполняет меня от осознания того, что мама точно не позволит нам вернуться в имение до самого лета, – да и тогда вряд ли.

Она решительно настроена найти мне подходящую партию. И хотя видела, как я потрясена пожаром и угасанием дружбы с Эммой, все равно продолжила свои абсурдные попытки выдать меня замуж.

И ее упорству надо отдать должное. Но хуже всего то, что она вынуждала меня посещать все балы и светские приемы, где знакомила с всевозможными завидными женихами в надежде, что я кому-нибудь приглянусь.

Разумеется, ничего не получалось.

Я не хочу выходить замуж ни сейчас, ни когда-либо в будущем.

Может, Амон и кровожадный демон, чудовище, как не стесняется называть его моя мать, но он все еще единственный, кто владеет моим сердцем.

Он принадлежит мне, а я – ему.

Сейчас и на веки веков.

На самом деле я уверена, что, если бы согласилась выйти за кого-то замуж, Амон позаботился бы о том, чтобы мой избранник не дожил до дня свадьбы. Если раньше я только подозревала, что его ревность переходит все границы, то после случившегося с виконтом Беркли укрепилась в своем мнении.

Я знаю, что Амон может рассвирепеть из-за любой мелочи, и именно поэтому ни с кем не танцевала на всех балах и званых вечерах, куда меня таскала мама. Порой мне страсть как хочется позлить его, но я бы никогда не рискнула жизнью невинного человека ради собственной забавы.

Вот они, все прелести романа с демоном.

Устав от жалости к себе, я беру чистый лист бумаги, макаю перо в чернильницу и пишу первые слова:

Дражайший Амон...

Я останавливаюсь, поджав губы. Даже не представляю, что хочу ему сказать.

«Извини, что так плохо отреагировала на убийство»? Звучит, мягко говоря, абсурдно.

Спасибо, что спас меня.

Так-то лучше. В конце концов, он правда спас мне жизнь.

И все же, когда пытаюсь продолжить письмо, не могу, хоть убейте, подобрать слов, чтобы попросить его вернуться – вернуться ко мне. В глубине души я уверена, что он не бросил меня. Не могу этого объяснить, просто чувствую. Но меня больше всего беспокоит то, что он мог решить, будто я ненавижу его, будто питаю к нему отвращение после того, как увидела его истинную суть, хотя это совсем не так.

Конечно, тогда я высказалась довольно резко, но не имела в виду ничего плохого.

Знаю, что по натуре он довольно дикий. Но это исключительно из-за демонических способностей.

Осмелюсь даже сказать, что мужчины, которых он убил, напоминали чудовищ больше, чем он когда-либо.

Может, он и демон. Но он мой демон.

Кончик пера касается бумаги, пока слова любви переполняют все мое существо. Я отбрасываю все лишние мысли и просто позволяю сердцу диктовать строки письма.

Дражайший Амон,

Спасибо, что спас меня.

И прости за мое неблагодарное поведение и резкие слова. Я была вне себя от страха и ужаса и, боюсь, была слишком несправедлива по отношению к тебе.

Я не осуждаю тебя за то, что ты сделал. Могу только радоваться, что ты появился так вовремя и защитил меня.

Прошло уже два месяца, а от тебя ничего не слышно.

Я скучаю по тебе.

Возможно, с моей стороны это неправильно, но я не могу заставить свое сердце перестать тосковать по тебе.

Ты показал мне свое истинное лицо – то, какие разрушения способен принести, – но знай одно: я тебя не боюсь.

Больше нет.

Я принимаю тебя таким, какой ты есть.

Для меня ты просто Амон.

Мой... Амон.

Навеки твоя,

Лиззи

Оставшись довольна результатом, я аккуратно складываю его и слегка сбрызгиваю ароматизированной водой.

Поднявшись из-за стола, подхожу к окну, открываю его и подготавливаю на выступе место, чтобы спрятать письмо. Я не совсем уверена, как он делает это, но ни секунды не сомневаюсь: он получит его. И, возможно, даже почтит меня своим присутствием.

Глупая улыбка появляется у меня на лице, и я подношу письмо к губам, оставляя на нем быстрый поцелуй, прежде чем положить на выступ.

Когда я уже собираюсь закрыть окно, внезапно замечаю, что перед нашим домом останавливается незнакомый экипаж. На нем нет узнаваемой эмблемы или герба, хотя он выглядит новым и явно дорогим. Я в замешательстве хмурю брови.

В такой час?

Короткий взгляд на часы на каминной полке подтверждает: в час ночи принимать посетителей совершенно неприлично.

Я прижимаюсь к стене, чтобы меня никто не увидел, и украдкой смотрю на людей, выходящих из кареты. Это два высоких джентльмена, которые внешностью, исходящей от них силой и самообладанием напоминают Амона.

Их сразу принимают в доме, и я в недоумении моргаю.

Как странно.

Я не доверяю матери в том, что касается Амона. Знаю, что она пойдет на все что угодно, лишь бы убить его – нейтрализовать, как бы она беспристрастно выразилась.

Любопытство берет надо мной верх, и я, быстро набросив на плечи шаль, осторожно открываю дверь в коридор. И делаю это как раз вовремя, чтобы услышать, как мать приветствует джентльменов и просит их пройти в кабинет моего покойного отца.

Благодаря многолетнему опыту слежки и подслушивания разговоров в доме я стараюсь ступать как можно тише, пока спускаюсь по лестнице.

Уже поздно, так что все, кроме камеристки матери, уже ушли спать.

Я благополучно добираюсь до лестничной площадки, избежав скрипучих половиц, и на цыпочках пробираюсь в заднюю часть дома, где находится кабинет.

Но, приблизившись к двери, обнаруживаю, что мама плотно закрыла ее за собой. Поэтому, как бы ни прижималась ухом к дереву, я не могу разобрать ни звука.

И это еще более странно, не так ли?

Зачем двум незнакомым мужчинам приходить к матери посреди ночи? Разве что по делам ковена.

Закрытая дверь меня не останавливает. Я надеваю тапочки и выхожу на улицу через вход для прислуги.

Огибаю дом, чтобы добраться до окна кабинета, и, заметив, что оно приоткрыто, улыбаюсь про себя. А если заберусь чуть выше, то смогу услышать абсолютно все.

К сожалению, мне ничего не видно, но, учитывая мое весьма щекотливое положение, я не собираюсь лишний раз рисковать. Наконец один из мужчин заговаривает. Мои глаза расширяются, когда я понимаю, что моя догадка верна: речь идет об Амоне.

– Святой Престол рассмотрел ваше прошение, леди Монтфорд, и мы здесь, чтобы дать вам наставление.

– Не думала, что пришлют именно вас, – нараспев произносит мама. – Но хорошо, что вы приехали. Как я уже отмечала в предыдущем письме, это наверняка тот же демон, о котором упоминал старейшина Амброзиус в своем отчете. Учитывая, сколько жизней он забрал больше тысячи лет назад, я бы сказала, что ситуация требует немедленного рассмотрения.

Больше тысячи лет назад?

Неужели Амон настолько стар? Брови невольно ползут вверх. Я никогда не спрашивала его о возрасте. Возможно, следовало бы.

– Вы были правы, миледи. И Верховная власть поручила нам поделиться с вами знаниями об этом... демоне, – говорит второй мужчина, хотя в его тоне слышится скептицизм. – Наша работа как демонологов состоит в изучении этих существ и составлении записей о них.

– Я рада, что Верховная власть серьезно отнеслась к моим словам, – отвечает Фиона. – Но почему бы нам не перейти к главному? Как вы собираетесь убить этого Амона? Я перепробовала уже все простые заклинания, которые старейшины прописали в кодексе, но ни одно из них на него не подействовало. Даже священный порох, который мы использовали, когда стреляли в него. Я посоветовалась с другими представителями ковена, и все они были в равной степени озадачены.

Один из мужчин откашливается.

– Амон не обычный демон, миледи. Старейшина Амброзиус не случайно называл его высшим. Его силы намного превосходят обычных темных сущностей, и вы не сможете победить его с помощью одного кодекса.

Я хмурюсь. Должно быть, он имеет в виду те запрещенные заклинания, для которых нужно собрать вместе все кодексы.

– Что вы можете рассказать о нем? – спрашивает Фиона, и ее голос дрожит.

– Первые упоминания о нем датированы примерно двумя тысячами лет назад, – произносит один из мужчин. – Судя по древним свиткам, Амон оказывал влияние на королей и императоров, время от времени выходя из тени. На самом деле у нас есть основания полагать, что он – прообраз древнеегипетского бога Амона.

– Боже милостивый, – выдыхает мама.

Мне и самой хочется вскрикнуть, но шуметь нельзя.

Древнеегипетский бог Амон? Но тогда это значит... Ему не одна тысяча лет, а многие тысячи.

Холод проникает под одежду. Шаль не защищает от промозглого ветра, задувающего на улице. Я изо всех заставляю себя стоять смирно и слушать, но тело восстает, и меня охватывает неконтролируемая дрожь.

Сделав глубокий вдох, я стараюсь не шуметь и крепче прижимаюсь к внешней стене.

– Неудивительно, что я не смогла даже навредить ему. Если он способен на такое... И представлять не хочу, что он мог бы сделать, добравшись до моей дочери.

– Мы здесь, чтобы этого не случилось, леди Монтфорд. И мы пришли не с пустыми руками.

Из комнаты доносится какой-то шум, но я боюсь, что если попытаюсь заглянуть в окно, то меня заметят.

– Это... – В голосе матери звучит благоговейный трепет, что лишь сильнее разжигает мое любопытство.

– Меч, выкованный из священного металла – родия. Это чрезвычайно редкий металл, и я призываю вас быть предельно осторожными в обращении с ним, – объясняет один из мужчин.

И этого достаточно, чтобы мой интерес резко подскочил. Я кладу руки на подоконник и медленно приподнимаюсь – ровно настолько, чтобы увидеть фигуры двух мужчин и матери, склонившихся над мечом.

Я успеваю разглядеть только яркий отблеск металла, прежде чем мне снова приходится пригнуться. Пальцы онемели от холода, и я едва могу держаться. А если попытаюсь уцепиться за выступ, то могу поскользнуться и упасть, привлекая к себе внимание, чего мне хочется меньше всего на свете.

Зубы уже начинают стучать, и я зажимаю ладонью рот, пытаясь взять себя в руки и снова сосредоточиться на разговоре.

– Хотите сказать, что меч может его убить? – спрашивает мама.

– Ничто не может серьезно ранить Амона, не говоря уже о том, чтобы убить. Но в сочетании с заклинаниями старейшин меч должен сработать.

– Не волнуйтесь. Некоторые семьи уже осведомлены, и я постараюсь убедить остальных. Он больше не сбежит, – заявляет Фиона.

– Мы целиком и полностью доверяем вам, леди Монтфорд.

– Кроме того, мне удалось подыскать мужа для моей дочери. Как вы и просили в письме. Но вы уверены, что это удержит его от дальнейшего преследования? Я...

Что?

Она нашла мне мужа?

Сердце бьется быстрее от зарождающихся в нем шока и страха.

Когда она успела и почему не сообщила мне?

Но потом меня осеняет, что мама бы хранила все в секрете до самого последнего момента, лишь бы свадьба прошла гладко, а я не запротестовала.

В конце концов, хоть я и делала вид, что Амон мне совершенно безразличен, она знает, что я не стремлюсь выйти замуж за незнакомца. А ей нужно только это.

Теперь...

Мое тело содрогается от дрожи, но я сжимаю губы в тонкую линию, преисполненная решимости сделать все возможное, чтобы предотвратить этот брак.

– Мы абсолютно уверены. Как только ваша дочь выйдет замуж за другого, Амон больше не будет иметь на нее прав, – уверяет мужчина.

Так вот откуда у моей матери эта навязчивая идея о том, что только брак поможет скрыть пульсацию родимого пятна. Эти двое мужчин вбили ей в голову, что единственный способ обуздать энергию метки – это выдать меня замуж за кого-нибудь другого.

Они втроем продолжают разрабатывать план и, как я и предполагала, хотят использовать меня в качестве приманки, после того как моя мать заручится поддержкой остальных семей.

С помощью меча и древних заклинаний они лишь надеются нейтрализовать Амона, что говорит мне о том, насколько он могуществен.

Похоже, моя мать не единственная желает изловить Амона. Эти джентльмены и Верховная власть тоже за ним охотятся.

Боже, Амон, что же ты натворил?

Мои ноги и руки совсем окоченели от холода. Настолько, что я почти перестала контролировать свои движения.

Я пытаюсь отойти от окна, чтобы вернуться в дом, но всего через несколько шагов ногу сводит судорогой.

Проковыляв еще немного, я теряю равновесие и падаю лицом вниз на ледяную землю.

Но, как ни пытаюсь сдержаться, крик боли все равно срывается с губ.

– Что это было? – внезапно спрашивает один из мужчин.

– Что? Я ничего не слышала, – отзывается мама.

– Проверьте окно, – предлагает другой.

Я начинаю растирать икру, чтобы подняться. Хоть и понимаю, что в этом нет смысла, – меня вот-вот поймают. Ни за что на свете мне не вернуться в дом незамеченной. А если эти люди тоже обладают магической силой, тогда...

Страх нарастает в груди, а нога все так же пульсирует от боли.

Секунды идут, пока мужчины подходят ближе к окну.

Но не успеваю я опомниться, как сильные руки заключают меня в не менее крепкие объятия.

Я растерянно моргаю.

В одно мгновение я лежу на промерзшей земле, пытаясь пошевелить онемевшими конечностями, а в следующее – уже сижу в роскошной комнате. В камине разгорается огонь, и его тепло окутывает меня.

Столь внезапная смена обстановки напугала бы кого угодно, но не меня.

Его прикосновения обжигают мою замерзшую кожу, а дымный запах проникает в ноздри.

Я точно знаю, кто это.

Как и то, что он всегда приходит в трудную минуту.

– Амон, – шепчу я, пока он несет меня к большой кровати с мягким изголовьем. – Ты пришел за мной.

Ничего не ответив, он просто сажает меня на край постели и накидывает мне на плечи толстое одеяло. Я плотнее закутываюсь в него, растворяясь в тепле.

Амон отступает на шаг и внимательно изучает меня.

На нем свободная шелковая рубаха, наполовину расстегнутая на груди, и черные брюки. Белоснежные волосы струятся по спине и в свете камина кажутся серебристыми.

Медленно подняв взгляд, я вглядываюсь в черты его лица, от неземной красоты которого у меня сжимается сердце. У него волевая, мужественная челюсть, точеные острые скулы – сочетание красоты и опасности, от которого каждый раз захватывает дух. А его глаза... Светлые, почти белые глаза, которые словно оживают, когда он смотрит на меня.

Как сейчас.

Амон осматривает меня с головы до ног, и при виде моего плачевного состояния его челюсть дергается.

– Ты ранена, – коротко говорит он.

Из-за мороза у меня настолько онемели конечности, что я не чувствую ничего, кроме тупой боли, отдающейся по всему телу.

Только когда он опускается передо мной и кладет руки мне на колени, я замечаю уродливые синяки, оставшиеся от падения.

– Ничего страшного. – Натянуто улыбаюсь. – Я их даже не чувствую.

– Но я вижу их, – возражает он, одарив меня непреклонным взглядом. – Ты не должна страдать, моя Лиззи. Только не под моим присмотром.

– Я упала в твое отсутствие. – Приподнимаю бровь, глядя на него.

В конце концов, именно он пропадал два месяца.

– Я всегда присматриваю за тобой, – медленно произносит он, чтобы донести до меня смысл каждого слова.

– Как...

– Ты этого не видишь, но я всегда наблюдаю за тобой, Лиззи. Я всегда рядом.

– Почему? – хмурюсь я. – Почему ты не приходил ко мне? – удрученно спрашиваю я.

Все это время я тосковала по нему, мечтала увидеться, а он месяцами просто игнорировал меня?

– Это сложно объяснить. – Он вздыхает.

– Тогда не усложняй все еще больше, пожалуйста. Помоги мне понять, – мягко прошу я и кладу руки ему на плечи, заставляя его замереть. – Ты всегда даешь мне расплывчатые ответы и объяснения, а потом ждешь, что я приму все без каких-либо вопросов. Но я так не могу, Амон. – Прижимаю ладонь к его щеке и поглаживаю большим пальцем мраморную кожу. – Я знаю твою истинную натуру, но не избегаю тебя. Видела, на что ты способен, но не сбежала. Я все еще здесь. Ты можешь рассказать мне все, что бы ни скрывал. Это не изменит моих чувств к тебе. Но мне нужно знать правду.

Амон смотрит на меня с пугающей напряженностью. Затем медленно берет мою руку и подносит к своим губам, чтобы оставить обжигающий поцелуй.

– Ты хочешь знать правду?

Я киваю.

– Я был в ужасе, – признается он охрипшим голосом. – После того как ты назвала меня чудовищем, я боялся снова встретиться с тобой. Просто хотел дать тебе немного времени смириться со всем.

Я слышу в его голосе неподдельные эмоции, пока он раскрывает передо мной душу и показывает свою слабость. Этот мужчина, этот могущественный сильный мужчина боялся, что я подумаю о нем.

Не знаю почему, но от его признания мое сердце на мгновение замирает в груди, а потом начинает биться сильнее, чем когда-либо прежде, – и все из-за него. Из-за чувств к нему.

Не сводя с меня глаз, Амон материализует какую-то мазь и начинает нежно наносить ее на мои ссадины. Закончив, он бережно перевязывает каждую рану, словно имеет большой опыт в подобных вещах.

– Я здесь, – шепчу я. – И никуда не уйду, Амон. Если ты хочешь меня, то я твоя, – добавляю я, прекрасно понимая, какую огромную власть над собой передаю ему вместе с этими словами. И все же, произнося их вслух, я знаю, что они правдивы, – знаю всей своей душой.

С самой первой встречи я чувствовала эту странную связь между нами – необъяснимое притяжение, которое сбивало с толку и лишало рассудка. Он околдовал меня своим присутствием еще до того, как соблазнил речами. Его порочная притягательность словно пробудила мое тело ото сна и заставила сердце петь от каждого действия, каждого доказательства его преданности.

Возможно, это безумие – чистое, неподдельное безумие.

Но я почему-то уверена, что он так же сильно ощущает эту связь.

– Я с самого начала пытался найти способ, чтобы мы могли быть вместе, моя Лиззи, – выдыхает Амон и наклоняется, чтобы поцеловать сначала одно мое колено, потом другое. – И я как никогда близок к этому.

– И? – спрашиваю я, облизывая губы.

– Расскажу подробнее за ужином. – Он одаривает меня улыбкой. – Нам многое нужно обсудить. Но сначала скажи, ты согрелась? Тебе еще что-нибудь нужно?

Я качаю головой, с любопытством наблюдая за ним.

В нем пугающим образом сочетаются две противоположности: нежный и милый Амон, которого я знаю, и кровожадный монстр, которого видела всего однажды. Словно в одном теле уживаются две разные сущности. Подумав об этом, я перевожу взгляд на него.

Амон медленно качает головой, а на губах его играет задорная улыбка.

– Нет, Лиззи. В меня никто не вселился. Это моя истинная сущность. Убийца, – шепчет он, а затем подается вперед и касается губами моей щеки, прежде чем скользнуть к уху и слегка прикусить мочку. – И возлюбленный. Это все я, любимая. Ты не можешь получить одного без другого.

– И я хочу тебя, – говорю ему со всей страстью, на которую способна. – Настоящего тебя, Амон.

Его губы расплываются в довольной улыбке, и не успеваю я опомниться, как мы оказываемся в другой комнате.

– Что... что это? – с благоговейным трепетом спрашиваю я, осматриваясь по сторонам и замечая многочисленные вешалки с платьями и роскошными мехами. Дальняя стена заполнена шкатулками с ювелирными украшениями, в которых сверкают россыпи бриллиантов, жемчуга и другие драгоценные камни. Все это наверняка стоит целое состояние.

Но тут восхищение сменяется отвратительной завистью, которая поднимается во мне.

Чья это комната? Чья одежда?

– Это все твое, любимая, – шепчет Амон, снова заметив перемену в моем настроении. – Я купил их для тебя.

– Для... меня? – Я удивленно моргаю.

– Выбери что-нибудь особенное для сегодняшнего вечера. Я украду тебя до рассвета. – Он отступает на шаг, позволяя мне пройтись по комнате.

– Но... как? – бормочу я себе под нос, все еще ошеломленная нарядами и тем фактом, что он купил все это для меня.

– Это не последний сюрприз, – усмехается Амон. – Ночь только начинается, любовь моя. Возьмем от нее все.

Энергично кивнув, я обращаю все свое внимание на новый гардероб и рассматриваю одежду, которую он подобрал для меня. Я невольно улыбаюсь, представляя, как Амон во всем его пугающем величии ходит по магазинам женской одежды и перебирает цвета и фасоны в поисках идеального наряда.

В комнате, должно быть, не меньше сотни платьев на все случаи жизни.

Подбирая вечерний туалет, я ориентируюсь исключительно на цвет, поскольку все вещи здесь изысканные и высокого качества.

– Амон? – Я наклоняю голову, глядя на него.

Он стоит посреди комнаты, заложив руки за спину и расставив ноги. Даже в его позе ощущается мощь и выправка воина. Услышав свое имя, он тут же поворачивает голову в мою сторону.

– Какой твой любимый цвет?

– Мой? – озадаченно переспрашивает он, уставившись в пол.

Я киваю, сдерживая улыбку.

– Красный. А что?

– Значит, красное, – заявляю я и беру платье винного оттенка.

У нас впереди целая ночь – целая ночь, чтобы соблазнить его и заставить прикоснуться ко мне. В конце концов, сколько раз я мечтала об этом за последние месяцы? Особенно после того поцелуя, который оставил меня неудовлетворенной, вынудив желать большего.

– Полагаю, ты не оставишь меня одну? – Я вопросительно вскидываю бровь, показывая ему выбранное платье на вечер.

– Тебе понадобится камеристка, Лиззи. А я самый услужливый мужчина на земле. Вот увидишь, эти руки способны на очень многое, – отвечает Амон и кладет ладони мне на плечи, едва касаясь кожи кончиками пальцев.

Я невольно ахаю, когда поток воздуха со свистом окутывает меня, нежно лаская кожу во всех нужных местах, в самых сокровенных уголках.

– Негодяй, – игриво обвиняю я, глядя на свое внезапно обнажившееся тело. – Руки тебе не так уж и нужны.

Несмотря на то что я никогда прежде не раздевалась перед мужчиной, я не испытываю стеснения. Напротив, остатки моей скромности испаряются без следа, когда я вижу, с каким неприкрытым голодом Амон смотрит на меня.

Он кружит вокруг меня, словно хищник перед жертвой, и его ноздри раздуваются, пока он осматривает мое тело.

Кожа покрывается мурашками, то ли от легкого ветерка, то ли от его испытующего взгляда, не знаю.

– Ах, Лиззи, моя Лиззи, скоро ты увидишь, на что способны мои руки, – смеется он, останавливаясь позади меня. Обжигающее дыхание касается моего затылка, а его близость опьяняет настолько, что начинает кружиться голова, словно я выпила много вина.

– Чего же ты ждешь? – спрашиваю я, прижимаясь к нему всем телом.

Его губы приоткрываются, а дыхание учащается. Но стоит мне только подумать, что вот-вот почувствую столь долгожданное прикосновение, как Амон просто отступает. Быстрыми движениями помогает мне надеть платье и зашнуровывает его на спине. Его пальцы то и дело касаются обнаженной кожи, срывая с моих губ тихие вздохи, и я представляю, что он передумал.

Но потом, оказавшись полностью одетой, я запоздало понимаю, что все это было частью его плана.

И хотя сперва я надеялась обольстить его своим нагим телом, играя на пылавшем в его глазах желании, но в итоге это он соблазнил меня. По моему лицу разливается румянец, а сердце бьется быстрее всякий раз, когда он приближается.

Я поворачиваюсь к нему лицом и прищуриваюсь.

– Соблазнение – это не только лишь физическая близость, – говорит Амон с понимающей ухмылкой. – Соблазнение – это прежде всего предвкушение, моя Лиззи. Когда гадаешь, перерастет ли невесомое прикосновение в нечто большее. – Он делает паузу, поглаживая мою щеку тыльной стороной ладони. – Соблазнение – это когда есть намерение, но нет уверенности. Все дело в эффекте неожиданности.

