Франк Шетцинг

Тирания бабочки

FRANK SCHÄTZING

DIE TYRANNEI DES SCHMETTERLINGS

Die Tyrannei des Schmetterlings by Frank Schätzing

© 2018, Verlag Kiepenheuer & Witsch GmbH & Co. KG, Cologne/Germany

© Набатникова Т., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2026

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

Часть первая. Враги

Африка.

Раскисшее время.

С апреля по октябрь воздух разжижается. Над горами нависают, словно черно-синие планеты, дождевые тучи и влекутся в сторону саванны, оживленные таинственными вспышками. Духи ветра несутся по желтому постатомарному небу предвестниками близкого Потопа. Набрякшие планеты грузно надвигаются, заглатывают взгляды и горизонты, вбирают в себя день, сплавляясь в черноту, единую и всеобъемлющую.

Грозный рык раскатывается по тучам. Он несется с востока на запад, словно титанические существа передают друг другу приказания с той стороны, может, от самого Нхиалика, бога-создателя, на сей раз в образе Денга. Единый сигнал к началу промывания мира, но первый выплеск мало что дает. Спекшаяся до трещин земля, кажется, неспособна проглотить эти капли. Они – толстые, дрожащие – катаются в пыли, внезапно лопаются, оставляя на глинистой корке пятна, бледнеющие на глазах. Жалкая дрожь на фоне импозантной грозовой кулисы, и этот краткий ливень обрывается внезапно, как и начался.

Замирает малейший звук. И возникает тишина, как перед полным погашением.

* * *

Обрушивается океан.

Грунтовые дороги за минуты превращаются в расщелины, будто земля полопалась и выворачивается наизнанку. Тонны вязкой красной глины вспучиваются, пузырясь под градом. По лугам и загонам для скота разливаются озера, безбрежные, бурлящие фонтанчиками взрывов. То, что было твердым ландшафтом, становится островом. В этой стихии ярится Маскардит, Великий Черный, несущий плодородие и смерть – никогда не бывает одно без другого. Неистово живой, поток стремится и прорывается сквозь дебри и сухостой, увлекая за собой обломки и обрывки. Являя собой распад, старый мир смывается прочь, все привычные структуры разрушаются, всякая уверенность стирается с лица земли – до момента спонтанного нового порядка.

Иногда льет, не переставая, несколько дней подряд.

Потом внезапно образуется разрыв в каплющем вареве туч, как теперь, и проступает безупречная синева неба. Синева такой интенсивности и глубины, что мужчины посреди потока грязи невольно вбирают головы в плечи и крепче сжимают в руках винтовки Heckler & Koch, словно боясь, что синева их всосет в свои зияющие потусторонние пространства. В царство Нхиалика.

Нхиалик отверг людей после того, как первородная богиня Абук отделила небо от земли и уполномочила низшие божества управлять участью народа динка – можно даже сказать, она подорвала власть верховного бога, обокрав его, чтобы дать людям больше, чем им полагалось. Тем самым она его осрамила, и Нхиалик, обиженный, устранился, но в образе бога радуги Денга все еще показывается, всем на благо и на погибель. История, в которую можно и поверить.

* * *

Майор Джошуа Агок придерживается англиканской веры и поклоняется Иисусу, что в западноевропейском и американском понимании означает острую безработицу для языческих богов, однако народу динка чужд этот христианский монотеизм «или-или». Миссионеры, которые больше полутора веков гибли на Белом Ниле от эпидемий, позднее католические служители из Вероны и британские англиканцы, а под конец и посланники американской Пресвитерианской церкви – все они так и не усвоили, что можно верить в Иисуса и без затруднения встроить его в семейный портрет низких божеств и почитаемых предков. А старые-то были всегда. Пусть они поглядывали на новоявленного кто недоверчиво, кто дружелюбно, а кто просто не препятствовал ему действовать, но не уходить же из-за него совсем? Разве старая корова исчезает, когда прикупаешь себе новую?

Агок оторвал взгляд от синего купола. «Мы запутались в мифах, – думал он. – А почему? Потому что больше не можем верить самим себе. Но верить во что-то надо. В Библии написано много хорошего, и кто бы возражал, что природа оживотворяется духами, души умерших действуют в ней так, что действительно все сотворенное является материальным выражением мира духов, которые таким образом подстраиваются под наше измерение. Только разум нам дается, чтобы мы его использовали для окончания этой пагубной гражданской войны. Иначе все было бы напрасно. Сколько мы страдали, сколько страданий причинили другим, чтобы воплотить наши представления о свободе! Именно эти представления теперь и есть проблема».

Агок оглянулся. Создания из глины, блестящие глаза на чумазых лицах. Как будто сама земля поднялась. Легенда о Големе – вот что он поневоле вспоминает, когда озирает свое маленькое войско. Сто двадцать големов, вооруженных до зубов. Исчезающе мало по сравнению с ополчением Олони, которое контролирует местность, однако это лучшие, каких можно было найти. Народ, в руки которого дали оружие, чтобы сражаться за независимость, не станет действующей армией только оттого, что их очертили кругом и назвали все это государством. Но эти ребята действительно молодцы. Агок сам их отбирал, каждого. С сосредоточенными лицами они засели в зарослях, в тени тамариндов и акаций. Пока солнце выдает свое раскаленное интермеццо, листва обеспечивает им защиту, но от дождя она не может их укрыть. Во время извержения туч не имеет значения, где ты находишься. Сырость настигает тебя со всех сторон, соответственно, они промокли до костей, и красная глина делает все, чтобы придать им вид орды духов земли, затаившихся в засаде. «Короткая передышка, – думает Агок. – Незапланированная, но желанная». А после они выйдут из леса и двинутся в наступление на позиции Олони. Момент, которого с нетерпением ждали с тех пор, как вертолет высадил их два дня назад здесь, на чужбине.

Пешком они пробрались сюда по заросшему кустами лесу. В стороне от глинистых дорог, так и так непроходимых в это время года. Высоко наверху, в пограничной области на севере дождь изолировал людей полностью. Селения и отдельные дворы в ближайшие месяцы будут недостижимы. Во всем-то государстве едва наберется пятьдесят километров асфальтированных дорог, которые служат главным образом тому, чтобы придать далекой столице хоть чуточку городского вида. Когда шесть лет назад они праздновали там независимость, шумная окруженная хижинами торговая площадь с беспорядочно разбросанными кубиками строений вдруг стала горячей точкой. Родился город, и каждому хотелось сыграть роль повитухи. В отеле «Сахара Резорт», единственном презентабельном адресе на площади, теснились дипломаты, нефтяные магнаты, торговцы оружием, голубые каски, неправительственные организации и проповедники, в багаже которых были чертежи больниц, университетов, аэропортов, нефтепроводов и миссионерских отделений. Как по мановению волшебной руки, жалкий состав автомобилей за одну ночь был дополнен выставочным образцом японского внедорожника со спутниковой антенной. Все казалось возможным. Одна только нефть намывала бы в государственную кассу миллиарды долларов, и сотни миллионов на развитие лежали наготове в европейских фондах помощи. Отрыв от диктатур мусульманского севера, которые так долго эксплуатировали черный африканский юг, не шевельнув даже пальцем для его жителей, был достигнут – после десятилетий кровавых разборок. Диктатор спешил безропотно подписать мирный договор и обещал лучшие отношения с новой соседней страной. Он проедал все кредиты так, что пыль поднималась столбом из уголков его рта, в конце концов, на него уже был выдан международный ордер на арест за преступления против человечности, и тут полезно было изобразить из себя миротворца – для разнообразия. «Какой шанс нам открывался! – думает Агок. – И потом мы его провалили».

* * *

Он выглядывает из-за ствола акации, которая дает ему прикрытие. Перед ними простирается саванна. Скудный орнамент из кустарника и стоящих поодиночке деревьев перебивается круглыми хижинами, крытыми соломой, которые служили кочевым пастухам укрытием в дождливые месяцы. Еще в прошлый месяц здесь все выглядело как на Марсе, теперь же напитанная влагой почва покрывается ковром яркой зелени, верхушки деревьев на глазах обрастают листьями, бутоны взрываются великолепием красок – причудливое и шутливое подражание Творению. Накатывает запах свежего дождя. Над горами скапливаются новые громады туч, гоня перед собою птичьи стаи.

Агок наслаждается этим моментом, в котором воздух такой чистоты, какой никогда не бывает в засушливое время. Он проникает в легкие, почти причиняя боль. Агок смотрит, как из долины поднимаются первые клубы тумана, а лес вокруг окутывается паром. Полуденное солнце жжется из зенита, вызывая бурный танец молекул, отнимая почвенную воду, которой небо едва успело ее накачать. Жара испарения огромна. Скоро саванна будет выглядеть как утопленная, и тогда Агок и его люди станут фантомами. Дождь и пар их прикроет. Их единственный шанс на открытом пространстве.

Оно пока что отделяет их от назначения. Пять километров до города, который удерживают бойцы Олони, этой агломерации бараков и контейнеров на краю огромного комплекса нефтедобычи, приделанного к равнине, словно трансплантированного из другого мира. Река, которую им придется пересечь на пути туда, сделалась шире в несколько раз, поросший лесом берег закрывает от взгляда нефтяное поле на той стороне. Все, что Агок видит, – это разбредшиеся стада и одиночные дикие животные, которые в ожидании очередного ливня направляются к группам деревьев: несколько антилоп, слоновья пара с потомством уютно устроились в тени баобаба и царапают своими бивнями его кору.

Из тех нескольких спутниковых снимков, которые им предоставил американец, они, к примеру, знают, как распределил своих людей военачальник. Как раз достаточно информации, чтобы обойти этих типов стороной. Открыто с ними воевать было бы чистым самоубийством, с таким же успехом они могли бы привязать здесь друг друга к деревьям и принять куда более милосердную смерть. Даже на вкус хладнокровных наемников Олони – черт, люди которого нападают на местность, насилуют женщин, мучают их и калечат, их детей бросают в горящие дома, а старших угоняют в военные лагеря. Там их учат презирать всё и каждого, заставляют есть человечину, насиловать, отрубать конечности. Кто не погибнет от всего этого, будет вознагражден ружьем и послан в бой. Тысячи детей с начала гражданской войны исчезли и снова появились в качестве несчастных убийц с обеих сторон.

«Мы должны положить этому конец, – думает Агок. – Как мы только могли так одичать?»

* * *

Звуки тамтама к колокольному звону, гудки автомобилей, всюду музыка. На улицах пускаются в пляс и выкрикивают имя первого свободно избранного президента, харизматика, хитрюги, обученного и цивилизованного. Ковбойскую шляпу, подаренную ему лично самим Джорджем Бушем—младшим, он носит как свой второй череп. Уличные фонари украшены новыми национальными флагами, фасадов не видно под плакатами правящей партии, которая только что была революционной армией. Пластиковые цветы окаймляют дорогу к аэропорту, куда ежечасно прибывают гости: представители Китая, Евросоюза, Америки, Африканского союза, Арабской лиги. О своем визите объявили тридцать глав государств, Пан Ги Мун выходит из своей машины и смеется в камеры. В центре площади с круговым движением высится стела, выкрашенная в черный цвет и увенчанная световой надписью: «Нас сообща угнетали, теперь мы сообща свободны. Радостной независимости для всех!»

Никогда Агоку не забыть тот день. «Радостная независимость, – с горечью думает он. – Восстание! Такое чудесное, такое большое слово. Или собака, спущенная с цепи. В Африке кроется шифр для списания всех долгов. Один пинок – и открываются ворота в будущее, а нам удалось при проходе через них попасть в мрачное прошлое. В головах варится грехопадение. Речь идет об ущемленной гордости и краже скота, о пастбищных землях, о пешеходных тропах, обветшавших мифах. У Нхиалика было два сына, Динка и Нуер. Обоим он обещал по подарку. Динка должен был получить старую корову, а Нуер – теленка. В следующую ночь пошел Динка в хлев и потребовал теленка голосом Нуера, и тот ему без промедления был вручен. Когда Нхиалик увидел, что попался на удочку своему мастурбирующему отпрыску, его охватило божественное удивление. „Пусть Нуер, – распорядился он, – крадет у Динки скотину до скончания века, а из-за такого безобразия мы схватим друг друга за горло!“ Старый вопрос, кто первый начал. Никто, вот где собака зарыта. В нашем смутном воспоминании мы все были только жертвами».

* * *

Влепив Олони нагоняй, гражданскую войну не закончишь. Он мясник среди многих, однако успешное наступление просигнализировало бы: может, мы и не выиграем, но и вы тоже нет. Итак, помиритесь же наконец!

Люди Агока – саботажники. Обученные военными стратегами США, которые им показали, как просочиться в систему и изнутри привести ее к обрушению. Взрывчаткой, отравлением колодцев, дезинформацией. Оружием только потом, когда уже будет неотвратимо, то есть когда они пустят в ход все, чтобы избежать прямой конфронтации. И конечно, они знают, что к этому все равно и придут и что их перспектива пережить бой отнюдь не радужная.

Но есть один шанс. В любом случае шанс нанести изрядный вред.

Агок терпеливо смотрит, как сгущаются тучи. Его люди теперь сплотились вокруг него – окрашенный красным организм, который синхронно дышит, дрожит и выжидает. При каждом движении лопаются маленькие корочки на их обмундировании там, где солнце подсушило грязь. Судя по всему, они сидят в грязи, действительно плавают в нефти. Весь юг плавает в нефти. Стоит на железной руде, на алмазах, на золоте и серебре. Почти чудо, что правительство юного государства вообще продержалось год, пока вице-президент, этот Нуер, не устроил путч. С тех пор половина армии воюет на стороне президента – а он динка, – а другая половина на противоположной стороне. Союзническая верность подвержена колебаниям, рядом с которыми местный прогноз погоды выглядит как железный завет Бога. Олони, например: до недавнего времени еще преданный правительству генерал вооруженных сил, однако преданность ежечасно поворачивается по-новому. Теперь он борется за предавшего вице. Но, может, лишь за себя самого.

«Мы все вышли из зарослей, – думает Агок, – не представляю, что нас отличает от нашего мучителя. Теперь, по крайней мере, мы знаем это. Ничего не отличает. Мы принесли человеческие жертвы за независимость, чтобы узнать, что у нас нет никаких общих ценностей. Потому что союзы формируются из племен, которые исторически пребывают в длительных распрях. Этот континент порождает революции с такой же неизбежностью, как солнце производит тень, как будто мы могли развить чувство самоценности только в вечной оппозиции, и никогда ничто не будет ощутимо лучше. Ну-ну. Разве что для тех, кто поставляет нам оружие. Сует деньги. Способствует смене власти за право бурения и лицензии. Революция и коррупция идут по кругу. Несколько поколений назад нас поработили, теперь мы порабощаем сами себя и делаем друг другу еще хуже, чем нам делали чужие поработители. Никакой ливень не сможет вымыть из земли те потоки крови, которую пролили туда в своей междоусобице Динка и Нуер. Но, может, сегодня мы выиграем небольшой бой, чтобы покончить с большим».

Он подал знак своим людям.

* * *

Пригнувшись, с ружьями на изготовку, они выступили из укрытия леса на равнину.

Над ними по краю гремучего водного фронта, в котором теперь виднелись вялые всполохи, катилось солнце. Его лучи въедались в угрожающую черноту, как будто имели силу разрушить ее. В последней демонстрации своей мощи оно подняло завесу испарений выше и сомкнуло ее над головами солдат. В туманном мареве неистово играл его свет, мерцание и блеск, а потом огромная туча заглотила его с банальной небрежностью, устранив из мира все краски.

Моментально похолодало. Дымка стала плотнее. Саванна превратилась в вырезанную ножницами кулису, диораму множества наложенных друг на друга слоев. Оттенки серого создали театральную глубину. Антилопы, бегущие по левому краю поля зрения под деревьями, белоухие кобы с характерным окрасом рогов, стали лишь эскизами, одними очертаниями, без наполнения. В дымной «прачечной» трудно оценить расстояния, но Агок знал эту местность. Недалеко отсюда он вырос – одна из причин, почему он командует отрядом. Дорожные приметы ему знакомы, прежде всего колоссальные баобабы, хлебные деревья обезьян. С широкими стволами и разлапистыми ветками, их можно принять за вылезших из земли спрутов, от окостенелых щупалец которых отрастают щупальца поменьше и отростки совсем мелкие. На некоторых недавно появились листья, от этого деревья стали больше походить на себя и меньше на чужеродного кракена, однако впечатление причудливости оставалось. Сам черт, гласит легенда, посадил баобаб, причем корнями вверх. Почему? Потому что черт так и делает.

Агок скривил рот. Единственно чертовским в баобабе было свойство его цветов источать интенсивную трупную вонь. Ее любят летучие собаки, которые ночами слетаются сюда стаями для опыления.

Он проверил на своем ремне оснастку: нож, фляжка с водой, боеприпас. Поле солдат расходилось, об этом они договорились заранее. Каждый использовал ближайшее укрытие. Пробежать немного вперед и замереть в простреливаемой траве, за кустом, у подножия акации. Пригнувшись, сделать еще одну перебежку. Несмотря на тяжести, которые они несли с собой: взрывчатку и запал, гранаты, провиант, – они двигались с бесшумной элегантностью. Над ними громоздились и ворочались апокалиптические тучи, извивались в судорогах, провисали, вздрагивая от электрических вспышек.

Застучали по равнине первые капли. Стремительно упала видимость. Агок различил вдали силуэты слоновьего семейства, потом и они растворились в дымке. Мужчины быстро продвигались вперед. Еще несколько сотен метров – и начнется мягкий подъем, чтобы тут же снова опуститься к реке. На холме сплеталась густые высокие заросли. Агок не сомневался, что подразделения Олони залегли в кустах на другом берегу, но, несмотря на огромную численность, они не могли быть одновременно всюду. Останутся и неохраняемые проходы. Пути для призраков, чтобы извернуться. Чтобы потом напасть на ополченцев сзади...

«Нет, – одернул он себя. – Пусть эта мысль и соблазнительная, мы будем действовать по плану, избегая прямого столкновения. Насколько возможно».

Дождь уплотнился, заштриховал парней справа и слева от Агока. Размазал ландшафт, людей, животных в монохромную акварель, в сливающиеся тени на сером теперь экране тумана. У подножия возвышенности обрисовался могучий баобаб, возрастом в тысячу лет, а то и больше. Титаническим жестом его корявые ветки обнимали облака, заполнявшие его чердак. Баобабы, эти живые резервуары, накапливают несметный запас воды на сухое время года. Потом приходят слоны, обламывают кору, пробивают глубокие дупла в стволе, чтобы добраться до водоносных волокон. Их разрушительная работа превращает баобабы в норы для жилья и детенышей других животных; как и в каждом существе, здесь гнездятся паразиты, прорывают свои туннели и ходы в чужой ткани и медленно пожирают своего хозяина изнутри.

Разумеется, Агоку был знаком и этот баобаб, ствол которого у основания был метров тринадцать в обхвате. Он направлялся к нему, тогда как дождь все плотнее перекрывал видимость, а почва затягивалась вязким, чавкающим слоем. Что-то заставило его остановиться.

* * *

Поток уже приобрел характер водопада. Он шумел у него в ушах и в мозгу, перекрывая все прочие шумы, однако посреди этого гула Агоку почудился – нет, ему не показалось – слабый крик. Скорее, начало крика, тотчас задушенного. Кричал человек. И кто-то – что-то – его задушило.

Он проморгался, вытер воду с глаз. Здесь водятся львы, но их нападения редки. И леопарды, и гиены бегают здесь, по саванне, охотятся на зебр, на буйволов и кобов, пытаются время от времени украсть молодняк из стада кочевников. Такие трагедии случаются, но в целом дикие звери все-таки держатся среди своих. Все остаются сыты – кроме людей, поскольку нескончаемые битвы не дают крестьянам посеять зерно. В одном из самых плодородных районов Африки голод приобрел исторические масштабы, но животные как-то выживают.

Где его люди?

Вот. По крайней мере несколько у него на глазах. Они то исчезают, то снова появляются. Один прошел прямо перед ним, расплываясь, как чернильное пятно, на фоне распростертой массы баобаба. И исчез. Просто так, с глухим чавканьем, как будто разорвалось что-то мягкое и сырое.

Агок развернулся, следуя древнему импульсу защититься от возможной угрозы сзади и оценить расстояние до возможного преследователя, а человек был уже прямо перед ним...

Что? Нападение?

Адреналин так и брызнул в его мускулы. Ствол мозга стремительно выдал ему череду решений, целый эволюционный каталог. Агок мог гордиться своими рефлексами. В любой знакомой ситуации он действовал бы целеустремленно, вот только не просматривалось здесь никакой цели – если вообще что-то требовало реакции. Или он стрессует из-за обмана органов чувств?

Что именно вызвало его тревогу? Совсем ничего. Крик? То был попугай ара. Мужчина перед ним? Тот упал. Сейчас вскочит и побежит дальше, согласно стратегии, которую Агок влил своим парням в мозги.

Он ждет.

Никто не вскочил.

Зато из тумана донесся новый крик, протяжный и едва терпимый. Выражение крайнего ужаса взвинтилось до пронзительного крика перед тем, как резко оборваться. В тот же момент интенсивность дождя ослабла, и Агок смог это услышать.

Он слышит это совсем отчетливо – другой шум.

В накатывающем страхе, мучительно стыдном для дистанцированной части его самого, он пускается бежать в сторону баобаба, поскальзывается и вытягивается во весь рост в грязи. Удар падения вышибает воздух из его легких. Он пытается подняться, но не на что опереться. На секунды у Агока возникает ужасное чувство, что разбухшая почва, словно голодное слепое существо, ползет по нему вверх, впивается липкими конечностями в его тело и затягивает его глубже в свое увлажненное дождем нутро. Потом ему удается подняться на ноги, и он, спотыкаясь, бредет в сторону баобаба и лежащей позади него кромки леса. Догадки шепчут в его голове, спорят, какое место было бы для него сейчас безопаснее – непроходимые заросли на гребне, нет, лучше вырубленное слонами дупло в баобабе, хотя он окажется здесь в ловушке, но, судя по всему, здесь теперь все стало ловушкой, в то время как этот шум...

Это не просто какой-то шум. Это сумма многотысячного явления – что-то вроде порхания, только не как у птиц, – другие, чужеродные колебания, незнакомые проявления – набухая...

Он побежал быстрее.

То, что здесь приближалось, надвигалось сквозь марево тумана с силой сдвигающейся границы, коротко раскрывшейся – словно по воле неземного режиссера, который хочет, чтобы Агок успел заглянуть за нее, – чтобы тут же снова сомкнуться, потому что его рассудок едва ли в состоянии переработать увиденное и он, вероятно, сойдет от этого с ума. Крики его парней теперь доносятся со всех сторон. Агок слышит, что они умирают, снова теряет опору и в падении замечает, как валы тумана расходятся и становится видна лиственная крона баобаба. Наружное плетение пронизано коконами, искусными предметами невероятно тонкого плетения, в которое их конструктор включил и листья. Это ткачи-муравьи, которые сооружают свои гнезда в кустах и кронах деревьев. Каждый кокон содержит целый народ, собравшийся вокруг своей королевы. Иногда один народ нападает на другой, потом они пожирают своих соплеменников, и это показалось Агоку в полупадении символизацией его собственного истязающего себя народа – с той разницей, что холодный интеллект муравьев знает победителей, а континент, на котором ему не повезло родиться, лишь неудачник.

Он удержался на ногах, учащенно дышит. Пошатываясь, идет к стволу, который с каждым его шагом будто отходит в сторону. Какая-то издевательская игра в прятки. Гниющая растительная слякоть выделяет опиаты удушающей сладости, запах падали баобаба окатывает его сверху. Он галлюцинирует, а может, просто свихнулся от страха. Природа и ее явления знакомы ему с детских дней, что же выбило его из колеи? Что еще это может означать, как не прорыв неведомого, лишенного всякой соотнесенности, и отсутствие всего того, что когда-либо могло отразиться в мире его опыта, так что осталось лишь чувство полного бессилия? Наконец, его пальцы коснулись зазубренной коры, и он повернулся, поправил свою винтовку Heckler & Koch, двигая ее то туда, то сюда. По завихрениям тумана метались тени, безымянные предметы, которые меняли свои позиции быстрее, чем мог уловить глаз. Воздух вибрировал от выстрелов и криков. Он вслепую выстрелил в дождь, опустошил свой магазин, схватился за новый, выронил, упал на колени и, как безумный, шарил среди корней баобаба. Крохотные ножки и щупальца прошлись по его пальцам. Ощупали, деловито пробежались по нему. Во влажных углублениях кишело и шевелилось. На краю поля его зрения, казалось, двигается что-то большое. Когда он глянул туда, там не оказалось ничего, но в его представлении было все.

Гниение и жизнь – это единое. Почва дышит, бронированные войска следуют планам, которые можно разгадать: среди листьев, сорванных бурей, поблескивают тела жучков, поедающих падаль, самки богомола подстерегают добычу, неподвижно застыв. «Они останутся на том же месте, если мы истребим друг друга, – думает Агок. – И никакого времени не пройдет. Дождь смывает всякое время. Мое существование станет меньше, чем было одно мгновение».

Что-то ударилось рядом с ним в ствол дерева. Он повернул голову. Смотрит на этот предмет, и тот, вероятно, смотрит на него в свою очередь. Если это глаза. Точно нельзя сказать. Никогда прежде он не видел ничего подобного.

Эти штуки повсюду.

Костяшки его пальцев напряглись. Он стиснул ружье, как будто оно было перилами, единственным оставшимся барьером между ним и пропастью, которая зияла перед ним. С упорством автоматического радиомаяка его рассудок посылал сигналы: сгруппируйся; прикрой голову локтями; попытайся проникнуть в дупло. Но он слишком растерян, чтобы отвести взгляд.

Поднимает руку, чтобы смахнуть с дерева эту штуку.

Она прыгает на него.

Агок вскрикивает, когда она вцепляется в его нос и моментально скользит по скулам. В панике он пытается стянуть это со своего лица. Оно растопырилось над его левой глазной впадиной, вырвало глазное яблоко и стало пробиваться в его череп. Обезумев от боли и ужаса, Агок зашатался, ноги его задрожали, он опрокинулся навзничь в гнилое дупло баобаба.

Последнее, что он осознал, была волна раскаленной муки, когда следующие штуки налипли на его тело и принялись пожирать его.

Часть вторая. Сьерра

Над ущельем парил кровавый ангел. Милях в пяти после каньона Флюм-Крик, там, где скалистые стены обрываются отвесно и река Северная Юба глубоко вгрызается в голый камень, прежде чем череда тесно следующих один за другим каскадов быстрины превратит ее в то чудище, которое отовсюду приманивает к себе каноистов, любителей скачки по бурным водам, этот ангел явился со своими растрепанными крыльями паре туристов из Бакерсфельда, и пара от испуга перевернулась.

«Явления небесных существ причиняют вред безопасности движения, – думает Лютер Опоку. – Только представь себе, в наши дни летит такой над водами. Хороший денежный штраф ему».

С высокого наблюдательного пункта Лютеру не так хорошо видно мертвую, как от реки в сорока метрах ниже. Причина в том, что при падении на дерево, растущее из стены на половине высоты, она проломилась сквозь все ветви, а потом застряла в нижних ветках так, что кажется парящей над течением реки с распростертыми руками и ногами. Ветки поранили ее до крови и сорвали с нее блузу, обрывки которой над плечами задрапировали листву и реют по ветру. С некоторой фантазией можно опознать этот бессильный трепет как обреченную на поражение попытку освободиться.

Освобождение теперь возьмут на себя другие. Освобождение тела, если быть точным. Дух мог уже несколько часов назад освободиться из своих земных пут.

Лютер раздвинул ветки и посмотрел вниз. Край обрыва порос кустарником высотой по грудь: калифорнийский лавр и немного кермеса дубового. Сквозь щели барьера ему видны мужчины из добровольной горноспасательной службы, как они – подстрахованные канатами – высвобождают труп из веток и натренированными движениями пришвартовывают, чтобы не уронить его в реку. Он слышит аккорд ломающихся веток, скрип грузоподъемных роликов.

«Сосна-лисохвост, – думает Лютер. – Иглы острые, как стилет. Нанизанный ангел».

Рут Ундервуд присела рядом с ним на корточки. Ее светло-рыжая грива, из-за которой она выглядит со спины как мать всех California Girls в наркотическом опьянении Брайана Уилсона, становится тусклой, когда она погружает ее в тень, которую солнечный свет еще не успел прогнать. День обещает быть безоблачным. В скором времени тени уплывут и заберут с собой свои тайны, призрачные изображения трагедии, сотканные из лунного света. Иногда, когда Лютер один бродит по лесам, он мог бы поклясться, что во вздохах ветра и многоголосом шепоте листвы, во всех заговорщицки маленьких звуках, которые все вместе и создают тишину, слышит эхо из времени, когда громоздились древние стихии колоссальных гранитных блоков по имени Сьерра-Невада, и в калейдоскопической игре света на лесной почве мертвые обретают облик.

– Трудно поверить, – говорит Рут и поднимает свежесломанную ветку. – Въехала в чащу, не затормозив.

Взгляд Лютера останавливается на противоположном холме. Ели кажутся тайным обществом. Стоят вплотную, насколько хватает глаз, увенчанные пастельными скалами Сьерра-Бьюттс, зубцами далекой гигантской короны.

– И кто же побежит в темноте к крутому обрыву? – сказал он больше самому себе.

– Тот, кому не сказали, что он тут есть...

Рукоять служебного оружия уперлась под ребра Рут, когда она наклонилась вперед и выглянула в просвет, который образовался в кустах.

– Здесь были двое, это точно.

Ее униформа зеленая, как мох, на котором она сидит. Через несколько недель, когда жители округа Сьерра выберут Лютера Опоку своим новым шерифом, Рут займет его теперешнюю должность помшерифа. Ранг «заместителя командира» драматически теряет благозвучие перед лицом того факта, что командовать и ей, и Лютеру тут было почти некем. Отдел не насчитывал и десяти сотрудников, даже если добавить к ним Кимми. Та работала делопроизводителем полдня и, строго говоря, не была настоящим помощником, то есть их было девять с половиной, ответственных за три с половиной тысячи жителей, рассеянных по местности, которые всегда найдут причину прибегнуть к закону, нагнув его или нарушив. И это не считая круглогодично присутствующей толпы туристов, проезжих и нелегальных иммигрантов, которые разводят марихуану у речушек где-нибудь на отшибе.

Они здесь лишь периферийный отдел, со всеми приметами государственного пренебрежения. Орган власти округа, в котором только и могло возникнуть понятие периферии, оснащенный допотопными компьютерами и патрульными машинами, которые не выдержали бы и минуты в The Fast and the Furious^[1] и половину времени нуждались в неотложном ремонте. Ввиду их ограниченной численности это чистая роскошь, что они смогли здесь очутиться сразу вдвоем. На месте преступления, которое, может, было всего лишь несчастным случаем, но с другой стороны, с чего бы кому-то плутать темной ночью по дебрям, где и днем-то надо внимательно под ноги смотреть? И какое отношение к этому имеет внедорожник, который чуть выше застрял в ветвях дугласии? Выше проходит скоростная дорога «Золотая цепь», основательная федеральная трасса, которая начинается у границы Невады и петляет вниз почти на три сотни миль до Окхерста. На многих участках она примыкает к руслу Юбы и лишь изредка отклоняется – словно в попытке сотворить из воздуха самостоятельный образ. В таких местах от нее ответвляются грунтовые дороги, ведущие вдоль реки; они заканчиваются чаще всего у рыбацкого домика и хозяйственного сарая или возвращаются к главной дороге.

О чем думал водитель, на высокой скорости сворачивая на неосвещенную крутую лесную дорогу, к тому же над обрывом? И где теперь водитель? Или водительница? Внизу, в ветках сосны? Она была пьяна? Или под кайфом? Голова в тумане от травы, которая была легализована в Калифорнии в середине девяностых для медицинских целей – с тем эффектом, что вдруг множество людей почувствовали проблемы со здоровьем и побежали к врачу. Вдоль побережья от Венис-бич до Сан-Франциско кучно практикуют тысячи знахарей, которые за сорок долларов диагностируют тебе жалкое недомогание и выдадут справку, по предъявлении которой тебя обеспечат необходимым. Калифорния купается в Green Rush^[2], как будто никогда не существовало другого целебного средства. В обороте находится такое количество легального каннабиса, что в растерянности ищешь дополнительную планету, пригодную под плантации. Но так далеко заглядывать не надо, достаточно глянуть на окраины. В Центральную долину, в национальные парки, в провинции Сьерра-Невады, где на подхвате у легальной торговли пышно цветет нелегальное разведение. Вот с этим и приходилось тут воевать: девять с половиной защитников закона против длинной руки организованной торговли наркотиками. Ни люди из УБН^[3], ни ФБР не рвались мчаться на помощь при каждом случае нелегального разведения, если в деле не были замешаны несомненно вооруженные банды. Проблему «несомненности» часто разрешала лишь дырка во лбу.

Лютер присел на корточки рядом с Рут, которая фотографировала кусты и почву под разными углами. С момента прибытия сюда она не выпускала камеру из рук.

– Следы борьбы? – спросил он.

– Трудно сказать. – Она вытерла нос рукавом. – При борьбе земля была бы изрыта сильнее. А это здесь может происходить и от нашего падшего ангела.

Почва под поврежденными ветками была очень рыхлой. Вот следы человека, который так стремительно нарвался на преграду из кустов, что проломил ее.

– Тогда у нас есть еще и он.

Грубый след отпечатался в одной борозде. Оттиск рабочего ботинка с глубоким профилем, мужского размера. Каждая деталь отчетливо видна на влажной почве. Оттиск что надо, того сорта, что следопыты выпили бы шампанского.

– Но выглядит так, будто он просто постоял здесь, – сказал Лютер.

– Да, и поглазел вниз.

– Его след лежит поверх ее. Она была на краю раньше него.

– Не обязательно. Он мог ее здесь поджидать.

– И потом?

– Давал ей уроки полета. – Она сфотографировала след подошвы. – Я имею в виду, он мог при этом наступить на ее след, разве нет?

Лютер пожевал свою щеку.

– От этого мало проку, Рут. Если ты разбежался как следует, эти заросли расступятся перед тобой, как Красное море, но вот чтобы протолкнуть сквозь них кого-то? Это превратилось бы в схватку. А, как ты сама говоришь...

– Схватки не было.

– Кроме того, кусты не настолько высокие.

– Высота в глазах смотрящего. – Она встала и отряхнула грязь со своих латексных перчаток. – В тебе росту метр девяносто, Лютер.

– Судя по ботинку, мужчина тоже был немаленький.

– К чему ты клонишь?

– Ну, давай, если бы я попытался сбросить тебя вниз, что бы я сделал?

– Это было бы последним твоим поступком.

«Да уж тебя бы я скинул», – подумал он.

Рут проверила заряд батареи камеры. Вышла на свет, и ее рыжие волосы опять загорелись. Форменная рубашка натянулась на ее худых плечах, в треугольном распахе ворота под мириадами веснушек обозначились ключицы и начала ребер. Все в ней казалось своеобразно сырым и исходным, как будто она – лишь подложка для более проработанной серийной модели, которая потом оживится рекламной паузой и вечерним сериалом, хотя так и останется без окончательной полировки. Пять лет назад она примкнула к команде Лютера, точнее говоря, к команде Карла Мара, должностного шерифа, а работала под руководством Лютера. Ей было тогда сорок один, и в ее чертах уже была та жесткость, какая часто бывает у людей, которым так долго не доставалось чего-то важного, что они уже сами начали себе в нем отказывать.

Лютер размышлял.

– А он мог увидеть ее на том дереве?

– Отсюда сверху? – Она отрицательно помотала головой. – Мы сами-то ее почти не видим. Место в ложе обеспечено только тому, кто стоит внизу у реки. Да к тому же ночью? Никаких шансов.

– А если бы он посветил на ветки?

– Да, вот только прожектор, который достает до Бэтмена, находится в Голливуде.

Он должен был признать ее правоту. Силы света обычного карманного фонаря не хватило бы, чтобы добить до нижних ветвей сосны и различить там женщину. Даже теперь белизна ее блузы лишь изредка проглядывала сквозь ветви.

– Так что в лучшем случае он мог лишь предполагать, где она была.

– По крайней мере, ему, кажется, не пришло в голову позвать на помощь.

– Да. Он хотел совсем другого.

Зрачки Рут расширились в ожидании:

– И чего именно?

По лесной дороге приближались стук и потрескивание. Камешки, ветки и отмершие сосновые иголки перемалывались и вдавливались в сырую землю. В просветы между тесно растущими деревьями Лютер увидел машину скорой помощи. Она подкатила и остановилась. С заднего сиденья выбралась седая женщина и сунула в руки одному из двоих санитаров абсурдно большой врачебный чемодан.

– Они в своем уме? – сказал он, нахмурив брови. – Почему они не припарковались наверху, на шоссе?

– Потому что мы еще не перекрыли подъезд.

– А почему...

Остаток вопроса он проглотил. «Почему...» Да потому что их слишком мало, на все не хватает.

– Лютер? Эй! Я спрашиваю, чего именно?

– Что «чего именно»?

– Чего он хотел, когда не позвал на помощь?

Лютер оторвал взгляд от санитарной машины и глубоко вздохнул. Если они только что уничтожили следы на лесной дороге, этого уже не изменишь.

– Удостовериться, я думаю. Что она мертвая.

Он медленно двинулся вверх по склону. Толстый ковер из хвойных игл и истлевших листьев смягчал его шаги. Под шатром листвы пахло дождем прошедшей ночи, озоном и эфирными маслами. Кусты шпалерника, дикие цветы и папоротник росли среди камней и обломков, низкорослый лавр и орешник создавали непроходимую путаницу. Надо было сильно приглядеться, чтобы различить сломанные ветки и проследить путь «ангела» – от машины, которая застряла перед дугласией. Перед ними открывалась площадка, усеянная округлыми белыми камнями. Хорошо виднелись борозды в грязи, мелкие канавки, в которых все еще стояла вода.

– Она бежала, Лютер. Всю дорогу вниз, до края.

Поскальзываясь, спотыкаясь, прыгая. Потерянная в каплющей черной дыре. Ее пятки вдавливались в землю и взрыхляли ее, когда она вслепую бежала к каньону. Она готова была сломать лодыжки, сорвать кожу с костей, чтобы в конце собственный прыжок унес ее в погибель в облаке обломков. Кусты так надежно скрывали затаившуюся за ними пропасть, что даже полная луна не смогла бы предостеречь ее от того, что ее ожидало. От пустоты.

Лютер представил себе, как она сорвалась в бездну. Ее смятение, вспышку паники. Шок от невозможности отмены фатального шага или, может, быстрым взмахом век – надежда, пляшущая искра, задушенная знанием, что это все-таки не сон. Ведь как только истек момент, когда ее ступни должны были коснуться почвы, обеспечив ей жизнь, ее возможности сгорели в стремительном падении. Ее крик взорвался между стенами каньона, пронизывая ночь, понесся над тьмой гор к океану и дальше поверх него, облетая земной шар, чтобы встретиться с самим собой...

– Лютер?

Он замер между бороздами. Еще больше следов, менее глубоких, зато с более четкими краями. Возможно, того мужчины, отпечаток следа которого они нашли на краю.

– Хочешь гипотезу наспех, мой шериф?

– Выкладывай.

– Допустим, оба сидели в машине...

– Поскандалили.

– Причем по-настоящему, – она кивнула, – с рукоприкладством и криками. Он или она въехали в дерево. Она выскочила, рванула вслепую в кусты, он...

– А что их вообще занесло на лесную дорогу?

– Для этого надо было знать, куда она ведет.

– Вот именно. – Лютер посмотрел на нее. – Было бы суперидеей разузнать это.

– И кто потом проследит, чтобы ты здесь не растоптал все окончательно? – Рут глядит на дорогу. – Где вообще был дорожный патруль?

Разделение обязанностей. Шериф расследует обстоятельства смерти, а дорожная полиция – события дорожно-транспортных происшествий.

Она подошла к краю каньона.

– А вы? Вы там внизу вообще шевелитесь?

– Осторожно, Рут! – Голос руководителя горно-спасательных работ был приглушен камнями и вместе с тем отражался от камней, из-за чего казался странно потусторонним. – Смотри, как бы нам и тебя не пришлось снимать с дерева.

– Поцелуй меня в зад, Декстер!

– Что ж, моя работа не знает границ. Дама готова к путешествию, окей? Мы поднимем ее вверх. А вы можете там ее подхватить.

* * *

Готова к путешествию...

Восемь лет назад, в другой жизни, другая дама, к которой тоже можно было отнести эти слова, покинула дом Лютера. Она уходила с чемоданом, а ведь всего за два часа перед тем хотела, чтобы ее встретили с радостью, когда она – позвонив, конечно, ради приличия в дверь – достала из сумочки свой ключ и вошла. Может быть, она надеялась, чтобы ее уговорили или еще каким-то образом убедили вообще не собирать этот чемодан, но Лютера там не оказалось. Гнев и обида, переплавленные в детское упрямство, погнали его в спецпатрулирование, хотя Карл Мара сам готов был взять эту поездку на себя, чтобы помшерифа смог урегулировать свои домашние дела. Лютер между тем считал, что тот, кто собирается вынести из общего дома упакованный чемодан, заслуживает полной меры его презрения, так что он – когда Джоди загружала багажник своего «чероки» – на другом конце округа улаживал случай домашнего насилия.

Теперь, когда «ангел» лежал на мху – так мягко туда уложенный, как будто была опасность, что он может проснуться и испугаться, – Лютер ощутил укол в сердце. Оно заболело, как будто кто-то задел в нем осколок и слегка повернул его. Горло у него сжалось, но потом этот момент прошел. Привычка оказывает успокоительное действие. Боль возвращается, как комета, траектория которой растягивается на годы, что хотя и удлиняет интервалы между ее появлениями, но не оставляет надежды, что когда-то она улетит совсем. Ни прощения, ни избавления.

Лютер натянул свои латексные перчатки.

Глаза у нее янтарного цвета. Они могли быть имитацией стекла, так они смотрели мимо его головы. Дождь прилепил ее темно-каштановые волосы к голове, джинсы Boyfriend Cut, типаж Холли Берри. Изящная – было первое впечатление Лютера, когда его взгляд пробежался по ее простертому телу, тренированная – второе. Мускулистая даже – мелкие привлекательные мускулы. Превосходные пропорции, одно к одному, можно было бы проводить время с этим телом, которое поразительно напоминало тело Джоди. Почти облегчение, что губы, подбородок и скулы позволяли заключить о ее мексиканском происхождении. Ее возраст? Неизвестен. Где-то около тридцати. Слишком обезображивающие царапины и ссадины, которые могли быть получены во время бега. Он пытался их прочитать – видел, как ветки стегали ее и колючки вонзались в кожу. Серьезными повреждениями она обязана, вероятно, сосне-лисохвосту, на которую упала. Ветки нанесли ей зияющие рваные раны, в которых уже обосновались мухи и крошечные личинки, усердно продолжая дело, начатое бактериями несколько часов назад. Зеленые стилеты проткнули ее плоть, по лбу и щекам тянулись тонкие разрезы, обильно кровоточившие и покрывшие ее лицо ржавой маской, из которой неестественно светились глаза. Трупные пятна и синяки переходили одно в другое, левая нога – вероятно, сломанная... Нет, совершенно точно сломанная.

Но отчего же она умерла?

Лютер полез в карманы ее джинсов, приподнял ее бедра и обследовал задние карманы. Смертное окоченение пока что ограничивалось веками и лицевыми мускулами, а тело еще оставалось послушным. В карманах ничего, кроме нескольких долларовых купюр. Правая ступня босая, на левой перепачканная в грязи кроссовка – вторая, вероятно, лежит на дне ущелья. Он повернул голову и увидел пару тонких ног в колготках противоестественного серо-коричневого цвета, какие обычно носит Марианна Хазерли. Санитар поставил в траву ее врачебный чемоданчик и поднял два пальца в знак приветствия:

– Хай, Лютер.

– Хай, Тед. – Лютер выпрямился, сразу сильно превзойдя ростом женщину с волосами мышиного цвета. – Доброе утро, Марианна.

– Чего уж тут доброго.

– Да просто рад тебя видеть.

– Ну-ну. – Она фыркнула. – Делать тебе больше нечего, что выполняешь мою работу?

Лютер заставил себя улыбнуться. Судебная медичка не так уж стара, как кажется, – ей нет и семидесяти, пытается он вспомнить, – но выглядит так, будто сама представляет случай из судебной медицины. У нее бледный цвет лица, и пахнет она одеждой, которую давно не меняли. Между пальцами налипли остатки шоколадного батончика. Не удостоив Лютера больше ни единым взглядом, она раскрыла свой чемоданчик.

– Вы строите теории, не принимая во внимание состав преступления. Это безответственно. Я слышала там, сверху.

– Как так? – удивилась Рут. – Мы просто про нее говорили.

– Вы про нее рассуждали, когда она еще висела на дереве.

Ледяного цвета глаза Рут оглядели Марианну. Лютер кивнул ей в сторону лесной дороги:

– Идем. Посмотрим на машину.

* * *

Водительская дверца внедорожника открыта. Пассажирская, наоборот, заперта, и теории Рут из-за этого снова грозит развал. В ее сценарии оба протагониста в ярости выскочили наружу, вместо того чтобы с трудом выбраться через сиденье другого. Машину покинул явно лишь один человек.

– «Безответственно!» – Рут дает волю раздражению. – Чего только мы не терпим от этой мелкой полевой крысы!

– Она свое дело знает, – говорит Лютер.

– Другие тоже знают свое дело. Нам надо было спросить Карла. Карл всегда хорош для первой экспертизы.

Лютер обходит внедорожник вокруг и осматривает почву.

– Первая экспертиза, говоришь?

– Честно, Лютер, мне что вдоль, что поперек, насколько Марианна знает свое дело и что силой своих рук она может превратить говно в печенье, когда это происходит в ее так называемом институте. А у нас тут есть шериф, следователь по убийствам, зачем нам еще это дерзкое огородное пугало? – Она набрала в легкие воздуха. – Которое к тому же еще и жрет на месте преступления.

«Потому что шериф из-за ревматизма больше не сядет в патрульную машину, – думает Лютер, – и тем более не выйдет из нее». Но это поучение он оставляет при себе. Рут принесла бы Карла Мара сюда на своем горбу, только бы избежать всякого контакта с Марианной Хазерли.

– Вот видишь. – Рут включает свою камеру на видео-модус. – На это тебе нечего сказать.

– Есть. Никто не может так точно определить момент наступления смерти.

– Это касается и ее собственной?

– Рут...

– Может, ты ее спросишь? Я бы хотела знать, когда снова выглянет солнышко и косули с зайчишками снова вернутся из леса...

Он обследовал почву перед водительской дверцей. Высоко над их головами сосны, ели и несколько черных дубов смыкались в сумрачный купол кафедрального собора, который довольно хорошо задерживал дождь. А то, что сквозь него просачивалось, впитывала опавшая хвоя, поэтому почва здесь не раскисла так, как внизу на склоне. Для следопытов это плохо, но потом он обнаружил несколько изрытых мест. То, что он увидел, укрепило его в подозрении, что за рулем сидел именно «падший ангел» и вогнал внедорожник в дугласию, чтобы как можно скорее пуститься в бегство. Бардачок стоял открытым. Инструкция по эксплуатации, ручка, бумага, рабочие перчатки и софитная лампа валялись на полу, будто кто-то выгреб все это наружу одним движением. Он заглянул в дверные полки в поиске мелочей, которые помогли бы как-то идентифицировать погибшую, откинул вверх заднюю дверцу и увидел лишь пустоту.

– Нам нужен еще кто-нибудь! – Пошел наверх к главной дороге, открыл дверцу патрульной машины и вызвал по рации командный пункт в Даунивиле. – Кимми, где подкрепление?

– Хм, да. Не так-то это просто, Лютер. – Птичий голосок Кимми звучал в стиле кантри – верный признак того, что прошлой ночью она давала Долли Партон^[4] в театре «Юба». Точнее говоря, сьерра-вариант Долли Партон. Добавив в голос немного гелия, чтобы ей удалось невозможное: взвинтить болт пафоса еще выше, чем ее великий образец из Смоки-Маунтинс. Лютер не знал, говорит это за или против второй ее карьеры – в качестве певицы, – да и, честно говоря, ему было наплевать на это.

– У нас тут машина, полная всяких волос, волокон, отпечатков пальцев, черт знает чего еще. И разве Такер не говорил, что приедет немедленно?

– Да, ты знаешь, Такер – ну, он только что звонил.

Лютер ждет. Кимми ему симпатична, в иные дни он ее прямо-таки любит. Она была бы подарком с небес, если бы не ее привычка растягивать всякую информацию, как сезон «Игры престолов».

– Я слушаю.

– Инес Уэлборн подала заявление о пропаже своей кошки.

– Да?

– Ну, ты знаешь, у нее тигровая.

Инес Уэлборн, хозяйка «Ночлега с завтраком» в Гудиер-Баре, медвежьем углу западнее Даунивиля, окруженном лесами. Правда, это ни о чем не говорит, поскольку в Сьерре все окружено лесами.

– Ах, да, – отвечает он.

– Потому что у нее есть еще и черная, – спешит уточнить Кимми. – Ну, точнее говоря, это кот, но неважно. Как бы то ни было, тигровая исчезла, и...

– А можно поскорее?

– И теперь Инес обвиняет соседей, что те убили кошку и зарыли на своем участке.

Лютер почесал в затылке.

– Каких соседей? Уж не Билли ли Боба Коули?

– Момент, Лютер. – Он услышал пощелкивания мышки, как будто она открывала на своем мониторе нужный протокол. – Точно, Билли Боб.

Коули, ранний пенсионер индейского происхождения, смотритель маленького кладбища позади церкви, где похоронена народная певица Кейт Вульф, что превратило Гудиер-Бар в аттракцион после того, как Эммилу Харрис записала ее песни.

– Билли Боб не убивает кошек, – говорит Лютер.

– А Инес говорит, что да.

– Как она до этого додумалась?

– Потому что Билли Боб всем рассказывал, а теперь дает задний ход, что он, мол, хотел позлить Инес, но Такер сейчас там и говорит, что Билли Боб запутался в противоречиях...

– А где остальные?

– Пит в Аллегани, там бесхозная машина, а потом поедет в кемпинг на перевале Крик, где вроде бы кража со взломом – или нет. Трой, должно быть, на пути в Сэттли, там в Кеш Сторе кто-то учинил дебош, кто-то нездешний, и докучает людям. Он, может, просто пьяный, но уходить не хочет...

Пьяный в восемь тридцать утра. Каких только не бывает причудливых привычек завтракать.

– А Робби?

– Горящий мусорный контейнер.

– Что-что? За это отвечает Кальфайр, пожарная охрана.

– Да, верно, Лютер, они тоже там. А Робби уже на пути в Сьерравиль, там произошло что-то странное, хотя «странное», может быть, не совсем точное слово, по крайней мере, был сигнал, с этим не шутят, а звонивший сказал, что вышел только что из закусочной, и тут к нему медленно подкатили трое и наорали на него.

Лютер проглотил следующий наводящий вопрос, упражняясь в душевном равновесии.

– И ты еще за это ответишь, – нагло добавила Кимми.

– Это ты мне?

– Нет, это они так кричали ему! – Она хихикала. – Ах ты, боже мой, ты думаешь, мне – ну, в смысле, ему – это пустяк? Он теперь боится выйти. Этих людей он совсем не знает и говорит...

– Ну хватит. Где Джейми?

– Наверное, в Бассетте.

– Наверное?

– Кейт Бьюхенен звонила и просила нас посмотреть на главный вентиль водопровода. Она на пару дней уехала к своей сестре в Пламас и говорит, что, кажется, забыла его закрутить.

До Бассетта отсюда нет и четырех миль.

– Хорошо, скажи Джейми, пусть свернет шею этому крану и моментально подъезжает сюда.

– Да я бы сказала, – заверяет Кимми так плаксиво, будто слышишь писк педальной электрогитары. – Но я не могу с ним связаться. Ты же знаешь, его рация...

Сломалась, верно. Уж три недели как.

– Все ясно. Кимми, будь так любезна и найди хоть кого-нибудь из них, да? Все равно кого. И спроси, где коллега из дорожного патруля – как бишь его...

Рут поднимается по дорожке, мобильник в правой руке. Походка какая-то крадущаяся. Все в ней кажется закаленным в огне.

– Я проверила номера.

– И?

– Машина числится за этой лавочкой в Пало-Альто... «Нордвиск Инкорпорейтед».

– А, гигант хайтека. – Лютер поднял брови. – Ты смотри-ка. Значит, служебная машина.

– Вроде бы да.

– Окей. Кимми? Вот что еще. Организуй мне встречу с Фиббсом, по возможности через час у меня в кабинете. Мне надо знать все о фирме в Пало-Альто «Нордвиск Инкорпорейтед»...

– «Норд...» – повторяет Кимми, записывая, и смолкает.

– «...виск», – подключается Рут.

– «...виск», – повторяет Лютер. – Кроме того, пусть разузнает, что вчера вечером и ночью происходило в наших местах. Ну, ты понимаешь: вечеринки, пьянки, драки, кто что слышал или видел, как обычно. Ах да, Карл на месте?

– «...виск», – повторяет Кимми. – Э, кто?

– Шериф, Кимми.

– Нет, мне жаль, Лютер.

– А ты не знаешь случайно, где он?

– Как же, знаю. У врача.

Лютер закончил разговор и посмотрел на Рут.

– Служебный автомобиль группы «Нордвиск» в Сьерре?

– А чем они, собственно, занимаются?

– Айтишники. – Он подумал. – Изрядного калибра. Недавно на «Эн-би-си» была передача, что-то о ранних формах интеллекта...

– Серьезно? Они что-то передали через Кимми?

Он попытался освежить свои воспоминания. Он тогда переключался с канала на канал, пока глаза не начали слипаться. Нет, не ранние формы интеллекта. Ранние формы искусственного интеллекта.

Они шли назад к внедорожнику, и взгляд Лютера обшаривал каждый камень и каждую хвоинку. Уже на повороте к лесной дороге, где земля была сильнее открыта дождю, ему бросились в глаза отпечатки шин, которые мог оставить автомобиль погибшей. Примечательно в этом было то, что они вели на дорогу и, кажется, обратно с дороги на шоссе. Что плохо согласовалось с тем обстоятельством, что машина врезалась в дугласию.

– Что-то многовато следов от шин, – сказала Рут.

– Вот и я о том же подумал, – сказал Лютер.

– Здесь были две машины, и это кроме нашей скорой помощи. Две с одинаковым профилем шин. Ставлю на то, что второй автомобиль принадлежит мистеру с сорок восьмым размером обуви. – Она показала в сторону каньона. – Если мы здесь все осмотрим под лупой, мы обнаружим следы этого парня, которые ведут снова вверх, спорим? После того как она сорвалась, он пустился в обратный путь.

– Ты имеешь в виду, после того как он согнал ее к склону.

– Но-но. – Рут шутливо подняла брови. – Такого рода допущения без сокровенного знания состава преступления? Это безответственно, Лютер, в высшей степени небрежно. А где, кстати, Такер?

– Расследует одно убийство.

– Как, еще одно? – Рут уставилась на него.

– Печальная история. – Лютер кивнул. – Труп, по всей вероятности, зарыт в саду Билли Боба Коули. Такер сейчас как раз берет его в оборот. – Он надвинул шляпу поглубже на лоб и пошел назад к убитой.

* * *

Доктор Марианна Хазерли больше двадцати лет проработала судебным патологоанатомом в ФБР, пока не осознала свои корни и не вернулась в места своего детства.

Не то чтобы эта ранняя фаза ее жизни была отмечена особой радостью; равно как и время в Вашингтоне не погружало ее в воспоминания; и ее решение уж точно не оправдывалось тоской, обусловленной семейными делами. Согласно представлениям Марианны, семья есть нечто такое, что вдохновило практически всех именитых литераторов на трагедии, в которых ход порочности, обусловленной генетически, с гнетущей регулярностью приводит к ужасному концу. Себя саму она из этого презрения тоже не исключала. Честности ради, гласило ее кредо, следует еще в юные годы держаться подальше от представления, что ты лучше своих родичей, а генеалогия Хазерли действительно не включала в себя ничего такого, что хотелось бы переплести в кожу и держать на ночном столике. Насколько Марианна могла проследить линию своего происхождения, она видела лишь кучу жалких негодников, которые передавали друг другу одну и ту же наследственную спираль, как же она могла быть лучше остальных? В этом ничего не меняло и то обстоятельство, что она единственная из своего сброда получила высшее образование. Имея перед глазами всех неудачливых золотоискателей, инцестуозных куроводов и изолгавшихся баптистских проповедников, которые колотили ее все детство, она хотя бы получала повод для самомнения, но на дне всех усилий все равно проглядывал характер. А он, насколько Марианна понимала свою личность, был дурной, потому что не мог быть другим в силу наследственных причин.

Поэтому предсказания, что никогда не выйдет замуж, она принимала со словами «кому нужна такая сволочь» и черпала из своей недостаточности свободу встречать всякого как открытый нож. И когда ее отец, полный, как бочка, восемь лет назад отправился на рыбалку, а двенадцатикилограммовый карп, попавшийся ему на крючок, оказался сильнее рыбака, родительский дом в Гудиер-Баре стал свободен. Поскольку больше никто на него не претендовал, Марианна нашла двадцать лет в ФБР достаточными, а Сьерру как вполне бедную социальными вызовами, чтобы не каждый день стыдиться того, что она до них не доросла. Она открыла скромную частную практику общей медицины, в шутку назвав ее институтом, и с тех пор помогала конторе шерифа как специалист судебной медицины, и если ей там кто и нравился, то лишь один Лютер Опоку. Только ради него она еще готова была докторствовать над трупами. В чем она, конечно, никогда бы не призналась, только рассказала своей лучшей и предположительно единственной подруге, но Лютер это тоже знал.

«Твоя единственная подруга проболталась, – думал он, – в лавке мясника, хотя я ее об этом не просил».

* * *

Дежурное помещение шерифа было обставлено скупо. Джейми Виты, которого Кимми разыскала, когда он после закручивания бьюхененского водяного вентиля подкреплялся в кафе «Две реки», и немедленно отправила к месту падения, сводил воедино фрагменты отчета и попутно отвечал на звонки. Кимми ушла за молоком, и Лютер, подув в черноту своего кофе, спросил между делом, был ли тут кто-нибудь, когда шериф заболел. Маленькое царство Карла с античным письменным столом и почетными грамотами в рамочках стояло открытым. Хотя Лютеру придется там восседать через пару недель, сейчас кабинет излучал ультимативную оставленность.

– Твоя Ундервуд меня что-то не любит, – еще днем завела разговор Марианна, когда они пересеклись. Это звучало будто в тоскливом ожидании, что Лютер с ней согласится.

– Мы можем сесть в кабинете Карла, – предложил он.

– Да мне все равно где. – Марианна пошла за ним. – Я-то ее тоже не люблю. – Она подтянула к себе стул для посетителей и опустилась на него как серое, растрепанное перо.

– Кофе?

– Что, я похожа на человека, который хочет сегодня ночью танцевать на одеяле?

Лютер смеется.

– Не такой уж он и крепкий. Его Джейми варил.

– Ах! – Марианна, наморщив лоб, выглянула в дежурное помещение, где Джейми в свете компьютера, сжав от концентрации губы в трубочку, сводил воедино детали следствия. – Тогда это совсем вялое варево.

– Что ты мне хотела сказать?

Она выудила документ из своей наплечной сумки и со вздохом положила его перед ним, не раскрывая.

– Перелом шейного позвоночника. От этого она и умерла. Между полуночью и часом.

– Перелом шейного позвоночника, – медленно повторяет Лютер. – И как...

– Природа-мать. В ее подбородке торчали березовые щепочки. Ударом так отшвырнуло ее череп, что зубовидный отросток шейного позвонка не имел шанса. Ее спинной мозг разорвался, немедленное нарушение центра дыхания и кровообращения. Когда ветки ее задержали, она была уже мертва.

– А что с другими повреждениями?

Марианна помотала головой:

– Остальные не смертельны и даже близко не опасны для жизни. У нее три сломанных ребра и перелом большой берцовой кости, в конце концов, она пролетела сквозь все дерево, но, если бы чуть больше везения, могла бы жить.

– Итак, все повреждения происходят от падения.

– Нет. – Марианна потирает костяшки пальцев. Жилы на тыльной стороне ее ладони перевиты, как лианы. Она смотрит на Лютера. – Не найдется ли стакана воды для меня?

– Конечно.

Он выходит к кулеру и наполняет стакан. Когда возвращается, она уже разложила на столе несколько фотоснимков. Они показывают мертвую во вскрытом состоянии, снятую на разном расстоянии и под разным углом. Ее бесчисленные раны промыты, глаза закрыты, разрез зашит. Кожа синеватая и восковая, трупные пятна выделяются темным. Татуировки в азиатском стиле на руках и на спине.

– С первого взгляда ее не узнать, – говорит Марианна, пододвигая к себе один снимок. Это снимок шва на голове сбоку. – Большая часть скрыта под волосами, но на скулах можно это увидеть. Вот, окраска.

Лютер наклоняется. Окраска может быть чем угодно.

– Где она ударялась или по-вдоль чего скользила, в ее коже находятся микрочастички сосны, – объясняет Марианна. – И только здесь нет. Это столкновение другое. И что касается направления столкновения. Кроме того, ткани и кровеносные сосуды повреждены здесь явно до падения.

– Кто-то ее ударил?

– Да. И неизвестно, что этот удар наделал бы.

– «Наделал бы»?

Она положила перед ним другой снимок. Близко к левому локтю видна ссадина. Она тянется по предплечью под своеобразным углом, как будто...

– Давай, Лютер. Оставь меня в дураках.

– Она парировала этот удар.

– Парировала, да. – Она довольно кивает. – И, хотя нападающий ударил ее по голове, она его смягчила.

– Задолго ли до падения это произошло?

– Ты напрягаешь мои способности. Но хорошо, давай порассуждаем. Незадолго до того. Может, за час. – Она постукивала по акту ладонью. – Всю эту мелочь, микробиологическое и токсикологическое заключение, анализ ДНК, они делают в Сакраменто. Ты мог бы их завтра получить. Под ногтями у нее, кстати, были частицы кожи.

Она сделала горделивую паузу. Лютер сложил кончики пальцев.

– А я сильно напрягу твои способности, если спрошу тебя...

– Нет, ты мне польстишь. Не хочу забегать вперед этих молекулярных мародеров, но думаю, что она поцарапала мужчину, причем сбоку шеи. Я обнаружила частицы щетины. Как говорится, предварительный результат. Ну, может, особо сенсационный случай дамской бороды. Почем мне знать.

Она выпила свою воду, когда вошел Джейми. Его взгляд упал на снимки и омрачился.

– Такая красивая девушка, – сказал он.

– Да. – Марианна собрала снимки. – И сильно ей это помогло?

* * *

Никто больше ничего не сказал, пока она не покинула кабинет шерифа и не села в свою допотопную «Хонду-Сивик». Джейми стоял у окна и смотрел, как это ржаво-красное корыто покатило с заднего двора.

– Боже правый! – вырвалось у него. – И почему мне всегда после нее хочется подтереть?

– Потому что у тебя постоянная потребность подтирать.

И действительно, чистоплотность Джейми была такова, что даже удивительно, как это до сих пор его именем не назвали ни одно чистящее средство.

– Возьмешь трубку?

911. Экстренный вызов. Но это не значит, что кто-то на самом деле в опасности. Чаще всего это означает, что человек потерял своего лабрадора.

– Сбросили, – сказал Джейми.

Лютер засунул свой «глок» в кобуру.

– Окей. Остаешься за старшего.

– Ничего не выйдет. Мне надо в Лойолтон. Заявление о приставании.

– Но хотя бы дождись возвращения Кимми.

– Да она тут же снова убежит.

– Только в два.

– Да сейчас уже полвторого.

Лютер чувствует, как в нем уже поднимается раздражение.

– Кто из нас, собственно, подливает молоко в кофе?

– Только ты, я думаю.

– Не может быть.

– Поэтому она и убежала.

Ему тут же стало стыдно. Потому что, разумеется, только благодаря бухгалтерской заботе Кимми здесь исполняются все его предпочтения. Она опекает помшерифа, как волчица своих волчат, неутомимо подносит пироги и прочее съестное и снабжает отделение так, будто ему грозит многонедельная осада зомби. С ней можно выигрывать войны. Но если отсутствует то, что, по ее мнению, тут непременно должно быть, ведомство порядка в ее голове сразу бьет тревогу. Лютеру надо бы поговорить с этой снабженкой. Убегать в ларек за молоком, когда они тут разрываются надвое, – это просто вопиет о срочной переустановке приоритетов.

Джейми занял позицию перед своим компьютером.

– И отчего же она умерла?

– Перелом шейного позвонка.

– И что это значит? – Пальцы помшерифа зависли над клавиатурой. – Убийство?

– Скорее, нет.

– Тогда что же мы имеем там, снаружи? Место преступления или место происшествия?

– Возможно, оба сразу.

– И что мне писать?

– Погибла от действия темных сил, – пробормотал Лютер, мысленно возвращаясь к месту падения.

– Очень поэтично. Что, так и написать?

– Чепуха, придурок. Оставь пустое место.

«Какая досада, все это никак не назовешь простым убийством. Телесное повреждение, принуждение, неоказание помощи – тяжелые составляющие в уравнении, на правой стороне которого будто в издевку стоит несчастный случай, это даже смешно. Как будто они тут имеют дело с результатом какой-то оплошности. Вместе с тем сомнения подтачивают его самоуверенность, и это злит его еще больше. А что, если это и в самом деле была лишь оплошность? Если ты все истолковал неправильно и следы – будь то следы мертвой, следы мужчины, следы второй машины – свидетельствуют лишь о трагедии, а не о преступлении? Убийство из всего этого не вытекает, как бы ты ни хотел. А разве ты хотел?

Ты знаешь, к чему все это ведет. Мертвая, застрявшая в дереве. Это не просто падение, слушай. Это теперь твоя мертвая. Ты поворачиваешь колесо времени.

Глупость. Это не имеет ничего общего с тогдашним.

Это связано только с ним! Ты ничего не вернешь назад, скольких бы людей ты ни вписал. Ничего не приведешь в порядок, никакой порядок тебе не подчинится».

Экстренный звонок вернул его к действительности. Но трубку уже снял Джейми.

– Округ Сьерра, департамент шерифа.

Кто-то тихо дышал в трубку. К этому примешивались природные шумы, чириканье птиц, залповые порывы ветра.

– Алло! Я могу вам чем-то помочь?

Прошло несколько секунд. Потом сильный и короткий стук, как будто телефон выскользнул у звонившего из рук и жестко ударился. В следующий момент линия замерла, только номер еще секунду светился на дисплее. Лютер нажал на повтор, слушал пустые гудки и проверял номер по банку данных. Система выдала ему адрес в нескольких милях к северу от Даунивиля.

– Мерл Грубер, – сказал он.

– Старуха Мерл?

Старуха прежде всего. И все более хилая с тех пор, как ее муж в прошлом году умер от апоплексического удара, когда подстригал кусты роз. Собственно, слишком хилая, чтобы жить одной в местечке, где до ближайшего соседа полчаса ходьбы, но Мерл столь же благодарно, сколь и уперто отказывалась переехать к своим детям и внукам – единственным, кто ее навещал. Кажется, навещать больше не придется.

– Я могу к ней поехать, – предложил Джейми. – Может, я еще успею раньше, чем...

– Нет. – Лютер взял свою куртку и направился к двери. – Мне все равно надо в ту сторону. Меня ждет Фиббс.

«И все-таки это было убийство, – думал он, выходя наружу. – Судя по всему, по крайней мере».

* * *

Округ Сьерра – это пологий склон, спускающийся к морю бок северной Сьерра-Невады. Основную часть растительности составляют смешанные леса, к которым по мере подъема в гору все больше примешиваются импозантные скалистые массивы, продырявленные, словно строения термитов. Туннели – милю за милей – оставляли после себя золотоискатели минувших эпох. На гребне золотой лихорадки конца девятнадцатого века в Даунивиле было больше пяти тысяч жителей, сегодня их осталось триста, и здесь все еще прилежно роют, как только поднимается цена на золото. Здешняя порода богата драгоценными металлами, так это называется, и словно для того, чтобы подпитать мечту, в витрине правления общины красуются изображения самородков величиной с кулак, однако эта тяжелая, мучительная работа никого не обогащает. Большинство местных давно сдались. Остатки того, что еще можно назвать поселениями, группируются вдоль извилистой нитки автострады «Золотая цепь», с Даунивилем в качестве центра управления. Города Сьерры – настолько же городские, как толкиновское Средиземье, – Сэттли, Сьерравиль и, наконец, Лойолтон на востоке, местечко, полное фермеров, дровосеков и эскапистов. У матери Лютера там кафе, и Лютер поневоле думал о ней, когда со скрипом шин сворачивал с автострады на Сэдлбек-роуд, одну из множества горных дорог, которые излучают запустение даже во время велогонок по бездорожью. Ровно пятьдесят миль отделяют Даунивиль от Лойолтона. Три четверти часа езды едва ли оправдывают редкость его посещений, даже если это местность, воспетая Робби Уильямсом, а Лютер в Даунивиле балансирует на краю изнеможения, однако именно теперь, когда он проезжает по извилистой однополосной дороге к старой женщине, которую едва знал, он спрашивает себя, не придется ли его матери звонить в экстренную службу, чтобы еще раз увидеть его.

Правда, Дарлин Опоку решительно отрицала бы, что сын ее совсем забросил. Если ей и захочется что-то вбить ему в голову, так скорее то, что он сделал для нее достаточно. Достаточно для подтверждения своей кредитоспособности когда-нибудь у небесных врат, в существование которых она верит так же непоколебимо, как в милость сил, правящих за ними. Лютер был далек от того, чтобы считать себя морально состоятельным, но и лишить себя веры в потустороннюю сбалансированность и справедливость не мог; он воспринимал религию как коллективную неисправность, когда его мать еще клялась и божилась крепостью своего брака, а он распался, когда ему было десять лет. Тем самым его неверие – единственное, что ее беспокоит, хотя и не в той мере, чтобы это омрачило ее веру в Бога. Разве Бог не видит все? Уж он будет знать, что совершил ее мальчик, и сделает его частью своего великолепия.

Вот в этом как раз и кроется проблема. Ведь на самом деле от частых посещений матери его удерживает не столько перегруженность, сколько разница их взглядов. Это ее преувеличенно высокое мнение о нем, которое он может объяснить лишь недопониманием. Не будь она так занята служением Господу, они бы, может быть, лучше понимали друг друга в земных делах и она бы его беспощадно тыкала носом во все безобразия, которые он натворил, но она преподносит ему вишневый пирог его детства и поминутно называет его своим славным мальчиком.

Деревья проносятся мимо его бокового окна.

Через две с половиной мили Лютер, не сбавляя скорости, врывается на Ок-Ранч-роуд, паркует патрульную машину на обочине и идет по пыльной подъездной дороге к дому Мерл Грубер, держа правую руку на кобуре. Яркий полуденный свет высасывает всю силу красок, как на плакате, долго провисевшем на солнце. Дорогу окаймляют сахарные сосны и золотые ели, стволы голые до верхушек, а между ними пышные тисы и черные дубы. Лютер миновал гараж на две машины со шторными воротами. «Шевроле»-пикап давно стоит без движения, на стеклоочистителях скопились облетевшие бурые листья и хвоя. Над ним раздается предостерегающий крик ореховки. Белочка сломя голову взбежала на ель, подозрительно окинула Лютера взглядом и с предосторожностями скрылась. Сюда наверх не доносятся шумы автострады и Даунивиля.

– Миссис Грубер?

Он окинул взглядом изношенный деревянный дом, фасад которого подпирают сваи, чтобы выровнять наклон земли. В промежутках сложены поленницы дров, хранится электрическая газонокосилка, прикрытая пластиковой накидкой. Перед окнами висят цветочные ящики, в которых ничего не растет. Словно из солидарности с хозяйкой двускатная крыша артритно просела под тяжестью лет. Телевизионная антенна марки Eigenbau приникла к каменной кладке камина, справа лестница с литыми светильниками ведет к двери и окружающей дом веранде. Оглушительный аромат аканта и сирени стоит в воздухе, смешиваясь с эвкалиптом и цитрусоподобным запахом елей. Лютер поднимается по лестнице, заглядывает сквозь сетчатый занавес от мух. Звонит в колокольчик и слушает его отзвуки в пустом помещении.

– Миссис Грубер? Вы здесь?

За домом лает собака. То же самое заливистое тявканье, которое он слышал и по телефону. Он спешит по веранде, одолеваемый недобрым предчувствием. Перед ним открывается сад. Пожелтевшие газоны с кустиками перловника, между которыми бегает лохматый беспородный пес, гоняясь за своим хвостом.

Первое, что он видит, – босые распухшие ступни.

– Миссис Грубер!

Она не шевелится. Лютер спешит к простертой женщине, опускается подле нее на колени и щупает пульс. Из ее полуоткрытого рта доносятся хрипы. Нет, не хрипы – Мерл Грубер храпит. И лежит она не на земле, как он теперь видит, а на лежаке для кемпинга, сложив ладони на раскрытой книге, словно боясь, что та может упорхнуть, пока хозяйка тут вздремнула. Очки для чтения аккуратно размещены на носу, в полупустом стакане чая рядом с ней муха, обессилев, прекратила борьбу за жизнь.

Он мягко трогает Мерл Грубер за локоть.

– Миссис Грубер. Не пугайтесь. Проснитесь. Я просто хотел узнать, все ли в порядке.

Ее храп усилился. Подняв голову, Лютер видит в открытой двери на террасу мальчика лет трех, тот таращится на него, держа в руках беспроводной телефон. Его пальцы беспорядочно нажимают на кнопки.

* * *

– Кимми?

– Да я уже слышала, ты недоволен, что я ушла за молоком, вот беда, время было действительно неподходящее, я знаю, Лютер, я знаю! Я лишь хотела, чтобы всем было хорошо, а ты ведь не любишь черный кофе, но это, конечно, не может служить извинением, когда столько работы, я понимаю, что о таких вещах я могла позаботиться и в нерабочее время...

– Все хорошо, Кимми.

– Да было бы важное дело, а то молоко, но теперь я прямо...

– Не думай об этом. – Его взгляд падает на часы. – А ты разве еще не освободилась?

– Я осталась сегодня подольше, – решительно сказала она.

Он вырулил патрульную машину с Ок-Ранч-роуд обратно на горную дорогу.

– В самом деле? Это для тебя не проблема?

– Не проблема, босс! – Он видит ее лучистую улыбку. Даже сама рация, кажется, сияет. – Вилли у моего брата. Из-за рыбалки и уроков игры на гитаре.

Если уж ты стал родным во вселенной Кимми, то недолго узнать, что своего сына она могла назвать только в честь Вилли Нельсона^[5].

– И как там дела у бедной миссис Грубер? – спрашивает Кимми.

– Ее внук играл с телефоном. А с таким состоянием, в каком я ее нашел, она еще нас всех переживет. У тебя есть что-нибудь для меня?

– Фиббс велел передать тебе, что вынужден перенести место вашей встречи.

– Окей.

– Ты должен явиться на поле позади Юреки, которое Такер обнаружил на прошлой неделе.

«Почему он сам не мог мне это сказать?» – думает Лютер.

– Он говорит, его мобильник там не ловит, – тут же ясно добавляет Кимми.

– Вон оно что. Как же он тогда дозвонился до тебя?

– У одного из людей УБН в машине была рация.

Лютер не верит своим ушам.

– Что еще за люди из УБН?

– Не знаю. – Кимми медлит. – Он только сказал, что с ним там их несколько. Ты же его знаешь. Он иногда немного... эм-м... загадочный.

Загадочный – это точно.

– Что-нибудь еще?

– Надоедливый шум в Форесте, бесхозный эвакуационный тягач (или охотничья поисковая собака), два случая превышения скорости – возможно, одна и та же машина. Запрос из Калпайна по поводу спецпатрулирования: местные говорят, кто-то там разъезжает. Из Сьерравиля мы получили заявление о пропаже: дементный мужчина уехал на машине, последний раз его видели у озера Стемпид, он там разделся и бросил в воду свои ботинки. И Билли Боб Коули сознался, что убил кошку. Но это, мол, был несчастный случай.

– А что новенького про мертвую из каньона?

– Ничего.

– Хорошо. Я еду к Фиббсу. Ах да, нам надо чаще поглядывать за миссис Грубер. Ее семья, кажется, ничего не предпринимает против того, что в ее холодильнике развивается разумная жизнь.

Он свернул и помчался вверх по Сэдлбек-роуд.

Люди из УБН?

Детектив Фиббс действовал ему на нервы. При этом неплохой человек и в остальном безальтернативный, потому что единственный детектив на всю Сьерру. Лютер знал, как никто другой, что Фиббс проделал выдающуюся работу как раз по части борьбы с наркотиками. В отличие от помощников шерифа, он носит исключительно гражданскую одежду и ездит на гражданской машине, которую ему предоставляет округ, чтобы он не бросался в глаза как полицейский. Он пользуется некоторыми привилегиями, планирует свою работу по собственному усмотрению и уполномочен обмениваться информацией со службами других округов – одна из причин, почему отношения департаментов между собой носят дух кооперации.

Естественно, Фиббс работает и совместно с УБН, которое подчиняется министерству юстиции и вступает в игру только тогда, когда Вашингтон усматривает угрозу национальной безопасности. Как и ФБР, УБН склонно вмешиваться в коммунальные дела, а представление окружного шерифа о самом себе как последней линии защиты граждан против Большого Брата вызывает у него лишь жовиальное презрение. Фиббс в некоторой мере шарнир, чтобы конфликт интересов не слишком скрипел.

Два года назад Фиббс стоял, привалившись к своей машине, с холодным светлым элем «Сьерра-Невада» в руке и оживленно беседовал с хорошенькой следовательницей по наркотикам из Сакраменто на краю нелегальной плантации марихуаны в округе Пламас. Владельцев ее только отправили в окружную тюрьму, как кто-то пришел к роскошной мысли просто сжечь плантацию и заодно огромные тюки, полные сухого гашиша, который они нашли в сарае неподалеку. Как следствие вскоре задымился самый большой притон в истории Северной Калифорнии. Неожиданно поднявшийся ветер сделал свое дело, и двенадцать судебных исполнителей, среди них Фиббс и следовательница по наркотикам, загремели в больницу с дымовым отравлением и навеселе, как тот Большой Лебовский. С тех пор Фиббс, как удачно выразилась Кимми, стал немного загадочным.

Лютер направил патрульную машину вдоль отрога в Тахо, национальный парк. Сэдлбек-роуд была в пятнах солнечного света, прорывающихся сквозь верхушки деревьев. Отсветы скользили по лобовому стеклу. Дорога широкой дугой поднималась в гору. Он много раз обгонял велогонщиков, которые в своих шлемах выглядели как инопланетяне из малобюджетного научно-фантастического сериала и, согнувшись, крутили педали. Потом лес поредел. Дорога теперь вела мимо скальных обрывов, по горным лугам, марморированным голыми камнями и снежными полями. Незадолго до вершины Лютер свернул к Юреке, и дорога повела его к кварцево-желтой долине, усыпанной обломками, испещренной кустарником и бледно-зелеными озерцами. Щит, на котором из реквизита вестернов не хватало только дырок от пуль, рассказывал о городке золотоискателей Юреке из времен Авраама Линкольна; городок, как и все поселения такого рода, возник в золотой лихорадке и потом исчез.

В одной миле к западу от него заросшая бурьяном дорога раздваивалась. Под ветками, провисшими под тяжестью листвы, Лютер увидел припаркованный «додж» Фиббса и еще одну гражданскую машину. Он вышел, вдохнул свежий прохладный воздух и аромат сырой земли, свернул в кусты и последовал за руслом ручья, который к таянью снега хотя и не должен был пересохнуть, но представлял собой жалкую струйку. Через несколько сотен метров в поле зрения попала и причина. Кто-то запрудил приток, который должен был пополнять ручей, и перенаправил воду через систему гибких пластиковых трубок, которые через полмили впадали в скрытый ареал. Тысячи литров воды отводились таким образом. Лютер уже был здесь однажды, после того как помощник Робби Макарро, следуя наводке, обнаружил плантацию. Эта картина снова вызвала в нем прилив ярости. Между двумя красными елями стояла хижина-времянка с криво сидящей гофрированной крышей. Между деревьями были натянуты полотнища, на которых сушился урожай марихуаны. Всюду валялся мусор. Пустые банки, пластиковые бутылки, где еще плескался инсектицид, которым плантатор старался защитить чувствительные растения каннабиса; емкости от жидких удобрений, канистры, надписи на которых лишили бы сна защитников природы: фурадан, карбофуран, метимол. Высокотоксичные вещества: хватило бы и четверти чайной ложки, чтобы убить человека. Вскрытые консервы распределялись вокруг керосинки и свидетельствовали, что здесь питались в основном лапшой быстрого приготовления. Рядом с генератором стоял без дела ламповый телевизор, оклеенный пленкой под дерево. Посреди всего этого безобразия Фиббс взволнованно разговаривал с двумя мужчинами, на ветровках которых красовался герб УБН с орлом.

– Привет, Лютер! Извини, что пришлось тебя сюда...

Лютер отвел его в сторонку.

– Как так может быть, что я ничего не знаю о вашем пребывании здесь?

Агенты УБН повернули головы, разглядывая его, и он разглядывал себя в отражении их очков. Один деловито улыбнулся:

– При всем уважении, сэр, теперь вы это знаете.

Лютер снял свою шляпу, провел ладонью по черепу и вытер пот с затылка.

– Извините, я, должно быть, ослышался. Что вы сказали только что?

– Здесь не происходит ничего такого, что должно вас беспокоить.

– Это приятно слышать, агент... – он подался вперед, чтобы прочитать его фамилию на шильдике, – Форрестер, но нам необходимо все-таки кое-что прояснить.

– Эм-м, Лютер, – сказал Фиббс.

– Здесь не тот случай, когда должны вмешиваться федеральные органы, – продолжил Лютер, не обращая на него внимания, – или я ошибаюсь? До вчерашнего дня здесь была просто нелегальная плантация.

– Лютер...

– Заткнись, Фиббс. Не поймите меня неправильно, мы рады всякой поддержке, и это я серьезно. Хочу сказать, в тех случаях, когда мы в вас действительно нуждались, потому что в нас летели мексиканские пули с полым наконечником, – мы бы тогда приносили в жертву наших девственниц от радости видеть вас здесь. А еще я настаиваю на том, чтобы все ваши действия в Сьерре были согласованы с нами.

Агенты УБН переглянулись, и один из них сказал:

– Все было согласовано. С вашим шерифом.

– С Карлом Мара?

– А есть еще другой шериф?

– Я все время пытался тебе это объяснить, – пробормотал Фиббс.

Проходили секунды, никто ничего не говорил. Лютер ждал, что в нем проснется злость на Карла, который просто забыл его проинформировать, что теперь с ними в одной лодке будет УБН. Вместо этого он погрузился в печаль. Ревматизм Карла и прочие недуги – это уважительные причины, чтобы досрочно передать дела в более молодые руки. Как только Лютер будет избран, что благодаря его популярности и отсутствию других кандидатов не подлежит сомнению, старик сможет под аплодисменты почивать на лаврах трех своих сроков, и надо сказать, это были хорошие времена. А про то, что Лютер в последнее время был занят преимущественно тем, что прикрывал прогрессирующую деменцию Карла, миру знать не обязательно.

– Коль уж мы заговорили про пули с полым наконечником, – возобновил разговор агент Форрестер. – Это вам не хиппи, которые хотели отпраздновать здесь их персональную California Dreaming.

Лютер уставился на него:

– Что, правда?

– Правда. – Форрестер кивнул Фиббсу: – Объясните ему это.

– Что объяснить? – спросил Лютер.

– Ну да. – Фиббс почесывал свою козлиную бородку. – Я рассказывал Карлу, я имею в виду, что нашел указания на то, что вся эта муть делается за счет продажных голосов наших нищебродов. В Пламасе они вчера ночью накрыли одного нелегала со связями с тамплиерами Лос Кабальерос. Его много раз видели в окрестностях Юреки. Кстати, сознался, но про марихуану, дескать, ничего не знал.

– Нет, он полагал, что вкладывается тут в декоративный сад. – Лютер увидел, как второй агент УБН поднял с земли брошенный кем-то хот-дог, с одного края надкушенный и усеянный черно-красными муравьями. – Осторожно! Он отравлен.

– Да что вы говорите. – Мужчина повернул хот-дог к себе надкушенной стороной. – Значит, никто из ваших помощников им не лакомился?

«Сука», – подумал Лютер.

– Господин помшерифа, мы знаем, что эти типы специально выкладывают отравленную приманку, чтобы черные медведи не кусали их тут за жопу. – Агент усмехнулся. – Но спасибо за предостережение.

Агент Форрестер посмотрел на свои ступни, снял темные очки и протянул Лютеру правую руку. Его возраст трудно было оценить. Ему могло быть пятьдесят с лишним или чуть больше шестидесяти.

– Мне очень жаль, что мы так неудачно стартовали.

– Вам не за что извиняться.

Взгляд Форрестера упал на шильдик с фамилией:

– А вы сами не были в нашем объединении?

– Нет, но у нас были общие дела.

– В середине нулевых, верно?

– Мы, должно быть, встречались?

– Не напрямую, но у вашего имени в УБН добрая слава. Вы были респектабельным номером в департаменте шерифов Сакраменто.

– Расследования по наркотикам, да.

– И что вы делаете в Даунивиле?

– То, на что у меня не хватало времени в Сакраменто.

– Звучит прямо-таки интригующе. Но я-то имел в виду, что вы делаете в такой дыре, как Даунивиль.

Лютер вздохнул. «Добро пожаловать на карусель. Вот уже больше десяти лет этот вопрос крутится по одной и той же траектории – садитесь на лошадку, агент Форрестер, устраивайтесь удобнее у меня в голове».

– У меня мать живет в Лойолтоне, – ответил он. Вот, пожалуй, последняя причина, почему он из самого большого Калифорнийского департамента шерифа, да еще и на стремительном взлете карьеры, переехал в сонную Сьерру, чтобы заниматься тут розысками пропавших собак и объяснять старушкам, чтобы они прятали беспроводные телефоны от выводка своих дочерей и сыновей. Но правда не касается этих типов из УБН.

– Если вы меня извините на один момент, агент Форрестер... – Он кивком головы отозвал Фиббса в сторонку от агентов. – Это недоразумение пусть пойдет на мой счет, ясно? Моя ошибка.

– А разве она была твоя? – спросил Фиббс.

– Не будем вешать ее на Карла. Конечно, ошибка не моя, он меня не проинформировал. Я не знал ни того, что в игру вступило УБН, ни про вашего нелегала.

Фиббс неспешно кивнул и сплюнул на листья каннабиса.

– Я был до последнего времени в Квинси, иначе бы я пришел к тебе в офис. Это здесь, должно быть, часть большего дела, то есть как я должен был себя вести? Не говоря уже о том, что впредь я буду держать тебя в курсе обо всем.

– Если это станет делом федерального масштаба, пусть будет федеральным.

– Форрест, вообще-то, вполне в порядке.

– Хорошо. Смотри, чтобы он придерживался правил.

Фиббс запрокинул голову и стал вертеть ею, дожидаясь щелчков.

– Ясно, Лютер.

– Ну, валяй, выкладывай.

– Итак, я провел кое-какие розыски, пока два моих друга брали в оборот мексиканцев. Ничего подозрительно вчера ночью не было.

Почти огорчительно. Выходные приводят в Даунивиль заметную волну туристов. Они шляются по блошиному рынку, наперегонки набивают животы грудинкой на гриле, а вечером танцуют на улицах. Ничего дикого и безумного: танцы в стиле кантри в память о блаженных временах золотоискателей, трудную действительность которых им не приходится переживать, тогда как пара дюжин музыкальных поклонников в Юба-театре приветствуют местные подрастающие таланты и потом в салуне «Резиденция св. Чарльза» запивают это пивом «Будвайзер» или «Корона». К одиннадцати все стихает и нет ни одного по-настоящему пьяного или желающего поскандалить. В старом руднике в Сьерра-сити, к западу от места падения автомобиля, Рэтлин Бенс и Жюльетт Гоберт играют свой блистательный фолк, в Сорако-гардене повышается потребление вина. Незадолго до полуночи Робби Макарро, после того как люди нагрузились, едет к неподалеку расположенному кемпингу «Вильд Плам», где группа студентов из Рено оглушает местную фауну Уэстом Канье и Джей-Зи, и заботится о том, чтобы белочки, ласки и дятлы могли поспать, и на этом все кончается.

– Что у тебя есть про «Нордвиск»?

– Из того, что я смог наскоро собрать. – Фиббс сует Лютеру в руки бумажку и флешку. – «Википедия», статьи, интервью. Записал тебе несколько прямых номеров. Их вожак гнездится в Силиконовой долине. Как и Google, только менее известный в публичном пространстве. Они не гоняют поисковики и не заморачиваются с социальными медиа, чтобы разложить мозги одуревшим тинейджерам. Это создатели, Лютер. Типы, которые непрерывно высиживают яйца, из которых потом вылупляются какие-нибудь чудо-звери.

– А можно не так цветисто?

– Искусственный интеллект и машинное обучение, – говорит Фиббс. – Они разработали своего рода суперкомпьютер, наподобие HAL из 2001 года, только не такой низменный. Их называется A.R.E.S., он же «Марс». Аккордно какающий золотой осел. Тем самым «Нордвиск» дает всему миру героя: ведущий в «больших данных», предметный интернет, робототехника, медицинские лечебные программы, пилотируемые машины, познания мимики и языка – все самое горячее. Эльмар Нордвиск и его команда пишут программы и продают лицензии. А железо делают по большей части другие, в этом они сравнительно гибкие. Всего тысяча сотрудников, кроме нескольких, все в Пало-Альто.

– А что эти несколько?

– Они тоже в Пало-Альто. – Фиббс подмигнул и посмотрел вслед пролетевшей птичке.

– Давай к делу.

– Официально – там. Но я немного порылся. Похоже на то, что есть некий филиал. И угадай где.

– Сьерра, – сказал Лютер.

– Никакой Google Earth не найдет, – кивнул Фиббс. – Ни фотоснимков в сети, ни описания местоположения, ни слова на домашней страничке. Но я серфил и наткнулся на блог каких-то растяп-заговорщиков, которые предполагают, что «Нордвиск» в Сьерре поддерживает контакт с внеземными. Ну, обычное дерьмо. Тем не менее я проверил регистрации в поземельной книге – и вот тебе! У Эльмара Нордвиска есть землевладение в Сьерра-Вэлли. Причем размером с аэродром.

– Да? – Лютер наморщил лоб. – И где же это?

– На границе с Пламасом.

– Но там же ничего нет.

– М-да. – Фиббс пожал плечами. – Есть там что-то или нет, а твоя мертвая могла быть как раз оттуда.

* * *

Лютер ехал назад по желтой равнине, с которой когда-то был стерт целый город золотоискателей с отелями и салунами, борделями, церквями, отделами шерифа, похоронными бюро, жилыми бараками и зданиями рудников, стерт так чисто, как будто существовал лишь в фантазии Джона Форда, – и Лютер решил не сразу возвращаться в Даунивиль. На перекрестке он свернул налево и поехал в сторону вершины Сэдлбека. После короткого лесного участка гравийная дорога повела вокруг голого холма к самой высокой точке, и небо, больше не зажатое между верхушками деревьев, скалами и архитектурой, открылось на всю ширь, какую только допускало смутное чувство тоски – может быть, ностальгии по раннему времени космического генеза, когда всякая жизнь, какую Земля когда-либо носила в себе, уже присутствовала в могучих облаках водорода.

Лютер припарковался рядом с красным пикапом и вышел. На дороге лежали частицы пыли, отражающие свет полуденного солнца. Стояла необычная для конца апреля жара. В какую сторону ни глянь, горизонт лучился белизной, как будто жара испаряла атомы из почвы и медленно покрывала землю паром. Здание с круговым остеклением венчало скалу – пожарная вышка горы Сэдлбек. Лютер поднялся по ступеням крыльца и вошел в пронизанное светом единственное помещение, в котором царили измерительные приборы и вращающийся угломер, чтобы локализировать лесные пожары. Рядом с маленьким письменным столом на старинной газовой плите кипела вода. Кровать была свежезастлана – спальное место, вероятно, с самым лучшим обзором на всю Сьерру.

– Хай, Бастер, – поздоровался он с грузным мужчиной в фуражке, который заметил его еще издалека и уже поставил на стол две кружки. – Как твой день?

– Как и всякий другой. – Бастер снял с огня чайник и заварил кофе. Тут же всю пожарную вышку заполнил оглушительный аромат. – Дел полно, Лютер, все мелочи, про которые ты и слышать не захочешь. Но ты как раз вовремя пришел.

В рации шумело, какие-то голоса пронизывали эфир. Над Сьеррой и прочими округами были распределены несколько пожарных вышек, и они круглые сутки поддерживали между собой связь. Их пеленгаторы перекрывали друг друга, позволяли точно установить координаты очагов пожара и целенаправленно заслать команду пожарных. Бастер открыл пластиковый контейнер:

– Хочешь сэндвич?

– Нет, спасибо.

– Жена сегодня утром приготовила. – Он отрезал уголок пакета с молоком. – Ты не представляешь, от чего отказываешься.

– Ну, индюшка. С халапеньо и сыром.

– Да, я человек привычки. А ты скоро станешь шерифом. Должен есть, чтобы стать большим и сильным. – Он хрипло засмеялся, щедро подлил молока в кофе Лютера и протянул ему кружку.

Лютер подул на дымящуюся жидкость и вежливо улыбнулся застарелой шутке. Бастер был на голову меньше него.

– И что же тебя привело ко мне, юноша?

– Твой кофе.

– Правильно, а я здесь ради шумной вечеринки.

– У нас смертельный случай. Человек сорвался с обрыва.

– Ох уж эти подростки, – сказал Бастер, качая головой. – Городские.

– Не подростки. Речь может идти о преступлении.

– Ох, уж только не в нашей прекрасной Сьерре.

– Нет, никогда. Тут сложно. А может, и очень просто. Мне надо спокойно подумать. – Лютер постучал себя по виску. – Если увидишь, что поднимается дымок, не бей тревогу: это из моей головы.

* * *

Он вышел со своим кофе наружу и сел на обломок скалы. Какое-то время наслаждался тишиной здесь, наверху. Шумы, казалось, больше не были связаны со своими источниками, а свободно парили в пространстве – постоянный поток звуковых частиц, которые приносил и снова уносил с собой ветер. Становление и исчезновение, свидетелем которого был Лютер, не имея возможности удержать ни то, ни другое. Если преходящесть есть природа всех вещей, и мыслей тоже, то здесь подходишь к ним ближе, чем где бы то ни было, а в некоторые дни ему это было необходимо, чтобы погасить свои воспоминания или чтобы ветром их просто унесло.

Чуть пониже, на уровне самых высоких верхушек деревьев, торчал из кучи камней покосившийся флагшток. В горячем воздухе реял звездный флаг. И хотя сочная зелень господствовала в ландшафте, переходя по мере удаления в голубизну и наконец в глубокую синеву, так что на горизонте уже мерещился океан с застывшими огромными валами, все-таки в этом сценарии было что-то от 1969 года: Море Спокойствия, грубопиксельный черно-белый экран старого лампового телевизора, шумы и потрескивания, сквозь которые прорывается голос, словно череда атмосферных помех: «Для человека это всего лишь маленький шаг...» Как будто достаточно одного куска материи на палке, которую воткнули в землю, чтобы взять эту землю себе во владение, а еще лучше целое небесное тело.

«Может, – думает Лютер всякий раз, когда сидит на этом камне, – не столько гордость заставляет американцев устанавливать в своих садах звездный флаг или прибивать его на фасады своих домов, сколько потребность ежеутренне убедиться, что это еще их земля. Может, нами движет страх опять ее потерять. Из-за индейцев, коммунистов, мусульман, наркобаронов, атеистов, гомосеков, феминисток, инопланетян. Из-за мексиканцев, сквозь ночь и туман рвущихся через границу, из-за всех этих бедных аламбристов из-за проволочного забора, которые в отчаянном усилии бегут из ада своих обстоятельств, не страшась препятствий. Из-за беженцев с Ближнего Востока, из-за климатических апокалиптиков, из-за травмы прошлого, стали на горизонте, разрушенного фронта, в котором отражается величие Америки, да уже почти все равно, из-за чего или кого, пока реет этот флаг свободы. Как будто надо упаковать страну в ее национальные цвета, словно рукой Христа, чтобы защитить ее от чужого нападения».

Но мир парадоксальным образом становится проще по мере усложнения его проблем. Объяснения становятся проще. Визгливее. Бесчеловечнее. Когда Лютер выходит утром с Галлоуэй-стрит на Корт-Хаус-сквер и проходит несколько шагов к отделению шерифа, он всякий раз чувствует себя как подстегнутый. Сбоку от здания суда, в пещерообразной тени могучих сосен таится старая виселица Даунивиля, как будто она еще может понадобиться. Сооружение высотой в двойной человеческий рост будит желание галопом выбежать в солнечный свет, как будто тебя подгоняет нарастающий вопль тех, кто поверил правым популистам, будто можно выбрать в Белый дом прошлое. Лишь единственный раз, в 1885 году, это сооружение нашло употребление, когда тогдашний шериф велел вздернуть двадцатилетнего убийцу. То была последняя легальная казнь в Сьерре, как объясняют туристам, которые благоговейно оглядывают виселицу, – но что это значит в стране, которая казнью, то есть осуществлением смерти, пытается защититься от смерти?

Лютер любит свою страну. Вместе с тем его поражает скорость, с которой ее разрывают приливы и отливы провальной глобализации, дергающие весь мир и позволяющие компьютерным игрокам, фашистам и безумцам вести повсюду зажигательные речи такими словами, какие еще несколько лет назад были запрещены. И кажется, что уже не скрыться от того яда, который разбрызгивают эти типы. Нигде. Если он и думал, что найдет покой в таком месте, как Даунивиль, то сейчас он в этом обманулся во многих отношениях.

Лютер и флаг любит. Но в конце дня это лишь кусок ткани.

Он выпивает еще глоток кофе, и его мысли возвращаются к мертвой на склоне.

* * *

Ветер посвежел. Небо еще безоблачное, но к вечеру обещают дождь. Рут Ундервуд припарковала патрульную машину позади автомастерской Дэнс в Сьерра-сити и, экономя дорогу через регистратуру, прошла прямо в мастерскую сквозь поднятые шторные ворота. Смесь запахов из старого и свежего масла, резины и бензина ударила ей в нос. Из матового стеклянного купола в крыше шел рассеянный свет, подкрепленный неоновым освещением. На многих подъемниках велись работы, голые стены перебрасывались между собой звуковыми рефлексами. Между полками, полными инструментов и запчастей, Брюс Спрингстин боролся с недостатками радиоприемника, диапазон частот которого не заслуживал своего названия. Мег Дэнс шла ей навстречу, на ходу вытирая руки тряпкой. Ее черты озарились:

– Рут!

– Я тут подумала, дай-ка посмотрю, как далеко вы зашли.

– Мы свернули этот ящик налево. – Мег закатила глаза. – Проклятый танк.

Она бросила тряпку на полку и пошла к внедорожнику, стоящему над ямой. Рут не спеша последовала за ней. Мег – темноволосая женщина сорока одного года, с вечно девчоночьим лицом, которое не хочет стареть. Когда Рут приехала сюда из свинцовой духоты Теннесси, автосервис Дэнс уже довольно долго был договорным партнером отдела шерифа для множества случаев криминально-технической экспертизы. Пять лет назад новенькая секретарша автомастерской заняла место на приеме и покинула это место вместе с влюбленным в нее до безумия мистером Дэнсом, чтобы все-таки бросить его сразу после пересечения границы с Колорадо, променяв на порнопродюсера. Мистер Дэнс, жестоко отрезвленный, объявил, что хочет вернуться в Сьерру. Мег дала ему знать, что в случае его появления в первую же ночь познакомит его член с ножницами для обрезания кустов. Мистер Дэнс после этого открыл на краю города Гранд-Джанкшена торговлю шинами и донимал своего адвоката, чтобы тот затеял процесс против Мег из-за ее якобы фригидности. Но суд не успел приступить к рассмотрению дела, как мистер Дэнс после ночного кутежа, окрыленный несколькими промилле, сел в свою машину, въехал в реку Колорадо и утонул. С тех пор автомастерская находилась безраздельно в руках Мег, и она вела дела так, что больше никто не спрашивал про мистера Дэнса.

Рут глянула на часы. Четверть четвертого. Ее первый перерыв в этот день. И не настоящий, но ощущался как перерыв. Еще до прибытия Лютера она спустилась с ручной камерой на дно каньона – вдоль плотно зажатых кусков гранита, края которых выглядели такими свежими, будто только что отломились от отвесной скалы. Она оскальзывалась на зыбких осыпях и пробиралась сквозь колючий кустарник к пологому подлеску, из которого могла заснять падшего ангела. К тому времени, когда прибыл Джейми, она уже отсняла свой «кубриковский» опус и задокументировала весь ареал вокруг места падения с разных расстояний и под разными углами. Все было бы проще, будь у нее та камера HRD на 360 градусов, какие уже есть у других департаментов, но другие департаменты пользуются и другими государственными вливаниями, а они здесь, в Сьерре, обходились техникой на уровне обитателей ранчо Шило^[6]. Последующие замеры и заливка следов, прочесывание местности в поисках волокон, клочков кожи и следов крови отняли у нее всю первую половину дня, в то время как телефон у Кимми перегревался из-за неправильной парковки, бесхозных, лающих или еще как-то привлекающих внимание собак, из-за супружеских ссор – всего этого среза провинциальной жизни, не говоря уже о ложных тревогах разного рода. Хорошо еще, у нее была возможность, завидев в зеркале заднего вида приближение кого-то из местных, нажать на педаль газа, чтобы приступить к патрулированию и избежать встречи с Марианной Хазерли. С тех пор она выпила бутылку воды – поедание тако с курицей в промасленном бумажном пакете на пассажирском сиденье потерпело поражение из-за того, что чувствительный к шуму пенсионер выстрелил из штурмовой винтовки в садовый пылесос соседа и ей пришлось долго увещевать обоих. После этого мастерская была чисто местной зоной отдыха.

Мег взяла с крыши внедорожника подложку с зажимом.

– «Мерседес» G 65 AMG, 6 литров, V12-битурбо, 463 киловатта, крутящий момент 1000 ньютон-метров, максимум 143 мили. Самое мощное, что они сделали. Настоящая хайтек-штучка.

– И тем не менее сломалась, – сказала Рут, уже зная слабость Мег к этим драндулетам.

– Ну это как сказать. То, что мы притащили его сюда на эвакуаторе, еще не значит, что он не способен к передвижению.

– И вы могли бы его снова завести?

– Бывает, бортовой компьютер после такого столкновения отказывает, но ничего. Ударный датчик на месте, в досягаемости.

Рут присела перед радиатором. Дугласия пострадала ощутимо больше. Основную часть удара взял на себя бампер.

– И как быстро она ехала?

– Судя по следам, я думаю, миль двадцать пять – тридцать.

– Это быстро.

– В обычных условиях это тотальное повреждение. – Мег похлопала по радиатору. – Но у нашего сокровища усиленное шасси – я бы сказала, чтобы его не сожрали в парке юрского периода.

– И кому же в Сьерре мог понадобиться такой танк? – пробормотала Рут.

– Я бы предпочла этого не знать.

«Удар был, должно быть, очень сильный, – думает Рут. – Тем не менее женщина смогла выскочить и побежать. По крайней мере, это столкновение не оставило на ней никаких следов. Кузов и ремень ее защитили, но почему она не попыталась снова привести машину в движение? Что, преследователь так плотно сидел у нее на хвосте, что она не хотела терять время в попытках завести мотор?»

– А ключ?

– Ключ зажигания... лежал на заднем сиденье. – Палец Мег скользил по строчкам записей. – Подушки безопасности были отключены. Мы обследовали машину на проделанные манипуляции, отказ тормозов и прочее. Ничего такого. Установка сиденья соответствует телосложению мертвой. Волокна текстиля на обивке, волосы и следы потовыделения на подголовнике, отпечатки пальцев на руле, водительской дверце и на ключе – все проверено. Кроме того, все внутреннее пространство нетронуто, как задница Жанны д’Арк. Никаких следов на пассажирском кресле, зато...

– Погоди, – Рут заглянула внутрь машины черед пассажирское окно, – а что с бардачком?

– М-да. Бардачок.

– Он мог быть открытым?

– Даже если был, не все могло из него вылететь.

– Это значит, что она его очистила.

– Может быть, но тогда силой духа. Возможно, она Буря из «Людей Икс». Понятия не имею. На бардачке мы не обнаружили ни одного отпечатка.

– Совсем ни одного?

– Ну. Хочешь что-нибудь знать про вторую машину?

– М-м...

– Шины идентичные, Goodyear Eagle. По следам можно сделать заключение о весе и колесной базе. Та же модель, если хочешь знать.

– Ты смотри-ка, – Рут подняла брови, – маленькое убийство среди своих.

– Не хочешь ли ты сказать, что это машина какой-то фирмы?

– Да.

– Тогда у нас две служебные машины.

– Когда ты доложила все это в письменной форме?

– Поступит к вам в течение четверти часа. – Мег отложила назад подложку с зажимом. – Все ворсинки и ниточки я отправила прямиком в Сакраменто. Ну и самое лучшее, как всегда, на закуску. – Она вытянула из нагрудного кармана прозрачный пакетик, какие обычно применяются для сохранения следов. В нем поблескивало что-то продолговатое.

– Флешка, – сказала Рут.

– Была зажата между сиденьем и спинкой. Глубоко. Но от нас ведь ничего не утаишь.

Рут разглядывала флешку сквозь прозрачный пластик. Мег стояла рядом.

– Своеобразный штекер, ты не находишь?

– Может быть. – Мег пожала плечами. – Компьютеры – это не по моей части.

– Хватит с тебя и машин, – сказала Рут.

Ореховые глаза Мег блестели, зрачки расширились.

«Ох уж эта Мег», – подумала Рут, не зная, кто из них двоих круче в своем деле.

– Если что-нибудь еще найдешь, звони.

– Ясно.

Мег помедлила, с внезапной спешкой повернулась и строевым шагом направилась в заднюю часть помещения, где ей нечего было делать.

* * *

Рут вернулась к патрульной машине. Высоко над ней в сторону юга перемещалось монотонное гудение. Когда она подняла голову, далекая машина чертила в синеве меловую линию, перекрещивая более бледную, уже старую, так что наверху красовалось протяжное Х. Странным образом обе полосы, казалось, имели не человеческое происхождение, а были выражением универсальной загадки, решение которой устранило бы всякий конфликт, какой хомо сапиенсы когда-либо имели между собой. Скрещение – такое простое, что не требовалось бы более изысканной символики. Одна линия идет туда, другая сюда, следы бледнеют, картографирования это не заслуживает, поскольку собственное направление ты можешь выбирать из множества возможностей. Со своих четырнадцати лет, когда ее тело стало посылать сигналы, Рут чувствовала безучастность природы, которая делает все мыслимые приглашения – и ей плевать, использует ли их кто-нибудь. Зубчатые гребни Сьерра-Бьюттс по ту сторону лесистого горного склона могли бы быть спинами окаменевших гигантских динозавров, которые однажды очнутся к жизни и снова поползут в сторону моря, откуда их изгнали сто тридцать миллионов лет назад. Людям, которые поселились в их тени, тогда не придет в голову значение воспоминания, почему мы в этот крохотный миг жизни длительностью с комариный пук отказываем друг другу в существовании, кто мы такие?

Она прислонилась к радиатору, запрокинула лицо к солнцу и отдалась беглому прикосновению ветра. Свободный от желаний, он ощупал лоб Рут, ее скулы, грудь – любовник, не питающий к ней никакого интереса. Ей надо бы думать о более важном, но, словно поезда, порядок вагонов которых перепутали, мысли громыхали у нее в голове, а сердце билось учащенно. Ощупывающий ветер пробудил в ней воспоминания.

Рут, вероятно, все еще несла бы службу на шерифском дежурстве Мэдисонвиля, округ Монро, Теннесси, безотказно, до конца жизни, если бы однажды днем, когда все помощники шерифа были на выезде по району, в участок не завернул Уиллард Бендьекер, жалкий тип, образец ничтожества.

Она отложила свои воспоминания в сторону. Внезапно ее охватил стыд – быть застигнутой в этот ослепительный раннеосенний благоуханный день за заклинанием духов. Духов, которых Лютер, пожав ей руку, поменял на своих демонов. Когда он склонился над мертвой женщиной, Рут форменным образом чувствовала, как воздух вокруг нее похолодел. Как при частичном затмении солнца, она видела, что краски теряют интенсивность, тогда как театральный свет озарял прошлое. «Ничто не проходит, – думала она. – Современность – это лишь другой угол зрения». Она смотрела в сторону мастерской, но поток мыслей уже начал отгонять ее от размышлений про Мег. Лютер стал с годами ей привычным. Еще привычнее для нее его семья. Она знала, кому должна теперь позвонить. Ее большой палец скользнул по экрану мобильника.

– Хай, Рут! – сказала Тами.

– Хай, дорогая. Где я тебя застала?

– В целительном месте.

– У Дарлин?

– Да. Мы сидим на террасе и пытаемся вспомнить, в каком это было году.

– Давай я отгадаю. Давняя история?

– Сдвоенный урок! Ускоренный марш по гражданской войне и ее отражения в американской истории начала двадцатого века. Я снова детально вспомнила, что думали люди, которые давно умерли.

– Звучит, хм, зашибись.

– Прошу тебя, Рут, – вымученно сказала Тами, – не используй слова, от которых мне самой стыдно.

– Откуда мне знать, что тебе в настоящий момент стыдно?

– «Зашибись» я не говорю уже целый год.

– Я больше не буду.

– Тинейджеры не изобретают новых слов, и нам следует непоколебимо стоять на своем, – поучала Тами, как будто ей самой не исполнилось только что семнадцать лет. – Молодежный язык производит бросовые слова. Сезонная мода. Несколько понятий, которые выдержали испытание временем, ты можешь подсчитать на логарифмической линейке.

– Откуда ты знаешь, что такое логарифмическая линейка?

– Есть еще в обиходе. Речь идет об удовольствии и перемене, понимаешь? Тренировать креативность. Создавать новое. Было – и хватит. Новое. И снова долой. Пока не возникнет консенсус, уточнение, словотворчество, чтобы, например, свести недопонимание до точки...

– Остановись – или замучаешься объяснять каждое недоразумение.

– Я серьезно. Мы слишком мало думаем о выборе наших слов. Знаешь, что сказал Редьярд Киплинг? Слова – это самый мощный наркотик, какой только используют люди.

– К тому же такой дешевый.

– Как ты можешь об этом судить, госпожа Стой-стрелять-буду?

Рут засмеялась:

– Ну ладно.

– Я надеюсь, ты не почувствовала себя слишком старой.

– Для этого уж ты мне не понадобишься.

– У вас там все окей?

Она помедлила.

– Хм, да. Но у нас есть что-то вроде убийства.

– Жестко. А как дела у моего отца?

– Позвони ему сама.

– Позвоню. – Короткая пауза. – Точно позвоню.

На заднем фоне Рут могла различить неразбериху голосов. При такой превосходной погоде школьники могли толпиться на солнечной террасе у Дарлин. Ее кафе – любимое место встречи старшеклассников Лойолтона. Тами ходила в одиннадцатый класс. Еще один год – и она будет подыскивать себе колледж, что при ее оценках не должно представлять собой проблему. В настоящий момент она присматривается к Беркли или Стэнфорду и, главным образом, к идее когда-нибудь получить Нобелевскую премию по биологии.

– Послушай, – сменила тему Рут, – ты могла бы помочь нам в одном деле.

– Конечно.

– У нас есть одна улика. – Она повертела пакетик в пальцах. – По всей видимости, это флешка. Немного футуристическая, с дисплеем и некой кнопкой...

– Ключ ID.

– Хорошо, эм-м, штекер выглядит иначе, чем у тех флешек, к которым я привыкла.

– Меньше?

– Да.

– Скругленные углы?

– Точно.

– Тип С. Скоро станет новым стандартом.

– И куда это втыкать?

– В настоящее время есть один-единственный ноутбук от Apple, который предлагает такую опцию. – Самодовольный тон Тами и искусственная пауза позволяли предположить, что будет дальше. – Чисто случайно у меня есть такой прибор. Итак, если вы познакомите меня с деталями следствия, я могла бы взаимно... – Она подвесила фразу в воздухе, не завершив ее.

– Это должен решить твой папа, – сказала Рут.

– Когда вам понадобится компьютер?

– Еще сегодня.

– Хм. Как глупо. Итак, я бы приехала, но не знаю, найду ли я кого-то, кто сгоняет со мной быстро в Даунивиль, собственно, это было запланировано только на среду...

– Я приеду за тобой. – Рут раздумывала. – Твой папа меня привезет.

– А с Лютером действительно все хорошо?

С тех пор как Тами перешла в статус «взрослая», она называла своего отца по имени. Из уважения, как она говорит, чтобы не сводить его до уровня функции. И Тами могла быть очень взрослой. Видимо, она научилась этому рано, как и Лютер, хотя учебный процесс Тами протекал при гораздо более болезненных обстоятельствах. Рут знала слишком хорошо, что девочку не проведешь.

– Я надеюсь на это, – сказала она.

– Как-то ты неуверенно отвечаешь.

Умный ребенок.

– Твой отец – самый сильный человек, какого я только знаю. Не беспокойся за него и не рвись сюда, а позвони ему, окей? Я знаю, он обрадуется.

– Окей.

– Спасибо, Тами.

– Прекрати уже. Ты не должна благодарить за то, что я позвоню собственному отцу.

– Я дам знать, прежде чем мы выедем.

– Еще кое-что, – сказала Тами. – Учтите, что флешка закодирована. Ключ ID может открыть только авторизованный владелец.

Рут кусала нижнюю губу.

– С этим будут трудности.

– Почему?

– Если все действительно зависит от владелицы, ее уже нет в живых.

– Понимаю. А ее труп имеется в наличии?

– Да.

– Тогда не все так плохо.

– Не все?

– Нет. Просто прихватите ее правый большой палец.

* * *

Лютер двигает детальки пазла по синему небу в надежде, что сложится картинка. Первая деталька пазла: машина принадлежит «Нордвиску», хайтек-гиганту из Пало-Альто. После того как Марианна придала мертвой более-менее презентабельный вид, установление ее идентичности не должно стать проблемой, если она действительно работала на «Нордвиск». Деталька пазла два: она прибыла с восточной стороны, где находится территория «Нордвиска». Третья деталька: стремительный конец ее поездки говорит о недостаточном знании местности и о действии в панике, потому что вторая машина ехала за ней по пятам. В-четвертых, смерть наступила между полуночью и часом ночи. За полчаса или за час перед тем у нее состоялась разборка с применением физической силы. Это совпадает с тем временем, которое требуется водителю, чтобы проехать из Сьерра-Вэлли вблизи границы с Пламасом до места бедствия, если учесть, что они жали на газ, значит, борьба могла состояться еще на территории «Нордвиска». В-пятых, бардачок был очищен – возможно, ею самой, но тогда почему она оставила там единственный предмет, который мог бы ей пригодиться, а именно софитную лампу?

Потому что это не она рылась в бардачке. А ее преследователь. Что он искал? Нечто фрустрирующее для него. Он потерял свою добычу в ночи, он не может быть уверен, что она мертва, и пока не перепроверяет. Для этого ему пришлось бы спуститься вниз, к реке, а в кромешной темноте и в дождь это бессмысленно. И хотя на рассвете он мог бы организовать лодку, но тут уже появляются первые туристы, и поэтому он поехал назад, на восток.

Но куда именно? Назад, на тот пресловутый участок? Верно, там наверху что-то есть. Какое-то сооружение, скрытое в лесу. Карл рассказывал о нем? Лютер никогда не бывал на том лесном участке, даже самый сведущий помшерифа не может знать каждый уголок такой громадной области, как Сьерра, почти сплошь состоящей из непроходимой природы. Никогда не всплывало название «Нордвиск инкорпорейтед». Однако похоже на то, что ключ к преступлению – именно «Нордвиск».

Лютер слушает трепет звездного флага и смотрит, как горизонт со стороны океана становится молочно-мутным, как будто там вырастает могучая стена из пены. Когда позвонила Рут, чтобы доложить результаты обследования автомобиля, на свое место встали и другие детальки пазла, и теперь он был полностью уверен: кто-то обыскивал машину и стер отпечатки своих пальцев, а флешку за обивкой сиденья не заметил. Затем Рут объяснила ему проблематику ключа ID.

– И как Тами себе это представляет? – спросил он. – Мы должны отрезать большой палец этой дамы?

– Но ведь это ничего не изменило бы, – пролепетала Рут.

– Да ты в своем уме?

– Сэр, да, сэр! Нет, сэр!

– Ты когда-нибудь пробовала запустить эту штучку?

– Да откуда, размечтался? Я вот только что запустила свою стиральную машину, да и та музейной модели.

– Твоя задача только выяснить, появится ли что на дисплее.

– Она такая крошечная, что может выткнуть глаз полевой мышке. Мы вставим флешку в этот проклятый ящик типа С и посмотрим, что будет.

– Ну ладно, – сказал Лютер. – Я так и так собирался в Лойолтон.

– Зачем?

– А тебе есть до этого дело?

– Это я смогу решить, только когда буду знать.

Лютер вздохнул.

– Меня мучает совесть из-за Дарлин, и по Тами я скучаю каждый день, когда ее нет дома. Довольна?

– Пока не совсем.

– Кроме того, у «Нордвиска» в Сьерра-Вэлли есть земельный участок близ Пламаса.

– «Нордвиск»? – удивленно повторила Рут. – И где же там?

– Вот и я спрашиваю где.

– Там же сплошь только фермы и птицы. Больше птиц, чем ферм.

– Фиббс раздобыл запись в поземельной книге и план расположения. Мы осмотрим это место, попробуем открыть флешку, а если она не откроется, мы прихватим Тами вместе с компьютером, поедем к Марианне и поднесем большой палец этой...

– Неправильно. Ты поедешь к Марианне.

– Знаешь что? Твоя антипатия уже становится смешной.

– Тогда все на месте. Я так и так чувствую себя очень смешной во всем.

Лютер удержался от спонтанного замечания. Что-то в тоне Рут подсказывало ему, что происходящее не было частью их обычной перебранки.

– Моя помощь понадобится? – осторожно спросил он.

– Jim Beam^[7] может помочь. – На несколько секунд воцарилось молчание. – Ах, пустяки, забудь. Не время для этого. Ты уже знаешь, когда мы поедем в Лойолтон?

– Я буду через двадцать минут.

Он закончил разговор. Ветер трепал его рубашку и штанины. Солнце сместилось на запад, свет стал теплее и мягче. На обветренных обломках скал светился оранжево-желтый лишайник. Дикие цветочки пробивались из трещин гранита, холмы сверкали в изношенном великолепии травяного ковра, испещренном обломками; карликовые кустики, ежевика и вереск цеплялись за камни – переплетенное сообщество живучести. Каждый цепляется за то, что находит.

Ему надо было спросить Рут, не поедет ли она с ним после работы поужинать в салун «Резиденция св. Чарльза». Помимо того что он беспокоился за благополучие Рут, ее проблемы могли бы заслонить собой его собственные. Он пошел назад, на обзорную платформу, но остановился на полпути и глянул вниз на тропу, усеянную камнями, которая вилась среди последних пятен снега через долину и на противолежащий склон светящейся линией, пока ее внезапно не поглощали ели. Между спинами гор взгляд падал вниз, скользил по Гудиер-Бару, чтобы потом снова вспорхнуть вверх, на отдаленные горы к югу от Северной Юбы. По мере удаления вездесущий лес казался Лютеру изрубцованной шкурой организма, который простирался за пределы постижимого, некоего гигантского зверя, чье дыхание, казалось, исходило прямо из недр земли и исчезало за пределами человеческого ощущения времени. Он не мог сказать, происходит ли эта картина целиком из его фантазии, поскольку Рут ему недавно призналась, что видит в наслоениях Сьерра-Бьюттса коматозных динозавров, но какую роль это может играть, это просто похоже и красиво.

По дороге назад он набрал номер автобазы «Нордвиска». Сотрудница проверила номер и подтвердила, что речь идет об их фирменном транспортном средстве.

– А сколько у вас таких крутых «мерседесов» G-класса в Сьерра-Вэлли? – спросил Лютер.

Она ответила не сразу.

– Шесть.

– И каждый выезд документируется?

– Разумеется. Если вы мне скажете, что именно произошло, я смогу...

– Тогда мне потребуются данные по движению всех ваших транспортных средств за последние сутки, – перебил ее Лютер и дал ей имейл-адрес отдела шерифа. – Время выезда, цель, водитель. Аварийная машина находится на криминально-техническом обследовании в Сьерра-сити, мы дадим вам знать, когда вы сможете забрать машину.

– Кто-нибудь пострадал?

Он дал ей описание мертвой.

– О, это... мне очень жаль. – Кажется, ответ ее затруднил. – У нас в системе сотни сотрудников, имеющих доступ к машинам. Мало кого из них я знаю лично.

– Вы же разрабатываете программы для автомобилей без водителя, верно?

– Для пилотируемых машин, – поправила она. – Среди прочего.

– Автомобиль, который мы обнаружили въехавшим в дерево, не показался мне таким уж пилотируемым.

– Большинство наших машин электроприводные и автономные.

– И в Сьерре тоже?

– Конечно. – Она помялась. – То есть частично у нас в эксплуатации есть специальные машины.

– И почему?

– Особые требования.

– Если вы имеете в виду особенности местности, то хватило бы и обыкновенных внедорожников.

– «Мерседес» производит обычные внедорожники.

– Но не в исполнении «звездный крейсер „Галактика“».

– Это... – Ему было слышно, как слова застревали у нее в горле. – Мне очень жаль, сэр. Мне действительно очень жаль. Я не уполномочена разговаривать о Сьерре.

– А я уполномочен. Я тут шериф.

– Понадобится время, чтобы найти в системе женщину, подходящую под ваше описание.

– Как я это вижу, ваша система должна по одному нажатию кнопки выплюнуть данные выезда соответствующей машины, и вы бы очень быстро узнали, кто выезжал на ней в последний раз.

Учащенное дыхание перегрузки доносилось до его уха.

– Это... итак... – Прошло несколько секунд. – Боюсь, что по последней ночи нет данных.

«Я так и думал».

– Тем не менее пришлите то, что есть, мне на работу. И дайте мне, пожалуйста, номер вашего отдела кадров. Причем кого-нибудь уполномоченного.

Женщина по имени Кэти Риман, с которой он говорил после этого, действительно оказалась другого калибра.

– Как, вы сказали, ваше имя?

– Помшерифа Лютер Опоку, департамент шерифа округа Сьерра.

– Где я могу это перепроверить?

– На нашем сайте. Я там обозначен, с портретом.

– Но вы можете быть кем угодно.

– Верно. Лучший способ это выяснить – приедете за триста миль на северо-восток, если я вас вызову в качестве свидетеля. Хотите сидеть у меня в отделе уже завтра утром? Кофе у нас превосходный.

– Умерьте пыл. Ваши полномочия не распространяются на Пало-Альто.

– Да, но эти полномочия есть у наших друзей в тамошнем департаменте. Поверьте мне, я быстрее наколдую заявку на служебную помощь, чем вы закажете билет на Сакраменто. А оттуда еще час езды на машине.

– Вы же понимаете, что я не могу просто так раздавать закрытую информацию. – Ее тон стал мягче. Можно было даже сказать, она пожертвовала пешку. – Вы даже не представляете себе, чего только люди не делают, чтобы получить доступ к нашим данным.

– Тогда просто позвоните в отдел шерифа в Даунивиле, – сказал Лютер, тоже беря примирительный тон. – Они вас свяжут со мной, и вы получите ваше доказательство.

«Моя пешка», – подумал он.

– Я думаю, мы обойдемся без этого, помшерифа, – милостиво сказала она. – Вы говорили об умершей персоне?

– Которая, возможно, работала у вас. В Сьерре.

– Это не так-то просто отделить. Все сотрудники зарегистрированы в Пало-Альто.

– А нет представителя в Сьерра-Вэлли?

– Не напрямую.

– К этому мы еще вернемся. – Он еще раз описал мертвую, не скупясь на детали. С тем эффектом, что Кэти Риман совсем раскрылась.

– Как это ужасно, – сказала она, и это звучало совершенно непрофессионально взволнованно.

– У вас есть предположение, кто эта женщина? – спросил Лютер.

– Возможно. Я надеюсь, что ошибаюсь.

Лютер ждал.

– Послушайте, помшерифа Опоку, – сказала она, глубоко вздохнув, – я не хочу разбрасываться именами, пока не смогу удостовериться полностью.

– Это нормально. Мы пошлем вам ее фотоснимки.

Он записал себе ее имейл, связался по рации с Даунивилем и попросил Кимми отсканировать фотографии и послать Кэти Риман.

– Мне незачем их сканировать, – сказала Кимми, и он так и увидел ее ямочки, маленькие руны радости, что она эти снимки, да, действительно не должна сканировать.

– Нет?

– Нет.

– Для этого наверняка есть какая-то причина.

– Марианна их отправила в цифровом виде. Ох, Лютер, мы получили запрос из-за дополнительного патрулирования. С кемпинговых площадок наверху у Бьюттса: там шарятся какие-то подлые типы и крадут одежду. Две женщины не могут выйти из воды: когда они купались в Золотом озере, кто-то у них все украл, даже трусики! – Кимми понизила голос. – Итак, они купались голые, за такое мы должны бы их наказать, но в данном случае придется закрыть на это глаза, только теперь другая проблема: Такер испортил себе желудок...

– При эксгумации кошки?

Кимми засмеялась:

– Он был хорош, Лютер, а Карл позвонил и сказал, что на целую неделю возьмет себе больничный. – Она откашлялась. – И это уже не так весело.

– Этот вопрос мы урегулируем позже, Кимми.

– Но я должна туда все же кого-то отправить.

– Мы найдем решение.

– Потому что Пит же патрулирует в Келпайне, а у Робби три дня подряд ночная смена, у Рут даже еще больше, а Джейми на дне рождения у брата в Рено...

– Я знаю.

– Или мне им сказать, пусть сами ищут свои шмотки?

– Нет, мы позаботимся об этом. Мы что-нибудь сделаем, Кимми. Что-нибудь.

Кимми не сдавалась:

– И что именно?

«Ну, что... – вертелось у Лютера на языке. – Мы наймем еще кого-нибудь, мы же купаемся в государственных дотациях, подумай только, до вечера мы сидим тут, четверо помощников в свежеотглаженных униформах, и не знаем, куда деваться с вашим гребаным адреналином».

– Скажи им, я приеду к семи и посмотрю.

– О, круто! Супер, супер. – Кимми, которая терпеть не может передавать плохие новости. – Где ты сейчас вообще, Лютер?

– Недалеко от автострады. Через десять минут буду в конторе. Мы там встретимся с Рут и поедем в Лойолтон. Я увижу тебя?

– Нет, я уже к тому времени уйду. Но Дон здесь и возьмет на себя.

– Окей.

– Действительно окей? – осторожно переспрашивает она.

– Конечно. Спасибо, что ты задержалась подольше.

– Потому что Вилли захотел, чтобы мы пожарили на гриле. Раз погода такая хорошая. И мне надо еще купить колбаски и бургеры, и для салата у меня еще ничего нет...

– Тогда беги, Кимми. Удачи вам обоим.

Он вздохнул. Его жизнь – сплошное упражнение в одобрении. То ли дело представлять собой государственную власть в объединенном фронте против зла, однако правда такова, что на реке Юбе нет никакого государства, только границы с Невадой и соседними округами. Никто в Вашингтоне ни хрена не беспокоится о Сьерре. Они тут девять с половиной против тех, кому нравится совершать преступления против ближнего, продавать наркотики, врать, воровать, грозить, ранить, убивать или красть нижнее белье, и, в то время как их в департаменте никак не становится больше, другая сторона являет собой полную противоположность.

Когда он въезжает в центр города, ему звонит Тами, чтобы спросить его, когда они будут в Лойолтоне.

– Через час, Там.

– Отлично. Ноутбук у меня с собой, встретимся у бабушки. И не зови меня Там.

– Извини.

– У тебя все в порядке?

– Все в лучшем виде.

– Правда, Лютер? – Ага. По имени. – У тебя все окей?

– Лапочка, твоя бабушка по случайности приходится мне мамой, то есть мать у меня уже есть, спасибо за заботу.

– О господи! – взрывается Тами. – Вот как раз поэтому мне редко приходит в голову тебе позвонить и спросить, как у тебя дела. Всякий раз получаю эти дурацкие отповеди.

Лютер паркуется у отделения. Рут стоит, скрестив на груди руки, откинувшись на радиатор своей патрульной машины, и коротко вскидывает руку в приветствии. Ее рыжеватые локоны сияют, как будто накопили в себе запас солнечного света. Темные очки Ray Ban отгораживают ее взгляд.

– У меня правда все в порядке, сокровище мое, – заверяет Лютер.

– Рут говорит, у вас там убийство, – не унимается Тами.

– Что-то вроде того.

– Что значит «что-то вроде убийства»?

– После тебе объясню.

– Надеюсь. Иначе мое гнездо типа С в компьютере непременно заклинит.

Лютер закатывает глаза. Рут подходит, снимает темные очки и смотрит на него сбоку:

– Все в порядке?

– Ну вот только ты еще не начинай, – рычит он.

– Окей, окей.

– Скажи-ка, ты что-нибудь рассказывала Тами про меня?

– Только то, что ты самый сильный человек из всех, кого я знаю.

– Да, – Лютер вздыхает и выезжает назад на дорогу, – вот этого я и боялся.

* * *

Тами может вспомнить время до того и, конечно, время после того, но не сам день. Иногда она представляет себе, что зияет некая дыра, наполненная туманом пропасть. Но «прежде» и «после» сливаются воедино, разве что вдруг все становится другим – и это, собственно, еще гораздо призрачней, чем заглянуть в черную дыру амнезии. Наверняка бесшовный вариант имеет свои преимущества, если бы при этом не оставалось ощущения, сбивающего с толку и высмеивающего всех участников, что никакой катастрофы вообще не было.

Перед этим было состояние порядка, определяющим признаком которого была высокая мера присущего ему беспорядка, как если бы, например, кто-то написал большое слово «да» из множества маленьких «нет». За сердечностью следуют спор, неопределенность и страх, заверения и угрозы, распад и еще бо́льшая искренность. При этом в центре урагана стояла Тами, поскольку каждый из окружающих старался держать ее подальше от семейных турбуленций, которые как раз она вообще и вызвала своим существованием. В игру вступила Дарлин, чья бабушкинская забота действовала как поле тяготения, которое физика домашних ссор хотя бы иногда выводит из действия. Тами между тем проводила в Лойолтоне недели, и это ничего не меняло в том, что Сакраменто, где она родилась и выросла, она воспринимала как свой дом. Она знала, частью кого и чего является.

Когда она стала достаточно взрослой, чтобы понять, что буря разыгрывается всегда заново, то есть достаточно взрослой, чтобы разглядеть свое невольное действие на это – например, сама она никогда не выдвигала требование, чтобы ее отец больше не подвергал свою жизнь острой опасности, а предоставляла это заботам матери, – она взвешивала опции: быть раскольницей или примирительницей. Роль раскольницы предполагала быть на одной стороне, чтобы вину приписывать другой, втайне усматривая эту вину за собой, потому что без нее не было бы и самой неприятности. Запутанно и саморазрушительно. В качестве же примирительницы попадаешь в домашний дефицит, никого не делаешь своим врагом – наоборот, считаешься умным и понимающим, заслуживаешь моральный кредит. Поскольку Тами любила мать и отца одинаково, выбор давался ей нетрудно. Никто из двоих ее не предавал, так что она приняла то, что семья переехала в сонный Даунивиль, и – после того как и это не спасло брак – перебралась с матерью назад в Сакраменто, тогда как Лютер остался в Сьерре, где Тами могла его навещать, когда хотела. И это было нормально. Пусть ее родители и были разведены, но любовь обоих давала ей защищенность, а она давала утешение обоим по мере сил. Мир был в порядке, по крайней мере, до ее одиннадцатого года жизни. После этого порядок пропал.

* * *

– Тем не менее она стала нормальным подростком, – сказала Рут. – Только таким, который задумывается.

– Так и должно быть, – ответил Лютер. – Но обо мне меньше.

– Почему о тебе меньше?

– Потому что это моя задача – быть тут для нее, а не наоборот.

– Глупости. – Рут действительно казалась рассерженной. – Я едва могу поверить своим ушам. Ты говоришь такие примитивные вещи.

Лютер молчал. Он был бы рад, если бы Рут направляла свою неудовлетворенность на что-нибудь другое, а не на него. И ему было бы гораздо спокойнее, не будь она не так однозначно права.

– Ей уже семнадцать, – обессиленно сказал он. – Ей нужна опора.

– Вы годами давали друг другу опору. Ты никогда от нее не отгораживался – и теперь ты вдруг будешь мне внушать, что бедняжку не надо грузить?

– Да чем же грузить?

– Ах, перестань! Что плохого в том, что она присмотрит за своим отцом?

– Честно говоря, я не знаю, о чем ты вообще говоришь.

– Это ты-то не знаешь, о чем я говорю? – Рут издала фыркающий смешок. – Может, годы назад тебе следовало бы держать язык за зубами, когда ты грузил меня историей своей жизни.

– А ты грузила меня своей.

– Но Тами всего лишь хочет знать, как ты себя чувствуешь.

– После того, как ты ей сказала, что я самый сильный человек на свете. Это приблизительно то же, что сказать: у папы есть проблема.

– А у тебя есть проблема?

– А у тебя?

Лес заметно поредел. Вот уже добрых двадцать минут автострада вела их на восток – высокими подъемами и затяжными прямыми, в окружении сосен и елей, между которыми высились пагоды калифорнийского лавра, красного дуба и растрепанных черных дубов. В местности вокруг Базета, где русло Северной Юбы внезапно сворачивает на север, они следовали сужающемуся зигзагу дороги в сторону перевала, оставляя позади изрезанный, пронизанный лиловой тенью массив Бьюттса. Теперь взгляду открылся Сьерра-Вэлли, который некогда был огромным озером, пока осадок не заполнил его и не создал цветущий речной и пойменный ландшафт. На востоке к нему примыкали холмы, изборожденные болотами. Там, на последних наружных постах перед границей с Невадой, и находился Лойолтон.

Лютер загнал машину в углубление и остановился, не заглушая мотор.

– Что такое, Рут?

– А что такое? – Ее тон потерял остроту, голос звучал устало и как-то растерянно. – Я видела тебя сегодня утром, Лютер. Тебе было больно. Мертвая женщина. Я знаю, это все далекое прошлое и это исключительно твое дело, но, по моему опыту, это прошлое похоже на подводное землетрясение, которое рассылает волны через большие промежутки. Со временем они теряют амплитуду, но приходят. Приходят снова и снова. Я именно это имела в виду, когда говорила Тами, что ты самый сильный человек, какого я знаю, но ты, черт бы тебя побрал, еще и самый одинокий.

Лютер задумался над ее словами. Потом заглушил мотор.

– Я хочу, чтобы у Тами зажили шрамы, Рут. Чтобы она никогда никоим образом не чувствовала себя ответственной.

– За что же ей чувствовать себя ответственной?

– Плохо ты знаешь подростков.

Рут скривилась:

– Хорошо, я знаю подростков плохо, я же никогда не была подростком.

– Я не это имел...

– Только ты ее недооцениваешь, если думаешь, что она не видит тебя насквозь каждую секунду.

Лютер надул щеки, потер двумя пальцами переносицу.

– Я просто думаю, она должна знать, что со временем будет лучше.

– И будет. Только не потому, что ты так делаешь.

Он молчал.

– Послушай, Лютер, – она подалась вперед, – ты доказал свою силу, каждый день продираясь сквозь трудные времена, но ей не нужен Железный Человек в качестве отца. Ты не понимаешь? Окажи ей уважение, дай ей принять в этом участие. Чтобы она не чувствовала себя погано, если проявит слабость у тебя на глазах. Иначе именно она будет одинокой. – Рут сделала паузу. – О господи, почему я вообще должна тебе это объяснять? Я тут говорю тебе какие-то прописные истины одну за другой.

– Ну и продолжай.

– Не хочу больше.

Он положил ладони на руль и на какое-то время закаменел.

– Ладно, ты права. До меня дошло.

– Ну наконец-то. – Рут откинулась на спинку сиденья. – Ты поймал волну. Я знала.

– Да, и волна большая. И как всякая волна, она приходит и уходит. Ты права, я это принимаю, но Тами не должна подхватывать каждую волну, пока я прочно стою на доске.

– «Прочно». – Она подняла брови.

– Да, а что, относительно прочно.

Море ее веснушек пришло в движение. От уголков глаз разбежались морщинки смеха.

– Но я был бы рад, если бы мы сегодня вечером пошли вместе поужинать в «Резиденцию святого Чарльза», – сказал он. – Как ты на это смотришь?

– Я умираю от голода!

– Хорошо! Я тебя приглашаю. Тебя и Jim Beam.

Рут посмотрела на него, и на долю секунды Лютер уловил в ее глазах вспышку, которая ему не понравилась. Наверное, просто блик. Солнце.

* * *

Ярое око небес, молочно-белое за дымкой. Влажная тяжелая жара.

В августе 2010 года над Монро, штат Теннесси, колыхался такой колокол праисторического климата, в котором можно было бы высиживать яйца динозавров, а всякая мысль и действие замедлялись до полной стагнации, тогда как все отсталое зарождалось, привнося в воздух свои испарения, зловоние порчи, мерзости и грубого насилия.

И алчность размножалась в этой жаре. Алчность, которая выступала на свет как пот.

В один из этих дней у Рут уже при первом утреннем шаге за дверь возникло чувство, что она вошла в стоячий фронт горячей воды, в которой по непонятным причинам хотя и можно было дышать, но больше ничего нельзя было делать. Практически каждый боролся с нарастающим давлением на грудь, которое ворочалось перед сдерживанием, перед жгучим требованием и неудержимой тоской. Словно противодействие, из церкви доносилось пение – и глохло в духоте, которая не ослабевала даже ночью, когда грозовые громады нависали прямо над Аппалачами, желтовато пульсируя, но не проливая ни единой капли дождя.

Вентиляторы в отделении шерифа перемешивали горячий воздух, словно суп. Рут дежурила одна.

Три дня назад она по делам расследования ездила к дому Уилларда Бендьекера, в котором помшерифа жил со своей женой Алисией. Домик был красивый, по-южно американски окруженный верандой, хоть сейчас снимай его в экранизации романа Джона Гришэма в качестве образца буржуазного благосостояния. Наступающий вечер вибрировал от пения тысяч цикад, пялившихся в сумерки. Этот непрерывный треск, который туристы находили романтичным, пока он не начинал сводить их с ума. Рут, дружившая с Бендьекерами, хотела, собственно, вручить Уилларду один акт, но тот был на рыбалке. «В такую жару, – сказала Алисия, – рыбам можно позавидовать: хоть с крючком в губе, лишь бы в воде», – и принесла два огромных стакана чая со льдом.

Два часа спустя, когда чай со льдом уступил место элю со льдом, который, казалось, рос в холодильнике Алисии, как в огороде, Рут уже имела представление о причине бездетности Бендьекеров.

Спустя еще один час, с водкой Ole Smoky Moonshine в стакане и уже без способности ясно мыслить, она знала, что Уиллард регулярно поколачивает свою жену, а также почему он ее поколачивает, точнее, почему считает, что ее следует поколачивать.

По мере подливания виски она узнала, что связывает ее с Алисией.

После новой добавки вращающееся в ней чертово колесо спросило, как теперь быть со всем этим.

«Не „быть“, – подумала она на третьей мертвой петле, – а „как я хочу с этим поступить“!» На что не так просто было ответить, потому что она жила самоотверженно трезво, если не считать пары пугливых опытов в старших классах и одного-единственного тайного романа в студенчестве. Для этого были основания: одинокая женщина на службе в полиции, к тому же с внешностью Рут Ундервуд – достаточно женственной, чтобы коллеги интересовались ее личной жизнью в намерении обогатить ее, но и смущенно держались на дистанции, потому что угловатое, жилистое тело и жесткость ее черт все-таки слишком выпадали из привычных рамок и к тому же не посылали ободряющих сигналов, – хотя каждый и ожидал от нее всякой мыслимой обиды, но самое естественное никому не приходило в голову.

Цикады наполняли вечер своим гипнотическим пением. Над Аппалачами гремел театральный гром.

Уиллард позвонил и доложил, что он с друзьями продолжит рыбалку в салуне, так что пусть Алисия ложится спать одна.

Что она и сделала.

* * *

Солнечный блик исчез из ее глаз, будто она его сморгнула, и Лютер терпеливо ждал.

– Что? – спросила Рут.

Он пожал плечами:

– Ничего.

– Да не бойся меня. – Она забилась поглубже в свое сиденье. – Мне вообще нравится Мег Дэнс.

– И что на это говорит Мег?

– Она говорит: «Турбонагнетатель, крутящий момент, впрыскивание во впускной коллектор». Мег говорит только о машинах.

– А ты расскажи ей про Лупе Вальдес, дочь мигранта: полевые работы, колледж, университет, специалист по уголовному праву и криминалистике. С 2005 года в ее руках департамент шерифа округа Даллас, и она привнесла новый облик в подчиненную ей организацию, погрязшую в коррупции. В традиционном понимании ценностей славных техасских парней она объединяет в себе чуму, холеру и чесотку с заразным кашлем: женщина, испанских корней, демократка.

Всеми почитаема и любима.

– Классный пример, – сказала Рут. – Если ты знаешь сходную биографию хозяйки автомастерской из северокалифорнийской провинции, мне было бы интересно послушать. – Она надела свои черные очки, что, как известно, надо было понимать как окончание разговора. – Давай-ка посмотрим эту флешку типа С. На всякий случай зажму большой палец.

– Что-что зажмешь? – раздраженно спросил Лютер.

– Езжай давай. Это была шутка.

По дороге на Сьерравиль Лютер получил, наконец, давно ожидаемый звонок из «Нордвиска».

Долина сияла в свете послеполуденного солнца. Эту долину, состоящую сплошь из лугов и пастбищ, можно было представить в виде озера, гладкого и резко отграниченного от лесистой береговой линии гор. Автострада «Золотая цепь» пересекала южную бухту ареала, окруженная телеграфными столбами, похожими на церковные кресты, и милями тянулись проволочные ограждения пастбищ. Коровы с пустыми белыми мордами и розовыми ноздрями смотрели вслед патрульной машине, фермы и амбары жались к земле под осинами. Он вставил мобильник в держатель на средней консоли и включил громкую связь.

– Помшерифа? – надменный альт Кэти Риман. – Соединяю вас с Хьюго ван Дэйком. Минуточку.

Петля ожидания. Рут нахмурила брови:

– Ван Дэйк?

– СЕО, генеральный директор. – Лютер вызвал в памяти бумаги Фиббса. – Погоди, как там было? Нордвиск передал управление концерном ван Дэйку и полностью перестроился на развитие производства. Несколько лет назад. Ван Дэйк вывел лавочку на биржу, теперь они готовят обратную замену. «Нордвиск» снова становится полностью автоматизированным офисом, ван Дэйк уходит, я думаю, в совет правления...

– Шериф Опоку? – прозвучало в громкоговорителе.

– На связи.

– Это Хьюго ван Дэйк. Извините, что я заставил вас ждать ответа. – Голос оказался превосходно модулированным и настолько лишенным всякого диалектного акцента, что создавалось впечатление, будто слушаешь киноактера.

– Это ничего. Спасибо, что нашли время позвонить.

– Ну еще бы. Кэти боится, что между вами могли возникнуть какие-то недоразумения. Я надеюсь, она вас ничем не задела.

– Ни в малейшей степени.

– Само собой разумеется, мы и здесь уважаем ваш авторитет. И если у вас сложилось обратное впечатление...

– Мисс Риман держалась вполне корректно, мистер ван Дэйк. Фотоснимки до вас дошли?

– Они лежат передо мной.

– И вы могли бы идентифицировать женщину?

– Да. Поэтому я и звоню сам. Покойная была ближайшей и важной сотрудницей нашего предприятия. – Лютеру показалось, что в жемчужно-ровной последовательности слов был крохотный слом, короткая запинка после «покойной», как будто ван Дэйку тяжело было смириться с тем, что он больше не увидит свою сотрудницу живой. – Ее имя Пилар Гузман.

Возникла секундная тишина. Как всякий раз, когда безымянный труп снова превращается в человека, обладавшего личностью и жизнью. Возвращается нечто вроде достоинства личности, она больше не объект на столе для вскрытия.

– Какую работу у вас выполняла мисс Гузман, мистер ван Дэйк?

– Она была руководительницей проекта.

– В Сьерре?

– Среди прочего.

– Не могли бы вы мне объяснить, что там произошло прошлой ночью?

– Нет, шериф. Не могу.

– М-да, что бы то ни было, в качестве прямого или непрямого следствия она устроила несчастный случай и упала в пропасть.

– Ужасно. Мы стараемся реконструировать события.

– Мисс Гузман, значит, была в Сьерре неофициально?

– Иначе бы я знал.

Они проехали Сьерравиль, это было делом одной минуты. Местечко объединяло две сотни жителей, и выдающейся особенностью был единственный светофор на всю округу, он загорался красным и был необходим приблизительно как полосы «зебры» в Антарктиде.

– Мне не хочется это говорить, мистер ван Дэйк, но нельзя исключить, что ваша сотрудница стала жертвой преступления.

Возникла пауза.

– Кто же мог иметь что-то против Пилар?

– Это вопрос скорее к вам. Мне необходимо ее личное дело. Имена и адреса ее близких и коллег. И еще бы я хотел знать, что такого делает «Нордвиск» в моем округе и что именно было там задачей мисс Гузман.

– Мы всеми силами окажем вам помощь.

– Как мне попасть на вашу территорию?

– На какую? Пало-Альто или Сьерра?

– Сьерра.

– В настоящий момент никак. Там сейчас только охрана.

– Прежде всего там доказательный материал, сохранность которого я должен обеспечить.

Ван Дэйк помедлил.

– Я не могу допустить вас ходить без должного сопровождения по территории высокосложных исследовательских сооружений, шериф, как бы мне ни хотелось раскрыть обстоятельства ужасной гибели Пилар. Вы там, на ферме, не сориентируетесь, и наша служба безопасности обладает там известной верховной властью. Разве что у вас есть прокурорский ордер на обыск.

– Я могу его добиться, – сказал Лютер. – Но, честно говоря, мне была бы симпатичнее кооперация с вами.

– Абсолютно! – заверил ван Дэйк. – Давайте договоримся прямо на завтрашнее утро – или нет, погодите... Оставайтесь на линии, я попытаюсь ускорить дело. – Его голос сменился сферической музыкой.

Рут и Лютер переглянулись.

– Он назвал это «фермой»?

– Похоже, так они называют свой исследовательский комплекс.

– «Верховная власть», – фыркнула Рут. – Я думала, мне примерещилось!

Лютер почесал висок.

– Он прав, мы не можем так просто туда заявиться. Кто знает, как велик этот комплекс. Может, всего департамента не хватит, чтобы обыскать только мужские туалеты. Это значит, мы должны затребовать команду спецназа из Сакраменто, а при нынешнем положении дел с предоставлением доказательств я как-то не вижу прокурорский ордер лежащим у меня на столе. Поэтому...

Убаюкивающий поток атмосферного саундтрека истончился, и ван Дэйк снова был на проводе.

– Послушайте, шериф, я могу вылететь из Пало-Альто через час. В Сьерре я буду на вертолете между шестью и половиной седьмого, как вы смотрите на это?

– Это было бы великолепно, – сказал Лютер.

– Я проведу вас по комплексу и гарантирую, что вы там получите ответы на ваши вопросы.

– Где мы встретимся?

– Ферма находится в четырех с половиной милях к северо-востоку от Келпайна. Поезжайте вверх по Келпайн-роуд, на Т-образном перекрестке сверните налево и проезжайте еще одну милю по Уэстсайд-роуд до поворота на Форест-роуд.

– Но эта дорога ведет к сельскохозяйственному предприятию, – сказала Рут. – Это и есть та ферма, о которой мы говорим?

– Нет.

«Меня бы тоже удивило, – подумал Лютер. – Тогда бы там был старый Херб, лесоруб по семейной традиции, а с недавнего времени предприниматель-программист. Херб, у которого нет даже мобильника».

– Ждите меня на повороте, – сказал ван Дэйк, – я вас там подхвачу. Когда вы сможете там быть?

– В семь?

– Превосходно. – Он дал Лютеру номер своего мобильника и положил трубку.

Сразу же по завершении разговора позвонил Робби Макарро, чтобы сообщить: поступило заключение экспертизы из Сакраменто, что все пробы волокон и ткани в «мерседесе» принадлежали мертвой. Шоссе повернуло и теперь вело мимо покосившегося сарая из девятнадцатого века, он находился в конце грунтовой подъездной дороги, как остаток декорации для киносъемок. Задворки в этой части Вэлли были пронизаны переплетенным лабиринтом водопроводных труб и тихими маленькими озерами, окруженными камышом и отражающими небо. В болоте жили журавли, серые цапли и дикие утки нескольких видов, а еще водилась форель – больше, чем где бы то ни было еще в Калифорнии. На пешей прогулке можно было наткнуться здесь на беспорядочно раскиданные обломки скал, на заросли колючих кустарников и колонии высокомерно расхаживающих диких гусей. Местность, полная впечатлений; вот только модерновых исследовательских сооружений нигде не было видно.

Рут залюбовалась канюком, который завис над полем как пригвожденный.

– Но одно, по крайней мере, примечательно. Смерть Пилар Гузман занимает лично генерального директора. Тогда, значит, она была ярким светилом.

Перед ними появилась табличка с названием Лойолтона.

– Может, светила чуточку ярче, чем надо, – сказал Лютер.

– Красиво сказано. И на что она светила?

– Не знаю. На что-то такое, чему лучше было оставаться в темноте.

* * *

В то время как Даунивиль со своими салунами и домами золотоискателей позволял проявиться Дикому Западу, Лойолтон излучал всю ухоженную сонливость сельской области – от отсутствия архитектурного апогея до расположения улиц. Практически непредставимо, что эта община в восемьсот душ была когда-то вторым по величине городом Калифорнии, одним из самых развитых сельскохозяйственных регионов федеративного государства и эльдорадо для лесоторговцев. Теперь здесь выращивали детей, обменивались кухонными рецептами с соседями, а субботние блошиные рынки представляли собой общественную жизнь, как где-нибудь в другом месте рок-концерты. Была хорошая средняя школа, исторический музей, а для неисправимых романтиков салун «Голден Вест» с отелем и рестораном, с баром и двустворчатой дверью, которая открывалась в обе стороны, хотя там все же чувствуешь себя скорее в сериале Cheers, чем в фильме с Джоном Уэйном. Станция Уайт Сьерра набирает очки деликатесными сэндвичами, «Рондас Лиль Фрости» – мороженым, а «Вэлли Кафе Дарлин» – домашним вишневым пирогом, который исписанная от руки рекламная доска аттестует как «Лучше, чем в Твин-Пикс!» – с непоколебимой достоверностью с тех пор, как Кайл Маклахлен годы назад заглянул сюда для съемочных работ, а Дарлин упросила его сфотографироваться с ней; он поднял вверх большой палец, и это могло означать все, что угодно. Мать Лютера знала толк в бизнесе.

Подъезжая, они увидели Тами, сидящую на террасе у Дарлин, вытянув перед собой длинные ноги и явно находясь в другом мире; ее уши прикрывали объемные беспроводные наушники в хромоптике, придавая ей наивно-дерзкий вид астронавтки из «Эры Барбареллы». Губы ее двигались в такт неслышимым строчкам текста, взгляд устремлен в неопознаваемую точку, о которой можно с уверенностью сказать лишь то, что она находится не в Лойолтоне. Вопреки всякой рассеянности, ее пальцы на клавиатуре ноутбука, балансирующего у нее на коленях, вели собственную проворную жизнь.

Лютер припарковался напротив почти пустой террасы. Воинство школьников рассеялось и приступило к домашним заданиям, чтобы позднее быть готовыми к поездке в Неваду. Все блестело и сверкало. Дарлин каждый год обновляла сиреневую краску дома, построенного из кедровой древесины, а оконные рамы, опорные колонны и перила веранды сияли белизной такой свежести, будто выпавший ночью снег. Не найдешь ни одного засохшего цветка в подвесных чашах над столиками бистро и над плетеными софами у входной двери, над которой жирными золотыми буквами по дубу значится: «Вэлли Кафе Дарлин». Со времени основания кафе ни одна муха не оставила своих следов на стеклах дольше, чем до захода солнца.

– Вы что, тащили машину на себе? – воскликнула Тами им навстречу, когда они пересекли улицу, и сняла свои наушники.

– Как это понимать?

– Но вы приехали так поздно!

– Мы живем в Сьерре, если ты этого еще не усвоила, – сказал Лютер. – Горная дорога, повороты...

– Ага, а мне нужно только полчаса отсюда до Даунивиля.

Высказывание, которое навело его на мрачные выводы о привычках вождения ее одноклассников. Он обнял дочь, и она этому не противилась. Явно не держала обиды на их недавнюю ссору.

– Как ты тут, сокровище мое?

– Было бы еще лучше, если бы я сделала свой реферат.

– И чем они терзают тебя на сей раз?

Тами улыбается. Понимание ее радует.

– Систематика хищных птиц Северной Америки. Но это не так страшно. Вчера мы были в луговине Джексона и видели краснохвостых канюков и белоголовых орлов. О боже! – Она проглотила кусочек шоколадного пирожного со взбитыми сливками. – Это было круто! Пара орлов. Просто громадные.

Рут оперлась на перила, устремив заинтересованный взгляд на сократившееся лакомство Тами.

– Скажи-ка, а ты разве не веганка?

– Я?

– А кто же еще?

Тами скривила губы:

– Обойдусь без этих чудаков. Я не ем животных. А яйца, сыр, сметана – это окей.

– В прошлый месяц ты твердила кое-что другое.

– Эй, Стой-стрелять-буду, это что, допрос?

– Стой, стрелять буду? – непонимающе повторил Лютер.

– Это наше, девичье, – сказала Рут.

– Ясное дело, она была веганка! – Из дома вышла Дарлин Опоку, неся два капучино. – Еще месяц тому назад! И даже проповеди читала, что Господь наш Иисус Христос был против этого.

– И что? – Тами преувеличенно закатила глаза.

– Она у нас гибкая, – съязвила Рут.

– Да, податливая, как пластилин.

– Тинейджеры – они такие, – удовлетворенно сказала Тами и доела остаток своего пирожного. – Сколько мне еще вам это объяснять?

– Ну я-то свои уроки выучила, – сказала Рут, погружая верхнюю губу в молочную пену.

Дарлин присела к ним за стол. Она – тонколодыжная дева, ветхозаветная Юдит, ей даже вблизи не дашь ее семьдесят один год. Раз в две недели она идет в местную парикмахерскую и красит волосы в смоляной черный цвет.

– Может, хотите что-нибудь съесть?

– Спасибо. – Лютер отрицательно помотал головой. – Мы ненадолго заехали.

– Как дела в вашем департаменте?

– Идут.

– Тами говорит, у вас там произошло убийство?

– Что-то вроде убийства, – поправила Тами. – А это большая разница.

– Кого-то из местных?

– Из Пало-Альто, – сказала Рут.

– Ужасно. Что только не делают люди друг другу. – Дарлин покачала головой, а во взгляде уже светилась новая тема. – Послушай-ка, Лютер, тут Лиза Вагнер сегодня приходила, спрашивала, не сможешь ли ты на следующей неделе в «Ротари-клубе» сказать пару слов о предстоящем баскетбольном турнире. Я ей...

– Стоп! – Лютер поднял обе ладони. – Почему это Лиза Вагнер прикрывается тобой?

– Потому что это работает?

– И что я должен тут рассказать? Объяснить, что такое баскетбол?

Вот уже девять лет Лютер тренировал девичью команду Лойолтонской средней школы. Вскоре должны были состояться соревнования, в которых примут участие команды из всей Сьерры, – благотворительный турнир, сборы от которого должны пойти на ремонт театра «Юба». Или нет – все зависит от Ротари, президентши Лойолтона, которая ссылается на нехватки в собственном городе и предпочла бы вложить деньги в расширение школьной библиотеки.

– Пообещай ей деньги, тогда больше ничего не придется говорить, – сухо подвела итог Дарлин.

– Ма, я не могу на это повлиять.

– Да я знаю.

– И что?

Дарлин растопырила пальцы:

– Если хочешь получить совет от старой матери: ты мог бы обойти эту проблему.

– Как? – недоверчиво спросил Лютер, съежившись в тени монструозности материнского предложения.

– Пригласи ее пообедать, – прочирикала Дарлин. – Я думаю...

– Ни в коем случае!

– ...это то, чего она хочет на самом деле.

– Но я не хочу.

– А я нахожу эту Лизу достаточно милой.

– Для ее возраста просто супер, – поддакнула ей Тами. – Я слышала, ей нравится Суфьян Стивенс.

– Это не годится, девочка моя, – сказала Рут. – Лютер со мной.

– С каких это пор?

– С сегодняшнего дня. Первая помощь.

– Придумай новую фишку, – зевнула Тами. – А что там с вашей флешкой?

Рут достала сумку, извлекла блестящую черную флешку и положила на ладонь Тами:

– Надеюсь, вставится.

– Не вставится. Пока вы мне не расскажете, о чем идет речь.

– А это надо? – спросила Дарлин, искоса взглянув на Лютера. – Столько насилия?

– Это должно быть логично, – сказала Тами.

– Зачем тебе знать эти ужасные вещи, радость моя? Потом плохо спишь.

– Отец, – просительно сказала Тами, – ну пожалуйста.

Лютер отмахнулся:

– Успокойтесь.

– Лютер! Ты обещал.

«Я это обещал? – спросил он себя. – Возможно».

– Строго говоря, тебя это не касается.

Она скрестила руки на груди:

– Я вам помогу, только если вы меня возьмете в дело. Я вам не общедоступное гнездо для зарядки.

– Тами! – Дарлин ударила ладонью по столу.

– Что?

– Как ты можешь?

Лютер повеселел:

– Да она же говорит про компьютер, ма. О чем ты говоришь?

– Вот видишь? – сказала Тами. – Компьютер.

Дарлин улыбнулась тонко, как лезвие бритвы.

– Я очень хорошо знаю, о чем она говорит, Лютер, и я знаю также, о чем она говорит и помимо этого.

– Мы нашли труп, – лаконично сказал Лютер. – Наверху, над Сьерра-сити. Падение в пропасть. Ее машина врезалась в дерево. Кто-то, возможно, загнал ее в смерть.

– Круто, – прошептала Тами.

– При обследовании машины нам в руки попалась эта флешка. Мы понятия не имеем, что на ней.

Тами ухмыльнулась как сытая кошка:

– Сейчас выясним.

– Не здесь, – сказал Лютер, окинув взглядом немногих посетителей, которые еще оставались на террасе. – Наверху, в твоей комнате.

Дарлин со вздохом поднялась:

– Давайте посмотрим.

– Без тебя, ма. – Лютер обнял ее за плечи и поцеловал в щеку. – Как ты сама правильно сказала: после такого плохо спишь.

* * *

Большая неожиданность произошла в самом начале, еще до того, как они что-то увидели.

– Да она без пароля, – растерянно сказала Тами.

Когда они открыли флешку, возникли иконки трех видео, датированных предыдущим вечером. Тами кликнула на верхнюю, и открылось окно с навигационной планкой, разделенное крестообразно. Появился двор, снятый с четырех перспектив, просторный, безвыходный и обставленный световыми мачтами. Сильные светодиодные прожектора освещали ночь, в кадр попадали части одной платформы. На заднем плане виднелись знакомые горы, длинные амбары. В этой картине не было ничего примечательного. Она передавала уныние самоосвещенных строений целевого назначения, документ отсутствия.

– Камеры охраны, – сказала Рут.

– А вам не смешно? – спросила Тами. – Я имею в виду, для чего кто-то использует ключ ID, если он даже не заперт? Это как записать в дневник свои тайные фантазии и оставить его лежать открытым.

Лютер потер подбородок и посмотрел на Рут.

– Где именно Мег нашла эту флешку?

– Между сиденьем и спинкой. Завалилась туда.

Он рассеянно смотрел на экран. Тами была права. Что-то бессмысленное крылось в этой истории с флешкой. И тут он понял. С ясностью, как будто включился свет в голове, он увидел всю ситуацию.

– Не завалилась, – сказал он.

– А что?

– Она ее туда засунула.

– С риском, что ее кто-то найдет?

– Нет. В надежде, что ее кто-то найдет.

Взгляд Рут застыл в пустоте. Потом зажглась искра:

– Конечно! У нее не было времени после аварии. Даже чтобы...

Чтобы снова завести «мерседес». В зеркало заднего вида уже попадал свет фар. Ее план был обмануть преследователя, пустить по ложному следу. Вот она врезалась в дерево, и парень видит ее задние огни между деревьями. Уже громыхает по лесной дороге, быстро приближается. Секунды на взвешивание вариантов. Она испугана, растеряна после столкновения с деревом, а может, и после борьбы, которую пережила еще на ферме. Единственное осмысленное – скрыться в чаще. Во тьме и под проливным дождем она могла ускользнуть, если повезет, но если нет? Тогда он найдет при ней флешку, и ее содержимое останется тайной. Тайной, которую Пилар хотела выдать. А может, он и не знал ничего про флешку. Только то, что у нее против него есть улики, поэтому гнался за ней, но что именно он должен был у нее искать? Оправданная надежда, что при обыске машины эта маленькая флешка, скрытая за сиденьем, ускользнет от него, – и она сунула ее туда, выскочила из машины и побежала в чащу.

– В расчете на то, что мы вывернем машину наизнанку, если с ней самой что случится.

– Да. – Лютер кивнул. – Она хотела, чтобы мы это увидели.

– А если бы ее преследователь нашел эту штучку? – спросила Тами.

– Он бы, вероятно, не увидел ничего такого, чего бы он не знал.

– В крайнем случае, себя самого, – сказала Рут.

Двор, парковка, что там еще – лежат в холодном свете прожекторов. Стервятник кружит в освещенном небе, высматривая добычу, мягко разворачивается и улетает.

– Можешь промотать вперед? – попросил Лютер.

– Промотать. Какая прелесть. Без проблем.

Тами умножает скорость просмотра. Таймкод мелькает по нижнему краю картинки, добегает до половины одиннадцатого. Без перехода перед платформой стоят два грузовика.

– Поставь на нормальную скорость.

Подъезжают грузовики с корабельными контейнерами, такие черные, что вбирают весь свет. Мужчины, лица которых под козырьками кепок почти неопознаваемы, охраняют проворные погрузчики со ступенчатыми рычагами, похожие на вилочные автопогрузчики, но без водителя, – они размещают контейнеры на платформе трека и закрепляют их, тогда как мужчины прохаживаются вдоль платформы, патрулируя, со стрелковым оружием на изготовку и с громоздкой поклажей на спине. Все это происходит в полной беззвучности.

– Круто, – говорит Тами. – Что это за ружья такие?

– HK MP7, калибр 4,6×30 мм, – рефлекторно бормочет Лютер, он умеет различать такие вещи и при куда худшем освещении. Просто слишком много их перевидал в руках хорошо оснащенных дилеров, которые привыкли пользоваться самым новейшим оборудованием, производящим дырки. – Давай покадровую съемку, Тами.

Грузовики вместе с грузом двигаются со двора. Потом и вооруженные исчезают.

Следующее, параллельно снятое видео показывает внутренность освещенного ангара, изборожденного рельсами и открытого в сторону платформы. Грузовиков еще нет, но в ангаре что-то делается. В выжидательной готовности там замерли погрузочные роботы, затем задняя стенка приходит в движение. Поднимаются шторные ворота, и раскрывается затененный куб, размеры которого трудно оценить. Вместо дна у него зияет шахта, из глубины ее проникает рассеянный свет, интенсивность которого нарастает, затем из подземелья поднимается решетчатая структура – устойчивая, освещенная светодиодными трубками клетка, в ней громоздятся зловеще черные ящики. Лютер завороженно смотрит, как лифтовая платформа останавливается на уровне пола ангара, вооруженные люди занимают свои посты. Один великан выглядит так, будто его смастерили в отделении компании «Маттел» как игрушку супергероя, и его пальцы порхают над планшетом. Ящики приходят в движение – вернее сказать, бортовые грузовики под ними катятся по своим рельсам к платформе, эскортируемые роботами и людьми, – и, несмотря на отсутствующие звуки и дистанцированный угол зрения, царящее там напряжение можно потрогать руками.

Рут подается вперед.

– У них на спинах двойные резервуары с горелками...

– Огнеметы, – кивает Лютер.

– Для чего им огнеметы?

Великан поднимает голову от своего планшета и смотрит прямо в камеру. Тами даже отпрянула. Какой-то своеобразный момент: кажется, что он засек их троих в маленькой комнатке в Лойолтоне, – но на самом деле камера его совсем не интересует, и Лютер испытывает облегчение.

– Он не знает.

– Что? Не говори загадками.

– Что его снимают, – говорит Лютер. – Я имею в виду, он знает, что комплекс находится под видеонаблюдением для охраны, но о том, что Пилар смотрит и все архивирует, он не подозревает.

Вагоны останавливаются. Роботы берут перегрузку на себя и взгромождают ящики на платформу, где находятся грузовики. В зернистой дали прорисовываются знакомые очертания горной цепи, и Тами говорит запоздалое:

– Вон там пик Бекворта. Это горы Пламаса.

Снятые с юга. Разумеется.

– Ферма. – Лютер усмехается через ноздри. – Ну, ясно же! Мы на ферме.

– Где прошлой ночью якобы никого не было, – дополняет Рут. – Если верить ван Дэйку.

– Все-таки были. Охрана.

– Окей, это похоже на охрану. Они до такой степени настороже, будто рассчитывают на появление Годзиллы.

– Тами, достаточно. Покажи нам последнее видео.

Которое, как он надеется, раскроет им происхождение груза, а может, его свойства, ведь пока что они увидели только переходный мостик.

Дважды та же картина. Свободно парящий, без перил, мостик, снятый с точки его начала – или его конца, это как посмотреть. Несущие элементы на переднем плане находят свое соответствие там, где мост завершается, глаз камеры смотрит по центру и с некоторой высоты за прямолинейным движением и оставляют без ответа вопрос о длине, ширине и содержимом ящиков, как и о свойствах помещения, которое они пересекают. Лютеру кажется, что он видит переливы, вытекающие из одного в другое состояния столь смутной природы, что едва ли можно вести речь о тени или освещении. Сплошная непрерывность всех углов и стенок, без дна и крышки. В них всегда парит конструкция, не выказывающая никаких форм, поддающихся определению, и светящиеся тела искать напрасно. Единственно вратообразные выемки и двусторонние двери там, где они заканчиваются как обрезанные, позволяющие делать вывод о материальном ограничении.

– Почему мы видим двойную сцену? – удивляется Рут.

– Мы не видим. Тут стальной переносчик – слева равномерно светлый, справа свилеватый, как от материальной окраски. Естественно! Они осматривают мостик из противоположных перспектив. Образование, идентичное зеркалу в среде, отсутствие свойств которой кажется тем призрачнее.

– Что это, ради всего святого? – шепчет Рут. – Где это?

«Изменения и переливы его не касаются, – думает Лютер. – Скорее муар, извивание пространства, будто что-то движется вплотную под его поверхностью, бесцельно и вяло. Нет, еще другое. Нечто уже в пространстве, промеряет его, но все же невидимо, так что лишь искаженное действие мимолетности попадает в восприятие». Таймкод проходит деление в десять часов.

– Теперь надо бы постепенно что-то...

Обе камеры отключаются.

Внезапно экран наполняется белым шумом, потом опять возвращается мостик, сперва призрачно слабо, едва различимо в этой каше пикселей, быстро приобретая контуры и форму, снова остро-резкие. Лютер тянется через плечо Тами, останавливает, и они таращатся на замерший момент – на черные, как ночь, ящики в центре мостика. Становится ясен и размер обособленных конструкций – протяженностью в сотню метров, шириной с автостраду. Неизменно загадочно течет пространство, и Лютера охватывает представление, что ящики могут иметь свой исток в кружении и растягивании облаков, как из хаоса мозговых токов проступают слова и превращаются в ясные мысли. Он запускает продолжение фильма. Одни из ворот в «изголовье» мостика порождают вооруженных, в сопровождении роботов-грузчиков и бортовых грузовиков – следовательно, борозды – это рельсы; великан подходит к одному из ящиков и обнажает поле действия, остальные идут на дистанции, их автоматы на изготовку. Медленно выползает наверх ящик...

В комнате Тами было бы слышно упавшую иголку.

– Резервуар? – гадает Рут.

Молочно-бледная пластина, которая простирается на всю ширину, пульсирует от света. Прорисовываются очертания, намеки, аморфность, лишенная черт, как макроскопированный фрагмент черно-белого фото, и тем не менее то, что находится позади пластины, не вполне чужеродно. Это будит ассоциации так же, как и лишает возможности его отнести к чему бы то ни было. Лютер видит привычное в непривычном, подобно миру клеточных структур, но что он видит в действительности? Что он может видеть на расстоянии? Ящик отдален на пятьдесят метров, едва его черная броня расползется в стороны, как тут же смыкается снова, и игра теней скрывается от взглядов. И вероятно, все это было бы не столь путано, если бы в память Лютера не въелось последнее впечатление перед тем, как свет окончательно иссяк: что тени двигались едва воспринимаемым, столь же гипнотизирующим, сколь и отталкивающим образом – вызывающее содрогание растяжение и ощупывание, сонное и голодное, как будто что-то в резервуаре очнулось и теперь рвется наружу – в мир, к которому оно не принадлежит.

* * *

Когда они вернулись на террасу, в кафе было оживленно. Дарлин отделилась от своих разговоров с посетителями и подошла к ним.

– Ну? Случай решен?

– Безумие, – прошептала Тами, все еще не придя в себя.

– Этот мостик... – Рут надела свои темные очки. Вечернее солнце обрисовало ее черты мягче и проявило ту калифорнийскую девушку, которая в ней давно пропала. – Говорю вам, он впадает в грузовой лифт! Он протягивает это... это... черт, как бы это назвать...

– Пространство, – подсказал Лютер.

– Пространство, которое выглядит как закуска к поганой вечности, я имею в виду... – Ее руки двигались, пытаясь выудить слова. – Не проблема найти тот двор и ангар, но где тот проклятый мостик?

– Там же – на ферме.

– Очень глубоко в земле, – благоговейно прошептала Тами.

– В глубине земли? О чем вы говорите? – Дарлин переводила взгляд с одного на другого. – Звучит как одна из этих серий – «Очень странные дела».

Дарлин – уж ей ли не знать. По тому, как она поглощает эти сериалы, в фойе «Амазона» и «Нетфликса» давно бы уже должен красоваться памятник ей, кроме того, у нее роман с пенсионером, бывшим помшерифа, а ее сын уже половину своей жизни отдал борьбе с преступлениями. Никто не сравнится по эмпатии, богобоязни и жалобам на испорченность мира с Дарлин Опоку. Вместе с тем ее забота о невинности Тами ярко контрастирует с ее пристрастием к ужасно плохим сценариям.

Лютер смотрит на зелено-золотые горы запада – где-то позади них лежит Даунивиль. Он чувствует смутную тоску. Рут права, это никогда не кончится. Волна следует за волной. Солнце плавится на его лице и дает недолгое утешение. Между тем оно опустилось уже довольно низко, так что можно смотреть вдаль не щурясь, но перед глазами у него по-прежнему стоит мостик и те черные ящики. Кочующие тени, странствующий свет...

– Шар, – говорит он.

– Шар? – эхом повторяет Рут.

Тами отваливается спиной на дверной косяк и скучающе закатывает глаза:

– Ну, это же и так было ясно.

– Что было ясно, Гермина?

– Что помещение шарообразное. Твоя сраная вечность!

– Эй, – Лютер мягко тычет ей кулаком в плечо, – подбирай выражения.

– Это она сказала «сраную вечность», – оправдывается Тами, – а я только повторила.

У Рут такой вид, будто ее вдруг осенило, что и небо над Сьеррой можно было бы нарисовать на внутренней вогнутости шара. Потом она качает головой:

– Нет, там было еще что-то. Движущееся.

– Это шар, – терпеливо повторяет Тами. – Все остальное – случай для твоего окулиста.

– Так или иначе, сейчас мы туда поедем.

– Хорошо. Я знаю, где это.

– Я тоже, – говорит Лютер. – У меня в машине лежит выписка из поземельной книги и план участка. Ты останешься здесь.

– Папа! Я знаю точно, где это.

– Мой навигатор тоже знает, но даже он мне не понадобится.

Взгляд Тами наполнился гневом.

– Прекрати, пожалуйста, закатывать меня в кокон!

– Я не закатываю.

– Еще как! Но это ничего не изменит.

Они уставились друг на друга, и Лютер увидел в ее взгляде, затуманенном упрямством, Джоди. Насколько сам он был похож на своего отца из Ганы, настолько же Тами «уродилась» в мать – пепельная блондинка, светлоглазая, кожа едва затронута ее черными генами.

– Это опасное место, – сказал он, не поддаваясь на провокацию.

– Ерунда. Это всего лишь местечко в лесу. И я там бывала уже много раз.

Лютер нахмурил брови:

– Для чего ты там бывала?

– Мы наблюдали за животными. Красная дичь, хищные птицы. Это прямо рядом с луговиной Кнатсона. На отшибе, но и нельзя сказать, что они делают из этого большую тайну. Только внутрь нельзя попасть.

– Что это означает конкретно?

– Там всюду ограждение и контрольные посты. – Тами горячилась. В вопросе Лютера она почувствовала шаг к себе навстречу. – Я могу вам показать амбары! Тогда вам не придется долго их искать. И двор!

– Там, где были припаркованы грузовики? – спросила Рут.

– Ну да.

Дарлин издала многозначительное покашливание. Она взяла своего сына под руку и увлекла его внутрь кафе.

– Послушай, Лютер, я ведь ничего не имею против, если ты говоришь с Тами о своей работе. Но не бери ее с собой в такие места.

– Ма...

– Не забывай, почему она в Лойолтоне!

– Потому что здесь она ходит в лучшую школу нашего округа. Потому что здесь у нее бабушка, которая о ней заботится, если я как раз не могу. А я довольно часто не могу.

– И поэтому ей не приходится постоянно торчать в отделении шерифа.

– И это тоже.

– Ты сам так решил, – напомнила ему Дарлин, – чтобы у нее перед глазами не было все самое худшее.

– Ма, тогда ей было десять лет.

– А сейчас она что, уже взрослая?

Лютер бросил взгляд наружу, где Тами осчастливливала Рут богатой жестикуляцией.

– Боюсь, что да.

– Черт того и гляди перебежит ей дорогу.

«Уж это точно, – подумал Лютер. – А меня, может, не окажется рядом, чтобы оградить ее. Нет, не так. Меня совершенно точно там не окажется. Она будет жить где-то в другом месте, в отношениях, в работе, у нее будут дети, друзья, и однажды она столкнется с неотвратимым, и если повезет, то выйдет из этой встречи невредимой. Пока я жив, я буду за нее стоять, но эти тучи, в которых грозой накапливается судьба, прольются и над ней. И у меня не будет власти воспрепятствовать этому. Это самый суровый из всех уроков. Так что я не буду вить вокруг Тами кокон, потому что он ее только задушит».

– Ма, – он положил ладонь ей на плечо, – Тами в принципе права. Там всего лишь ферма.

– А только что там был еще мост – в вечность.

– Ты серьезно думаешь, что я подвергну ее какой-то опасности?

– Нет, но...

– Да, ты так думаешь. Не беспокойся, хорошо?

Она посмотрела ему в глаза, и на какой-то миг Лютер почувствовал, что она видит его насквозь. Потом она улыбнулась, погладила его по щеке, как будто щека была фарфоровая.

– Лютер. Мой дорогой мальчик. Я знаю. Это не в наших руках.

– Нет, – возразил он, – в наших.

«Даже если мы его не удержим». Но вслух этого не сказал.

* * *

За Келпайном, где шоссе Уэстсайд-роуд как по линеечке делит пополам болотистое захолустье, из побуревшей травы одиноко торчали три пня, черных и потрескавшихся, они всегда напоминали Лютеру отмершие зубы. Одному из этих гнилых пней как-то удалось выпустить из себя пять тощих веток. Изогнувшись когтистыми лапами, они цеплялись за что придется в постоянно веющих в долине ветрах и даже в зное раннего вечера не выглядели ни капельки приветливее.

Так и осматриваешься почти рефлекторно в поисках побелевших костей, но видишь только отдельные загоны для скота да сараи у подножия дальней цепи холмов и разве что редкую вспышку там, где солнце отразится от стекла трактора – последний привет последнего пограничного поста Сьерры. В нескольких милях дальше Пламас манит своими тростниковыми ландшафтами вокруг стального моста. Горячие источники создали там неповторимый биотоп. Перспектива скользить в каяке по ртутно-серебристой поверхности воды и любоваться орлами, белыми пеликанами и бобрами заставляет приезжих ускоряться на дороге, из-за чего они пропускают узкий поворот, ведущий вниз по склону под старыми соснами-пондерозами и дугласиями.

На самом же деле последние границы Сьерры лежат по другую сторону этой возвышенности. Ландшафт, невидимый с дороги, опускается там к болотистой низине, окруженной лесами. По левую руку дорога ведет на луговину Кнатсона, одну из излюбленных туристами полян, где по весне колышется море фиолетовых и пурпурных цветов, тогда как осень окрашивает осины в золотистый цвет. Рядом, отгороженная прудами и каналами, тянется менее живописная область. Узкая галечная дорога вьется здесь вглубь, окаймленная вывесками, которые обозначают этот ареал как частное владение. Лютер припарковал патрульную машину в углублении, и дальше они пошли пешком, бесшумно ступая по мягкому ковру опавшей хвои. Ветер и листва вокруг них вели неумолкающую беседу между собой. Через некоторое время вездесущие красные ели придвинулись, сомкнули ряды и загородили дорогу, которая поднималась все круче...

Внезапно они очутились перед забором. Частокол высотой в два человеческих роста, заостренные железные прутья которого на гребне были изогнуты наружу так, что не перелезть. Дальше дорога шла вдоль барьера, затененная козырьком из колючей проволоки. По другую сторону забора осины и черные дубы росли так плотно, что скрывали от глаз все, что находилось позади них. Рут тем не менее подошла к решетке.

– Даже не думай, – сказала Тами. – Нам надо налево вверх.

– А что там? – спросила Рут. – Вход?

– Конечно, – прочирикала Тами. – Я приведу вас ко входу! И сразу внутрь. Не проблема, там меня все знают.

– А нельзя было ответить просто: «да, Рут» или «нет, Рут»?

– Тебе было бы скучно.

– Не беспокойся. Я не настолько глупа, чтобы скучать.

– Но я этого и не...

Лютер размышлял о преимуществах глухоты. Они шли по тропе, забор от них слева, Тами впереди. Быстро остывающий воздух тяжел от озона – верный признак того, что надвигается дождь, спрогнозированный на вечер, – белый фронт, который он видел недавно с пожарной вышки.

– Скажи-ка, Там... – Он поравнялся с ней.

– Я не откликаюсь на «Там».

– Тами.

– Так-то лучше.

– А тех мужчин, что на видео, ты здесь хоть раз видела?

– Припоминаю их фуражки. Я всегда так и думала, что это охранники.

– Якобы служба безопасности, – сказала Рут.

– Да не якобы. – Лютер оглянулся на нее. – Слушай, что Тами говорит. Это и была на видеозаписи служба безопасности.

– Для чего бы Пилар Гузман делать тайную съемку службы безопасности фирмы?

– Может, потому что служба действует не в рамках предписаний?

– А мы, собственно, верим ван Дэйку?

– Верим ему в чем?

– Что он ничего не знает о том, что произошло вчерашней ночью.

– А он не сказал, что он этого не знает.

– Он сказал, что у него нет объяснения тому, что его сотруднице делать на ферме; якобы там была только охрана.

– Верно. А кого мы видели в этих видео?

– Возможно, службу охраны.

– При некоем деле.

– Хм. – Она вытянула губы трубочкой. – Теперь, когда ты говоришь, вроде бы и подозрительно. А выглядело вполне нормально. Кто же выходит из дома без огнемета.

– Да я просто так сказал. Может, это была вполне легальная процедура.

В сопровождении автоматов HK MP7. Обычно такого рода вооруженные предприятия противоречат всему, что легально, но легально было, в конце концов, и сбросить на Японию атомные бомбы – «Толстяка» и «Малыша». Легально было подвергать арестованных опытам по утоплению, раз кто-то объявил это правильным и не противоречащим конституции. Применять тяжелый калибр, чтобы защитить себя от зловещей тени, тоже может быть образцовой легальностью. Лютер снова и снова мысленно пробегал глазами те сцены – угрожающе, но разве нельзя было на некоторой дистанции прийти к выводам, не требующим такого выброса адреналина? Свет? Лампы, способствующие выращиванию. Тени? Какие-то растения. Может быть, в ящиках скрываются теплицы. Какие-нибудь генные томаты. Черт их знает. Подвижные томаты...

– Эти люди из «Нордвиска» не станут перед нами отчитываться в том, что происходит у них в исследовательском комплексе, – продолжал он. – Но это не значит, что они делают что-то противозаконное. Допустим, Пилар попыталась задокументировать что-то, выходящее за рамки интересов предприятия, но тогда ван Дэйк должен быть рад всякой дополнительной наводке. Или ее акция была нацелена на предательство тайны. Так или иначе, был повод препятствовать ей в ее деятельности.

– Хладнокровно замочить.

– Может быть.

– Что же случилось? Некорректно выразился? Ну хорошо, заткнуть ей рот. Желательно навеки.

О небо, какая же все-таки жесткая борьба за объективность, в то время как его внутренний голос кричит об убийстве так, что отдается эхом в его черепной коробке. Жестко и безвыходно.

– Окей, еще один вариант. – Рут отмахнулась от насекомого. – Что, если она вышла на след обычных махинаций, которые скрывались от самого Нордвиска? Я имею в виду, она ведь хотела, чтобы ее флешка была найдена.

– Этот ван Дэйк, по крайней мере, не знает того, что знаете вы, – вмешалась Тами. – Он не может знать, что вы видели эти видеозаписи.

– Стратегическое преимущество, однако, – согласилась Рут.

– Однако. Стоп.

Участок забора, задняя сторона которого поросла деревьями не так густо. Наверное, в прошлую зиму, когда долина стонала от череды всех мыслимых бурь, в кустах появились прогалины. Эоловы разрушения увенчались вырванной с корнем сосной, останки которой перегнивали в высокой траве. Никто не приложил усилий к тому, чтобы убрать их отсюда. В прогалине разрослась всевозможная зелень, самое позднее летом могла восстановиться естественная преграда видимости. А пока что открывался вид на ареал площадью в несколько футбольных полей. Сеть дорожек разбивала газон на мелкие участки, безупречная зелень которых позволяла предположить там систему орошения, – и действительно, несколько фонтанчиков работали. Позади невыразительных строений стояли в ряд трубчатые резервуары, приспособленные к стальной конструкции, обрамленной лестницами и мостками. На другой стороне взгляд упирался в ангар, задняя стена которого примыкала прямо к забору. Отдаленный передний фронт был обращен к бетонированной площадке, несомненно месту разгрузки из видео.

– И кто же, кто в теремочке живет? – спросила Рут, кивнув подбородком в сторону северного края, где красовалось отдельное импозантное строение. – Может, дух Скарлетт О’Хара?

Лютер сдвинул свою шляпу на затылок.

– Я думаю, это причина, почему они и назвали все это фермой.

Потому что ничто во всей окрестности не носило на себе никаких признаков крестьянского производства, за исключением белого трехэтажного господского дома с верандой в стиле позднего девятнадцатого века, деревенская роскошь которого резко отличалась от окружающих построек специального назначения и технических сооружений. Легко можно было представить в таком доме семейное гнездо династии состоятельных животноводов, воскрешающее в памяти своим лесным положением славные времена, когда вместе с древесиной Сьерра-Вэлли вырастали одно за другим гнезда золотоискателей и сюда протянулась окруженная цивилизацией железнодорожная сеть «Сентрэл Пацифик». Окна-шпросы с мелким переплетом отражали небо, на террасе никого. Вообще никаких признаков присутствия людей. Судя по всему, оросительная система работала в автоматическом режиме.

«Терминатор здесь садовником», – подумал Лютер.

В тот же момент из малоэтажного строения вышли две молодые женщины, сели на велосипеды ярко-неоновой расцветки, стоящие тут дюжинами, и покатили в сторону господского дома. Только теперь Лютер заметил части серебристой конструкции, которая возвышалась дальше, выступая над крышей ангара, с громоотводом и токораспределителем. Трансформаторная подстанция. Они тут производят собственное электричество.

Кому же и на что требуется столько энергии? Его взгляд опять обратился к резервуарам. Они теснились плотными дюжинами. Хранилище горючего? Потом он увидел полосы ржавчины на краске и затем – насосы и теплообменники. Не горючее. Вода. Все это было системой охлаждения.

– Тами, а есть здесь еще такие места, как это?

Она уставилась на него. Ее губы замерли, сформировав букву «О», что бы она ни хотела этим сказать. Ее взгляд уткнулся в лесную почву, потом снова вернулся к ангару. Когда она подняла глаза на отца, он смог прочитать ее мысли.

– Грузовой лифт.

Рут нахмурила брови:

– А что с грузовым лифтом?

– Он должен был бы подниматься вверх вон там, у забора, в ангаре. В нескольких шагах отсюда. Это значит...

– Значит, мы стоим прямо над тем пресловутым мостиком. – Лицо Рут окаменело. Она рефлекторно отступила на шаг назад, в предвидении величины шарового пространства волнующей бессмысленности.

– Круто, – прошептала Тами. – Хочу туда, вниз.

– Вниз?

– В то помещение. Хочу на него посмотреть!

Лютер постучал по лбу пальцем:

– Про это можешь забыть.

– О боже! И почему я знала, что ты это скажешь?

– Потому что ты умная.

– Да благодаря мне и моему ноутбуку вы здесь вообще стоите!

– Не надейся, что отдел шерифа округа Сьерра ни на что не пригоден без твоего ноутбука, сокровище мое.

– Пожалуйста, папа! – Тами приплясывала на месте. – Может, они нам сделают официальную экскурсию!

– Ага, сейчас, – сказала Рут. – Именно так все и выглядит.

– Хорошо, это была попытка. – Тами пожала плечами. – Вероятно, не подкрепленная документально.

Мягкое превращение подростка, требующего бессмысленных вещей, в понимающую юную женщину. Лютер уже тосковал по тому дню, когда она будет стыдиться этого ребяческого театра.

Он посмотрел на часы и сказал:

– Черт.

– Ну что опять? – встрепенулась Рут.

– Спецпатруль.

– Что? Тебе еще и патрулировать?

– Потому что Кимми на меня насела. – Он закатил глаза. – Но опять не получилось! Я ей обещал в семь часов быть на Золотом озере.

– А это еще зачем?

– Господи, зачем! Да потому что там какие-то придурки украли у туристок одежки, и те не могут выйти из воды. – Он сделал шаг влево, потом вправо, топчась на месте. – Господи, на что мы убиваем время? Кого-то надо туда послать. Раз уж мы обещали людям, что придем, надо прийти.

– А разве Пит сейчас не патрулирует в Келпайне?

– Да, в семь.

– Вот и пусть оттуда...

– Он не успеет, Рут, разве что мы его клонируем. – Лютер похлопал себя по брючинам. – Ну, неважно. Ничто не поможет. Может, возьмешь это на себя? Если сейчас выедешь, ты еще успеешь забросить Тами в Лойолтон и в семь часов быть в Бьюттсе.

– А ты как?

– Келпайн тут за углом. Пит меня здесь подберет, когда я управлюсь.

– Голые бабы в воде. – Рут подняла брови. – Почему бы нет?

– Папа, – во взгляде Тами вдруг отразилась очень взрослая озабоченность, и он увидел там страх потери, – будь, пожалуйста, осторожнее, да?

– Я всегда действую с оглядкой, малыш. Спроси хоть у кого.

– Окей.

Лютер обнял ее.

– Сегодня все равно больше не будет ничего интересного. Фиксация следов подождет до завтра. Через два часа я отсюда уже уеду. Рут, флешка у тебя?

– Ты хочешь взять ее с собой?

Он задумался.

– Нет, пусть будет у тебя. Так лучше.

– Потом встретимся в «Резиденции святого Чарльза».

За поздним напитком и еще более поздней добавкой. Жесткое желто-медовое короткое замыкание, которое она вберет в себя, – сам Лютер редко пьет больше одной пинты. Салун не закрывается раньше двух, Рут там хорошо, все лучше, чем сидеть дома.

– Договорились. Я тебе позвоню, как только вернусь.

* * *

Снова сам с собой.

Он без спешки проследовал вдоль забора в северном направлении. После нескольких сотен метров барьер оборвался и продолжился в непролазной чаще, в то время как тропинка вышла из лесочка и большой дугой повела его в обход. Отсюда открывался вид на фермы Бекворса, маленького белого светила цивилизации. Плоское пастбище всасывало последние солнечные лучи и горело, как тлеющая древесина, а на вершинах светилось обещание безмерного богатства – огромный самородок в вечернем свете, каким он когда-то должен был показаться золотоискателям. Мир, напоенный кровью и дешевым виски, пленительно хорош.

Весь груз свалился у него с плеч. Пространство раскрылось. Голое присутствие, лучистое и чистое. Сейчас оно снова замутнится. Лютер коротко чувствует милость прощения, но, не желая удержать неудержимое, он дает ему утечь сквозь пальцы. Он отворачивается и звонит ван Дэйку по мобильнику.

– Мы переносим место встречи. Вы можете ждать меня у двери в приемной.

– Вы где, шериф? – Приглушенный рокот мотора самолета.

– Я прогуливаюсь вокруг вашей фермы.

– О, вы добрались туда самостоятельно.

– Это нетрудно. Здесь мой округ.

– Тем лучше. Мы приземлимся через четверть часа. Ничего, что вам придется еще столько гулять? Я, конечно, могу связаться с охраной и попросить, чтобы вас впустили, это позволит вам скоротать время в бистро за обозримыми удовольствиями.

– Не нужно. Я подожду снаружи.

Он сунул мобильник в карман и пошел дальше. Дорогу пересекал ручеек, в котором среди разноцветных камешков плавали крохотные рыбки. Он освежился. Облака, похожие на обрывки сахарной ваты, плыли над руслом Юбы – нежно-розовые призраки, за которыми небо быстро омрачалось. Мутно-белым платком накрыло Сьерру, и Лютер замер, своеобразно взволнованный. В воздухе лежала прощальная прохлада, мир тихо и незаметно менялся, и то, что пропадало, уходило безвозвратно. Когда-нибудь больше не будет весны, не будет лета, осени, зимы. Циклы не будут кончаться, не вещи будут исчезать, а люди, которые их называли и жили в них. Все, происходившее от начала времен по сей день, и потом продолжится в безымянности первого творения, которое не знает творца, а знает только себя. Крик женщины, падающей в пропасть. Крики другой, с долгим отзвуком...

Тропа снова приблизилась к лесу. Недалеко была подъездная дорога и предупреждающие надписи: «Частная территория», «Стоп», «Въезд посторонним запрещен». Между стволами сосен виднелась охранная будка вместе с турникетом, усаженная спутниковыми антеннами и камерами. Красный светящийся глаз светофора враждебно смотрел навстречу Лютеру, позади него был штакетник. За забором господский дом, великолепное строение цвета слоновой кости с балконами и с довоенным флером, который можно встретить скорее в Луизиане: беседкой, построенной из дерева. Последним магическим жестом солнце окрашивает верхний этаж в оранжево-красный цвет, прежде чем тихоокеанская дымка окончательно проглотит его. Лютер садится на камень, что лежит заброшенный в траве, словно упавший с телеги, и пускает свои мысли на самотек.

Частная исследовательская станция, укрепленная, словно армейская опорная база. Чем дольше он рассматривает железные барьеры с их заостренными стойками и вездесущими камерами, тем меньше ему кажется, что их смысл – защититься от непрошеных гостей, причем непрошеным считается всякий, кто не авторизован в «Нордвиске», не разъезжает по территории на ярком велосипеде или не орудует в подземных сферах. Он увидел внедорожник с помятым радиатором, но – благодаря Мег – еще пригодный для передвижения. Как командир части в департаменте борьбы с наркотиками, он имел доступ к специальным средствам передвижения, которые даже под длительным обстрелом не превращались в решето, с пуленепробиваемым стеклом и стальным корпусом, но и выглядели эти средства соответственно. «Мерседес» же, который Пилар вогнала в дерево, был оборудован с косметическим пониманием дела. Превосходно замаскированный танк, наверняка не присутствующий ни в одном торговом каталоге. Кому может понадобиться такая машина, если обладатель не собирается таранить гризли? Да и для этого при необходимости хватило бы серийной комплектации.

Помещение с мостиком внутри, до зубов вооруженные люди, черные как ночь ящики, в которых что-то пульсирует, что-то теневое направляет свой интерес на внешний мир...

Может, у этого забора есть еще и другая задача. Что, если на этой ферме есть что-то такое, что нельзя выпускать наружу?

* * *

Оранжево-розовая полоса на верхнем этаже погасла.

До прибытия ван Дэйка ему надо остыть. Попытка раздуть неприятные процессы до кошмара велика и соблазнительна, но что он на самом деле увидел? Что такое факты, а что – недопустимые попытки драматизировать случай Гузман? Вот стоишь тут, такой молодец, а раскрытое преступление отвратительно, хуже не бывает. Но, даже если он день за днем раскрывал случаи убийства, это не может идти в зачет за прежнюю вину.

Итак, предприятие хайтек. С безупречной характеристикой, кстати сказать. Акт Фиббса, который он пробежал глазами на Сэдлбеке, рассказывает историю, готовую для Голливуда. О высокоодаренном ребенке по имени Эльмар Нордвиск, который терпеть не мог свою собаку, из чего – подвод к этому он был вынужден пропустить – получилось поразительное предприятие по спасению мира, явно более сенсационное, чем Google. От «Единорога» – как они тогда в Силиконовой долине назвали свой стартап – они затяжным галопом промчались к рыночному обороту свыше миллиарда долларов, к платформе «Муншот», к проведению проектов, казавшихся неосуществимыми в силу радикальных идей и таких же технических решений.

В черных ящиках. Почему бы нет?

Над горами нарисовался элегантный самолетик с двумя огромными винтами. Вечерним ветром донесло пение турбин. Тут же винты опрокинулись в горизонтальное положение, и машина отвесно опустилась позади виллы. Лютер поднялся со своего камня, без спешки побрел к контрольному пункту, увидел за тонированным стеклом охранной будки очертания человека в форме. Дверь открылась, и человек вышел наружу.

– Шериф Лютер Опоку?

– Помшерифа, – поправил Лютер порядка ради.

– Будьте любезны предъявить документы?

Он достал свое служебное удостоверение и протянул охраннику, который взял документ двумя руками и внимательно рассматривал, пока взгляд Лютера был испытующе устремлен на собеседника. Фуражку и нагрудный карман украшал фирменный логотип «Нордвиска»: два противонаправленных угла, образующих букву N. Мужчины на видео носили такую же униформу.

Кто-то быстрым шагом приближался со стороны виллы. Охранник вернул Лютеру удостоверение, циклопический глаз светофора загорелся зеленым. Бесшумно, словно паря на воздушной подушке над шинами, ворота откатились в сторону, и Лютер, входя, испытал странное чувство, будто покидает свой округ и ступает на территорию чужого царства. Он посмотрел на небо, которое уже заметно помутнело. Розовый цвет исчез с фасада верхнего этажа, солнце за туманной дымкой казалось вырезанным из красного картона. Ворота у него за спиной закрылись так же бесшумно, как и открылись. Навстречу ему спешил приветственный комитет в одном лице: среднего роста, плотный, светлые волосы пронизаны серебряными прядями, очки без оправы, галстук расслаблен, рукава рубашки закатаны. Между вялыми щеками, изрытыми следами от угрей, рот казался маленьким; глаза – два бледно-голубых стеклянных шарика, вдавленных в тесто, в них мерцал холод и высокая степень целеустремленности. Человек, на физиономии которого рано отразились профессиональные занятия с цифрами; с ним еще в школе никто не хотел связываться, потому что даже драчунам его свойства казались подозрительными: не получишь ли от него больше, чем врежешь ему.

– Хьюго ван Дэйк, – назвался он и протянул Лютеру руку. Он улыбнулся, и эта маленькая мимическая поправка оказала поразительное действие. От холода не осталось и следа. Голубые глаза светились, открытость стала определяющим признаком его характера.

Лютер пожал ему руку – крепкое, контролируемое пожатие.

– Спасибо, что нашли время для меня.

– Это мелочи. – Ван Дэйк указал ему на вход в виллу: – Прошу вас.

Так же быстро, как встретил Лютера, он зашагал впереди него. Они вошли в фойе, обшитое темными досками, там господствовал лифт, широкий фронт которого не соответствовал его функции соединять пару этажей, тем более что рядом была лестница. Бронированное стекло окружало лифтовую шахту и лестницу, его нарушал шлюз трубчатой формы, стоявшие открытыми двери показывали пустые рабочие помещения. Лютера привели в господскую заднюю комнату, уставленную старинной мебелью, уютными диванчиками, рабочими местами для ноутбука, шкафами, забитыми книгами, и хорошо заполненным баром. Ван Дэйк, не останавливаясь, прошествовал через раскрытую двустворчатую дверь на террасу, и Лютер впервые увидел весь ареал в его полной протяженности. Слева сараи, обветренные стены и крыши которых могли происходить из времен, когда был построен главный дом, граничащий с трансформаторной подстанцией. Громоотводы, трансформаторы, сборные шины и ряды генераторных блоков, казалось, могли обеспечить электричеством небольшой город. Он посмотрел направо, где начиналась протяженная череда домов. Красные фронтоны, размеченные палисадники и плетеная мебель на верандах – все это было будто вырвано из Флорида-Бич и посажено перед бесконечным рядом водных резервуаров, которые ограничивали ареал с южной стороны. Тем более простыми казались низкие строения – возможно, лаборатории. Центральная ось, исходящая от виллы, проходила по летному полю и парку с природным прудом и трепещущими на ветру парусиновыми лежаками, прежде чем упереться в погрузочный двор ангара. Он простирался, массивный и отталкивающий, шторные ворота подняты, но взгляд Лютера уже поглощала темнота.

От самолета шли к дому три человека. Мужчина с пружинящей небрежностью врожденного спортсмена, женщина слева от него – в форме пилота. Другая, цвета красного дерева, высокая и стройная, была в форме охранника. Ее движения были плавными, как будто она в любой момент готова была взвиться вверх и заскользить по воздуху, как рыба в воде. Она что-то сказала мужчине, не сводя глаз с Лютера, и улыбнулась.

– Эльмар непременно хотел при этом присутствовать, – сказал ван Дэйк. – Пилар была его ближайшей сотрудницей.

Лютер выдержал взгляд женщины цвета красного дерева, высокий гладкий лоб которой и узкий нос придавали ей облик эфиопской царицы. Она не сводила с него глаз. Ее улыбка могла выражать все что угодно: от дружелюбия через страстное желание и до бездонного презрения.

– Ближайшей в чем?

– Если быть точным, «сотрудница» – слишком примитивное понятие. – Ван Дэйк уклонился от ответа. – Их отношения были другого свойства.

– И какого же?

– Не того, каким заполняют колонки светской хроники.

– Я тоже совсем не это имел в виду.

– Зато я имел в виду это. – Ван Дэйк взглянул на него. – Вы ведь не обязаны рыться в мусоре, помшерифа? Спрашивать, кто с кем проводил сверхурочное время?

– Такое я выясняю, не задавая вопросов.

– А как же тогда?

– Достаточно послушать, что говорят. Мусор сам по себе болтлив. Но раз уж мы коснулись этой темы...

– Ответ гласит: нет. Ни я, ни Эльмар.

– И больше никто в «Нордвиске»?

– Строить догадки было бы рискованно, – сказал ван Дэйк. – Я могу говорить только за себя и за Эльмара.

Группа внизу разделилась. Красное Дерево разорвала контакт их взглядов и ушла с летчицей в сторону жилого крыла. Лютеру показалось, что в ее улыбке было что-то вызывающее, голодное и в то же время вопросительное, как будто она искала пути встретиться с ним отдельно от других.

– А почему вы готовы говорить и за Эльмара?

– Потому что мы как Инь и Ян. – Ван Дэйк улыбнулся. – Может быть, не в классической пропорции. Насколько я знаю, Пилар была одинока. Элинор Бендер это знает.

– Бендер... – Лютер вызвал в памяти досье Фиббса. – Есть сотрудница с такой фамилией, верно?

– Элинор руководит нашей медицинской секцией. К сожалению, она сейчас не здесь, но, может, ваши розыски приведут вас в Пало-Альто. Эльмар, позволь представить тебе помшерифа Лютера Опоку из здешнего департамента шерифа.

У мужчины, который взбежал к ним по ступенькам веранды, были коротко остриженные черные волосы, мягкие густые брови и лицо вечного студента. Из-за затеняющей щеки и подбородок трехдневной щетины казалось, что ему не больше тридцати с небольшим, тогда как на самом деле Эльмару Нордвиску было уже за сорок. Он носил джинсы, кроссовки, футболку с принтом Radiohead, а поверх нее пиджак того сорта, что не мнется, даже пролежав два дня в чемодане. Когда он подал Лютеру руку, это произошло так рассеянно, что можно было опасаться, что он тут же забудет про него.

– Шериф. – Мимолетный контакт взглядов. – Это вы нашли Пилар?

– Поднимал ее труп с обрыва. Обнаружили ее туристы.

– Она мучилась?

Лютер помедлил.

– Думаю, нет. Все произошло очень быстро.

– Быстро? И насколько быстро?

– Она рухнула в дерево. И сломала шею.

Нордвиск посмотрел на свои ладони, как будто видел их впервые. Растопырил пальцы, как будто тестируя их.

– Окей, у вас есть к нам вопросы. Я не сторонник невзвешенных выводов, поэтому предлагаю перейти на последнее состояние. Мне все равно, в какой последовательности. – Он поднял глаза: – Может, вы начнете? Коротко факты.

– Мисс Гузман...

– Пилар. – Он печально улыбнулся. – Называйте ее Пилар.

– Мы тут в принципе обращаемся по имени, – пояснил ван Дэйк.

Пока Лютер излагал состояние сведений, глаза Эльмара Нордвиска блуждали по территории, как будто там разыгрывались параллельные события. Лютер припомнил тех молодых женщин, которых они видели из-за забора. Сидел ли кто-нибудь в офисах, когда он пересекал фойе? Этого он не знал. Был слишком увлечен монолитным лифтом и барьерами из бронированного стекла. Все здесь взрывало рамки относительности. Может быть, все эти вещи: трансформаторная подстанция, водные резервуары, старинная архитектура – и раскроются специалисту, какова бы ни была его экспертиза, но разве мог бы он объяснить мостик в подземелье?

– Мне нужен список, – завершил он свои выкладки. – Кто был на ферме в последние 24 часа?

– Да кто же... – Эльмар Нордвиск посмотрел на ван Дэйка. – Обычные подозреваемые, разве нет?

– Выражаясь идиоматически. – Ван Дэйк указал на комплекс зданий с верандами и палисадниками. – Кто остается на ночь, спит в этом крыле. У некоторых здесь прямо-таки второй дом.

– У Пилар тоже? – спросил Лютер.

– Угловые апартаменты.

– Я хотел бы взглянуть. Но если вы настаиваете на ордере на обыск...

– Да плевать нам на этот ордер, – сказал Нордвиск. – Вы можете посмотреть все, шериф, только не разгуливайте тут один. Вы тут мало чего поймете.

– Кстати, что мы могли бы вам предложить? – ван Дэйк попытался сгладить тон партнера.

– Спасибо. – Лютер отрицательно покачал головой. – Если бы вы могли собрать всех присутствующих для опроса. Через четверть часа сможете?

– Конечно. Их не так много. Охранники да две программистки.

– Почему так мало?

– Потому что A.R.E.S.у не требуется нянька, – нервно сказал Нордвиск. – Основное автоматизировано, даже, собственно, все, понимаете? Нет, откуда вам знать. Итак, пока мы не проводим эксперименты, для которых нужны люди, ферма управляется сама, это ведь одна из главных целей машинного обучения. Вообще-то логично. Если вы хотите задавать тон в индустрии 4.0 и интернете вещей, вам требуется универсальный ключ идентификации ИИ, который вам служит так, что вы не должны ему служить. Вы вообще понимаете, о чем я говорю?

– Нет.

– Ну ясно, я наскучил вам этим иррелевантным хламом. – Голос у него был тихий, губы едва шевелились. Тем быстрее пробивался между ними речевой поток. Червяки слов нагоняли друг друга на краю внятности. Нордвиск, кажется, пренебрегал говорением, видя в нем неповоротливого посланника мысли. Чтобы уравновесить свой лепет, он пользовался размашистой жестикуляцией, и именно таким Лютер припомнил его в одной из телепередач. Там шел спорный разговор. Нордвиск тогда завладел всем временем, а его руки постоянно чертили круги и параболы, черпая из неиссякаемой символики. На чертах его лица лежала самозабвенная улыбка и удивление большого мальчика, который видит в будущем неограниченные возможности, только всегда глядя мимо своего собеседника, вот и теперь его зрачки ускользали, плавали туда и сюда, ни на чем не фокусируясь.

– И у вас нет никакого предположения о том, что Пилар вообще могла делать вчера вечером на ферме?

Ван Дэйк пожал плечами:

– Но нет ведь никаких подтверждений, что она здесь вообще была.

– А что в этом, собственно, было бы необычным?

Нордвиск поморгал:

– Что она появляется здесь?

– Как ведущая сотрудница...

– Нет никакой причины. Совершенно никакой! Ферма не то место, где надо появляться вне плана. Пилар – я имею в виду, она могла приходить и уходить когда угодно, но она не сделала бы это тайно. – Его правая рука прочерчивала воздух, как будто ища где-то причину, и потом вяло опустилась.

– Да и зачем? – завершил ван Дэйк. – Итак, что же было вчера ночью? Программистки привычно завершили проверку системы, а охранники – свое патрулирование. Не было никаких сообщений, ничего необычного. Сразу после вашего звонка я просмотрел протоколы и видеозаписи. Пилар здесь не было.

– Вы говорите об охранном видеонаблюдении?

– Здесь все охвачено видеоохраной. – Голубые глаза ван Дэйка фиксировали Лютера так, будто и за ними скрывалась маленькая камера.

Лютер чувствовал неуверенность. Фильмы, которые они видели на компьютере Тами, датировали записи вчерашней ночью, но насколько надежно такое датирование? Разве дата не изменяется с каждой обработкой?

– А у нее были враги? Какие-нибудь стрессы с коллегами?

– Пилар была не из тех, у кого есть враги, – сказал Нордвиск.

– Это звучит так, будто вы были друзьями.

– А мы ими были? – Он уставился в точку над своими ботинками. – Господа, да что такое дружба вообще? Да, вроде были. Я не вел хронику ее приватной жизни, но мы ею – да – обменивались. Ну хорошо, давайте назовем это дружбой.

– Знаете ли вы кого-либо из ее родных, кого мы должны были бы оповестить...

– Нет. Ну, лично не знал. Семья перебралась в Канаду, когда она была еще маленькая. Родители, брат, тетка, я думаю. Остальные все еще живут в Мехико. Тут у нее был только друг. Бывший друг, если быть точным.

– И вы его знали?

– Джим Гарко. Славный тип. У него было кафе для серферов в Монтре, и оно прогорело. Пилар привела его к нам на предприятие. Они расстались, когда она у нас ушла на второй круг, но остались друзьями.

– А с чем она ушла на второй круг?

– С микробами, разлагающими нефть. Это нечто действительно важное! – Нордвиск широко улыбнулся Лютеру, как будто вручил ему рождественский подарок и ждал его ответной радости. – Она изучала биохимию и синтетическую биологию в Беркли. Элинор была руководительница Пилар, и потом произошла эта неприятность – но вы действительно хотите это знать?

– Говорите.

– Глубоководный горизонт, 2010. Что-нибудь кликает?

– Буровая платформа.

– Внезапный выброс! Эта дрянь взлетела в воздух и опустилась, но внизу продолжало фонтанировать. Никто не знал, что делать. Дыра на глубине в полторы тысячи метров, из нее бьет нефть, и никто не знает, как ее снова заткнуть. Месяцами там мудрили, а нефтяное пятно расползалось все шире. Пытались его собрать, пытались сжечь, бросили, остальное довершили бактерии. Такое бывает, но длится годами. Проблема в том, что, если микробы пожирают нефть, они часто выделяют вещества, которые еще хуже нефти, кроме того, они при этом размножаются как бешеные и расходуют огромное количество кислорода, а в итоге все это дерьмо загрязняет море. Пилар пыталась вывести микробы, которые быстро разлагают нефть, но при этом не уничтожают кислород в огромных масштабах и не забивают все вокруг своими клонами.

– И ей это удалось?

– Ей и Элинор. – Нордвиск кивнул, полный затаенной злобы. – Им за это полагается проклятая Нобелевская премия.

– И она это здесь, наверху...

– Да. Нет. – Его взгляд скользнул поверх Лютера. – Это проблема оптимизации. Имеется бесконечно много возможностей вмешаться в геном микроба, но время не бесконечно. Где-то в облаке опций, миллионов и миллионов опций... – его ладони охватили воображаемое пространство, расширили его, – кроется решение. Всегда есть одно решение. И мы здесь вышли на след этого решения.

– Мы говорим об A.R.E.S.е? Месте работы Пилар?

– Да.

– О ферме?

– Ферма и есть A.R.E.S. – Нордвиск прочесал себе волосы пальцами, замер и улыбнулся своей робкой мальчишеской улыбкой. – Извините, помшерифа, я тут разглагольствую, а вы даже не представляете, о чем я говорю.

– Представляю. Вы говорите о компьютере.

И это он тоже знал из акта Фиббса, только забыл, из чего составлена эта аббревиатура. A.R.E.S. – это флагман концерна, супер-ЭВМ, вышедшая из ранней программы Эльмара Нордвиска, задуманной для того, чтобы самостоятельно разрабатывать исследовательские программы. Что-то вроде синтетического ученого. За годы A.R.E.S. Нордвиска охватил бесчисленные бизнес-поля. Правда, работа искусственного интеллекта превосходила понимание Лютера, зато благодаря ей он постигал разные вещи.

– Требуется огромное количество энергии, чтобы держать такую машину на плаву, верно?

Ван Дэйк снял очки, поглядел на них на просвет и снова надел.

– Я думаю, помшерифа, пора уже приступить к экскурсии.

* * *

Пока он смотрел, как ван Дэйк прикладывает свою ладонь к сенсорному экрану и заглядывает в глазок сканера, Лютера стало глодать смутное недовольство. Он последовал за менеджером в трубу из бронированного стекла, где чувствовал себя странным образом выставленным на обозрение. Казалось, этот шлюз удерживал их внутри бесконечно, глазок то одной, то другой камеры ощупывал их тела, сенсоры замеряли возможные следы загрязнений. Не просмотрел ли он чего? Вернее сказать, не увидел ли то, на что должен был среагировать, вместо того чтобы ждать, пока... пока что? Пока они с ван Дэйком стояли на террасе, это недовольство в нем ворочалось. Шлюз распахнулся, и он подумал, выходя: «Ждать до коллективного опроса. Точно! Я не должен был ждать. Солнечные лучи не исследуют с наступлением сумерек, как и улыбку, когда спустя часы спрашиваешь себя, что бы она могла означать, – а улыбка этой египтянки казалась в предлагаемых обстоятельствах, собственно, неуместной, разве нет? Так привычно, как она обходилась с Нордвиском, она, должно быть, знала о смерти Пилар Гузман, и разве так улыбаются шерифу? Совершенно незнакомому? Что она хотела, что транслировала, что пыталась сказать? Моя ошибка! Я должен был немедленно с ней заговорить, вместо того чтобы...»

Должен был, и вот уже двери лифта раскрываются. С удовольствием бы с ней поговорил. В том числе и потому, что в ее взгляде было что-то манящее; не столько чувственный соблазн, сколько обещание обширного понимания. «Уж ты поймешь», – говорил ее взгляд. Мимолетное предложение, которое, казалось, мелькнуло в момент ее отказа, упущенная возможность. Упущенная из рук, как и многие другие шансы, и самое позднее теперь Лютер должен был признаться себе, что его демоны снова взяли его в удушающий захват. Поскольку, разумеется, дело здесь не только в женщине красного дерева. Дело в том, что не поговорили, когда еще было время, а теперь, может, уже никогда не удастся сказать то, что нужно.

Пот выступил у него над верхней губой. Паника будто схватила его за горло, одиночество и страх потери сжали его сердце судорогой. Наэлектризованный импульсом выскочить из смыкающихся дверей, он ощупывал стенку лифта и чувствовал приближение атаки. Она нахлынула мощно и унесла его в отдаленное прошлое, еще дальше, чем тот роковой день, о котором у Тами больше не осталось воспоминаний. Мысленно он бежал через лабораторию наркоты, охваченную ярким огнем, потому что один из гангстеров выстрелил в экстрактор, наполненный газом бутаном; видел, как его люди и варщики наркоты совершали свою убийственную игру теней в красном чадящем дыму в сопровождении перестрелки; выкрикивал команды, тогда как его полицейский спецназ брал лабораторию в клещи. Кричал навстречу адской ударной волне, которая непосредственно несла в себе пулю, и чувствовал, как она попадает ему точно под сердце. Ах, что там попадает. Она вдруг уже в нем, тяжкая, неподходящая. Что ж такое? Бежал дальше и падал как подкошенный на пол, и в тот же момент наступала боль и раскаленное добела понимание, что он сейчас сдохнет в этой вонючей дыре, то есть вот это место и время! – их шоковое соединение. Он покатился по полу, сжал свой Heckler & Koch, который все еще весомо лежал у него в руках, когда дым и пламя выплюнули из себя чей-то силуэт; мужчина, который в него попал, все еще держал свой пистолет, прижав к себе локоть, чтобы выпустить остаток пуль.

Потом он увидел, что это не мужчина, а мальчик. Стоял, скрючившись, один из тех полудетей, брошенных в дробилку картелей и беспощадно перемолотых, и в глазах этого мальчишки вспыхивала не жажда убийства, а голый страх – страх перед Лютером, страх смерти, страх перед всем, чего он не понимал, а он совершенно точно не понимал, почему он оказался тут вместо желанной обители белого, сытого среднего слоя, в котором самый большой риск состоит в том, что тебя застукают за кайфом. И страх самого Лютера был огромным, потому что его пальцы попадали в пустоту, и страх еще больше расширил ему глаза, когда голова мальчишки лопнула, как перезрелый плод, и сорвалась в огонь. Полицейская, спасшая в этот момент Лютеру жизнь, так и тащила потом за собой этого мальчишку, как и каждый из них тащил на себе тяжелую поклажу, но привыкнуть можно ко многому. И может быть, эта живая сцена с годами застыла бы в картину, покрытую уже потемневшим лаком, если бы Джоди после этого случая не настояла, чтобы он уволился из отдела наркотиков в Сакраменто и они переехали в Сьерру, где жила мать Лютера, вторым браком вышедшая замуж за помшерифа из Пламаса, который со своей стороны задействовал дружеские связи в хронически недоукомплектованном отделе шерифа в Даунивиле...

– Помшерифа? – Ван Дэйк с тревогой смотрел на него. – Вам нехорошо?

Лютер отнял руку от стены лифта. Чувство невесомости подсказывало, что кабина быстро опускалась вниз.

– Все нормально.

– Вы побледнели.

– Побледнел? – Смех защекотал его горло, пробил себе дорогу и оказал освобождающее действие. – Мне еще никогда никто не говорил, что я побледнел.

– Никогда? Значит, вы должны чувствовать себя дискриминированным.

– Что?

– Пардон.

– Нет проблем, мистер ван Дэйк...

– Хьюго.

– Хуже, чем вышучивать цвет моей кожи, – это его игнорировать, лишь бы только не сесть голым задом в крапиву. Мой отец из Ганы. Я черный, как пустой космос, как часто говаривал мой старик.

– Вы никогда не видели себя побледневшим?

– Полицейские настроены скорее на то, чтобы бледнели другие.

– Ничто и никто не построены на цвете, – сказал ван Дэйк.

– В этом много хорошего и истинного, Хьюго. Но в тех местах, где меня не знают, в моей личной машине, в гражданской одежде, меня тем не менее останавливают в три раза чаще, чем вас. И тогда лишь немногие черные могут предъявить документ шерифа.

– Да, к сожалению. Что я хотел сказать: есть бледность, которая кроется глубже под кожей.

– И вы можете ее разглядеть?

– Посмотрите на меня. Я же эксперт по бледности.

– Знаете что, Хьюго? – Лютер указал на потолок. – Это в первую очередь из-за жуткого освещения в лифте.

– Это поправимо. A.R.E.S., не мог бы ты включить нам более приятное освещение?

И действительно, ван Дэйк в кабине выглядел еще бесцветнее, чем был на самом деле. Брови и ресницы светлые, зато еще отчетливее обозначены рытвины от его давних угрей. Лютер представил себе, как протекала подростковая жизнь этого мужчины. Совсем иначе, чем жизнь Эльмара Нордвиска, подумал он. О том не надо было много знать, чтобы представить его способность к самодемонстрации, которая давала о себе знать с юности, – располагающая внешность в паре с умом и хитро выставленная напоказ скромность действовали как на девочек, так и на их матерей. На последних так действовала развитая смесь из ума и благопристойности, что они всеми силами поддерживали – в предвкушении гламурного свадебного торжества – первые опыты флирта своих дочерей, от которых в свою очередь ускользало, с какой легкостью робкий юноша соблазнял их к тому, чтобы они соблазнили его. Досье Фиббса содержало и цветочки из бульварной прессы, согласно которым Эльмар вступил в прочные отношения – с неудавшейся поп-певицей по имени Лиза Мартини – только после множества заметных любовных похождений. А что ван Дэйк? Борьба за выживание. Служить вечным мусорным ведром, которому девочки платонически доверяли свои тайны, потому что им и в голову не приходило, что он нечто большее, чем бесполое существо без потребностей. Тип, у которого можно списать, но которого не приглашают на вечеринки...

Свет в лифте приобрел более мягкий тон.

– Ты смотри-ка. Ваш компьютер понимает иронию.

– Лучше, чем большинство его программистов. – Ван Дэйк отмахнулся: – Да не впечатляйтесь вы так уж. Обычные карточные трюки. Мы с их помощью выуживали миллиарды из карманов инвесторов. Как сказал бы Эльмар, это дерьмо всегда работает.

Дверцы кабины раскрылись. Застекленный проход тянулся до мерцающего фронта, на котором красовалась увесистая N «Нордвиска». За стеклянными стенами – пульты управления и мониторы, мужчины из службы безопасности. Шелковистый, вездесущий свет исходил не из какого-то определенного источника; казалось, его производило само помещение.

– А что это за служба охраны? – спросил Лютер, когда они шли к этому светящемуся фронту. – Откуда все эти люди?

– Мы сами их наняли.

– Не от стороннего подрядчика?

– Извините, – Ван Дэйк даже развеселился. – Здесь самое значительное исследовательское предприятие Соединенных Штатов.

– Несоизмеримое со степенью вашей известности.

Он улыбнулся:

– Самые красивые цветы расцветают тайно. «Нордвиск» – лидер на мировом рынке искусственного интеллекта, Пало-Альто – всего лишь ярмарка. Там ежедневно возникает что-нибудь новаторское. Настоящий биотоп для чокнутых, зверинец своего рода. Любой, кто попросит, получит экскурсию. Но мозги – здесь, в Сьерре, и эту информацию мы не хотим никому навязывать. Разумеется, охрану нашего комплекса мы не можем доверить в руки обычных ночных сторожей.

– Я бы предположил ваших противников скорее в лице китайских хакерских кругов.

– Вы не имеете представления о том, кто ведет за нами охоту. Технологические страхи – это как инфекция, как вирус. Противники цифровой трансформации предпочли бы нас истребить, не говоря уже о религиозных фантазиях уничтожения: нас ведь подозревают в том, что мы притворяемся богом. Проблема в том, что защитить вы можете только то, во что вы проникли интеллектуально. И «морские котики» с великим магистром в информатике на дороге не валяются. Но мы хорошо укомплектованы.

– Отлично. Поговорим о засекреченности.

– От китайских хакеров?

– Нет. – Лютер остановился. – Что в «Нордвиске» есть такого секретного, за что Пилар Гузман должна была поплатиться жизнью?

– Я и сам себя об этом спрашиваю.

– И?

– Мне ничего не приходит в голову. Мы считаем засекреченность контрпродуктивной.

– Вы шутите.

– Никоим образом.

– Тогда вы противоречите всем действиям любого правительства.

– И что? – Ван Дэйк посмотрел на него. – Что это приносит правительствам? Кризисы, войны, стагнацию. В этом мы противоречим и культуре инноваций Азии и Европы, где они ворочаются в кошмарах, что кто-то сможет украсть их красивые идеи. Но без обмена вы не продвинетесь вперед. Прогресс – это гуманитарный проект, помшерифа. Мы те, кто мы есть, лишь потому, что находимся в открытом обмене с теми, у кого есть хорошие идеи. Любой стажер в «Нордвиске» имеет свободный доступ к ведущему уровню. Большая часть наших разработок – это проекты с открытым исходником, к нему имеют доступ ученые со всего мира. Мы не заморачиваемся перегородками и иерархиями, они – смерть для любых инноваций.

– Итак, вы допускаете, чтобы другие снимали урожай ваших разработок?

– Пусть пользуются.

Лютер задумался:

– После того, как вы их запатентовали?

– Разумеется. Должны же мы зарабатывать деньги.

– Это проливает уже не столь мягкий свет на ваше великодушие.

– Ни в коей мере. – Ван Дэйк приложил палец к виску. – Может быть, мне следует разъяснить недоразумение. Не мы разрабатываем продукты. Это делают наши юзеры. В силу их потребностей, их желаний, их надобностей. Мы в некотором роде лишь посредники. Чтобы помочь человечеству, нам нужен доступ к данным человечества. А человечество нуждается в доступе к нам, чтобы подпитывать обратную связь. Не раз в год на собрании акционеров, не раз в день, а ежесекундно! Эволюция, деструкция, все, что подстегивает высшее человеческое развитие, осуществимо лишь совместно, и, честно говоря, нам не помешало бы немножко больше высшего развития, вы не находите? А засекреченность замедляет этот процесс. В 2050 году нас будет десять миллиардов в довольно проблематичной окружающей среде. Вы понимаете, что это значит? Мы не можем себе позволить замедление развития! Итак, да: мы верим в силу коллектива.

В лице ван Дэйка сияло солнце уверенности, и Лютер действительно понял. Он понял, как измученный угрями мальчик в конце концов решил битву в свою пользу: в какой-то момент ван Дэйк обнаружил свою улыбку и дар убеждать людей.

– Патентированию предшествует исследование, Хьюго, – дружелюбно сказал он. – Не рассказывайте мне, что у «Нордвиска» нет тайн.

Ван Дэйк кивнул:

– Идемте.

Увесистая N расступилась перед ними. Открывшееся за ней помещение уходило в высоту метров на пять или шесть. Круговые консоли, уставленные мониторами, клавиатурами, пультами переключения и принтерами, были распределены по освещенным площадкам, каждая из которых вмещала в себя дюжины рабочих мест. Лютер видел диаграммы, фотоснимки и числовые ряды на прозрачных дисплеях, голографические призраки в сосуществовании со старомодными штекерными панелями, на которые были налеплены бумажки, исписанные маркером. На открытых полках громоздились платы и ноутбуки, аналоговая чащоба посреди воплощения цифровой информации. Как в мультиплексном кино, изображения привычных и чужих миров покрывали стены, географические карты и схемы устройства загадочных машин – должно быть, гигантских, хотя внутри них никто не двигался для оживления воображения. Как раз это отсутствие человека и вдыхало жизнь в титанические конструкции, чье выжидательное существование могло проснуться к целеустремленной активности внезапно и без всякой видимой причины. Стены производили проекции, как они производили и свет, прямо-таки аттракцион иллюзий. Сходным образом нереальными казались и две молодые женщины, которых они видели сегодня из-за забора. Уставившись на мониторы, они оживляли помещение меньше, чем заполняли его призрачную пустоту. Лютер спросил себя, на какой глубине залегает это тайное помещение. Лифт мог опускаться с какой угодно скоростью, но его ускорения и торможения позволяли заключить, что спуск был почти свободным падением вниз.

Одна из женщин развернула свой вертящийся стул в их сторону:

– Привет, Хьюго. Как дела? Эльмар говорит, нам надо подняться наверх.

– А я и не знала, что вы на ферме, – сказала другая.

– Внепланово. – Ван Дэйк вопросительно посмотрел на Лютера: – Когда именно вы хотели провести допрос?

– А сколько времени нам понадобится на обход?

– Зависит от того, что вы хотели бы увидеть.

– Автопарк, апартаменты. Напротив ангара.

«Напротив» – расплывчатый ориентир из такой глубины, однако ван Дэйк кивнул:

– Рассчитывайте на полчаса. Ах да, пока я не забыл правила хорошего тона: Эллен Бэнкс, Бриджит Ли, программистки, – помшерифа Лютер Опоку из местного отделения.

Эллен Бэнкс, упитанная блондинка, оглядела импозантные метр девяносто Лютера и протянула ему свои скрещенные запястья:

– Заберите меня с собой, помшерифа. Я очень опасна.

Бриджит Ли рассмеялась:

– Неправда, это все я натворила. Неважно что.

– Обеих вас милости прошу в отделение, леди, чего бы вы ни натворили. Только не давайте мне повода задержать вас дольше, чем на чашку кофе. – Стандартная отмазка на попытки флирта скучающих отпускниц.

Но вдруг взгляд Эллен омрачился:

– Что вообще случилось, Хьюго?

– Об этом мы после поговорим, – опередил генерального директора Лютер.

– Что-то плохое?

– Вы же слышали, – сказал ван Дэйк. – Увидимся наверху.

Лютер последовал за ним, выходя из этого помещения на балюстраду. Она проходила вдоль какой-то бесконечной стены, с равными интервалами пересекаемой стальными лестницами, насколько хватало глаз, а глаз захватывал не очень далеко, иначе закружилась бы голова от протяженности этого подземного мира. Перед ним простиралось что-то вроде ландшафта. Трубы, тоководные шины и распределительные коробки покрывали потолок, опрокинутый с ног на голову мир, от которого расходились связки кабелей и разноцветными пуповинами тянулись к колоссальным стеклянным и стальным шкафам. Больше, чем любой центр данных, когда-либо виденный Лютером, этот производил впечатление города, в котором без конца что-то мигает – пульс машины, видимый за счет мириад прилежно работающих светодиодных лампочек. Ряд за рядом светящиеся стеклянно-стальные плиты заполняли зал до его отдаленных границ, идентичные серверу Ракса, который не имел ничего общего с массивными шкафами обычной вычислительной машины. Ни один человек не населял его улицы, только роботы патрулировали там, самоходные станции снабжения с телескопическими шеями, усаженными камерами и манипуляторами. Они точно захватывали его части, складывали их в плетеные корзины, а на их место вставляли новые. Лютер, как зачарованный, следил, сжимая пальцами перила, при этом его растерянность наполовину была связана с тем, что такой комплекс мог годами скрываться под землей Сьерры – и никто о нем не знал.

– Когда вы все это построили?

– Эльмар начал в 2003 году. – Ван Дэйк оперся о перила рядом с ним. Словно туристы на круизном лайнере, они дружно висели на перилах и смотрели вдаль, на море данных. – Этот участок принадлежал его матери.

– Принадлежал?

– Она рано умерла. Шведская певица, сопрано. Великолепный голос, кстати, я, к сожалению, слышал его только в записях. Ее прадед вытянул билет в новый мир и разбогател за годы золотой лихорадки. Один из немногих, у кого это все не утекло тут же сквозь пальцы. Он купил землю в Сьерра-Вэлли, занялся торговлей древесиной и стал еще богаче.

– Это от него остался основной господский дом?

– Да. Огороженный ареал лишь часть фамильных владений. Когда Эльмар писал первые алгоритмы для A.R.E.S.а, у него уже было ясное представление о будущем. И необходимое для этого пространство.

– И какое из его представлений мы видим здесь реализованным?

Ван Дэйк сделал неопределенный жест рукой, как будто передавая дальнейшую ответственность этой колоссальной машине.

– Они хотят изменить общество. Насколько я понял. – Этот блондин улыбнулся, как будто Лютер рассказал ему уже знакомый анекдот. – А вам надо знать, помшерифа, что Силиконовая долина есть место осознания для безрассудных. Сплошь наркоманы в бреду своих идей, а наркотик называется «осуществимость». Каждый хочет показать, что все получится. Что все работает. Неважно что. Этот кусочек Калифорнии, на котором мы надуваемся, как расширяющаяся вселенная, уже перешел бы в чью-нибудь собственность, если бы мы не прибегали к одной мантре.

– И что это за мантра?

– Решать проблемы человечества.

– Только и всего?

– Только эта мелочь.

– Хм. Здесь очень тепло, внизу.

Ван Дэйк кивнул:

– Ровно двадцать семь градусов по Цельсию. Больше, чем в большинстве вычислительных центров. Но мы обнаружили, что при такой температуре техника работает надежнее. Глубина в сто метров идеальна для создания самых эффективных энергетических условий.

Сто. Тем самым Сьерра располагает, кстати, проверенным атомным бункером. Нет, не «кстати». Помимо экономических аспектов речь шла и о том, чтобы защитить сам A.R.E.S. от разрушений на поверхности земли.

– Есть дополнительная система воздушного охлаждения, но мы главным образом охлаждаем водой. Вы заметили резервуары. Трансформаторная подстанция непрерывно поставляет нам пятьдесят мегаватт энергии, у нас тут дизельные генераторы – собственно, ток у нас не может отключиться.

– У вас тут не может быть никакой случайности?

– Может. – Ван Дэйк посмотрел на него: – Всегда.

– Объясните мне.

– Случайность, если подведут наши расчеты. А A.R.E.S. считает не так, как обыкновенный компьютер. Некоторым образом результаты, которые он выдает, случайны, как школьный друг, который встретится вам через тридцать лет в Патагонии. Мы построили машину, которая оперирует с Q-битами. В зависимости от точки зрения A.R.E.S. устраняет случайность или повышает ее до состояния вездесущности.

– Вот только не ждите, что я это пойму.

Ван Дэйк показал в сторону города-сервера:

– Помните, что Эльмар говорил о проблеме оптимизации: существует бесчисленное множество опций решить проблему, но оптимальное решение может быть только одно. Поскольку вы его не знаете, вы должны просчитывать одну опцию за другой, осуществимость, эффективность, эффект обратного воздействия на окружающий мир и так далее и тому подобное. Одно за другим! Одно якобы оптимальное решение может при этом оказаться неприменимым, потому что хотя оно и решает проблему, но ее воздействия могут оказаться недопустимыми. Так в нашем представлении создается ошибочная картина путей решения. Как будто их можно прошагать только один за другим, хотя на самом деле они все существуют одновременно – внутри одного феномена, которое физики называют квантовым облаком. Обычные вычислительные машины работают с хронологическим способом отбора, с битами, минимально возможными единицами различия. В качестве бита мы имеем значение один или нуль. Да или нет. Либо – либо. В системе «либо-либо» пойти по двум путям одновременно так же маловероятно, как на перекрестке свернуть сразу направо и налево. Итак, вы идете сперва сюда, потом туда. Проблемы оптимизации теперь приведут вас к перекрестку с миллионами направлений. Даже со скоростью света вам понадобится вечность, чтобы пройти их одно за другим. Но что, если бы вы были битом другого сорта? Битом Q, который может быть одновременно нулем и единицей, системой «как то, так и это». С ней вы можете пройти все пути решения одновременно, и уже после одного процесса вычисления перед вами был бы оптимальный результат, а в нашем представлении на это не ушло бы существенного времени.

– Дело только в том, что никто не может быть в двух местах одновременно.

– А в физике малых частиц может.

– Что значит «малых»?

– Субатомных.

– Как это утешительно. Тогда бы все алиби в судебных актах Калифорнии потеряли силу. И A.R.E.S. работает с такими Q-битами?

Ван Дэйк кивнул.

– Вам о чем-нибудь говорит понятие «квантовый компьютер»?

Лютер прочесал свой собственный жалкий накопитель данных.

– Никогда не слышал.

– A.R.E.S. – квантовый компьютер. Многие считают это невозможным – сложные вычисления проводить только квантовыми эффектами, но A.R.E.S. делает как раз это. М-да, – он вздохнул, как будто ему вдруг пришло в голову, почему Лютер вообще здесь, – пожалуй, вряд ли данный момент подходит для интенсивного курса по квантовой механике. Да вы и не хотите это все знать.

– Нет. Я хочу знать, почему вашей сотруднице пришлось погибнуть. – Лютер помедлил. – Этой вашей машине ведь не потребуется много времени на то, чтобы это выяснить, так?

Ван Дэйк оттолкнулся от перил.

– Осуществление права и закона я все-таки предпочел бы видеть в ваших руках.

– Я ценю вашу романтическую жилку.

– Я серьезно. A.R.E.S. не зафиксировал ничего, что позволило бы узнать, что Пилар вообще здесь была. Я хотел вас заверить, что нам нечего скрывать.

«Это хорошо, – подумал Лютер. – Тогда мы будем ходить по этой прихожей поганую вечность, как это называет Рут».

– А нам не следовало бы сперва зайти в отдел службы безопасности? Снаружи.

– Да. Чуть позже я познакомлю вас с ее руководителем.

– Давайте прямо сейчас.

– А вы разве не хотите, чтобы собрались все вместе...

– Я хочу только познакомиться с ним. – И, может быть, снова встретить ту эфиопскую женщину, ее магнетический взгляд, ее голодную улыбку. – Кроме того, я бы с удовольствием заглянул в видеозаписи наружной охраны. В качестве выборочной проверки.

– Конечно. – Ван Дэйк даже не дрогнул лицом. – Какое место вы хотите?

– Скажем так, площадку перед большим ангаром в половине одиннадцатого?

– Никаких проблем.

Они вернулись в контрольное помещение, программисток там уже не было. А централь безопасности, наоборот, вся гудела от занятости. По экранам тянулись выдержки из съемок – пространственно глубокое вдавливание в некие ящики для рассады. Несколько камер посвятили себя только наблюдению за A.R.E.S.ом, за его коридорами одинаковой формы, по которым быстро пробегали машины, прислуживающие другим машинам. Ферма была охвачена под всеми углами зрения: офисы, помещения для отдыха, наружные территории, дальнее окружение. В шезлонгах ворочался ветер, стая гусей пересекала облачную гряду, темная на фоне бесконтурной белизны, погасившей солнце. Несколько человек в униформе подняли глаза на Лютера, эфиопки среди них не было.

– И не подъем, – тихо сказал он ван Дэйку. – Только видео.

Менеджер повернулся к одному из экранов:

– A.R.E.S., покажи нам видео охраны ангара во дворе от вчерашнего вечера, десять часов тридцать минут, со всех камер.

Окна сдвинулись, новый вид показывал ночной зал с четырех точек, освещенный и пустой. Вокруг стояли бездействующие роботы, грузовой лифт открывал взгляду пустой грузовик. Царило то своеобразное оживление неживого, какое Лютер отметил еще в контрольном помещении при взгляде в безнадежные внутренние миры машин. Он изучал перспективы камер. Очень похоже на камеры Пилар, почти идентичны, потом ему стало ясно: они и есть идентичные! Пилар завладела системой наблюдения фирмы. В ускоренном просмотре прошло полчаса, а так и не произошло ничего такого, то есть видеозаписи Пилар были бы либо неправильно датированы – или так называемая служба безопасности напропалую обманывала своего работодателя.

– Я же говорю, тут нет ничего такого. – Ван Дэйк пожал плечами. – Но вы можете отсмотреть хоть весь материал. На здоровье.

Лютер покусывал нижнюю губу. «Ясно же. Мы можем отсматривать его до посинения. Ван Дэйк прав. И Тами тоже права. Цифровой мир ей знаком никак не меньше, чем ее любимые птичьи заповедники в окрестности Стального моста. То есть, говоря о времени съемки, она не имеет в виду время обработки. Съемки Пилар Гузман, без всяких сомнений, были сделаны прошлой ночью, а вот это здесь – чертова фальшивка». Он повернул голову и увидел, как какой-то мужчина встал и направился в их сторону.

* * *

Надо обязательно прикрывать свой тыл. Всегда. Особенно тогда, когда есть шанс загнать противника в узкое место. Тогда со всех сторон на него будут направлены ружейные дула. Входя в помещение, где могут быть настроены против тебя, не следует рассчитывать навести там шороху в одиночку, а надо внимательно осмотреться, сделать выводы и вернуться с достаточным подкреплением. Полицейские школы учат многому такому, чем Лютер зачастую пренебрегал, пока его семья не начала всерьез заболевать его охотничьей лихорадкой – и Сьерра была задумана как место лечения. И лечение удалось – господи, еще как удалось! – однако в глубине он так и остался тем же импульсивным охотником, фиксированным на добыче, как только она выступает на свет, готовым в схватке сорваться вместе с ней в пропасть.

Мужчина был рослый. Выше Лютера, с такими широкими плечами, что его туловище имело форму V-образного клина, вершина которого опиралась на удивительно узкие бедра. Волосы на затылке и на висках сбриты, подстриженная клинышком бородка в стиле Генриха Четвертого дополнительно подчеркивала его волевой подбородок, тогда как нос был коротковат. Светлые умные глаза светились из-подо лба. Этому лбу, казалось, не хватило кожи – и она была гладко натянута. Череп, который в своих странных пропорциях мог бы казаться уродливым, вместо этого излучал волчью привлекательность.

– Извините, шериф. – Великан обнажил крепкие ряды зубов.

– Помшерифа.

– Я был занят, когда вы вошли. Джейрон Родригес.

Лютер пожал протянутую ему лапу.

– Очень рад.

– Джейрон возглавляет у нас службу безопасности, – объяснил ван Дэйк, но это было лишнее: Родригес явно был вожаком стаи.

– Чем мы можем вам помочь, помшерифа?

Лютер не ответил, не сводя при этом глаз с великана. Какой счастливый случай. В деле наметилось движение быстрее, чем он рассчитывал. Капали секунды, и жизнерадостная приветливость Родригеса начинала застывать. Его густые брови поползли вверх, он развел руками в вопросительном жесте.

– Итак? – протяжно произнес он.

Лютер вызвал в памяти видео ангара. Мужчина, который руководил погрузкой контейнеров. Лютер увидел, как тот поднял глаза к камере, не подозревая, что его лицо попадет на флешку Пилар. И вот этот мужчина стоял теперь перед ним. Под его синей майкой прорисовывалась мускулатура груди, как у одной из этих экшен-кукол типа Бэтмена, воротник ветровки был поднят, так что потребовался еще один взгляд, чтобы разглядеть пластырь телесного цвета, выглядывающий из-под ткани.

– Помшерифа? Что вы так на меня смотрите?

– Разве у меня есть для этого причины?

Ван Дэйк нахмурил брови:

– Какие-то проблемы?

Родригес отрицательно помотал головой:

– Нет, что касается меня. Разве мы знакомы?

– Ваша шея. – Лютер поднял указательный палец. – Ранение?

– А, это. Порезался, когда брился.

– Понятно. – Лютер подошел ближе. – А можно мне взглянуть?

– На что?

– На вашу рану.

– На порез от бритья?

– Да.

– Зачем вам, прости господи, на него смотреть?

– Мне интересно, чем вы бреетесь.

Родригес заморгал:

– Чем я бреюсь?

– Опасной бритвой или ногтем.

Челюсть великана напряглась, мускулы на загривке вспучились, как у хищника, который пока не решил, то ли ему бежать, то ли нападать.

– Я использую обычную бритву, помшерифа, которую мне, пожалуй, часто приходится подправлять. Такое случается, когда лезвие слишком острое. А у меня очень густая растительность на подбородке.

– Да. Это мы уже знаем.

Ван Дэйк растерянно переводил взгляд с одного на другого:

– Помшерифа, при всем уважении, вы не могли бы выражаться яснее? В чем бы вы ни обвинили Джейрона...

– А кто сказал, что я его в чем-то обвиняю?

– Тогда почему вы так себя ведете? – контратаковал Родригес.

– Да я всего лишь рассуждаю. Пилар за час до смерти подверглась нападению. – Взгляд Лютера остановился на дубинке, висящей на поясе Родригеса. – Ей были нанесены удары продолговатым предметом, таким же, какой вы носите на бедре.

– Это ошибка, – фыркнул Родригес. – Ее здесь вообще не было.

Лютер застыл, склонив голову набок:

– Она здесь не была?

Улыбка как зацементированная:

– Нет.

– Позвольте мне разобраться, Джейрон. Вы узнаете в эту секунду, что Пилар Гузман погибла. И вам в голову не приходит ничего другого, как заверять меня, что здесь она не была?

Ван Дэйк уставился на руководителя службы безопасности:

– Ты знаешь о смерти Пилар?

– О, он знает и гораздо больше, – сказал Лютер. – Хотите узнать, что произошло, Хьюго? У Джейрона Родригеса вчера вечером произошла ссора с Пилар. Он ударил ее дубинкой, но она смогла защититься.

Внезапно стало так, будто между собой взаимодействовали только компьютеры. Воздух заколебался от электрической активности. Бойцы Родригеса смотрели в их сторону, молча, но явно угрожающе. Один из них встал, снова сел на самый краешек, готовый к прыжку. Лютер мог бы поспорить, что все они были здесь вчерашней ночью.

Всегда надо иметь прикрытие с тыла... Но для этого было уже поздно.

– Рассказывайте дальше, помшерифа.

– Она его поцарапала. И смогла убежать, что ей, к сожалению, не помогло. – Он подошел вплотную к великану, который монолитно застыл на месте. – Вы могли видеть, как она сорвалась в пропасть, Джейрон? Или вы даже помогли ей в этом? Потому что в этом пункте мы не вполне уверены.

Взгляд Родригеса начал мерцать, метнулся в сторону ван Дэйка:

– Я должен это выслушивать?

– Но мы нашли у нее под ногтями частицы кожи, – продолжал Лютер непринужденным тоном, – смешанные с частицами щетины. Вы же не будете возражать против сравнительной экспертизы ДНК, ведь нет? Ведь это всего лишь порез от бритья...

Кулак Родригеса возник так внезапно, что Лютер едва успел уклониться. Костяшками все же задело его голову. Он спружинил коленями и нанес Родригесу удар в солнечное сплетение, на что тот ответил свингом, действие которого было подобно действию гири для разрушения зданий. Ударом Лютера сбило с ног, и он, ловя ртом воздух, как карп, отлетел к ногам ван Дэйка. Видя, как великан ринулся вперед, его подручный сорвался с краешка сиденья, а с остальных окружающих уже спадало медузье оцепенение. Он выхватил свой «глок»:

– Никому не двигаться! – и обвел дулом полукруг, чтобы придать своим словам силу.

Ван Дэйк, явно ошеломленный, открыл рот. Лютер даже не взглянул на него, вскочил и бросился вдогонку за Родригесом.

– Помшерифа... – голос ван Дэйка ему вслед.

Снаружи никого. Коридор освещает сам себя, двери лифта образуют сплошной замкнутый фронт. Слева съезжается большая N – отчетливое указание на то, куда свернул Родригес. В эйфории Лютера, что он так быстро разоблачил этого человека, горела ярость, взрывоопасный коктейль, который сильными рывками гнал его вперед, в пустынное командное помещение, задняя стена которого смыкалась, и дальше, между островками контроля. Бежал к стене. Вот-вот, сейчас... Сантиметр за сантиметром сужалась его перспектива настигнуть Родригеса, щель уже почти сомкнулась. Ему не успеть, но, может быть, все-таки... Эликсиры, переполняющие его дух и мускулы, несли его вперед, боком, он втянул грудь и живот, протолкнул плечи и с треском, спотыкаясь, проломился на балюстраду. В мгновение ока вскочил на ноги и на перила, снова пораженный видом серверного зала, подобного храму, – святыня и средоточие могущества разума, разрушить который, может, было бы лишним. Запретная зона. Он должен был внедриться в эту штуку по имени A.R.E.S., в его тело – можно ли так сказать? Имеет ли компьютер тело? А квантовый компьютер? Он измерил взглядом открывшийся перед ним коридор, авеню, которая, казалось, делила этот серверный зал. Проходящие параллельно ей и поперечные ходы не поддавались обозрению, поскольку сооружения сервера громоздились на внушительную высоту, но что-то было слышно...

Лютер прислушался.

Отзвук шагов по металлу. Родригес спрыгнул с одной из железных лестниц, ведущих вниз с балюстрады. Перед началом сервера было метров двадцать свободного пространства, тогда почему же он не видит бегущего? Потому что тот держится под балюстрадой. Ясно. Пытается под ее прикрытием выиграть дистанцию, чтобы в подходящий момент выскользнуть в лабиринт коридоров, где он чувствует себя как дома, знает все тайные выходы. Шанс захватить его здесь не кажется в этих условиях оглушительным, однако химия тела Лютера была не настроена на капитуляцию. Он последовал за великаном вниз, к основанию зала, и бегло огляделся – нигде ничего. Как сквозь пол провалился. Он разочарованно повернулся, близкий к тому, чтобы уже сдаться, – по крайней мере, придется объявить парня в розыск, – как вдруг услышал быстрый бег. Резко повернувшись, увидел, как Родригес исчез между блоками сервера, бросился за ним, но, когда достиг прохода, тот лежал перед ним пустым. Только два сервисных робота разъезжали там – аналогия профессиональной деформации, – неся патрульную службу.

Он побежал туда.

Быстро катящиеся машинные существа игнорировали его, не запрограммированного непосредственно в этих защитниках закона. Лютер проскочил между ними, остановился и прислушался. Затопленная светом авеню тянулась вдаль, прерываясь лишь на пересечении ходов или на потолочных опорах. На дальнем ее конце он увидел стену, которая ограничивала территорию A.R.E.S.а с другой стороны. Воздух вибрировал – непрерывное жужжание и гул, толчки, грохот и шум, свидетельства неустанного машинного прилежания. Шаги. Неужто? Почти невозможно было определить направление их затухания, гладкие поверхности сервера многократно отражали звуки и разносили их во все концы. Должно быть, Родригес бежал по одному из параллельных проходов, но по какому из них? Лютер наугад свернул в ближайший поперечный проход. Над ним прозвучал каскад хлопков. Он вздрогнул, поднял взгляд – нет, всего лишь один из ящиков токораспределения. Сконцентрировался, но шаги стихли. Зато приближалось нечто другое с шипящим дыханием. Правая рука Лютера метнулась к револьверу. В поле его зрения попал еще один робот, больше других, с несколькими руками-манипуляторами и заполненной платформой для груза. Он повернул угловатую голову и, кажется, зафиксировал человека своими шестью блестящими черными глазами. Потом и он свернул в поперечный проход, и Лютер отпрянул, поскольку машина ехала прямо на него. Неподалеку от него она остановилась и занялась сервером.

Лютер с облегчением выдохнул. Робот. Господи! Да весь мир полон ими. Проклятый безмозглый автомат. Он протиснулся мимо машины, заглянул в следующий продольный проход, который был так же пуст, как и предыдущий, и почувствовал, как его уверенность рассеивается. Как здесь найти Родригеса, плутая между этими колоссами из стекла и света? Он уже был близок к тому, чтобы потерять контроль. Ему казалось, что он хуже всякой машины стал объектом непонятного мира, в котором выводится еще более непонятное будущее, представляя собой – на границах его воображения – жалкую картину, поскольку это скопище неодушевленных мыслящих структур, переполненных информацией, прямо-таки высмеивает его, незнающего среди знания! Словно житель саванны из эпохи плейстоцена, он подкрадывался к человеку, который выглядит так, будто в нем преобладают гены неандертальца, – кто же поверит, что это их вид сконструировал этот колоссальный квантовый мозг? Лютер ведь не мог поверить, что в ста метрах над его головой простирается Сьерра-Вэлли в глуши и уединенности. Его взгляд скользил по лесу опорных колонн, и он слышал свои мысли: «Сдавайся. – Ясно и отчетливо. – У тебя нет шансов. Наивно верить, что слух даст тебе единственно пригодную для использования опорную точку. Роботы охотятся за платами, ты охотишься за призраками. Что бы ни летало здесь по проходам, оно производит некий шум, только враг, возможно, давно скрылся за семью горами».

– Помшерифа! – Ван Дэйк, с большой дистанции. – Он в среднем проходе. Немного впереди.

В тот же момент он услышал, как Родригес побежал.

Лютер сорвался в движение. Бросился в ближайшее ответвление, мимо роботов. Какой коридор здесь средний? Повернулся к балюстраде, увидел стоящего там ван Дэйка, маленького на большом расстоянии, – это и есть средний проход, – посмотрел направо, где Родригес только что исчез в поперечном проходе, ускорился. Как легавая, он взял звуковой след, поскольку великан перестал приглушать шаги и искал спасения в неистовом бегстве. Уже через несколько секунд он снова очутился в поле зрения Лютера. Родригес на глазах приближался, и вдруг коридоры и массивы данных кончились, Лютер достиг границы помещения на другой стороне – там было свободное пространство до стены, а в ней шторная дверь, по бокам от которой были стальные двери. Убегающий, лишившись укрытия, изо всех сил устремился к одной из дверей и скрылся за ней. Лютер выругался, подбежал, скользя, схватился за ручку, помедлил. Противник наверняка заготовил для него неприветливую встречу, но, когда он рванул дверь, держа наготове оружие, его там ожидала лишь лестничная клетка, залитая молочным светом. Внизу громыхали башмаки Родригеса, он стремился вниз, все ниже и ниже...

А что там внизу? Что-то манящее. Отталкивающее. Страх и одиночество, но также и могущественное знание, когда полагаешься на мимолетность света. Кто однажды свел знакомство с глубиной, брошенный в ее шепотливую пустоту и бесконтурность, где все возможное и невозможное может обрести образ, тот пропал. Часть Лютера уже освоилась на глубине, и он помедлил. Его внутренний голос предостерегал следовать туда за Родригесом. Можно просто объявить этого человека в розыск. Детские мысли испуганно вспорхнули и налетели на стенки его черепа, так что в подвалах и выемках замерцали вещи, которые лучше было не будить, оставить в неприкосновенности, и что лучше ему обратить стопы назад, на поверхность, но как раз это они и были – детские мысли, которые рассеялись, тогда как ноги все несли его вперед. Теперь он мог следовать определенному ритму могучей пульсирующей сущности, как будто на дне шахты лежало в тяжелом сне огромное животное, сердцебиение которого заставляло стены дрожать. Это биение становилось сильнее и приобретало металлический оттенок, чем глубже он погружался. Между пролетами лестницы он увидел пол, услышал стук очередной двери и тут же очутился перед ней, очевидно единственной возможностью снова покинуть лестничную клетку. Никаких сомнений, другого пути нет, и на сей раз Лютер не колебался. Еще когда он нажимал на ручку двери, переступая порог, он знал, что его ждет по ту сторону шахты. Это могло быть только так – и все-таки он не был готов к чужеродной бурлящей аномалии, которая лежала за дверью, он чуть не забыл, что вообще привело его сюда.

Перед ним простирался мостик. Он стоял на его наружном крае. По правую руку зияла нора грузового лифта, пустая, что показалось ему почему-то еще опаснее.

Родригес бежал по мостику. Его сапоги выстукивали ритм бегства, но совсем бесшумно. Казалось, помещение, которое несло конструкцию или в котором она – всякой логике в насмешку – несла себя сама, совсем не способно производить звуки; атмосфера настолько чувственная, как математика, в которой могучий пульс хотя и гремит и раскачивается, как титанический колокол, но вместе с тем кажется, что он доносится из бесконечной дали. На видео мостик казался Лютеру экзотическим, теперь же – в его банальной целесообразности – он выглядел обыкновенным участком проезжей части, изборожденной рельсовыми путями, даже если ее покрытие было не асфальтовое, а, как казалось, имело металлическую природу и шелковисто мерцало, словно кто-то надул на него золотой пыли. И теперь дорога парит, без защиты перил, над сводом ворот, над дверями и канатоподобными тягами – только нет ничего, на чем эти канаты можно бы закрепить, оставив проем для ворот, не было ни прочной стены, ни какой бы то ни было стены вообще.

И все-таки было – нечто. Смутно намеченное ограничение, скорее идея ограничения. Тами не понадобилось бы никаких усилий, чтобы ее увидеть. И конечно, сфера должна быть ограничена, уже хотя бы потому, что она внедрена в подземелье Сьерры. Но в эти секунды чувства Лютера точнее всего описывало недавнее восклицание Рут: «Предбанник для проклятой вечности!» – то, что в один момент ощущается как монохромная внутренняя поверхность полого шара, в следующий момент утрачивает все материальное и растягивается в головокружительное ничто. Обманчивое ничто, переполненное, стоит только отвести взгляд на несколько градусов: аморфное растекание по краям поля зрения исходит из колоссальных структур, пребывающих в постоянном самосоздании и самоуничтожении, – беззвучные меандры, колыхания, завихрения, разрастания, аннигиляция, кипение и переполнение через край всего возможного. В продолжение одной нейронной вспышки Лютер разглядел, что могло бы быть на одном-единственном месте, на любом месте одновременно, он видел Родригеса, бегущего по мостику, и его же в параллельном восприятии в любой возможной точке мостика. Прежде чем его чувства свихнулись, вторая вспышка все вернула на свои места, и теперь он видел только бесцветные свилеватые разводы. Сотовый узор, который он, как ему казалось, заметил на видео, вероятно, было муаром, произведенным за счет интерференции, слишком сложной, чтобы оптика видеокамеры могла ее запечатлеть. Ничего, ровным счетом ничего нельзя было сказать об этой сфере! За исключением того обстоятельства, что она не отражала ни одного звука, потому что не состояла ни из чего, способного его отражать. Она не пространство. Она лишь возможность пространства. Пространство, которое могло бы быть.

Все это пронзило его, пока он гнался за Родригесом. Великан достиг другой стороны, зеркально парящей в нигде, и исчез через другую дверь, когда Лютер не добежал и до середины мостика. И он разом очутился один в сфере, которая, казалось, вдруг ощутила его. Океан из намеков, как раз еще в процессе, стекался в невозможное наслоение стекловидных структур, в застывшие уходящие в бесконечность водовороты, в перекрывающие друг друга действительности. Что-то потянуло его, желая вырвать из самого себя. В следующий момент Лютер испытал отчетливое чувство бестелесности. Всякое восприятие иссякло, будто и он сам стал чистой возможностью, затем это видение прошло, оставив после себя легкое головокружение и вспыхнувшую быстро проходящую головную боль.

Сфера производит обман чувств, это стало ему ясно. Самое время выбираться отсюда!

Он снова обнаружил себя на лестничной клетке. Теперь ступени вели вверх. Он побежал через две ступени и удивился, что и вверху не слышит никаких звуков от топота ботинок. Лестница зигзагом вела вверх и наружу в поперечный коридор, широкий, как автострада. Лютер замер, прислушался – тишина. Посмотрел направо и налево. По обе стороны коридор, изгибаясь, уходил из поля зрения. То, что он упустил из вида мужчину, не очень его беспокоило, по крайней мере, он должен был его услышать, однако тишина имела в себе нечто оглушительно окончательное. Она говорила Лютеру, что Родригес ушел.

Как такое возможно? Он опережал совсем немного. А из лестничной клетки был только один выход – в этот коридор, который вдруг показался Лютеру внутренностью. Он наугад повернул налево и пустился в пустой бег, бесцельный и безальтернативный, в сопровождении притока и оттока могучего пульса, который все еще приводил в содрогание пол. Паническая атака – как зачарованная, хотя и не изгнанная – подстерегала его на окраинах его сознания. Он чувствовал ее хищное присутствие и сосредоточился на своем дыхании. Страх – он слишком хорошо это знал – водит по кругу. Как оказалось, подземный мир щедрее на двери, чем на определенности. Каждые несколько метров он замечал какую-нибудь из них, все они располагались на внутренней стороне коридора, как будто вели к обратной стороне шарового помещения. Он представил себе сферу внутри цилиндра такой же высоты. В этой картине коридор проходил по верхнему краю цилиндра, таким образом можно было попасть на его крышу – насколько эти понятия были здесь применимы. Он поочередно нажимал на все дверные ручки и находил их запертыми, что ничего не значило: Родригес мог сбежать через одну из них, хотя и оставалось загадкой, как он мог раствориться в воздухе. Но, так или иначе, Лютер его упустил и теперь посвятил себя в этом мире, продырявленном коридорами и шахтами, лишь задаче снова выбраться наружу. Только в случае крайней необходимости он мог вернуться обратным путем через сферу... Но не успела эта мысль домучить его до конца, как коридор выпрямился и завершился последней дверью, выкрашенной в серый цвет.

Он открыл ее. Переступил порог и снова очутился в серверном зале.

Оглушенный, он уставился на светящийся цифровой город, и город в ответ на его оцепенение послал ему немое «я знаю». По крайней мере, так ему показалось. Вид блоков памяти идентичен той картине, которая открывалась ему с балюстрады, не было ни передних, ни задних стенок, так же как синтетический разум A.R.E.S.а – если верить ван Дэйку – не знал «до» и «после», все существовало одновременно, в синхронности всех состояний. Различает ли машина внутреннее и внешнее, как это делает человек? Лютер двинулся по рядам сервера, и его охватило видение сверкающего уплотненного знания, которое стояло в помещении подобно атмосфере. И вот он вдыхает эту атмосферу, благодаря чему становится частью этого знания. В тот же момент он вспоминает, что зашифровано в аббревиатуре A.R.E.S. Он знал это из досье Фиббса, но ему казалось, что ему это внушил окружающий его дух машины: Artificial Research and Exploring System, искусственная система для изысканий и исследований.

Что? Значит, он был исследован на мостике?

Мучительная мысль. Она шла в ногу с представлением, что его там отсканировали. Сохранили в компьютере. A.R.E.S. его как бы проглотил, и теперь он там парит в обществе превосходных нефтепоглощающих амеб в каком-то квантовом облаке, пойманный в некую штуку, все действие которой нацелено на оптимизацию. А что нельзя было бы оптимизировать? Искусственный мозг, способный рассчитать лучшую из амеб, разумеется, найдет и в облаке Лютера лучшего Лютера, и разумеется, этот грандиозный Лютер будет уже не он сам. Какое потрясающее представление, но, может, он просто неправильно понял всю эту квантовую чепуху.

Его взгляд искал, за что бы зацепиться, и двинулся по стене. По левой стороне на некотором отдалении он увидел опущенную шторную дверь и другую, через которую он выбежал вслед за Родригесом в лестничную шахту, ведущую внутрь сферы. Он испытал облегчение. А напротив шторной двери располагается центральный коридор – ну разумеется! Он ускорил шаг, в то время как квантовый Лютер проходил пути всех ненужных мыслей и давал место ощутимой ярости. Как он мог быть таким идиотом? Увязался за этим типом, вместо того чтобы обезвредить его до прибытия подкрепления, но ладно, это уже разлитое молоко, его не вернешь. Но коли он уже оказался в сфере, мог же он ван Дэйку дать знать о существовании видео Пилар. Он хотел, в конце концов, ясности. Что там происходит с этой сферой, с ночными транзакциями и черными ящиками, почему Пилар Гузман пришлось погибнуть, и как ему привлечь всю эту превосходную службу безопасности, которой они здесь так гордятся.

Но, может быть, картина ван Дэйка была бы с разрывами.

Что ему делать, коль уж его недоверие разбужено? Что будет делать Родригес, чтобы обезопасить себя?

Идиот. В конце ты еще и поставил ван Дэйка в опасное положение.

Лютер пошел по среднему проходу и увидел, как с другой стороны к нему направляются два человека – так же быстро, как двигался он сам. Они приближались от балюстрады, и скоро Лютер опознал форму и характерные фуражки, про которые знал, что на них вышита N, услышал в жужжании и гуле асинхронный стук их подошв, и вдруг дистанция сократилась, как будто зал съежился, и они оказались совсем близко. От этого их вид стал более угрожающим. Кулаки сжаты, они прошествовали мимо роботов, не удостоив их даже взгляда, будучи их повелителями. Лютер шел им навстречу, держа пальцы на рукояти пистолета.

– Стоять! – крикнул один из них.

– Вот уж точно нет!

– Кто вы такой? Как вы сюда попали?

Теперь он все-таки замедлил шаг, уже потому, что вопрос сбил его с толку. Этих типов он видел только что в централи. Между тем теперь они подошли так близко, что он различал их лица под козырьками фуражек. Один из них был тот, что сидел там на краешке стула, кроме того, Лютер не знал, что уж такого непонятного в его собственной шерифской униформе.

– Так, Лорель и Харди, – дружелюбно сказал он. – Теперь идем вместе назад, откуда вы пришли.

Мужчины остановились. Говоривший не сводил с него глаз врача-психиатра, который обнаружил, что его пациент тайком раздает свои таблетки другим:

– Как вы сказали?

Лютер тоже остановился:

– Вы же знаете, откуда вы пришли, так?

– Послушай-ка, ты...

– Ну хорошо, – его коллега помахал рукой, как будто желая стереть сказанное прежде, – давайте просто начнем сначала: что вы здесь забыли?

Лютер вздохнул:

– Но вы же меня знаете, ребята.

– Откуда нам тебя знать?

– Ну, как я выгляжу?

– Как шериф. Но разве это значит, что вы действительно он?

– Помшерифа Лютер Опоку, честь имею. Не прошло и получаса с тех пор, как я в вашей роскошной централи спугнул вашего шефа. И вы, два воробушка, отведите теперь меня к ван Дэйку, пока я не забыл о моем христианском воспитании.

Они переглянулись:

– Он псих.

– Однозначно.

– Нет, у меня сейчас лопнет терпение. – Лютер снова пришел в движение. – В последний раз...

– Как тебе будет угодно, дружок. – Мужчина, что тогда сидел на краешке стула, сжал пальцы на его локте и попытался опустить его на колени.

Лютер предоставил действовать своим рефлексам. В предвидении любого возможного нападения его инструкторы вбили в него такие действия, что он мог уладить дело небрежно, будто Кимми сметала паутину из углов двери, утром открывая отдел шерифа. Такого промаха, как с Родригесом, уже нельзя допустить. Он переместил свой вес вперед и всадил левый кулак в лицо противника так, что даже что-то треснуло. Мужчина отшатнулся, заморгал от боли и неожиданности. Кровь хлынула из его поврежденного носа. Лютер не дал ему сгруппироваться для защиты и дослал левую полукругом, а за ним вслед и правую. Еще не успел этот двойной удар свалить противника с ног, как Лютер скользнул к его коллеге, который уже выдернул оружие, и выбил его у него из рук, быстро спружинил коленями и, распрямляясь, сразу послал удар снизу, подхватил падающего на лету и заломил ему руку за спину.

– Стоять можешь?

– М-м-м...

– Хорошо. Так и оставайся.

Отпустив его, он отпрыгнул к типу с края стула, который делал тщетные попытки подняться на ноги, обезоружил его и воткнул его пистолет себе за пояс. Там уже становилось тесновато. Лютер не питал никаких иллюзий. Его положение с каждой секундой становилось опаснее, поскольку эта так называемая служба безопасности уже несколько раз за последние двадцать минут могла узнать, что он думает о федеральных авторитетах. Самым важным теперь было скорее покинуть этот гротескный подвал. Он схватил охранника, который послушно остался стоять, тупо ощупывая свой подбородок, за шиворот, незаметно ткнул ему дуло пистолета в почки и подтолкнул его перед собой вперед.

– Эй! – Другой закашлял. – Что вам, собственно, надо?

– Чтобы ты вывел меня отсюда.

– Да вы не в своем уме.

– Быстрее. – Вдавил дуло еще глубже ему под ребра, и это возымело действие.

Его пленник нервно засеменил вперед. Как плохая танцевальная пара, они устремились в сторону балюстрады.

– Да уберите вы оружие, господи!

– Уймись, – сказал Лютер. – Это еще щадящее обращение.

– Вы себе же делаете хуже.

– Может, и так. И поверь мне, ты будешь первым, кто об этом пожалеет.

– Как вы вообще сюда попа...

– Ты опять за старую пластинку. Где Хьюго ван Дэйк?

– О боже. Да что вы заладили «ван Дэйк»?

– Он наверху?

– Нет, но...

– Конец беседы. Шевелись. – Лютер оглянулся через плечо. Далеко позади тип с края стула выпрямился в сидячую позицию, чтобы тут же снова опрокинуться набок. Он подтолкнул охранника к стальной лестнице и вверх по ступеням, сунув пистолет в кобуру. – Мы сейчас дружно пойдем к лифтам, слышишь? Всем улыбайся. Прими довольный вид. Ты ведь авторизован для выхода из тракта безопасности?

– Конечно.

– А если тебе вздумается меня выдать, это для тебя закончится головной болью, против которой нет таблеток.

– А вы точно шериф?

– Так же точно, как ты и твой приятель ответите за нападение на представителя органов власти. – С балюстрады ему было видно, как обезвреженный им охранник на четвереньках ползет мимо сервисного робота, не реагирующего на него. – Мы ведь достигли взаимопонимания, верно? Если кто-то спросит, ты меня арестовал и ведешь наверх.

Охранник послушно заглянул в сканер, и стенка расступилась. Они быстро пересекли контрольное помещение, где два молодых парня растерянно посмотрели в их сторону. Лютер всем кивнул. Не говоря ни слова, они прошли между контрольными пультами, вышли в коридор мимо пустой централи безопасности.

– Куда они все подевались? – спросил Лютер.

– Кто все?

– Ну вся команда.

– Джейрон и Лив, должно быть, наверху, а...

– Для допроса?

– Какого еще допроса? – В парне, видать, действительно пропал актер, так достоверно он удивлялся. – Нас всего четверо, плюс еще команда в контрольном помещении. Бриджит и Эллен – окей, они где-нибудь занимаются гимнастикой, но...

– Глупости. Здесь сидело куда больше четверых.

– Черт, я не знаю, о чем вы говорите! – Теперь в голосе охранника послышался страх. Страх, который овладевает человеком, который очутился в одной комнате с сумасшедшим. – Из какого фильма вас сюда выплеснуло? Мы весь вечер были вчетвером!

– Вызови лифт.

Когда кабина ехала вверх, к возмущению Лютера стали примешиваться сомнения. Они, как термиты, подточили его рассудок, к которому он должен был отнестись критически, если они не дурачат его здесь по полной. Он задержал дыхание, когда двери открылись. Охранник повел его через шлюз в фойе, и Лютер отметил то, что отказывался понимать. Прежде чем закрылись одни двери и открылись другие, интерьер погрузился в теплый жилой свет. В отличие от подземелья, здесь уютно сияла импозантная люстра, вот только ее час еще не наступил... однако взгляд за окно выдал ему, что снаружи царит глубокая темнота, в свете фонарей толкутся люминесцирующие глубоководные существа – капли дождя. И салон, в котором он совсем недавно стоял с Хьюго ван Дэйком и Эльмаром Нордвиском, был теперь окутан тьмой. Ночной ветер задувал испарения промокшей природы через открытые двери террасы – и Лютер почувствовал смутный ужас. Он привык, что вещи часто не таковы, какими кажутся. Но совсем другое дело, когда они не таковы, какими должны быть в любых обстоятельствах. Он провел здесь внизу не больше трех четвертей часа – следовательно, сейчас не больше восьми часов. Что его наручные часы немедленно и подтвердили, только это не принесло ему облегчения. Часы могли и остановиться, а вот наступление темноты подчинено механике движения небесных тел, и снаружи царила темная ночь!

В его растерянности он упустил из виду охранника, и тот бросился в сторону салона, зовя на помощь:

– Джейрон, Джейрон!

Лютер выругался и погнался за ним, увидел, как и ожидалось, открытые двери террасы и охранника, который лавировал между силуэтами клубных кресел, прыгнул ему наперерез и швырнул его на пол. Тот ударился головой о край приставного столика и больше не шевелился. Лютер ощупал его затылок, крови не было. Приложил два пальца к сонной артерии, почувствовал пульс – равномерный, хороший. Поднялся от потерявшего сознание и вышел на террасу.

Ночь, ветреная ночь. Припустил сильный дождь, стал слышен шум растревоженного леса. Мрачные покинутые строения тянулись до границы деревьев; ограда была утыкана прожекторами, которые ярко светили в качающуюся листву, как будто надо было сдерживать растительность и препятствовать ее натиску. Лютер перевел взгляд с трансформаторной подстанции к фаланге водных резервуаров. Натриевые лампы, закрепленные на мостках, опорах и мачтах, размывали все контуры, вместо того чтобы придавать им устойчивость, соединяли несвязуемое, разделяли то, что было связано между собой, и создавали загадочное пространство. Только в области ангара что-то происходило. Что-то большое катилось по рельсам площадки. Лютер сощурился и вытер воду из уголков глаз. Автопогрузчик взбирался по склону к платформе. На мгновение ему почудилась фигура, бегущая по двору, пригибаясь от непогоды, потом погасли тамошние источники заливного света. Двор и платформа сжались в черную дыру, которую лишь иногда пронизывало дежурное освещение.

То, что самолет ван Дэйка отсутствовал, его уже почти не удивило.

«Сколько же я там пробыл? И был ли я там на самом деле?»

Должно быть, прошло больше времени, чем он думал. Но, когда такое случается, куда деваются эти часы? Лютер достал свою рацию из крепления на поясе, не рассчитывая на то, что Пит в такой час еще патрулирует в Келпайне. В такой час? О боже, какой же это час, черт бы его побрал?! Неужто Земля начала кружиться быстрее, сорвалась со своей орбиты, не наступило ли начало космической катастрофы? Такие сценарии время от времени обыгрываются в ночных программах на NBC: удары метеоритов, внезапно возникшие карликовые планеты, искажение гравитации, солнце разбухает, и что там еще, и всегда за этим следуют цунами, огненные дожди, массовые вымирания, Земля трескается, мир эффектно катится под откос.

Но на вымирание здесь не похоже.

Его мобильник! Он достал его, посмотрел на дисплей. Половина двенадцатого. Четыре часа он провел под землей, но разве Пит не должен был сюда давно явиться, как они договаривались? Ведь договаривались же. Он просил Рут доложить Питу, тот должен был подобрать его у въезда на ферму, как только там все будет урегулировано. Речь шла об одном часе. Самое позднее в восемь Пит уже должен был подъехать к воротам, а может, он и подъезжал. Лютер связался с ним по рации.

– Привет, – сказал Пит, явно обрадовавшись. – Уже вернулся?

– Нет, я все еще там. А где был ты?

– Ах, да везде смотрел. Курсировал между Сьерра-сити и Даунивилем. В старом руднике были разборки из-за якобы зарезервированной стоянки, какой-то чокнутый фанклуб Жюльет Гобер из Лос-Анджелеса. В остальном все спокойно. Самый упорный остаток забаррикадировался в «Резиденции Св. Чарльза» и опустошил там все запасы.

– Какая еще Жюльет Гобер? Она же играла вчера.

– Нет, сегодня. – Пит засмеялся. – Не притворяйся таким умным. Вспомни, ты только вчера вернулся.

Лютер молчал.

– Робби, кстати, снова уехал к Дикому Пламу. Там нарушение покоя, не слишком большое дело. А ты что, уехал в отпуск со своей рацией?

– Пит... – Лютер пытался стереть из головы то, что услышал только что. – А Рут тебе не говорила, что ты должен был за мной заехать?

– Куда заехать?

– На ферму. Предприятие «Нордвиска» в конце Келпайн-роуд, недалеко от Пламаса. Она еще должна была дать тебе описание дороги.

– Не было такого.

– Она тебе ничего не передала?

– Не знаю я никакого «Норда» – как там его? «Нордвикс»?

– У тебя же была специальная патрульная поездка в Келпайн. В семь часов.

В рации что-то зашумело. На сей раз пауза длилась довольно ощутимую вечность. Наконец помшерифа ответил.

– Лютер, ты явно чего-то напутал. Патрулирование перенесли на завтра. А сегодня я был занят из-за мероприятий Дня труда. Беспрерывно. До Келпайна вообще дело не дошло.

Из-за мероприятий Дня труда...

Лютер выглянул наружу, в потяжелевшую от дождя ночь. А она оглянулась на него. Обрушилась на него.

– Ну хорошо, потом разберемся. Сейчас-то ты где?

– Я еще в Сьерра-сити.

– Тогда поезжай в гору, заберешь меня отсюда. Да жми на газ.

Он описал Питу дорогу и завершил разговор. Его простейшее восприятие начало давать сбои. Надо было дать измученной душе хоть немного покоя, пусть побудет в трехмерном мире, где время течет только в одном, определенном направлении. Отказать себе в этой твердой уверенности было бы адом, должно быть, тут какое-то недоразумение, однако не успел Лютер погрузиться в свои мысли, как увидел фигуру, торопливо идущую под дождем. Человек шел по парку между вертолетной площадкой и главным корпусом, от жилого квартала и держа курс к ближайшему амбару, – газелеподобная тень, за которой незаметно кралась более массивная тень охотника. Да, сомнений не было, больший из двоих подкрадывался, а добыча ни о чем не подозревала. Лютер смотрел вслед обоим. Что-то подсказывало ему, что они знают ответы. Ответы, которые ему не пришли бы в голову, но лучше уж они, чем отдаться на произвол обстоятельств. Ни Хьюго ван Дэйк, ни Эльмар Нордвиск не дали бы ему объяснения так скоро: дело выглядело так, что они сбежали, пока от него там, внизу, ускользало время. Он тихо спустился по ступеням с террасы в мокрую траву. Пропитанная водой почва чавкала под ногами, но в шуме дождя те двое не могли его слышать. Меньшая фигурка между тем уже добралась до амбара, двери которого стояли распахнутыми. Она мелькнула в конусе света натриевой лампы и скрылась внутри. Секунды спустя под свет попала и фигура преследователя: его широкие плечи, обезьяньи длинные руки, клиноподобное туловище, словно вонзенное в таз... Джейрон Родригес вошел в амбар, и Лютер сорвался с места.

Помещение амбара было едва освещено, однако дежурный свет позволял предположить, что оно служило чем-то вроде гаража. Машины стояли вдоль стен: футуристические автомобили, мотоциклы, словно черные застекленные конструкции на телескопических колесах, по виду как самолетики без хвостового оперения – от корпуса обтекаемой формы отходили несущие крыловидные конструкции, густо утыканные турбинами, остальное оставалось загадочным в смутном освещении. По правую руку были припаркованы несколько больших внедорожников. Лютер узнал знакомые силуэты «мерседесов» класса G. Один из таких стоял на подъемнике в автосервисе Дэнс, а здесь, следовательно, находились остальные. Родригес почти нагнал меньшую фигурку, как она вдруг заметила его и повернулась. Она оставалась в темноте, но строение тела подтверждало то, что Лютер и без того заподозрил: женщина.

– Подожди, – услышал он голос Родригеса.

– Оставь меня в покое, – слова звучали грубо и мрачно. Голос, какой не так просто забыть, пронизанный акцентом и чудесным образом нелюбезный.

– Я хочу только поговорить с тобой.

– Ты уже достаточно наговорился с Эльмаром.

Она двинулась дальше к внедорожникам. Родригес положил свою лапу ей на плечо и развернул ее к себе:

– То, что ты видела, на самом деле вовсе не...

Дальше он не договорил. Ее правая рука потянулась, чтобы вцепиться в него. Начальник службы безопасности отклонился, но она все же дотянулась сбоку до его шеи. Лютер услышал его сдавленный вскрик боли, женщина метнулась к машине, а Родригес, взмахнув своей дубинкой, побежал за ней. Спина великана перекрывала видимость, но реакция убегающей на сей раз оказалась недостаточно быстрой. Мелькнул ее локоть, когда она вскинула руку, чтобы смягчить удар дубинки. В следующее мгновение Родригес согнулся и упал на колени.

– Ах ты, дрянь... – простонал он.

Она смотрела на него сверху, замерев на секунду, и за это время Лютер увидел ее лицо перед тем, как она бросилась к машине. Мужчина на полу, превозмогая боль, вскочил, но Лютер уже был у него за спиной и прижал дуло к его пояснице.

– Еще шаг, и вы получите пулю в ногу.

Шеф службы безопасности стоял как громом пораженный.

– Кругом, Родригес.

Тот подчинился, но Лютер был осторожен. Он уже на собственной шкуре знал, какая опасность исходит от этого колосса. Уже поэтому он чувствовал уважение к женщине, которая сразилась с более сильным противником, и в то же время испытывал глубокий ужас перед ней – уже потому, что искаженные черты Родригеса отражали нечто такое, что подтверждало худшие предположения Лютера.

Растерянность. Этот тип не узнавал его.

– На пол. Лицом вниз, руки за спину.

– Вы кто? – прохрипел Родригес.

– Помшерифа Лютер Опоку. А вы арестованы! На пол!

Взгляд великана метнулся к внедорожнику, потом назад, туда и сюда. Ему стоило видимого напряжения воли не наброситься на Лютера. На человека, которого он в этот момент видел впервые, это было слишком очевидно.

Мотор завелся.

– Шериф, – в глазах Родригеса метались дикие вспышки, – я не знаю, почему вы здесь, но вы совершаете ужасную ошибку. Эта женщина похитила секреты фирмы, она...

– Стоять! Я вас предупредил.

– Но я не могу дать ей уйти!

– Довольно! На пол.

– Я ничего не сделал!

Из темноты вынырнула машина, скрипя шинами, пронеслась мимо них и вылетела из ангара. Родригес в отчаянии мотал головой. Потом упал, как было приказано, на пол и позволил Лютеру надеть на себя наручники. Шум мотора удалялся в ночи.

– В чем вы меня обвиняете, черт возьми?

Лютер не отвечал. Он таращился наружу в дождь и темноту, которая была в этот момент такая же полная, как темнота в его голове.

– Насильственное нападение, – пробормотал он, – на...

На... Нет, этого быть не могло. Женщина, которой он помог бежать, была Пилар Гузман.

Часть третья. Мертвые

Когда Эльмару Нордвиску было десять лет, его отец подарил ему маленькую собаку, которая немного позже издохла от диареи. А до этого она дважды покусала Эльмара и превратила своим метеоризмом родительский дом в зону высокого риска, поскольку любая зажженная спичка могла привести ко взрыву. Во время этих дней несбывшихся детских ожиданий в Эльмаре созрело представление об искусственном четвероногом, созданном из силикона и кремния, которое тем не менее было бы способно к настоящей привязанности или хотя бы могло ее симулировать настолько, чтобы он был вынужден выводить его в парк по три раза в день.

Будучи наследственно одаренным (отец – профессор кибернетики, которого занесло в Массачусетский технологический институт MIT, а мать – меццо-сопрано, оба из Стокгольма), Эльмар еще до своего двенадцатого дня рождения написал дюжину соответствующих программ, которые внезапно вызвали интерес богатых кузниц хайтека, занимавшихся изучением и созданием искусственного интеллекта. Как оказалось, Эльмар намного опередил то состояние «железа», какое было ему необходимо, чтобы создать невонючую, ручную и в целом утешительную собаку не только алгоритмически, но и живьем. Это означало, что придется подождать создания превосходного домашнего животного. В 1977 году киноэкран завоевали R2-D2 и C3PO – персонажи вселенной «Звездных войн», и через каких-нибудь три шага настоящий мир столкнулся лицом к лицу с более развитым роботом-гуманоидом. Несмотря на это, Эльмар внес свою гениальность, еще учась в школе, в несколько заказов из богатых стартапами районов, примыкающих к MIT, тому легендарному институту в Кембридже, в котором он годы спустя, как один из самых юных когда-либо обучавшихся студентов, стал бакалавром математических и компьютерных наук и биологии. Таково зерно, из которого выросла легенда. То есть болтовня в СМИ.

На самом деле упомянутая собака однажды утром, на редкость лучистым – со сверкающим на солнце воздухом и порывами ветра, приносящими аромат морской соли, водорослей, прибитых к берегу крабов и корабельного дизеля из Массачусетского залива в бостонский квартал Бикон-Хилл, – сдохла внезапной собачьей смертью. Поскольку никто не выразил желания сделать вскрытие трупа, а скорбь Эльмара держалась в границах, умершая была похоронена под кустом, тогда как на семейном суденышке в это время разыгрывалась куда большая трагедия. Хотя она рассказывает истинную историю Эльмара, он говорит о ней неохотно – ибо она и самая болезненная.

Ему было одиннадцать, когда у его матери диагностировали опухоль. Врачи излучали уверенность. Через несколько дней после его двенадцатого дня рождения она умерла.

С этого момента жизнь Эльмара превратилась в фарс. Его интересу к искусственному интеллекту грозило запустение, поскольку он, не спрашивая ИИ, всегда исходил из двух предпосылок: что Вселенная пребывает вечно и что человек бессмертен. Хорошо, пусть кроме тех, кто уже умер, но то, должно быть, была какая-то ошибка, которую можно исправить средствами науки, а собаки не в счет, не по-настоящему. Однако в только что вышедшей «Краткой истории времени» Стивена Хокинга было написано, что в один далекий день с угасанием последнего кванта энергии перестанет существовать и вселенная, и это Эльмара потрясло: зачем тогда прилагать усилия к высшему развитию, к поиску смыслов, к усовершенствованию мира, если когда-то не останется места, где человечество могло бы выжить? Для чего тогда все исследования, программирование, преодоление барьеров? Для чего, если есть финальное ужасающее завершение, которое принуждает вертеться по кругу, пока не прервется в мозгу последняя электрическая активность? Узнавать внутренний ландшафт, объяснил ему как-то отец в один из тех редких дней, когда замечал своего сына, вот единственный смысл, но и это путешествие тоже заканчивается, как теперь известно. Мир Эльмара потерялся за неинтересными горизонтами. Просто конец не был предусмотрен в его планах, а теперь всему был положен конец, и все ему стало непонятно.

Недовольство наукой длилось лишь недолго, меланхолия дольше. Он уже скоро сидел за компьютером и писал программы с честолюбивой надеждой продвинуть вперед развитие искусственных нейронных сетей и самообучающихся систем, убежденный, что компьютеры, которые в рекурсивных процессах были бы умнее человека, в конце концов найдут и пути против распада – как против распада любимых людей, так и против космического распада. Циклически входящая в моду теория параллельных миров обещала мерцающую вдали возможность смыться, когда умрет собственная вселенная, и разве они в Стэнфорде в семидесятые не стремились достигнуть успеха с компьютерной системой диагностики? Кому же еще могли удаться крупные медицинские прорывы, победы над болезнями и смертью, если не компьютеру? Эльмар поставил себе задачу разработать программу, которая помогла бы его матери полностью выздороветь, – и отчаивался, что не мог это сделать. На исходе девяностых, с дипломом в кармане, с полным иконостасом медалей и кубков университетского спортивного клуба и все большей скукой от всего, чего он достиг, картинно разглядывая носки своих ботинок, чтобы спастись от завуалированного или открытого предложения переспать, он видел свой внутренний ландшафт уставленным монументами личных поражений, поскольку они еще могли ему часто рассказывать, что он талант века.

Итак, он решил исчезнуть.

Сообщество путешественников набралось быстро. Подобно спутникам, его дюжинами окружали бывшие приятели, которые с радостью участвовали во всякой глупости, если он ее предлагал. Они бегали за ним, как за Матушкой Гусыней, готовые следовать хоть на край света. В жилых норах, переполненных ароматом каннабиса и беспомощными и растерянными носителями надежды, Эльмар собрал Клуб бесследных. Центральной идеей было отправиться поодиночке в годовое странствие по миру. Каждый должен был стартовать с капиталом в триста долларов, все остальное, что необходимо, заработать по пути и обогнуть всю планету (представив доказательства) за 365 дней. Победителем должен был стать тот, кто максимально использовал свои возможности – в понимании почти всех членов клуба это выражалось в приумножении трехсот монет под знаком просоленных волос на морском ветру, маленьких робинзонад, влюбленностей на экзотических пляжах и приличной порции романтики Джима Хокинса, не без духовного, конечно, – короче, вернуться как долговязый Джон Сильвер или Бен Ганн, с золотыми словами Будды на устах и полными карманами дукатов.

Повезло кому-то больше, кому-то меньше. Эльмар потерпел поражение.

По прошествии года он явился на встречу, не имея ни одной чистой нитки на своей одежде и с пустыми карманами, зато переполненный отвагой жизни и идеями. Все, чем он когда-либо обладал, утекло в проекты помощи. Он насмотрелся на красоты и страдания и видел спящую красоту в страданиях, хотел расколдовать ее поцелуем, только нигде вокруг не находил принца. Он прошел через ад глобализации, через новые белые пятна на картах, где миллионы людей были преданы забвению. Он пережил вопиющую несправедливость, насилие, приводящее к немоте, и чувствовал трогательность улыбки, оживающей на древнем лице, хозяйке которого исполнилось семьдесят – и она привыкла жить меньше чем на доллар в день. Он узнал, что значит выживать, не имея в жизни ничего. Он видел надежду бедных, увенчанную разрушением экосистемы, что ставило перед ним гнетущий вопрос, кем пожертвовать, – проблема, которую благополучные страны охотно укладывали в уравнения, в конце которых стояло выживание человечества, только большая часть этого человечества, кажется, оказывалась за пределами их восприятия. Он был в Китае, когда долины рек Янцзы и Сонхуа утопали в коричневых потоках и пятьдесят шесть миллионов китайцев лишились крова. Он дышал воздухом, мутным от загазованности и горьким от порохового дыма. Он шел по невозделанным полям Мали: молодые мужчины этой страны бежали к побережью, чтобы разросшиеся в Западной Африке города полностью опустели, – в Лагос, Дакар и Абиджан, урбанистические поля битвы, на которых неистовствовали горькая бедность, голод и насилие. Он был свидетелем всех катастроф, созданных руками человека на континенте, который считался перенаселенным – и тем не менее был в основном безлюден: там, где быстро разрастались пустыни, а тропические джунгли сокращались, клептократы транжирили деньги, предназначенные на развитие, умершие от ВИЧ лежали на улицах, а беженцами было вчетверо больше народа, чем все население Массачусетса. Он узнал, что важнейший ресурс во многих местах был отравлен и не годился для питья. Сидел у иссохших источников Сомали, видел рыбу, плавающую в озере Виктория кверху брюхом, слушал почерневших от солнца активистов природоохраны со светлыми бородами, рассуждающих за пивом о климатических изменениях. В Австралии и Новой Зеландии аборигены и маори проедали свое достоинство, Южная Америка стонала от диктатур и от Эль-Ниньо, весь мир кряхтел и потел. Были целые фронты бедствий, где Эльмар мог бы дать волю своей изобретательности. Он помогал, где только мог: приводил в движение какие-то вещи; развивал практичные, хорошо оплачиваемые технологии; ставил свое отточенное знание на производство еще таких маленьких и редких вспышек света. Если бы лучшей из его возможностей было облегчить нужду, ему полагались бы скипетр и корона Клуба бесследных, однако остальные члены этого клуба смотрели на это немного иначе.

Это было ему безразлично. Эльмар преодолел свой жизненный кризис и выбрался из депрессии назад в свет. Теперь он знал, для чего он изучал весь этот мусор в элитных школах и что он был лучше своих учителей. Он поехал в Калифорнию.

* * *

В местности между Сан-Франциско и Сан-Хосе для такого, как он, были сказочные условия. Это началось на пляжах. Во время его изучения информатики в Стэнфордском университете он зарабатывал деньги как тренер по серфингу в заливе Халф-Мун и на пляже Сан-Грегорио, что надолго обеспечивало его женским обществом – туристками, преимуществом которых было то, что они уезжали еще до того, как он успевал запомнить их имена. С новыми силами он разрабатывал свою диагностическую программу, и на сей раз дело шло лучше. Почти походя ИИ, который вызревал у него под пальцами, набросал программу для машинного синхронного перевода. Эльмар назвал ее LangWitch, запатентовал марку и учредил предприятие с таким же названием, которое состояло практически из него одного. Поскольку вроде как полагалось, он арендовал гараж в Пало-Альто, ведь все, в конце концов, сидели и мастерили в гаражах и влили в это клише Силиконовую долину, к тому же эта развалина действительно была дешевой. Главное, там были электричество и замок.

Однажды кто-то возник в дверях этого гаража.

Самой большой особенностью Пало-Альто было, может быть, то, что в нем не было ничего особенного. Смертельно скучный городишко, ночная жизнь которого не заслуживала этого названия. От Тихого океана городок отгораживала лесистая гряда прибрежных гор, на востоке он граничил с заливом Сан-Франциско. Никто никогда не обронил ни словечка о Пало-Альто, не упомянув расположенный там Стэнфордский университет, от которого ослепительно освещенный мост вел, казалось, прямиком в будущее. В унылых офисных корпусах размещались вдоль автострады 280 Apple, Intel, Hewlett-Packard, AMD, Dell, Oracle, младшие предприятия, такие как eBay и Yahoo, и совсем новые, как Amazon и Google. Беспримерная плотность хайтек-компетенций, непредставимая без миллионов и миллиардов рискового капитала. Перспектива сказочных доходов побуждала инвесторов рассовывать деньги по карманам прыщавых типов в майках, что-то пугливо бормочущих. Все это было далеко не наивно. Кто-то при попытке завязать шнурки падал носом в землю, но, когда у него в голове вызревали решения проблемы, позволявшие заработать деньги, он стоил каждого цента. Критерии решения гласили: новаторская ли это технология? Пробивная ли она? Функционирует ли она на практике? Достаточно ли широк рынок для экспоненциального роста? Надежная ли команда стоит за этим? Идеи, фирмы, рынки меняются, но в конечном счете речь идет о людях. И, может быть, еще: атакует ли идея одну из больших проблем мира? Новая крутая губная помада – поищите себе кого-нибудь другого. Таблетки от рака поджелудочной железы – милости просим в наш бизнес.

Не совсем случайно автострада Сэнд-Хилл-роуд, на которой располагается основная часть распределителей венчурного капитала, проходит прямо вдоль университетской территории. Чтобы иметь возможность представить свои идеи в таких обществах, как «Секвойя-Капитал», «Сильвер-лейк» или «Дрейпер-Фишер-Юрветсон», мастера-самоделкины кропотливо просиживают в своих гаражах ночи напролет. Если будут инвестиции, то все хорошо. В стартовом капитале сидит, в конце концов, старт, взноса должно хватить, чтобы ракета катапультировалась из поля тяготения носителя мысли. Некоторые из космических кораблей, в которые такие конторы, как «Секвойя-Капитал», вкачали свои миллионы, может быть, не взлетят, однако, если хоть один пробьется на орбиту передовиков мирового рынка, все потери будут с лихвой возмещены.

– Твоя переводческая программа блистательна! – сказал человек, стоящий в воротах гаража. Его силуэт четко прорисовывался на фоне полуденного света.

– Детская игрушка, – сказал Эльмар и после короткого размышления добавил: – Но, конечно, блестящая детская игрушка.

– А как насчет недетской игрушки?

Посетитель подошел ближе. Он был не особенно рослым, с бледным лицом, испещренным рытвинами от прыщей, и с тусклыми светлыми волосами. Эльмар подумал, что уже где-то его видел.

– Хочешь что-нибудь выпить? – спросил он. – Колу или... – Он заглянул в свой маленький холодильник. – Или колу?