У меня перехватывает дыхание, и я тону в его глазах.

К моему удивлению, Амон снова исчезает, но через мгновение появляется у меня за спиной.

Холодный металл касается кожи, когда он застегивает ожерелье на моей шее.

– Прекрасное украшение для прекрасной леди, – шепчет он мне на ухо, нежно целуя в лопатку.

Я слишком потрясена происходящим, чтобы подобрать хоть какой-то ответ, и могу лишь благоговейно смотреть перед собой.

В Амоне есть нечто такое, что выходит за рамки его странных способностей. Может, все дело в манере держаться так, словно он хранитель древних знаний. Может, в игре эмоций на лице – боли и одиночества, искажающих его черты, прежде чем он вспоминает, что должен натянуть маску беззаботности.

Но правда в том, что при всей глубине моих чувств я почти ничего о нем не знаю. Мне отчаянно хочется узнать его получше, но этого не случится, пока он сам не решит, что я к этому готова.

Именно он задает темп наших отношений.

И все же, несмотря на то что он полностью контролирует ситуацию и меня саму, я точно знаю: каждое движение, даже самое незначительное, он совершает только после того, как тщательно все взвесит, – после того, как прочитает меня словно открытую книгу.

– Пойдем?

– У меня вопрос, Амон. Ответь честно, и я пойду куда ты захочешь. – Я внезапно поворачиваюсь к нему.

Его глаза загораются, и он пристально смотрит на меня в ожидании.

– Это ты убил ту девушку? С таким же родимым пятном, как у меня? Ты правда сделал то, в чем тебя обвиняют моя мать и ковен?

Амон моргает. Медленно.

– А ты что об этом думаешь, Лиззи? – Какой провокационный вопрос. – Как думаешь, я сделал это?

– Нет, – шепчу я. – Не знаю откуда, но я уверена, что ты бы никогда так не поступил. И я верю, что ты со мной не из-за этой метки, – говорю я, прижимая его руку к своему сердцу. Жар его ладони проникает сквозь обнаженную кожу, и я невольно вздрагиваю.

– Доверяй своей интуиции. Всегда. – Амон натянуто улыбается. – Возможно, я не смогу рассказать тебе всего, но помни одно: я действую исключительно в твоих интересах. – Он ненадолго замолкает. – И отвечая на твой вопрос – нет. Я не убивал ее и не охочусь за меткой – твоей меткой. На самом деле ковен не имеет ни малейшего представления о том, что она значит и как появилась на свет...

– А ты имеешь?

Он кивает, обжигая меня взглядом.

– Спасибо, что сказал мне. – Я улыбаюсь и целую костяшки его пальцев.

– Даже если весь мир ненавидит меня, даже если презирает, пока у меня есть твоя любовь и уважение, ничто не имеет значения. Пускай все считают меня врагом, Лиззи. Мне более чем достаточно одной твоей любви. Я уже говорил, – хрипло мурлычет он, – я могу быть плохим с остальными. Но с тобой, только с тобой, я всегда буду хорошим.

Ответить я не успеваю, потому что перед нами открываются двойные двери. Я беру Амона под руку, и он ведет меня через небольшую приемную, прежде чем мы оказываемся в коридоре. Похоже, на этот раз он решил отказаться от телепортации.

Все кругом залито светом. Повсюду расставлены свечи, и я точно могу сказать, что он не экономил.

Чем дальше мы идем, тем больше я поражаюсь невероятным размерам этого места. Особенно когда мы подходим к лестнице, с вершины которой открывается вид на холл, ведущий, похоже, в обеденную залу.

При виде свисающей с потолка хрустальной люстры я задаюсь вопросом, как же в ней меняют свечи. Впрочем, мы ведь говорим об Амоне. Само собой, он сможет их заменить – возможно, всего одним щелчком пальцев.

– Где мы, Амон? Здесь просто потрясающе! – восклицаю я, пока мы медленно спускаемся по лестнице.

– Тебе нравится? – Он улыбается, довольный моей похвалой.

– Нравится? Я в полном восторге!

Я посетила множество балов и званых приемов в самых роскошных поместьях Англии, но не могу припомнить, чтобы когда-либо видела нечто настолько великолепное.

И мое мнение только укрепляется, когда мы попадаем в обеденную залу.

Залитая светом свечей, она резко контрастирует с ночной темнотой за окнами.

Зала украшена древнегреческими орнаментами, среди которых выделяется позолоченная мебель в духе эпохи Людовика XIV.

– Должно быть, это обошлось тебе в целое состояние, – шепчу я, замечая работы известных художников.

– Оно того стоило, – усмехается Амон. – Я сделал это для тебя.

Я останавливаюсь и впиваюсь ногтями в его ладонь.

Просто стою, моргая в замешательстве.

– Для... меня? – переспрашиваю тихим голосом, опасаясь, что неправильно его поняла.

– Я построил это место для тебя, любовь моя, – подтверждает он. – И обставил его так, чтобы тебе понравилось.

– Но как... когда... – бормочу я, не в силах найти подходящие слова.

Каждая деталь здесь кричит о безупречном качестве и о том, что хозяин не скупился на материалы. На создание всего должны были уйти годы. Как Амон успел закончить все так быстро?

– Я ждал тебя очень долго, – грустно улыбается он. – Когда в твоем распоряжении целая вечность, ты посвящаешь ее совершенствованию.

Амон подводит меня к большому обеденному столу и выдвигает стул. Затем направляется к другой стороне, но я хватаю его за рукав, останавливая.

Он вопросительно приподнимает брови, глядя на меня. Я медленно качаю головой и прикусываю губу.

– Останься, – шепчу я.

Не хочу, чтобы он сидел напротив меня – так невыносимо далеко. Впервые за целую вечность мы находились вдвоем, и я хочу, чтобы он был рядом, хочу чувствовать тепло его тела и слышать глубокий низкий голос, эхом отдающийся внутри меня.

– Как пожелаешь, – кивает Амон, устраиваясь рядом, и я замечаю у него на губах легкую улыбку.

Ему тоже нравится такая близость.

Стол уже сервирован, но еды еще нет. И только я собираюсь спросить, не нанял ли он слуг, как блюда появляются словно из ниоткуда.

Что ж, вот и ответ. Похоже, этой ночью мы и правда останемся одни.

– Как это работает? Как ты призываешь вещи из ниоткуда? – спрашиваю я, глядя, как он отрезает кусочек стейка и кладет его мне на тарелку.

– Они не появляются из ниоткуда, – усмехается он. – Я не настолько силен. Я просто призываю то, о чем знаю, с чем уже взаимодействовал прежде.

– А если, скажем, я попрошу пирог, ты сможешь его достать?

Амон качает головой.

– Я могу перемещать только те вещи, к которым прикасался или расположение которых знаю.

Я задумчиво киваю. В этом есть смысл.

– Что еще ты умеешь? – в нетерпении спрашиваю я.

После того как он открыл мне свою истинную натуру, мы так и не поговорили об этом.

– Как ты превратил руку в острое лезвие, чтобы убить того человека? И что насчет внушения? О, и чтения мыслей. – Вопросы вырываются один за другим.

У меня было достаточно времени, чтобы обдумать все, что я хочу знать о нем, – все увлекательные стороны его загадочной натуры.

Амон посмеивается над моим энтузиазмом.

– Ты очаровательна, – делает он комплимент.

Не знаю, от волнения или от его сладких речей, но я чувствую, как краснею. Амон тоже это замечает, потому что его глаза внезапно темнеют и он опускает взгляд с моего лица на смелое декольте и округлые формы груди.

Амон тут же откашливается и отворачивается.

– Мои способности в основном нацелены на сражения, но я научился использовать их и в других целях. К примеру, телепортация, о которой ты говорила, дарует мне невероятную скорость в бою.

Мои глаза расширяются, когда смысл его слов доходит до меня. Сражения?

– Ты был солдатом?

Он кивает.

– Я машина для убийства, любовь моя. И был создан лишь для того, чтобы убивать и истреблять, – отвечает Амон, поднимая правую руку, и под моим пристальным взглядом она превращается в острое лезвие. – Мои умственные способности тоже являются оружием, – горько улыбается он. – Для допросов, – поясняет он. – Но я не родился таким могущественным. Я тренировался веками, чтобы достичь того уровня мастерства, которым владею сейчас.

Он держится весьма непринужденно, но я прекрасно понимаю, что ему не нравится рассказывать об этой стороне своей жизни. Поэтому теперь, узнав хоть что-то, я решаю не углубляться в подробности.

– Ты всегда читаешь мои мысли? – Я облизываю губы, с тревогой ожидая ответ. Знает ли он о моих чувствах, о том, что мысли о нем буквально переполняют мой разум? Что я одержима им с первой нашей встречи?

– Не всегда, – отвечает он печальным тоном. – Я могу делать это, только если достаточно сосредоточусь, но некоторые мысли звучат громче остальных. Точно так же, как у одних людей ментальная защита лучше, чем у других, – объясняет он. – В твоем случае я могу прочесть только самые громкие мысли, но не все.

– И слава богу, – шепчу я и с облегчением выдыхаю.

Амон смеется, запрокинув голову.

– Ах, моя дорогая Лиззи, что же такого ты прячешь в своей милой головке, чем не хочешь поделиться со мной?

Он задорно улыбается. Никогда прежде не видела его таким довольным и расслабленным.

Раньше он всегда был напряжен, натянут, словно тетива. И хотя меня привлекает излучаемый им магнетизм, когда он являет свою воинственную натуру, я не могу сдержать трепета при виде этой прекрасной картины.

Он такой жизнерадостный. Беззаботный. Просто дух захватывает.

Он... словно чувствует себя как дома.

– Может, я поделюсь своими секретами, если будешь хорошим мальчиком. – Я игриво подмигиваю ему.

Амон заливается громким смехом.

– Проклятье, как же мне хочется провести так целую вечность. Ты. Я. – Он замолкает, поймав мой взгляд. – Мы. Навсегда. Как тебе такая идея, моя Лиззи? – хрипло спрашивает он.

– Возможно, тебе придется меня убедить, – дерзко отвечаю я. – А это правда, что ты бессмертен?

Он усмехается.

– В каком-то смысле. Но это не значит, что я неуязвим. Меня можно смертельно ранить, но мне отмерено очень, очень много времени на жизнь.

Вид сверкающего меча вспыхивает в сознании.

– Родий, – шепчу я.

Его глаза расширяются от тревоги.

– К моей матери приходили двое мужчин, и они передали ей меч, чтобы она могла убить тебя. По их словам, он выкован из родия – единственного металла, который может причинить тебе вред.

Амон делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

– Я знаю, о ком ты говоришь. Да. Родий и правда способен меня убить, – подтверждает он, а потом объясняет, что убить его может только удар в сердце, нанесенный оружием из чистого родия. Все остальное только ранит его, но не смертельно.

И то, что он так подробно рассказывает, как его убить, означает лишь одно: он безоговорочно мне доверяет. Осознание этого согревает мое сердце.

– Так ты не боишься? – спрашиваю я, прикусывая губу.

Он издает сухой смешок.

– Эти двое уже давно преследуют меня. В прошлый раз у них не вышло поймать меня, и вряд ли получится теперь.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

– А что насчет совета о замужестве? Они практически приказали матери выдать меня замуж, потому что... – Я на мгновение замолкаю, но потом добавляю, заливаясь краской: – Если приму семя своего мужа, ты перестанешь охотиться за мной – или, скорее, за моей меткой.

В тот момент, когда он слышит мои слова, температура в комнате понижается. Его глаза меняют цвет: из светло-голубых они становятся темно-красными, а затем совершенно черными.

– Ничто не удержит меня вдали от тебя, Лиззи. Но это определенно вывело бы меня из себя. А когда я зол, – он обнажает зубы в хищном оскале, – мало кто выживает.

– Значит, это неправда?

Амон качает головой.

– Они полагают, что если к тебе прикоснется кто-то другой, то я откажусь от своих прав на тебя, но это ошибочно по трем причинам, – говорит он как ни в чем не бывало и поднимает три пальца. – Во-первых, ты моя. Безо всяких условий или требований. Просто моя.

От его слов мое сердце наполняется теплом, и я лишь киваю в знак согласия.

– Во-вторых, ни один мужчина никогда не приблизится к тебе настолько близко, чтобы коснуться хоть пальцем.

Я закатываю глаза. Еще не забыла его маленькую выходку с виконтом Беркли. Неужели ему в самом деле нужно было уродовать мужчину только за то, что он станцевал со мной?

– А в-третьих, – высокомерно ухмыляется Амон, – ты бы никогда не позволила другому мужчине прикоснуться к тебе.

Мои брови взлетают вверх.

– Как самонадеянно с твоей стороны, – с вызовом говорю я.

– Я бы назвал это уверенностью, – усмехается он. – Но это ведь правда, не так ли, моя Лиззи? Разве ты испытывала хоть что-нибудь к другому мужчине?

Я ничего не отвечаю и просто отвожу взгляд. В этом он прав. Я никогда не испытывала ни малейшего чувства к другому мужчине. Но не собираюсь раздувать и без того огромное эго Амона.

– Тогда тебе следует знать, что моя мать, по ее словам, уже нашла мне мужа, – добавляю я нарочито небрежным тоном, наблюдая за ним краем глаза.

Но он никак не реагирует. И не впадает в ярость, как я ожидала.

– Конечно, она это сделала, – просто отвечает он, вальяжно откидываясь на спинку стула.

Он не сводит с меня взгляда, слегка приподняв уголки губ, и это говорит мне обо всем, что нужно знать.

– Ты приложил к этому руку, – обвиняю я. – Точно, я же вижу. Что ты сделал? Убил бедолагу? Отправил его в колонии?

Его улыбка становится еще шире.

– Открою тебе маленький секрет. – Амон наклоняется и шепчет мне: – Мы и сами в колониях.

– Что? – вскрикиваю я.

Прежде чем он успевает меня остановить, я отодвигаю стул, встаю из-за стола и направляюсь прямиком к выходу.

Открываю дверь, и передо мной предстает совершенно незнакомый вид. Мы находимся на холме, у подножия которого раскинулось что-то похожее на деревню.

– Здесь будет наш дом, Лиззи, – шепчет он мне на ухо. – Вдали от всех, кто против нас. Подальше от всего мира.

– Ты... Где мы? – Я тяжело сглатываю, борясь с паникой, которая начинает охватывать меня.

– В Северном Массачусетсе. Твоем новом доме.

– Но... как? Я не понимаю, – бормочу я, повернувшись к нему лицом.

Амон берет меня за руку, закрывает дверь и ведет обратно к обеденному столу.

Усадив меня на стул, он накладывает на мою тарелку еще еды и уговаривает меня поесть, а сам начинает излагать свой план.

– Я знаю, что ты любишь свою семью. И, несмотря на все их попытки выследить меня и разлучить нас, я не причиню им вреда. Пока они любят тебя, пока не вредят тебе, клянусь, что никогда и пальцем их не трону, Лиззи.

Искренность в его голосе не вызывает сомнений. И я всецело верю, что он никогда не причинит им вреда.

– Наверное, ты гадаешь, почему я так долго отсутствовал. На самом деле все это время я воплощал в жизнь план, который позволит нам быть вместе, не вступая в борьбу с твоей семьей или ковеном. Мы сможем быть вместе, только я и ты.

– Но, – я поджимаю губы, – ты же... бессмертен. – Как мы сможем быть вместе, если я рано или поздно состарюсь и умру, а он просто...

– Нет, – рычит Амон. – Даже не думай об этом. Я уже сказал тебе, что обо всем позабочусь, и я не шучу, Лиззи. Ты больше никогда не умрешь у меня на руках, – решительно говорит он.

– Расскажи мне, Амон. Все по порядку.

– Я знал, что твоя мать ищет тебе мужа, и вместо того чтобы бороться с этим, решил сыграть в ее игру. Ты в самом деле выйдешь замуж. – Он делает паузу. – За меня.

Мои глаза расширяются.

– Что?

– Разумеется, твоя семья и все остальные будут думать, что ты выходишь за человека, которого выбрала твоя мать. Но это не так. – Амон объясняет, что он выберет подставное лицо и подчинит его разум себе на весь период от ухаживаний и до самой свадьбы. – А после того как клятвы будут даны, мне, конечно, – он застенчиво улыбается, – мы переедем в колонии, чтобы начать новую жизнь.

– И мама ничего не заподозрит? – скептически спрашиваю я.

– Она не сможет, – усмехается он. – Что бы там ни думали твоя мать и ковен, я не боюсь ни святой воды, ни святой земли, ни каких-то глупых рун, которыми она расписала весь дом, пытаясь сдержать меня. Так что, как видишь, она очень плохо понимает, что я из себя представляю.

– Если ты уверен, что это сработает, тогда...

– Уверен, – мягко убеждает он.

– Но как насчет другой проблемы? Бессмертия.

Амон усмехается.

– Я ищу кое-какой артефакт, моя Лиззи. И если я прав, он не даст тебе состариться и... – Он замолкает, блуждая взглядом по моему телу. – Сделает не такой хрупкой.

– Хрупкой? Что ты имеешь в виду?

Он хмурится.

– Поскольку Фиона запечатала твои способности, ты теперь не можешь исцеляться. И если я не буду осторожен, то могу причинить тебе боль. – Амон тяжело сглатывает, и по его глазам я вижу, как сильно его это ранит, как сильно он боится мне навредить. – А я никогда себе этого не прощу.

Внезапно до меня доходит, почему он так осторожен со мной, почему всегда соблюдает дистанцию.

Он боится сделать мне больно.

Боже милостивый, его лицо искажено такой безмерной мукой, что у меня сжимается сердце. Он не прикасается ко мне, думая, что может навредить...

Поднявшись на ноги, я проскальзываю между ним и обеденным столом. Амон пристально наблюдает за мной горящими глазами в ожидании моего следующего шага. Отодвинув пустые тарелки, я забираюсь на стол и ставлю ноги на подлокотники по обе стороны от него, оказавшись к нему так близко, так соблазнительно близко.

Его руки невольно обхватывают мои обнаженные лодыжки, и прикосновения ощущаются настолько восхитительно, что я не могу не желать продолжения. Но сначала должна получить ответы.

Я беру его лицо в ладони и медленно поглаживаю щеки большими пальцами. Не в первый раз ловлю себя на том, что теряюсь в его взгляде, в этом завораживающем сочетании близости и обжигающих касаний. Рассматриваю его широкие плечи, выступающие ключицы и мускулы, скрывающиеся под рубашкой. Вижу в нем волнующего, желанного и, ох, такого возбуждающего мужчину, каким он и является. Но у меня есть только один вопрос.

– Вот почему ты не хочешь разделить со мной близость? Потому что боишься причинить боль? – тихо спрашиваю я.

Амон стискивает зубы и коротко кивает, страдальчески глядя на меня.

– Я пока себе не доверяю, любовь моя. – Он устало вздыхает. – Я хочу тебя больше всего на свете, но... не могу рисковать. Боюсь, что потеряюсь в ощущениях и чувствах, которые ты во мне пробуждаешь. Ты же помнишь, один поцелуй так завел меня, что из твоих прелестных губ потекла кровь. – Он делает паузу, нежно поглаживая мою шею.

Я шумно сглатываю, когда его пальцы смыкаются на моем горле и удерживают меня слабой, но угрожающей хваткой. Но я хочу, чтобы он сжимал меня еще крепче, касался меня везде. Боже, я хочу всего, что он может мне дать, будь то боль, удовольствие или любовь. Я приму его таким, какой он есть.

Жестким. Грубым. Ласковым.

Убийцу и возлюбленного. Если только он раскроется мне...

– Проклятье, когда ты так смотришь, перед тобой невозможно устоять, – ругается он, и его лицо напрягается. – Но я так давно ни с кем не был, не знаю, как поведу себя. Каким стану... безудержным.

Мои глаза расширяются.

– Насколько давно? – спрашиваю я, не в силах сдержаться.

Его взгляд хищно сверкает.

– Больше тысячи лет.

Я глупо таращусь на него, чувствуя, как от его ответа внутри меня неожиданным образом затрепетало.

– Тысячу лет, – с благоговением повторяю я. – И теперь ты мой.

Амон качает головой с грустной улыбкой.

– Я всегда был твоим, любимая. Всегда, – решительно говорит он.

– Тогда коснись меня. Сделай что-нибудь. Что угодно. – Я резко вдыхаю. – Пожалуйста, Амон. Я сгораю от желания к тебе, – умоляю я, а потом беру его ладонь и провожу ею от своей шеи к груди, призывая прикоснуться ко мне как угодно, лишь бы утолить невыносимую жажду.

– Лиззи... – Он издает глубокий стон, и его лицо искажается от боли, словно он всеми силами борется с самим собой и собственными желаниями. И я вижу эту борьбу в его глазах. Он смотрит на меня так, будто умрет, если не прикоснется ко мне в ту же секунду, но в то же время отчаянно боится сделать решительный шаг.

– Мы не обязаны идти до конца. Давай просто... начнем. Я знаю, что занятие любовью – это больше, чем обычное соитие.

Его глаза сверкают.

– И откуда ты это знаешь? – Он скрежещет зубами, источая смертоносную ауру.

– Эмма, – выдыхаю я. – Она рассказывала мне, как жених касался ее. – Я беру его свободную руку и веду ею вверх по ноге, проникаю прямо под платье и прижимаю ко внутренней поверхности бедра. – Здесь.

– Лиззи, – рычит Амон.

Не успеваю я опомниться, как он вскакивает, так что стул пролетает через всю комнату, и я наконец понимаю, с каким большим трудом он сдерживал себя все это время.

Он... сверхчеловек.

Демон.

Боже, как он великолепен.

Амон не дает мне ни секунды, чтобы передумать. Он задирает мое платье до бедер и шире раздвигает ноги. На мне нет панталон – ничего, что могло бы его задержать.

– Проклятье, Лиззи. Черт. Черт. Черт, – ругается он себе под нос. Его глаза вспыхивают, становясь похожими на расплавленную лаву, когда он смотрит прямо на лоно.

Мне почти стыдно за непривычную влагу, что изливается из меня, и я едва сдерживаю инстинктивное желание плотно сжать ноги. И только его оценивающий взгляд, полный восхищения, останавливает меня от этого.

– Одно прикосновение, – говорит Амон, словно пытаясь убедить самого себя. – Всего одно касание. Просто разок попробовать тебя, – хрипло выдыхает он.

– Одно прикосновение, – поспешно киваю я, томясь в ожидании того, что он предпримет дальше, буквально умирая от желания ощутить его большие ладони на своем теле.

От одной лишь мысли об этом мое естество сжимается, а между ног скапливается еще больше влаги.

– Прости, – шепчу я, пытаясь спрятаться от его взгляда.

– Прости? С чего бы тебе, черт возьми, извиняться? Проклятье, твоя маленькая сладкая киска – это самое прекрасное, что я когда-либо видел. Такая налившаяся и розовая. Такая чертовски моя, – рычит он, проникает пальцем между складками, собирая влагу, и начинает выводить им круги.

Место настолько чувствительное, что я невольно выгибаю спину навстречу его ласкам, постанывая даже от малейшего прикосновения.

Боже, какая же я распутная.

Такая. Чертовски. Распутная.

Но меня это ни капли не беспокоит.

Ничто не имеет значения, кроме этого мгновения.

Его.

Моего Амона.

Он дразнит меня нежными касаниями, а когда его большой палец скользит по особо чувствительной точке, я едва не подпрыгиваю на столе.

– Амон, – стону я. – Что...

– Такая отзывчивая, – тихо бормочет он, и его глаза становятся практически черными. – Боги, Лиззи, ты такая красивая. Такая чертовски отзывчивая.

Прикусив нижнюю губу, я наблюдаю за ним из-под опущенных ресниц, пока он продолжает ласкать меня там, жадно подмечая каждую смену эмоций на моем лице.

– Такая мокрая для меня, – хрипит Амон, касаясь пальцем моего входа и мягко погружая его внутрь. – Черт. Ты сведешь меня с ума и погубишь, моя Лиззи.

– Громкие слова для бессмертного, – хихикаю я, но едва эти слова срываются с моих губ, как он вводит еще один палец, растягивая меня.

Я ощущаю легкое жжение, но оно тут же меркнет на фоне удовольствия и возбуждающего трепета.

Его большой палец выводит круги по моей чувствительной точке, пока он сам ритмично двигает во мне двумя другими.

– Амон, – выдыхаю я. – Что ты со мной делаешь?

– Даю то, о чем ты просила, любовь моя. Я прикасаюсь к тебе, ласкаю тебя, – отвечает он, наращивая темп и сильнее надавливая на узелок.

Но когда я чувствую, что вот-вот приближусь к пику, он внезапно останавливается.

– Амон, – зову я, смущенная и неудовлетворенная.

– Тс-с, моя родная девочка, – воркует он, и его горячее дыхание опаляет мою влажную кожу. – Позволь мне позаботиться о тебе.

По спине пробегают мурашки.

Он ведь не имеет в виду...

Да, так и есть.

Боже, он правда делает это.

Я ложусь на стол, когда Амон закидывает мои ноги на свои широкие плечи и медленно проводит языком, касаясь моей сердцевины.

– Ты такая плохая девочка, моя Лиззи. Дразнишь меня своей маленькой непослушной киской, – говорит он, томно облизывая меня, пока я не растворяюсь в его объятиях и не начинаю задыхаться, то постанывая, то вскрикивая.

Все что угодно, лишь бы он продолжал эту сладкую пытку.

– Эта маленькая непослушная киска так и просится, чтобы на нее заявили права, да? Пометили и завладели ею?

– Да, – громко стону я. – Пожалуйста.

Его пальцы снова касаются моего лона, ритмично толкаясь внутрь и растягивая меня. Амон тем временем обхватывает губами мой бутон, посасывая и покусывая его, доводя меня до полного исступления. От каждого его легкого касания, каждого движения языка я напрягаюсь, чувствуя, как внутри нарастает предвкушение. Знаю, что на этот раз покорю ту неуловимую вершину.

– Такая восхитительно влажная и сладкая для меня, – бормочет он. – Такая родная. Только моя.

– Твоя, – бессвязно повторяю я. – Я твоя Лиззи. А ты мой Амон. Мое все! – громко кричу я, и мои мышцы напрягаются от этого обжигающего поцелуя наслаждения.

Внутри меня все пульсирует, волна удовольствия нарастает все сильнее и сильнее, пока не достигает той самой неописуемой вершины. Я словно распадаюсь на миллион частиц, повторяя его имя снова и снова, а мой голос звучит как любовная ласка, как благоговейный шепот.

– Мой Амон. – Я с трудом перевожу дыхание и приподнимаюсь на локтях, чтобы посмотреть на него.

Он совершенно неподвижен, и от него буквально веет напряжением. Его мышцы окаменели, а вены на руках выступают больше, чем раньше.

Голод все еще терзает меня, пока я блуждаю взглядом по его телу. Задерживаюсь на его крепкой груди, вздымающейся в такт затрудненному дыханию, и спускаюсь еще ниже, к его твердости, которая отчетливо натягивает ткань брюк.

Возможно, я мало что смыслю в занятии любовью, но совершенно уверена, что он готов для меня – для того, чтобы овладеть мною.

Я медленно прикусываю губу и, удерживая его взгляд, придвигаюсь к краю стола. Провожу руками по его твердой груди и тут же чувствую, как напрягаются его мускулы под моими прикосновениями.

– Ты такой сильный, – восхищенно бормочу я.

По сравнению со мной он такой большой. И мог бы раздавить меня в считаные секунды, но я знаю, что этого-то он и боится. И именно потому, что Амон способен навредить мне, я доверяю ему еще больше – верю, что он никогда не переступит эту черту. Ведь по его глазам вижу, как много для него значу. Вся его любовь, страсть и нежность сосредоточены на мне.

Несмотря ни на что, я безоговорочно доверяю ему всем своим сердцем... и всем своим телом.

Я опускаю ладони еще ниже, и его глаза опасно вспыхивают, когда он понимает, в каком направлении я движусь.

– Лиззи, – предупреждающе рычит он.

Мои руки замирают на его твердости, и я начинаю медленно обводить его очертания.

И он... довольно массивный.

Гораздо больше, чем я могла себе представить.

– Лиззи, я... – стонет Амон и накрывает мои руки своими, останавливая.

– Я хочу увидеть, – шепчу я, встречаясь с ним взглядом. – Покажи мне, Амон. Покажи мне все.

– Проклятье, Лиззи. Ты меня убиваешь.

– Это из-за меня, да? – шепчу я, сжимая его через брюки.

– Разумеется. – Он стонет от моего прикосновения. – И только для тебя, любовь моя. Только для тебя, – хрипит он и резко выдыхает, отчего его ноздри яростно раздуваются.

– Тебе... больно? – с беспокойством спрашиваю я, ослабляя хватку.

Амон качает головой.

– Покажи мне, – снова прошу я.

Он сдерживает ругательство и отступает на шаг.

Я уже начинаю думать, что он откажет мне, но тут его пальцы тянутся к шнуровке на брюках.

– Хочешь потрогать меня, сладкая? Хочешь взять в руки мой член?

Мои глаза расширяются, и я продолжаю покусывать губу, чувствуя, как во мне смешиваются предвкушение и желание.

– Так он называется? – с любопытством переспрашиваю я.

Амон хмыкает.

– Член, – повторяю я, пробуя слово на вкус и обнаруживая, что оно мне не кажется противным. Ничуть. – Позволь мне прикоснуться к тебе, Амон. Позволь прикоснуться к твоему члену, – нетерпеливо прошу я.

– Проклятье, моя Лиззи, – громко стонет он. – Скажи это еще раз, и тебе вообще не придется прикасаться ко мне.

Я в недоумении хмурю брови, но тут же забываю обо всем, когда Амон кладет мои руки на свою твердость. Охваченная любопытством, я запускаю ладонь ему в брюки и ощущаю плоть, такую горячую и шелковистую, что я не могу сдержать вздоха.

Я медленно достаю его, и при виде внушительных размеров мои глаза расширяются. Боже милостивый, но как же он поместится во мне? Он длиной почти с мое предплечье, а его толщина пугает еще больше – я едва ли могу обхватить его обеими руками. По всей длине проступают вены, а из налитой головки на конце сочится прозрачная жидкость, стоит мне погладить его.

Но даже не это самое поразительное.

У основания головки я замечаю массивное серебряное кольцо, пронзающее его плоть, и могу только догадываться, насколько болезненной была процедура.

– Что это? – Осторожно касаюсь кольца и встречаюсь с ним взглядом.

Он кладет ладонь мне на щеку, нежно лаская кожу, и смотрит на меня почти благоговейно.

– Это символ моей преданности одной женщине. В моей культуре мужчины надевают его, когда находят ту единственную, с которой хотят провести вечность.

У меня перехватывает дыхание.

– И это я? – шепчу я, едва осмелившись задать этот вопрос вслух.

– Только ты, – подтверждает Амон непреклонным тоном.

Меня переполняет чистая радость, а сердце сжимается от силы моих чувств к нему.

– Это для меня, – в оцепенении повторяю я, опуская взгляд на его член, украшенный кольцом.

Все для меня.

То, что он добровольно обрек себя на такую боль, чтобы доказать свою преданность, превосходило все, что я могла от него ожидать. И от этого мне хочется доставить ему еще больше удовольствия – такое же, какое он доставил мне.

– Покажи, как мне ласкать тебя.

Амон коротко кивает и показывает, как нужно гладить его, двигая рукой вверх и вниз по стволу, уделяя особое внимание толстой головке.

– Плюнь себе на ладонь, любовь моя, – приказывает он, и я тут же повинуюсь.

Я смачиваю слюной обе ладони, прежде чем снова провести по его длине, размазывая влагу по бархатной коже. Медленно ласкаю его, стараясь не пропустить ни одного сантиметра, пока не добираюсь до головки. Осторожно задеваю ее большим пальцем, собирая выступившую на кончике каплю возбуждения и растирая ее. К моему удивлению, металлическое кольцо тоже двигается.

Амон издает тихое шипение, но явно не от боли. Ведь его голубые глаза снова темнеют, становясь полностью черными, цвета его желания.

Я увлажняю ладонь и снова прикасаюсь к нему – сначала робко, а затем все быстрее, не переставая наблюдать за его реакцией, за тем, как приоткрываются его губы и стоны срываются с губ, пока я ласкаю головку его члена. Я не отрываю взгляда от его лица, на котором отражается множество эмоций. Напряжение, облегчение, жажда большего.

– К черту все это, Лиззи. – Он издает мучительный крик, когда я начинаю двигать рукой все быстрее и быстрее. – Вот так. Черт, твои руки на моем члене... Я не смел... не думал, что ты... – бессвязно бормочет он.

Амон вцепляется пальцами в стол по обе стороны от меня, подаваясь навстречу моим прикосновениям. Его теплое дыхание овевает мое лицо, пока я поглаживаю его вверх и вниз и наслаждаюсь каждым тихим звуком, слетающим с его губ.

Внезапно воздух оглашает громкий треск, и Амон вырывается из моих рук.

Он тяжело дышит, а его дикий взгляд прикован к месту рядом со мной, точнее, к трещине в деревянной столешнице.

Боже милостивый, он чуть не сломал стол!

– Я не могу... – Амон качает головой, и его лицо искажается от искреннего разочарования.

– Нет, нет. Пожалуйста, не делай этого, – шепчу я, не желая видеть его таким отстраненным и несчастным. – Прошу, Амон. Позволь мне...

– Я не могу рисковать. – Он испускает страдальческий вздох. – Черт возьми, Лиззи. Проклятье, – в отчаянии ругается он.

– Должен же быть какой-то способ. Пожалуйста. Ты нужен мне, Амон. Ты нужен мне, – почти умоляю его. И сделаю все что угодно, лишь бы он вернулся ко мне.

Судя по всему, он читает мои мысли, потому что на лице у него проступает выражение обреченности.

– Как я могу отказать тебе хоть в чем-то, моя Лиззи? – бормочет он, медленно подходя ближе.

Я с трепетом наблюдаю за ним, осознавая, насколько хрупок этот момент между нами – одно неверное движение может разрушить его. Я слишком сильно хочу его, чтобы мыслить связно. Знаю только, что не выдержу больше ни минуты вдали от него, не чувствуя его рук на теле, не касаясь его сама.

Я никогда не испытывала муки более сильной, чем эта необузданная страсть, что пробудилась во мне, – и вся она предназначена лишь для него. Вся эта небывалая глубина чувств, жажда и вожделение. И я не вынесу, если не утолю их.

Амон в паре сантиметров от меня, но еще слишком далеко. Внезапно он закрывает глаза, и вокруг него материализуется сверкающий металл. Цепи обвивают его торс так, что он не может пошевелить руками.

– Тебе придется помочь мне снять их, – мгновение спустя говорит он с усмешкой.

– Что...

– Родиевые цепи. Чтобы я случайно не причинил тебе боль. – Он грустно улыбается мне, а потом объясняет, как их снимать.

Могу лишь представить, чего ему это стоило. Он так привык все контролировать, но ради меня готов отказаться от власти.

Чтобы сделать меня счастливой.

Чтобы доставить удовольствие мне.

– Я люблю тебя, Амон, – слова сами собой слетают с моих губ. – Я люблю тебя и все, что есть в тебе.

Его глаза расширяются, а на лице отражается неверие, которое тут же сменяется пугающим спокойствием. Такой небывалой решимостью, что атмосфера вокруг нас меняется, а воздух словно становится плотнее.

– Я тоже чертовски сильно люблю тебя, Лиззи. Ты даже не представляешь насколько. – Амон встает между моих раздвинутых ног. – Я твой, сладкая. Делай со мной все, что пожелаешь.

Облизнув губы, я киваю ему.

– Поцелуй меня, – шепчу я и снова тянусь к его члену, чтобы возобновить прежние ласки.

Амон все еще колеблется, но потом наклоняется и нежно касается моих губ.

Раз. Два. На третий раз у него вырывается стон, и он всецело отдается поцелую, вторгаясь языком в мой рот и требовательно покусывая губы.

Я ускоряю темп и чувствую, как его член пульсирует в моей ладони, приближаясь к разрядке. Мое лоно становится еще более влажным от его близости, а мышцы напрягаются от желания и отчаянной нужды принадлежать ему – целиком, без остатка.

– Ты нужен мне, Амон, – шепчу ему в губы. – Хочу почувствовать тебя.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Я разрушаю все внутренние преграды, приглашая заглянуть его в мой разум и увидеть, что я к нему чувствую, – тот всепоглощающий огонь, что полыхает в моих венах из-за него.

С нашей первой встречи он что-то пробудил во мне.

Возможно, тогда я этого не понимала, но сейчас знаю.

Это всепоглощающая потребность принадлежать ему, быть с ним единым целым.

– Я хочу почувствовать тебя внутри, – снова шепчу я и быстро моргаю, опасаясь, что, возможно, зашла слишком далеко.

Его самообладание и так держится на волоске, а цепи с трудом сдерживают, не давая ему сорваться и подчинить меня себя. И хотя я знаю, что все это только ради моего блага, я не могу не желать большего, чего бы мне это ни стоило.

– Совсем немного. Хотя бы на секунду, – продолжаю умолять я, увидев на его лице смесь боли и возбуждения. Он хочет этого так же сильно, как и я. Может быть, даже больше.

Но над его желанием преобладает лишь потребность защитить меня, даже если ради этого ему придется отказаться от собственного удовольствия.

– Пожалуйста...

Тяжело дыша, Амон мгновение смотрит на меня. Его глаза уже стали абсолютно черными и пронзают меня с какой-то пугающей силой.

– Совсем немного... – повторяет он срывающимся голосом, как будто пытается убедить в этом самого себя. – Только одно условие, моя Лиззи. – В его глазах загорается опасный блеск. – Я буду говорить тебе, что делать, а ты выполнишь это для меня, – обольстительно шепчет он.

Я восторженно киваю. Подавшись вперед, приникаю к его губам глубоким поцелуем и одновременно пододвигаюсь к краю стола, чтобы обхватить ногами его торс.

– Вот так. А теперь возьми мой член и приставь к этой сладкой диковинке у тебя между ног.

Я направляю его в себя, и у меня перехватывает дыхание, когда холодный металл кольца скользит между складками.

– Да, черт возьми, моя Лиззи! Вот так. Потри меня о свою розовую киску, смажь этим сладким медом, – рычит Амон мне в губы.

И я могу только подчиниться. Звуки мужского удовольствия эхом отдаются в моих ушах, когда я сильнее прижимаю его к себе.

– Прижми кольцо к своему маленькому бутону, – приказывает он, и я снова повинуюсь, направляя увенчанную металлом головку к чувствительному месту, отчего у меня вырывается тихий стон. – Вот так, сладкая, вот так, – стонет Амон и начинает двигаться короткими, ритмичными толчками. Сочетание твердого металла и шелковистой кожи сводит меня с ума, а трение, когда он толкается вперед, а затем медленно отстраняется, ощущается просто восхитительно.

Мгновение – и мое тело напрягается, глаза закатываются от невыносимого удовольствия, а мышцы сокращаются от силы освобождения. Оргазм обрушивается на меня, и я падаю спиной на стол, впиваясь ногтями в руки Амона. – Такая красивая, – шепчет он. – Такая чертовски красивая. И моя. Моя любовь. Моя возлюбленная. Моя половинка, – хрипит он мне в волосы.

– А теперь прижми меня к своему входу, – продолжает Амон. – Дай мне почувствовать, как твоя узкая киска выжимает из меня все соки, Лиззи.

Словно загипнотизированная его голосом, я могу только подчиниться. Опускаю руку между нашими телами и, обхватив его член, направляю его к лону.

Инстинкт подсказывает мне, что будет больно, – иначе и быть не может, учитывая его чудовищные размеры. Но я больше всего хочу этой боли, потому что тогда я по-настоящему буду обладать им.

Прижав головку к себе, начинаю медленно проталкивать ее внутрь. Кольцо проникает первым, и от прикосновения холодного металла я судорожно вздыхаю. Украшение такое маленькое, но даже оно входит в меня с большим трудом. И все же я не привыкла сдаваться. Поэтому обхватываю его ладонью, насколько могу, и направляю в себя, одновременно подаваясь тазом навстречу. Благодаря этому двойному усилию головка наконец полностью проникает внутрь.

В воздухе разносится громкий хлопок, и в то же мгновение обжигающая боль разливается в моем лоне.

– Проклятье, Лиззи. Чертов ад, – громко рычит Амон, и его тело вибрирует от первобытной силы, так что гремят цепи. На секунду мне кажется, что он сейчас освободится от них и сделает со мной все, что захочет. Но как бы мне ни хотелось, они крепко сдерживают его.

– Боже мой, Амон, – шепчу я с благоговением, двигая бедрами в поисках более удобного положения.

Он мой. Так же, как я его.

Боже милостивый, он внутри меня!

Ну, может быть, всего на сантиметр, но даже сквозь опаляющую боль я чувствую, как растягиваюсь вокруг него.

– Ты такой большой, – выдыхаю я. – Такой...

– Все хорошо? – внезапно спрашивает Амон, и в его голосе отчетливо слышится тревога.

– Немного больно, но я в порядке. Чувствую себя... великолепно!

Он смеется, сильнее прижимаясь ко мне, и от его глубокого рокота у меня внутри все трепещет.

– Я не смел даже надеяться, – тихо шепчет он. – Не так скоро. Не тогда, когда я все еще опасен для тебя.

Я слышу в его голосе тот же трепет, ту же бесконечную любовь, что связывает нас через всю вечность.

Головка его члена пульсирует внутри меня, а кольцо касается внутренних стенок от каждого малейшего движения, заставляя меня вздрагивать от чистого удовольствия.

Пусть на самую малость, но мы соединились, и одна мысль об этом возносит меня на вершину невыразимого наслаждения. А если каждый слабый толчок приносит такое блаженство... не могу даже представить, каково будет полностью почувствовать его в себе.

– Нет, не надо. – Амон стискивает зубы, пока я продолжаю плавно покачивать бедрами, пытаясь вобрать его в себя еще глубже, несмотря на вспышки боли. – Я теряю контроль, любовь моя. Цепи... не знаю, долго ли еще они смогут меня сдерживать.

Я поднимаю на него взгляд.

– Но... родий...

Амон ухмыляется.

– Он может ослабить меня, но лишь временно. Вот почему жалкий меч никогда не убьет меня, – уверенно говорит он.

– Мой большой и сильный защитник, – шепчу я, зарываясь лицом в изгиб его шеи.

– Но это не значит, что я не помечу тебя сегодня, моя Лиззи. Я хочу, чтобы с тебя капала моя сперма, чтобы ты пропахла мной, чувствовала меня везде, – протяжно говорит он.

– Да. Да, пожалуйста, – с готовностью соглашаюсь я.

– Обхвати меня руками, – хрипит он. – Обхвати своими мягкими ручками и погладь меня, как раньше, – приказывает мне.

Я беру его член обеими ладонями, удерживая головку внутри себя, и, следуя его указаниям, начинаю водить ими вверх и вниз по всей длине.

У него вырываются тихие стоны, а цепи гремят все чаще и громче.

– Черт, – рычит он, уткнувшись лбом мне в плечо. – Вот так, моя дорогая девочка.

Его стоны становятся громче. Мускусный аромат проникает мне в нос, и я чувствую его как никогда раньше.

И его член. Боже, такое ощущение, что он увеличивается в размерах с каждым движением моих рук.

– Я кончаю, – рычит Амон, и не успеваю я осознать, как он вонзается зубами мне в плечо и горячее семя заполняет меня до краев.

Мой рот открывается в беззвучном стоне, когда боль и удовольствие смешиваются воедино.

Амон присасывается к ране и пьет мою кровь, издавая животные звуки.

Протянув руку, я нахожу маленький механизм и быстро отщелкиваю его. Цепи с глухим стуком падают на пол, оставляя его совершенно свободным. Но стоит мне только подумать, что Амон продолжит и полностью завладеет мной, как он отстраняется.

По его подбородку стекает струйка крови, а глаза быстро сменяют цвет с черного на красный и обратно, пока он изучает меня со странным выражением лица.

– Прости. – Он низко опускает голову и зашнуровывает брюки.

– Нет, – качаю я головой. – Не надо. Пожалуйста, Амон. Ты не причинил мне боли, – шепчу я и протягиваю к нему руку, призывая подойти ближе.

Он делает первый шаг, всем своим видом напоминая дикого зверя. Но едва приближается ко мне, как его ноздри внезапно раздуваются. Взгляд задерживается на моем плече, а потом опускается ниже. Медленно, почти нерешительно он наклоняется, дотрагивается губами до моей раны и дочиста вылизывает ее.

Я улыбаюсь и замечаю в его глазах нежность, пусть и вперемешку с чувством вины.

– Мне понравилось, – честно признаюсь я. – Мне нравится чувствовать боль и прикосновение твоих губ.

Он хмурится еще сильнее и, кажется, даже не слышит моих слов. Вместо этого толкает меня обратно на стол, задирает платье выше бедер и смотрит безумным взглядом.

– Амон? – зову его по имени, но он ничего не отвечает.

Он медленно ведет носом вниз по моему телу, вдыхая мой аромат, пока не оказывается между ног.

– Из-за меня у тебя пошла кровь, – внезапно произносит он. – Снова.

– Нет, ты...

Не успеваю я закончить, как его язык проникает внутрь, вылизывая дочиста.

Он ласкает меня, кажется, целую вечность, и после еще двух оргазмов, сотрясших все мое существо, я остаюсь совсем без сил. И даже не протестую, когда он подхватывает меня на руки и в мгновение ока переносит нас обратно в спальню.

– Этого не должно было случиться, моя Лиззи. Я был слишком нетерпелив, – шепчет он мне на ухо, осторожно опуская на кровать.

– Нет. – Я крепче прижимаюсь к нему. – Это должно было случиться. Я ни о чем не жалею, Амон. Я твоя. А ты мой. Ты ведь не сожалеешь, правда? – спрашиваю я с ноткой обиды в голосе.

Он резко мотает головой.

– Никогда, – решительно говорит он. – Но тебе больно. Я причинил тебе боль...

– Я хотела этого, наслаждалась каждым мгновением. Так же сильно, как люблю тебя.

– Лиззи. – С губ Амона срывается страдальческий крик, и он обнимает меня за талию, крепко прижимая к себе, и кладет голову мне на грудь. – Я все исправлю. Скоро я все исправлю, – обещает он.

И я безоговорочно ему верю.

На следующий день я просыпаюсь в своей постели, но Амона нигде не видно. Как он и обещал, мы провели вместе всего одну ночь. Но впереди нас ждет еще множество других.

Когда приходит Мэри, я прошу ее подготовить горячую ванну, прежде чем начать новый день. Я все еще чувствую боль между ног, хотя впустила его в себя совсем немного. Но видя, как он переживал за меня после, полагаю, он лишил меня невинности – это объясняло боль и кровь.

Да и на что он надеялся, учитывая его внушительные размеры? Интересно, а у обычных мужчин все устроено так же? Сомневаюсь. Все в Амоне возводится в превосходную степень. Не думаю, что кто-то в мире смог бы посоперничать с ним. Но опять же я могу быть немного предвзята.

В течение следующего часа я нежусь в горячей ванне с различными ароматическими маслами, которые Мэри добавила в воду для меня.

Помогая мне одеться, она сообщает, что мама желает видеть меня в своем кабинете.

Учитывая то, что я услышала вчера, это прозвучало бы особенно зловеще.

Но я безоговорочно доверяю Амону.

Поэтому когда мать произносит страшные слова: «Я нашла тебе мужа», я чувствую лишь предвкушение будущего счастья.

И все же ради маминого спокойствия и нашего прикрытия я притворяюсь, что очень удивлена.

– Его зовут Джеремия Крид. Он американский промышленник. Может, у него и нет титула, но он желает отвезти тебя в свой дом. Я навела о нем справки: его репутация безупречна, так же как его состояние и моральные устои. Именно такого мужчину я бы хотела видеть рядом с тобой.

– И у меня нет права голоса? – сухо спрашиваю я.

– Конечно, нет. – Мама натянуто улыбается. – Я знаю, что для тебя лучше, дорогая. Он зайдет через... – она делает паузу и бросает взгляд на часы на каминной полке, – через час. Пожалуйста, приложи хоть немного усилий. Это твой единственный шанс спастись от этого... демона. – Она стискивает зубы, не в силах даже произнести его имя вслух.

Я что-то ворчу, после чего возвращаюсь в свою комнату и жду так называемой встречи.