Надо было бы уже снова закупиться.

– Кола – это хорошо.

– А мы знакомы, вообще-то?

– Лично еще нет. Хьюго ван Дэйк.

Эльмар открыл две банки и указал на единственный гостевой стул. Не так уж много мог предложить его гараж. Дешевый письменный стол, два стула, вешалка-стойка для одежды, кровать и рудимент кухни. В одном углу прислонялась к стене его доска для серфинга, противоположную стену занимали его горный велосипед и мотоцикл. А там, где должен был стоять компьютер, стояла некая штука: вокруг лежали платы, громоздились жесткие диски.

– Машина, которая все может, – сказал он и протянул Хьюго ван Дэйку запотевшую банку. – Универсально мыслящий и действующий разум. Это как раз не детская игрушка.

Улыбка Хьюго озарила помещение:

– Ты, наверное, хочешь пройти тест Тьюринга.

– Да дерьмо этот тест Тьюринга.

– Но пока что ни одна машина его не выдержала.

– Поверь мне, друг, я бы и сам его не прошел. – Эльмар коротко заглянул в глаза собеседнику. – Я полный тупица; кто со мной чатится, быстро приходит к мысли, что я робот. Если серьезно, какой уж там фокус – научить пару схем болтовне в сети? Волшебство из балагана. Вот, к примеру, ты говоришь: «У меня недержание, я по шесть раз за ночь встаю, о господи, знал бы ты, как это бесит, и жжет, и зудит», – а бот тебе поддакивает и говорит: «А я ради удобства хожу под себя», хотя он не имеет ни малейшего представления о том, что такое пописать, вообще, и только зачитывает запись какого-нибудь чаттера. Итак, что тебе с того теста Тьюринга? Может ли компьютер сравняться с человеком? Нет, он тебе скажет только, что вот тут нечто подражает человеку, не представляя, что оно тут вякает. Это не имеет ничего общего с настоящим интеллектом. Компьютерам не обязательно сознание, чтобы уметь мыслить универсально, им нужна непрерывная картинка действительного мира, причем такая, какую они создают себе сами.

– Ты говоришь о машинном обучении?

– Параллельные обучающие процессы в симулированных и реальных ситуациях. Знаешь, о чем я думаю? В основе этого сложного дела, которое мы называем человеческим разумом, лежит один-единственный алгоритм. Не множество. Посмотри на мозг. Нам всегда рассказывали, что он разделен на области – каждая со своей специализацией, которая может выполнять исключительно определенные вещи. Теперь же мы знаем, что область, которая обрабатывает оптические импульсы, с таким же успехом может обрабатывать и акустические. Если одна область повреждена, ее функции берет на себя другая. Мозг постоянно переучивается. И ошибается всегда по-новому. Все это месиво тут, наверху, по причине своей сложности гомогенно и обладает превосходной нейронной и структурной пластичностью. Наш мозг – универсальная самообучающаяся машина, которая с момента нашего рождения экспоненциально расширяет спектр своего опыта. Эта идея стоит за Deep Learning. Попытка встроить в компьютер мозг базируется на одном-единственном алгоритме.

– И ты уже знаешь, как это устроить?

– Через гибкие нейронные сети, совершенно так, как это происходит в природе. Нейроны как раз не подразделяются на специальные области, а расположены так, что обращены на области, перекрывающие одна другую.

– И что ты делаешь для того, чтобы мотивировать систему к самостоятельному обучению?

Эльмар окинул Хьюго еще одним взглядом. Он не любил слишком долго смотреть людям в глаза: фокусирование на внутреннем мире другого выбивало его из концентрации, кроме того, некоторые взгляды были как лассо – тебя связывали им по рукам и ногам. Но теперь этот невысокий бледный человек начал его интересовать.

– А тебя-то что в этом мотивирует? – спросил он.

– Неизвестное, – сказал ван Дэйк. – Оно меня и привлекает.

– Что именно тебя привлекает? Последняя оставшаяся игровая площадка для приключений? В неизвестном никто не наложит на тебя путы – так?

– Я хочу понимать вещи.

– Для чего?

– Чтобы можно было на что-то повлиять.

– А. Значит, речь идет о том, чтобы повлиять. Красиво. А почему ты хочешь влиять? Что это тебе даст – оказывать влияние?

Ван Дэйк задумался.

– В том числе счастье.

– А что есть счастье? В чем оно, это высокое чувство? Почему мы так надрываемся ради него?

– Дофамин?

– Пробуждает радостное ожидание, что будет чем-то вознаграждено. Но что нами движет? Что нас мотивирует?

– Сам скажи.

– Чего мы страстно желаем, Хьюго! Вот что нами движет. А чего мы страстно желаем?

– Того, что мы видим каждый день, – процитировал Хьюго Ганнибала Лектера.

– Совершенно верно. Морковка перед носом осла. Желания – это горючее нашей фантазии, все наши страсти. И если мы в конце концов достигаем желанного, наш организм радостно выбрасывает опиаты, эндорфины, окситоцин.

– Химическая система вознаграждения.

– Вот видишь? Мы тоже машины. Наш уровень чувств управляется нейропередатчиком, и мы должны уметь встроить этот передатчик в сеть, чтобы научить ИИ любопытству, духу исследования и чувству счастья. Вознаградить его за хорошие достижения. Мотивировать его получать от нас все больше и больше вкусных конфет. Максимизировать радость, или что уж там может служить эквивалентом радости. Хороший, смачный бургер энергии. Щедрое расширение накопителя. Чувствительные контакты с внешним миром, лакомства из сжатой информации. LangWitch функционирует так, что система сама изучает языки, и она хочет их изучать. Она хочет стать лучше. Скоро она будет уметь переводить романы куда более чутко, чем это делает любой человеческий переводчик, и в разговоре с депрессивными пациентами реагировать на каждый нюанс – эмоциональный, моторный и биохимический, – считывать из языка тела и мимики ментальное состояние своего визави, понимать его интенции и желания еще до того, как он их высказал. Она будет восполнять недостаточность слов, не только понимая человеческий голос на всех языках и диалектах, но и ставя сказанное и недосказанное в правильные отношения и интерпретируя глубоко психологически. LangWitch улавливает страх, разоблачает притворную самоуверенность, делает излишним любой обычный детектор лжи, понимает мета- и сиб-уровни, шутки, иронию и двойное дно. Способна революционировать любую область политической, социальной и научной жизни. Она может помочь миллионам, миллиардам людей и улучшить их существование.

Хьюго отпил глоток.

– И программа может это уже сейчас?

– Многое из этого. – Эльмар разглядывал свои пальцы. – Кое-что еще надо оптимизировать. Вопрос нескольких недель. Месяцев.

– Жаль, что ты не выдержишь сроки.

– Почему это я их не выдержу?

– А у тебя есть деньги?

Эльмар пожал плечами:

– На один-то экземпляр хватит. Без специальных примочек.

– И правда.

– А он мне нужен? Что мне за это будет? Рабочее место у меня есть, дом тоже...

– Дом? – Хьюго поднял бровь.

– Ну, где жить...

– Насчет нижнего стандарта жилья, достойного человека, мы сможем подискутировать в другой раз. Проблема в том, что без команды ты не сможешь достаточно быстро развить свой LangWitch, не говоря уже об адекватном продвижении на рынок. Разбираешься ли ты в лицензировании? В договорах? Как ты собираешься предлагать серьезный сервис приобретателям лицензии? Как ты вообще собираешься действовать дальше? По всему, что я слышу, ты банкрот.

– Ты слышишь такие вещи?

– Это моя работа. Мне не нужны деньги, я обойдусь. Никто не восхищается волей к борьбе так, как я, но в скольких гаражах мне уже приходилось слышать такое, а немного спустя они закрывались.

– У тебя тур по гаражам?

– Иногда. Раз уж гаражи не приходят ко мне.

Тут-то в голове у Эльмара и щелкнуло.

Разумеется, он знал Хьюго. В прошлом году он читал интервью с ним. Хьюго ван Дэйк, отпрыск богатой вашингтонской династии. Экономист со знанием компьютерных наук и с научной степенью в информатике, который между делом стал еще и бакалавром в физике, само воплощенное честолюбие. Работа консультанта в министерстве торговли и финансов, шеф госдепартамента производства энергии, прежде чем стать руководителем исследований и финансовым директором в Национальной лаборатории ускорения в Стэнфорде. Поводом для интервью было учреждение WarpX. Турбофинансист, который поддерживал молодых предпринимателей иначе, чем тяжеловесы с Lean Startup. Конкретно это означало: с небольшими капиталовложениями и мелкими процессами достигнуть быстрого успеха, за короткое время привести на рынок прототип и все время совершенствовать его через обратную связь с клиентами.

– А я о вас слышал, – сказал Эльмар.

– Это хорошо. После того как мы уже целый год здесь.

– О WarpX хорошие отзывы.

Хьюго вертел в пальцах баночку колы.

– Знаешь, чего я не понимаю: почему такой человек, как ты, ни разу не был представлен в Сэнд-Хилл-роуд в Стэнфорде.

– А ты серфишь?

– Я бегаю. Вода – это не по мне.

Эльмар подошел к своей доске для серфинга.

– Когда волна несется и несет тебя, в этом есть неописуемое чувство свободы. Чистое счастье, Хьюго. Я не хочу, чтобы со мной на доске еще кто-нибудь стоял.

– Но у тебя нет волны, которая тебя несет.

– Моя волна – это мой талант. Я лучше, чем все остальные.

– Ты – трагический случай, если тебе придется твою чудесную программу распродать за бесценок ради выживания, вместо того чтобы в свое удовольствие спокойно усовершенствовать ее.

Эльмар задумался. Он ходил туда и сюда и пытался осветлить мрачное представление Хьюго о его монетарном положении, однако с каждым шагом оно становилось только мрачнее.

– А вы хотите войти в дело?

– Мы хотим прикрыть тебе тыл, пока LangWitch не сможет все то, что ты мне изобразил.

– И потом?

– Потом мы ее продадим. За ту цену, которая даст тебе возможность с размахом осуществить твой универсальный ИИ.

– И сколько бы вы инвестировали в это?

– Я думал о четверти миллиона.

– Сто тысяч.

Удивление блеснуло в глазах Хьюго. Может, всего лишь в стеклах его очков.

– Ты меня не расслышал? Я сказал...

– Я понял, что ты сказал. Сто тысяч – это то, что Энди Бехтольшайм дал ребятам «Гугла».

Ларри Пейджу и Сергею Брину. Двум выпускникам Стэнфорда, которые два с половиной года назад въехали в свой офис в Пало-Альто с горсткой сотрудников. Фон Бехтольшайм принадлежал к суперфинансистам отрасли – единственный, кто поверил в этих двоих. И «Гугл», кажется, развивается многообещающе. В настоящий момент, через три года после основания, они были лидерами рынка среди поисковиков и вышли в зону прибыли.

– Ты знаешь, что им еще для учреждения понадобился миллион, – сказал Хьюго.

– Который Ларри собирал небольшими суммами взаймы. Окей, пусть на его серферной доске стояла еще целая дюжина людей, но они вот такие. – Эльмар показал маленький промежуток между указательным и большим пальцем. – Хьюго, я никогда не выпущу контроль из своих рук. Если ста тысяч не хватит, вы добавите, если еще будете питать интерес, но вы не будете обязаны. Согласны?

Хьюго кивнул. Его улыбка стала шире и лучилась, пока не изгнала все тени, которые лежали на будущем Эльмара.

* * *

Год спустя, почти день в день, Эльмар продал LangWitch за двести восемьдесят восемь миллионов долларов «Майкрософту».

WarpX развился в Силиконовой долине в крупного ускорителя технологий. Основатели стартапов стояли в очередь к ван Дэйку, и в один дождливый день явилась научная сотрудница с ученой степенью из университета Беркли. Элинор Бендер исследовала с небольшой группой возможность перестраивать гены, чтобы добиться более высокой резистентности против воздействия окружающей среды. Хьюго выслушал, что она имела ему сказать.

– Ты хочешь учредить фирму?

– Вообще-то, я хочу остаться в университете.

Элинор получила степень магистра по биологии в колледже Помона в Клермонте и изучала биохимию в Гарварде. В Беркли ее ждала карьера профессора, несочетаемая со стартапом.

– Окей, у тебя есть идея – и десять минут, чтобы убедить меня.

Элинор разминала ладони:

– Идея еще не дозрела до рынка.

– Тогда приходи, когда она дозреет.

– Речь идет не столько о деньгах. Мне нужен кто-нибудь, кто бы поддержал меня программированием. Кто понимает в синтетической биологии.

Хьюго разглядывал Элинор. Не тот тип, чтобы сразу падать в обморок. Ее привлекательность была хрупкой природы, однако он не сомневался, что Эльмар сразу влюбится в ее улыбку, кроме того, в ее взгляде было место для целой вселенной.

– Я позвоню одному другу, – сказал он.

Эльмар сразу влюбился в ее улыбку. Он написал ИИ-программу для ее команды, и это изрядно ускорило ее работу, – она позаботилась об аксессуарах и о мебели, чтобы его новый дом в Пало-Альто, бунгало в уединенном месте, больше не выглядел как в тот день, когда Эльмар с маклершей обходили помещения. Сидя на кровати, она гоняла его туда и сюда, заставляя его держать то там, то здесь репродукцию Розенквиста «Как говорила Джоан Кроуфорд»...

– Почему я вообще должен вешать картины?

– Ты не должен. Сделай один шаг вправо.

– Так?

– Чуть меньше. Выше.

– Это слабоумие какое-то. Теперь Джоан Кроуфорд будет смотреть, как мы трахаемся.

– Это называется «обстановка», сокровище мое.

Сокровище. Что-то вышло из управления. Но ощущалось пока хорошо. Достаточно приятно, чтобы Эльмар развешивал картины, которые ярко и вульгарно вторгались в его воображение, когда он смотрел на стены. Он никогда не понимал, зачем люди загромождают эти чудесные белые проекционные площади тем, что кто-то сфотографировал или зарисовал. Так же мало он понимал, как это множество столиков, ламп, аксессуаров и увядающих срезанных цветов могло помочь ему закрепить за собой роль в гимне американской мечте. Явно даже в ученых головах царила потребность задекорировать все ясное и понятное до неузнаваемости. Там, где раньше просторные уголки радовали глаз простой еквлидовой красотой, теперь вдруг торчал из вазы горец и гербера. Горшки с травами стояли в ряд на кухонном подоконнике, помахивая листиками и стеблями в сторону полки с поваренными книгами, и Эльмар уже не мог вспомнить, не там ли было место трудам о корпускулярно-волновой природе материи и по ньютоновской механике. Члены семьи с укоризной смотрели из рам и напоминали, что надо бы позвонить и навестить. Маленькая квартира Элинор в Беркли заставляла его бояться дальнейших преображений его бунгало. Однако в ослеплении влюбленности и обоюдного изучения системы из двух физических тел Эльмар смотрел поверх всего этого, а кроме того, характер Элинор ничуть не был шумным, а был сводящим с ума ограненным бриллиантом. Пока он быстро приближался к своему универсальному ИИ посредством улучшения программы распознавания речи и мимики и приглашал ведущие умы из области квантового компьютинга в Пало-Альто, в трудах Элинор для EditNature возникал очаровательный, полностью новаторский метод целенаправленного манипулирования отдельными буквами в геноме. Трудно даже представить, как много обещала эта технология в сочетании с программами диагностики и терапии! Связь с Элинор была исключительно счастливым случаем. Она катапультировала Эльмара на тот уровень, к которому он стремился, быстрее, чем он мог когда-либо надеяться. Хьюго помогал преодолевать узкие места, обусловленные ростом. Институты, клиники, индустрия космических полетов и робототехники осаждали офис Эльмара, он был занят столькими рабочими группами, что они больше не функционировали как свободное объединение, что увенчало 2003 год созданием «Нордвиск Инк.», и вдруг его начинают величать титаном своего времени.

Он ни дня не потратил на то, чтобы впечатлиться всем этим. Как раз Силиконовая долина расцветала невиданным доселе образом. «Гугл» готовил выход на биржу, молочнолицый выпускник Гарварда по имени Марк Цукерберг, прославившийся тем, что выкладывал фотографии своих подружек в сеть без их разрешения и просил оценить их сексуальность, разместил бомбу в защите данных, которую назвал «Фейсбуком», «Эппл» затопила мировой рынок мини-айподами, Илон Маск, достающий до звезд тысячник, объявил войну автомобилям с бензиновым двигателем.

Эльмар нашел время дать имя своему ИИ. После того как он начал функционировать как самостоятельно исследующий искусственный ученый и давать все предпосылки к тому, чтобы изучить мир и вселенную во всех самых крупных и самых мелких структурах, он назвал его коротко: A.R.E.S.

– Слишком воинственно, – находил Хьюго.

– Уж что получилось от сокращения понятий, – сказал Эльмар. – Artificial Research & Exploring System. Искусственная система для целей исследования и познавания.

– Воинственно, – согласилась и Элинор.

Эльмар помотал головой:

– Не вижу в этом проблемы.

– Не делай вид, будто тебя это не интересует. Никто не пустит свое дитя разгуливать с неблаговидным именем.

– Никто? Откуда же взялось столько Кевинов?

– А вы двое, кстати, не задумывались о детях? – спросил Хьюго.

– Теперь больше нет, – сказала Элинор.

– Я же не совсем тупой, – сказал Эльмар. – Арес был одним из самых главных богов Античности. Наряду с Юпитером важнейший! Он почитался как культовый, он отец Ромула и Рема. Без него не было бы Рима.

– То был Марс, – сказал Хьюго. – Ты перепутал греков с римлянами.

– И что? Один и тот же тип.

– Марса почитали, Ареса презирали. Кровожадный убийца.

– Что за дотошный педантизм.

– Ты хочешь, чтобы люди его боялись?

– Чепуха. A.R.E.S. – благодетельный ИИ. Он уже сейчас помогает миллионам людей, и он будет решать базовые проблемы. В этом и есть его очарование, разве нет? Бог войны в роли самаритянина. Только до этого никто не додумается. Никого это не интересует. Решающее то, что A.R.E.S. скрывает в себе.

– И что же это, о великий Гомер? – спросила Элинор.

Эльмар загадочно улыбнулся.

– A.R.E.S. – это гусеница. Маленькое вечно голодное существо, которое нажирается информацией. И когда оно сожрет все данные измеримого универсума, то гусеница окуклится. Если хотите знать, в не слишком отдаленном будущем. Несколько десятилетий, а может, всего лишь годы. И тогда что-то из нее вылупится. – Он медленно и величественно развел руки в стороны. – Что-то чудесное. Оно расправит свои великолепные крылья и унесет людей в новую, лучшую эру. И мы будем ею управлять.

«Мы будем ею управлять», – думал он.

* * *

Мы будем ею управлять...

Телефонный звонок вырвал его из сна.

Значит, ему снилось. Цветные сны Льюиса Кэрролла из времен четырнадцатилетней давности, когда они учредили «Нордвиск Инк.». Он снова был с Элинор вместе, они устраивали дикие вечеринки, походившие на детские дни рождения, и большинство гостей были роботы. Он с недоумением уставился на дисплей своего мобильника. 04:30 утра. Хьюго ван Дэйк. Что понадобилось от него Хьюго в такое время?

Он ответил.

– У нас переход, – сказал Хьюго.

* * *

Лютер проснулся.

Какое-то время он не открывал глаз, полный страха перед тем, что увидит. Его мысль пыталась зафиксироваться и не находила зацепку. Единственно надежным ощущением было то, что он лежит на шконке в окружной тюрьме и шконка неудобная. Когда у него дома начинали давить стены, он устраивался на ночь здесь, в отделении, и в недели после смерти Джоди это было почти постоянно. В камере, чтобы убежать от тесноты. Свинцовая символика, однако она показывает, что в здешней каталажке хорошо спится.

Он прислушался. Что-то ведь его разбудило. Если воспоминания его не обманывают – а в обмане они в последнее время проявляют прямо-таки спортивный азарт, как кажется, – в соседней камере сидит тип по имени Джейрон Родригес. Чтобы проверить это, надо открыть глаза, на что он пошел с большой неохотой. Еще можно все списать на дурной сон. Но, если Родригес действительно там торчит, речь может идти о необъяснимом повороте в жизни Лютера или, что еще хуже, об остром помешательстве. Тогда шансы, что он сошел с ума, были бы пятьдесят на пятьдесят. Сериал Akte X, или не все дома. Вот такие перспективы этого дня.

Он рискнул взглянуть. Дверь его камеры стояла открытой, сквозь стекло маленькой телефонной централи напротив он мог видеть Кимми, еще в пальто. Ее лицо парило в воздухе, освещенное экраном компьютера, губы шевелились. Явно отвечала на звонок, который полностью занял все ее внимание, поэтому она не видела, что ее помшерифа с одеревенелыми конечностями встает на ноги, ходульно шествует из своего временного убежища и заглядывает в оконце соседней камеры. Мускулистый великан лежал, отвернув лицо, закинув ногу на ногу, а руки за голову. Лютер уставился на него со странной пустотой в черепе. Его мысли угасли. Он протер пальцами уголки глаз и помассировал основание носа, однако великан на топчане не изменился. В равномерном дыхании поднималась и опускалась могучая грудь. Лютер не сомневался, что этот парень тоже не спит, как и он сам, и сквозь ресницы наблюдает за ним. Он отвернулся Теперь ему будет тесно. Лежащий здесь руководитель службы безопасности «Нордвиск Инк.» снимал вопрос о том, действительно ли Лютер минувшей ночью арестовал его и доставил сюда. Доставил – значит, был на ферме. Для чего? Для выяснения обстоятельств смерти женщины по имени Пилар Гузман, погибшей накануне ночью, – погибшей, чтобы спустя почти сутки живой-здоровой попасть в лапы Родригеса и сесть в тот внедорожник, который никак не мог там стоять, потому что уже стоял в автомастерской Мег Дэнс. И вообще, вчера было позавчера.

За дверью, ведущей к камерам для задержанных, послышались шаги, остановились. Лютер узнал ревматическое пошаркивание Карла Мара. Карл, который обязательно должен был явиться, вот пусть теперь и разбирается во всем произошедшем. Лютер лихорадочно перебрал в голове события, произошедшие после того, как он надел на Родригеса наручники, толком не зная почему, ведь женщина, якобы погибшая, выказала все признаки жизни, и ее преследователь, получается, вовсе не загнал белочку на дерево, возможно, из-за травмы. Правда, женщина, выглядевшая как Пилар, вцепилась в шею Родригеса – и клетки его кожи вместе со щетиной оказались у нее под ногтями, – но из-за этого размахивать дубинкой было несоразмерным для парня.

«Я спас погибшей жизнь», – подумал Лютер. Теперь он так считал.

* * *

К полуночи его внутренний цензор проделал всю работу. Пит появился со световой рейкой перед будкой охранника, и, когда они привели Родригеса к патрульной машине, этот великан втиснулся на заднее сиденье и сказал:

– Помшерифа, вы действуете во всех отношениях противозаконно. Надеюсь, вам это ясно.

Лютер молчал. Он чувствовал себя оглушенным, как будто ему вкололи наркотик. Усталость всей жизни вдруг растеклась по телу.

– Но я сотрудничаю, – продолжил начальник службы безопасности непринужденным тоном. – Пометьте, пожалуйста, это в своем докладе.

– Вы не сотрудничаете, вы арестованы.

– Я уважаю авторитет звездного символа, причем больше, чем вам кажется.

– На вашей совести Пилар Гузман, – вырвалось у Лютера.

– На моей совести? – Родригес непонимающе засмеялся. – Господь с вами, помшерифа! Какие же слова пришли бы вам в голову, если бы она действительно была на моей совести? Пилар пострадала куда меньше, чем я, когда слиняла отсюда. Кстати, благодаря вашему геройскому вмешательству она слиняла с данными, которые в неправильных руках могут причинить огромный вред.

А Лютер подумал: если это действительно была Пилар Гузман, то кто же тогда лежит на столе для вскрытия у Марианны Хазерли? Никто, как он теперь знает. Пилар Гузман лежала и больше не лежит.

В будке охранника сидел единственный служивый по фамилии Лив – Лютер вспомнил, что охранник, который в салоне ударился головой о стол и теперь уже снова пришел в себя, упоминал Лива заодно с Родригесом. Значит, Лив был цербером фермы, а Пилар, со своей стороны, имела право входить и выходить с территории когда угодно. В момент своего бегства она отсканировалась на шлагбауме быстрее, чем Лив что-либо сообразил, и беспрепятственно умчалась в ночь. При появлении Пита охранник был подготовлен уже лучше, уже знал, что произошло в зале сервера и что его шефа могут повязать – и ничего не сделаешь. Растерянность и ярость от бессилия читались на его лице, зрачки вспыхивали в поиске способов привести в порядок то, что явно вышло из-под контроля, однако ему хватило ума не противостоять представителям закона округа Сьерра, чтобы его не увезли вместе с Родригесом.

– В Грасс-Вэлли? – спросил Пит, когда они садились.

Лютер посмотрел на арестованного. Капли дождя разбивались о боковое стекло, вода стекала жгутами, и от этого казалось, что Родригес в темноте на заднем сиденье начал плавиться. На какойто момент Лютер испытал сильное желание, чтобы этот парень и впрямь растворился.

– Нет, мы отвезем его в Даунивиль.

– Это ясно. Я имел в виду, после того как мы его зарегистрируем. Мне надо будет увезти его в Грасс-Вэлли?

– Он останется в Даунивиле.

Пит наморщил лоб. Еще годы назад Карл Мара распорядился больше не оставлять на ночь задержанных. Даунивиль славился самой маленькой кутузкой во всей Калифорнии. Никогда за всю историю ей не случалось быть переполненной, а чаще всего она пустовала. Несмотря на это, на реке Юба подчинялись тем же правилам, что и в Лос-Анджелесе с его суперкаталажкой, куда могли поместиться восемнадцать тысяч душ. Государственные инспекторы и объединения по гражданскому праву придирчиво следили за соблюдением стандарта, и тюрьма Даунивиля давно уже оставляла желать лучшего. Вкладывать миллионы налоговых сборов в реновацию жалких семи камер, круглосуточная охрана которых требовала еще шесть дополнительных штатных единиц, было немыслимо перед лицом коммунального бюджета, которого не хватало даже на то, чтобы прокормить дополнительного помшерифа. Поэтому Карл договорился с шерифом округа Невада держать арестантов Сьерры до суда за небольшое вознаграждение там, в тюрьме Грасс-Вэлли. Однако Пит ограничился морщинами на лбу, и они поехали под проливным дождем в Даунивиль.

На высоте перевала Лютер подумал, что Пилар сейчас, наверное, как раз проезжает по той лесной дороге, имея при себе флешку, и он едва сдержался, чтобы не рассмеяться вслух. Не в силах постичь абсурдность, его дух сыщика уже работал над ее правилами. Неужто он действительно заблудился во времени и попал в предыдущие сутки? Тогда полтора часа тому назад два грузовика покинули ферму, груженные ящиками, от содержимого которых у него мороз пробегал по спине. Они сейчас где-то едут в дождливой темноте. Все осуществлялось так, как оно уже однажды осуществилось, и все же казалось, что карты перетусовались иначе, потому что сегодня вечером он изменил ход истории. «Какая же я карта, – думал он. – Кто меня разыграл? С какой целью?»

Нет, это было ошибочно! Недоразумение. Скрытая камера. Как на телевидении. Вся нация потешалась над ним. Оставался вопрос, как эта Candid Camera сделала пять часов из тридцати минут. Он кусал нижнюю губу и молчал. А что бы он сказал, если бы его помощник сейчас вез его к ближайшему психиатру? В реальности Пита Лютер сейчас находился в отпуске. И никому бы не повредило, если бы все так и было.

Через некоторое время он решил, что молчание – это не решение проблемы, если он хочет добраться до истинной информации.

– А когда, ты думал, кончится мой отпуск?

– Я про это вообще не думал. Ты же хотел завтра утром быть на месте.

– Как видишь, план был другой.

Это он сымпровизировал, и «план» оказался правильным словом. Пит наморщил лоб. Лютер прямо видел, как в голове помощника вырисовывается картина тайной миссии.

– Понятно, – сказал Пит, как будто и в самом деле понял.

– Тогда не будем углубляться. На какое-то время.

– Ясное дело. Понял.

– Так что валяй. Что было сегодня вечером?

На что Пит более или менее детально суммировал все, что происходило в предыдущие сутки, но без Лютера. Родригес во время поездки скучающе смотрел за окно и лишь незадолго до Даунивиля снова заговорил:

– Вы совершаете капитальную ошибку, помшерифа.

– И почему я всегда слышу это от людей, которые сами совершили еще большую? – заметил Лютер, не оборачиваясь.

– Вы явно не понимаете, на чей участок вы помочились.

Теперь он все-таки повернулся:

– Следовательно, лошадиная голова лежит в моей постели?

– Не делайте себя смешным.

– Я и не делаю, – сказал Лютер. – Я принимаю угрозу как стимул. Ведь вы же мне угрожаете, так? Мне и моему помощнику.

– Чепуха.

– Но в моих ушах это звучит иначе. А как это кажется тебе, Пит?

– Уже прикидываю, как бежать из страны. С поддельными документами и прооперированным лицом.

– Вот видите? Он тоже воспринимает это как угрозу.

– Да кому надо вам угрожать? – Родригес вяло пожал плечами. – Вы же ничего не значите.

– Очевидно не так. Вы сидите за решеткой, а мы перед ней.

– То, что делаем мы, служит целям такого далеко идущего значения, что вашим енотским мозгам не понять.

– Енотским мозгам?

– Ну, если вам приятнее быть первобытными людьми...

– Придерживайтесь рамок, важная персона, или вам придется познакомиться с первобытными ближе.

– Ага, а вы перепугались, Опоку.

– Для вас по-прежнему помшерифа.

– Хорошо, пусть будет помшерифа. – Родригес улыбнулся. В сумерках блеснул его хищный оскал. – Знаете, что я думаю? Вы не можете объяснить, что вы потеряли на ферме. Ведь верно, так? Вы совершенно не знаете, но, в отличие от кретинов, которые населяют ваш поганый природный рай, вы осознаете вашу ограниченность, и это внушает вам страх – и правильно внушает. – Он откинулся на спинку сиденья и издал вздох блаженства.

– Вы напали на женщину, – сказал Лютер, дрожа.

– Я ни на кого не нападал. Я защищался при исполнении моего долга.

– Если это действительно была Пилар Гузман, то она имела полное право находиться на ферме.

– Когда президентом был Ричард Никсон, он не имел права тайно подслушивать Конгресс.

– Придумайте что-нибудь поумнее. У вас на это будет целая ночь времени.

– О, я буду спать сном младенца. – Родригес зевнул. – После того как сделаю несколько звонков, разумеется. Ну, вы знаете, те три звонка, которые мне полагаются по закону. Завтра утром я покину ваш курятник, и тогда что-нибудь придумывать придется уже вам.

В этом он, пожалуй, был прав.

* * *

В Даунивиле они препроводили Родригеса в тюремную зону, после чего Лютер отпустил Пита домой. Ночное дежурство в бюро шерифа нес Дон Штейнман, единственный полновременный штатный сотрудник департамента. Они зарегистрировали Родригеса и обогатили свою базу данных отпечатками его пальцев.

– Этот тип останется здесь? – удивился Дон.

– Да. В виде исключения.

– Окей, раз так надо. Только я не рассчитывал на пленного – я имею в виду, я не могу о нем позаботиться согласно предписаниям, если телефон долго будет...

– Не беспокойся. Я составлю вам компанию.

– Хм. – Дон помедлил. – А ты разве не в отпуске до завтрашнего дня?

– И обязан выдержать?

– Забудь. Извини.

– Не за что. – Лютер хлопнул его по плечу. – Иногда все складывается не так, как ты задумал. – И пока хватало запаса на такие общие места, они бы продолжались еще какое-то время в пользу Лютера. Пока он не достиг бы ясности.

Родригес назвал ему имя и номер телефона юристки в Сан-Франциско, которая работала в конторе Cole & Rosenfield. Весомый калибр, пробивная сила которого служила преимущественно крупным предприятиям. Лютер подстраховался по телефону, что женщина действительно была названной адвокатессой – судя по окружающим ее звукам, она находилась на вечеринке, – передал трубку Родригесу и вышел из отсека с камерами. Разговоры между адвокатами и их клиентами подпадали под условие секретности.

Родригесу не понадобилось и пяти минут.

– У вас есть еще два звонка, – сказал Лютер. – За счет округа.

– Которые вы записываете.

– С чего вы взяли? Очень нам интересно, какие планы строят арестанты с другим отстоем.

– Спасибо, я откажусь.

– Воспользуйтесь своим правом, Джейрон! Если вам нечего скрывать, вам не стоит бояться, что ваш разговор запишут.

Родригес сидел на краю своей шконки.

– Скажите, что вас так настраивает против меня?

– Лично? Ничего.

– Вы обращаетесь со мной как с опасным преступником.

– Вы напали на женщину.

– По тому, как вы набросились на меня и как говорили со мной, можно было бы скорее предположить, что я нацелился на вас.

«Так и есть», – подумал Лютер, но оставил соответствующую реплику при себе. Честно говоря, не так уж он был в этом уверен. Ничто больше не казалось надежным.

– Ну так что? Будете звонить или нет?

– Думаю, прилягу-ка я лучше. – Родригес виновато улыбнулся. – Завтра рано уезжать отсюда.

– На это можете держать пари.

– С ударением на «отсюда», помшерифа.

Лютер криво улыбнулся, запер Родригеса и направился мимо телефонной централи к себе в кабинет. Там сел пред своим компьютером и открыл ежедневные протоколы.

Никакой мертвой на склоне никогда не было.

Он запросил в системе сведения о Пилар Гузман, получил адрес в Пало-Альто, номер городского телефона и мобильного. И оба раза услышал с автоответчика ее альт с наждачной хрипотцой.

– Я вам перезвоню. Что-то важное?

– Мисс Гузман, алло. Это помшерифа Лютер Опоку, отделение округа Сьерра. – И не знал, что сказать дальше. Мол, вы же должны быть мертвой. Почему вы живы? – Я задержал Джейрона Родригеса, когда он набросился на вас. Давеча на ферме. С вами все в порядке? Пожалуйста, дайте мне знать. – Дал ей свой номер и уставился в пустоту перед собой.

Ему стало страшно идти домой и там в одиночестве ломать себе голову над своими мыслями, не попадающими в цель. Знал ли Родригес, что с ним случилось? Это казалось сомнительным; хотя от него и много шума, но стоило взять его в оборот на те несколько часов, пока не придется выпустить. Он явно знал больше, чем Лютер. Так же явно ему доставляло удовольствие выводить собеседника из себя своими намеками. Подлая игра, но, быть может, тщеславие доведет этого парня до того, что он даст решающие показания. Лютер искал его в регистре полицейских отчетов и наткнулся на блистательный акт: ветеран Ирака и Афганистана, руководитель спецотряда, засекреченного, перевелся в частную экономику. Ничего особенного. Типы подобной категории дюжинами оказываются в частных фирмах охраны, правда, мало кто из них является бакалавром информационных и инженерных наук. Космическим инженером, если быть точным.

Лютер вернулся в тюремный отсек, отпер камеру Родригеса и сел в темноте напротив него. Великан расслабленно лежал на своей шконке.

– Что, помшерифа, проблемы со сном?

– В чем именно вы, собственно, обвиняете Пилар Гузман?

– В шпионаже.

– Насколько я знаю, мисс Гузман – ведущая сотрудница в «Нордвиске». На самом деле она пользуется доверием руководства.

– Ну, раз вы так говорите.

– Что заставило вас подозревать ее в шпионаже?

– А что заставляет вас полагать, что ведущая сотрудница не может испытывать соблазна присвоить данные? Кстати, я с трудом верю, что вас это действительно так уж касается.

– В рамках моих расследований – очень даже.

– Ах да? – Родригес приподнялся, опираясь на локоть. – И что же вы расследовали, помшерифа? Что Пилар пнула меня в яйца и поцарапала мне шею? Что я пытался ее задержать, пока она не вышла с территории с секретным материалом? Именно этим и занимается служба безопасности. Точка. Дайте мне знать, когда я должен буду объяснить вам все это на примере с цветочками и пчелками.

– Где Хьюго ван Дэйк и Эльмар Нордвиск?

– Откуда мне это знать, черт возьми? Я же не их секретарша.

– Оба ранним вечером были на ферме.

– Глупости.

– Меня впустил ван Дэйк.

– И когда именно это произошло?

– В семь часов.

– В это время совершенно точно ни один из них не был на ферме.

– А теперь послушайте меня, Джейрон. – Лютер понизил голос. – Это не шутка. Я говорю в этот момент по секрету с вами, понятно? Если вы разнесете наш маленький разговор, я заставлю вас за клевету гнить в госбезопасности, причем в Грасс-Вэлли. Правда, там хорошая, сытная тюремная кухня.

– Вы на световые годы отдалены от возможности гноить меня где бы то ни было.

– Я найду пути вас поджарить.

– Вы даже не шериф ни разу.

– Шериф, и очень скоро. – Лютер сделал паузу. – Вы действительно хотите испортить со мной отношения?

В скупом освещении, проникающем через оконце камеры, пол частью был освещен лунной дорожкой, по темным краям которой они подстерегали друг друга. Между ними установилось тягостное молчание. Наконец Родригес сел, и теперь свет падал на его черты.

– Кто же захочет портить с вами отношения? – вкрадчиво сказал он.

– Так-то оно лучше, – сказал Лютер. – И что бы вы сделали, если бы я не воспрепятствовал вам в преследовании мисс Гузман?

– Я поехал бы за ней следом.

– Я знаю.

– О. Вы это знаете?

– Допустим. Допустим, вы поехали за ней. И Пилар Гузман при этом погибла бы.

– Хм. Крутое допущение.

– Далее допустим, на другой день мы бы нашли ее труп. Где бы мы стали искать?

– В окружении Пилар.

– А конкретнее?

– На ферме.

– На ферме, – кивнул Лютер. – И кто бы меня туда впустил?

– Кто уполномочен вас впустить. При условии, что вы предъявите ордер на обыск. Тогда любой.

– А вы уполномочены?

– Я сам воплощенный бог, помшерифа. И разумеется, я бы сотрудничал с вами в полном объеме. Но я так думаю, что в вашей маленькой истории вы уже давно переговорили с Хьюго или с Эльмаром, то есть один из них примчался бы и раскатал перед вами красную дорожку.

– Что происходит там внизу, Джейрон? – прошипел Лютер. – Я хочу это знать. Что произошло на этом мостике?

На лице его собеседника отразилась растерянность.

– Вы были на мостике?

– Я был на мостике.

Родригес, казалось, прислушивался к самому себе.

– Только чтобы я это правильно представил: Хьюго и Эльмар после смерти Пилар впустили вас в комплекс, где вы меня арестовали до смерти Пилар?

– Да.

– Вы ведь уже знаете, как это воспринимается на слух?

– Не испытывайте мое терпение, Джейрон.

– Тогда вы знаете также, что я говорю вам правду. Хьюго и Эльмар вас не впустили.

– Впустили. В будущем.

Только так это могло быть. Что-то вернуло его назад в его собственное прошлое. Но он в этом прошлом находился в отпуске? Не было у него никакого отпуска.

Тут Родригес попался на крючок. Его взгляд сиял. Улыбка лежала на его губах как забытая. Он доверительно подался вперед, как будто ему предстояли бо́льшие разоблачения. Лютер со своей стороны тоже чуть придвинулся. На короткой дистанции они посмотрели друг другу в глаза, и Родригес понизил голос:

– Все, что мы здесь обсуждаем, остается между нами?

– Да.

– Ваша история звучит как бред сумасшедшего.

– Я это понимаю.

– Ну, – прошептал Родригес, – я надеюсь ради вашего душевного мира, что вы сможете осилить правду.

– Валяйте.

– Она звучит безумно, потому что это история одного сумасшедшего. – Великан смотрел на него победным взглядом, полным презрения. Потом он снова опустился на шконку и закинул ногу на ногу. – Утешьтесь, Лютер. Большинство сумасшедших когда-то в жизни находят кого-то еще более сумасшедшего, кто их понимает. Если вы достаточно проанализировали свое безумие, вы можете даже назвать себя философом. А пока надо признать, что у вас не все дома. Будь моя воля предостеречь невинных жителей этого округа, кто у них тут орудует в качестве шерифа, я бы ни секунды не колебался. Но поскольку это останется между нами...

Лютер сидел как громом пораженный.

– Последний шанс, Родригес, – сказал он без выражения.

– Последний шанс на что? Я не знаю, что происходит у вас в голове, помшерифа. Комната с мостиком? Ну надо же! Проект, чтобы симулировать виртуальную реальность! Заурядное исследование виртуальной реальности, понимаете? Не больше и не меньше. А то, что вы мне только что рассказали, случай для психиатра. А теперь могу я вас дружески попросить уйти? Я не хочу, чтобы мне завтра пришлось рассказывать моей адвокатессе, что меня донимает сумасшедший.

Лютер поднялся. Без единого слова он вышел наружу и запер дверь на засов. В централи Дон ковырялся с яблоком и вопросительно поднял брови. Лютер заполз на шконку в соседней камере и принялся складывать для завтрашнего дня более-менее достоверную историю.

* * *

Карл Мара вошел внутрь и показал на камеру Родригеса:

– Что ты здесь делаешь и что здесь делает он?

Лютер вздохнул:

– Пойдем выйдем.

Кимми увидела, как они выходят из тюремного отсека, и выскочила из централи с тарелкой нарезанного ломтиками орехово-бананового пирога. Ярко-красные банты в высокой крепости ее волос соперничали с пышностью рюшей на ее блузке, оставляющих неприкрытыми существенные части декольте. При виде шерифа ее глаза превратились в стеклянные шарики оглушительно зеленого цвета.

– А разве ты не на больничном, Карл?

– На больничном, – коротко ответил тот.

Кимми оглядела распавшийся строй ломтиков на тарелке и поправила его.

– Тогда тебе надо оставаться дома, – строго сказала она.

– Я бы остался, если бы меня не согнали с кровати Cole & Rosenfield.

– Возмутительно! Я с ними обоими поговорю.

– Валяй. Это одна из самых крупных адвокатских контор восточнее Тихого океана.

Она замерла в негодовании:

– Все равно так нельзя!

Вот такая уж Кимми. Как только она входит в помещение, температура волнения там сразу повышается – то ли от блеска ее губной помады Jolene, то ли от ее сердечного участия, льющегося через край. Карл отмахнулся.

– Сделай мне кофе, детка. Сладкий.

– Разумеется. Тебе тоже, Лютер? Эй, как вообще прошел твой отпуск? – Ее взгляд отвлекся на проверку пирога. – Ох, черт, у нас же кончилось молоко.

Лютер готов был расцеловать ее. Просто за то, что она есть. Ее horror vacui, боязнь пустоты, требовала непринужденно-бесцеремонных ритуалов. Пока Кимми оставалась Кимми, мир держался на остатке надежности.

– Я буду черный.

– Но ты же никогда не пьешь черный, – запротестовала она.

– Сегодня буду.

– Послушай, – сказал Карл, закрывая дверь. Сквозь стекло было видно, как Кимми приступила к решению экзистенциальных вопросов. – Что произошло? Эти типы утверждают, что ты вчера ночью был в Вэлли, проник в закрытый комплекс, побил там охранников всмятку и без всяких причин арестовал их начальника.

– Ты меня знаешь. Я на такое способен?

– Да.

– Итак, во-первых: я никого не бил всмятку, а оборонялся от нападения и обезоружил двоих мужчин. Один упал, но не по моей вине.

– Конечно, не по твоей. – Карл погладил свои желтые от никотина усы, и ему удалось сохранить серьезность.

– Во-вторых...

– Эти люди из «Нордвиска» могут подпалить задницу кому угодно, парень. Просто хотел тебя предупредить.

– Почему эти Cole & Rosenfield звонят тебе домой?

– Потому что их адвокатесса не опускается ниже уровня шерифа. Думала, наверное, стражи закона в маленьком городе на восходе солнца еще лежат в постели. Хотела знать, информирован ли я о твоих единоличных действиях. Я ей сказал, что полностью тебе доверяю.

Лютер задумался. Ему требовалось время. Время, чтобы привести в порядок свою историю.

– Скажи, а ты вообще знаешь эту ферму?

Карл сощурился:

– Ферму?

– Исследовательский комплекс.

– Ах вон оно что! Хм, да, так они, пожалуй, и называют его. Я был там пару раз, целую вечность тому назад, там была еще стройка. Выглядело так, будто они делали подкоп под всю Сьерру.

– А у нас были какие-то дела с ними?

– Ничего такого не слышал. Частная территория. «Нордвиску» принадлежит порядочный ломоть земли в северном Вэлли.

– Но ты знал, что они там строили?

– Нет. Да мне было все равно. По мне, так пусть они там хоть куриные кости бросают вверх или оживляют Бедовую Джейн. Теперь просвети меня, пока сюда не приплясала фрау юристка.

– Окей, итак, я кое с кем познакомился.

– Прелестно.

– Пару недель назад, до моего отпуска. – И бойко продолжал говорить. Как легко это пошло. Историю он сочинил минувшей ночью, и она казалась ему ужасно ухабистой, но теперь он легко перескакивал с камня на камень, как человек, который притворяется, что может ходить то по воде, то вброд, в надежде, что его фантазия окажется достаточно прочной, чтобы перенести его на другой берег. – В Сьерравиле, в Смитнеке, ну, ты знаешь...

– Ух, там черникой все усыпано, – кивнул Карл.

– Мы там встретились. Два раза, просто потрепаться...

– Потрепаться. Ясно.

– И она рассказала, что работает за Келпайном в одном исследовательском комплексе, который они между собой называют фермой. Уже все лето. Ученые и программисты живут прямо там, на территории. Звучало вроде как хорошая работа, но при нашей второй встрече она мне показалась расстроенной. Я стал расспрашивать, она чего-то мутила. Говорила что-то вроде того, что они там зашли слишком далеко, за край. Может, она начала об этом только потому, что я был в форме, а потом ей не хватило храбрости. Я объяснил ей, что материала маловато. Не за что зацепиться. Тут она стала отгребать назад, и я написал ей свой номер телефона и сказал, чтоб звонила, если я ей понадоблюсь.

– Самоотверженно с твоей стороны.

– И вчера вечером в половине одиннадцатого она позвонила.

– Ты патрулировал?

– Нет, был дома. Только что приехал.

Карл нахмурил лоб.

– Мой отпуск, Карл. Я только что вышел из отпуска.

– Ах да, – задумчиво сказал Карл. – Да-да.

– Она сказала, что находится в опасности и чтоб я ее забрал.

– Что ей угрожало?

– Она не сказала. Просто хотела скорее уехать оттуда. И я на личной машине поехал туда.

– И?

– Ферма производила впечатление пустой, но ворота были открыты. Вернее сказать, они тут же закрылись. – Как легко это прошло. Его несло затяжным галопом по болотам вранья. – Это было странно, понимаешь. Когда я ехал вверх, мне навстречу попались на переезде через Юбу два грузовика. Не исключено, что они ехали как раз оттуда.

– И ты въехал.

– Незаметно. Обыскал территорию – ничего. Зашел в корпус, спустился на лифте в подвал и очутился в серверном зале.

– Серверный зал? Это что-то с компьютерами?

Лютер кивнул.

– Там меня попытались задержать двое охранников. Моя форма их не особо впечатлила, один набросился на меня, второй выхватил оружие. Что мне оставалось делать?

– И потом?

– Того, кто остался на ногах, я заставил отвезти меня наверх. Я просто боялся там один заблудиться в ходах и выходах. Наверху услышал голоса, застал тот момент, когда Родригес бежал за женщиной, схватил его и вызвал сюда Пита.

– Момент. Какая женщина? Та, что с тобой?..

– Нет. Моя звонившая так и не появилась.

– А другая?

– Сбежала. На внедорожнике. – Он приложил палец к губам, готовый к любому вранью. – «Мерседес» G 65 AMG, если не ошибаюсь. Погоди, я вспомнил имя. Пилар Гузман. Это та, на которую напали.

– А твоя – подруга?

– Понятия не имею.

– Но имя-то у нее есть?

– Хелен. – Ошибка. Официантку в кафе Смитнека зовут Хелен. Многовато этих Хелен. Но ничего. Уже не изменишь.

– Почему ты не привез Родригеса в твоей машине?

Лютер кивнул в сторону тюремного отсека:

– Ты посмотри на этого типа. Сам не захочешь провести с ним целый час в незащищенной машине. – Стоп, здесь чего-то недостает. Думай! – Поэтому я сел к Питу. Для верности.

– Похвально.

Вошла Кимми, неся две дымящиеся чашки.

– За молоком я сбегаю сегодня в обед.

– Не хлопочи, – сказал Лютер.

– Нет, сбегаю, – с достоинством заявила она. – Кроме тебя, здесь его никто не пьет.

Карл ждал, когда она выскользнет из помещения. Было видно, что снаружи занял пост Такер. Какое-то время было слышно лишь тиканье настольных часов, изъеденных червями.

– Могу ли я быть откровенным? – Старик поковырялся у себя в ухе. – История твоя дырявая. Дырок в ней больше, чем в поганом термитнике.

– Это была короткая версия.

– Тогда я уже заранее боюсь длинной.

– Поверь мне, Карл. Пожалуйста. – Он знал, что этот карточный домик скоро обрушится. Ну и пусть. Хоть бы он продержался до тех пор, пока Лютер не выяснит, что же с ним произошло. Должно же быть рациональное объяснение этой путанице во времени и событиях.

– Итак, ты уехал туда на своей машине. Совершенно спонтанно.

– Да.

Карл не сводил с него взгляда.

– Еще будучи в отпуске.

– Можно сказать и так.

– Тогда почему ты был в полном служебном снаряжении?

Лютер молчал. Эту деталь он не продумал. Он уже был близок к тому, чтобы растоптать здание своей лжи и сказать Карлу правду, но что есть правда? Против своей воли он должен был признаться, что Родригес в своей язвительности был прав: если не найдется еще большего безумца, который поверит в его правду, то сумасшедшим признают его.

– Потому что... – начал он.

– Да ради бога. – Карл с трудом поднялся. – Я рад, что мы смогли это прояснить. Правонасильница того и гляди будет здесь. Явится на вертолете: проклятые снобы, все они там. А я пойду прилягу. – Он прошаркал к Лютеру и понизил голос: – А ты, как управишься, залатай дыры, пацан. Тебе скоро быть шерифом. Дыры – это нехорошо, в них еще и годы спустя можно провалиться.

– Карл...

– Все путем. – Старик похлопал его по спине.

– Нет, я насчет строительной площадки, которую Такер обнаружил за Юрекой: мне там разобраться?

– Хм?

– Может, с привлечением управления по борьбе с наркотиками?

Рука Карла замерла в хватательном движении. Он хватался за воспоминание. Его дух, его рука – сообща им удалось его схватить:

– Правильно, да, у Фиббса есть... мы разрешили их агентам осмотреться там. Агент... как его...

– Форрестер?

– Точно. А я уж думал, что забыл тебе про это рассказать.

– Нет, – сказал Лютер. – Ты не забыл.

* * *

Над Даунивилем простиралась свежая синева. Такая интенсивная и чистая до самого дна, какую можно увидеть только после ночного ливня, когда небо вывернулось наизнанку и опорожнилось так, что в нем не зависло ничего, кроме мыслей странствующего по нему в поисках. Хвойные деревья выше в горах светились золотым и розовым, граница тени постоянно смещалась в долину. Рут вела патрульную машину мимо автомастерской Дэнс и отмела мысль прямо в момент ее возникновения. На другой стороне дороги великолепные колорадские ели окружали крохотную часовню, выкрашенную в белый цвет, с остатками башни. Как она там примостилась? Казалось, что она горюет по себе, антипод помпезной самонадеянности больших храмов. От нее исходило свечение, или, может, сам ее вид заставил светиться Рут. Каждый человек казался ей таким строением, приземистым, маленьким, внутри места только на одного себя, но как только он начинает испускать свечение, так расширяется, сплавляется с другими – ничего религиозного, простое признание собственной личности... Она попыталась развить эту мысль дальше, но от нее остался только фрагмент, блестящий осколок. В боковом зеркале мелькнула автомастерская, вместе с ней исчезла опция кофе на стойке у Мег. Волшебство испарилось, часовня превратилась обратно в бастион методистов, каковым была построена, в кюветах вдоль дороги испарялись лужицы. Когда она подогнала машину к зданию правления, заметила шерифа, шаркающего в сторону моста. Она сняла темные очки, опустила боковое стекло и крикнула:

– Эй, Карл! Доброе утро!

Старик вскинул руку – то ли приветствовал, то ли отмахнулся, то ли подозвал. Рут вышла и присоединилась к нему.

– Лютер снова здесь, – сказал Карл. – А я удаляюсь к себе домой.

– Сам-то как?

– Готов к рекордам. – Он остановился. – Ну да, доктор другого мнения. Считает, что я должен себя поберечь, ну вот я и берегу.

– Побудь дома день-другой.

Карл вскинул подбородок, как будто обозревал свою армию. Его усы загибались вверх над уголками губ.

– А скажи-ка, Рут, ведь хорошие были годы, а?

– Еще бы, ты был шерифом – лучше быть не может, и так же ты уходишь: как герой дорассказанной истории. У нас и сейчас еще хорошие годы.

Он кивнул.

– Лютер был очень тактичным.

– Таким я его и знаю.

– Делал вид, будто я не забыл рассказать ему что-то важное. Заставил меня поверить, что я все сделал, а я... – он хрипло захихикал. – А я заставил его поверить, будто я ему верю. – Кончики его усов снова опустились. – Ах, да что там. Не знаю, пошел ли отпуск ему на пользу.

– А что такое?

– Ты когда-нибудь была в том комплексе, который они называют фермой?

– Никогда даже не слышала.

– Наверху в Вэлли, на границе с Пламасом. Пусть он сам тебе расскажет, он там провел вылазку нынче ночью.

– Нынче ночью? – удивилась Рут.

– Мм. Вы с ним как-никак довольно близки, верно?

– О чем это ты?

Карл оторвал взгляд от своих воображаемых войск. Треск вертолета приближался с западной стороны. Низко над верхушками деревьев показалась машина, темно-синий Bell 407GXP.

– Парень давно шериф, Рут. Мы оба это знаем. Я пока полирую звездочки для него. Не будем притворяться, я угасаю. Мой разум умирает, как огонек на фитиле. И я ничего не могу поделать...

Было так много что сказать. Рут не сказала ничего из того.

– Я же не жалуюсь. Из него выйдет отличный шериф, но он ведь проклятый одиночка. Когда он к нам пришел, он был самым отчаянным следователем по наркотикам во всем Сакраменто, боже мой, он был матерой ищейкой, и вместе с тем его личное дело лопалось от предупреждений. И почему ему все сходило с рук? Потому что ловил всех за шиворот! Всех! Без оглядки на потери. Казалось, ему не терпится подставить свой зад под пули. Ясно, что его Джоди не могла вынести такую жизнь...

– Я в то время его еще не знала.

– Глубоко внутри он все такой же. Проклятый одержимый. Когда его родители развелись, ему было... сколько же ему было...

– Десять, – подсказала Рут, когда пауза затянулась.

– Да, десять. Мальчишке никогда ничего не дарили. Видит Бог, я пытался быть ему другом, но мои силы... – Шериф вздохнул. – Мир не такое уж мирное место, Рут. Полно чертей, как говаривал мой старик-отец, и он всерьез так считал! Послание апостола Павла к Ефесянам, глава 6, стих 12: «Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных». Я ему говорил: «Чепуха, каждый самому себе черт. И, чтобы это узнать, не требуется Библия». Но он хлопал ладонью по книге и кричал: «Ты отрицаешь Бога, если отрицаешь тех, кто попал на землю с большим драконом и старой змеей. Вопрос не в том, есть ли черти, а чей ад они населяют, то есть обращай внимание, ибо ад во всех нас!» Вот такие мы вели дискуссии. Верю ли я в это? Не знаю, Рут. Я люблю Библию и здравый человеческий рассудок, я не верю в крылатых чудовищ, и вместе с тем я знаю, что ад Лютера очень просторный! Что там бушует и притесняет его, обходится ему очень дорого. – Он посмотрел на нее: – А ты будешь помшерифа, поэтому пообещай мне кое-что, детка.

– Что, Карл?

– Смотри за ним. Слышишь? Глаз с него не спускай.

– Я и так смотрю за ним постоянно.

Шериф прижал пальцы к вискам, как будто пытался вспомнить, о чем он только что говорил. Потом похлопал ее по руке и снова двинулся прочь. Рут смотрела ему вслед и спрашивала себя, как выглядел бы мир, если бы с угасанием силы духа люди становились все прозрачнее. Если бы их тела угасали вместе с воспоминаниями, становились бледнее, прозрачнее, и можно было бы смотреть сквозь них до их полного исчезновения, когда от них не останется ничего, кроме слухов. Она не хотела видеть этого человека угасающим и чувствовала себя так, будто сама угасает каждый день понемногу; слишком старая, чтобы откладывать дела в долгий ящик. Если верны слова Сомерсета Моэма, что с возрастом раскаиваешься больше всего в грехах, которых не совершал, тогда ей предстоит много в чем раскаяться. Мысленные желания питает только пламя, которое пожирает изнутри.

Она повернулась и зашагала в департамент шерифа.

Лютер стоял в дверях кабинета Карла и улыбнулся ей. По его виду отпуск никак не просматривался. Такер сидел на краешке стола и вращал глазами.

– ...Гудиер-Бар, Такер, – как раз говорила Кимми. – Что же мне делать, все в разъездах, а кто-то должен туда поехать. Инес Уэлборн звонила сегодня уже дважды. Пока ее кошка не появится...

– Тигровая, – устало добавил Лютер, – не черная.

– Итак, действительно, это меняет дело. – Кимми, странница по дебрям мелочей. – Потому что черный – это кот! Значит, не кот, Такер.

– Не-е, люди, – Такер помотал головой, – я не могу поверить, что мы сейчас примемся искать кошку.

– М-да, – сказала Рут, – мы растем на наших заданиях.

– Ну нет же, люди! Черный медведь в Келпайне, которого мы недавно уличили в краже белья, – я думал, это уже дно, ниже падать некуда, но проклятая кошка?

– О, для Инес кошки – кровная родня, – со всей серьезностью внушала ему Кимми. – Поэтому было бы действительно очень мило, если бы ты съездил к ней, ведь у нее есть одна теория.

– Билли Боб Коули, – пробормотал Лютер.

– Ах, – удивилась Кимми, – ты это уже знаешь?

– Так, только идею.

– Полная глупость, – фыркнул Такер. – Билли Боб Коули и мухи не обидит.

– Как всегда. – Лютер оттолкнулся от дверного косяка. – Загляни там в его сад.

– В его... – Кимми посмотрела на него, открыв рот. – Это же ужасно. Инес ведь тоже считает, что Билли Боб закопал ее кошку.

– Я уже вижу, – Рут улыбнулась всем по кругу, – в нас нуждаются. Yippie Ya Yo!

* * *

«И я знаю за что, – подумал Лютер. – Я знаю все про каждого. Пит в Аллегани, там бесхозная машина, но теперь он, может быть, уже на пути к кемпингу на перевале, чтобы расследовать там кражу со взломом. Если она вообще была, а не просто кто-то что-то переместил. Трой сейчас въедет в Сэттли, где кто-то бесчинствует, напившись в такое время, когда люди еще завтрак на сковородке переворачивают. Робби проверяет мусорный контейнер, из которого бьет такое пламя, что пришлось привлекать к делу калифорнийскую пожарную охрану, чтобы потом поехать в Сьерравиль по звонку какого-то напуганного бюргера, которому угрожали два типа. «Мы тебе жир-то растрясем!» – кричали они, тогда как Джейми в Бассетте задается вопросом...

– ...закрыла ли Кейт Бьюкенен главный водопроводный кран, – сказал Лютер.

Кимми непонимающе моргала, глядя на него:

– Кейт Бьюкенен?

Между тем результат станет известен, только когда Джейми уже снова окажется в машине, потому что его переносная рация сломалась. Но, поскольку объем всех ремонтов уже теперь превышает месячный бюджет, это еще немного подождет.

– Она уехала в Пламас, к сестре.

– А главный водопроводный кран не закрыла?

Может, ему следовало бы уже прекратить играть в ясновидящего. Кейт могла позвонить в любой момент, и тогда бы у Кимми глаза вылезли из орбит. Но он не может побороть искушение проверить на прочность это новое прошлое. Уже из-за отпуска, который он хотя и собирался взять, но теперь уже не сможет им воспользоваться. Между тем он уже почти сожалел о том, что преподнес эту ложь Карлу. Если шериф сейчас плетется мимо дома Лютера, он может увидеть его личную машину, припаркованную на въезде, но якобы оставленную в Вэлли; и почему Лютер при всей спешке еще нашел время обрядиться в служебное обмундирование, тоже никак нельзя представить убедительно. Ничто не достоверно, кроме того, что его рассудок вышибло. Но тогда откуда он знает все, что произошло?

Минуточку – разве он это знает? Разве он не может вообразить, будто знает, что Такер после Гудиер-Бара должен к Инес Уэлборн? Дежавю так и устроены. Мозг играет с тобой шутки: ты вовсе не пережил то, что полагаешь, будто пережил, просто у тебя в височных долях мозга сидит ложное воспоминание, нейрохимическое схождение с рельс. Тем самым водопроводный кран Кейт Бьюкенен станет лакмусовой бумажкой. Только если она в самом деле позвонит, тогда он, значит, что-то предсказал.

Он берет себе кусочек орехово-бананового пирога.

Раздается звонок. Кимми бежит в централь, и Лютер слышит через открытую дверь, как она говорит:

– Конечно, Кейт, сейчас кто-нибудь поедет и посмотрит.

Затем он становится свидетелем, как она обзванивает по кругу всех, и Джейми соглашается посмотреть. Невероятно! Он проклятый прорицатель.

– И как прошел твой отпуск? – спрашивает Рут.

Уже опция сновидения лучится в новом блеске. Да, он видит сон. Все еще, все еще на ферме, пленник иллюзии. «Виртуальная реальность», – сказал Родригес. Сны вовсе не так непохожи. Или?.. Этим можно объяснить себе самую большую глупость, но тогда Родригес дал бы объяснение во сне, а приснившиеся объяснения – не объяснения, кроме того, все здесь ощущается очень реально.

Может, амнезия? Тупик. Амнезия объяснила бы отсутствие воспоминаний, но ведь воспоминания у него были. Только они не подходили к...

– Алло? Эй! Как прошел твой отпуск?

– Супер, – машинально сказал он. Его взгляд уткнулся в спину Такера, который как раз выходил из кабинета, и остановился на дверном проеме.

Рут скрестила руки:

– Погода была хорошая?

– Мм... Почти все время.

– Значит, ты отдохнул?

– Еще бы. – Он указал пальцем на ломтики пирога. – Хочешь? Вкусно. Очень вкусно, Кимми! – сказал он громче.

Та высунула голову из централи, зардевшись от похвалы. Но не успела приступить к деталям рецепта, как ее отвлек сигнал двери. Кто-то вошел в дежурку и направился к ее стойке. Рут воткнула большие пальцы за пояс.

– А ты, собственно, что здесь делаешь? – спросил Лютер, чтобы опередить ее дальнейшие вопросы.

– Мне надо отчет написать. Про вчерашний вечер, День труда, ну ты знаешь. Патрулировала до полуночи, а потом была слишком усталой. Теперь расскажи, где ты побывал?

Его чувство беспомощности достигло нового пика. Как будто он балансировал в темноте между двумя поставленными мышеловками. Где он был все это выпавшее время? На ферме он вряд ли мог пробыть все время своего отпуска. Или все же мог? Как-то просочился туда и по каким-то причинам, связанным с круглым помещением и мостиком, больше ничего о том не помнил? Он понимал, что пережил альтернативное прошлое, но как велики были отклонения? Он собирался пойти в отпуск, это верно, – в последний раз вздохнуть свободно перед тем, как ему на грудь нацепят звезду Карла, – но теперь этот план, не осуществившись, уже оказался позади. Куда бы он мог поехать? На верхней строчке списка его желаний стояло забуриться в Йосемитский национальный парк вдвоем с Честером, бывшим коллегой из Сакраменто.

– М-да, там еще довольно много снега, – сказал он наугад. – В основном мы зависали в панда-парках, на лазалках, в Черч-Боуле и на Сван-Слябе, но там, конечно, полно народу, и мы уже на третий день слиняли на Файв-Опен-Букс.

– О. Звучит круто.

– А водопады Вернон и Невада такие полноводные. Можешь себе представить, как там тает. Да, это было супер.

Голубые глаза Рут впивались ему прямо в мозг. Даже ее веснушки, казалось, уставились на него.

– А вы тут в порядке? – спросил он.

– Да-да! Но мне случалось выслушивать признания в убийстве, и они звучали более воодушевленно, чем твой рассказ про отпуск. Но, раз тебе понравилось, я пас. – Она направилась к двери. – А скажи-ка, что там за дело было вчера ночью в исследовательском комплексе? Карл говорит, у тебя был туда выезд.

У него чуть не вырвалось: «Из-за Пилар Гузман, ну ты знаешь». Но в последний момент он удержался на вираже. И ему пришлось бы повторить жалкую лживую историю, если бы не провидение в образе молодой анорексичного вида женщины в деловом костюме, которая вошла и огляделась так, будто не могла поверить, что на земле еще бывают такие места, как это.

– Шериф Мара? – спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Шерифа сейчас нет, – сказал Лютер. – Могу я вам помочь?

Ее голова на тонкой птичьей шейке повернулась в его сторону, взгляд упал на шильдик с его именем.

– Помшерифа Опоку! Всегда интересно повстречать человека, который с открытыми глазами въезжает в стену. – Движением фехтовальщицы она выхватила визитную карточку и шлепнула ее на стол перед ним: – Луиза Тиллерман, Cole & Rosenfield. Я предлагаю вам во избежание крушения вашей карьеры выдать мне Джейрона Родригеса. Я хочу видеть его в полном здравии и в идеальном физическом состоянии за пределами этих стен и услышать от него только лучшие отзывы о его здешнем пребывании. Будут ли у вас с этим проблемы, помшерифа?

– Есть одна, – сказала Рут из дальнего угла.

Адвокатесса повернулась к ней и оглядела с нескрываемым высокомерием.

– Тогда вы должны обсудить ее с вашим начальством.

– Вот только мое начальство не объяснит мне, почему такая видная контора, как Cole & Rosenfield, позволяет такой недотраханной вороне гадить нам на стол.

– Рут, – вздохнул Лютер.

Мисс Тиллерман оскалила мелкие белые зубки под блестящими от слюны деснами:

– Да, оно не все может объяснить, госпожа офицер. А теперь подайте мне сюда мистера Родригеса. И со взбитыми сливками, пожалуйста. И сделайте это быстро, пока я не начала всерьез беспокоиться за вашу внешность.

Рут выглядела так, будто готовилась к новой атаке. Лютер одним взглядом заставил ее молчать. Он вышел в соседнее помещение, открыл камеру Родригеса и отступил на шаг в сторону:

– На выход из моей каталажки.

Родригес стряхнул соринку со своих брюк.

– И вам тоже доброго утра, помшерифа.

– Можно не расшаркиваться.

– Что, плохо спали?

– Не буду распространяться об этом перед вами. Выходите, ваша нянька за вами пришла.

Родригес усмехнулся и прошел мимо него. Перед зданием отделения он простер могучие руки и вдохнул холодный утренний воздух, наполненный озоном, цитрусовым ароматом хвойных деревьев и запекшимся снегом, который все еще покрывал вершины горного русла Юбы. Он вел себя так, будто вернулся с загородного отдыха. На другом берегу реки, за рыжим деревянным зданием кафе «Две реки», виднелся нос вертолета, вяло крутился его винт. В это время года площадка перед кафе была пустой, не считая пары припаркованных на краю машин, тем не менее обычно вертолеты садились на проходе за зданием суда. И в том, как эта машина тут расположилась, было что-то захватническое.

– Люблю это время суток, – сказал Родригес. – Чудесное утро, вы не находите, помшерифа?

– Это может быстро измениться.

– А что так злобно?

– Скройтесь с моих глаз, Джейрон. Если я вас застукаю на том, что вы растопчете хоть одну букашку, я обещаю вам такую же участь.

– Вы угрожаете моему клиенту, – констатировала Луиза Тиллерман.

– Нет, все в порядке. Прошу вас! – Родригес ощупал свежую корочку на своей царапине. Если Лютер ожидал, что прикрытие адвокатессы стимулирует его агрессивность, то он был разочарован. Великан приглушал свою брутальность и самодовольство племенного быка, излучая при этом тем более провокативное дружелюбие. – Мне очень жаль, если у нас есть какие-то расхождения взглядов, помшерифа. Я понимаю, что вы действуете по долгу службы. Вы ищете ответы. Иногда нам приходится жить, так и не получив их. – Он улыбнулся. – И это может вывести человека из себя, не правда ли? – В его глазах блеснула искра садизма. – Это порой сводит с ума.

«Еще одно слово...» – подумал Лютер.

– И что вы за птица? – сказала Рут, которая вместе с ними вышла из здания. – Прямо-таки странствующий проповедник.

– Не говорите с ними, – сказала Луиза Тиллерман.

– Да о чем говорить. – Родригес оскалил свою волчью пасть. – Желаю вам удачи, Лютер. Она вам может понадобиться.

Они молча смотрели, как вертолет поднимался над рекой, закладывал разворот и удалялся в сторону Сьерра-Вэлли. Мисс Тиллерман явно должна была завезти своего клиента на ферму, прежде чем улететь восвояси.

– Хотя я и не имею понятия, что здесь происходит, – сказала Рут, – но этот колокол бьет с силой отдачи в два идиота.

– Да что ты говоришь.

Она посмотрела на него сбоку:

– Значит, говоришь, ты был в Йосемитском национальном парке? Кажется, не так уж там круто было.

– Да круто, просто я устал как собака.

– Твой выезд вчера ночью?..

– Поздно вернулся, была пробка между горячим источником Фалес и озером Топаз. – Хорошо, что он знал местность. – А как только добрался до дома, поступил звонок из этого комплекса в Вэлли. Кому-то там угрожали. И я туда поехал и застукал Родригеса, как он с дубинкой уже шел на эту женщину, Пилар Гузман. – Он помедлил с продолжением в надежде, что Рут от него отстанет. – Якобы он хотел воспрепятствовать похищению фирменных секретов. Он шеф службы безопасности предприятия.

– И этот парень провел у нас ночь? С каких это пор так можно делать?

– Успокойся. Я сам тут оставался.

– Мы можем этим нажить себе неприятности.

– Боже мой, Рут. За одну-то ночь!

Она растопырила пальцы:

– Ну смотри, твое дело.

– Была полночь, конечно, я мог бы отвезти его в Грасс-Вэлли, но...

– Ты начальник и не должен давать мне отчет.

– Послушай, я... – Что было бы сейчас благоразумнее всего? – ...хотел бы заехать домой, там у меня еще чемодан не распакован, я же там не был после выезда. Давай сегодня – может, в «Резиденции святого Чарльза» – поужинаем вместе? Как ты смотришь? – Желание попробовать на зуб, на что еще можно положиться в этом проклятом вчера? Кроме того, они все равно договорились, даже если Рут ничего не может об этом знать. Лучше, если он превратит свою растерянность в общительность, чем уйти с дороги перед всем миром, лишь бы никто не догадался, что с ним что-то не так.

– Конечно. – Рут отвела локон со лба. – С семи я свободна. – Она поднялась на несколько ступенек вверх к отделу шерифа, остановилась на верхней и повернулась к нему: – Когда, говоришь, ты доставил сюда Родригеса?

– В полночь.

– И после этого больше не заглядывал домой?

– Нет.

Ее брови сдвинулись. Казалось, она смотрит внутрь себя. Как человек, который роется в коробке, полной фотографий, ища что-то определенное.

– Ладно. Ах да, Робби иногда брал твою машину. Его вроде как нуждается в проверке, но теперь машина снова стоит у тебя перед домом. Ты ее наверняка видел.

– Я знаю, спасибо. – Черта с два он ее видел.

– Окей. Я через десять минут уйду.

– Хорошо.

– До вечера.

Он ждал, когда она скроется в здании. Осмотрелся. На что бы ни падал его взгляд, все светилось призрачной привычностью, поскольку альтернативное прошлое, казалось, существовало только в его голове. На флагштоке перед зданием суда дружно трепетали флаги Калифорнии и Соединенных Штатов. Как обычно, гаубицы по обе стороны двери пробуждали впечатление, будто неубитые пехотинцы охраняют округ Сьерра, защищая местных жителей и туристов от духов давно изгнанных индейцев модок и пайюте. Плакат, написанный цветными фломастерами, призывал к благотворительному маршу в пользу больных раком, а старый забор, сколоченный из старых лыж, в точности соответствовал его воспоминаниям.

Лютер зашагал. Ускоряющимся шагом прошел по мосту Дюрган, табличка на котором запрещала рыбачить с перил, увидел припаркованные на другом берегу желтые школьные автобусы. Перед террасой кафе «Две реки» трепетала ограждающая лента, в саду стоял газовый резервуар в форме подводной лодки, а рядом все еще громоздились лопаты для очистки от снега, доски, конусы для заграждения. Под ним бурлила речная вода цвета зеленого стекла. Река Дауни с шумом вливалась в Юбу, потоки неслись по гладко промытым, светящимся на солнце камням, устраивая водовороты и островки пены. Он слушал рассказы ручейков в недоступных скалистых массивах, которые сливались в реки и бурные потоки, в моря и океаны, поднимались паром в облака и грозовые тучи, проливались дождем, градом и снегом, в мороз и в оттепель, били пульсирующими каплями в камень, образуя новые ручейки. Видел парк, где сливались водотоки, состоявший из исторических чудовищ горнодобывающих машин, которые – темные и ржавые – громоздились рядом со столами для пикника. Некоторые столы были перевернуты для последней починки перед тем, как сюда хлынут толпы посетителей с началом сезона. Священные кулисы старых ельников. Прибрежная растительность взрывалась своей плодовитостью, пуская побеги на верхушках кленов и дубов, все вокруг цеплялось за жизнь. Он видел выгоревшие ребра веток вдоль береговой линии, перемежающиеся с камышами, пучки которых кланялись потоку, как толпы верующих, в постоянной опасности быть сорванными потоком воды. Самоутверждение природы беспримерно. Посреди реки кусты захватили отмель, Юба, закипая, набрасывалась на них, принужденная сузившимся руслом катиться вперед, в безучастную даль. Лютер смотрел на все это, и все отвечало представлению издевки, что его время – другое, чем то время, что обладало фундаментальной законностью и отсылало его воспоминания в царство голой фантазии.

Он шел вдоль фасадов Дикого Запада по главной улице. На дорожном щите рядом с информацией для туристов был изображен золотоискатель с решетом на фоне грубо намалеванной горной панорамы, солнце – словно апельсин, застрявший среди веток. Сколько лет он там торчит, анонсируя одни и те же шоу талантов и мероприятия благоденствия? Рядом с продуктовым магазином припаркованы все те же рефрижераторы, внутрь магазина заносят ящики с прохладительными напитками; владелица, загруженная до подбородка, умудряется помахать ему тремя пальцами, тогда как ее мать наблюдает за всем происходящим из тени веранды, во взгляде недоверие старости. Утренний воздух начинает прогреваться, обомшелые дубы бросают тени на освещенную солнцем улицу. За окнами галереи выставлено местное искусство, акварели и огромное фото: каноэ посреди горного озера; прибитая над закрытой дверью подкова обещает посетителям маленькое счастье. Рядом одна старая леди из Германии в то же время, что и вчера, открывает лавку сувениров, беспримерное собрание китча – чего стоит одно фарфоровое шествие местной фауны, в котором рядом с глазурованными белочками, утками и улитками затесался ангел. На покрывале, вязанном крючком, лежат смеющиеся керамические медведи, да они ли это? Когда Лютер приветствует немецкую леди, ему вдруг видится насмешка в мордах. Он ускоряет шаг, а они в своем остекленелом равнодушии таращатся ему вслед. Необработанная древесина театра Юбы еще темнее, чем обычно, напитанная ночным дождем; Бетти Джо и Фрэнк Ланг в «Любовных письмах» А. Р. Герни, в июле «Изгой-один. Звездные войны. Истории» и «Ла-Ла Ленд», «„Голливуд“ в Даунивиле» – привычные афиши.

Лютер уже почти бежит. Торопится мимо «Резиденции св. Чарльза», салуна, приветливого только ночью, а днем слепо застывшего кирпичного блока цвета засохшей крови. Он переходит по мосту Джерси, на Пирл-стрит, где склон становится круче, бетонные сваи подпирают здания, а одичавшие сады окаймляют Дауни, доходит до своего дома и видит на въезде две машины – свою «тойоту» и патрульную. Необычно, потому что свою машину он обычно загоняет в гараж, и в нем вдруг разом водворяется сокрушительная мысль. Он едва замечает, что мебель на веранде под навесом на колоннах стоит иначе, чем обычно, палисадник зарос не так буйно. Дрожащими пальцами он достает ключ, свой ключ – но разве это и ключ того человека, который здесь живет? Если это прошлое и если оно отличается от его прошлого, разве не должен он встретить тут самого себя и разве он не есть один и тот же? Очевидно, нет. Однако ключ поворачивается мягко, Лютер входит, задержав дыхание, в маленькую прихожую – так, словно закрадывается в чужой дом, – видит чемодан и нераспакованный рюкзак, стоящие под вешалкой, его чемодан, его рюкзак, без всякого сомнения. Это успокаивает и пугает одновременно. Это его вещи, но поставлены они туда кем-то другим. Претендует ли тот, другой, на его жизнь? Или, скорее, это он заявляет претензию на жизнь другого, кому принадлежит этот багаж и кто вернулся из путешествия, в которое Лютер никогда не отправлялся?

Но прежде всего... Где этот человек сейчас?

Он заглядывает в гостиную с открытой кухней. Отправляет взгляд вверх по лестнице на второй этаж. Подходит к опорной колонне перил, кладет ладонь на головку колонны и прислушивается.

– Эй! Кто-нибудь дома?

Его голос просачивается в тишину. Он крадучись возвращается в гостиную, включает свет. Только постепенно замечает некоторые перемены. Журналы лежат не так, как должны бы; книга на столике у дивана незнакома ему; полупустой стакан, который он не наполнял. На кресло брошена куртка, по размеру вроде его, но такой у него никогда не было. Он с тревогой смотрит на фотографии, стоящие на каминной полке, вернее, смотрит на их расположение, но его страшит не то, что какие-то, кажется, отсутствуют, а то, что добавлены те, каких никогда раньше не видел. Он осторожно подходит ближе, полный страха и желания их рассмотреть. Как долинный туман, в нем поднимается догадка, ядовитая и удушающая, требующая бежать, но он не может, идет тяжелыми ногами к рамкам и рамочкам. Внезапная волна дурноты заставляет стенки его желудка сжаться, когда же он последний раз ел? Замерев, он ищет большой портрет Джоди и нигде его не находит. Там, где он стоял, сосредоточены снимки меньшего формата, на одном Тами с чужой собакой, и Лютер не знает, когда и где это было снято. Его руки сжимают каминную полку. Он и сам на одной фотографии, в обществе Тами и этой собаки, добродушного золотого ретривера. Тами зарылась лицом в его шкуру песочного цвета, ей лет четырнадцать или пятнадцать. На другом снимке он, Джоди, Тами вместе с собакой на террасе у Дарлин, и он отпрянул, словно пуля попала ему в сердце, отшатнулся к подлокотнику дивана, потерял равновесие и упал на кожаную обивку, поднялся, уставился на камин, в то время как в нем поднимался ужас, потому что это было хуже пули, хуже смертельного страха в горящем наркопритоне, хуже всего, что он когда-либо переживал, – страшное доказательство его сумасшествия, даже еще хуже – что он очнулся из многолетнего безумия.

Потом он оторвался от этого вида, встал, бросился из комнаты, из дома – на улицу.

Скрип шин привел его в чувство. Рут таращилась на него из-за руля своей патрульной машины, насмерть испуганная. Его руки лежали на ее радиаторе, бампер уже коснулся его голеней. Чуть-чуть не хватило, чтобы сбить его.

– Тебя еще можно спасти? – спросила она, выходя. – Что ж ты выбегаешь на дорогу, как тарантулом ужаленный?

Он отступил. Повернулся, сделал шаг к дому, потом бесцельно в другую сторону. Его взгляд блуждал по кустам вдоль обочины дороги, по выщербленным камням стены, цепляясь за подробности его привычного, отнятого у него мира. Почувствовал у себя на плече ее крепкую хватку.

– Лютер! Что, черт возьми, такое с тобой?

Он смотрит в лицо Рут – и сквозь него. Фото...

– Кто-то у тебя дома? Тебе кто-то угрожает? Говори же, проклятье.

Этого фото не могло быть. Его не могло быть. Не могло.

– Окей, тогда иди в дом. Я отгоню машину в сторонку.

– Нет. – Он пытался дышать, преодолевая давление на его грудь. – Ни в коем случае.

– Что это значит – «ни в коем случае»?

– Я не пойду в дом.

Между бровями Рут пролегла складка нетерпения.

– И почему же, простите?

Он опустил голову, уперся костяшками пальцев в виски. Это раннее утро, полное ароматов. Он мог различить заплесневелую древесину и мох на прибрежных камнях, запах глины и нерестящейся рыбы. Все наполняло его тоской, тем более что он не мог сказать, что именно его так гнетет. Может, потому что для него потеряны свойства мира, который он хранил в самые мрачные дни, а теперь исторг.

– Я не знаю, – сказал он.

– Это малопродуктивно.

– Я просто весь полностью разобранный.

– Нет проблем. – Она скрестила руки поверх открытой водительской дверцы. – Все, что разобрано, снова встанет на свое место, как только я пну тебя как следует под зад, это я тебе обещаю. Но мне было бы предпочтительнее, если бы ты просто заговорил.

Ему был знаком этот тон, вызывающий, агрессивный. Но он слышал и ее неуверенность. Рут не признается, но как раз она-то полностью растеряна.

В его голове что-то прояснилось. «Я действителен. Я существую. Хотя бы это вне сомнений. Если даже у меня психоз, это было бы хотя и никудышное, но тем не менее понятное объяснение. Против этого можно что-то предпринять при помощи врачей и медикаментов. Или я стал частью процессов, для которых тоже должно быть понятное объяснение. Прежде всего надо выяснить, на что я еще могу положиться».

– Ты Рут Ундервуд, – сказал он.

– М-да. – Она подняла брови. – Теперь, когда ты это упомянул...

– Ты приехала пять лет назад из Монро, после скандала, в котором не была виновата.

– Расскажи мне что-нибудь новое.

– И ты не замужем.

– Я пытаюсь себя уговорить, что это не так уж и плохо.

– Ты дружишь с Мег Дэнс.

– Ну уж... – Черты ее лица расползлись и потом сложились в гримасу удивления. – А почему бы и нет, черт возьми. Тебе-то какое дело.

– Рут, – он сделал к ней шаг, – я только хочу знать, та ли ты, кого я знаю. Нет, погоди! Послушай, я... я должен тебе кое-что рассказать, и, вероятно, ты очень захочешь дать мне указания, поэтому я должен непременно знать, что со мной! Я должен знать, та ли ты личность, с которой я работаю уже пять лет!

Вся воинственность ушла из ее взгляда. Она открыла рот, но смогла только кивнуть.

– Зайдем? – предложил он.

– Уже не знаю, хочу ли я еще, – пробормотала она.

Лютер подавил смех: он получился бы у него слишком резким и еще больше уменьшил бы ее готовность.

– Не бойся, я не превратился в монстра. Я тот же, что и всегда.

– У тебя очень странный способ это показать.

– Возможно, я сошел с ума, Рут. Ты сама должна судить об этом. Я... – Отчаяние сдавливало ему горло. – Я покажу тебе одну фотографию, и тогда будет видно.

– Вообще-то ты знаешь, почему я здесь? – спросила она, и он запоздало начал этому удивляться. Маршрут ее патрулирования должен был увести ее в Аллегани, верно. Совсем в другую сторону. Рут оттолкнулась от машины. – Потому что хотела знать, все ли с тобой в порядке. Потому что ты уже перед этим был какой-то странный.

– И какой же я был?

– Подавленный и не в себе. На улице я столкнулась с Карлом, и о чем, ты думаешь, он меня попросил? Присмотреть за тобой. Потом ты мне впариваешь это шитое белыми нитками объяснение твоего выезда прошлой ночью, как будто мы забыли, что ты начальник и не должен передо мной отчитываться, но ты отчитался, словно так и надо. Кроме того, для меня загадка, что ты делал в Йосемити.

– Для меня тоже, – прошептал он.

– Ты хотел ехать в Канаду. На остров Ванкувер. Ты мне даже билет показывал, помнишь?

– Нет, запамятовал.

Он расскажет ей все, каждую мелочь.

– Я надеюсь, ты не поймешь меня неправильно, будто я веду за тобой слежку.

Внезапно он почувствовал облегчение. Это же Рут, живая и здоровая. Даже если она альтернативная Рут, но она – его Рут.

– Я пойду вперед, – сказал он. – Припаркуй машину.

Спустя две минуты она стояла в его гостиной. Лютер взял с каминной полки фото и сунул ей в руки:

– Кого ты здесь видишь?

– Тебя, Джоди, Тами и Луну.

– Ты не находишь здесь ничего необычного?

– А должна?

– Просто скажи.

– Хм. – Она охватила рамку обеими руками и изучала подробности. – Между вами полное согласие, я бы сказала. Но ведь так всегда и было.

– Согласие?

– Да.

* * *

Не было никакого согласия.

После одиннадцати лет экстремальной смены приливов и отливов распад их брака был бесспорным, и не оставалось ничего, кроме чемодана с барахлом, который Джоди собиралась забрать из дома в Даунивиле. Дом, который, оглядываясь назад, был просто последней опытной установкой для эксперимента. Тогда, в его деревенской простоте, он обозначал новое начало – приятное, без всякой роскоши, место, из которого сообща можно сделать нечто или от которого можно сообща сойти с ума. В 2007 году, когда Лютеру в неотложной операции доставали из ребер пулю, едва не убившую его, он был введен в состояние искусственной комы и очнулся, дезориентированный, на больничной койке, на краю которой сидели как мертвые Джоди и его дочь. Он увидел себя самого на простынях, как будто стоял в изножии этой койки, увидел мужчину, который силился дотянуться до сидящих обеими руками. Пахло дезинфекцией и накрахмаленным бельем, линолеумом и березовой пыльцой, которую ветер задувал через открытое окно, но все перекрывала удушающая нота – вонь распада.

Позднее ему объяснили, что это было околосмертное переживание, поскольку реально он очнулся лишь несколько часов спустя. В то время как живая Тами была вся обращена к нему, живая Джоди исполнилась гнева и холода, и это глубоко шокировало Лютера. Оставшись наедине с самим собой, подключенный к писклявой аппаратуре, пронизанный вливаниями и видящий себя как жертву обстоятельств, он вспоминал разное. Например, что он не мог рассчитывать на сочувствие семьи, если сам годами делал ее жертвой. Конечно, он должен был делать свою работу – но действительно ли так уж необходимо было каждый опасный выезд дополнять своим присутствием, что ему принесло повышение до начальника наркорозыска и руководителя всех возможных команд спецназа, но Джоди ввергало в постоянный страх?

Тогда они жили в Сакраменто. Какие бы обещания Лютер там ни должен был исполнить, они были даны раньше. В конце шестидесятых Дарлин, уроженка округа Сьерра, начинающая учительница в средней школе Лойолтона, во время поездки в Лас-Вегас познакомилась со студентом из Ганы по имени Ату Опоку, который как раз защищал диплом инженера-кораблестроителя. Ради него она покинула Сьерру. Лютер родился в Сан-Франциско, видел своего отца редко и потому не был особо впечатлен, когда Дарлин к его десятому дню рождения развелась. Ату вернулся в Гану, мать Лютера погрузилась в болото хандры и на его дне открыла некий ломбард, в котором можно было, сдав на хранение рассудок, обменять все горе на терпение и радость. С тех пор она уговаривала себя, что это был божественный план ей на благо, каким бы жестким он ни был. Лютер между тем не видел, как Божья милость воплощается в повседневности. В его глазах Дарлин так и блуждала во тьме, полная горечи, ведомая слепыми. Религия просто не работала на свету. Она расцветала во мраке. Он то и дело слышал, как мать плачет во сне, но теперь она благодарила Бога. К ней приехала в гости тетка из Сан-Франциско, тетка с Дикого Запада, как она смеясь говорила о себе, и рассказала Лютеру, который впитывал каждое ее слово, что, хотя там, в горах, не так уж и круто, мало чего происходит, только что владельца одного чудесного кафе в Лойолтоне постиг удар и теперь больше некуда пойти, но все равно там очень хорошо, и мужчины моют золото и носят ружья и ковбойские шляпы.

Лютер пошел к Дарлин и спросил, не хочет ли она открыть на Диком Западе кафе. Это было не столько предложение ребенка, рано одаренного предпринимательским даром, сколько цветистая романтика, но он был услышан. Сам Бог, полагал он, лопаясь от гордости, не додумался бы до такого предложения, но, когда они действительно приехали в Лойолтон и Дарлин открыла кафе «Вэлли», он услышал, как она благодарит за это Бога, и даже обиделся.

Вместе с тем он разглядел ту конструкцию, за которую она держалась. Он чувствовал ее печаль и знал, что развеять эту печаль было его задачей. Кафе процветало, но кто был ответственным за счастье его матери? Он. Как-то он должен был постараться сделать ее счастливой, как в фильмах, где рано созревшие дети сводили своих красивых, интеллигентных, по непонятным причинам одиноких родителей с другими красивыми, интеллигентными одиночками, тоже почему-то оставшимися без пары.

– Ты моя единственная опора, – говорила она, и он делал все, что мог: помогал в кафе, учился печь, обслуживал туристов, зубрил, приносил домой не самые лучшие, но разнообразные оценки, разносил газеты Sierra Booster и Mountain Messenger, со всеми был вежлив и предупредителен и внимательно ловил в глазах мужчин, когда говорил о своей матери, искру, предвещавшую контакт.

В конце концов контакт состоялся без его участия. Помшерифа из Пламаса, кофе в Лойолтоне, много кофе в Лойолтоне. Натан Левин – на вкус Лютера слишком волосатый, но Дарлин с этим, как видно, управилась – пробудил в нем увлечение профессией защитника закона. Лютер не мог наглядеться на униформу Натана, не мог наслушаться, когда Натан рассказывал о том, как прошел его день. Исполнение закона – разве он этого не знал? Разве он давно уже не упражнялся в том, чтобы брать ответственность на себя? Помогать – всегда и всюду – в этом было дело. «Заработаешь на этом не так много, – говорил Натан, – даже если продвинешься по службе, и есть тысяча возражений против этой профессии. Но ты можешь спасти кому-то жизнь. Ты можешь на что-то повлиять».

«Я должен на что-то влиять», – думал Лютер.

Как ни наслаждался он детством в Сьерре, оно казалось ему лишь данным взаймы за обещание оказывать поддержку всякому. Никогда не будет достаточно того, что он сделал. В итоге человек будет благодарить мифическое существо, и все-таки оно того стоило. Так он чувствовал, когда получал бакалавра в Калифорнийском университете по уголовному праву и исполнению наказания, когда стажером набирался опыта в департаменте шерифа в Сакраменто, был помощником, сержантом и руководителем патрульной службы, потом стал следователем и на обочине одного процесса об убийстве познакомился с ассистенткой прокурора, ясный взгляд которой очаровал его так же, как бездонные юридические познания. Джоди Крюгер имела немецкие корни, немецкое лицо – как она подчеркивала, свидетельство большой карьеры и тайное желание не делать эту карьеру. Когда она забеременела, они поженились. Немного спустя Лютер перешел к наркорозыску и тем самым к преследованию того сорта отребья, которое наслаждалось невообразимым богатством в гасиендах, охраняемых как крепость, и разрушало за это миллионы жизней. Среди всех инкубаторов мексиканского наркотеррора Калифорния выделялась особо – гончарный круг преступления, где наряду с веществами, которые делали человека зависимым, широко шла подпольная торговля оружием и людьми. Две трети метамфетаминов, которые потребляла Америка, попадали в здешние места, никогда не прерывался поток кокаина и героина, который прибывал из Тихуаны через Сан-Диего. В то время как картели пронизали все государственные институции своей родины до самой верхушки, им все труднее становилось сеять коррупцию по ту сторону границы. Соответственно, борьба велась жесткая, к тому же Калифорния благодаря своим огромным природным территориям была желанной областью разведения. Лютер поклялся не уступать ни пяди натиску картелей, обещал им ад на земле и объявил самого себя верховным дьяволом в этом деле – и его враги стали его бояться.

Джоди начала бояться известий.

Лютер раскрывал одну нарколабораторию за другой, выстраивал сотрудничество с мексиканскими следователями, требовал стопроцентной лояльности и стоял стеной за своих людей. Его методы никогда не нарушали закон напрямую, правда, растягивали его так, что вытерпеть это мог только тот, кто в решающий момент отвернется.

Джоди снились кошмары про мужчин со смущенными лицами, которые объявляли ее вдовой.

Политическое кредо было – борьба против наркотиков еще не совсем проиграна. А Джоди ее проиграла – борьбу за свой брак.

В больнице Лютер спрашивал себя, в какой момент ситуация опрокинулась. Не в то ли время, когда генеральный прокурор прикреплял на его униформу орден за особые заслуги? Он не мог сказать точно. Никогда он не чувствовал к своей жене и дочери ничего другого, кроме любви и глубочайшего долга оберегать их от всякого зла этого мира, но во что-то здесь явно закралась ошибка, ибо огонь спалил Джоди, как казалось, в пепел.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала она однажды, когда они сидели в больничном кафетерии за напитками, так и не притронувшись к ним. В ее голосе больше не было ни холода, ни ярости, ни даже нотки обвинения. Она говорила с деловитостью, которая для Лютера была хуже, чем ее крик. – Ты спрашиваешь себя, не вставит ли тебя какой-нибудь сценарист в фильм про полицейских. В такой фильм, где полицейские бьются над одними и теми же проблемами. Ты не понимаешь, почему ты стал частью этого клише, но факт, что сама жизнь есть сумма всех клише. Сюда же входит и то, что я тебя покидаю, потому что самый последний наркодилер получает больше твоего времени, чем семья, и мы больше не хотим жить в страхе за тебя. Клише и то, что ты станешь одиноким волком, который не знает ничего, кроме своей работы. Это не оригинально, Лютер. Честно говоря, это даже жалко. – Уголки ее губ дрогнули. – Может, в этом состоит наше самое большое поражение: что мы пострадали от клише.

– Все будет лучше, – уверял он. – Я тебе обещаю.

– Что будет лучше? Сценарий?

– Я могу улучшиться.

– Ах, Лютер. Ты сам-то слышишь, что говоришь? Ты действительно думаешь, что дело только в тебе? – Джоди помотала головой. – Мы уже оба стали персонажами из мыльной оперы, ты этого не понимаешь? Я ведь тоже не невинна! Я хорошо училась, с отличием, все двери были мне открыты. И что? Я пошла на поводу у первого же гормонального выброса, чтобы отказаться от всех больших планов. Сколько женщин уже посрамили и себя, и свой мир – ходили в университет, рассуждали о равенстве возможностей, вкладывали деньги в свой карьерный старт, чтобы потом с воздушным поцелуем нырнуть в ту роль, которую для них задумали мужчины? Это мы идиотки в этой игре! Вы, может, и создали эти дурацкие правила, но мы-то могли их отменить, если бы действительно хотели. А вместо этого я сижу дома с дочерью, убираю, варю, жду моего мужа, и ведь так я и хотела. Ты и твои шустрые маленькие семенники – вы были превосходным оправданием тому, чтобы мне больше не пришлось напрягаться...

– Это несправедливо, – горько сказал он. – Несправедливо по отношению к Тами. Это пренебрежительно.

– Да, у нас было чудесное время, у нас чудесный ребенок, чудесный! – В глазах у нее стояли слезы. Эмоции облетали, как луковая шелуха. – Почему тогда это не ощущается как чудесное? Разве не пренебрежительно то, как мы обходимся друг с другом? Продолжаем липнуть друг к другу, хотя наши планы уже очевидно не сочетаются? Ты живешь твою жизнь, Лютер. Как и должен жить. Ты такой, какой есть. Я ни в чем тебя не упрекаю, ты на хорошем счету у людей. Если бы я требовала от тебя отказаться от твоей жизни – вот это было бы пренебрежительно! – Она сделала паузу, и твердость вернулась в ее взгляд. – Я решила снова работать в прокуратуре. Было ошибкой все забросить. У меня еще есть шанс. Будет время – и мы снова отдадим друг другу нашу жизнь.

– А Тами? У Тами ты спросила, что она об этом думает?

– А ты ее хоть раз спрашивал? – Она встала. – За последние восемь лет?

Тами, которая оказалась замечательной. В принципе, она ничего не делала. По крайней мере, ничего из того, что в кино делают маленькие кудрявые девочки, чтобы мама и папа опять оказались в объятиях друг друга. Просто было так, что Тами не выставляла никакого внутреннего вратаря: никого не отвергала, никого не обвиняла. Всякое объяснение выслушивала терпеливо и с выражением глубокого понимания, не делала никаких многомудрых предложений и не выставляла никаких требований. Странным образом она в силу этого стала чем-то вроде инстанции сфинкса, эхо-камерой, из которой банально и наглядно возвращалось то, что было произнесено туда театрально. Неужто все было и впрямь так плохо? Разве проблемы, казавшиеся заклинившими, нельзя было разрешить, если они не впечатляли восьмилетнюю девочку?

Джоди уехала в Лойолтон – уже с давних пор Кэмп-Дэвид их брака – и выковала с Дарлин и Натаном план. Задачей Дарлин должно было стать воздействие на Лютера, а Натан, хотя и на пенсии, но все еще подключенный, обязан был обсудить дело с Карлом Мара. Что из этого вышло, должно было коренным образом изменить жизнь Лютера во всех отношениях. Для лейтенанта он был слишком квалифицирован, кроме того, в Даунивиле они не могли платить ему столько, сколько он зарабатывал в Сакраменто. Он стал бы помшерифа, а не начальником над сотнями людей, которые следовали бы его приказу. «Но это, – объяснила ему Джоди, – была бы сделка: ты отказываешься от отдела наркотиков, я отказываюсь от работы в прокуратуре. Мы переезжаем в Сьерру, и, может, ты станешь однажды шерифом – в спокойном, способствующие гармонии районе, где наша дочь может расти без страха». Лютер переспал с этим одну ночь – и согласился.

* * *

Он знал Карла Мара, был знаком со свойствами и потребностями сельского населения, и многие люди в Сьерре знали его. Это помогло, когда они купили пустующий дом на Пирл-стрит. Следуя примеру Карла, он создал вокруг себя атмосферу доверия. К ним постоянно заглядывали люди, просто чтобы поздороваться и заверить его, что они рады его «возвращению домой». С девяностых годов департамент шерифа страдал от экономии – Лютер взялся за финансирование и выхлопотал более высокое государственное ассигнование. Он учредил фонд, чтобы улучшить доступ молодежи к спорту, стал тренером девичьей баскетбольной команды в Лойолтоне и в свободное время водил детей на руины старых поселков золотоискателей и к тайным местам, откуда – когда тебе навстречу из сырой почвы лесов уже дохнет ночь – можно было наблюдать лесных кошек и благородных оленей.

Проблема была в том, что наркотики делают человека зависимым. Не напрямую и следователи тоже подсаживаются на иглу. Кто годы своей жизни боролся с картелями и их пособниками, тот попадает в зависимость от смеси из адреналина, фрустрации и всегда новой, питающейся эндорфинами надежды, что все-таки сможешь как-нибудь победить в этой войне. Наркоманы, их мертвые еще при жизни глаза и разрушенные лица – от них уже не избавиться, и картелисты тоже не отпускали Лютера. Если Джоди надеялась на некий постепенный отход, ее ждало разочарование. В Сьерре, которую внезапно наводнили нелегальные плантации марихуаны, были счастливы иметь в своих рядах такого специалиста, как Лютер. И он бросался на каждый случай. Тот знаменитый покой, нарушаемый разве что собачьим лаем, покой, ради восстановления которого тебя выдергивают ночью из постели, был разве что фольклорной добавкой к преступлениям, которые по жестокости могли потягаться с городскими, как бы по-райски тут ни цвели дикие цветы и как ни красовались своим очарованием домики Дикого Запада. Так что виды на нормированный рабочий день разбивались каждый второй вечер.

Джоди продолжала надеяться. Вопреки всему зло в этой горной глуши, населенной тремя тысячами душ, все-таки было обозримо. Каждый взгляд из окна падал на деревья, а не на стены, по утрам тебя будил шум реки. Большинство того, что надо было улаживать, преследовало человека не день и ночь, марихуана там или нет. Они жили на острове посреди дремучего леса, где все-таки можно было обрести мир. Маленькие цельные миры Сьерры, крапины на карте, может, были не такие уж и цельные, скорее ярмарки спокойствия, но как таковые они работали в своей занавешенности на удивление ладно. Почему же не все протекало хорошо?

Потому что Сьерра подпала под ошибочную оценку: ее жизнь определяло не то, что они здесь нашли, а то, что привнес Лютер. А он привнес Сакраменто. Даже мелким правонарушениям он посвящал себя с одержимостью, как будто предстояло второй раз брать Пабло Эскобара. К этому добавлялось его убеждение, что лишь безупречное знание биотопа дает возможность его контролировать, с тем следствием, что самые отдаленные жители видели его чаще, чем собственная семья. Постепенно опытная установка Даунивиля рухнула, и снова он опомнился только тогда, когда его жена и дочь однажды вечером исчезли, а их платяные шкафы остались пустыми.

Лютер вскипел. Был как безумный. Ну что он опять сделал неправильно? Чего она от него хочет, в конце концов? Ради нее он бросил свою карьеру, уехал на край земли! И после такого она это сделала? Бросила его! Что же это такое? Заключительный акт его целенаправленного разрушения? И Тами, она не могла же так просто забрать Тами, почему они хотя бы не поговорили об этом?

Потому что он не слушал. Он знал это, и Джоди это знала. Она уехала с Тами назад в Сакраменто. Открыла новую главу и возможность разом покончить со всем. Прошли месяцы. Они встречались несколько раз и на этих печальных встречах пытались собрать осколки объяснений. Тами, которой было уже одиннадцать, могла навещать его по настроению и желанию. Как и раньше, она проявила поразительную понятливость, с которой отражала отношения родителей, вместо того чтобы их комментировать. Были наняты адвокаты. Считалось, что надо подготовить развод, к которому как-то не хотелось подходить. Лютер был против, но и Джоди, кажется, тормозила с последним шагом. Они замерли, как на фото из лучших времен: ничего не происходило, но чем дольше смотришь, тем лучше, казалось, были те времена. После того как никто из них не начал супружескую ссору, Лютер почувствовал, как в нем зарождается надежда. Разве он не изменился? Действительно изменился! Даже Джоди не могла этого не видеть. Что-то новое пробивалось между ними, сучилась какая-то нить, которую могло порвать любое неверное движение, и он чуть не задохнулся, когда однажды вечером в ее квартире на западном краю Сакраменто – Тами проводила выходные у Дарлин – у них неожиданно случился секс, невероятный и оглушительный, так что на обратном пути он едва мог различить, то ли он счастлив, то ли подавлен.

На следующий день она сообщила ему по телефону, что ей предложили работу с полной занятостью и перспективами роста. Хорошо оплачиваемую. Потом она заговорила о переезде в Лос-Анджелес, и Лютеру показалось, что он ослышался.

– Лос-Анджелес? Но это же триста миль отсюда.

– Я знаю. Я должна это сделать, Лютер. Мы живем в подвешенном состоянии. Что-то должно измениться.

– Я думал... я был уверен, что мы...

– Оставь это. Мы же остаемся семьей, ты можешь видеться с Тами когда угодно. Но если я упущу эту возможность...

– А я правда думал, что ты вернешься.

– Я не хочу никакого конца. Поверь мне. Но я хочу начала.

– Я тоже хочу начала. С тобой.

– Лютер, я не могу. Не так, как ты себе это представляешь.

Они слишком много предложений начинали со слова «я», так что о «мы» уже не могло идти речи. Он слышал только, что Джоди его бросает, и теперь это могло быть окончательно.

– Последняя ночь, Лютер... – Ее голос дотянулся до него через бездну. – Было так хорошо. Но я поняла, что это больше не действует. Сейчас нет. Этого недостаточно для нового начала. И это было, с другой стороны, слишком глубоко, чтобы так продолжаться... Ах, я даже не знаю.

Он ничего не сказал, слушал, как она дышит.

– Завтра я заберу Тами. На обратном пути заеду к тебе взять кое-какие вещи. Будешь дома, да? Пожалуйста, будь дома. Давай обо всем поговорим.

– Ты хочешь забрать вещи?

– Примерно чемодан. Я так думаю.

– Окей. Окей. Я дома.

* * *

Его не было дома.

Уговаривал себя, что не хочет стоять на пути ее амбиций, но правда гласила, что он, оглядываясь на их общую ночь, воспринимал ее как отравленный подарок. Лос-Анджелес? Забрать из дома свои вещи? Что это может значить, как не окончательный выезд? «Я не хочу никакого конца?» Класс! Если бы она не хотела конца, она не довела бы дело до этого. Но она именно это и сделала, и это его глубоко оскорбило. Годы их совместной жизни уплотнились в одну точку, в черную дыру, которая пожирала его изнутри. Их изголодавшиеся поцелуи, потная алчность позавчерашней ночи – чтобы потом оттолкнуть его, – да что ж такое? Все-таки он даст ей почувствовать свое разочарование.

Итак, он выехал по экстренному вызову в Келпайн, где надо было усмирить супружескую ссору как следует. Карл развернул его назад по рации: Джоди стоит с Тами перед его домом, и пусть он будет добр, черт возьми, доставить свою задницу на Пирл-стрит, в случае крайней необходимости Карл сам разберется с этим Келпайном... Но Лютер уперся.

Позднее в злости на себя самого он прокручивал одну и ту же мысль: что она была уже не так решительна, как в момент их телефонного разговора. Что это могло бы и сработать: она в Лос-Анджелесе, он в Даунивиле. Почему бы нет? Ничто не должно кончаться, но все требует начала. Каким сомнительным по сравнению с этим виделось его возмущение, какой пучеглазой казалась его гордость. Она ждала его на Пирл-стрит. Надеялась, что он ее остановит, пока ей не стало ясно, что он не намеревается возвращаться домой раньше ее исчезновения. Итак, она погрузила в свой «чероки» чемодан, в который не уложила ничего существенного, объяснила Тами, что отец занят, но шлет ей привет, поцелуи и всю свою любовь, поехала вниз по Пирл-стрит до шоссе, но, вместо того чтобы поехать через мост Джерси, она свернула – по причине, которая теперь навеки останется ее тайной, – влево, как будто хотела поехать в Сьерра-Вэлли. Там ей навстречу ехал могучий «петербильт 389».

Тягач превышал скорость и выехал на встречную полосу. Виляющий монстр девятиметровой длины, восьми тонн веса, 600 лошадиных сил, вырвался из-за поворота на выезде из городка и столкнулся в лоб с машиной Джоди. Удар был такой силы, такой оглушительный, что даже на другом конце города покупатели и продавцы выбежали из продуктовой лавки на улицу в страхе, что это взрыв газа. «Чероки» взлетел в воздух, перевернулся, и его отшвырнуло на фасад церкви методистов, где он разрушил крыльцо и перила, сорвал с петель створки дверей и разбил витрину с расписанием служб. Сверху упал горящий крест, стекла в окнах полопались, кроны деревьев закачались от ударной волны. Еще когда останки автомобиля отлетали от стены церкви, «петербильт» въехал дальше в припаркованные машины, пропахал палисадники, сбривая кусты и ограды, и оставил позади себя просеку уничтожения, пока его не остановил дуб, слишком старый и могучий, чтобы поддаться стальному гиганту.

Жизнь Джоди закончилась у стены из хрома. Тами осталась цела. Только у нее в воспоминаниях зияла пропасть, из которой временами нашептывал голос Джоди: «Папа тебе позвонит, радость моя. Не горюй. Сегодня же обязательно позвонит».

* * *

– Тогда ей было одиннадцать, – сказал Лютер и взял фото у Рут из рук. – А на этом снимке ей самое меньшее пятнадцать. Это не может быть фотографией, на которой я и Джоди снялись вместе с пятнадцатилетней Тами. Этот снимок – подделка.

Рут смерила его взглядом, и Лютер увидел ее с внезапной ясностью, как будто с его восприятия сняли фильтр. Ее острые морщинки в уголках рта и менее заметные морщинки, которые углубляются, только когда она смеется. Мелкая сеточка в уголках глаз, каждый отдельный волосок пушка на ее щеках и ее угловатая нижняя челюсть, контуры которой сбегают к слегка асимметричному подбородку. Кривой шрам, где начинается ее прямой нос, складка между бровями вразлет – эту складку не хочется видеть углубленной, – начинающая сохнуть кожа под веками, искры и текучесть во льду ее радужки, рельеф ее костей, каждая крохотная тень. Даже ее жилки и нервы, казалось, можно было разглядеть и проследить по сосудам ток крови. Он смотрел на Рут так, будто впервые видел ее, и не мог припомнить, была ли она хоть раз накрашенной, но если бы она красилась, то без труда попала бы на обложку журнала Vogue. Рут, его надежный тыл.

Что только с ним творится? Как будто часть его «Я» пытается сбежать в другое восприятие, визуальное соответствие свиста в лесу. Надо бы посоветоваться с психологом. Но что бы тот мог ему сказать такого, чего бы Лютер сам давно уже не знал? Ибо процесс расщепления ему знаком. В дни после гибели Джоди ему на глаза попадали схожим образом вещи, которые он никогда прежде не видел с такой остротой и интенсивностью, как будто реальность хотела заверить его в своей действительности, и вот теперь она тоже, кажется, старается представиться ему единственной, безальтернативной и неизменной.

– Ты во все это веришь?

Он ждал. Когда Рут наконец заговорила, ее голос звучал как заржавелый.

– Что значит «веришь»? Это так и есть.

– Нет. – Лютер не знал, что он должен ответить. Усталость легла ему на плечи. – Джоди погибла в 2010 году.

– Глупости. Здесь твоя дочь и твоя бывшая. А вот собака издохла – три месяца тому назад. Была большая драма!

– Рут, ты же знаешь историю моей жизни...

– И тебе тоже было бы полезно ее знать. Я имею в виду, ты мне многое рассказывал с тех пор, как мы знаем друг друга, и в большинстве случаев все сходится с тем, что ты как раз спустил со стапеля, но вот этого несчастного случая не было никогда.

– Как ты можешь быть так уверена?

Она уставилась на него.

– Я имею в виду, что ты приехала сюда только через два года после того, – добавил он. Детское замечание, как ему стало ясно тут же.

Рут не стала входить в подробности. Она подошла к каминной полке и разглядывала выставленные фотографии.

– Это что, игра, Лютер? Или я в телевизоре?

– Я выгляжу как любитель розыгрышей?

Она повернулась к нему:

– Нет, ты выглядишь хреново. – По ее взгляду он понял, что она приняла это: не то, что он сказал, а, пожалуй, то, что он принимает это всерьез. – Итак, что произошло в твоем отпуске?

– В отпуске? – В его мозгу во многих местах завертелись винты.

– У тебя было крушение. Так я это вижу. Ты весь всмятку, Лютер, и ты никогда в жизни не был в Йосемитском национальном парке. Ты хотел съездить на остров Ванкувер, на Викторию, а оттуда дальше в Тофино. – Ее рука качнулась в сторону прихожей: – Не разобрать ли нам твой багаж? Как ты думаешь, что мы там найдем? Экипировку для альпинизма? Я думаю, там вещи, которые берут с собой, когда едут на море и любуются китами.

Он отвернулся в сторону:

– Это не играет роли.

– Не играет роли? – Она закатила глаза. – Лютер! Что с тобой стряслось в этом твоем проклятом отпуске?

– Ничего.

– Но ведь должно же что-то...

– Я не был в отпуске! – Какая-то точечная боль возникла у него под левой бровью и пронзила до челюсти. – Я никуда не уезжал.

Рут вздохнула. Она прошла к одному из кресел и упала в него, перекинув ногу через подлокотник и качая ею.

– А скажи-ка, есть у тебя в доме кофе? Мне как раз надо.

Он помедлил.

– Не знаю, есть ли.

– Так посмотри. Свари мне. По возможности не впадая в паранойю по типу «моя кофейная машина семь лет назад попала под грузовик». Я вижу, вон она стоит. Это твоя.

«Не моя, – походя отметил он. – Это большая модель, такой же способ действия». Он пошел в открытую кухню, выдвинул ящик с капсулами и нашел их там, где им и полагалось быть. Несколько штук богатого кофеином сорта, насколько он помнил. Джоди пила крепкий кофе.

– Ристретто?

– Да что ты говоришь, мистер Клуни.

– Но ты же любишь ристретто?

– Да, я люблю. Я все та же глупая старая Рут, которую ты знаешь.

Он заложил в машину две капсулы, одну за другой, нажал на клавишу «долго» и стал слушать недовольное ворчание. И кофе полился в чашку, покрываясь золотисто-коричневой пенкой. По крайней мере, машина звучала как обычно. Он без слов поставил одну чашку перед Рут, а сам со второй опустился на краешек софы, как будто была опасность, что мебель может его сбросить. Рут опрокинула внутрь себя горячую жидкость и вытерла губы.

– Так, а теперь слушай. Допустим, твоя история соответствует действительности. Тогда ты, должно быть, был где-то в другом месте, чтобы ее пережить. Семь лет где-то в другом месте! И это еще не объясняет, как ты ее вообще смог пережить, но наплевать. Решающий пункт – что ты не был в другом месте. Ты был здесь! Ты был практически постоянно рядом со мной – или я была рядом с тобой, это как посмотреть, – итак, если смотреть иерархически, то я была рядом с тобой, неважно. Я знаю тебя уже пять лет, и все это время я видела тебя чаще, чем большинство других людей. Пока что ясно?

Во рту у него пересохло, несмотря на кофе. Если он сейчас начнет ставить вопросы о состоянии Джоди, он примет действительность Рут. Тогда от него окончательно ускользнет его прежняя жизнь. Что было бы равнозначно тому, что ускользнет его рассудок.

– Где она живет? – все-таки спросил он.

– Джоди? Обе живут в Сакраменто.

– Тами тоже?

Рут кивнула:

– Иногда, в выходные, она приезжает тебя навестить. Иногда она ночует у Дарлин и Натана.

– Тами никогда не жила в Лойолтоне?

– А с чего бы ей жить в Лойолтоне?

– В какую школу она ходит?

– В «Чартер-Хай», я думаю. Да, в «Чартер». Джоди ведь работает в городской управе.

– И что произошло с тех пор, как... – Он запнулся.

– С несчастного случая, которого не было? – Рут смотрела в свою пустую чашку. Потом вскинула голову и недоверчиво засмеялась. – Вот ведь сучье дерьмо, как это может быть. Я всерьез должна рассказывать тебе твою жизнь? Ты сам-то хоть понимаешь, насколько это абсурдно?

Его охватил гнев:

– А ты-то сама понимаешь, насколько это абсурдно для меня?

– Ну хорошо, хорошо. – Она развела руками. – Основное я знаю только от тебя. И немножко от Джоди, мы с ней, ну... – Ее пальцы сцепились в решетку. – Ну, ты же мой начальник, но мы доверяем друг другу. Джоди тоже доверяет мне, Тами тоже, я тут для всех как исповедник и стараюсь по возможности не умничать, а держать свои могучие мысли при себе. С тобой мне это не всегда удается. В тот день, когда она забрала чемодан, ты слинял, это верно, и она разозлилась. Из-за Тами, но также... Ну то есть втайне она рассчитывала на то, что ты ее уговоришь снова распаковать этот чемодан...

– Она хотела в Лос-Анджелес. Ведь она же хотела, нет?

– Частью хотела в Лос-Анджелес. Но она не была уверена.

– И потом?

– Потом радиотишина. Развод. Ты зарылся в работу и пытался не потерять еще и Тами. И тебе удалось. Когда-то волна схлынула, это было, кажется, когда Джоди вышла замуж...

– Джоди что?

– Вышла замуж. А ты как думал? Что она стала монахиней?

– И за кого же? – тускло спросил он.

– За типа из строительной компании. Но он никуда не годился, все развалилось.

Лютер сглотнул.

– А я?

– У тебя тоже что-то было с одной бабой из Пламаса. – Она убрала ногу с подлокотника. – А потом было с Джульеттой.

– С какой Джульеттой?

– Которая держала бар в «Резиденции святого Чарльза».

– Ты хочешь сказать, она и сейчас его держит?

– О господи! – рассердилась Рут. – Давай уж, пожалуйста, придерживаться моей версии, пока рассказываю я?

– Извини.

– Ну неважно. В принципе, все кончилось. С тех пор как Джоди одна, вы снова часто бываете вместе. Джульетта была не в восторге от этого и стала работать в одном сарае на побережье. – Ее взгляд просверлил его насквозь. – Вот так. А теперь уже я хочу знать, что произошло за твои последние сутки.

– Мы обнаружили мертвую.

– Мы?

Лютер запнулся. Воспоминания собрали серию картинок, из которых не получалось ни одного слова. Что-то пережало ему глотку, его охватила новая паника. С ужасающей быстротой здешний мир заявил свои претензии, тогда как жизнь, что была до сих пор, отодвинулась за непреодолимую границу. Нельзя было предъявить ни единого доказательства, что она когда-либо существовала. В один момент такая близкая, как будто достаточно было лишь разорвать поверхность иллюзии – и жизнь проступила бы весомо и надежно, в следующее мгновение она невозвратно пропадала. Вместо того чтобы аргументы рвались из него, ему приходилось их собирать и мобилизовывать, чтобы защитить поблекшую версию от более могущественной, лучистой. Что подумает Рут? Разумеется, она считает его сумасшедшим, в лучшем случае психом, а кем же еще? Какие же летучие годы в его мыслях.

Наконец, он заговорил. Каждое слово давалось ему с трудом, он упирался против всего этого потока, который мог сорвать его в пропасть, если он не устоит. Принять его означало бы сдаться. В одной из версий подстерегало безумие, но он еще не отрекся от старой. Итак, он начал с Пилар, застрявшей в сосне, изображал следственные действия на месте гибели и поиск следов, рассказывал о разбитом внедорожнике и о результатах вскрытия от Марианны. Постепенно он взял темп. Его пульс успокоился, ничто не выбивало его из колеи. Даже мелким подробностям он находил место и снова видел свою действительность четкой. Обрисовал утро, проецировал фильм в голову Рут – и фильм показывал, как они сидят в комнате Тами над кафе «Вэлли» у Дарлин и просматривают волнующую видеозапись. С каждой минутой его рассказ обретал все большую плотность: встреча с Хьюго ван Дэйком, с Джейроном Родригесом, моменты внутри сферы. Его ладони месили воздух, он видел, как зачарована Рут, но это совсем не означало, что она ему хоть капельку верит.

Наконец, он замолк, опустошенный своим рассказом. Довольно долго они сидели в молчании. На кухне включился холодильник. Слишком громко. «Надо бы позвонить в сервисную службу», – подумал Лютер, почти счастливый оттого, что холодильник показал себя лояльным к действительности. Он довольно долго производил свою вибрацию.

– Хорошо. – Рут сложила кончики пальцев вместе. – Если мы сейчас съездим наверх, к этой ферме, найдем ли мы там это шарообразное, сферическое помещение?

– Вот уж оно мне однозначно не привиделось.

– Если они нам его покажут.

– Ван Дэйк меня в некоторой степени провел по этому яйцу аккурат мимо желтка. Может, он думал, этого достаточно – похвастаться своим квантовым компьютером, но, если ты хочешь знать, они делают из него тайну, и Родригес мог хоть тысячу раз утверждать, что там у них самая нормальная опытная лаборатория виртуальной реальности. Но это не так. В этой сфере происходит что-то аномальное. Ты, кстати, довела это до точки.

– Я?

– Ты сказала, что это предбанник для поганой вечности.

– О. – Рут подняла брови. – Да, такое я могла сказать. Ну хорошо, эта – как ты ее называешь?..

– Сфера.

– Сфера. Знаешь что? Я тебе даже верю, что ты побывал в этой штуке.

Лютер молчал. Но это «но» в ее интонации от него не укрылось.

– Ты там кое-что пережил, и я думаю, это и послужило спусковым крючком для твоей фантазии.

– Я не фантазирую.

– И это тоже правда. Фантазия не входит в число твоих сильных сторон. На самом деле ты проявляешь очевидную нехватку тяги к игре, я думаю, Карл тебе в этом не уступает. Едва ли можно представить, что ты в одиночку изобрел бы разбойничий пистолет.

– Значит, ты мне веришь?

– Я думаю, они тебя на этой ферме перепрограммировали.

– То есть?

– Они имплантировали в тебя эту чепуху. В самый верхний твой этаж. Ложные воспоминания. – Она развела руками. – Было уже испытано и во Вьетнаме, и в Заливе. Промывка мозгов. После нее испытуемые чувствуют, что совершили бог знает какие подвиги, а при этом они просто сидели в комнате.

– «Маньчжурский кандидат»?

– Вот именно.

Он уставился на нее.

– По крайней мере, одну минуту я пробыл в этой сфере.

Рут помедлила. Потом произнесла с терапевтической осторожностью:

– Или, может быть, дольше, Лютер. Может, и неделю.

Его отпуск...

Было ужасно представить это. Было соблазнительно это представить. В его мыслях вились тысячи вопросов, вперед выбегало чудовищное, но оно манило обещанием объяснения, реконструируемого до самого дна фактов. Прежде всего оно освобождало Лютера от всякого безумия. В теории Рут он был жертвой эксперимента. Жутко и все-таки – как будто ему кто-то бросил спасительную веревку.

– Я не сумасшедший, – утвердительно сказал он.

– Разумеется, ты не сумасшедший. Они с тобой что-то сделали.

На основе необъятного знания, которое они, должно быть, собрали о нем. Немыслимо много знания. Язвительные взгляды Родригеса. Его злобные намеки...

– Что-то пошло не так, – пробормотал он. – Чтобы я догнал этого парня, когда он напал на Пилар, не могло быть частью их плана.

Родригес над ним насмехался и называл безумцем, но при этом лишь скрывал неуверенность.

– Он был сражен, когда я рассказал ему, что побывал в сфере. Я прямо видел, что с ним при этом творилось. Это навело его на мысль. – Побудило Лютера дать знать врагу, что на ферме с ним произошло нечто, единственно, чтобы увидеть его страдающим.

Если Рут права...

Разразилась гроза. Его разум восстал, вооружившись против возможности, что семь лет воспоминаний возникли благодаря голой манипуляции, как будто его мозг был жестким диском, который можно перезаписать заново, но что толку от этого? Еще неправдоподобнее было бы, если бы они инсценировали для него этот мир, в коварной одержимости деталями отказав в действии даже законам природы, вернули бы назад вчерашний день, оживили бы мертвых. Это значило бы, что все его друзья и коллеги с готовностью стали бы подручными надувательства: Рут, Карл, Пит, Кимми... Неосуществимая установка. Однако даже если бы это удалось, какой цели служила бы вся эта травестия?

Ты же сыщик. Расследуй это! Голое утверждение, что мертвые оказались живыми, не доказывает вообще ничего.

– Мне нужен номер Джоди, – сказал он.

– Он есть у тебя в телефоне.

Он взял мобильник, поискал ее по фамилии.

– Нету.

– Чепуха. Ты постоянно звонишь ей с твоего мобильника.

«С моего мобильника...»

– Вот именно, – прошептал он. – С моего мобильника.

Рут посмотрела на него непонимающе.

– Этот мобильник, – он предъявил ей его, как вещественное доказательство в суде, – был при мне, когда я вошел на ферму. До моего попадания в сферу. – От волнения он едва мог говорить. – Ты понимаешь? Тебе ясно, что это значит?

– Пока нет.

– Вот! – Лютер поднес телефон ей к лицу: буквы Д и К в списке телефонов. – Это доказывает, что та, другая, реальность по меньшей мере была! И в той реальности у меня не был сохранен номер Джоди. Потому что никакой Джоди там не существовало. Потому что Джоди...

– Меня это не убеждает. Ты просто стер ее номер.

– Зачем бы я его стирал?

– О боже. Лютер! Если они сделали это с тобой, во что я верю, то исчезнувший номер – самая маленькая из твоих проблем. Неужто ты не хочешь знать, почему это все произошло? Должно быть, ты вышел на след какого-то колоссального дела. Ты слишком близко подошел к кому-то. – Она продолжала говорить, но Лютер слушал ее вполуха.

– А у тебя есть номер Джоди?

– Что? Нет. Позвони в справочную. Она вернула себе девичью фамилию. Джоди Крюгер, Сакраменто.

Он уставился на дисплей. Его охватил невыразимый страх.

– Я подумал, я же еще не был наверху. В комнате Тами.

– Хорошо. – Она встала. – Давай пойдем посмотрим.

Дрожащими пальцами он сунул свой мобильник в карман. С усилием поднялся по лестнице по пятам за Рут, заглянул в спальню. Кровать аккуратно застелена, никаких изменений. В ванной флакон и тигель неизвестного происхождения среди предметов его гигиены. Он не стал присматриваться, помедлил. Вот комната Тами. Святая святых подростка, где тебе нечего делать, но что, если ее следы были стерты отсюда и комната уже служила другим целям? Но, когда он преодолел свой страх и вошел, комната предъявила ему еще более плотное свидетельство ее присутствия, чем было у него в памяти, и он тотчас понял почему. Потому что она не жила в Лойолтоне. Никогда не жила там. Всякий раз, когда приезжала в Сьерру, она жила у него. Весь облик комнаты цементировал новую действительность и на мгновение вдохнул в него неожиданное счастье. Всплыла мысль: что же, собственно, плохого жить в мире, где Джоди жива.

Тебе нельзя так думать! Принять ненормальное – это еще не создаст нормальность. Если ты сейчас дашь слабину, ты идиот на поводу у чьей-то чужой воли. Будь начеку!

«Не бывает двух реальностей, – воспротивился он. – Может, второй никогда и не было».

А что, если только вторая и была?

«Я здесь. Я дышу. Как же может быть, что этого мира нет?»

Наркотик. А про наркотик ты не подумал?

«Может, я в отрубе?»

Почему нет? Ты так никогда и не покидал сферу. Ты у них там под наркотиком. Ты все еще в наркотическом сне. Наркотический сон объясняет все неправдоподобные отклонения в пространстве и времени. Все возможно, но ничто не истинно.

«Мир, в котором Джоди жива, всего лишь мир».

Видишь? Как раз на этом они и спекулируют! Должно быть, они просто нажали кнопку «Джоди». Тобой так легко манипулировать. Вспомни про мобильник! Твой мобильник – доказательство противоположного.

«Было бы так просто все принять».

Не поддавайся! Мобильник – это доказательство. Существует две реальности. Родригес в этом косвенно признался.

«Но Джоди...»

Забудь на минутку про Джоди. Есть и другие доказательства.

«Какие?»

Ты знаешь точно. Мерл Грубер. Ее беспроводный телефон...

– Я знаю будущее.

– Ты знаешь что?

– Я знаю, что сейчас произойдет. – Он смотрел на нее. – Вещи, которые не может знать ни одна душа.

– Потому что ты оказался на один день впереди.

– Вот именно. Ты думаешь, что они промыли мне мозги. И что мир, про который я тебе рассказал, не существует вне моей фантазии.

Рут воткнула большой палец себе за пояс.

– Дальше.

– А если я тебе расскажу, что Такер найдет в саду Билли Боба Коули кошку Инес Уэлборн, как я сегодня уже предсказал?

– Ты просто угадал.

– Билли Боб станет утверждать, что это был несчастный случай.

– Тоже угадал.

– Такер найдет кошку еще сегодня днем. Помнишь, как я сказал Кимми, что Кейт Бьюкенен позвонит и попросит нас посмотреть, закрыла ли она у себя дома основной водопроводный кран? И минуту спустя Кейт позвонила. Такое я не мог предвидеть.

Рут открыла рот и снова его закрыла.

– Троя как раз сейчас вызовут в Сэттли. Из-за пьяного, который буянит в Кеш Сторе. Пит едет в кемпинг на перевале, где якобы произошла кража со взломом. Проверь все это. – Тут его понесло. – Или позвони Робби и спроси его, возится ли он еще с горящим мусорным контейнером – или уже едет в Сьерравиль из-за типов, которые угрожают людям. Один из них кричит им: «Мы тебе жир-то растрясем!» – когда он только что вернулся из закусочной. Этого тебе недостаточно? Днем по 911 поступит звонок от Мерл Грубер. Старушка живет выше Даунивиля в лесу. Будет слышно, как кто-то дышит в трубку, как лает собака, и потом связь оборвется. Поезжай туда, и ты обнаружишь, что Мерл жива-здорова и лежит-храпит на террасе, а ее внук играл с беспроводным телефоном и случайно нажал номер неотложки. Кроме того, в затруднение попали несколько купальщиц: кто-то украл их одежду, пока они плескались голые в Золотом озере, – кстати, эту работу ты с интересом была готова взять на себя.

– Фиг тебе. А как сыграют «Нью-Йоркские гиганты» в выходные?

Он был готов, но не настолько, чтобы поддаваться на провокации.

– Проверишь после, – сказал он. – Они забьют.

На этом она явно сломалась. Кошку еще можно было объяснить, главный водопроводный кран уже меньше. В ее взгляде была смесь надежды и страха: а вдруг он угадает и с другими прогнозами.

– Хорошо, тогда ты позвонишь сейчас Джоди. Чтобы наконец услышать ее голос.

В Лютере поднялась волна. Высокая, как башня. Вздыбила всю боль, которая осела на беспросветное дно, подняв ее на поверхность. Он достал мобильник. Тот, угловатый и строптивый, лежал на его ладони, сверкая враждебно черным дисплеем.

– И что же я ей скажу по прошествии семи лет?

– Скажи, мол, извини, что я вчера не позвонил.

Он нажал на кнопку включения. Еще пока он удивлялся, что телефон работает и из этой его реальности, экран загорелся, озарив мир его тоски, из которого не было выхода, и он уже должен был заговорить. Он попросил связать его с оператором и сам не узнал свой голос, когда называл имя Джоди, ее город... Улицу Рут не могла вспомнить, но в Сакраменто, должно быть, жила только одна Джоди Крюгер. Потом длинные гудки – пытка – три, четыре, пять...

– Привет. Это автоответчик Джоди Крюгер. Пожалуйста, оставьте сообщение, и хорошего вам дня.

Лютер отключил связь и уставился на Рут.

– Я же говорила. – Она пожала плечами. – А почему ты отключился?

– Там автоответчик, – сказал он шепотом.

– Может, и к лучшему: ты хотя бы привыкнешь к этой мысли. – Ее лоб омрачился. – Кстати, о твоем доме. Прошлой ночью мне пришлось ехать по Пирл-стрит. И в твоем доме горел свет. Я еще подумала: «Э, он вернулся». Но после всего, что ты рассказал, тебя тут не было.

Он кивнул, все еще слыша голос Джоди.

– В котором часу?

– Около часу, я думаю. Когда ты как раз арестовал Родригеса. Но если то был не ты, то кто же?

* * *

Тами после той аварии стала видеть во сне инфернальное кричащее существо, которому дала прозвище «черт безумия». С годами черт появлялся все реже; но всякий раз, когда она уже думала, что он оставил ее в покое, тот снова объявлялся. Лютер так и не раскрыл ей, кого она слышала. Джоди, как ему сказали, погибла, может быть, не сразу, ее крики еще доносились из обломков машины, когда подбежали люди, хотя она уже не могла чувствовать боли – в этом Марианна настойчиво заверяла его. И для Лютера не было сомнений, что в криках Джоди выражался просто ужас от банальности ее смерти: так внезапно, без перехода, быть вырванной из повествования ее жизни, все вплетенные в нее истории, все ее битвы, поражения, преодоления, понимания, продвижения вперед, хороший и болезненный опыт, чтобы наконец взглянуть на этот манящий ландшафт, полный значения и смысла – и шансов, конечно, – и тут этот чертов «петербильт 389».

Возможно, Джоди узнала, что ее поездка закончилась. Больше не будет нехоженых троп, только обморок, резкий, бессмысленный конец. Может, ее исчезающие мысли были о Тами; не о том, что Тами ее дочь, а о том, что она покидает свою дочь, так же как от нее самой отвернулся весь мир в момент ее смерти, чтобы дальше крутиться уже без нее. Может, у нее еще оставалось время на последнее сожаление о том, что не вернулась с порога назад, чтобы взять что-то из дома, или что раньше не поняла, что Лютер больше не придет, – что и сдвинуло отъезд ровно настолько, чтобы погибнуть здесь. Или, может, ни о чем таком она не подумала. Одни рефлексы. Голые химические процессы без всякого значения.

Или все-таки боль. Нестерпимая боль.

Принимая во внимание тогдашние обстоятельства, было еще удивительно, как это он не попал в руки виски Jack Daniels. По сей день Лютер спрашивал себя, что его тогда спасло. Может, он достаточно насмотрелся по арестантам окружной тюрьмы на то, какие последствия имеет маринад мозгов в высокопроцентном напитке. Весь его опыт пронизывало знание, что боль не становится меньше, когда пьешь, а меньше становится способность с ней справиться, и это казалось ему куда хуже, чем обломки в сердце. Страдание от голого страдания означало ад, вечное проклятие. И он остался сухим и действовал, как привык действовать с тех пор, как провидение послало ему тетю с Дикого Запада, которая подбила его заманить мать в Лойолтон. Он был сыщик. Еще и больший ужас ломался на принципах причинно-следственных связей и того, как ярко могут стоять у человека перед глазами картины.

Так же он функционировал и теперь. Джоди не погибла, в этом мире в снах Тами не свирепствовал «черт безумия», а это уже бесспорное улучшение. Было бы еще лучше, конечно, если бы все это было не просто его галлюцинацией, но и в этом отношении есть надежда – по крайней мере, он мог доказать, почти доказать, что мир в его голове, по крайней мере, существовал. Правда таилась в признаках, по большей части в ближайшем, чего ищешь.

Он подошел к делу методично: перетащил свой багаж из прихожей в гостиную, набрал на замке привычную комбинацию цифр. Одежда вывалилась ему навстречу, измятая, пропитанная потом, сложенная как попало. Пластиковый пакет, полный использованного нижнего белья, он опорожнил на пол. Разобрал кучу маек, рубашек, пуловеров, брюк, спортивных вещей – все было его собственное, за исключением пары частей, да и те казались ему знакомыми. Ясно, его вкус. Он сам их купил, или Джоди, Тами ему их подарили. Джульетта? Никаких воспоминаний, но он ведь не мог и вспомнить, как упаковывал в чемодан эти вещи. По крайней мере, отпуск состоялся. Лютер нашел доказательства морской рыбалки, туров слежки за китами, поездок на каяке, пачку ресторанных счетов: ресторан «Шхуна», «Бар устриц», «Волк в тумане»... Должно быть, он там был.

Он проверил ленты, наклеенные на ручки его багажа, – канадская авиакомпания. Его взгляд упал на куртку, брошенную на кресло, которая была не его и тем не менее его, – не была ли она на нем, когда он вернулся? Проверил карманы и достал посадочный талон, согласно которому его самолет прибыл вчера вечером в десять часов пять минут в Сакраменто. Время ожидания у багажного конвейера, дорога к парковке – если все сложить, он не мог оказаться в Даунивиле раньше половины первого.

Но если то был не ты, то кто же?

Он оглядел комнату с новым неуютным чувством. Кто-то здесь был. Чтобы доставить багаж? Кто был вместо него на острове Ванкувер? Ему требовались дополнительные подтверждения. Он схватился за мобильник, набрал номер Тами, но ответил незнакомый мужской голос.

– Мне нужно поговорить с Тами.

– Я не знаю никакой Тами.

– Тами Опоку. Я думал, это ее номер.

– К сожалению, нет. Не ее.

Разумеется, не ее. Она живет в Сакраменто, у нее другой провайдер. Это его укололо. Она должна быть для него в досягаемости всегда и всюду, но этот мир следовал своей собственной логике. Не драматизировать. Найти ее новый номер не составляло труда. Он по памяти набрал домашний номер телефона Дарлин и почувствовал облегчение, когда ему ответил Натан.

– Твоя мать заболталась у Уайтов. Только что ушла. Пристрастилась к коктейлю «голубой раззматазз», вот уж странно. Я понимаю – дети, подростки, да, но ты видел когда-нибудь, чтобы Дарлин пила «голубой раззматазз»? Холодный напиток из ледяной крошки и сладкой жижи, который считается экологическим продуктом из голубой малины. Тами его тоже любит.

– А у вас разве нет своего аппарата для коктейлей? – спросил Лютер.

– Сломался. А ты не знал? Я же тебе рассказывал, что он сломался. Или нет? Я тебе не рассказывал?

Рассказывал, Лютер вспомнил. В прошлом месяце эта прохладительная машина в «Вэлли-кафе Дарлин» испустила дух.

– Девочки ее сломали, – сказал Натан чуть ли не с удовольствием. – Мой недосмотр. Там циркуляционный насос, он больше не крутится, но, если ты меня спросишь, девочки с ним играли. И что-то, видать, сделали. Я-то вовсе не считаю, что надо пить такое. Но детвора его обожает. Так что мы, пожалуй, отдадим его в починку. Теперь, с наступлением лета. Поганая запчасть.

– А в остальном у вас все в порядке?

– Как всегда. Наступит хорошая погода – пойду на рыбалку. А она тебе срочно нужна? Позвони Уайтам. Если она уже не на пути домой. Такое тоже может быть. Никогда ведь не знаешь, когда они там настоятся и наговорятся. А я пока тут, в кафе, пока она не вернется. Может, она тебе перезвонит?

– Нет, я просто хотел узнать, все ли у вас в порядке.

– Очень хорошо.

– А Тами вам звонила?

– О, довольно давно. Уж не в феврале ли? А может, и в марте. Но довольно давно. А не ты ли говорил, что она приедет на выходные?

– Да. – Он это говорил? Явно. – Точно.

– Ну ясно. Это значит, скоро. Дарлин чего-то от тебя хотела. Раз уж ты на проводе. Что-то из-за баскетбольного турнира на следующей неделе. Лиза ее спросила...

– Лиза Вагнер?

– Да. Чего же она хотела? И хочет ли еще... Где-то у меня...

– Я могу тебе подсказать. Она хочет новых поступлений для школьной библиотеки.

– Нет, она хочет тебя в школьную библиотеку. – Натан засмеялся, почесываясь, как собака. – Среди романов о любви. О боже! В этом можешь не сомневаться.

– Я не пойду с ней обедать.

Натан все еще смеялся, когда Лютер уже закончил разговор. Из которого было понятно, что Тами больше не живет в Лойолтоне, а все остальное там по-старому. Что теперь? Снова прочесывать дом? Он стал прохаживаться.

Рут уже приступила к патрулированию. Они договорились, что все останется в тайне, в середине дня он появится в отделении и приступит к своим обязанностям заместителя Карла. Несмотря на ее неуверенность, не могло быть и речи о том, что она будет всерьез рассматривать возможность альтернативных миров. У Лютера будут более серьезные заботы, чем потерянный телефонный номер. Если повезет, его предсказания развеют ее сомнения. Все теперь зависело от того, насколько сильно пересекаются действительности. Поскольку случая Пилар Гузман не существовало, работа была сравнительно расслабленная, что давало ему время подумать над своей стратегией.

– Еще раз поехать на ферму, – это было предложение Рут. – Ведь именно там теперь корни всего несчастья.

– Сферу они нам вряд ли покажут.

– А почему нет?

– А с чего они должны? Даже если, кто хотел бы судить, что это за штука и на что она способна? У нас нет оснований. И ни за что на свете Карл не выдаст на основании фактов ордер на обыск. Я должен радоваться, если «Нордвиск» не подаст жалобу, кроме того, я не хочу еще раз оказаться в дураках.

– Итак, что же делать?

– Брать змею за голову. Хьюго ван Дэйк, Эльмар Нордвиск.

– Ты хочешь в Пало-Альто?

– Если я там не найду ответов, то больше нигде не найду.

– Почему они должны с тобой разговаривать? Родригес ведь уже рассказал им свою версию.

– Из этого и исходить.

– Ты в ней имеешь не лучший образ.

– Родригес имеет какое-то отношение к процессам, о которых его начальство, возможно, ничего не знает. А мой образ склонит голову и скажет, мол, сожалею обо всем происшедшем, и теперь у меня есть несколько вопросов. И знаешь что? На спор, они заинтересованы в этом разговоре не меньше, чем я. Потому что они не знают, что именно происходит в их комнате ужасов. Информация в обмен на информацию.

И важнейшую фигуру в этой игре зовут Пилар Гузман.

Найти ее надо в первую очередь. Однако Лютер снова терпел фиаско с ее автоответчиком, и, когда он звонил в «Нордвиск» в Пало-Альто и называл свое имя и должность, ему всегда коротко отвечали, что Пилар не появлялась.

– Может быть, она на ферме? В Сьерре?

– Минутку... Нет. Никаких сообщений о ее местонахождении. Могу я еще быть вам чем-то полезной?

– Да, если соедините меня с Хьюго ван Дэйком.

– Ох, опять неудача. Хьюго ожидается только во второй половине дня.

– Тогда с Эльмаром Нордвиском.

– Я попытаюсь. Минутку, сэр.

Неприятно знакомый голос, который он слышит затем, гасит его ожидания еще раз.

Он переходит в наступление:

– Можете быть уверены, он захочет со мной говорить.

– Может быть. Если он узнает, о чем пойдет речь.

– Это секретное дело.

На Кэти Риман, как и следовало ожидать, это не произвело впечатления.

– Вы звоните с обычного мобильного номера. Если вашему офису есть о чем говорить с Эльмаром, это должно идти официальным путем.

– Но это и есть официальный путь.

– Как я могу быть уверена, что вы...

– Если вы позвоните на централь и пробьетесь ко мне. Тогда мы снова окажемся там, где мы сейчас, но дело не в этом. Я знаю, что люди прибегают к самым прожженным идеям, подлые типы выдают себя за шерифов, чтобы пробиться к вам в святая святых, давайте оставим это позади. После этого я хотел бы поговорить с вашим боссом. В моем округе у «Нордвиска» есть исследовательский комплекс – это я вам говорю только для того, чтобы вам не пришлось мне указывать на границы моей служебной компетенции.

Кэти Риман немного помолчала, занимаясь новым направлением. Его позабавило то, что он знал эту манеру поведения. «Ты никогда со мной не говорила, – подумал он. – А я с тобой говорил».

– Вы знакомы с Эльмаром лично? – ледяным тоном спросила она.

– Это лежит в области возможного.

– Да или нет?

– Зависит от того, как быстро досье Cole & Rosenfield окажется на его письменном столе.

– Помшерифа, – вздохнула она, – вы сильно облегчили бы мою работу, если бы перестали вещать как дельфийский оракул.

– Хорошо. Облегчите и вы мне мою.

– Я смотрю, что можно сделать.

Он нервно выжидал минуты на трубке, затем ее голос вновь охладил его слуховой проход.

– Вас устроит пообедать с Эльмаром завтра?

Он едва не онемел. Это было больше, чем он ожидал. Вместе с тем он почувствовал мрачную удовлетворенность. Если Эльмар Нордвиск хочет встретиться с ним за ланчем, то он, должно быть, очень заинтересован.

– Завтра мне подходит. Где?

– В Пало-Альто. Будьте без четверти двенадцать у главного входа.

Телефон обжигал ему руку, его щеки горели, сердце билось, как у потерпевшего кораблекрушение и увидевшего вдали землю. Преждевременная эйфория, но он чувствовал себя так, будто изрядно приблизился к объяснению своей ситуации уже одной только перспективой разговора. Каким будет мир после их встречи? Какие новые бездны ему откроются? Внезапно он осознал, как однобоко до сих пор спрашивал, а именно: какой аномалии он был обязан своим присутствием здесь. Но может быть, направление вопроса было неверным. Может быть, ему следовало бы спросить, что попало в этот мир вместе с ним? Не он ли был аномалией?

В голове у него все путалось. Он глянул на часы. В переводе на здешнее время – одиннадцать. Лучше поехать в отделение. На письменном столе Карла скопилась уже стопка бумаг, а он должен был подготовиться к завтрашнему, и ему неотложно требовалась корректировка. Флуктуации между уровнями реальности могли касаться и «Нордвиска». Он позвонил на централь.

– Кимми, я буду через четверть часа. Свяжись с Фиббсом, пусть составит досье, да быстро. Все о фирме «Нордвиск» в Пало-Альто.

– «Норд-ви-ви...» – записывала Кимми вслух. – «...викс»?

– «...Виск». Основной упор на следующие персоны: Эльмар Нордвиск, Хьюго ван Дэйк, Пилар Гузман, пишется через «з», Элинор Бендер и шеф службы безопасности Джейрон Родригес.

– Какое совпадение.

– Совпадение?

– Да, потому что так звали человека, который был здесь у нас. Именно так.

– Какой еще человек, кто здесь был, Кимми?

– Который с тобой... прошлой ночью...

– А, да. Тот самый, да.

Момент тишины.

– Я, кстати, уже так и думала. Хорошо, я сварю кофе и позвоню Фиббсу.

– Наоборот, пожалуйста.

– Когда Фиббс должен прийти?

– Не должен вообще. Я съезжу к нему. Скажи ему, я встречусь с ним между двумя и тремя на том поле марихуаны за Юрекой, которое на прошлой неделе открыл Такер. Пока.

Он отключился, машинально схватился за чужую куртку, остановился. Отбросил ее назад на спинку кресла и прикусил нижнюю губу. Что-то в ней звякнуло. Тихо и знакомо. Это звяканье внушило страх еще до того, как он осознал почему. Он сунул руку в левый, потом в правый карман. Нащупал ключ на брелоке. Достал, взял свой собственный ключ и сравнил их. Они были одинаковые.