Как бы сильно мама ни любила меня – я верю, что любит, – она слишком увлечена своим ковеном.

К моему несчастью, я не только второй ребенок в семье, но и лишена своих сил, которые мама запечатала при рождении. А значит, если не считать странной метки на груди, в ее мире от меня мало толку. Поэтому пока она думает, что я в безопасности по ту сторону океана, не станет больше беспокоиться обо мне.

Мэри помогает мне подготовиться к визиту мистера Крида, а я лишь сгораю от любопытства, что же задумал Амон.

Кого подберет на роль этого мистера Крида?

Когда время приходит, я направляюсь в гостиную, чтобы встретиться со своим суженым.

– Элизабет, иди сюда! – восклицает мама. – Ты как раз вовремя. Это мистер Крид.

– Рад познакомиться с вами, миледи, – произносит он, растягивая слова, и его бас эхом отдается во всем моем существе.

Мои губы растягиваются в вежливой улыбке.

– И я рада с вами познакомиться, мистер Крид.

Наши взгляды встречаются.

Вот негодник!

Не знаю, как ему удалась такая уловка, но он выглядит как совершенно другой человек.

Темные волосы, темные глаза – все в нем, казалось, изменилось.

Все, кроме его сущности и голоса, который я узнала бы где угодно.

– Садись, дорогая, пообщайся с мистером Кридом. – Мама поспешно подводит нас к дивану и советует не торопиться и узнать друг друга получше, а сама отходит в другой конец комнаты, чтобы предоставить нам немного уединения.

Я продолжаю мило улыбаться, глядя на него изучающим взглядом. Может, Амон и выглядит совсем по-другому, но не стал от этого менее привлекательным. На самом деле меня влечет к нему не только из-за внешности. Скорее на каком-то первобытном, глубинном уровне.

Само его присутствие, его сущность опьяняют меня.

– Каков хитрец, отдаю тебе должное, – тихо бормочу я.

– Надеюсь, ты не слишком расстроена?

Я слегка качаю головой.

– Неужели никто не догадается? Как тебе вообще это удалось?

– Я могу менять цвет глаз по желанию, – отвечает он, сопровождая слова краткой демонстрацией. – Они светлые от природы, но цвет часто зависит от моего настроения.

– А все остальное?

– Я могу немного изменять внешность, чтобы меня не узнали. Но главное здесь. – Он постукивает себя по лбу.

– Ты используешь ментальные штучки, верно?

Амон коротко кивает.

– И поэтому не смогу задержаться надолго. Хотя я значительно изменил облик, именно ментальное воздействие создает впечатление, что я – совершенно другой человек. Не хотел рисковать, опасаясь, что твоя мать может заметить сходство.

– Ты можешь вот так влиять на нескольких людей одновременно? – удивленно спрашиваю я.

– Да, но недолго. Чтобы контролировать такое количество людей, требуется много сил. Кроме того, у твоей матери слишком мощные ментальные барьеры, чтобы легко обмануть ее, и это только усложняет ситуацию.

– Понимаю. – Я поджимаю губы. – И ценю то, что ты для меня делаешь, – шепчу я, жалея, что не могу протянуть руку и прикоснуться к нему.

– Ради тебя я готов на все. Это малая цена за то, чтобы обладать тобой. Наконец оказаться вдвоем вдали от этого места.

Мои губы растягиваются в нежной улыбке.

– Вы просто очаровательны, мистер Крид, – говорю я вслух, притворно хихикая и отстраняясь.

Мама смотрит на нас, одобрительно кивая.

Амон подыгрывает мне и заводит монотонный разговор, как того требуют обстоятельства.

К сожалению, вскоре ему нужно уходить.

Визиты продолжаются в течение следующего месяца, после чего мистер Крид делает мне официальное предложение, и я, как послушная дочь, принимаю его.

Мы объявляем о помолвке, уже через месяц женимся и готовимся к отплытию в колонии.

– Не могу поверить, что все это происходит на самом деле, – сквозь слезы говорит мама сразу после свадьбы, крепко обнимая меня. – Ты знаешь, что я люблю тебя и хочу для тебя только самого лучшего. Ты ведь знаешь, да?

Я киваю.

– Конечно. И я буду счастлива. Так уж вышло, что мне и правда понравился мистер Крид, уверена, нам будет хорошо вместе.

Мама всхлипывает в ответ на мои слова.

– Знаешь, если бы ваши отношения не сложились, я бы не стала заставлять тебя выходить за него.

– Правда? – Мои брови удивленно взлетают вверх.

Она качает головой.

– Я хотела, чтобы ты вышла замуж, но никогда бы не принудила жить с ненавистным тебе человеком. Мой собственный брак не удался, и я не желала тебе подобного.

– Спасибо, что сказала мне, – бормочу я, целуя ее в щеки. – Возможно, мы еще увидимся.

– В любое время, если тебе что-то понадобится, я буду рядом.

Мы снова обнимаемся, и я помогаю ей вытереть слезы, прежде чем произношу слова прощания. Простившись с сестрой и братом, я наконец готова уходить.

– Пожалуйста, позаботьтесь о моей дочери, – просит мама мистера Крида и заключает его в теплые объятия.

Ах, если бы она только знала, что обнимает демона, которого поклялась уничтожить!

Чтобы сохранить видимость приличий, мы поднимаемся на борт корабля, направляющегося в колонии, но как только тот отчаливает от берега, Амон дарит мне свою фирменную улыбку, подхватывает меня на руки и переносит нас прямо в поместье, которое он построил специально для меня.

– Добро пожаловать домой, моя невеста, – нараспев произносит он и взмахивает рукой, представляя мне грандиозное величие этого места.

Поместье стоит на холме, достаточно далеко от деревни, чтобы обеспечить нам уединение, в котором мы оба отчаянно нуждаемся.

– У меня для тебя сюрприз, – говорит он и ведет меня в нашу спальню.

Она осталась точно такой же, какой я ее помню, но пока Амон показывает мне все остальное, я вдруг понимаю, как мало видела в прошлый раз.

Двойные двери ведут на небольшой балкон, куда меня и приглашает Амон.

– Что?.. – Я замолкаю, увидев окружающие меня красоты.

Балкон сильно выступает за пределы здания, и, поглядев вниз, я замечаю, что холм переходит в скалистый утес, уходящий, в свою очередь, в бушующий океан. И здесь, на такой высоте, кажется, будто мы стоим прямо над берегом, прямо над водой.

– Я знал, что тебе понравится, – ласково говорит Амон и прижимается грудью к моей спине, обхватывая меня за живот и крепко прижимая к себе.

– Вид чудесный.

– Ничего не напоминает? – вкрадчиво спрашивает он, опуская подбородок мне на плечо.

Я отвечаю не сразу, любуясь живописным пейзажем. Что-то в нем и правда трогает мою душу.

– Я... я не знаю, – шепчу я. – Несмотря на всю эту красоту, мне грустно, но не знаю почему.

Я чувствую его улыбку.

– У меня для тебя кое-что есть.

Амон отстраняется, но не успеваю я возмутиться его уходом, как он надевает мне что-то на шею.

– Что... – Я подношу руку и касаюсь ожерелья, ощупывая пальцами гладкий камень.

Электрический разряд проходит сквозь мое тело, заставляя меня отшатнуться.

– Амон... что...

– Пришло время узнать правду, любовь моя. Пришло время узнать, как все началось.

– Что началось? – Я хмурюсь, и меня внезапно захлестывает волна ощущений.

– Мы.

Простое слово, но за ним кроется запутанная история.

Глава двадцатая

Октябрь 1955 г., Фейридейл, Массачусетс

Я просыпаюсь в холодном поту и начинаю дико озираться по сторонам. Горькое осознание того, что это был всего лишь сон, обрушивается на меня вместе с негодованием. Я понимаю, что дальше так продолжаться не может.

О чем говорил Амон?

Я помню большую часть сна, но не могу вспомнить ничего после того, как мы вышли на балкон, ни слова из последующего разговора. А что-то мне подсказывает, что это очень важно.

Мои руки невольно тянутся к шее в поисках пропавшего ожерелья. Я не разглядела его как следует, но по какой-то причине ощущаю его отсутствие всем своим существом.

Как только оно коснулось моей кожи, я почувствовала себя такой цельной.

Я вздыхаю и тру глаза, пытаясь прогнать остатки сна и разочарование. Когда наконец встаю с постели, то чувствую такую слабость, что едва могу стоять на ногах. Взглянув на наручные часы, я отмечаю, что еще три часа ночи.

Я в комнате совершенно одна. Калеба нигде не видно, и в любое другое время я бы расстроилась из-за его отсутствия, но не сейчас.

Не после сна и всего, что я узнала об Амоне.

Он...

Я тяжело сглатываю. Чем больше думаю о прошлом, тем сильнее меня накрывает непоколебимая уверенность.

Амон бы никогда не причинил мне боль. Никогда.

В этом я абсолютно уверена. Настолько, что не могу даже представить, что снова поверю в ложь Рианнон.

Он любил меня – и любит до сих пор.

А я люблю его.

Какой подлой нужно быть, чтобы лгать кому-то про изнасилование? Демонстрировать, как над тобой издеваются, а потом безжалостно убивают? Каким злым нужно быть, чтобы сотворить нечто ужасное ради осуществления собственных планов?

Даже иронично, что они обвиняют Амона в подлости и жестокости, хотя сами и есть истинное зло, – и в этом я с каждым днем убеждаюсь все больше и больше.

Амон никогда бы не поступил жестоко без причины, и я останусь верна своему мнению.

Возможно, моя уверенность на мгновение пошатнулась, но я глубоко сожалею об этом. По крайней мере, это показало мне, что Рианнон не такая уж и святая – как, возможно, и все остальные Хейлы.

Я падаю на край кровати и смаргиваю слезы, вспоминая все те прекрасные моменты и безграничную заботу, которой он меня окружал. Он заковал себя в цепи из опасного металла, только чтобы доставить мне удовольствие, даже зная, что при этом окажется в моей власти.

И, боже, каким поверженным он выглядел, когда увидел, что причинил мне боль!

Амон никогда бы не причинил мне боли: ни физической, ни душевной.

Ради всего святого, этот мужчина разработал хитроумный план нашей женитьбы, чтобы не допустить кровопролития, чтобы ему не пришлось идти против моей семьи. Он построил для меня замок на другом континенте и посвятил мне каждую архитектурную деталь.

Такой человек никогда, никогда бы не сделал мне ничего плохого.

И это все только усложняет. Мою жизнь. Отношения с Калебом. Но хуже всего то, что Рианнон и мистер Николсон все еще собираются навредить Амону.

У меня в голове роится столько противоречивых мыслей, что я уже перестаю понимать саму себя. И больше не представляю, что делать и кому доверять.

Знаю только, что влюблена в демона. И должна сделать все возможное, чтобы выпустить его на свободу.

Я быстро одеваюсь, открываю двери спальни и выглядываю в коридор. Не заметив никаких признаков движения, беру свечу и направляюсь в другое крыло на втором этаже, прямо в запретные супружеские покои семьи Крид.

Осторожно крадясь к комнатам, я невольно вспоминаю прошлое и прежнюю обстановку. Хотя Хейлы, несомненно, сохранили аутентичность дома, кое-что все же изменилось. И как только эта мысль приходит мне в голову, я останавливаюсь перед большими двойными дверями.

Катрина говорила, что Лидия Хейл была дочерью первых владельцев – Кридов.

Боже милостивый, значит ли это, что... Хейлы – это мои потомки?

Если Лидия была моей дочерью в прошлой жизни, получается, я прихожусь Калебу прапрабабушкой.

Что за извращенный поворот судьбы?

Я трясу головой, отмахиваясь от столь абсурдных мыслей. Наверняка есть другое объяснение. Учитывая, что эта семья скрывает море тайн, я пока не буду отчаиваться.

Взяв себя в руки, я набираюсь смелости и толкаю дверь.

К моему удивлению, та с легкостью поддается.

Она не заперта...

Проскользнув внутрь, сразу попадаю в узкий коридор. Поднимаю свечу и замечаю картины на стенах.

На первых трех изображены люди, которых я не узнаю, – одна девочка и два мальчика постарше. Но стоит мне дойти до конца коридора, и я замираю как вкопанная, а мои глаза медленно расширяются от шока и неверия.

Даже будь у меня сомнения в правдивости моих снов, теперь они полностью развеялись.

На картине изображены пять человек – целая семья.

Элизабет и Амон на заднем плане с любовью смотрят на художника, который пишет их портрет. Его рука лежит у нее на плечах, и он крепко прижимает ее к себе, – без сомнения, скандально для той эпохи. Ее голова лежит у него на груди, а лицо озарено неподдельным счастьем.

– Боже, да мы же похожи как две капли воды, – выдыхаю я, внимательно изучая ее черты. Те же голубые глаза, темные волосы и бледное лицо.

Приблизившись еще на шаг, я поднимаю свечу повыше, чтобы рассмотреть Амона. И он был так же красив, как я запомнила. Волевая челюсть, точеные скулы, пухлые губы и завораживающие глаза. А еще его неоспоримая физическая мощь: его рост и ширина плеч в самом деле впечатляют.

– Амон, – шепчу я, едва касаясь пальцами картины. – Мой Амон...

Лиззи...

Я в ужасе отшатываюсь и широко раскрытыми глазами оглядываюсь по сторонам. Мое дыхание прерывается.

– Амон... ты здесь?

Улыбка гаснет, когда я не получаю ответа.

Должно быть, это проделки воспаленного разума, потому что я ничего так сильно не желаю, как снова встретиться с ним и сказать, что люблю его. Что, вопреки всему, мое сердце по-прежнему принадлежит ему.

Я опять смотрю на картину. Перед Амоном и Элизабет – трое детей, которых я заметила на предыдущих картинах.

Девочке примерно восемь-десять лет, а мальчики постарше – им около двенадцати.

Кто они?

Элизабет вышла замуж за Джеремию Крида в тысяча семьсот девяносто первом году. А картина, судя по всему, была написана в тысяча восемьсот пятом – в год эпидемии чумы.

Могло ли за это время у них родиться трое детей? Этих детей?

У меня возникает все больше вопросов, но я надеюсь, что смогу найти ответы хоть на некоторые из них.

Сделав еще несколько шагов, я нахожу еще один портрет Элизабет и Амона.

По отдельности их не писали; всегда только вдвоем, всегда в объятиях друг друга и с бесконечной любовью в глазах.

Невыразимая тоска охватывает меня, пока я смотрю на них – на нас. И сразу понимаю, что именно это я и искала на протяжении всей жизни. Вот причина моего беспокойства, которое всегда таилось под кожей, отравляя каждый, даже самый радостный момент.

Все из-за него.

Мне не хватало важной части меня самой.

Его.

Заставляя себя двигаться дальше, я пересекаю узкую переднюю и прохожу в просторную гардеробную, как из моего сна.

У меня перехватывает дыхание, когда я узнаю некоторые платья, особенно винное, которое надевала тем вечером для него. Протянув руку, провожу по потертому шелку – время совсем не пощадило материал.

В голове всплывают новые воспоминания – впервые наяву, а не во сне. Касаясь пальцами тонкой ткани, я вспоминаю все случаи, когда надевала это платье. И каждый раз делала это для того, чтобы порадовать Амона.

Мы занимались любовью бесчисленное количество раз, когда на мне было это платье, и с каждым разом страсть между нами разгоралась все ярче.

– Амон, – всхлипываю я, слезы текут по моим щекам. – Я скучаю по тебе. Ты нужен мне, – шепчу я.

Но ответа нет.

Повернувшись, я оказываюсь перед стеной с украшениями, которых даже больше, чем было в моем сне. Взяв в руки маленькую красную коробочку, я с трудом открываю ее и мгновенно переношусь в прошлое.

– Ты купил мне еще одну пару сережек? Амон, у меня их более чем достаточно, – мягко упрекнула я, с нежностью глядя на него.

– Но ты любишь украшения, моя Лиззи. А мне нравится дарить их тебе. Неужели откажешь мне в этом маленьком удовольствии?

– Конечно нет. Никогда. Спасибо. – Я наклонилась, поцеловала его и позволила надеть серьги.

Я возвращаюсь в настоящее и не могу сдержать громкого всхлипа, глядя на красивые серьги. Не раздумывая ни секунды, достаю их из коробки и вдеваю в уши – только так могу почувствовать себя ближе к Амону.

Но, перебирая бесчисленные шкатулки с драгоценностями, я нигде не могу найти ожерелье, которое он подарил мне после свадьбы.

Как странно.

Это единственная вещь, которую мне отчаянно хотелось заполучить. И не только из-за того, что она символизировала наши отношения, но и потому, что я что-то почувствовала, когда ожерелье коснулось кожи. Мощный электрический разряд пронзил мое тело, а ожерелье подействовало как своего рода броня.

Каким-то чудом я все же заставляю себя идти вперед, хотя мое сердце жаждет этого единственного украшения.

Может быть, я найду его в другом месте...

Открыв еще одну двустворчатую дверь, я прохожу через небольшую зону отдыха и попадаю в главную спальню.

Супружеская комната, кажется, занимает все крыло. И поражают не только ее размеры, но и необычный дизайн.

Все вокруг покрыто пылью, поскольку сюда не заходили десятилетиями, если не больше, но обстановка сохранилась в том же виде, в каком мы ее оставили.

Не знаю, почему так уверена в этом. Но когда рассматриваю мебель и разбросанные вокруг вещи, у меня возникает сильное чувство дежавю.

Все здесь выдержано в красных и золотых оттенках. Стены, мебель, даже кровать.

Подойдя к ней, я протягиваю руку и касаюсь красного покрывала. В голове тут же проносятся образы того, как мы, прижавшись друг к другу, занимаемся любовью. Вспышки нашего временного счастья, когда были только мы одни.

Амон и Лиззи. Муж и жена. Возлюбленные.

Горло болезненно сжимается, и я оплакиваю все то, чего лишилась.

– Кто сделал это с нами, Амон? – всхлипывая, спрашиваю я. – Кто разрушил наше счастье?

И самое главное, кто убил меня?

Если не Амон, то кто?

Прогуливаясь по комнате, я дотрагиваюсь до каждой мелочи, и в сознании всплывают новые фрагменты из прошлого, но они не дают мне никакой ясности. Я вижу лишь разрозненные обрывки счастливых мгновений, но никак не могу соединить их в связную и последовательную историю. Хотя именно это мне сейчас нужно больше всего – разобраться в происходящем.

Я подхожу к коричневому деревянному сундуку, стоящему рядом с кроватью, и медленно открываю его. В лицо летит пыль, и я начинаю кашлять. Вытерев глаза тканью блузки, заглядываю внутрь.

– Нет... – шепчу я, опуская руку внутрь. – Этого не может быть...

И все же это так.

В сундуке десятки, если не сотни писем. И все они написаны явно мужским почерком.

Письма от Амона.

Они все здесь.

Усевшись на пол, я осторожно ставлю свечу в сторонку и просматриваю несколько писем.

Если раньше я только всхлипывала, то сейчас, читая его драгоценные слова, не могу удержаться от рыданий.

Навеки твой,

Амон

Буквы точно такие же, как я видела в своих снах, что еще раз подтверждает правдивость видений. Но сейчас, держа их в руках, я не могу справиться с чувствами, и отчаяние буквально поглощает меня.

– Амон, Амон, – повторяю я его имя между безудержными рыданиями.

Письма свидетельствуют о его любви и терпении. О том, как нежно он заботился обо мне.

Для меня, находящейся на грани отчаяния, каждое слово подобно манне небесной; каждая строчка словно приближает меня к нему и направляет к истине.

Не знаю, сколько времени провожу за чтением писем. Не в силах удержаться, разворачиваю каждое из них, всматриваюсь в его удивительный почерк и представляю, как он сидит за столом и медленно, старательно выписывает каждую букву.

Представляю, как мой прекрасный Амон подносит перо, пачкая лист чернилами так же, как пометил своим присутствием саму мою сущность.

И точно так же, как запечатлел эти слова на бумаге, он запечатлелся во мне.

Безвозвратно.

Навечно.

На свету, пробивающемся сквозь занавески, танцуют пылинки в воздухе. Уже наступает рассвет, а я не готова пока покинуть это место. Не сейчас, когда здесь все еще хранится частичка Амона.

Подняв глаза навстречу лучам солнца, я внезапно вспоминаю про балкон.

Аккуратно складываю письма обратно в сундук, закрываю его и задуваю свечу, оставляя ее на полу. Затем поднимаюсь, медленно прохожу в другой конец комнаты, раздвигаю шторы и выглядываю наружу.

Передо мной предстает скудно обставленный балкон средних размеров: всего два стула, маленький столик и множество синих цветов, которые каким-то образом все еще живы.

Мои глаза расширяются от удивления.

Проводя пальцем по столу, я обнаруживаю толстый слой пыли, покрывающий не только его, но и все остальное на балконе. Здесь нет абсолютно никаких следов чьего-либо недавнего присутствия.

Но несмотря на это, цветы благоухают жизнью.

Я озадаченно хмурюсь и опускаюсь на колени, чтобы поближе их рассмотреть.

Меня всегда восхищали цветы и растения. К несчастью, в сиротском приюте и в школе-интернате Сент-Расселе мне удалось найти всего лишь пару книг по ботанике, поэтому мои знания довольно скудны.

Тем не менее эти цветы невозможно не узнать – любой бы узнал.

Незабудки.

Они свежие и прекрасные, ни один цветок не завял, и я понимаю, что кто-то должен был ревностно заботиться о них.

И я даже знаю кто.

Амон.

Каким-то чудом он сохранил цветы живыми. Даже находясь в ловушке, он направлял на них свою силу.

– Я тебя не забыла, – шепчу я, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. – И никогда не смогла бы забыть. Даже когда не помнила тебя, я знала, что скучаю, что мне не хватает частички самой себя. Как я могла забыть тебя, когда ты часть меня? – тихо признаюсь я и срываю маленький цветок, чтобы вплести в волосы.

Я медленно встаю, слегка пошатываясь, и поворачиваюсь к зимнему саду внизу. В голове снова всплывают воспоминания о прошлом.

Положив руки на каменный парапет, я подаюсь вперед, чтобы полюбоваться захватывающим видом, который кажется еще более прекрасным в лучах медленно восходящего солнца, чьи оранжевые блики купают меня в чистейшем свете.

Закрыв глаза, я втягиваю холодный воздух и теряюсь в мгновении, в месте, которое хранит в себе самое дорогое воспоминание о нашей свадьбе.

Неведомое прежде жуткое спокойствие охватывает меня, проникая глубоко внутрь и затрагивая саму душу. Нежные как перышко прикосновения ласкают мои щеки, пока тепло солнца омывает меня.

Я так и стою, держась за парапет и давая волю своим мыслям. Они свободно блуждают в попытке выудить из глубин памяти еще больше картин прошлого.

Я хочу – нуждаюсь – в Амоне. В нашем совместном прошлом. В былом счастье.

И я открываю душу как никогда раньше, почему-то точно зная, что по ту сторону буду в безопасности.

Запрокинув голову, я облокачиваюсь на парапет. Шум океана становится громче, когда вода бьется о скалистый берег, прежде чем отступить, – вечное, бесконечное движение.

Вдалеке кричат чайки, и такие разные звуки раннего утра окутывают меня.

Но едва я укрепляюсь в настоящем, как вдруг переношусь в другое время.

Пейзаж очень похож. Балкон на самом краю скалистого утеса, нависающий над океаном. Но я сразу понимаю, что это совершенно другое место.

Обернувшись, замечаю, что мебель здесь другая, а сам балкон гораздо меньше – на нем могут разместиться только два человека, да и то с трудом. Сделав шаг вперед, я попадаю в комнату и с удивлением обнаруживаю, как скудно она обставлена.

В центре стоит кровать, а рядом с ней – комод. В дальнем конце есть стол и стул, что говорит о том, что здесь живет только один человек.

Ноги сами несут меня в комнату, но я не останавливаюсь. Открываю дверь и шагаю по короткому коридору, прежде чем спуститься по винтовой лестнице. Жилье маленькое, словно рассчитанное на уединение, вдали от остальных.

Спустившись по ступеням, я смотрю по сторонам: слева находятся две комнаты, а справа – стеклянные двери.

Подгоняемая любопытством, иду направо, распахиваю стеклянные двери и выхожу на яркий солнечный свет.

Инстинктивно щурюсь и прикрываю рукой глаза. Они слезятся от ослепительного света, и только когда немного привыкают, мне удается разглядеть окружающую обстановку.

Это... зимний сад.

Великолепный сад.

Он размером с целый двор, но со всех сторон его окружают стены, а свет проникает через стеклянный потолок.

Повсюду тянутся бесчисленные ряды цветов и растений, в том числе лекарственных.

Однако мой взгляд устремляется в правый угол, заметив красивый голубой оттенок. Незабудки.

Я присаживаюсь на корточки перед ними и протягиваю руку, чтобы коснуться их шелковистых лепестков.

Вопросы продолжают терзать разум. И хотя я вижу нечто совершенно незнакомое – нечто, что, очевидно, принадлежит моему прошлому, – я никак не могу вспомнить, что все это значит.

Где я? Что это за место? И почему оно такое уединенное?

Достав носовой платок, я бережно обтираю им каждый цветок, но действие кажется каким-то чужим и неестественным для меня.

Именно тогда я осознаю, что не сама двигаюсь по саду. Я просто нахожусь в чужом теле, подглядывая за прошлым.

Я тщательно ухаживаю за каждым цветком, следя за тем, чтобы все они были чистыми, здоровыми и хорошо увлажненными.

Я настолько погружаюсь в монотонную работу, что внезапный скрип заставляет меня вздрогнуть.

Вскакивая на ноги, я прижимаю руку к груди и чувствую, как бешено колотится сердце. Не могу с уверенностью сказать, от страха это или любопытства.

– Покажись! – кричу я, и мой голос эхом разносится по замкнутому помещению.

Меня поражают акцент и звучание слов. Это не мой родной язык, но я все равно хорошо понимаю речь.

Я слышу медленные, глухие шаги. Затем поворачиваюсь ко входу, из которого недавно пришла сама, и мои глаза расширяются при виде внушительной фигуры, направляющейся прямо ко мне.

– Ты хорошо о нем заботишься. – Мужчина кивает на цветок, а его глаза сверкают, словно он рад меня видеть.

– Подарком всегда нужно дорожить, – отвечаю я с раздражением, хотя внутри уже разливается тепло при одном лишь взгляде на него. – Что ты здесь делаешь, Амон? – тихо спрашиваю я, чувствуя, как учащается пульс, когда он ускоряет шаг и оказывается передо мной.

Он одет в строгий костюм: черный шелк в сочетании с кожей создают поистине убийственный образ. И все это украшено костями – тем немногим, что осталось от его величайших противников.

Он выглядит потрясающе, и я не могу оторвать от него глаз.

В том, как он держит голову, сквозит тихая гордость, а вокруг него витает смертоносная аура. Он идет таким непринужденным неторопливым шагом, как будто мог бы уничтожить весь мир, если бы захотел.

– Я здесь ради тебя, милая Села, – тихо отвечает он.

Но ответить я не успеваю, потому что снова возвращаюсь в настоящее, корчась от боли после неожиданного рывка. Мое дыхание прерывистое, а сердце разрывается на части, когда я тянусь к Амону, но не нахожу его.

– Амон, – шепчу я голосом, полным страдания, а из глаз снова текут слезы.

Не знаю, когда и где это происходило.

Но уверена в одном: мои чувства к нему никогда не менялись.

И тогда, и сейчас я видела в нем воплощение всех моих девичьих грез и детских фантазий. Я видела в нем искусного убийцу, но также знала и другую его сторону, скрытую от остального мира.

Амон д'Артан был не просто убийцей.

Он был самым нежным любовником – моим любимым.

Чувствуя себя еще более одинокой и покинутой, я сажусь на пол, прижимаю колени к груди и начинаю раскачиваться, не переставая думать лишь о нем и о той ситуации, которая грозила свести меня с ума.

Что мне теперь делать? Как помочь ему, если я даже не знаю, что творится вокруг меня? Если не знаю саму себя?

Солнце поднимается все выше, и я вдруг осознаю, что нужно вернуться в свою комнату, пока не проснулись остальные. Меньше всего мне хочется, чтобы Рианнон догадалась о моих сомнениях.

И все же я никак не могу утихомирить бурю, поселившуюся внутри.

Если Амон ничего не может мне рассказать, значит, придется все выяснить самой. И боюсь, ответы на мои вопросы скрываются во снах и видениях. Только благодаря им я смогу глубже погрузиться в прошлое и понять скрытые истины.

Если я сумею выяснить, кто меня убил, возможно, найду и выход из этой ситуации.

Приняв решение, я забираюсь обратно в постель, закрываю глаза и заставляю себя уснуть.

– Мне что, на руках тебя из постели вытаскивать? – шепчет мне на ухо насмешливый голос несколько часов спустя. Вопреки всем моим усилиям, сон так и не пришел.

– Что ты здесь делаешь?

Я резко открываю веки и встречаюсь взглядом с нависшим надо мной Калебом.

На его губах играет улыбка, при виде которой мое сердце замирает. А в душе открывается огромная дыра, потому что я оказываюсь перед еще одной дилеммой.

Я люблю Амона. Даже не представляла, что вообще способна на столь сильную любовь. Но в то же время не могу отрицать своих чувств к Калебу. Несмотря ни на что, он завоевал мое сердце своей непоколебимой поддержкой.

И не стоит также забывать, что я приняла предложение Калеба, а не Амона.

Почему же мне тогда кажется, что я предаю Амона?

И чем дольше размышляю об этом, тем сильнее меня гложет чувство бессилия. Но в одном я уверена точно. Я не могу выйти за Калеба, не могу продолжать отношения с ним. Не после всего того, что узнала. Осталось только найти подходящий момент и сообщить ему об этом.

– Пойдем. У меня для тебя особый сюрприз. – Калеб подмигивает и сдергивает с меня одеяло.

Внезапно в памяти всплывает образы с прошлой ночи, и мои щеки вспыхивают от смущения. Что ж, по крайней мере, в этот раз я одета.

– Хороший сон – залог женской красоты, знаешь ли, – ворчу я, выбираясь из постели и натягивая туфли.

– Стань ты еще красивее, Дарси, родная, у меня бы случился сердечный приступ, – нежно говорит он.

– Ты очарователен, – отвечаю я, качая головой, хотя от его слов у меня на душе становится теплее.

Не давая мне окончательно проснуться, Калеб берет меня за руку и ведет к выходу из дома.

Несмотря на мое недавнее решение, тело предательски реагирует на его близость: по коже бегут мурашки, а сознание заполняется мыслями о нем.

Можно ли испытывать одновременно к двум мужчинам столь сильное влечение? А любовь? Сколько бы я ни размышляла об этом, сколько бы ни сравнивала Калеба и Амона, какая-то часть меня хочет их обоих.

Можно ли любить сразу двоих?

Но стоит только этой мысли возникнуть в голове, и я ругаю себя. Как можно быть такой непостоянной?

– Вот, – внезапно произносит Калеб, отвлекая меня от раздумий.

– Что это? – Я растерянно моргаю.

– А на что похоже, глупышка? Это же пикник, – отвечает он, а потом подхватывает меня на руки и осторожно укладывает на расстеленное покрывало. – Я приготовил все твои любимые закуски и напитки. Поскольку сегодня у меня нет никаких неотложных дел, я захотел провести день со своей невестой, – заявляет он и наклоняется поцеловать меня в щеку.

Я теряю дар речи, отчаянно пытаясь уловить суть.

Все разложено идеально: еда, вино, даже пара книг и настольные игры, за которыми можно скоротать время. Калеб и правда слишком, почти чрезмерно заботлив.

Но я, вечно неблагодарная, зацикливаюсь лишь на одном слове. Невеста.

– Вот, – говорит Калеб, поставив передо мной две тарелки с разнообразными сырами изысканных сортов, ветчиной и овощами. – А еще я купил твой любимый хлеб, – продолжает он и достает из сумки французский багет. Затем берет нож и начинает нарезать его для меня на маленькие кусочки.

– Ты такой милый, – улыбаюсь я.

– Недостаточно, – отвечает он грубоватым голосом. – Моя главная цель – сделать так, чтобы каждое мгновение твоего дня было приятным независимо от обстоятельств.

Я приподнимаю бровь и уже собираюсь ответить ему, но Калеб подносит к моим губам закуску. Он положил на хлеб сыр и ломтик салями и украсил все это кусочком красного перца.

Я открываю рот и позволяю ему покормить себя.

– Нужно заботиться о своем здоровье, родная. В последнее время ты плохо ешь, я прав?

Мои щеки краснеют от его замечания.

Из-за сильного стресса я и правда могла пару раз забыть о еде.

– Я ем, когда голодна, – бормочу я.

– Скорее когда вспоминаешь, а это не слишком полезно для тебя. Ты уже похудела.

Мои глаза расширяются.

– Невежливо указывать на вес женщины, – мягко упрекаю его, стараясь не зацикливаться на его словах.

Но все равно осматриваю себя, задаваясь вопросом, так ли это. Загруженная проблемами и волнениями, я не обращала внимания на то, как сидит на мне одежда. Но теперь, когда он упомянул об этом, я невольно задумываюсь, а не находит ли он это непривлекательным.

Потом вспоминаю, что он с первой встречи постоянно кормил меня и уговаривал попробовать разные лакомства. Может быть, он любит пышные формы?

Калеб отстраняется и в замешательстве моргает, видимо, осознав свою оплошность.

Румянец заливает его щеки, и он на мгновение замирает, не находя слов для ответа.

– Я не хотел тебя обидеть, – бормочет он, крепко сжимая мою руку. – Меня не волнует твой вес, Дарси. Я забочусь лишь о тебе. Поэтому должен следить за твоим здоровьем и правильным питанием. Я знаю, что ты иногда забываешь о себе, когда поглощена другими делами.

В его голосе слышится столько искренности, что я не могу не встретиться с ним взглядом.

Неужели он успел так хорошо изучить меня за такое короткое время? Калеб всегда заботится обо мне, всегда готов прийти на помощь. Почему от одной только мысли об этом мое сердце бьется чаще, а грудь сжимается от столь знакомого ощущения?

Подобные чувства непозволительны, но я ничего не могу с собой поделать.

– Прости меня. Я не это имел в виду, правда, – повторяет он.

– Все в порядке, – киваю я.

– Я серьезно, – добавляет Калеб, чтобы у меня не осталось никаких сомнений.

Придвинувшись ближе, он притягивает меня к себе, проводит рукой по спине и кладет мою голову себе на плечо.

– Знаешь, почему я влюбился в тебя? – тихо спрашивает он, уткнувшись в мои волосы.

Я качаю головой.

– Твое сердце, – говорит он, и я чувствую его улыбку. – У тебя чистейшая душа, родная. Я никогда не встречал никого добросердечнее тебя. Ну кто бы стал спасать чертова кота из огня, вместо того чтобы спасаться самой? – усмехается он.

Я замираю.

Откуда... откуда он узнал? Я ничего ему не рассказывала. Он ведь даже никогда не встречался с Мистером Мяу. Так как вообще узнал об этом, если его там не было?

Если только...

По телу бегут мурашки, когда в душе зарождается зловещее предчувствие.

Боже милостивый, мог ли он быть как-то причастен к пожару?

Калеб продолжает говорить, восхваляя меня, но я его почти не слушаю, потому что сомнения затуманивают мой разум.

Мог ли он поджечь дом, чтобы заставить меня переехать в поместье Хейлов?

В конце концов, он настаивал именно на этом.

– Так что поверь мне, я влюбился не в твою внешность, Дарси. Хотя, должен признать, ты самая красивая женщина на свете, – усмехается он, и я заставляю себя улыбнуться.

– Спасибо, – бормочу я.

Но продолжить не успеваю – в воздухе раздается громкий треск.

Калеб застывает.

– Мы ведь еще на земле Хейлов, нас должны защищать обереги Рианнон, – нахмурившись, произносит он.

– Давай выясним, что происходит, – предлагаю я и, не дав ему возразить, вырываюсь из объятий, вскакиваю на ноги и спешу на шум. Я готова делать что угодно, лишь бы избавиться от неприятного осадка, оставшегося после его признания.

Боже, надеюсь, это просто паранойя и Калеб не имеет к пожару никакого отношения.

А если все же имеет?

– Дарси! Постой! – окликает меня Калеб. – Не...

Он так и не заканчивает фразу, потому что я уже замираю на месте, шокированная представшим передо мной зрелищем.

– Дарси, – тяжело выдыхает он, догоняя меня и хватая за руку.

Но затем смотрит вперед и видит то же, что и я.

Рианнон стоит у больших ворот поместья, прямо напротив мистера Николсона.

Они кричат друг на друга, как вдруг из трости мистера Николсона вырывается лазерный луч и летит в Рианнон.

– Старый козел, – ругается она, прежде чем ее окутывает щит.

Подобно зеркалу, он отражает лазерный луч. И тот, вот проклятье, летит... на нас.

– Ложись! – кричит Калеб, толкая меня на землю.

Однако луч тоже устремляется вниз, и когда Калеб издает низкий, полный боли стон, я понимаю, что тот попал в него.

– О боже, боже. – Я в панике начинаю ощупывать его тело. – Ты в порядке? Ты...

– Я... – Его лицо искажено от боли, а глаза плотно зажмурены. Он нависает надо мной, упираясь ладонями в землю по обе стороны от моей головы, но с трудом удерживая вес собственного тела.

– Тебе больно. Боже, Калеб...

– Нет, – выдавливает он. – Это... временно. – Он стискивает зубы, шумно дыша и изо всех сил стараясь взять себя в руки.

Но когда он открывает веки, меня поражает цвет его глаз: они вдруг стали темно-красными.

Нет... Это просто игра теней...

– Дарси! – выкрикивает Рианнон, направляясь ко мне, а мистер Николсон следует за ней.

Быстро взяв себя в руки, Калеб выпрямляется и помогает мне подняться на ноги.

– Ты не ушиблась? – спрашивает Рианнон, и в ее голосе слышится беспокойство.

– Ты ведь не ушиблась, верно? – повторяет мистер Николсон.

– Нет. – Я натянуто улыбаюсь. – Я в порядке.

– Это все твоя вина, – огрызается Рианнон на мистера Николсона. Ее руки окутывает странное желтое сияние, после чего она мощным ударом швыряет его в дерево.

Я подпрыгиваю, распахнув глаза от шока.

– Чертова мегера! – кричит мистер Николсон.

Когда он поднимается, на его белой рубашке расплываются красные пятна, а на лбу, у самой кромки волос, виднеется глубокая царапина. Но он, кажется, в полном порядке.

Мистер Николсон медленно выпрямляется и крепче сжимает трость, полностью накрывая ладонью набалдашник. И его раны заживают прямо у меня на глазах.

Я бросаю обеспокоенный взгляд на Калеба, но тот медленно качает головой. Его губы плотно сжаты, а лицо напряжено.

– Пора бы уже запомнить, что ты не можешь причинить мне боль, Рианнон, – усмехается мистер Николсон.

– О, исцеляйся сколько угодно, я просто продолжу тебя атаковать. Посмотрим, надолго ли тебя хватит. – Она ухмыляется и снова призывает магию в ладони, так что воздух гудит от энергии.

– Я пришел повидаться с Дарси, а не со старой озлобленной каргой вроде тебя, – выплевывает мистер Николсон ей в лицо, а его глаза так и светятся злобой.

– Но чтобы увидеть ее, тебе придется иметь дело со мной, – с вызовом отвечает Рианнон, вставая между нами и формируя тот же щит, что и раньше.

– Что ж, ладно, – бросает тот с отвращением, а потом прижимает трость к груди и закрывает глаза.

– Дарси, иди в дом! – кричит Рианнон.

Внезапно небо затягивается тучами, и вспышки молний пронзают некогда ясный день.

Я замираю как вкопанная, не в силах отвести взгляда от мистера Николсона и клубящейся вокруг него энергии.

Его глаза резко распахиваются; в радужках мелькают, смешиваясь между собой, синие и белые всполохи, когда он швыряет молнию в сторону Рианнон.

В тот же момент Калеб хватает меня за руку и тянет к дому.

– Но...

– Сейчас лучше убраться от них подальше, – твердо говорит он.

Добежав до дома, он затаскивает меня внутрь и закрывает за нами дверь.

Снедаемая любопытством, я подхожу к окну, чтобы понаблюдать за схваткой Рианнон и мистера Николсона. Их силы практически равны, но с той лишь разницей, что один из них может исцеляться, а другая – нет.

– Не знала, что у мистера Николсона тоже есть способности, – рассеянно замечаю я, пока тот продолжает метать молнию.

Калеб хмыкает, вставая рядом и обнимая меня за плечи в собственническом жесте.

– Но как это возможно? – Я внезапно хмурюсь. – Если он мой дедушка, а дар передается только по женской линии, то откуда он взялся и у него тоже?

– А сама как думаешь?

– Значит, у моей бабушки тоже должны были быть способности.

Калеб улыбается, уткнувшись носом в мои волосы.

– Или же они были только у нее, – задумчиво шепчет он.

Я хмурюсь, пытаясь понять, о чем он говорит – или, скорее, чего недоговаривает.

Я продолжаю наблюдать за нескончаемой схваткой, морщась каждый раз, когда Рианнон своей магией отбрасывает мистера Николсона в сторону. Но в этот раз ее удар настолько силен, что трость выскальзывает у него из рук и отлетает в траву.

Он с трудом поднимается на ноги, шатаясь и едва сохраняя равновесие.

Даже издалека я замечаю, что у него серьезная рана на виске. Правда, сейчас она заживает не сразу, а только обильно кровоточит.

Он медленно пробирается к трости, пытаясь уклоняться от атак Рианнон.

Но самое поразительное в том, что в этот момент не только небо внезапно прояснилось, но и мистер Николсон больше не призывает ни одной молнии.

– Трость, – шепчу я, когда меня осеняет. – В ней источник его силы.

Калеб кивает.

– Смотри, – говорит он, и я вижу, как мистер Николсон наконец хватается за трость.

Раны на его теле мгновенно заживают, а силы, похоже, вновь возвращаются.

– Это магический артефакт? Но что способно наделять своего хозяина такой огромной мощью?

– Именно, – хмыкает Калеб, не отводя холодного взгляда от мистера Николсона.

Подняв голову, я удивленно моргаю. От Калеба буквально исходят неприкрытая ненависть и гнев, и все они направлены на мистера Николсона. Излучаемая им злоба витает в воздухе вокруг нас, оставляя горький привкус у меня на языке.

Каким-то образом я догадываюсь, что здесь кроется нечто личное. С самого начала Калеб был против него, хоть и никогда не называл причины. Лишь намекал, что не выносит его, но до этого никогда так открыто не выражал враждебность.

Напрашивается только одно объяснение.

– Что он сделал? – шепчу я в ужасе. Никогда Калеба таким еще не видела. – Как навредил тебе?

– Укусил руку, которая его кормила. – Он замолкает, и его челюсть напрягается. – И украл самое дорогое, что было в моей жизни.

Ближе к вечеру я встретилась с Рианнон в гостиной. Их схватка с мистером Николсоном закончилась ничьей, и он неохотно покинул поместье, когда на подмогу Рианнон пришли остальные Хейлы.

Калеб тем временем, извинившись, ушел по своим делам, так что мне, похоже, предстояло пообщаться с его бабушкой одной.

Я с трудом сглатываю и натягиваю на лицо улыбку.

– Я сожалею о случившемся. – Рианнон поджимает губы. – Не думала, что Арчибальд станет искать тебя здесь. Но, учитывая твои редкие визиты в город, он, видимо, совсем отчаялся.

– Катрина говорила, что Хейлов и Николсонов связывает давняя вражда. Но мне показалось, тут замешано нечто личное, – отвечают я.

Ее лицо мрачнеет, и она подносит ко рту стакан с водой, чтобы сделать большой глоток.

– Здесь много всего. Я старая женщина, Дарси. И живу здесь уже давно. Но Арчибальд? Он появился тут задолго до меня. Всегда ждал. Всегда выискивал слабые места.

– Задолго до вас?

Конечно, Рианнон прекрасно выглядит для своих девяноста лет, но у меня почему-то сложилось впечатление, что мистер Николсон моложе ее.

– Я так понимаю, ты с ним уже говорила? – осторожно спрашивает она.

– Один раз. Он упомянул, что знал мою мать, и я хотела задать ему пару вопросов.

Она издает сухой смешок.

– В самом деле? – Она качает головой. – Что ж, полагаю, он знал твою мать не лучше, чем кто-либо в городе.

– Что вы имеете в виду? – Я хмурюсь, не понимая, на что она намекает.

– Дай угадаю, дитя мое. Он сказал, что является твоим родным дедушкой, не так ли? Что вы кровные родственники и поэтому он просит твоей помощи?

Я хмурюсь еще сильнее.

– Значит, он солгал?

Ее правая щека дергается, а губы кривятся в усмешке.

– Нет, – усмехается Рианнон. – Он не солгал. Но вряд ли упоминал о матери Лизетт, я права?

Я медленно качаю головой.

Рианнон встает со стула, подходит к комоду и достает из ящика небольшой фотоальбом, после чего протягивает мне.

– Фотографии сделаны в двадцатые годы, – говорит она, побуждая меня просмотреть их.

Я с некоторым опасением открываю альбом, и при виде снимка на первой же странице мои глаза расширяются от удивления.

– Это...

– Лизетт и Коннор в юности.

– И о чем это говорит?

– Они брат и сестра. – Она поджимает губы. – Двоюродные.

Я переворачиваю страницу и нахожу еще одну фотографию моей матери, но уже с Рианнон. Они обе выглядят намного моложе, а их сходство просто поразительно.

– Лизетт – твоя дочь, – шепчу я, в ужасе поднимая на нее глаза. – А ты – моя бабушка.

Что делает нас с Калебом родственниками...

Рианнон с горечью кивает.

– Признаю, я кое-что скрыла от тебя. Но лишь потому, что для нашей семьи это болезненная тема. – Она тяжело сглатывает. – Как я уже говорила, Лидия Хейл предвидела твое рождение и то, что именно ты изгонишь зло из Фейридейла. Но есть еще кое-что. – Она глубоко выдыхает, поджав губы. – Твоя кровь все равно что источник силы, Дарси. Вот почему тот монстр и горгульи пришли за тобой. Вот почему ты нужна нам для ритуала так же сильно, как Арчибальду для его собственных гнусных целей.

Я киваю. Я уже слышала это от Фионы, но даже и предположить не могла, что моя кровь может пригодиться и для ритуалов. Полагала, что она наделяет силой лишь демонов.

– Арчибальд знал о видениях Лидии. Он вычислил, когда ты родишься и у кого. Поэтому позаботился о том, чтобы привязать тебя к себе и сделать полезной.

– Привязать себя ко мне? О чем вы говорите?

Губы Рианнон дрожат.

– Зачатие Лизетт произошло против моей воли, – тихо признается она. – И у меня есть все основания полагать, что твое тоже.

Я открываю и закрываю рот, не в силах подобрать слов.

– Хотите сказать, что мистер Николсон изнасиловал вас, чтобы вы забеременели моей матерью, а затем заставил мистера Пирса сделать то же самое с ней?

Она кивает и переводит полный боли взгляд на окно; ее руки, лежащие на коленях, дрожат.

С самой первой встречи Рианнон казалась мне уравновешенной и спокойной, поэтому так непривычно видеть ее взволнованной. Несмотря на мое недоверие к ней и ту ложь, которой она кормила меня раньше, сейчас я уверена, что она говорит правду.

– Он надеялся, что родственная связь побудит тебя примкнуть к его делу.

– Тогда почему он не пришел за мной раньше? Зачем ждать, пока я сама приеду в Фейридейл?

Ее губы растягиваются в сардонической улыбке.

– Он не может покинуть Фейридейл, – признается Рианнон. – Когда Лизетт забеременела, она понимала, какое будущее ждет ее в Фейридейле. И не хотела такой жизни для тебя. Не хотела, чтобы Арчибальд или мы как-то влияли на тебя, поэтому решила, что единственный способ дать тебе шанс на нормальную жизнь – это уехать отсюда. Так она и исчезла. А зная, что Арчибальд непременно последует за ней, я попросила свой ковен помочь сотворить заклинание и заманить его в ловушку.

– Но он все равно нашел меня. С помощью мистера Воана.

– Да. Своей крысы, – усмехается она.

– Полагаю, никакого наследства нет? – сухо спрашиваю я.

Рианнон усмехается.