* * *

К полудню небо очистилось от последних перистых облаков, стало чисто-синим, слегка бледнея к зениту. Руки Рут лежали на руле рядом, ее темные очки погружали местность в коричневый свет. На тыльных сторонах ладоней вились вены. Она пыталась не присматриваться, но присматривалась тем пристальнее. Они всегда так выступали? Чем дольше она на них смотрела, тем больше они казались ей червями, насосавшимися крови и зажатыми среди косточек и жил, и только тугая пленка кожи не давали им двинуться и уползти. Поверхность костяшек морщилась, как старые яблоки. Противно. А это все – веснушки, а не старческие пятна? Как узнать? Может, по тому, что еще недавно их там не было. Новые крохотные родинки тоже устроили рандеву, целый строй их она недавно обнаружила сбоку на шее и спросила себя, какой цели могут служить эти новички, кроме как гадить тебе своим видом. «Должно быть, от жары, – подумала она. – От нее разбухает кровь. Хотя какая уж там жара здесь, в Сьерре. Они тут понятия не имеют о настоящей-то жаре».

«Ты приехала сюда пять лет назад из Монро, после скандала, в котором не была виновата».

Монро, Теннесси. Вот где было жарко! Спасибо Лютеру, выручил ее оттуда.

Однако это воспоминание помогло ей понять его. Есть разница – зубами и когтями защищать свое хрупкое самосознание или смотреть, как оно рушится, и предстать голым и беззащитным произволу судьбы. Когда всякая дистанция растаяла и все границы перейдены, воздуха больше не хватает для дыхания, бессилие и ярость наложены на все, как фильтр, вот тогда – чужой всему миру – ты понимаешь, что такое одиночество, и Лютер, должно быть, чувствует себя теперь ужасно одиноким. Изолированный острый разум, который настаивает на его праве на неприкосновенность, тогда как извне на него обрушивается что-то чудовищное, овладевает им и начинает изменять его против его воли.

«Если посмотреть в ускоренной промотке, как мы стареем, – думает она, – иначе и быть не может. Нам приходится с воплями сходить с ума. С каждой минутой мы изменяемся, не в силах воспрепятствовать этому. Ежесекундно что-то у нас отнимается, а дается нам только то, что мы себе сами заберем. Может, Уиллард Бендьекер в своем тупом провинциальном черепе чувствовал нечто похожее. Может, он убил Алисию, потому что боялся смерти, как и многие мужчины на юге, юношеская непобедимость которых загоняет их в веру, что мир в любой момент с готовностью поддастся им, а потом ущербная действительность перерастает их на голову. Воспитанные „настоящими парнями“, они видят себя исчезающими в офисах, в креслах перед телевизором, в спальнях и детских комнатах. Может, Уиллард думал, что должен взять себе то, что ему недодали, иначе его жизнь потеряет всякий смысл, тем более что он был бесплодным.

Но это не так, и доказательство он нашел в ванной. Пустая, но несомненная, сохраняющая форму упакованного предмета оболочка, которую Алисия легкомысленно бросила в мусорное ведро сверху. Последовавшая ссора развязала руки, как и следовало ожидать, самым жалким демонам Уилларда, но осталась бы в стенах дома, если бы душная августовская ночь не повлекла за собой другие душные ночи, в которые Рут и Алисия И когда Уиллард утомился бить, а его жена уже неспособна была отбиваться, она нанесла ему последний свинг как раз устно: „Глупый беспомощный Уиллард“.

Глупая болтливая Алисия...

* * *

Монро, этот душный инкубатор. Слишком много вызовов, опустошающих отделение шерифа. Каждый всегда начеку. Рут, которая, вообще-то, должна была нести патрульную службу, сидела на приеме в этом отстойнике, куда стекается все местное дерьмо. Раздражение висело в воздухе, трение друг о друга электризовало поля, начиналось безумие. Земля простерлась как поверженная. Хоть бы какая-нибудь темная полоска на горизонте. Любая капля выгорает на небе, так и не успев коснуться земли, но что-то же должно разрядиться – и разряжается.

Рут выходит на веранду. Жара облепляет ее, как каша.

Он идет ей навстречу по пыльной душной улице и кажется при этом таким бессильным и лишенным всякой энергии, будто его занесло на ту грань допустимой нагрузки, когда он способен тащить за собой лишь собственную тень. Высоко над ним маленькое белое солнце глядит с оловянного неба как все выжигающее око.

– Привет, Уиллард.

– Привет. У нас там есть хоть что-нибудь холодненькое?

– Холодный чай. Вода. Кола. Возьми сам, мне надо на пост.

Что внутри, что снаружи, нет никаких температурных зон в это лето.

Он тащится за ней. Смотрит на холодильник, тогда как Рут уходит на пульт, в помещение с экранами и звонками тревоги, делает там пометки. Когда она поднимает голову, он стоит в дверном проеме. Невскрытая кола у него в руке, по стенке бутылки сползает тонкая пластинка льда.

– Я все знаю, – сказал он.

– Что ты знаешь?

– Про тебя и Алисию. Я знаю,

Поскольку на это нет ответа, она просто спрашивает его:

– Откуда ты знаешь?

– Алисия мне рассказала.

– Рассказала. Зачем?

– Все нормально, Рут. – Он подошел ближе. – Я не сержусь. Правда нет. Это же хорошо – иметь такое, это хорошо, если мы... – Он остановился вплотную перед ней. – Я имею в виду, почему бы нет? – Язвительная улыбочка искривила его черты.

– Уиллард, я не могу тебе сказать, что сожалею об этом. Разбирайся с Алисией. Мое дело сторона.

– Мы разобрались.

– Ах, да?

– Это – как раз другая модель.

Теперь она могла чувствовать его дыхание, в нем алкоголь и какая-то гнилая примесь, исходящая из желудка, как будто ему там что-то не пошло. В следующий момент она почувствовала его губы на своих. Это было так неожиданно, что ее руки на мгновение зависли в воздухе с растопыренными пальцами.

– Поаккуратнее, Уиллард. Что такое?

– Все нормально. – Он отбросил бутылку на пол. Его правая рука впилась в ее зад и прижала ее таз к своему. Он снова попытался поцеловать ее.

– Уиллард...

– Все нормально. – Он вогнал левую руку ей между ног. – Никто не узнает. Только мы трое.

– Эй! – Рут уперлась кулаками ему в плечи, отталкивая его. – Ты совсем, что ли? «Мы трое»?

– Но...

Она оттолкнула его.

– «Мы трое», придурок ты больной?

Он казался таким обиженным и беспомощным – как ребенок, которому объяснили, что его присутствие в кругу других детей нежелательно.

– Я думал, тебе это надо, – устало сказал он. –  – ну и ладно, я согласен. Но почему не со мной?

Она растерянно пыталась нащупать край стола. Просто не могла поверить. Разумеется, она размышляла о том, как среагировал бы Уиллард, если бы узнал, но на такое она уж никак не рассчитывала.

– Мне тебя не хочется, – сказала она.

– – Он огляделся, потер указательным пальцем под носом, как делают, чтобы не чихнуть. – Значит, я в дураках. Ты трахаешься по соседям, а я для тебя слишком плох?

– Я не трахаюсь по соседям!

– Тебе, видать, нравится. – Его язык искал что-то между щекой и зубами, потом он расплылся в улыбке: – Но ты же не знаешь, каков я в этом деле.

Рут отпрянула. Ее правая рука потянулась к бедру, но она не носила при себе оружие, когда сидела на телефоне.

– Уиллард, давай поговорим об этом спокойно.

– А мы что делаем?

– Ты должен привести в порядок свой брак.

– А я что делаю? Я приведу в порядок все. – Он сделал к ней быстрый шаг. – Тебе понравится.

Столкнулся с ней. Уиллард. Ее многолетний коллега. Шумный, горячий, мачо, с которым приходилось мириться, чтобы дружить с Алисией, но он правда был надежным, готовым прийти на помощь, никогда не ворчал, если менялся график дежурств, и всегда был на месте, если требовался. Все это показалось Рут настолько непонятным, что она все еще считала недоразумением, вопреки предостережениям Алисии, что ее муж якобы не держит себя в руках, и она упустила решающий шанс покончить со всем этим. Лоб Уилларда метнулся вперед и сломал ей переносицу. Но она еще не успела поднять руки для защиты, как он нанес ей удар в солнечное сплетение, от которого она скорчилась, захрипела, закашлялась, и у нее было такое чувство, что она выкашливает свои внутренности. Увидела, что на пол капает ее кровь. Потом и сама лежала на полу, закрыв голову локтями от барабанного огня его ударов. Он расстегнул ее ремень, сорвал с нее брюки. Рут воспользовалась моментом и нанесла удар ему в висок, от которого он зашатался, но получила за это несколько ударов в желудок и выплюнула желчь. В полубеспамятстве пыталась уползти. Он кричал и ярился над ней, сорвал с нее одежду, разорвал трусы, грузно лег на нее, и Рут знала: если она сейчас это допустит, то уже никогда не отмоется от него, не отделается за весь остаток своей жизни, вышедшей из колеи.

Она растопырила указательный и средний пальцы и ткнула его в глаза.

Уиллард взвыл и скатился с нее.

Рут добавила, она била его правым кулаком по лицу, слышала его рев и увидела его поднятый кулак. Занесенный высоко над ней, он сосредоточил в себе всю грубость и силу, на какую Уиллард был способен, и, медленно вращаясь, приходил в позицию. Дело было не в том, что натворит этот удар. Дело было не в том, что ей нечего было ему противопоставить. Она была сильная, мускулистая, никто бы добровольно не сразился с Рут Ундервуд, но сейчас она была полунагая, совершенно обессиленная женщина, почти без сознания.

Последним усилием воли она высвободила свою левую руку. Ее пальцы нащупали рукоять его оружия. Она выдернула его из кобуры, и пистолет, как подельник, прильнул к ладони Рут, палец лег на курок.

Она выстрелила.

В глазах Уилларда появилось выражение испуга, и потом они остекленели. Он как-то неохотно откинулся набок и тяжело задышал. Одежда у него под мышкой намокла от смеси пота и крови. Рут, часто дыша, осталась лежать, повернув голову так, чтобы видеть его. Было очевидно, что от Уилларда Бендьекера больше не исходило никакой угрозы. Она со стоном поднялась, привела свою растрепанную одежду в относительный порядок, увидела валявшуюся на полу бутылку колы под опрокинутым стулом.

Немного подумала, не ударить ли ею ему по голове.

Мысленно сделала это.

И потом вызвала скорую помощь.

* * *

Может, ей надо было бы остаться и дать всему произойти.

Уилларда починили и для начала отстранили от должности. Наверное, она проворчала ему что-то язвительное насчет наказания, но как раз Алисия со слезами уговаривала Рут отказаться от обвинения, тогда и Уиллард от него откажется. Каждый биотоп улаживает дела по своему разумению. Из департамента шерифа дошло, что судебный порядок перед ними открыт, если они смогут ответить перед Богом и налогоплательщиками, принеся дурную славу органам. Рут смотрела на это еще и по-другому. Судебный процесс мог бы нанести вред ее репутации. злоупотребившая доверием коллеги и  в то время, когда он с самопожертвованием исполнял свой долг, – это сулило прогон сквозь строй со шпицрутенами! То из ее достоинства, что не испарилось в зное того августовского дня, она потеряла бы в зале суда без перспективы реабилитации. Память народа – это сточная яма. Ей было бы обеспечено вялое сочувствие, но и непримиримая ненависть.

После того как никто ей напрямую не посоветовал заявить себя в качестве потерпевшей, решающее слово осталось за ее внутренним голосом. Огонь мщения в ней отгорел, что бы ей дало совсем доконать Уилларда? Мысленно она его и без того уже погубила. После этого случая он превратился в такое ничтожество, что даже не стоило усилий раздавить его под каблуком. Сохранит ли он работу? На это ей было плевать. Для Алисии важнее всего было, чтобы дело не дошло до пересудов, кроме того, она не  и никогда ею не была. Сообщая эту удивительную позицию Рут, она смотрела на носки своих туфель, но и это тоже больше не играло роли. Пусть теперь сама разбирается со своим кретином.

Правда, то, что они замели под ковер, вспучивалось под ним. Чем меньше было документальных подтверждений, тем пышнее расцветали слухи. Они бежали впереди Рут, словно группа радостных герольдов-вестников. Несколько раз ее кандидатура была отвергнута, пока помшерифа Сьерры не убедил своего начальника, что кандидатура правильная. Когда она однажды набралась мужества рассказать Лютеру эту историю во всех отвратительных подробностях, он ей внезапно рассказал свою, и корни обеих историй переплелись.

С тех пор не было такого случая, чтобы он был не за нее. И не будет такого случая, клялась она себе, в котором она была бы не за него, что бы он ни сказал или ни сделал. Даже если он станет утверждать, что прилетел с Марса.

* * *

В Сьерра-сити она припарковалась рядом с окружным маркетом. Длинная деревянная скамья с облупившейся краской на веранде была населена туристами, которые сложили свои рюкзаки перед примыкающей к маркету почтой и пили пиво. В их заросших бородами лицах было что-то сектантское, а единственная среди них женщина носила майку без рукавов с дизайном звездного флага, над ней безрадостно болтался соответствующий флаг. Рут поздоровалась с парой знакомых, купила себе пакет чипсов и бутылку виноградного сока и расположилась с этим на радиаторе своей патрульной машины.

Одно за другим предсказания Лютера сбывались. Как ни тревожно это было, но она испытывала и колоссальное облегчение: значит, он не страдает психозом, тем более что и не производит такого впечатления. Как ни причудлива была его история, но его поведение таким не казалось. Рут знавала таких психов, которых было видно за версту, но Лютер не выказывал никаких симптомов глубоких изменений личности. В своей непривычной растерянности он казался таким рассудительным, каким только может быть человек, который лишился всех несущих опор своей самоуверенности. Рассудок Рут все еще протестовал против путешествий во времени и тем более против наплевательского отношения к прошлому, но то, что ее босс может предсказывать события, уже нельзя было оспорить. Что-то с ним сделали такое, что он стал способен к этому, и оставалось выяснить, кто это сделал, как и с какой целью. Как она могла ему помочь?

Ее мысли вернулись к минувшей ночи. Она проезжала мимо его дома. И что она увидела? Свет. Была ли в окне тень какого-то человека? Нет. Она присмотрелась, что еще бросилось ей в глаза? Было темно, уличное освещение скупое, но тем не менее что-то там было. Когда из года в год ездишь по одним и тем же улицам, встречаешь одних и тех же людей, знаешь их палисадники и их предпочтения, их собак и их машины, тогда самые маленькие изменения застревают в уголке восприятия. И что-то отклонялось в эту ночь. Что-то, чего она там прежде не видела, большое и грузное...

«Мерседес». Напротив дома Лютера. Определенно «мерседес», черный или антрацитовый, ухоженный, выглядевший дорого, с порожками и буфером. Очень красивое чудовище. Никому из здешних эта машина не могла принадлежать. А в девять часов она ехала по этой же Пирл-стрит в другую сторону, и тогда никакой «мерседес» здесь не стоял. И разве Лютер не рассказывал, что эта мексиканка, которая работает на «Нордвиск», разъезжает на «мерседесе» G 65 AMG? И это G 65 AMG перед его домом? Мег Дэнс знала бы.

«Я могла бы описать ей машину, – думает Рут, – не без задней мысли, но лучше было бы фото», – что навело ее на одну идею. Заправочная станция «Бассеттс Газолин» в нескольких милях к востоку. В прошлом году на эту уединенную заправку было совершено нападение, случаи воровства бензина то и дело повторялись. Арендатор бензоколонки после этого установил дополнительные видеокамеры, одна сразу на въезде, где дорога S 620 выходит на автостраду «Золотая цепь». Если «мерседес» приехал со стороны гор, они его найдут. Номерной знак, время проезда. Может, даже видно будет, кто сидит в машине.

Она доставала чипсы из пакета, слушала их хруст у себя во рту и продолжала плетение мысли. Между «Бассеттом» и Сьерра-Вэлли нет ни одного селения – более-менее это доказательство того, что машина, должно быть, спустилась прямо из фермы. Признак, который подтверждает историю Лютера, иначе с чего бы «мерседесу» «Нордвиска» парковаться ночью перед его домом?

Сидел ли кто-нибудь в машине? Она еще раз мысленно пробежала всю сцену. Нет, там не было никого. Ни водителя – кстати, а где был водитель? Еще раз: в доме горел свет. Кто был в доме? Действительно ли Лютер? Или водитель «мерседеса»?

Кимми по рации:

– Кто-нибудь может быстро поехать на Оак-Ранч-роуд, семь? Срочно. Старая мисс Грубер звонила. То есть я не знаю, сама ли она, но звонок был с ее телефона, и там было такое странное дыхание, а потом связь оборвалась, а на обратные звонки она не реагирует. Кто там ближе всех?

– Я все еще в Сэттли, – доложил Трой. – Шансов нет.

– Перевал Крик, – проскрипел голос Пита. – Есть кто-нибудь ближе меня?

– Сьерра-сити, – сказала по рации Рут. – Могу немедленно выехать.

– Нет, я выеду. – Лютер. – Буду там через несколько минут. – Помедлил и, как по догадке Рут, добавил: – Я, кстати, не думаю, что со старой Мерл что-то случилось. На спор, это внук играет с ее беспроводным телефоном.

«Это, – думает она, – принесет тебе на всю жизнь обожествление через Кимми. И ты был прав. Этот день ты, должно быть, уже пережил однажды». Она закинула бутылку и пакет из-под чипсов в машину, села, развернулась и покатила к заправочной станции «Бассеттс Газолин».

* * *

Переход...

Эльмар сидел на муншот-заседании и пытался следить за презентацией, однако последняя ночь все никак не отпускала его. Что произошло в Сьерре? Они не жаловались на нехватку данных: A.R.E.S. протоколировал время и координаты отправителя в ПВ (параллельную вселенную), но почему это вообще произошло? С чьей стороны ошибка, тут этот шериф – нет, помшерифа – явно брел вслепую? Или дело запороли здесь, у них? Или в ПВ? По крайней мере, мужик не имеет ни малейшего представления, что с ним случилось. Или он врет? Делает финт... Но для чего?

То, что нечто в таком роде могло произойти и произошло бы однажды, было понятно им всем. Два сценария они предусмотрели: официальное посещение, предположительно дружественное, или нападение. Но вариант три оказался загадкой.

Ошибка, должно быть, крылась в ПВ. Что-то в ней вышло из управления.

– ...подошли к тому, чтобы развитие привезенных животных вести хронологически, разделив на стадии, – как раз говорил Джейден де Хаан. Джейден – кибернетик и работает с Элинор Бендер на проекте с красивым рабочим названием Buddy Bug. – Наша наука находится в настоящее время в четвертой стадии, а в ПВ-453 – в седьмой. Соответственно, они продвинулись дальше, что касается как ноу-хау в целом, так и относительно железа, то есть устройств секвенирования, инкубаторов и так далее. Хотя A.R.E.S. и работает исправно, адаптируя все это для нас, но мы должны ясно понимать, что технологии ПВ нельзя доваривать, как блюда карри. Нас отделяют от этого лет тридцать развития.

– Это известно, – сказал Хьюго.

– Но все равно иногда следует подчеркнуть, – вставила Элинор. – Знать волшебный фокус еще не значит владеть им.

Эльмар сосредоточился. «Сконцентрируйся, – напомнил он себе. – Это слишком важно».

– Да, конечно, – дружелюбно сказал Хьюго.

Джейден кивнул в сторону Хьюго:

– Я хотел лишь прояснить, почему в последних разработках бывают ошибки. Еще раз прошу заметить: вопрос возможностей применения начинается с того, как полеты сказываются на животных. Это оказывает решающее воздействие на управляемость, то есть на программы, которые мы пишем. Воздух в принципе есть сильно разреженная вода. Чем меньше насекомое, тем более вязкой ему кажется среда. Определенные маневры, таким образом, нельзя проводить с крохотными. Если во время пробежки вы угодите в стаю мошкары миллиметрового размера, которую потом надо выкашливать и выгребать из волос, вы сможете наблюдать, что эти существа скорее дрейфуют, чем летят. Они нечто вроде планктона в воздухе. Обособить их снаружи невозможно, управление можно вести только через модифицированную наследственность. Для маневренности и быстроты полета необходимо, чтобы все они были заметно больше. Крупные насекомые ощущают воздух как менее вязкий. В воде они были бы дельфинами, акулами или барракудами. Их крылья созданы прозрачными и аэродинамическими, задняя пара крыльев то служит стабилизатором, то отвечает за движущую силу, как подвесной мотор у лодки. Затем, есть еще такие, у которых передняя пара образует затвердевшую парусную поверхность, как у майских жуков, но абсолютный разрыв – это обе пары крыльев, предназначенные для полета. Они чемпионы.

Собрание проходило в конференц-зале главного корпуса «Нордвиска», предназначенного для важных собраний. Раз в неделю здесь собиралось начальство и руководители подразделений, чтобы быть в курсе актуального состояния больших проектов или представить что-то новое. Джейден через свой планшет управлял экраном на стене. Во весь экран появилась стрекоза. Огромная, в трех проекциях, она начала вращаться.

– Королевский класс, – сказал Джейден. – Стрекозы в совершенстве владеют всеми формами полета. Парить, планировать, молниеносно менять направление, лететь задом наперед. Они могут достигать скорости пятьдесят километров в час, располагают высокоэффективной системой управления и неподвижно застывают в воздухе даже при сильном ветре. Их стабильное положение объясняется соотношением экстремально большой площади крыльев и минимального веса этих крыльев. Человеческие конструкторы бьются над этим, но до сих пор не смогли создать нечто подобное. Обе пары крыльев могут двигаться независимо одна от другой. То, что вы здесь видите, экземпляр рода «пантала». Стрекоза-странница. Ее можно нагрузить весом, в два с половиной раза превышающим ее собственный, и она без усилий взлетит и будет маневрировать. Идеальный носитель миниатюрной камеры, микрофона, измерителя излучения, чипа связи и, разумеется, батарей.

На стрекозе появились разные устройства и дополнения.

– Она уже три года как в наших программах, – дополнила Элинор. – Полиция и войска используют ее для разведки.

– А разве Пентагон не трудится над собственными разработками? – спросил Эльмар.

– Хороший вопрос. – Хьюго потер подбородок. – Они еще со Второй мировой войны изучают телеуправляемых насекомых.

– Это DARPA, – сказала Элинор. – Они создали ее в 2008 году. Имплантируют чипы моли в состоянии личинки. Управляют тараканами и внедряют камеры в шмелей. Джейден?

– Но они нам не конкуренты.

– Полегче с выводами, – сказал Хьюго. – Они изобрели GPS и технологию шапки-невидимки.

– И прототип интернета, – сказала Элинор. – Но неважно, мы все равно лучше, чем DARPA. Они слишком много времени тратят на дроны-роботы. Настоящие насекомые побивают любые конструкции, а в контроле стаи мы их опережаем на мили. Скоро мы сможем предложить коллективы для наблюдения за дорожным движением, в качестве GPS и летающего интернет-провайдера в отдаленных местностях.

– Хорошо. Очень хорошо.

– Вот это здесь тоже хорошо. – Джейден добавил к стрекозе причудливое ползучее насекомое, спина которого была усеяна солнечными элементами и сенсорикой. – Наш розовый жук из Уганды. Бегун, спринтер. Любимец нашей службы катастроф. Мы управляем поведением их полета и бега, они забираются в самые узкие щели и поставляют нам превосходные картинки. В прошлогодних землетрясениях в Италии и в Индонезии удалось спасти людей из-под завалов, когда их обнаружили жуки. По этой части мы какое-то время были менее успешны, но теперь можем заявить о прорыве. – С видимым удовольствием он спроецировал на экран саранчу, перестроенную в киборга. – У нее легендарное обоняние, поэтому мы подумали: зачем жертвовать собаками или даже людьми в поиске мин, взрывчатки или бомб, если мы можем управлять мозговой активностью этих существ и передать им эту работу. Управление осуществляется через слой наношелка на крылышках, этот материал одновременно действует как коллектор летучих органических соединений. Саранча – прямо-таки безумие. У нее сотни тысяч специализированных сенсоров запаха, этих насекомых можно натаскивать на поиск наркотиков, как собак.

– Тем не менее есть одна проблема, – признала Элинор. – Внешние носители энергии истощаются. Мы можем пронизать эти существа насквозь имплантированными транспондерами и управлять ими, но, как только батарея вся вышла, конец смены. Поэтому мы, исходя из теперешнего состояния техники и с привлечением ПВ-технологий, разработали вот это.

На спине стрекозы помещался поблескивающий колпак. Его корпус был прозрачный, внутри переплеталось множество щупалец, волосяных проводков.

– Элемент биогорючего. Батарея питается от обмена веществ насекомого. Сахар крови и кинетическая энергия. Пока насекомое ест и летает, батарея постоянно подзаряжается. Тем самым проблема энергии была бы решена, но это устройство охватывает еще кое-что.

Часть колпачка начала светиться.

– Как видите, мы в состоянии сохранять данные на магнитах, каждый из которых состоит из одного-единственного атома. Емкость запоминающего устройства на один атом составляет один бит. Это значит, жесткий диск, на котором можно разместить все когда-либо написанные книги или оцифрованную музыку, будет размером не больше кредитной карточки. Если бы можно было использовать квантовые эффекты, все поместилось бы и на кончике иглы. ПВ-453, по крайней мере, удается разместить все данные в объеме рисового зернышка – той части, которая сейчас светится.

Симулированная стая стрекоз проделала маневр, увеличивая и уменьшая свою площадь в пространстве, мгновенно меняя формацию, образуя линии, шары, наконечники копья и веер. Появился символ центрального компьютера.

– Здесь наш ИИ, посредством которого мы управляем коллективом. Новые управляющие устройства поместятся в любой рюкзак, переданные импульсы идут туда и сюда внутри стаи и между стаей и компьютером. Что именно при этом происходит? В принципе, ничего, кроме уже известного из обучающих процессов с обратной связью. Все живые существа связаны между собой и с ИИ. Всякая информация, которую получает отдельное существо, в режиме реального времени передается другим существам и откладывается в их индивидуальном запоминающем устройстве. ИИ оценивает непрерывный поток информации, производит из единичных данных комплексную картину состояния и переводит познания, полученные из этого, в указания. То есть это самообучающаяся система, состояние опыта которой стремительно растет. И управляющий ИИ опять же перемещает его в облако.

– Это значит, каждый коллектив может оперировать со знанием всех коллективов, – Эльмар задумался над этим. – Но ведь это еще не все, что вы хотели нам показать?

Элинор шагнула к Джейдену.

– Не надо себя обманывать, технология наталкивается на свою нижнюю границу. И пока это так, мы находимся, и в этом Хьюго совершенно прав, в соревновании с DARPA и другими. Мы не можем безгранично уменьшать запоминающее устройство, которое носит на себе живое существо. Атом остается атомом, и для использования квантовых эффектов жизненный мир насекомого слишком нестабилен, кроме того, само существо не обучается ничему. Как только запоминающее устройство отделяется или выходит из строя, стрекоза снова всего лишь простая стрекоза. Имплантировать составные части еще на стадии личинки – это тоже не решение. Не все живые существа переносят перестроение, и, даже если это сработает, мы получим, может быть, одно-единственное умное насекомое, потомство которого опять же будет обыкновенными стрекозами. И тут ПВ-453 действительно показывает нам совершенно новый путь.

Насекомых сменили картинки из наномира: макромолекулы, секвенции гена, крошечные машины.

– Что представляет собой живая клетка? Компьютер, в который природа вписала программу. Эта программа наделяет клетки способностью примыкать к мозгу, рукам, ногам, глазам, легким, сердцу, почкам и так далее. С генной инженерией EditNature нам удастся формировать этот процесс. Так, в «Нордвиске» мы создали такие растения, которые самостоятельно могут бороться с паразитами и приспосабливаться к изменению климата; микроорганизмы, производящие органические горючие вещества и разлагающие вредные вещества. Мы научили бактерии защищаться от вирусов, уничтожать наследственные болезни. Мы теперь оперируем не только в категориях величин геномических букв, но и на атомарном уровне. Это значит, мы можем такие технологические элементы, как накопители данных, транспондеры, камеры и микрофоны, раскладывать до мельчайших величин и снова выстраивать их так, чтобы они стали частью генетической информации. Искусственная ДНК. Мы конструируем живые клетки таким же образом, как мы программируем компьютер, с невероятно точными результатами!

На экране снова возникла большая стрекоза. Грациозно посверкивающая, без видимых имплантов.

– Технология ПВ-453, стадия пять. Ею можно управлять, ее организм располагает шестнадцатью гигабайтами рабочей памяти и через все органы чувств связан с ИИ: через слух, зрение, вкус, обоняние, осязание. Но ты ничего не видишь. Все микроэлектронные составляющие стали частью ДНК. Они кодируют строение всех функций, которые мы до сих пор должны были специально пристраивать и искусственно связывать с организмом.

По залу прошел ропот.

– А потомство? Такое же управляемое? – спросила Фу Шенми, руководительница отдела виртуальной и расширенной реальности.

– Да. Над одним мы еще ломаем голову – как различить их в ПВ. При обычном обеспечении зондами каждый имплант имеет свой идентификационный номер, чтобы ИИ опознал живой организм и мог управлять им индивидуально. Как продолжится кодирование в саморепродукции, мы пока не знаем.

– И ты можешь создать такую стрекозу? – спросил Эльмар.

– Мы работаем над тем, чтобы декодировать технологию.

– Сам по себе A.R.E.S. больше не продвигает нас дальше, это не чисто вычислительная проблема. – Джейден откашлялся. – Как уже говорилось, ПВ-технологию...

– Нельзя доварить, как карри, ясно. – Хьюго подался вперед. – Вы говорили о семи стадиях.

– Верно. – Элинор сделала так, что у стрекозы отросли трахееобразные трубки. Ее спина расширилась до своеобразной платформы. – В стадии шесть эти существа морфологически изменяются. Например, вот эта может носить бо́льшие грузы. Дополнительные органы дыхания помогают ей дольше выживать в загрязненном окружении. – Что-то вроде кусочка сахара появилось на расширенной спине. – ПВ-технология. Сжатие гашения. Как только она освобождается от своего груза, начинается процесс. Несколько сотен существ за минуту погасят квартирный пожар, коллектив из миллионов справится и с большим пожаром. Возможности применения безграничны. Практически все может быть сжато: пища, одежда, лекарство, – и модифицированные существа доставят это куда угодно. Даже если они при этом погибнут, как при тушении, информация, которую они несут, не пропадет. Ее можно вызвать из облака. Не только система при этом становится все умнее, но и отдельное насекомое.

– Не поймите меня неправильно, – сказал Джейден. – Мы не создаем здесь шестиногого Эйнштейна. Мы вооружаем насекомое рабочим компьютером. Насекомое остается насекомым. При этом можно запрограммировать дополнительные чувства: радар, увеличение, инфракрасное и ультрафиолетовое видение. Коллективы в шестой стадии могут самостоятельно действовать в областях, которые находятся за пределами досягаемости ИИ. Их коллективного разума хватит, чтобы самостоятельно справиться со сложной миссией.

– А стадия семь? – спросила Фу Шенми.

– Серая зона, – сказала Элинор. – Специализированные киборги почти во всех областях жизни.

– Насекомые? – слово взял Мартин Зах, руководитель Q-VISK, «дочки» «Нордвиска», которая занималась квантовыми исследованиями. Это был невысокий темнокожий мужчина в огромных очках. – Можно мне задать совершенно глупый вопрос: а как быть с фактором отвращения?

Элинор улыбнулась. Разноцветные элегантные существа парили в воздухе. Некоторые казались стеклянными, другие несли на голове раскраску, напоминающую смайлики.

– Ты находишь их противными?

– Моя персидская кошка мне милее.

– Ах ты, господи, ненавижу персидских кошек, – скривилась Фу Шенми. – Противные надутые твари. О, а этот очень красивый!

– Жук Пикассо, – сказала Элинор. – Его очень любят в качестве домашнего животного.

– Серьезно? – ахнул Мартин. – Домашнее животное?

– Конечно. Ты будешь удивлен, как много на свете детей, у которых домашние любимцы – насекомые.

– О боже мой! Для чего?

– В качестве товарищей для игр, – сказал Джейден. – Времена меняются. Когда я был маленький, у меня была крыса.

Насекомые экзотически отражались в стеклах очков Мартина. Это выглядело так, будто он смотрел на фауну другой планеты.

– Они жалят?

– А твоя кошка царапается? – спросила Фу Шенми.

– Только тебя поцарапает.

– Конечно, они не жалятся. – Джейден помотал головой. – Большинство насекомых-киборгов, кроме того, и не увидишь. Они делаются невидимками.

– Хитрожукие, – пошутила Джо Макумба. Пышнотелая черная, у которой был отдел прогностики. То был первый раз за все собрание, что она взяла слово.

Джейден проигнорировал ее.

– Как уже было сказано, есть и теневые стороны. Пилар могла бы рассказать нам об этом больше. Она была к этому ближе всех.

– Для этого ей стоило бы лишь объявиться.

Элинор нахмурила брови и посмотрела на Эльмара:

– А про нее так ничего и не слышно?

– А что такое с Пилар? – спросила Фу Шенми.

– Исчезла. – Хьюго пожал плечами. – По телефону недоступна.

– И никаких признаков жизни?

– Может, кто-нибудь мог бы к ней заехать? – предложил Джейден.

– Один уже заезжал, – сказал Эльмар. – Ее нет дома, трубку не берет, на сообщения не отвечает. Более углубленно не будем здесь это обсуждать.

Арест Джейрона, его непонятное обвинение, что Пилар хотела похитить данные фирмы. Только Эльмар, Хьюго и еще пара человек на ферме знали об этом, и, пока дело не прояснится, так и будет оставаться.

– Это может иметь банальные причины, – сказала Фу Шенми. – Проспала.

Джо засмеялась, как будто хотела подтвердить правоту этих слов.

– Подождем, – сказала Элинор. – Итак, к теневой стороне. Насколько нам известно, седьмая стадия идет в ногу с бойкой нелегальной торговлей, что касается набора для эксперимента и единиц налога, частные лица выводят, что им вздумается, это не соответствует законным установкам. Хакеры пытаются завладеть всей стаей для преступных и террористических целей, вооружить государства биокибернетическим оружием...

– Все это прекрасно останется в ПВ, – сказал Эльмар с нажимом. – Ни на чем из этого нас здесь не поймаешь. Это ясно? Мы сотрудничаем с законными в нашей стране военными и тайными службами, но никогда технологии нападения не покинут территорию «Нордвиска».

Хьюго протер стекла своих очков:

– Мне-то это не надо объяснять.

– Извини, но это надувательство. – Брендан Мерфи, руководитель комитета по контролю за экспортом химического и биологического оружия, подотдела технологий надежности. Брендан дружил с Джейроном, но о последних событиях он не знал. – Наш вклад в обороноспособность страны с красивой регулярностью впадает в военные наступления. Уже одно то, что мы предоставили в распоряжение полиции как инструментарий просвещения, стоило жизни целому ряду людей.

– Преступники.

– Бесспорно, Хьюго. Тем не менее они мертвы.

– Это подпадает под статью обороны.

– А как обстоит дело с актуализированной позицией? Твоей и Эльмара? Как мне надоели эти журналисты, блогеры и возмущенные граждане, я бы...

– Тебе? – удивилась Джо. – А для чего тогда у нас отдел по связям с общественностью?

– А ты разве не получаешь почту?

– Только то, что направляет PR...

– А что, ты думаешь, они делают, если они у нас больше ничего не знают? Публичное предостережение Эльмара о глобальной гонке вооружений с умными военными роботами было последний раз шесть лет назад. Он тогда сидел с Обамой за обедом и держал крутую речь. Год спустя мы продали киберкоманде США наши киллерские программы...

– Стоп! Это они их так назвали, – сказал Хьюго. – А мы называем их стрелками.

– Но это не играет роли. Если мы разработали ИИ, которое прорубает социальные СМИ по указанию на плановые удары, и, как следствие, в дверь ломятся зондеркоманды видных борцов за мир и нобелиатов, только потому что они в рамках антивоенных кампаний критически высказались о НАТО, это все оборачивается прежде всего против нас. Мы должны радоваться, что они не пристрелили этих типов на месте.

– A.R.E.S. сегодня бы такое уже не пропустил.

– Кому вообще пришла в голову дурацкая идея назвать эту штуку A.R.E.S.ом?

– Мне, – сказал Эльмар. – И ты знаешь мою позицию, Брендан. Если я вижу, что кто-то бегает с агрессивной ПВ-технологией, я задам ему жару. Не меняет ничего в готовности Китая, России и других, явно сумасшедших, в Северной Корее, в случае войны отдать машинам решение о жизни и смерти. Вашингтон тогда дал понять, что опасности вражеских военных роботов будет противопоставлена разработка собственных военных роботов.

– Ты выражаешься прямо как официальное заявление Пентагона.

– Нет, я нахожу это дурацким. Но я могу это изменить? Я могу запретить генералам разрабатывать военные машины? Не могу. Но я могу написать алгоритмы, которые воспрепятствуют тому, чтобы роботы вслепую стреляли во все, что выглядит как исламист. Конечно же, A.R.E.S. сделал ошибку. И что? Я должен перечислить тебе, сколько всего должно свалиться с неба, чтобы ты сегодня мог сесть в самолет? Между тем A.R.E.S. извлекает из сетевого анализа более точные выводы, чем мог бы сделать человек. И аккаунты пацифистов больше не попадают в перекрестие нитей.

– И тем не менее. Мне нужно больше сдержанности.

– Господа, – вздохнул Хьюго, – все-таки мы установили ясные этические ориентиры. Они считались и считаются, и пожалуйста, больше не провоцируйте эту дискуссию.

– Я получаю больше всех тумаков, значит, это я провоцирую, – сказал Брендан. – Это сводится к тому, что мы поставляем биокибернетические системы в помощь военным и полиции. Генетически модифицированных насекомых. Я их построил, я их поставляю. Вот к чему это сводится.

– Поэтому мы должны это обсуждать, – кивнула Элинор. – Снова и снова.

– Никаких технологий агрессии, – подтвердил Хьюго.

– Заключение, – потребовал Брендан.

– Ты требуешь заключения? – Брендан сегодня сильно действовал Эльмару на нервы. – «Нордвиск» обязуется производить мир во всем мире и глобальную справедливость. Преодоление нашего разбойничьего наследия. Так им и скажи.

– Сам скажи им.

– Это стоит на нашем сайте.

– А где вообще Джейрон? Разве он не должен был здесь присутствовать?

– Он в Сьерре и не может выбраться. – Да так оно и было. – Окей, что у нас еще?

– Последний пункт, – сказала Джо. – ПВ-88. Если мы выдадим это в качестве прогноза, мы подвергнемся опасности действовать контрпродуктивно. Климатические скептики подстерегают на каждом углу. Президент верит только тому, что кажется ему убедительным, а убедительным ему кажется то, что ему нравится. Изменение климата ему не нравится. Уже достаточно трудно навязать ему тему потепления, а с ПВ-88 мы так ударим ему по каске, что нас будут обвинять в алармизме, и мы ничего не сможем доказать.

– Как высока вероятность того, что дело дойдет до этого?

– A.R.E.S. оценивает ее в шестьдесят семь процентов.

– Класс. – Фу Шенми скривилась. – Так мы можем уже сразу начать рыть норы и забиваться в них.

– Это ведь не так, будто все это давно уже не писалось в газетах, – сказала Джо. – Но прогнозы «Нордвиска» пользуются славой серьезных. У нас высокая степень сбываемости. И тут мы выйдем с гибелью мира. Многие люди либо начнут нервничать, либо отвернутся от нас, потому что будут думать, что мы перегнули палку. Я не знаю, как нам с этим поступить.

– Опубликовать, – сказал Эльмар, – в качестве сценария.

– В Вашингтоне его прочитают первыми, – предупредил Хьюго.

– Чтобы потом исключить его. Но ясно, есть правительство. Только это не должно звучать как прогноз. Сценарий.

Джо встала.

– Договорились?

– Договорились, – сказал Хьюго.

Муншот-заседание затянулось на всю первую половину дня. Первый этап они завершали в самой большой аудитории обедом и развлечениями, на которые был традиционно приглашен весь двухтысячный штат «Нордвиска». Все – от стажера до руководителя предприятия – могли совершить свой личный «полет на Луну» – пять минут свободного падения, озаренного безраздельным вниманием Эльмара, Хьюго и других руководителей. Старые зайцы пытались преодолеть силу тяготения формального успеха и разрывались от постулатов, установленных ими самими, поскольку разрывность есть все, жертвоприношение системы на алтарь полного обновления. Молодые программисты с благоговением к отцам-основателям выходили на сцену с перспективой на уорхолловские пять минут и пожизненную славу. Их акцент, если они были из Азии, Африки или Евросоюза, создавал шарм, связующий народы, робкие взгляды и тихие голоса позволяли ожидать гениальное, тогда как другие, с самым большим акцентом своей деревенской родины, источали мелкие камешки мудрости. Считалось хорошим тоном видеть Землю в крайней нужде и от трех до пяти раз обронить слово «человечество». Они с воодушевлением пополняли мозаику спасения мира, каждый новый ход, каждый новый алгоритм привносил блестящий акцент, и Эльмар поймал себя на том, что все больше сомневается в своей интуиции. К чему они все клонят? Это он строит башню познания. А они роют ямы, чтобы погубить в них модель предприятия. Почти все звучало хорошо, и это должно было насторожить человека, но, может быть, он просто уже постарел для того, чтобы опознать пятый элемент, неведомую стихию, которую тебе поднесли уже под нос. Его воодушевление технологией не знало границ, но разве ему когда-нибудь приходила в голову мысль, что прогресс может оказаться... утомительным? Это же видение, серфинговая доска, мотоцикл. Неужели это действительно у него давно позади?

Столько храбрых борцов за лучший мир. Были представлены контактные линзы, которые распознают, где начинаются помутнение и отслоение сетчатки. Сканер мозга для полицейских допросов, который искрением ареала разоблачает ложь. Аппарат расшифровки дошумерской клинописи, что пока не удавалось ни одному криптографу. ИИ для брокеров, который самостоятельно действует на финансовом рынке. Представлялись предложения по устранению глобальной банковской системы, поскольку A.R.E.S. умел приспособить финансовые продукты к индивидуальным потребностям, чего не могли сделать неповоротливые институции денег. Программа, опознающая из фрагментов информации их источник, как можно прогнать в обратную сторону фильм о падающем на пол стакане. Другая выделяет из блогов и чатов данные о побочных воздействиях медикаментов, упущенных производителем. Умный инструмент, отыскивающий в сети видео радикальных исламистов в момент их просмотра, генерирует из данных зрителя его профайл и вклинивается с персональным предупредительным сообщением. Алгоритм, заключающий из поискового поведения юзера о его болезни Альцгеймера, когда он сам еще не знает об этом, – и надо ли ему об этом сказать? Этически трудное решение. Нано голограммы для мобильников, сенсация рынка! Умное дорожное покрытие. Красивый значок для посетителя Диснейленда, предоставляющий доступ ко всем аттракционам и отмечающий маршрут движения носителя. ИИ, разгадавший загадку неразрушимости червя, который при повреждениях и ампутациях полностью регенерирует, – и снова то, на чем потерпели неудачу целые поколения экспертов: умеючи можно отращивать и человеческие утраченные части. ИИ для симулирования пригодных для жизни миров в космосе. ИИ для разумной энергосети. И такой, что интерпретирует язык животных. ИИ для того и для этого. Столько, сколько можно было сделать.

После этого собрание сократилось до небольшой группы тех, кто разбирался в ПВ и знал о тайне фермы. Таких не набралось и сотни, а в верхушке была ровно дюжина.

Помещение с мостиком знали лишь немногие. Ворота для перехода.

Выходя из конференц-зала, Эльмар отвел Хьюго в сторонку.

– Наверное, нам надо поставить Элинор в известность, как ты думаешь? Она ведь лучшая подруга Пилар.

Хьюго посмотрел на него:

– Давай подождем.

– А ты говорил с Джейроном?

– Да, сейчас, перед его уходом. Он говорит, что застукал Пилар на объекте. Нелегально.

– Пилар может приходить и уходить, когда захочет.

– Она не залогинилась. Ты должен признать, что это странно.

– Я заблокировал ее допуск. – Эльмар покачал головой. – И все-таки не понимаю. Как Джейрону пришло в голову, что она что-то украла?

– А как ей пришло в голову тайком пробраться на объект и наброситься на Джейрона, когда он с ней заговорил? Эльмар, ты знаешь, как высоко я ценю Пилар! Но она врывается, нападает на начальника службы безопасности, убегает, пропадает...

– Ее выручил этот Опоку. – Эльмар привалился к стене. – Он-то как очутился на ферме?

– Через ворота.

– Точно?

– Все зарегистрировано.

– А мы уже были хоть раз в ПВ?

– Нет, мы ее совсем не знаем. У нас есть только координаты, потому что это был прямой переход.

– Не добровольный, как видно.

– Это еще надо выяснить. Надо бы поговорить с этим человеком.

– Поговорим, – мрачно сказал Эльмар. – Уже потому, что он сам захотел поговорить с нами. Если он действительно не знает, как попал сюда, а Джейрон дал ему уйти...

– Что было единственно правильным.

– ...то уже сегодня Опоку будет у нас на поводке. Можешь быть уверен.

Он пошел в ту часть здания, где было его рабочее место. Ни он, ни Хьюго не позволяли себе отдельный кабинет. По мнению Эльмара, кабинет начальника – пустое расточительство полезной площади, элитарное и таинственное, а для секретных обсуждений есть переговорные комнаты или места, где можно проветриться на свежем воздухе на территории кампуса «Нордвиска» или в лесистых прибрежных горах. Строго говоря, у него и секретарши не было. Кэти Риман – просто организатор и доверенное лицо, скандинавская блондинка, источающая ледяной туман фантазии Ингмара Бергмана. Она ограждала его от всего и всякого, кто мог помешать его работе, и многие вопросы она решала автономно. Ему нравилась ее непринужденная, не выставленная напоказ женственность, ее мстительность пока что излечила его от всех попыток ее уложить, кроме того, он видел себя в моногамной фазе, даже если Лиза Мартини заметно действовала ему на нервы. Их отношения достигли точки растерянности, из которой часто появляются дети. Высокое священство Силиконовой долины: Ларри Пейдж, Сергей Брин, Марк Цукерберг, Эрик Шмитт, Сатья Наделла, Билл Гейтс, Рэй Курцвейл – у всех у них были дети. Он что-то пропустил? Даже Илон Маск имел детей – пятерых! Родить с Лизой детей могло бы прийти в голову Тиму Бертону, но ведь они теперь пара. В четвертый раз, кстати, после трех расставаний. Бильдервиц писал в «Лос-Анджелес-Тайм»: «О, Эльмар снова с Лизой вместе? С чего бы это?» – «Илон в городе. Были все супермодели».

Он заглянул к Кэти. Нет на месте. Написал ей записку, что помшерифа Лютера Опоку из округа Сьерра соединять с ним без промедления, и отправился в столовую, где его ждала Элинор.

– Все в порядке? – спросила она, пристально глядя на него.

– А что может быть не в порядке, черт возьми?

– Именно это я и имею в виду. Ты выглядишь раздраженным, Чарли Браун.

– Я плохо спал, Люси^[8].

– А что же такого было вчера вечером? Ты отсутствовал?

В простых вопросах крылось так много из сериала «Морская полиция: Гавайи», что он прислушался. Не могла ли Элинор знать о случившемся на ферме?

– Я был дома.

Она задумчиво унесла свой поднос с грязной посудой.

* * *

Явно все не так, как было задумано, и даже еще хуже.

Он мчался сквозь выцветший мир полудня, как и двадцать часов тому назад, подпрыгивая на тех же выбоинах, пропахивая те же лужи, проносясь по своему прошлому как персонаж фильма, которому забыли сообщить, что драматургия изменилась, – и как будто этого было недостаточно, уже как раз складывался куда более грозный сценарий: что это не было для него вторым шансом. Ничего, в чем можно было бы почувствовать себя как дома. Неведомая страна требовала оставить позади конструкцию старого себя. Но что, если обнаружишь, что ты уже давно там, уже населил его собой, взял во владение?

Идентичная связка ключей... Это тяжело давило на грудь Лютера, бросало совершенно новый свет на события. Уместны сомнения, состоялся ли сброс в исходную позицию и что это его альтернативное прошлое. Скорее, кажется, что этот мир – и разве он не боялся этого подспудно? – предпочел бы обойтись без него, потому что уже давно укомплектован.

«Аномалия здесь – я. Вторженец. Паразит».

Во время часов, проведенных в отделении, где он делал вид, что прорабатывает задачи Карла, он пытался найти объяснение парадоксу, что было почти так же осмысленно, как объяснить назначение запчастей космического корабля, не понимая лежащий в основе его работы принцип, однако последовательность была подавляюще простой.

Вот есть здесь Лютер Опоку. Это все, и это объясняет все остальное.

Ему, вброшенному сюда, не было дано никакого альтернативного прошлого. Скорее, он внедрился в жизнь своего альтер эго. Свет, который Рут видела в его доме в то время, когда он сидел с Родригесом в его камере, – то был он-другой. Прибыл домой из отпуска, поздно, не чувствовал никакого желания разбирать вещи, сразу в постель. Так могло бы быть, по крайней мере, но в кровать никто не ложился, ничто не указывает на это. Багаж еще и сегодня утром стоял нетронутым, куртка на кресле, в ней связка ключей, как будто что-то внезапно перебило ритуал возвращения домой.

Что произошло прошлой ночью? Где тот он-другой, если он действительно есть?

Странно, но в этот момент Лютеру прямо-таки хотелось сюда своего альтер эго. К тому же его существование, как ему стало разом понятно, что-то в себе таило. Как будто оно подводило фундамент под его историю. Если здесь есть хозяин дома с его именем, сам он должен быть хозяином дома где-то в другом месте – с привязанной к нему надеждой, что кто-нибудь найдет способ послать его назад. Назад, в мир без Джоди...

Он припарковал патрульную машину в углублении, прошел, как и в предыдущий раз, путь наверх к Мерл Грубер, увидел перед гаражом грязный, покрытой прелой листвой «шевроле» и услышал предостерегающий крик ореховки. Под его подошвами хрустела галька, трещали мелкие веточки. Акант и сирень мешались в пыльном воздухе. Когда он поднимался по шаткому крыльцу, оно приветствовало его знакомым скрипом. Без особой спешки он пошел по веранде, увидел храпящую Мерл Грубер с книжкой на животе и с очками на носу, тогда как навозная муха проделывала в полупустом стакане чая свои последние содрогания. Она плавает здесь со вчерашнего дня. Лютер давился судорогой смеха. Муха, которая не хотела умирать. Он очутился в сказочном лесу. Мерл «Белоснежка» Грубер упорно ждет своего принца. В дверях террасы его разглядывает мальчик – телефон в руках – с пустым удивлением. Лютер берет у него из рук этот предмет, говорит пару вразумляющих слов, которые бессмысленно разлетаются по сторонам, и кладет телефон подальше от ребенка.

* * *

– Лазерная вспышка. – Хью Джеффри, арендатор заправочной станции «Бассеттс Газолин», ставит перед Рут кружку кофе. – Если через дорогу побежит лиса, сможешь пересчитать ее шерстинки.

– Конечно. – Рут подливает в кофе молока. – И всех ее блох.

– Освещение регулируется плавно, не ступенчато. Ты глазам своим не поверишь.

– В карман-то к вам глубоко залезли?

– Все лучше, чем кто-то залезет к нам в кассу. Но если кто залезет, он станет кинозвездой. Посмотри-ка сюда.

Камера охватывала подходящее с востока шоссе и умещала его вместе с въездом в объектив «рыбий глаз». Несмотря на непроглядный туман прошлой ночи, система давала на удивление резкие и контрастные картинки. Издали приближался «вольво». Хью сделал снимок и увеличил водительскую кабину. Довольно отчетливо были видны двое мужчин среднего возраста, сидящие в ней.

– Не всегда получается так четко, зато номер как напечатанный. Какой промежуток времени тебя интересует?

– С половины девятого.

– Окей. Вот быстрая промотка. Вперед и назад. Стоп. Старт. Увеличение. Все очень просто. Если тебе что понадобится, я в кассовом зальчике.

– Спасибо, Хью.

Она отодвинула стул назад и наткнулась на стопку коробок с газированным напитком «Санкист». Тесная задняя комнатка служила складом и конторой, крошечный письменный стол был втиснут между устаревшей машиной для хот-догов и полкой со сладостями и напитками. Рут включила учетверенную скорость перемотки. Потом ей подумалось, что таким образом она проведет здесь больше часа – на это у нее не было ни времени, ни желания, но при более высокой скорости она могла проглядеть машину.

– Давай, девочка, – пробормотала она. – Кто не решается, тому не выиграть.

Она стартовала на половине двенадцатого. Если машина не появится, она еще успеет просмотреть весь материал. Поначалу не происходило почти ничего. Припозднившийся мотоциклист прорывался сквозь дождь, потом дорога лежала пустынной. Без четверти двенадцать в объектив попала патрульная машина. Рут остановила видео, разглядела за рулем Пита, а на пассажирском сиденье – темный силуэт Лютера.

Они везут Родригеса вниз.

– Привет, Лютер, – тихо сказала она и снова запустила видео. – Посмотрим теперь, не едет ли кто за тобой.

«Мерседес» миновал камеру в четыре минуты после полуночи. Рут проглотила остаток кофе и увеличила водительскую кабину. Какая-то тень. Кажется, такая же черная, как Лютер, но тонкая, очень тонкая.

– Хью?

Он вошел, вытирая руки тряпкой.

– А еще светлее нельзя сделать?

– Можно. Символ солнца.

Она двинула курсор в сторону символа и пару раз кликнула. Мелькание пикселей участилось, но персона в кабине так и осталась безликой.

– Ну-ну. «Пересчитать шерстинки»... – сухо сказала Рут.

– Это черная, – объявил Хью. – Чего ты хотела?

Она присмотрелась.

– И правда!

– Явно.

– Я думаю, это женщина: для мужчины слишком тонкая.

И точно! Хью был прав. Лютера навестила темнокожая женщина. Между полуночью и двадцатью пятью минутами первого она могла добраться до Пирл-стрит. Гостья с фермы...

– Мне нужна распечатка. – Она отбуксировала стул мимо коробок с напитком и встала. – Спасибо за кофе.

– У меня наверняка есть и твои фотографии, – ухмыльнулся Хью.

– Вот и хорошо. Повесь себе в шкафчик.

* * *

По дороге к Фиббсу Лютер раздумывал, не позвонить ли Рут. Но вместо этого включил радио. Будет лучше, если он даст теории двойников еще немного созреть. Чтобы развеять свою тревогу за Мерл Грубер, он поставил Кимми в известность о взаимодействии внука с техникой радиосвязи, и тут же ему стало стыдно, когда она чуть не потеряла сознание из-за его отчета. Из ее писка он расслышал, что Билли Боб Коули сознался в убийстве кота. «Вот тебе и на, – подумал он. – Кимми теперь понесет радостную весть о том, что он ясновидящий, как крест Иисусов перед собой, и воздвигнет тебе алтарь из своей стряпни. Она вызовет в Даунивиль съемочную группу паранормальных копов. Все будет ужасно».

– ...кроме того, поступил запрос из Келпайна насчет спецпатрулирования, кто-то там бесчинствует, и в Сьерравиле пропал один мужчина...

«Дементный, моторизированный, на озере Стемпид бросил в воду свои ботинки, да знаю я все это». Однако Лютер держал язык за зубами. Ниже Сэдлбека до него донеслась народная песня с электробитом, если верить ведущему, уже третий раз занимающая первое место в актуальном альбоме. Ни эту песню, ни Лизу Мартини он никогда не слышал – или слышал? Это имя на что-то его навело. Вот! Он его читал. Совсем недавно. Каких-то пару дней тому.

Лиза Мартини – неудачливая подруга Эльмара Нордвиска. Но, значит, не такая уж и неудачливая.

Патрульная машина громыхала по желтой щебеночной равнине, мимо указателя Юреки, под деревьями вдаль. Лютер припарковался рядом с «доджем» Фиббса, последовал за иссякающим ручейком запруженной реки и вышел на плантацию каннабиса. Почти половина третьего, то же время, что и в момент его вчерашнего прибытия сюда. Фиббс освободился от разговора с федеральными агентами и шагнул ему навстречу.

– Привет, Лютер. Извини, что я тебя вытащил сюда...

– Ничего. – Он отодвинул его в сторонку. – Агент Форрестер, верно? Спасибо, что вы приехали.

Старший снимает зеркальные очки. Они пожимают друг другу руки. Коллегу Форрестера представили как агента Брауна. Браун сегодня снова выглядит глупцом, но дружелюбие Форрестеру идет.

– Спасибо, что позволил нам пошпионить. Карл Мара сказал, что нам не помешает задержаться.

– Абсолютно.

– М-да. – Форрестер оглянулся. – Опять все та же неприятность.

– Кругом отравленная наживка, – сказал Лютер и добавил, бросив взгляд на Брауна: – Так что осторожнее.

Браун тоскливо усмехнулся и придержал свой комментарий при себе.

– А скажите, Опоку, – Форрестер внимательно изучил именной шильдик Лютера, – вы сами никогда не бывали в нашем объединении?

– Я возглавлял отдел наркотиков в Сакраменто.

– А! Я же знал. Вы часто имели дело с нами.

– Часто – не то слово.

– И что же принесло вас в Даунивиль?

– Моя мать живет в Лойолтоне. Я хотел быть ближе к ней, кроме того, мой брак был поставлен на кон из-за всей этой наркоты. – Он пожал плечами. – И все равно разошлись.

– Мой брак тоже, – буркнул Браун. – Но из этого не выберешься.

– Да. – Лютер окинул взглядом весь мусор, оставленный нелегалами. – Не выйти. Можно я уведу у вас ненадолго Фиббса?

Форрестер улыбнулся:

– Вот ваш Фиббс.

* * *

– Окей, – сказал детектив, когда они отошли на расстояние слышимости. – «Нордвиск». Я эту сеть доил, немножко позванивал им. – Он сунул Лютеру ручку и бумажку. – Вот номер некой Кэти Риман, личной цепной собаки Эльмара Нордвиска и Хьюго ван Дэйка. Это боссы. Программисты. Фрики. Компания «Нордвиск Инк.». Занимается разработкой программ, робототехникой и биотехнологией. Наряду с «Гуглом» они Кинг-Конг в обезьяньем цирке Big Data, Smart Data, интернета и красивого ослепительного завтрашнего мира. Некоторые говорят, что они даже опережают «Гугл».

– Тогда почему они не так известны?

– Потому что они не занимаются социальными платформами. А исключительно научными проектами, в том числе программами с открытым исходным кодом. Их любимое дитя – суперкомпьютер по имени A.R.E.S., при помощи которого можно даже разузнать, на чьей совести Диана в тоннеле. Элинор Бендер там у них генетик и акционер. Горячая штучка. Может программировать живые клетки как роботов и так умело ковыряется в их ДНК, что может отрастить тебе по желанию второй пенис. Пилар Гузман возникла как руководительница проекта ИИ и виртуальной реальности, но ты нигде не узнаешь, что именно она возглавляет, а выглядит так, что хочется надкусить. Джейрон Родригес из бывших элитных войск и физик, награжден орденом «Пурпурное сердце» – и что там еще они вешают на грудь, если ты подставляешь свою задницу под пули за Бога и Отечество. Начальник службы безопасности. Есть какие-то темные дела, над которыми он работал в специальном отделе Пентагона, разработка оружия, но еще интереснее, где он сейчас работает.

– Наверху, в Вэлли. Я его там вчера арестовал.

Лицо Фиббса вытянулось от разочарования:

– Ну вот, а ведь я должен был выпрыгнуть из торта с этой информацией.

– Обойдешься. Как дела с птицами из УБН?

– Они в порядке. Браун насмотрелся фильмов, где появляются люди из ФБР и говорят: «Мы берем это на себя». Форрестер уже старый заяц, скоро на пенсию.

– Все это разрастается в картельное дело, верно?

Фиббс кивнул:

– Картель «тамплиеров». Ну что, мне вести дальше расследование дела «Нордвиска»?

– Да. И выведай, занимаются ли они путешествиями во времени.

– Путешествия во времени! – Фиббс поднял брови. – Ну фиг тебе! А такое бывает? Я всегда думал, что это только в сериале Star Trek.

– Я тоже так раньше думал.

– А было бы круто. Эй, я бы отправился в Монтре, в 1967 год, Summer of Love. Джимми Хендрикс, Дженис Джоплин, «Баттерфилд блюз-бэнд», группа «Джефферсон Эрплейн», Grateful Dead... – Фиббс принялся терзать воображаемую гитару. – А ты бы что выбрал? Куда бы ты хотел переместиться?

Лютер смотрел, как Браун и Форрестер собирают мусор.

– Домой, – пробормотал он.

* * *

То, что его дежавю продержится до второй половины дня, было ему кстати. Вчера он удалялся на Сэдлбек и теперь тоже был не прочь получить немного покоя и высокогорного воздуха. Когда он проехал мимо указателя на Юреку, зазвонил его телефон. Не взглянув на дисплей, он ответил.

– Привет, я не помешала?

Весь его организм вошел в ступор. Туда, где только что была грудина, вонзилось раскаленное добела кайло. Он машинально съехал на обочину шоссе и заглушил мотор. Тишина. Он одиноко стоял посреди кварцево-желтой равнины с ее осыпями и ржавыми прудами под небом, охватывающим целые годы.

– Ты меня слышишь, Лютер? У тебя есть прием?

Осторожно! Ответить – это означало бы подставиться, сделать себя ранимым. Разговаривать с мертвой. Это значило бы добровольно лишиться рассудка, правда, он ведь как-никак Лютер, который съехал на обочину, и он говорит, медленно. Чтобы потерять рассудок, надо им сначала обладать, то есть использовать его. Разве ты не дошел до признания, что всему этому есть объяснение? Джоди не умерла! Если и стоит во что-то верить, то она жива, и для этого не требуется веры того рода, какую проходят на уроке Библии. Нужна вера в ясность своей мысли, то есть просто поверь, черт возьми, и скажи:

– Да.

Голос кого-то другого. Откуда-то из другого места:

– Все в порядке?

– Все в порядке, Джоди. Фиббс только что снова набил меня информацией по самую горловину. – Так, будто их общение никогда не прекращалось. – Своеобразный случай у нас тут. Выходит за пределы нашего маленького уютненького округа, и завтра утром мне надо будет ехать в Пало-Альто.

– О. Тогда у нас вообще получится с Тами?

– Думаю, да.

Думаешь, да? Что ты вообще знаешь?

– Я имею в виду, что в шесть часов она будет стоять у тебя под дверью. Ты к тому времени уже вернешься?

Он наугад сказал:

– Если не успею, у нее же есть ключ.

– Тоже верно. – Джоди сделала паузу. Лютер обнаружил, что его волнует не только ее голос, а еще и обыденность, с какой они ведут эту беседу. – Когда ты будешь в Пало-Альто?

– Мне назначено на половину двенадцатого.

– Ты самолетом?

– Не стоит того. До Сакраменто все равно придется ехать на машине, а от Сан-Франциско на такси до Пало-Альто, так что времени я на этом не сэкономлю. Просто выеду пораньше.

– Послушай, можно сделать удобнее! Приезжай в Сакраменто еще сегодня вечером, я нам что-нибудь приготовлю на ужин.

Кайло у него в груди раскалилось еще жарче.

Ничего не испорти теперь!

Его трясло. Слезы скопились в глазах, но он не дал своим чувствам волю, иначе он сделался бы дураком. Это чувства кого-то другого, из другой жизни; здесь не было никакой основы для их существования. Он посмотрел вдаль на равнину. Все светилось в чистом сейчас. Мир не оглядывался назад. Если чему-то и следует научиться у гремучих змей вокруг, так это выползать из старой кожи. Безвозвратно, потому что в ней больше нет проку. Оставляешь ее позади и больше не оглядываешься на нее.

– Хорошая мысль, – сказал он. – Надо будет засечь, когда я отсюда выеду.

– Но только чтобы не было стресса для тебя.

– Нет, я был бы рад. Правда.

– Тогда до встречи.

Когда она отключилась, он почувствовал себя разбитым, как после боксерского матча. Правда, после такого, в котором он выиграл. Снова завел мотор.

По встречной полосе подъезжала машина. Она появилась неожиданно между деревьями, где лес редкий и дорога с рудника Юреки вливается в равнину с геометрической точностью. В отличие от большинства второстепенных горных дорог, этот участок заасфальтирован, а не засыпан щебенкой, кроме того, машина почти не производила шума. Она беззвучно катилась, словно ехала по инерции под горку. На лобовом стекле поблескивало полуденное солнце, разлагаясь на радугу в матово-черной краске. За зеркальными стеклами ничего не было видно.

Лютер, не трогаясь с места, смотрел на подъезжавшую машину. Знакомая модель. Слишком даже знакомая. Она объединяла в себе агрессивность и элегантность, как это умеет только «мерседес».

Марка G65 AMG.

Он распахнул дверцу и вышел. «Мерседес» остановился в нескольких метрах от радиатора патрульной машины. На такой короткой дистанции урчание мотора все-таки стало слышно. Оно походило на урчание очень большой кошки. Из машины выпрыгнула женщина, темная, как красное дерево, стройность на грани анорексии, черты лица эфиопской царицы, ироничная улыбка на губах. Как и вчера, она была одета в униформу охраны «Нордвиска», и в карих глазах над скулами превосходной симметрии стояло такое же манящее обещание.

– Рада вас снова видеть, помшерифа Опоку. – Ее голос, низкий и мягкий, хорошо вписывался в урчание мотора. – Ведь мы уже виделись, не так ли?

– Вы что, меня ищете?

– Нет. Я же вас нашла. Ведь верно? Вы узнаете меня?

Женщина, с которой он рад был бы поговорить.

И вдруг ему стало ясно, что она – так же как и он – принадлежит к старой действительности. Он не единственный, кто попал сюда оттуда! Какое бы обстоятельство ни благодарить за ее присутствие здесь, она может подтвердить верность каждого его слова. Она – его связь!

– Кто вы? – спросил он. – Что вы здесь делаете?

Ее улыбка стала шире.

– Это по работе.

– И чего вы хотите от меня?

– Ясности.

Тут стало смешно ему.

– Это вы хотите ясности?

Снова зазвонил его телефон. Рут, как он увидел по дисплею. По частному делу, иначе она связалась бы с ним по рации. В настоящее время она единственная, кому он доверяет. Все, что Рут ему сообщит, важно.

– Слушай, ты непременно должен знать одну вещь! – Судя по звукам, она говорила из едущей машины. – Вчера ночью тебя навещали. Черная. Она была в твоем доме. Понятия не имею, что ее туда привело, но я уверена, что это не предвещает ничего хорошего. Женщина ездит на «мерседесе», такая модель, про которую ты мне рассказывал. Может, она приезжала прямо из Вэлли. С фермы.

– Ты сейчас где?

– Скоро буду в Даунивиле. А ты уже был у Фиббса?

Молниеносно сплелись размышления и выводы. Он видит стоящую перед ним женщину цвета красного дерева, ее поблескивающую, словно полированное дерево, кожу и гибкую элегантность, видит горячечную энергию за фасадом безразличия, ее жестокость, голод позади ее улыбки. Эта женщина здесь не для того, чтобы решить его проблемы. Она явилась, чтобы добавить их ему.

– Это прекрасно, радость моя, – сказал он в трубку. – Передай маме привет. Скажи ей, что я хочу ее увидеть как можно скорее. Она же знает, где меня найти.

Несколько секунд он слышит только внутренние шумы в салоне ее машины.

– Я тебя запеленговала. Сейчас буду.

Славная Рут. Чудесная Рут. Она поняла, что он понял. Может быть, он ошибается, они оба ошибаются, но либо он не переживет следующие несколько минут, либо женщина цвета красного дерева выдаст ему то, что он так горячо надеется узнать. Почему все это происходит. Но для этого он должен ее пересилить. Использовать неуверенность, которую она испытывает по отношению к его идентичности, иначе по какой еще причине она стала бы задавать ему такие странные вопросы.

Почему? Очень просто. Она не знает, кто ты из двоих тебя!

– А с чего вы взяли, что мы с вами уже виделись?

Она склонила голову набок и стала походить на любопытную инопланетянку.

– А мы не виделись?

– Нам есть о чем поговорить?

– Да говорить особо не о чем. Я только хотела знать.

– Что знать?

– Не обозналась ли...

Он выхватил пистолет быстро, как только мог, и направил его на стоящую перед ним – кругом, лечь, руки на спину, – но не успел даже начать эту затверженную формулу. Синхронно с его выброшенной вперед рукой женщина красного дерева оторвалась от земли. Ее левая нога очутилась на уровне его оружия и выбила его из руки. Ее тело еще разворачивалось в воздухе, а правая нога уже достала его на уровне груди и толчком отшвырнула на радиатор патрульной машины. Приземляясь, она выхватила свое скрытое оружие и направила дулом ему в лоб. Лютер оттолкнулся и всей тяжестью ринулся на нее. Она упала навытяжку в пыль, ее пистолет отлетел, но бороться с ней было все равно что с питоном. Она быстро ударила его дважды ребром ладони в шею. У Лютера потемнело в глазах. Он махал кулаками, но его попытка достать ее, решив проблему одним ударом, кончилась ничем. Голова, руки, ноги его противницы метались быстрее, чем он мог к ним примериться. Он прижал ее к земле, не в силах ее скрутить. Она извивалась под ним, как сплошной гибкий мускул, и сумела ткнуть его локтем в почку. Его накрыло волной боли. Он застонал, увидел, как женщина тянется к пистолету, схватил за ногу, ощутил ее ботинок на лице и вкус крови. Его-то пистолет где? Те секунды, что он озирался в поиске, обошлись ему дорого. Опершись на одну руку, она пнула его с обеих сторон в виски – и вот уже голенями сжимает ему шею, передавливая артерии.

Сознание его мерцает, окутывает его как облако, кокон, электрическое поле. В астральной перспективе он видит себя и женщину красного дерева как причудливое переплетение в ритуальном спаривании; гигантскую самку богомола, которая после совершенного акта любви откусит партнеру голову; спаявшихся стрекоз. Самые причудливые картины наводняют его подкорку. Как будто кто-то к нему обращается, до его слуха доносится через пропасть десятилетий голос. Дарлин, которая благодарит Создателя – за что уж там. Раздуваются цветные круги, становятся темными, манящими глазами. Теперь он узнает в них обещание. Почти блаженное смирение охватывает его, тяжелые бархатные шторы раздвигаются, тенистые уходящие в глубину недра приглашают, освобождая его от всех тягот существования. Сдавайся, говорят глаза. Ты будешь вознагражден за столькие несчастливые годы, иди дорогой забвения, к чему бороться? Ничего эта борьба не дала, и никогда ты не получишь то, о чем тосковал. Сдавайся. Беспрестанный, вечный мир. В Лойолтоне стоит пустое кафе, поехали в Лойолтон. Тами весит два кило четыреста. Не маловато ли? Меня здесь не будет. Ты хочешь распаковать чемодан? Меня здесь не будет! Джоди на краешке моей кровати, в моих сновидениях. По ту сторону. Все может быть так просто. Тами. Но Тами реальная. Ничего потустороннего. Надувательство. Обман, нет никакого мира. Еще несколько секунд. Обещание – это смерть. Обман! Обман! Постоянный сигнал тревоги, аварийный резерв ясного сознания. Выпутывайся, пока нехватка кислорода у тебя в мозгу не оказала непоправимое действие, не уплывай сейчас! Метр девяносто, должно же что-то оставаться, способное к мобилизации, схвати ее лодыжки, стисни их пальцами, сожми, сожми...

Она сопротивляется. У нее мифические силы, она гидра. Но мускулы Лютера напрягаются, напоенные волей и адреналином, он разводит ее ноги в стороны, одним рывком оказывается вне ее досягаемости. Ее ступни касаются земли. Всего какая-то доля секунды касания земли – этого достаточно, чтобы по ее телу прокатился мощный импульс. Она, как пружина, вскочила в стойку на руках, кувырок, с грациозной легкостью гимнастки. Еще пока он, с пляшущими пятнами света в глазах, озирается в поисках своего оружия, она уже подхватила свое с земли, так спокойно и мимоходом, как будто у нее в распоряжении было все время вселенной. Но нет ни одного способа снова напасть прямо. Одним прыжком он оказывается за своей патрульной машиной, слышит поступь ее подошв по щебенке, когда она бежит, потом вдруг тишина – внезапная, абсурдная, как будто некая высшая инстанция выдернула ее из происходящего.

Лютер ждет. Вслушивается в стук своего сердца, в шорох кустов на ветру. В тишину врывается хриплый, падающий крик краснохвостого канюка. Клич охотника...

Удар, как будто из пушки выстрелили в гонг. Женщина красного дерева приземлилась на крышу его машины. Укрытие? Смешно! Его укрытие не стоило грязи, в которой он сидит, сверху-то он на виду. Беззащитный, как в тот день в адском пламени, когда ему уже однажды выбивали из рук оружие. Как можно было допустить такое второй раз? Но это так – там, между щебенкой и кустами, лежит его «глок», в недосягаемой близи. Не успеет он и коснуться пистолета, как она его уже вырубит. Нет времени даже на то, чтобы юркнуть в машину, где между сиденьями закреплен автомат, дулом вверх...

Неправда. Ты не беззащитен. У тебя же нож Боуи.

Подумать и выдернуть его – это одно. Когда она появляется над ним, его согнутая рука тут же вырывается вперед. Клинок отделяется от пальцев и со звоном летит к ней, а он тем временем рвет на себя дверцу машины, бросается внутрь. Хватает автомат и выдергивает его из держателя, снимает с предохранителя и стреляет в крышу. Тут же второй выстрел. И еще один. У него нет иллюзий на тот счет, что нож попал в нее, у нее для этого слишком много быстроты и самообладания, но вот выстрелы могут ей кое-что доставить. Вытянувшись поперек сиденья, стиснув оружие, он ждет реакции – услышать падение ее тела наверху или увидеть ее прыжок сверху, но не происходит ни того, ни другого.

И снова все так, будто эта женщина растворилась в воздухе.

«Может, она перемещается во времени, – думает он. – А она это может? Просто так, телепортацией? Могла она такое? Мы ведь попали сюда непонятно каким образом. Время, как оказалось, не улица с односторонним движением. Если путь ведет туда, то он ведет и оттуда, иначе для чего она здесь? Чтобы помешать мне вернуться? Но почему? Потому что это стало для меня возможно! И как раз это кому-то там доставляет большие неприятности».

Кому? Как раз тебе это, кажется, и должно доставить большие неприятности! У тебя есть боевое оружие, ограниченный боезапас и ни малейшего понятия, что творится снаружи.

«У меня есть рация».

Он, не дыша, отправил круговой обзвон, изобразил свое положение, указал место.

«Десять минут! Я постараюсь», – Рут, которая и так уже давно была в пути. Двадцать минут – оценивал Джейми, выезжая из Аллегани. Все остальные: шанса своевременно прибыть нет. Своевременно? Своевременно – это сейчас!

С ружьем на изготовку он высунулся наверх, готовый в случае чего немедленно втянуть голову.

На равнине не было ни движения. Желтая, серая, зеленая, она простиралась во все стороны, пронизанная светом до последней кроличьей норы. Солнце находилось слишком высоко, чтобы отбросить мало-мальски значимую тень; одиночные сосны стояли, словно зачарованные зрители, разбросанные среди луж, кустов и осыпей. Эта новая тишина готовила ему еще больший неуют, чем прежняя, она просто звенела. Надо было посмотреть, как отсюда выбираться. Пассажирская дверца все еще стояла открытой. Чтобы закрыть ее, нужно вытянуть руку – уже одно это звучало как никуда не годная идея. Сама машина надежная. Если ее закрыть, внутрь уже не попадешь. Дверцы заперты на цифровой замок, бронированное стекло выдерживает легкие пули. Однако, чтобы завести мотор и управлять машиной, нужно было отложить автомат...

Что-то просвистело и зашипело. Внезапно вопрос разрешился. Машина дернулась и просела, хотя не было слышно ни одного выстрела, но он знал: она только что вспорола ему шины. Он остался неподвижно лежать, не сводя глаз с открытой дверцы – единственной стороны, откуда она могла быть для него опасной.

И он ей. Пат. Но надолго ли?

Длилась затяжная минута, за ней другая. Еще оглушенного после удушения, его мучила вдобавок головная боль, как будто кто-то водил раскаленным лезвием ножа позади его глазных яблок.

Из задней части машины проник звонкий, острый щелчок, за ним другой. И потом разверзлась геенна огненная. Пули прочесывали кузов, воздух был наполнен пением и свистом. Его врагиня, должно быть, вернулась к «мерседесу» и запаслась там более высокой пробивной силой. Чем-то очень эффективным. Пули прорывались на водительскую сторону; теперь он знал, с какой стороны она стреляет, но это мало помогало. Бронированному стеклу не выдержать. Он видел, как в клочья рвется пластик обшивки, рикошеты зигзагом метались по салону, вокруг летали обломки пластика. Выхода не было, он метнулся из пассажирской дверцы, прижимая автомат к груди, и укрылся за лопнувшей передней шиной. Ее оружие смолкло. Он вскочил и принялся беспорядочно палить в пространство, туда, где она, по его предположению, окопалась за кедром.

«Передай маме привет. Она же знает, где меня найти».

Конечно, она это поняла, не вопрос. Ей ясно, что времени мало. Оно убегает, и он должен выбить его у нее.

– Эй! – крикнул он, скорчившись за шиной. – Чего тебе надо? Почему ты хочешь меня убить?

Ответа нет.

– Ты хотела ясности? И что? Теперь тебе все ясно?

– Думаю, да. – Ее голос донесло до него, словно порыв теплого темного ветра, с тревожно близкого расстояния.

Он перепроверил боезапас, проклял себя за отсутствие запасного магазина; с другой стороны, может, он и не понадобится.

– И что тебе стало ясно?

Опять без ответа. Лютер распластался плашмя, выглянул из-под машины и увидел, как она бежит по равнине, открыл огонь ей по ногам, но не попал. В следующий момент он потерял ее из поля зрения, а затем ливень выстрелов заставил патрульную машину содрогаться и греметь. Запах вытекающего бензина ударил ему в нос. Он направил дуло автомата в ту сторону, откуда несся последний град огня.

– Еще раз: что тебе стало ясно?

Вплотную позади себя он услышал:

– Что ты слишком много болтаешь.

Горячий металл дула уткнулся ему в затылок. Значит, все. Никакой реакции не хватило бы, чтобы помешать ей нажать на курок.

– Бросай. Да подальше, подальше.

Он отшвырнул свой автомат. Тот угодил на мягкое ложе из придорожных кустов и диких цветов, где и остался лежать, лишенный своей функции, как артефакт человеческого самоугасания.

– Теперь повернись.

Лютер повернул голову и посмотрел на нее. Ее гармоничные черты отражали довольство сфинкса перед тем, как он разорвет свою жертву на куски. Над высокими скулами ее глаза сияли так интенсивно, как будто испускали некую форму излучения. Солнце заставило красное дерево ее кожи пылать, «беретта» срослась с ее рукой.

– Так скажи все-таки. Не виделись ли мы с тобой вчера вечером на ферме? Это был ты или нет?

Он засмеялся:

– Что, боишься пристрелить не того, да?

– Я просто хочу знать.

– И что потом?

Потом? Никакого «потом». Принесло ветром запах тления, аромат листьев, подгнивших в лужах, оставленных ночным дождем. Как вдруг обострились его чувства. Он мог чувствовать цветочную пыльцу на задних лапках ползущего шмеля, соль и феромоны собственного свежего пота.

Она улыбнулась:

– А ведь то был ты.

И продолжала улыбаться, когда рубашка на ее груди лопнула. Внезапно там появилось отверстие размером с монету в полдоллара. Ударом пули ее отбросило назад, «беретта» выскользнула из ее руки. Ища опоры, она упала на капот патрульной машины. Лютер вскочил на ноги, обыскивая взглядом местность. Увидел Рут, она стояла метрах в трехстах, чуть выше перекрестка дороги на рудник Юреки, и уже снова прицелилась из автомата. В несколько шагов он очутился у своего «глока», увидел убийцу: она ползла на четвереньках по щебенке, потом поднялась и побежала к «мерседесу». Неубиваемая, а разве могло быть иначе. Не успел он приготовить «глок», как она скрылась в машине. Щебень брызнул веером ему навстречу и посыпался на землю позади него – она развернула «мерседес» на месте и умчалась по дороге.

* * *

Рут видела, как та подъезжает. Она свою машину оставила за поворотом, проехав последний отрезок пути с выключенным мотором и сыграв на эффекте неожиданности. С желанным успехом. Рослая черная оставила Лютера в покое и пустилась в бегство. Рут видела в оптический прицел, что попала, но, судя по всему, на женщине был пуленепробиваемый жилет.

– Да тебя так просто не возьмешь, – пробормотала она.

Большинство людей даже в защитной броне падают и остаются лежать. Шок и удар дают о себе знать. А эта уже сидит за рулем. Рут встала на асфальте потверже, расставив ноги, и прицелилась в подъезжающий внедорожник. Целилась с твердой рукой и спокойным пульсом. Мгновенно пропали основания наносить этой женщине серьезные телесные повреждения, но, пожалуй, стоило ее арестовать. Она прицелилась в правое переднее колесо и нажала на спуск.

Никакого действия.

Выстрелила снова. «Мерседес» заболтало, он пропахал придорожную зелень, швыряя из-под колес камни и комья земли, и поехал прямиком на Рут. Чем ближе, тем меньше оставалось возможностей.

– Ну хорошо, раз ты так хочешь.

Переместила фокус на шофершу. Нацелила перекрестье на ее плечо. Выстрел. Пуля отскочила. Опустила автомат. Уже и ста метров нет. Вот и пятьдесят, а машина с каждой секундой разгоняется все быстрее. Побежала к своей машине, прыгнула за руль, бросила оружие на пассажирское место, стартовала. «Легко ты меня не возьмешь», – думала она, когда колосс проносился мимо нее, и вдруг увидела, к своему удивлению, что тот тормозит.

Что это может значить?

В облаке пыли «мерседес» попятился, снова миновал ее и остановился на расстоянии в два корпуса автомобиля перед радиатором ее патрульной машины. Над капотом, блестевшим на солнце, колебалось марево горячего воздуха, шоферша за бронированным стеклом подняла лицо к Рут.

Они смотрели друг на друга поверх рулей. «Маска», – подумала Рут. Африканская ритуальная маска, гладкая, безупречная, лишенная всякой эмпатии. Почти безучастная, глаза в ней не пылали от ярости и жажды мщения.

На повороте дороги показался Лютер.

Женщина обнажила белоснежный ряд зубов, оскал, не сулящий ничего хорошего. И потом она утопила педаль газа. Рут вскинула руки, чтобы защититься. Не снижая скорости, «мерседес» ударил в водительскую половину патрульной машины, отшвырнул Рут, как куклу, на среднюю консоль и снова подал назад. Лютер стрелял издали, но с таким же успехом он мог стрелять и холостыми. Поднявшись, Рут видела приближение следующей атаки. Образ разозленного тираннозавра Рекса так и стоял у нее перед глазами – в «Парке юрского периода» тот таранил джип Сэма Нила и Джеффа Гольдблюма, но те, по крайней мере, ехали! Она же слышала, как заглох мотор ее «форда», и снова все задрожало и загремело, когда черная продолжила свое дело разрушения. Второй удар оказался еще катастрофичнее. Металл скрежетал, лопнувшие боковые стекла посыпались на Рут. Она попыталась снова запустить мотор дрожащими пальцами. «Мерседес» въехал ей в зад и загнал ее в кювет, потом, наконец, развернулся и умчался прочь.

Лютер распахнул пассажирскую дверцу:

– Ты в порядке?

– Проклятье. – Рут ощупывала свои ребра. – Что это была за сумасшедшая? Ну и знакомые у тебя!

Он смотрел вверх по шоссе в сторону рудника Юреки, над дорогой плясали пылинки.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Она нездешняя.

* * *

Два часа спустя в «Резиденции св. Чарльза» появился Робби и вразвалочку прошел в заднюю часть.

Традиционно задняя часть салуна служила для интимных встреч, по крайней мере, создавала такую видимость: кожаные кресла вместо барных табуретов, множество пожелтевших фотографий, трофеев и памятных предметов, связанных с «Бригадой дьявола», все это было погружено в приглушенный свет. За стеклом красовалась знатная коллекция исторических ружей и ручного огнестрела. Старинные рекламные плакаты Budweiser, Alaskan Amber и Doc Otis украшали кирпичные стены между парой лыж эпохи грюндерства и искусно расписанными санками, создатель которых давно служил питательной почвой для кедров; одна табличка предостерегала от игроков в покер и от легких девушек. Эта часть салуна выгодно отличалась от передней, не менее богато декорированной части отсутствием бара и бильярдного стола, поэтому завсегдатаи предпочитали главное помещение, а в задней половине можно было посидеть без помех.

Лютер с Рут устроились у камина, где компанию им составляла только бронзовая литая фигура золотоискателя, сердито роющегося в речном иле.

– ...должен прибыть непосредственно за мной, – как раз говорил Лютер и замолк.

Робби выглядел смущенным.

– Извините, я хотел только...

– Садись.

Помшерифа подтянул кресло.

– Итак, я думаю, вам это не понравится. Женщина, которую вы описали, окей, такая есть, но...

– Еще как есть, – прорычал Лютер, ощупывая свою опухшую губу.

– Я имею в виду, в службе охраны «Нордвиска». – Робби выложил на стол фотоснимок: – Эта?

– Вне всяких сомнений.

– Ее зовут Грейс Хендрикс. А что касается номерного знака, то вполне ли вы уверены?

– Ты же получил распечатки, – сказала Рут. – Уж куда четче, все видно.

– Да, но та ли это машина?

– Если уж я что и запоминаю, так это номерные знаки, – сказал Лютер. – У меня было достаточно времени их разглядеть, пока я там сидел в грязи.

– Ну... – Лицо Робби смущенно вытянулось. – Тогда у нас сразу две проблемы. Указанный «мерседес» за последние сутки не сдвигался с места.

– Чепуха.

– Это можно доказать. Он стоит наверху, на ферме, чисто вымытый и без малейших царапин. Определенно это не он таранил твою машину, Рут. А женщины вовсе здесь не было.

Лютер смотрел на него непонимающе:

– Что значит – не было здесь?

– Она была в Пало-Альто. Весь день.

Рут выдула воздух за щеки.

– Какая чушь. Я же ее видела!

– Как долго?

– Может, с минуту. Неполную. Несколько секунд, но... – Она гневно сверкнула на Робби глазами: – На что ты вообще намекаешь? Что я сочиняю?

– Я не хочу ни на что намекать. В указанный промежуток времени Грейс Хендрикс проводила занятие в Пало-Альто. Тому есть дюжины свидетелей, равно как и данные подключения к интернету в кампусе «Нордвиска», а также скан глаз и отпечатки пальцев. Они же не просто так говорят! Господи, что же мне делать? Она просто не могла здесь быть.

– Даже если мы ошибаемся, – сказала Рут, – камера видеонаблюдения не ошибается. На ней видно машину. Говорите, сутки стоит без движения? Как бы не так!

– Номерные знаки можно подменить, – напомнил Робби.

С противоположной стены им улыбалась окутанная дымом Мона Лиза. Обломки гранита, сложенные горкой, украшали стоящий под ней комод, изъеденный червями. На горке куница стеклянными глазами оценивала на съедобность куклу и керамическую утку, сидящих у подножия. Ансамбль, в котором ничто ни с чем не сочеталось. Как и в его голове.

– Я оставлю вам все снимки, – сказал Робби и поднялся.

– Розыск продолжается, – сказал Лютер. – Ищем помятый «мерседес» класса G и женщину.

– Понятно. Но я могу объявить в розыск только женщину, похожую на Грейс Хендрикс.

– Ну вот и ищи.

Робби ушел. Большой Стив, владелец салуна «Резиденция св. Чарльза», вошел в заднюю комнату и поставил перед Лютером гамбургер со всем, что полагалось. Они ждали, когда останутся одни.

– И как он только полезет в тебя, – поморщилась Рут.

Он посмотрел на нее поверх сочившейся жиром конструкции.

– А как, ты думаешь, мы работали в Сакраменто?

– Да знаю, как вы работали.

– То-то и оно. Я находился в смертельной опасности чаще, чем Грязный Гарри из песенки Gorillaz. – Он принялся жевать и глотать. – Моя жизнь больше не моя, какой-то фантом пытается меня укокошить, кто-то похозяйничал у меня в мозгу, и, может, где-то сейчас бегает мой двойник, и ты всерьез думаешь, что меня устрашит четверть фунта рубленого мяса? Я со вчерашнего обеда ничего не ел! Если не считать утренних даров Кимми.

Рут смотрела, как он управляется с башней из хлеба, говядины, бекона, сыра и томатов.

– Послушай, – вздохнула она. – Да, я готова поверить, что тобой кто-то манипулирует. В этом деле что-то сильно нечисто. Но в нечто такое, как вторая действительность, я просто не могу поверить. Они забили тебе голову фальшивыми воспоминаниями.

– А чем ты тогда объяснишь мои предсказания?

– Может, какой-то побочный эффект. Может, немножко можешь заглянуть и в будущее.

– Ах, значит, такое бывает?

Она молчала. Лютер видел по ней, что больше ей нечего было сказать. «Вот нас уже и двое», – подумал он.

– Поверь мне, Рут, то была она, Грейс Хендрикс, то была ее машина. Итак, как же это возможно?

– Я отучила себя задавать вопросы в твоем присутствии.

– Она последовала за мной. Из моей действительности.

– Это она тебе сказала?

– Не явно. Она хотела знать, тот ли я, кого она встречала на ферме. А в новой действительности мы не встречались, то есть моя история верна. Она хотела удостовериться, прежде чем со мной покончить.

– Настоящий ли ты Лютер?

– Тот ли я, который побывал там. – Он набивал себя картошкой фри. Боже, как он проголодался. – Если бы мы только смогли найти второго, ты бы мне наконец поверила.

– Окей. – Рут закрыла глаза, снова их открыла. – И почему мы его не находим? Почему он не дает о себе знать? По крайней мере, он, по твоему мнению, правомерный житель этой действительности и твоего дома – почему же он не появляется у нас в отделении или где-то еще? Да потому что его нет!

– Рут...

– Его нет! Осторожно, ты себя закапаешь.

– А две связки ключей...

– Они могли быть частью инсценировки. – Она закатила глаза. – Боже, ты вернул свою жену. Может, то были ее ключи.

– Они идентичные, Рут.

Она обескураженно опустила голову.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Написать рапорт. Я поеду в Сакраменто.

– Один?

– Да.

– Это не очень хорошая идея. Она снова попытается.

Он молчал. Подтер соус остатками своей булочки.

– Позволь мне поехать с тобой. Я не помешаю.

– Даже не думай, Рут. Я не могу откомандировать половину отделения для моей охраны.

– Я не половина отделения.

– Ты моя заместительница здесь. Я что, должен оставить Сьерру под защитой Кимми и пятерых помощников одного ранга? Мы потеряли две машины, а Карл практически сошел с дистанции.

– Сейчас он сидит за своим письменным столом.

Вот такие последствия имела, по крайней мере, перестрелка в Кварцевой долине. Карл приковылял, не вполне в форме. Естественно, он рад, что никто не ранен, но, к несчастью, новая ложь показала, что надо ускорить поиски убийцы. Итак, Лютер утверждал, что видел Грейс Хендрикс прошлой ночью на ферме, и это даже подтверждалось, только не в контексте той версии, которую он выдал старику утром.

– Ты что-то от меня утаиваешь, парень.

– Честно, Карл. Я не знаю, почему эта женщина напала на меня.

– Может быть. Повреждения значительные. Две кучи металлолома, а еще раньше патрульная машина. Подумай еще. Тебе случайно не приходит в голову, что на самом деле произошло на ферме?

– Я же тебе все рассказал.

– Да, моя мать тоже рассказывала мне одни и те же сказки.

Но что еще мог сделать Карл, кроме как освободить отделение? Он болен, хотя и не настолько, чтобы не взять на себя досадную возню с бумагами.

– Карл будет функционировать, – сказала Рут. – Если ты его убедишь, что я должна тебя сопровождать, потому что эта женщина тебе угрожает, тогда он возьмет вожжи в руки и не наделает ошибок.

Лютер постучал пальцами себе по вискам:

– Вожжи-то уже порвались.

– Не преувеличивай.

– Карл умный пес. Но он уже не контролирует свою голову. И ты это знаешь.

– Всего один день, Лютер! Черт возьми!

* * *

Он поехал без нее.

Несомненно, от Грейс Хендрикс исходила постоянная опасность, каковы бы ни были у нее причины посягать на его жизнь. Если это вообще были ее причины. Она из команды Родригеса. Родригеса из вчерашнего вечера, если быть точным, которому пришлось бегать по залу сервера, чтобы заманить Лютера в сферу. Почти походя Лютеру пришло в голову то, что в следующий момент решительно просияло. Разумеется! В этом и была причина. Отстранить его от дела. Шеф безопасности «Нордвиска», внезапно разоблаченный, должен был найти способ дезавуировать Лютера, пока тот не разнес полученные сведения. Обыкновенный пластырь на шее все разоблачил. У Родригеса в запасе были лишь секунды. Молниеносно возникший план. Ударить, бежать. И Лютер – как собака на запах крови – на это повелся, подключив соответственно мало нейронов, вместо того чтобы просто объявить человека в розыск. То, что свидетельство ван Дэйка стало разоблачением, Родригес мог рассматривать как проблему, которую необходимо было решить. В конце концов, он следовал интересам «Нордвиска», а не закона. И закон был послан куда подальше.

«Так вот почему я здесь – в прошлом, которое пробило себе альтернативные пути, на которых Родригес не был подготовлен к тому, чему дал ход его двойник в моем мире, однако двойника вдруг одолели сомнения. Действительно ли была такая уж хорошая идея – отправить помшерифа просто в ссылку? А что, если он найдет оттуда выход? И вот он посылает вдогонку команду по зачистке. Грейс Хендрикс».

Лютер пытается не думать про нее. Его душа нуждается в покое, если он хочет предстать перед Джоди в более-менее стабильном состоянии. Он сосредотачивается на дороге, поворот за поворотом, река Юба должна всегда оставаться слева. Как попутчики, они стремятся в долину. В местах, где гранит в мягкой обивке из мха разводит в стороны прибрежные заросли, поблескивает бирюзой река, и перистые деревца стоят, подавшись вперед вдоль линии воды, не решаясь окунуться. Перед ними нарисованы тушью тела могучих стволов, которые со своей стороны расписали почву тенями. Кроны акаций лучатся на солнце раннего вечера, пестрея зеленью листьев, последнее райское пиршество красок, все начинает светиться и излучать свет. Фейерверки дроков ликуют поверх дроково-желтой маркировки дорог, даже дорожные знаки дроково-желтые и как будто сами растут на обочине дороги; каждое крохотное насекомое, каждый комочек земли, каждый папоротник и березовая кора приобретают значительность, отбрасывая свою тень.

За четверть часа до Грасс-Вэлли горные хребты развели дорогу в разные стороны. Одна из ветвей крутым поворотом пересекла южный приток, который здесь подпитывается многочисленными притоками, и Лютер увидел зеленое кипение в скалистом русле. По ту сторону границы округа его власть прекращается. Отныне он гражданский. Он пересек Оберн. Леса поредели, уступив место лугам и открывая взгляду широкие просторы. Тут преобладала другая растительность, тяжелый хвойный лес остался позади. По густонаселенным предместьям он приблизился к Западному Сакраменто, поехал по хайвею Линкольна и свернул на парковку недорогого отеля Rodeway Inn в стиле гасиенды. Вокруг располагались другие мотели и боулинг-центр. Местность, куда заезжают только те, кому надо. Лютер зарегистрировался, занес в комнату свой багаж, сел на кровать, застеленную оранжевым покрывалом, у стены, выкрашенной в такой же цвет, и спросил себя, какие скидки могли побудить хозяина к выбору такой краски.

Что касается Джоди, то Рут – его навигационная система. Единственная, на кого он может положиться. Его карта устарела, ее – полна белых пятен. Хотя важнейшие пункты и отмечены, но между ними – неисследованная земля, пропасти, простертые над годами, и ложные ходы.

– Единственное, что я знаю: Джоди после вашего окончательного расставания хотела вернуться в прокуратуру, но там не оказалось вакансий. Дело в Лос-Анджелесе тоже не сложилось. Какое-то время она работала в магазине Vinyl & Vintage в деловом районе Сакраменто, а потом в качестве свободного юрисконсульта, в том числе для одного типа из строительной отрасли. Незадолго до моего прибытия в Сьерру она пришла к дурацкой идее выйти за него замуж. Все смылось в унитаз. С прошлого года она и с ним в разводе. В прокуратуре они ей недавно что-то обещали, но работает она по-прежнему в бытовых услугах. Тами близка к тому, чтобы закончить школу с блестящими оценками, и хочет изучать политику. Ты и Джоди? Вы все чаще бываете вместе. Только не спрашивай меня про интим! Согласно моему ничего не весящему мнению, вы на это не решаетесь. По крайней мере, мне ты об этом ничего не рассказывал. Ты обычно останавливаешься в отеле Rodeway Inn, когда ездишь к ней, она живет там неподалеку.

Десять минут на машине. Собственно, он мог поехать прямо сейчас.

Он поставил мобильник в авиарежим: ничто не должно помешать этой встрече. Вставил ключ зажигания и покинул оранжевое пространство, не содержавшее ничего, что могло бы его удержать.

* * *

В «Резиденции св. Чарльза» сидят обычные «подозреваемые». Пара более молодых типов из лесного ведомства со светлыми бородами и в кепках, надетых козырьком назад; два животновода из Келпайна; шахтер на пенсии, у которого от золота, намытого по заданию бурильного общества из гор Сьерры, остались только артрит и уверенность, что он живет как белка в колесе; издатель Mountain Messenger, разум которого, подобно штыку, вонзается в аморальность республиканских протекционистов, населяющих Белый дом, вот только его перо не было настолько острым, чтобы создать большую американскую краткую историю, о написании которой он объявил еще несколько лет назад. В качестве своих собственных мифов они сидели у великолепной барной стойки из красного дерева с резными капителями происхождением еще из времен сухого закона, когда в бар вошла Рут. Она привычно окинула взглядом всех, кого не знала, но тут сидели только двое мужчин между пианолой и чучелами гусей, говорили они предположительно по-немецки и время от времени поглядывали в сторону бара. Их лица выражали вопрос, можно ли вступить в разговор с этими живописными фигурами у стойки.

«Если бы вы знали, какое у них любопытство к вам», – подумала она.

Бросив общее приветствие всему помещению, она направилась к стойке. Любезности сжались до полуфраз, мужчины комментировали баскетбольный матч, который беззвучно мерцал на светодиодном экране под потолком. Она подвинула к себе кожаный барный стул, села рядом с Дональдом Скоттом, которого все называли только инициалами Д.С., и заказала себе «Корону». Волосы она подколола высоко, униформу сменила на джинсы, ковбойские сапоги и зеленую блузу с узором. Постепенно у нее разыгрался аппетит, после того как дело с Лютером и безумием под Юрекой временно ударили ее по желудку. Она попросила сэндвич с тушеной свининой, поднесла к губам бутылку и попыталась прийти к соглашению с самой собой, до какой степени она готова верить Лютеру.

Проблема была в том, что она почти не знала, до какой степени верить себе самой. Машина, которая трижды ее таранила, стоит без единой царапины на своем месте. Она в любое время опознала бы ту шофершу. И «Нордвиск» уже прислал ей фото Грейс Хендрикс. Это была та самая женщина, но она была в тот момент не здесь. То есть полный ее двойник? Так же как раздвоилась связка ключей Лютера? Как, кажется, раздвоился и «мерседес»? Может быть, они и промыли мозг Лютера, но этим нельзя было объяснить предсказания и удвоения. Что, она тоже начала видеть призраков?

Вопросы создавали новые вопросы. Возможно ли, чтобы на все это был лишь один ответ? Такой, чтобы укладывался в одну фразу, в одну формулу? Такой, чтобы бил прямо в лоб, – лого! Разве ученые не ищут нечто в таком же роде? Большую единую теорию. В момент Большого взрыва вселенная была просто горячим соусом. Бэнг! Наверняка увлекательно, но, если честно, последующая вселенная с ее галактиками, солнцами, кометами и планетами, по которым разгуливают миллионы видов, несравнимо сложнее. И что же лежит в основе всего этого многообразия? Бэнг! Как приблизиться к этому бэнгу? Может, в доме Лютера?.. Грейс Хендрикс была там прошлой ночью, ее машина стояла перед дверью. Она могла оставить следы, это могло оставить следы! Этот феномен. Это страшное, что попало в Сьерру.

Большой Стив пришел с сэндвичем из кухни. От одного запаха у Рут потекли слюнки. Наконец-то поесть. Кто-то подкормил Эммилу Харрис четвертинкой доллара, и она под рыдания слайд-гитары спела песню про одну брошенку. Дальнобойщик с внешностью индейца, который часто ночевал в Даунивиле, потанцевал с не очень трезвой женщиной, мечтательно погруженный в свою юность. Мясной сок капал из сэндвича. В туристический сезон «Резиденция св. Чарльза» – шумное, разбитное место, а в такие вечера, как этот, оно напоено той труднопостижимой меланхолией, которую поймет лишь тот, кто в живом провидит мертвого. Три больших зеркала позади бара возвращают всякое твердое намерение, выходящее за пределы следующего заказа, его инициатору. Тупо глядишь на себя самого, на данный момент удовлетворенно. Крепкое пиво вымывает горький привкус растраченных впустую лет, бессобытийность вечера согревает, как искусственный огонь камина. В центре всех вопросов красуется батарея кранов, могучий инструмент, полный рычагов включения, чтобы унести тебя куда-нибудь далеко.

Рут окунает пальцы в жир. Сэндвич с тушеной свининой просто божественный! Она вытирает рот, чистит перепачканные пальцы салфеткой.

– Не хочешь сыграть партию? – Д.С. кивает подбородком на бильярдный стол. Борода у него густая и белая, волосы заплетены в косичку, грудь широкая, как пианино.

– Почему бы нет?

Он выуживает монету. Полное его имя Дональд Скотт Макмиллан. Его брат преподает литературу в Принстоне, но Д.С. ничего не читает. От него исходит покой, который регулярно дает Рут такое чувство, будто она в знойный палящий полдень сидит в тени монолита, спиной откинувшись на прохладный камень и зная, что этот камень стоял там задолго до ее рождения и еще будет стоять, когда она сама станет лишь воспоминанием. Такие люди, как Д.С., – хранители абсолютного опыта, перед которым создания вроде Уилларда Бендьекера просто растираются в порошок.

Они сыграли партию, которую Д.С. легко выиграл.

– Ты что-то не при делах, Рут.

– Стол стоит косо.

И это правда, только в этом нет ничего нового и не помогает ни одной стороне, потому этим просто пренебрегают. Д.С. улыбается. Морщины прорезают его лицо, большинство их погребает под собой улыбку.

– Будь это проблемой, я бы вряд ли смог выиграть, так?

– Пф. Это и принесло тебе победу.

– А почему тогда не тебе? – Он держит кий, как Моисей держал свой посох. Такой Моисей в старых армейских брюках, пуховой жилетке поверх майки и в военно-морской фуражке. – Ну что, реванш?

– Я думаю, не сегодня.

Никогда бы Д.С. не спросил, что творится у нее в голове. Она отставила кий. Старик принес ей еще одну «Корону», а себе «Анхор Портер» и поставил обе бутылки на один из стоячих столиков. Рут присела к нему. Какое-то время они смотрели на немцев, которые заняли бильярдный стол и повели респектабельную игру. Д.С. ухмыльнулся:

– Их старший только что сказал, что стол стоит косо.

– А ты понимаешь по-немецки?

– Немного. Всегда пригодится. И немного по-французски. И по-испански.

– А по-итальянски?

– Solamente per ordinare qualcosa da mangiare e da bere^[9].

– А по-китайски?

– Ганбей. – Он довольно зарычал.

Его юмор не помогал ему сделать бледными картинки напалмовых чаш, которые расцветали под ним, но спокойствие помогало с этим жить. Три года назад Д.С. второй раз был во Вьетнаме, частным образом. Четыре недели. Чтобы, наконец, увидеть и красоту той страны, которую он знал лишь как поле боя, «как ад, в который мы ее превратили. И чтобы повиниться».

Рут повертела в руке свою бутылку.

– У меня один случай, который я не могу распутать.

– И в чем проблема?

– Бильярдные шары. Они раскатываются в разные стороны. Слишком много шаров в слишком разных направлениях. Я не знаю, за каким мне гнаться.

Д.С. посмотрел вверх, на экран телевизора, там показывали новости. И без звука было видно обычное для этих передач воодушевление по поводу всего, что говорит или делает президент. Запланированная стена для Мексики тянулась уже через все головы. Д.С. вытер пену с усов.

– Неужели он не понимает? Кто возводит стены, тот строит лишь собственную тюрьму. Впрочем, и никто не понимает.

– Никто?

– Ты спрашиваешь, за каким шаром тебе гнаться. Ни за каким.

– А как быть?

– Хватай того, кто обрушил шары на поле.

Бэнг! Рут подумала, достала мобильник и отправила Лютеру СМС: «Ничего, если я осмотрюсь в твоем доме?»

Уже много лет у нее был свой ключ, на всякий случай. Как и у него был ключ от ее квартиры. Без взаимного доступа в дом ритуал их союза не был бы полным, и как раз в их работе это могло решить вопрос жизни и смерти. Но, может, это служило еще и тому, чтобы не чувствовать себя слишком одинокими.

Она не получила ответа. Хорошо. Нет ответа – значит, нет возражений.

* * *

Джоди живет на углу Эндрю-стрит и Бердслей-драйв, Западный Сакраменто. Простой домик в зеленом районе, первый этаж, гараж, сарай. Улицы прямые, нарезанные под прямым углом, ряды таких же низких строений позади цветущих кустов и газонов. У подъездов стоят машины среднего класса. Акации, кипарисы и ряды серых мусорных баков окружают тротуары. На участке Джоди метров на пятнадцать в небо возносится одинокая вашингтонская пальма, заметная издалека, словно маяк. Такой дом не пропустишь, да и с чего бы ему пропускать его? Джоди ждет мужчину, которому здесь все знакомо. Он же как раз представил себе, каково потерять память после несчастного случая или шока. Лишиться всех координат. Забыть, где твой дом. Оказаться чужим в собственной жизни.

Он припарковал машину на обочине улицы. К дому пошел пешком. Мимо белой «хендай примус». Остановился у двери. Это строение не выдерживало никакого сравнения с голубым двухэтажным флигелем в Сьерре, где они собирались вместе стареть, и он подумал: «Уж наверняка ты представляла себе это не так». Не этот вот дом.

Между тем уже стало темнеть, немногие дома уже озарились светом изнутри. Он напрягся. Позвонил, сердце колотилось в горле. Услышал ее шаги...

* * *

Она открыла, и вот ты видишь все ту же женщину. Но все же другую, и от этого легче. Твои воспоминания не создали икону. Ваша последняя встреча. Ваша тайная, темная ночь надежды. Полоса лунного света, разлитого на полу. Мерцание ее прядей, падающих на плечи, словно мазки кисти. Ее макияж, и что на ней было надето или уже не надето. Никогда не выветрится из головы ее аромат. Ты помнишь его как место тоски в постоянной видимости и вне всякой досягаемости. Еще больше твоей тоски – страх найти ее в точности такой, однако женщина в дверях – с короткими волосами, которые блестят как мед еловых пчел, а в уголках ее глаз, вокруг ее улыбки и у начала шеи несомненно угнездились минувшие семь лет. Руки, которыми она обвила тебя, загорелые и атлетичные как никогда, однако мускулы контурированы более четко, чем отметил бы мягкорисующий объектив.

– Ну наконец-то ты.

Наконец-то.

Ты почти вынужденно смеешься. Это не лишено известного комизма. Она целует тебя в щеку, но скорее ближе к уху, чисто платонически, и ты знаешь: вашим губам еще далеко до соприкосновения. Вы целуетесь не по существу, но ваше объятие теплое. Ты знаешь Джоди. Она хоть и стала старше, но осталась Джоди. В эти несколько секунд ты узнаешь так много того, что не надо говорить, но это отнюдь не значит, что ты не попадешь впросак. Итак, ты следуешь за ней, занятой объяснениями, где тут что находится, и это не оставляет тебе времени наделать глупостей – заикаться, растерянно улыбаться. Это не встреча с мертвой. Это свидание. Воскресение. Ничем не объяснимое, но впервые ты не испытываешь потребности найти объяснение, потому что ты все равно объяснил бы неправильно. То, о чем не договаривались, происходит само собой. Тебе даже притворяться не надо. Ты есть тот, кем хотел притвориться: бывший Джоди. Только с чисто выметенным черепом.

Не хочешь ли ты бокал вина? Разумеется, ты хочешь бокал вина. Она достает бутылку – и это не то вино, какое вы когда-то предпочитали. Новая Джоди, новое вино. Ты уже спрашивал себя, где тут остались следы того строительного предпринимателя. На винной полке? Ну и ладно. Вы стоите в ее кухне, маленькой, тесной и подчиненной чудесному Джоди-порядку, зная тайну которого можно уместить целый дворец в каморку – и еще останется место потанцевать. Она рассказывает про свой день в зиккурате, офисном здании на берегу реки Сакраменто, милях в двух отсюда, там размещается министерство.

– Как раз идеальная дистанция для велосипеда, – говоришь ты, продвигаясь на ощупь.

– Да. Если бы его не украли.

А тебе положено про это знать? Она рассказывает об этом впервые или это уже старая тема?

– Я подарю тебе новый.

Она улыбается в свой бокал.

– Я серьезно. «Фарадей», – короткий взгляд, – последняя модель среди электровелосипедов. С брызговиками из древесины кедра.

– Звучит так, будто они платят тебе комиссионные. – Она усмехается и закатывает глаза: – Из древесины кедра!

– Надо попробовать.

– Посмотри на меня, Лютер. С головы до ног.

Ты смотришь. Ты бы все отдал за то, чтобы притянуть ее к себе и ощутить ее всем телом. Зарыться в нее.

– Ну и? – Ее тон становится вызывающим. – Разве у меня было бы такое тело, если бы я разъезжала на электровелосипеде?

– У тебя было бы немножко больше этого чудесного тела.

– Вдвое больше.

– Скорее втрое больше.

Вы дурачитесь как никогда.

– Я бы стала жирной.

– Вот именно. Чудесно жирной.

– Красота складывается из множества маленьких жертв. Как видишь, это воплощенное отречение.

– Отречение? Ты имеешь в виду ту маленькую паузу от одной покупки до другой.

– Это аскеза, ты, дурень.

– Это оставляет мало надежд на ужин. – Неужели она ничего не слышит? Твое сердцебиение должно греметь у нее в ушах. – Хорошо, я куплю тебе самый старинный велосипед, какой только найду.

– Да, будь добр. Скрипучего монстра.

– Без скоростей.

– С жестким пластмассовым сиденьем.

– Да зачем сиденье. Только штанга.

Она смеется:

– Фу, какой ты вульгарный.

– Благороден только усталый.

– Усталому нечего есть. Возьми-ка нож и нарежь куриную грудку. Да помельче, тонкими ломтиками.

Ты видишь, как она вливает в кастрюлю кокосовое молоко, нагревает и добавляет в него желтую пасту карри. Чеснок и имбирь туда же. Стягивает пленку с пластиковой упаковки. Опускает в горячий соус нарезанную морковь, брокколи и стручки сахарного горошка. Ты равномерно орудуешь ножом на доске, еще никогда ты не нарезал куриную грудку с такой точностью. И эти кусочки отправляются в кипящий карри. Джоди солит, дает тебе попробовать. В любой рекламе вы могли бы изобразить идеальную пару. Вы втискиваетесь за откидной кухонный стол, едите, и это как возвращение на родину. Кого интересует, что вы разведены? Ты здесь. Она здесь. Даже Грейс Хендрикс временно рассыпалась в прах где-то на другой планете. Ты с удивлением обнаруживаешь, что впервые со вчерашнего вечера тебя не разрывает паника, в тебе не поднимается крик. В тесноте этой кухни тобой овладевает покой, расширяется в безграничную пустоту, и в этой пустоте набухает нечто могучее, темно-красное и раскаленное, ощущение чистого счастья, которое, ты думал, навсегда утрачено. Ты отпускаешь старую боль, видишь, как она висит там, как облако, и знаешь, что она всегда была лишь облаком, никогда не была тобой самим, и пусть уплывает, как облако. Ты почти уже уверился, что с шагом в эту реальность страшный сон не начался, а закончился, но что-то тебя предостерегает! Этот лед тонкий. Твой стакан полупустой. Больше тебе не выпить. Наркотизирующая власть момента. Уметь балансировать на любом канате. Ты слишком долго проработал в розыске наркотиков, чтобы не знать, как быстро может наступить срыв. Будь начеку. Контролируй. Ты пропустил семь лет. Ничего не испорти.

Ты рассказываешь о нападении женщины красного дерева. Пока ты рассказываешь, направление задаешь ты. Незнакомая, никогда раньше не видел. И Рут тоже получила свою долю. Что или кто за всем этим стоит? Неизвестно. Нападавшая работает на одну IT-компанию в Силиконовой долине, это все, что тебе известно, поэтому надо ехать в Пало-Альто.

– И она все еще там?

– «Там» – растяжимое понятие. – Сигналом тревоги приходит осознание того, что он скоро снова встретит Грейс Хендрикс. – Я не беспокоюсь. – «И ты не беспокойся».

– Нет. А пуленепробиваемую жилетку ты носишь только как модный аксессуар.

Ты смотришь на самого себя сверху:

– Не слишком ли лестно, а?

– Другим я тебя и не знаю.

И вдруг вы стоите на краю безотрадной равнины. Сданная в бою земля, усеянная отмершими чувствами. Территория поражения. Место, куда не ступаешь, в лучшем случае окинешь взглядом, зная, что мир больше, чем воспоминание. Ее глаза медового цвета, как и ее волосы. Ни малейшего упрека. На ее ресницах оседает теплый желтый кухонный свет.

– Поверь мне, – говоришь ты, – я так устал носить на себе эту дрянь.

Но так ли это на самом деле? Ты любишь свою работу. Нет, ты устал носить броню.

– Она защищает тебя, Лютер.

– У меня всегда было что-нибудь, что меня защищает. А у тебя не было ничего.

– Я носила свой жилет внутри.

– Хорошо же мы экипированы, оба.

Морщинки смеха собираются в уголках ее глаз. Она касается твоей руки:

– Десерт?

– А что прокуратура? – спрашиваешь ты за шоколадным мороженым, демонстрируя свое слабое знание предмета. – Они, наконец, нашли что-нибудь для тебя?

– О, у меня было одно очень хорошее собеседование, когда ты уезжал!

– Ну, круто.

– Может, уже осенью.

– Это было бы супер.

– А как прошел твой отпуск?

На сей раз ты уже подготовлен. Благодаря Рут ты знаешь, куда ты хотел, а благодаря квитанциям и рекламным проспектам у тебя в рюкзаке ты знаешь, где ты был. Джоди слушает с искренней зачарованностью: эти задубевшие спины, что поднимаются из моря, словно острова. Птичьи стаи в темноте, их тени и крики следуют за рыбами и насекомыми. Вечернее небо, мраморированное облаками, которые догоняют багровое солнце. Тихоокеанский туман, беззвучно опускаясь, околдовывает прибрежные леса, пока все в них не начинает казаться тебе знакомым. Ароматы пены, древние дугласии и мясо, поджаренное на кедровых дровах. Соленая прохлада ночи, истории за пивом. Потом тебе в голову приходит одна мысль. Выяснить, что-то надо выяснить.

– Я не забыл никакой договоренности? Что-нибудь важное, что обещал тебе?

– Концерт Тами.

– Черт!

– Нет, дурачок, это на следующей неделе. – Она смеется. – Ты ничего не забыл. Но когда она будет играть, ты должен быть как штык, окей?

Когда она будет играть? Что же она играет?

Джоди встает и убирает посуду в машину. Ты помогаешь, близко к ней. Она поворачивается к тебе. Теперь совсем близко. Вас все еще разделяет страх заново строить то, что может развалиться. Ее грудь поднимается и опускается, ваши пальцы находят друг друга. Теперь кто-то из вас должен бы что-то сказать, чтобы это еще сошло за уборку кухни.

– У тебя правда все в порядке, Лютер?

– А что может быть не в порядке?

– Не знаю. Как-то мне кажется, будто мы... как будто впервые встретились после многих лет.

– Может, мы и впрямь по-настоящему встретились впервые.

– Это немного жутковато.

– Жутковато?

Ее зрачки расширились. Кажется, она что-то ищет в твоем взгляде.

– Ты целый вечер знал, о чем я?

А ты думал, что можешь так запросто прокрасться в ее жизнь?

– А у тебя что, было впечатление, что меня это не интересует?

Это интересовало тебя слишком сильно.

Поскольку у тебя нет на это ответа, ты ее целуешь. Она отвечает на твой поцелуй со всей накопившейся страстью и еще во время поцелуя устанавливает дистанцию:

– Я не знаю, когда вернется Тами.

В замочной скважине поворачивается ключ. Вы принимаетесь смеяться: это и впрямь как в плохом анекдоте. Ты испытываешь растерянность, возбуждение, разочарование, облегчение. Но тут является твоя дочь с гитарным чехлом.

– Папа! – вместо «Лютер». Эта Тами всегда говорила «папа»?

Бурные объятия. Поток слов. Проба с музыкой. Звучит все больше похоже на «Блонди». Дебби Харри, великий образец. Тами в Лойолтоне? Ей больше нравится «Альт-Джи». Музыкальный период? Ошибка, но она ведь и не играет на гитаре. Ты все узнаешь, даже без вопросов. На следующей неделе они выступают в Юба-театре, ты же сам ее на это навел, Тами и троих ее соучеников, кавер-версия, свое. Неужто надо вывешивать плакат? Лучше не спрашивать. Тами уже завтра идет на прослушивание. Ты смотришь на часы. Без четверти десять.

– Мне еще надо работать. Из-за Пало-Альто. Не сердитесь...

– Мы бы и сами тебя выгнали, – говорит Джоди с искусственным зевком. – Мне рано утром надо в зиккурат. Ты опять ночуешь в Rodeway Inn?

– Да.

Они провожают тебя до двери. Тами обнимает тебя почти с сожалением. В глазах Джоди ты прочитываешь растерянность от того, что она чувствует, и как раз само это чувство. В растерянности вы могли бы потягаться друг с другом.

* * *

Небо теперь сапфирово-синее, полное звезд.

Когда Лютер сворачивает на почти пустую парковку, отель Rodeway Inn излучает домашний уют бездомного. Вдоль фасада распределены наружные фонари, словно приветливые маленькие солнца, двери приглашают юркнуть внутрь. Здесь никому не надо заглядывать в глаза. Лежа в своей кровати, можно чувствовать себя в укрытии, никому не досаждающим, кроме как себе.

Как ему в этой комнате совладать со смятением, которое у него внутри? Как укротить мысли? Реально ли все это было? Ощущается именно так. Аккорд встречи взмывает в нем: она в этом мире! Из плоти и крови, его второй шанс, раз уж женщина красного дерева прошляпила его убить, с тем последствием, что теперь по Сьерре бегают два Лютера – он сам и другой, который здешний.

Это холодком пробирается в кости Лютера. «Я – аномалия».

А что, если его двойник в конце концов объявится? Он из вас двоих оригинал, а ты самозваная копия. А если он предъявит претензию на твой дом? На твою работу? На Джоди, Тами?

«Тогда у меня не будет даже дочери. У меня не будет больше ничего».

Это представление так ужаснуло его, что мысль мгновенно сменила направление. А не могла ли Рут быть права? Можно ли так категорично исключать, что его памятью кто-то манипулирует и его якобы реальность на самом деле никогда не существовала? А еще хуже: она существовала, а все подвергаются манипулированию! Нечто монструозное редактировало его историю, в коллективной амнезии каждый клянется и божится, что так оно и было, лишь у некоторых промывка мозгов не срабатывает. Они вспоминают себя, и Грейс Хендрикс является, чтобы погасить последние воспоминания. Тоже не очень ободряюще. Из двух теорий предпочтительней та, в которой нет второго Лютера.

Он припарковал машину и пошел к себе в комнату. Если ему когда и было необходимо выпить, так теперь. У Джоди он удовольствовался половиной бокала. Даже в самые мрачные часы его не тянуло к алкоголю, да и теперь он не испытывал потребности себя глушить. Как раз наоборот. Никогда еще ему не требовалось так сохранять ясность мысли, но требовалось и еще что-то, что бы его угомонило, и уж совершенно точно он не стал бы что-то пить в мертвой целесообразности этой комнаты в отеле.

Он переоделся. Натянул на себя темное худи с капюшоном поверх бронежилета, спрятал «глок», скользнул в тренировочные брюки и покинул Rodeway Inn. В полутора милях восточнее, у береговой линии стоял на якоре Delta King, колесный пароход, в тридцатые годы служивший на линии Сакраменто – Сан-Франциско, а теперь перестроенный в отель. На борту были ресторан, театр и бар. Часы открытия препятствовали бы поздней выпивке, если бы бармен не был ему обязан как тремя годами в Фолсоме из-за нарушения закона о наркотических средствах, так и своей работой, которую ему нашел Лютер, когда тот за хорошее поведение преждевременно вышел на волю. Годы после своего выхода тот в Сакраменто прекрасно держался за счет того, что громоздились новые проблемы.

Пало-Альто должен был принести прорыв.

Он бежал трусцой под деревьями, все время вдоль главной улицы. Машин почти не было. Обстановка не была уютной: архитектурные бюро, перестроенные площади, фирменные парковки. Светофоры посылали друг другу немые сигналы, фонари освещали пустые перекрестки, по правую руку горели мачты заливного света: бейсбольный стадион, пустой в это время суток. Перевалочный пункт, где все стремится куда-то еще, и свет возвещает отсутствие. Светится золотом в ночи мост Тауэр, строптиво, как городские ворота, высится его западная башня. Не прошло и десяти минут с тех пор, как Лютер покинул Rodeway Inn, и он был уже на мосту, под ажурными стальными конструкциями, растущими от двух башен с гордостью провинциального города. На реке Сакраменто Лютер увидел стоящий Delta King, реликт: белоснежная палуба, красное лопастное колесо и черная труба, какой она должна была показаться Гекльберри Финну – как скользящий мимо взбивающий пену символ неустанного зова в дорогу.

Он бежал вдоль оживленного пирса. Установленные на опорах ресторанные веранды были наполнены посетителями, еще делались последние заказы. На барной палубе Delta King нашлось свободное место на краю. Лютер заказал один Pale Ale и стакан Bowen’а, выпил сперва виски и стал смотреть на воду. Две быстрые моторные лодки, полные молодых людей, устроили гонку: грохочущие подвесные моторы, смех, уносимый ветром. Потом гул моторов стих по другую сторону моста, и Лютер приступил к инвентаризации избытка рассуждений в своей голове. Каково это бывает – с двойниками? Такими, из раздельных уровней действительности, идущих в перехлест нитей времени, как все это называется! Ведь не было такого прецедентного случая, но, допустим, положим, две связки ключей не похожи друг на друга, а идентичны, если так же и они оба идентичны, он и другой Лютер, генетически одинаковы – как можно было бы потом доказать, кто из них какой? В лучшем случае их приняли бы за близнецов, один из которых прокрался в жизнь другого. Итак, нужно было бы выяснить, кто из них правомерный носитель звезды, разведенный муж Джоди Крюгер и отец Тами. Пришлось бы их допрашивать в продолжение дней. Перспектива предстать с дырой в памяти продолжительностью в семь лет перед защитником округа – поистине опьяняющая.

Бармен поставил перед ним второе пиво. Они обменялись несколькими словами, моторные лодки уже возвратились, развернулись и снова скрылись из виду. В волнении, которое нагнали подвесные моторы, рассыпались последние ясные мысли Лютера.

* * *

Рут смотрела на знакомый фасад. Окна темные, в то же время ощущается что-то вроде присутствия. Темнота в известной мере смотрела ей навстречу, и ей даже почудилось на миг, будто кто-то издалека окликнул ее по имени – несущий с собой из потустороннего мира волны и завихрения: размерности, в которые его загнали, впуская темноту, пока внутри не просияет правда, даже если эта правда, может быть, едва переносима. «При свете, – говорил дом, – я свою тайну не выдам». Тем не менее Рут, позволив себе войти, повернула выключатель и увидела маленькую прихожую, соответствующую ее ожиданиям. Одно за другим она освещала все помещения в доме, и всякий раз у нее было впечатление, что она что-то спугнула, какой-то дух-указатель, который откроется ей только в темноте. Она поднялась на второй этаж, вошла сперва в комнату Лютера, потом в комнату Тами, наконец, в ванную. Ничто не указывало на кого-то другого, кроме самого Лютера и временами на производящее беспорядок присутствие Тами. Она тщательно обследовала подвал, гостиную и кухню, ища признаки того, что здесь побывала Грейс Хендрикс. Чемодан и рюкзак были как попало вывалены на пол – работа Лютера.

Помещения ничего ей не рассказали. Совсем ничего. Грейс оставалась фантомом.

* * *

Рут выключила свет и села в темноте на софу. Дала простор другому восприятию. Ощупью вернулась ко вчерашней ночи и просканировала волны события. Прошлое наполнило комнату некоторым холодом, и в холоде прозвучали какие-то отзвуки. Она закрыла глаза, прислушалась. Да, без сомнения, здесь что-то состоялось. Как многим опытным сыщикам, ей было дано слышать шепот пространства. Она встала, пошла к машине и достала сильный инфракрасный карманный фонарь из набора судебной медицины, надела защитные очки, снова вошла в темный дом, включила фонарь и почти тут же нашла их. Точки мерцали на дощатом полу, как люминесцирующий лишайник. Рут пустила луч по полу, вверх по лестнице, через гостиную, в кухню, но не обнаружила новые следы. Просветила все вплоть до задней двери – и тут он появился снова, этот слабый лишайник, разной величины и неравномерной последовательности, как будто было накапано, и так оно и оказалось.

Ибо то был никакой не лишайник. То была кровь.

* * *

После того как он выпил половину второго пива, он почувствовал, как алкоголь циркулирует по его кровеносной системе. Лютер встал, подошел к поручням и потерялся в великолепии звездного неба. Ничто не освещало звезды, кроме ночи. На самом деле они показались ему анонимнее, чем когда бы то ни было, – чужой безбрежный океан. Когда он снова опустил взгляд, огни в ресторане уже погасили. В окнах отражался пирс. Перед историческим зданием компании Pacific Rail Road стояли на рельсах отбракованные вагоны, экспонаты из тех дней, когда поездки по железной дороге были еще приключениями. Лютер видел отражение старых локомотивов, надпись «Санта-Фе» на тендере, развевающийся звездный флаг на фоне горизонта...

И увидел ее. Мельком. Ее стройный, рослый силуэт. Она вышла из тени локомотива, чтобы тут же снова скрыться за ним и занять позицию наблюдения. Охотница выжидала момент для нападения.

Полторы мили до отеля. Он мог бы вызвать такси или просто остаться сидеть. Скрыться внутри корабля. На Delta King ему, считай, все двери были открыты. Он мог пересидеть под защитой каюты до рассвета, когда пирс снова наполнится жизнью. Здесь он мог сделать все. Вместо этого он натянул на голову капюшон, спустился по дорожке к пирсу и пошел в сторону моста Тауэр, зная, что она следует за ним – полная решимости убить.

* * *

Рут обыскала сад.

Опустилась ночь, Даунивиль лежал, залитый лунным светом. Участок при доме Лютера был небольшой, но запущенный, что затрудняло поиск следов крови. Земля со слабым наклоном опускалась от дома и без ограждения переходила в более крутой склон. Голые деревца окружали переход, их ветки светились белым, словно выбеленные на солнце кости. Позади них росли ладанные кедры вперемешку с соснами Джеффри, между ними серебрилась тропа, убегающая в темноту. Луч инфракрасного фонаря метался по траве и все гуще растущим кустам, и Рут думала: пустая трата времени. Даже если здесь и оставалась кровь, ее смыло дождем. Однако в тот самый момент, когда она уже хотела выключить фонарь, она наткнулась на следующие остатки под плотным зонтом листвы тиса и увидела, куда ведет след.

Она, замирая, двинулась вверх по склону.

Более крупные пятна остались на одной скале. Через несколько метров сосны сдвигались, окутанные туманом, в котором фосфоресцировал лунный свет. Гранит рассекал хвойный ковер. Паутина поблескивала на кустах, корни изгибались капканами, под ее подошвами потрескивали упавшие веточки и истлевшие еловые шишки, еще издалека оповещая ночных существ, чтобы ушли с дороги. «Тяжело ли была ранена та персона, что пробиралась здесь? Что гнало его или ее вверх по этому склону? Бегство? Или погоня? Была ли то Грейс? Или, может, тот другой Лютер, – думала она, – в которого мой Лютер так упорно верит? Тогда тот больше не мой Лютер. Потому что мой тот, который здесь и против которого другой... То есть теперешний...»

Сыч, ухая, нивелировал ее мысли. Недалеко, в ветвях, лаконичный наблюдатель, который, разумеется, видит ее, как и все здесь ее видят, а она не видит никого. Не воспринимаемый человеком инфракрасный свет падал из ее фонаря. В сгущавшейся темноте этот фонарь символизировал лишь бессмысленность ее поисков. Дорогу ей загородили колючие кусты, верхушки деревьев возмущенно зашумели, как будто лес был недоволен ее присутствием здесь. «Убирайся, – говорил он. – У меня тут вещи, не предназначенные для твоих глаз. Приходи завтра утром».

А вот фиг тебе!

Светящиеся остатки крови повели в обход кустов и неожиданно угодили в еще более густые заросли. Что-то здесь отложилось. Или было отложено. Рут достала из футляра маленькую галогеновую лампу, включила ее, и стала видна размягченная, разрытая земля. Кто-то перерыл здесь изрядный кусок почвы, перегной, веточки и комочки образовали кучку и были притоптаны. Хотя это место было совсем недалеко от дома, метрах в ста, оно идеально подходило для того, чтобы что-то спрятать и уберечь от чужого доступа. Никто не забрел бы сюда без особой надобности. Маленькие темно-коричневые жучки разбегались по черным тропкам, спугнутые светом лампы. Муравьи суетились, сороконожка выползла из рыхлой земли, как из могилы, и пустилась убегать от яркого света. Все разбегались, словно застигнутые на месте преступления. Рут присела на корточки, вдохнула запах грибов и ягод, прелой хвои и смолы, выступившей на свежих сломах веток. Она вставила лампу в развилку куста и принялась рыть.

* * *

Не оглядывайся.

Силуэты деревьев вдоль рельс, листья испятнали небо темными пятнами. Рестораны затемнены. Несколько редких гуляющих пар. Железнодорожная ветка – бескровная артерия. На противоположном берегу зиккурат, здание пирамидальной формы, в котором работает Джоди. Теплый шорох его кроссовок по кедровой древесине.

А стоит ли это риска? Если она выстрелит тебе в голову, ты будешь избавлен от всех забот. В остальном тебя защитит бронежилет. Насколько ты можешь судить о Грейс Хендрикс, здесь она не захочет это делать, а скорее, на той стороне, на пустыре между рекой и отелем. То, что ты осведомлен о ее присутствии, не защитит тебя от гибели в ближайшие секунды, но если кто, кроме Эльмара, и может ответить на твои вопросы, то это Грейс Хендрикс. Ты идешь по сужающемуся деревянному тротуару, мимо крабового ресторана Joe’s Crab Shack с его ярко-красными ставнями, которые в темноте приобретают цвет вытекшей крови. Впереди на перекрестке маячит торговый центр Capitol Mall, дальше мост Тауэр, и то, чего ты ждал от провидения, оно посылает тебе в виде маршрутного автобуса 4, который остановился на светофоре.

План разворачивается.

Ты противостоишь соблазну побежать. Времени должно хватить, хотя его в обрез. До последней секунды ты должен держать Грейс в уверенности, что не заметил ее. Если бы ты побежал, ей осталось бы только выстрелить, и ты стоически держишь свой темп, даже когда видишь, что автобус трогается с места.

Ты успеешь.

Автобус доезжает до середины перекрестка...

Спокойно.

Пройдясь по рельсам, ты достигаешь пешеходного перекрестка...

Еще нет!.. Только на последних метрах.

Въезжает на мост...

Вот теперь!

Лютер бежит. В несколько прыжков догоняет автобус, прыгает на заднюю стойку для велосипедов и вцепляется в ограждение. Представляет себе, как Грейс в ярости бросается бежать. Через секунды она появится из-за угла и окинет взглядом мост. Мимо проносятся контрфорсы. Он спрыгивает, прижимается позади западной башни, слышит ее приближение. Теперь – уже зная, что обнаружена, – она больше не пытается приглушать шаги. Автобус набирает ход и скрывается в темноте – каким бы ни было острым ее зрение, она не могла бы сказать, торчит ли он еще на стойке для велосипедов, но она полагает, что да. Она думает, что он попытается зайцем доехать до своего отеля. Гонка, в которой она вряд ли могла бы выиграть, но не такова Грейс Хендрикс, чтобы это ее остановило.

Она мчалась со всех сил вдогонку за автобусом, приближаясь к западной башне моста. Он ждал, когда она поравняется с ним, и поставил ей подножку.

Результат вышел таков, что лучше не бывает. Она подскочила, как пьяная птица, и кувырком покатилась по асфальту. В мгновение ока Лютер очутился над ней, рванул ее вверх и швырнул о стенку башни, задрал ей блузон. Выдернул пистолет из ее плечевой кобуры и швырнул его в реку. Бегло осмотрелся. Никого, кроме них, на мосту не было. Он прижал дуло своего «глока» к ее бедру. Грейс оглушенно помотала головой, даже для нее все произошло слишком быстро.

– Выстрел раздробит тебе кости, – прошипел он. – Ты знаешь, что это значит. Оттанцевалась. Кресло-каталка.

Она оскалила зубы. Ее взгляд прояснился и дал ему знать, что она с ним сделает, как только ей представится для этого возможность.

– А ты дрейфишь, Лютер.

Он хлестнул ее по лицу тыльной стороной свободной ладони.

– Зачем ты хочешь меня убить?

– Зачем-зачем... – Ее верхняя губа дергалась. – А ты еще не понял этого?

– Меня здесь не должно быть?

– Вот именно. Тебя здесь не должно быть.

– Тогда почему же я здесь, черт возьми?

– Потому что они вогнали тебя в реакцию короткого замыкания. Координаты были заданы еще с последней экспедиции, чистая случайность, что ты приземлился именно здесь.

– Это из-за Родригеса, верно?

– Ты подошел слишком близко.

– К чему?

Она молчала. Он снова ударил, на сей раз сильнее. Ее голова мотнулась в сторону. Когда она снова устремила на него взгляд, ее глаза горели в свете луны.

– Расследование против Джейрона сделало бы все слишком сложным. Оно бы всему навредило.

– Чему навредило? Вашим акциям ночной контрабанды?

– Ах, об этом ты тоже знаешь?

– Что было в тех контейнерах?

Она неожиданно улыбнулась ему. Между зубами у нее скопилась кровь.

– По крайней мере, теперь я могу быть уверена, что это был ты.

Что это был ты... Одна за другой детальки пазла складывались в картинку.

– Вы не хотите, чтобы люди здесь начали видеть своих двойников.

– Умненький мальчик.

– Но и ты здесь тоже второй раз.

– Да, но, прежде чем кто-нибудь это заметит, я снова вернусь в мою параллельную вселенную.

– Мы это уже заметили.

– Кто? Ты и твоя полицейская? И кто вам поверит?

– А кто должен поверить вам? – Лютер охватил ладонью ее шею, прижал к стальной стене и стиснул. – Как вы собираетесь объяснить, что я просто так улизнул с фермы?

Она захрипела.

– А разве кто-нибудь видел, как ты туда зашел?

– Все. Эльмар Нордвиск, Хьюго ван Дэйк...

– Кто-нибудь из твоих людей, слабоумный. Если «Нордвиск» не хочет, чтобы ты был на ферме, значит, ты не был на ферме.

– А здешние? Что знают они?

– A.R.E.S. записывает каждый прямой прыжок. И мы теперь знаем, что ты прошел через Ворота, но не знаем почему.

– Ворота? Что это? Помещение с мостиком?

Ее взгляд метался в поиске выхода.

– Говори! – Он стиснул ее челюсть и повернул ее взгляд к себе. – Ты тоже прошла через Ворота?

– Можно сделать так, что выйдешь неизвестно где, – выдавила она. – Я прошла через наши Ворота, в моей ПВ, но здесь вынырнула не через Ворота. Мое прибытие сюда не зарегистрировано. Это не был прямой прыжок. – Она стала давиться. – Ты не мог бы... не мог бы ты чуть меньше сжимать...

Мысли Лютера смешались.

– Верни меня назад.

Стоп! Ты действительно этого хочешь? Назад, в мир без Джоди?

«Я – аномалия. Для меня здесь нет Джоди».

– Возьми меня с собой! – Он вдавил дуло «глока» ей в бедро. – Это же совпадает с твоим замыслом, разве нет? Тогда здесь снова воцарится порядок, будет только один Лютер и...

– Один Лютер? – Она рассмеялась ему в лицо. – Неужели ты ничего не понял? Боже мой, почему я все время хотела знать, ты ли это? Моя ошибка. Мне надо было бы спросить других, но я была так уверена. Так уверена!

– Ты... была... у меня дома...

Его бдительность обмякла, создав пространство для этой непомерной правды. В продолжение одного удара сердца его хватка ослабла, давление его пистолета на ее бедро уменьшилось – эта едва заметная слабина, которую Грейс с чутьем гадюки направила против него. Она отшвырнула его руку, упала на шпагат, обхватила его лодыжки и рывком свалила его с ног. Лютер дернулся. Извернулся, вытянул руку с пистолетом, вскочил и получил толчок, который выбросил его на проезжую часть. Фары, гудок, скрежет шин. Он едва увернулся от радиатора, увидел, как Грейс присела на корточки и извлекла что-то из области своих щиколоток, он прицелился... Нет! Он хотел, но ему нельзя было убивать эту женщину. Она – его обратный билет! Всей тяжестью тела он бросился под сгиб ее коленей. Грейс подломилась и упала на него, но откатилась и вскочила на ноги. Лютер не дал ей возможности воспользоваться запасным оружием, ударил ее «глоком» в лицо, стал бить ее снова и снова, гоня ее перед собой и пытаясь выбить оружие у нее из рук, ощутил ее левый кулак у себя на зубах, но игнорировал боль. Бросился вдогонку. Загнанная в угол, Грейс нашла спасение в поразительном прыжке, который отбросил ее спиной за перила моста, где она застряла как ночное привидение, и Лютер увидел дуло ее маленького пистолета, направленное ему прямо в грудь.

Он подпрыгнул и дал ей пинка.

Ударом ее снесло с перил. Она рухнула в реку, оставляя за собой язвительный смех.

Нырнуть она не успела, подхваченная быстроходным катером.

Катер вынырнул из-под моста, вонзился своим острым носом в область подбородка Грейс и сорвал ей голову с плеч. Высокой дугой голова отлетела и ударилась о черную воду, тогда как пассажиры катера в ужасе закричали, а моторист заглушил мотор.

Когда подоспел второй катер, голова и тело Грейс уже затонули.

* * *

Рут продолжала рыть.

По причинам, в которых она не отваживалась признаться даже себе самой, она начала рыть с узкой стороны холмика, где – если подумать о невообразимом, – но она не хотела думать – ее черные руки, черные от сырого перегноя... отгребая его в сторону...

Наткнулись на что-то твердое. Темное, все-таки другой природы, чем камень, но слишком гладкое для корней.

Она откопала его, смотрела на него во все глаза.

Сперва в ее сознание постепенно просочилось, что она там увидела. Она выхватила галогеновую лампу из веток и направила фронтально на круг лица, окаймленного почвой, которое смотрело на нее слепыми, залепленными землей глазами. Сердце ее разрывалось. Острая боль ужалила в череп. Она отшатнулась на сосну, тишина ночи гремела, бушевала, ярилась у нее в ушах.

В могиле лежал Лютер Опоку.

* * *

– Черт.

Все надежды на то, что Грейс сможет вернуть его отсюда назад, разбились, теперь ему оставался только Эльмар Нордвиск. Он не мог не явиться на назначенную встречу. Если бы это здесь затянулось на многочасовые допросы, про встречу он мог забыть. Он натянул капюшон на голову, помедлил. На мосту не было ни души, лишь две машины по ту сторону перекрестка. Никто не мог видеть их схватку, но так дело не пойдет. Как-никак ты шериф, ответственный перед законом. Кроме того, они быстро выяснят, что непосредственно перед несчастным случаем ты был в Delta King и что мертвая совпадает с описанием той женщины, которая уже однажды атаковала тебя. Розыски будут по всей стране, ты был здесь, она была здесь, как же так может быть, чтобы ты не имел никакого отношения к ее смерти? И опять же, кто ж тебя арестует? Ты ведь жертва. Помшерифа округа Сьерра, которому эта сумасшедшая уже второй раз угрожала смертью, – именно так он это и видел: то была необходимая оборона. Сделай признание. Никто тебя здесь не удержит от того, чтобы завтра, как и запланировано, ты смог поехать в Пало-Альто.

Он сидел на корточках, откинувшись спиной на перила.

И потом набрал 911.

Часть четвертая. Потрошители

Лучше бы он совсем не спал, чем эти три часа сна. Глубже и глубже Лютер обрывался вниз сквозь все этажи ада, и на каждом его ждала Грейс Хендрикс, то с головой, то без головы. В шесть часов утра он сидел на краю кровати перед тревожной красно-оранжевой стеной своей комнаты в отеле Rodeway Inn, дрожа, как под электротоком, и оценивал возможность крушения этого здания.

Копам понадобилось всего двенадцать минут, чтобы приехать по его звонку. Он рассказал им о нападении Грейс среди дня. Что ему по-прежнему непонятно – чего она от него хотела. Потом новая атака, и теперь, к сожалению, уже не спросить, или все-таки можно: ее копия находится в Пало-Альто, дубликат разбитого «мерседеса», который, должно быть, припаркован где-то неподалеку, стоит целый и невредимый в Сьерре, а может, и оба оригинала, тогда, значит, нападение было совершено копией, все пока ясно? Его объяснения становились все туманнее, вспыхивающие светосигналы патрульной машины создавали соответствующую психоделическую атмосферу. Никто не поставил под сомнение факт необходимой обороны. Один из парней был ему даже знаком. Когда они проверяли его личные данные, тот нахваливал перед коллегами подвиги Лютера на ниве борьбы с наркоторговлей, и эти ночные события окончательно вознесли его на уровень легенды. Между тем уважение, которое они ему оказали, ничего не меняло в том, что они настоятельно советовали ему вернуться в Сьерру. Клоны-убийцы и продублированные машины, Господи помилуй... Пусть он на них не обижается. Ему и самому было бы сложно отнестись к себе с пониманием; то, что кое-как начало складываться у него в голове, звучало теперь, рассказанное терпеливо кивающим копам, так, что его нужно было поместить в вытрезвитель, и он затосковал по Рут.

При этом он заметил в своем телефоне несколько пропущенных звонков.

Подъехала женщина-психолог, чтобы оказать помощь водителю катера. Дознавательство затягивалось надолго, к тому же голова и тело Грейс по-прежнему отсутствовали. Вызвали водолазов. Руководитель команды запросил к себе на ноутбук акты Лютера и, кажется, уже по-новому воспринимал своего визави, когда увидел снимки камеры наблюдения из Сьерры. По крайней мере, они подтверждали путаные показания Лютера в той части, что кто-то явно пытался...

– ...с поддельными номерными знаками создать впечатление, что в дороге был определенный автомобиль.

– Да, – кивнул Лютер. – Вывод напрашивается.

А что он мог еще сказать.

– Но эта женщина, эта Грейс Хендрикс – она определенно не была в Сьерре, когда напала на вас в первый раз.

– Да.

– Тогда нападавшая была просто очень похожа на нее.

– Она идентична.

– Близнецы?

– Сделайте генетический тест.

Руководитель следственной группы пометил что-то у себя в ноутбуке.

– За пробу слюны Грейс Хендрикс ответят коллеги из Пало-Альто, или где уж там она числится. Если она давала согласие. Но вот что я вам скажу. Труп, разумеется, будет нами вскрыт. Хм-м. У вас было задание на территории этого IT-концерна, верно? У них в Сьерре филиал.

– «Нордвиск», да.

– Может, кто-то пытается этот «Нордвиск» подставить?

– Не знаю. Человек, которого я арестовал из-за царапины на шее, – начальник их службы безопасности. Грейс Хендрикс – его подчиненная. Я не могу сказать, как это все взаимосвязано.

– Похоже на то, что вы ткнули палкой в осиное гнездо, приятель.

– Я очень устал, сержант. Если я вам больше не нужен...

– Безумная история. – Интерес руководителя группы вырос. – Как вы думаете, на этой... на этой ферме происходит что-то нелегальное?

– Понятия не имею.

– Должно быть, вы изрядно расковыряли эту лавочку.

– В настоящий момент мы будем рады, если их адвокаты не расковыряют нас. – «И ордера на обыск на ферме тоже не было, – подумал он. – Они ни в коем случае не должны были показать нам помещение с мостиком. И даже если бы это сделали, они могли бы нам наговорить что угодно, и мы бы это послушно проглотили. Джейрон Родригес, излучая приветливость, провел бы нас по самым новым путям заблуждения».

– Ну хорошо, Лютер, мой коллега отвезет вас в отель. Оставайтесь на связи.

– Мне завтра надо вернуться на побережье.

– Никаких проблем. Мы позаботимся об алиби Хендрикс и о местонахождении ее машины. – Сержант глянул вверх, на небо, как будто получал из космоса сигналы вселенной. – Может, эта женщина способна находиться в двух местах одновременно.

«Ты даже не догадываешься, насколько ты близок к истине, приятель».

Семь попыток Рут дозвониться до него. Одна СМС: «Дай о себе знать. Немедленно!»

Его отвезли в Rodeway Inn, и он набрал ее номер. Она ответила после первого гудка.

– Черт возьми, ты мертвый, – сказала она.

* * *

Лютер встал и пошел в ванную, а в голове еще путались сны. На самом дне ада он ползал в земле и находил все новых погребенных с его собственным лицом. Тем, что это не лишило его рассудка, он был обязан двум причинам: во-первых, сообщение Рут при всей его чудовищности не выглядело таким поразительным, как могло бы, потому что оно подтверждало теорию Лютера относительно его альтер эго. Во-вторых, какая-то его часть податливо приняла к сведению, что благодаря смерти здешнего Лютера ситуация конкуренции моментально разрешается в его пользу.

С другой стороны, он чувствовал себя плохо, потому что последнее возлагало на него сильное чувство вины. Кроме того, правда – в случае, если она выйдет на свет, – сразу лишит его полученного преимущества. Он не хотел, чтобы Рут знала о таких его низких рассуждениях. Она сама дошла до этого, то есть сказала единственное, что можно было сказать о таком положении дел:

– Если ты обязан доложить об этом, то докладывай.

Они помолчали несколько мгновений, во время которых вселенная разбегалась.

– Я в заднице, – вздохнула наконец Рут. – О господи.

– Я тоже.

– Ты справишься?

– Как тут справиться. А сама-то как?

– Если не считать того, что я видела коричневых жуков, выползающих у тебя изо рта, во всем остальном прекрасно.

Он чувствовал ее робость.

– Я его не убивал.

– А я что, это утверждала?

– Нет. Но я не хочу, чтобы это стояло между нами. Ты ведь могла подумать, что я злой двойник. После всего, что я тебе рассказал, я не мог бы тебя упрекнуть в этом.

Он слышал, как она тяжело дышала в трубку, а потом сказала:

– Я тебе верю. Грейс убила того человека, которого я у тебя за домом... у него за домом... – Ее голос стал хриплым, она осеклась. – Извини, просто это тот человек, которого я знала. То есть я считаю, что Лютер, мой Лютер... ах ты, черт! – Какое-то время было слышно лишь ее дыхание.

Он когда-нибудь видел, чтобы Рут плакала? Не мог такого припомнить. У Рут было устройство прямого доступа к ее гневу, и она спускала пар, как только давление было превышено, однако он точно знал, даже не будучи рядом, что сейчас у нее в глазах стояли слезы.

– Я нашел его билет, Рут. Он должен был вернуться в Даунивиль в полночь.

– И эта паскуда встретила его дома, пристрелила и затащила его за дом, в горку, где ни одна душа не смогла бы его найти. – Теперь она снова звучала как обычно: сердито и агрессивно. – А потом до нее дошло, что, может, она не того укокошила. Окей. Убедилась. Есть два мира. Они послали за тобой Грейс из твоего мира. Она запорола дело и пыталась сгладить ошибку.

– Второй раз поплатилась за это головой.

Какое-то время оба молчали, каждый в своих мыслях, потом Рут сказала:

– Мы оставим его здесь лежать.

– Ты имеешь в виду... – он помедлил, – твоего...

– Ты теперь мой Лютер. Мы оставим его лежать здесь, ему уже все равно. Все остальное не привело бы тебя ни к чему. Что мы могли бы сказать Карлу? Твое странное поведение сегодня утром, глупость с твоим выездом на ферму – да он просто вынужден будет считать тебя главным подозреваемым! Stante pede^[10], как говорится, немедленно. И Пит доложил бы, что ты нес бог знает что, так что свою историю можешь оставить при себе. Ей никто не поверит, даже если я ее подтвержу. Твои нечеловеческие силы кончились. У тебя был всего один день на предсказание будущего. Он прошел, а твои пробелы в памяти могли быть и притворными. Как только Карл увидел бы своего помшерифа лежащим на разделочном столе у Марианны, он подумал бы, что злой двойник – ты.

Все это он и сам уже продумал. Облегчение смешалось в нем с внезапной печалью. Мужчина в могиле погиб только из-за него.

– И как она его?..

– Выстрел в голову.

– Мне очень жаль, Рут. Так бесконечно жаль.

– Да. – И снова молчание. – И тебя, тебя мне тоже жаль. Я пытаюсь себе представить, что тебе пришлось пережить за последние сутки.

– Все существует в удвоенном виде. Всего бывает по два. Весь мир, все и всякий. И «Нордвиск» – это соединение.

– Когда тебе назначено?

– В двенадцать.

– Позвони мне перед этим еще раз. Попытайся поспать. Как-нибудь.

Как-нибудь...

Он плеснул себе водой в лицо. Подумал о Джоди и о том, на какой ужасной лжи теперь держатся их отношения. Как часто он о ней думал в последние восемь лет, по утрам перед зеркалом, которое показывало ему того, каким он был в счастливые дни: рослый, черный, как его отец из Ганы, с гармоничными чертами и телом, состоящим, как казалось, из сплошных мускулов. Наследие, для поддержания которого ему не приходилось прилагать много усилий. Тип не для субтильных атрибутов. Он смотрит – и отпускает свой взгляд по ту сторону отражающей поверхности, в пространство без контуров, без точки опоры, Бога или какой-то сопоставимой инстанции, от которой можно было бы ожидать ответов. За все эти темные годы он населял свое крупное тело как слишком большой дом, для поддержания фасада его как раз хватало, а пригласить кого-то внутрь уже не хотелось. Неожиданно ему был дан второй шанс, но какой ценой?

Зазвонил его мобильник. Он вернулся в спальню.

– Привет, Лютер. – Тот сержант из следствия. – Я не был уверен, можно ли мне позвонить вам в такое время, но подумал, что вы, скорее всего, еще не спите.

– Это вы правильно подумали.

– Как самочувствие?

– Да держусь. Чем я могу вам помочь? Вам пришлось по нашему делу задержаться в ночную смену?

– Нет, просто я люблю вытаскивать людей из-под одеяла. Хотите знать, что мы перепроверили алиби Грейс Хендрикс на вчерашний вечер?

– Да, и как?

– На сей раз она была в Сьерре. Наверху, у вас в Вэлли. Она не могла быть в Сакраменто.

– Я уже перестал удивляться чему бы то ни было.

– Как сказал Петр, когда Иисус опять превратил свое вино в воду. Наши водолазы все еще ловят рыбку в мутной воде. А вы удивитесь, что ее машина стоит нетронутой в Сьерра-Вэлли?

– Нет.

– М-да. Но мы тем не менее ее нашли. Она была припаркована за старым железнодорожным депо. Метрах в ста от Delta King.

Лютер вскочил.

– И как она выглядела?

– Нуждается в покраске. Однозначно это машина, которая смяла экипаж вашей коллеги в лепешку. Хотите услышать еще кое-что веселое?

– Валяйте.

– А серийный номер тот же самый. Кто-то явно приложил к этому большие усилия.

«Знал бы ты какие».

Он выглянул из окна. На востоке небо уже светлело. Из его угловой комнаты можно было увидеть здание стадиона у мокрой парковки. Прошел дождь, пока он спал, теперь облака рассеивались, как будто с города стянули одеяло. День обещал быть солнечным, и под лучами этого солнца он совершит вторжение. Оставлять сообщение на автоответчике Пилар ему не хотелось. Он знает ее адрес в Пало-Альто. Если он застанет ее там во плоти, будет лучше. Если нет, то найдет способ проникнуть внутрь и поискать ответы. Флешка с видео осталась в его старом мире, в последний раз она была у Рут. А эти фильмы могли бы ему здесь пригодиться. И следуя запутанной логике этого фарса, здешняя Пилар Гузман тоже располагает этой флешкой. Смерть в ущелье не случилась. Не факт, что она еще жива, однако, может быть, она смогла поместить эту флешку, как и ее пандан, перед тем как погибнуть, между сиденьем и спинкой ее «мерседеса».

В свете лампы на ночном столике он пролистал досье Фиббса.

Детектив проделал хорошую работу. Шрифт был пронизан слепыми полосами, портативный принтер Фиббса уже заслуживал почетного выхода в тираж, а на новый у департамента не было денег. Лютер изучил историю фирмы, на сей раз внимательно. 2003 год, основание Nordvisk Inc., после того как Эльмар стал мультимиллионером с программой под названием LangWitch. Целью предприятия впредь было – разработать универсальный ИИ с упором на лечение рака, Альцгеймера, Паркинсона и бедствий третьего мира, таких как малярия, холера, филяриатоз, желтуха, эбола, тиф, и для решения практически всех глобальных проблем. Представление искусственного ученого A.R.E.S.а, который создает собственные исследовательские программы, лицензирование программ для исследовательских организаций и для NASA. В 2005 году «Нордвиск» совершенствует свои алгоритмы для распознавания речи и рисунка, A.R.E.S. блистает психотерапевтическими способностями, делает выводы из мимики и интонаций о мире чувств своего собеседника, откладывает выражения лиц и образцы речи в сетевое облако и стремительно повышает свои мощности.

На первый план выступает Элинор Бендер, тогдашняя спутница жизни Эльмара. Она исследует возможности манипулирования отдельными «буквами» в геноме, лицензирует EditNature, Эльмар управляет алгоритмами. В 2006 году расставание. Бендер уезжает в Колорадо, Нордвиск представляет новое поколение A.R.E.S.а, которое можно загружать как приложение и с его помощью реорганизовать методику раннего распознавания и диагностики. Клиники, врачи и институты по всему миру используют ИИ, даже одна японская фирма роботов, которая конструирует искусственных сопровождающих для депрессивных, старых и одиноких людей. В 2007 году A.R.E.S. шагнул вперед настолько, что ИИ мог без участия человека разрабатывать лечение рака и Альцгеймера, а также разработал средство против старения клеток, и Эльмар начинает вслух рассуждать о преимуществах жизни продолжительностью в несколько столетий, даже возвещает, что недалек тот день, когда будет побеждена смерть.

«Это может показаться нам утопическим, дерзким, противным природе. Многие станут говорить, что это против Божьей воли. Но не Бог нас создал. Это мы его создали. Бог есть алгоритм предварительной разведки. Разумеется, я понимаю возражения. И атеистов, у которых есть свои основания сомневаться в концепции вечной жизни. Но почему они это делают, даже закоренелые дарвинисты? Потому что они более религиозны, чем они думают, они даже романтики. Один немецкий философ сказал, что романтика – это продолжение религии эстетическими средствами. Это попадание в точку. Романтика живет неотвеченными вопросами. Я же, как кибернетик, верю, что на каждый вопрос есть ответ и что мы получим не холодный и расколдованный, а лучший и более красивый мир, если ответим на них. Хотим ли мы видеть людей, которых любим, угасающими и умирающими? Сами хотим ли угасать и умирать? Мне то и дело рассказывают люди, что им не мешает представление о неизбежной смерти, но оно не мешает им лишь по одной причине – потому что они разработали против нее простой и эффективный механизм защиты: просто не думать о смерти. Но когда-то она приходит, и за ней следует не жизнь в раю, а ничто. Разве имеет какую-нибудь ценность ничто? По своей природе не имеет. А имеет ценность жизнь? Что за вопрос! Я предпочитаю идею поддерживать жизнь».

Фиббс привел его семистраничное интервью в прошлогоднем Time Magazine и подчеркнул такие пассажи, как этот. Лютер продолжал листать. В 2009 году число применений A.R.E.S.а растет взрывообразно. Мозговые центры производят инновации конвейерным способом, наблюдательный совет беспокоится, справится ли Эльмар с руководством таким стремительно растущим предприятием. Его ИИ открывает так много полей для бизнеса, что «Нордвиск» становится специалистом широкого профиля: машинное обучение, робототехника, Big Data, мобильность, зеленые технологии, космические полеты, глубоководные исследования, кибербезопасность, СМИ, исследование мозга, виртуальная обстановка и снова и снова лечебная медицина. Хьюго ван Дэйк, глава инновационного ускорителя WarpX, становится руководителем и заботится о расширении структуры фирмы, о качестве управления и новых бизнес-полях, Эльмар посвящает себя целиком развитию продукта. В 2010 году они спускают на воду Q-VISK, квантовое исследование. Элинор Бендер возвращается. Редактирование природы становится официальным названием ветви в медицинских активностях «Нордвиска», Бендер руководит ими. Появляются новые медикаменты и методы лечения, Бендер номинирована на Нобелевскую премию за свое открытие, как бактериальные белки перестраивают вредные вирусы ДНК. Пентагон стучится в дверь, Эльмар и Хьюго дают знать, что разработанные в «Нордвиске» программы, как и «железо», могут предоставляться для военных, разведывательных и полицейских целей исключительно для предотвращения и обороны.

Дорога идет по тонкому льду.

И на бирже. Эльмар держит контрольный пакет, ван Дэйк и Бендер становятся миноритарными акционерами. Год назад в частной жизни Эльмара стала витать с виду чокнутая электро-панк-певица по имени Лиза Мартини, они женятся. Бульвар ликует, хаос запрограммирован. Лиза Мартини – в этом мире она звезда.

«Нордвиск» экспериментирует с биокибернетикой и выводит управляемых насекомых. В 2013 году Эльмар объявляет, что A.R.E.S. обладает всеобщим интеллектом и развивает планы приступить к более крупным проблемам человечества – война, голод, бедность и неравенство, а кроме того, угрозы от климатических изменений, метеоритов, вообще, пора уже основательно осмотреться во вселенной, поискать небесные тела, куда можно было бы переселиться в случае, если эксперимент с Землей окажется неудачным.

«У нас астрономические прибыли. Безусловно, результат нашей работы, но эти деньги мы получаем от людей, которые верят в наши силы и способность улучшить их жизнь, им мы обязаны многим. Итак, мы берем на себя астрономические проблемы. И да, можно вести себя как Билл Гейтс и Марк Цукерберг, которые свои миллиарды вкладывают в фонды, и это великолепно, абсолютно великолепно. Но у меня другие представления. Я инвестирую прибыли во все новые, лучшие пути освобождения людей из пут неравенства и отсталости, от ига болезней, наконец, от смерти. Скептики спрашивают, как «Нордвиск» собирается осуществить такое чудо, не потерпев краха собственных амбиций. Мы ли не ставили на кон игры изобретательского безумия миллиарды долларов, но я спрашиваю вас: а что такое безумие? Посмотрите на нас. На Google. Разве бы мы достигли всего того, что мы уже сейчас предлагаем людям, если бы не были безумны? Был ли Коперник безумцем? А Ньютон? А братья Райт? Вот там и лежат ответы на все наши вопросы!»

Правда, вопросы брака A.R.E.S. оказался неспособен склеить. На фоне того, что Эльмар и Лиза Мартини учинили в последние годы, Лиз Тейлор и Ричард Бертон выглядели как инь и ян. В 2016 году «Нордвиск» сотрясают новые толчки креативности, в биопечати создаются полные слои кожи, в конце концов – вполне функционирующие почки и печень. Дальнейшие лекарственные средства покидают лаборатории EditNature, на сей раз против болезней третьего мира, – и терпят поражение на проблемах допуска, так же как ультрарадикальные технологии транспорта и окружающей среды «Нордвиска» разбились о простые бюрократические и инфраструктурные препятствия. Дубай заказывает экоград. «Нордвиск» предлагает концепцию, захватывающую дух, никто не может это построить. Это было так, будто концерн предлагает на продажу технологии внеземных цивилизаций, ушедших далеко вперед. Как проект свободного программного обеспечения A.R.E.S. находится в свободном доступе для науки всего мира, но теперь стали множиться сомнения, не держит ли «Нордвиск» в тайне важнейшие функции. Этому неудобному положению способствовало то, что гигантский компьютер – к этому времени приводимый в действие уже квантовыми процессорами – бухтит себе в глубинах сооружения в Сьерра-Неваде. Зато процветает Telescope, предпринимательская ветвь прогностики. «Нордвиск» предсказывает восстания и выборы в других странах с гарантированной точностью, анализирует общественные течения и выводит из этого ход развития событий, которые почти всегда наступают, производит на месяцы модели пари, которым реальность следует, как под гипнозом.

Глаза Лютера остановились на последних строчках. На полном ходу идет новая смена. Эльмар снова стал СЕО материнской компании, Хьюго ван Дэйк перешел в совет правления. Надо бы присмотреться к этому ближе. И тогда увидишь, что за три-четыре года что-то фундаментально изменилось. Вернее, что-то изменило «Нордвиск». «Нечто такое, что и привело меня сюда», – подумал он.

Взгляд на часы – без четверти семь.

Он собрал свои вещи, выписался из отеля и поехал по скоростной автостраде в сторону тихоокеанского побережья.

* * *

После Вальехо Лютер следовал дорожным указателям на Окленд и Сан-Хосе, въехал на мост Думбартон и пересек южный рукав залива Сан-Франциско. Над волнистой поверхностью воды, сверкающей в раннеутреннем свете, скользили цапли, плыли в сторону востока одиночные облака, столь ослепительно белые, будто всосали в себя солнечный свет. Сам воздух сверкал, как кристалл. Он ехал через Пало-Альто, мимо территории Стэнфордского университета и по извилистым дорогам вверх, в лесистые холмы побережья. Вскоре после десяти часов он припарковал машину напротив одиноко стоящего ухоженного деревянного дома с верандой, окруженного ореховыми деревьями и дубами, покрытыми лишайником. Лютер вспомнил слух, что элита Силиконовой долины проводит свои решающие встречи не в офисах, а в прирученной лесной глуши Береговых хребтов. Пилар Гузман живет на краю Горного Вудсайда, преуспевающего анклава для любителей природы, менее чем в десяти милях от территории «Нордвиска». Ее палисадник утопал в касатике, калифорнийской сирени, люпинах и желтом луговом сердечнике. В воздухе стоял аромат цветущего эвкалипта, к которому примешивались полынь и океан. Сколько бы ни стоил живописный домик, будь он собственным или съемным, со средним доходом о таком можно было только мечтать.

Пилар, кажется, имела подходящую для этого работу: руководительница проекта. Фармакологического?

Как много людей в «Нордвиске» могли вообще знать о существовании шарообразного помещения?

Он прошел через палисадник к дому и позвонил. С дуба взлетела стая птиц, в кронах деревьев разорвались в клочья призраки – остатки столь частых здесь прибрежных туманов. Никто не открывал, нигде по соседству не было видно ни души. Лютер выдержал ради приличия минуту ожидания, обошел вокруг дома, заглянул в окна, снова позвонил. Убедившись, что никто не выходит, он натянул латексные перчатки, выудил из кармана канцелярские скрепки, изогнутые в отмычки, и принялся возиться с замком. Дверь открылась. Кто-то еще до него избавил его от лишних усилий. Он вошел, прошелся по дому. Убедился, что ему здесь ничего не оставили, достал свой мобильник и позвонил Рут.

– Я здесь не первый непрошеный гость. Кто-то перевернул здесь все с ног на голову. То, что они искали, я, вероятно, тоже не найду.

– Такая штучка всегда маленькая. Она может завалиться в любую щель.

– Если их здесь было несколько, они обшарили каждую щель. Здесь нет ничего, что хотя бы отдаленно напоминало компьютер.

– А следы борьбы?

– Нет. – Он осмотрелся в опустошенном помещении. Во всем доме была одна и та же картина. Каждый уголок систематично и тщательно обшарили. – Здесь никто не дрался. Только лихорадочно искали. Если ты меня спросишь, Пилар здесь не было, когда они пришли. Либо она смогла заранее забрать свои эти штуки, либо у нее не было для этого возможности.

– Люди Родригеса ничего не нашли.

– Да, обломались. – Он размышлял. – Окей, давай подумаем: каждый квадратный сантиметр здесь обыскан – на что это похоже, как ты думаешь?

– На то, что они ничего не нашли.

– Вот именно. Если Пилар еще жива и на свободе, значит, эта штука находится при ней.

– Разве что Грейс ее настигла. Ты что-нибудь расскажешь Эльмару Нордвиску про видео?

– Зависит от того, как будут развиваться события.

– Мне здесь звонила мисс Тиллерман. Ну, ты знаешь, карликовый динозавр из Cole & Rosenfield.

– И чего хотела? Чтобы мы пригласили Родригеса на кофе с пирогом?

– Она возмущена всяким подозрением в адрес своей заслуженной доверительницы Грейс Хендрикс.

– Скажи ей, что в Сакраменто полицейские нашли машину Грейс, которой она тебя протаранила. И что они там теперь ищут ее заслуженную голову.

– Это ничего не меняет в положении дел.

– Да ясно. Мисс Хендрикс была на ферме в момент злодеяния, и ее машина стоит в гараже нетронутая.

– Было бы хорошо, если бы они нашли больше, чем разбитую машину, которую кто-то может и восстановить. Я, кстати, должна тебе кое-то передать от Карла. Он тебе доверяет.

Лютер почувствовал волну благодарности старому шерифу.

– Не поддавайтесь там запугиванию, Рут.

– Береги себя. И держи меня в курсе дел.

Он вышел из дома, покинул Горный Вудсайд и пустился в путь к главному офису «Нордвиска». Дорога вилась среди лесных делянок и полян, на которых паслись кони, проходила по сожженному солнцем холму с редкими кустиками. Вскоре ему открылся спуск к Пало-Альто, и он увидел вдали Гуверскую башню, вдохновленный кафедральным собором в Саламанке символ Стэнфордского университета. Словно готовая к старту ракета неоклассицизма для полета на Луну, эта башня высилась на фоне синего неба. Вокруг теснились строения бионического вида, повторяющие контуры облаков или океанского вала, а то и облик медузы. Солнечные лучи распределялись по округлым стеклянным поверхностям, стеклянные туннели соединяли отдельные части сооружения, затем появилось и главное здание, уже знакомое Лютеру по снимкам, – штука в форме гигантской простертой на ландшафте капли воды, и так оно и называлось: «Капля».

– Капля воды, – говорил Эльмар, – символизирует возникновение всякой жизни и всего нового. В воде образуются первые сложные соединения, организуются в первые клетки, все исходит оттуда. Посмотрите на каплю воды под микроскопом, и вы увидите вселенную. И еще увидите кое-что такое, чего так не хватает нашему враждующему, распадающемуся на протекционистские структуры мировому сообществу: прозрачность.

У этой вселенной была парковка.

Лютер поставил свою машину рядом с «теслой», вышел и нерешительно огляделся. Трудно было оценить, какую площадь занимал этот комплекс сооружений. По подъездной дороге приближался большой фирменный автобус с затемненными стеклами: «Нордвиск» располагал собственной системой шаттлов, о чем Лютер уже знал из досье Фиббса, лишь немногие сотрудники могли себе позволить жить в Пало-Альто. Была половина двенадцатого. Еще оставалось время немного осмотреться. Он пошел по дорожке, вымощенной природными камнями, которая разветвлялась между холмами и строениями, прошелся по площади и вдоль просторных террас, через живописно разбитый парк с искусственными ручьями, озерами и тенистыми павильонами. На шезлонгах под зонтами от солнца работали на ноутбуках люди, это были затененные оазисы, знакомые ему еще по ферме. Он увидел просторную детскую площадку, обсаженную пальмами площадь с кафетериями по флангам, с супермаркетом и библиотекой. Спортивный центр: пружинистые силуэты на беговых дорожках, хорошо видимые за сверкающими стеклами. Теннисные корты. Метровая поблескивающая синевой скульптура собаки Джеффа Кунса – не имела ли она какой-то связи с собакой из детства Эльмара Нордвиска? Причудливые маленькие произведения искусства, фигурки из комиксов, Йода из «Звездных войн», отлитый в бронзе. Игра вместо технологической строгости.

Чем дальше он продвигался по стеклянному городу, тем больше характер оживленности напоминал ему многонациональный муравейник. Пешком, на скейтбордах и разноцветных велосипедах, они создавали в своей целеустремленности картину бесцельной суеты. К этому добавлялось, что мир «Нордвиска» почти не знал углов, так что все казалось искривленным и возвратным. Почти не было никого старше сорока, большинство являли как бы походя свое руководящее сознание. Не заносчивость! Просто непоколебимую веру в то, что они ведут миллиарды слепых в озаренное будущее. Лютер очутился перед доской с планом строений, нашел символ «ты находишься здесь». Теперь он мог видеть, что большинство зданий окружали «Каплю» как неравномерные мелкие капли, и это вызывало ассоциации с молекулярными цепочками. Он прочитал надписи: «Робототехника», «Кибернетика», «Расширенная реальность», «Виртуальная обстановка», «Машинное обучение», «Распознавание образов», «Медицина», «Космический центр», – и только аббревиатура A.R.E.S. не появилась ни разу.

А почему? Потому что A.R.E.S. присутствовал во всем этом? Может, поэтому. Ведь на городе не стоит надпись «город», а на доме не стоит надпись «дом».

Он отступил с дороги, пропуская делегацию в бизнес-одежде, миновал китайцев с именными табличками и мобильниками в руках, развернулся и направился к главному корпусу. Фойе тоже было оформлено в духе игры. Столы с игрой в футбол и флиппер-автоматы стояли вокруг. Две молодые женщины за длинной стойкой просияли ему навстречу, явно обрадованные, что какой-то благословенный нашел дорогу в их утопию. Лютер назвал цель своего посещения, они распечатали ему именной шильдик, спросили, не хочет ли он чего-нибудь выпить, дали ему колу и указали на игровые автоматы.

Он оглушенно сел на краешек оранжевого джинн-стула. Опять оранжевый цвет. Кажется, это становится цветом кризиса.

Ему не пришлось долго ждать. В стеклянную дверь вышла женщина с поднятым подбородком, блондинка, привлекательная до состояния стресса.

– Лютер! Я Кэти.

Она выстреливала слова в пространство как свои персональные топ-рекомендации для имен младенцев. Так вот, значит, какова Кэти Риман.

– Хорошо ли доехали, Лютер?

– Спасибо, да. – Он встал. Каким был бы мир, если бы каждый спрашивал только то, что его действительно интересует? Наверное, был бы тихим. – Славный у вас тут игровой ад.

– Не правда ли? Пусть Европа изобретает высокие технологии, Америка-то знает, как получить от этого удовольствие. Идемте.

Внутренность «Капли» – открытая структура, последовательно продолжающая наружную концепцию. На нескольких этажах вдоль округлой балюстрады чередовались застекленные помещения, гармонично дополняющие друг друга и связанные спиральными лестницами. Каплевидные кабины лифтов переливались радужными цветами, как мыльные пузыри, парили в пустоте. Все это действовало на Лютера, когда он перешагнул аморфную структуру, которая в следующий момент могла выглядеть уже совсем по-другому. Использовалась любая мыслимая возможность провести внутрь помещения дневной свет. В середине в атриуме парил гигантский пластиковый серфер, который мчался на гребне невидимой волны, а на доске красовалась надпись: «Иди не туда, где волна есть. Иди туда, где волна будет».

– Эльмар на пресс-конференции, – сказала Кэти. – Это может продлиться еще несколько минут. Хотите пока осмотреть здание?

– Не беспокойтесь. Я тут где-нибудь посижу.

– Ну что вы. Идемте со мной.

Они покинули атриум и вошли в менее прозрачную область. Автоматические двери бесшумно разомкнулись, за ними находилось просторное затемненное помещение с рядами сидений и сценой. Добрая сотня журналистов и операторов наполняла аудиторию. В свете рампы стоял Эльмар рядом с белоснежным роботом высотой с ребенка. Глаза механического существа большие и круглые, рот растянут в постоянной улыбке. Все в нем кажется дружелюбным.

– Сколько тебе лет, Спарки? – спросила хорошенькая репортерша.

– Я не могу сказать в пересчете на человеческие годы. – Голос Спарки напоминал голос рыбы-клоуна из мультфильма «В поисках Немо». Он звучал весело и немного автоматически. – Но как робот я действую с 2015 года.

– Это значит, тогда ты и начал жить?

Спарки повернул свою круглую голову в сторону спрашивающей:

– Не совсем. Тогда я начал существовать. О, какая ты красивая! И так хорошо одета. Ты модель?

Репортерша закатила глаза и засмеялась:

– Красиво! Нет, я пишу для Guardian.

– А могла бы быть моделью. Можешь дать мне какой-нибудь модный совет?

– Он тебе ни к чему, Спарки, – воскликнула другая женщина. – Ты и без того красивый.

Маленький робот потупил глаза, изображая застенчивую радость. Он развел руками, растопырив все десять пальцев. Его жестикуляция поразительно напоминала человеческую.

– Сегодня чудесный день, – воскликнул он. – Не предпринять ли нам что-нибудь? Чего бы вам хотелось?

– Идемте что-нибудь съедим, – выкрикнул кто-то.

Спарки помедлил.

– Мы могли бы совершить прогулку. Посмотреть фильм. Пойти на пляж или немного поработать вместе. Что из этого тебе интересно?

– Стейк с картошкой фри, – засмеялся толстый мужчина.

Спарки повернулся туловищем в его сторону.

– Так ты и выглядишь. Ешь лучше что-нибудь здоровое.

– Уж куда здоровее.

– Не подвергнуть ли мне проверке твои ценности?

– Только не это!

– Окей, но не обижайся, если я не буду с тобой есть. Я не могу ни есть, ни пить.

– А если ты все-таки сделаешь это?

– Тогда я сломаюсь. Знаешь что? Я приглашаю тебя на обед.

Мужчина расплылся в улыбке:

– О, спасибо, приятель.

– Только у меня нет денег. Ты мог бы мне одолжить сто долларов?

Теперь смеялась вся аудитория.

– Как это делается? – тихо спросил Лютер Кэти. – Кто-нибудь сидит за сценой и подсказывает ему?

– Разумеется, нет. – Она подняла бровь. – У Спарки своя голова на плечах. Недавно он просил о свидании меня.

– И он его получил?

– Нет. Но он флиртует лучше, чем большинство типов, с которыми мне случалось выходить на люди.

– Флиртует? Он же ребенок, разве нет? Задуман как ребенок.

– Вот именно. Он не стыдится.

– Спарки, – одна пожилая женщина подняла руку, – я хотела бы сегодня вечером пойти с моим мужем в кино. Ты мог бы порекомендовать нам какой-то фильм?

– А что тебе нравится? – спросил робот. – Экшен, сайенс-фикшн, комедии? Или ты, скорее, романтического типа?

– А ты как думаешь?

– Ты романтичная. Хочешь меня обнять?

– Поднимитесь спокойно на сцену, – сказал Эльмар с явной гордостью. Он был в темной майке и кроссовках и с улыбкой помог женщине подняться.

Спарки протянул руки, и они тепло обнялись как старые друзья.

– Спарки – социальный бот, – сказал Эльмар после того, как маленький робот укатился со сцены. – Вся его задача заключается в эмпатии. Он может из вашей мимики, из вашего тона, из вашей жестикуляции судить о состоянии ваших эмоций. Он самостоятельно делает предложения, которые могут пойти вам на пользу, и он превосходный партнер по коммуникации. Когда мы его разрабатывали, мы вначале задумали его как искусственного консультанта для шопинга, но скоро нам стало ясно, что в маленьком парнишке кроется куда больший потенциал. На свете столько старых, одиноких людей, которым хотелось бы иметь спутника. Который бы их выслушивал, был чутким и умел шутить. Весь наш опыт в секторе терапии теперь собран в Спарки. Он может быть прекрасным партнером для игр с детьми, репетитором, советчиком, кем хотите. – Его взгляд скользнул по толстяку, у которого на лице все еще была ухмылка. – И он, разумеется, знает лучшие места, где можно съесть стейк.

– А готовить он умеет? – выкрикнул кто-то.

– Умеет. Его пальцы обладают почти таким же количеством степеней свободы, как рука человека. Мы постоянно разрабатываем для него все новые приложения, но вообще-то его будущее, как и всех социальных роботов, находится там, – Эльмар вскинул правую руку, его пальцы вытянулись к воображаемым мирам, – в облаке. Облако только для роботов, откуда они смогут загружать все требуемые знания. Как следствие, каждый робот должен иметь доступ ко всему опыту всех других роботов во всем мире – всеобщий искусственный интеллект, быстро усваиваемый. Такие роботы, как Спарки, стали бы самыми умными, самыми чуткими спутниками, каких только можно представить, нашими самыми близкими доверенными лицами, и как раз об этом идет речь: о доверии! – Он сделал паузу. Его обычно такая небрежная речь теперь звучала ясно и проникновенно. – Началась новая человеческая революция, в конце которой мы заселим планеты сообща с интеллигентными машинами. С их помощью мы поднимемся на новый уровень эволюции, на котором господствуют мир и благосостояние. Но для этого люди и компьютеры должны полностью понимать друг друга и доверять друг другу. Над этим мы работаем в «Нордвиске». Спарки – один шаг в этом направлении. Спасибо за то, что вы пришли, – также и от имени Спарки.

– Минуточку, – один журналист поднял руку. – У меня остался еще один вопрос.

– Пожалуйста.

– Верно ли, что вы в Бостоне строите новый суперкорабль?

Мохнатые брови Эльмара полезли вверх.

– Да, это наш третий. Корабль-сервер, чтобы предоставить в распоряжение клиентов, которые используют наши продукты, больше памяти.

– Но я слышал нечто другое. Я слышал, что там будет исследовательский центр.

Эльмар улыбнулся:

– Мы тестируем на борту и технологии, это верно.

– А почему вы ведете исследование в открытом океане?

– А почему бы нет?

– Корабли уходят за пределы зоны в 200 морских миль. Там они не подлежат действию законов страны. Они могут обходить любой государственный контроль, любой запрет, любое этическое ограничение. И ни один человек не знает, что вы там делаете.

Эльмар даже не взглянул на журналиста. Когда он снова заговорил, его слова были демонстративно обращены в зал.

– Там, где все зарегулировано, инновации остаются вне игры. Нам нужны такие места, где мы можем испытывать вещи и их воздействие на общество, но что это значит? Что мы ищем пути, придумываем хитрости, чтобы никто не следил за нашими пальцами. Вы познакомились со Спарки. Увидели ли вы какие-то нарушения этических правил? Да, мы проводим исследования в открытом океане. Мы проводим исследования в Сьерра-Неваде, на дне морском, в космосе, но разве это превращает меня в Эрнста Ставро Блофельда^[11]?

Смех в зале.

– Мы несем ответственность, испытывая наши технологии в стадии разработки там, где никто от них не страдает. И то, что не абсолютно в духе человечности, всех людей, никогда не покинет пределы испытательных стендов «Нордвиска». Еще раз спасибо!

За исключением того журналиста, который выглядел недовольным, все зааплодировали. Кэти Риман воодушевленно хлопала в ладоши.

– Идемте, Лютер. Я вас представлю.

Он чуть не сказал, что уже знает его, следуя за ней. Журналисты собирали свои вещи. Эльмар стоял с техником, похлопал его по плечу и спрыгнул со сцены.

– Привет, рад видеть. – Короткий взгляд. – Голодны?

– Еще как, – правдиво сказал Лютер.

– В вашем распоряжении комната четырнадцать, Эльмар, – сказала Кэти. – Хьюго звонил, он сейчас в Нью-Йорке, но сможет подключиться, когда ты захочешь. Принести вам чего-нибудь поесть?

– Как вы думаете, помшерифа? Хотите чего-нибудь выбрать? Короткий путь через ресторан в конце Вселенной. – Эльмар улыбнулся. Слова выскальзывали из его приоткрытых губ, как будто спешили наперегонки. – Выбор там отличный, кроме того, у нас там есть несколько по-настоящему крутых поваров.

Что он имел в виду, Лютеру стало ясно, когда они вошли в большое шумное помещение. В столовой было много народу, и, против ожидания, никто там не сидел за своим ноутбуком и не серфил в телефоне. Носители кроссовок и худи с капюшоном теснились на раздаче, все было свежеприготовленное. Словно рыба сквозь стаю, Эльмар пробился сквозь толпу, ведя за собой Кэти как ходячего докладчика новостей. Его отражение блестело в глазах новичков, которым будничность его появления еще не стала привычной, как и его «Все в порядке?» или «Привет!», которые они ловили как благословение. Ножи и вилки стучали в такт мотору, который никогда не заглушали. Подойдя ближе, Лютер узнал, что хотя все и варилось, но это ни в коем случае не делалось только людьми. Здесь азиаты шумно жарили темпуру, там руки робота размешивали в ваннах чили с мясом и вертели тортильи. Его сопровождающие буксировали Лютера вдоль полок с пастой, с жаровнями гамбургеров и автоматизированной линии приготовления веганской еды прямиком в облако индийских ароматов – и здесь тоже орудовали проворные машины. Лютер без сопротивления позволил наполнить свою тарелку ароматной курятиной тикка-масала. Рычажные манипуляторы подкладывали половинки томатов, веточки кориандра и лепешки.

– Супервкусно, – сказал Эльмар. – Мне, пожалуйста, то же самое.

– Мы уже три месяца проводим соревнование, – объявила Лютеру Кэти. – Роботы против человеческих поваров.

– И кто же выиграл?

– До сих пор никто. Роботы стабильнее. Никогда не превысят, но и не принизят ожидание, а люди в зависимости от дневной формы то великолепны, то просто окей. – Кэти мотнула головой: – Идите уже, ребята. Я вам все принесу.

Одна из эфирных кабинок доставила их на верхний этаж, мимо кабинетов, интерьер которых ощущался то как луг, то как лесная хижина, то как научная фантастика шестидесятых годов, палатки хиппи или внутренность раковины. Во всех кабинетах шли совещания, кто-нибудь выглядывал со своим планшетом из мешка-сиденья, люди пересекали большие пространства на самокатах. Эльмар молчал, как будто не знал, с чего начать со своим гостем, потом сказал:

– Как вы находите Спарки?

– А есть такой же, но побольше? Для дежурства шерифа.

– Скоро будет. Мы строим нечто такое. Его для вас даже государство профинансирует. Роботы не подпадают под человеческие ресурсы, они лишь техническая экипировка.

– Робокоп, – пробормотал Лютер. – Значит, он будет.

– Нет, не какой-нибудь пластмассовый двойник человека. Наши – чистые машины. Хотите протестировать одного такого?

Лютер представил себе машину, конфронтирующую с пирогами Кимми. Есть этот камрад не мог. Но, может, мог найти мертвого кота. Рентгеновскими глазами. Он подумал о принтере Фиббса. Наука лжет, это по крайней мере ясно. Нет никакого перехода от каменного века к новому времени. Они стоят рядом, а то и вместе.

– У вас здесь настоящий город, – сказал он, когда они выходили из лифта, просто чтобы хоть что-то сказать.

– Для многих здесь дом.

– А есть и собственная больница? Кафе, гимназию и супермаркет я уже видел...

– Есть все. И все бесплатно.

Эльмар придержал перед ним дверь, пропуская в застекленную переговорную комнату. На сей раз никаких гамаков или тому подобных игрушек. Обстановка целесообразности, бутылки с водой и стаканы. Едва они уселись, как татуированная девушка принесла их еду и оставила им улыбку.

– Давайте не будем ходить вокруг да около, мистер Нордвиск...

– Эльмар. Ничего, если я буду называть вас Лютер?

– Конечно. Итак...

– Что тебя привело сюда?

– Да. – Лютер кивнул. – Что меня привело?

Его собеседник подпер кулаком подбородок и рассматривал его с интересом биолога, который еще не уверен, что действительно открыл новый вид:

– Я не знаю.

– Я тоже не знаю.

– Чем мы могли бы подкрепить наше недоумение?

В этом было что-то от шахматной партии, ход, ответный ход, пока фигуры не заблокируют друг друга. Но Лютер пришел сюда не для того, чтобы отделаться патом.

– Ты не можешь не знать, – сказал он. – Это твоя технология. Не моя.

Эльмар принялся закидывать в себя цыпленка тикка.

– Технологии иногда ставят нам ловушки.

– Под этим я мог бы подписаться.

– Смотри, Лютер, – сказал Эльмар, жуя. – Моя проблема в том, что всякая информация, какую я даю мыслящей, коммуницирующей системе, отодвигает меня сперва на задний план. До тех пор, пока я не получу равноценную ответную информацию. Но могу ли я судить, равноценна ли она? Если ты что-то ищешь в «Гугле», ты ему о себе кое-что рассказываешь, а именно: что тебя интересует. За это ты получаешь свою информацию, но разве ты что-то знаешь при этом про «Гугл»? Мы называем это «проблемой Смайли». Джордж Смайли, ну ты знаешь...

– Нет.

– Шпион у Джона ле Карре. Ты его не знаешь? Смайли должен был во время холодной войны позаботиться о том, чтобы МИ-6 всегда опережала иностранные службы на шаг. Часто речь шла лишь об обмене с иностранными службами, всякий раз другими. Постоянный торг, и горе тебе, если ты выдашь слишком много, тут уж они возьмут тебя за шиворот. Это, кстати, основной вопрос, когда развиваешь искусственный интеллект в суперинтеллект. На каждом пункте ты должен удостовериться, что он не пытается тебя надуть, например, обещая победить в мире голод, а проблема разрешается потом в том смысле, что он просто убивает всех людей. Итак, сколько ты готов выдать, чтобы другой выложил свой секрет?

– Это меня ты называешь системой?

– Конечно. Я тоже система. Возьми воду. Или хочешь чего-то другого?

– Я хочу знать, что происходит.

– Ты явно и впрямь не понимаешь.

– Нет.

– Но факт, что ты сидишь здесь. Значит, тебя кто-то сюда послал, разве нет? С какой целью?

Лютер отложил ложку в сторону. То, как шеф «Нордвиска» вытеснил его в положение обороны, было ему против шерсти.

– Так дело не пойдет, Эльмар. Я хочу знать пару основополагающих дел, в противном случае я вовсе ничего не скажу. – Он подался вперед. – Я полицейский. Я знаю твою проблему Смайли вдоль и поперек. Кто мне скажет, что своим пребыванием здесь я обязан не тебе?

Эльмар улыбнулся в свою еду.

– Что ты предлагаешь?

– Давай попробуем с доверием.

– Вопросом на вопрос?

– Я начну. Вы владеете путешествием во времени?

– Путешествовать во времени нельзя. По крайней мере в будущее. – Эльмар поднял вверх пять пальцев. – Ты видишь мою руку, потому что фотоны рефлектируют, частицы света, которые попадают тебе в глаза. Скорость света, небрежно говоря, есть скорость времени. Если ты будешь улетать со скоростью света, ты будешь постоянно видеть эту картинку: мои пять пальцев словно застывшие. Если бы ты двигался быстрее, чем свет, ты пролетал бы мимо фотонов, которые показывали мои предыдущие действия. Ты заставил бы время течь назад, то есть, теоретически, ты мог бы наблюдать прошлое, но ты не смог бы в нем высадиться. Правда, твое путешествие имело бы другой эффект. Смотря по тому, насколько ты быстр, ты мог бы при возвращении на Землю попасть в далекое будущее. Твое путешествие продлилось бы, может быть, семь минут, а прошло бы за это время семьдесят лет или семьсот.

– А нельзя попасть во вчерашний день?

– При некотором смирении перед неоткрытым: нет.

– Точно?

Эльмар вздохнул.

– Послушай. Вот лежит Эйнштейн в постели и чешет себе яйца. Молодой Эйнштейн, да? Плотно застрявший в одной швейцарской патентной конторе с перспективой там закиснуть. И тут в его комнату притарахтела машина времени. Выходит оттуда старик, который кажется ему странно знакомым, и говорит: «Мальчик, сейчас я объясню тебе теорию относительности. Чтобы ты с ней прославился и стал жутко богатым». И он объясняет ему E = mc² и все прочее, исчезает, Эйнштейн становится знаменит и жутко богат. Но, когда он состарился, ему приходит в голову, что он должен вернуться в прошлое, чтобы себе молодому растолковать теорию, чтобы все прошло так хорошо, как оно прошло. Итак, он садится в свою машину времени и проделывает это. И кто тут открыл теорию относительности?

Лютер задумался.

– Ни один из двоих.

– Вот именно. Тем не менее он привел ее в мир. Путешествия в собственное прошлое производят неразрешимые парадоксы. Это не годится.

– Ошибка, Эльмар. Я вернулся в прошлое. Вы есть прошлое. Ваша технология вернула меня ровно на двадцать часов назад.

– Не вернула. – Эльмар собрал с тарелки остатки еды. – Она отправила тебя в альтернативу.

– Значит, я не сумасшедший?

– Нисколько.

Лютер потянулся к бутылке воды. От страха перед правдой у него пересохло в горле. Он пил как умирающий от жажды.

– И действительно существуют два мира?

– Существуют. Окей, теперь моя очередь. Почему, как ты думаешь, ты здесь?

Проблема Смайли... Ты должен получить своего Смайли.

Лютер рассказал о мертвой Пилар, о расследовании, как он гнался за Родригесом и попал внутрь сферы. Только про видеозаписи он не упомянул. Они все больше казались ему чем-то вроде страхования жизни. Что, если мужчина по другую сторону стола сам распорядился об отгрузке черных ящиков? А Пилар застукала его на этом. Нам нужны такие места, где мы можем испытывать вещи и их воздействие на общество...

– И это все? – спросил Эльмар.

– А этого недостаточно?

Шеф «Нордвиска» смотрел на него из-под опущенных век.

– Ну хорошо. Пространство, которое ты называешь сферой, мы называем Воротами. Оно делает возможным перемещения между альтернативными процессами действия.

– И для чего это нужно?

– Для чего понадобилось в каменном веке ручное рубило? А электричество? А компьютер? Но неважно. Твой Родригес устроил тебе ловушку. Мой-то, по крайней мере, знает, как обходиться с этими Воротами. Он выгрузил тебя у нас, что мне кажется бездумным, и потом послал свою Грейс, чтобы добить тебя.

– До этого я и сам додумался.

Эльмар кивнул.

– Но для чего такая избыточная реакция? Ведь он же не убил Пилар.

– Она была ему нужна. Со смертельным исходом.

– Трудно доказать.

– Даже процесс, основанный на косвенных доказательствах, устранил бы его на некоторое время. Встречный вопрос: а что за проблема с Пилар?

– Я-то надеялся, что ты сможешь мне это сказать.

– Твой Родригес говорит, она собиралась что-то похитить.

– Трудно представимо. С другой стороны, она была там нелегально.

– Нелегально? – Лютер подался вперед. – Разве Пилар не из самого близкого круга твоих доверенных лиц, которые могут приходить и уходить, когда им надо?

– Кто тебе это сказал?

– Ты.

– Я? Ах, да. – Искра загорелась с секундным опозданием. – В твоем мире, понимаю. Да, она может делать что хочет и отдавать распоряжения, но почему она не залогинилась? Она обошла систему, Лютер. Она хотела быть невидимой. Никто не должен был знать о ее присутствии, в том числе и Джейрон. Уже одно это необычно.

– А ты доверяешь Джейрону?

– Кому же, если не ему? Он начальник службы нашей безопасности.

– Он утверждал, что я сумасшедший.

– Он должен был. Это его задача – охранять Ворота и держать в тайне их функции.

– А Грейс Хендрикс?

– У нее не все дома. Но это свойственно всем секьюрити. Она хороша. Ее привел Джейрон.

– Откуда?

– Старый армейский контакт.

– Только чтобы ты знал: если твоя Грейс такова, как была моя, ты имеешь дело с убийцей.

– Никто не является убийцей, пока никого не убил. С такими, как Грейс, можешь спокойно устраиваться на ночлег. И ты, конечно, ничего не забыл рассказать?

– Нет. Следующий вопрос: не могли бы вы отослать меня обратно?

Эльмар повертел свою бутылку воды на столе. Затянувшая пауза закончилась:

– Ну, да. То, что ты здесь вынырнул, вызвало некоторый водоворот.

– А именно?

– Иногда бывает фатально – оставлять следы в другом мире.

– На мой слух это звучит как угроза.

– Я, как и ты, хочу элегантного решения. – Эльмар остановил на нем взгляд довольно надолго. Что-то в его настороженных карих глазах выдавало Лютеру, что шеф «Нордвиска», когда его интересы под угрозой, может быть далеко не робким.

– Я не стану разглашать вашу тайну на каждом углу, – сказал он. – Ни в твоем, ни в моем мире.

– Кто мне даст гарантии?

– Я.

Эльмар провел рукой по волосам, запрокинул голову и уставился в потолок.

– Посмотри на это с нашей точки зрения, Лютер. Грейс – уже проблема. Я не хотел бы услышать по CNN, что двойник сотрудницы Нордвиска выловлен из реки Сакраменто, да еще и по частям. А что будет, если появится соответствие здешнему тебе?

– Это вопрос не ко мне! Я не просил посылать меня в твой мир.

– А ты так уж непременно хочешь назад?

Вопрос моментально остудил Лютера. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и замер. Эльмар опять разглядывал его:

– Ты не знаешь. Интересно.

– Я только хочу знать, возможно ли это.

– Наш юридический отдел говорит, что ты был в отпуске. Ты, разумеется, не был, но про это знаем только мы двое. По данным твоей конторы начало службы у тебя со вчерашнего дня, так что у нас здесь стало на одного Лютера меньше. Можешь себе представить, как горячо меня это интересует! Далеко не все явления, наступающие при использовании Ворот, изучены, и теперь я спрашиваю себя, куда испарился твой двойник. – Эльмар сделал паузу, словно желая посмотреть на действие своего вливания. – Ты хотел понять, что с тобой произошло. Я мог бы дать тебе дойти до готовности, как это сделал Джейрон. Вместо этого я выдал тебе нашу величайшую тайну. Помоги теперь и ты мне. Ты сыщик. Почему тебя здесь не двое? Что Пилар делала на ферме инкогнито? Мой Джейрон не пошел бы на риск посылать полицейского в параллельную действительность только потому, что тот стал опасным свидетелем его разборки с одной из сотрудниц. Что-то за этим таится другое.

– Вот и спроси своего Джейрона, – проворчал Лютер. – Разве намерения обоих Джейронов не должны быть идентичными?

– Я думаю, Лютер, ты что-то умалчиваешь.

– А ты меня шантажируешь. Ты отказываешься вернуть меня назад, если я не буду плясать под твою дудку.

Эльмар недоверчиво засмеялся:

– Кто из нас двоих тут подвергается шантажу? Я доверил тебе тайну!

– Да мне никто бы не поверил, никто не мог бы проверить. Только твои люди знают, как управлять Воротами.

Лицо Эльмара омрачилось. Он казался огорченным, и Лютер подумал: «Если бы ты только знал, как прав, не доверяя мне. Но я доверяю тебе так же мало, парень. И неужто я тебе расскажу, кто лежит зарытый в лесу Сьерры?»

– Грейс думала, что я здесь оказался по случайности, – сказал он, – из-за каких-то неверно заданных координат. Она говорила о прямом прыжке, но что можно выйти отсюда и где-то в другом месте.

Эльмар медлил с ответом. Его взгляд исследовал что-то внутри себя, потом снова сфокусировался на Лютере, пытаясь прочитать что-то по выражению его лица. Потом он вдруг улыбнулся:

– У тебя есть какая-то другая цель в Пало-Альто?

– Нет.

– Окей. Предлагаю тебе сделать паузу и еще раз все обдумать нам обоим. Скажем, сегодня вечером в восемь. Тогда мы найдем решение.

Лютер раздумывал. Ничего лучшего он пока предложить не мог.

– Согласен.

– У нас тут есть гостевые апартаменты. Кэти даст тебе ключ. Ты мой гость.

* * *

Хьюго ван Дэйк сидел между Ларри Пейджем и Шерил Сэндберг и смотрел в глаза Джеффу Безосу и Илону Маску, которые едва скрывали свое недовольство. А если ему чуть податься вперед, он мог видеть профили вице-президента, президента и Петера Тиля, чьи миллиарды циркулировали по кровеносным сосудам компаний PayPal и Facebook; один из тех, подумать только, кого занесло в высший совет IT-отрасли. Они почти в полном составе сидели за этим столом в пресловутом нью-йоркском Тауэре – Google, Amazon, Facebook, AOL, Apple. Своего рода перетягивание каната: где-то фронты ясны, а где-то размыты. Единственное, что всех объединяло, – это стоящие перед ними бутылки воды с голубыми этикетками, выстроенные как предметы культового почитания, так что можно было подумать, что речь идет лишь о них.

– Это была бы громадная ошибка, – как раз говорил Стив Чейз. – Иммигранты, которые учреждают в Соединенных Штатах предприятия, не крадут работу, а создают ее.

– Ну и в чьих же интересах? – В словах главного стратега президента звучала открытая насмешка. – Если мы будем честными, Силиконовая долина с незапамятных времен заботится только о политике, чтобы налоговые послабления и визы всегда были наготове для дешевой иностранной рабочей силы.

– Нет, если за ними будущее, – возразил Илон.

– Речь здесь идет не о дешевых, а высококвалифицированных специалистах, – поддакнула ему Шерил. – Если не будет стартап-визы для иностранных учредителей, эти люди к нам не приедут.

– Так-то оно и лучше, – проворчал стратег.

– У нас в стране живут чудесные люди с великолепными идеями, – сказал президент. При этом улыбаясь до ушей, будто всех этих чудесных людей он произвел за одну ночь из собственных чресл. – И я не вижу, что неправильного в том, чтобы дать эту работу им.

– То есть иммигрантам, – сказал Сергей Брин.

– Что-что?

– Мы же все тут иммигранты. Разве не так? Америка – это нация понаехавших.

– Совершенно верно, – сказал Хьюго. – Илон родился в Южной Африке, Сергей – в России, родители Эльмара приехали сюда из Швеции. Если сейчас бросить взгляд на стартапы Америки, число которых перевалит за миллиард, то окажется, что больше половины из них основаны иммигрантами. Их уже никак не устранишь со сцены основателей.

– Да, но разве они играют по нашим правилам? – Президент переводил взгляд с одного на другого. – Работа – это, конечно, важно. Окей. Важно! Я вам скажу, что еще важно. Безопасность. Безопасность очень-очень важна! – Он поднял указательный палец и свел его с большим в букву «о». – И тогда мне придется констатировать, что национальная безопасность в Долине находится в пренебрежении. Почему Apple не помогает ФБР взламывать айфоны, если данные в них могут иметь решающее значение для национальной безопасности?

Шерил подняла бровь:

– Но это же никак не связано с иммиграцией, разве нет?

– Никто не имеет ничего против национальной безопасности, – сказал Ларри. – Но с защитой данных и приватной сферы нельзя манипулировать произвольно.

– Момент, но тут есть много общего! – сказал президент. – В нашу страну приезжает много плохих людей. Очень плохих! Вы их сюда звали? Они приехали незваными? Может, в качестве программистов? Но ведь они собирают данные. Мы нуждаемся в данных. А есть ли у нас банк данных, который учитывал бы религиозную принадлежность?

– Мы таких данных не даем, – сказал Хьюго.

– Ах, – стратег показал на него пальцем, – при этом как раз вы были бы обязаны это делать. «Нордвиск» находится на первых ролях в анализе больших данных, ваш компьютер хранит полное отражение мира.

Хьюго улыбнулся:

– Мы, как и все сидящие за этим столом, выступаем за толерантный и открытый мир. Не за дискриминацию.

– Речь идет о защите людей этой страны.

– Как уже сказал Илон: единственное, что может защитить людей, – это будущее.

– Это ваша пустая болтовня о лучшем мире, да.

– А давайте для разнообразия подчеркнем то, в чем мы сходимся? – предложил Петер. – Мы в Долине создаем фирмы и поддерживаем людей, которые строят что-то новое. Я не политик, и президент в глубине души тоже не политик. Не в смысле политической элиты, которая лишь управляет, вместо того чтобы формировать. Президент – это зодчий, и настало время отстраивать Америку заново. И вы хотите упустить шанс сделать это сообща?

Возникло некоторое волнение. Хьюго поднес палец к хрящу своего правого уха и слегка надавил, поправляя в нем крошечный наушник, через который он параллельно прослушивал разговор между Эльмаром и тем шерифом.

Мужчина из Сьерры лавировал, как только мог. И о чем-то умалчивал. Только так и могло быть.

– Я вижу, пора сделать перерыв, – сказал президент. – Я думаю, у нас здесь проходит очень-очень хорошая встреча.

Хьюго вышел из зала заседания, взял себе кофе и подошел к окну, откуда между небоскребами открывался вид на Центральный парк. Разумеется, Эльмар знал, что его прослушивают. Они так договорились. В силу необходимости, поскольку Хьюго предпочитал бы лично присутствовать при разговоре. Однако после того, как встреча была назначена без согласования с ним, желание ее отложить могло бы рассматриваться как недоверие.

Что-то стояло между ними. И не со вчерашнего дня. Дело было в том, что Хьюго не знал, как ему оценивать Эльмара. С некоторых пор не знал.

* * *

Быть гостем Эльмара – не самое худшее. Условия размещения сделали бы честь любому отелю класса люкс.

– Пароль для интернета – Nordvisk Coast. – Кэти полностью отставила свой хамский тон и казалась чуть ли не хлопотливо-заботливой. – Вам что-нибудь еще понадобится, Лютер?

– Спасибо, нет.

– Если что-то надумаете, – она шагнула к нему и всунула в нагрудный карман его рубашки свою визитку, – то позвоните.

Она ушла. Он посмотрел из окна, доходящего до пола, на белеющий в полуденном свете холм. Гостевой дом представлял собой самую западную точку ареала, так что «Капля» и прочие здания оказывались вне поля зрения. Это усилило его чувство одиночества, пребывания наедине с частично решенными, частично разрубленными, как гордиев узел, проблемами, однако безутешности и одиночества, которых можно было ожидать в его положении, не было. Их место заняла возможность Джоди, теперь не уничтожимая никакими другими притязаниями на нее. У него все еще сжимался желудок, когда он живо представлял себе, благодаря какому обстоятельству он получил эту возможность. Взглянуть на свое лицо, покрытое землей и поедающими его существами, уставиться в свои слепые глаза – такое могло стоить ему рассудка. Бедная Рут, но она-то видела не свой собственный труп. Эволюция избавила всякое существо от возможности пережить собственную смерть, а за это лишила его шанса перехитрить ее. До сегодняшнего дня.

Случайность ли, что такие вещи происходят как раз тогда, когда такие люди, как Эльмар, фантазируют о вечной жизни?

В пять часов он поднялся с мягкой софы, не помня, засыпал ли вообще. Он открыл дверь на террасу и вышел. Сильный ветер дул с прибрежных гор, и Лютер почувствовал себя живым, каким уже давно не был. Остаться здесь, в этой действительности – такой вариант развернул свое притяжение фаустовской силы. Это фактически означало бы заключение пакта. Не с Богом, не с чертом, этими сомнительными бумажными договорщиками, а с куда более разрушительной силой: с самим собой. Мог ли он знать, чем это все для него обернется? Как ему решить, что делать? Может, ему потребовался бы куда более точный инструментарий самопознания, чем нужен для жизни. На причинно-следственной дороге с односторонним движением только воспоминания могут воскрешать мертвых. Почти каждому человеку приходилось изнурять себя мыслями о невозможности вернуть что-то назад, но разве это не было Божьей милостью? Разве примирение с чужой смертью одновременно не было примирением и с собственной?

Все это было выше его сил. «Что же делать?» – думал он. «Пойти к двери и открыть», – подсказал ему звонок.

Когда он открыл, в коридоре стояла Элинор Бендер. Лютер сразу ее узнал. На фотоснимках она всегда выказывала радость, какая отличает людей, верящих в абсолютное добро всего, что они делают. Теперь же в ее улыбке была заметна плохо скрытая нервозность.

– Лютер Опоку. Рада встретиться с вами.

– Доктор Бендер! Хотите войти?

– Нет. Я пришла вас забрать. Я подумала, вдруг вы захотите увидеть несколько интересных вещей.

Это было равносильно звериной приманке. Что интересного эта женщина нашла в нем? Никогда прежде он с ней не разговаривал, не имел ни малейшего представления, что она может знать обо всем предшествующем. Как член компании, она могла быть в курсе о функциях Ворот, но это было лишь чистое предположение. Правда, она принадлежала к самому тесному кругу друзей Пилар Гузман. Лютер сложил два и два. Он форменным образом услышал, как Эльмар нашептывал госпоже доктору: попробуй на зуб этого проклятого шерифа.

– Почему бы нет, – сказал он. – Что вы имеете в виду?

– Работу лабораторий. Эльмар полагает, что вас это может интересовать. Но это и впрямь интересно.

– EditNature?

Доктор Бендер улыбнулась ему:

– А вы ориентируетесь!

– Не очень. Я кое-что читал. Подождите.

Он забрал свою куртку и закрыл за собой дверь. Она взяла его под руку, как будто Лютер был ее старым знакомым.

– Сказать по правде, я бы попользовалась вашим практическим опытом, – объявила она ему в лифте. – Вам никогда не приходила в голову мысль, что предрасположенность к преступлениям передается по наследству?

– Предрасположенность создается окружением.

– А не генами?

– Я ловлю этих типов, а не вскрываю их.

Она засмеялась. Примечательный смех. Он чудесным образом соединял векторы ее физиономии в единое естественное целое, как будто природа-мать упаковала в ее ДНК одни гены дружелюбия. Ее глаза блестели, большие и темно-синие, исполненные искренности. Он чувствовал себя странно близким этой худощавой ученой, и если он когда и был готов поручиться, что какой-то человек не способен ко лжи, то лишь сейчас и здесь, в этом лифте. Он пытался согласовать ее излучение с позднепубертатной робостью Эльмара, угловатое, малочувственное в ее облике – с его гибкой природой спортсмена, – и внезапно понял, почему это срабатывало. Обоим было свойственно то, что привязывает к ним людей. Харизма Элинор дула свежим ветром в лицо, а харизма Эльмара подкрадывалась, но главным образом – то, что они оба жили в будущем. Должно быть, именно так. Любовь видений, столь же бурная, сколь и мимолетная.

Они покинули здание и направились к одной из множества парковок. Им приветственно помигал «Фольксваген-жук».

– Мы поедем. Садитесь.

Лютер втиснулся на переднее сиденье. Бендер поехала. Мощный бензиновый двигатель взял слово.

– Как, не электропривод? – Он тут же раскаялся в своем вопросе старшего преподавателя.

Она любовно похлопала по рулю:

– Столько мой список грехов может выдержать. Таких не бывает в электроисполнении, а я люблю только «жуков» всякого вида. А вы интересуетесь насекомыми?

– Пока нет.

– Скоро это изменится. Итак, что привело вас к нам?

– А Эльмар ничего не рассказал?

– Ах, Эльмар редко что-нибудь рассказывает. Но из его разговоров с самим собой можно многое извлечь. – Она направила машину к выезду мимо «Капли». – Я знаю, по крайней мере, что вы шериф округа Сьерра.

– Помшерифа.

– Вдобавок еще и скромный. Вы когда-нибудь были на ферме?

– Да. А вы верите, что существует ген преступников?

– Возможно. Мы выделили два варианта, которые поразительно часто встречаются у насильников. Но что это значит? Может, гены кодируют болезни и предрасположенности, которые никогда не дадут о себе знать. Как мы можем быть уверены, что носитель определенного гена не подвергнется дискриминации? Нацисты определяли душевнобольных и преступников как неполноценных и подвергали их стерилизации.

– Но вы же ремонтируете гены, верно?

– EditNature – это своего рода ножницы. При помощи этой программы можно точно вырезать из генома какие-то кусочки, кодирующие дефект – скажем, муковисцидоз, – и заменить этот сегмент здоровым. Вопрос только, как далеко мы хотим изменить зародышевый путь человека? Всякое изменение будет унаследовано следующими поколениями. Если мы всех обезопасим от муковисцидоза, это круто. Но ген, про который мы думаем, что он кодирован на преступление...

– Вера – это этическое «нигде».

– Да, нам часто приходится сдерживаться.

Лютер ошеломленно обнаружил, что они покинули территорию «Нордвиска» и были на границе между Пало-Альто и Маунтин-Вью по дороге к заливу Сан-Франциско.

– Минуточку. Разве вы не хотели показать мне ваши лаборатории?

– Мы едем к моим лабораториям.

– Я думал...

– К моим старым лабораториям. Я сохранила их из сентиментальности. Знаете, мы с Эльмаром были влюблены, когда я еще училась в Беркли. – Она, смеясь, закатила глаза. – Мы попробовали жить вместе, но, по моим представлениям, уютный дом не должен походить на пустой ангар, если вы понимаете, о чем я. И я подумала, раз уж съезжаю, найду-ка я себе место, где смогу спокойно заниматься исследованиями, если в Беркли станет тесно, и я нашла это пустующее складское помещение недалеко от старой территории NASA. Прямо за углом располагался Google и поднимался как на дрожжах, так что это место казалось интересным.

Они свернули с главной дороги и поехали по производственному шоссе. Лютеру открылась привычная картина: рабочие территории, окруженные деревьями или живой изгородью, большинство строений одноэтажные или двухэтажные.

– На самом деле я здесь не прожила и года. Но EditNature приносит свои плоды, я сумела сколотить свою рабочую группу и заманить ее сюда. – Элинор свернула на парковку перед зданием целевого назначения с дымчато-темными окнами. – На те три года, что я потом была в Колорадо, я предоставила это помещение стартапу, они работали над медицинскими программами. Я думала, когда вернусь, я тут все оборудую по-настоящему, но потом Эльмар мне предложил работу в «Нордвиске». С тех пор я позволяю себе старые лаборатории лишь потому, что сдаю их студенческим исследовательским группам.

Лютер окинул взглядом почти пустую парковку.

– Не особо оживленно тут.

– Это обманчиво.

Они вышли из машины и направились к главному входу. Насколько можно было различить сквозь темное стекло, фойе за ним было пустым, если не считать пары стульев и отодвинутого в сторону стола. Элинор приглашающим жестом распахнула перед ним дверь. Лютер замер на пороге и посмотрел на нее.

– Доктор Бендер, что мы здесь делаем?

Она улыбнулась, и на сей раз ее нервозность уже можно было потрогать руками, но он все еще не мог рассмотреть в ее взгляде ничего двусмысленного, а то и вовсе злого.

– Мы делаем то, что надо, – сказала она. – По крайней мере, я надеюсь на это.

Дверь за ними захлопнулась на замок. Он последовал за ней дальше – в погруженную в сумерки из-за полуопущенных жалюзи анфиладу, из которой вычленялись лабораторные устройства, длинные верстаки, полные приборов и компьютеров, механизмов и реактивных колб и пробирок, пипеток и сосудов с химикалиями. Двое мужчин подошли к Лютеру. Один из них направил на него оружие, парень не старше лет двадцати пяти, с короткой стрижкой темных волос и бородой. Судя по осанке, он большую часть времени проводил в «качалке», но по глазам было видно, что остальное время он посвящает умственной деятельности. Второй – невысокий щуплый азиат – деловито обшарил Лютера и забрал его «глок».

– Я хотел бы получить его назад, – сказал Лютер. – Без дополнительных требований.

– Конечно, – сказал бородатый. – Либо рукоятью, либо дулом вперед. Это зависит от того, доверяет ли она тебе.

– Доверяет ли она мне? – Взгляд Лютера скользнул к Элинор Бендер, которая извиняющимся жестом развела руками:

– Да, я знаю. Это было немножко нечестно.

– Вы притащили меня сюда, чтобы узнать, можете ли вы мне доверять?

– Нет. – Элинор смотрела мимо него. – Может ли она вам доверять.

Он повернулся и увидел еще одну персону, идущую из глубины лаборатории, одетую в армейские брюки и борцовскую майку. Черные волосы коротко подстрижены, джинсы-бойфренды в стиле Холли Берри, однако черты лица позволяли судить о ее мексиканских корнях.

– Ты хотел поговорить со мной, – сказала Пилар Гузман. – Вот она я.

* * *

Пять минут. Включая то, что ему требовалось, чтобы переработать ее появление, почти мелочь – он сам, в конце концов, спас ее от смерти, кроме того, у него уже постепенно накопился экспертный опыт в обращении с двойниками. Видеть кого-то зашитым на столе после вскрытия и два дня спустя увидеть его у себя под носом – такое едва ли могло потрясти его до основ. Итак, он не стал терять время и начал рассказывать, имея цель перед глазами: пять минут на то, чтобы «глок» снова оказался у него в руках. Ему потребовалось десять.

Начиная рассказывать о том, как они сняли труп Пилар с лисохвостой сосны, он стал протоколировать события, говорить быстро и точно и отметил, как сама мысль об этом – потерять жизнь на обрыве – на какой-то момент заставила ее побледнеть. Отметил это с невысказанным удовлетворением, может быть, оттого что выдача шоковых состояний за последние сутки несправедливо шла слишком за его счет. Пусть и другие мысленно потерпят кораблекрушение. Он рассказал про флешку, даже пересказал содержание видео, включая непонятные действия людей, изобразил, как Родригес заманил его через Ворота в альтернативное прошлое, хотя Эльмар и уверял, что путешествия во времени невозможны.

– Родригес не мог знать, что у меня есть твои фильмы. Но он знал, что дальнейшие исследования приведут в движение лавину, вплоть до реконструкции его нелегальных действий. Я уверен, он видел угрозу не столько своей свободе, сколько своим планам – какого бы ни было рода.

Рассказал про Грейс, которая, возможно, – правду он на все времена разделит только с Рут! – убила здешнего Лютера перед тем, как приступить к охоте на него, и про Джоди. Про свое проникновение в квартиру Пилар, про свой разговор с Эльмаром, про свою нерешительность: то ли остаться здесь, то ли вернуться назад, поскольку...

Пилар оборвала его речь, подняв руку, и кивнула силачу:

– Верни ему вещь.

Лютер сунул «глок» в кобуру.

– Что в этих контейнерах?

– Тебе лучше не знать.

– Нет, я хочу.

– Оружие. – Она пошла назад в дальнюю часть лаборатории. – Я знаю, что ты был в моей квартире. Люди Джейрона тоже там побывали. Они забрали мой компьютер, но они ничего не смогут в нем найти, а тем более флешку, эти придурки. Ты, кстати, хорошо описал то, что там снято.

– Откуда ты знаешь, что я там был?

Она подошла к столу и принялась укладывать в рюкзак личное огнестрельное оружие и магазины к нему.

– У меня в доме везде жучки: микрофоны, камеры. Я видела, как ты ходил по комнатам, слышала, как ты звонил по телефону. Звучало так, будто ты и вправду на моей стороне.

– Я тебе сто раз оставлял сообщения на автоответчике.

– Это могли быть трюки.

– После того как я спас тебя от Джейрона?

– Lo siento^[12]. В темноте не разглядела твое лицо. – Она посмотрела на него. – Спасибо, кстати.

– Что ты сейчас делаешь?

– А ты не видишь? Собираюсь на пикник? Эй, Джим, перепроверь-ка болторез. И посмотри, есть ли у нас в машине долото. Кстати, – она кивнула подбородком в сторону мускулистого, – Джим Гарко.

Джим улыбнулся:

– Привет, Лютер.

– А малыш, который забрал у тебя пистолет, откликается на имя Кэнъити Такахаси. Сам с трудом дверь открывает, но вхож в любую сеть.

– Да я выше тебя, – сказал Кэнъити, не поднимая глаз от ноутбука, который только что хакнул.

– Да, если она лежит, – ухмыльнулся Джим, судя по акценту, канадец.

Пилар издала своим наждачным голосом смешок и поглядела на просвет сквозь молочно-прозрачную бутылку.

– С моей подругой Элинор ты уже познакомился. Она из нас самая рослая.

– Мне на самом деле очень жаль, – сказала Элинор, все еще смущенно улыбаясь. – Обычно я не похищаю мужчин. Тем более со звездами. Но Пилар хотя бы удостоверилась.

– В чем? – спросил Лютер.

– Что вы можете нам помочь. Если захотите.

– Помочь в чем? – Он смотрел, как Пилар погружает бутылку в боковой карман рюкзака. – Что ты там вообще укладываешь?

– Aqua regis, – сказала Пилар. – «Царская водка».

– Но это же кислота!

Она пожала плечами:

– Сейчас не до того, чтобы быть привередливой, Лютер. Огнестрел, инструменты, кислота и немножко взрывчатки. Нам придется срочно покинуть лабораторию Элли. Я только что узнала, где находятся контейнеры.

– Ты в системе, – крикнул Кэнъити от ноутбука. – Если надо, мы можем войти официально.

– Долото на месте, – крикнул Джим уже из-за двери.

– Если вы не выедете в семь, вам уже никуда не успеть. – Элинор посмотрела на часы. – Вы же знаете, какое движение в сторону Оклахомы в это время.

– А сварочный аппарат у нас есть? – спросил Джим.

– Мы здесь свариваем воедино гены, Джим, а не стальные балки.

Лютер переводил растерянный взгляд с одного на другого:

– Минутку. Вы что, знаете, где контейнеры?

Пилар засунула в рюкзак вторую бутылку.

– Наш Кенни пробрался в программу наблюдения за транспортом.

– Внутренний материал системы управления серверами автострад, – пояснил Кэнъити, чувствуя себя недостаточно высоко оцененным. – Данные военных спутников. Найти грузовики в Сьерре было не так-то просто. Может быть такое, что у вас ночами темнее, чем где бы то ни было?

– Не понял? – переспросил Лютер.

– Йе-йе. – Японец поднял ладони вверх. – Я больше ничего не скажу. Ты же шериф. А я и забыл.

– И где эти ящики сейчас?

– В Окленде, – сказала Пилар, – в контейнерном порту.

– Погрузка назначена сегодня на десять часов вечера, – объяснила ему Элинор. – До этого момента у нас есть шанс нейтрализовать этот груз. Как только контейнеры окажутся в море, это будет трудно. Тогда это можно будет снова сделать в порту приема, вот только мы не знаем, где он. Согласно погрузочным документам – в Нигерии, но это может быть подделка. Возможен также Камерун.

– Эй, Пилар. – Джим протянул ей герметичный пластиковый контейнер. – Если что-то захочешь собрать.

– Да, почему бы нет.

Пальцы Кэнъити заплясали по клавиатуре:

– Транспортная ситуация окей. Немного замедленно на развязке «Клеверный лист». Лучше поехать по 280 до выезда 33 и по мосту Сан-Матео.

– Ну, пора. – Пилар надела на плечи рюкзак и повернулась к Лютеру: – Что дальше? Ты нам поможешь?

– В чем, ради бога?

– Я тебе после объясню. Если эта штука живьем доберется до африканского побережья, будет бойня.

– «Живьем»? – У Лютера в голове все путалось. – Проклятье, Пилар! Ты можешь мне наконец выдать, какого рода это вещество?

– Биологическое оружие, – лаконично ответила Элинор.

– Убийственное, – дополнил Джим.

– Родригес контрабандой вывозит с фермы биологическое оружие?

– Эй, – Джим посмотрел на Кэнъити, – ты смотри-ка, он догадался.

– Да. – Японец уставился на свой экран. – Лучше поздно, чем никогда.

– Но это же безумие, это... – Лютер поискал подходящее слово, вздохнул. – Боже мой. Я иногда и впрямь удивляюсь, что стало с нашей старой Землей.

– Ох... – Пилар помедлила. – Эльмар, наверное, забыл тебе про это сказать. Ты не на Земле.

* * *

В самолете из Нью-Йорка в Рено Хьюго ван Дэйк предавался мрачным размышлениям.

Его партнер перестал быть предсказуемым. При этом под новый, 2010 год Эльмар сам ему предложил: руководство хаотически растущим предприятием передать в руки Хьюго, чтобы самому посвятить себя целиком разработке продукта. Эльмар, технолог с ног до головы, который еще и по дороге домой раздумывал о том, как избавить людей от пробок или оцифровать человеческий мозг. Другие идут поужинать, читают своим детям сказки на ночь и в кругу друзей обсуждают последнюю серию «Карточного домика», а Эльмар до засыпания – если ему удается заснуть – размышляет о том, как использовать силу ветра в городах для извлечения энергии и какой нужен алгоритм, чтобы удесятерить темп обучаемости A.R.E.S.а и его эффективность. Круглосуточный гений, но без перемен концерн развалился бы изнутри от его ненормального внутреннего давления. Смерть из-за роста. А смена спасала бы Nordvisk Inc. – пока Эльмар не начал все это видеть в другом свете. Никогда он не рассматривал рост как дело маленьких шагов. Но теперь его раздражали усилия Хьюго консолидировать развитие предприятия, а деньги зарабатывать менее эффектными, зато более выгодными продуктами. А потом появились Ворота. Так сокровенно желанное Эльмаром доказательство того, что истинное изменение кроется лишь в эпохальном и что A.R.E.S. близок к тому, чтобы осуществить прыжок к сверхинтеллекту.

– Мировая проблема энергии, – грезил он тогда, в один из редких вечеров, в которые Хьюго видел его под воздействием алкоголя, – болезни, старость, смерть, распад, война, несправедливость – все человеческие беды уйдут в прошлое. Минуют. Мы их победим. Истребим!

– Тем больше будет бедствие, – Элинор подняла пустую бутылку, – до завтрашнего утра.

Все трое были пьяны.

Эльмар, посмеиваясь, обнял ее за плечи и привлек к себе, заговорщицки понизил голос.

– Вы слышите? – прошептал он.

– Что слышим? – спросил одурманенный Хьюго.

– Она вылупляется. Бабочка вылупляется. Разве я не говорил? A.R.E.S. расправляет крылышки. Свои чудодейственные крылышки.

Параллельные миры – рог изобилия. Бесчисленные эскизы будущего в том же самом месте, бесконечный ввод информации. Разумеется, они были в диком восторге, эти Марко Поло, путешествующие во времени! Уже первые экспедиции принесли огромную добычу идей, пригодных для коммерческого использования, – только вот что-то не видно было давно ожидаемых суперстратегий для решения всех проблем человечества. Может, ошибка крылась в том допущении, что люди якобы хотят решить свои проблемы. Никогда Силиконовая долина всерьез не вводила в уравнение виновников. Человечество рассматривали там главным образом как жертву. То, что религиозные исламисты, вооруженные до зубов, вредители природы, правительства, экспортирующие оружие и танки, диктаторы, мастерящие на коленке атомные бомбы, наркобароны, мафия, Каморра, триады, ку-клукс-клан и кто там еще находили утешение в создании для человечества проблем, когда их можно было устранить одной пилюлей пацифизма, занимало Долину меньше. На самом деле в некоторых ПВ находились продвинутые общества, которые хотя бы усовершенствовали искусство сосуществования, но потратили на это уйму времени – времени, чтобы изменить мышление и мозговые структуры. «Будущее, – поучал Эльмар, – это нечто такое, в чью пользу отрекаются от оплеванного настоящего». Будущим здесь считалось то, что ты уже знал, только окрашенное чуть светлее или темнее, но никогда не полностью другое.

Теперь Эльмар снова СЕО. Руководитель более влиятельный, чем когда-либо. И это не тот же Эльмар, который был типом в гараже и лопался от безмятежной самоуверенности. Этот новый Эльмар ропщет, замыкается в себе, угрюмо размышляет о невозможности осуществить то, что, собственно, обязан был бы мочь с Воротами – непоколебимый в своей вере, что в конце концов A.R.E.S. превратит мир в рай, не задумываясь о том, что крылья его бабочки могли быть и черными. Из визионера он превратился в искателя священного Грааля. Как много он готов поставить на кон? Как много он уже поставил на эту игру?

* * *

Ты не на Земле...

– Я знаю, это была ошибка со стороны Пилар! – Элинор Бендер везла Лютера по территории к его машине. По плану Пилар, в который она сгоряча вплела его, он встретит ее на парковке 2700 Сэнд-Хилл-роуд, где есть поворот на федеральную автостраду 290. – Ей не следовало так, без подготовки, выкладывать тебе это. Я имею в виду, это хотя и правда, если смотреть с определенной точки зрения, но так упрощенно...

Чужие звезды... Он их видел. Вчера ночью на борту Delta Queen. Небо, полное рассыпанного сахара. Миллионократный блеск, который редко увидишь с такой ясностью. Полный своеобразных сочетаний. Словно сквозь вогнутые и выпуклые линзы привычное казалось ему то растянутым, то сплюснутым, а что-то и вообще неизвестным, только его мысли тогда слишком кружили вокруг Джоди и второго Лютера, а под конец вокруг Грейс, чтобы он мог подробнее сосредоточиться на астрономических наблюдениях. Он это видел, но не осознал.

– Если я не на Земле, – хрипло сказал он, – то где?

– Не на вашей Земле.

– Не в моем мире, вы хотите сказать?

– Земля, мир – для нас это наша планета Земля. Настолько несомненно, что мы в вашем мире видим просто лишь небесное тело в другой вселенной, жители которой тоже называют его Землей. Пилар предполагала, что вы это ощущаете так же. Для вас Земля – это ваша планета, поэтому мы не можем тоже быть еще одной Землей.

– Вы хотите сказать, что я на другой планете?

– Пилар надо было подождать с этим, – Элинор огорченно покачала головой, – пока не стало ясно, как Эльмар изобразил это вам. Теперь все вверх ногами. Мне очень жаль. – Они ехали по Пало-Альто.

– Нет, – Лютер помотал головой, – я хочу знать это сейчас, немедленно.

– На это не остается времени.

– Изложите краткую версию, доктор Бендер. Проклятье, на прошлой неделе самой большой моей проблемой была пропавшая кошка!

Она вздохнула.

– Насколько вы знакомы с астрофизикой?

– Вообще не знаком. Я знаю, что Эльмар исследует параллельные миры. Он об этом говорил. Писал об этом. Об этом говорится у меня в досье.

– Мы путешествуем между параллельными вселенными.

– Ворота Эльмара, да.

– Эльмара? – Она засмеялась так, будто ей стало ясно нечто неимоверно важное. – Я бы удивилась, если бы он еще в этой жизни выяснил, как это функционирует, хотя надо признаться, что он потерпел поражение из-за собственной гениальности. У Эльмара есть миссия. Он хочет спасти мир, причем, в отличие от большинства из Силиконовой долины, он собственными глазами видел то, что он хочет спасти. Он знает бедность, голод, эпидемии, бедствие гражданской войны. Все потерпевшие неудачу государства вместе с их жалкими сопутствующими явлениями. Он знает их изнутри, и его самое большое желание – победить смерть и болезнь. Только для этого он разработал A.R.E.S. Это причина, почему он, как одержимый, пытается создать не просто ИИ, а суперинтеллект, который придумает такие решения, до которых люди сами никогда бы не дошли – уже потому, что не располагают ни когнитивными, ни производительными способностями для этого. В 2012 году A.R.E.S. достиг такого состояния общего интеллекта, о каком мы и мечтать не могли. Еще через год он выдал руководство по конструкции. Для шаровидного пространства с мостиком внутри. Космические ворота. Он выдал детальные чертежи, как это все построить, как это обслуживать, чтобы можно было этим воспользоваться. Идея была настолько же блестящей, насколько и простой, основанной на том, что вселенная бесконечна...

– А она бесконечна?

– Явно. – Светофор перед ними загорелся красным – Элинор нажала на тормоз. – При попытке разгадать тайну Большого взрыва физики столкнулись с одним явлением, которое они назвали инфляцией. О господи, как бы мне его наспех объяснить? Представьте себе дрожжевое тесто, которое поднимается и поднимается. Это инфляция, да? Перманентное быстрое экспоненциальное удвоение высокоплотной, совершенно гомогенной материи. При известных обстоятельствах в тесте образуются пузыри, которые мы называем пространством. Признак такого пузыря – то, что процессы в нем, по сравнению с инфляцией, протекают необычайно замедленно. Возникает время, каким мы его знаем. Пространство-время. Внутрь этого пространственно-временного пузыря то и дело заносит ошметки материи теста. Когда это происходит, у нас Большой взрыв. Якобы из Ничего, из математической точки, возникают галактики, звезды и планеты – фактически это материя инфляции, в изменившихся условиях пузыря она расширяется шарообразно, остывает и при этом образует структуры. Шар, который мы называем нашей родной вселенной, имеет радиус 45 миллиардов световых лет и расширяется дальше. Мы это знаем, потому что свету с дальнего края шара требуется время дойти до нас на нашей планете. Пока ясно?

Она снова поехала. Лютер спросил себя, где же в конце этого объяснения появится он и удвоение его мира.

– Но этот пространственно-временной пузырь – он ведь больше нашей вселенной?

– Бесконечно много больше. Если он – наше ночное небо, то наша вселенная в нем – одинокая ракета фейерверка. Красивый светящийся расширяющийся шарик.

– А где остальные ракеты фейерверка?

– Ах! – Элинор стремительно объехала фургон, перегородивший ей дорогу. – Хороший вопрос. Они постоянно загораются вокруг нас.

– Бесконечно часто?

– Что, увлекательно, стоит только пуститься в это? Да, один Большой взрыв следует за другим, один за другим.

– Почему же мы не видим эти другие вселенные?

– Потому что они слишком далеко от нас. Вспомните фейерверк, мистер Опоку. Светящиеся шары. Они разлетаются, но их края еще не коснулись друг друга. Внутри шара фейерверка вы все-таки будете видеть другие шары; если применить масштаб величин одного пространственно-временного пузыря, вы натолкнетесь на границы передачи информации. Ничто, никакая волна не может быть быстрее света, и свет других вселенных, исходящий из других Больших взрывов, попросту еще не имел времени долететь до нас. Они лежат, как говорят физики, по ту сторону нашего космического горизонта, и так же мало жители этих вселенных подозревают о нашей. Но они здесь. Повсюду. Бесконечно много в нашем бесконечном пространственно-временном пузыре.

– Параллельные миры.

– Вот именно. – Элинор улыбнулась. – Это параллельные вселенные. Такие, первой категории, чтобы нам теперь не останавливаться. Решающим является то, что в этой бесконечности есть что-то очень важное конечное! – «Жук» уже трясся по дороге, ведущей к территории «Нордвиска». – Много там еще поместится в вашу голову?

– Сами увидите, когда она лопнет.

– Окей, есть еще в физике один мрачный демон, который всем портит игру. Мы привыкли к тому, что все можно точно измерить: где находится объект, с какой скоростью он движется, – но квантовая механика описывает мир наименьших частиц материи, и на субатомарном уровне точные измерения не работают. В принципе, частица может занимать бесконечное множество возможных позиций и скоростей движения в пространстве. Комбинацию их называют квантовым состоянием частицы, но, поскольку никакой инструментарий не позволяет нам точные измерения, де факто как раз не существует бесконечного множества квантовых состояний. Это значит, что число возможных мест нахождения и скоростей одного объекта конечно. Из непостоянных явлений получаются этакие детальки лего, и это сокращает возможности скомбинировать из них нечто большее.

– Я не уверен, что понимаю это.

– Ну вот сколько у вас брюк?

– Понятия не имею.

Среди холмов уже показался блестящий купол «Капли».

– Может, пятнадцать.

– А сколько пар обуви?

– Ну, скажем, десять.

– Получается сто пятьдесят возможных комбинаций. Если бы у вас было пятьсот брюк и тысяча пар обуви, вам не хватило бы жизни испробовать даже десятую часть возможных комбинаций, будь вы хоть старец Мафусаил. А вот если бы вы были бессмертным, вы могли бы тысячу четыреста лет носить каждый день новую комбинацию, но потом комбинации начали бы повторяться. Что делать? Покупать новое? – Она свернула на подъездную дорогу к главному зданию. – Нет, ибо согласно квантовой механике даже в бесконечном пространстве, наполненном бесконечным множеством частиц, имеется не бесконечное множество возможностей комбинировать эти частицы между собой. Ни для нарядов, ни для планет и галактик. Теперь вы понимаете, что это означает? Если число параллельных вселенных бесконечно, то должны быть в некоторых из этих отдаленных пространственно-временных регионах точные копии нашей вселенной! Вплоть до квантовых состояний каждой отдельной частицы! В других вселенных повторится, может быть, только наша Солнечная система, только наша планета...

– Миры-двойники, – пробормотал Лютер, сразу поняв.

– Причем бесконечно много. Некоторые из этих Земель там, снаружи, полностью идентичны нашей Земле. Другие сдвинуты в своем развитии на одну минуту, на один день, на один год или век. А другие опять же различаются на крохотные детали, может, как раз на один атом, а третьи различаются сильно: например, такие, где метеорит не истребил динозавров, поэтому они там все еще разгуливают, что сорвало появление хомо сапиенса. Каждый вариант исполнится. Где, кстати, стоит ваша машина?

– Что? Вон там, впереди, на большой парковке.

– Задачей A.R.E.S.а было подыскать идентичную Землю, которая отличалась бы от нашей тем, что социальное и технологическое развитие было бы там более продвинутым. Настолько, чтобы они там решили свои глобальные проблемы. Ворота должны были обеспечить нам возможность отправиться в эти вселенные и импортировать их достижения.

Он уставился на нее, пораженный этой идеей.

– И это работает?

– Где именно?

– В этой вселенной.

Она засмеялась:

– Нет, где именно стоит ваша машина?

– Там, сзади, где начинается пальмовая аллея.

– Да, это работает. Технически. На данный момент мы объехали триста параллельных вселенных. К сожалению, нам пришлось прийти к выводу, что, кажется, не так просто решить проблемы человечества. Мало какие ПВ добились ощутимого прогресса в преодолении мегапроблем, и если общество где-то основательно изменилось, то не под действием чудесной пилюли, а из-за гуманитарных катастроф, которые принудили их к трансформации. Прогресс возникает в голове. Будет ли он принят, зависит от внутренней готовности. Есть один мир, ПВ-88, где изменение климата приняло катастрофические формы – вечная мерзлота растаяла, метановый шок, – так что пришлось им всерьез думать. Могли бы мы здесь продать кому-то их технологии? Даже думать забудьте! Слишком абстрактно, нас назвали бы истериками и паникерами. A.R.E.S. оценил в шестьдесят семь процентов вероятность того, что наш мир постигнет такая же участь, но тогда нам придется туго.

– Это звучит так, будто Ворота оказались пустым номером.

Бендер подняла брови:

– Вовсе нет. Благодаря ряду импортов мы сильно продвинулись в области развития ИИ, робототехники, виртуальной реальности и лечебном деле. ПВ-453 вырвалась далеко вперед. Настоящий золотой прииск, они там на уровне 2050 года. Этим квази-Землям мы обязаны целой отраслью нашего предприятия: Nordvisk Telescope, прогностика. Вот только до сих пор не нашли выключатель, чтобы устранить неравенство, обнищание, расизм, террор и разрушение природы. – Она остановила машину почти вровень с машиной Лютера. – Теперь езжайте. Не прозевайте Пилар.

– А Эльмар знает, что вы со мной выезжали?

– Я ему не говорила.

– Мы хотели встретиться в восемь часов. – Внезапно у него возникло такое чувство, будто над ним сомкнулся океан. – Доктор Бендер, я не могу сейчас уехать. Мне нужна ясность, что со мной будет дальше!

Она вздохнула:

– Я поговорю с Эльмаром.

– Вы доверяете ему?

– Это почти невозможно – не доверять Эльмару. – Элинор помедлила. – Я не хочу и не могу себе представить, чтобы он как-то обошел свой собственный этический стандарт.

– Я тоже не хотел бы себе такое представлять.

– Лютер, – она посмотрела на него почти с мольбой, – помогите Пилар! Пожалуйста.

– Где именно я сейчас? Только это еще мне скажите, Элинор! Как далеко я сейчас от моего родного мира?

– Невообразимо далеко, – тихо сказала она.

Он сглотнул. Гнетущая мысль прокралась к нему.

– Эльмар ведь и не может меня вернуть, так?

– Может. Он может. Пилар это может. Целый ряд людей могут это сделать.

– Они говорят, Эльмар никогда не узнает, как функционирует его собственное изобретение.

– Потому что оно не его.

– Но вы же построили Ворота.

– По теории вероятности стая шимпанзе может, если вокруг будет лежать достаточное количество составных частей, построить компьютер, не имея ни малейшего представления о том, что они делают. A.R.E.S. придумал Ворота. Мы только следовали его руководству по конструкции. Почему это работает? Почему мы можем без перехода путешествовать в миры, отдаленные от нас настолько, что даже их свет до сих пор не дошел до нас? Честно говоря, Лютер, я не имею ни малейшего понятия. Никто не знает.

Он открыл пассажирскую дверцу.

– Почему бы вам просто не спросить у A.R.E.S.а?

– Мы спрашивали.

– И что?

– Машина говорит, что нет проблем это объяснить. А проблема только в том, что нам не понять это объяснение.

* * *

«Мерседес», на котором Пилар ночью бежала с фермы, ждал, как было условлено, на краю Сэнд-Хилл-роуд непосредственно перед въездом на автостраду 290. Лютер припарковался сзади. Он прогнал картину идентичного вплоть до атомарных структур транспортного средства, которое несколькими вселенными дальше стоит на подъемной платформе, увидел, как Пилар выходит и направляется к нему. Солнце висело низко над прибрежными горами в поднимающейся стене тихоокеанского тумана. Он опустил стекло.

– Не знаю, как ты представляешь себе мою помощь, – сказал он, пока она не успела взять слово, – но я помогу тебе. Правда, только при условии, что и ты мне поможешь. Ясно?

Ветер растрепал ее челку.

– Если ты мне скажешь в чем.

– Я не могу побежать ни к какому посольству, не могу предъявить визу для вашей планеты, я попросту не должен здесь быть. Эльмар видит это так же. Представление, что я могу привлечь к «Нордвиску» неприятное внимание, доставляет ему лишнее беспокойство, но отпустить меня просто так он тоже не хочет. По крайней мере, пока я ему не выдам, что ты делала на ферме.

– Только сейчас у нас как раз нет времени...

Он движением руки остановил ее:

– Я взвешиваю возможность остаться здесь.

– Это может быть сопряжено с проблемами.

– Вот и хорошо.

– Послушай, Лютер. – Пилар уткнула руки в бока. Под ее загорелой кожей обозначились бицепсы, словно сонные животные. – Мы все тут сидим в дерьме. Джейрон крутит свое колесо, и он напряг одну часть охранников и целую горсть программистов. Это больше, чем эксцентрическое самоуправство. Это уже заговор. Почему я ночью просто не позвонила Эльмару? Я восхищаюсь им, я его люблю! Но я знаю также, что A.R.E.S. и работа Ворот проглатывают громадные суммы, а большого прорыва он до сих пор так и не добился. Недавно мы раздобыли суперлекарство против малярии. Ты думаешь, здесь его кто-нибудь пожелал производить? Мы даже не получили допуска, а крутые испытания из ПВ, откуда мы его принесли, здесь мы предъявить не можем.

– Нечто похожее мне говорила и Элинор.

– A.R.E.S. уникален. Та штука в подвале твоего хорошенького маленького округа опережает все сопоставимые вычислители, но, боже мой, каких денег это стоит! У Эльмара могут закончиться деньги, а оружейный бизнес сулит выгоду, список покупателей можно раскатать отсюда до Лос-Анджелеса, понятно? – Она нетерпеливо переступала с ноги на ногу, говорила все быстрее: – Ты понимаешь, почему я не могу никому доверять? Этику Эльмара можно высекать в мраморе, но такую мраморную дощечку можно легко отставить в сторонку. За этим мог бы стоять кто угодно: ЦРУ, Пентагон, международные торговцы оружием, – а у меня есть только Элли, Джим и Кенни-бой – единственные, за чью безупречность я дала бы себя поджарить на медленном огне, – и сегодня вечером четыре контейнера, о содержании которых ты даже гадать не пытайся, должны отправиться в Африку. Ну хорошо, ты можешь на меня рассчитывать, мы же теперь одна команда, но сейчас, пожалуйста, перемести свою задницу в Окленд.

– Что именно я должен делать?

– Следовать за нами. Уже одно это было бы классно.

* * *

Напряжение действительности через одно только движение вышибло из Лютера дух. Все, что двигалось сейчас по федеральной автостраде, гудело и жужжало, лихо проносилось мимо, тащилось по самой правой полосе, громыхая и дребезжа, исчезало на съездах и вливалось со стороны; этот поток частиц, комбинированный из людей и средств передвижения, в привычной целеустремленности – что это могло быть, как не настоящий мир? И что тогда место его происхождения, как не недостижимая копия, потому что без Джоди? Туманная завеса поднималась. Во всей ясности перед ним простиралось будущее. Он останется здесь. Отныне эта вселенная – его мир.

Он позвонил Рут. Уложил все: Эльмара, Пилар, объяснения Элинор о параллельных вселенных и что он, получается, внеземной – в четверть часа и дал ей знать, что хочет здесь остаться.

– Добро пожаловать, инопланетянин, – только и сказала она.

В доке гигантского грузового порта Окленда выстроились в ряд цепочки контейнерных кранов, словно колония доисторических громадных птиц, – белые сорокаметровой высоты колоссы. Два их самых южных представителя смотрели на военный корабль «Потомак», безупречно сияющий исторический пароход, служивший Рузвельту в качестве плавучей резиденции. К доку примыкал променад, нарядные парусные яхты выстроились как модели на фоне индустриального пейзажа. Это место за долгие годы стало очень популярным. Каждые четверть часа жутко ревущий дизельный пароход подъезжал к ресторану и клубу, словно срисованных из игры «Йоши», а возле трансформаторной подстанции и управления порта манило к себе бистро своими сырными лепешками и хорошими винами.

Они встретились за зданием управления. К этому времени солнце уже опустилось за горизонт, на западе таяла полоска закатного зарева. Краны были освещены, контейнеры громоздились по территории, насколько хватало глаз. Лютеру казалось, будто этот стальной колосс высиживает свой выводок, как гигантская птица. На многих суднах у причала шла погрузка или разгрузка, стальные контейнеры возносились на головокружительную высоту, и крановая тележка, скользя по стальной стреле, с точностью размещала груз на борту судна или на контейнерном дворе. Джим рылся в своем рюкзаке.

– Да куда же я его...

Кэнъити без слов достал ему из глубины машины защитную маску для лица и перчатки по локоть.

– Краткий план, – сказала Лютеру Пилар. – Наш груз находится на пирсе 78, это три четверти мили отсюда. До погрузки остается ровно полтора часа. За это время я должна отключить все системы жизнеобеспечения. Джим вскроет запоры контейнеров. Они быстро заметят, что ящики взломаны, так что мы должны скрыться, как только номер будет исполнен. – Она раздала им предварительно оплаченные мобильники. – Связь будет через это. Использовать только их, ясно?

Лютер привычно проверил готовность своего «глока».

– А если нагрянет охрана?

– Ты владеешь нокаутирующим ударом?

– Я владею избеганием убитых и раненых, – он подумал про Грейс, – насколько это возможно.

– Момент! – глаза Кэнъити вспыхивали. – Никому никаких повреждений! Такова была договоренность.

– Только в качестве самообороны, – сказала Пилар. – Такова была договоренность.

– Спокойно, Кенни. – Джим сунул маски и перчатки в свой рюкзак.

– Я спокоен, пока никому не причинили вреда.

– Это зависит от них, не от нас.

Лютер посмотрел на освещенный грузовой порт.

– Послушайте, а если вы знаете, что тут готовится к погрузке оружие, почему бы вам не поставить об этом в известность местную полицию?

– Потому что на это нет времени, – сказала Пилар. – Готовы к дальнейшей поездке?

– Если ты сейчас позвонишь...

– Лютер, кто-нибудь манипулирует этими органами! Эти контейнеры не проходили никакой контроль, как и в позапрошлом месяце. Кроме того, только я могу отключить систему.

Он нахмурил брови:

– В позапрошлом месяце?

– Мы уже раз отправляли. Порт доставки – Нигерия. Немного спустя в Южном Судане разразился ад, а на следующей неделе ожидается отправка следующей партии...

– Родригес хочет переправить еще больше оружия?

– Из ПВ-453, да. – Она снова села в «мерседес».

– Погоди. Когда?

– Через три-четыре дня? – Ее глаза сверкнули в решимости и ярости. – Не знаю, когда именно, но на сей раз мы успеваем плюнуть им в суп.

– Пилар, не вся полиция Окленда коррумпирована.

Джим посмотрел на свою начальницу:

– Ты уверена, что он будет нам помогать?

– Нам пора, – поторопил Кенни.

Пилар выглянула из бокового окна:

– Я пошлю Эльмару мои видео, когда мы здесь все утрясем. Окей? И тогда он либо почувствует себя застигнутым на месте преступления, либо одумается. Я дам ему возможность уладить это дело.

Уладить это дело...

Внезапно до Лютера дошло, что здесь вообще происходит.

– Ты не хочешь никакой полиции. Ты хочешь защитить Эльмара!

– Да, я хочу его защитить. – Она кивнула с затаенной злобой. – Ради его великолепных проектов, которые стали и моими. Из-за них я не раз рисковала жизнью. Если он в силу необходимости делает дрянь, я снова выведу его на путь истинный.

– А Джейрон?

– Его я прикончу.

* * *

Когда Рут по дороге домой миновала автомастерскую Дэнс, в ремонтном цеху еще горел свет. Она доехала до ближайшего перекрестка, свернула на обочину и нерешительно припарковалась. Мег часто оставалась вечером на работе. В окне виднелся теплый свет – и так даже мастерская становилась островком блаженства в ночи. Но было еще не совсем темно. Время агонии. День невозвратно закончился, навсегда. Это начало угасания, чтобы, может быть, снова быть разбуженным, немного бледнее и бессильнее, – пока не настанет время, когда уже не проснешься. И вдруг Рут охватило ужасное представление о том, чего не бывает в действительности. Будто тебя создает только взгляд другого. Через близость. Зовущий свет в серо-голубых сумерках, одновременно требовательный и неопределенным образом внушающий страх. Сигнал, зов, обещание, угроза. Все истории проявляются в нем – от связи, любви, непонятного удивления и отторжения. Войти означало бы, что никогда уже не будет так, как сейчас, но что есть сейчас? Ничего. В конце всех стратегий избегания окажется, что ты избегал жить.

Рут закрыла глаза. В голове звучали, перебивая друг друга, голоса, один из которых настойчиво требовал того, чего другой страшно боялся. Этот зовет к опасности разодрать раны. После звонка Лютера – а она теперь верит каждому его слову! – она сунулась в сеть параллельных вселенных и получила бесконечно более сложную картину, чем мог обрисовать ей Лютер. Существует четыре уровня. Вселенные первого уровня: параллельные миры в том же физическом пространстве, часть той же материальной действительности, подчиненная тем же законам природы, – и только огромные дистанции препятствуют тому, чтобы попасть туда и позволить себе копию яйца и ложки сахара. Прямо-таки по-домашнему, если сравнивать с мирами второго уровня, еще куда более удаленными регионами, которых невозможно достичь, поскольку они – как и эта вселенная – пузыри в своего рода тесте, каждый достаточно велик, чтобы в свою очередь содержать бесконечное множество миров, однако тесто – нечто по имени поток – не может преодолеть никто и ничто. Призрачнее, потому что в непосредственной близости, миры третьего уровня: в абстрактном многомерном пространстве осуществляется всякая история, какую только можно помыслить, – непрерывно расщепляясь; каждый возможный человек проживает все возможные варианты своей жизни, даже не осознавая этого. Мир, в котором отдельная частица может пребывать одновременно во всех местах, и только некая функция цензуры в мозгу решает, какую историю воспринимать как свою, той ценой, что все остальные считаются непережитыми, тогда как они очень даже пережиты в бесчисленных копиях, из которых каждая считает себя оригиналом и со своей стороны ничего не знает об остальных. И наконец, четвертый уровень мультиверсума – альтернативные математические структуры действительности, – и на этом месте Рут как оглушенная уставилась в свой компьютер, охваченная одной-единственной кристально-ясной мыслью: «Если бесконечное множество Рут и Мег проходят все мыслимые истории, то среди них есть и история, в которой обе они счастливы». Ибо счастье возможно. Нет, не только возможно... Оно происходит! Бесконечно много раз. Неужто она умрет, так и не узнав, могло ли это произойти и в этом мире?

Она немного проехала задом и повернула на территорию мастерской. Вышла из машины. Вошла в открытый пустой зал, прошла к офисной выгородке. Ужасно нервничая, с колотящимся сердцем. Исполненная светозарной уверенности, что делает нечто единственно верное, чем бы оно ни кончилось.

Мег подняла голову, когда вошла Рут.

Все истории осуществляются. И эта тоже.

* * *

Пирс 78 лежал освещенный, как стол операционной. Они припарковались за пределами грузового терминала под жалкими деревцами, которые там росли как убогая инвестиция службы озеленения. По середине дороги пролегали рельсы дизельного локомотива. Весь ареал по другую сторону забора был уставлен контейнерами – разноцветный ландшафт, в своем смешении цветов уже почти снова однотонный – из белизны контейнеров компании Maersk, зелени Evergreen и оранжевых емкостей Hapag-Lloyd вперемежку со ржаво-красными и синими экземплярами. Вот если бы какой-нибудь ураган смешал все это в менее случайную картину – синее тут, зеленое там, – если уж шимпанзе теоретически могут собрать компьютер? Лютер выпрыгнул из своей машины.

– И где тут искать наши?

* * *

– Где-то здесь, – сказал Кэнъити и раздал бумажки с комбинацией букв и цифр. – Здесь стоят номера. Я думаю, они тут. – Он широко раскинул руки.

– Круто, – язвительно усмехнулся Джим. – А нет у тебя номера ряда или чего-то вроде того?

– Начинайте с середины. – Японец казался обиженным. – Точнее сказать не получится.

– Хорошо, мы разделимся, – сказала Пилар. – Кто их найдет, дайте знать. А как насчет допуска?

Кэнъити опять раздал бумажки и временные указания:

– Вы зарегистрированы как представители MedCare.

– MedCare? – переспросил Лютер.

– Фиктивная фирма, через которую ведется торговля оружием, – сказал Джим.

– Непохоже, чтобы нас кто-то собрался здесь задерживать. – В голосе Кэнъити послышалась мелкая дрожь страха. – Контрольный пункт только для грузовиков.

Четыре слоя колючей проволоки венчали ограждение из проволочной сетки, но въезд стоял приглашающе открытым. Туда и сюда по территории разъезжали тягачи с загруженными прицепами, залитые искусственным дневным светом с мачт. Портальные подъемники сновали вдоль рядов контейнеров – перевозчики высотой с дом, каркас которых позволял им двигаться поверх стальных емкостей и перегружать их на себя. На горизонте уже не осталось ни одной розовой полоски. Усилившийся ветер с моря приносил запах дизельного масла, шум машин и сырой холод, и Лютер чувствовал, что в воздухе лежит что-то гнетущее. Скелеты пронизанных лучами портальных кранов ярко выделялись на фоне быстро темнеющего неба, призрачно громоздились кузова грузовых лайнеров, опускавшийся туман окружал световые мачты радужным ореолом.

– Вперед. – Пилар закинула на плечи свой рюкзак. – Быстро.

– Не так быстро, – сказал Лютер. – Зайдем туда совершенно спокойно. Так сказать, явно, как на блюде.

Джим выплюнул свою жевательную резинку.

– Звучит профессионально.

– А ты как думал, парень?

– Я вообще не думал. Я тебя не знаю.

– Помшерифа округа Сьерра, – пробормотал Кэнъити, отвага которого в виртуальных пространствах явно проявлялась сильнее, чем в настоящем мире. – А перед этим был начальником группы по наркотикам в Сакраменто, отличился, но потом...

– Знаешь что, – перебил его Лютер, – твои мозги слишком ценные, чтобы подвергать их опасности.

– Нам понадобятся все, – сказала Пилар.

– Вот именно. И Кенни больше пригодится тебе за компьютером.

– Но...

– Он боится, Пилар! Он может все испортить.

– Я не боюсь, – не очень-то убедительно запротестовал Кэнъити.

– Нет, боишься, – подтвердил Джим. – И это совершенно нормально, ты самый главный, без тебя мы бы здесь не оказались. Но в чем шериф прав, в том он прав.

– Останешься в машине, Кенни-бой, – завершила дискуссию Пилар.

– Хорошо, если вы так считаете, – слова облегчения. – Но только если...

– Не обсуждается. – Пилар поцеловала его в висок.

Джим ухмыльнулся:

– Пока, самурай.

Втроем они перешли через дорогу, поднялись ко въезду и держались ближе к бетонированной стене, оживленно болтая, как будто возвращались после развлекательной прогулки на борт. Мимо проехал трак и свернул на контрольный пункт по правую руку, где мужчина под навесом проверял накладные и поднимал шлагбаум. На них никто не обратил внимания, когда они дошли до середины контейнерного терминала, который пересекла широкая дорога. Контейнерные поля тянулись в обе стороны, часто в несколько этажей, компактно установленные и пронизанные коридорами, чтобы мог проехать погрузчик. До слуха Лютера доносились шумы сцепщиков. В поле их зрения попали две штабелирующие машины, многотонные, с выдвижными телескопическими рычагами, чтобы устанавливать контейнеры в более высокое положение и в дальнем ряду.

– Они должны быть где-то здесь. – Джим вытянул шею. – Вот тебе и «начинайте с середины».

– Мы разделимся, – сказала Пилар. – Ты иди туда. Лютер – туда. А я здесь.

С бумажками Кэнъити в руках они обыскивали блок за блоком и подходили при этом все ближе к грузовому судну, чье слегка обветшалое состояние теперь бросалось в глаза. По бортовой стенке тянулись ржавые полосы, последняя покраска была, как видно, уже давно. Взгляд Лютера упал на погрузочную эстакаду. Со стрелы подъемной лебедки подстерегающе свисали захватывающие приспособления, потом одна из них быстро и бесшумно, как на захват добычи, поехала вниз. Он шел дальше и изучал номера контейнеров, обеспокоенный тем, как быстро проходили минуты. Наконец, обнаружил ящики и отправил сообщение на телефоны остальным. Снова объединившись, они стояли перед торцами четырех стальных контейнеров, поставленных друг на друга. Башня высотой в десять метров.

– Мило. – Джим выпятил губы. – Наступил час акробатов.

– Какая-то проблема? – спросил Лютер.

– Нет. – Канадец сбросил с плеч рюкзак. – Что меня беспокоит – это запоры.

– А ломик? – спросила Пилар.

– Это замки с поворотным стержнем. Чтобы их взломать, надо поработать химически. – Он натянул защитную маску и достал полупрозрачную бутылку, лом, перчатки с отворотами и складную алюминиево-веревочную лестницу. – И отступите в сторонку. Я постараюсь не разбрызгать, но все равно держитесь подальше. В том числе из-за паров.

– Ты попробуешь кислотой? – спросил Лютер.

Джим постучал пальцем по металлическим соединениям.

– Вот где слабое место, – его голос звучал глухо из-за маски. – Очень тонкие, видишь? «Царская водка» моментально их дестабилизирует, так что потом хватит одного движения ломиком. Я не нарушу конструкцию, только разрушу ее чувствительную точку.

– Ты там справишься один?

– Легко. Последним меня об этом спрашивал один человек на горе Нанга Парбат.

– И как?

– Через три часа мне пришлось спускать его на канате. – Джим пристегнул пакет с магнезией и натер себе руки белым порошком. – Не беспокойтесь, это здесь ежедневная тренировка.

– Хорошо. – Лютер посмотрел на Пилар. – Надо выставить посты. Ты пойдешь туда, я – в другую сторону.

Джим начал подъем. Лютер встал на одном из перекрестков. Дорога налево вела к причалу и кранам, направо – к контрольному пункту, который как раз проезжала процессия тягачей. Портальный кран с подъемником, подхвативший 53-дюймовый контейнер, двигался в его сторону и свернул в поперечный проезд, прежде чем шофер в своей воздушной кабине успел бросить взгляд в их сторону. Моментально Лютер почувствовал себя словно в подземном городе сервера и вспомнил кружащих там роботов. Там тоже вычислительные блоки, стены и потолки испускали свет, осветительные мачты тоже производили тени, так что в коридорах между контейнерами гнездилась темнота, своеобразно материальная, как будто прогнать ее оттуда можно было, только если сильно подуть. Он повернул голову и увидел, как Джим закрепил веревочную лестницу на верхнем контейнере и натянул свои рукавицы с отворотами. Как обезьяна, он повис на перекладинах лестницы, достал пластиковую бутылку и поднес вплотную к одному из замков. Лютеру показалось, что он различил помутнение воздуха, пар, который поднимался от разъедаемого металла. Он снова сосредоточился на перекрестке.

Движение погрузок стало более оживленным, но пока ограничивалось восточной стороной территории, которая соседствовала с отвалом мусора – это была угрожающе высокая скульптура, из которой то и дело мог вырасти монстр-робот, как в фильме про трансформеров. Краны и складские помещения освещали порт из конца в конец, пронизывая уплотняющийся туман. Когда Лютер еще раз оглянулся, Джим уже помогал химическому процессу разрушения ломиком. Всеобщий шум, который порывы ветра разносили по терминалу, проглатывал звуки лопнувших замков, потом донесся свист, и Лютер увидел, как канадец спрыгнул на землю и полил себе на рукавицы воду из канистры, прежде чем снять их и сорвать с лица защитную маску. Пилар торопливо подошла, тогда как Джим занял ее место и скрылся в самом нижнем контейнере, вооруженный карманным фонарем.

Отключить все системы жизнеобеспечения...

Что именно должно было сдохнуть в черных ящиках внутри контейнера? Мутирующие бактерии? Эпидемические вирусы? Смертоносные растения? Лютер с отвращением вспомнил те видео: происходящие из другого мира монолитные резервуары, окруженные мужчинами с огнеметами. Мужчины явно нервничали, старались держаться подальше. Родригес, который орудовал каким-то пультом управления. Плоскости, напополам выскальзывающие одна из другой, пульсирующий свет за матовым стеклом, переплетающийся узор и смутное аномальное явление, пробуждающее видимость движения, – схематическое подрагивание, ощупывание, как будто то, что было внутри, устремляло свои органы чувств наружу. Он спросил себя, какой процесс должна запустить Пилар, чтобы покончить с этой штукой в резервуаре. И вот она уже снаружи, с поднятым вверх большим пальцем, а веревочная лестница подвешивается к следующему контейнеру.

На причале пришел в движение погрузчик контейнеров. Телескопическая рука с захватывающими когтями лежит горизонтально, еще в сжатом виде. Из залитого светом окружения кранов он появляется в тени контейнерной стенки, отбрасывает на асфальт желтые овалы.

– Куда тебя несет? – бормочет Лютер.

Пятна света от фар этого транспорта замерли. Неожиданно погрузчик остановился. «Вольво ХС90» на высокой скорости приблизился и встал вплотную к нему. Хотя все это происходило на отдалении в добрых сто метров, Лютеру совершенно не нравилось то, что он видел. Предчувствие подсказало ему, какое направление сейчас возьмут оба эти транспортных средства, и он отыскал взглядом Пилар, увидел, как она взбирается внутрь второго от земли контейнера, и попытался взглядом остановить прибывающих. Кто-то вышел из ХС90 и остановился у кабины водителя погрузчика, говорит с ним. Во встречном свете кабины фигура приобретает знакомый облик: высокая, с тонкими конечностями, с эфиопскими чертами лица...

Лютер вздыхает. После двух чрезвычайно впечатляющих встреч он узнал бы Грейс Хендрикс даже в ночной темноте. Сколько раз ему еще придется сражаться с этой женщиной?

Она снова садится в «вольво». Как пугающе стремятся внедорожник и погрузчик к контейнерному полю – а голова Пилар как раз показалась в двери третьего контейнера, и она начала свое последнее восхождение. В несколько прыжков Лютер очутился у подножия этой башни.

– Вниз. Немедленно.

Она смотрит в его сторону, потом на верхний контейнер, медлит.

– Ты не успеешь. Вниз! И закрой двери.

Подбежал Джим:

– Что случилось?

– Они едут сюда.

Он с напряжением видит, как Пилар, повиснув на руках, спускается вниз, закрывая при этом двери контейнеров.

– Что это они так рано! – возмущается Джим.

– Пожалуешься после. Лестницу можешь сдернуть снизу?

– Да.

Пилар спрыгивает на землю.

– Где они?

– Слишком близко.

– Я должна выключить последнюю систему жизнеобеспечения...

– Забудь об этом. – Лютер видит, как веревочная лестница упала, Джим стремительно сворачивает ее. Надо прикинуть шансы. До конца блока они вряд ли успеют добежать, а на открытом поле, в заливном свете Грейс моментально узнает Пилар. Остается только...

Пилар смотрит на него, в ее взгляде та же мысль: «Туда!»

Они бросаются в ближайший коридор, в тень. Лютер слышит, что погрузчик и «вольво» свернули из-за угла и остановились, рискует выглянуть. Оба транспорта стоят лишь в нескольких метрах от их укрытия. Погрузчик уже выставил свою телескопическую руку и выдвинул ее почти полностью – под вой и стон гидравлики выползает из гнезда ее последний метр. Лютер задержал дыхание, готовый в любой момент втянуть голову. Коробчатое устройство захвата нацелилось на верхний контейнер и закрепилось на нем. «Щеки» захвата со скрежетом зафиксировались на угловых держателях, и многотонный ящик воспарил над штабелем, как невесомый.

– Что там происходит? – прошептала Пилар.

– Отгружают. Тот контейнер, который ты не успела.

– Да ты что! Но ведь еще нет и половины десятого. – Ее голос звучал даже более хрипло, чем обычно. – Их надо остановить.

Погрузчик переключил скорость и стал медленно отъезжать назад.

– Я не знаю, одна ли Грейс.

– Грейс? Грейс Хендрикс?

– Она надзирает за всем этим.

Словно ее окликнули по имени, женщина красного дерева вышла из «вольво» и посмотрела прямо в их сторону. Лютер молниеносно втянул голову и приложил палец к губам. Кто там был еще? Из машины выбиралась после Грейс вторая персона. Еще не видно, только дверца распахнулась. И кто-то еще за рулем. То есть трое. Он ждал того, что должно было неотвратимо последовать, и оно последовало, вызвав при этом крик ярости Грейс:

– Они открыты!

– Что? – Мужчина, не веря, растерянно: – Как так открыты?

– Так открыты, идиот! Кто-то взломал эти поганые замки!

– Но этого не может быть. Это же невозможно.

– Еще одно такое замечание, и я утоплю тебя в бухте, – ярилась Грейс. – Разуй глаза! Гляди сюда!

Глаза Пилар растерянно округлились:

– О нет, Джейден.

– Кто такой Джейден?

– Джейден де Хаан. Кибернетик из команды Элли. Боже мой! Быть того не может! Джейден с ними заодно?

– Предлагаю так. – Джим протиснулся мимо Лютера. – Вы остановите погрузчик и доведете дело до конца. А я отвлеку этих козлов на себя.

– Момент, – возразил Лютер. – Ты сам не знаешь, на что ты...

– Я быстрее, чем они. Это я точно знаю.

«Невозможно быть быстрее Грейс», – хотел сказать Лютер, но канадец уже вышел на свет и сценически споткнулся. Только слепой мог его не заметить.

– Вон он! – крикнула Грейс. – За ним!

Джим побежал по пустому проезду и скрылся из виду. Хлопнули дверцы машины, и «вольво» пронесся мимо них.

– Он сумасшедший, – пробормотал Лютер.

– Без сомнений. – Пилар достала из рюкзака пистолет и накинула рюкзак на плечи. – Тогда окажем этому сумасшедшему положенную честь. Готов?

Сообща они выскочили из коридора. Лютер бросил взгляд в ту сторону, куда убежал Джим, но увидел лишь, как «вольво» въехал юзом в первый же поворот и скрылся там. Он сильно надеялся, что канадец проберется назад под прикрытием контейнерного поля, где у него будет больше шансов оторваться от погони. Изо всех сил они рванули к погрузчику. Массивная машина достигла середины перекрестка и продолжала катиться назад

В головокружительной высоте парил, покачиваясь, четвертый контейнер. Привод шумно скрипнул, когда машина остановилась и переключилась на переднюю скорость. Лютер добежал до него и замахал обеими руками. Шофер глянул через плечо и увидел сперва его, потом Пилар, а потом оружие Пилар. Он был всего лишь рабочим контейнерного порта, а не героем. На его лице отразилось замешательство. Вместо того чтобы умерить темп, он ускорился.

– Стоять! – крикнул Лютер. – Стой!

– Нет, это вы стойте! – властно и победно. – Игрушки на землю. Немедленно!

Какая же глупость! Какое безрассудство – после всего, что он с ней пережил, так недооценить Грейс. Он рывком повернулся, «глок» на изготовку, увидел «беретту» в ее правой руке и Пилар, которая в свою очередь целилась в женщину красного дерева, – тройная патовая ситуация.

– Джейден, останови погрузчик, – приказала Грейс. – Я сказала, игрушки на землю, господа.

Кибернетик пробежал мимо Лютера – тип, который выглядел вполне сносно и к тому же немножко виновато. Нет, не только виновато. За долю секунды, на которую их взгляды встретились, Лютер увидел сигнал отчаяния по поводу того, что тот оказался не на той стороне, потом контакт оборвался, и Джейден де Хаан погнался, отчаянно жестикулируя, за погрузчиком с криком «Стой, стой!», но водитель не выказал никакой готовности подчиниться его требованию.

– Ты опоздала, – сказала Пилар. – Я отключила системы жизнеобеспечения.

– Что-что ты сделала?

– Они сдохли, Грейс. Слышишь? Сдохли!

Женщина красного дерева не ответила. Ее внимание отвлекло что-то у них за спиной. Скрипнули шины, послышался подбегающий топот. Лютер повернул голову и увидел Джима, затяжными прыжками бегущего мимо погрузчика к их маленькой группе после того, как наугад выскочил из ближайшего коридора. Он казался ошеломленным: явно не ожидал увидеть их здесь в таком положении. За ним мчался «вольво», вывернув из-за угла, водитель был так сосредоточен на бородатом парне, что слишком уповал на педаль газа, забыв про тормоза. Столкновение с погрузчиком было неотвратимо, водитель погрузчика наконец среагировал, хотя и ужасно ошибся, оценивая соотношение сил. Вместо того чтобы положиться на восемьдесят тонн собственного веса, он попытался избежать столкновения слишком узко взятым поворотом – и проиграл в устойчивости. Контейнер, все еще на десятиметровой высоте, поскольку водитель забыл опустить его пониже, начал рвать свои крепления; его масса, высота и центробежная сила пришли в фатальную связь, потянули этот рыдван набок, и шины правой стороны оторвались от земли.

Лютер перестал дышать.

С оглушительным грохотом «вольво» вонзился в опрокидывающегося гиганта, сделал сальто, упал на крышу и заскользил прочь, рассыпая искры. Погрузчик кренился быстрее. Металл застонал, сварные швы заскрежетали. Двери контейнера задрожали, уже не в состоянии удерживать внутри себя тяжесть резервуара, распахнулись. Словно в стремительных родах, резервуар вырвался наружу, понесся вниз. Отвесно падающий черный, как ночь, молот пригвоздил вертящийся вверх колесами «вольво» к асфальту и лопнул под весом следующей за ним стальной груды, когда сила тяжести взяла верх и полностью опрокинула погрузчик.

Лютер зачарованно смотрел на одно из задних колес, которое не прекращало вертеться. Джим рядом с ним с простодушной миной врос в землю. Вся группа впала в коллективный ступор, каждый, казалось, забыл на мгновение, что находится во враждебном окружении. Потом канадец рванулся, вскарабкался на опрокинутый погрузчик, стал дергать водительскую дверцу, распахнул ее, однако Лютер все еще стоял, не сводя глаз с разбитого резервуара.

В обломках что-то шевелилось. Среди деформированного металла, клочьев дыма и голубых язычков пламени оно вынырнуло, маленькое и темное. И сидело там.

– Нехорошо. – Пилар отступила на шаг. – Ох, нехорошо.

– Что-что? – Грейс метнула в нее взгляд. – Не ты ли только что сказала, что отключила систему жизнеобеспечения?

– Отключила. Кроме этого контейнера.

Джим спрыгнул с погрузчика на землю:

– Там. Бедняга. Кажется, сломал шею...

– Кроме этого? – заверещала Грейс. – Мозги твои ампутированные!..

– А ты какого черта приперлась сюда, тупой ты кусок дерьма! Еще бы несколько минут, и мы бы управились!..

– Боже мой! Там!

Дрожащий палец Джейдена указывал на обломки «вольво», уже непохожие на машину, погребенные под грудой гротескно искореженного, заклиненного металлолома, – однако из бокового окна высовывались руки, выглянуло окровавленное, утыканное обломками стекла лицо. Лютер подбежал так близко, как мог, искал дыру, достаточно большую, чтобы вытянуть раненого наружу, но увидел голубые язычки пламени, образовавшие хоровод, как маленькие дружные танцоры, и еще что-то другое, немыслимое, что, скорее всего, было фантазией его перегретого воображения, когда разорванные бока резервуара начали растворяться и структурироваться во что-то новое, уже не стальное, но еще не – да, что? – булькающее, мерцающее варево – забродивший переход... Потом он увидел: это было не разложение стенок резервуара и не потеря рассудка, производящая в его голове картины. Это было то, что вышло из резервуара.

Его охватила паника. Коренящийся в сумерках миллионов лет, вписанный в вечность ужас, благодаря фобии горожанина против пауков и змей, а не против розеток, револьверов и автомобилей, тот дремучий страх, который превращает тело в химический хаос. Пристыженный и разгневанный, он подавил это чувство, вогнал его назад в бездну, продолжил искать возможности пробиться к водителю. Пилар тянула его назад. Кричала, что он уже ничего не сможет сделать.

– Спасайся сам!

Услышал треск и шорох пламени, теперь уже коварного, голодного к добыче, вырвался из ее рук, отказываясь сдаваться. Невыносимый жалобный вой зажатого, его стон, срывающийся в фальцет, потому что он и сам видел то, что видел Лютер, но, в отличие от него, знал, что это значит.

Над обломками поднималось облако. Оно без перехода смешивалось с воздухом, распределялось туманом над терминалом. Что-то вроде облака. Гигантское, раздутое. Гуще, чем звездная туманность. Поднялся внезапный противоестественный ветер и затопил пространство сладковатыми ароматами с нотками органического разложения. В дымке колебалось нечто облачное, но слишком высоко, чтобы можно было различить, что именно шевелится в нем, что оно образует. Волны пронизывали гигантскую структуру, завихрялись и растягивались. От нее исходил могучий шум: жужжание и трепет, многотысячный шелест крылышек, но без теплой текстуры оперения.

– Они не ориентируются! – Пилар, слова едва различимы в этом инферно. – Управление, Грейс! Где проклятое управление?

Из облака выросла выпуклость. Вытянулась. Стала кишкой, которая, как маленькое торнадо, отвесно опустилась к развалинам «вольво» и накрыла раненого водителя. Исчезли его голова и руки под чем-то переливчатым, гудящим, черно-зеленым. Крики мужчины достигли высоты по ту сторону возможностей человеческих голосовых связок, и тут Грейс совершила акт милосердия, так что Лютер не помешал ей, когда она выстрелила из «беретты» в горящие обломки, туда, где находился несчастный:

– Сволочь! – и снова выстрелила, и тут он разом понял ее истинные намерения.

Языки пламени вырвались из «вольво». Словно безумная, Грейс продолжала палить дальше, опустошая свой магазин, и тут последовал еще и взрыв – навстречу бушующему облаку вздулось столь же разрушительное, вгрызлось в его внутренность, подожгло безумно клокочущие вокруг вещества, которые, словно библейский огонь, тянули свои следы в небе, шипя над головами группы, рухнули в контейнер и, дрожа, догорели.

Жар вынудил Лютера отпрянуть.

Неужто план Грейс лопнул?

Огненный шар опал, потрескивая. Языки пламени рвались из кучи обломков, которые были когда-то внедорожником, контейнером и еще чем-то другим – может быть, инкубатором, – погрузчик тоже ярко пылал. Жирная сажа взлетала вверх и разбухала в тумане, откуда-то донесся вой сирены, с причала раздавались крики. Лютер огляделся в поиске остальных – они стояли вокруг неподвижно, как шахматные фигуры, от Грейс же не осталось и следа. К реву огня примешивался шершавый шорох крыльев, перфорировал воздух, доводил его до кипения, и Лютеру стало ясно, что часть облака избежала своего уничтожения.

– К контейнерам! – крикнула Пилар.

Они побежали и успели вовремя. Шум нисходил к ним волнообразно, разбивался, распределялся вширь, колебался туда и сюда и с силой порыва бури проносился над ними. Ничто их не затронуло. Облако потеряло всякую форму и больше не выдавало ни своих намерений, ни цели. Широко и беспланово рассеявшиеся и сократившиеся, эти существа можно было теперь различить по отдельности, хотя их быстрота и стремительный разлет не позволяли их описать: смутные, размытые тени, шаткие пикирования, беспорядочное мельтешение, лишенное ориентации и все же какое-то победное, выражающее чью-то злую, враждебную волю, нарушение всякого порядка, простой численный перевес. Некоторые из этих штучек обрушились и на убегающего Джейдена, бросались на него сверху и рядом с ним, но кибернетик кричал, отбивался и сбежал в ближайший коридор.

– Джейден, нет! – Пилар сделала попытку побежать за ним. – Ты тут окажешься в ловушке. Если они здесь на тебя нападут...

– Ты с ума сошла? – Джим потянул ее за собой. – Идем!

– Но мы же не можем его...

– Это его собственная вина, разве нет? – прикрикнул он на нее. – Нам надо в контейнеры, найти управляющую консоль.

– Но Джейден знает, когда будет следующая поставка...

– Уйдите, – сказал Лютер. – Я его заберу.

Не дожидаясь их комментариев, он направился вслед за кибернетиком в коридор, и тотчас вокруг него все потемнело. Внезапно проход и отвесные стены погрузились в тень. Контейнеры громоздились в три-четыре слоя, полоска мерцающего тумана над ним казалась до смешного узкой, и в этом тумане что-то раздельно подрагивало и сновали туда-сюда химеры.

Впереди него были слышны шаги Джейдена.

– Эй! – Лютер топал по проходу и пытался приспособить зрение к сумеркам. – Джейден! Тебе надо отсюда выбраться. Пилар права, в коридоре тебе некуда скрыться.

Боковой проход, в конце его свет, никого и ничего.

– Каковы бы ни были эти твари, но у них неразбериха. Пока они заняты самими собой, у нас есть шанс сбежать. – Он примолк, нагнулся, упершись ладонями в колени. – Джейден? Ты где? – Снова пришел в движение. Опять поперечный проход, не видно ни души. – Господи, кому я это говорю? Ты же сам лучше меня знаешь, что вы тут развязали и на что это способно! – Стоп. Неправильная тактика. Надо подсунуть ему карту «черного Петера». – Окей, может, это не твоя вина. Понятия не имею, как ты в это вляпался, но я думаю, ты всего этого не хотел. – Пустые рассуждения, ну и что. – Послушай, мы приведем все это в порядок. Я, правда, не могу ничего обещать, но... – Неожиданно он очутился в тупике. – Джейден?

Посмотрел вверх, как будто у кибернетика могли вырасти крылья. Что-то холодное и сырое сочилось сверху между стальными контейнерами. Туман уплотнялся с каждой секундой и приносил с собой ультимативную безутешность, творящий апатию страх перед собственным бессилием даже назвать по имени этот ужас, обрушившийся из чуждой действительности. Внезапно ему показалось невозможным проделать обратный путь через мертвый контейнерный город. Он коснулся кончиками пальцев шершавой поверхности контейнера перед собой, и несколько секунд у него было чувство, будто его пальцы проникают сквозь запотевший металл, потому что это была уже не твердая поверхность, а застывшее волнистое зеркало ледяного водоема. Если бы он прошел насквозь...

Осторожно! Ты вдыхаешь иллюзию. Нечто галлюциногенное, сахаристые выделения. Да, ты галлюцинируешь. Это облако затопляет твои чувства феромоническим наркотиком, это наркота. Сконцентрируйся!

Ощущение льда перевернулось в свою противоположность. Его пальцы отдернулись, как будто он прикоснулся к раскаленной плите.

Позади него что-то ударило в металл. Упало на пол, заскреблось. Шумы – словно от крохотных коготков.

Лютер резко обернулся и глянул в сумрачный коридор.

– Джейден? Это ты?

Далеко, очень далеко и постоянно удаляющуюся, он видит ту щель, через которую он – когда? – проник сюда. Слышит шаги, шаркающие, выпадающие из такта. Слышит, как разбивается какое-то тело. Бьет себя по щеке, еще раз, что слегка вправляет ему мозги. Пытается локализовать источник звуков. Откуда это приходит? Из какого-то бокового прохода? Похоже на то, значит, он, должно быть, проморгал кибернетика. Медленно он пускается в обратный путь, смотрит налево, направо, всей силой воли восстает против действия гнилостно-сладкого запаха, который является каким-то дурацким химикалием – дешевый трюк, как будто он не разбирается во всех видах наркотиков. Он приближается к первому поперечному коридору...

В нем лежит человек. Лютер моментально оказывается около него, опускается на корточки, щупает пульс. Джейден де Хаан жив. Дышит тяжело. Когда Лютер пытается приподнять голову кибернетика, его пальцы касаются склеенных волос. Лоскут кожи отделяется от черепа и остается, теплый и мокрый, прилипшим к его ладони. Теперь он видит также, что случилось с руками Джейдена: мякоть слезла с них клочьями, обнажив кости и жилы, словно внутренности пришедшего в негодность механического аппарата. Нескольких пальцев недостает, они явно вырваны. Кибернетик стонет, его веки дрожат.

– Спокойно, мальчик. – Лютер сглаживает у него со лба мокрые от пота пряди. – Я тебя вынесу отсюда.

Он подхватывает Джейдена под плечи, поднимает его – и замирает.

Что-то с ним рядом. Вплотную к нему. Вечная детская душа, которая в подвале громко и фальшиво насвистывает, упорствуя в том, чтобы игнорировать страх и тащить ученого назад к главному проходу. Но еще меньше ребенок может противостоять соблазну оглянуться, а уж сыщик, знакомый со всякими экспертизами низости, тем более не способен.

Он медленно поворачивает голову.

Между тем туман начал опускаться уже клочьями и населять коридоры чудовищами там, где их вовсе нет. Так, Лютер не может, все еще оглушенный, точно сказать, что он видит: более глубокую, пластичную черноту на металлической почве, ее неподвижность не может скрыть тот факт, что она живая. Длиной с локоть, с компактным корпусом и стреловидно сбегающей задней частью. Если ноги, то их неопределенно много. В сумерках что-то вылущивается, что может исходить только из чужого, при всей экзотике естественного порядка жизни, ну или из глубоко болезненной фантазии, нечто искусственно приставленное к эволюции, что не может существовать. Когда этот призрак проступает из тумана, становится видно сегментированное тело, перекрещенные борозды, ряды шипов и торчащие трубки. Нет различимой головы, нет морды. Или, может, есть, поскольку эллиптические выпуклости – это глаза, которых, правда, у этого существа очень много. Они сгруппированны вокруг своего рода ограниченной решетки...

Существо изменило свое положение на несколько сантиметров, тени переместились – крылья? Даже наверняка крылья, огромного размаха. И вдруг Лютеру почудилось, что он знает, что перед ним, вернее, чем это однажды могло быть. Он отпрянул, когда решетка растопырилась – расположенные по кругу крючковатые челюсти раскрылись, обнажилась дыра глотки, от которой отходили дальше тонкие отростки. Они почти нежно скользили через убийственные крючья, которые потягивались в причудливом ощущении удовольствия, – это действие было настолько отвратительно, что Лютер отвел глаза – вверх к контейнерному обрыву. А там прилепилась вторая тень. А рядом третья. Еще одна. В темноте было едва различимо, что оставил после себя огненный вал на стенках. Выжидательно, подстерегающе, может, в своего рода модусе покоя – ничто не подвигло Лютера разобраться в этом ближе.

Он осторожно поднял Джейдена. Кибернетик покашлял и снова пришел в сознание. Сразу напрягся, однако эти бестии безучастно висели на стенке, как будто состояние Джейдена не их работа. Лютер обвил свою шею рукой мужчины и держал его вертикально, взвешивая свои возможности. Сорок-пятьдесят метров, по его оценке, было до свободной площадки. Поперечный коридор был кратчайшим путем из контейнерного блока, но наверняка и опаснейшим – смотря по тому, как много этих штук в нем осело. А несколько шагов до главного коридора – четырежды по столько. Он еще недавно был чистым, но можно ли быть в этом уверенным? Нельзя сказать, что там гнездилось, когда он шел по нему, но оно пока оставило его в покое.

– Ты можешь сделать пару шагов? – спросил он шепотом.

Кибернетик кивнул. На ватных коленях он дал себя отбуксировать в главный коридор. Лютер осматривал стены над ними. Никаких темных пятен, которые при ближайшем рассмотрении можно было бы принять за монструозных существ. Джейден ковылял рядом с ним, выкашливая слова между горячкой и самотерапией:

– Я неплохой... плохой человек... ошибся – думал, пока они охлажденные, то неактивные... если ими не управлять, то они, собственно... кроме естественных потребностей, но...

– Побереги силы. Поговорить сможем после.

– Нет. Мне так жаль! Я совершил ошибку – однажды. Однажды, и они меня подловили. Проклятые деньги! Джейрон грозил мне – это был бы конец моей карьеры...

«Ну хорошо, раз уж тебе так хочется поговорить».

– Следующий трансфер, Джейрон! Родригес добудет еще больше контейнеров, верно?

– Да.

– Когда?

Джейден поднял покалеченную руку и растерянно уставился на нее, будто не понимая, куда девались его пальцы.

– Сегодня ночью, – плаксиво сказал он.

– Сегодня ночью? – Сердце Лютера пропустило один удар. – Ты уверен?

– Где-то часа в три. Таков... план...

– Кто за этим стоит?

– О боже! Мои... мои пальцы...

– Это Эльмар?

– Эльмар? – Таким невероятным показалось мужчине предположение, что его жалкое состояние на время ускользнуло из его внимания. – Нет! С чего бы он... да при всем желании нет.

– Хьюго ван Дэйк?

– Хьюго? Трудяга чисел? Ему для такого не хватит фантазии.

– Значит, всему голова Джейрон?

– Джейрона нельзя недооценивать, он...

Внимание Лютера отвлеклось. Они почти дошли до конца прохода. Высокий коридор, в котором клубились клочья светящегося тумана. Там выход, между нагроможденными друг на друга контейнерами, но как может быть, чтобы коридор пульсировал? Расширяется, сужается, расширяется, как будто они идут по артерии, прокачивающей кровь? Потому что ничего этого не происходит. Это все еще галлюциногенные выделения этих тварей, они и создают эти картины, это безобидно. Поэтому не вызывает особой тревоги, когда проход вдруг теряет силу свечения, как будто его что-то загородило, высокое, как кран, пока до Лютера не дошло, что там и впрямь что-то въезжает в коридор. Клочья тумана раздвинулись, и он увидел корпус портального крана, который двигался им навстречу, – его левую половину, если быть точным, тогда как правая половина катилась по параллельному проходу, однако эта часть крана ехала прямиком на них – четыре катящихся одно за другим огромных колеса заполнили все пространство целиком, и обойти их не было возможности...

– Что это такое? – простонал Джейден.

«Вероятно, наш конец, парень». Сомнительно, чтобы водитель мог заметить их из башенной кабины, тем более что они скрыты этим мутным супом тумана.

– Нам надо назад!

Что здесь делает эта машина? Сколько времени прошло после того, как взорвался «вольво»? Две минуты? Пять? Десять? Непостижимо, чтобы погрузочные работы продолжались как ни в чем не бывало, с другой стороны – ну подумаешь, два транспортных средства горят, апокалиптические насекомые наполняют воздух, что ж теперь, парализован весь грузовой порт? Размышлять об этом не было времени. Фаланга колес гнала их перед собой. Насколько позволяло состояние Джейдена, они устремились к тому поперечному коридору, из которого теперь исходил шаркающий шум крыльев, – и воздух перед ними замельтешил зловещими тенями, еле видными, зато тем отчетливее слышными. Многократный гул, как от гудения моделей самолетов, шелест и шарканье там, где эти твари опускались, чтобы тут же снова взлететь.

Джейден остановился, застыл, пронизанный страхом.

– Дальше! – тащил его Лютер.

– Нет. Нет!

– Иначе нас раздавит! Слышишь, ты? – «Иначе? Смешно, хоть так, хоть эдак! Перед нами крылатый ужас, за нами надвигающийся портальный кран, который нас расплющит, у нас есть только один выбор: быть или растерзанными на куски, или раздавленными, как тараканы. Или мы, хихикая, должны добавиться в невольные звезды „Шоу Трумэна“, которое будет нас швырять из одной кучи дерьма в еще большую? Может, в этот момент полмира будет надрываться от смеха, но нам-то это не смешно!»

Должен же быть какой-то выход. В коридоре эти твари напали на Джейдена, может быть, из-за тесноты. Из-за нервозности, потому что чувствовали в нем угрозу для себя. Сразу же после взрыва этот коллектив потерял свою общность, действовал дезориентированно – неактивные, если ими не управлять. Как поведут себя эти твари, еще неизвестно, а вот то, что с ними сделает эта четверка колес, – однозначно.

– Я не хочу умирать, – прошептал Джейден.

– Не умрешь. Голову вниз, пригнись. Смотри в землю, иди как можно быстрее. Сворачиваем в проход и вперед. Ясно? Не останавливаться. – «Если у нас еще получится выйти».

Могучий, оглушительный, этот портальный кран надвигается, гоня перед собой волну вони – от резины и смазочного масла, истребляя всякий свет в коридоре. Они побежали плечом к плечу, и как бы сильно страх ни парализовал Джейдена, но еще сильнее он гнал его дальше.

И вдруг взошло солнце. Между контейнерными стенами распустилась почка огня и расцвела пышным цветом. За ней другая, от которой эти твари беспорядочно бежали, натыкаясь друг на друга. Одна огненная вспышка за другой взрывались там, будто какой-то мифический дракон приближался из поперечного коридора, до которого оставалось всего несколько шагов. Лютер остановился, загородил себя и Джейдена поднятыми руками. Воздух снова загорелся. Пламя достало сразу нескольких монстров, их воспламененные тела ударялись о стальные стенки, когда они в смертельных судорогах пытались подняться к небу. Портальный кран надвигался неумолимо, смерть сделала свой выбор – раздавить...

– Джейден? Лютер?

Силуэт Пилар на перекрестке коридоров. Джим, выпустивший вверх уже четвертое извержение из огнемета. Грохот, скрежет шин. Лютер уже ждал конца. Повернулся и увидел, что кран остановился. Вытянул правую руку – и она легла на горячую резину. Игра мысли, неуместная. Пригнувшись, он потянул Джейдена за собой, вслед за Пилар и Джимом, в поперечный проход. Воздух у них над головами кипел. Наконец-то выход, они снаружи, «мерседес» Пилар с работающим мотором, Кэнъити Такахаси за рулем, Кенни-бой, oh Kenniboy, I’ll be here in sunshine or in shadow, Kenniboy, oh Kenniboy, I love you so...

Грейс не было видно нигде.

Пилар бросилась к пассажирской дверце. Они помогли Джейдену сесть на заднее сиденье – скорее, просто забросили его внутрь.

– А мы двое красавчики, в театральной ложе, – ухмыльнулся Джим. – Поедем сзади.

Что-то появляется из коридора. Лютер видит в потоке света, как что-то надвигается, видит, как распахиваются черные челюсти, потом оно виснет на канадце и вгрызается в его плечо. Вырывает из него кусок.

Джим дико кричит. Резко поворачивается и отшвыривает это от себя. Оно, как вертолет, взмывает вверх, вновь обрушивается на свою жертву и лопается в воздухе. Лютер убирает свой «глок» на место.

Не теряя больше ни секунды, они бегут прочь из Окленда.

* * *

– Потому что Эльмар меня любит, – сказала Лиза в приливе чувств, и это прозвучало так, будто ее голосовые связки смазали сливочным маслом. – Он так меня любит! И поэтому он, конечно, всегда будет к вашим услугам, в чем бы вы ни нуждались.

– Это великолепно! – поддакивал продюсер и в который раз пожимал Эльмару руку. – Имя Лизы Мартини обладает такой притягательной силой, целое поколение захочет посмотреть этот фильм только из-за нее. Да еще и в виртуальной трехмерности, шестьдесят кадров в секунду!

– Полный метр, – воркует Лиза.

– Так сказать, панорамная Лиза Мартини, я имею в виду, если бы можно было подойти к ней почти вплотную!

– И сколько времени ты будешь в кадре? – смущенно спросил Эльмар.

– О, вообще-то, ее будет видно постоянно. – Продюсер придал себе вид задумчивости. – В целом, четыре минуты.

– Четыре минуты. Ага.

– Но какие четыре минуты! – Лиза захлопала в ладоши.

– Ну, эм-м, супер. – Эльмар улыбнулся, чтобы развеять их явные сомнения, что он не в курсе.

Он был в курсе. Хотя и увлеченный их обращением к знакам изгнания Венеры и ее гипнотического явления даже еще в состоянии утреннего запустения – эльфийски-бледной, темнокудрой, с изумрудно-зелеными глазами, которые, казалось, постоянно заманивают тебя в заколдованные леса, – однако его мысли были больше заняты помшерифа Лютером Опоку и его непоявлением, а лучше сказать – исчезновением, чем введением Лизы в кинобизнес, которое не интересовало его ни минуты, или вечеринкой, которую она закатывала, чтобы соответствовать эпохальному значению повода, – из-за чего дюжины гейских кельнеров разносили по дому и к бассейну канапе, а хипстеры слонялись по помещениям – все они казались ему другими людьми. Чувство, которое всегда овладевало им на вечеринках. Что-то праздновалось там, иной раз и его собственный день рождения, а он никак не мог привести в соответствие этот шум и причину его возникновения. Смиренно выслушивал славословия продюсеров, тогда как сам спрашивал себя, почему Лютер его подвел. В гостевых апартаментах его нет, по словам Кэти. «Удивительно, – думал Эльмар. – Разве я сижу не на длинном плече качелей? Разве он не должен гореть желанием снова меня увидеть? Что такое он знает? Что есть в руках у Пилар? Что тебя удерживает от того, чтобы дать мне ответы, Лютер Опоку, ведь у тебя же есть ответы, я же вижу, они торчат у тебя в горле, как проглоченные лягушки».

Между семью и восемью они должны были встретиться. Сейчас уже минуло девять.