– О, этот изощренный план он придумал, только чтобы заманить тебя в город. Включая попытку инсценировать смерть Лео. – Она качает головой, в уголках ее глаз появляются морщинки от смеха. – Но, отвечая на вопрос, наследство твое, если выполнишь условие. Завещание – это все же юридический документ, да и Лео не был бедным человеком.

Я удивленно приподнимаю брови. Почему-то я ожидала, что все это тоже окажется одним большим обманом. Но если я получу деньги...

Соберись, Дарси! Лучше подумай, как освободить Амона и выжить. Кроме того, учитывая способности Амона, что такое миллион долларов? Зачем вообще нужны деньги?

– Но зачем ему писать завещание, чтобы заманить меня сюда? – задумчиво спрашиваю я. – И почему именно сейчас?

– Время Арчибальда на исходе. Без твоей помощи он просто угаснет, – объясняет Рианнон.

– Что вы подразумеваете под «моей помощью»?

– О, так он тебе не сказал? – смеется она. – Я думала, он уже нашел способ намекнуть тебе на свои планы.

– Он сказал лишь, что не верит в эффективность вашего ритуала, способного убить Амона. И что вы напрасно подвергнете риску жизни сильных ведьм.

Рианнон мгновение смотрит на меня не моргая. Затем откидывает голову назад и смеется.

– Он правда так сказал? О господи, вот ведь ублюдок. – Она продолжает смеяться, схватившись за живот.

Я лишь смотрю на нее, совершенно не разделяя ее веселья.

Наконец она успокаивается и вытирает слезы, выступившие в уголках глаз.

– Ему нет дела ни до кого, кроме самого себя. И ему уж точно наплевать и на наш ковен, и на возможные жертвы.

– Тогда какова его цель? Зачем он все это делает?

– Потому что он умирает.

– Умирает? – повторяю я, хмурясь.

– Когда он впервые появился в Фейридейле, все сразу почувствовали, что в нем таится что-то злое, что-то очень темное. К сожалению, мы слишком поздно поняли, что он увлекался темной магией: крал жизненные силы людей и использовал их в своих целях.

– Я не понимаю.

– Арчибальд приехал в Фейридейл в восемнадцатом веке, вскоре после моей бабушки и ее мужа.

– Но в таком случае ему...

– Больше сотни лет? Да. Лидия видела его насквозь и всегда просила нас быть осторожными, но никогда не вдавалась в подробности. – Рианнон тяжело вздыхает. – С самого начала он заигрывал с запретной магией, чтобы продлить себе жизнь и получить те способности, которые ты уже видела.

– А исцеление? Как ему это удается?

Она качает головой.

– Я не уверена до конца, но, возможно, это последствия запретной магии. Хотя даже этого мало. Я плохо в этом разбираюсь, но она вроде как разъедает душу, пока от нее ничего не остается. Пролистай до конца. – Рианнон кивает на альбом у меня в руках.

Я послушно открываю последнюю страницу.

И хмурюсь, пытаясь осмыслить увиденное.

– Эта фотография сделана за несколько лет до твоего рождения, на фестивале Фей. На нем присутствовала большая часть жителей. В дальнем углу можешь найти Арчибальда.

– Но... он выглядит лет на двадцать.

Рианнон кивает.

– Он выглядел так, сколько я себя помню. Никогда не старел. Пока... – Она замолкает и встречается со мной взглядом. – Пока не родилась ты. Не знаю, что именно случилось и как это произошло, но он начал стареть, причем в очень быстром темпе. Дошло до того, что он стал похож на деда, хотя еще лет десять назад ты не дала бы ему больше тридцати. Он стареет все быстрее с каждым днем, и я абсолютно убеждена, что он заманил тебя в город, чтобы как-то использовать в своих целях.

– То есть ему нужна моя кровь, – шепчу я, внезапно понимая, почему на меня нападали столько раз.

Она кивает.

– К сожалению, из-за собственной жадности Арчибальду нужна не только твоя кровь, чтобы поддерживать силы. Он хочет большего.

– Большего? Как... – Мои глаза расширяются от понимания. – Амон.

– Он не хочет изгонять демона. Он хочет забрать его силы. И для этого ему тоже нужна ты.

– Но как?

– Пророчество можно толковать по-разному, Дарси. Оно гласило, что ты можешь искоренить зло, обитающее в Фейридейле. Но в нем также говорилось и о том, что ты можешь высвободить его, – печально признается Рианнон. – Мы хотим, чтобы ты помогла нам избавить город от влияния Амона. Арчибальд же хочет выпустить его и забрать силы. Да, мы рискуем своей жизнью, проводя запрещенный ритуал, но альтернатива гораздо, гораздо хуже.

С этими словами она оставляет меня, давая возможность все хорошенько обдумать. Но прежде я успеваю заметить в ее глазах торжествующий блеск. Она уверена, что убедила меня в своей правоте, что теперь я ни за что не стану помогать мистеру Николсону.

Но она и не подозревает, что мне ни до кого из них нет никакого дела. Все мои мысли сосредоточены на освобождении Амона.

Но сначала мне нужно серьезно поговорить с Калебом.

Выяснить, знал ли он о нашей родственной связи или о грязном прошлом Арчибальда и Рианнон.

И все же больше всего я хочу спросить его о глазах.

Впервые после приезда в Фейридейл я не считаю себя сумасшедшей. Все это на самом деле не проделки моего воспаленного разума – и никогда не были.

Тем же вечером я ужинаю у себя в комнате и заполняю блокнот новыми деталями и связями.

Если Рианнон – моя бабушка по материнской линии, то логично предположить, что способности передались мне от матери.

Осталось лишь узнать про Лидию Хейл и Элизабет. Как они были связаны? Действительно ли Лидия приходилась Элизабет – мне – дочерью?

Но, как ни посмотри, все это сбивает с толку.

И хотя в том, что я снова родилась в той же семье, есть своя логика, некоторые детали меня все же смущают.

Как так вышло, что я переродилась с той же внешностью, с тем же даром и, без сомнения, с той же душой? Моя душа не просто переселилась в другое тело. Скорее это я вернулась в то же тело, с теми же способностями и воспоминаниями, которые просто мне недоступны, словно скрытые невидимой преградой.

Может, я и не сильна в колдовстве, генетике или той же реинкарнации, но ситуация кажется мне довольно странной.

А еще есть Села.

Кто она?

Я массирую пальцами виски, пытаясь привести мысли в порядок.

И ситуацию не облегчает то, что у меня есть сильные чувства к Калебу, который, формально говоря, является моим... троюродным братом?

Очевидно, я так же плохо разбираюсь и в генеалогии.

Ясно одно: наша романтическая связь совершенно неуместна, и мне нужно поговорить с ним как можно скорее. Хотя у меня еще много сомнений на его счет.

Я записываю все вопросы, и последний из них особенно не дает мне покоя.

Почему Рианнон только сейчас рассказала, что мы родственники?

Разве об этом не говорят при самой первой встрече? Она не проявляла ко мне ни любви, ни материнского участия, что, конечно, можно объяснить ее ненавистью к Арчибальду и тем, что она сама забеременела в результате изнасилования. Но в то же время я нахожу странным, что она не попыталась связаться со мной напрямую. Ни когда я приехала в Фейридейл, ни позже.

Рианнон медленно, шаг за шагом, подбиралась ко мне, при этом сохраняя в тайне свое происхождение и наше родство.

Но почему?

Неужели она боялась, что я узнаю о своей связи с Элизабет и Амоном? Боялась, что это знание исказит мое восприятие? Вполне возможно, учитывая, что с самого начала она выставляла Элизабет безвольной жертвой, попавшей под чары Амона, – той, кого он уничтожил в своем стремлении заполучить еще больше власти. А поскольку я раскрыла ее ложь о смерти Элизабет, не могу не думать о том, что еще она скрывает от меня или просто представляет в выгодном для себя свете.

То же самое касается и мистера Николсона. Я чувствую, что Рианнон говорит о нем некоторую правду, но не могу полностью списать его со счетов.

На данный момент и Рианнон, и мистер Николсон хотят убедить меня занять их сторону, и это возвращает меня к исходной точке.

Я часами сижу над блокнотом, скрупулезно изучая крупицы полученной информации и пытаясь прийти хоть к какому-то выводу. Но в итоге просто топчусь на месте, строя недостоверные предположения и обрекая себя на провал, если рискну на них положиться.

– Проклятье, – вздыхаю я и откладываю ручку.

Головная боль усиливается от менструальных спазмов, и, чтобы расслабиться, я решаю принять горячую ванну. Помывшись, переодеваюсь в удобное платье и отправляюсь на поиски Мистера Мяу.

Он весь день где-то пропадает, и я переживаю, а не отправился ли он на поиски других крыс.

– Мистер Мяу, – тихо зову я, стараясь никого не разбудить.

Освещая себе путь свечой, я осматриваю весь этаж, недоумевая, куда он мог так внезапно деться. С другой стороны, котик постоянно то появляется, то пропадает из дома. Может быть, он просто дикий и не любит жить в замкнутом пространстве.

Продолжая поиски, я то и дело возвращаюсь мыслями к словам Калеба о Мистере Мяу и пожаре. Как он вообще мог узнать об этом, если в доме никого не было, кроме меня, – не считая Мистера Мяу (но он же кот!)?

И не стоит забывать о еще одной маленькой – или не очень – проблеме с глазами Калеба.

Уже не в первый раз я замечаю, как они меняют цвет. И хотя раньше ему легко удавалось убедить меня, что мне все привиделось, теперь я в этом сомневаюсь.

Я больше не считаю себя сумасшедшей, какой меня все здесь пытались выставить.

Что может означать только одно.

Калеб не тот, за кого себя выдает.

И этому есть только одно объяснение...

Я резко поворачиваюсь, когда тишину ночи пронзает громкий звук. Мелодия такая знакомая, что трогает душу.

Звучит орган из Старой Церкви, и его музыка каким-то образом доносится даже до поместья. Но я знаю, в чем причина.

Амон.

Это его способ призвать меня к себе?

В голове множатся вопросы, но я не обращаю на них внимания. Мое тело действует само по себе, пока я надеваю туфли и накидываю пальто поверх длинного платья.

Я решительно направляюсь к выходу, не задумываясь ни о дальнем расстоянии, ни о том, что в столь поздний час опасно выходить на улицу одной.

Сейчас мной руководит лишь чистый инстинкт. Мой возлюбленный зовет меня, и я не могу не откликнуться на его зов.

В конце концов, разве не об этом я мечтала? Вновь пробраться в Старую Церковь и найти Амона, увидеть его после стольких лет порознь?

Если он зовет меня, возможно, поможет найти вход.

Оказавшись в холодной ночи, я плотнее кутаюсь в пальто и ускоряю шаг, чувствуя, как по спине пробегает дрожь от страха. Руки и ноги тут же замерзают, но виной тому не ледяной ветер, а странное предчувствие надвигающейся беды, от которого мурашки бегут по коже.

И все же я не поворачиваю назад. Вместо этого подхожу к воротам поместья и спускаюсь с холма.

Вскоре вдали появляется церковь, и я едва не плачу от счастья.

Я иду. Дождись меня. Я уже близко.

В ночи разливаются звуки органа, такие чистые и отчетливые, будто музыкальный инструмент находится где-то рядом.

Еще пять минут, и я буду на месте.

Я почти бегу, думая только об Амоне, но все же настороженно осматриваюсь по сторонам. Ощущение чего-то зловещего по-прежнему преследует меня.

В конце дороги появляются два ярких огонька, и я, широко распахнув глаза, замечаю движущуюся в мою сторону машину.

Натянув капюшон на голову, я перехожу на обочину и прячусь за деревом в ожидании, пока та проедет.

Дорога ведет только в одно место.

Поместье Хейлов.

Но кто мог приехать в такой час?

На мгновение мне кажется, что это Калеб, но моя догадка тут же рассыпается – машина совершенно другой марки.

Впереди сидят двое мужчин. Салон тускло освещен, а поскольку автомобиль проезжает мимо меня довольно медленно, я успеваю их рассмотреть.

Мои глаза тут же расширяются, а челюсть отвисает.

Я видела их раньше.

Обоих – хоть и мельком.

Эти двое мужчин навещали Фиону по поручению Верховной власти. Именно они дали ей меч, с помощью которого можно победить Амона.

Но ведь...

Это случилось почти двести лет назад. Они уже давно должны быть мертвы и похоронены, независимо от того, принадлежат они к ковену или Верховной власти.

Если только...

Боже милостивый, почему с каждым мгновением все только усложняется?

Если именно эти двое посещали Фиону в тысяча семьсот девяносто первом году, значит, они далеко не обычные люди.

Одно можно сказать наверняка: они враги.

Когда машина проезжает через ворота поместья, я продолжаю путь. Музыка все еще разносится по воздуху, и почему-то я уверена, что ее слышу только я одна. Иначе бы те мужчины остановились проверить источник шума.

– Амон? – зову я шепотом, останавливаясь перед Старой Церковью, такой же внушительной, какой я видела ее в последний раз. Но если раньше ее вид пугал меня, то сейчас, когда смотрю на нее, меня охватывает глубокая тоска. – Ты здесь, не так ли? – тихо спрашиваю я. – Ты был здесь все это время.

Со всех сторон внезапно налетает ветер, и не успеваю я оглянуться, как дверь распахивается передо мной.

Потрясение обжигает грудь, но я ни секунды не сомневаюсь.

Просто переступаю порог, готовая встретиться со своим возлюбленным.

– Я здесь, – говорю я, пытаясь справиться с бурей эмоций внутри. – Наконец-то я здесь, любовь моя.

Затем все погружается во тьму.

Глава двадцать первая

Декабрь 1795 г., Фейридейл, Массачусетс

Снег укрыл весь внутренний двор, а горизонт полностью побелел.

Я удовлетворенно вздыхаю, кутаясь в одеяло и держа чашку какао в руках.

– У меня есть карты, – заявляет Амон, входя в комнату.

– А у меня твоя чашка. – Я подмигиваю ему, после чего отхожу от окна, сажусь за столик у камина и ставлю чашку перед ним.

Он удивленно приподнимает брови. Взяв чашку, подносит ее к носу, втягивая терпкий аромат, и делает первый глоток.

– Не могу поверить, что ты никогда раньше не пробовал горячее какао.

– У меня не настолько изысканный вкус, – посмеивается он. – Но я, разумеется, выпью, ведь ты приготовила его для меня.

– Ну? – Я выжидающе смотрю на него. – И как?

– Сладко. – Амон делает паузу, и его губы растягиваются в улыбке. – Почему-то его вкус напоминает мне твой, – протяжно добавляет он.

Вот наглец!

– Ну и льстец же ты, – шутливо отмахиваюсь я, хотя мои щеки заливает румянец.

Его глаза сверкают, пока он делает еще один глоток, на этот раз большой.

Но когда ставит чашку на стол, я не могу сдержать смешок.

– Что? – спрашивает он, и его лицо внезапно становится серьезным.

Но это лишь смешит меня еще больше. Темные пятна от какао на его бледной коже напоминают усы. А когда он поджимает губы, эти «усы» начинают шевелиться.

– В чем дело? – повторяет он, совершенно сбитый с толку.

Едва сдерживая смех, встаю и с улыбкой направляюсь к нему. Когда я приблежаюсь, Амон отодвигает стол и предлагает сесть к нему на колени, что я с удовольствием и делаю, обвивая его шею руками.

– В чем причина твоего веселья, жена? – спрашивает он низким, хрипловатым голосом, от которого у меня внутри все трепещет.

Бросив на него озорной взгляд, я подаюсь вперед и слизываю остатки какао.

Он замирает, позволяя мне очищать его языком.

Немного отстранившись, я заглядываю ему в глаза и даже не удивляюсь, когда вижу в них пляшущие красные и черные всполохи – они появляются, когда его эмоции выходят из-под контроля.

У меня вырывается тихий вздох, и я крепче прижимаюсь к нему. Чувствую, как его твердость упирается мне в ягодицы, а исходящий от Амона жар угрожает вот-вот погубить меня.

Заметив, что он готов наброситься на меня, я ловко спрыгиваю с его колен, возвращаюсь на свое место, беру колоду карт и начинаю ее тасовать.

Амон сверлит меня взглядом, и атмосфера между нами накаляется, а воздух становится все горячее.

– Давай сыграем, – предлагаю я, прерывисто дыша.

Облизнув губы, я ощущаю на языке сладость какао и тот специфический вкус, который может принадлежать только Амону.

– Вот. – Я придвигаю к нему карты, замечая, что он ничего не говорит и просто внимательно наблюдает за мной. Затем беру свои, изо всех сил стараясь сосредоточиться на игре.

Мы женаты вот уже четыре года, он обладал мной всеми возможными способами, но каждый раз, оставшись наедине, я чувствую себя так, словно все это происходит впервые.

Я никогда не возлагала больших надежд на семейную жизнь. Особенно после ужасного примера родителей. Но я никогда не представляла себя замужем за ним – за моим Амоном. И, конечно, никогда бы не поверила, что муж может быть таким любящим, внимательным и милым, как он.

Он медленно забирает свои карты со стола и, мельком взглянув на них, снова встречается со мной взглядом. Его радужки абсолютно черные.

Я пытаюсь сосредоточиться на своих картах, но тут слышу, как он шепчет всего одно слово:

– Беги.

Я распахиваю глаза и смотрю на него, понимая, что он вот-вот сорвется с места.

Резко отодвинув стул, я сбрасываю одеяло и бегом бросаюсь в галерею, чтобы затеряться среди множества скульптур.

Амон даже не напрягается и следует за мной медленным, неторопливым шагом. Его губы растянуты в хищной улыбке, а зубы опасно поблескивают.

Мой пульс учащается, когда я чувствую, как его энергия окутывает все вокруг.

Со своими способностями он мог бы найти меня за секунду. Но смысл нашей игры не в этом. Все дело в трепете и постепенном нарастании предвкушения, которое уже бурлит в моих венах.

Мой Амон – прирожденный воин. Хищник, который живет ради острых ощущений от охоты.

Оглянувшись, я замечаю, как он неспешно крадется ко мне, медленно расстегивая пуговицы на рубашке.

Я подражаю ему и начинаю распускать простую шнуровку платья. Как только он снимает рубашку, я позволяю платью упасть на пол, оставаясь в одной хлопковой сорочке.

Затем он кладет руки на пояс брюк, отчего у меня перехватывает дыхание, а внизу живота закручивается желание.

Миновав галерею, я оглядываюсь и вижу, как Амон сбрасывает штаны на холодный плиточный пол и предстает передо мной полностью обнаженным и возбужденным.

Спустив бретельки с плеч, я скидываю сорочку в тот самый миг, когда переступаю порог оранжереи.

Между клумбами с растениями и цветами вьется узкая тропинка, и я начинаю пятиться, высматривая его.

Цветочный аромат окутывает меня, а воздух пьянит, хотя на дворе уже начало зимы. Но мой муж никогда бы не допустил, чтобы растения завяли. Зная, сколько радости они мне приносят, он заботится о них круглый год, невзирая на переменчивый климат.

Правило простое.

Здесь, в нашей оранжерее, ни одно растение не погибает. Никогда.

Как только я добираюсь до конца дорожки, Амон появляется в дверном проеме, прислоняется к раме и одаривает меня томной улыбкой, блуждая взглядом по моему телу. Он задерживается на моей груди – на метке, которая ослабляет мою плоть, и ожерелье, которое ее укрепляет.

Желая показать ему настоящее представление, я сажусь на скамейку в глубине оранжереи, кладу руки на колени и медленно развожу ноги.

В замкнутом пространстве раздается рычание, и этот звук вибрацией проходит сквозь меня.

Я улыбаюсь и тоже блуждаю взглядом вверх и вниз по его телу. Амон просто великолепен, такой мужественный, что мне вряд ли наскучит смотреть на него – даже за целую вечность.

У меня буквально текут слюнки при виде его высокой фигуры и четко очерченных мышц. Я изучаю его широкие плечи и сильные руки – те самые, что в считаные секунды могли бы лишить меня жизни, но также способны даровать ее одним простым объятием. Мой взгляд скользит ниже, прямо к рельефному прессу, как у статуи греческого бога. Даже лучше. Он такой же твердый на ощупь, но горячий, в отличие от холодного мрамора.

Амон – это воплощение огня и плоти, мужской свирепости и хищной энергии, заставляющей мое сердце биться быстрее. Всем своим видом он пробуждает во мне желание, пронизанное тонкой нитью страха. Но я знаю, что он никогда не причинит мне вреда. Никогда не возьмет силой.

Я соблазнительно облизываю губы и опускаю взгляд к его твердости, упирающейся в живот. Его внушительный размер пугает меня не меньше, чем толстое металлическое кольцо на головке.

– Лиззи, – хрипло выдыхает он.

Я чувствую, как между бедер скапливается влага, и пальцем маню его ближе к себе.

Амон тут же направляется ко мне, но, несмотря на напряжение в мышцах и сочащееся из глаз желание, не торопится. Нет, он медленно приближается ко мне, пожирая взглядом.

– Куда ты отвезешь меня на Рождество в этом году? – тихо бормочу я, когда он опускается передо мной на колени.

Закрыв глаза, Амон приникает лицом к моей коже и втягивает запах, так что ноздри раздуваются.

– Это сюрприз, – отвечает он низким голосом. Напряжение нарастает с каждым движением, пока я гадаю, куда он направит свои ласки.

– Ты мне не скажешь? – невинно спрашиваю я. – Даже если я сделаю так... – Замолкаю и прижимаюсь губами к его шее, медленно втягивая кожу, прежде чем нежно прикусить ее. Я повторяю это снова и снова, спускаясь к его груди. – Скажи мне... – уговариваю я.

Каждый год он удивляет меня, выбирая самые разные места для празднования, поскольку знает, как сильно я люблю Рождество. В прошлом году он отвез меня в Пруссию, и мы побывали на замечательном рождественском празднестве, насладились оживленным рынком и местными традициями.

– Ах ты маленькая проказница. Пытаешься соблазнить меня, да? – усмехается Амон и, прильнув к моему уху, прикусывает мочку. – Это не просто так называется секретом, моя Лиззи. Ты не вытянешь из меня ни слова.

– Ты же знаешь, как я люблю сложные задачи, – говорю ему, и мои глаза искрятся озорством.

Он забавно качает головой, и я, воспользовавшись моментом, толкаю его.

Он падает спиной на пол, широко раскрыв глаза, и с любопытством наблюдает, как я забираюсь на него сверху.

– Держу пари, я заставлю тебя передумать, – добавляю я и провожу пальцем по его твердым как камень мышцам.

– Хочу посмотреть, как ты это сделаешь, – рычит Амон, содрогаясь от сладкой муки, когда я сижу на нем. Затем помещаю его между влажными складками, чувствуя, как металлическое кольцо на головке касается чувствительного бутона. Двигаясь вверх и вниз, я наблюдаю, как темнеет его лицо, а дыхание учащается.

Я упираюсь ладонями в его твердые грудные мышцы и ускоряю темп, ощущая, что уже приближаюсь к заветному пику.

С моих приоткрытых губ срываются тихие стоны.

– Вот так, моя Лиззи. Проклятье, как же мне нравится доставлять тебе удовольствие, – стонет Амон, обхватывая ладонями мои бедра и крепко сжимая их.

– Амон, – громко стону я, распадаясь на миллион кусочков.

Едва вернувшись в реальность, я обнаруживаю, что лежу на спине, а Амон держит меня за горло, направляя член к моему входу.

– Миссис Крид! – Отдаленный шум проникает в мой охваченный эйфорией разум. Я смутно слышу стук и крики.

Мне даже не нужно ничего говорить. Амон уже стоит на ногах и материализует одежду для нас обоих. Мы быстро одеваемся, и он подводит меня к парадной двери. Положив руку мне на поясницу, мимолетно целует в лоб.

– Продолжим позже, – шепчет он мне в волосы и открывает дверь.

Мистер и миссис Данн, супружеская пара из деревни, с нетерпением ждут нас снаружи. Женщина прижимает к груди новорожденного ребенка, а ее лицо раскраснелось от холода.

– О, миссис Крид! – восклицает миссис Данн при виде меня, и в уголках ее глаз собираются слезы. Малыш безудержно плачет у нее на руках, как бы она ни пыталась его успокоить.

– Заходите. – Я сразу приглашаю их внутрь, поближе к камину. – Согрейтесь для начала.

Амон молча стоит позади меня, как обычно, позволяя мне вести беседу.