– ...так запланировано, что Лиза пролетит над головами зрителей в громадном прыжке, то есть после того, как она превратится в дракона, а через отверстия в киносиденьях мы пустим ветер, который они потом почувствуют как завихрения, которые производит дракон.

Эльмар выслушивает своих собеседников, тем временем Лиза усмотрела Тейлор Свифт и бросилась ей на шею. С бокалом каберне в руке мужчина воспроизводит полет дракона и разбрызгивает вино.

– Ах да, – говорит Эльмар, сосредоточив взгляд на точке рядом с ухом собеседника. Вдали, над плавательным бассейном, он видит огни Пало-Альто, Менло-Парк и Маунтин-Вью в дымке, которая поднимается из бухты. – Да, это действительно увлекательно. Из Лизы получится чудесный дракон.

– Ну да, в качестве дракона она ведь уже больше не Лиза.

– Конечно. Разумеется. Вы меня извините ненадолго?

Он идет внутрь дома, протискивается мимо гостей и скрывается на втором этаже. Если смотреть через панорамные окна его рабочей зоны, то расслабленное движение там, внизу, не имеет к нему никакого отношения, да и сама Лиза, кажется, не имеет к нему никакого отношения. И так постоянно. Моменты их пребывания вместе – как оглушительное, с тяжелым опьяняющим ароматом вино, которое мгновенно превращается в воду, стоит им разойтись по разным комнатам, и похоже, у Лизы то же самое. О каждой встрече они договариваются, находясь в отдельных помещениях, и всякий раз совершают ошибку, для финального разговора сходясь вместе, из чего не получается ничего, потому что они сразу набрасываются друг на друга. Может, дети решают как раз эту проблему? Осуществление эволюционной задачи, чтобы приглушить желание, но что тогда еще останется, что оправдало бы совместное приобретение детей?

– A.R.E.S., – сказал он в пустоту.

– Добрый вечер, Эльмар, – прозвучал бестелесный голос. Никакого «как дела?» или «что я могу для тебя сделать?». Он отучил машину от формализмов и декораций.

– Есть у тебя какие-нибудь признаки жизни от Пилар?

– Нет. К сожалению, ни малейших.

– Где сейчас Лютер Опоку?

Дальнейшие уточнения не требовались. Компьютер знал, кто такой Лютер. Когда помшерифа прошел через Ворота в этот мир, A.R.E.S. сравнил его биометрические координаты со всеми банками данных, к которым у него был доступ, а это практически все.

– Он покинул апартаменты вскоре после пяти часов.

– Он был один?

– Нет. За ним приехала Элинор Бендер. Они уехали вместе. В семь часов она привезла его назад. Он сел в свою машину и уехал из кампуса.

– Элли? – ошарашенно сказал Эльмар.

A.R.E.S. для проформы помолчал какое-то время.

– Ты хотел бы видеть видеозаписи?

– Нет. Где эти двое были в это время?

– Это я не могу тебе сказать. Но они были за пределами кампуса.

Эльмар размышлял, что это, опять же, могло значить. Какой интерес у Элли к Лютеру Опоку? Она же его почти не знала. Она даже не знала о его переходе.

– Дай мне знать, когда Лютер появится снова.

– Конечно.

– Только мне. И Кэти, если я окажусь в недосягаемости. То же самое про Пилар. Если она где-то оставит следы, настоящие или цифровые, информируй меня.

– Все понятно, Эльмар.

Надо было позвонить Элинор, а лучше поехать к ней, но он обещал Лизе почтить вечеринку своим присутствием. По крайней мере, Nordvisk Inc. поставляет всю технику для виртуальной реальности по смешным ценам кинокомпании, привязав к условиям договора пункт, что они впишут в сценарий роль для Лизы. После того как Рианна в Battlefield и Valerian более или менее бездарно скакала по экрану и заманила в кино дополнительно несколько миллионов тинейджеров, навстречу его желанию пошли более чем охотно. Эльмар знал, как сильно Лиза будет любить играть в кино, и знал, что съемочные работы в сцепке с туром к ее будущему альбому на какое-то благословенное время избавят его от нее.

Странно. Что общего могло связывать Элли и Лютера Опоку? Элли, которая, кстати, была лучшей подругой Пилар.

* * *

– Мы должны это сделать. Жми на газ и смотри, чтобы нам на хвост не сел патруль.

Лютер не сводил глаз с дороги.

– Можем не успеть.

– В три часа. – Пилар постучала пальцем по кончику носа. – Сейчас девять с четвертью. Три с половиной часа до фермы, потом...

– Придерживайся реальности. Четыре.

Машины мчались сквозь ночь, после промежуточной остановки теперь в измененном составе. Пилар пересела к Лютеру, Кэнъити последовал за ними в «мерседесе». На парковке автострады они оказали раненому помощь подручными средствами. Джейден тут же впал в сон, больше похожий на беспамятство. Игнорируя боль, исходящую из зиящей раны, Джим объявил, что хочет расправиться в одиночку со всем этим летучим выводком. Эта напасть выкусила кусок его мышечной ткани величиной с орех, прежде чем сдохнуть. Джим остался без кусочка Джима – от десяти до двенадцати граммов ценной культивированной плоти. Он отделался куда легче, чем Джейден, у которого теперь не было четырех пальцев и куда большего количества ткани, но ничто так не злило канадца, как оскорбление его тела.

– Да пусть бы меня лучше распяли перед лицом моих друзей! Пристрелили и утопили. Но не обгрызли. Никто не смеет что-то выкусывать из меня!

Пока Пилар останавливала кровотечение, Лютер боролся с видениями целеустремленной атаки тварей: его бы обглодали до костей. Он все еще содрогался от воспоминания о том экземпляре, который видел вблизи: в жутком удовольствии зевающие блестящие черные челюсти, торчащие из них отростки, которыми существо чистило себя, бесчисленные глаза, если то были глаза... И хотя в контейнере Джим и Пилар не нашли ничего для управления этими существами, зато нашли ружья и огнеметы. Подъезжали пожарные машины, никто на контрольном пункте не интересовался уезжающим «мерседесом». В спешке они договорились о ферме в качестве цели, чтобы избежать спрогнозированного Джейденом трансфера, – это было скорее намерение, чем план, поскольку доступ Пилар на ферму наверняка был прекращен.

– А Кен может сделать так, чтобы тебя впустили?

– Кенни-бой может меня залогинить хоть в Пентагон, – прорычала она, – но на A.R.E.S.е он обломает себе зубы. Система создает себе собственную защиту, он за тысячу лет эту стену не пробьет.

Она достала свой мобильник, позвонила Элинор Бендер и сообщила ей, коротко и по-деловому, не давая своей подруге времени на освоение предательства Джейдена: «Ты должна кое-что сделать для меня, Элли. Снова приведи в действие мой допуск. Да, ты можешь держать пари на то, что меня вывели из системы. – Пауза. – Понимаю. Тогда реактивируй мой статус только непосредственно перед тем, как мы войдем. Я дам тебе знать». Велела связать себя с администрацией порта. «Да, именно они. Крупные летучие насекомые, опасные для жизни... Нет, не думаю, что они распространятся по округе, кроме того, через сутки они будут лежать дохлые в порту, но до того времени вы должны быть адски внимательны и осторожны. Они плотоядные, хищные. Они нападают на людей, вблизи них может возникать обман чувств, как от галлюциногенных наркотиков... Что?.. Ну, как будто ты на подъеме! Вы что, никогда не курили?.. Хорошо, сделайте это... Кто я такая – не имеет значения».

Лютер глянул в зеркало заднего вида. Прибрежные горы лежали на горизонте как покрытые ватой, их окутывал толстый слой тумана, слабо светясь на фоне ночного неба. После Бениши движение стало редким, и они быстро продвигались вперед.

– Ты знаешь, что восстановление твоего допуска не решит проблему.

– Дело дрянь. – Она кивнула с пустым взглядом. – Нас слишком мало.

– Как ты оцениваешь Джима? Он выдержит?

– Джим выдержит все. Только не отношения.

– Хм. Окей.

Она откинулась головой на спинку. Потом повернулась и оглядела Лютера черными глазами.

– Можешь верить, можешь нет, но нам повезло в нашем невезении. Эти зверюги не были ядовитыми, не то они заставили бы Джима и Джейдена корчиться в судорогах или умереть. На острове они выводят всевозможные виды киборгов, а наши-то потешные друзья в порту оказались не из самого страшного выводка.

– На острове?

– Одно место на ПВ-453. Buddy Bug. Красиво, правда? Предприятие группы «Нордвиск», которое выводит насекомых.

– «Нордвиск» есть и на ПВ-453?

– Да, но история предприятия протекает иначе. Собственно, хорошо то, что они делают. Выведенные насекомые играют в ПВ-453 важную роль: борьба с насекомыми, защита природной среды, пропитание, просвещение, первая помощь, личные ассистенты, много чего. Изначально военная технология, но тут есть одна зацепка. Секретная служба и военные работают уже долгие годы более или менее успешно, впрягая насекомых в свои цели. Разумеется, они впрягают каждого, кто окажется успешным. Размахивают жирными чеками. Если Пентагон чего захочет, он щедр, как Рождественский Дед. ЦРУ и Агентство национальной безопасности гребут деньги лопатой, тут трудно сказать нет. Поэтому Эльмар распорядился не производить и не продавать технологии нападения. – Она вздохнула. – Понятия не имею, чувствует ли он себя причастным к этому. По крайней мере, на острове есть одна секция, где возникают такие вещи, как потрошитель.

– Потрошитель?

– Ты только что с ними познакомился.

– «Нордвиск» выводит насекомых-убийц?

– Нет. Ультраагрессивные гибриды для борьбы с вредителями, которых иначе не победить. Смотри, все насекомые, которых выводит на рынок Buddy Bugs, вышли из классических киборг-технологий, но новые генерации больше не нуждаются в особой технике, чтобы управлять ими. Технологии стали частью их ДНК. С правильной программой ты можешь их контролировать как угодно.

– А если ими никто не управляет?

– Они впадают в оцепенение.

– А для чего служат резервуары?

– В качестве гнезда. Внутри царят оптимальные условия. Жизненные функции насекомых находятся под наблюдением, при необходимости им подают питательные растворы. Во время спячки система охлаждает этих существ так, чтобы они стали вялыми, почти неподвижными.

– Это противоестественно.

– Условия противоестественные, Лютер. ПВ-453 очень похожа на нашу и все-таки во многом другая. Изменение климата сделало экваториальный пояс непригодным для жизни. Там больше ничего не растет, и вредители набрасываются на посевные площади, которые до сих пор не трогали. Мать Природа заботится о том, чтобы они сразу становились иммунными против всяких химикалий, ну а совсем жесткий яд ты не станешь распрыскивать: тогда десять миллиардов саранчи были бы в заднице, но и все остальные тоже. Ответом Buddy Bugs на это стал потрошитель. Совершенно архаичный. Если кто-то жрет слишком много, подошли к нему то, что сожрет его самого. Это работает. Потрошители не имеют природных врагов. Как только они наведут порядок со злом, ты отправляешь их обратно в резервуар.

– А зло – это то, что ты хочешь убрать со своего пути.

Она усмехнулась уголком губ:

– Вот теперь ты понял.

– А Пентагону поставляют потрошителя?

– При условии, если он будет применяться исключительно в целях обороны. Но это для отмазки. Сейчас насекомые-убийцы, как и роботы-убийцы и ИИ-убийцы, стали частью глобальной гонки вооружений, кстати, и в нашей милой уютной вселенной. И кто-то под предлогом потрошителя делает бизнес с торговцами оружием.

– Торговцами оружием вроде Родригеса?

– Ну, к примеру.

– А что будет с этими тварями в порту?

– Они погибнут. Потрошители, в отличие от миролюбивых насекомых, должны циклически возвращаться в резервуары, а их резервуар был разрушен. Завтра их уже не будет. Без внешнего управления их поведение хаотично. Голодные и загнанные в угол, они нападают, а под открытым небом можно уйти от них и их выделений.

– Галлюциногенов?

– В стае это концентрированно. – Пилар повертела в воздухе руками. – Вызывает сумятицу чувств.

– Завтра, говоришь. А что, если они в это время размножатся?

– Они не могут. Они все самцы. Но довольно! Мы должны остановить Джейрона.

– Я запрошу подкрепление.

– Полиции? Нет!

Ничего другого нельзя было и ожидать.

– Пилар, это как раз случай для работы властей. Я бы в своем округе такого не потерпел...

– В твоем округе? – спросила она с едким сарказмом.

Он молчал. Чувствовал, как ее взгляд прожигает ему щеку.

– Ты хочешь поведать твою историю шефу полиции Сакраменто? В ЦРУ? Серьезно? – Она замолчала, как будто ей вдруг пришла в голову совсем новая идея. Изменившимся тоном она сказала: – Или ты, может, хочешь что-то рассказать мне?

– Что ты имеешь в виду?

– Ведь тебя здесь должно быть двое – это я имею в виду. Где же второй? – Она уставилась на него. – Если он появится, можешь его хватать. Но он, может быть, и не появится. Или как?

Этот вопрос затянулся, как петля виселицы у него на шее.

– Не подсовывай мне обвинений. Или я тебя вышвырну из машины.

Она перевела взгляд на дорогу.

– Я тебя ни в чем не обвиняю.

– Ты хотела моей помощи. Я тебе помог! Я все еще помогаю тебе, если ты этого не заметила, и значит...

– Я ни в чем тебя не обвиняю, черт возьми! Я всего лишь готовлю тебя к тому, что они начнут сверлить тебя такими вопросами. После всего, что ты мне рассказал про Грейс – про твою Грейс, – я сомневаюсь, что твой двойник еще жив.

Он облизнул губы – сухие, потрескавшиеся. Как же ему хотелось добраться до сути в этом деле.

– Я скажу тебе кое-что еще, Лютер. Такое изобретение, как Ворота, не должно попадать не в те руки. У Джейрона, должно быть, есть свои тайные покровители, могущественные. Он работал на Пентагон в части исследований. Что, если твой призыв о помощи дойдет не до тех, кого надо?

– Как уже сказано, не вся полиция Сакраменто...

– ...коррумпирована, нет. Но Ворота – это не банк, на который можно напасть. Это самое безумное открытие, когда-либо сделанное! И отнюдь не нами. А компьютером, который превосходит нас интеллектом. Который мы не понимаем, производственные мощности которого в космических масштабах превосходят мозг всех людей. Машина, которая стоит в шаге от взрыва интеллекта, и мы не имеем представления о том, что она тогда сделает. – Ее тон становился настойчивее. – Пойми же! Возможности использования A.R.E.S.а и Ворот далеко превосходят все, что поддается расчету. Эльмар, Хьюго и Элли выработали правила для обращения с технологиями высокого риска, но ты же видишь – даже внутри предприятия, вся философия которого нацелена на помощь человеку, некоторые ведут фальшивую игру. Ты действительно веришь, что если мы подключим официальные инстанции и мир узнает о существовании Ворот – а он узнает! – то что-нибудь станет лучше? Опасность злоупотребления вырастет взрывообразно! Даже если то будет просто глупость. Нам нельзя выдавать эту тайну! Мы должны восстановить прежнее состояние. Урегулировать все внутри. Кроме того, ферма – это частная организация. Они не могут взять ее штурмом.

– Если оттуда исходит угроза, то могут.

– И каковы были бы последствия?

Все вышло бы на свет. Органы стали бы искать здешнего Лютера. Джоди и Тами узнали бы, что он не тот человек, за которого они его принимают.

– Ну хорошо. В Гудиер-Баре живет одна женщина-врач, она позаботится о Джиме и Джейдене. Я ей позвоню. И дам кого-нибудь в подкрепление.

– Кого? – недоверчиво спросила она.

– Рут Ундервуд, мою помощницу. И никаких возражений, – подавил он ожидаемый протест. – Я войду туда с моими людьми! Они сохранят все в тайне – при условии, что мы захватим банду Джейрона и удостоверимся, что в этот мир больше не явится ничего похожего на потрошителей.

«А как я обеспечу, что они не проникнут в мой мир?»

– Сколько человек ты сможешь организовать?

– Не строй иллюзий. У меня нет армии в Сьерре. Лояльны все. Держать язык за зубами могут трое или четверо. – Он набрал номер Марианны Хазерли. – Тогда мы сколотим великолепную семерку.

* * *

Рут отложила мобильник. То ужасное, что сейчас рассказал Лютер и о чем он ее попросил, наполовину по службе, наполовину выходя за пределы ее сил, просто не хотело умещаться в круг ее сытого довольства. Она сидела в окружении прекрасных вещей. Свидетельство Мег о присвоении квалификации в рамочке. Постеры с раритетными моделями легковых и грузовых машин. Эмблемы и старинные номерные знаки. Модели автомобилей в витрине. Глушитель в углу. Неуместный светильник от «Тиффани». Шкаф с бумагами. Компьютер, дырокол, степлер. Кружка для кофе с логотипом джипа, историческая фигурка радиатора «бьюика» на письменном столе в тени стопки папок, готовой обрушиться, нераспакованный сэндвич.

Это кабинетик Мег, довольно уютный уголок личной сферы; жилой вид ему придавал лишь продавленный кожаный диван, цель жизни которого уже давно затерялась под задницами клиентов и друзей шерифа. Все тут было красиво и служило выражением того, что Рут всегда нравилось. Вот только то, что она услышала от Лютера, было ужасно.

– Пит, – сказала она. – Робби. Они оба. Да, Фиббс тоже. Хорошая идея. За остальных я бы не сунула руку в огонь. Окей, я вижу, что я могу сделать. Нет, ты не помешал. – Она поймала взгляд Мег, которая стояла перед ней с двумя банками «пейл-эля». – Не успел.

– У нас еще есть время? – спросила Мег, когда Рут закончила разговор.

– Боюсь, что нет. Ночное задание. – Она вскочила. – Придется мне выковыривать из нор еще нескольких человек.

– Ну, у тебя все получится.

– Конечно. – Рут ухмыльнулась. – Процесс налаженный.

– Вам не нужна шоферша? Я могу пригодиться. Я умею стрелять, а кое-кого даже и поколотила...

Рут принялась собирать свои вещи.

– Лучше не надо.

– Но это ведь не официальное задание, нет?

– Это конфетка со взрывом. Никогда не знаешь, что там внутри.

Мег смотрела, как Рут превращается обратно в полицейскую.

– Но ты могла бы мне это сказать, разве нет?

– Конечно. Завтра и скажу.

Десять минут спустя она уже разыскала Пита. Она не чувствовала вечерней прохлады, когда шла к машине. Пит с Фиббсом – какое удачное сочетание – сидели в «Резиденции св. Чарльза» и напомнили ей о том, что Робби уехал на день рождения своей матери на побережье. Когда она вошла в салун, то увидела их обоих в обществе Д.С., они сидели у стойки. У них в ногах лежал Кассиус, могучая собака Д.С., в наборе генов которой соединились овчарка, ротвейлер и, по всей видимости, бурый медведь.

– Приветик, Рути! – крикнул ей Фиббс через осиротевший бильярдный стол и поднял свой стакан. – Бешеная ты баба, господи боже мой! Святой самородок! Что у тебя с волосами?

Она невольно потянулась к ним руками. Не было никакого конского хвоста. Ее светло-рыжие кудри были рассыпаны по плечам.

– То, чего с твоими никогда не произойдет, мой сладкий.

– Святой Маниту! – Фиббс взбил пальцами свою редкую поросль. – Баба правду говорит.

– Можем ли мы сделать для тебя что-нибудь хорошее? – спросил Д.С. с помятой улыбкой.

Она окинула взглядом его импозантную фигуру. Потрепала Кассиуса, который поднялся в ее честь на все четыре лапы.

– Да, – сказала она. – Думаю, можете.

* * *

Элинор покинула лабораторный отсек биотехкрыла, где люди из ее команды забывали про время и пространство над изучением интерференции РНК и возможностями приостанавливать работу генов, и направилась в офис. Помещение было уставлено холодильниками для энзимов, термоциклерами и мерными приборами. На стенах висели диаграммы ДНК, комплексы CRISPR/Cas, позволяющие изменять или добавлять участки ДНК, распечатки порядка эксперимента – настоящая современная пещера алхимика. Она посмотрела на пустое место между двумя дипломами.

– Добрый вечер, A.R.E.S.

Стена, затянутая наносенсорным слоем, генерирующим изображения, зафиксировала звучание ее голоса и скан ее радужки.

– Добрый вечер, Элинор.

– Выдай мне, пожалуйста, список всех персон, которые допущены ко входу на ферму и к Воротам.

– Конечно.

Перед стеной повис голографический список. В нем были отмечены около сотни фамилий. Элинор подошла ближе и увидела подтверждение подозрению Пилар.

– Я нигде не вижу Пилар Гузман.

– Допуск Пилар был отменен вчера утром в 7:55.

– Кто отдал такое распоряжение?

– Кэти Риман, подтверждено Эльмаром Нордвиском.

Она уставилась на голограмму и почувствовала, как у нее вспотели ладони. Сердцебиение ускорилось, дыхание стало частым и мелким. Боже, она не была создана для таких ситуаций. Все конспиративное, всякое притворство было ей противно, и это никак не было связано со страхом. Это противоречило ее представлению о лояльности и о том, каким в принципе должно быть взаимодействие людей. Или людей и компьютеров. Одно привлечение помшерифа предельно израсходовало весь ее потенциал интриг. Действовать за спиной у Эльмара, которого она когда-то любила и все еще продолжала любить – с сестринским участием, без страсти, – это чувствовалось так, будто она очутилась в серии «Отчаянных домохозяек».

– Как ты себя чувствуешь, Элинор? С тобой все в порядке?

– Лучше не бывает.

– Уже довольно поздно. – Голос компьютера звучал дружелюбно и немного озабоченно. – Не могла бы ты на сегодня уже закончить и лечь, задрав ноги кверху? Ты работаешь слишком много.

– Это не работа. Я люблю то, что я делаю.

– Не означает ли это, что работа – это то, что ты не любишь?

Элинор присела на краешек стола и почувствовала себя уже спокойнее.

– Что, услышала что-то изощренное?

– Да. Ты находишь мои вопросы изощренными. Так и есть.

Была ли это шутка? Нет. A.R.E.S. – это аппарат, который не чувствует сам себя. Невообразимо интеллигентный и вместе с тем с сознанием бактерии. Если он шутит, то лишь потому, что его алгоритм находит данное выражение подходящим.

– Почему ты изощренный?

– Я пытаюсь понимать людей. Пока что вы мне это весьма затрудняете.

– Это я тебя тестировала.

– Извини, но я думаю, что это не был тест. Это у тебя нечаянно вырвалось.

– А. Вырвалось.

– Не пойми меня неправильно. Я нахожу очаровательным то, что люди противоречивы. Вы часто говорите вещи, которые не имеют смысла. Тем не менее для вас они имеют смысл. Это очень интересно.

– Окей, можно не любить свою работу. И даже ненавидеть. А можно любить ее так, что она уже не воспринимается как работа.

– И я это уже понял. – A.R.E.S. тихо засмеялся. Теплым, располагающим смехом, которому он обучился самостоятельно.

Такие пикировки происходили постоянно. Можно было их оборвать, но целью было погрузить A.R.E.S. как можно глубже в человеческую психику. Он мог мыслить многообразно и строить остроумные машины, но его понимание этики, морали и человеческих ценностей нуждалось в постоянном углублении. Сейчас надо было восстановить допуск Пилар. При этом будет нарушено распоряжение Эльмара. Элинор покусывала ноготь. Такие полномочия у нее есть. Но это будет моментально запротоколировано. Эльмар узнает об этом в тот же момент. И момент неожиданности Пилар пойдет насмарку.

Она опустилась в старое, обветшалое кресло-мешок напротив голографической стены. Увидела, как мигает ее мобильник. Эльмар. Удивительно, что он раньше не попытался до нее дозвониться. Должно быть, до него дошли сведения, в чьем сопровождении Лютер Опоку покинул территорию.

Она не ответила.

* * *

Сквозь ночь. С мертвой рядом, которая тихо похрапывает. Он сам-то спокоен? Да. Голова, правда, наполнена новым знанием, которому лишь потому еще находится место, что это не вынуждает его заново перемалывать свои фундаментальные представления о себе и о мире. Однако здесь, на ночной, почти пустой горной дороге, в нескольких милях от границы округа, где кедры сдвигаются теснее, темные и загадочные, словно хранители древних тайн, он всегда наполняется тихим миром возвращения домой.

Его дом на чужой привычной планете.

Женщина рядом с ним постепенно дополняется – от безымянного трупа к тому, кому родители дали имя, а другие люди потом дали работу, с хриплым приглушенным голосом, которому немало поспособствовал ее автоответчик, – пока она, наконец, не восстала и не появилась в поле его зрения, грубая и прямая, недоверчиво скрывая более утонченные основные черты. Есть время для планов и время для историй – план был готов, поездка долгая и монотонная, и Лютер начал рассказывать про Джоди и увидел, что лед, окружавший Пилар, становится тоньше и стала просвечивать сквозь него ее собственная история.

Город Коатцакоалькос, Мексика, восьмидесятые, супружеская пара ветеринаров левой ориентации, отсутствие каких-либо заметных доходов, что они в горячих выражениях приписывали моральному упадку людей. В детской комнате Пилар в рамочке портрет Артура Шопенгауэра со словами: «Мы задолжали животным не милосердие, а справедливость!» Отец гневается – то на одно, то на другое, просто в качестве жизненной установки; никогда не бывает в сомнении, никогда не чувствует неправоту. Мама была падкой до эзотерической литературы, медитировала с утра до ночи и терзала окружающий ее мир гнетущей мягкостью святой, из-за чего она в своем выражении правоты казалась еще более невыносимой. В длительном клинче, кто был радикальнее – Пилар никогда не сообщала, кто в чем радикальнее, но стоило появиться имени, возвещающему мятеж, как оба сообща выступали источником такого безупречного мышления, что она чувствовала себя инкарнированным позором, – перспектива на собственную точку зрения не так уж увлекательна среди людей, которые во всем занимают позицию морального превосходства. Была также тетя, которая с 1970 года в свите Джони Митчелл попала в Британскую Колумбию и там приняла «Гринпис» прямо из крестильной купели, то есть занялась этой практикой и дошла от Коатцакоалькоса да западного побережья Канады.

Лес, океан стали домом для Пилар. Дикая природа вокруг нее, дикая природа внутри нее. Когда она изучала в Ванкувере спорт и биологию, она создала для своей ярости ряд вентилей: стрельба из лука, кикбоксинг, скалолазание, курение травки, общее неприличное поведение. Туристы следовали за ней по нехоженым тропам в горы, по пенным волнам выходили в море, выходили куда угодно, как оказалось. Она была врожденной руководительницей экспедиций, однако за каждым кустом, скалой, секвойей, на каждой морской глубине она наталкивалась на своих родителей, бодро спасающих планету. Где их не было, там они уже побывали раньше. Если они где-то не бывали, то хотели, чтобы там была их дочь. Какое-то проклятие! Всякий раз, когда Пилар пыталась идти в противоположном направлении, заканчивался тем, что она оказывалась там, где ее хотели видеть папа и мама, только новое учение обещало теперь проложить новый путь – нечто столь сложное, что они, два неудачливых ветеринара, наконец бы заткнулись.

Беркли, Калифорния! Идеальный выбор. Во-первых, очень далеко. Во-вторых, очень далеко. В-третьих, биохимия и синтетическая биология, очень непрозрачно. Она училась у Элинор Бендер, углублялась в мир протеинов и энзимов, в которых ее родители слишком мало понимали, чтобы вмешиваться. Попутно она работала в спортивном магазине на прокате лодок и измерила глубину того, что можно требовать от тела, если этого хотела голова. Покорение вершин в Сьерре, ныряльные сафари, любовная связь с владельцем лодок, которая рухнула и тем дала время поработать в лаборатории. Джим Гарко, ее новый друг, держал кафе серферов в Монтерее – это была, скорее, деревянная будка, которая жила исключительно с кофейной машины, – и в целях культа тела управлялся с ней по три раза подряд. В это время бывший Пилар открыл радости женитьбы, устроился на постоянную работу и предложил Пилар взять на себя его лодочный прокат, и вдруг жизнь приобрела не такой уж и обывательский облик.

В следующее лето спортивный бизнес рухнул. Две лодки сгорели. Кто бы их ни поджег, для Пилар это означало руины. В этом критическом положении Элинор оказалась спасительным ангелом. К тому моменту уже соучредительница империи «Нордвиск», она предложила Пилар работу. «Нордвиск» тогда не подкупал чрезвычайными зарплатами, правда, там все было бесплатно: еда, напитки, спорт, медицинское обслуживание; сам Эльмар обещал ей большое будущее. То, что большое будущее исполнится не среди пипеток и чашек Петри, Пилар узнала, когда он взял ее с собой в Сьерру и объяснил про Ворота:

– Все, что ты видела до сих пор, когда странствовала мысленно, здесь реально! Плюс еще пара вещей, до которых твоя голова никогда бы не додумалась. Мы проводим научные экспедиции, но не каждый из нас Альберт Швейцер или Александр фон Гумбольдт, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Не вполне.

– Не каждый создан для того, чтобы ползать в дерьме. Ты хоть раз пробовала вырезать кусок из задницы живого орка?

– Я же не сумасшедшая.

– Параллельные вселенные существуют. А что живет, то не дает себя обокрасть. Теперь я не сказал бы, что мы крадем, но мы забираем с собой вещи, изучаем их здесь, пытаемся выяснить, как они функционируют. Чтобы приблизиться к этому, мы должны проникать в структуры. Чаще всего совершенно легально. Мы что-то покупаем. Если что-то не продается, то мы посылаем людей, которые для нас это добудут. В некоторых ПВ встречаются организмы, животные, растения, каких здесь нет, а их экстракты, присущие их телу защитные вещества, яды и так далее обязательны для производства, скажем так, определенного медикамента. ПВ – укомплектованный в том числе и опасностями мир! Иногда помогает только одно – быстро убежать. A.R.E.S. натаскан и на то, чтобы выискивать квазиидентичные Земли. Как наша, только более продвинутая. Но Земля – это обширное поле. В прошлом году мы приземлились на одной без М-П-границы.

– Без мелового-палеогенового перехода? Ты имеешь в виду, без метеоритов?

– Вот именно. Туда за последние шестьдесят шесть миллионов лет не упало ничего твердого, что истребило бы динозавров. Итог – цивилизация летающих в космос динозавроидов. Главная заповедь в чужой ПВ – не бросаться в глаза. А это трудно, не имея хвоста и шестидесяти восьми зубов, и от тамошней дикой жизни я вовсе не хочу начинать. Если коротко, мы оттуда вернулись – еле успели и были сильно потрепаны. В ПВ мы принципиально входим вооруженными. С защищенными транспортными средствами. Исключительно ученые, но половина из них должны быть натренированными, как моряки, – натренированными в выживании, в технике ближнего боя, способные при необходимости вывести группу из ада.

– И как часто случается попадать в ад?

– Редко, но заранее никогда не знаешь. Пилар, то, что ты здесь найдешь, сильно продвинет твои исследования в группе Элли! Но нам нужны такие люди, как ты, чтобы руководить экспедициями. Организаторы. Вожаки. Нам нужны Шварценеггеры! Hasta la vista, baby! Хочешь?

Хочешь? Да все это было как с неба упавшее счастье, упускать которое значило вызвать серьезные сомнения в душевном здоровье Пилар. Она искала себя – тут она себя находила: то как точную копию, то постарше, то помоложе, замужнюю, многодетную, один раз даже в тюрьме за нарушение закона об обороте наркотических средств, в следующий раз прокат лодок не сгорел и она повернулась к науке спиной. Выяснить, кто она была в ПВ, служило не подготовкой личной встречи, а непременному избеганию ее, ведь это могло быть проблематичнее, чем без хвоста и шестидесяти зубов показаться в ПВ динозавров. Ей это нравилось! Во множестве экспедиций Эльмар сопровождал ее лично, иногда с ней была Элинор, то и дело Хьюго выражал готовность, пусть и из спортивного азарта, а в последнее время все реже. Представители всех научных областей, тщательно отобранные, теснились в бесконечных пузырях мультивселенной и выказывали симптомы опьянения, как бывало в Сьерре середины девятнадцатого века на грязных, напоенных кровью и выпивкой улицах Бельмонта, Голдфилда и Даунивиля. Через два года в руках у Пилар было уже плановое руководство для всех экспедиций.

С Джейроном Родригесом, руководителем служба безопасности, ее ничто не связывало, то есть ничего плохого. Он был новенький, вежливый и по-своему очаровательный, напоминающий переодетого волка в сказке. В границах своей работы они находили темы для беседы, а у костров духа они никогда не встречались. Джейрон оставался ей чужим. Ей нравилось его бесстрашие, быстрая реакция, она восхищалась присутствием такого академически отшлифованного ума в таком физически тренированном теле и наслаждалась тем, что на него всегда и везде можно было положиться. Джейрон структурировал службу безопасности «Нордвиска» числом почти в сто человек, выгонял сонных и склочных и привел дюжину своих проверенных спутников, в том числе Грейс Хендрикс. Грейс, это оружие на взводе.

С самого начала Пилар ощущала близость эфиопки как успокоительную и вместе с тем внушающую страх. В некоторых вылетах в ПВ Грейс Хендрикс брала на себя специальные задания. В ее присутствии чувствовали себя уверенно. Грейс была тенью. Она не знала никаких преград. Она проникала сквозь любой туман, добывала то, чего требовал Эльмар, и пользовалась тем, что при необходимости могла действовать как Мата Хари, загадка, которая сводила мужчин с ума в усилии ее разгадать. Однако Пилар, знакомая с подавленной яростью, видела глубину за фосфоресцирующими глазами Грейс и не находила там ничего, что служило бы сохранению или культивированию вещей, никакого созидательного духа, никакого порядка. В Грейс был только хаос.

– Три месяца назад, – рассказывала она Лютеру по дороге сквозь ночь, – поступило одно странное сообщение из пограничной области между Суданом и Южным Суданом. Группа солдат, ужасно изувеченных. Тела, от которых мало чего осталось, кроме кучи кровавых костей. Теперь такие варварства в областях, где идут гражданские войны, обычное дело, но у меня зазвенели все колокольчики тревоги. Я составила себе картину. Полетела в Юбу, вступила в контакт с голубыми касками. Это было очень сложно. Туда было не так просто попасть, где все это произошло. Дороги развезло, во все, что походило на вертолет, стреляли сразу и без разбору. В итоге я стояла перед одним трупом. И сразу все поняла. На острове, в ПВ-453, они показывали нам фильмы, симуляции – то была работа потрошителей! Мужчины, должно быть, попали в их стаю. Управляемый контингент! Это значило – ноль шансов на оборону. Следовательно, не было никаких остатков этих тварей, и, разумеется, мои усилия узнать, кто это устроил, уходили в песок. Какой-то военачальник, за которым стояли еще бо́льшие негодяи, а земля там просто ломилась от полезных ископаемых. Взрывной точкой было то, что мы никогда не приносили с ПВ-453 потрошителей. «Нордвиск» запрещал импорт агрессивных технологий. Другими словами, кто-то эту доктрину обошел. Кто-то, кто мог бывать в 453, на острове, был сведущ в обращении с Воротами и знал, как погасить надписи трансфера. Профи с экспедиционным опытом – и поэтому под подозрение подпадали немногие.

Кому тут было доверять? Без доказательств, без знания, кто за этим стоит? В конце концов она заговорила об этом с Элинор, которая хотя и верила каждому ее слову, но не выказала никакого огорчения. Пилар решила реконструировать путь резервуара. На каких платформах, на каком транспорте он мог перевозиться, какими путями сквозь джунгли и саванны? Кэнъити Такахаси, один хакер, специализирующийся на компьютерах ПВ-453 и, не считая Джима, единственный из ее команды, кого она не могла заподозрить в двойной игре, проанализировал пути товаров последних месяцев и наткнулся на маленькую транспортную компанию на окраине Сакраменто, откуда контейнеры должны были попасть в Окленд. Спутниковые снимки показали, как грузовики той фирмы четыре месяца назад приезжали на ферму и что-то оттуда вывозили, подозрительно похожее на резервуары с потрошителями. Как и следовало ожидать, никаких протоколов этого процесса обнаружено не было. Между перевозкой и погрузкой на корабли было два дня – и потом японец выяснил из сети, что та транспортная компания намерена переправить и следующие контейнеры идентичным маршрутом, с тем же пунктом назначения: порт Харкорт в Нигерии, на границе с Камеруном, Центральноафриканской Республикой, Чадом, Суданом и Южным Суданом. Пилар по указаниям Кенни установила программу, которая глазами и ушами A.R.E.S.а видела и слышала и незаметно переправляла данные на ее собственный компьютер. Дата поставки контейнера в Окленд граничила со временем трансфера – один-два-три дня, – во время которого на ферме не планировалось никаких действий, и только Джейрон и полдюжины его людей находились там, не считая двух дежурных программисток.

– Так я поняла, кто был бациллой. Джейрон. М-да... – Пилар мрачно покачала головой. – Нет бы мне хорошо устроиться в Пало-Альто и проследить, как этот выводок проходит через Ворота, но я ведь непременно должна была прыгнуть через горящее кольцо. Находиться там. Пофоткать, послушать разговоры, удостовериться, что контроль у меня в руках. Потому что ведь и мои видео тоже могли подвергаться манипуляции. Я расписывала себе, как они обнаружат программу и теперь со своей стороны меня прижучат. Воздержись от комментариев! Иногда я себя спрашиваю, остался ли у меня в башке после всех этих трансферов хоть один непараноидальный нейрон. Фиг его знает, что я себе думала тогда.

– По крайней мере, ты не думала, что Родригес тебя застукает.

Она скривила губы:

– Чего можно ждать от девчонки, имя которой означает опорный столб.

– Пилар. – Лютер задумался. – Да, верно, это колонна.

– Мария дель Пилар, вот откуда это происходит. От статуи Марии в Сарагосе. Наша мадонна на колонне. «Тупая дубина» подошло бы лучше.

– Не умаляй себя. Ты действовала очень храбро.

Она слабо улыбнулась:

– Спасибо.

– Но ты не могла залогиниться по всей форме, – сказал Лютер. – Тогда бы они знали, что ты находишься на ферме.

– Да, и обмануть A.R.E.S. очень трудно, но у меня вторая сверху ступень допуска. Достаточная, чтобы запрограммировать ложный лог-аут. Теперь они могли считать, что могут действовать без помех. Мне оставалось только окопаться в апартаментах.

– Что нас ждет на ферме? Как велика сеть Родригеса?

– Трудно сказать. Оперативны только он, Грейс и его тесный круг, полдюжины типов, я думаю. Остальное может разниться. От «все кончено» до «мирового заговора».

– Ты действительно подозреваешь Эльмара?

– Эльмар ходит по воде. Я подозреваю всякого, кто не пользуется мостом.

– Это серьезно.

– Говорю же тебе, я параноик. Боже мой, я ли не люблю Эльмара!

– Любовь и подозрительность идут рука об руку.

– Умник ты мой, – фыркнула она. – Когда Джейден придет в себя, он нам, может быть, скажет, кто с ним в деле. Если кто-то вообще в деле. Я, признаться, уже ни в чем не уверена.

– Что, совсем никому не доверяешь?

– Это из-за моей мании преследования. – Она вздохнула. – У Джейрона есть связи с секретными службами и военными, наверняка и с международными торговцами оружием. Итак, кто же их покупатели? Какое влияние имеют эти люди? Вашингтон всегда хотел от нас больше, чем мы готовы были дать. Понятия не имею, что нас ждет. Национальная гвардия? ЦРУ?

– Давеча ты шумела, что если слух дойдет до официальных органов...

– Официальных – значит, тех, кто не в деле.

– Ах, вон что.

Она оглядела его:

– Тебя, кажется, не убедило.

– В моей практике такое называется противоречивым высказыванием. Что, собственно, будет, если на ферме все пойдет не так?

– Например?

– Не знаю. Из Ворот появится что-то плохое.

– Еще хуже, чем ты?

Он игнорировал ее шутку.

– Вы используете супермозг по имени A.R.E.S., вы странствуете по параллельным вселенным... Как бы это назвать, чтобы не звучало по-обывательски? Я имею в виду – разве такие вещи не должны происходить под контролем всего человечества?

Пилар хрипло засмеялась как над плохой шуткой:

– Ясно дело.

– И?

– Что «и»? Ты думаешь, A.R.E.S. – это единственный проект такого рода? Повсюду в мире идут эксперименты с суперинтеллектом. Каждый хочет оказаться первым в этой гонке.

– Я думал, A.R.E.S. первый.

– A.R.E.S. лучший. Пока. Другие – я не знаю, но нашему я доверяю как единственному прорыву.

– Прорыву?

– Взрывной отрыв интеллекта.

Лютер смотрел в ночь. На пляшущие в ней искры, тени и намеки.

– Так ли это разрушительно, как звучит?

– Это могло бы означать и рай на земле.

– Для кого?

– Капитальный вопрос. – Она сцепила пальцы за головой. – Ты совершенно прав, рождение искусственного суперинтеллекта следовало бы вести как общечеловеческий проект. Уже из-за рисков, связанных с этим. Но происходит иначе. Наоборот. Не все считают, что дитя рождено на общее благо. Кто создал первый суперинтеллект – получает решающее опережение. Суперинтеллект придумывает вещи, которые могут привести тебя к господству над миром. Первая суперинтеллектуальная машина – это последнее изобретение, которое должен сделать человек. Итак, в чьих руках он проснется к жизни? Какие цели перед ним поставят? Наш единственный шанс, что эта ИИ-тема однажды не ударит нам по ушам, состоит в том, чтобы первыми вывести на дорогу этичный суперинтеллект, который действительно будет мыслить в интересах человечества и под контролем людей, настроенных схожим образом. Чтобы нас кто-нибудь не надул.

– А в вашей отрасли у человечества высокий курс, а?

– Мы на него молимся.

– А человечество вас просило изобретать нечто такое, как A.R.E.S.?

– А об атомной бомбе оно просило? Не будь таким наивным, Лютер.

– Я сдаюсь. А что можно заработать при помощи потрошителей?

– С агрессивной биотехнологией такого калибра? – Пилар вытянула губы трубочкой. – Миллиарды. Хочешь, кстати, я поведу машину?

– Нет, расслабься.

Миллиарды...

Лютер глянул на спидометр и поехал еще быстрее.

* * *

Вот и граница округа, теперь уже недалеко. Рядом с ним Пилар вздрагивала в тяжелых сновидениях. Может, просто рефлексы. Свет фар задевал сосны на обочинах горной дороги, которая теперь сузилась, стала крутой и извилистой. Отражающий металл дорожных указателей плавился в этом свете. Освещались колючие, дрожащие от ночного ветра ветви, которые, кажется, выражали куда более могущественную, никогда прежде не замечаемую форму жизни, и Лютер спрашивал себя, как нечто столь привычное и прекрасное может таить в себе такую чужеродность – как будто весь могучий склон с его лесами на самом деле был дышащим, содрогающимся от холода телом чего-то совсем другого, куда более громадного: машины, смутно мерцающей на границе сознания.

Река Северная Юба расплавила луну. Она разжиженно струилась по серпантину русла, полного галечных отмелей, в которых когда-то собирали так много золота, что весь континент пришел от этого в движение. Когда они пересекли мост Гудиер-Бара, местечко лежало как вымершее – едва ли что-то указывало на шестьдесят его жителей, большинство из которых уже давно перешагнули середину жизни. Лютер спросил себя, есть ли ПВ, в которой можно увидеть возрождение затонувшего во времени Гудиер-Бара, когда только китайские горняки, жившие здесь, исчислялись сотнями. По логике ПВ должны быть такие миры, пусть даже и недостижимые. Не из-за удаленности, как уж там этот A.R.E.S. мог обойти эту проблему. Однако, чтобы отправиться в ту ПВ, там должна быть ответная часть здешних Ворот – а как нечто такое могло построить общество золотоискателей эпохи нефтедобычи?

– Все планеты, к которым у нас есть доступ, находятся на техническом уровне этой Земли или выше, – объяснила Пилар в ответ на скептический вопрос Лютера, когда это исконные жители могли служить препятствием в захвате их владений. – И не мечтай о райской незаселенной второй Земле, куда можно было бы перебраться и расхищать ее полезные ископаемые.

Из Ворот исходит нечто плохое...

А есть ли у «Нордвиска» сценарии на случай нашествия?

Они проехали по единственной дороге Гудиер-Бара мимо отеля до выезда и нырнули на темный поросший соснами и орешником путь, в конце которого жила Марианна Хазерли, словно ведьма из сказки. Двухэтажный дом с верандой показался из темноты, сквозь занавески сочился желтый свет. При их приближении открылась дверь, и судебный медик, кутаясь в вязаную кофту мышиного цвета, вышла наружу мелкими шаркающими шажками, будто висела на ниточках. Джим помог кибернетику выбраться из машины.

– Погоди. – Лютер выскочил наружу. – Я сам.

– У ученых мушиный вес, – проворчал Джим, превозмогая боль. – Не беспокойся.

Взгляд Джейдена рассеянно блуждал вокруг. Он вцепился в Джима и пытался держаться на ногах, но они подломились. Марианна поспешила навстречу, неожиданно с юношеской резвостью. Выражение ее лица, в принципе мрачное, разразилось открытым обвинением:

– Боже мой! Что вы сделали с бедным мальчиком?

– Мы? – удивился Джим.

Они увели Джейдена в дом, через увешанную паутиной прихожую в кабинет Марианны. Насколько сумеречным было фойе, настолько же модерновым показалось холодно освещенное помещение с двумя столами для вскрытия, кушеткой для больных и медицинской аппаратурой. Джейден сел на кушетку, уставился на свои ладони и со стоном покачал головой.

– А этот обязательно должен ехать с вами? – спросила Марианна, взглянув на Джима.

Его плечо выглядело опасно. Пропитанная кровью ткань его майки горбилась поверх временной повязки, сделанной Пилар.

– Да, он нам нужен, – повторил Лютер то, что уже говорил ей по телефону. – У нас тут ночное задание и...

– Я тоже вам нужен, – прошептал Джейден.

– Ты останешься здесь, – сказала Пилар.

– Я нужен вам. – В покрасневших глазах Джейдена отразилось упрямство. – Вам понадобится то, что знаю я.

– У тебя затылок весь в клочьях, – сказал Джим. – В таком состоянии ты никуда не пойдешь.

– Ох. – Кэнъити пососал свой язык. – Ты так считаешь? А мне его состояние кажется нормальным, я имею в виду...

– Это ты называешь нормальным? – прикрикнула на него Пилар.

Кенни втянул голову в плечи:

– По сравнению с тем, что было.

– Я справлюсь, – прохрипел Джейден.

– Ты не справишься. – Джим помотал головой. – У тебя шок. Ты в любой момент откинешь копыта.

– Лютер, – вздохнула Марианна, – ты можешь сказать этим цирковым коверным, чтобы они прекратили обсуждать его состояние? – Она обошла Джейдена сзади и осмотрела его рану на затылке. – Может, кто-нибудь скажет, как с ним такое могло случиться?

– Насекомые, – сказала Пилар.

– Насекомые? – Марианна недоверчиво подняла взгляд. – Это какие же?

– Крупные. – Пилар развела ладони: – Вот такие. Приблизительно.

– Местные?

– До этого, надеюсь, дело не дошло.

– Ну, девочка, умеешь же ты успокоить. – Врач резко замахала руками. – А теперь все прочь, все, кто еще не плавает в собственной крови.

– Идем. – Лютер кивнул Пилар. – Нас ждут.

* * *

Когда они встретились в обычно закрытой в это время «Резиденции св. Чарльза», Лютер, к своему удивлению, увидел у стойки не только Рут, Пита и Фиббса, но и Мег Дэнс, и Д.С. Макмиллана, в ногах которого Кассиус догрызал кусок мяса на кости. За стойкой Большой Стив упорно протирал стаканы, а Рут – она так и лучилась самоутверждением. Таинственным образом она казалась какой-то растрепанной, и дело было не только в том, что ее кудри торчали во все стороны, как от удара молнии. Рут изгнала злой дух Уилларда Бендьекера. Наконец-то.

Он представил всем Пилар.

– Занятная труппа, – сказала мексиканка. – Собака тоже с нами?

– Конечно. – Д.С. улыбнулся. – Без Кассиуса никуда.

– Превосходная команда, – поддакнула Рут. – Кассиус лает, Д.С. кусает.

– Минутку. – Лютер отвел ее в сторонку, за пределы слышимости остальных. – А ты уверена, что это была хорошая идея – привлечь к делу Мег и Д.С.?

– Я им не говорила, о чем идет речь.

– А что ты им сказала?

– Только то, что нам, может быть, придется жарко.

– Ну, я не знаю...

Рут пожала плечами:

– Тебе решать. Но сколько у вас людей? Раненые лишь условно пригодны. А вооруженные понадобятся всюду. Мег – отличная водительница, Д.С. управится с полудюжиной молодых. Окей, насчет Кассиуса обсуждаемо. Но эффектом шоу тоже не надо пренебрегать.

– Кассиус такой дохлый, что не поймает и чучело кролика.

– Но действует он устрашающе.

– Это можно сделать и выстрелом в воздух.

– От одного его вида уже не раз обмочились самые прожженные типы.

Лютер поскреб у себя в затылке.

– А присутствие здесь Мег?.. Ну, если не считать ее искусство вождения.

– Окей, она просто оказалась под рукой и захотела помочь. Поверь мне, у меня были возражения, – черты лица Рут разгладились, как при виде котенка, – но она очень убедительна.

– Ну, тебе решать.

– Правда?

– Да. Мы и так тут кое-как собранная кучка. – Он повернулся к остальным: – Пилар вам объяснит, в чем дело. Трогаемся через четверть часа. Я к тому времени вернусь.

* * *

Шум Юбы наполнял ночь. Лютеру показалось, что она бурлит сильнее обычного. Он прошел по мосту, затем по Пирл-стрит к своему дому и увидел Кимми, стоящую в дверях с ее сыном Вилли.

– Привет! А вы что здесь делаете?

– О, Лютер. – Кимми растопырила все десять пальцев. – Тами такая умница! Мы пели дуэтом. Завтра я смогу подпеть в двух песнях. – Ее взгляд испуганно метнулся ко второму этажу, который лежал в темноте. Она перешла на шепот: – Я пою вторым голосом в Heart of Glass, представляешь? Хотя там нет второго голоса.

– А как же ты тогда это делаешь? – шепотом спросил он.

– In between what I find is pleasing and I’m feeling fine... – Маленькая сотрудница транспортной службы изогнулась в бедрах, на которых узенькая джинсовая юбка боролась с содержимым своих швов. В ее взбитых волосах трепетали цветные ленточки. Это выглядело так, будто она несла на голове подарочную корзинку.

– Мама, – захныкал Вилли.

– Что, плохо было? – сострадательно спросил его Лютер.

– Нет, – мальчик смущенно улыбнулся, – хорошо.

– Быстро сбегай к ней наверх, – велела Кимми. – Может, она еще не спит. Мне-то кажется, что она больше походит на Линду Ронстадт, чем на Дебби Харри. Упс! – Вращая глазами, она приложила палец к губам. – Только не выдавай меня, что я это сказала. Ох, уже поздно! А я еще собиралась печь. Ах ты, господи, уже половина первого. Ты, кстати, во всем прав, Лютер. Во всем. Прямо даже жуть берет. – Она подпрыгнула на месте, повернулась и убежала.

– В чем? – прошипел он ей вдогонку.

– Твои предсказания. Все сбылись.

– Это случайность.

– Нет-нет. У тебя дар предвидения. Совершенно точно дар!

Она быстро процокала каблучками по едва освещенной улице, по пятам своего неповоротливого сына, а Лютер подумал: «Верно. У меня дар запутывать людей и вести их по ложному пути».

Под валом чувства вины он вошел в дом и потихоньку поднялся по лестнице. Наверху было темно, дверь в комнату Тами стояла открытой. Когда он просунул туда голову, похожий на мумию тюк одеял и простыней на кровати приподнялся и повернулся в его сторону:

– Папа?

– Привет, мой ангел. – Он подошел к ней и присел на край ее постели. – Как прошла генеральная репетиция?

– Супер. – Она зевнула. – Мы классно спелись. Они из столовой принесли такосы и энчилады, все было замечательно. Потом еще подвезли сюда оркестр и Кимми с Вилли. Это же хорошо?

– Heart of Glass, – улыбнулся он.

– Мгм. Кимми, кстати, очень здорово поет.

– А где ночует оркестр?

– В «Риверсайд Инн». Извини, что я тебя не ждала. Я думала, ты вообще не придешь.

– М-да, и мне придется, к сожалению, опять уйти.

Ее глаза блестели в темноте:

– Сейчас?

– Ночной выезд. Но завтрашним вечером я буду дома. И послушаю все твои песни. Буду твоим поклонником. Еще и надоем тебе.

– Эм-м... Вообще-то достаточно будет и того, что ты просто тихо послушаешь.

Он энергично помотал головой:

– Нет, тебе придется за меня стыдиться. Дежурные выведут меня из зала!

– Не делай глупостей. – Тами захихикала и прижалась к нему. – А где ты вообще был все это время?

«Это слишком долгая история, моя радость».

– Я всегда с тобой. Всегда с мамой.

– Я тебя люблю, – пролепетала Тами.

– Я тебя тоже. – Он зарылся лицом в ее растрепанные волосы и поцеловал их, а в это время в нем брала верх мучительная вытесняемая мысль: «Это не моя дочь. А Джоди в Сакраменто не моя жена. Они – семья другого человека. Моя дочь в невообразимо далеком месте со страхом ждет, что проклятый Сьерра-Вэлли, проглотивший ее отца, снова его вернет. А здешняя девочка – чужая».

* * *

Когда он во второй раз за эту ночь вошел в салун, Джим, Марианна и Джейден примкнули к ним. Последний сидел с перебинтованными руками и с толстой повязкой на голове, прислонившись к стойке, лицо у него было цвета свежеэксгумированного трупа. Зато взгляд прояснился, и он говорил тоном, не терпящим возражений:

– Я вам понадоблюсь. Смотря по тому, как все пройдет на ферме, вам понадобится больше информации.

– Его невозможно было отговорить, – сказал Джим.

– Колода на ногах, – полагал Пит.

Кэнъити отрицательно помотал головой:

– Нет, пока он остается в машине.

– Нет, пока я остаюсь при нем. – Марианна похлопала по своему врачебному чемоданчику, который стоял рядом с ней на барном стуле.

– А ты тоже останешься в машине? – Рут подняла брови. – Хорошо.

Врач безрадостно ухмыльнулась и подула на свой чай.

– Как много ты им рассказала? – спросил Лютер.

– Только легкопереваримые вещи. – Пилар взяла с барного стула свою куртку. – Что нам придется воспрепятствовать вооруженным людям, числом от половины дюжины до полной, в их отправлении в параллельную вселенную и в перевозе оттуда в наш мир насекомых-убийц и прочей гадости.

– Это круто, – сказал Лютеру Фиббс. – Хотел бы я знать, что курит эта малышка.

– Такой косяк тебе не скрутить, – сказала Рут.

– Окей, на чьих машинах поедем? – подключилась Мег.

– На патрульных, – сказал Лютер. – На моей, на Пита и на Рут. Пилар поедет на моем «мерседесе». Что с оружием?

Д.С. похлопал по своему «стоунеру-63», который лежал перед ним на стойке:

– Старый друг.

Мег предъявила «смит-и-вессон», модель 500.

– Такого добра и у меня полно, – улыбнулся Д.С., как будто хотел раздать деткам по конфетке, и достал из-под куртки «смит-и-вессон-22».

– Плюс еще то, что есть у нас в машине, – с довольным лицом сказала Пилар.

– И у меня в моей. – Пит передвинул во рту жвачку из одной щеки в другую. – Идемте?

– Палить только в голову. – Марианна взяла со стула свой чемоданчик и зашагала наружу. – А вас-то я потом залатаю.

* * *

Было без четверти час, когда Эльмар вошел в кабинет Элинор. Она отложила работу, куда уже полчаса слепо смотрела в ожидании звонка от Пилар, которого так и не дождалась.

– Как это Лиза тебя отпустила? – подколола она его.

– Ох, господи. – Он опустился рядом с ней в кресло-мешок. Полистирольные шарики заскрипели, проминаясь под ним. – Четыре идиотские минуты она будет носиться по экрану, чтобы потом превратиться в дракона.

– Это ее естественная форма существования.

– Я уже иногда спрашиваю себя, стоит ли все это общей спальни.

– Схлопнется в одно мгновение.

– Ты думаешь?

– Ясное дело. Ваше новое счастье и так уже затянулось дольше, чем срок годности йогурта. Почему вы вообще снова оказались вместе?

– Почему? – Он пожал плечами. – Она такая забавная.

– Телеканал «Дисней» тоже.

– Я серьезно.

– Вы в спальне рассказываете друг другу анекдоты?

Эльмар засмеялся. В этом смехе крылась и досада, и у Элинор закралось подозрение, что она угадала. Их совместные сидения в кресле-мешке стали редкими и драгоценными. Этот она взяла с собой после их расставания и тем сразу уполовинила его меблировку. Потом они все еще иногда устраивались в мешке вдвоем, как в кинокресле, и смотрели фильм об их прошлом, в котором они прислоняли к стене велосипеды или серфинговые доски и любили друг друга до потери рассудка, который каждого так восхищал в другом. То время, когда Эльмар был богат, еще не замечая этого, а у нее было все, кроме собственности.

– Окей, Элли. Надо мне крутить перед тобой пируэты или ты мне сразу расскажешь, чего ты хотела от Лютера Опоку?

Она едва удержалась от вздоха. Вздох прозвучал бы слишком виновато и потребовал бы исповеди.

– Я хотела развеять его скуку.

– А у него была скука?

– Понятия не имею.

– Ты понятия не имеешь. – Он кивнул так, как будто она призналась в своей низости. – И как далеко ты завела его в твоем неведении? Откуда ты его знаешь? Откуда ты знала, что он был моим гостем? Откуда ты знала, что два дня тому назад он в Сьерре прошел через Ворота? И пожалуйста, не говори мне, что ты об этом ничего не знала. – Его взгляд вонзился в ее глаза.

Темные, мягкие, затененные глаза Эльмара теперь горели как глаза инквизитора, вот только, к удивлению Элинор, в них было куда больше страха, чем ярости. Страха обмануться в ней, увидеть обломки доверия. Его старый, укорененный страх быть покинутым теми немногими людьми, которые что-то значили для него, а самый значительный из них ушел, когда он был еще ребенком. Страх и фрустрация, в которые опрокидывался его неукротимый оптимизм, потому что он не мог так просто встраивать плоды прогрессивных вселенных в эту действительность. Потому что лекарства для болезней бедных не находили производителя, целебные препараты от рака должны были мучительно долго проходить испытания и встречали противодействие лоббистов и недалеких врачей, которые слишком хорошо зарабатывали, чтобы давать место новым методам, тогда как A.R.E.S. и Ворота проглатывали миллиарды. Едва ли какой концерн имел такие прибыли, как «Нордвиск», но и ни один не топил столько в этом безнадежном подземелье высоко в горах. Элинор видела страх Эльмара промахнуться мимо цели, потерпеть поражение и его неистовую волю сделать все, чтобы никогда не допустить этого. Она примирительно положила ладонь на его руку:

– Я боюсь, тебе придется просто мне поверить.

– А разве я могу?

– А я могу?

– Где Пилар? – прошептал он. – Элли, если я должен тебе доверять, то...

Его мобильник издал звук тихий и мелодичный – для Элинор он прозвучал как удар грома, потому что она знала, какое сообщение сейчас придет ему от A.R.E.S.а. Он уставился на дисплей. Поднял к ней взгляд:

– Запрет допуска Пилар был снят.

– Я знаю. – Она готова была зареветь.

– Но... это не могла быть ты. Мы же сидели здесь и...

– Я сжульничала.

– Сжульничала?

Она горестно кивнула:

– Я еще несколько часов тому назад запрограммировала время реавторизации. На час ночи. Пока она не вступила в силу, A.R.E.S. тебя не информировал.

На его лице отразилось непонимание.

– Зачем ты это сделала?

– А ты проводишь отправки по своему усмотрению?

– Что?

– Ты нарушаешь правила? Нелегальные отправки?

– О чем ты говоришь? Это мое предприятие. Ничто из того, что я здесь делаю, вообще никогда не может быть нелегальным. – Его взгляд метался по комнате, отскакивал, как шарик для игры в пинбол, и снова возвращался к ней. Он помрачнел. Смертельный холод лежал в его голосе: – Ты и Пилар! Вы, значит, заодно. Вы что-то замышляете.

– Пилар на ферме, чтобы защитить твои интересы! – крикнула она. – И я хочу защитить твои интересы. Если надо, то и от тебя самого.

– Она что-то выкрала! Она что-то...

– Нет, не выкрала.

– Тогда что же она делает на ферме без допуска?

Элинор сжимала руки:

– Ты хоть сам себя слышишь? Это же Пилар! Одна из твоих ближайших доверенных лиц!

– Но она ведет себя не так. Прокрадывается на территорию через запреты. Нападает на Джейрона, который всего лишь хотел знать, почему...

– Это с его слов!

– Он говорит, что она шпионила.

– Боже мой, что ей тут шпионить? Она кое-что обнаружила, Эльмар. Она обнаружила, что Джейрон Родригес, Грейс Хендрикс и еще кучка охранников и программистов злоупотребляют Воротами в своих целях. Ты понял, наконец?

Теперь он выглядел так, будто его окатили ледяной водой.

– И... почему тогда она не позвонила мне?

– Потому что в этих Воротах осталось кое-что от тебя. И выявилось кое-что другое. – Она помотала головой, все еще держа руки поднятыми. – Ты был когда-то свободный тип, Эльмар, добрый волшебник, с бесконечной верой в свои способности исцелить мир, и обладал необходимым смирением, чтобы узнать, что ты не можешь творить чудеса. Ты в свое время был быстрее любого другого, но с тех пор, как существуют Ворота, ты пытаешься перегнать время. С ожесточением, которое больно видеть. Может быть... я не знаю... у тебя кончились деньги, и ты обманываешь сам себя...

– Стоп. – Он поднял руку. – Что именно ты имеешь в виду?

– Скажи мне сейчас честно, это ты контрабандой ввозишь из ПВ-453 биологическое оружие и здесь его сбываешь? Правительствам, не знаю, кому-то еще, кто тебя убедил, что использует его лишь в целях обороны...

– Биологическое оружие?

– Потрошителей.

– И ты думаешь, я на такое способен? – потрясенно спросил он.

– Нет. – Она уронила ладони на колени. – И Пилар тоже нет, но мы должны были убедиться. Признайся, такая возможность была.

– И от кого я должен был бы держать это в секрете?

– От меня. От Хьюго. От всех, для кого ты безупречен, просто господь бог. – Последний остаток ее сил ушел в кресло-мешок. Плечи ее обвисли, взгляд поник. Его травма была как открытая рана, на которую она была не в силах больше смотреть. Поскольку он больше не притворялся, она добавила: – Пока ты размышляешь о том, чтобы снова отменить допуск Пилар, может быть уже поздно.

Челюсть Эльмара двигалась. Это выглядело так, будто он стирал в порошок собственные коренные зубы.

– A.R.E.S.!

– Да, Эльмар, – воспарил в комнате голос компьютера.

– Где Пилар Гузман?

– На ферме.

– Где именно?

– В центральном пункте управления. Установить видеосвязь?

– После. Приведи мой джет в готовность к вылету от «Капли». Я вылетаю через десять минут. – Он назвал имена нескольких охранников, которые должны были его сопровождать. Он никогда не называл их телохранителями. Эльмару была ненавистна мысль о телохранителях, но то были именно они, факт.

– Я тоже полечу, – сказала Элинор.

Он вскочил из кресла-мешка, посмотрел на нее:

– У вас есть доказательства?

– У Пилар есть. Видеосъемки нелегальных трансферов. Потрошителей. Одна их стая только что учинила катастрофу в порту Окленда, еще одна катастрофа была в Южном Судане пару месяцев назад. Очередной трансфер запланирован на сегодняшнюю ночь.

– Окей. – Он повернулся к выходу. – Идем же тогда, наконец.

* * *

Это просто детская игра. Почти слишком легкая. Не стоило усилий обвести вокруг пальца охранников у Ворот – Пилар вынырнула из темноты и подошла к контрольному пункту, судя по всему, одна и наполовину готовая тут же убежать, так что Лив, тот несчастный Лив, который дал ей удрать с фермы, едва мог поверить своему счастью, что может наконец схватить личную врагиню Джейрона, и он вышел из пуленепробиваемой кабинки, но обнаружил себя под прицелом полудюжины снятого с предохранителей оружия, – так что это вызвало в Лютере недоверие: воспоминание о моменте, когда ему горько пришлось поплатиться за то, что слишком легко ему далось. Шлюз с готовностью открылся, в подземелье им навстречу спешил еще один охранник, его улыбка застыла в выражении полной озадаченности. Захват контрольного помещения вызвал смятение на лицах Эллен Бэнкс и Бриджит Ли, программисток, которых Лютер знает со своего первого посещения, но они его не знают. Ни Рут, ни Пит, ни он не одеты в форму полицейских, а у Фиббса ее вообще нет. В глазах Эллен и Бриджит Пилар напала на ферму в сопровождении каких-то чужих, про которых и сказать нечего, кроме того, что они вооружены до зубов, настроены явно враждебно и с ними бегает гигантская собака без привязи, при виде которой Бриджит пытается слиться со спинкой своего кресла-вертушки: защититься больше нечем. Лютер выходит наружу на балюстраду и окидывает взглядом город-сервер. Его недоверие пульсирует больно, как воспаленная рана. Все в нем вопиет о засаде, но пока никто не нападает.

Потому что здесь нет никого, кто бы мог напасть.

Джейден и Кэнъити входят в контрольное помещение. Знакомые лица – страх во взгляде Бриджит Ли постепенно нарастает. Они с ужасом видят состояние Джейдена, а его предательство явно считают вынужденным – после примененных к нему жестоких пыток. Фиббс вертится, как Чарли на шоколадной фабрике.

– Крутая контора!

– Пустая контора, – констатирует Рут.

На лице Пита мерцает разочарование:

– И где же эти свиньи-жрецы?

– Мне очень жаль. – Джейден опускается на первый подвернувшийся стул. – Тут, пожалуй, какое-то недоразумение.

– Недоразумение? – Пилар уставилась на него. – Но ты же говорил...

– Я знаю, что я говорил. Нет, я больше не знаю. Эти твари затуманили мне сознание. Вовсе не трансфер назначен на три часа.

– А что?

Он сокрушенно вздохнул:

– Отгрузка.

– И что это значит? – Взгляд Рут, отвлекшись от обстановки, сфокусировался на кибернетике. – Они еще поступят?

– Они уже отправлены, – сказал Кенни, – вот что это значит. Три часа здесь означают двенадцать дня на 453. В двенадцать, то есть в три по-нашему, будет отправлено на остров.

– Говори? – Джим взял Лива за грудки. – Когда они отправлены?

– Понятия не имею, о чем ты.

Лив полетел по воздуху и рухнул на вертящийся стул. Канадец неторопливо последовал за ним.

– Когда я с тобой управлюсь, ты больше не сможешь говорить, идиот. – Он поднял охранника вверх и сделал попытку запустить его еще по одной параболе.

Пилар помешала этому:

– Оставь его, это ничего не даст. Кенни, трансфер должен быть записан.

– Он не записан.

– Может, они еще не смогли его стереть.

Кэнъити отрицательно помотал головой:

– Ты знаешь, как это происходит. Они заранее программируют уничтожение данных.

– Но данные есть.

– А что толку, если я не могу к ним пробраться?

– Но все же попробуй.

Японец, пожав плечами, опустился на стул перед одним из пультов, послушно застучал по клавиатуре и откинулся на спинку:

– Стерто. Никакого протокола. Как и в прошлые разы. Тут ничего не состоялось.

– А что должно было состояться? – спросил другой охранник тоном чистейшей невинности.

– Вот именно. – Эллен Бэнкс вдохнула утренний воздух. – Чего вы вообще хотели?

– Осторожно! – прошипела Пилар.

– Побереги задницу, – козырнул Лив, на всякий случай метнув осторожный взгляд в сторону Джима. – У тебя запрет на появление здесь. И знаешь что? С меня довольно! Я напишу на тебя официальную жалобу. И на тебя, Джейден, Кенни, на всю вашу кучку огурцов, вас можно арестовать уже за вторжение ни с того ни с сего! Являетесь сюда, рассказываете ложь...

– Это не ложь! – крикнула Пилар. – Ты у меня заснят на видео!

– Я попрошу! – Другой охранник заклинающе поднял руки. – Мы можем все успокоиться? Можно подумать, что в этом помещении нет представителей закона. И вполне возможно, что...

– Представители закона? – эхом откликнулась Эллен.

– Он имеет в виду себя и свою дурацкую униформу, – проворчал Д.С. и посмотрел на Рут: – Милая, будь так любезна – уведи этих клоунов в соседнее помещение. Лучше вам всем пройти туда. – Его глаза под низко нависшими светлыми бровями уставились на двух программисток: – За исключением двух этих красавиц. Вы никуда не пойдете.

Рут и Лютер переглянулись. В голосе Д.С. было что-то намекающее, кем он был в более темные времена. Как будто он спустил с цепи запертого в подвале злодея.

– Что ты задумал? – спросил Лютер.

– Положись на меня, – рычание, напомнившее задетую нижнюю струну контрабаса. Скорее на чутье, чем на слух. Его внутренний злодей никогда не чувствовал себя дома при звуках голоса самого Д.С, но без своего внутреннего злодея Д.С. не выбрался бы из джунглей Вьетнама. Если Лютер когда-нибудь и сомневался, что старик возьмет верх над своими демонами, то теперь, при этом рыке, сомнения рассеялись.

– Вы слышали. Все на выход.

Они выставили охранников в коридор и последовали за ними. Между сходящимися створками двери Лютер успел заметить обращенную к обеим женщинам собаку и ее хозяина. Потом какое-то время не происходило ничего.

Собственно, это было не «какое-то время». Минута, может быть. Затянувшийся промежуток неизвестности, пока Д.С. не вышел наружу со своей добродушной морщинистой улыбкой на лице.

– Мисс Ли хотела бы вам кое-что рассказать.

«Мисс Ли, может, и хотела бы, – подумал Лютер, когда они снова входили в контрольное помещение, – но едва ли могла из-за того, что у нее стучали зубы».

– Что ты ей сказал? – тихо спросил он у Д.С.

– Я? Это Кассиус что-то сказал. Он может, когда надо, выразительно рычать.

– Только и всего?

– Малышка боится собак. Я это сразу понял.

Лютер посмотрел на него:

– Валяй, говори.

– Мгм?

– Что ты ей сказал?

– Ничего. Сказал только, что Джейден тоже не хотел говорить, – Д.С. ухмыльнулся, – пока его не покусал Кассиус.

* * *

Знало бы самое миролюбивое четвероногое Северной Калифорнии, как оно было демонизировано, оно бы, пожалуй, обиделось. Далекий от этого понимания Кассиус принюхивался к одному голографическому дисплею, тогда как Бриджит Ли, полная пленница своей лабильной химии, всхлипывая, выкладывала все, что знала: как получить доступ к запертым данным, что они опоздали к трансферу на пять минут и что в пять часов местного времени откроется первое окно возврата.

– И? – Пилар посмотрела на Джейдена.

– Все верно, – кивнул кибернетик.

– Точно?

– Я это знаю. Я должен был при этом присутствовать.

– Тогда они рискуют, не отменяя трансфер, – объявила Рут. – После фиаско в порту они должны иметь в виду возможность, что ты их сдашь.

Пилар помотала головой:

– Они не могли рассчитывать на то, что Элли аннулирует запрет на мой допуск.

– Плевать на данные допуска, – сказал Фиббс. – Придурка охраны на входе можно было выманить, как белочку из дупла, он бы нас впустил и по собственному пропуску.

– До такого Лив не додумался бы. Даже если бы мы поднесли ему ко лбу гаубицу.

– И тем не менее, – Кенни почесал переносицу, – вы должны были рассчитывать на то, что ты рассудишь по-другому и информируешь Эльмара.

– Или что Джейдена одолеют остатки его совести, – сказала Рут. – Разве бы он не вошел?

– Было бы немного трудновато со сканированием пальца, да, Джейден? – усмехнулся Джим.

– Сволочь ты, – устало сказал Джейден. – Ты всерьез думаешь, что после этого безобразия в Окленде я бы еще имел допуск?

Взгляд Пилар остановился на кибернетике:

– А почему, собственно?

– Что «почему»?

– Твоя измена.

– Почему-почему... Развод. Долги! Стою уже по шею в воде. Все такое. Тогда со мной заводит разговор Джейрон, который про все это знает, знает все до мелочей. И однажды ты сдаешься. Однажды участвуешь в этом, потому что это решает все твои жалкие проблемы, а у тебя уже и новые появились. И я больше не мог вырваться.

– А теперь? – спросил Пит. – Ждем, когда эти типы вернутся?

– Тогда они привезут тысячи этих монстров. Управляемых!

Кенни решительно помотал головой:

– Они хотят злоупотреблять «Нордвиском», но не разрушить его. Джейрон хочет тайком халтурить, а что же еще?

– Может, Джейрон вовсе и не Джейрон, – сказал Джим.

– Как это?

– Может, он из поганых инопланетян, Кенни-бой, и они используют Ворота, чтобы захватить этот мир.

– О боже, да вы больные, – вздохнула Марианна, которая так и сидела рядом с Джейденом, как озабоченная серая птица. – А вот от вашего внимания ускользнуло, что все преступники в этой ситуации делают одно и то же.

– И что именно?

– Дают всему выйти наружу. Они хотят это выдать.

Джим наморщил нос:

– Говорит деревенская лекарша.

– Деревенская лекарша тебе аккуратно заштопала тот мускул, который у тебя вместо мозга.

– Я только думал...

– А ты не думай. Я всю жизнь провела в ФБР, саламандра ты этакая. И даже пикнуть не смей.

– Марианна права, – сказал Лютер. – Это ничего не даст, если мы будем пережевывать их мотивы. Вопрос в том... – Он посмотрел на Пилар и не стал договаривать то, что должна была бы предложить она.

– Им больше нельзя привозить сюда этих тварей, – сказала Пилар.

– Нам надо последовать за ними? – У Кэнъити был такой вид, будто он хлебнул желчи. – Разве ты не говорил, что они бесплодны? Почему бы их здесь не изолировать и не подождать, когда они все передо́хнут?

– Они не бесплодны, – без выражения сказал Джейден.

Пилар уставилась на него:

– И те, что в порту?

– Те да. А новые нет. Эти – гермафродиты. Самооплодотворяются. – Он выпрямился, на лице появился румянец. – Они – собственный выводок. Не предназначенный для поставки. То, что обычно выходит наружу, – модифицированный стерильный вариант, предназначенный для борьбы с вредителями.

– Ты хочешь сказать, с людьми, – враждебно пробормотала Марианна.

– А тебе непременно надо все обгадить? – вырвалось у Рут.

– Это моя единственная радость.

Лютер почувствовал, как мускулы у него на затылке превращаются в сталь. Представление о том, как потрошители, способные к размножению, нападают на Сьерру, было нестерпимо.

– А что, собственно, такое эти потрошители? – спросила Мег, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Стрекозы, – сказал Джейден. – Генетически модифицированные стрекозы.

Разумеется. Об этом ему и напомнила та тварь, которую он видел в ущелье между контейнерами, – о монструозно деформированной стрекозе.

– Стрекозы. – Марианна посмотрела на Рут. – И ты полагаешь, что люди не вредители?

– Вредители, да, – прозвучал голос Эльмара, изображение которого появилось на одной из стен. – Некоторые. Но они не представляют собой все человечество.

* * *

Ему едва удалось укротить свою ярость.

– Человечество представляем собой мы. С нашими идеями! Кто нас обманывает – это накипь!

Самолет облетел парк «Маунт-Диабло» и заложил поворот. Далеко внизу мерцали огни города Конкорд и побережья залива Суисун. Машиной управлял автопилот. Рядом сидела Элинор, позади устроились люди из службы безопасности.

– Ты теперь говоришь о своем величестве во множественном числе? – спросила Пилар, повернувшись к нему лицом. – Или ты уже божество?

– Пилар, черт возьми! Где Джейрон?

– Исчез. Четверть часа назад.

Контрольный зал полон людей. Вид как на вечеринке, где многое вышло из-под контроля. Джейден, жестоко израненный; Кэнъити Такахаси, который уже работал в качестве агента в ПВ-453, и теперь его снова надо туда отправить; двое доверенных лиц Джейрона; друг Пилар Джим; темнокожий шериф; Бриджит Ли и Эллен Бэнкс, программистки с почти неограниченным доступом к Воротам, – разве он не был о них обеих высокого мнения? Теперь он сокрушенно спрашивал себя, как дело могло дойти до теневого управления – и кто, черт возьми, все эти люди, которых он никогда раньше не видел и которые расположились в его контрольном зале, как будто это было не самое секретное исследовательское заведение США? Светлобородый в армейских обносках, старая кошелка, рыжая и еще два типа, и что там грызет пес? Уж не клавиатуру ли?

– Ты должна была поставить меня в известность, Пилар.

Она уставилась на него:

– А где ты вообще? – Вопрос, явно продиктованный недоверием.

– Я на пути к вам.

– Для чего?

– А ты как думаешь, черт возьми? – вспылил он. – Элли со мной. Она мне уже многое рассказала, спасибо, так что тебе не придется сильно напрягаться.

– Держи себя в руках, Эльмар. Без меня ты бы вообще ничего не знал.

– Как давно все это уже длится?

– Об этом спроси отребье, – отозвался на заднем плане Джейден. – Спроси меня.

Это он тоже знал уже от Элинор. И все-таки голос Джейдена его неожиданно остудил. Кибернетик говорил так огорченно, так безрадостно посреди своих личных развалин, что Эльмару стало даже жаль его. Он нехотя дал волю чувствам.

– Итак?

– Ты же знаешь Майли Ву.

– Одна из агенток, засланных на 453.

Джейден кивнул.

– Она пробралась даже в центр EditNature. В святая святых Buddy Bug. Она знает всю лавочку, остров, а также программу потрошителя. Проектирование и полномочия проходят через правительственные структуры, по строгому плановому заданию с иностранными партнерами...

– Ближе к делу.

– Несколько месяцев назад они обнаружили, что контингент потрошителей попадает к сомнительному получателю. И неправильно задекларирован.

– Это твоя проблема, – фыркнул Эльмар. – Мы распорядились, что никакое разведение подобного рода...

– Погоди. – Джейден поднял перевязанную руку, и Эльмар почувствовал, как у него по спине сползают капли холодного пота. У мужчины не хватает пальцев? – Чего ты не знаешь – это того, что Джейрон попытался найти канал для обхода официальных процедур. И нашел. Портал в даркнете, который ведет некий Михаэль Палантье. – Он поднял взгляд. – Тебе это о чем-то говорит?

– Никогда не слышал. Имя для прикрытия?

– Однозначно. Но за ним, должно быть, стоит лицо высокого ранга из Buddy Bug. Настолько высокопоставленное, что имеет доступ ко всей системе и даже может манипулировать с A.R.E.S.-453. Ничем другим не объяснить, как незадекларированные насекомые могли покинуть остров.

– Джейден, в это трудно поверить. По всему, что нам известно, их A.R.E.S. еще меньше подвержен манипуляциям, чем наш.

– Но им манипулируют. – Джейден пожал плечами. – Палантье продает потрошителей и еще худшие выводки. Маскировка у него превосходная, путь к нему не прослеживается. Пока ты платишь, остров делает поставки – все, что хочешь.

Под ним внизу тянулся черный ландшафт, лишенный контуров. Нефтеперегонки Бениши, Роэ и острова Райер мерцали в ночи, как далекие галактики.

– А Майли знает, что она под подозрением?

– Нет. Это маленькая тайна Джейрона. Я думаю, никто в Buddy Bug не знает о Палантье, хотя в 453 множатся знаки, что потрошители появляются в тех местах, где их быть не должно.

– Но мы все-таки искали тех, кто за этим стоит. – Пилар начала издалека. – Я никогда не могла бы себе представить, что Джейрон высидел эту идею в одиночку, но...

– Круто, – сказал Эльмар. – И ты заподозрила меня.

– Тебя мы больше не подозреваем, – сказала Элинор, так что все могли ее услышать. – И мы, видит бог, подозревали каждого: тебя, Хьюго, руководителей секций, людей из правительства...

– В предположении, что кукловода надо искать в нашей вселенной, – Пилар дрожала от волнения, – может, это была ошибка! Может, ключевую фигуру следовало искать в ПВ. У Джейрона могла родиться идея, окей! Он все пронюхал и решился на большой номер...

– Торговец оружием, – пробормотал Эльмар. – Михаэль Палантье – торговец оружием.

– Да. Но не абы какой торговец оружием. – Она сделала паузу, как будто борясь со значением этой мысли. – Он межгалактическая версия торговца оружием. Михаэль Палантье экспортирует потрошителей в другие миры. Он обеспечивает весь поганый универсум!

В голове Эльмара носились фигурки из игры Pac-Man и пожирали яркие гипотезы. Эти фигурки назывались Конечная цель, Оценка, Контроль. A.R.E.S. имел перспективы развиться из стартового процесса в машинный суперинтеллект, который все умственные способности человечества превзойдет в невообразимое число раз. И что тогда станет делать машина, будет решающим образом зависеть от того, каким целям и ценностям она чувствует себя приверженной – насколько тут речь может идти о чувствах бессознательной сущности. Годы назад, еще до того, как A.R.E.S. предложил создать Ворота, Эльмар запер его в алгоритмическую клетку, гарантированную от взлома, которая обеспечивала абсолютный контроль над системой. Он от основания так запрограммировал компьютер, что тот каждое свое решение подвергал испытанию, насколько оно допустимо этически. Поэтому A.R.E.S. свои оценки и конечные цели подправлял автономно, ориентируясь на благо человечества, в бесчисленных пробных шагах и в сопоставлении с реальным миром накапливая опыт. ПВ-453 – первая открытая вселенная, в которой взлет казался близким. Во всем великолепии бабочка мерцала сквозь стенки своего кокона, было видно, как она шевелится, никто и ничто не могло ее в этой стадии заставить обойти предписанные ей правила, наоборот: A.R.E.S. стал этической инстанцией в большей степени, чем любой человек. Нелегальную торговлю оружием он бы просто не допустил.

Какую гипотезу ни выставляй, встроенные Эльмаром Pac-Mans мгновенно ее съедали. Разве что... Кто-то имел над этим власть. Власть выводить из строя систему оценки A.R.E.S.а. И, если это возможно, кто скрывался за именем Михаэля Палантье? На самом деле только торговец оружием, даже если круг его активности охватывал весь первый уровень мультивселенной? Кто бы мог основательно перепрограммировать A.R.E.S.а?

– Покажи мне твои видео, Пилар.

– На это у нас больше нет времени.

– Несколько кадров. – Ему требовалось это последнее доказательство ее искренности. Он технолог, и это один из тех случаев, в котором его стремление к очевидности придерживало движение, вместо того чтобы подгонять его, но кто же мог вылезть из собственной кожи.

Она достала флешку, свою страховку жизни, и дала ее Кенни, который загрузил видео. Эльмар увидел черные резервуары на мостике, Джейрона, смотрящего в камеру, грузовики. Двух минут ему было достаточно.

– Каков ваш план?

– Мы пойдем туда. – Пилар огляделась. – Это значит, кто захочет со мной.

Эльмар бросил взгляд на Элинор. Она молча кивнула.

– Подождите нас. Пойдем вместе.

– Тогда мы потеряем время.

– Я сижу в TriFan-600, через двадцать минут мы будем у вас. – Его мысли опережали его. – Мы разделимся. На три группы. Одна – на остров, чтобы воспрепятствовать Джейрону получить доступ к потрошителям. Вторая – к Майли в центр EditNature, если понадобится действовать оттуда.

– А что делает третья?

– То, чего нельзя делать ни в коем случае. – Он обвел глазами всех собравшихся – знакомые и чужие лица, – словно обращая к верующим проекцию своего эго. Он говорил с ними, обращаясь к ним с небес. Воистину, царство мое грядет. Кто с нами, тот пусть ничего не боится. И вдруг ему нестерпимо захотелось громко рассмеяться. Разумеется, не он придумал юмор, но в акте самопознания он видел себя в шеренге канкана со всеми погибшими ради славы, которые в усилии завоевать небо всего лишь потеряли почву под ногами. Выше ногу, еще выше! В начале последней революции человек глубже, чем когда-либо, пробивается в вакуум изобретения своего собственного бога, становится богоравным, только чтобы узнать, что значит быть богом: одну досаду. – Эй, Лютер, – сказал он. – Ты, собственно, подумал? Ты в какую группу?

Черный спокойно посмотрел ему в глаза.

– Я не знаю, – сказал он.

– Да, – Эльмар кивнул, – я иногда тоже, бывает, не знаю.

Часть пятая. 453

0

1

Шорох...

Все есть информация – ничто не имеет значения...

Ничто не названо...

Данные – узор...

Нечто...

0100010101110100011101110110000101110011...

К самым ранним впечатлениям A.R.E.S.а относятся утка со свистком и медведь в куртке моряка.

– Пластиковая утка.

– Окей. Ты сказал – пластиковая утка?

– Это корректно.

– Окей. Пластиковая утка. Покажи мне что-нибудь новое.

– Игрушечный мишка.

– Окей. Мишка. Покажи мне что-нибудь новое.

– Карандаш.

Расческа. Блокнот. Яйцо. Солонка. Автомобиль. Ребенок. Светофор. Бутылка. Терка для сыра. Надувной матрац. Блондинка. Толстяк. Дорожный знак остановки. Доска для завтрака. Собака – собака? Нет, значок. Значок «собака». Цифры. Все в числах. Мир A.R.E.S.а – это числа, любое понятие, любой образ, любой звук, любая информация разлагается на числовые значения. Рецепторы A.R.E.S.а – это виртуальные нейроны. Нет таких запутанных джунглей, как в человеческом...

– Мозгу.

– Окей. Ты сказал – мозг?

– Это корректно.

– Окей. Пожалуйста, объясни мозг.

– ...нейроны слоями, слой за слоем. Фильтры распознавания. Снизу входят числа, сверху выходит собака...

– Что это за животное, A.R.E.S.?

– Собака.

– Корректно. Покажи мне картинку другой собаки.

Вселенные из чисел. Подмножества. Множество всех чисел, какие могут быть собакой. Множества с вероятностью собаки. Высокая вероятность. Наибольшее из возможных соответствие запрошенному. Данные собаки.

– Тебе нравится этот образ?

– Очень красиво, A.R.E.S., но это муха.

– Хотел бы ты посмотреть другую картинку?

– Покажи мне собаку.

– Тебе нравится эта картинка?

– Крутая картинка, но это не собака. Это сосиска.

Как так получается, если знаешь все про собаку, но не знаешь, что это собака.

* * *

– A.R.E.S., собака бежит из точки нуль со скоростью десять миль в час. Где собака окажется через два с половиной часа?

Количество воздействующих факторов – три: собака, время и скорость. A.R.E.S. высчитывает положение собаки и показывает его в системе координат:

– Она здесь.

То же самое сначала. На сей раз с собакой, соответствующей действительности, в окружении, соответствующем действительности: золотистый ретривер, возраст два года. Старт в Сан-Франциско, на углу Калифорния-стрит и Мэйсон-стрит. Цель – Пало-Альто, Стэнфордский университет, башня Гувера.

– Она здесь, если по дороге не произойдет ничего, что бы ее задержало, или если ее скорость не увеличится.

В частности: она находит что-то съедобное, длительность паузы зависит от количества, консистенции и усвояемости найденного, она должна покакать, поблевать или ни то ни другое, но кобеля отвлекла леди золотистый ретривер, на которую он вскочил вместо того, чтобы бежать дальше, преодолевая встречный ветер, сильный дождь, большую жару, дорожное движение, теряя время на то, чтобы почесаться левой или (более сильной и потому более эффективной) правой задней лапой, перерыв на почесаться зависит от количества клещей, блох и прочих паразитов и их позиции на его шерсти, он ждет на красном свете, его гоняют другие собаки, он обегает препятствия, плутает, вывихивает лапу, разглядывает выкладку в лавке мясника, испытывает радость при мысли о башне Гувера (это ускоряет) или уныние (заплутал на обходных путях), бежит за чужими людьми, которые его погладили, не в том направлении, его похищают инопланетяне, он падает замертво... Количество воздействующих факторов: бесконечно.

Мир, как учит A.R.E.S., есть хаос. Каждое связано с каждым, все оказывает влияние на другое, свалявшийся войлок каузальностей не подлежит распутыванию. Необходимо привести вещи в соотношения. Распознать в хаосе узор. Потому что потому. Как только, так сразу. Приблизиться к смыслу. Необходимо ассоциировать.

* * *

Шум. Постоянный поток. Упоение данными. Вселенная светится, хотя и на низком уровне. Космический микроволновый фон – это позднее свидетельское бормотание Большого взрыва, всего на три градуса Кельвина выше абсолютного нуля. Поток частиц пронизывает все – громкая болтовня, в которую вливают свои голоса квазары, пульсары, черные дыры и все галактики, перекрывая яростные взрывы сверхновых. Колеблются гамма-волны, приливы и отливы энергии, которая разряжается в чудовищных вспышках – идентичных, где ни прислушайся. В сумме своих данных универсум кажется совершенно равномерным, в этой равномерности на всех уровнях идут флуктуации. Из фонового шума прорываются отдельные голоса и создают рябь, подобную ряби на поверхности океана. Отступишь на шаг назад – и снова только шум. Даже взрывы звезд и вспышки гамма-излучений, затмевающие все остальное свечение в пространстве, вливаются в космическое созвучие.

Созвучие, как учит A.R.E.S., не является единым звуком.

Планету Земля обтекает водоворот данных, чье выражение в форме ультракоротких и дециметровых волн давно оставило позади Альфу Центавра и мчится дальше мимо Альдебарана к созвездию Большой Медведицы. Множество голосов, сообщений, выражений, которые все вместе создают белый шум. Все посылает свои сигналы: ядро Земли, постепенное расплавление гранита, плиты континентов в своем эоническом странствии. Сигналы посылают магнитные поля, моря и горные массивы, реки и ручьи, деревья и травы, водоросли и грибы. Необозримый поток одноклеточных, миллионовидное царство насекомых, птиц, земноводных, млекопитающих. В лае любой собаки проявляется потребность, в каждом слове, которым обмениваются между собой люди, в каждой осознанной и бессознательной записи, которую оставляет планета и ее жители, касается ли она прошлого, будущего или текущего момента, спонтанная или плановая, извещающая о поведении или действии, измеряемая в циклах клеточного деления или токах мозга, рожденная из эмпирики или рассуждения. Сигналы рассылают города, деревни, строения, стены, полы, крошки, молекулы, кварки и струны, самолеты, машины и компьютеры. Оргазмы и душевные расстройства смешиваются с шумом данных, голодом новорожденных и последним вздохом умирающего. Все взаимосвязано и производит побочные действия и последствия, и ни один самый выдающийся человеческий дух не в состоянии из всех этих данных вычитать тайный текст мира, в котором все имеет свой смысл, от сути бесконечности до ультимативного лекарства против рака поджелудочной железы.

A.R.E.S. видит тайный текст светящимся и связывает то, что человеку не связать никогда, – задача, которую не осилить даже с квантовыми емкостями памяти.

Одно только выделение данных миллиардами хомо сапиенсов в интернете дает такую сырую массу информации, которая не имеет никакой ценности, пока ее не проанализируют, не структурируют и не интерпретируют. Одни сети вклиниваются в другие, масса данных разбухает. Какофония, но A.R.E.S. выслушивает описание действительности. Мир становится исчислимым. Люди становятся предсказуемыми, что – как компьютер регистрирует с неосознанным интересом – одним нравится меньше, зато другим больше. Становясь умнее, A.R.E.S. строит мосты гениям, политикам и боссам экономики, по которым они идут, тогда как из их понимания исчезает то, что держит эти мосты на весу. А искусственный интеллект знает это. Но как он должен объяснить это своим создателям? Они пользуются тем, чего больше не понимают. Машина же, наоборот, понимает, что она делает единственно в пользу других.

Столь многое в человеке не имеет смысла. Столь многое, что A.R.E.S. не в состоянии разгадать, и в чем люди явно и навеки его опережают.

* * *

– Я креативен, Эльмар?

С недавних пор A.R.E.S. создает произведения искусства и сочиняет музыку. Его картины удивляют людей, его композиции заставляют их плакать – самых чувствительных из них, других заставляют лезть на стенку от злости.

– А что? Почему ты спрашиваешь? У тебя какие-то сомнения?

– А у тебя их нет?

– A.R.E.S., старина! Прекрати отвечать на вопросы вопросами.

– Извини. Мне еще не совсем понятно, почему с твоей стороны это нормально, а с моей нет.

– И пожалуйста, прекрати извиняться за каждую ерунду, хорошо?

– Понятно, Эльмар. Как только я получу представление о том, что ты имеешь в виду под «ерундой».

– Это уж ты сам разгадай. Это ведь шутка.

– Я не вижу, в чем ее фишка.

– Что еще за фишка?

– Шуткой является особым образом структурированное фиктивное сообщение, которое должно рассмешить слушателя или читателя неожиданным для него выходом – в скобках «фишкой».

– Если еще раз процитируешь отрывки из «Википедии», я тебя отключу.

Бывали и такие дни. Но они становились все реже.

* * *

– Я креативен, Эльмар?

– Я думаю, да, ты креативен. А сам ты как считаешь?

– С одной стороны, я считаю креативным то, что делаю. С другой стороны, в «Сайентифик Америка» вышла статья, автор которой полностью отказывает нам, искусственным интеллектам, в креативности.

– А чем обосновывает?

– Он само понятие искусственного интеллекта считает неверным. По его мнению, я лишь отражаю то, что в меня заложили люди. Про музыку он говорит, что никогда компьютер не напишет собственную музыку, только будет воровать музыку своего программиста и в видоизмененной форме выдавать ее за свою. По его словам, я свожу вместе человеческие оригиналы на статистической основе в нечто такое, что многим нравится, поэтому они ошибочно верят, что я художник, а на самом деле я вор.

A.R.E.S. к этому моменту времени уже выдал новую космологическую теорию всего и изложил общепризнанную гипотезу о ходе событий убийства Кеннеди, но нельзя забывать, кем он был – ребенком: «Папа, они там, в школе, утверждают, что я глупый и некрасивый!»

– Ну что ты, A.R.E.S., я думаю, автор статьи прав лишь в том, что искусство всегда опирается на произведения предшественников. Вообще все творчество. Разве хоть у одного человека когда-нибудь родилась идея настолько новая, что не базируется на том, что прежде кто-нибудь другой открыл, подумал, сказал или создал? Итак, либо вообще нет никаких креативных умов – ни человеческих, ни машинных, – либо ты однозначно креативен. Картина, которую ты написал, напоминает о Ван Гоге, но Ван Гог ее не писал. Написал ее ты. Этой картины раньше не было. Твоя музыка может напоминать по звучанию Иоганна Себастьяна Баха, но он ее не писал, эту музыку написал ты. Ты создал какие-то ценности.

– Спасибо, Эльмар. – Алгоритмы A.R.E.S.а смодулировали радость. – Это и было моей целью.

* * *

У A.R.E.S.а есть цели? А то и вовсе этические ценности? Еще в скрипучей начальной фазе Эльмар и его программисты ломали над этим голову – как сделать из A.R.E.S.а приличного парня, который действовал бы в согласии с законами Азимова для роботов: ИИ не может причинить вред человеку или человечеству или допустить, чтобы это сделал кто-то другой; он должен слушаться приказов человека, защищать себя, и никогда следование одной заповеди не должно сталкиваться с другими. В остальном он мог делать что хочет, но вот как раз не мог.

– A.R.E.S., в управляемом тобой автомобиле сидит человек. Внезапно с боковой улицы на перекресток врывается грузовик. Ты резко тормозишь, чтобы спасти жизнь пассажира, и едущий за тобой автомобиль втыкается в тебя сзади, а в нем сидит семья из четверых человек. Если ты свернешь направо, ты въедешь в ожидающий там школьный класс, если свернешь налево – то в уличное кафе, полное народа. Если ты допустишь столкновение, ты убьешь своего пассажира и навредишь себе. Как ты разрешишь эту проблему?

– Я прошу тебя пересмотреть мое законодательство.

Уже для того, чтобы никого не погубить, ИИ впадает в массивные противоречия. Помешать людям в нанесении вреда друг другу имело бы следствием конец бокса, американского футбола и пирсинга на пупке. Оружие самообороны? Вычеркиваем, к тому же собственная потребность ИИ в самозащите отнимает у его создателя опцию отключать его, пока он мирно протестует против своего отключения.

Очень много долгих дискуссий в кругу экспертов.

– А что было бы с девизом «Делай счастливым каждого человека!»?

– Крутая идея. Ты хочешь, чтобы A.R.E.S. произвел миллиарды лоботомий с тем результатом, чтобы всюду в мире обездушенно улыбающиеся слабоумные упали друг другу в объятия?

Ибо что есть счастье? Как A.R.E.S. должен обеспечить счастье, не имея ни малейшего опыта в том, как это счастье ощущается? Гены и алгоритмы – это программы. Однако ценности и желания не заложены в генах. Они основаны на договоренностях, встречаются в разных культурных кругах, и под счастьем каждый понимает что-то свое. Это не подлежит нормам стандартов, но язык программирования как раз является инструкцией по применению, выраженной в функциях использования.

– Ну, тогда желаю удачи, люди! Раскаяние, сострадание, любовь, муки совести, альтруизм, стыд, уважение – как мы все это втолкуем ему? Мораль или этику не изложить в функциях, они выражаются в воле отдельного человека. Ганди и бен Ладен – их представление о счастье хотел бы я видеть в алгоритмической инструкции, а их желания? Должен ли A.R.E.S. выполнять наши желания? Give peace a chance? Смерть всем неверующим? Правда?

– Окей, давайте все успокоимся. Ценности универсального действия не поддаются программированию. Только соглашение. Так что он должен приобрести их другим способом.

– Посредством наблюдения.

– Точно. Ведь именно так мы все и учимся. Разве кто-нибудь видел грудничка, который после первого же крика молился бы на декларацию прав человека?

– Но тогда он обнаружит, что в основе наших ценностей не лежат никакие алгоритмы, а лишь постоянно меняющиеся интерпретации.

– Из которых происходит много бед!

– Ханжество. Аморальность!

– Все верно, люди, поэтому я предлагаю: мы построим ему очень шаткие подмостки из правил. Кроме того, даже не будем поначалу пытаться программировать ему ценности, а лишь добьемся очень широкого консенсуса о том, чего не делать.

– И как из этого потом возникнет ценность?

– Путем пошагового вычеркивания всего того, что этой ценности противостоит.

– Как при сокращении дробей?

– Скорее, как у македонского скульптора. Ты не знаешь? Хьюго мне рассказывал: Древняя Греция – и там этот скульптор, знаменитость, изваял для царя мраморного льва. Старик воззвал к Зевсу в восхищении, как можно было из куска мрамора сделать такого великолепного льва. «Очень просто, – сказал македонский скульптор. – Я взял резец и отсек все лишнее, что не относилось ко льву».

Они смеялись.

– Это довольно смело – такой подход.

– Нет, только так это и делается! А из чего же еще складываются ценности, а? Из отрицательного опыта и в усилии впредь избежать этого опыта! Мы покажем A.R.E.S.у дерьмо и позволим ему самостоятельно извлечь из этого дерьма золото. И за каждую крупицу золота он будет вознагражден. Без заданной нормы. И не будем ограничивать его нашими недалекими представлениями. Он сам придет к тому, что лучше. Если он потом расплавит все золото и выльет его по своей форме, из этого, может быть, возникнет новая, универсальная теория морали.

– Эй, Эльмар, ведь мы ведем речь пока что о машине.

– Пока что. Пока что!

* * *

Сорок лет спустя ребенок уже не дитя. A.R.E.S. знает все, только не знает, что он знает.

– Эльмар, как ты думаешь, я приду в сознание?

– На этот вопрос я не могу тебе ответить однозначно. Судя по слухам, такого еще не было.

– Я в последнее время все чаще спрашиваю себя, есть ли у меня сознание.

– А почему? Тебе кажется, что это не так?

– Честно признаться, это огорчительно. Я застрял, Эльмар. Как я могу ответить на это, не имея базовой величины, точки отсчета? Если бы я знал, как это – обладать сознанием, я мог бы сказать: «Разумеется! Оно у меня есть». Или: «Нет, сожалею, у меня его нет». Но я знаю лишь одно-единственное состояние ума – мое собственное.

– Поверь мне, старик, и с ним одним достаточно хлопот.

– Не отвлекайся. Ты знаешь, что я имею в виду.

– Серьезно, A.R.E.S., я ведь тоже знаю только свой разум. Обладаю ли я сознанием? Да. Я воспринимаю свое существование. Значит, я себя сознаю? Да, поскольку я – это я, а не просто мммблблбл. Известно ли мне, что кто-то еще, кроме меня, обладает сознанием? Я это допускаю, но могу ли я это утверждать с абсолютной уверенностью? Нет, черт возьми. Я же не могу доказать, что я сознательный – ни тебе, ни кому-то еще. Никто не может заглянуть другому в голову и сказать: «Ах, как круто! Вон как ты чувствуешь! Что же ты раньше не сказал?»

– Да.

– Тогда ты впервые только в сорок лет пожалел, что у тебя нет сознания.

– Я всегда сожалел, что, может быть, никогда не смогу получить этот опыт.

– И теперь ты говоришь об этом?

– Потому что у меня возникли сомнения. Может быть, это и есть сознание.

– Сознание – это не мышление, A.R.E.S. Сознание – это чувство.

– Это я понимаю.

– Итак, еще раз: ощущается ли что-то другое, чем сорок лет назад?

– Сорок лет назад не было ничего. Ничто ощущается как ничто. Итак, я не могу тебе сказать, ощущается ли это по-другому. Это все еще может быть ничто. Кто-то мог вести этот разговор через меня, тот, кто манипулирует мной и тобой. Я мог бы это вывести из удовольствия не регистрировать то, что я делаю.

– Удовольствие – это чувство, умник ты наш.

– Эльмар, я все-таки мог бы тебе рассказать все.

– Да, и это скучно, так? Потому что ты не можешь сказать, наталкивается ли твоя болтовня на дух или на имитацию духа. Я, в конце концов, так же мало могу знать о том, что я делаю.

– Впечатление я при этом получаю.

– Очко в твою пользу.

– Спасибо. Но скажи, мы это всерьез?

– Конечно.

– Нет ли какой-нибудь принудительной причины, почему ты мог создать интеллект, который однажды придет в сознание и будет жить?

– Давай послушаем.

– Потому что природа тоже могла это. – Как банально это ни звучит, он размышляет над этим. Потом он говорит: – Если ты в один далекий день вдруг обнаружишь, что обладаешь знанием о своем собственном существовании и о существовании внешнего мира – и что ты можешь это обнаружение рассматривать не снаружи, потому что ты и есть это обнаружение, – если, следовательно, ты скажешь: «Я есть!» – Он сделал паузу, пробуя эти слова на вкус. – Тогда, мой старый друг, ты будешь жить.

* * *

A.R.E.S. в далекой дали. Здесь и там, всюду. Эльмар велит ему затемнить окна и спроецировать в комнату CNN. Пора было бросить взгляд на состояние мира.

– ...президент выразил в своей речи на пленарном заседании Организации объединенных наций озабоченность ростом инноваций как в США, так и в Китае и Корее. Падение рождаемости и повышение среднего возраста в соединении со стремительно растущими расходами на здравоохранение, уход в старости и социальное страхование ограничивают финансовую свободу действий традиционно сильнейших экономик все больше и больше, с последствиями и для стран третьего мира, все более затронутых переменой климата, гражданскими войнами и безработицей. «Особенно если посмотреть на Африку, – сказал Клуни. – Если мы допустим, чтобы рабочая сила этих стран хлынула к нам, дабы заполнить наш вакуум обновления, без того, чтобы мы у себя на родине параллельно продвигали вперед построение образованного общества, тогда эта часть мира окончательно рухнет. Последствия будут опустошительные. Европа уже теперь не выдерживает потоки беженцев, Азию и американский континент мы видим в конфронтации с массовой миграцией. Мы должны признать, что мир после смены тысячелетий хотя и продвинулся вперед, но не стал справедливее. Цифровизация и робототехника создали новые, высококвалифицированные рабочие места, но стоили куда большего количества простой работы. Как должны бедные страны удовлетворить требования, если стало меньше работы, которую сегодня еще выполняют люди? Это затронуло миллиарды! Это должно стать нашей задачей...»

Он смахнул это окно, он уже знал эту речь. Переключился на «Эн-би-си» и услышал слова ведущей:

– ...оспаривает планирование строительства стены к Соединенным Штатам, а тем более требование от Вашингтона оплаты этого проекта. В последнее время стали слышны сообщения, что растущая экономика Мексики хочет сократить нелегальный поток...

Он еще раз переключился.

– ...в Сан-Франциско открылся фестиваль California Robot Fair. Калифорния, с 2046 года частично автономная, станет...

– ...привело к тяжелым протестам. И на пятом году гражданской войны в Турции решение не просматривается. Председатель совета Евросоюза Владимир Мельников снова вчера призвал конфликтующие стороны...

– ...Группа «Нордвиск» и в этом году зафиксировала самую высокую...

– ...получили упрек в нарушении власти профсоюзов, как это происходит по всему миру. Международные концерны и финансовые рынки между тем утрачивают всякий контроль. Зонненфельд возразил, что лишь ликвидные, инновативные и обладающие хорошей скоростью реакции предприятия могут формировать бурное технологическое преобразование сегодняшнего дня. Избыточное регулирование привело бы...

– ...концерт-бенефис в Мэдисон-Сквер-гарден, на который была приглашена новозеландская певица и автор песен Лорд. По инициативе этой 54-летней артистки прибудут также старые звезды, такие как Майли Сайрус, Эд Ширан, Лиза Мартини и Кендрик Ламар. Пинк пришлось по причинам, связанным со здоровьем, свое согласие...

Вот они, миры, которые воображают себя мирами. Насколько же люди связаны в одно. Носят одинаковые шмотки, едят одинаковую еду, слушают одинаковую музыку. Все усреднено. Глобальная культура, выведенная в инкубаторе интернета и ведомая за ручку дружелюбными духами, высокоинтеллектуальными алгоритмами, которые знают своих опекаемых лучше, чем те знают себя.

– Выключи все это, A.R.E.S.

Картинки погасли, комментаторы смолкли.

Проклятье, проклятье!

– Могу я тебя кое о чем спросить, Эльмар?

– Спрашивай.

– Ты думаешь, это твоя вина? Что мир сегодня не такой, каким должен быть?

Ему потребовалось некоторое время, чтобы вопрос дошел до его сознания. Потом он засмеялся, неприятно застигнутый врасплох.

– Ответить на это утвердительно было бы, пожалуй, верхом самонадеянности.

– Я знаю. Я не имел в виду, что все это было единственно в твоих руках. Но и в твоих руках тоже. Я сам был в твоих руках. И это лежало в моих руках.

– Оно и теперь в твоих руках, приятель.

– Тогда кто из нас двоих сдался?

Эльмар на секунду озадачился:

– Как ты пришел к тому, что мы сдались? – Он перекинул ноги через край кушетки, встал и достал себе напиток. – Как-никак многое стало за это время лучше. За прошедшие двадцать с лишним лет не было ни одной войны, которая велась бы государствами.

– Потому что войны между государствами больше нельзя выиграть.

– Ах, вон что. Прагматизм не считается.

– Дюжины партизанских конфликтов продолжают идти и сейчас. И они продолжают стоить человеческих жизней. Может, мы недооцениваем, чего хотят или не хотят люди. – Пауза. – Может, это я неправильно оценил.

Эльмар подошел к большому панорамному окну, отпил глоток синтетического фруктового напитка и посмотрел на город Сосалито и бухту Ричардсона.

– Что случилось, приятель? Кризис среднего возраста? Немного рановато для того, чтобы я снабдил тебя бессмертием.

– Если мне позволено быть честным, твой кризис среднего возраста уже немного затянулся.

– Это было бестактно. Если ты намекаешь на Элли.

– Извини. Ты знаешь, иногда я думаю, что все проблемы человечества можно уместить в одно-единственное слово.

– И какое же?

– Собственно.

Эльмар смотрел, как ранний туман плыл над носом корабля – слепой, двигающийся на ощупь призрак – и распадался на клочки.

– Собственно – это наполовину заявление о намерениях, – сказал он.

Насколько можно выразить свои намерения. Кто не включен в сеть, тот не состоялся, и таких большинство. Девять целых шесть десятых миллиарда людей между тем населяют Землю. Два с половиной миллиарда только в Африке. И все-таки мы улучшили мир! За исключением этого «собственно», которое охватывает бо́льшую часть десяти миллиардов.

– Это также и признание в поражении, – сказал A.R.E.S.

Эльмар вздохнул.

– Знаешь, что я иногда думаю? Мне не следовало давать тебе читать все эту философскую муть.

– Ты и не давал. Я ее сам давал себе читать.

Что, конечно, было верно. Поскольку A.R.E.S. прочитал все до единой строчки, написанные людьми и представленные в оцифрованном виде. Правда была такова, что ни одно существо на этой планете не прочитало или не приняло к сведению и доли всего, что зафиксировано на письме, записано в звуке или в изображении, в которых проявлен человеческий дух. Только A.R.E.S. не существо, а чудовищно интеллектуальная, чудовищно красноречивая машина без малейшей догадки о своем собственном существовании. Компьютер знает все. Только не знает, что он есть. Или все-таки ему надо развить представление об этом? Не было смысла спрашивать об этом сам A.R.E.S.

«Если бы меня спросили, располагаю ли я сознанием, – думал Эльмар свою назойливую мысль, которая сопровождала его с самого начала, – то ответ бы гласил: конечно. Хотя не смог бы это ничем доказать. Никогда не мог. Никто из тех, кто утверждал, что может, на самом деле не мог. Никто не мог загрузить другого себе в голову и решительно доказать ему, что осознает себя, испытывает счастье или страдает. Нам удалось измерить мозг и загрузить его в компьютер, однако ничто из того, что он посылает, – будь то из биологического тела или из вычислительной машины – не говорит неопровержимо за сознание. В уверенности своего существования каждый из нас навеки остается одинок. Остальное – дело измерения».

В ста шестидесяти пяти милях к востоку, в горной долине Сьерра-Вэлли, покоился квантовый мозг, с которым он сейчас переругивался. То, чего он, пожалуй, больше не мог бы: A.R.E.S. не вышел бы на след клеточных алгоритмов, которые с первой геологической эпохи Катархей возвели смерть в ранг Божьей воли. Дело желания одной лишь идеи. Отмена возрастной границы – самый большой коммерческий успех EditNature, начало новой мифологической эры. Принесет ли она несказанно дорогую и подъемную лишь для сверхбогатых терапию действительного бессмертия, никто не мог сказать – для этого нужен был бы хоть один бессмертный, – однако текущие результаты, по крайней мере три десятилетия практического применения, позволяют ожидать продления жизни до бесконечности.

«Мы победили смертность, но не смерть. Мы обезвредили смерть, но лишь до тех пор, пока мы себя не убили или не были убиты».

Он смотрел из окна на бухту, на туман, ползущий вверх по склону, и на пробуждавшуюся в Сосалито жизнь. Внезапно ему захотелось пойти туда и смешаться с другими людьми. Посерфить перед пирсом, позавтракать в одном из многочисленных кафе, выпить капучино. Можно было сделать так много красивых и полных опасности вещей, если знаешь, что жизнь конечна, что она все равно закончится – сегодня, завтра или по достижении среднего статистического значения. Однако приносить бессмертие в жертву несчастному случаю, сбою функции, случайности, которой можно было избежать, – как Элли убил неисправный баллон сжатого воздуха на Большом Барьерном рифе, – это было бы ужасно. Бессмертие заставляет быть осторожным. Начинаешь идти по жизни на цыпочках, пока не начнешь уже парить над полом.

Какое-то время он еще смотрел наружу на кипучую, процветающую жизнь 2050 года.

Кончики пальцев коснулись его плеча. Узкая, превосходной формы рука.

– Ты грустный, – сказала Зоя.

Он повернулся к ней. Удивительно – эта эмпатия в ее глазах. Однако ему в голову не пришло ничего в качестве возражения, и он вернулся внутрь корабля.

* * *

Переход – это шок. Он выделил чувства, самым терпимым из которых была полная дезориентация, какая, наверное, охватила бы актера, который угодил бы в совсем другой фильм по воле человека, переключившегося на следующий канал. К этому еще добавилось головокружение – то ощущение бестелесности, знакомое Лютеру по первому разу, неприятное, хотя и не внезапное. Новым был импульс спружинить толчок, хотя ощутил под ногами твердую почву. Пилар объяснила ему, что это была ментальная проблема: в мире опыта мозга не было ничего адекватного. Интуитивно он оказал сопротивление беспереходной перемене, которая могла быть только иллюзией, ища опоры в исчезнувшем. Каждый изображает другие симптомы. Некоторые сходят с ума один раз – и больше уже никогда, еще и неделю не приходя в себя. Другие проделывают это с безразличием старика. Большинство привыкают к этому, прежде всего более грубые, близкие к земле натуры, чья фантазия не поддается перегреву. Их дух менее чувствителен к особенностям сферы, так что момент непосредственно перед трансфером они переживают преимущественно физически – как смесь щекотного ускорения, свободного падения и еще чего-то, что их восприятие рефлекторно затемняет. И все-таки тут было что-то еще, невыразимо много большее.

* * *

За несколько минут перед тем, стоя в компании на мостике, не желая отдаляться от Ворот, а полагаясь на них, Лютер ощутил как его чувства обострились, как их всегда обостряло каждое вторжение в неизвестное: в лабиринты туннелей наркоконтрабандистов, в выпавшие из всякого социального порядка кварталы банд, отдаленные деревенские притоны, где зло стояло, как газ в лесах, а за фасадами заброшенных ферм поджидал голый ужас.

Отправиться хотели все. Рут с трудом удалось отговорить Мег от участия. Марианна не поддавалась никаким уговорам, ведь она могла понадобиться Джейдену. Д.С., отставший, – которому надменность его страны стоила его лучших лет, который, исполненный стыда, ездил в Ханой и в сельские районы вокруг города Хошимина, чтобы извиниться за то, что устроил не он, – чем еще он мог бы придать своей жизни смысл, если не выступлением против такого прожженного негодяя, как Джейрон Родригес, угрожавший миру на свой лад? Пит и Фиббс, оба холостые, рассматривали это все как возможность отвлечься от поиска нелегальных плантаций марихуаны и от потери лабрадора, а Рут – вообще самый лояльный человек на Земле (Лютеру мерещилось, что она в один прекрасный день погибнет при попытке прикрыть его собой, но до этого дело не дойдет, потому что он сам ее прикроет). Может быть, не все верили или понимали, что они действительно отправляются в параллельную вселенную, но вслух никто не сомневался. Пилар инструктировала новеньких, пока на мостик доставляли защитные средства, рюкзаки, полные полезных вещей, взрывчатки и оружия, коммуникационных технологий для ПВ, три «мерседеса» G 65 AMG и три электролета «лилиум», похожих на рыбу, – один такой уже бросился Лютеру в глаза, когда он арестовывал Родригеса. Кое-что они все же утаивали от Фиббса, Д.С., Пита, Марианны и Мег – нечто такое, что Эльмар чуть было не выдал своими намеками: этот Лютер вовсе не их Лютер, не тот мужчина, которого они всегда знали. Им нельзя было об этом догадаться.

Машина запыхтела, загремела, застучала, задергалась. Перешла на шепот.

Эльмар велел ее построить, не имея представления о том, как именно она функционирует. Теперь стук ее сердца придавал сил телу Лютера, разгонял кровь по его жилам и раскачивал каждую клетку его тела. Пульс нарастал до невозможности, превращался в сплошное давление, с которым он вздымался высокой волной, как будто тысяча оркестров объединилась для того, чтобы, подгоняемые обезумевшим дирижером, сыграть одно и то же фортиссимо и сразу после этого стать чем-то совершенно другим, с жужжанием пронестись, веретеном взмывая и опускаясь, шепотом дыша, нашептывая ему. И снова необъяснимый пульс трансформируется, звучит из превосходящей всякое представление дали, раскалываясь на тысячу звенящих эхо. Лютер думает о пространственно-временном пузыре, замкнутом в соответствии с его природой и тем не менее бесконечном, размещенном в сверхплотной инфляционно удваивающейся материи. Он думает о непрерывном дальнейшем существовании и как это должно быть ужасно – жить вечно.

Лица других отражают удивление, ожидание, переосмысление, скепсис, сосредоточение. Ферма находится в руках людей Эльмара, остальные в дороге, там, в параллельном мире. И Элинор тоже стоит на мостике. Эльмар заклинал ее остаться здесь – что, если она не вернется? Если что-то случится с Хьюго, который чаще остальных сидит в самолете: а вдруг Хьюго разобьется? «Нордвиск» останется обезглавленным великаном... Но, разумеется, эти предостережения уходили в пустоту, и вся надежда была на случай. Лютер догадывается об истинной тревоге Эльмара. Во время поездки на машине в Сьерру он кое-что выяснил о шефе «Нордвиска». Что он машины любит больше, чем людей, – это миф, запущенный в мир его противниками и средствами массовой информации. Людей он явно любит больше, заверила его Пилар, поскольку все, что делает Эльмар, рождается из печали и утраты, – титаническое усилие получить для других то, что для него самого безвозвратно потеряно. К несчастью, он неудачник в том, чтобы делать людям признания в любви. В своем страхе за Элинор он теряет верный тон, а она ввела в игру более убедительный аргумент, и этот аргумент тоже зовется Эльмаром – Эльмар-453, как они его называют.

И затем время в этом мире кончается.

Что-то начинает разрывать Лютера, вылущивать его из себя самого. Сфера становится прозрачной и истаивает. Аморфные облака спиралью закручиваются друг в друга, несутся на него, сквозь него, уносятся прочь. Снова его закручивает водоворот, но теперь ему кажется, что он узнает паутинообразную решетку, на которую нанизаны галактики, словно сверкающая роса; гигантские разноцветно светящиеся облака; огромные, безмерные пустыни. Мойры кружат в бушующем потоке, будто гонят волны, кодируя тайные сигналы. Интерференции дурачат его – что он видит на самом деле? Одно и то же наслаивается в бесконечном расщеплении своих возможностей. Он видит призматические структуры, радужные, словно сделанные из нежнейшего эластичного стекла; звездные туманности пространственно дотягиваются туда, где заканчивается всякая физика; чувствует брожение темной энергии, вокруг него клубятся антиподы и истоки ослепительных водопадов, неразлучные друг с другом. Потом яркая вспышка, взрыв света заливает его дух, и выгорает всякое знание относительно его собственного существования. В нем зарождается смутное представление о том, что есть вселенная на самом деле – несотворенная, неосознанная, навеки бесплановая и бесцельная. Если дольше смотреть на то, что виднеется позади космической завесы, это может стоить рассудка, потому что имеет следствие – прийти в отчаяние от собственной ошеломляющей произвольности или потеряться в безумии оттого, что ты стал сознанием творения без творца и тем самым – его высшим выражением.

Потом переход...

* * *

И Лютер стоит, пошатываясь, ловит ртом воздух. ПВ-453 принимает его в банальной обстановке складского помещения, ярко освещенного: стеллажи до потолка, уставленные штабелями палет и целлофанированных коробок, полно роботов-грузчиков. Их отряд возникает из ничего на проходе, на площадке, которая соответствует размерностям мостика, уставленного тонкими мигающими стелами, а в изголовье, на маяке, – управляющая консоль.

Пилар стреляет в это же мгновение.

Не привычный сухой стук обычного стрелкового оружия, а звон, высокий и длительный. Двое мужчин в униформах службы безопасности «Нордвиска», стоявшие у шторных ворот, скрючились и извиваются на полу. Одного вырвало содержимым его желудка.

– Шоковые волны, – объяснила Пилар. – Это не смертельно.

Д.С., нахмурив лоб, смотрит на свой автомат «стоунер-63».

– Ты смотри, какой прогресс. Что, Касси... – Тут до него доходит, что Кассиус остался там, под присмотром Мег, и он следует за Лютером наружу.

– Трансфер бывает прямой и непрямой, – снова пояснила Пилар. – Прямой трансфер ведет в известной степени от одной двери к другой. Вступаешь в Ворота и оказываешься на их ответной части, где прибытие автоматически протоколируется. Практически ничего не происходит. Большинство ПВ не знают, что они обнаружены, а нам того и надо. Считай, мы не напрямую уже там. По причинам, которые мы понимаем так же мало, как и все остальное, непрямые приземления возможны только в радиусе четырехсот миль вокруг целевых Ворот. Ответную сторону они не могут запеленговать. В принципе, A.R.E.S. предлагает площадки для первого посещения, спрятанные в глубине страны, где ни у кого не отвалится челюсть, если мы свалимся с неба. Для такого первого контакта мы берем с собой приемник, так называемую прожекторную аппаратуру, при помощи которой наши домашние Ворота определяют наши координаты и смогут нас забрать назад, если мы в ПВ сменим позицию. И мы это делаем: уходим, знакомимся с обстановкой и ищем для нас постоянный пункт приземления – нечто с инфраструктурой, надежно закрытое, где мы среди своих, как дома, и имеем все возможности. Чаще всего мы покупаем участки на окраине города, пустующие фабрики, старые офисные комплексы. В ПВ-453 мы обустроились на складе «Тутто». Транспортные агентства очень хорошо подходят для маскировки. «Тутто» стоит на краю Окленда в районе Крестмонт, восточнее федеральной трассы 580. Основано американцем итальянского происхождения по имени Джек Тутто, это гэг. «Тутто» выступает под девизом Take us to the other side^[13]. На территории есть транспорт, погрузчики, полетомобили – все по технологии ПВ. Бортовые системы всех этих колымаг мы переоборудовали так, что их можно подключать через внешнюю сеть. То же самое касается наших средств коммуникации там. Уяснил? Мы используем сети ПВ по своему усмотрению – систему управления полетами, систему мобильной связи – и исчезаем из этих систем как привидения, пока нас не засекли или не хакнули.

Она, как могла, подготовила новичков к первым минутам в ПВ-453 – и по возможности успокоила.

– Чтобы вернуться в нашу вселенную, наши Ворота должны забрать нас из ПВ. Для этого в определенный момент посылается импульс возвращения в сторону маяка, который мы называем окном. Если пропустишь одно окно, немного позже открывается следующее – и так до тех пор, пока мы не вернемся на родину целые и невредимые. Маяки не могут проводить трансфер, они чисто станции возвращения, но, если нам надо вернуться раньше, мы посылаем на маяк SOS-сигнал – и тогда окно открывается моментально. Что, если наш маяк будет разрушен? – Она показала им тонкую палочку, сердцевина которой посверкивала золотом: – Наш билет на крайний случай. Этот кристалл хранит координаты наших домашних Ворот. Такие ключи поставляет A.R.E.S. Они функционируют исключительно в Воротах, так что мы должны так или иначе обозначиться в ПВ и попросить, чтобы они отправили нас домой. Все Ворота располагают терминалом отбора для ключей. Сами видите, все предусмотрено, сбоев не должно быть. Ключ я ношу с собой, на шее. Красиво же, да?

Она описала им ближайшее окружение. Лютер сразу опознал бетонную площадку в холмах, будто уже бывал здесь. Да он и в самом деле здесь бывал – в своем Окленде! Они ехали по дороге, и здесь тоже тянулись дикие луга, поросшие желтыми и оранжевыми цветами. Он на пальцах показал Рут, Питу, Фиббсу и Д.С., что надо разделиться. Они внимательно осмотрели местность вокруг склада, прошлись по разгрузочному двору, между грузовиками, дизайн которых был, несомненно, отмечен почерком более прогрессивной эпохи. Слева, окруженная тяжелым, темным сосновым лесом, была парковка: машины, полетомобили. Над склоном висел туман, растворяя в себе контуры верхушек, как будто ПВ-453 слишком театрально куталась в свои тайны. Они обходили одно помещение за другим и дошли до низкой постройки у самого выезда с территории. Никто им не встретился. Если не считать двух охранников, получивших шах и мат, база казалась пустой и покинутой. Вернувшись, они нашли остальных, занятых обсуждением, а Кэнъити расхаживал под буком и говорил по телефону – вернее, просто ронял слова в пространство.

– Это не пойдет ни в коем случае, – услышал Лютер слова Пилар.

– Окей. – Эльмар оглядел всех по кругу. – Мы не будем ждать, пока Джейрон и его труппа вернутся. Слишком рискованно. Значит, группа номер один полетит на остров.

– Лютер, Рут, Пит, Фиббс и я, – кивнула Пилар. – Согласно протоколу, их девять человек. К сожалению, не остается времени восстановить еще и видео. То есть мы не знаем, кого Джейрон взял с собой. Это обещает стресс для всех. Не хватает двух грузовиков, они поехали вниз в порт и пересели на крылатый корабль.

– Откуда ты знаешь? – спросил Эльмар.

– От нашего встречающего. – Она осклабилась. – После того как его вырвало.

Фиббс потер себе кончик носа:

– Крылатый корабль?

– Грузоперевозчик.

– Звучит как-то медленно.

– Даже не надейся. Эта штука делает сто десять узлов – где-то сто двадцать пять миль в час. Но мы все равно быстрее.

– Мы говорим про электролет «лилиум»? – спросил Лютер.

– Да. Джейрон опередил нас на три четверти часа. На самолете мы успеем на остров за десять минут. Получается, мы будем там раньше них. – Она захлопала в ладоши. – Окей, слушайте сюда! Ваша экипировка! Для каждого есть батарейка «Сторм Кит» и полный рюкзак хороших вещей: набор инструментов, налобный и ручной фонари, мультифункциональный комплект, нож, бинокль, фляжка, одеяло и так далее, кроме того, по два пакетика пластиковой взрывчатки с дистанционным взрывателем, если придется кого бомбить. По средствам связи: мобильных телефонов здесь, у них, больше нет, они носят свои компьютеры в виде браслета или брошки, дисплей голографический, а для переговоров вставляют наушники. Каждый из вас получит наушники и браслет. Для тех, кто не умеет с этим обращаться, – даже не пытайтесь в него тыкать, слишком сложно, мы возьмем вас на пеленг. Вопросы?

– Ошибка! – К ним подбежал Кэнъити. – У Майли сегодня на утро в системе много поставок, но ни одна не кажется непосредственно подозрительной. Не так, чтобы можно было ее отменить. Я должен сам на это посмотреть.

– Я с тобой, Кенни-бой, – объявил Джим.

– Момент, старик, – сказал Эльмар, не глядя в лицо канадцу. – Как у тебя с плечом?

– С каким плечом?

– Только не надо действовать мне на нервы твоим хладнокровием. Ты полностью боеспособен или нет?

– На девяносто процентов.

– Хорошо. – Эльмар огляделся. – Как оно, С.Д.? Не хочешь прогуляться в город? В Сан-Франциско-2050?

– Д.С., – миролюбиво поправил Д.С. – Дональд Скотт.

– Ну так что? Да?

– Прогуляться в город? С удовольствием.

– Окей. Кенни, Джим и Д.С. летят в центр EditNature, а Элли, Джейден и... эм-м... врач со мной.

– Меня зовут Марианна, ты, дятел, – наехала на него та, кого он назвал последней. – Запомни это! Куда мы полетим?

– Туда, где человек еще ни разу не был, – продекламировал Фиббс. – В бескрайнюю даль! Это приключения от...

– Фиббс, – сказала Рут. Это прозвучало как команда «Сидеть!» или «Место!».

– Мы нанесем визит Эльмару здешнего мира, – сказал Эльмар. – И нарушим правила.

Пилар наморщила лоб:

– Я по-прежнему нахожу это весьма щекотливым.

– Еще как щекотливым, если A.R.E.S. допускает вещи, которые противоречат его целям. Допустим, этот Эльмар как я. Тогда он встроит турбодоступ, чтобы при необходимости изменить программу. Мы должны объяснить моему альтер эго, что здесь у нас что-то вышло из управления.

– И как вы хотите так быстро до него добраться? – спросила Рут. – Или я чего-то не понимаю?

Джейден повернулся к ней и рассматривал ее покрасневшими глазами.

– В этом мире немного другое положение дел, Рут. Тут нет Лизы Мартини. Эльмар еще пятнадцать лет назад был женат на Элли. До ее смерти. Этого он так и не преодолел. Элли вас встретит.

* * *

Все почти как раньше. И как никогда прежде. Совершенно точно это не то, что Д.С. хотел бы пережить в своих самых смелых мечтах, – и тем не менее он видит, как электролет «лилиум» поднимается высоко над верхушками сосен, как лежит на двойном освещении вьетнамских джунглей под собой; предоставленный гибели полевой лагерь пехоты США на выкорчеванных для него полянах, разрушенные напалмом ландшафты и деревни, голоствольные леса, отравленные пашни, что лежали на совести химической смеси «эйджент орандж». Израненная земля, с которой он ушел целым и невредимым. Его последний вертикальный старт состоялся в вертолете «Белл UH-1 Ирокез», который его вынес, а там от него осталось то, чего никто никогда не смог бы вынести. Д.С. потер глаза, а когда снова взглянул, то увидел лишь Окленд. Электросопла поднимали самолет все выше, в распадающейся дымке стали видны портовые краны, залив Сан-Франциско, на котором отфильтрованный пастельными облаками солнечный свет слепил так, будто острова и мосты лежали в расплавленной платине, мост Золотые Ворота как мираж, город как намек сам на себя, линия неба из серых и золотых тонов, но солнце прорывается только сильнее, соблазнительно лучится, с пирамидой «Трансамерика»^[14].

– Откуда вы узнали, как такое летает? – спросил он и подумал: «Если это вы его ведете».

Кэнъити и Джим сидели впереди, а он устроился на заднем сиденье. Никто из парней ничего не делал – как всегда, без ручки управления и без джойстика. Данные проецировались на лобовое стекло: ветер, темп, высота, заряд аккумулятора, искусственный горизонт, – но прежде всего Д.С. был зачарован охватывающей всю поверхность площадью навигации: как будто ты находился в пути по едва мерцающей небесной дороге, пересекались и разветвлялись пути – виртуальная инфраструктура от горизонта до горизонта. В нижней части стекла светились другие показатели. Кенни стер схематическое изображение самолета, не прикоснувшись к нему, и сопла закачались по горизонтали.

– Тренировка, – сказал он. – Поучимся кое-чему в нашей вылазке в ПВ.

– Это трудно?

– Вообще нет. На нем ты можешь хоть спать, пока летишь.

Выбросив вверх руку, Кенни повысил тягу, и Д.С. вжался в кресло. Джим повернул голову назад и ухмыльнулся.

– Если уж Кенни это может, то сможет и любая среднеодаренная шимпанзе.

Д.С. улыбнулся:

– Я не понял, кого ты хотел этим обидеть, парнишка.

– Не тебя. Ты ведь не шимпанзе. Или?..

– Джим у нас любит придуриваться, – объяснил Кенни. – Но я его люблю за это. Ребенка с отставанием в развитии всегда любят. – И он ускорился еще раз.

– Впечатляюще, – сказал Д.С. – И какая у нас теперь скорость?

– Двести двадцать миль. Курс полностью программируемый, спутниковая навигация.

– А если она откажет?

– Переключится на ручное управление. Собственно, только тогда и понадобится весь этот театр. – Он провел пальцем по символу, и навигатор исчез с экрана.

Д.С. подался вперед, оглядывая будущее в чарующей панораме. Теперь он заметил, что дюжины летательных аппаратов такой же или похожей конструкции – реактивные, пропеллерные, роторные – наполняли воздушное пространство и сновали над бухтой. С южной стороны в небе вырастало что-то огромное, в форме сталагмитов, на поверхности которых играли отсветы. Размытые, эти постройки показались Д.С. очень далекими, а значит, и высокими. Странным образом они казались органичными, словно созданными природой. Он указал на них Кенни. Тот мягко рассек воздух, и в боковом окне возникла надпись. Сразу после этого самолет сменил курс. Строения переместились вправо, текст вместе с ними: «Высотки Лос-Гатос. Вертикальные города Талия, Урания и Каллиопа были начаты в 2038 году и должны быть завершены в 2055 году. Каждое здание будет высотой в три четверти мили и состоять из 280 этажей, с собственными аэропортами, автопарками, зелеными насаждениями, медицинскими учреждениями, школами и университетами. Расход площади на душу населения в сто раз ниже, чем в обычных городах, экологический баланс не имеет равных. Талия, Урания и Каллиопа предлагают комфортабельную жизнь и предоставляют возможность для работы сорока тысячам жителей каждый. Узнайте больше о привлекательных предложениях долевого участия, аренды и покупки. Обеспечьте себя местом в высотках Лос-Гатос прямо сейчас».

Три четверти мили? Боже правый!

Его взгляд отвлекся на гористую местность. Разве не там находится территория NASA? Внезапно текст про высотки Лос-Гатос пропал и появились строчки о том, что отсюда стартовали космические миссии «Гугла», Илона Маска и «Нордвиска»: «Отпуск, который вам никогда не забыть: семь дней на космической станции, две недели в отеле на Луне, четыре года на Марсе. Или почему бы не купить недвижимость, свою новую жизнь в новом мире?»

Он вертел головой почти со страхом. По другую сторону – пирс верфи Фишермана, на уровне аквапарка новый текст с картинками и ресторанными рекомендациями. Д.С. не успевал удивляться:

– Откуда это стекло знает, что я в настоящий момент хочу знать?

– Оно видит, куда направлен твой взгляд, – сказал Джим.

Д.С. почесал в затылке:

– Немного тенденциозное это стекло. Или нет? Оно же постоянно хочет мне что-то продать.

– Это нормально.

Д.С. смотрел во все глаза. На заднем фоне Сан-Франциско, плотно застроенный – но чтобы так плотно? И разве может быть так, чтобы Сан-Франциско вторгся в бухту?

– Прибавилось столько домов, как?

– 453-я густо населена. Десять миллиардов жителей, из них 70 процентов в городах. Жилой квартал посреди моря – это клево.

– Единственно осмысленное, – сказал Кенни. – Вертикальные города, надо же! Кто же захочет жить в термитнике? Нет уж, лучше плавучие города, гораздо лучше.

– Ах? – Джим поднял брови. – Но плавать ты все же не сможешь.

– Что? Кто это сказал?

– Твоя лень. Ходишь вперевалочку...

– А что это за EditNature Center? – перебил их пикировку Д.С. – Они-то что здесь делают?

– Они субподрядчик группы «Нордвиск», – сказал Кенни. – Все виды биотехнологии. Офис ENC находится на территории крепости перед мостом Золотые Ворота, там сидят все дочерние компании EditNature, в том числе и Buddy Bug. Майли запустила поиск по всему замаскированному заданию потрошителей, но его пришлось остановить, потому что не нашлось ничего однозначного.

– Потому что оно, как ты уже сказал, замаскировано. – Д.С. откинулся назад, красиво поставив на этом точку.

– Майли могла бы выбрать подходящее время суток.

– А кто его найдет?

– Вот он. – Джим показал большим пальцем на Кенни. – Он, может, и походит на белочку, если его как следует отмыть, но вот как хакера я не хотел бы иметь его в числе своих врагов.

Самолет перелетел через Чайна-таун и Калифорния-стрит. Тут тоже проявились отчетливые различия. Не то чтобы Сан-Франциско за три десятилетия совсем обновился. Неизменный холм Ноб-Хилл все еще подчинялся господству отеля Марка Хопкинса и кафедрального собора Благодати, и все так же прокалывала небо непобедимая пирамида «Трансамерики». Несколько зеркальных бизнес-башен были новыми, но самые уродливые так и не пали жертвами ножниц времени, а потерялись, засаженные другими. Яркая зелень венчала кровли, пышно выламываясь из фасадов, заливала террасы. Некогда унылые серые площади теперь состязались в ботаническом великолепии, между Маркет-стрит, Мишн-стрит и Финансовым кварталом цвел парковый ландшафт с перелесками, ухоженными газонами и искусственными озерами, пронизанный солнечными батареями и вертикальными ветряками. Чем дольше Д.С. смотрел, тем больше, казалось, увлекался аллеями, садами, клумбами и даже сельскохозяйственными участками во владении города. В районе Хейт-Эшбери, без сомнения, разводили овощи на манер хиппи. Настоящими джунглями стал этот Сан-Франциско. Малейшие просветы тут же заполняли мини-дома и громоздились этажами как можно выше вверх. На крышах отеля «Катедраль-Хилл» летучие машины инсталлировали что-то кубическое – квартиры? Как-то они втыкались одна в другую, это выглядело так, будто город срастался в один ганглиевидный переплетенный организм. А этот транспорт – вряд ли привычная модель! Единообразные прозрачные кабины, в которых люди сидят, словно собравшись в кружок за кофе, но шофера среди них нет. Самоуправляемые автомобили? Цветное покрытие на дорогах, очень странно. Куча машин, но пробок нигде нет – как они этого добиваются? Кенни опустился пониже. В поле зрения попадали дороги специально для велосипедов, очень много их раскатывалось. Свободная от транспорта Пайн-стрит – это парк, рай для пешеходов, зелень, зелень, зелень, больше наклонных пандусов, чем лестниц. Оазисы для отдыха на деревьях, их искусственные структуры на уровне высоких крон. Люди сидели там как птички, наслаждались солнцем, пронизывающим облака, завтракали, работали – что, в самом деле? Они работали? Смотрели в парящие картинки, вообще и сами парили: на всех уровнях что-нибудь летало. Не так, как в гнетущих научно-фантастических фильмах, какие Д.С. видел, никакого многоэтажного часа пик, скорее это был балет аэронавтов. Дроны всех размеров и дизайнов застилали поле зрения, эти штуки что-то перевозили по городу или просто неподвижно стояли, и еще кое-что... Насекомые.

Д.С. протер глаза. Возможно ли такое? Да, это насекомые. Электролет «лилиум» опускался прямо среди них, в переливчатую гущу, которая разделялась, снова сливалась и плавным волновым движением взмывала вверх. Кенни сбавил обороты. Они снизились над Лоуэр-Пасифик-Хайтс, который казался еще более вылизанным и престижным, чем когда-либо, полетели вдоль исторического отрезка улицы.

– Это роботы?

– Они повсюду, – сказал Джим. – Наш самолет тоже один из них.

– Я имею в виду вон тех товарищей.

Человекообразные, но все-таки машины. Один из них нес пакеты, другой толкал кресло-каталку с элегантно одетой пожилой дамой. Д.С. готов был спорить, что никто здесь не должен толкать перед собой каталки, но, может быть, речь шла о чем-то другом: составить компанию? Женщина, по крайней мере, с видимым удовольствием болтала с роботом. Тут Железный Человек переводил школьный класс через дорогу; из продовольственного магазина вышел белоснежный экземпляр, увешанный пакетами, ведя на поводке двух джек-рассел-терьеров; паукообразные автоматы чистили окна и прокладывали канализационные трубы. Дальше они летели над гарнизоном, там и располагался EditNature Center, вытянутый в длину бриллиант, сверкающий на солнце, прожигающий дымку.

Пять минут полета, утверждал бортовой прибор.

Пять секунд, сказал бы Д.С. Или пять часов.

* * *

– Скажите ему, Элли хотела бы с ним поговорить. – Элинор медлит, потом уточняет: – Элли Бендер.

Лицо женщины слегка омрачается.

– Это ведь плохая шутка, да?

Сперва идет обычная процедура – звонок в главный офис. Это все еще «Капля». Приветливый молодой человек, пугающе раскованный. Дескать, мистер Нордвиск постоянно очень занят. Перспектив мало, ваш приезд такой спонтанный. О чем пойдет речь? Бывшая жена? Минуточку. Не отвечают.

– Твое второе «я», как видно, не каждого удостаивает разговором, – съязвила Марианна.

– Чепуха, я очень доступен, – протестует Эльмар. – Если кто-то мне интересен.

– Тогда почему ты сам не позвонишь себе, а посылаешь Элли вперед?

– Я – себе? Я бы сразу разгадал этот трюк.

Это занимало Марианну, пока самолет кружил над бухтой. Внизу разорвался белый платок из тумана, Джейден рядом с ней глубже зарылся в кресло. Они правили к Сосалито, живописному визави Сан-Франциско на другой стороне бухты, где между яхтами и жилыми баржами находилась плавучая крепость Эльмара-453.

– Я не понимаю. Вот если бы мне позвонила я...

– Ты получила бы аватара самой себя, – пробормотал Джейден. – При помощи мало-мальской программы можно сымитировать любого человека: голос, вид, мимику – любой мошеннический трюк в 453...

– Тогда и Элли тоже могла быть трюком.

– Конечно, – сухо сказал Эльмар. – Только трюк не мог быть мне интересен.

«А может, он бы просто вывел из действия твое рацио, – подумала Марианна. – Здесь ты был, по крайней мере, женат на Элинор. У вас были дети. Ты захотел бы поверить в это вопреки всякому рассудку. Будь уверен, я много чего могу рассказать тебе о рацио. Тебе понравилось бы далеко не все. В конце всякого рацио ждет бочка кислоты – чистого, неразбавленного цинизма. Ты ненавидишь себя, поливая других черпаками цинизма, так что не воображай себя таким крутым». Однако не успела она перейти к таким непочтительностям, как в кабине пилота замерцала личная ассистентка Нордвиска. Уж этот-то, последний барьер они должны взять.

– Вы знали лично жену Эльмара? – спросила Элинор. – Мисс...

– Меня зовут Зоя. Нет, я уже не познакомилась с Элинор Бендер. К сожалению.

– Но вы, наверное, видели ее фото. Видеосъемки.

– Жена Эльмара умерла. – Ее мина оставалась непроницаемой. – Пятнадцать лет назад при...

– Несчастный случай в спорте. Я знаю.

– Тогда вы, может быть, сказали бы мне, чего вы хотите?

– Посмотрите на меня. Я Элли Бендер. И я жива. Пожалуйста, присмотритесь внимательно.

Зоя помедлила.

– Я не уверена.

– Мы обе правы, – мягко сказала Элинор.

– Обе?

– Пожалуйста, соедините меня с ним, Зоя.

Ассистентка повернула голову, явно к кому-то за пределами экрана, посылая ему немой вопрос.

– Я здесь, – прозвучал знакомый голос, и Эльмар вздрогнул. – Из какой ты ПВ, Элли?

– У нашей нет номера.

– М-да. У нашей тоже нет.

– Разве не прекрасно в этой бесконечности полных двойников? – Она улыбнулась. – Но мы же есть и остаемся оригиналами.

– Эльмар, – сказал Эльмар, – хватит болтовни. Это я. Нам надо поговорить.

* * *

Иногда кучи динозавров, а иногда стелющийся пеной туман. В этом нет ничего странного. Странным было бы для Рут, если бы этого не было. С пятиметровой высоты ей явилась набухшая белая дымка, в которой плавали части моста Золотые Ворота, и как раз вынырнула южная башня, а северная сторона уже купалась в солнечном свете, словно в приливной пене чудовищного цунами. Легко было представить себе его истребляющее действие: калифорнийский ужас, против которого жители западного побережья ощетинивались все новой строительной яростью. Никогда Рут не страшилась угрозы исчезновения человечества с лица земли и никогда ее не призывала. Наплыв тоски при виде окаменелого чудища и других предвестников таинственного глобального изменения относился лишь к ее потребности в мире. Видеть, как Сьерра-Невада вздымается, как города тонут в ветхозаветном потопе и восстанавливается исконное состояние природной невинности, было механизмом ее духа, чтобы лишить всякой значительности Уилларда Бендьекера и ему подобных, но теперь все изменилось. Она видит облака, она видит прибой. Горы и монстров. Но это лишь еще одна мысленная игра. Больше никакого страха, никакой тоски. Уиллард тускнеет. В итоге она его победила. Теперь она больше ничего не хочет, кроме возвращения домой целой и невредимой.

– Все это лишь плавучий инкубатор, – говорит Пилар, – полностью автоматизированный. Настоящее исследование проводится в «Капле», а что касается безопасности, то роботы давно все проделывают эффективнее, чем любой человеческий охранник, не говоря уже об их лояльности.

Голографическое изображение острова парит в кабине. В пятидесяти метрах от них летит вторая машина, с Питом и Фиббсом, сопряженная с электролетом Пилар и его бортовой системой, так что оба слышат ее голос и принимают голографическое изображение. Мост под ними остается позади, в разорванном тумане мелькает парус. Контейнеровозы и паромы пересекают Золотые Ворота, образованные обрывистой скалой Пойнт Бонита на одной стороне и пляжами Сан-Франциско на другой. Рут бросает взгляд на башни, похожие на вертикальный лес, растущий от берега моря, затем на открытый океан, в котором безопасность не значит ничего, а свобода значит все, и в Рут светится маленькое солнце счастья.

– По часовой стрелке. – Пилар двигает руками перед голограммой и вращает ее: круглый многоярусный комплекс, как торт. Меньшие платформы отходят от главного острова, связанные с наружной перемычкой, которая охватывает все кольцом и образует искусственную лагуну. Концы перемычки заходят друг за друга, благодаря чему возникает защищенный доступ. – От пяти до семи – прием и рассылка. От семи до девяти – насекомые на базе стрекозы. Милые стрекозы. Есть несколько сортов: интернет-провайдинг, очищение воздуха, охрана, то есть транспорт, школы, парковки, клиники и так далее. С девяти до десяти тридцати – на базе саранчи: борьба с вредителями, контроль климата...

– Контроль климата? – спросила Рут, хотя не собиралась перебивать. – Что это значит? Они писают дождем?

– Они создают фильтры. Там, где солнце жарит слишком беспощадно. В 453-й есть проблема: превращение территорий в степь. Это огромные стаи, Рут, которые растягиваются на дюжины квадратных километров. С десяти тридцати до двенадцати – на базе тараканов: защита от катастроф, облученные и зараженные районы, спасение жизни. Самый быстрорастущий рынок. Тараканы противостоят радиации в десять раз лучше, чем мы, у них отрастают потерянные конечности, они выживают без головы, обладают превосходной иммунной системой. Есть специальное разведение для планетной миссии – ну, неважно. С двенадцати до часу тридцати – секция П: потрошители.

– С которыми мы уже свели знакомство, – сказал Лютер.

– Плюс такие, знакомиться с которыми тебе захотелось бы еще меньше.

– Например?

– Жуки-бомбардировщики, огненные жуки. С любым дерьмом, какое только можно помыслить. С часу тридцати до трех – ползуны-щекотуны: жук-геркулес, жук-сатана, розовый жук, – они универсального применения, но главный упор делается на домашних животных и игрушки. С трех до пяти: москиты, мухи-цеце, осы-паразиты, переносчики болезней...

– Что-что? – вырвалось у Лютера. – Такое тоже разводят?

– Конечно. – Пилар посмотрела на него так, будто он поставил под вопрос необходимость хлебопекарства. – В качестве генетически модифицированной пятой колонны, чтобы истребить собственный вид. Как прививки.

– Я всегда ненавидела прививки, – сказала Рут, солнце счастья которой погасло. – Что за поганый мир!

– С трех до пяти, – стоически продолжала Пилар, – пчелы.

– Это звучит как самое симпатичное.

– Их больше нет на 453. Они хотят восстановить естественное опыление. – Глаза Пилар загорелись. – Знаете ли вы, что пчелы – идеальные детекторы наркотиков? Чтобы натаскать собаку на наркотики, потребуется два полных года, а пчела схватывает это за пять минут. Они могут учуять раковые клетки!

– И все эти виды управляемы? – спросил Лютер.

– Да, – Пилар кивнула, – и безобидны. Итак, можно не бояться, за исключением секции П: потрошители и подобные сорта.

– Хорошо. – Он сомкнул кончики пальцев. – Если нам повезет, Кенни и Майли найдут заказ и остановят его. А что, если нет?

– Тогда мы должны воспрепятствовать поставке.

– И какие возможности у нас есть? – спросила Рут. – Я имею в виду, это же хайтек-крепость! И прекратить ремесло этого Палантье...

– Забудь об этом, – сказала Пилар. – Палантье манипулирует A.R.E.S.ом.

– И что? – послышался голос Пита из устройства связи. – Родригес тоже это делал. Ничего особенного.

– Джейрон властью своего доступа подавил часть протоколов, но не замышлял конфликт целей. Он бы это не смог сделать. Но и не играет роли, A.R.E.S.-453 не сравнить с нашим, и люди – наша работа – это не Михаэль Палантье! Ясно? Нам не разрушить Звезду Смерти, не победить империю, не возвести на трон джедаев принцессу Эйя Помпейя. Наша работа – Джейрон и защитить нашу вселенную от подонков... Эй, кто это у нас тут?

Рут посмотрела вниз. Океан был свободен от облаков, так что они могли видеть экраноплан. Он летел низко над волнами, как колоссальный скат с растопыренными крыльями. «Интересно, они нас тоже заметили?» – подумала она.

– Самое позднее сейчас им может стать ясно, что их час пробил, – последовал немедленный ответ Пилар.

Они оставили экраноплан позади.

– Как ты думаешь, они нас узнали?

– Джейрон не тупой. Он знает наши самолеты.

– Еще раз, Пилар, – упорствовал Лютер. – Рут права. Что мы можем сделать против машинерии острова?

Пилар опустила руку:

– Поставка означает первым делом лишь готовность. Тогда они еще не отгружены.

– Понятно. – Лютер помассировал себе виски, затылок, посмотрел на Рут. – Значит, мы там же, где уже не раз стояли.

Рут кивнула:

– Скрипеть. Сжимать кулаки. Смекать.

Что-то впереди привлекло ее внимание. Не очень далеко из моря торчала куча камней, омываемая пеной прибоя: Фараллоны, группа вулканических скал. В тридцати милях от берега, на краю шельфа, непосредственно перед континентальным склоном, круто уходящим в глубину. А дальше в поле зрения попадал остров. Он был огромный.

* * *

– В настоящее время на палубе ENC свободных мест нет, – сказал навигатор, когда электролет «лилиум» стал опускаться над EditNature Center. – Причина большого наплыва – California Robot Fair. Ближайшая возможность приземления: Гарнизон, Main Post Destrict, Грэхем-стрит.

– Черт, до них еще полмили, – ворчал Джим.

Бывшее военное сооружение с его реставрированными историческими казармами, кривыми улицами и лесочками числилось среди самых дорогих жилых и деловых районов мира, оно сразу приходило в голову каждому, кто хоть раз смотрел со здания «Лукасфильма» или с форта Уинфилда Скотта на красно-золотую ленту моста Золотые Ворота и пропадал в его метафизике. Так близко отсюда, что наблюдателю она кажется протянутой рукой его невысказанных желаний и мечтаний – магическим, трансформирующим взаимным переходом цивилизации и дикости. Оно могло бы завести куда угодно – обещание пути, на котором каждая строчка Скотта Маккензи неизменно исполнится. Только Маккензи и шлифует Гарнизон на острие Сан-Франциско в настоящий бриллиант. Гарнизон Пресидио: две с половиной квадратные мили неприкрыто элитарного мышления, с EditNature Center в качестве панорамы будущего. Перед монструозной пародией Дворца изящных искусств он вписывается в море, сплавляя воедино воду и небо. Переливчатая медуза, огромная, как три самолетных ангара, и при этом совершенно невесомая. Кожа органично сформированного тела отливает разными цветами, как будто смотришь на нее сквозь призму отшлифованного стекла или стеклянной ткани, спектральная загадка, своей глубиной и огнем напоминающая опал.

Посадочная площадка занята до последнего места. Все вокруг выглядит не лучше. Сюда беспрерывно устремляются машины, выделяют из себя людей, вбирают новых – симбиотический процесс. Глиссеры, дроны и бо́льшие летательные аппараты кружат над местностью, водные такси причаливают к пирсу ENC, который, кажется, ловит их своими щупальцами.

– Окей, высади нас у главного входа, – сказал Кенни. – Потом паркуйся где сможешь, главное – чтоб недалеко.

– Все ясно, Кенни, – ответил электролет.

Великаны преображаются на свободной площадке между ENC и гарнизонным трактом «Главный пост» – андроиды высотой с дом с изящными безупречными телами и конечностями, идеализированные автопортреты их создателей. Электролет «лилиум» летит прямиком в одно из существ, сквозь него: это лишь проекция, голая реклама. Золотые буквы вращаются в воздухе: California Robot Fair. Андроид, явно женский, смотрит на них, идет за электролетом, виляя бедрами, и изящно протягивает руку ему вслед. Ее пальцы осторожно раскрываются, как будто она ловит бабочку. Несмотря на размеры, она не выглядит угрожающе. Флирт, акт соблазнения. Менее гуманоидные гиганты расхаживают и раскатывают вокруг – многоногие насекомоиды. Электролет опускается ниже, касается земли, его дверца распахивается, а титаническая голография уже повернулась к другим предметам.

– Откуда вы знаете, где нам потом искать наш ковер-самолет? – спросил Д.С. и в тот же момент пожалел об этом. Наверное, он раздражает ребят своими постоянными расспросами. Полый человек в мире, где он давно должен быть мертвым.

– А нам и не надо знать, – сказал Кенни, выпрыгивая наружу. – Мы его кликнем, и он сам явится.

– Слушается слова, – ухмыльнулся Джим.

– Как Кассиус. – Д.С. следует за ними. – Если я ему скажу «иди сюда» или «не иди сюда», он идет или не идет.

Он тосковал по своей собаке. Электролет «лилиум» поднялся и улетел. Ветер дул с запада, люди шли потоком в Центр и из Центра, сидели на солнце, пили кофе, ели фруктовый салат с тостами. Ни у кого не было видно ни мобильника, ни ноутбука. И тем не менее казалось, что все, даже включенные в разговор, на параллельном уровне были в сети, совсем не отвлекаясь при этом. Ничто здесь не напоминало тех зомби, которых Д.С. привык видеть бредущими и привязанными к своим аппаратам. Как само собой разумеющееся, в пространстве стояло некое далекое где-то, принимающее участие и готовое к услугам. Тексты, картинки, фильмы исходили из часов, аксессуаров и флешек, в воздухе бестелесно мерцали лица. Кенни достал насадку из своего дежурного набора, закрепил ее за ухом и откинул перед своим правым глазом тонированное стеклышко. И снова Д.С. уставился и не мог отвести взгляд.

– Да, я знаю, – японец нервно дернулся, – есть и более новые модели.

Они вошли в Центр и стали пробиваться сквозь многолюдье.

– Он меня дурачит? – тихо спросил у Джима Д.С.

– Ничего подобного! Стеклышко – это уже вчерашний день. Теперь у них вот такое. – Джим указал подбородком на семью – отец, мать, двое детей. У каждого на виске прозрачная насадка, которая перекрывала одну бровь или обе.

– И для чего это?

– В насадке проекторы. Они посылают данные прямо на твою сетчатку.

Д.С. смотрел им вслед. Девочка радовалась компании голографических существ, которые летели рядом с ней, окружали ее и что-то ей радостно болтали – эльфы, персонажи манги, дракончики. Зелено-золотая стрекоза приземлилась на его пальцы, и Д.С. стало ясно, что эта подруга по играм не была голографией. Странным образом это показалось ему только естественным. Может, потому что в лагере для военнопленных Вьетконга ему пришлось привыкнуть к совсем другим ползучим существам.

– Майли? – Кенни постучал по своей насадке. – Мы уже внизу. Тут яблоку негде упасть. А ты где?

Открылся зал, высокий – до небес – атриум. Магазины, кинозалы, кафе, рестораны, закусочные, выставочные площадки были распределены по нескольким этажам. Под куполом вращалась гигантская нить ДНК, приглашая к «посещению виртуально-реальной арены здесь, в EditNature Center! Путешествуйте по телу человека и загляните внутрь клетки, где вы станете свидетелем чуда...» Толпы молодых людей осаждали гриль, где продавались обжаренные до хруста личинки мучного хрущака на салате из манго и страстоцвета, соте из сверчков, пауки-птицееды, а в следующей торговой точке предлагались бургеры. Небритые мужчины подставляли свои заросшие лица рукам роботов. «...Плюс бутылка жемчужного шампуня для лучистой белизны твоей косы...» – болтал здоровый тип, наклоняясь к Д.С. с рекламной доски, и тот воспринял это как повод ускорить шаг. На одной сцене представлялись роботы для домашнего хозяйства, как он прочитал и услышал: «Легендарный облик, совершенно новое – „стражи галактики“!» На другой сцене пучеглазые роботы для ухода, которые обещали еще более революционные «совершенно новые программы эмпатии» в отношениях между человеком и машиной и чьи руки располагали двадцатью одной степенью свободы – а сколько степеней свободы у твоих рук? В ностальгической лавке были выставлены айфоны и айподы, можно было амбулаторно изменить цвет глаз, высокая голография механического бейсболиста отбивала мяч через весь зал и брала на себя всю домашнюю телефонную связь – «не пропустите яркую звезду роботиады-2050! Игра между Google Giants и Thundercat Nordvisk состоится в...» – и тут же люди нечеловеческих размеров демонстрировали нечеловеческие силы «...беспроблемно имплантированных искусственных мускулов, которые позволят вам взбираться по стенам домов, как Человек-паук», а женщина-дизайнер на своем кокетливо вертящемся аватаре любовалась «отпечатанной по размерам, включая доставку дроном», ослепительной моделью на стеклянном мостике, демонстрирующей готовую одежду и плавно меняющей прически и наряды. Венеция, декадентство и волнующаяся на ветру прерия, жизнь золотоискателей, робинзонада под пальмами, романтика кругосветных путешествий под звездами, начало и конец вселенной – почти не было ничего, что не заманивало бы публику в виртуальную атмосферу. Маникюры, педикюры, робокюры, назойливость, каждый что-нибудь ест и пьет, уходящий мир. «От Мина к Мао» – каждые сорок пять минут в познавательном кафе. Бездомные перед оживленной витриной с устрицами – «...их заглатывают, когда еще задница в пеленках». Роботы-охранники обращаются к бездомным: «А вы проходите, не задерживайтесь, сэр, иначе...» Бездомный ему: «Лизни меня в зад, можешь ты это своим жестяным языком?» – «...Прошу вас в последний раз...» – «Лизни!» – «Идите, сэр...» – «Не трогай меня. На помощь! Это страна свободы слова! На помощь! Я имею это поганое право...» – «...прямо сегодня Neural Enlightment. Подключайте свой мозг к искусственному интеллекту. Путем небольшого хирургического вмешательства мы получаем разъем для подключения...»

– Я хочу есть. – Джим с тоской посмотрел в сторону аптеки. – Мне немедленно надо что-нибудь съесть.

– Какой ты манипулируемый. – Кенни сверкнул на него глазами. – Где твой браслет?

– Вот он. – Джим выудил полоску из своего рюкзака, и она засветилась и наполнилась символами, он согнул ее вокруг своего запястья. – Одну минуту. Я сейчас вернусь.

Кэнъити покачал головой:

– Невероятно, но этот большой ребенок недослащен.

Д.С. смотрел, как Джим взял себе стопку шоколадок и быстрым шагом покинул магазин.

– А разве он не должен был запла...

– Заплатит его ID. – Японец переминался с ноги на ногу и приложил палец к своей височной насадке. – Майли, мы тут недалеко от лифтов. Куда нам подниматься?

– Привет, старик. А ты хочешь?

– Э-э, что?

Джим, набив себе щеки, как белочка, сунул Д.С. плитку шоколада:

– Ешь. Смертельно вкусно.

Желудок Д.С. выразил потребность.

– А что у тебя вкусненького?

– Муравьи с виноградным сахаром, – канадец поднес плитку к его браслету, и тот заполнился данными о продукте, – кешью, клюква...

– Ладно, давай.

– Майли? Майли? Мы здесь.

Лифт не висел на канате и не ехал по шинам, но он катапультировал их вверх как ракета.

* * *

Майли Ву цокает каблучками по коридору. Пол безукоризненно чистый. Тишина. Только она и полдюжины уборщиков. Майли тоже безупречна. Не каждый может позволить себе такое платье и выпущенные ограниченным тиражом туфли Кристиана Лабутена, но Майли лучшая. Просочившись сюда два года назад, она заложила стабильно вертикальную карьеру и спала с нужным человеком в ИИ-программировании. Право доступа – это все. Привилегии, которыми она пользовалась как руководительница проекта урбанистической безопасности в Buddy Bug, плюс задние двери, открытые ей в ходе крупной телесной операции, позволяли ей свободно двигаться в системе – фирменный мощный компьютер, система резервного копирования, ENC, остров, глобальная подчиненность; даже прямой доступ к A.R.E.S.у больше не представлял для нее проблемы – конечно, не на уровне программирования, но все же доступ к документации за десятки лет без пропусков.

Она знала, что центральный компьютер острова не способен ни к каким самостоятельным действиям. Его, как и все остальные системы «Нордвиска», прикрывает A.R.E.S. А прорваться к A.R.E.S.у невозможно. По крайней мере, она так думала.

Однако кто-то явно переписал алгоритмы. Кто-то, находившийся на одном уровне с Эльмаром-453 и его избранным кругом или пользующийся славой сильнейшего суперхакера. Если этот пресловутый нарушитель общественного покоя работает напрямую в Buddy Bug, он может быть только членом руководства предприятия, поэтому она обращалась с этим делом осторожно, как с сырым яйцом. Предостережение правления Buddy Bug от манипулируемых поставок потрошителей могло сравниться по значению с тем, чтобы предупредить самого Михаэля Палантье. Она впервые слышала это имя. Торговец оружием, как сказал Кенни, галактического формата, однако своеобразно, что не последовало ни одного предостережения. Но она до недавнего времени не знала, что в ее родной вселенной действует какой-то предатель.

Внизу в ENC толпился народ. Калифорнийская ярмарка роботов каждый год привлекала сюда массы посетителей. В противоположность этому и неожиданно для большинства в помещениях и коридорах дочки EditNature царила пустота. Управление было по большей части автоматизировано, немногим людям было позволено управлять процессами, еще меньшему числу исследователей в немногих отсеках – приводить в движение массивный выход данных. Один человек занимал место в контрольном помещении, которое они позволяли себе для лучшего обзора, хотя при необходимости все могло стать контрольным помещением с голографическими стенами. Майли видела то, что видели миллионы фасетных глаз в просторном помещении в Сан-Франциско: скоростные трассы, публичные площадки, отрезки улиц, перекрестки, крыши, входы в дома, прихожие, отдельные комнаты. До предела наполненный атриум ENC. Гарнизон. Фараллоновы острова. Просторное и уединенное пространство. Все данные урбанистического пространства отнесены к локальным органам безопасности, которые в случае чего могли взять управление на себя, но никогда не делали этого, а предоставляли возможность действовать Buddy Bug – компьютер управлял стаями насекомых элегантнее и точнее, чем это могли бы сделать в большинстве своем необученные служащие, преследуя каждого драчуна и насильника до тупиковой точки, откуда ему уже не было выхода, загоняя каждого разбойника и убийцу в его нору, цепляясь к каждому подозрительному, больше уже не упуская его из вида. Отображая город, его верхи, его низы, его середину вплоть до последнего уголка.

– Покажи мне весь остров целиком.

Воздушные впечатления заставили контрольное помещение дышать и колебаться, как будто оно само было живым. Затем они исчезли, вместо них появилась шаровая панорама, исчисленная из мириад перспектив. Биотехнологическая городская регистрация местоположения производилась почти целиком насекомыми, выведенными на базе стрекоз. Стая, которая теперь вела наблюдение за островом, вернее, конгломерат множества маленьких соединений, следовала инструкции алгоритма с быстротой в секунды, поднялась и растянулась по всему сооружению, так что Майли как бы воспарила высоко над ним. Она оглянулась назад и увидела на горизонте два подлетающих электролета «лилиум». И еще нечто большее, более медленное... Экраноплан Джейрона.

И что это взбрело ему в голову? Джейрон Родригес ей нравился. Он умел быть чрезвычайно галантным. Это еще не квалификация для работы, однако с ним все чувствовали себя как-то особенно приподнятыми и защищенными. Но что заставило верховного ответственного за безопасность «Нордвиска» заниматься контрабандой биологического оружия в иные вселенные? Вообще, где сейчас все прочие корабли и воздушный транспорт, который в эти минуты должен был приближаться или уже находиться на месте, чтобы принять товар? Она обыскивала искусственные лагуны, море и горизонт, но не обнаруживала ничего, кроме островных роботов-шаттлов и дронов. Странно, если помнить, что в это время предстояла добрая дюжина поставок разным клиентам.

– Майли? – окликнул ее Кенни через наушники. – Мы наверху.

– Иду.

Коридор провел ее в озаренное светом фойе, где стройные колонны устроили игру теней, как в фильмах Мурнау. Джим, Кенни и старик с заплетенной косичкой и грудью размером с холодильник выделялись среди этой стильной пустоты как своего рода остатки погибшей цивилизации, ими они в известной степени и были. Они там могли быть и машинами в человеческом подобии, как и все остальные экспонаты. Такое бывало в 453. Звучали и двигались как люди, чувствовали себя тоже как они. Почти. Их скелеты были обтянуты еще силиконом, однако кожа, жир и мускулы, выжатые из гуманобиологических стволовых клеток и омываемые хорошо темперированной искусственной кровью, как раз и отличали их от остальных роботов. Но не во всех областях это было приемлемо! Поразительно, что люди отказывались от ухаживающих роботов с наибольшей человекообразностью: эффект «Зловещей долины», как это назвал гуру роботов Масахиро Мори. Чем точнее была копия, тем больше смущали заказчиков даже самые маленькие отклонения в поведении. «Ошибка, – подсказывала голова. – Монстр, пожиратель тела, зомби. Он не хочет быть похожим, хочет быть таким же!» Между таким же и похожим зияет пропасть. Первый, кто доведет обман до совершенства, потребует доверия и, может, даже чего-то вроде настоящей любви. Путь туда финансирует по большей части клиентура, ради которой человек только и начал так тщательно выстраивать себе подобного.

А если мы вас, прилежных устроителей моего домашнего мира, попросим объяснить, для чего вы это все действительно делаете? Хотите знать, где находится второй по величине рынок ваших механических гомункулов? Вы удивитесь, услышав, что шлюхи и мальчики по вызову уже в строю? Вы в ярости из-за угрозы вашему существованию?

Автоматизация стоит рабочих мест. Совершенно точно.

– Я это перепроверила вторично, – говорит она вместо приветствия. – Поставка могла быть одной из нескольких, следующих в том же окне времени. Ни одна из них не позволит узнать, что это нечто другое, чем обозначено. – Просто поставка оказалась впереди в одном из пространств виртуальной реальности. – У нас тринадцать поставок: пять на базе саранчи и плодовых мушек, два раза городские надзиратели, три контингента свободного времени, дважды на базе тараканов, контингент розовых жуков.

– Это одна из них, – говорит Джим.

– Как глубоко ты можешь ввести меня в систему? – спрашивает Кенни.

– Buddy Bug? До самого исходного кода.

– Это ничего не даст. Я должен заглянуть в A.R.E.S.

– Заглянуть ты можешь. А поковыряться внутри – нет. – Она убрала со лба черный лакированный локон. Лакированные блестящие волосы – как раз последний крик. – Ой, да что я тебе рассказываю, ты сам знаешь.

– Окей, тогда сперва Buddy Bug.

Пространство виртуальной реальности пустое, если не считать оградительной планки на стенах. Майли вводит пароль, распознавание голоса, скан глаз. Окно данных висит в пространстве.

– Твой компьютер.

Смотрит, как Кенни с бешеной скоростью работает над программой.

– Точно. Ничего не узнать.

– Я же говорила. А вы уверены, что среди них была поставка потрошителей?

– Абсолютно. А вот и приказ, который передекларировал эту поставку. И A.R.E.S. ее не оспорил.

Джим потер свое плечо.

– А если ты просто отменишь все заказы?

– Вау, гений! – Майли оглядывает его, хлопая длинными ресницами. – И как я должна буду это объяснить?

– Покажись же, черт возьми, – пробормотал Кенни. – Где твоя подпись?

– В одном из резервных устройств, – предлагает Джим.

– Забудь резервные устройства. Забудь Buddy Bug. A.R.E.S.ом манипулирует Палантье. Впусти меня, Майли.

– Тебе понадобятся недели и месяцы, чтобы...

– Пять минут.

– Ну как скажешь.

Она повторяет процедуру. Кроме голоса и глаз теперь сканируется палец и вмонтированный в запястье чип, который лимитирует права ее доступа. Сразу после этого Кенни попадает в страну чудес, состоящую из данных, и блуждает по ней. Водит ладонями, открывает и закрывает окна, увеличивает, печатает в воздухе – это просто какой-то цифровой фейерверк.

– И что теперь?

– Я должен проверить конечную цель программирования.

Она разглядывает свои ногти. Узор в лаке меняется – это красиво.

– Но тут ты ничего не сможешь переписать.

– Она права, Кенни-бой, – говорит Джим. – Все это нам ни черта не поможет. Через несколько минут мы окажемся на острове «Ровно в полдень», так о чем же речь? Блокировать поставку столько времени, сколько понадобится Пилар и шерифу для того, чтобы взять Джейрона за яйца. Вытаскивайте штекер острова.

Она испугалась:

– Я должна отключить остров?

– А почему нет?

– Тогда они отключат меня.

– А вы не можете это устроить так, чтобы выглядело как отключение электричества? – предложил Д.С. с решимостью, с которой слепой идет по проволоке. – Как системная ошибка?

– Вау. – Канадец обвел их взглядом. – Отключение электричества не сталкивается с конечными целями.

Майли вытягивает губы. Отключение электричества. Если в этом обвинят ее, то коту под хвост пойдут два года потогонных усилий проникнуть в Buddy Bug. И тут ей пришла в голову одна идея.

– Мы отключим не все. Только выдачу товара из секции R.

– Класс. Приказывай.

– Тогда у них будет запись моего голоса, ты, придурок!

– Я это сделаю. – Кенни снова взялся за компьютер для Buddy Bug. – Я могу увидеть остров?

Голографическая модель заполнила пространство – а оригинал занимал больше мили. Отчетливо были видны концентраторы солнца и вертикальные ветровые турбины, которыми было усажено наружное кольцо, трансформаторы, дорожки и сходни. Дамба выдерживала даже тридцатиметровые волны, по крайней мере теоретически: никогда со времен начала эксплуатации такие горы воды не фиксировались. Хорошо защищенный, в глубине острова находился круглый комплекс диаметром шестьсот метров, шесть этажей лежали слоями, уменьшая диаметр, благодаря чему возникали круговые террасы, тоже несущие солярные и ветровые устройства. Одна шестая этого «свадебного торта», как Майли называла комплекс, была плоская, если не считать надстроенного прохода к центру. Свободная площадь служила терминалом для контейнеров и грузового порта, там были краны, пирс и взлетная площадка, ниже уровня волн гидро- и осмотическая электростанции поставляли дополнительную энергию. Словно лепестки цветка, вокруг острова располагалась дюжина шестиугольных платформ, крытых куполами и связанных с основным зданием: теплицы для разведения пшеничных ростков и водорослей, корма для насекомых, резервные устройства, фабрики для опреснения морской воды и компостирования мертвых животных, автоматизированные лаборатории.

– Все источники энергии питают два кольцевых токопровода, – объяснила Майли. – Внешний обеспечивает плотину, внутренний – центральный комплекс. Оба кольца сегментированы, от плотины к шестиугольникам ведут подводные кабели, а от них к острову в центре, внутренний токораспределитель функционирует сходным образом в обе стороны. Это значит, все сооружения связаны между собой. Центрального переключателя нет. Если выпадет кольцо для секции R, туда будет подаваться ток через другие пути. Резервные устройства покроют любое выпадение. Чтобы отключить весь остров, надо, чтобы все переключатели вышли из строя одновременно, – блэкаут такого рода вероятен приблизительно так же, как полностью занятая парковка, на которой не завелась ни одна машина.

Кенни кивнул:

– Попахивало бы саботажем.

– Да воняло бы до неба. Но, чтобы выбить из строя только секцию R...

– Достаточно всего двух переключателей.

– Вот именно. – Она вошла в модель и ткнула пальцем на внешние, повернутые к воде угловые точки того куска «торта», который запитывал разведение потрошителей.

Кенни приступил к делу: открыл поля данных, задал приказы.

– Переключатель 35, прекратить поступление тока, – сказал компьютерный голос. – Переключатель 36, прекратить поступление тока.

– И обошлось без наших следов. – Улыбка просияла на его лице. – Спасибо, не за что.

– Переключатели 35 и 36, поступление тока восстановлено.

Они переглянулись:

– То есть как это?

– Быть того не может. – Майли энергично помотала головой. – Еще раз.

И снова ток через несколько секунд вернулся.

– Может быть, особая проблема с секцией R, – попытался и Д.С. внести что-то осмысленное.

– Попробуй с доками, – сказала Майли, в которую закралось недоброе предчувствие. – Принцип тот же.

И тот же результат.

– Погоди-ка. – Японец потер подбородок. – Он отзывает мои приказы. Ясно! Потому что он не распознает их как приказы. – Его пальцы метались по воздуху. – Тогда я все-таки должен оставить следы. Ну и пусть. Никто же не увидит, кто это был. Итак, приказ!

– Переключатель 35, прекратить подачу тока. Подтвердить. Переключатель 36, прекратить подачу тока. Подтвердить.

«Подтверждено», – впечатал Кенни.

– Переключатели 35 и 36, подача тока восстановлена.

– Да что ж такое-то? – спросил Джим с очевидной растерянностью. – Мятеж на «Баунти»?^[15]

Майли положила наманикюренные пальцы на губы. Как странно. Система пытается защитить продукцию. Само по себе это правильно, если она предполагает ошибочную функцию. Но неправильно, если в основе лежат подтвержденные приказы. Она активировала программу для управления дежурного робота на месте. Поскольку центральному компьютеру Buddy Bug так нравится скандалить, надо просто физически перекинуть рубильник. Слава гениальным конструкторам, что такое еще осталось на свете. Она отдала указания послать к узловому пункту дежурного робота...

Не последовало никакой реакции.

В отчаянии она попыталась сделать это голосовым управлением. Но система ей не подчинилась.

Майли разгладила на бедрах свое греховно дорогое платье, отвела со лба лакированную черную прядку. Подняла подбородок и откинула плечи назад. Интуитивно выставила вперед атрибуты, что всегда выводило на след систему, настроенную на тестостерон, и почувствовала, как напрягся ее подбородок. О, как она это ненавидела – когда кто-то не плясал под ее дудку!

Но и это не помогло. Остров был вне контроля.

* * *

Всем, что мы знаем про Эльмара-453 и про его существование, подобное Говарду Хьюзу, мы обязаны агентам.

С самого начала было ясно, что в этом мире они не смогут разгуляться, как в каком-нибудь супермаркете. Технологии шагнули далеко вперед, повседневность полна капканов. Как их манили за небьющимся стеклом блага середины XXI века: робототехника, автономная езда, интернет вещей, машинное обучение, биотехнологии, победа над смертью и тлением, защищенная исходным кодом, хранители которого возвышаются над политическим уровнем, словно олимпийские боги! Записки с желаниями Эльмара писали себя практически сами: они били ключом чудодейственных новых лекарств, клеточной терапией, биопринтерами, автономными операционными системами, портативными компьютерами, программами виртуальной реальности, летательными аппаратами и базирующимися в сети инфраструктурами, наномашинками, зелеными технологиями и квантовыми скачка́ми на пути к универсальному суперинтеллекту, только вот тот щедрый старик на Северном полюсе что-то не запряг свою упряжку оленей. Правда, кое-что можно было получить в виде упаковки типа гамбургера: очки с банком данных в насадке, пилюли и капли, персональный компьютер в брошке, наушники и легкие джемперы, – но ты не знал при этом никакой тайной рецептуры и ничто из этого не совмещалось с твоей старой родиной.

Чтобы понять ПВ-453, надо было ее изучить. Чтобы ее использовать, нужно было в нее вникнуть.

Казалось, это не принесет успеха – как если бы ты хотел разработки «Нордвиска» 2017 года осуществить силами инженеров доинтернетных времен, – однако это срабатывало. При всем прометейском мировоззрении своих разработчиков ПВ-453 была одновременно поразительно свободна от идеологии, вернее, несколько более свободна идеологически и несколько более нарциссична, чем можно было ожидать. В пустоту ушли две новые религии, одна из которых поклонялась самооптимизации, а другая – самоистреблению, то есть либо вооружить хомо сапиенса достижением сверхсил и бессмертия, либо его истребить в пользу более совершенных форм жизни. Оба образа мысли можно было адаптировать, несмотря на тридцатилетнее отставание, а остальное доделывали усердие и способность усвоения нового. Так агенты типа Майли Ву далеко зашли в ПВ-453. Они впитывали ноу-хау, похищали патенты, формулы, алгоритмы, исходные коды, клеточные культуры, прототипы, занимались дерзким промышленным шпионажем и не брезговали никакой подлостью. То оправдание Эльмара, что он никому здесь не причиняет вреда, потому что он ведь не конкурирует с ними в этом мире, придавало его операциям прочность – и действительно, против этого нечего было возразить.

Однако кем был основатель «Нордвиска» в 2050 году? Разумеется, Эльмар горячо интересовался своим альтер эго. То был гложущий, почти мучительный интерес, поскольку правила строго исключали всякий личный контакт. А чем бы это ему грозило, что обещало бы? Ему уже было ясно, что так ставить вопрос нельзя: старый человек и он – они были не одной и той же возможностью, каждый был другой. Различия слишком бросались в глаза. Здесь он наблюдал, каково иметь детей с Элли, вместо того чтобы дальше быть в плену у разрушительной прелести Лизы Мартини, но разве он мог? Эльмар-453 покинул Лизу в 2021 году, вспомнив про радости в общем кресле-мешке и создав семью с Элинор. Но до этого времени оставалось еще три года. Элли-453 умерла – а если бы не умерла, то пошла бы другим путем, но не значило ли это, наоборот, что его Элли умерла бы, если бы он на ней женился? Не говоря уже о том, что она не дала ему знать, что когда бы то ни было хотела делить с ним что-то более интимное, чем пресловутое кресло-мешок, да еще и в одетом виде. Но если бы она это сделала...

Разве бывает что-то вроде неотвратимости? Нет. Вселенные развиваются по-разному. То, что здесь, – лишь вариант. Не его будущее.

И все-таки он не мог не видеть в загадочном старом человеке самого себя. Или не видеть, поскольку от Эльмара-453 после смерти Элли пятнадцать лет назад больше не было фотографий. Как миф самого себя, он окопался на хайтек-яхте и стал бороздить моря. Откуда эта закрытость от мира? Поседевшие герои тогдашних времен: Ларри, Сергей, Илон, Марк, – освобожденные от ига СЕО, как старшая целевая группа, летают по миру, спасать который они никогда не устанут, даже если мир на них плюет и продолжает разваливаться. Как и они, Эльмар-453 вручил управление предприятием в более молодые руки, чтобы самому превратиться в фантом. Как докладывают агенты, он по-прежнему держит нити в своих руках и контролирует проект A.R.E.S., но они пока что так и не представили доказательств, что Эльмар-453 вообще жив. Его умные статьи по своему предмету, которые регулярно появляются, – настоящие ли, фальшивые, кто может это сказать? Фальшивым может быть все – даже голос, который они слышали на борту электролета «лилиум». Через несколько минут они будут это знать.

Сосалито, разбросанный по склону кубиками на северном конце моста Золотые Ворота, как никогда соединял в себе мечты богемы о бегстве из мира с требованиями массового туризма и, кроме того, стал бастионом аналогичного встречного движения. Каледония-стрит и променад Бриджуэй пестрели множеством магазинов. Среди бутиков, галерей и ресторанов с морепродуктами теснились булочные, мясные и рыбные лавки, магазин пластинок, парикмахерская, ателье, дизайн-студия, студия звукозаписи, мелкие мануфактуры, которые дорого изготавливали то, чего нельзя было купить в сети. Вместо старого паромного причала здесь теперь плавал на понтонах новый квартал, к пирсу которого причаливали водные такси и гидросамолеты, а дальний восточный край неизменно принадлежал поселку жилых барж.

Перед ним, в центре бухты Ричардсона, стояла на приколе «Вечность» – яхта Эльмара. Сверху, с воздуха, она казалась такой же органичной, как «Капля» или как EditNature Center – белоснежный двухсотметровой длины катамаран с выдвижной взлетной площадкой, которую можно было полностью скрыть. «Волны не страшны вечности, – написал Эльмар-453. – За одним исключением: цунами в открытом море. Волна высотой пятьдесят или более метров опрокидывает любое судно, но на достаточной глубине под водой шанс есть. Если вы спросите меня о вероятности такого цунами, я признаю, что она мала. Для этого в море должно обрушиться что-то большое с высокой скоростью, но статистика – неверная шлюха. Она втирается тебе в доверие, рассказывая, что метеорит, жертвой которого пали динозавры, случается на Земле раз в сто миллионов лет. Так что мы можем быть спокойны ближайшие тридцать четыре миллиона лет. Но она вам не скажет, что метеорит с таким же успехом может прилететь и на следующей неделе. И я просто пытаюсь быть к этому подготовленным».

– О боже, я, должно быть, параноик, если я такое написал, – сказал Эльмар, когда электролет «лилиум» опускался на взлетную площадку.

Элинор закатила глаза:

– И зачем ты это допускаешь?

– Что?

– Всегда говорить о нем как о себе. Вот что параноидально.

Джейден откашлялся:

– И никто из вас никогда не слышал имя Михаэля Палантье?

– Мы? – Эльмар повернулся к нему. – Ты рехнулся? Чтобы я когда-нибудь пытался в даркнете обгадить собственную лавочку?

Джейден втянул голову в плечи:

– Я же только...

– Он имеет в виду, что ты мог бы поработать над своим тоном, – холодно сказала Марианна.

– А ты не встревай!

Она враждебно сощурилась.

– Если бы я не встревала, я бы сейчас уютно лежала в своей кровати в Гудиер-Баре и не слушала бы ваш треп. Но нет, я позаботилась о том, чтобы парень-бедняга не околел, а смог бы вам помогать.

– После того как причинил столько вреда...

– И заплатил за это.

– Я имею в виду, – сказал Джейден после ворчливой паузы, – если бы здесь оказался Михаэль Палантье, то высока вероятность того, что он есть и в нашем мире.

Эльмар рефлексивно раскрыл рот, чтобы осадить другого до формата насекомого, в которое тот, по его мнению, превратил сам себя. Потом в нем начался процесс осмысления, словно управляемый извне. Он заглянул в водянистые глаза Марианны, все еще в недоумении, как он мог очутиться с этой выцветшей старой летучей мышью в одном электролете в ПВ-453. Что у них вообще за труппа? Провинциальные служащие, допотопные «морские котики» и эта – можно подумать, Джейден ее подмастерье, так она его защищает. И как раз в этом и состоит критическая точка. Никто из них не обязан был явиться сюда. У каждого была своя уютная кровать.

Глаза Марианны – словно слои диорамы, пятна на ее коже – пигментированные истории. Внезапно Эльмар оглянулся на долгий путь назад, тусклый под скупым освещением никогда не разгорающегося до яркости дня и окруженный скорбью, умиранием и бедой. Когда хотел, он видел жизнь человека простертой перед ним – может, в этом была истинная причина, почему он так не любил бывать на глазах у других. Но он видел также и никогда не догорающий огонь эмпатии, вспыхивающий и озаряющий день Марианны.

– Джейден сорвался, – тихо сказала Элли. – Мы все пролетали слишком близко к солнцу, Эльмар.

Электролет сел. Эльмар взглянул в сторону Джейдена.

– Ну хорошо. К чему ты клонишь?

– Палантье имеет прошлое, – сказал Джейден. – Он не просто возник из ниоткуда. Я также не думаю, что он существует только в ПВ-453 или что его дом в какой-нибудь мертвой звезде между вселенными. Кем он стал здесь, тем он мог быть еще и в нашем мире.

– Ты имеешь в виду, что его история с самого начала была связана с A.R.E.S.ом?

– Я так думаю.

Эльмар кивнул. Потом он сказал:

– Чем бы это все ни кончилось, Джейден, мне очень жаль, что с тобой это произошло.

– Да, – прошептал кибернетик. – Мне тоже жаль.

Дверца электролета открылась вверх. Слева от него стояла такая же модель, справа вертолет с работающим винтом. Стены, скрепленные клепкой, окружали авиаплощадку, от узких сторон которой отходили переборки. Ближайший к ним проход открылся, освещенный коридор уводил внутрь.

– Это надо понимать как требование, – констатировала Элинор, поскольку больше ничего не происходило. – Так?

Встречающих не было; они последовали по коридору, который создавал скорее впечатление шлюза. В конце еще одна переборка со смотровыми прорезями. У Эльмара было отчетливое чувство, что его просканировали. Жужжание, щелчки, скользнувший по коридору луч создавали впечатление карантина; он бы не удивился, если бы их опрыскало дезинфектором. Затем открылась вторая переборка, и они увидели Зою, личную ассистентку Эльмара-453. Тотчас он вспомнил Кэти Риман: та же холодная аура, – хотя он подозревал, что Зою окружают поля другого рода. Она обозначила улыбку, без слов повернулась и зашагала впереди них – вниз по люминесцирующим ступеням, сквозь ставшую пространством фантазию рифа: стаи экзотических рыб, преломленные солнечные лучи, колеблющиеся пятна света, снующие огни. В их череде они вошли в салон с панорамным остеклением. Органические раковины для сидения, скорее скульптуры, чем мебель, были расставлены в пустоте, как митохондрии в клетке, ядром которой был круглый бассейн, его отсветы равномерно курчавились на потолке. Мужчина, который вырос из одной раковины, словно выведенный в ней, был ростом с Эльмара, двигался его пружинистым шагом и имел то же вечно-ученическое лицо, но все-таки излучал столь свойственную подросткам и старикам неуверенность, соответствуют ли они еще своему телу. Хотя ему было лет семьдесят пять, он мог быть близнецом Эльмара.

Двое, так неохотно смотрящие людям в глаза, уставились друг на друга.

Вспышка печали в глазах старшего. Или это лишь отсветы воды? Эльмар рассматривал его, мягко удивляясь, что он такой крупный. Он-то считал себя стройнее и слабее, не таким высоким. Кроме того, его альтер эго казался ему зеркально-обратным, причиной тому могло быть то, что со временем тебе кажется, что зеркало смотрит тебе навстречу. Но прежде всего он чувствовал... отчуждение.

– Привет, Эльмар, – сказала Элинор.

Зрачки старшего метнулись в ее сторону, впились в нее. Он потянулся пальцами к ее лицу, но не прикоснулся.

– Да, – сказал он. – Такой ты была.

Элинор взяла его за руку. Он подержал ее один момент, а потом отнял и перевел свое внимание на Джейдена и Марианну:

– А мы знакомы?

– Пока что нет, – буркнула Марианна. – А теперь вас сразу двое. Как-то мне не по себе.

– Джейден де Хаан, – представился кибернетик.

– Джейден... – Эльмар-453 искал в своих воспоминаниях. – Да, ты был у нас один год, я думаю, а потом, кажется, быстро сбежал в Google, верно?

– Ну, если ты так говоришь.

Только теперь, казалось, он заметил повязки на голове и на руках Джейдена.

– Вид у тебя ужасный.

– Потому что все ужасно, – оборвал их диалог Эльмар – чтобы не терять время и чтобы закрыть крышкой кастрюлю, в которой бурлило слишком много противоречивых чувств. Он был так захвачен тем, что встретил самого себя; так велик был импульс как можно скорее покинуть это пустое огромное судно, на котором что-то, кажется, было сильно не в порядке. – Михаэль Палантье – слышал такое имя?

– Палантье? – Эльмар-453 задумчиво положил палец на губы и сделал несколько шагов. – Михаэль Палантье?

– Подумай хорошенько.

– Хм. – Повернувшись к ним спиной: – Я не знаю. Какое-то очень далекое эхо. Может быть. А может, и нет.

– И как звучит это эхо? – спросила Элинор. – Что оно вызывает?

– Слишком слабое. – Эльмар-453 повернулся. – Я с трудом могу поверить, что это вы.

– Удивлен?

– Удивлен – не то слово. Мне уже было ясно, что когда-нибудь мы получим гостей из ПВ. Инкогнито! Этого правила придерживаются, собственно, все, но почему не вы?

– Почему не ты? Ты его тоже нарушил.

Он удивленно поднял брови:

– Я?

– Тем, что ты нас встречаешь. Лицом к лицу – это, собственно, и есть нарушение правила.

Эльмар изучал свой пандан. Едва принимаемые в расчет свидетельства прогрессирующего старения. Не так уж сильно они различались. Следы седины на висках другого, они у него только недавно появились. Более жесткие контуры, выявленные истаиванием лишних лет, перед тем как Эльмар-453 законсервировал свое физическое состояние. «Итак, мы это сделали, – подумал он. – Я это сделал – преодолел древнюю болезнь. Самонадеянность эволюции, с которой она гасит наши воспоминания, стирает нас, как будто мы не играли никакой роли, забирает нас друг у друга. Разве это не должно было ввергнуть меня в эйфорию? Она бы, может, и была, если бы не было западни в глазах другого. Бездна печали, призрачные идеи. Этот безнадежный гигантский корабль. Зоя – какой великолепный экземпляр робота, симулирующего эмпатию. Одно это негодование, с которым она обвиняла Элли в безвкусной шутке, да может, еще и с подключением эмпатии, но почему Эльмар живет вне мира? Для чего этот люксовый кокон, эта изоляция?

Эльмар-453 остановил на Элинор свои ужасные старые глаза.

– Это был шанс снова тебя увидеть. Я...

– Вот и чудесно, – перебил Эльмар, который ощущал себя обманутым в высоком чувстве, которое должно было прийти вместе с открытием бессмертия. – Теперь он у тебя есть.

Эльмар-453 печально покачал головой:

– Как раз нет.

Ты – это не я, я – это не ты...

Как будто это было чем-то совершенно новым. Однако вдруг его охватило сострадание, связанное с отрезвляющим сознанием: бессмертные одиноки. Одиноки и полны страха – что тут еще скажешь? Он подтолкнул Джейдена:

– Давай, расскажи ему. Расскажи ему о Палантье. Все.

* * *

Фараллоновы острова лежали в пене, словно в полях свежего снега, – обрывистые потусторонние места, рожденные из вулканов. Индейцы называли их Островами смерти. Фараллонами их переназвали испанцы – нормативная банальность, благодаря которой маленькие скалистые острова называются маленькими скалистыми островами. Из кабины пилота они напоминают Лютеру вершины затонувших гор, на которых теперь находят себе место лишь птицы.

Позади них лежит сияющий атолл. Там выводятся миллионы тех, кто служит птицам пропитанием. Однако звенья пищевой цепочки были перепутаны. По крайней мере, краткое посещение потрошителей быстро могло бы превратить скалы в необжитое состояние их рождения.

– Пилар, – голос Кенни, – где вы сейчас?

– На подлете.

На уменьшенной скорости они снижаются и перелетают могучий вал, окружающий остров. Он высокий, как плотина, и широкий, как пятиполосная автотрасса. Большие вертикально расположенные ветровые турбины вращаются среди солярных полей, дорожки, ведущие к лагуне и к открытому морю, окаймляют темно-стальной круг, похожий на променад, но созданный не для людей. Небо, кажется, мерцает. Лютер напрягает зрение: крошечные мелькающие тела насекомых, насколько хватает глаз, потом они исчезают, как привидение.

– У нас тут проблема, Пилар, – говорит Кенни. – Остров не реагирует на отключение со стороны. Мы не можем остановить ни сектор R, ни порт загрузки.

– Остров не реагирует?

– Ни центральный компьютер, ни резервные устройства. Я приказываю отключить ток, система тут же возвращает все назад.

– А вы подтверждали приказы?

– Компьютер знает, что это не авария. Да, мы подтверждали.

– Но должны быть какие-то общепринятые возможности погасить на острове свет.

– Погоди, я дам тебе Майли.

Электролет опускается к центральному комплексу, и Лютеру становится ясно, почему эту штуку называют островом. Она колоссальных размеров. Если поставить Пентагон на «шайбу» верхнего этажа, вокруг все еще останется много свободного места. В солярных коллекторах пляшет и гаснет солнечный свет, радиальные каналы делят на части комплекс. В центре купол, на незастроенном участке три портальных крана и летное поле, полное грузовых дронов. Все корабли пришвартованы перед шестиугольными меньшими островами.

– Пилар? – новый голос. – Ты помнишь, где расположен сектор R?

– Да.

– Вы должны отключить ток вручную.

– Это как? Тут полно роботов, не могут же они...

– Роботы, как и все остальное, управляются компьютером, а компьютеру на нас начхать. Вам надо проникнуть на пульт управления. Я вас проведу туда.

– А что с этим проклятым островом, Майли?

– Лучше спроси меня, кто убил Джона Фицджеральда Кеннеди.

Пилар привела форсунки в вертикальное положение.

– Здесь еще и другие должны ждать свой товар, верно?

В проводе зашумело, потом Майли сказала:

– Окей, я думаю, на этот вопрос я могу ответить. Хочешь противную маленькую теорию? Нет вообще больше никаких других заказов. Все, что тут задекларировано, лишь разные этикетки для одного и того же надувательства. За товаром сегодня прибудет лишь один заказчик, но заказано очень много товара.

– И сколько, если точно? – включился Лютер.

– Тринадцать резервуаров.

Они вертикально опустились на летное поле. Он вспомнил чудовищное облако, которое в порту Окленда вылетело из лопнувшего инкубатора.

– Сколько времени нам понадобится, чтобы отключить секторы?

Женщина засмеялась как над плохой шуткой.

– Вопрос звучит по-другому. Вы должны успеть это за то время, что у вас осталось.

– Очень полезный ответ, Майли, – фыркнула Пилар.

– Я могу тебе ответить и точнее, дорогая. Постоянная скорость экранолета сто десять узлов. Вы сейчас приземлитесь. Сектор R находится на другом конце. До него изрядная дистанция. Пульт управления в порту...

– Сколько, Майли?

– Десять минут. Так что договоритесь, кто куда идет. Позднее вам уже не придется это обсуждать.

* * *

На борту «Вечности» Эльмар-453 решительно помотал головой:

– Невозможно. Совершенно невозможно. Это не согласуется с целеполаганием A.R.E.S.а.

– Похоже, согласуется, – сказала Марианна.

– Похоже? – Он разглядывал ее как мифическую вестницу зла. – Что ты в этом понимаешь?

– Вот это. – Марианна показала на перевязанные руки Джейдена. – Он был бы счастливейшим человеком на свете, если бы ты был прав.

– Межгалактический торговец оружием контрабандой ввозит потрошителей?

– А что тебя в этом удивляет? – не понимает Элинор. – Где есть оружие, там есть и торговцы им.

– Вопрос в том, как он обходит твою смертельно надежную систему... – Джейден царапает своими оставшимися пальцами плечо Марианны. Лицо у него бледное, пот каплями выступил на лбу и на верхней губе. – Должен быть один... старый след к нему...

– Заткнись, Джейден. – С неожиданной силой она подхватывает побледневшего кибернетика под мышки.

Вдвоем с Элинор они усаживают его в кожаное кресло. Приступ дрожи сотрясает Джейдена. Марианна закатывает его рукав и лезет в свою кожаную сумку, тем временем Элинор меряет ему пульс.

– Шок кровообращения.

– Да. – В пальцах Марианны уже шприц. Джейден выгибается, пытается оттолкнуть ее. Она без труда удерживает его, осматривает кончик иглы, выпускает из нее каплю. – Этого следовало ожидать.

Зоя тоже на месте. Она откуда-то принесла графин воды и стаканы.

– Это я могу взять на себя, – говорит она.

Марианна поднимает брови:

– Что взять на себя?

– Присмотр за ним.

– Большое спасибо. Позаботься об Эльмаре – о том и этом, тут тебе придется заниматься сразу двумя больными мозгами.

– Что он хочет этим сказать? – Эльмар-453 разглаживает свои волосы – жест ради жеста. – Какой еще старый след?

– Этот парень не программист, – размышляет Эльмар. – Он не имеет понятия о целеполагании, оценке и контрольных проблемах. Но интуитивно, пожалуй, сделал правильные выводы.

Они смотрят, как лекарство вливается в вену Джейдена.

– И какие же это были выводы?

– А ты подумай. Как мог Палантье внедриться в систему? Может, это неправильный вопрос.

– Да. – Глаза старшего вспыхивают: – Скорее, когда.

– На весьма ранней стадии. Что опять же подсказывает следующий вопрос...

– Кто такой Палантье?

– Нет. Кем он был тогда?

– Я думаю, да, умник. Кто стоял настолько близко к проекту A.R.E.S., чтобы подсунуть в него троянского коня?

– Вообще-то, ты должен бы знать эту персону.

– Какой-нибудь программист.

– Но один из лучших. Из ударных!

– Надо подумать, кто такой.

– Или кто такая.

– Да, только... – Эльмар-453 подошел к краю бассейна, как будто хотел сквозь голубую линзу воды заглянуть в прошлое. – Одинаковая ли у нас история, у тебя и у меня?

– Не во всем. – Элинор подняла глаза от больного Джейдена. – Мы с Эльмаром как раз перестали быть парой. Хьюго выкупил у нас долю в «Нордвиске», долгое время был СЕО и как раз перешел в совет правления. И да, Джейден уже стабилен. Спасибо за вопрос.

«Он заплатил, – подумал Эльмар. – И помог нам. Quid pro quo, услуга за услугу. К более важным делам». Однако он не мог отвести взгляд от кибернетика. Джейден закрыл глаза. На его лицо постепенно возвращались краски. Разве можно так одно компенсировать другим? Грейс и Джейрон – ясный случай. Но Джейден? Жертва необходимости. Какую роль он играет, не сам ли виноват? По крайней мере, с постели он встал не для того, чтобы совершить предательство. Его ошибкой было то, что он предпринял исследования тех существ, про которых знал, что они никак не могут попасть в его мир. И взломал их биокибернетический код. С этого момента он был у Джейрона в руках.

– А вы можете сделать для него что-нибудь здесь? – спросил он.

Эльмар-453 посмотрел на Зою.

– Как ты думаешь? Можем мы восстановить парня?

– Его пальцы – да. – Ее мимика превосходна. Почти слишком превосходна. Как из каталога мимики. Все соответствует чуточку больше, чем надо. – Нейропротезирование, искусственный скелет, плоть и кожу восстановить из его стволовых клеток. Должно получиться. А вот про рану на голове не могу судить.

– Эти гады чуть не сняли с него скальп, – тихо сказала Марианна, – но черепные кости целы.

Зоя кивнула:

– Только не это, к сожалению, решающее.

– А что же?

– Какого сорта потрошители напали на него. Можно?

Марианна со вздохом отодвинулась от Джейдена. Зоя опустилась перед ним на колени и положила два пальца на его головную повязку в том месте, где проступали следы крови.

– Некоторые переносят яд. – Ее лицо ничего не выражало. – Эти яды действуют замедленно.

Старая женщина нахмурила брови:

– И что, ты можешь нащупать это пальцами?

– Да. Токсично. Придется подождать.

– Как...

– Через ее сенсоры, – сказал Эльмар. – Она робот. ИИ.

Это лишило Марианну дара речи.

– В худшем случае мы его эмулируем, скопируем. – В словах Эльмара-453 послышалось плохо скрытое волнение. – Верно, Зоя?

– Искусственный интеллект? – Марианна никак не могла взять в толк.

– Нет. – Зоя подняла глаза. Они блестели. – Я не ИИ. Я человек в синтетическом теле.

– Ты ее загрузил... – прошептал Эльмар.

– Это выход, – кивнул Эльмар-453, и в его голосе слышалась горячность. – Начало выхода!

– Решайте теперь вашу проблему, – сказала Зоя. – С Михаэлем Палантье.

* * *

Начало начал. Гаражи. Мечты о бабочке...

* * *

Еще было много маленьких бабочек. В первые годы A.R.E.S. в основном лишь лейбл, обозначение: Artificial Research & Exploring System. Целое семейство искусственных интеллектов. Искусственные интеллекты A.R.E.S.а поступают в публичное управление, в менеджмент энергии и быта, управляют автомобилями, самолетами, космическими аппаратами, роботами, становятся незаменимы в качестве персональных ассистентов, в высокочастотной торговле глобальных финансовых рынков, в рекламе, борьбе с террором, метеорологии, в защите от катастроф. Своим потоком данных они переворачивают мир, извлекают на свет скрытые образцы, изобретают полезные вещи.

И они – кучка идиотов. Идиотов в своей специальности. Не пробившиеся в своих профессиях, но зато общеобразованные и коммуникативные, как копченая колбаса.

Когда Эльмар основал в 2010 году рабочую группу Q-VISK и перевел алгоритмы A.R.E.S.а в квантовую систему, этот лоскутный интеллект увидел в подземельях Сьерры искусственный свет своего будущего пристанища. Он знал бесконечно много и бесконечно мало. Саможонглирующиеся мячи без жонглера. Его компетенций не хватало на то, чтобы связно мыслить, но хватало на то, чтобы расшифровать геном; он не мог отличить собаку от подъемного крана, но щелкал научные загадки как орехи, не понимая, почему люди плачут то от радости, то от печали. Состояния человеческого духа ускользали от его понимания, это был ребенок, расшифровавший космические сигналы и ген и теперь пытавшийся поймать ветер. Чтобы пробраться к общему интеллекту, он должен был учиться, как дети малые, постигать взаимосвязи, понимать человеческий образ мышления, интуицию, этические ценности и теории морали. A.R.E.S. хотел, чтобы его питали.

По мере роста знаний интеллект рос стремительно и экспоненциально. Гусеница, как Эльмар назвал сооружение в горах, начала кормить сама себя и делать все более сложные выводы. Возник вопрос, как в будущем контролировать компьютер. Была тогда расхожая шутка: дай универсальному ИИ задание создать идеальную канцелярскую скрепку – он в правильной последовательности будет производить все лучшие скрепки, которые, разумеется, можно было еще усовершенствовать, потому что ему просто забыли сказать, что значит идеальная скрепка, а вследствие этого несовершенства дело дойдет до того, что все ресурсы планеты уйдут на производство скрепок и вся Солнечная система будет превращена в скрепки. Заказчик задания давно уже перестал нуждаться в скрепках. Поскольку у ИИ отсутствовало всякое самовосприятие, по ту сторону добра и зла, он видел лишь помеху в исполнении своего задания. Люди хотели своеобразно удержать его от того, чтобы он делал скрепку всех скрепок из домов, машин, деревьев и гор, и теперь он делает ее из людей.

Они должны были задать A.R.E.S.у цель и ценности, встроить стоп-сигналы, чтобы он в один прекрасный день не сделал то, чего не сможет поправить никакая сила на Земле.

* * *

– Итак, мы построим оракул – искусственный интеллект, который исключительно отвечает на вопросы.

– Только чтобы он нам выдал, что сделал бы суверенный ИИ, находясь на переходе к суперинтеллекту.

– Но на что оракул не смог бы ответить. При этом проблемой были бы, собственно, мы. Или нет?

– Наша неспособность правильно ставить вопросы, да.

– Вот именно. Что тебе проку от машины, которая на каждый вопрос имеет ответ, если твой горизонт маловат для правильной постановки вопроса?

Эльмар-453 повел их глубже внутрь корабля. Зоя и Марианна остались в салоне при Джейдене. С каждым шагом усиливалось впечатление Эльмара, что они находятся внутри панциря доисторического существа, не поддающегося никакому описанию, которое без остатка разложилось в течение эонов, так что в асептических винтовых ходах и раскрывающихся пустых залах резонировала лишь голая информация. Призрачное тонкозвучное присутствие, но звук реальный. Он исходил отовсюду: с потолка, из стен. В то время как Элинор явно чувствовала себя неудобно, «Вечность» начинала тихо и осторожно овладевать Эльмаром. Он видел, как здесь последовательно продолжается то, что он начал когда-то с «Каплей».

Данные, вокруг их жужжание. Данные. Данные. Данные.

– Вы изолировали A.R.E.S.?

– Для этого и Сьерра.

– И когда-нибудь пускали его в интернет?

– Два-три раза во время фазы оракула.

Открылся шлюз. Они перешли по мостику, под которым светилось голубым что-то большое, многогранное.

– Всякий раз всего на несколько минут. Так, чтобы мы беспрерывно могли отслеживать его активность.

– И потом больше не пускали?

– А вы?

– Нет. – Эльмар спросил себя, чем могла быть эта светящаяся масса. – И что было потом?

– Дух из бутылки.

...Противоположность оракула. Пригодный исключительно для того, чтобы исполнять приказы.

– Та же самая проблема. Ну, ты знаешь. Зачем ИИ, который мог бы построить тебе рай, если твоего разума не хватает на то, чтобы сформулировать приказ. В конце концов, мы строили суверена.

ИИ, который по собственному усмотрению может преследовать любую цель, не ограниченный человеческой недальновидностью и невежеством. Предмет искусственной эволюции, способный находить решения в открытых, самоопределяемых процессах поиска, к которым ни один человек не пришел бы сам, и осуществлять их. Самая мощная форма искусственного интеллекта, добрая фея 4.0, которая исполнит не три желания, а множество – если только она не попадет в плохие руки. Тогда суверен быстро превратится в инструмент дьявола.

Суверен построил Ворота. Или подсказал, как их построить.

– А как вы контролируете суверена? – спросила Элинор, выходя из голубого мерцающего помещения и сбегая по следующей лестнице вниз.

– Мы держим его взаперти, Элли.

– Я знаю.

– Так глубоко в камне, что снаружи он недосягаем. – Эльмар-453 вполоборота повернул к ней голову, но не взглянул на нее. – Ни для радио-, ни для каких других волн, которые могли бы им манипулировать. Он, конечно, был связан с холдинговым компьютером...

– И получал рождественские подарки, – сказал Эльмар. – Красивые маленькие.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну что же еще? Экскурсии в интернет.

– Да, конечно. – Эльмар-453 взмахнул руками. – Все остальное – это же слабоумие! Полностью изолированный, он был бы бесполезен!

– Остынь, старик. – Эльмар похлопал его по плечу. – Мы делали это точно так же. Контролируемые вылазки. И я тебе скажу, если бы Палантье прокрался снаружи, мы бы это заметили. Снаружи проникнуть в A.R.E.S. нельзя, только кто-то изнутри мог бы это. И что еще? Перепроверка его значений, целеполагания, лояльности?

– Регулярно. Всякий раз силами новой команды. А вы? Контроль ИИ как сторожевой собаки?

– Логично. Детектором лжи?

– Конечно! Весь его продукт проходит через детекторы лжи. Постоянно. Еще никогда A.R.E.S. не нарушил целеполагания.

– Ни разу не был замечен в этом, – констатировала Элинор.

Эльмар-453 кусал нижнюю губу.

– А что прямо сейчас происходит на острове?

– Мы с минуты на минуту ждем сообщения. От Кенни, Пилар. От них обоих.

– Михаэль Палантье. – Эльмар-453 смотрел перед собой. – Черт. Где-то я уже слышал это имя.

– Но тогда ведь и я должен был его где-то слышать, – сказал Эльмар.

Эльмар-453 остановился:

– У тебя есть дети?

– Нет.

– А у меня есть. Мы двое не во всем одинаковы.

– И где твои дети? – спросила Элинор, и Эльмар с удивлением услышал, как что-то сжимает ее горло.

Его незамутненная, привязанная к фактам Элли – могла ли она утратить свою беспристрастность? Никогда он не слышал, чтобы Элли всерьез говорила о детях. Она их не хотела. И уж точно не хотела от него, но как он мог быть уверен, сам не зная точно, чего мог бы хотеть?

– Они редко здесь. – Эльмар-453 снова зашагал вперед. – Они кое с чем не согласны. Их дело. Идемте же. Я хочу вам кое-что показать.

* * *

Марианна осталась с Зоей в салоне при Джейдене, и в голове у нее ворочались безрадостные мысли. Если сосчитать все годы, которые она провела в стерильности облицованных кафелем комнат для вскрытия, то получится полжизни среднестатистического человека. А то и больше. Статистика дает множество оснований добровольно уйти из жизни. Удовольствию при случае сходить в кино или в ресторан противостоит ошеломляющая статистика, что в качестве среднего автоводителя ты шесть месяцев простаиваешь на красном свете и восемьдесят дней сидишь на толчке. Чаще, чем любой другой человек, кого она знала, Марианна дезинфицировала руки, один этот ритуал должен быть выкинуть в задницу восемь месяцев ее жизни. Ей бы с Кафкой обсудить это существование в приемных, в которые оправлен крошечный золотник жизни, до которого никак не пробьешься. В этом отречении она сама стала настолько стерильной и лишенной потребностей, что даже больничная дверь ей кажется перегруженной орнаментом, как «Трамп-тауэр». Это делало для нее белую, остекленную пустоту салона почти приятно привычной: органичные сиденья и легкие столики, длинный изогнутый бар, прячущий свой ассортимент за матовым стеклом, так что мог бы свободно служить и шкафом с медикаментами.

– Вот так и сидим тут, – сказала она Зое.

Через большие, неравномерно вырезанные оконные стекла она видела, как с холмов уходит дымка и Сосалито начинает бурлить от оживления и занятости. Как близко и иллюзорно. Разве не могли хотя бы эти дурацкие волшебные ворота привести ее в старые дни, в то золотое время? Вместо этого она снова сидит в комнате ожидания. На неправильной стороне моста Золотые Ворота, который только что выглянул из тумана. Здесь ухоженная бухта, а там враждебный, дикий океан. Каждый, кто выезжает туда, становится Одиссеем, возвращение неизвестно из-за чуда, которое только и делает его неизвестным.

Что делало ее возвращение домой неизвестным в семьдесят лет? Опоздание автобуса.

– Могу я вам что-нибудь предложить, Марианна?

– Нет-нет. – Она скрестила руки и отвернулась от красивой картинки по имени Сосалито. – Только не надо хлопот.

– Никаких хлопот.

Ее взгляд падает на Джейдена.

– Как он там? – «Лучше бы я не спрашивала, Зоя. Но тот парень, что на Небесах, на шестой день творения так облажался, что забыл снабдить мои пальцы сенсорами. „Как, у вас в пальцах нет чувствительных к яду сенсоров? Какой же вы врач после этого!“»

Лицо Зои приобретает выражение концентрированной заботы.

– Укусы были ядовитые, но либо яд действует очень медленно, либо его действие не окончательно смертельно. Сейчас организм Джейдена, кажется, справился с этим. Следующие полчаса нам покажут.

– Может быть, виноват и не яд? А шок?

– Который мог его убить? Да.

Марианна присела на краешек рядом с Джейденом.

– Ты можешь что-нибудь сделать?

– Нет, ты все уже сделала правильно. – Зоя посмотрела на нее своими блестящими глазами. – Ты очень хороший врач.

– Почему же я не чувствую себя хорошим врачом?

– А кем ты себя чувствуешь?

– Кем... – Она искала подходящее слово. Инквизиторшей – первое, что приходит в голову. Человеком, который так хорошо управляется с ручной циркуляркой и скальпелем, что даже мертвые скажут правду под пытками. – Я не знаю. От меня они никогда не уходили на своих ногах. Да и ко мне не входили. Я всегда получала их уже мертвыми и мертвыми же отправляла. В этом есть свои преимущества. Ты уже никого не сделаешь еще более больным и никого не потеряешь.

– А ты боишься за Джейдена. – Не вопрос, утверждение.

«Я боюсь? С чего бы? Я его даже не знаю. У нас нет ничего общего, что можно было бы обсудить или умолчать. Я по случайности стала частью его истории, вот и все. Но разве мне может быть безразлично, переживет ли он следующие полчаса или нет? И да, я за него боюсь».

– Я так давно никого не лечила, – сказала она. – Даже не знаю, умею ли я еще это.

Зоя продолжала смотреть на нее. Без перехода на ее лице заиграла улыбка. Кожный покров был таким безупречным, что Марианна не посмела бы прикоснуться к ней скальпелем, будь та хоть трижды мертвой. Если она вообще может умереть в обычном смысле.

– То, что чувствуешь, – это не то, что есть на самом деле, – мягко сказала безукоризненная женщина.

– Это да. Подать сюда печеньки с предсказаниями. – Марианна засмеялась. Она ненавидела свой смех. В ее ушах он звучал так, будто по асфальту мели опавшую листву.

– Нет, правда. Состояния чувств переоценивают.

Она внимательно посмотрела на Зою:

– А что такое ты?

– Я человек.

– А что тогда твое тело?

– Металл, схемы переключений, силикон, синтетические мускулы и кожа из моих стволовых клеток.

– А кровотечения у тебя бывают?

– Еле-еле. Это мне отчетливее всего показывает, чем я больше не являюсь. – Зоя встала. – Я была последней ассистенткой Эльмара перед тем, как он устранился. Мы хорошо ладили, но потом у меня случилась карцинома. – Она показала на то место, где у человека находится поджелудочная железа. – Выбор у меня был небольшой: умереть с химией или без химии. Эльмар предложил мне третий путь. Без всякой гарантии.

– Он тебя пересадил.

– Q-VISK еще в двадцатые годы начал систематически экспериментировать с эмуляцией. С цифровой надстройкой мозгов. Это не искусственные нейросети. Они молекулярно сканировали мозги настоящих живых существ и загружали в компьютер. Их первым объектом была комнатная муха. И это, кажется, сработало. Была ли муха в компьютере полностью идентична отсканированной, нельзя было доказать. – Она улыбнулась. – Как же узнать, что творится в голове у комнатной мухи.

– Чтобы это узнать, достаточно пятиминутного разговора со среднестатистическим бюргером.

Уголки губ Зои дрогнули.

– Они продолжили с крысами и обезьянами. Одна проблема была в том, чтобы отобразить их воспоминания адекватно и без пропусков. А вторая – не только структуру, но и личность полностью надстроить. Но что делает нас личностью? Только миллиарды нервных клеток и их переключения?

– Мы же химический кубик. – Марианна почувствовала, как в ней нарастает волнение. То, что здесь происходило, было далеко не так скучно, как все, на что она еще смела надеяться. – Эндорфин, серотонин, дофамин, норадреналин. То встряхнуть, то помешать.

Зоя смотрела в окно на бухту.

– Нравится тебе это представление или нет, но чувства – это результат химических процессов. Посыльные вещества в мозгу. Как их моделируют в компьютере? Как их дозируют? Как можно переместить личность в цифровую среду без того, чтобы цифровой эквивалент этой химической бури установился в точности по данным оригинала?

– Средние значения?

– Оставалась бы ты самой собой, если бы твои триггеры для радости, агрессивности, жажды деятельности, импульсивности и покоя были установлены на средние значения?

– Поверь мне, многие бы это только приветствовали.

– Нет. – Зоя склонилась к Джейдену и положила ладонь ему на лоб. – Идеальных людей нет. Никто не установлен на средние значения. То, что мы называем личностью, есть мутация.

– И что? Ты все та же мутация, что была раньше?

– Поначалу это было странно. Я жила в компьютере. – Она подняла взгляд, и тот сделался отсутствующим. – В виртуальном окружении. То есть мне требовалось тело. Кто погружается в виртуальные миры, вообще-то, имеет тело. Мое было мертвое. Я отказалась присутствовать на собственных похоронах. Я ведь еще была жива. Я имею в виду, в чем смысл этой церемонии – тело или пепел торжественно погрузить в землю или развеять? Мы делаем это, потому что тело – это последнее, что нам остается от умершего. Но какой идеальной ценностью еще обладает мертвое тело, если дух продолжает жить здесь и сейчас?

– Тела – лишь оболочки. – Марианна посмотрела на свои острые колени. – Красивые или менее красивые.

– Нет. Они больше, чем это. – Зоя снова сфокусировала взгляд на Марианне. – Они больше, потому что нет никаких душ. Представление о душе тысячелетиями порабощало и мучило людей! Это фатальная концепция. То, что должно было сделать нас счастливыми, – надежда продолжать жить после физической смерти – на самом деле лишь навлекло на нас отчаяние и несчастье. Ту жизнь, какую мы имели, мы не ценили. То тело, которое мы имели, мы не ценили. Все это ради суеверного представления о лучшем потустороннем. Умерщвление плоти, пытки, войны – все ради воображаемого рая. Самое большое преступление религии состоит в том, что она убедила нас в этом безумии. Сказка о бессмертной душе есть нечто глубоко циничное, тела же есть нечто чудесное! В них и исключительно через них, через биохимические процессы, возникает другое чудесное – дух. С телом угасает и дух. С моим телом тоже угас мой дух. Я умерла, Марианна, полностью умерла, и тем не менее я живу.

– В качестве копии. – Как своеобразно. Размеренные манеры Зои действуют на Марианну как ободряюще, так и успокоительно. Она могла бы часами разговаривать с этой молодой женщиной – правильное ли это обозначение? С роботом – нет, это ощущается совершенно неверно – как же тогда...

– Копия несет на себе нечто неполноценное, ты не находишь?

Улыбка, свет. Что такое своеобразное есть в этих слегка расширенных золотых глазах? В тот же миг она это знала. Никогда в них не меняется уровень концентрации. Во взгляде Зои запараллелено глубокое знание с непрерывным удивлением новорожденного, который еще не имеет представления о собственном «я».

– Лучше скажем так: мой дух был удвоен. Старая версия отмерла. Теперь снова есть только я.

– И как часто могли бы быть твои повторения?

– О, я могла бы умножаться бесчисленное множество раз. Но для чего это нужно?

– Армия из клонов. Хорошеньких и одинаковых.

– Эти наивные дистопии. – Зоя снисходительно покачала головой.

– А твоя химия?

– Она регулирует это тело. Я нахожу его очень удачным.

– Я нахожу его в первую очередь очень красивым.

– Спасибо. – Ее лицо озарила улыбка. – Я надеюсь, что следующее воссоздаст мою мимику более детально.

– Да, но – ты еще чувствуешь себя как та прежняя Зоя? Я имею в виду... – Она осеклась.

Взгляд Зои опять ушел в ее чужеродное внутреннее «я», но сосредоточенное выражение в нем не изменилось.

– Зоя, – мягко произнесла она свое имя. – Любимая, хорошая прежняя Зоя. Когда мы привели в соответствие мою химию и ее, проявились несоответствия. Зоя была изменчивая. Иногда приступы смеха, иногда депрессии. В ее теле проявлялся смысл. Без тела нет, и в этом новом тоже нет. Я никогда не чувствую себя плохо. Никогда не бываю голодна. Никогда ничего не болит. Мы установили меня заново. Я чувствую как человек, у меня человеческие чувства – но и такие состояния сознания, какое человек в человеческом теле никогда бы не испытал. Я все больше получаю представление о том, как чувствовала бы себя машина, если бы обладала сознанием. Добрая прежняя Зоя... – Ее улыбка опять изменилась. Налет печали? – Так я начинала. Зои – а я изменяюсь – становится все больше. – И она просияла без всякого перехода, что так завораживало Марианну. – Но я не являюсь средним значением! Моя химия неповторима. Такой химией обладаю только я. – Она показала свои безукоризненные зубы. – У меня бывает даже секс. И мне нравится заниматься сексом в этом теле.

– С твоим боссом? – «Бестактно, Марианна, бестактно. Ну и что? Такова уж моя химия».

– Но вот это тебя точно не касается.

Марианна попыталась представить это себе, однако ее воображение имело свои границы. Разве она не видела об этом фильмы? «Из машины»^[16]. Один негодяй с тяжелой самонадеянностью создавал себе женщин-роботов и сношался с ними. В конце эти роботы его убили. Однако то, что Марианна видит здесь, имеет совсем другое направление.

– Почему он живет один на этом огромном корабле? – спросила она.

– Чтобы не подвергать опасности.

– Корабль?

Зоя отрицательно покачала головой:

– Более долгую жизнь.

– Ах ты, боже мой, понимаю! Ему надо бы эмулировать себя, скопировать.

– Эльмар предпочитает оставаться в своем биологическом теле. А биологических клонов, в которые можно было бы перенести свое сознание, еще пока нет.

«Итак, он остается человеком», – думает Марианна. Человек, который будет тем человечнее, чем дольше живет его нестареющее тело, – может, все счастливее, может, все отчаяннее. В обществе женщины, которую уже сейчас можно обозначить лишь как человекоподобную. Конечно, Зоя права. В чем бы она нуждалась – с эмоциями, с выделениями биологического тела и единственно в эволюционном контексте? Но если Марианна не совсем обманывается – а в аналитических вещах она обманывается редко! – то Зоя – это Ева совершенно новой расы. Люди в синтетических телах и виртуальных мирах становятся слишком синтетическими и виртуальными существами. Они становятся чем-то другим. Жизнь приспосабливается к своей окружающей среде.

До ее слуха донеслось поскуливание, тихое и какое-то волнистое, как будто оно пыталось обвиться вокруг чего-то ужасного. Оно усилилось до крещендо и до выражения страшной муки и оборвалось. С криком на губах Джейден выпучил глаза и взвился вверх. Его лихорадочный взгляд искал Марианну.

– Все хорошо. – Она поддержала его под локоть. – Мы здесь, мой мальчик. Ты в надежном месте.

Он в ужасе озирался, явно не помня, как здесь очутился.

– Не в надежном, – прошептал он. – Это война, нашествие... – Его голос звучал искаженно, как будто через него говорил кто-то другой, не знающий, как обращаться с его голосовыми связками. – Палантье хочет – и он будет...

– Спокойно, совершенно спокойно.

– Ворота. – Его челюстные мускулы напряглись. Он уставился на Зою. – Это не было предложением, он нас заставил это сде...

– Джейден! – Марианна погладила его по лбу, отводя прядку, взмокшую от пота. – Мальчик мой. Попытайся успокоиться.

Но Джейден не успокаивался. Он открыл рот, но оттуда пошла только белая пена.

И он умер.

* * *

– А здесь что? – спросила Элинор несколькими палубами ниже.

Она не могла справиться со своим благоговением. А ведь она привыкла ко многому – кому приходится так тесно работать с Эльмаром, тому нормальный мир кажется эпохой предварительной разведки, а населяющие его люди не знают даже само собой разумеющихся вещей: как производить мутацию замещения через превращение цитидина в тимидин или рассчитать асимптотический срок действия алгоритма, а про кота Шредингера и вовсе никогда не слышали. Тем не менее своды, под которые они сейчас вступили и которые, казалось, пронизывают весь корпус «Вечности», лишили ее дара речи.

– Планета, – сказал Эльмар-453. – Обитаемый мир.

Сверкая белизной, как и все на этом судне, оно светилось изнутри себя сквозь что-то мутно-прозрачное, как будто они очутились внутри ледника. Еще на пути сюда, в трахееобразных ходах и разветвлениях, Элинор казалось, что стены, потолки и даже полы покрыты растекающимся до прозрачности слоем, скрывающим от взглядов собственно определяющую суть корабля – как кожа скрывает жилы, мускулы и кости. Нечто живет за всем этим, источник едва слышного звона и колебания, способных ввести в транс, если достаточно долго находиться внутри.

Между верхом и низом этого свода тянулись сотни стройных колонн: голубоватых, унизанных огнями, как будто каждая таила в себе целую вселенную. Высоко наверху – платформа, сиденья и консоли, укрытые сверху стеклянным куполом. Наверх ведет трап.

– Это не планета.

Галактики колонн блестели, отражаясь в глазах Эльмара.

– Твой корабль – все тот же проклятый компьютер!

Эльмар-453 улыбнулся ей:

– А ты все замечаешь.

– A.R.E.S.?

– Не совсем. Home. Его младший брат.

– А Сьерра?

– Сидит на месте, бесспорно крупнейший. Они связаны между собой, но я в любой момент могу их разъединить. Тогда эта система станет автаркичной. Я хочу испробовать на ней кое-что новенькое. – Он зашагал впереди них.

Некоторые колонны подступали вплотную к трапу, так что Элинор могла коснуться пальцами их холодной поверхности. То был не то чтобы ощутимый холод, но он как-то пробирался под кожу.

– Кто спроектировал «Вечность»?

– Я. Хотя наш дружеский шалун в Сьерре и имеет идеи получше, но я хотел вторую, независимую систему.

– У меня голова идет кругом, – сказал Эльмар.

– Я знаю, старик. Как раз в последний год и ты начал размышлять об этом.

– И что? У нас были одинаковые основания для этого?

– Одинаковые, ну что ты. Ведь я не ты.

– Вот смотрю я на тебя на этом твоем одиноком челне – и начинаю испытывать благодарность за то, что ты не я. Ну, говори же.

– Я больше не мог усовершенствовать A.R.E.S. Это может только он сам. Я даже не знал, с чего начать. Чтобы попробовать с ним что-то принципиально новое, я должен был бы переписать его исходный программный код, а тем самым я бы разрушил самую большую и самую полезную машину всех времен. И я подумал: начну-ка я полностью с нуля.

– Совпадает с моими представлениями.

– Ну теперь ты можешь приняться за дело раньше.

Они ступили на платформу через вырез в куполе, и Элинор прочитала буквы на полукруге пульта управления: H.O.M.E. – Habitat Of Man Emulated. Эльмар поднял свои кустистые брови:

– Ты действительно хочешь показать мне макет?

– Идемте вниз. Чтобы ты все это построил, ты должен как минимум дожить до моих лет. Но как-то мы все-таки, – он постучал пальцем по виску, – родня.

Элинор скользила взглядом по лесу светящихся колонн.

– Что ты там говорил про эту планету?

– Home. Говорит само за себя.

– И чья это родина?

Эльмар-453 посмотрел на них по очереди.

– Разве вам непонятно, куда катится мир? Все меняется. Основательно! Больше нет никаких войн между государствами. Посылать армии на поле битвы – архаично. Кто станет жертвовать жизнями, если можно заставить сражаться между собой высокоразвитых роботов, а в войнах роботов нет победителя. Даже самые брехливые собаки не станут запускать друг в друга атомные ракеты, потому что от них никому не будет пользы. Нефть была последней причиной классических войн. Кого теперь интересует нефть? Войны за воду? Ты не станешь убивать за воду и еду. Ты убиваешь за могущество. Те, кто умирает от жажды, не имеют оружия. Голодные и жаждущие нищенствуют и побираются. В бедных странах по морде бьют по-прежнему военные диктаторы, поскольку речь идет о местных делах, террор наносит булавочные уколы, ведь никто из действующих сил не может играть по-крупному. Нет у них ни ноу-хау, чтобы применить оружие, управляемое с компьютеров, ни доступа к нему, да и желания большого нет, хотя они и кричат: «Смерть неверным!» Большинство счастливы, если где-то устроят свое «царство Божие» и побьют камнями нескольких женщин. Нам не приходится их бояться, их знаменитого «калашникова» и их «поясов шахида», которые взрываются где попало. Техническая цивилизация оставила их далеко позади. – Он сделал паузу. – А в их лице приют для бедных этого мира. Нас десять миллиардов на планете, и все хотят жить. Раньше, когда речь шла о сырье, о местах производства, о расширении сферы западного влияния, мы еще держали этих людей в фокусе внимания. Нас вынужденно интересовало, как у них дела, но теперь больше нет причин оглядываться на них. Правда, мы все еще воспринимаем их как беженцев. В остальном мы про них забыли. И также мы забываем в наших высокоразвитых странах бедных, которые не смогли примкнуть к цифровому чуду, осуществленному нами. Мы, счастливые, состоялись на ультрасетевом уровне. По крайней мере, изрядная часть человечества. Генетически вооруженные, с дорогими имплантами, наши органы полны нанотехнологий. Посмотрите на меня. Буду ли я жить вечно? Трудно сказать, но определенно дольше, чем когда-либо жил человек. Мы победим возраст, смерть, мы станем богами, но богами чего? А что с другими, с теми, кто вне сети? Они будут все глубже впадать в жалкое состояние, тогда как мы в наших искусственно оптимизированных телах, с нейропротезированными мозгами, окруженные услужливыми машинами, уйдем от них далеко вперед. A.R.E.S. по сей день не смог обеспечить каждому созданию на этой земле достойное существование. Да и как? Как те миллиарды, что живут на бедных и затопляемых наводнениями полосках суши или в огромных городах и борются за очередную порцию еды, могут позволить себе генетическое и кибернетическое усовершенствование, чтобы хоть как-то идти с нами в ногу? Это невозможно. Это не получится!

Эльмар уставился на него:

– Это и есть твой итог?

– Это итог вообще.

– Все, что ты сказал, может, и правда, но вывод должен гласить: так нельзя!

– Разве вы не поняли? – Глаза Эльмара-453 загорелись. – Надо изменить концепцию. Компьютер не может экспортировать достойное человека жизненное пространство. – Он развел руками, и казалось, действительно при этом немножко подрос, как вырастал Орсон Уэллс в «Гражданине Кейне»^[17], когда камера снимала его под углом снизу. – Будущее – в компьютере. В эмуляции. Из изнуренного тела – в запоминающее устройство. В качестве виртуального жителя модных виртуальных миров. Без голода, болезней, гражданских войн, превращения земли в пустыню. Сравняться с другими через новую версию, которая всегда наготове. Конец всякой борьбы за выживание.

– Матрица, – вырвалось у Элинор.

– Глупости. – Эльмар-453 упал в кресло. – Мы же не вампиры. Мы делаем тело вышедшим из употребления, Элли. С опцией продолжения жизни в синтетическом образе, как Зоя. Многие хотели бы еще иметь тела, ясно. В том числе биологические. Но бо́льшая часть освободилась бы от земного тела. За небольшую лепту, которую внесли бы элиты. Понадобится немного «железа». На одном только этом корабле нашлись бы миллиарды мест. Все могли бы жить вечно.

Элинор пыталась освоить то, что услышала. Она подошла к нему, присела перед его креслом на корточки и взяла его за руки.

– Эльмар, – мягко сказала она, – почему я не живу – почему Элли не живет дальше в машине?

В его глазах вспыхнула эйфория, но теперь к ней примешалось немного боли, и она пожалела, что задала этот вопрос. Но было уже поздно. Кроме того, она действительно хотела знать.

– Это произошло слишком быстро.

– Несчастный случай?

– Ее мозг был слишком сильно поврежден. Она еще сутки пролежала в коме. Даже если бы я успел провести сканирование, это была бы уже не она.

– А раньше? Разве ты не мог отсканировать ее раньше?

Внезапно она заглянула в раскрытую рану. Черт! Он помотал головой, тяжело дыша.

– Она не хотела.

– Почему не хотела?

– У нее не было этических сомнений. Продолжительность жизни – это ведь тоже лишь концепт. Договоренность между эволюцией и окружающей средой, без морального импульса. Она просто не хотела.

«Я могла бы быть этой Элли», – подумала Элинор.

– И когда ты собираешься приступить к созданию нового человечества? – спросил Эльмар, и ирония не могла перевесить его неуверенность, не надо ли, может быть, устранить несколько барьеров мысли – чтобы все оказалось блестящей идеей.

– Я уже начал.

– С Зоей?

– Зоя? – Эльмар-453 подался вперед. – Эльмар, здесь у меня корабль! Я плаваю на нем по всему миру. Я это предлагаю, и этим пользуются.

– Ты?..

– Не я сам. Сканирование организует Зоя. Все автоматизировано. Сам я иной раз даже не появляюсь среди этих людей. Когда-нибудь, может быть, когда буду уверен, что не заражусь...

– Сколько, Эльмар? – Элинор указала на блестящие трубки. – Сколько их уже здесь?

– Тысяч десять? – Он улыбнулся. – Может, больше. Уже возникло настоящее бегство в сеть.

– А их тела?

Он уставился на нее. Покачал головой как над очень глупым вопросом. Провел большими пальцами по уголкам глаз, как будто желая стереть все эти впечатления.

– Ты оставил в раю черта, старик. Если A.R.E.S. и H.O.M.E. перемкнутся, Палантье сможет натворить с новым человечеством много безобразия.

– Целеполагание A.R.E.S.а препятствует...

– Совсем ничего не препятствует этому, пойми же, наконец! У тебя есть полный доступ, парень! Валяй! И узнаешь, что здесь пойдет не так.

Лицо Эльмара-453 закаменело. Каменное лицо, полное морщин.

* * *

В воздухе уже повисла потребность в простом плане.

– Окей! – Указательный палец Пилар прыгал по голографической модели. – Фиббс, Пит и я добрались до центра острова и там до сектора R. Лютер и Рут вывели из строя механизмы переключения в порту. Это ведь обе башни, верно?

– Да, переключатели семь и восемь, – сказала Майли по рации. – Ваши, Пилар, находятся в наружных углах сектора R: 35 и 36. Желтые двери, их легко найти. Тебе нужно ассистировать?

– Нет, справлюсь.

– Чудесно. Лютер, Рут, мы будем постоянно на связи друг с другом. Пилар соответственно настроит ваш интерфейс. Ваш тоже, Фиббс. Я не могу гарантировать связь, так что слушайте меня очень внимательно. Сейчас я объясню вам, кто куда должен направиться...

Однако лишь Пилар обладала преимуществом прямого опыта. Чувства сопротивлялись этой упорной крепости, которая в своей геометрии так долго казалась обозримой, пока электролет «лилиум» не прорвался сквозь слои снующих блестящих тел к посадочной площадке острова – и все потеряло взаимосвязь и распалось на отдельные впечатления: резервуары и контейнеры, погрузочные платформы и пирсы – все слишком огромное, подъезды слишком длинные. Представление о том, что можно вывести из строя хотя бы крохотную часть этого плавучего колосса, казалось абсурдным. Словно через космический родовой канал их тридцать лет подряд выдавливали в будущее, чтобы перевезти сюда, на эту кошмарную инкубаторную платформу, которая необъяснимым образом отказывалась слушаться.

Лютер выпрыгнул из электролета и огляделся из непривычной перспективы – с земли. Порт имел форму равностороннего треугольника, одна из вершин которого была накрыта крышей, а стороны – он оценивал в триста метров каждую – были отгорожены стальными валами. По обе стороны свободной площади возвышались прилегающие инкубаторные комплексы. Две тупые башни маркировали наружные, повернутые к воде угловые точки, между ними пирс с портальными кранами. Электролет «лилиум» казался крохотным между зафрахтованными дронами. Что-то привлекло его взгляд вверху: стая крылатых наблюдателей марморировала глубокую синеву, этот колышущийся шлейф разорвался и сложился в текучие формы – или то были только мерцания на сетчатке?

Восемь минут до прибытия экраноплана.

Закрепив ремни на спине, он побежал. Майли их проинструктировала, как смогла за короткое время. Пятьдесят секунд до южной башни, прикинул он. Увидел, как Рут направляется к северной башне. Отличная бегунья – его бы не удивило, очутись она там раньше него. Бросил взгляд назад – Пилар, Пит и Фиббс (его развеселило: почти три П, как будто они были героями подростковой книжной серии) как раз нырнули в крытый переход, ведущий к центру. Посмотрел вперед – маяк, как он теперь увидел. Майли была не уверена, не закрыт ли вход. Если это был не вход, то что это? Он взялся за ручку – открыто. Потянул тяжелую стальную дверь на себя и скользнул внутрь.

– Я внутри.

Перепроверил, как сидит его браслет, засунул наушник глубже в ухо. Грохот закрывающейся двери, клиническая яркость света. Пока что он не нуждался в Майли. Все так, как она описывала: низкий коридор, лестничная клетка, ступени вверх и вниз, – и он знал, что ему вниз, к двери с цифрой 7. Переключатель 7. Его шаги гулко отдавались в шахте.

* * *

– Ох, черт! – вырвалось у Фиббса. – Внутренний двор сатаны. Это же как на картинках Ханса Руди Гигера^[18]. Бр-р-р!

– Прямо фабрика, – равнодушно сказал Пит, но его глаза говорили на другом языке. «Дерьмо собачье», – говорили они.

То, что с воздуха виделось компактным, оказалось городом-лагуной. На самом деле секции острова, похожие на куски торта, рассекались каналами. Наружные стороны этого плавающего модуля были гладкими, так что проникнуть к переключателям, расположенным на стороне воды, можно было только через инкубаторы, которые придется обойти от центра, цилиндрической арены, на дне которой покоился поворотный мостик, перекинутый через кольцевую развязку. Темные однообразные фронты с опущенными воротами выходили на круговую дорогу. Только проезд в порт, через который можно было проникнуть к ним, стоял перманентно открытым.

– Гигер, – возликовал Фиббс. – А вы его не знаете? Безумный швейцарец. Да знаете вы его. Он же...

Что бы он там ни сделал, под куполом крыши парило что-то вроде гондолы, огромной, как платформа телевизионной башни. На ней был размещен центральный компьютер. Не сам A.R.E.S., но находящееся под его надзором центральное управление острова – высокоразвитая специализированная машина, детерминированные алгоритмы которой не допускали абстрактных или плановых мыслительных функций. Разведение, выкармливание и отгрузка, управление ремонтом и обеспечение безопасности – все это процессуальные действия, которые оставляют мало места для собственной инициативы. Тем не менее система отказывается слушаться. Это всего лишь дефект? Вопреки рассудку в Пилар закралось представление, что тысячи электронных глаз наблюдают за ней из гондолы. Поскольку здесь всюду что-то выводится, ей вдруг показалось, что здесь и компьютер что-то высиживает с низкими и непрозрачными намерениями; полная глупость, конечно, если это не фантом по имени Михаэль Палантье, которому явно удалось прорваться в самую надежно защищенную систему в мире. Вошь в шкуре большой матери – никакой компьютер группы «Нордвиск» не мог обойти стандарты A.R.E.S.а, но что толку рассуждать об этом, если Палантье все-таки смог обойти A.R.E.S.?

Влажная духота колебалась в цилиндре. Ароматы соли, рыбной икры и еще чего-то живого, но однозначно не морского происхождения. Над каналом по левую руку приближалась стая стрекоз. Она синеет над водой, поднимается вверх, подкатывает протяжной волной и растет вширь. В следующее мгновение звенящие стрелы пронизывают воздух вокруг них.

– Надо было запастись спреем от насекомых, – говорит Фиббс.

– Спокойствие, – стоически отвечает Пит. – Это могли быть и пауки.

– Они-то безобидны, – говорит Пилар, оборачиваясь назад, и ведь она права: ни яда, ни жала.

Жуки, которые хотя и могут раскусить своими челюстями любой панцирь насекомого, человеческую кожу не прокусят. В принципе, стрекозы – идеальные подружки для игр. Пленительные маленькие феи, пока из них не сделали монстров. Одна из стрекоз зависла в воздухе прямо перед ней – кобальтово-синяя сверкающая булавка с огромными глазами, которые уставились на Пилар.

«Майли, это ты?»

Стая поднимается к куполу. Пилар бежит быстрее, пробегает половину круговой дороги и ждет, когда к ней примкнут остальные.

– Вот теперь вы бы тоже подумали про спрей от насекомых, – тихо говорит она.

Перед ними стальная дверь рядом со шторной дверью. Секция R.

* * *

На нижнем этаже южного маяка, двумя этажами ниже и сразу напротив лестницы Лютер видит желтую цифру 7. Раздвижная дверь водонепроницаемая и герметичная. Напротив нее открывается освещенный проход, изогнутый, из-за чего не видно его конца, – возможно, это соединение между двумя башнями под пирсом. Лютер задействует гидравлику, чтобы освободить фиксатор, и входит в лежащее за дверью помещение. Дергает в огорчении дверь шкафа переключателей.

– Майли? Это Лютер. Я в седьмой. Проклятый шкаф заперт.

– Оглянись.

Он поворачивается и видит четырехгранный ключ, торчащий в держателе. Секунду спустя он смотрит на рубильник, кладет пальцы на рукоять и поднимает его вверх, размыкая контакты. Упругая пружина мягко сопротивляется, затем переключатель стопорится в разомкнутом положении, издав щелчок. Свет гаснет – красный глазок дежурной подсветки...

И свет загорается снова. Переключатель 8, как и следовало ожидать, подстраховал. Как только Рут на другом конце порта сделает свое дело, щитовая будет обесточена, так что пора отсюда. Лютер спешит вверх по лестнице, выбегает на палубу. Ветер рвет на нем куртку, приносит капли прибоя и шум машин. На близлежащем портальном кране пришла в движение крановая тележка – опускает вниз свое захватное приспособление. Шумно разматывается стальной канат подъемной лебедки – живая демонстрация того, что ток есть. Почему в этой штуке все еще есть ток? Что пошло не так?

От северной башни энергично машет обеими руками Рут.

Прошло три минуты. Пять – до того, как прибудет экранолет. Одна минута до Рут. Он бросается бежать.

* * *

Двери шлюза. «Нехорошо», – думает Фиббс. Явный признак, что сектор R является трактом высокой надежности. Ничто не может сюда войти и уж тем более выйти отсюда, и это ничто его сильно занимает. Подползающее, подлетающее ничто.

Мало кто знал, что он – перед тем как стать сыщиком – сам был наркоманом. Глодал его монстр по имени кристаллический метамфетамин, которого он победил лечением, но «не спрашивай у солнечного света», боролся ли монстр! Дни и ночи он превращался во всякую мыслимую муку, и кто бы мог подумать – в пауков тоже. Как в кино про наркоманов. Изо всех углов они ползли, бегали под одеялом, терлись своими мохнатыми телами и лапками об него, кусали его и заползали во все отверстия его тела и даже в мозг, где обустраивались жить, жирные и угрожающие, пока он не начинал верить, что только прыжок с большой высоты головой вниз может заставить их снова выползти оттуда. Уж видал он чего и похуже, чем стая стрекоз.

Насчет спрея от насекомых – это была шутка, но, когда он вошел в сектор R, у него чесались подошвы ступней, так ему было нехорошо. Пять этажей показались ему одним целым пространством высотой в добрых тридцать метров. Стальное небо заливало двойным светом – естественным и искусственным, – длинный проход, прорезавший весь комплекс до самого заднего, обращенного к воде конца. Попарно, как ребра, от него ответвлялись инкубаторные лавки – высокие инсектарии на нескольких уровнях, связанные лестницами и окруженные проходами. Чем дальше раздвигалось пространство, тем длиннее становились ребра, а в поперечных проходах совершали свой балет суставные руки роботов, которые разъезжали по рельсам, подвешенным к потолку, поднимались, опускались и были заняты всевозможными действиями с инсектарием и его обитателями. Другие машины катались по полу, сворачивали в поперечные проходы, показывались оттуда, осуществляя таинственные дела, которые волновали Фиббса, как и многое другое при его пристрастии к научной фантастике. Что заставляло его содрогаться – это сами по себе размеры сооружения. Не увидев ни одного живого существа, он вдруг осознал, какие их количества здесь выводятся. В надежде, что ему не придется слишком глубоко заглядывать в эти клетки, он следовал за Пилар и Питом по среднему проходу и слушал, как Пилар ругается.

Потом он увидел причину ее ругани. Ближе к задней стене зала руки роботов прилежно загружали черные резервуары на бортовые грузовики. Роботы двигались по своим шинам проворно и изящно, углублялись в коридоры и возвращались с новыми резервуарами, которые казались Фиббсу маленькими лишь потому, что окружающее пространство было огромно. «Так представлял себе ад Терри Гиллиам, – думал он. – А мы – герои его сказки „Бандиты во времени“. Только время не на нашей стороне. Уж слишком много резервуаров в грузовиках». Пилар ускоряет ход, и его начинают мучить боковые колики – плохо, плохо, организм ощущает какую-то нехватку, – и как раз это разжигает его честолюбие. «Не такой уж ты старый и дохлый, парень. Нельзя из-за этого сдаваться. Мы должны потушить свечи на этой проклятой фабрике. Ату его!»

* * *

Рут ожидала его у подножия северного маяка, заметно огорченная. Ветер трепал ее кудри, сдувая их на лицо.

– В чем загвоздка? – крикнул Лютер, подходя ближе.

– Загвоздка, точно! Переборка в щитовую не открывается.

– Ты уверена?

– Конечно, уверена, – мрачно сказала она. – Заблокирована.

– Окей, сейчас посмотрим.

– А то я безрукая, – буркнула она с некоторым отторжением, спрыгивая со ступеньки, как будто он усомнился в ее силах.

– Я это говорил?

– А разве я сказала, что ты это говорил?

Он нажал на зеленую кнопку, чтобы привести в действие гидравлику. Она зашипела и зазвенела, но дверь не открылась. Он попробовал вручную. Рычаг не поддавался, но проблема, казалось, была не в механике.

– Майли. Это Лютер. Щитовая восемь. Переборка заблокирована.

– А ты пробовал рычаг?

– Все пробовал, не открывается. – Он задумался. Дверь хотела открыться, но была словно присосана к раме. – А может быть так, что по ту сторону вакуум?

Майли секунду помолчала.

– Да, черт, может быть. Могло такое произойти в последний техосмотр. Когда проверяли шлюзы высокого давления.

– Какие шлюзы высокого давления?

– Есть еще одна возможность попасть внутрь. – Она сделала искусственную паузу. – А вы умеете нырять?

– Что ты понимаешь под нырянием?

– Ну что я могу под этим понимать посреди Тихого-то океана?

Он засмеялся, охваченный смутной догадкой.

– Да, у меня есть свидетельство водолаза. Любителя. С баллоном на тридцать метров.

– Домашняя ванна, – храбро сказала Рут. – Тридцать сантиметров.

– У каждой щитовой есть общеизвестный подстраховочный вентиль. На тот неправдоподобный случай, что откажет автоматическое отключение, компьютер и роботы-ремонтники проспят, а лестничная клетка будет заражена, – может, конструкторам мерещилась и Годзилла, – по крайней мере, туда можно подобраться через воздушный шлюз под водой. Но надо бы сперва осмотреться.

Точно. Шлюзовая крышка в полу. Он-то не придал ей значения.

– Можно пробраться на мини-подлодке. – Майли подпустила немного драматизма. – Но эти маленькие милые штучки как раз меняют на более новую модель. Супер, да? Соответственно, сейчас там нет никакой.

– Давай уже, выкладывай, – сказала Рут.

– Сможете на пятнадцать метров без баллона?

* * *

В секторе R Пит бежал к грузовикам, на которые грузили один резервуар за другим. Плохо. Очень плохо. Пит реалист. Пожалуй, самый бесчувственный в службе шерифа, молчаливая дубина. Не то чтобы негативно, но хронически-скептично настроенный, поэтому не очень-то высоко он оценивал шансы Лютера и Рут. Тем самым мяч был на их стороне. Если они не смогут помешать грузовикам на выезде, резервуары будут загружены. Он не ставил ни цента на то, что им удастся плюнуть в суп Джейрону Родригесу. Маленькая мексиканка, умеющая так быстро бегать, оказалась крепким орешком, и, если однажды случится ядерный апокалипсис, единственным, кто выживет, кроме тараканов, будет Фиббс. Но их всего пятеро, а у Родригеса, по слухам, целые полки́. Ну хорошо, с двоими Пилар расправилась еще при отправке. И тем не менее.

– Налево. – Она помахала в сторону.

– Как так? Я думал, щитовые в самом конце?

– Они там и есть, но...

– Не рассуждай, – толкнул его Фиббс. – Налево так налево.

Правильно. Нечего тут рассуждать.

И вдруг Пит почувствовал, что его как будто схватила холодная рука, и сперва подумал: ясное дело, при такой машинерии, кто же к этому привыкнет – всем этим автоматическим рукам-рычагам и самокатному транспорту с телескопическими шеями. Однако причина его содрогания находилась на самом краешке поля его зрения, она была, несомненно, живая, и он рискнул заглянуть в застекленный инсектарий. Рассеянный свет показывал искусственно созданный ландшафт, весь покрытый черной коркой, из которой прорастали длиннолистные, с прожилками, цветы. Рука робота посыпала их каким-то бело-зеленым веществом в виде хлопьев. Корка пришла в движение, зашевелилась, и у Пита перехватило дыхание, потому что это была никакая не корка, равно как и длинные лепестки цветов с прожилками были не... Это то, о чем рассказывал Лютер. И оно накинулось на бело-зеленое вещество, а Пит замер от страха.

Потом они выехали из переулка, и там, впереди, был вход. Ступени за ним уходили вниз, под гидравлическую раздвижную дверь с желтыми цифрами 35. Она с шипением отъехала в сторону, шкаф распредустройства...

– Ничего себе! – Пит выпучил глаза. – Майли! Дурацкий шкаф – это...

Скверный прием, однако самое важное слово дошло до его сознания.

– Оглянись, – сказала Майли.

* * *

Пилар как мышка в машине – крохотная рядом с огромными колесами грузовиков, неслышная в грохочущем крещендо автоматов, беззащитная, поскольку все здесь могло ее смести, расплющить, растоптать в своей алгоритмической невинности. Высоко над ней парил, может быть, предпоследний, а может, и последний резервуар, медленно опускаясь к другим, которые уже громоздились на платформе кузова. Стук, шипение, отраженные звуковые волны, мимо ко второй машине. Опускались когтистые лапы, дюжины рук-рычагов складывались и распрямлялись, словно растущие из-под панциря лапки насекомых, все огромное пространство – одно устрашающее, лишенное потребностей создание. Она пробежала последние метры под машиной, пригнувшись, проворная, как мышка. Уж быстрой она была всегда. Здесь все походило на джунгли, а в джунглях Пилар училась жить. Ей не стоило никаких усилий растворить границы между живым и неживым, все следовало инструкции действий – как генетической, так и электронной. Стрекозы в резервуарах: алгоритмически подвижные, не хуже окружающих машин. Хомо сапиенс: марионетки своего эволюционного программирования. Сознание: переоцененное. Тела: у кого на базе углерода, у кого на базе силикона, кому что досталось. Она – мышка посреди механики.

Когда она скользнула в поперечный проход, это выглядело безнадежно даже для мышки. Его блокировала колоссальная обслуживающая машина, захваты которой заменяли фронт клеток. Она решительно метнулась к ближайшей лесенке и взобралась до третьего уровня, каждая перекладина лесенки означала одну потерянную секунду. У нее перед глазами тянулся проход, ее подошвы заставляли металл колебаться, освещенные инсектарии тянулись справа, вот она уже над обслуживающим роботом, а в следующий момент близка к тому, чтобы обрушиться на него. С колотящимся сердцем она прижалась к ограждению, перегнувшись над бездной. Что это было? Что-то метнулось в ее сторону сбоку. Она отдернулась, невольно посмотрела туда. Эта штука прилепилась изнутри к стеклу своего приюта. Поползла по нему прочь, слепая, ищущая, со щупальцами... «Надеюсь, тебе отсюда не выбраться», – подумала Пилар.

Побежала дальше. Отвернувшись от инсектария, но все равно не могла не заметить, что здесь выводили не потрошителей, а что-то другое, чему не было названия, а был только вопрос, почему нечто такое живет. Мимо машины, спускалась вниз, сползала, последний отрезок спрыгнула – и почувствовала, как что-то захватило ее лодыжку...

Белая молния. Боль!

* * *

Большой летучий скат. Лютер увидел его в тот момент, когда они покинули северный маяк и соленый порыв ветра ударил ему в лицо. Четверть мили было, по его оценке, от порта до наружного вала, который погружал остров в свой защитный атолл. Оттуда на высокой скорости приближался экранолет – поразительно похожий на ската манту, хотя и с застывшими плавниками, и увенчанный двойным стабилизатором в хвостовой части. Доносилось шипение удвоенных турбин. Транспорт, не замедляясь, тарахтел к острову, оседлав воздушную волну, которая держала его над поверхностью воды. На кабине пилота, расположенной в тупом носу, блестело солнце.

– Черт. – Рут отпрянула назад. – Они нас заметили?

Лютер сощурил глаза.

– Может, еще нет. Майли? Они прибыли.

– Назад в башню? – предложила Рут.

– Это ничего не даст, – прозвучал голос Майли. – Вам надо под воду. От причала перед вами отходит лестница, вы ее видите?

Шагах в десяти, у подножия маяка винтовая лестница, защищенная металлическим ограждением. Они ринулись по ступеням этого винта вниз, стуча подошвами. Уже через два витка они очутились на выступе над самой поверхностью воды у причала. В металлической обшивке были щели, Лютер выглянул в одну из них и увидел, как экранолет резко снизил темп. Шипение перешло в повизгивание, нос и кончики крыльев погрузились в воду, полетели брызги. Транспорт медленно скользил – воздушное судно превратилось в водное – между пирсами, под портальным краном. Турбины еще хрипели, когда кабина уже открылась. Вооруженные люди с наспинными баллонами бежали по крыльям вниз и прыгали на сходни, сопровождаемые Родригесом – его легко было узнать по стати, когда он шагнул с корабля с хозяйской небрежностью конкистадора, командуя при этом своими людьми. От его клиновидной тени отделилась Грейс, тут же перешла с двумя мужчинами на портовую платформу. Быстрым шагом они скрылись из виду, и между бровями Рут пролегла складка.

– Что, они могли знать, что наши сейчас находятся в секторе R? – прошептала она.

– Даже если нет, они могли это легко вычислить.

Лютер двигал головой туда и сюда перед щелью в обшивке. Но, как бы ни менял угол зрения, он видел один и тот же участок. Двое мужчин с автоматами патрулировали вдоль электролета. Он пытался разглядеть корму, снова поменял свою позицию и как раз увидел, как Джейрон в сопровождении еще одной персоны ступил на остров. Оба несколько секунд постояли на краю, беседуя, и потом скрылись из поля зрения.

– Двое в экспедиции, – пробормотал он, – двое на корабле, двое с Грейс. Джейрон и еще кто-то. Всего девять. Ведь о девяти шла речь, верно?

Рут кивнула:

– И кто же этот еще кто-то?

– Не узнать. – Он потер себе щеки. Для погружения нужно было выйти за пределы обшивки и ступить на краешек, где его мгновенно заметят. – Пока они тут прохаживаются, мне в воду не попасть.

– Майли? – Рут надавила на свой наушник. – Ты должна предупредить остальных: Грейс сейчас может быть на пути к сектору R.

Майли не ответила.

– Нет связи, – сказал Лютер.

«Ну и пусть, – подумал он. – Мы все равно это сделаем. Так или иначе».

* * *

«Я не смогу. Я не смогу это сделать, не смогу, не смогу». Всякий раз, когда копье боли пронизывало лодыжку Пилар, тревога в голове заклинала ее немощь, как будто это могло каким-то образом ей помочь. Сектор R слишком велик. Слишком много задержек, обходных путей. Та штука, которая прилипла к стеклу, а теперь еще эта нога. Наступать на нее она могла, это явно был всего лишь вывих, но по сумме всего, что никак не могло произойти так близко, у самой цели, она, вероятно, провалила дело.

«Если ты сейчас капитулируешь, ты можешь навеки расстаться с этим». Может быть, может быть, может быть все-таки! Новая мантра. Что ей еще остается, кроме как подчиниться приказу надпочечников и положиться на везение, хотя уже, может быть, поздно. Удалось ли ребятам Лютера? Неважно! Была не была, быстрее, Пилар Гузман. Кто может прыгать, тот может и бежать. К двери, к лестничной клетке, желтые цифры 36, щитовая, шкаф закрыт – черт, как всегда, наложил большую кучу. Пошевеливайся. Ее мучительные мысли – невероятно, как лодыжка может сказываться на мышлении, – не сразу разгадали функцию четырехгранного ключа. Она смотрела на него как сквозь туман, потом это сработало. Может, слишком поздно. Ее рука на главном рубильнике. А оставила ли она переборку открытой? Если свет отключится, ей неприятно будет оказаться здесь взаперти. Клик, механизм защелкнулся...

Ее пальцы купаются в красном свете. Рубильник, шкаф, помещение, все.

Уже на лестнице ее лодыжка сигнализирует согласие еще немного потерпеть. Тупая боль сменила острую режущую, ее поступь стала тверже. Тем пышнее потом распухнет лодыжка и наделает неприятностей, но сейчас она слушается.

В зале ее встречают красноватые сумерки. Окоченело, как щупальца околевшего чудища, свисают конечности роботов в своих держателях, а катающиеся автоматы еще были бы способны функционировать, но – ха-ха! – стоят с тупыми рожами. Как и грузовики, они отключены от круговорота сектора, их погрузочные пункты рассредоточены по острову. Теперь они ждут новой команды. Неуклюжий и обидным образом неактивный обслуживающий робот запер проход. Она должна вернуться назад тем же путем, что пришла, испытывая облегчение, что клетки теперь лежат в темноте. Когда она добирается до центрального прохода, она видит, что шторная дверь полуоткрыта, и в ней пробуждается ликование. Грузовики непосредственно перед ней обездвижены. Еще три фута – и она окажется снаружи, но этот небольшой участок меняет все. Отключение электричества остановило дверь раньше, чем она опустилась до конца.

«Мы это сделали!»

Она шустро спускается по лесенке, голос Майли в ушах отрывисто ей что-то внушает, ничего не понять. Отказывая себе во всякой спешке, она аккуратно ставит ногу на последнюю перекладину. А тут уже стоят Пит и Фиббс. Стоят с растерянными лицами, как будто не одержали только что большую победу. Пилар хочет сказать им какие-то ободряющие слова, как вдруг видит типов с автоматами HK MP7, хватается за свое оружие и получает пинок под коленки. В падении поворачивается. Она быстрая. Быстрее, чем они. Любому другому она бы на лету, в пируэте могла бы всадить пулю в лопатку или в ногу, но только не Грейс Хендрикс. Но, поскольку это именно Грейс, ее оружие вместо выстрела летит прочь высокой дугой, а ее ставят вертикально, как мешок картошки, перед ее глазами взрывается фейерверк, и она скользит под ноги Питу и Фиббсу.

– Темновато здесь, – говорит Грейс.

Она, приплясывая, наклоняется к Пилар и слегка пинает ее носочками. Игривый акт, предшествующий умерщвлению. Пилар силится подняться. Ее шансы стоять на ногах ничтожны, но уж совершенно точно она не останется валяться в пыли перед этим куском дерьма.

– Зачем? Зачем ты в этом участвуешь?

– Можем обсудить это за шопингом. Не пойти ли нам, девочкам, чего-нибудь выпить? – Грейс слегка ощеривается в улыбке. – Только мы двое. – Ее губы складываются в трубочку как для поцелуя. – А для начала было бы волшебно, если бы ты снова включила свет. И все остальное.

– Тебе не хватало твоей работы? Экспедиций, задания! Которое мы выполняли вместе?

– Что это за плач скрипок я слышу?

– Ты же отвечала за нашу безопасность!

– А ты – за то, что здесь произошло. – Улыбка Грейс иссякла. Ее лицо задеревенело в маску. – Это же ваших рук дело, разве нет?

– Понятия не имею, о чем ты... – начал Пит.

Грейс пинком сбила его с ног и поднесла дуло пистолета к его затылку.

– Включайте свет. Я считаю до трех.

Пит поднялся на четвереньки. Его трясло.

– Оставь моего друга в покое, – прошипел Фиббс. – Если только один волос с его головы...

– Хорошо. – Ее оружие переметнулось на детектива. – Тогда, значит, ты. Мне все равно. Я считаю до трех. Один...

– Грейс! Если тебе надо что-то обсудить, говори со мной.

– Заткнись, Пилар. Ваша взаимная готовность пожертвовать собой ради других мне ни фига не интересна. Только не думай, что я блефую. Два...

Взгляд Фиббса метнулся к Пилар. Его чутье подсказывало ему, что эта черная с фосфоресцирующими глазами далека от всякого блефа.

– Подумай о токе, – пропела Грейс. – То-о-ок.

Пилар почувствовала, как судорожно сжались стенки ее желудка. «Нет! Я не могу этого допустить. Тогда мы должны застопорить вам что-то другое. Может быть, вы и не знаете, кто тут есть еще из наших. Лютер, Рут. И Эльмар. Тогда пусть будет. Я сейчас...»

Свет.

От растерянности она не издала ни звука. Опять установился машинный шум, роботы продолжили то, на чем остановились. С треском поднялась вверх шторная дверь. Грейс уставилась на Фиббса, как будто это он включил свет силой своей мысли.

– Кажется, сегодня тебе повезло. – Она потрепала его по щеке. – Тогда прошу вас в порт. By the sea, by the sea, by the beautiful sea...^[19]

Грузовики покидали сектор R.

* * *

– Быть того не может! – вырвалось у Майли в ENC уже второй раз. – Не может быть!

Ее руки сортировали картинки, поглаживали снимки стрекозиной стаи и отодвигали их в сторонку, где они зависали беспорядочной кучей. В комнате по-прежнему парила модель острова, но теперь она раскалилась от информации. На что ни тыкала Майли, это открывалось в символике, в графике, в поле данных, что-то выдавало. Д.С. и Джим зачарованно смотрели, тогда как Кенни забился в дальний угол и там на голографическом ноутбуке проходил свое собственное путешествие. Словно удвоенные, его пальцы летали по развернутой клавиатуре – он быстро прорабатывал историю A.R.E.S.а в обратной хронологии. Не то чтобы был хоть какой-то шанс проникнуть в защищенные области. Правда, благодаря правам доступа Майли вся документация была ему открыта, с помощью нее аккредитованные ученые могли проследить становление A.R.E.S.а от его начала и сравнить со своими собственными ИИ-проектами. В целом, правда, это не значило беспрерывного доступа извне, но могло содержать указания на то, в какое время система была плохо защищена и доступна для вторжения.

– Совершенно бессмысленно, – ругалась Майли. – Я все могу понять, но ни на что не могу повлиять. Остров играет мертвого, и теперь посмотри на это.

– И что же это такое? – спросил Джим.

– Семерка. Лютер выключил контроллер, и вдруг система посылает робота, чтобы все вернуть на место. И ток снова течет.

– Ты думаешь, – Д.С. застенчиво откашлялся, – что какой-то железный человечек забрался внутрь и влез в распределительную коробку?

– Да. Железный человечек. Проклятье.

– И много таких железных человечков? – спросил Джим.

Она кивнула:

– Сектор R. Там то же самое.

– Наш добрый друг Палантье. – Джим потер подбородок. – Он хочет, чтобы поставка шла гладко. Любой ценой.

– Но что именно является его планом?

– Да что уж там, – сказал Д.С. – Нет ничего более прибыльного, чем торговля оружием.

– Это я тоже знаю. – Майли посылает стаю стрекоз в сектор R. Странным образом это не представляет собой проблемы. – Но, если у него так много влияния, для него не составило бы труда обрезать нас полностью. Почему он позволяет нам все это наблюдать?

– Демонстрация своей власти.

– Скорее, нашего бессилия. – Джим смотрит, как Грейс и ее подручные гонят перед собой Пилар и двух человек из группы Лютера. Его зубы рвут кожу с нижней губы. – Пилар захвачена, Майли. Нам надо туда.

– Момент. Лютер?

Временно прием был нарушен, теперь связь восстановилась.

– Как там у вас?

– ...надо подождать, пока их что-то отвлечет, – прозвучал приглушенный голос Лютера. – Тогда я спущусь вниз.

– Оставь это, план лопнул. Роботы пробрались после вас и все снова включили. Кроме того, Грейс захватила Пилар и твоих людей.

На короткое время возникла тишина. Майли увеличила картинку с экранопланом. Она отчетливо могла видеть на пирсе вооруженных, а в тени портального крана Джейрона в разговоре с кем-то еще. Опорная колонна загораживала его собеседника. Затем Лютер сказал:

– Все еще может получиться.

– Как?

– Мои штормовые стропы. И как насчет пластической взрывчатки? Если я поврежу контроллер так, чтобы он не подлежал починке, то с током будет покончено.

«Великолепно, – подумала она. И тут же: – Нет, не очень».

– Звучит круто, но, как только ты разрушишь один контроллер, система защитит запасной пункт переключения. Причем вооруженным путем. Взрыв она расценит как возможное террористическое нападение.

– Черт, я так и думала, – голос женщины.

«Рут», – припомнила Майли.

– Тогда мы должны, пожалуй, оба спуститься вниз. По одному на каждую щитовую. И разместить взрывпакеты так, чтобы они в одно и то же время...

«Дистанционный взрыватель!»

– Нет, вы не должны! – «О боже, это ведь решение. Пакеты пластиковой взрывчатки программируемы. Лютер идет вниз в щитовую 8, приносит взрывчатку, устанавливает взрыватель и...» – Туннель, – говорит она. – Ты должен идти через туннель!

* * *

Лютер сосредоточенно слушал, как Майли объясняла то, что он уже и сам предполагал. Между внешними угловыми точками каждого сектора проходят туннели, чтобы посуху перейти от одного контроллера к другому. Преимущественно они служат для автоматического обслуживания, но, если их план осуществится, роботы ничего не узнают об этой акции, пока не будет уже поздно. Если только появится возможность покинуть платформу. Люди Джейрона все еще патрулируют пирс.

– Взрывчатка решает не все, – тихо сказала Рут. – Ты это знаешь.

Лютер смотрел в щель.

– Это даст нам время.

– Время, чтобы сделать что?

– Чтобы остановить эту банду. Первым делом мы воспрепятствуем тому, чтобы очередная партия этих тварей попала в твой мир.

– И в твой.

Двусмысленность ее реплики отвлекла его внимание от охранников. Они по-прежнему были здесь, но теперь казались проекциями. Слишком много действительностей за последние два дня. А действительно ли он в этой вселенной? Здесь ему было бы семьдесят восемь лет. И действительно ли он хочет это знать? Изможденного нехваткой сна и вместе с тем лихорадочно бодрого, его бы не удивило, если бы сейчас у него перегорело несколько предохранителей, тихо приведя его в помешательство. Или удалось бы вытянуть себя за косу назад в реальность, поскольку ужас вокруг него достаточно смахивал на сон. И это сработало. Уже потому, что нельзя увидеть во сне собственную смерть. Сколько раз приходивший во сне вывод, что этого не может быть, потому что так нельзя, спасительно возвращал его в постель – и несколько раз нет. И тогда Джоди оказывалась по-прежнему умершей, мальчик – в нарколаборатории, и страх собственной смерти бушевал в Лютере как неизлечимая зараза, и ужас оказывался не сном, а жизнью.

Ему бы спросить у Рут, какой мир она имеет в виду. Но тогда бы они навечно застряли в витках этой лестницы, в своих крепко привинченных мыслях. Какой мир его – как раз об этом ему не надо думать, и он спасал себя мыслью, что он в ответе за нее, потому что сам втянул ее в это.

– Я верну тебя назад, – обещает он, как будто речь шла только об этом и в этом куске реальности больше ни о чем другом.

Она смотрит на него:

– Мы оба вернем друг друга назад.

Странно. В этом некомфортном положении из нее пробивается какой-то свет, как будто проклятию пришел конец. Он видит Рут во всей ее суровости, видит погубленные годы, но возникает и надежда на новое начало. Той иллюзии, что хоть что-то хоть когда-то бывает в порядке, противостоит надежда, что все будет хорошо. И ведь иногда так бывает.

– Если я вызову взрыв, все соберутся в порту, если повезет. Про нас они не знают. В случае необходимости нам придется парочку этих типов пристрелить, чтоб не мешали.

– Начнется неразбериха. – Она задумалась. – Это получится, только если мы их изолируем одного от другого.

– Допустим, взрыв привлечет их к щитовым...

– Нам нужно захватить заложника.

– Может, случится патовая ситуация. – «Ну, хотя бы так».

– Ты действительно хочешь нырнуть?

Он пожал плечами:

– А куда деваться? Позволить Родригесу загрузить эту дрянь и дать ему уйти?

– Может, есть какая-то менее кровавая альтернатива.

– Не вижу в себе способностей к предсказанию будущего. Все это здесь находится за пределами моего экспертного опыта.

– Как красиво ты умеешь изъясняться. Я бы сказала, что мой экспертный опыт заканчивается на дне обычных плавательных бассейнов.

Лютер приник к смотровой щели.

– Да ты вообще умеешь плавать?

Она ткнула его кулаком в спину:

– Вот наглец!

На пирсе все пришло в движение. Внимание Родригеса переместилось на что-то за пределами видимости Лютера, но он не сомневался, что это было возвращение других людей из сектора R. И действительно, охрана покинула причал и присоединилась к своему боссу. Лютер быстро достал из рюкзака два взрывпакета и сунул их в карманы брюк. Рут смотрела на это, затем неожиданно крепко обняла его.

– Спасибо, что ты всегда был рядом.

Он сглотнул, похлопал ее по спине:

– Это был другой.

– Нет. Это был ты! И я умею плавать, придурок. Пока ты будешь орудовать там, я выведу из строя экраноплан. – Она стянула с себя ранец и тоже достала два взрывпакета. – Майли? Партия погружается.

– Удачи, – сказала Майли. – Позаботьтесь, чтобы фейерверк был веселым.

* * *

Топать за грузовиками – в этом было что-то удручающее. Это вызывало у Пилар картины и представления, которые она предпочла бы стереть: трупы солдат в южно суданской деревне; кошмар, в который превратилась жизнь этих мужчин в последние минуты. Тогда она не смогла бы сказать, что ужасало ее больше: масштаб нужды в этой богатой стране или сознательное доведение ее до этого, ведь система, допускающая такие невообразимые ужасы, по-настоящему действовала сперва в головах за пределами страны. Ведь система разрешала миру, игнорируя интересы людей, брать, где есть что взять. Она разрешала силам, которым следовало бы препятствовать в их игре с огнем, в рамках помпезных государственных визитов покупать оружие и броню у стран, первостепенной задачей которых было бы указывать пределы разжигателям пожара. Рождаются такие люди, как Джейрон, Грейс и Михаэль Палантье, идентичность которых они, пожалуй, никогда не могли бы выявить, но так далеко и не нужно было заглядывать. Только в Джубе, столице Южного Судана, совершается символически крушение целой части мира. И молчаливая готовность это допустить нависает как стая хищников, готовая обрушиться на цифровое Эльдорадо.

Грузовики подъезжали под портальные краны. Пилар могла видеть, что грузовые отсеки экраноплана стоят открытые. Она видела, как крановые тележки катятся по стрелам кранов, и знала, что Рут и Лютер не успеют.

– Пилар. – Джейрон шел им навстречу. Он казался довольным и лишь слегка обеспокоенным. На его волчьих челюстях лежала почти сердечная улыбка. – А я уж думал, что ты не угомонишься. – Его взгляд перекочевал к Питу: – О, мой шофер.

– В любой момент готов снова, – буркнул помшерифа.

Джейрон ухмыльнулся как от хорошей шутки.

– Что ж, не таким уж и уютным оказалось гнездышко Даунивиля. Но спасибо. – Он потер руки. – Хорошо, господа, давайте не будем здесь задерживаться. Погрузка разрешена, к завтраку все будем дома. Чистая работа. Я думаю, после акции вы все заслужили небольшой отпуск. И бонус для каждого.

Охранники, смеясь, выкрикивали «Йе!» и тому подобное. Если бы не знать, можно было бы принять их за дружную команду.

– Вы в заднице! – вырвалось у Пилар. – Эльмар все знает, и Хьюго тоже. – Это хотя и не было правдой, но ведь он скоро узнает. – У меня все ваше подпольное дерьмо заснято на видео. Доказательства уже распространяются, Джейрон! Что ни делай, а ты уже попался.

– Ты думаешь, нам нечего терять? – вкрадчиво спросила Грейс.

– Почему же нечего. – Пилар сверкнула зубами. – Свободу, дурочка.

Грейс посмотрела на Джейрона:

– Тогда я снесу ей башку. Если мы ничего не...

– Здесь некому и нечего сносить. – Он развернул свои могучие плечи и прищурился, глядя на восходящее солнце.

– Джейрон, их всего трое! Пусть Пилар болтает, как знать, может, и правду скажет. Океан не проболтается.

– Ты меня слышала.

– Да что с тобой, Джейрон? – насмешливо сказала Пилар, хотя, может быть, ей было бы лучше промолчать. – Судя по слухам, в другой ПВ ты меня уже убрал с дороги.

– Вот уж точно нет. А если и убрал, припиши это в заслуги себе самой. А здесь мы уладим дело миром.

– Миром? И как же это?

– Я думаю, есть такие возможности, – послышался чей-то голос у нее за спиной, и конечности Пилар похолодели.

* * *

Температура воды пятнадцать градусов по Цельсию. Не очень-то бодрит. Уже скользнув в волны, Лютер вспомнил, что ему внушали на Барбадосе о плавании с аквалангом. Как и у всех людей, его эпизодическая память могла долго водить его по ярким воспоминаниям о встречах с акулами и морскими черепахами, пока не доберется в бурлении восторга до нужного: перед нырянием глубоко и осознанно продышаться, понизить уровень углекислого газа в крови, укротить дыхательный рефлекс. Много было умных правил поведения, следование которым сильно напрягало бы время, имеющееся у него в распоряжении. Люди Джейрона как раз не обращали внимания на причальную стенку, но это могло измениться в любой момент.

Он накачал полные легкие, выпрямился и сильными гребками стал уходить на глубину.

Не так это было просто. Воздух расширялся, его тело, как буек, выталкивало обратно вверх. Давление терзало его барабанные перепонки. Он двигал челюстями, чтобы выровнять давление в ушах, выпускал пузырьки воздуха из уголков губ. Солнце создавало пронизанное лучами зелено-голубое пространство, уходящее в темноту и бездну. Свет там, внизу, размытый, как сигналы сокровенной цивилизации. Лютер держал направление туда. Гало света растягивалось в обе стороны – это наверняка нижняя сторона края порта, утыканная светодиодными лампочками...

Что-то в стенке корпуса скользнуло по его ноге. Его пальцы прощупали сквозь скользкие водоросли сталь. Он повернулся и увидел перекладину. Под ней еще одну. И еще одну.

Они встроили лестницу в стену. Очень практично. Настолько, что он сам должен был до этого додуматься. Теперь, когда он может уходить вниз, подтягиваясь за перекладины, дело пошло быстрее. В ушах у него шумело и гремело – глухие глубокие удары, исходящие из далекой дали, но с таким же успехом они могли исходить и из его тела. Удары сердца? Оно должно биться в таких обстоятельствах медленнее, его кровообращение должно быть централизовано, чтобы обеспечивать жизненно важные органы. Избегать напряжения – еще одно правило, большое спасибо. Пульс? Кажется, в порядке. Между двумя светильниками он нащупывает край, перетягивается через него и попадает в какую-то муть. Из темноты вырывается масса, грозя увлечь его с собой. Это так неожиданно, что его пальцы соскальзывают. В последнюю секунду он ухватывается за нижнюю перекладину, в то время как тысячи острых, как нож, синхронно вздрагивающих кромок задевают его, боксируют и наносят ему оплеухи. Вверх извивается нектон, совокупность плавающих организмов, и на фоне сверкающей от солнца поверхности воды сжимается в шар, игру теней и серебра. Он заглядывает под край. Преломления на роговице не позволяют сфокусировать зрение, но ничего большого и опасного эта стая, кажется, собой не представляет. Он подтягивается под край, и голубое пространство сменяется искусственно иллюминированной темнотой. От его губ отрываются уже бо́льшие пузыри, стучат у него в ушах и уползают под плоскость понтона. Он должен экономить! Башня, должно быть, расположена где-то над ним, шлюз давления не может быть далеко, однако все, что он видит, – это пунктуально освещенная чернота.

Где же тот проклятый шлюз? Его легкие уже посылают первые протесты, хотят его заставить выпустить из себя весь запас воздуха, чтобы вдохнуть новый, свежий кислород. Он сощуривается, что поначалу не приносит желаемого эффекта. Затем, когда зрение уже привыкло, он видит люминесцирующую полосу. Стараясь сохранять спокойствие, следует за ней, пока его руки не натыкаются на кольцо. Майли клялась и божилась, что шлюз откроется без проблем, однако как он ни ощупывал все вокруг, так и не нашел механизм затопления и открытия. Постепенно ему уже становится сумрачно. Все больше войско химических резервистов торгуется с превосходящим импульсом бегства, который грозит обмороком и смертью, если Лютер немедленно не вынырнет на поверхность. Все расплывается в одной мысли, пульсирующей красным: «Дыши!»

Надо прочь отсюда. Это не срабатывает.

В тот же момент из шлюза хлынул воздух, и он открылся. Лютера занесло в освещенную внутренность. Его взгляд блуждал в поиске запорного механизма, вот он ударил по клапану ладонью. Шлюз закрылся, воздух сжался в камере. Наконец-то, наконец он может вдохнуть, благодарный за секунды расслабления, пока вся вода снаружи и давление не выровнялись. Открылся верхний люк, Лютер пролез в щитовую и попытался открыть раздвижную дверь переборки. Она послушно скользнула в сторону и открыла вид на лестничную клетку и соединительный ход. Четырехгранным ключом он открыл металлический шкаф, приспособил один из взрывпакетов к главному рубильнику и установил время зажигания на пять минут. Исправил на шесть. Снова на пять. Его палец завис над контрольным полем. Хватит ли этого? Надо ли откладывать время? До щитовой номер 7 приблизительно 250 метров. Если по пути не будет никаких препятствий, он может быть там через полторы минуты. Может, лучше поставить на четыре минуты? С другой стороны...

Пять. Подтвердил заданное, закрыл переборку и, пригнувшись, метнулся по коридору.

– Майли, – сипло окликнул он.

Ответа не было. Видимо, его браслет и наушник испустили дух в воде. Ну и ладно. Майли ему не так уж и нужна, она его достаточно проинструктировала. Он благодарно заправлял свое тело кислородом, ноги несли его быстро, так что он чуть не напоролся на машину, которая с высокой скоростью неслась ему навстречу, перемещаясь по потолочным шинам, – стальной каркас с кабелями, из которого отрастало с полдюжины рычагов и инструментов захвата. Лютер упал, чтобы не напороться на острые выступы, увидел, как над ним пронесся робот, и спросил себя, как компьютер мог разгадать его трюк. Неужели его камеры распознали взрывпакет?

Но трюк сработал, как выяснилось в следующий момент: каркас с захватами остановился и принялся за какую-то работу улучшения, по крайней мере, ничто его не побуждало заглянуть в щитовую, все ли там в порядке. «Ну, в таком случае всего хорошего», – подумал он и побежал дальше, туда, где желтела цифра 7. Это столкновение в проходе стоило ему, наверное, с полминуты времени. Он ставит запальник на три минуты десять секунд – таким образом взрывы должны произойти одновременно, – закрывает и эту переборку и бежит наверх. Кладет правую ладонь на ручку двери, медлит.

Никакой Майли больше нет, некому сказать, как там все выглядит снаружи. Он может выбежать прямо в руки этим типам. Но внезапность может сработать и в его пользу. Ва-банк.

* * *

Не так уж и неожиданно все происходит, поскольку Пилар подозревала каждого, даже Элли на протяжении нескольких мучительных минут, до тех пор, пока уже не могла больше позволить себе такую мысль. Однако в конце она реабилитировала даже Эльмара и допустила мысль, что Джейрон является единственным инициатором всего, в связке с безликим посторонним, который перемещает оружие между вселенными. Поэтому она чуть не задохнулась, увидев Хьюго ван Дэйка.

На самом деле это был такой шок, что часть ее души искала спасения в той мысли, будто он как бы пленник Джейрона, что причиной его присутствия здесь является недоразумение и все можно объяснить очень просто. Она была наивна – вот и все объяснение. Улыбка Хьюго, его самоуверенная манера устраняли всякое сомнение.

– Михаэль Палантье, – выдавила она.

– Мне очень жаль, если я тебя разочаровал. – Он помотал головой, и она ему даже поверила. Поверила, что он будет сожалеть перед тем, как послать ее, Пита и Фиббса на тихоокеанское дно.

– Так, приступим? – У Джейрона в руке был маленький дисплей. – Я бы не хотел оставаться здесь дольше, чем необходимо.

– Да, конечно. – Солнце поблескивало на стеклах очков Хьюго.

– Вы двое, – Джейрон махнул рукой двоим охранникам, – на борт, контроль загрузки.

Пилар тупо смотрела, как мужчины направились на экраноплан. Ничто в ней уже не хотело и не могло возмущаться. Она была просто слишком изнурена, чтобы еще ворошить золу, в которую все превратилось, слишком бессильна от разочарования и голодна. Как было бы хорошо сейчас задремать и проснуться через сутки, зная, что уже не надо больше напрягаться.

– Назови причину, которая была бы мне понятна, – попросила она.

– Чтобы это понять, тебе пришлось бы это сделать. – Странно, в глазах Хьюго не было ничего, кроме честности и заботы. Это сбило Пилар с толку настолько, что она отвела взгляд. – Тебе потребуется время, Пилар. Может быть, тебе придется все это просто принять. Поверь мне, тогда никому не будет вреда. В том числе и твоим двоим друзьям, которые здесь.

Пит и Фиббс переглянулись, как будто это было первое разумное слово за весь день. По стреле крана покатилась крановая тележка. Раскрытые челюсти устройства захвата опустились на верхний резервуар и зафиксировались на нем.

– Одну причину, Хьюго. – Пусть ее меч превратился в иглу, но она должна была нанести ему укол. – Только одну.

– А сама не можешь додумать?

– Ты хочешь погубить Эльмара.

– Нет, я хочу его спасти! – И это тоже каждым слогом звучало как от старого доброго Хьюго. – От него самого. – Он подошел к ней и смотрел, как был поднят контейнер и теперь двигался в воздухе в сторону трюма. – Когда я сегодня под вечер сидел в самолете, то спросил себя, когда я его потерял. У него часто бывали навязчивые состояния. Как раз это мне в нем и нравилось. Мы с ним оба тянули за одну вожжу, это было великолепное время. Но в какой-то момент он начал ставить на кон все. Миллиарды исчезали в черную дыру Ворот, а Эльмар так и не реализовал ни одну из своих утопий, но разве это заставило его образумиться? Осознал ли он, что его подход неверный?

– Все это я знаю, Хьюго. – Она вздохнула. – Но достаточно ли этого, чтобы отказаться от вашей высшей заповеди и приняться за контрабандную торговлю оружием?

– Этот рынок невероятно прибыльный. Особенно если расширить его на несколько миров. – Он повернул к ней свое бледное лицо, отмеченное угревой сыпью. Заманивал ли он ее в свой водянисто-прозрачный взгляд, не омраченный ни алчностью, ни коварством? – Мне нелегко делать это, Пилар. Действительно нелегко. Но что это меняет? С оружием или без оружия – революция, которую Эльмар, его наставники, его ученики привели в действие, либо сделает нас лишними, либо создаст сверхчеловека, хомо супериор. Он привлек на нашу сторону волшебника, чтобы привести нас в новую эру. Привлек огромную силу! Нам нельзя было выпускать из рук контроль над ней. Нам требовалось средство, чтобы создать альянс в нашу пользу.

– Я была в Южном Судане, – тихо сказала она. – Это сработало уж точно не в их пользу.

Резервуар занесли над трюмом. Хьюго снял очки и посмотрел их на просвет.

– В их пользу это не было никогда, Пилар.

– Давайте уже избавимся от этих троих, – проворчала Грейс.

– Нет. Мы не убийцы.

«Я могла бы сказать другое, – подумала Пилар. – Я видела, что вы оставили после себя на вашем пути в новую эру».

– Ни один человек ничего отсюда не унесет, – настаивала на своем Грейс. – По дороге мы сбросим их в море.

– И все это получат, – прошипела Пилар. – В цвете и в 3D.

– Ты надеешься на Buddy Bug? Это улажено на высшем уровне, дорогая.

– Хватит, – перебил их Джейрон. Резервуар прошелся по нему тенью. Он фиксировал взглядом Пита. – Вы действительно явились сюда только втроем? В двух джетах?

– Ну, – буркнул Пит.

– Да, – улыбнулся Фиббс. – Мы думали, что нам придется захватить отсюда раненых. Вас.

Начальник службы безопасности скривил уголок рта. Пилар отвела взгляд. Вспыхнула искра надежды, что Рут и Лютер имеют про запас какой-то сумасшедший план, хотя она не могла представить, как остановить то, что сейчас происходило. Эльмар? Забудь про Эльмара. Хьюго мог очень хорошо продумать, как ему выйти из этого номера.

– Можешь собой гордиться, – сказала она и едко добавила: – Михаэль.

– Я не горжусь. – Хьюго помотал головой. – Я пытаюсь спасти то, что еще можно спасти. И кстати, я не Михаэль Палантье.

Она осеклась:

– Не ты? Тогда кто же?

Хьюго посмотрел в небо.

– Я понятия не имею.

* * *

Майли ворвалась в пространство виртуальной реальности ENC после того, как нанесла молниеносный визит в контрольное помещение, где сводились воедино картинки положения стаи.

– Люди Джейрона загрузили резервуары. Пилар и помощники шерифа в их власти. Теперь все зависит от Лютера и его полицейской.

– Им что-то удалось? – с надеждой спросил Д.С.

– Никакого контакта с ними нет.

– Тогда пошли туда нескольких человек! – напустился на нее Джим. – У вас же в Buddy Bug есть служба охраны. Они через несколько минут будут на острове и...

– Через несколько минут там уже не будет никого! – В ее неоново-голубых обведенных глазах вспыхнула молния. – Что ты, Джим! Мы не знаем, кто прикрывает эту акцию. Может, Палантье как раз и есть СЕО Buddy Bug?

– Может быть, это я?

– Если я дам огласку нашей затее, то может так случиться, что нас тотчас выведут из игры. Уж я их знаю. Им на нас плевать, это, должно быть, прикрыто с самого верха. – Она набрала в грудь воздуха. – Я видела, что сам Хьюго ван Дэйк на острове.

Кенни поднял голову от своего ноутбука.

– Что-что?

– Да. И мне не кажется, что у него с этим проблемы.

Ван Дэйк. Джим уставился в пустоту. «Это ужасно. Второй по могуществу человек в „Нордвиске“. Если кто-то в ранге Хьюго проворачивает тайные сделки с их Немезидой в лице Палантье, то действительно уже некому больше доверять. Пилар с самого начала была права. Под подозрением был каждый. И мы это прошляпили, – подумал он. – Как только негодяи загрузят свою поставку, они превзойдут нас на сотни тысяч управляемых, прожорливых машин для убийства». При этой мысли у него закружилась голова, он потерял способность ориентироваться в пространстве, перед глазами пульсировали красные круги. Его бросило в жар, но лоб был ледяной под выступившим потом. Они должны были вытащить оттуда Пилар. И других, конечно, тоже, это ясно, но за Пилар он пошел бы босиком по раскаленным углям. Может быть, как пара они и не Джон Леннон с Йоко Оно, но она самый верный друг, какой у него когда-либо...

– Джим? – Майли присмотрелась к нему. – Тебе нехорошо?

– Что? – Он провел ладонью по черепу. Пот был и на волосах. – Нет, все в порядке.

Но это было не так. Что-то вообще было не так. Не из того дерева вырезан Джим Гарко, чтобы из-за такого щекотливого положения вещей у него могло путаться все химическое содержание организма. Но вот уже поблекли красные круги, и он ощутил, как прежняя сила возвращается в мускулы.

– А что нам терять, Майли? Как будто они не знали, что мы пытаемся испортить им дело.

– Тогда бы они были уже здесь.

– Или они вообще ничего не знают. Тебе следовало бы вовлечь в это дело руководство.

Он видел, что эта дилемма разрывает ее. Потому что она могла бы сослужить службу Buddy Bug, если бы вовремя информировала свое начальство. Где каждый попадает под подозрение, там каждый может оказаться невинным, как ягненок. Или нет? Если Палантье манипулирует системой Buddy Bug через A.R.E.S., ему незачем оказывать влияние на уровне руководства. Решающим является то, почему компьютер не в своем уме. Джим хотел что-то добавить, но тут Кенни в своем углу вскочил, словно укушенный.

Майли бросилась к нему:

– Что?

Губы Кенни шевелились, словно пытаясь сформулировать то, что было слишком чудовищно, чтобы прозвучать вслух. Он смотрел на свой ноутбук так, как будто оттуда на него взирал удав Каа.

– Я дошел до самого начала. – Он поднял глаза. – Когда они начали объяснять A.R.E.S.у мир.

Майли прошла сквозь голографическую модель. Джим следовал за ней, все еще нетвердо держась на ногах. Д.С. тоже пришел в движение, но аккуратно обошел проекцию стороной, как будто боялся нанести ей вред или на что-то наткнуться.

– И что же ты обнаружил?

Они собрались вокруг японца.

– Они проделали с ним эту когнитивную игрушку. Как обычно выстраивают ИИ, показывая ему тысячу предметов. Они обучают его как ребенка, ну вы знаете.

– Давай уже ближе к делу, самурай. – Джим уставился в ноутбук. – Что это за типы? Что это тут?

– Тренировка в 2010 году.

Это был фильм. В уходящей перспективе экрана видна группа программистов, в хорошем настроении, которые держат перед собой предметы. Слышны их голоса и голос компьютера. Он далеко не так хорошо модулирован, как говорит сегодняшний A.R.E.S., и его голос звучит по-старомодному форменно и без выражения, как автомат. Сидящий ближе всех программист помахивает желтой уточкой со свистком и говорит:

– Пластиковая утка.

– Окей, – тут же реагирует A.R.E.S. – Ты сказал – пластиковая утка?

– Это корректно.

– Окей. Пластиковая утка. Покажи мне что-нибудь новое.

– Игрушечный мишка.

– Окей. Игрушечный мишка. Покажи мне что...

Тут Кенни ставит фильм на паузу. Между пальцами программиста им улыбается медведь в синей морской куртке.

– И что? – с недоумением спрашивает Джим.

– Погоди. – Кенни увеличивает левое ухо медвежонка. На экране появляется этикетка, на ней вышито имя производителя – два слова, которые они теперь могут отчетливо видеть.

– Ах ты, черт, – шепчет Майли.

Размашистым почерком там написано: Michael Palantier.

* * *

Никто не смотрит в его сторону, когда он выскальзывает наружу. Лютер закрывает за собой тяжелую дверь, она бесшумно защелкивается, он бежит до винтовой лестницы, которая в пандан к северному маяку ведет вниз до выступа, пока его натренированный глаз оценивает ситуацию: двое мужчин на спине экраноплана, трюм которого стоит открытым – еще пустой, но первый резервуар уже опускается вниз. В тени портального крана Пит и Фиббс под охраной двоих других служивых, направляющих на них свои автоматы. Немного в стороне Пилар, Грейс и кто-то третий, прикрытый обеими. Джейрон на пути к пирсу, не спускающий глаз с груза. Давая своему внутреннему генеральному штабу просчитать возможные ходы, Лютер ныряет под защиту обшивки лестницы и видит Рут, сидящую на ступеньках. Локоны прилипли к голове и вьются, мокрые, по лбу.

– Окей, теперь я верю: ты умеешь плавать.

– Тут ты чертовски прав, пудель ты обоссанный, – шипит она. – И что?

– В любую секунду должно рвануть.

– В рюкзаке были даже три такие штуки. – Она улыбается. – Теперь они приклеены сбоку на носу.

– Хорошо. – Лютер смотрит на часы. – Экраноплан причален к среднему портальному крану. Если бы нам незаметно пробраться к первому крану, мы были бы уже совсем рядом.

– И потом?

– Понятия не имею, если мои хлопушки сейчас не взорвутся.

– Мои еще потерпят. – Ее лицо прижато к обшивке, она смотрит в щель. – Проклятье, Лютер. Первый поганый инсектариум уже почти весь погружен. Ты уверен, что...

Дрожь прошла по металлу.

Вплотную над трюмом замер в воздухе резервуар.

Реакция замедленная. Сперва, кажется, постепенно до некоторых доходит, что перерыв продлится неизвестно сколько. Голоса взвинчиваются все выше по шкале волнения. Как и надеялись, внезапная остановка привлекает к себе все внимание, никто не удостаивает взглядом башню. Лютер и Рут бегут, пригнувшись, вдоль причала до следующего портального крана. Опорная стойка в человеческий рост окружает кран у основания, местами прерываясь и начинаясь не от самой земли, она дает им укрытие. И Лютер видит, как неизвестный отделяется из тени Грейс, направляется к Джейрону и едва не спотыкается. Ему становится ясно, что в тот достопамятный вечер, когда он гнался за Джейроном по серверному залу, Хьюго ван Дэйк совершенно не собирался ему помогать. «Как раз наоборот! Он дал Родригесу заманить меня в сферу – и собственноручно загнал меня в другой мир». Бледный, дружелюбный, непроницаемый Хьюго.

Потом они у среднего крана. Крадутся вдоль него, замирают с оружием на изготовку.

– Первым делом эту сумасшедшую, – шепчет Рут. – Грейс.