Не знаю, тяжело ли ему общаться с людьми, но он предпочитает наблюдать за происходящим из тени.

Хотя он и хозяин поместья, всю власть передал мне, сказав, что я могу вести домашнее хозяйство по своему усмотрению. И власть эта распространяется и на деревню, и на наше взаимодействие с местными жителями.

Я знаю, что Амон предпочитает уединение, поэтому мы живем вдали от всего мира – совсем одни в нашем маленьком пузыре. Но ради меня он обещал приложить усилия. Особенно зная, что я не могу сидеть сложа руки и смотреть, как страдают другие, если мы в состоянии им помочь. Будь то деньги, лекарства или продукты питания, мы всегда готовы поддержать нуждающихся.

В конце концов, я давно сказала ему, что мне не нужны богатства и другие блага, которые он готов предложить. Мне важен только он – мы. То, что мы вместе несмотря ни на что.

Мы могли бы быть хоть нищими, мне все равно. Вероятно, тогда бы нам пришлось работать усерднее, но это ничуть не уменьшило бы удовольствия от нашей совместной жизни. Зимы были бы такими же теплыми только благодаря теплу его тела.

– В чем дело? – спрашиваю я, спеша к миссис Данн.

– Малыш Джонни. Он не перестает плакать. Последние два дня мы никак не можем его успокоить. Он даже не хочет брать грудь, – сквозь всхлипы отвечает она, ребенок продолжает хныкать.

– Мне так жаль, – бормочу я. – Позволите? – Показываю на сверток в ее руках.

Миссис Данн коротко кивает и осторожно вкладывает малыша мне в руки.

Его личико покраснело от слез, а кожа выглядит сухой и обезвоженной.

– Возможно, вы могли бы приготовить ему микстуру или еще что-нибудь, – застенчиво просит миссис Данн. – Несколько месяцев назад вы помогли ребенку миссис Сандерс, и она всем рассказывала, что вы чудо-целительница, – быстро выпаливает она, а ее муж энергично кивает в ответ.

– Я работаю только с тем, что знаю, миссис Данн. Я разбираюсь в лекарственных растениях, но я не врач.

– Мистер Дэниелс уже осмотрел Малыша Джонни, сказал, что уже ничего нельзя сделать, – выдыхает она, вытирая слезы. – Вы наша последняя надежда, миссис Крид. Если бы он только мог что-нибудь съесть...

– Посмотрю, что можно сделать, – соглашаюсь я, глядя на милое личико младенца, плачущего у меня в объятиях. Сердце сжимается в груди, и эмоции переполняют меня, как бы я им ни противилась.

Я крепко обнимаю малыша и покачиваюсь вместе с ним, чтобы успокоить.

– Пройдете на кухню, хорошо? – Я натянуто улыбаюсь миссис Данн и веду ее в заднюю часть дома.

И хотя я много всего знаю о целебных травах, вынуждена признать, что совсем не разбираюсь в детских недугах. В конце концов, у меня нет своих детей.

Стоит этой мысли прийти мне в голову, как в душе появляется пустота.

Амон тут же оказывается рядом и кладет руку мне на спину, нежно поглаживая кожу. Его прикосновение вновь наполняет меня силой. Однако даже его близость не дарит мне привычной радости, потому что я столкнулась с собственной неудачей.

– Тише, Малыш Джонни, – шепчу я, пытаясь понять, что с ним случилось.

Похоже, он плачет столь безутешно, что не может ни нормально отдохнуть, ни поесть. А когда совсем выбивается из сил, то спит всего несколько часов, прежде чем снова начинает безудержно рыдать.

– Вы можете что-нибудь сделать? – Миссис Данн смотрит на меня с надеждой в глазах, под которыми залегли темные круги. Они с мужем, вероятно, не могли заснуть из-за плача Малыша Джонни и беспокойства за его жизнь.

– У меня есть успокаивающая настойка. Давайте попробуем капнуть несколько капель ему на язык, хорошо? – неуверенно предлагаю я.

Хотя я вылечила уже множество людей, все еще с опаской отношусь к детям, поскольку не имею ни достаточного опыта, ни знаний. Они ведь такие маленькие, нежные и хрупкие, что я всегда сомневаюсь в себе, когда обращаюсь с ними. Но я не сдаюсь и изо всех сил стараюсь их вылечить.

Поцеловав малыша в лоб, я передаю его миссис Данн и беру настойку.

– Приоткройте ему рот, – прошу я.

Спустя несколько попыток, потому что Малыш Джонни стал более нервным, нам все же удается капнуть ему на язык пару капель, которые он сразу проглатывает.

– Настойка на основе валерианы, она поможет ему немного успокоиться. Но подействует не сразу. – Я поджимаю губы.

– Спасибо, – искренне говорит миссис Данн. – Большое вам спасибо, миссис Крид.

– Поблагодарите меня, если настойка сработает, – безрадостно отвечаю я, а потом приглашаю их с мужем в нашу гостиную.

Поскольку зимой мы обычно не нанимаем прислугу, Амон берет обязанности на себя: он разводит огонь и готовит горячий чай для гостей.

– Ты просто чудо, – шепчу я, наклоняясь к нему, пока он осторожно добавляет заварку в кипяток. Кто еще из людей его положения стал бы так поступать?

Никто.

Его не пугает никакая работа, будь то самая простая или грязная. Для него любое дело – просто дело, так же как и человек – просто человек. Несмотря на то что долгое время выдавал себя за дворянина, он однажды признался мне, что ему чужды аристократические ценности.

Поставив несколько чашек на поднос, я отношу его в гостиную.

Но когда мы входим в комнату, я поражаюсь стоящей там тишине.

Миссис Данн бросает на меня потрясенный взгляд, прежде чем посмотреть на своего сына, который в данный момент мирно сосет ее грудь.

– Вы просто чудо, миссис Крид, – шепчет она, едва сдерживая слезы. – Он... взял грудь. Он так давно полноценно не ел, – всхлипывает она. – Спасибо. Спасибо вам большое. – Она склоняет голову.

В итоге они не остаются на чай, решив вернуться домой. Но сначала еще раз пламенно благодарят меня.

– Это правда, что о вас говорят люди, миссис Крид. – Мистер Данн останавливается в дверях. – Вы фея-крестная нашей деревни. – Он приподнимает шляпу, а затем они оба уходят.

Когда дверь за ними закрывается, я медленно направляюсь в гостиную и сажусь у камина. Амон устраивается напротив меня.

– Это был ты, не так ли? – мягко спрашиваю я.

– Не понимаю, о чем ты. – Он одаривает меня улыбкой.

– Я знаю, что это ты, – улыбаюсь я. – Настойка не могла подействовать так быстро, к тому же я сомневалась, что она вообще сработает.

– Разве это важно? Ребенок начал есть, а значит, будет в порядке.

– Ты проник в его разум, не так ли? – спрашиваю я, пытаясь выведать, что именно он сделал.

Амон хмыкает.

– Я просто наполнил его разум спокойствием, – мгновение спустя отвечает он.

Устало вздохнув, я поднимаюсь, подхожу ближе и обнимаю его, положив голову ему на грудь.

– Ах, Амон. Неужели нам никогда не посчастливится иметь ребенка? – тихо спрашиваю я, хотя в глубине души знаю ответ.

– Лиззи, – страдальческим голосом шепчет он. – Ты ведь знаешь... Я говорил тебе...

– Да, знаю, – шепчу я, и мое настроение ухудшается. – Знаю, но все равно продолжаю надеяться. Это глупо, да?

– Вовсе нет, – решительно отвечает Амон, еще крепче обнимая меня.

– Я знаю, что это невозможно, но каждый раз при виде ребенка испытываю глубокое разочарование. Умом я все понимаю. Но сердцем... – Мой голос срывается, и я замолкаю.

– Черт возьми, Лиззи. Это все моя вина, – хрипло говорит он мне на ухо, и в тот же миг меня сотрясают рыдания. Сначала тихие, но потом все, что я так долго держала в себе, обрушивается на меня подобно лавине. – Нет, моя Лиззи. Пожалуйста, любовь моя, не плачь. Ты разбиваешь мне сердце, – шепчет Амон.

– Я... не могу... – Я только икаю, не в силах остановиться.

– Проклятье, – ругается он и начинает целовать мой лоб и глаза, собирая слезы языком. – Однажды, Лиззи. Однажды у нас будет ребенок, – дрожащим голосом обещает он, хоть и знает, что это не в его силах. Я понимаю, что он просто пытается меня утешить, но все же верю ему, пусть даже это верх безумия.

– Правда будет? – всхлипываю я. – Частичка нас обоих, – продолжаю я, позволяя себе мечтать, пока слезы текут по моим щекам.

Мой дорогой муж слушает и успокаивает меня, соглашаясь с моими надеждами и мечтами, обещая мне лучшее будущее.

Но от этого я чувствую себя только хуже.

У меня есть все, о чем только может мечтать человек, но я недовольна.

Что это говорит обо мне?

Вот почему я всегда стараюсь подавлять эти мысли и не зацикливаться на несчастье, а вместо этого принимать то, что делает меня счастливой.

Но это нелегко, особенно когда у всех вокруг меня рождаются дети. Когда женщины собираются вместе, чтобы поговорить о своих детях. Когда единственное предназначение женщины в этом мире – это рожать детей.

И стоит мне посмотреть на себя с этой стороны, я вижу лишь неудачницу. Свою несостоятельность.

И, конечно же, эти бесконечные вопросы.

Когда у вас будут дети?

Вы женаты уже так давно, когда же появятся дети?

Но зачастую за всеми этими вопросами стоит один-единственный: собираетесь ли вы вообще заводить детей? И если ты отвечаешь отрицательно – неважно, дело ли в желании, здоровье или шансах, – значит, с тобой что-то не так.

Осторожно подхватив меня на руки, Амон переносит нас обратно в спальню и укладывает меня на кровать, после чего отправляется за горячей водой, чтобы наполнить ванну.

Все подготовив, он медленно раздевает меня и опускает в ванну, а затем раздевается сам и присоединяется ко мне.

Мои глаза покраснели от слез, а горло болит от рыданий, так что каждое слово дается мне с трудом.

– Не разговаривай, – нежно шепчет Амон, поглаживая мою щеку. – Я позабочусь о тебе, моя сладкая девочка. – Он нежно улыбается. – Я знаю, чего не хватает в твоей – нашей – жизни, и сделаю все, что в моих силах, чтобы восполнить эту пустоту. Отдам все, чтобы сделать тебя счастливой.

Я пытаюсь улыбнуться дрожащими губами.

– Я уже счастлива. Ты – главная радость в моей жизни, Амон. Сейчас и навеки. Ты ведь это знаешь, правда? – Я прячу свою грусть поглубже и возвращаюсь в настоящее.

Я не имею права быть эгоисткой в этом вопросе, ведь он касается нас двоих. Не только у меня не может быть детей, но и у него тоже. Мы в одинаковой ситуации, и хотя он не всегда говорит вслух о своей боли, я знаю, что она так же велика, как и моя.

Боже, Амон был бы замечательным отцом.

Самым лучшим. Я уверена в этом.

Он берет мыло и медленно намыливает мою кожу.

Я тихонько мурлычу, отдаваясь во власть его рук. Его близость – единственный бальзам для моего разбитого сердца.

Амон чувствует скорбь в моем сердце и, верный своей натуре, пытается унять ее, делая меня счастливой любым доступным ему способом. Боже милостивый, он даже достал бы мне луну с неба, если бы я попросила. И все же, несмотря на его способности, мы оба бессильны перед лицом переменчивой судьбы.

– Я люблю тебя, – говорю я ему позже, когда он укладывает меня в постель и крепко прижимает к себе.

– Я тоже люблю тебя, моя Лиззи. И всегда буду любить.

Хотя мы больше не касались этой темы, она неизменно нависала над нами тяжкой тенью. И чем больше я думала об этом, тем хуже становилось мое настроение.

Первый год совместной жизни был идеальным. Я чувствовала себя такой счастливой, что даже не задумывалась о беременности. В конце концов, для супружеской пары это было чем-то само собой разумеющимся. А учитывая то, как часто мы любили друг друга в постели, я не сомневалась, что рано или поздно это случится.

Но спустя время я начала задаваться вопросом, почему еще не забеременела.

Амон изливался в меня при каждой близости, но все было бесполезно – я не могла зачать.

Только на второй год замужества я наконец набралась смелости спросить его, все ли со мной в порядке.

И хотя он рассказал мне все о нашем общем прошлом, не упомянул одну деталь.

Тот факт, что я никогда не смогу иметь детей.

Услышав его объяснение, я начала понимать все последствия своего решения быть с ним несмотря ни на что. А поскольку у меня был он, я старалась не думать о том, чего лишилась, и избегать сожалений и чувства неудовлетворенности.

Когда кто-то упоминал о детях, я просто отмахивалась.

Когда задавали вопросы, я натягивала улыбку и меняла тему.

Даже в собственной голове изо всех сил старалась похоронить эту тему.

Но именно из-за того, что я так долго подавляла свои желания, стоило им только вырваться на волю, как сдержать их стало уже невозможно.

Амон, мой прекрасный муж, делает все возможное, чтобы подбодрить меня. Словно почувствовав, что я все сильнее закрываюсь – от него, от нас, от всей жизни, – он лишь удваивает усилия, чтобы помочь мне преодолеть это тяжелое испытание.

Но все становится еще хуже, когда за день до Рождества я получаю письмо от матери.

– В чем дело? – Глаза Амона расширяются, когда он застает меня заплаканную и безутешную.

– Моя сестра и ее муж мертвы, – едва слышно отвечаю я, до сих пор не в силах осознать прочитанное. – А учитывая, как долго шло письмо, мертвы уже несколько недель.

– Мне очень жаль. – Он тут же заключает меня в объятия.

– Дети, Амон. Что с ними станет? Мама говорит, что возьмет их к себе, но, похоже, она еще сомневается, – добавляю я дрожащим голосом.

– Сколько им лет?

– Мальчикам десять и двенадцать лет. А младшей девочке всего пара месяцев.

Мгновение Амон молчит, а потом предлагает решение – такое, от которого мое сердце наполняется надеждой.

– Может, возьмем их к себе?

Я отстраняюсь и смотрю на него, удивленно моргая.

– Ты... серьезно? Ты правда этого хочешь?

Он кивает.

– Думаю, было бы здорово услышать в доме топот детских ножек, не так ли? – улыбается он. – Уверен, мы сумеем все организовать. Правда, сначала мне придется сменить прическу, – посмеивается Амон, намекая на то, что все знают Джеремию Крида как темноволосого джентльмена.

– Скажи, что не шутишь, – с благоговением выдыхаю.

– Я бы не стал, – с жаром возражает он. – На самом деле, а почему бы нам не отправиться в Англию в понедельник? Скажем, что уже были в пути и не получили письма, а ты убедишь мать передать нам опеку над детьми.

– Амон. – Я замолкаю, потому что мой голос срывается от эмоций. – Ты так добр ко мне. Спасибо. Спасибо тебе, – быстро говорю я и, обхватив ладонями его щеки, крепко целую в губы. – Я люблю тебя. Так сильно. Спасибо, – повторяю я.

Конечно, мне грустно слышать о кончине сестры – их с мужем карета попала в аварию, – но я не могу отделаться от мысли, что это, возможно, наш с Амоном единственный шанс стать родителями.

Мальчики меня знают, хоть мы и не виделись уже четыре года. И все же я надеюсь, что они согласятся жить с нами.

Как и обещал, в понедельник Амон переносит нас в Лондон. Мы не сразу наносим визит матери, поскольку сначала нам нужно найти жилье, а Амону – сменить внешность.

Когда мы приезжаем на следующий день, мама несказанно рада нас видеть, но, судя по ее виду, тяжело переживает смерть Оливии. И я не могу ее винить. Сестра всегда была ее любимицей и должна была представлять нашу семью в ковене.

А я, с моими запечатанными способностями, вряд ли стану достойной заменой.

Мы с Амоном выражаем свои соболезнования, после чего я прошу маму о личном разговоре.

– О Элизабет, как хорошо, что ты здесь, – вздыхает она. – Я тут сходила с ума от горя. Твой брат уехал в Кембридж, и я места себе не находила от беспокойства за детей. Мне уже за пятьдесят. Я не в силах воспитать еще одно поколение, особенно малышку!

Я с сочувствующим видом киваю, соглашаясь со всем, что она говорит. Понимаю, что мне даже не придется умолять ее об опеке, потому что она сама ведет к этому.

– У вас с Джеремией ведь нет детей. – Мама прикусывает губу, а в ее глазах стоят слезы. – Вы позаботитесь о них не хуже меня, так ведь? – нерешительно добавляет она. – Может, ты поговоришь с мужем?

Я делаю вид, что обдумываю ее предложение.

– Мой муж не будет возражать, мама. Мы с радостью возьмем к себе детей, если, конечно, они согласятся переехать за океан... – Я замолкаю.

Только это меня и пугает, честно говоря. Мальчики уже достаточно взрослые, и у них есть своя жизнь, которую в случае переезда им придется бросить. И если они не захотят жить с нами, я не стану разлучать братьев и сестру.

– Согласятся, – быстро заверяет меня мама, и я осознаю, что она действительно не хочет заниматься их воспитанием. – У меня есть только одно условие. – Она замолкает и слегка краснеет. – Когда Лидия достигнет совершеннолетия, вы позволите ей навестить меня? Ей нужно будет узнать о своем происхождении и наследии, которое возложено на ее плечи.

– Конечно. – Я натянуто улыбаюсь.

– Мальчики уже знают, не все, разумеется, – добавляет она, и мои брови удивленно поднимаются.

Что ж, похоже, я единственная жила в неведении.

– Правда?

– Оливия хотела, чтобы они с детства все знали. – Мама громко всхлипывает. – Имей в виду: в нашем роду не обязательно посвящать во все мужчин, но мы предпочитаем рассказывать им правду, чтобы они были в курсе происходящего, а порой и защищали нас. Оливия знала, что рано или поздно у нее родится дочь, и хотела, чтобы они были готовы и знали, что их миссия – оберегать ее.

– Это правильная мысль, – киваю я. – Ты знаешь, какие у Лидии способности?

– Боже мой, нет. Еще слишком рано. Ей всего три месяца, Элизабет. Но как только она проявит способности, ты должна написать мне, хорошо?

– Конечно.

Некоторое время мы проводим за беседой. Мама подробно рассказывает все, что мне следует знать, и в качестве акта беспрецедентной доброты предлагает несколько книг из своей коллекции.

– Чтобы направлять Лидию, – кивает она.

Учитывая, насколько мама дорожит делами ковена и как ей важно передать преемнице семейное дело, я нахожу весьма подозрительным то, что она позволила мне растить Лидию за океаном.

Однако чуть позже я получаю ответ на свой вопрос.

За ужином Фиона представляет нам некоего генерала Пауэлла – своего друга.

Конечно, их общение явно выходит за рамки дружеских отношений, и я сразу понимаю, почему у нее нет времени на детей.

Я не осуждаю ее. После жизни с моим отцом она заслуживает быть счастливой любым возможным способом. И если генерал может сделать ее такой, я поддержу ее.

Теперь, когда с мамой все улажено, остается только договориться с детьми.

– Если они не согласятся, я не стану увозить их силой, Амон, – говорю ему ночью, накануне встречи с ними. – Вдруг мы не понравимся мальчикам? Что, если они не захотят переезжать в Америку? Так много поставлено на карту...

– Что в тебе может не нравиться, любовь моя? Ты самый добрый человек на свете. Они полюбят тебя так же, как и я. И со временем привыкнут к новому месту. Конечно, они еще не оправились от шока после смерти родителей, поэтому нам остается только подстроиться под них.

– Ты прав, – киваю я и кладу голову ему на грудь. – Знаешь, я чувствую себя ужасно, – выдыхаю я.

– Почему? – спрашивает Амон гортанным голосом, отчего его грудь вибрирует.

– Моя сестра только что умерла, а я думаю лишь о детях. Мне кажется, что я поступаю несколько... эгоистично, – признаюсь я.

– Лиззи...

– Это правда. Я едва успела оплакать ее, а мы уже приступили к осуществлению нашего плана. Конечно, я рада такой возможности, но ощущаю себя виноватой за это маленькое счастье, которое стоило жизни моей сестры и ее мужа. Дети потеряли своих родителей... – Я замолкаю, не зная, как выразить словами свои чувства.

Грусть, вина и радость переплелись во мне, и я не знаю, на чем сосредоточиться.

Поддаться ли горю? Или же сосредоточиться на положительных моментах, а именно на заботе о детях?

На следующий день, когда мы с Амоном встречаемся с ними, ответить на эти вопросы становится еще сложнее.

Матери сейчас нет, но она оставила инструкции кормилице, чтобы та представила мне Лидию. Мальчики все еще в Хавершеме, но она велела как можно скорее привезти их в Лондон.

– Ты же понимаешь, что с этого момента вся наша жизнь изменится, – шепчу я Амону, пока мы с нетерпением ждем встречи с Лидией.

– Но она изменится к лучшему, – подмигивает он, ободряюще сжимая мою руку.

– Миледи. – Девушка с ребенком на руках входит в комнату и делает реверанс.

– Сейчас я миссис Крид. – Я машу рукой.

Снедаемая любопытством, я прикусываю губу в ожидании, когда она подойдет ближе.

– Это малышка Лидия, – говорит кормилица, передавая девочку мне.

Амон стоит у меня за спиной, выражая молчаливую поддержку, и я чувствую, как тепло его тела окутывает меня.

Осторожно взяв малышку на руки, я смотрю на ее милое личико, и мое сердце тут же наполняется любовью.

У нее пучок темных волос на макушке и темно-синие глаза. Когда она видит меня, ее глаза расширяются, а губы растягиваются в широкой улыбке. Она определенно самая красивая малышка на свете и, боже милостивый... теперь моя.

– Привет, Лидия, – тихо воркую я, и она смеется, обхватывая маленькой ладошкой мой палец. – Смотри, – говорю я Амону, и на глаза наворачиваются слезы счастья.

– Думаю, ты ей нравишься, – шепчет он, глядя на нее с таким же зачарованным видом. – Она похожа на тебя, Лиззи.

– Ты так считаешь? – бормочу я, все еще потрясенная интимностью момента и переполняющими меня искренними эмоциями. – Это безумие, что я уже ее люблю? – спрашиваю я, поражаясь собственной реакции.

– Ни в коем случае. – Амон качает головой.

Я прижимаю ребенка к груди, кажется, целую вечность, прежде чем повернуться к мужу.

– Вот, можешь подержать ее. – Я шмыгаю носом и протягиваю ему малышку.

Амон выглядит слегка встревоженным, пока переводит взгляд с меня на нее и обратно.

– Держи ее вот так. – Я показываю ему, как держать головку, и он быстро кивает.

Все еще немного растерянный, он берет Лидию на руки с такой осторожностью, которой совсем не ожидаешь от могущественного воина с магическими способностями. И когда он прижимает ее к груди, баюкая маленькую головку и глядя на нее сверху вниз, я понимаю, что снова влюбилась в него.

Слезы с новой силой текут по щекам, когда я понимаю, что именно этого хотела всю свою жизнь.

Семьи.

Такой семьи.

– Теперь она наша дочь, – благоговейно шепчет Амон.

– Да. И мы будем очень сильно любить ее, – добавляю я, вытирая слезы.

Мы проводим с ней еще немного времени, заставляя ее смеяться над каждым нашим жестом, прежде чем кормилица говорит, что малышке пора спать.

Мы неохотно расстаемся с ней до конца дня, чтобы она могла хорошенько отдохнуть.

К сожалению, из-за детей нам придется возвращаться в Америку на корабле, что станет не самым приятным времяпрепровождением, особенно для малышки.

Когда Лидия засыпает, мы с Амоном решаем отправиться в город, чтобы закупиться перед путешествием и убедиться, что у нас есть все необходимое. Я с радостью покупаю ткани, чтобы сшить малышке Лидии наряды.

– Ты можешь их купить, знаешь ли, – говорит Амон, когда мы заходим в магазин тканей.

– И что в этом хорошего? Мне всегда хотелось шить детскую одежду. Просто...

Раньше я не смела и надеяться.

Амон поджимает губы и одаривает меня натянутой улыбкой.

Мы ходим из лавки в лавку, приобретая все, что у меня на уме. Амон идет следом и терпит все мои капризы, так что я даже начинаю его жалеть.

– Тебе не обязательно сопровождать меня, – говорю я, заметив его уставший взгляд.

– И оставить тебя одну? – Он прищуривается, глядя на меня. – Никогда.

Покачав головой, я продолжаю выбирать шляпы для всех членов семьи. Когда дело доходит до оплаты, я замечаю, что продавец медлит, то и дело бросая на меня взгляды.

На мгновение я задумываюсь. А не решил ли он, что я не могу себе их позволить, ведь на мне сейчас не самая модная одежда?

Низкий, зловещий звук за спиной застает меня врасплох.

– Ты что, только что зарычал? – шепотом спрашиваю я.

– Он засматривался на тебя, – едким тоном отвечает Амон, пожимая плечами.

Когда он кладет руку мне на плечо совершенно неподобающим образом, продавец густо краснеет и с новым рвением принимается упаковывать оставшиеся шляпы.

Осознав, что продавец каким-то образом спровоцировал его, я беру Амона за руку и тащу его к выходу, решив, что на сегодня покупок достаточно. В конце концов, я не могу дождаться, когда вернусь к малышке Лидии.

Остаток дня мы проводим вместе с ней: наблюдаем за кормилицей и учимся у нее всему, хотя ей все равно придется присоединиться к нам – Лидию еще нужно кормить грудью.

На следующий день нам сообщают о приезде мальчиков, и я не нахожу себе места от беспокойства.

Хотя меня они знают, я хочу познакомить их с Амоном, а также убедиться, что они принимают наше предложение.

В полдень нас приглашают в гостиную. Рядом с ними гувернантка, которая наставляет их не забывать о манерах.

– Здравствуйте, – неуверенно начинаю я.

– Поздоровайтесь, мальчики, и представьтесь, – упрекает их гувернантка.

– Здравствуйте, я Авраам, – говорит старший, слегка улыбаясь.

Но второй, похоже, не собирается отвечать.

Авраам толкает его локтем в бок.

– Я Авель, – бормочет он себе под нос.

Я широко улыбаюсь им обоим. Сразу понимаю, что Авеля будет гораздо труднее расположить к себе. Но я сделаю все для того, чтобы оба мальчика приняли нас.

– Я ваша тетя Элизабет, а это мой муж. – Я киваю в сторону Амона. – Мы очень сожалеем о смерти Оливии и Джонатана, – добавляю я, поджимая губы. – И хотим спросить у вас, не хотите ли вы переехать жить к нам?

Мальчики молчат и просто смотрят на нас.

Я облизываю губы и едва не схожу с ума от беспокойства, пытаясь подобрать нужные слова.

– Ваша тетя пытается сказать, что у меня есть замок в Америке и мы бы очень хотели, чтобы вы присоединились к нам. Там много свободного места. – Амон подмигивает им.

Авраам усмехается, но Авель все еще сохраняет безучастное выражение лица.

– Лидия тоже поедет? – спрашивает Авраам.

– Конечно, – киваю я. – Она еще совсем малютка, и ей нужна мать. И я надеюсь стать для нее таковой, – осторожно объясняю я. – Это не значит, что я хочу заменить вам родителей. Но, если позволите, мы будем рады принять вас в нашу семью.

– Если Лидия едет, то и я тоже, – заявляет Авраам и переводит взгляд на Авеля, чтобы узнать его мнение.

– И я, – бормочет тот себе под нос, очевидно, не слишком довольный сложившимися обстоятельствами.

После короткого знакомства мы с Амоном рассказываем о нашей жизни в Америке и о том, что их ждет там, если они поедут с нами.

Говорит в основном Амон, и к концу вечера оба мальчика смотрят на него с обожанием, хотя младший все еще немного сдержан.

Наконец все приготовления закончены и приходит время возвращаться домой.

Никто не жаждет провести почти месяц на борту корабля. Но я благодарна за то, что мы забронировали целую каюту на пассажирском лайнере, – так мы, по крайней мере, сможем получше познакомиться с детьми.

В течение дня я в основном занимаюсь Лидией, в то время как Амон играет с мальчиками, обучая их различным карточным играм и удивляя своими безграничными знаниями.

Наблюдая за их общением, я не могу сдержать улыбки и впервые за долгое время чувствую себя абсолютно счастливой.

Дорога до Бостона занимает у нас чуть меньше месяца, после чего мы сразу садимся на поезд до Ипсуича и нанимаем частный экипаж, который отвозит нас домой.

Дети восторженно разглядывают пейзажи за окном, а когда мы добираемся до поместья, их радости уже нет предела. Стоит нам выйти из кареты, как на лицах Авраама и Авеля отражается благоговейный трепет.

– Ну, что думаете о нашем маленьком замке? – спрашивает их Амон, пока мы направляемся к двери.

– Он... не такой уж маленький, – отвечает Авель, и мы все смеемся.

Несмотря на не самое удачное начало, вскоре мы все привыкаем к совместной жизни под одной крышей, и дела идут намного, намного лучше, чем я когда-либо смела надеяться.

Однако самое удивительное происходит на следующий год во время Рождества, когда Лидия делает свои первые шаги и произносит первое слово.

Мама.

Оценивать масштабы моей радости было бы просто святотатством.

В то мгновение я почувствовала себя самым счастливым человеком на свете.

Мы не просили того же от мальчиков, и нам очень приятно, что они называют нас тетей и дядей.

– Ты счастлива, Лиззи? – спрашивает меня Амон рождественским вечером после пылкого занятия любовью. Я прижимаюсь к нему, уткнувшись лицом в изгиб его шеи и крепко обняв руками и ногами, словно не желая его ни с кем делить.

– Никогда не была так счастлива, – признаюсь я и снова целую его. – И все это благодаря тебе и всему, что ты для меня сделал. Ты самый лучший отец и муж, о котором я только могла мечтать. – Я умолкаю, чтобы сделать глубокий вдох. – Эти чертовы слезы никак не остановятся. Видеть, как ты общаешься с мальчиками и Лидией... это согревает мое сердце, как ничто другое в мире, – шепчу я.

– Ах, Лиззи, моя Лиззи, – шепчет Амон и, обхватив мое лицо большими ладонями, притягивает ближе к себе, чтобы я могла увидеть его искренние эмоции. – Твое счастье – это мое счастье. Но этот последний год... – Он тяжело сглатывает. – Никогда не думал, что можно быть настолько счастливым.

Мои губы растягиваются в улыбке, и я смотрю на него.

– Пока мы вместе, так всегда и будет, – шепчу я.

– Всегда, – соглашается он и накрывает мои губы обжигающим поцелуем.

Глава двадцать вторая

Конец сентября 1805 г., Фейридейл, Массачусетс

– Детей нет дома, – говорит Амон, закрывая дверь ногой, а в его глазах искрится озорство.

– Неужели? – с придыханием шепчу я, медленно выползая из постели.

Спускаю с плеч бретели свободной ночной сорочки, позволяя ей растечься на полу у моих ног.

Амон встречается со мной взглядом, в котором горит страстное желание, прежде чем он скользит вниз по моему телу.

– Я ведь обещала тебе подарок на день рождения, муж? – спрашиваю я и направляюсь к нему, соблазнительно двигая бедрами, чтобы завладеть его вниманием.

Его кадык дергается. Он кивает в знак согласия, но, кажется, не может отвести от меня глаз.

– И что... – Он прочищает горло. – Что же ты задумала?

– Еще одну сцену для твоей коллекции, – шепчу я, оказавшись прямо перед ним.

Улыбаясь, я сворачиваю направо и достаю его принадлежности для рисования из ящика, где я их прятала.

Глаза Амона расширяются от удивления.

Со временем я научилась скрывать свои мысли, чтобы время от времени удивлять его. И, наблюдая за выражением его лица сейчас, понимаю, что это стоило всех усилий.

– Ты... – он с трудом сглатывает, – ты позволишь мне снова нарисовать тебя?

– Да, – отвечаю я, а потом медленно возвращаюсь к кровати и забираюсь на нее, все еще пристально наблюдая за ним. – Но на этот раз командую я.

– Проклятье, моя Лиззи, – стонет Амон. – Ты меня убиваешь, – добавляет он страдальческим тоном.

Я подзываю его ближе и смотрю, как он берет карандаш и чистый холст, прежде чем подойти ко мне.

Шурша простынями, я встаю на колени и придвигаюсь к краю кровати. Скольжу руками по его халату вниз и, нащупав пояс, тяну за него.

Амон не сводит с меня взгляда и помогает мне снять халат. Когда он остается в одних шелковых домашних брюках, я замечаю его эрекцию, отчетливо проступающую под легкой тканью.

– Покажи мне, – хрипит он. – Покажи, что скрывается в твоей прелестной головке.

На моих губах появляется коварная улыбка, и я продолжаю водить ладонями по его твердой груди.

– А ты сам как думаешь? – спрашиваю я, соблазнительно растягивая слова.

Я только прижимаюсь щекой к брюкам, ластясь к этой части его тела и вдыхая мускусный аромат, такой мужской и такой упоительный, а уже чувствую себя на грани. Но это все для него – всегда только для него.

Я слишком долго представляла этот момент. После того как увидела восхищение в его глазах, когда он рисовал меня, находясь глубоко внутри, я поняла, что хочу приготовить особый подарок ко дню его рождения – единственному дню, когда удовольствие будет получать только он.

Приоткрыв рот, я слегка посасываю головку поверх ткани, прежде чем обвести языком ее очертания.

Амон сдавленно шипит и опускает веки. Переложив карандаш в другую руку, запускает пальцы в мои волосы, массируя кожу головы и безмолвно направляя мои движения.

– Сегодня именно я буду поклоняться тебе, – шепчу я, глядя на него снизу вверх. Позволяю ему увидеть в моих глазах неприкрытую жажду и то, как я сгораю от желания ласкать его и дарить удовольствие.

– Лиззи, – хрипит Амон, едва сдерживая ругательство, и судорожно ловит ртом воздух. – Ты же знаешь, что не должна...

– Ш-ш-ш. – Я хватаюсь пальцами за резинку его брюк, чтобы стянуть их вниз. – Все, что доставляет удовольствие тебе, приносит удовольствие и мне, – нежно шепчу я.

Наконец его член высвобождается, ударяясь о голый живот, и Амон издает резкий стон. Я облизываю губы, чувствуя, как внизу живота скапливается желание, и беру его в рот.

Он такой красивый. Такой мужественный. И весь мой.

До сих пор не перестаю удивляться тому, что этот мужчина – мой. Что я могу к нему прикасаться, целовать и дорожить им. Он только мой, всегда будет только моим.

Его мышцы напрягаются, и в тот же миг член дергается, а на кончике выступает смазка. Кольцо поблескивает в тусклом освещении, и это свидетельство его вечной преданности каждый раз неизменно возбуждает меня. По всему телу разбегаются мурашки, а внизу живота все сладко сжимается от осознания его любви ко мне.

Не теряя ни секунды, я обхватываю его руками и легко провожу пальцами по всей длине, снова и снова поражаясь бархатистости кожи и исходящему от него жару.

Как и прежде, я прижимаюсь щекой к его возбужденной плоти, скользя своей кожей по его, и снова вдыхаю мускусный аромат.

Я продолжаю ласкать его член, отчего его тело сотрясается от легкой дрожи, а дыхание учащается.

– Ах, Лиззи. Моя прекрасная Лиззи, – снова и снова срывается с его губ. Он гладит меня по голове, перебирая пальцами волосы.

– Мне нравится чувствовать тебя, Амон, – шепчу я, прикасаясь губами к его коже и оставляя на ней дорожку благоговейных поцелуев. – Видеть. Вдыхать. Все в тебе.

Амон стонет, когда я добираюсь до головки и слизываю языком выступившую влагу.

– Черт, Лиззи, – шипит он, пока я ласкаю его медленными и выверенными движениями, зная, что именно так доведу его до предела. – Стоит мне ощутить твои губы на члене, и я уже готов кончить, – хрипло говорит он. – Но когда твой прелестный ротик заглатывает мой член, я, черт возьми, кончаю.

– Не так быстро, – дерзко отвечаю я, подмигивая ему.

Обхватив основание его члена, я нежно сжимаю яйца другой рукой и продолжаю ласкать языком головку, увлажняя ее, чтобы довести его до безумия и заставить желать большего.

Когда Амон почти обезумел от желания, я облизываю его от основания до кончика, а затем беру его в рот. Вбираю глубоко в себя, так что кольцо ударяется о мои зубы.

– Бо-о-о-оже, – выдыхает он.

– Вот так, – говорю я и немного отстраняюсь, чтобы смочить член слюной. – Нарисуй меня вот так. Я в твоей власти, с твоим членом во рту. Нарисуй меня так, Амон, – горячо прошу я, зная, что это доставит ему наибольшее удовольствие.

– Лиззи, – произносит он мое имя напряженным голосом. – Ты правда этого хочешь? Чтобы я запечатлел, как ты давишься моим членом? Как он проникает тебе в глотку так глубоко, что слезы текут по твоим прелестным щечкам?

Я киваю, не сводя с него глаз и теряясь в интенсивности его слов.

– Девочка моя, ты действительно знаешь, как воплотить фантазии мужчины в жизнь, – говорит Амон, глядя на меня, и его глаза приобретают самый глубокий оттенок черного. – А когда закончу рисовать, я трахну тебя в окружении всех этих картин, чтобы ты со всех сторон видела, как я беру тебя, снова и снова заявляя права на твое сладкое тело. Что на это скажешь, моя Лиззи? – угрожающе растягивая слова, произносит он. Уголки его губ приподнимаются, и он смотрит на меня с тем же хищным голодом, который я вижу на его лице с первой нашей встречи.

Интересно, это когда-нибудь пройдет? Утихнет ли это неконтролируемое желание, которое бушует внутри меня – и которое чувствует он?

С каждым проходящим годом я хочу его только сильнее.

– Да, – выдыхаю я. – Да, Амон, да!

Ради него я готова на все.

Прожив с ним столько лет, я поняла, что в отношениях нет ничего неправильного, ни одно желание не запретно. Ради него я всегда готова раздвинуть свои границы, как и он свои для меня. В нашей спальне есть только мы. Только мы и наша любовь друг к другу, которая превращается в ненасытное желание, разгорающееся все сильнее.

– Моя родная девочка. Покажи, как глубоко ты меня принимаешь, – хрипит Амон, снова поднося член к моим губам и проталкивая его между ними.

Я широко раскрываю рот и принимаю его, позволяя ему проникать в меня до тех пор, пока кольцо не упирается в заднюю стенку горла. Подавившись, я поднимаю глаза, а мои ресницы увлажняются от непролитых слез. Наши взгляды встречаются в тот самый миг, когда карандаш касается чистого холста, нанося быстрые и искусные штрихи.

– Боги, как глубоко, – хвалит Амон. – Твой ротик просто создан для моего члена, точно так же, как мой член был создан для тебя, моя родная девочка. Чтобы полностью завладеть тобой и доставить удовольствие каждой клеточке твоего тела.

Амон резко подается вперед и вводит свой член на всю длину, насколько позволяет мое горло. Он входит слишком глубоко, но я не издаю ни звука. Позволяю ему использовать меня так, как он того желает. Я знаю, ему это нужно.

Прикрыв глаза от наслаждения, он трахает мой рот и тем же временем обрисовывает контуры моей фигуры на холсте. Прерывистое дыхание срывается с его губ.

– Вот и все, Лиззи, – хрипло произносит он, как только первый набросок готов. Холст и карандаш тут же исчезают из его рук и появляются на столике напротив кровати. Внезапно Амон полностью выходит из меня и нежно обхватывает ладонями мое лицо. Влага стекает по всей его длине, когда он прижимает кольцо к моим губам.

– Ты такая красивая, любовь моя, – бормочет он, поглаживая меня по волосам. – Такая чертовски красивая и вся моя. – С этими словами он снова проникает членом мне в рот, но на этот раз неглубоко.

Я высовываю язык и облизываю его каждый раз, когда он толкается в меня.

Я пристально наблюдаю за ним, любуясь каждой переменой в выражении его лица, каждым движением челюсти и скрипом зубов – все это твердит о том, какую власть я имею над ним в этот миг.

– Хорошая девочка, – шепчет Амон. – Моя особенная девочка.

– Еще, – шепчу я, с пылом лаская его языком. – Используй меня, Амон. Наполни меня и используй для своего удовольствия.

– Когда ты так говоришь, моя Лиззи, – стонет он, зажмурившись, – я возбуждаюсь еще сильнее. Ты чертовски сводишь меня с ума, так что в голове не остается ни одной связной мысли – лишь ты. Моя хорошая, послушная девочка, которая только со мной ведет себя плохо, да?

– Да, – без стеснения признаюсь я. – Я плохая только для тебя. Буду слушаться только тебя, – стону я, крепко обхватывая его руками и снова втягивая головку в рот. Позволяя ему трахать меня так, как он хочет, – дикими и бесконтрольными толчками.

Его руки скользят к моему горлу, нежно сжимая его, и он начинает двигаться. Сначала медленно, но вскоре набирает темп, издавая стоны, когда головка касается узкого места в задней части моего горла.

Я тихо стону вокруг его члена, и эти вибрации доставляют ему еще больше удовольствие.

– Моя плохая девочка, – выдыхает он, запрокинув голову. – Проклятье, моя Лиззи. Я твой. Только твой. Телом, душой и всем своим существом, – бормочет он почти бессвязно.

Положив ладони на его ягодицы, я позволяю ему овладевать собой, пока он гонится за собственным удовольствием.

Боже милостивый, как же я люблю, когда он вот так использует меня, когда я – единственное, что может доставить ему удовольствие, инструмент в его руках, позволяющий ему достичь пика. А когда я растворяюсь в его чертах, то совершенно забываю о рвотных позывах и затрудненном дыхании, о том, что по моим раскрасневшимся щекам беспрерывно текут непрошеные слезы. Есть только он.

Амон.

Мой возлюбленный, мой защитник и мой господин.

Ради него я сделаю что угодно. Ради его счастья я способна на все.

По-прежнему крепко сжимая мою шею, Амон свободной рукой скользит вверх и запутывается пальцами в моих волосах, оттягивая голову назад.

Наши взгляды встречаются, и я вижу, как его белки темнеют, пока не становятся полностью черными. Нас окутывает тьма, пока он наблюдает за мной, – в его глазах смешались похоть, желание и неослабевающее напряжение, которые подсказывают мне, что власть сейчас в его руках.

Возможно, я обманывала себя, думая, что все контролирую, но ведущая роль всегда принадлежит ему.

– Вот так. Соси его, как плохая девочка, какой ты и являешься, Лиззи. Моей плохой девочкой.

Я почти ожидаю, что он вот-вот кончит, но Амон внезапно вынимает член из моего рта.

Я резко вдыхаю, судорожно втягивая воздух в легкие, как раз в тот момент, когда он отталкивает мои руки.

Мои глаза расширяются, но не от шока, а от чистого предвкушения, потому что мне не терпится увидеть, как он поступит дальше.

Левой рукой Амон скользит по моей шее и обхватывает затылок, крепко прижимая меня к себе. Другой берется за основание члена и начинает водить головкой по моему лицу, размазывая влагу.

– Насколько плохой ты хочешь быть сегодня, моя Лиззи? – спрашивает он гипнотизирующим голосом. – Скажи, куда мне войти?

Его пристальный взгляд приковывает меня к месту, и я теряю дар речи, вглядываясь в его прекрасные черты лица, искаженные мощнейшей похотью.

Он шлепает членом по моей щеке и губам и надменно улыбается, словно дразня меня обещанием своего собственного освобождения.

– Кончить тебе в глотку? – размышляет вслух Амон, проталкивая головку между моими губами и позволяя мне пару раз пососать ее, прежде чем двинуться дальше. – Или, может быть, на твое красивое личико? – продолжает он и проводит кончиком по моему лицу. – Или же, – он делает паузу и облизывает губы, – кончить на твои прелестные полные груди?

Я слушаю его вопросы затаив дыхание, но не успеваю опомниться, как он сжимает пальцами мой затылок и оказывается в опасной близости от моего лица.

Амон касается моих губ сводящим с ума поцелуем и отстраняется – слишком, слишком быстро.

– Обхвати свои груди, Лиззи. Подержи их для меня и поиграй со своими сосками, – внезапно приказывает он.

Разум окутан туманом наслаждения, но я медленно поднимаю руки и сжимаю груди, прежде чем ущипнуть соски.

Его лицо темнеет.

– Черт возьми, – ругается он, не отрывая глаз от моей груди и поглаживая член медленными, томными движениями.

Я выгибаю спину, подаваясь ему навстречу, и он тут же пользуется моментом, чтобы просунуть головку в ложбинку между моих грудей.

У меня перехватывает дыхание, когда я чувствую его там. Затем свожу груди вместе, чтобы ему было горячо и тесно, и он начинает ритмично толкаться.

– Вот так, моя плохая Лиззи, – хрипит он.

– Амон, – стону я, лаская себя, пока он берет от моего тела все, что пожелает. – Кончи на меня. Везде, – выдыхаю я. – Покрой меня своим семенем.

– Ах, Лиззи, моя Лиззи. Хочешь почувствовать меня везде? Хочешь ощущать мой запах, куда бы ты ни пошла, чтобы никто никогда не усомнился в том, кому ты принадлежишь? – Он стонет, увеличивая ритм толчков.

Его рука соскальзывает с моей шеи, и я, все еще сжимая груди для него, опускаю подбородок, чтобы облизывать его каждый раз, когда он подается вперед.

У него вырывается поток проклятий, когда я хватаю зубами кольцо, задерживая его во рту на мгновение, прежде чем обхватить губами головку и пососать ее.

– Ты такая чертовски горячая, – стонет Амон. Его лицо напрягается, и я понимаю, что он приближается к пику. – Мне нужно только взглянуть на тебя и твои чертовы пухлые губки, и я уже готов взорваться, Лиззи. Из-за тебя я схожу с ума от желания, – хрипит он. – Ты мое гребаное безумие, лихорадка в моей крови, нескончаемое, черт подери, помешательство, от которого я задыхаюсь и становлюсь беспомощным, таким чертовски слабым от одного лишь желания обладать тобой.

Его слова распаляют меня, и когда он отстраняется, ругаясь сквозь зубы, я отдаюсь ему во власть.

– Я твой холст, – шепчу я, касаясь пальцами сосков. – Нарисуй меня, Амон. Нарисуй, – стону я, и его безумный взгляд встречается с моим ошеломленным.

Он яростно работает рукой, крепко сжимая член, и его мышцы напрягаются в предвкушении предстоящего оргазма.

Готовая принять все целиком, я придвигаюсь к краю кровати как раз вовремя, чтобы первые струи спермы брызнули мне на лицо, а затем на шею и грудь.

Амон так обильно кончает, оставляя на мне следы. Его стоны становятся громче, пока он покрывает семенем все мое тело, превращая меня в свой собственный холст, в свое творение.

– Да, вот так, моя Лиззи. Возьми мою сперму. Прими все, что у меня есть, – закончив, выдавливает он.

– Да, – отвечаю я, задыхаясь.

У него на кончике осталось еще несколько капель, поэтому я наклоняюсь и ловлю их языком, очищая каждую вену на его члене.

Амон едва контролирует себя, а его глаза все еще полны вожделения.

Бросив на него призывный взгляд, я откидываюсь назад и опираюсь на локти. Затем провожу пальцем по лицу, куда он кончал, собирая полупрозрачную жидкость, и медленно облизываю его.

Я проделываю то же самое с его семенем на шее, но когда добираюсь до груди, Амон внезапно останавливает меня.

Он собирает сперму своими большими пальцами и подносит их к моему рту, скармливая мне все до последней капли.

Только я думаю, что разгадала его план, как мой муж удивляет меня, закидывая мои ноги себе на плечи и зарываясь головой между ног.

Его язык касается чувствительного бугорка, и я едва сдерживаюсь, чтобы не отпрянуть. Я настолько возбуждена, что даже легкое прикосновение заставит меня кончить.

– Такая чертовски влажная, – рычит он, прижимаясь к моему центру. – И все для меня, – мурлычет он, захватывая мой бутон зубами.

– Да. О Амон. – Я извиваюсь под ним.

– И все это из-за того, что ты сосала мой член. Потому что ты плохая, очень плохая девчонка, которая получает удовольствие, когда муж трахает ее в рот, – хрипит он, обдувая горячим дыханием мою влажную щелку.