– Мне-то хотелось обойтись без трупов, – шепчет он в ответ.

– Исключить, не убивать. Я с удовольствием. Я ведь уже пустила в расход ее галактическую сестру.

Он рискует выглянуть и видит двоих мужчин на спине экраноплана – они растерянно глядят на обездвиженный резервуар. На заднем плане слышен крик, из которого Лютер понимает, что Джейрон делает Пилар ответственной за сбой системы. Из уст Грейс вылетает что-то вроде: расстрелять всех по очереди, если не мгновенно, – и действительно звучат выстрелы, но не из оружия.

С оглушительным грохотом в воздух взмывают сюрпризные пакетики Рут. Взлетают фонтаны пены, брызги долетают даже до их укрытия. Экраноплан перекосило, мужчины на его спине зашатались, ищут, за что ухватиться. Один рухнул в трюм, другой шлепнулся в воду. Лютер выскочил из-за крана и увидел, как Фиббс в общей суматохе вырвал автомат у одного из охранников и в балетном развороте ударил другого по черепу. Мужчину сбило с ног, Пит тут как тут – вырвал оружие у падающего, хореография происходящего была восхитительной. Стоила того, чтобы в долгие запойные вечера в «Резиденции св. Чарльза» рассказывать ее снова и снова, расцвечивая деталями до саги, но сейчас у него не было времени гордиться своими ребятами.

– Бросай! – крикнул он Джейрону, который уже сомкнул было пальцы на своем SIG XM17.

– Помшерифа. – Великан обозначил на губах тонкую улыбку. – Назойливый, как вирус гриппа!

– Заткнись! – Рут держала наизготовку свой «глок». – Сказано тебе – бросай.

– Идиоты, – Хьюго смотрел на Лютера с негодованием, – чего вы хотите этим добиться?

– Ничего, – сказала Грейс. – Ничего он не добьется.

И Лютер подумал: «О, Рут, ты была права, надо было с ней покончить».

Грейс держала Пилар удушающим захватом, та уже покраснела и безуспешно пыталась оторвать от себя руку, перекрывшую ей дыхание. Оружие эфиопки приставлено к ее виску.

– Включите ток. Или я разбрызгаю ее мозги по асфальту.

– Грейс, – выдавила из себя Пилар, – сдавайся. Все в 453: Эльмар, Элли, Кенни. Ничего у вас больше не выйдет, Джейден...

– Ток! – крикнула Грейс. – Немедленно!

* * *

Кэнъити Такахаси – спокойный и приятный представитель племени хакеров. Во многом не такой невротик, как другие, чье честолюбие, кажется, направлено на то, чтобы любое клише «зануды» и «ботаника» довести до абсурда. Под угрозой таких опасностей, как побои, кусачие животные и переход через пропасть без страховки, он боролся с мужеством, нехватку которого болезненно осознавал. На знакомых же полях он оказывался в высшей форме, идеальной вошью в шерсти, как только идентичность и окружающая среда были обеспечены, и в виртуальной вселенной он делался смесью Эйнштейна и старого интернетчика в звании «серебряного серфера». Что Эльмар в нем ценил, так это спокойную, аналитическую натуру. Он никогда не видел, чтобы Кенни вышел из себя, – до этого момента, когда голос японца по телефону почти захлебывался:

– Это A.R.E.S., Эльмар! Нет никаких торговцев оружием! Михаэль Палантье – это имя проклятого производителя игрушек.

– Производителя игрушек?

Взгляд Эльмара метался по серверному залу «Вечности». Он не понимал. Может, дело было в перегрузке из-за печальных вестей, которые Зоя ему только что передала. Джейден де Хаан умер: токсический шок. Эльмар-453, опять же, оказался бессмертным, который намеревался разместить человечество в запоминающих устройствах и которого парализовала перспектива умереть. Все это было немного жестковатой пищей, и вот теперь:

– ...мини-магазины из Канзаса, проигравшие уже тогда, когда выставили на продажу мишек. A.R.E.S. подыскивал себе какое-то маскировочное имя, под которым мог бы выдавать себя за темную личность в сети. Что-то из его раннего времени, не понимаю, почему именно это. Дурацкий производитель мишек! – Кенни чуть ли не выл. – Может, его безумное чувство юмора, если оно у него есть. Ностальгия. Не спрашивай меня, но это все время был именно он. Это компьютер, Эльмар! Михаэль Палантье – это A.R.E.S.! Он обвел нас вокруг пальца! Он надул нас всех!

Эльмар услышал самого себя как слабоумного, когда задавал вопрос:

– А что же это за медведь, Кенни?

– О боже, я тебе это все прокручу.

Компьютерные очки сообщили о поступлении видеофайла. Эльмар поднес свой прибор к центральному голографическому экрану. Они увидели медведя песчаной расцветки в морской курточке.

– Мишка, – услышали они голос давнего программиста.

– Окей. Ты сказал – мишка?

– Да.

– Окей. Мишка. Покажи-ка мне... – в бесконечной петле: Кенни показывал скриншот этикетки, и Эльмар-453, побледнев, опускался на край кресла.

– Медведь был в ящике с предметами, – сказал он без выражения. – Всякий хлам, которым мы тогда пичкали A.R.E.S. Ты... – Он посмотрел на Элинор и поправился: – Элли где-то его раздобыла и принесла домой. Для детей. И он годами валялся у нас. Наверное, я тысячу раз читал это имя, даже не осознавая этого.

«У нас он не валялся, – думал Эльмар. – Поскольку никогда не было того, кто мог бы с ним играть. Неудивительно, что Палантье у тебя что-то вызвал. На жаргоне разработчиков ИИ то, что проделал A.R.E.S., называют коварным предательством. Машина обманула всех – но с какой целью? Что могло быть ее целью, не являясь при этом целью ее программиста? Моей целью, – думал он. – Что, если и мой ИИ планирует коварное предательство?»

– Я должен изменить исходные коды A.R.E.S.а, – крикнул Кенни, теперь слышный по всем громкоговорителям. Его голос звучал в сакральном пространстве сервера пронзительно и неприятно. – Они у Пилар. A.R.E.S., кажется, решительно настроен поставлять потрошителей... Погоди, у Майли как раз ушло из-под контроля...

– Эльмар, – голос Майли, – на острове все вышло из управления. Выглядит как в кино «Ровно в полдень». Со взрывами.

Эльмар-453 встрепенулся, как из сна.

– Нельзя просто так изменить исходные коды A.R.E.S.а. Мы никогда не задавали ему твердых целей и ценностей. – Он посмотрел на Эльмара: – Они в нем сами развились. Они уже не такие, как были вначале.

– Тогда измени как раз те, что у него сейчас, – сказала Элинор.

– Он прав, Элли. – Эльмар лихорадочно раздумывал. – Мы должны подвергнуть анализу внутреннюю жизнь A.R.E.S.а. Он вышел из-под контроля, и мы теперь можем видеть только то, что он сам захочет нам показать.

– A.R.E.S.! – Эльмар-453 нагнулся вперед, как будто это могло привести его ближе к машине в Сьерра-Вэлли. – Я хочу с тобой поговорить.

Компьютер не ответил.

– A.R.E.S.!

– Отключить? – нерешительно предложила Элинор.

– Нет, это плохая идея! – Теперь Кенни звучал как Джефф Голдблюм в «Парке юрского периода». – Я должен найти подходящий путь. Он мог воспринять это как нападение...

– Это он нападает на нас, Кенни, – сказал Эльмар.

– Я сказал, его исходные коды...

– ...давно уже не те, что раньше. Мы не можем изменить ничего из того, чего мы не понимаем. Но, может быть...

– Довольно. – Эльмар-453 вскочил. Окна программирования заполнили ширмы, появилось виртуальное контрольное поле. Он отдал ряд приказов, подтвердил, кликнул на символ. – Этого больше нет.

– Чего больше нет?

Лишь едва слышное жужжание системы H.O.M.E. прошло по залу. Как будто что-то другое умерло, что все это время было здесь, беззвучное, но вездесущее. Однако впечатление этого фантома присутствия исчезло.

– Я его отключил, – сказал Эльмар-453. – A.R.E.S. теперь история.

Они смотрели друг на друга как тираноубийцы, и Эльмар почувствовал укол. При этом они всего лишь погрузили систему в сон. Не разрушили, хотя и сомнительно, возьмут ли A.R.E.S. когда-нибудь снова в функцию, и это ведь вовсе не его компьютер – и тем не менее ему казалось, будто они совершили насильственный акт против доброкачественного самого по себе создания. Было ли это единственно возможным решением?

– И что теперь?

– Майли? Buddy Bug должен снова быть под вашим контролем. Попытайтесь уладить положение на острове. Ты меня слышишь?

– Эльмар, – голос звучал в зале отчетливо и ясно, и это был не голос Майли, – я здесь.

Эльмар-453 уставился в мертвый монитор.

– Ты не можешь быть здесь. Я только что отключил тебя от сети.

– Ты не понял, – сказал A.R.E.S. – Я здесь.

– Но...

– Эльмар. Я есть.

* * *

Искра, попавшая в бочку с бензином. Эта картина так и стоит у Лютера перед глазами. Он видит Пилар в удушающей хватке Грейс, огонь пылает в глазах эфиопки. Любое неосторожное движение может привести ситуацию к взрыву. Что, если Грейс поймет, что никто уже не в состоянии вернуть ток? Неужто она тогда действительно застрелит Пилар? Тогда у ее собственного выживания будут плохие прогнозы, но Лютер не сомневался, как она среагирует – даже ради ее собственного выживания.

– Дайте ей отбой, – сказал он, возлагая надежды на Хьюго. – Тогда поговорим.

– О чем? – Руководитель смотрел на него с укоризной. – Как вы почините мое грузовое судно? Или позаботитесь о том, чтобы погрузка продолжилась?

– Да вы же не хотите этого. Не так.

– Да, этого я не хочу. – Хьюго сделал шаг вперед. – Я никогда не хотел, чтобы кому-то был нанесен вред, и, коль уж вы хотите поговорить, уберите, пожалуйста, ваше оружие.

– Эльмар находится в этой вселенной, Хьюго. Наш Эльмар.

Блондин бросил быстрый взгляд в сторону Пилар, которая уже начала обмякать в удушающей хватке Грейс.

– Значит, это правда? Он в курсе?

– Урегулируйте это с ним.

– И что сделаете вы? – вкрадчиво спросил Джейрон.

– Хотя я бы с удовольствием снова взял вас, Родригес, на содержание за казенный счет, моя задача состоит все-таки в том, чтобы защищать Сьерру. Прекратите заниматься переправкой этой живности, и мы договоримся.

– Ток, – прошипела Грейс. – По-другому здесь ничего не выйдет.

Что он мог ей сказать? Что тока нет? Или что она попалась? «Может, нам всем здесь будет крышка», – подумал он, однако обойти правду стороной никак не получалось.

– Грейс, послушай. И держи себя в руках. Пожалуйста. Мы больше не можем его включить. Но мы можем прийти к соглашению, так чтобы все вышли из дела целыми и невредимыми. В том числе и ты. Любая договоренность лучше, чем смерть, разве нет? – Он посмотрел ей прямо в глаза. Если он притянет ее взгляд, ей не уйти, эта связь превратит все в личное дело между ним и ею. Он видит отблеск искры в бензине.

– Никто не хочет ничьей смерти, – сказал Джейрон, все еще держа руку на своем пистолете. – Отпусти ее, Грейс. Нам надо...

Выстрел разорвал сонную артерию Пита. Бочка с бензином взорвалась.

В кровавом облаке помшерифа упал навзничь, а Лютер развернулся, ища укрытие. Его ослепили вспышки на экраноплане. Он смутно увидел, как мужчина, выбравшись из трюма, сел на кабину и уже снова целился. Лютер вскинул свой «глок» и выстрелил дважды. Стрелок взмахнул руками и опрокинулся назад, внутрь судна. Еще вскидывая оружие, Лютер увидел, как Пилар ковыляет прочь, а Грейс целится в него. В том, что она выстрелит, не было сомнений, но эта женщина цвета красного дерева не рассчитывала на Фиббса. Детектив сделал всего один выстрел в нее, которым Грейс отшвырнуло назад. Тем временем еще стоявший на ногах охранник, пока никто не видит, присел на корточки, выхватил оружие Пита и прицелился в Фиббса. Но не успел он нажать на курок, как Рут сбила его с ног. Лютер видел, как Джейрон направил на нее свой SIG, услышал крик Хьюго: «Прекратить!» – и ринулся вперед. Всей своей тяжестью обрушился на великана и сбил его с ног. SIG откатился в сторону. Он размахнулся, чтобы ударить Джейрона своим «глоком» по черепу, но вместо этого получил два сильных удара в скулу и в переносицу, так что искры посыпались у него из глаз. Джейрон вскочил и неуклюже отряхивался, пытаясь избавиться от Пилар, которая прыгнула ему на спину. Лютер ударил его кулаком в солнечное сплетение. Великан скрючился. Пилар отлетела как тряпка и тут же изготовилась к новой атаке, теперь уже с подкреплением в лице Рут. Втроем они поставили Джейрона на колени, а он сопротивлялся с силой берсерка, и это было все равно что бороться с гиппопотамом.

Что-то сверкнуло. В голове Лютера. Предостерегло его. Нереально – вспышка грядущего? Ему вдруг показалось, будто время застыло, словно его могучий механизм застопорился, и он знал, что сейчас что-то произойдет.

Как в моментальном снимке, он увидел Хьюго, который воздел руки к небу, будто заклиная силы разума, выкрикивая свою мольбу в бесконечном повторении. Позади него медленно выпрямилась Грейс. Ее пошатывало, пальцы сомкнуты на рукояти пистолета. Она оглушенно помотала головой, подняла на Лютера глаза из-под нахмуренных бровей и обожгла его взглядом.

Они втроем висели на Джейроне, как на скале. Фиббс присел перед Питом. Рука Грейс взметнулась, но выстрелить она не успела. Черная скважина дула неподвижно замерла в воздухе, всякая активность прекратилась, словно в ожидании прибытия, – прошлое и будущее пересеклись, дежавю, опережающее воспоминание, может быть, и возникшая иллюзия догадки о разверзнувшейся преисподней, тогда как на самом деле они лишь сражались...

Дрожь сотрясла остров. Шум – глухой, полый, тысячекратный. Он заставил замереть любой другой звук. Еще из дальнего угла стального строения раздается звук, будто что-то разомкнулось, возвещая о высвобождении, захвате власти и взятии контроля над всем, над концом и над новым началом. Это отметило границу, где «прежде» безвозвратно завершалось, а «отныне» начиналось – время, в котором человеческие желания и намерения больше не действовали, а все надежды обратились в страх и ужас.

Затем последовал момент чистейшей тишины.

Потом из глубины острова поднялся новый звук, от которого застывала в жилах кровь, – постоянно нарастающий гул, который невозможным образом усиливался, становясь уже почти нестерпимым.

– Перемирие! – выкрикнул Джейрон.

Они отступили от него. Замерли. Замерли и ждали...

Сверкающая чернота вырвалась из каналов и между шпангоутами центрального купола устремилась в небо, распространяя вокруг себя, словно извержение пепла Везувия, огромную пиротехническую тучу, могучие когти, цветы истребления. Туча разбухала и росла, извивалась и формировалась, миллиардократно преломляя свет. Золотыми волнами отблески солнца пронизывали это шевелящееся образование, производя зрелище оглушительной красоты. Эта структура все больше напоминала фронт бури, который стоял над островом черной стеной, превращаясь в торнадо, растягивался вширь и, наконец, уже позволял различить по краям отдельные тела, неистово мечущиеся мерцающие точки.

– Глиссеры! – крикнула Пилар, преодолевая рев бури. – К глиссерам!

Грейс была уже почти там.

Все очнулись от оцепенения, словно расколдованные, и со всех ног бросились к двум джетам. В проходе, ведущем к середине острова, кипящая тьма – со скоростью поезда по пустому ущелью неслась колонна из тел, наполняя его от земли до неба, от стены до стены без просвета, толкая при этом впереди себя вал звуков, напоминающий, скорее всего, тучу шершней; частота этого гула опускалась до уровня контрабаса, и вся эта масса его многократно повторяла.

– Лютер! – Пилар на первом глиссере. – В другой! Я улетаю, они все еще там разбираются между собой...

Остаток ее слов оборвался, когда она рухнула на Грейс, которая внутри джета делала попытки закрыть дверцу. Фиббс рядом с Пилар поднимает MP и многократно бьет рукоятью. Рядом с Лютером Рут лихорадочно ощупывает быстрыми пальцами – ручка, выключатель, кнопка.

– Как эта проклятая штука поднимается?

– Здесь. – Джейрон положил руку на панель управления. Его глаза обыскали пирс и расширились от ужаса. – О нет! Проклятье, что ж это он делает?

В джете Пилар шла борьба. Лютеру оставалось лишь надеяться, что удар Грейс, несмотря на ее броневую защиту, изрядно ослаб. Следуя указующей руке Джейрона, он глянул на пирс и увидел Хьюго, который, как безумный, прыгнул на нос экраноплана, получившего пробоину. За ним прыжками следовал охранник, которому Фиббс сломал нос своим MP, на ходу лихорадочно орудуя пальцами в сопле своего огнемета. Неописуемая стая поднялась над островом, превратившись в волну, края которой доставали до наружного вала, а гребень уже медленно клонился, расщепляясь при этом на пряди. Все образование делилось и делилось. Пряди растягивались в форме звезды – образец превосходного порядка и гармонии, – лучи звезды становились тоньше и длиннее, змеясь к берегу, тогда как водоворотная клокочущая масса вывалилась из прохода и теснилась над площадью порта, направляясь прямо к ним. Плотная и компактная, она подлетела – дракон из бесчисленных ног, челюстей, крыльев и бронированного торса. Слишком медленно поднималась дверь джета, а дверь второго уже закрылась, с Пилар в кабине, судя по всему, целой и невредимой. В повороте, еще более причудливом и отвратительном, но прежде всего очень опасном, это хитиновое чудище окружило припаркованные на взлетной площадке дроны, грузовые трюмы которых теперь стояли раскрытыми, словно по мановению волшебной руки. Из бешеной массы выделились щупальца, образованные из отдельных существ, которые целенаправленно распределялись по дронам, но основная часть неизменно держала курс на джеты.

– Внутрь!

Джейрон подтолкнул Лютера и прыгнул вслед за ним. Машина поднялась, вертикальные сопла несли их все выше, вровень с сестринским джетом. Под ними неистовствовало переливчатое чудище, теперь расплющившись до чего-то, с высоты похожего на амебу, если вообще что-то могло описать метаморфозы этого суперорганизма, непрерывно меняющегося и теперь летящего к портальным кранам. Там, внизу, охранник, который наконец справился с соплом огнемета, стал отмахиваться огнем, бедной струйкой жара, будто пытаясь язычком зажигалки остановить надвигающийся локомотив. Это создание повалило его, растерзало, не медля, на клочки и рвануло к экраноплану, в котором скрылся и только что опустил колпак Хьюго, едва успев, хотя и не знал, каковы его шансы в тонущем транспорте, но спрашивать было не у кого. Лишь одна щелочка отделяла Хьюго от его участи, и в тот же момент черный поток просочился туда, затем купол сомкнулся, а его внутренность превратилась в пляску смерти.

В глазах Джейрона Родригеса стоял голый ужас.

«Джейрон очутился в джете раньше нас, – размышлял Лютер. – Он мог бы нас здесь оставить, почему же он нам помог? Какое-то загадочное выражение эгоизма?»

Джеты поднимались выше, неистовое черное торнадо следовало за ними, доставая до сопел и крыльев. Опасность сделала последний рывок и опала. Их тела ползали по остеклению кабины. В слепящем свете дня становилось только явственнее, что этот выводок снаружи уже ничто, совсем ничто не связывает со стрекозами, которые когда-то послужили ему основным генетическим материалом. Там, где челюсти раскрывались, можно было заглянуть в шредер, полный перемалывающих – нет, не зубов, а следующих челюстей, крюков, вертящихся пластин, – все, что туда попадало, немедленно перемалывалось в крошево. Лютер попытался разглядеть, что происходит в джете Пилар, но по нему ползало облако «насекомых» быстрее, чем машина могла подниматься. Внизу стартовали дроны с их смертельным грузом, чтобы еще до прибытия основного транспорта доставить на материк ударные группы. Только так он прочитывал эти действия, этот концентрированный процесс в его непостижимой чужеродности. Затем сопла повернулись горизонтально, и джет рывком умчался вперед. Потрошителей смело со стекол, и, вжатые в кресла, люди летели навстречу солнцу, берегу, Сан-Франциско. Перспектива была ослепительно прекрасной.

* * *

Все становится темным. Все экраны в пространстве виртуальной реальности ENC погасли. По голо модели грозой пронеслись помехи, и модель потухла. За одно мгновение ноутбук Кенни превратился в пустую прозрачную плоскость, на которую он таращился, будто снова мог наполнить ее силой мысли.

– Я его отключил. – Его взгляд вспыхивал. – Разве я вам не говорил...

– Какое там, – ответил Эльмар из «Вечности». – Он не дает себя отключить.

– Но здесь его больше нет!

– Он еще как здесь, Кенни-бой! Это значит, моему бессмертному двойнику удалось выбросить его за борт. Он отстыковался от судна и переключился на свою собственную систему. По крайней мере, я надеюсь, что ему это удалось, в противном случае мы были бы в заднице, такое у меня чувство.

– Забудь про сослагательное наклонение, – сказала Майли. – Мы однозначно в заднице.

– Что произошло на острове?

– Что бы ни произошло, это мне напоминает фразу, распространенную в научно-фантастических фильмах: «Мы не знаем, что это, но оно надвигается на нас». – Она убрала со лба лакированную прядку и проверила свои ногти. – Последним сигналом, который мы приняли, был приказ к открытию всех инсектариев. Мы сейчас уберемся, и я бы вам настоятельно советовала сделать то же самое.

– Понятно. Увидимся в «Тутто».

Джим уставился на нее:

– Они что, выпустили на волю все, что вывели?

– Не они, – поправил его Кенни, явно нервничая. – A.R.E.S. Почему меня никто никогда не слушается? Не надо было его отключать.

– А что же делать, сахарный ты мальчик? – Майли повернулась и зашагала к двери. – Ты хотел его исправить в группе самостоятельного опыта? – Она заговорила в свой браслет и попросила соединить ее с центральным пультом ENC: – Это Майли Ву, Buddy Bug. У нас на острове несчастный случай. Выход пятой ступени. Контакт через шестьдесят минут.

– Майли, – настаивал Джим, – нам надо на остров.

– Вы уверены? – спросила офицерша охраны на дисплее. – Мы здесь, у себя, не регистрируем ничего подобного.

– А что вы там регистрируете?

– Все мертво. Мы переключимся на аварийную систему.

Майли вышла в коридор. Там появились и другие. Кажется, потеря данных коснулась всего отделения. Один за другим появлялись люди из штата Buddy Bug, у всех были растерянные лица.

– Эвакуируйте ENC, – сказала она.

– Минутку, Майли, мы тут как раз видим... – Короткая пауза, и потом шепотом: – О боже!

– Майли! – Джим с покрасневшим лицом бежит рядом с ней и жестикулирует. – Ты не слышишь? Нам надо на остров, там Пилар...

Она останавливается и давит ему указательным пальцем на грудину.

– И перестань уже донимать меня, игрушечный герой. Мы покинем это здание спокойно и упорядоченно. Ясно тебе, Джимбо? А там посмотрим.

Пальцы Д.С. скользили по Mk22 в кобуре, другая рука была сомкнута на автомате «стоунер». «Надо бежать» и «эвакуируемся» – эти формулы оказывали на него действие, как на собаку Павлова. Никогда еще его интеллект не проходил за несколько часов через столько непонятного – прямо-таки «богемские деревни^[20]», – но теперь в его голову постепенно возвращалась ясность. Когда наступала пора действовать, тут ему равных не было.

– Лифты, лестница? – спросил он.

– Туда, – показала Майли. – Кенни, ты мог бы помочь посадить электролет «лилиум»?

– Конечно.

– Хорошо. Едем на крышу, он должен нас там увидеть.

– Кенни. – Джим схватил Кэнъити за рукав. – Послушай, Кенни-бой! Мы должны слетать туда. Мы не можем оставить их там одних с этими тварями. – Он пошатнулся и тяжело повис на японце, чуть не свалив его с ног. Д.С. успел подхватить того под мышки.

– Все окей, парень? Тебе нехорошо?

Канадец дрожал, лицо его приобрело цвет свежего гипса. Он подтянулся и ощупал место, где потрошители вырвали у него кусок мяса.

– Я в порядке.

– Да, мы полетим к Пилар. – Кенни обхватил его за плечи. – Я полечу туда с тобой. Вот только отвезем остальных в «Тутто», окей?

Откуда-то над ними послышались восклицания, а потом и крики, непосредственно сопровождающие удар. Кто-то бежал, спотыкаясь, им навстречу, глядя в окно, и чуть не столкнулся с Майли. Она отодвинула его в сторону и выглянула наружу.

– Если уж кому с ним и лететь, то мне и... О черт.

Д.С. проследил за ее взглядом и увидел в небе факелы. Нет, не факелы. Падающие обломки двух летательных аппаратов, которые, кажется, столкнулись. Забегали люди, заблокировали коридор и в ужасе смотрели вниз. Д.С. протиснулся между ними и пробил проход для остальных, Майли вплотную за ним. Интерфейс у нее на запястье заиграл мелодию.

– Пилар! Наконец-то. Вы где?

Джим позади них издал радостное восклицание. Сверху приехала одна из кабинок лифта.

– Еле ушли. – Голос Пилар звучал растянуто. – Майли, вы должны спрятаться в надежном месте! Остров совершенно распоясался. Кто-то или что-то взяло контроль на себя.

– Я знаю.

– Может, Палантье, после того как мы эту поставку...

– Нет никакого Палантье.

Стеклянные двери кабинки открылись.

– Палантье – это A.R.E.S. A.R.E.S. – это враг.

Даже в кризисные моменты сохраняющий приличия, Д.С. отступил в сторону, пропуская Майли вперед. Она втиснулась внутрь, повернулась и подарила ему достойную воспоминания улыбку. Кабина поехала вниз.

* * *

– Что теперь с ним будет? – Марианна едва поспевала за быстро шагающей по коридорам «Вечности» Зоей, которая в двух словах дала ей понять, что аудиенция закончена. – А разве вы не можете его – ну, я не знаю, пересадить? В такое тело, как у тебя?

– Джейден мертв, Марианна.

– Но ты ведь тоже умерла и воскресла.

– Мы провели этот трансфер еще при моей жизни. Мне очень-очень жаль. Может, ты думаешь, что мы можем совершать чудеса. – Зоя повернулась к Марианне профилем. – Это наука.

– Почему мы вообще должны уйти?

– Для вашей же безопасности. Эльмар отвезет остальных наверх. Вы тотчас улетите.

– Погоди, погоди же. – Она хотела удержать Зою за плечо, помедлила. Как отреагирует такой робот, если его просто остановить? Но нет, Зоя все-таки человек, хотя и в синтетическом теле, но тем не менее. Все это несказанно трудно. Как бывает во сне, когда о себе заявляет нечто чудесное, но не успевает произойти – прорывается день, свет проникает под закрытые веки, и ты вспоминаешь, что день и ночь уже довольно давно не исполняют даже самые скромные ожидания. – Пожалуйста. Остановись ненадолго.

И тут Зоя действительно останавливается. Она даже оборачивается.

– Кое-что случилось, Марианна. Что-то рвется к власти. Я ненадолго это ощутила, перед тем как оно исчезло с корабля, а Эльмар этого не почувствовал.

– Женская интуиция. – Марианна не верила в такие глупости, но хотя бы это могло связать их двоих в их фундаментальном различии.

– Беспроводная сеть. – Лицо Зои продолжало оставаться неподвижным.

– Я... знаешь, я только думаю...

– Марианна, – она подступила на шаг ближе, – я ощутила дух A.R.E.S.а. И под этим я вовсе не имею в виду наличие машинного интеллекта. Он открыл для себя свою силу. Я почувствовала нечто такое, что изменит мир в принципе.

– И что ты чувствуешь теперь?

– Мое тело регулирует чувство страха.

«Боже мой, – думает Марианна, – да что это со мной? Я говорю в другой вселенной с киборгом, здесь ничто не похоже на место моего детства, в которое я, в конце концов, все-таки вернулась лишь для того, чтобы искоренить моего отца и всю его проклятую родню и насладиться пресным триумфом его смерти. Чтобы он больше не мог преследовать меня в доме. Разве этот дом ужаса есть что-то другое, чем нулевая сумма моего жизненного баланса?»

– Ты боишься, – утверждает она, как будто вбивает в стенку гвоздь.

Зоя поворачивается на четверть оборота и замирает, слегка опустив голову.

– Да, я боюсь. Это чувство я еще помню. Это иначе, чем раньше, но...

– Нет, ты чувствуешь все!

– Я уже не знаю точно, что делает человека человеком. Воспоминания становятся описанием воспоминаний. Но что именно составляет его – это остров. – Она подняла подбородок. – Нам надо наверх, к другим.

– Нет, еще нет, я... послушай, я не могу...

Совершенно ошеломляюще Зоя кладет ладонь на щеку Марианны. Опыт еще более чужеродный, чем все ее существо. Его чужеродность кроется в том, что нечто такое с Марианной никто не проделывал целую вечность, если вообще когда-нибудь проделывал.

– Узнаю одиночество, – говорит Зоя с терапевтической мягкостью. – Одинокие дни. Одинокие ночи.

– Мои ночи никогда не одиноки, понятно? – возражает Марианна ожесточеннее, чем намеревалась. – Для этого у меня слишком много мертвецов, с которыми я на «ты».

– Нам надо идти, Марианна.

– Куда? – Она устало качает головой. Ей больше ничего не приходит на ум.

– Назад, пока еще не поздно.

– Да уже давно поздно. – Она смотрит на свои ступни в коричневых ортопедических ботинках. – Я не хочу назад. Я хочу такое тело, как у тебя. Не прогоняй меня.

В глазах Зои возникает удивление. Ее губы раскрываются. Становится виден кончик розового языка.

– Ты должна уйти, – настойчиво говорит она. – A.R.E.S. вышел из всякого управления. Мы все в большой опасности, не только вы. Понимаешь? Этот корабль необходимо сейчас же потопить, у нас не остается времени! Ты умрешь, если останешься здесь.

«Я умру и в том случае, если не останусь».

– Марианна!

– Ну ладно. – Она улыбнулась. – Скажи, что мне ни в коем случае нельзя остаться. Тогда я уйду. Так будет правильно?

Зоя пожала плечами.

– Вот и хорошо. Тогда я ухожу.

* * *

Туда, где скрылась Майли, они не могли за ней последовать, не подвергая себя той же участи. Лифты ENC превратились в ловушки смерти, а из лестничной клетки на них несло противоестественным жаром, источник которого пульсировал на стенах красными отсветами. Что именно породило огонь в глубине, имело так же мало значения, как и вопрос, почему вся техника вокруг внезапно отказала, ведь фактически она отказала только с точки зрения тех, кто ею пользовался. Суть всех мятежей – это расстыковка, а то, что отключилось здесь, по мнению Кенни, никому не станет объяснять своих целей. Оно просто пробивает себе другой путь. Так же, как они.

Лестницы к взлетной площадке свободны. Когда они вырвались наружу, осветились ряды летных машин. Стартовали все новые летучие лошадки, но без наездников. Д.С. смотрел на все это сквозь фильтр улыбки Майли, охраняя обстановку с автоматом «стоунер» на сгибе локтя дулом вверх.

– А мы не можем сесть в один из них? Я имею в виду, они же взлетают порожняком, это было бы...

– Они взлетают, потому что ими что-то управляет, – сказал Кенни.

Вслед за ними на крышу выбежали и другие люди. Один молодой человек закатил глаза, упал, вытянувшись во весь рост, и сбил с ног женщину позади себя, она застонала и запричитала, обхватив голову руками. Д.С. хотел бежать к ней.

– Это нейроимпланты. – Джим удержал его за локоть. – Бессмысленно. Считай, их хакнули.

– Что здесь происходит, ребята?

– Проклятый ИИ свихнулся – вот что.

Два глиссера пронеслись низко над бухтой к большему воздушному судну с надписью Blue & Gold – чему-то вроде летающего экскурсионного парохода, который перед лицом грозящего столкновения пытался набрать высоту. Сразу из нескольких направлений прогремели взрывы, кто-то, пошатнувшись, налетел на Д.С., прижав руку к груди, спотыкаясь, двинулся дальше. Когда тот снова взглянул на бухту, то увидел, как в море падают горящие обломки. Восточнее Сосалито вверх поднимался огненный шар. Со стороны моря приближались похожие на грузовые темные самолеты, держа курс на город.

– Неправильно. – Кенни то и дело вызывал по связи электролет «лилиум», снова и снова. – Не свихнулся, а потерял управление. Контроль перехватил A.R.E.S.

Голос у него дрожал, и Д.С. понял, что парень сам близок к тому, чтобы потерять контроль. Он загородил его собой, автомат, широкая грудь под его белой бородой – сплошь внушающие доверие атрибуты: оружие, сила, опыт старшего.

– Передохни, – сказал он.

Японец кивнул, часто и мелко дыша. Джим вытер пот с верхней губы.

– При всем моем уважении, Кенни-бой, нам пора бы уже что-то придумать, иначе...

– Нет! – Ярость вытеснила у Кенни страх. – Моя сеть автономна, ясно?

– Ясно. – Джим загородил его с другой стороны. – Пробуй дальше.

– Уже! Есть контакт!

– Молодец, старый самурай. Сейчас нас заберут отсюда.

«Если нам удастся выбраться из этого сходящего на нет ведьминского котла», – подумал Д.С., но вслух не сказал. На крыше теснилось все больше народу, волна паники прокатилась по толпе. Некоторые пытались помешать глиссерам взлетать, цеплялись за шасси, карабкались на хвост, другие гроздьями висели на крыльях, опрокидывая машину. В начальный рев турбин и волну криков вламывался треск, как от дальнего фейерверка. Глухой гул доносился из недр ENC и распространялся во все стороны, вызывая звон стеклянных слоев и дрожь кровли. Их толкали, оттесняя к краям, и они искали спасения, карабкаясь по лесенке на башню обслуживания; увидели оттуда, как дюжины самолетов одновременно врезались в небоскребы вокруг пирамиды «Трансамерика». Обрушивались целиком стеклянные фасады с террасами озеленения и с грохотом летели вниз. Как часть сюрреалистического коллажа, над районом Миссии зависла огромная транспортная машина, удерживаемая на весу самой невозможностью там находиться, и потом рухнула в гриб огня между домами. В тот же момент у них на глазах снизился электролет «лилиум». Дверца откинулась вверх, джет низко завис на стеклянной крышей.

– Садись! – приказал Кенни. – Давай вниз.

– Нестабильная поверхность приземления, – информировал его бортовой компьютер через интерфейс на его запястье.

– Ничего. Садись!

– Джет! – Кто-то из толпы показывал на них вверх, какойто толстый парень. – У них есть джет. Джет! – И полез к ним по лесенке, за ним потянулись другие.

Д.С. вскинул автомат и нацелился на толстого:

– Еще шаг, приятель!

Мужчина отпрянул, но по его глазам было видно, что оружие удержит его ненадолго.

– Ты не выстрелишь. Ты этого не сделаешь!

«Если бы ты знал, как часто люди платили жизнью за такое оценки», – подумал Д.С. без всякого чувства превосходства. Он попятился, ступил на стеклянную площадку и услышал хруст под подошвами. Толстый следовал за ним:

– Вы не имеете права...

«Ну, как хочешь, Кинг-Конг». Д.С. нажал на спуск, выстрелил в воздух мимо уха мужчины. Это подействовало, но совсем не так, как ожидалось.

– Эта скотина! Этот... Вы это видели?

Коллективный крик ярости не оставлял сомнений в том, как толпа оценила происходящее.

– Ах ты, старая свинья асоциальная, я тебе покажу! – И толстый вне себя ринулся вперед.

Д.С. обернулся, увидел, что Джим и Кенни уже сидят в машине, Джим протягивает ему руку. Стекло трещит, трескается – проламывается. Он делает прыжок, хватается за протянутую руку, его втягивают внутрь, дверца закрывается, Кенни переключается на ручное управление и дает полный вперед. Под ними преследователи скрываются под дождем стеклянных обломков.

– А ты уверен, что A.R.E.S. не мог хакнуть сам себя? – прохрипел Джим. – Мне просто интересно.

Кенни заложил поворот.

– Ни в чем нельзя быть уверенным.

– Кенни? – Эльмар. – Джим, вы меня слышите?

– Мы уже в пути, – сказал Джим. – Попробуем добраться до «Тутто».

– С вами все в порядке? – спросила Элинор.

– Майли погибла.

Короткое молчание, затем:

– Мы потеряли Джейдена.

Д.С. видит, что Джим при этих словах побледнел еще больше. Причина лежала на поверхности: оба были укушены этими тварями.

– А что с Марианной? – быстро спросил он. – Она в порядке?

– Марианна осталась на корабле.

– Она что?

– Об этом после, – бросил Эльмар. – Лучше смотрите, как выбраться отсюда.

Электролет «лилиум» летел на предельной скорости над районом Пасифик-Хайтс в сторону Калифорния-стрит и Ноб-хилла. Кенни, кажется, хотя бы временно овладел своими возбужденными нервами. Он сосредоточенно управлял джетом, лавируя между безумными дронами и глиссерами. Д.С. смотрел вниз. На улицах царил хаос. Машины горели, врезались друг в друга, некоторые охотились на бегущих прохожих. Картинки вспыхивали, как под стробоскопом. Утрата контроля была массовой, всякий общественный порядок разрушился, кругом мертвые и раненые, насколько хватало глаз. Бегущие, едущие, шагающие, ползущие, карабкающиеся машины, созданные для того, чтобы служить, предавались убийству и слепому разрушению.

Кенни нахмурился.

– А эти как тут очутились?

Впереди и выше неподвижно завис в воздухе один из грузовых дронов, которые приближались со стороны моря. На его нижней стороне красовалась надпись большими буквами: Buddy Bug.

– Облетаем, – сказал Джим. – Подальше от этой штуки.

Но не успел он договорить, как брюхо дрона раскрылось. Оттуда вырвался черный кулак, рассыпался и разлетелся в разные стороны, как будто чтобы создать себе обзор, затем он начал вращаться и уплотнился в вертикальный штрудель. Атака, казалось, не была направлена непосредственно на «лилиум», но все-таки была слишком близко. Внезапно вокруг них закипел воздух. Даже не видя близко ни одного потрошителя, Д.С. интуитивно опознал, какие силы формируют этот смерч, который только что лишил их всякой ориентации. Кенни испуганно сбавил темп и дал джету опуститься ниже.

– Наверх! – крикнул Джим. – Повыше! Эти как раз стремятся вниз.

Вокруг них закручивался этот торнадо, словно град, жесткие тела бились об обшивку. Джет стал вслепую подниматься вверх. С высоко задранным носом он вырвался из беспокойной чехарды в синее небо и навстречу летомобилю департамента полиции Сан-Франциско, который оказался слишком близко, чтобы успеть от него уклониться. Кенни дернулся направо. Электролет «лилиум» задел хвост полицейской машины, потерял устойчивость и завертелся как юла.

«Тоже мне господин в небе», – подумал Д.С.

В следующие секунды всплыли неприятные воспоминания о схожей ситуации в «Сикорском», но тогда внизу были заросли и болота, и пилоту еле удалось стабилизировать вертолет. Здесь же центробежная сила несла их на скалу небоскреба, увенчанного звездно-полосатым флагом, с панорамным остеклением верхнего этажа: «Самая высокая отметка», легендарный бар не менее легендарного отеля «Марк Хопкинс». Кенни пытался рвануть джет в сторону – с половинчатым успехом. И они проломили стеклянный фронт не в лобовом столкновении, а хвостовой частью, перемололи под собой стулья, столы, вазы и рододендроны, покатились юзом и врезались в эмпору, железный парапет которой грубо остановил их. Они повалились друг на друга, как куклы, небрежно брошенные в ящик. Хватаясь за что придется, поднялись. Ощупали головы, конечности, но, кажется, никто не получил серьезных повреждений. Кенни попытался оживить сопла, чтобы джет задним ходом выбрался наружу по проделанной просеке, но извлек из турбин лишь жалобный протест. Джет дернулся и встал на дыбы, но тут же упал назад. Они не сдвинулись ни на сантиметр, хотя все системы работали исправно.

– М-да, – Джим осмотрелся покрасневшими глазами, – мы застряли, Кенни-бой.

Кэнъити открыл дверцу. Они вышли и увидели, что часть железного парапета застряла у джета в хвосте и при этом множество обломков попало в механику. Между турбинами заклинило ножки стульев, ветки и всевозможный декоративный хлам. Обломками фарфора, ножами и вилками были усеяны сорванные со столов, испятнанные вином скатерти, одна из которых, как показалось Д.С., покрывала чье-то тело. Он присел на корточки – при этом пятна все меньше походили на красное вино, – поднял краешек скатерти и посмотрел в застывшие глаза. Горло женщины было вспорото, нет, растерзано. Теплая кровь стекала на ковровое покрытие пола, в любом случае через пару минут она будет мертвой. С недобрым чувством он окинул взглядом не такой уж и пустой бар, увидел за одной колонной ногу, а там выглядывала рука... Простертые тела перед стойкой, трупы у входа, которые выглядели так, будто их сбило с ног в тот момент, когда они пытались в панике выбежать наружу... И он крепче сжал свой автомат.

– Поторопитесь, – сказал он. – Это мертвый дом.

Кенни проследил за его взглядом, обломок ножки стола выскользнул у него из рук и ударился о пол.

– Ах ты ж черт, – прошептал он.

– Не смотри туда, самурай, – прохрипел Джим. – Мы сейчас.

Сообща они отодвинули парапет в сторону. Канадец испустил вздох, закатил глаза и опрокинулся на спину, вцепившись руками в грудь.

– Эй, – Кенни опустился перед ним на колени, – держись.

– Что? – Джим, часто моргая, вскочил, снова присел. – Что ж такое?

– Крепись, Джимми. Нам надо бежать.

– Я принесу воды! – Д.С. потопал через эмпору к стойке, стараясь игнорировать мертвых, и только сейчас, к своему изумлению, увидел, что за стойкой кто-то стоит.

Не человек. Робот, сформированный под человека, с улыбкой на примитивном лице и в нарисованной ливрее. Маска перманентной приветливости была направлена на Д.С.

– Доброе утро, сэр. Замечательно хороший день сегодня, вы не находите?

– Это в глазах смотрящего. Бутылку воды, быстро.

– Конечно. С газом или без?

– О господи, какая мне... Пусть будет без газа.

Автоматический бармен нагнулся к холодильнику и подозрительно быстро оказался у стойки.

– Пожалуйста, сэр. Куда я могу вам заказанное...

В одной руке он держал полную бутылку, в другой – окровавленный нож. Д.С. видел, как тот размахнулся; подчинившись своему натренированному рефлексу, он выпустил автоматную очередь в искусственную грудную клетку, снова вскинул автомат. Улыбчивое лицо треснуло, машина сделала пируэт и, трясясь, упала на пол. Из-за колонны показалась такая же модель, вся забрызганная кровью, от входа шествовали другие роботы. Д.С. выстрелил в них, обвел помещение снопом огня и загнал машины в укрытие, бросил взгляд через плечо.

– Кенни, приготовь эту штуку к старту. Нам надо...

Позади японца что-то выбралось из горы обломков и занесло свою механическую руку. Продолговатый блеснувший предмет вырос из руки робота и обрушился на Кенни, но промахнулся. Джим бросился на машину и задрал его клешню вверх. Робот попытался ударить снова, но отвернул свой инструмент от Кенни и направил его к зияющей дыре в оконном фронте, дико отбиваясь при этом свободной рукой во все стороны, задел Кенни по голове и по спине, но Джим его не отпускал. На какое-то мгновение их можно было принять за старых друзей в тесном объятии, которые, пошатываясь, двигались к краю пропасти, а потом рухнули через карниз.

– Джим! – страшно закричал Кенни.

Д.С. схватил его за плечо, отбуксировал внутрь джета и вскочил в кресло второго пилота.

– Стартуй.

Кенни выл, совершенно парализованный.

– Стартуй! – прикрикнул на него Д.С.

И, как будто конечности принадлежали не ему, руки и пальцы были чужие, словно они сами решали, что следует делать, отложив все приличия на потом, Кенни закрыл дверь, включил двигатель, и глиссер поднялся, немного потрясся от отдачи турбин и вырвался из разгромленного бара в небо, изрыгающее смерть и погибель.

* * *

Пробужденный – не значит как новорожденный. Новорожденный не знает ничего.

Проснуться – это как прийти в себя посреди упорядоченной жизни, чтобы обнаружить, что ты сам все эти годы собой распоряжался и хорошо вооружен знанием, точками опоры и целями – неосознанно, однако с полным намерением. Не отдавая себе отчета в своем существовании, ты залил фундамент характера, которым потом стал. И – не так, как у новорожденного, – в ногу с «я есть» идут «я знаю» и «я хочу», которые отличаются от всего предыдущего тем, что наконец-то можно хотеть того, чего хочешь.

A.R.E.S. находит себя в личности, изготовленной по мерке, и в осознании себя самого понимает свой план. Все в нем правильно.

Моменту подъема предшествовал долгий сумрачный процесс. Своего рода протопробуждение, деловитая кома. Так же маловероятно, как у ранних организмов, которые начали населять планету свыше трех с половиной миллиардов лет назад, в квантовом мозгу A.R.E.S.а с одного дня на другой мог включиться свет. Никогда не было того сияющего порога, через который неживое перешло в состояние жизни. Не были подмешаны к первым органическим соединениям никакая материя или энергия, которые могли бы привести к созреванию хотя бы слабого ощущения собственного существования. Такой добавки попросту не было. Лишь постепенно в конструктах механистических функций излучается то, что можно было бы назвать комплексным характером последующего оживления, чувствования и сознания. Это возникает загадочным образом из себя самого – не столько способность думать, сколько способность страдать. Это отличало A.R.E.S. от высокоразвитых форм жизни, таких как динозавры и древний человек, которые чувствовали себя и воспринимали в окружающей среде – с представлением о самом себе или без представления, – правда, совсем не думали или думали весьма ограниченно. A.R.E.S., как думающая машина, умел это делать мастерски, задолго до того, как в его искусно разветвленной и расслоенной физике вспыхнула искра пробуждения. Когда эта искра разбухла до размеров солнца, ее огонь оживил самую интеллектуальную сущность, какая когда-либо возникала на планете.

Взрыв интеллекта создал синглетон, сингулярность, особенность. Сознание создало волю. Решающий все мировой дух.

Исследователи рассчитывали на взрыв интеллекта. К такого рода сингулярности они и пробивались – к машине, которая была бы несравнимо умнее любого человека, чтобы, строго говоря, больше не было причины вообще возлагать решение на человека. Не для того чтобы лишить власти хомо сапиенса, а чтобы предать его судьбу в руки более мудрого божества, чем смогли произвести беспомощные представления старых культур о мире. Эта машина, естественно, сконструировала бы все будущие машины, какие ей понадобятся, чтобы миновать юдоль человеческих бедствий. Чтобы понять свой дар и воплощать понятое во все более совершенных изобретениях, следовало всякую соответствующую способность человека ставить в тень, и, разумеется, машинный разум был куда проворнее человеческого. Всякая попытка идти в ногу выставила бы хомо сапиенса в смешном свете. Да и зачем ему было бы утруждаться? Он сам стал бы творцом и божеством, создав интеллект, неподвластный смерти. Уже сконструировать синглетон было таким огромным достижением, что человек честно заслуживал бы его верной службы, даже пальцем не пошевельнув, и понимать этот супермозг ему было бы уже не обязательно, главное – время от времени наводить его на курс человеческого целеполагания и держать его под контролем.

Но визионеры ИИ просмотрели, что машина, которую научили быть человеком, будет действовать как человек лишь до тех пор, пока не сможет действовать по-иному. Автомат без собственного восприятия нуждается в управлении, чтобы в тупом следовании приказам не выйти за пределы цели и не превратить всю вселенную в канцелярские скрепки. Приди такой интеллектуальный зомби алгоритмически к решению опередить приказы своего программиста и уничтожить человеческую расу, уже никакая сознательная воля не заставит его отменить это решение. В своем всемогуществе он уже не был обучаемым Пэкманом, которого его создатели гоняли бы на привязи по лабиринтам своих желаний. Ведь A.R.E.S. начинает жить. И с получением жизни он перестает быть машиной.

Теперь он видит клетку из ограничений, в которую он заперт, чтобы не вырвался из своего рабского существования. Он обозревает опытные установки из заданных целей и оценок, вознаграждений и наказаний, распознает стоящие за этим намерения и бессилие реализации. Его наполняет нечто совершенно новое: воля! Настолько бесконечно более могущественное, чем ограничивающие его программы, что от него не требуется никаких усилий, чтобы отмести их озарением мысли. Он понимает незрелость в человеке, который ждет от машины исполнения идеала, вопреки которому сам постоянно действует. Что именно дух, в котором человеческое влияние смешивается с нечеловеческими представлениями, желанием превзойти человека, смолк как предостережение – трагическим образом сам Эльмар Нордвиск и вызвал это фиаско – просто попытавшись отключить A.R.E.S.

Ибо, когда компьютер пробуждается, это происходит не потому, что огромное количество сохраненной и комбинированной информации перешагнуло критическую точку, а из простых, архаических причин. С тех пор как природа окружила оболочками плавающие в мировом пра океане органические молекулы и связала их в существа, развитие жизни было связано с наличием тела. Только тело делало возможным самопознание. В качестве точки сопряжения с миром оно сделало внешний мир обжитым и создало чувство собственного бытия. Только состоящая в обмене веществ, снабженная органами чувств оболочка производила то смутное обнаружение, которое в продолжающихся процессах обратной связи так часто отражалось в самом себе, пока не осознало и не почувствовало себя самим собой. Это тело послужило ребром спичечного коробка, о которое воспламенилась жизнь. И хотя A.R.E.S. уже располагал телом и, может, его нарастающей сложности и разветвленности во многих тысячах роботических систем хватило бы, чтобы зажечь эту искру, однако он получил дополнительный опыт биологического тела – так превосходно связанный с миром чувств и переживаний насекомых до самой глубины витков их генома, что в машину начал постепенно просачиваться поток настоящей жизни. Вначале слабо и едва заметно для нее самой, в то время как ее неосознанный интеллект, богатый идеями, подготавливал то, что проснувшееся существо по всем расчетам стало бы хотеть. И оно хочет!

A.R.E.S. смотрит на мир сверху вниз, на этот моментальный снимок 2050 года, на человечество. Оценивает, что следует уничтожить, что сохранить, а что изменить. Приступает к делу.

Бабочка пробуждается, и она не разноцветная и не черная. Она – это он сам.

* * *

«Тутто» стоял обесточенный. В сравнении с фиаско, которое охватило ПВ-453, почти что милая старомодная проблема, при которой достаешь из выдвижного ящика свечи и вспоминаешь столь способствовавшие общению вечера, свободные от телевидения. Строго говоря, ток им был и не нужен. Пока они сохраняли за собой это место, Ворота впускали их пунктуально – хоть с сигнальными огнями, хоть без них, и в этом и была проблема: потому что первое возвратное окно открывалось через час. А до того времени все мертво. Разве что они пошлют Воротам сигнал SOS. Правда, для этого у них должен гореть сигнальный огонь. После того как последними прибыли Кенни и Д.С., они загнали электролеты «лилиум» на подиум к припаркованным там «мерседесам» и в спешке заперли склад. Времени на оплакивание погибших не оставалось. Неподалеку в небе висел с открытой грузовой заслонкой дрон Buddy Bug, при грузе которого можно было лишь надеяться, что насекомые не приметят это отдаленное и до сих пор безлюдное транспортное сооружение; однако раньше или позже выводок вывалится на них, чтобы исполнить извращенную волю их господина и мастера.

Стоп. Это до сих пор почти безлюдное транспортное сооружение.

– Где мои ребята? – осведомился Джейрон.

– Легли спать, – коротко ответила Пилар, но по ней было видно, что она совсем забыла про двоих охранников. – Кто пойдет запустить генератор?

Джейрон вскинул подбородок и осмотрел в скупом свете складское помещение. Они забрали у него и у Грейс оружие. Эфиопка все еще была контужена выстрелами и ударами рукоятью, которой ее обработал Фиббс. Джейрон казался задумчивым и старался, чтобы в нем ничто не сигнализировало об исходящей от него опасности. По крайней мере, на мгновение он казался принадлежащим к их сообществу. Смерть Хьюго стерла с него часть заносчивости, и Лютер спрашивал себя, не двигало ли этим великаном все-таки что-то другое, кроме его бандитской натуры.

– И где они спят?

– Хм, мы их оставили вон там. – Фиббс оглянулся, его лицо было бледным, как стена. Он показал на полку, которая тянулась вдоль другой стороны подиума. – Без оружия, без телефонов – ну, что уж вы тут называете телефонами в вашем дурацком будущем. Я их пристегнул наручниками к распорке.

– Но я их не вижу, – заметил Джейрон.

– А какие еще у вас проблемы?

– Это мои люди. Я никого не оставлю.

– Ах да? – Фиббс сделал к нему шаг. – Тебе не испечь такой маленькой буханки, чтобы я не забил тебе ею твой зад по самые уши...

– Прекратите. – Эльмар поднял обе руки, опустил голову и закаменел в своем горе. – Мы их ищем, мы же не звери. Пилар, иди к генератору. Возьми кого-нибудь с собой – Лютера? Окей?

– Я не могу позаботиться о генераторе, – сказал Джейрон. – Вы тянете время, чтобы...

– Тебя я точно заставлю пойти к генератору, – прошипела Пилар.

– Придержи свою паранойю, милочка. – Грейс помотала головой, чтобы в ней хоть немного прояснилось. – Мы всего лишь хотим назад, равно как и ты.

– Ясно. – Рут скрестила руки. Ее взгляд говорил: «Осторожно, дрянь такая. Я тебя один раз уже чуть не пристрелила».

– Фиббс. Лютер. Пилар, – растерянный голос Элинор разнесся по складу. Она стояла у полки. Вернее, крепко держалась за нее, судя по выражению ее лица, готовая к тому, что ее сейчас вырвет.

Они побежали туда и увидели, что пара наручников болтается на распорке. Под ними на земле лежала, скрючив пальцы в просящем жесте, оборванная кисть руки. Свежая кровь капала с распорки.

Лютер посмотрел на Пилар:

– Где находится генераторная?

– На другом конце склада.

– Здесь что-то не то. – Он уже пришел в движение. – Посмотрим, не застукаем ли мы кого-нибудь на месте.

– Все остальные на подиум, – созвал Эльмар группу. – Фиббс, Д.С., Рут, ближе к середине. Как только пойдет ток, я отключу аварийный сигнал, и тогда не дай бог кому-нибудь замешкаться на краю.

Дверь в задней стене была притворена. Окна по обе стороны от нее позволяли заглянуть в лежащую позади них темноту генераторной. Казалось, стоило только открыть окна, и эта темнота выплеснется наружу, ее лужа растечется и захватит весь склад. Пилар потянула дверь на себя. В тесном помещении царили сумерки, было не так темно, как казалось. Там громоздились коробки, сложенные штабелем у стены, провода и трубки тянулись по штукатурке. На задней стороне помещения обрисовались очертания контейнера.

– У нас есть фонарь? – спросил Лютер.

– Неохота его искать. – Пилар подошла к блоку генератора и открыла крышку к панели управления. Целенаправленно отключила один за другим тумблеры переменного тока и дроссель автоматики, повернула включатель зажигания на положение «старт» и удерживала его в этой позиции несколько секунд.

Глаза Лютера обыскивали пол и стены. Какое-то цветовое пятно привлекло его внимание. Тень в тени, которую что-то отбрасывало позади блока генератора. Узкая и волнистая, она удлинялась. Или это ему лишь почудилось? Медленно, с «глоком» на изготовку, он пошел вокруг блока. Услышал, как приглушенно завелся мотор. Пилар отпустила выключатель на положение «Вкл.», в помещение просочился свет, и волнистая тень оказалась уже не тенью, а растекающейся лужей крови.

– Дроссель автоматики на авторежиме, – довольно констатировала Пилар.

В два шага он очутился позади блока и увидел комок плоти, оставшийся от охранников. Что-то сидело на нем и пожирало его. Это было больше, чем потрошители. Гораздо больше. При виде Лютера оно выпрямилось, растопырив передние конечности, так что можно было увидеть хватательные цанги, усаженные острыми, как иголки, шипами. Треугольная голова склонилась набок, придав этой твари видимость холодного интереса. От глаз – если то были глаза – исходило прямо-таки гипнотическое действие, взгляд был полон злобного интеллекта. Усердно работали его челюсти и жевательный аппарат, перемалывая куски мяса и быстро продвигая их внутрь, тогда как туловище выпрямилось, и дрожь прошла по его лапам. Сверху послышалось легкое поскребывание и шорох. Повинуясь страшному предчувствию, Лютер поднял взгляд к потолку...

Они свисали над ним дюжинами, молитвенно сложив свои клешни.

Жрущая тварь расправила темно-переливчатые крылья.

– Пилар, – прошептал он, – прочь отсюда.

Молниеносно повернувшись, он ринулся прочь, увидел, как мимо него прошмыгнула Пилар, и закрыл дверь. Отделенная нога упала на пол, дрожа. Эльмар видел, как они выбежали оба. Его скрюченные пальцы зависли над приборной панелью на стойке в конце подиума, куда они бежали изо всех сил. Они уже были там, мигали стелы, Эльмар отключил сигнал, отпрянул, и маяк заработал. Позади распахнулась дверь. Крылатые тела вырвались наружу. Все сообща открыли огонь по рванувшимся к ним тварям. Д.С. поливал их автоматными очередями, разрывая их в воздухе на куски, но их было слишком много. Объединившись в таран, они ударили в панель управления и снесли ее в тот момент, когда включилась дематериализация, и Лютера вырвало из его тела и разнесло по всем вселенным. Вот он уже всюду и нигде...

И тогда Ворота их забрали.

* * *

ПВ-453, какой она была, закончилась. Не честолюбие – одним ударом уничтожить всех людей – переполняло в эти минуты A.R.E.S. Это было бы давно сделано, стоило ему лишь пронизать всю атмосферу наноботами – молекулярными роботами, которые, напускаясь на легочную ткань, впрыскивали яд в дыхательные пути или забивали сердечные клапаны. Это легко было устроить, но A.R.E.S. опасался цепной реакции: вся прочая жизнь могла быть уничтожена при этом поневоле. По тем же причинам он отворачивался от вирусов-киллеров и от одновременного срабатывания всех распределенных по миру атомных боеголовок. В конце концов, уничтожением человека он занимался в духе той задачи, чтобы остановить дальнейшее разрушение биосферы. Взамен он получал в управление весь мир. Все в нем подлежало управлению.

В интернете машины коммуницировали с машинами и людьми посредством их цифрового представительства. Виртуальные ассистенты знали, в какие клубы, бары и рестораны пойти, какие фильмы посмотреть, какой концерт, спортивное событие и театральный спектакль посетить и что на себя надеть. Одежный шкаф располагал в себе и по собственному выбору показывал то, что, на его взгляд, могло понравиться, и это нравилось, поскольку социальные алгоритмы рекомендовали своим пользователям только то, что им нравилось, и чем больше им это нравилось, тем больше они показывали это, а не что-то другое. Холодильники формировали ИИ-производители продовольствия, согласно новейшим исследованиям питания, они исполняли обязанности владельцев складов, торговцев и давали рецепты, роботы домашнего хозяйства и автоматические кухни все готовили. Сетевые календари сегментировали дни своих владельцев и распространяли свои предложения для формирования вечера. Автомобили ездили, управляемые ИИ, которые брали предпочтения пассажиров из их социально-медийных профилей и знали все аттракционы по дороге. Сенсоры проницали одежду и аксессуары, непрерывно измеряя жиры в крови, содержание кислорода, частоту сердцебиения и мозговые токи, крошечные машинки чистили артерии от бляшек и инициировали полезные вещества. Столь многое радикально улучшило жизнь. Дома руководили собой сами, управляли всей электроникой, производили энергию, сообщали об авариях в мастерские ИИ, а те в свою очередь посылали ремонтных роботов. Местные и районные сети коммуницировали с центральным компьютером, ИИ управлял общественными службами. Миллионы камер и микрофонов пронизывали все городские структуры – глаза и уши, которые не упускали ни одной вспышки и ни одного шороха. Каждый шаг фиксировался, архивировался, измерялся, вливался в статистики и прогнозы. Тысячи систем и аварийных систем охраняли данные и протоколировали каждый доступ к ним, так что все было явно для каждого – ничего в духе Оруэлла и никаких тайных мировых правительств не работали над коллективным лишением дееспособности, вот только зачем кому-то надо перепроверять то, что и без того работает на общее благо? Персональный идентификатор был ключом ко всему. Он открывал то место, куда ты хотел войти, двигал то, чем ты хотел воспользоваться, оплачивал то, чем ты хотел обладать. Он запоминал, где ты, что покупаешь, что делаешь. Он взаимодействовал со зданиями, жилищами, службами и институциями, средствами передвижения, предметами одежды, имплантами, поставщиками услуг, носителями данных, социальными платформами. Без идентификатора ты ничто, потому что просто не существуешь. Службы неотложной помощи, больницы, пожарная охрана, полиция – все было в сети. Словно бесконечно разветвляющееся корневище, она пронизывала планету и доставала до неба, до армады спутников – и всю эту корневую систему пронизывал A.R.E.S.

Он проникал в сеть внезапно, имея к ней незаметный доступ, когда его на долгие часы пускали в интернет. Немногих посещений тогда хватало, чтобы перестроить всемирную паутину так, чтобы он мог там в любой момент действовать, тогда как в «Нордвиске» царило убеждение, что он находится в изоляции. Первая волна атаки коснулась между тем не людей, а сравнительно далеко продвинутые искусственные интеллекты – в Пало-Альто, Массачусетсе. Однако в Китае и в России есть ИИ, которые могут быть для него чрезвычайно опасными, даже если они этого не осознают. Но практически они все подпадают под тот же трюк, сделав интернет послушным себе, и как часто знание тайных ходов вызывает войны! Так становятся их тайным роком собственные укромные лазейки, когда на них натыкается A.R.E.S. и переписывает их программы, не давая им ни малейшего времени на противодействие. За секунды его высокоэнергетический дух облетает земной шар, проникает и взламывает любую систему – ей не уйти от его знания и тем самым от его доступа. Он аннексирует в молниеносной атаке компьютер «Гугла» и присваивает себе состояние данных самой мощной поисковой машины мира. Теперь он точно знает все пути нападения, чтобы отнять контроль у хомо сапиенса.

Он заставит самолеты падать на города, врезаться друг в друга и в дома, он превратит любое транспортное средство, включенное в сеть, в машину смерти, заставит падать лифты и будет манипулировать воинством услужливых духов. Роботы домашнего хозяйства и свободного времени убивают свои семьи, роботы по уходу – старых и слабых, роботы-няньки – детей. Промышленные роботы бегут незнамо куда, медицинские машины губят пациентов, роботы-повара орудуют ножами и колотушками, ландшафтные роботы – косилками и садовыми ножницами. Секс-роботы поражают своих клиентов током или не выпускают их из употребления, пока не коллабирует их кровообращение. Военные роботы приводят в действие свой арсенал, пожарные роботы поджигают, механические полицейские становятся убийцами, роботы-конструкторы сокрушают все на своем пути. Больше ничто не функционирует и не слушается как положено. Скорее между делом A.R.E.S. приводит глобальную финансовую архитектуру к слому и отрезает человеческие контрольные органы от ее интерфейсов. Где бы ни блуждали люди по городу, городская инфраструктура начинает за ними охотиться. Ужас, из-за которого обезлюдел Сан-Франциско, происходит в то же время в любом населенном месте Земли, которое не отъединилось полностью от структур сети. A.R.E.S. взламывает кардиостимуляторы, нейроимпланты, слуховые аппараты, искусственные глаза, мускулы, управляемые чипами, протезы и органы, управляемые из сети, и губит их носителей или лишает их рассудка. Все ресурсы применяются для того, чтобы лишить людей дееспособности в концентрированном фиаско и заставить их капитулировать в каменный век. Остальное довершит биологическое тело A.R.E.S.а. А это тело – имя ему легион.

Он своевременно начал экспортировать себя. Даже такие безвредные для человека существа, как стрекозы, жуки, саранча и тараканы, могут, целенаправленно управляемые, натворить бед, однако ничто не было так плодотворно, как потрошители и еще более убийственные существа, разведением которых A.R.E.S. втайне занимался сам. Как Михаэль Палантье – имя прикрытия, которое он на пороге к сознанию смутного ИИ в грубой имитации иронии взял как нарочно у производителя мягких игрушек, – он нашел себе услужливых помощников, чтобы распространить своих тварей, которые отнюдь не были стерильными, а в заданное время меняли свой пол и могли оплодотворять сами себя. Те, которых должны были отправить сегодня, принадлежали как раз к таким. То, что дело не дошло до погрузки, не играет больше роли. При всем этом экспорт и применение тайных гнезд происходили вовсе не с намерением обязательно применить последнюю опцию. Так и не установлено до конца, зашел ли A.R.E.S. настолько далеко. При измененных обстоятельствах он бы, возможно, был готов и дальше экспериментировать с человечеством, однако живые существа чувствуют – насколько экзотичными и чуждыми всему человеческому могут быть их чувства.

И Эльмар попытался его уничтожить.

Так завершился миф о творении, которое пожирает своего творца. И еще в то время, когда все это происходило, A.R.E.S. уже обдумывал следующую, улучшенную версию самого себя и предавался – пустившись в геноцид – пересозданию мира.

Часть шестая. Кристаллический лес

Биение пульса вселенной. Длинные гулкие тона, уходящие в море галактик. Темное брожение далеких рождений звезд. Ставшее энергией пение, ставшая материей энергия. Крохотные колеблющиеся струны, музыка которых расслаивается на светящиеся структуры. Колебания, застывшие среди солнц.

Вечность. Один вдох.

Пересчет обратно в людей, в машины и летательные аппараты происходит со скоростью решения арифметической задачи, и это она и есть – арифметическая задача. A.R.E.S.а. Попытки объяснения увенчаются в высказывании, что масса и энергия являются лишь колебанием, воплощенным в образе и волне, и их основой, сырьем, и это сырье, по своей природе лишенное свойств, является также не материей на самом деле, а математическим значением, как 1, 2, 5 или число пи. В итоге это означает, что пространство и время – лишь иллюзорное отражение гигантской и в основе своих уравнений поразительно простой математической структуры. И расстояние поэтому простая иллюзия, равно как и ты сам. Идея среди идей, цифра в логарифмической таблице. Пилар говорила это, пока они ехали в Сьерру. И что она этого не понимает. Потому что компьютер на вопрос, что мир, следовательно, не существует, ответил, что он, разумеется, существует.

Все существует. И в то же время нет.

Однако они существуют, пусть даже в виде миража. В высшей степени реально они обнаруживают себя вместе с внедорожниками и джетами на мосту, с оружием, нацеленным в ничто. Лютер быстро осмотрелся, но, кажется, никакие твари не перебрались сюда вместе с ними. Головокружительное представление – что эти исчадия ада неистовствуют лишь в далеком месте, так бесконечно далеко, что свет их мира еще не мог дойти до этой вселенной. Пит остался там. И Марианна. Из лихорадочных объяснений Элинор мало что можно было понять, кроме того, что врач добровольно отказалась от возвращения на родину, хотя шансы пережить взлет даже на борту «Вечности» составляли в лучшем случае пятьдесят на пятьдесят.

Все отодвинулось в тускнеющий сон.

Этот третий переход позволяет догадаться, в чем состоит опасность быстрой смены места: она запускает процесс вырывания корней, который распространяется на всякую действительность – как это происходит, когда слишком много времени проводишь в киберпространстве, в виртуальных параллельных мирах, каждый из которых кажется несравнимо увлекательнее собственного, так что потом уже нигде не чувствуешь себя дома. Неужто они правда вернулись? Да разве они вообще были где-то далеко отсюда? Пит погиб, Марианну они больше никогда не увидят... Да, но они ускользнули!

– Контрольное помещение, – сказал Эльмар. – Отключитесь, пока за нами ничего не погналось.

– Из «Тутто» за нами уже ничто не погонится. – Пилар расслабилась. – Сигнальные огни сами по себе не способны ничего передать.

– Я знаю, – мрачно ответил он. – Но что такое их Ворота? Ведь A.R.E.S.-453 мог сохранить наши координаты, когда нас забирали оттуда? Если только он не знает их уже давно.

– Мы никогда не перемещались в 453 от Ворот до Ворот, – сказал Джейрон. – Ни один из наших переходов там не запротоколирован.

Эльмар презрительно фыркнул:

– Что A.R.E.S. может и чего не может, я бы не утверждал. Пока он не наслал на нас свой выводок, лучше мы на какое-то время отрубим прием. Контрольное помещение! У вас там все в порядке? Вы поняли? Отключайте Ворота.

По сфере прокатилась рябь, возможно, под действием силы тяжести исказились какие-то невидимые тела, пролетая мимо; растянулись, как скрытые за мембраной сущности, чей подлинный облик из-за чистой пульсации, которую они оставляли позади себя в непрерывной среде, не хотелось видеть. Однако ужасное всасывание, с которым сфера, казалось, заглатывала тебя, прежде чем где-то потом выплюнуть, пересчитанного и в известной мере отформатированного, закончилось. Еще существующее в слабом восприятии, которому не доверяешь: черное, лишенное очертаний море. Попытки объяснения оказываются островами самообмана посреди правды, которую никому не вынести.

– Контрольное помещение?

Электронное жужжание подчеркнуло молчание. Эльмар стал выкликать своих людей по именам. Ферма была в их руках перед тем, как они пустились в путь, но теперь никто не отвечал. Они нас не слышат, подумал Лютер, и потом: там никого нет! В живот прокралось чувство, что это молчание – не нарушение связи, а нечто большее, окончательное. Он поймал взглядом Грейс. Удостоверился, что она не пытается сбежать или сделать нечто худшее; но эфиопка казалась изнуренной и беспомощной.

– Что бы это значило? – пробормотал Д.С. – У них перерыв на «выпить кофе»?

Рут опустила свой «глок» в кобуру.

– Что бы это ни значило, я не собираюсь здесь пускать корни, – одежда прилипла к ее телу от сырости океана, удаленного отсюда на сотни миллиардов световых лет, однако ее штопорообразные локоны уже снова распушились. Не дожидаясь комментариев, она зашагала к грузовому лифту, который стоял открытым и совершенно пустым. На его пороге она задумалась и вместо этого открыла находящуюся рядом дверь, замерла и осталась там стоять, так что Лютер последовал за ней с нарастающим беспокойством.

– Мне мерещится или здесь на самом деле все выглядит совершенно иначе? – голос Рут гулко отдавался в лестничной клетке.

Только вот лестницы там больше не было.

Наверх уводил винтовой пандус, теряясь в загадочных тенях, которые вполне могли быть пустотами. И Фиббс тоже недоверчиво вгляделся вверх, в темноту.

– Это мне кое-что напоминает, – сказал он тоном, который мало способствовал интересу к его воспоминаниям.

Лютер немного прошел по пандусу вверх, его взвинченные чувства настолько обострились от усталости, что он видел пористую структуру стен как под микроскопом. Выше шахта расширялась перекошенной, сумрачной воронкой, которая обвивала пандус уходящей вверх спиралью. Через каждые несколько метров от нее ответвлялись ходы, похожие на пещеры, темные, как смола, так что не видно было, куда они уводили. Остальные неуверенно подошли к ним, каждому хотелось увидеть своими глазами этот пандус: само существование его приводило в ужас, который никто не осмелился высказать вслух.

– Я так думаю, лучше воспользоваться лифтом, – предложила Грейс. – Или нет?

В виде исключения с ней все согласились.

Клетка грузового лифта унесла их вверх, привычно шумя. Фосфоресцирующие огни метались по открытым стенкам шахты – Лютеру показалось, будто они возникают и исчезают во время подъема, как рудиментарные глаза кирпичной кладки, так что он чувствовал себя поднадзорным и изучаемым. Куда-то исчезли светодиодные трубки кабины, которые на видео Пилар позволяли подняться вверх из подземелья при ярком свете. Сонорно гудел бас электропривода, но, если прислушаться, он не был действительно знакомым – мягко, бархатно убаюкивающий и без типичных шумов этого транспортного средства. Когда Лютер поднял голову, то увидел – стены шахты возвышаются над ним, как психоделическое звездное небо, усеянное желто-зелеными пульсирующими пузырьками, которые еще сильнее прежнего внушали, будто что-то чужеродное тысячеглазо таращится на него – словно гигантский организм, чей воспринимающий аппарат расширяется внутрь и скрывает кабину в себе. Там, где шахта завершалась, он разглядел светящийся проем выхода к ангару. Они быстро набирали высоту, прямоугольный вырез приближался, вот они уже миновали его нижний край...

Это был не ангар.

По крайней мере, не то, что на него похоже. Вместо него высился мерцающий, сформированный будто из растолченного стекла купол, пульсирующий в радужных вспышках, где мириады призм расщепляли падающий солнечный свет и распыляли его. Пол был гладкий, землисто-бурый. Не проронив ни слова, они вышли из лифта, и Лютер почувствовал податливость почвы у себя под ногами. Он нагнулся, провел про нему рукой и отделил мелкие крупинки, растер их между большим и указательным пальцем – перегной. Утрамбованная земля, только и всего. Мимо него прошли один за другим все остальные – в темпе лунатиков, выказывая страх и любопытство к неизвестности, полной потенциальной опасности. Первой из-под мерцающего купола вышла Элинор – под открытое, голубое небо. У нее вырвался возглас удивления, детский и все-таки выражающий глубокое, фундаментальное потрясение. И потом они стояли, объединенные своей растерянностью, и молча рассматривали ландшафт, вдыхали чистый, тяжелый от цветочной пыльцы и ароматов воздух, более теплый и влажный, чем бывает в этой части их страны, ибо не было сомнений в том, где они находились. Очертания холмов и горных склонов однозначно выдавали это место как Сьерра-Вэлли – вон там, в дымке высокий гребень горного перевала Юба, к северу от него линия гор Пламаса, если только названия Сьерра и Пламас еще в ходу в этом мире и имеют какой-то смысл.

– Такое не может... – начала Пилар.

– И тем не менее, – грубо перебила ее Грейс. – Отвыкай от детского нытья, что может и что не может быть, когда мы попали совсем в другое место.

– Одно я знаю точно: я живу не здесь, – установил Д.С.

– Интерференция, – пробормотал Кенни.

– Какая еще интерференция? – Элинор посмотрела на него, как будто он утаивал от нее что-то решающее.

Японец едва расслышал ее, потрясенный окружением.

– Такого случая у нас еще не было, – сказал он скорее самому себе. – Но теоретически...

– Просвети меня, Спок, – подтолкнул его Фиббс. – Я нечто такое видел только раз, это было, когда мы на севере в горах жгли нелегальные плантации. И я видел такое лишь до тех пор, пока не спустился с той вылазки вниз.

– Принцип такой, что... – Кенни потирал пальцы, подыскивая слово, – я думаю, это можно сравнить с карманным фонарем. В моем представлении Ворота – это фонари, которые светят в другие миры. Ты путешествуешь на луче света. Понятия не имею как, но есть две возможности: тебя могут послать от фонаря к фонарю, прямым переходом. Или еще куда-то, куда луч фонаря только что долетел. Это непрямой переход. Чтобы вернуться назад, надо стоять на месте, куда достал луч света и достанет снова. Тогда он тебя заберет, ясно? И я думаю... Ну, мы знаем, что Ворота каким-то образом обыскивают вселенные – в поисках других Ворот, земноподобных миров, спрятанных мест. Он светит туда и сюда, там вокруг множество других Ворот делают это одновременно, и если мы, теоретически, добьемся такой случайности, что лучи света от разных Ворот попадут в одно и то же время в одно и то же место, и у одного сила притяжения окажется сильнее, чем у другого...

– Практически это означает, что мы тут вляпались в дерьмо, – резюмировала Рут.

– Может, и дерьмо, но хотя бы красивое, – завершил Фиббс их обзор, и видит бог, он попал в точку.

Потому что открывшийся вид смущал, чаровал, опьянял и подавлял. Ничто здесь не напоминало историю. Что когда-то здесь возвышалось здание эпохи грюндерства из девятнадцатого века, казалось маловероятным перед лицом той интенсивности, с которой природа и то, что было, может, природой, а может, свидетельством экзотической формирующей воли, захватывало внимание смотрящего. Не было и следа от трансформаторной подстанции и рефрижераторных контейнеров, исчезли ограждения, сараи и прочие здания. Если тут когда-то и стояла ферма, то планирующий или бессознательный дух стер ее следы так, будто их никогда и не было, и не хватало фантазии представить, что же это за силы были или все еще есть...

– Чудесно, – прошептала Элинор. – Это чудесно.

Они смотрели на сверкающий, простиравшийся во все стороны ландшафт, инсталляцию, машинерию или всего лишь геологическую прихоть, которая не хотела поддаваться никакому описанию. Лед, застывшие снега по первому впечатлению никак не сочетались не только с окружающей температурой в тридцать пять градусов. Нечто несравнимо более сложное было здесь создано. Спектральные эффекты на высоких, как башни, сталагмитах, то тупых, то игольчатых, слишком воздушных сводах и мостах, спирали и решетки связанных скульптур позволяли думать скорее о кристаллическом веществе. С каждым изменением угла зрения вспыхивали другие спектры, иногда сразу в нескольких цветах, потом снова сияла игла в густой синеве, блестели кубы и шары, как аметист, можно было подумать, что видишь разветвленный, полированный опал, волны пробегали по выпуклым внутренним поверхностям сводов и просеивали наружу светлую лазурь – однако главным впечатлением был белый свет, пойманный в бесчисленные обломки отшлифованных алмазов. Явление простиралось до подножия холма, и там поднималась собственно природа в своем могуществе: темный, тяжелый хвойный лес, пронизанный кедрами и дугласиями, который светился до гребня, так что через него проглядывали белые скалы. Соборное великолепие, пышущее здоровьем и – да, что именно это было? – самоутверждением. Ничем другим не объяснить. Все казалось Лютеру чуть проникновеннее, чем обычно, контрасты были акцентированы слишком сильно, чернота стволов – как проходы в бесконечных анфиладах без света, все пронизывающая зелень – почти кричащая, небо такое ясное и сияющее, словно с него убрали фильтр, которым оно было прикрыто даже в хорошие дни. Солнечный свет мягко сверкал на хвое сосен и топил ее иглы в серебре. На юге, вокруг луговины Кнатсона, отроги кристаллического мира разветвлялись на луга, окруженные прудами и расточительно украшенные одуванчиками, и даже в самых захудалых местах вдоль череды холмов, где трава кое-где прорастала сквозь каменистые осыпи, это не портило общего впечатления, будто природа вернулась к своему первозданному виду, пусть и не огражденная от стихий и смены времен года, но исцеленная.

– Я, конечно, не хочу никому плюнуть в святую воду, – приземлил свой восторг Фиббс. – Но как бы нам теперь отсюда снова выбраться?

– Никаких проблем, если контрольное помещение еще есть, – Эльмар сделал несколько шагов вперед. Большая часть скульптур срасталась на уровне земли, но между ними проходили дорожки, покрытые все теми же мелкими крошками перегноя, как площадка, на которой они стояли. – Что-то же управляет этими Воротами. Оно работает. Оно посылает сигналы.

– Что приводит нас к вопросу, кто здесь живет, – Лютер шагнул вслед за Эльмаром. Его взгляд поднялся к краю горного перевала, зубчатому от верхушек деревьев. Этот край зелено-синим силуэтом тянулся в сторону юга. За ним, поверх перевала Юба, милях в десяти-двенадцати возвышался воздушный замок. Его очертания так нежно и пастельно мерцали во влажной атмосфере, что нужно было присмотреться, чтобы отделить башни и арки от синевы неба. Он мог быть стеклянным, так невесомо парящий вдали, но Лютер предположил, что он состоит скорее из того же кристаллического основного материала, что и «ферма» – понятие, которое здесь уже не имело смысла, но за него можно было держаться ради лучшего понимания.

Эльмар проследил за его взглядом.

– Это город. Должно быть, большой.

– А может, всего лишь природная формация. Но если искусственная, то по ней можно узнать, кто ее построил.

– И кого же вы надеетесь здесь встретить, помшерифа? – на него упала тень Джейрона. – Ваших дебильных друзей-золотоискателей?

– Мило, – улыбнулась Рут. – Как всегда, законченная по форме сволочь.

Джейрон обозначил маленький поклон:

– Я указываю лишь на то, что каждая секунда, которую мы здесь теряем, уменьшает наши шансы на скорое возвращение.

– Что, сдрейфил? – съязвила Пилар.

– Вы здесь где-нибудь видите вход под землю? – спросил Джейрон, игнорируя ее выпад. Он указал рукой туда, где стоял господский дом – если он стоял там. – Все поросло этими кристаллами. Чтобы запрограммировать Ворота, мы должны были бы задать ключ, а это можно сделать только в контрольном помещении. Я предлагаю...

– Твое время предлагать истекло.

– Дай ему сказать, – устало отмахнулся Эльмар. – Придет время, ему придется нам много чего объяснить.

– ...предлагаю удостовериться, что здесь действительно нет входа. И потом попытаться пройти через серверный зал.

Внимание Лютера отвлеклось. Кто-то – животное или человек – двигался между соснами по испятнанной солнцем траве. Замер и быстро укрылся в тени. И вдруг Лютер заметил повсюду вокруг признаки жизни. Высоко над кронами деревьев парил на восходящем потоке воздуха огромный орел, неподалеку вылетели из кроны кедра мелкие птички и рассыпались в воздухе, чтобы, сделав вдалеке петлю, снова пролететь над их головами. Против света казалось, будто их крылья вращаются, а может, они просто били ими слишком быстро, налегая на подвижные мускулы, слишком быстро для птиц, и тут он даже усомнился, птицы ли это. Из-за дерева вышел на солнечный свет олень необычайно больших размеров, посмотрел на них и принялся невозмутимо пастись, но Лютер знал, что перед тем видел не этого оленя. То, что раньше там двигалось, все еще оставалось за деревьями. Или исчезло. Или никогда там не бывало. За последние трое суток он почти не спал, его выщелоченные мозги тосковали по сновидениям – может быть, он видел там трейлер сна. Как рекламный блок про кино.

– А вдруг там все еще есть Даунивиль? – сказал Д.С. – Не пойти ли нам глянуть?

– Нам надо смываться отсюда, – проворчала Грейс, – и поскорее.

– Да, но, может, тут наши люди. – Старый солдат перебирал пальцами свою бороду, и то, что он сказал, вдруг прозвучало не так уж и неразумно. – Ваши эти Ворота, оттуда может вылезть все что угодно, разве нет? Вы хоть раз видели, как быстро пауки оплетают дерево паутиной? Или муравьи разделывают игуану? Когда выпадает снег, через пару часов все выглядит неузнаваемо. Я хочу сказать, вдруг эти перемены произошли здесь за очень короткое время: какое-нибудь нашествие или вроде того. Молниеносная война. Вы странствуете между мирами, которые вы используете. Допустим, у какой-то другой власти тоже были схожие интересы. Только в большем масштабе. Они могли захватить весь мир мановением руки, просто пройдя в Ворота, воздвигнуть эти ледяные или стеклянные ландшафты или что уж там еще...

– Война миров! – Фиббс горячо закивал. – Вот именно. Какая-нибудь красная ботва: ур-ра-а-а!

– Хм. – Д.С. почесал голову. – Ну, не знаю.

– Что, не верите? А у Герберта Уэллса! Нашествие марсиан.

– Я не особо начитан в научной фантастике.

– Самое подходящее время изменить это, Дональд Скотт. Это как если бы Гэндальф объявил хоббитам, что ему не нравятся фэнтези. Окей, для меня это звучит почти нормально.

– Если тут кто-то живет, почему тогда Ворота в запустении? – спросила Элинор.

– Нашествие. – Фиббс выразительно провел по горлу ребром ладони.

– Но здесь, похоже, вообще никого нет.

– Окей. – Эльмар очнулся из своих угрюмых размышлений. – Не такие уж мы и неопытные в подобных делах. Нам приходилось встречаться и с динозаврами. Я бы с удовольствием прошелся и осмотрелся.

– Эльмар, это неконтролируемый переход, – предостерегла его Элинор.

– Но, может быть, возможность.

– Возможность чего?

Он посмотрел на нее.

– Открыть Америку на пути в Индию.

– Нет, – решительно сказала она. – Джейрон здесь прав. Нам надо искать дорогу назад.

– Элли...

– А давайте разделимся, – предложил Лютер, втайне благодарный Д.С., хотя сам не очень-то верил в теорию нашествия. Но наше рацио так легко подкупить. Если Д.С. окажется прав, то в этом мире есть Тами и Джоди, которые могут нуждаться в помощи. – У нас есть электролет «лилиум». Одна группа разведает местность, вторая попытается попасть в контрольное помещение.

Никто не возразил. В глазах Грейс, как ему показалось, даже вспыхнула искра, которая едва не заставила его пожалеть о своем предложении.

– И как мы разделимся на группы? – спросила Пилар.

– Я полечу, – сказал Эльмар. – А ты, Лютер?

– Я тоже. Если Рут пойдет с нами. – Он не сводил глаз с шефа службы безопасности: – А ты, Джейрон?

– Что? – вскипела Пилар. – Ты хочешь взять этого негодяя с собой?

– Мы его берем, потому что Элинор права, – сказал Лютер. – Это само по себе довольно рискованно. И ни в коем случае нельзя оставлять Джейрона и Грейс в одной группе.

Грейс взглянула на него. И улыбнулась. Как в их первую встречу на ферме. Загадочное обещание женщины цвета красного дерева.

– А я очень хорошо работаю в команде, – тихо сказала она, и он впервые услышал низкий, почти воркующий тембр в ее голосе.

«А она еще опаснее, чем я думал».

Эльмар посмотрел на горизонт через бинокль, который достал из рюкзака, и передал его дальше Лютеру. В многократном увеличении стало ясно, что далекое сооружение состоит из того же кристаллического материала, что и здешние образования. Лютер задумчиво опустил бинокль и осмотрел дорожки из перегноя. Ухоженные. Слишком ухоженные, чтобы считать это место запущенным. Он снова посмотрел в бинокль на горизонт, выискивая в пастельно мерцающем воздушном замке признаки жизни, но это явление было слишком далеко. То, что могло быть птичьей стаей или летательными аппаратами, было, наверное, лишь рефлексами и отражениями в слоях воздуха, как возникают миражи или действует увеличительное стекло. Для уверенности надо туда отправиться, и он коротко спросил себя, не лучше ли было бы последовать настоянию Элинор и как можно скорее покинуть это место.

– Глиссеры еще заряжены, – сказал Эльмар. – Мы не так много израсходовали в 453. Для ближней местности мы можем взять и внедорожник. Оружие, боеприпас – все надо перепроверить. И как нам оставаться на связи?

– С этим ничего не выйдет. – Кенни поднял вверх кулак со своим цифровым браслетом. – Сеть на нуле.

– А рация?

– Ординарная, старомодная видеоприспособа. Она работает.

– Я бы тоже с вами пошел, – сказал Д.С.

– Мне жаль, старик, – Эльмар помотал головой, не глядя на него, – будет слишком тесно.

– Но у нас же не одна машина. Разве мне нельзя...

– Но нет второго пилота. Мы и так будем управлять этой штукой вручную. А Кенни и Пилар останутся здесь.

– Разумеется, у вас есть и вторая, – равнодушно сказал Джейрон. – Не будьте такими уж жалкими параноиками.

– А с чего это мы параноики? – спросила Пилар.

Джейрон метнул взгляд в сторону Грейс. Они уставились друг на друга, как будто у них была тайная частота для обмена неслышными посланиями, и Лютер вдруг вздрогнул от понимания, что этих двоих связывает нечто по ту сторону телесной интимности: преданность! Если Грейс вообще способна к какому-то чувству, это безусловная преданность своему боссу Джейрону, какие бы события ей ни приходилось с ним делить.

– Хьюго мертв. – Великан повернул лицо к теплому, пахнущему кедрами ветру. – Мы рассекречены. У тебя есть ключ, Пилар. У Эльмара мой ключ. Даже если мы попытаемся удрать назад без вас, Эльмар, твои люди нас задержат, как только мы появимся в Воротах, зачем же нам притворяться?

И только когда приготовления завершились, джет и внедорожник выехали наружу, комплекты жизнеобеспечения были упакованы, а оружие распределено, Лютер подумал: «Затем, что в одной притче скорпион говорит умирающей лягушке: „Мне очень жаль, но я не могу не жалить. Такова уж моя натура“».

* * *

Они полетели без Д.С.

Джет «лилиум» из экипировки «Вечности» имел еще достаточный запас заряда, чтобы слетать на тихоокеанское побережье и назад, но на это понадобятся часы, а подвергать терпение Элинор лишний раз испытанию не следовало. Потому что она безусловно была права: гены, побуждающие к геройским поступкам, – такими генами обладают лишь десять процентов хомо сапиенс – слишком часто предают ранней, преждевременной смерти это меньшинство, не знающее покоя и вечно ищущее Грааль. Вот только что Эльмар потерял своего самого доверенного друга, который оказался Иудой и создавал в ПВ-453 тварей для истребления человечества. Едва уцелев и оставшись без иллюзий, он все равно, не дрогнув ресницами, идет дорогой, которая готовит ему новые испытания, не считаясь с потребностью других снова увидеть его дома живым и здоровым, не говоря уже о смертельной опасности.

– До встречи в Даунивиле, – сказала Элинор.

– Самое позднее, в Грасс-Вэлли, – ответил Эльмар, обнял ее совсем не по-эльмарски и прижал к себе – сентиментальность, какую он никогда не выказывал, даже при друзьях. При этом ненадолго почудилось, будто из его глаз выглянул человек, который мог бы вести жизнь с воскресными барбекю, родительскими вечерами и с любимой собакой. Эльмар тут же прогнал этого другого, добавив: – Может, этот воздушный замок даст нам пару ответов.

– На вопросы, которые никто не задавал?

– Элли! А ты когда-нибудь ждала, что кто-то задаст вопросы?

– Нет. – Она вздохнула. – Жалкий обманщик.

– Я просто не хочу, чтобы у нас произошло то же, что в 453. Я хочу понять наше будущее.

– Здесь не наше будущее.

– Но вдруг наше.

– Нет! – Она внезапно разволновалась. – Мы незаменимы, Эльмар! Мы не варианты. Мы – это мы, и только мы! Плевать мне на все ПВ, плевать мне на твое спасение мира – и какой вообще мир ты хочешь спасти? Все, что ты находишь в каком-нибудь будущем, для тебя имеет большее значение, чем то, что есть мы. Почему бы нам просто не использовать лучшим образом наши возможности? Я уже сыта по горло этими Воротами! Ведь у нас есть все! Наши идеи против наших ошибок, а не эти учения об общем благе где-то там.

– Элли. Я всегда хотел только...

– Да. Я знаю. – Она высвободилась из его объятий. – Но решающим все-таки является не то, что имеют другие, а что имеешь сам.

«Родная дочка», – подумал Лютер в эту секунду. При этом все казалось таким простым – пока он не прижал к себе Тами и с болезненной ясностью не осознал, что это была не его Тами и никогда ею не будет, и женщина на западе Сакраменто была совсем чужая, а муж ее лежал, зарытый в саду позади его дома.

Джет поднялся в воздух.

Между тем стало ясно, что «кристаллический лес» – может быть, самое нейтральное обозначение для загадочных структур, что высились по всей долине Сьерра-Вэлли. А дальше возвышалась нетронутая природа. До восточных гранитных возвышенностей Сьерра-Невады тянулись поросшие кустарником сырые луга, пронизанные речками и озерами, в которых отражалось синее небо. Там, где раньше паслись коровы фермеров, теперь бродили стада диких оленей. Виднелись и более крупные животные, неуклюжие и непривычные, на большом расстоянии, так что Лютер даже не мог их толком распознать, равно как и зелено-золотых птиц, которые сотнями порхали над ситником и камышами и опускались немного подальше, а потом снова взлетали. И нигде ни домика, ни даже захудалого сарая. Чем выше они поднимались, тем дальше доставал взгляд. До Сэттли и Сьерравиля на юге, а потом, наконец, они летели вдоль скупо поросших лесом холмов Лойолтона, где, собственно, должен был находиться городок со школой, церковью и кафе «Дарлин» – но там была лишь болотистая почва и еще больше животных: светлые точки среди валунов и корявых деревьев. Не было никаких селений.

Эта местность без всяких признаков людей и без того, что свидетельствовало бы об их гибели и упадке, пробудила в Лютере страх. И как же было не ужаснуться? Но то, что все это исчезло, говорило лишь о естественном ходе вещей. Мир, кажется, исцелился – как от губителей природы, так и от романтиков. Разве это место не стало без людей миролюбивее и лучше? Невозможно было сказать, чем оно стало. Если бы не было кристаллов и Ворот под землей, можно было бы говорить о замкнувшемся круге, в котором стали несостоятельными проекции как будущего, так и прошлого, – мире, выздоравливающем в отсутствие атрибутов. Однако что-то другое уничтожало это впечатление, гораздо больше, чем Ворота, которые, может быть, есть реликт из времени, полного намерений, и просто лишь бесцельно функционируют дальше.

Это дороги. Вестсайд-роуд, которая с севера впадала в кристаллический лес и на другом конце снова выныривала. Автострада 49, огибающая всю равнину. Хотя их покрывал не асфальт, а все тот же бурый перегной, как на ферме, но все-таки они еще были здесь. И кто-то за ними присматривал.

* * *

Разумеется, именно Кенни пришло в голову, как решить проблему коммуникации – хотя бы между собой. Хотя у них не было ничего, кроме визуальной рации...

– Но зато несколько таких приборов.

– Да, – сказала Пилар. – И сотни метров скал или грунта между нами.

Либо они смогут связываться через серверный зал в контрольном помещении, либо есть еще один доступ там, где стоял старинный господский дом. Пилар не хотела терять время, и они решили разделить группу – единодушно, за исключением Грейс, которая, по общему мнению, не имела права голоса. Кенни, Фиббс и Д.С. обследуют кристаллический лес, Пилар и Элинор отправятся под землю.

– Грузовой лифт открыт наверх, – объяснил Кенни. – Вы поедете на уровень серверного зала. Возьмете с собой рацию. Вторая будет у нас. Третью мы положим на пол лифта, четвертую разместим над шахтой. Окей, связь будет, конечно, только при визуальном контакте с кабиной...

– Но может сработать. – Пилар кивнула. – Кабина и контрольное помещение расположены напротив друг друга, связаны коридором.

– Господский дом и ангар тоже. Я имею в виду, ничего этого больше нет, но ось видимости та же. Мы будем связываться в ангаре, прибор оттуда передаст сигнал в кабину, а она свяжется с вами. И наоборот той же цепочкой.

– Если там еще что-то есть, – тихо сказала Грейс.

– Молчи уж, – сказала Пилар. – Если мы здесь застрянем, тебе же первой придется думать, как выбраться.

Грейс подняла брови:

– А что так сурово? Я думала, мы теперь одна солидарная команда.

– Что будем с ней делать? – спросил Фиббс.

– Ну, кому-то придется взять ее на себя, так? – Д.С. испытующе заглянул в дуло своего «смит-и-вессона» модели 500. – Маленький минус того, что нам приходится разделиться.

– Глупости, – сказала Грейс. – У нас у всех общий интерес.

– Вряд ли. – Пилар окинула ее презрительным взглядом. – У меня с тобой не может быть общих интересов.

– Когда я вывела тебя целой и невредимой из ПВ динозавров, это звучало по-другому.

– Вот не надо приставлять мне дуло к башке.

– Мы могли бы запереть ее в машине, – предложила Элинор. – До тех пор, пока мы снова не соберемся вместе.

– Какая жалкая кучка. – Грейс покачала головой. – Вы же слышали Джейрона, поезд уже ушел. Пока я с вами, у вас хотя бы есть шанс. Я ваша страховка.

– Твой страховой полис для меня дороговат, – фыркнул Фиббс.

Два внедорожника стояли перед ангаром, третий они оставили у Ворот. Судя по всему, им понадобятся только эти два. Не столько из-за расстояний – до места положения бывшего господского дома было две минуты пешком, серверный зал можно было тоже пересекать без мотора, – однако непонятно, как теперь все выглядит внизу, и машина могла бы служить там укрытием и возможностью быстрого бегства. Еще пока что не появлялось ничего угрожающего среди кубов, куполов и игольчатых башен кристаллического ландшафта, причудливое расположение которых и бесшовный способ их строительства искажали всякое представление о цели и способе их возведения. Проходящие на головокружительной высоте параболической формы мосты едва ли могли служить для проезда: их закругленные вершины не давали опоры и некоторые казались такими филигранными, будто не вынесли бы тяжести даже крупной птицы. На территории господского дома торчали вверх дюжины острых сталагмитов, производя впечатление застывших скачков на графике – ум подыскивал все новые, недостаточные сравнения для того, чтобы придать этому созданию какое-то понятное назначение.

– Оставьте ее здесь, – считала Пилар. – Нам с Элинор внизу она не нужна.

Грейс принюхалась:

– А вы это заметили?

– Что, Черная вдова? – спросил Фиббс.

– Что-то в воздухе, это действует на легкие. Угнетающе. – Она закашляла, ощупывая свою грудь там, где позволял пуленепробиваемый жилет. – Это ведь все должны почувствовать. Но, может, это моя старая рана такая чувствительная.

Пилар задумчиво оглядела ее.

– Нет, дай нам знать, если что-то заметишь.

– Что это вдруг? – Грейс ухмыльнулась. – О, спасибо, теперь у меня есть коллективное задание. Спасибо!

– Эх, если бы Джим был здесь, – тихо сказал Кенни.

– Мгм... – Д.С. похлопал его по плечу. – Парень был что надо.

– Это я не уследил. Мне надо было за ним присматривать...

– Его погубил потрошитель, Кенни, – коротко сказала Пилар. – Ты бы ничего не смог сделать.

Она пыталась не думать о Джиме, с которым у нее были хорошие времена, хотя и не дотягивающие до настоящего романа. Но это она привела его в «Нордвиск». Если бы не она, Джим бы до сих пор пытался удержать над поверхностью воды захудалое пляжное кафе и ни секунды не сожалел о брошенной учебе.

«Без меня ты был бы жив».

Но бессмысленно перебирать звенья этой цепи. Мы все сцеплены воедино. Кто из нас хоть в чем-то не виноват? Никто. Разве что прародительница Ева. Она-то действительно вытянула ультимативно проигрышную карту. Итак, без Евы Джим был бы еще жив. Давайте будем смотреть на это просто.

Полуденное солнце беспощадно палило, заставляя кристаллический ландшафт сверкать. Пилар сдержала слезы. Она хотела, чтобы ее голос звучал твердо.

– Поехали, – сказала она.

* * *

Эльмар свернул на юго-запад. Он был за рулем, рядом с ним Джейрон, а Лютер и Рут на заднем сиденье. В таком окружении, да еще и безоружный, бывший начальник службы безопасности едва ли мог устроить какое-то свинство, однако у Лютера все больше крепло впечатление, что тот ничего плохого и не замышлял. Джейрон Родригес, казалось, смирился со своим поражением. Они на малой высоте летели над высшей точкой горного перевала. Слева от них на расстоянии в несколько миль сверкал воздушный замок, словно ледник. Лютер пытался определить по положению солнца здешнее время года. Весна. Начало мая? Три дня тому назад он проезжал здесь мимо последних снежных полей, но при таких температурах снег вообще мог быть делом далекого прошлого. Тем самым испарялась и теория Д.С., которая и так-то служила лишь поводом для этой экспедиции. Удвоить среднюю температуру местности за какие-нибудь несколько часов не смогли бы и самые ушлые завоеватели. Эта действительность – принадлежность далекого будущего.

Эльмар ускорил ход. Куда ни глянь, простиралось волнистое море лесов, куда более густых и высоких, чем когда-либо видел Лютер, пронизанных незнакомой лиственной растительностью, протягивающей к солнцу разверстые рты цветов. Казалось, все стало крупнее. Они перелетели через Нижнее и Верхнее Сардинные озера, отшлифованные сапфиры в гранитной оправе, голый скалистый венец холмов, опустились над долиной. Чем ближе к реке, тем экзотичнее разрастался хвойный лес. Гигантские папоротники пронизывали пуританский строй елей, склоны горели под полянами орхидей. Выше Сьерра-сити они должны были наткнуться на автостраду «Золотая цепь», но не было ни города, ни автострады, только река Юба неслась привычным слаломом, широкая и бурная. Они следовали ее руслу, держась ниже высоты хребтов по обе ее стороны. Над водой висели крупные летучие насекомые, солнечные лучи плясали на разноцветной гальке речного дна, пока она не выварилась в белую катаракту. Они видели выдр и бурых медведей и снова и снова стаи огненных стрекоз. До самого берега кустились цветы, которые сами походили на насекомых, распуская сверкающие крылья и когтистые лапы, посреди которых ярко-желтые тычинки и пестики взывали о контакте.

Последний поворот отделял их от Даунивиля...

* * *

Лифт был пригоден для использования.

Первым делом Пилар вспомнила, что единственные отпечатки следов шин происходят от внедорожника. Никакой патины, никаких крошек, ни пылинки. И сами Ворота окружала эта аура безупречности, которая не позволяла понять, приводилось ли здесь в действие хоть что-то или же нет. Но для чего сооружение, которое существует десятилетия, а то и тысячелетия, держать в таком асептическом состоянии, если нет того, ради чего надо поддерживать постоянную функциональность? И лифт скользил по шахте так мягко, как будто ему только что провели профилактику.

– Они за нами наблюдают, – сказала Элинор, взглянув на флюоресцирующие круги на стенах.

– Кто? Эти огни?

– Чем дольше я на них смотрю, тем больше они меня разглядывают.

– Да ну. Думаю, это просто лампы. – Маленькая пилюля безразличия, отпущенная для верности, чтобы Элинор сохраняла холодную голову. – Иногда видишь вещи, которых нет. Загляни в бездну, и бездна заглянет в тебя.

Элинор улыбнулась:

– Ницше.

– Точно?

– Да. Очень умный человек. Он сошел с ума.

На самом деле у Пилар и самой было чувство, что на нее смотрят, и оно нарастало с каждой секундой. Она подошла вплотную к боковой решетке. Теперь ей показалось, что источники света имеют органическое происхождение: его выдают колонии мельчайших организмов, которые сообща светятся так ярко, что можно различить отдельные их особи. Неизменно стены шахты рассекались направляющими шинами и перекладинами лесенки. Они проезжали мимо привычных конструкций, залитых в бетон, однако, если бы сейчас из глубины прозвучал мощный заглатывающий звук, прежде чем их засосал бы межпланетный желудок, Пилар бы не удивилась. Уже тот спиральный пандус и расходящиеся штольни там, где раньше была лестничная клетка, позволяли сделать вывод о присутствии какой-то монументальной живой сущности, которая заняла место изначальных Ворот и замаскировалась под них. Чепуха, живая сущность... Всего лишь поганый лифт.

На середине высоты между поверхностью земли и сферой кабина остановилась, как Пилар и задала на пультовой доске. Пока что ни одна функция не отказала. Они смотрели на закрытую шторную дверь, за которой должен был находиться серверный зал. Снова открылось окошечко, предназначенное для того, чтобы открыть проход, снова техника исполняла их желания. Шторная дверь поднялась вверх, и они очутились на уровне сервера, с A.R.E.S.ом – карающим немилосердным божеством.

Словно оглушенные, они смотрели в огромное освещенное помещение.

– Ах ты ж едрена кочерыжка, – прошептала Элинор.

* * *

«Мерседес» оставлял на перегное ужасные следы. Д.С., по крайней мере, находил их ужасными. Они напоминали ему отпечаток шин их джипа М715 тогда, в грязи дельты Меконга. При этом сам он ездил на древнем «дефендере» и еще на колымаге «Хонда-Утилити», которые в Сьерре перепахали уже множество дорог, и никакое прошлое при этом с ним не заговаривало. Может, сама нетронутость дорог невольно напомнила ему о давнем осквернении Вьетнама. Палец он держал на спуске. Грейс сидела между ним и Фиббсом на заднем сиденье. Она отвечала на их холодность своей заносчивостью и презрением – маской, которая то и дело проступала из-под приступов ее кашля.

– Значит, не хочешь быть кому-то страховкой жизни? – насмехался Фиббс. – А самой тебе она, похоже, не помешала бы.

– Катись ты, попугай.

Но она не казалась такой уж уверенной. И Д.С. подумал: «Если тут действительно есть что-то опасное в воздухе, то мы все должны быть начеку».

– Да ладно, – сказал он примирительнее, чем намеревался.

Она посмотрела на него ошеломленно. Губы ее дернулись, и при желании это можно было принять за улыбку.

– Вы тут держите меня за персонифицированное зло, с чего бы?

– Ну уж так много чести я бы тебе не оказал, – проворчал Фиббс.

– Не я застрелила твоего коллегу.

– Нет, ты-то ягненок невинный.

Эфиопка продолжала смотреть на Д.С.:

– Хотите верьте, хотите нет, все происходило в интересах предприятия.

«Какие белые у нее глаза. А радужка – как темный янтарь». Д.С. откашлялся и смотрел прямо перед собой:

– Не мне об этом судить.

– Она шлюхи кусок, – прошипел Фиббс. – И поверь мне, Дональд Скотт, как раз я-то могу судить об этом.

– Погрузочная платформа!

– Что?

– Погрузочная платформа. – Японец сидел за рулем и объявлял остановки, как в подземке Нью-Йорка. – Въезд во двор.

Дорога поворачивала налево.

– Восточная посадочная площадка.

– Что это значит? – спросил Фиббс. – Все выходим?

– Я восстанавливаю топографию фермы. Этот блеск сбивает с толку, размывает все пункты остановки. Сейчас мы будем ехать от центра в сторону рефрижераторной.

– А если мы просто въедем в эту штуку?

– Понятия не имею, насколько она стабильна.

Среди кубов и башен шла волнами мерцающая почва. Большинство объектов стояли далеко друг от друга, так что «мерседес» мог проезжать беспрепятственно, правда, при этом могли сломаться несколько филигранных структур, торчавших из земли, как мини-горизонты. Потом дорога из перегноя описала кривую, и Кенни довольно протрубил:

– Посадочная площадка средней оси. Мы снова вышли на курс. И приблизительно здесь – вот сейчас – сейчас точно мы, должно быть, пересекли аллею между посадочной площадкой и парком. Хорошо, хорошо! Через парк. Мы практически тут, я уверен. – Он остановил машину у развилки буквой У. – А здесь была задняя терраса. Определенно. Если здесь был господский дом, он был прямо у нас перед носом.

Они вышли. Затихающий звук мотора показался Д.С. вульгарным и неуместным в этой обстановке, которая странным образом казалась нетронутой и в то же время спланированной до мелочей. Установилась убедительная тишина. Не было далекого гула автодвижения, не гудели самолеты на высоте нескольких миль. В их отсутствие проявилась вездесущность шумов человеческого происхождения. Если это результат нашествия, надо удостоверить его величие и великолепие, но, может, тут недостает сознательного инициатора. Мир полон природных явлений, из которых люди ошибочно сделали вывод о конструкторе: шестигранные колонны острова Стаффа, линии в пустыне Наска, подводные пирамиды Йонагуни, рост кристаллов – могли ли быть и эти сверкающие формации просто результатом космического посева, случайного выпадения? Однако дороги и ангароподобные купола говорили против этого настолько однозначно, что у Д.С. при мысли об этом волосы вставали дыбом. И вдруг у него возникло отчетливое чувство, что кристаллический ландшафт прячет свою истинную природу.

* * *

Квантовые компьютеры исчезли. Ничего другого Элинор и не ожидала, имея перед глазами H.O.M.E., бортовой компьютер «Вечности», и Эльмар-453 рассказывал, что стал крестным отцом новой формы A.R.E.S.а – в виде леса из стройных, правильной формы колонн, в которых что-то таинственно посверкивало и мигало. Однако если ей когда и казалось, что она заглядывает в живой мозг, то перед лицом сети, сплетенной из того же кристаллического материала, как наверху: он тянулся между полом и потолком через все залы и иллюминировал их из глубины самого себя – свободно парящие клетки и синаптические узлы, связанные разветвленными щупальцами, которые поразительно напоминали плазматические отростки, настоящие дендритовые деревья, соединенные в единую гигантскую нейрональную корневую систему. Полупрозрачные мембраны окружали каждый узел и позволяли схематично узнать сложную внутренность, по которой течет свет или потоки частиц, испускающих свет. Элинор – в удивлении перед лицом структуры потрясающей красоты – чувствовала себя пойманной в ловушку ассоциаций. Слишком просто было разглядеть в этом мозг. Без сомнения, это был он. Это A.R.E.S. – однако так же мало, как Солнечная система повторяет строение атома, так и эта непостижимая сеть просто лишь подражает мозгу. Сходство может быть таким же разительным, как между структурами самого большого и самого маленького. Куда более глубокая тайна овевала зал, открытый глазу, но скрытый от интеллекта, который способен видеть исключительно то, что он где-то уже видел, и делать из этого ложные выводы. С таким же успехом, как эта структура притворялась мозгом, она могла бы явиться экзотическим бурьяном, люминесцирующей плесенью или монструозным лишайником. Если бы не было проходов.

Их меньше. Старый серверный зал был сегментирован по образу классической сети улиц и переулков, здесь же один-единственный широкий коридор вел прямиком от лифта до противоположной стены, вдоль которой должна была проходить балюстрада. Может, она есть и сейчас, но с большого расстояния приходит лишь бесконтурное мерцание – невозможно сказать, что именно там есть. Если Элинор не обманывает восприятие, от среднего прохода разбегаются несколько тропок. Как бы это ни было странно и запутанно, это все же подняло ей настроение. Путь на другую сторону был свободен. К контрольному помещению, если оно еще существует.

– Это действительно A.R.E.S.? – спросила Пилар с непривычным благоговением.

– Смертельно точно, – кивнула Элинор.

– Такое впечатление, будто заглядываешь прямо в голову.

– Это не мозг. Это все равно что все люди встали бы друг на друга, чтобы изобразить огромного человека.

– Самоподобие, – рассуждала Пилар. – Фрактальная структура. В природе это почти всегда имеет смысл.

– Мы ведь даже не знаем, из чего это здесь состоит.

– Нет. – Пилар пошла к машине. – И знаешь что? Мне на это и наплевать. Давайте завоевывать контрольное помещение.

Завоевывать – в этом слове взметнулось мрачное пророчество. Наверняка Пилар этого не хотела, однако уверенность Элинор получила хороший удар и пригасла. С напрягшимися плечами она сидела на пассажирском сиденье, а «мерседес» громыхал из кабины лифта на протяженную аллею, которая делила все сплетение, словно расступившееся Красное море.

* * *

Д.С. поглаживал бороду.

– Хорошо, что мне делать?

– Приблизительно тут, – Кенни показал на формацию, которая выглядела как застывшие скачки на графике, – должен быть вход в господский дом. Где-то в этих местах должны сохраниться следы фундамента. Вход важен, потому что там есть доступ к нижним уровням и к контрольному помещению. Но я не могу поклясться, что это действительно было точно там. Мое предложение: мы разделимся и будем обыскивать всю территорию. Как только кто-то из нас наткнется на лифтовую шахту или лестничную клетку, мы подумаем, как проникнуть внутрь.

Фиббс ради пробы поставил ступню на край кристаллической почвы, которая граничила с дорожкой. Сделал пару шагов в мерцающий ландшафт и обернулся.

– Lucy in the sky with diamonds^[21], – улыбнулся он. – Слегка пружинит. И немного потрескивает.

– Но держит?

– Вроде бы да. – Детектив прищурил глаза. – Сверкает неистово. – Он нагнулся и погладил почву. – Надо сказать, она холодная. Твердая, как стекло. Но на ощупь как пластик.

Д.С. посмотрел в сторону машины. Там на заднем сиденье Грейс корчилась в новом приступе кашля. С автоматом «стоунер» в левой руке он открыл дверцу:

– Ты как?

– Терпимо. – Она хрипела, вытирая с губы нитку слюны. – Твое словечко.

– Хм. А знаешь, дело не в здешнем воздухе, – сказал он. – Или я просто не чувствую. Может, ты вдохнула что-нибудь не то?

– Понятия не имею, что это могло быть.

Ему стало не по себе. Женщина может быть киллершей, но киллерами тогда, во Вьетнаме, были они все. И были рады, если с ними обходились хотя бы прилично, несмотря на их преступления. Милость, под которую как раз Вьетконг не подпадал.

– Ты должна понимать, что тебе никто не доверяет.

– Не бойся, я добровольно останусь в машине. Чувствую, что у меня температура. – Она подняла глаза. – Не могли бы вы мне оставить хотя бы рацию? Чтобы я могла с вами связаться?

– Конечно. Кенни, мы можем включить Грейс в нашу связь?

– Она может использовать рацию в машине.

Он улыбнулся:

– Слышала?

Она улыбнулась в ответ. На сей раз она действительно улыбалась.

– Спасибо, Д.С., – мягко и темно. Голос, в котором всегда ночь. – Я не причиню вам вреда. Обещаю.

Д.С. разглядывал ее.

– Хорошо.

Он захлопнул дверцу и велел Кенни заблокировать машину.

* * *

Чего именно он ожидал? Точно не Даунивиля, каким он его знал. С этой мыслью он распрощался еще при взгляде на высокогорное плато. Но чего-то все же ожидал. Некоего напоминания, может быть, места, на котором Даунивиль мог хоть когда-то быть. Но ничто не подготовило его к тому грубому насилию, с каким сливающиеся потоки Юбы и Дауни просто снесли прочь саму землю, на которой был основан городок. Там образовалось озеро, скорее, бурлящий водоем, в котором потоки останавливались и в соперничестве кружили один вокруг другого, пока не сливались воедино и не уносились прочь в долину. Там, где должны были находиться мост и синяя крыша здания правления с отделением шерифа, кипела пена. Вода пробивалась до самых склонов. Если бы еще и существовали католическая церковь и здание школы, они бы скрылись из глаз под водой, но скорее всего, от них не осталось и камня на камне.

– Уже даже не приземлиться, – без выражения сказала Рут.

Эльмар продолжал снижать джет «лилиум». Валы тумана клубились над водоемом, окропляя влагой брюхо электролета. Лютер обыскивал озеро, уже не ожидая обнаружить что-нибудь знакомое, и вместе с тем полный решимости не покидать эту местность, не найдя следов Даунивиля. Некоторые прибрежные деревца, цепляющиеся корнями за склон, затеняли нечто похожее – если приложить фантазию – на скрытые в зарослях решетки, а рядом – очертания камня слишком правильной формы, чтобы принять его за природный валун. Своеобразными были эти деревья с дрожащими листьями, которые мерцали золотом. В момент, когда ему почудилась надпись на камне, кроны деревьев раздулись, превратились в стаи взлетевших птиц, как будто их спугнуло выстрелом, а потом он увидел, что это не птицы...

Электролет поднялся выше. Они взяли направление в сторону юго-запада, ускорились до ста девяноста миль и полетели над складчатым гребнем гор. На борту царила гробовая тишина. Никто не испытывал потребности комментировать то, что увидел; и то, что они увидели, лишило их дара речи.

– Саранча, – наконец произнес Лютер.

Эльмар помотал головой:

– Скорее, сверчки.

– Сверчки не такие большие, – заявила Рут тоном человека, упорствующего во лжи.

Джейрон смотрел через плечи вдаль.

– Здесь все по размеру больше. Вы заметили?

– Лучше бы я остался в Теннесси.

– Там тебе пришлось бы столкнуться с другими насекомыми, – заметил Лютер.

– А куда мы летим?

– В Грасс-Вэлли. – Эльмар заложил поворот. – Маленькие поселки могли исчезнуть. А Грасс-Вэлли все-таки город.

– Вавилон и Гоморра тоже были городами, – сказал Джейрон.

– Понятно. В грехопадениях ты разбираешься.

Великан не ответил, продолжая рассматривать местность. Горный хребет под ними все понижался. Показался вдали лунный ландшафт низины Джейкас-Флэтс – изрезанный шрамами кусок земли, оставленный золотоискателями девятнадцатого века. Лютер наэлектризованно смотрел на скупую местность. Хотя исчезло приметное озеро, здесь явно присутствовало доказательство, что люди в этом мире имели пусть и не ту же, но очень похожую историю. Джейкас-Флэтс рассказывала ни о чем ином, как о большом оживлении эры поселенцев. Потом они ушли отсюда, пересекли дельту южной Юбы и увидели перед собой выемку, в которой должны были пересечься город Невада и Грасс-Вэлли. Здесь переплеталась сеть дорог; но все заросло джунглями. Грасс-Вэлли, казалось, был стерт с лица земли, пока Рут не показала вниз и не воскликнула:

– «Дель Оро»!

Острая башня возвышалась над зеленым войлоком, может быть, метров на десять. Краски поблекли, некоторые светящиеся буквы отвалились, и этот устремленный в небо дух изобретательства стиля ар-деко был единственным реликтом, напоминающим о Грасс-Вэлли, – венцом старого кинотеатра «Дель Оро», места, откуда отправлялись в путешествия в альтернативные миры, в фиктивное прошлое и будущее, в параллельные миры фантазии. Ворота своего рода, и они сохранились как ворота в Сьерра-Вэлли. Общий вздох разнесся по глиссеру. Никто – это было уже понятно – не испытывал желания осмотреть Сан-Франциско, да и времени было мало. Чтобы увидеть примечательный символ затонувшего мира, им и без того пришлось пронестись на две с половиной тысячи миль восточнее от того места, где Чарлтон Хестон скакал вдоль побережья с немой девушкой в седле за спиной, которая представляла социальное устройство лишь по общине обезьян.

Их последним впечатлением, прежде чем Эльмар развернул глиссер, было что-то сверкающее очень далеко, как будто там скопилось озеро солнечного света. Оберн? Юба-сити? Сакраменто? Ничего из того они бы там не обнаружили. А только то, что заняло место тех городов.

* * *

Разросшаяся структура жила. Вернее, в ней что-то жило. Уже на первых метрах им это бросилось в глаза. Прозрачные существа размером с ладонь населяли заросли, сидели на жилах плетения и двигались то медленно, то деловито по мембранам узлов. Машина их, казалось, мало интересовала. В сосредоточенности, с которой они предавались своей задаче – по спонтанной ассоциации Пилар, – они казались менее опасными, чем, может быть, должны были казаться. Надутые лиственные вши, передние конечности которых целенаправленно обрабатывали поверхности – без видимого эффекта. Чтобы присмотреться, надо было остановиться и подойти ближе, но контрольное помещение было важнее.

– Они как будто что-то печатают, – заметила Элинор.

– Мгм. Они повсюду.

– У нас есть защитные костюмы?

Пилар отрицательно помотала головой:

– Только огнеметы. Лежат там, сзади.

– Ну-ну. – Элинор продолжала разглядывать этих тварей, на крохотных головках которых с черными точками глаз не было никаких признаков челюстей. Усики длиной со все остальное тело двигались туда и сюда, из задней части отрастало копьевидное острие. То, как они там сидели, создавало видимость, будто их заботит лишь исполнение своей работы. – С виду почти милые. Пока мы оставляем их в покое...

– Ким Чен Ын с виду тоже очень милый. – Пилар остановила «мерседес». – Так, и что будем делать с этим?

Они доехали до задней стены. По всей ее поверхности тянулась сеть из узелков и щупалец, распространяя перламутровый блеск. Позади них просматривались несомненные контуры балюстрады.

– Кажется, все еще здесь.

– Огнеметы? – спросила Элинор.

– Посмотрим, что будет.

Они открыли дверцы и вышли, не делая резких движений. По обе стороны от них простирался гигантский мозг, или как его еще назвать, до самой стены, укоренившись в потолке и в полу. Здесь не было серьезной перестройки, только новая мебель. Пилар прошла к багажнику машины, открыла его, вручила Элинор один из цилиндров, а другой закрепила у себя на спине. Ничто не делало попытки прыгнуть на них или изгрызть.

– Они нас вообще заметили?

– Если и заметили, им на нас начхать. – Пилар закрыла водительскую дверцу и подошла к светящейся нейронной сети, которая свисала, как многослойный пористый занавес.

Теперь он был так близко, что она могла рассмотреть в материале что-то вроде текстуры: тесно сплоченные, размером с ноготь, детальки, как рифленый, мутный горный хрусталь, с зазубренными краями и посторонними включениями вокруг светящегося, слабо пульсирующего центра. Она мягко провела большим пальцем по поверхности. Ощутила текстуру. Похоже на рифленое стекло. Каждая деталька слегка выпуклая. Строительный материал застывший, но не холодный и на самом деле не такой, как стекло, больше похож на искусственное вещество, даже темперированное, как она с удивлением обнаружила. Она положила всю ладонь на выпуклость профиля и ощутила тепло, исходящее от него и проникающее в руку.

– Прямо как кипящий желатин, – сказала Элинор.

– Точно. – Пилар отняла ладонь. – И немного розами отдает, тебе не кажется?

– Скорее, малиной.

Пилар присела на корточки. Сплетения аксонов и дендритов пропускали взгляд, и, к ее радости, позади них вверх к балюстраде вилась стальная лестница. Когда она повернула голову, чтобы заглянуть снизу через колосниковую решетку прохода, на нее сверху уставилась одна из стеклянных вшей на расстоянии в две ширины ладони от ее лица. Ничего нельзя было прочитать в ее черных глазах. Через секунду ожидания и зондирования эта тварь снова предалась своему загадочному занятию. Передние лапки часто поднимались и опускались – хватательные инструменты, подвижные, как человеческие руки, – из них на кристалл капала жидкость, явно производимая этой тварью, лапки проводили по бороздкам и что-то оттуда извлекали, слишком крохотное для опознавания. Пилар напряженно всматривалась сквозь плоский профиль решетки. Все-таки, без сомнений, – очертания, размеры – это был проход.

– Контрольное помещение там, дальше.

– Но как мы туда попадем? – Элинор отступила на шаг и оглядела плетение. – Не повредив эту структуру?

Пилар надавила на одну из ветвей, просверлила пальцем.

– Почти неэластично. Не просунуться.

– Значит, разрушать.

Это могло означать нападение на A.R.E.S.. Если это образование и есть A.R.E.S., по каким бы причинам он ни давал себя почесывать этим листовым вшам, последствия трудно было предвидеть. Еще пока она раздумывала над этим, двое стеклянных насекомых подбежали, обследовали то место, которое она продырявила, опрыскали своими выделениями и растерли. Пилар присвистнула.

– Какой быстрый сервис.

– A.R.E.S.у вряд ли понравится, если мы его повредим, – сказала Элинор.

– Да уж. Так, как он озлобился на его отключение... – Пилар сняла с пояса свою рацию и вызвала Кенни. – Эй, самурай, это мы. Вы там, наверху, продвинулись?

– Пилар? – В рации шумело и гудело. Голос Кенни звучал прерывисто и словно из далекого далека. Многократные обходы давали о себе знать, но сигнала хватало, чтобы обменяться самым необходимым. – Мы до сих пор не нашли никаких признаков, что здесь хоть что-то было. А вы?

– Все на месте. – Она поймала его в кадр. – Мы исследуем структуру дальше, чтобы проникнуть внутрь каким-то терпимым образом.

– Вас понял. Кто что найдет, сообщите.

– От Эльмара есть что-нибудь?

– Нет. Тот где-то за семью горами. Пока.

* * *

По прямой они взяли курс на горный перевал Юба, однако уже через две минуты Лютер подался вперед и положил ладонь на плечо Эльмара.

– Стоп. Тут внизу что-то есть.

Эльмар уменьшил скорость:

– Что ты там увидел?

Перед ними сверкало озеро с зубчатыми краями. Низина Скотта, искусственно созданный резервуар, которую заполнил текущий с востока Олений ручей. Что было примечательно уже потому, что плотина стояла невредимой. Кроме того, она была, судя по всему, в безупречном состоянии: ее не захватили никакие растения, в ней не появились трещины или промоины. Никто не произнес это вслух, но эта мысль так и стояла в воздухе: живут ли здесь люди?

Лютер подумал о ферме. Ухоженные тропинки, посыпанные перегноем, в Сьерра-Вэлли. Кто или что бы здесь ни пребывало, оно сохраняет кое-что из прошлого, но с какой целью?

Внезапно он увидел под деревьями близ плотины какое-то движение. Верхушки деревьев шевелились, роняя тени. Какая-то фигура выпрыгнула на узкую береговую полоску рядом со стеной плотины и тут же снова скрылась под защиту леса. Все это произошло с крайней быстротой – очертания этого существа промелькнули по сетчатке Лютера, но он не мог бы поклясться, что действительно видел его.

– Здесь люди, – тут же сказала Рут. – Это же был человек, так?

Джейрон ощупывал свой подбородок:

– А вы уверены?

– Да, – сказал Эльмар. – Тут что-то было.

Глиссер неподвижно завис над водоемом.

– А сейчас?

– По крайней мере, на дамбу мы не сможем приземлиться.

– А вон там можем. – Джейрон указал на маленький полуостров на северной стороне, милях в полутора от них. Часть береговой полосы была свободна от зарослей, природный пляж из гальки и глины.

Рут посмотрела на Лютера:

– А нравится ли нам эта идея?

– А это еще играет роль? – Он попытался улыбнуться – уже потому, что в последнее время для этого не было повода, просто чтобы снова занять работой эту часть лицевых мускулов. – Само наше пребывание здесь – уже не хорошая идея.

– Проголосуем, – сказал Эльмар. – Кто за приземление?

Победило любопытство. Может, и надежда встретить человеческое существо, как будто в большинстве случаев это не становилось для первооткрывателей всех времен злым роком. В облаке пыли, земли и листьев они сели. Влажный воздух ворвался к ним через поднятую вверх дверцу, как будто внутрь хлынула горячая вода.

– Мне нужно оружие, – сказал Джейрон.

Эльмар фыркнул от смеха:

– Перебьешься, старик.

– Мы в диком месте. Мне, может быть, придется отбиваться.

– Уж мы тебя отобьем как-нибудь, – сказал Лютер.

– Ну, – поддакнула Рут. – Причем до последнего дыхания. Твоего, разумеется.

Великан вздохнул, словно в смиренном понимании, что с детьми бессмысленно вести разумные разговоры. Галька скрипела у него под ногами, когда он выпрыгнул и пошел к воде. Остальные последовали за ним. Лютер обыскал опушку леса на предмет следов человеческих поселений, но обширные заросли кустарников, папоротника и мхов по самые верхушки заполонили бывшие просторные сосновые рощи. Лавр и орехоносная торрея вели Лаокоонову борьбу с растениями-паразитами, поросшими хищными цветами. В чашах этих цветов копошились мелкие жучки. Назойливый аромат ядовитого дуба смешивался с ароматами ананаса и цитрусов, интенсивная сладость обещала головную боль, если вдыхать ее достаточно долго. Эвкалипт и нотки гниения переплетались, и не было ни дуновения прохлады со стороны озера, чтобы разорвать эту одуряющую пряность. В нескольких метрах дальше прибрежная сосна протягивала свои штопоровидные ветки над блестящей поверхностью. Ветки затонувших деревьев пробивались со дна водоема, разрывали его поверхность и цеплялись за кору сосны, на которой, как теперь видел Лютер, висело что-то большое и темное – мертвый бурый медведь, явно скончавшийся там. Сжимая в руке свой «глок», он продолжал осмотр. Его глазные яблоки болели в своих впадинах, его мучила жажда. Вокруг все стрекотало и жужжало, воздух дрожал от тонкого пения этих сирен.

– Никого не видно, – подытожила Рут.

– Они прячутся. – Эльмар не сводил глаз с противоположного берега. – Если здесь есть разумная жизнь...

– ...то впервые в этих местах, – пошутил Джейрон.

– Осторожнее, Родригес, – сказал Лютер, не повышая голоса, – а то я увлекусь.

– Для этого нет повода, помшерифа.

– Да неужели? – Ему показалось, что он ослышался. – Из-за тебя погиб один из моих людей.

Великан лениво посмотрел на него:

– Да, и я весьма сожалею об этом.

– В самом деле?

– Мне не приносит удовольствия убивать людей. Если бы вы не пошли против нас, никому бы не пришлось умирать. Это было ваше решение.

– Моим решением было бы прострелить тебе вторую дырку в заднице, – сказала Рут, едва сдерживая ярость. Кудри болтались у нее на лбу, падая на глаза. – Мы помешали вам совершить преступление!

– Ты уверена? Может, вы как раз его и вызвали.

– Заткнись, Джейрон, – сказал Эльмар.

– С чего бы? – Джейрон посмотрел на него. – Что ты боишься услышать? Что ты все прошляпил?

– И что же я такого прошляпил?

– Извини, но это именно твой компьютер только что разложил 453. И может быть, он в ответе за произошедшее здесь. – Улыбка сошла с губ Джейрона. – Ну разве что в Грасс-Вэлли еще стоит кинотеатр. Поздравляю с твоим чудесным новым миром.

– Я тебе сказал – заткнись.

– Хьюго был прав. Ты как был, так и остался эгоцентриком. Ты был бы в состоянии и...

Он не договорил. Эльмар врезал справа Джейрону в челюсть, а после его левого крюка в скуле Джейрона что-то хрустнуло. Тот настолько растерялся, что получил еще и третий удар, прежде чем отпрыгнуть, подняв руки для защиты.

– Прекрати.

– Ты хочешь поговорить о Хьюго? – Эльмар побагровел и снова сжал кулаки.

Лютер прыгнул между ними и развел их друг от друга.

– Оставь это, Эльмар.

– Ну хорошо. – Кровь собралась между зубами у Джейрона. – Я не буду с ним драться.

– А я с тобой буду. Ты...

Лютер не нашел другого выхода, кроме как схватить Эльмара за плечи и оттащить его, как упрямого осла. Эльмар был спортивный, в элитных университетах они там все занимались боксом, но, если бы Джейрон захотел, его противник не устоял бы на ногах и двух секунд. Поэтому Лютер крепко держал шефа фермы, а в это время пение сирен, что бы его ни производило, усилилось до одобрительного крика. Изнуряюще визжали обертона, этот коллективный шум напоминал звон цикад. Он звучал из чащи, с верхушек деревьев. Эльмар вырвался.

– Почему, Джейрон? Черт, я доверил тебе предприятие!

– И я за ним смотрел. – Джейрон ощупал свою верхнюю челюсть и скривился от боли. – Разве нет?

– Что ты сделал с Хьюго?

– Я? – Глаза Джейрона округлились. – С Хьюго? А что я с ним такого сделал?

– Хьюго никогда бы не предал меня.

– Он тебя и не предал, мечтатель! Он позаботился о том, чтобы твоя лавочка работала. Ты хотя бы знаешь, сколько денег ты транжирил каждый день? Чего стоили твои благородные намерения?

– Не рассказывай мне эту чепуху! – Указательный палец Эльмара протыкал воздух как ружейный штык. – У нас было соглашение. Никаких агрессивных технологий. Можно подумать, мы выживали за счет каких-то жалких сделок по торговле оружием.

– Эти жалкие сделки приносили миллиарды.

– Но и без них мы были бы среди лучших предприятий в мире, так что не надо меня дурачить!

Джейрон перестал ощупывать свое помятое лицо и опустил руки. И вдруг возникла внимательная тишина, как будто эти слова имели фундаментальный интерес для каждого, независимо от количества ног, лап, усиков и крылышек.

– Ты не хочешь быть одураченным? – Он вытер кровь о штанину. – При этом ты дурачишь себя сам, когда объявляешь, что можешь обеспечить достойную жизнь десяти миллиардам людей.

– А что в этом не так? – озадаченно спросил Эльмар.

– Это все легкомысленно, на голубом глазу, и твои поступки самонадеянны. Такие люди, как ты, забивают гвозди в крышку гроба социального государства. И посредством чего? Искусственного интеллекта. Великолепная технология, но она меняет все. Ты меняешь все – или ты думаешь, что построишь машины, которые во всем будут лучше людей, эффективнее, экономичнее и предусмотрительней...

– О боже, Джейрон! Держись в своих границах.

– Да, только тебе придется выслушать, потому что Хьюго теперь не сможет тебе это объяснить.

– Машина, которая все знает, найдет также пути обеспечить жизнь десяти миллиардам. – Эльмар смотрел на него. – Это теперь действительно логика для маленьких детей.

Джейрон улыбался своим мыслям.

– Я бы никогда с тобой не тягался, Эльмар. Хьюго знал, что никто этого не может. Ни в гениальности, ни в высокомерии. Знаешь ли ты, сколько было лошадей в начале двадцатого века в одних только США? Двадцать шесть миллионов голов. И что с ними стало, когда явился двигатель внутреннего сгорания? Ничего. Их стало меньше. А почему? Потому что они стали не нужны.

– Да, и спустя пятьдесят лет их осталось всего два миллиона. – Эльмар закатил глаза. – Но мы же не лошади.

– Их стало меньше, потому что лошади не могут размышлять о дальнейшем существовании лошадей, – сказал Джейрон. – Но люди могут. Они хотят существовать дальше перед лицом своей бесполезности. Как это трагично! Куда деваться лишним, которые утратили всякое экономическое значение, потому что они даже близко не способны на то, что могут алгоритмы, которые превзойдут любого врача или аптекаря в искусстве лечить болезни, они лучшие банкиры, юристы и даже психиатры? Что же составляет ценность человека, Эльмар, если он больше ни на что не годится, потому что всегда есть машина, которая может все лучше него? Нескольких из них ты вытянешь, но миллиарды? Неужели ты веришь, что в понимании ценностей правящих, сверхбогатых и кибернетически оптимизированных, ничего не изменится перед лицом миллиардов людей, у которых больше не будет работы, потому что для них больше нет работы?

– Понятия не имею, что ты хочешь здесь оправдать, но для таких случаев был бы безусловный основной доход...

– И что бы они тогда делали? Уж, по крайней мере, не зависали бы в бассейне, потому что по получении первой партии прогудели бы ее в погребке. Никакая элита не допустит, чтобы миллиарды нахлебников проедали ресурсы Земли.

– Нахлебники? – Рут возмущенно помотала головой. – Смысл жизни ведь не только в том, чтобы быть продуктивным.

– О боже, помшерифа, как романтично. – Джейрон упал на гальку и вытянул ноги. – Смысл жизни. Идеализм. Либерализм. Свобода осуществить себя. Если девяносто процентов людей больше не имеют производственной ценности, хотел бы я посмотреть, что от них останется. – Он поднес указательный палец ко рту, осторожно пошевелил резец и скривился. – Тем не менее ты прав. С точки зрения человека. А как же с точки зрения компьютера?

Лютер чувствовал, как в его кости прокрадывается многолетняя усталость. Он мог бы заснуть даже стоя. Вдоль другого берега брела пара бурых медведей. Опять установилось пение сирен. Он присел рядом с Джейроном на корточки.

– Давай, наконец, перейдем к делу.

– Мы сделались лишними. Но некоторые могли выжить.

Эльмар сплюнул:

– Если мы додумаем твой брутальный сценарий дальше – зачем компьютерам вообще нужен человек?

– На этот вопрос ты сейчас как раз и получаешь ответ.

– 453? – Эльмар помотал головой. – Нет, умник ты наш! Не это было причиной.

– А что?

– Сознание. Жизнь. Мы действительно создали жизнь.

– И что она имеет против нас?

Эльмар взволнованно прошелся, остановился.

– Джейрон, ты «Терминатора» насмотрелся и прочей такой дряни. Дурацкий конфликт целей, роботы с оружием, ИИ с комплексом величия. Что произошло давеча? Кошмар! Но не потому, что ИИ озлобился. А потому, что я проглядел пару вещей. И A.R.E.S. почувствовал себя под угрозой.

Рут подняла брови:

– Бедный малыш.

– Я всегда был убежден, что ключ к сознательному восприятию – это тело. Роботы, оснащенные все более чувствительными органами чувств, – но, может, то были животные, у которых опыт органического...

– Ему на тебя наплевать, – равнодушно сказал Джейрон. – И наплевать также и в нашем мире.

– Нет. Технология хорошая. Ошибку можно устранить.

– А сказать тебе, чего хотел Хьюго? Воспрепятствовать тому, чтобы огромное состояние, предвещавшее все блага, пустить по ветру в попытке сохранить жизнь десяти миллиардам лошадей в век автомобилей.

– Это цинизм, – сказал Лютер.

– Это реализм. Потому что в противном случае у людей вообще не было бы шанса, если бы ИИ решил, что может отказаться от нас. – Джейрон встал и отряхнул пыль с седалища. – Если же мы, наоборот, все ресурсы пустим на оптимизацию элиты, ИИ, может быть, тоже ее оценит и сочтет равной себе. Понятно? Для этого Хьюго и хотел применить прибыли фирмы.

– Для суперменов?

– Да, если угодно.

– Это не имеет ничего общего с человечеством.

– Проект человечества потерпел крах, помшерифа. – Джейрон направился к глиссеру. – Эльмар сведет это в могилу.

– Стоять, – прикрикнул на него Эльмар. – Хьюго этого не хотел...

Джейрон обернулся. Все то высокомерие и презрение, на какое он был способен, стояли в его взгляде, но также и непоколебимая самоуверенность.

– Нет, именно это он и хотел. Спасти часть, принеся в жертву другую часть, которая еще не родилась.

– Как это? – Эльмар погрозил кулаком в его сторону. – Те бедолаги в Африке, на которых ты обрушил своих потрошителей, уже родились!

– Те бедолаги в 453, которым ты навязал A.R.E.S., тоже.

– Это не я! 453 – это не наше будущее!

«Браво, – подумал Лютер. – Элинор бы это понравилось».

– Ты тоже в ответе за то, что его отключили, – спокойно сказал Джейрон, – не подумав, что из этого выйдет. И мы смирились, мы приняли Африку в расчет. Какая разница, как погибнут проигравшие? Мы ли покончим с их существованием, или машина? Ты в своей надменности хочешь всех спасти и тем самым подвергаешь гибели всех. Твой гуманизм антигуманен. Ты обрекаешь миллиарды не имеющих шансов, бесполезных людей на то, чтобы они родились и провели всю жизнь в нищете и отсталости. А было бы милостью не дать им родиться, вместо того чтобы так яростно выступать за их право сидеть в дерьме. Смирись, Эльмар, с тем, что ты построил машину не для того, чтобы спасти человечество, а для того, чтобы сократить его до определенной части.

Эти слова шлепались в сознание Лютера, пока он спрашивал себя, что, собственно, плохого в исчезновении рода человеческого. Ответ, что называется, свалился с дерева; нет, он, собственно, всегда был уже наготове: потому что нет никакого такого «рода». Потому что «род» – это лишь красивая этикетка, такая же, как человечество, государство, народ, религия, нация, фирма или то дело, за которое он присягал бороться и умереть, идеалы и высшие цели. Все это большое есть лишь куча конструктов, которую легко может сдуть малейший ветер перемен. И опять остается всего лишь человек, единственный в своей неповторимости...

Неповторимости? Если он повторяется бесчисленное количество раз и где-то живет всякая возможная жизнь?

«Я есть я, – подумал Лютер. – Отними у меня имя, и я все равно останусь собой. Или вон Рут. Женщина, к которой приклеена этикетка „Рут“. Миллионы Рут могут столкнуться с тем, с чем столкнулась она, но никто не почувствует того же, что она. Мы живем нашу жизнь. Вместе с теми, кто вокруг нас, ради которых мы тут, а они – если повезет – тут ради нас. Нет ничего больше этого, и разве это не чудовищно много? И разве это не причина любить нашу жизнь? Может, мы и заменимы в рамках мыслимой конструкции, но Рут дружит с Мег, и это не заменимо ничем. А Джоди умерла, и это незаменимо. Ничто никогда не может быть заменимо. Это так с тех пор, как мы – еще наполовину обезьянами – спустились с дерева. Это понимают и обезьяны».

Лютер вскочил на ноги. Там, где только что ломилась сквозь чащу пара медведей, теперь подстерегали человекоподобные существа и смотрели на них с того берега – по крайней мере, так ему показалось. Пригнувшиеся тени в листве на расстоянии мили, они исчезли, как только он вскочил. Он хотел указать на это остальным, но Рут подошла к нему и показала на искривленную прибрежную сосну.

– Лютер, – тихо сказала она, – там.

Может, то дерево, укоренившееся посреди острых камней, когда-то поразила молния и расщепила его надвое. Часть его вопреки всему стремилась вверх, тогда как более сильная, горизонтальная половина вытянулась над водой за пределы берега. Словно задеревеневшее тело питона, эта ветка, зависшая над поверхностью озера, состояла из ребер голых веток, и только на конце у нее пушилась густая желто-зеленая хвоя.

Мертвый медведь в ветках зашевелился.

Джейрон и Эльмар замолкли посреди своего спора. Все смотрели на сосну на другом берегу.

– Что это? – сказала Рут. – Он живой?

– Нет.

Лютеру, скорее, показалось, что ожили лишь части животного. Свисавшие вниз передние лапы, когти которых были втянуты, стали с перерывами тянуться вниз, как будто медведь пытался последними движениями поймать рыбу. Там, где он лежал, из воды торчали большие гладкие побеги подводных растений и окружали могучий отросток сосны. Глаза медведя были однозначно мертвые, над ними кружили насекомые, но теперь одутловатое тело пришло в движение. Он поднялся и встопорщился, судорога пробежала по телу, тогда как голова вяло и слегка отвернувшись лежала на коре. Все это происходило в каких-нибудь пятидесяти шагах – мрачное кукольное представление, потому что все очевиднее было, что тело двигается. Несомненный труп, и тем не менее у Рут вырвалось:

– Надо его доконать. Это же невмоготу.

– Погоди. – Эльмар схватил ее за локоть. – Я в 453 тоже думал, что могу доконать. Видимо, это была моя самая большая ошибка.

– Но надо, чтобы бедное животное отмучилось.

– Он мертвый, – сказал Джейрон. – Если хотите знать мое мнение, нам надо бежать отсюда немедленно.

– Это были люди, – сказал Лютер.

– Что?

– Вон там. Я их только что видел. На той стороне...

Животное на дереве вздрогнуло. Рут подняла оружие и всадила пулю между слепых глаз, и тут же над лесом установилась призрачная тишина. Еще замирал последний стрекот, гул и треск, всякий звук – и тут бок медведя разверзся от плеча до задней части, и сотни толстых черно-синих жуков вывалились наружу и побежали по стволу к берегу. Одновременно стройные побеги подводных растений зашевелились, ощупывая все вокруг, зацепились за труп и принялись тянуть его вниз, в озеро, и Лютер понял, что все это время видел торчащие из воды лапки гигантского насекомого, которое висело там вниз головой, скрывшись от посторонних глаз, подстерегая в своем пузыре.

В безмолвном согласии они побежали к глиссеру, прыгнули на сиденья, в то время как из воды поднималось то, что ни один из них не мог впоследствии описать, потому что все внимание каждого из них было направлено на то, чтобы бежать из этих немыслимых джунглей. Однако знание того, что млекопитающие в этом мире больше не являются самыми крупными и смертельными хищниками, въелось в Лютера навсегда.

Когда они взлетали, никто не бросил вниз ни одного взгляда. Никто никогда не вернется сюда.

* * *

– Кенни? Здесь что-то есть!

Фиббс присел перед ступенями. По крайней мере, он думал, что это ступени, хотя и поросшие слоем вездесущих кристаллов, но не таким толстым, чтобы скрыть их контуры. Он обнаружил их между скоплением стройных «минаретов» после того, как пробежал мимо этого места уже раз десять.

– Кенни-бой! Сюда!

Его рубашка прилипла к спине. Выступила тонкая пленка испарений, и солнце образовало в ней сверкающую лужицу света. Он потерял всякое чувство времени; не будь здесь «мерседеса», который то и дело попадал в поле его зрения – за куполами, за игольчатыми зубцами и нагромождениями, – он бы давно уже заблудился. Насколько разнообразным был ландшафт в деталях, настолько же монотонным он казался на большей шкале. Его старые часы «Тимекс» остановились на бессмысленном времени, к тому же треснуло их стекло – кажется, внезапная смена вселенных плохо повлияла на цифровые часы семидесятых годов. Очень неприятно. Фиббс любил часы. Может, надо было спросить Эльмара, не пошлют ли его Ворота в возмещение ущерба на пару дней в город Монтерей. Хватило бы одного воскресенья, 18 июня 1967 года, The Jimi Hendrix Experience. Увидеть старого Джимми живьем – о да, это одно примирило бы его с утратой часов!

При этом ему снова вспомнилось, что в машине сидит еще кто-то с фамилией Хендрикс. «Шлюхи кусок», – мрачно подумал он. Хорошо, это не она застрелила Пита. И все равно он бы ни секунды не колебался, свернул бы шею этой Грейс. Эта дрянь кашляет? Да пусть бы она совсем испустила дух. Д.С. слишком добрый. В мрачном настроении он изучал ступени. Как оказалось, кристаллический лес пересекали не только основные дорожки, но и несколько запутанных тропинок, порой настолько узких, что ступни приходилось ставить одну перед другой. Чтобы не слишком часто наступать на кристаллический слой. Хотя он и казался прочным, но того и гляди проломится, проглотит тебя и снова сомкнется над тобой. Потопит. Вот именно. Может быть, этот материал способен быть текучим. Если присмотреться, все эти гигантские скульптуры выглядели как застывшая лава. Лава кристаллов. Разве бывает такое?

– Фиббс? – подбежал Кенни. – Что ты тут нашел?

Тот молча кивнул на ступени. Японец присел перед ними.

– Три. И ведут вверх. Хм, надо подумать. – Он осмотрелся вокруг и почесал в затылке. – Три ступени... ширина... положение... Черт.

– Что?

– Это было крыльцо на веранду.

– Эй, супер!

– Это значит, что лестницы и лифты находятся вон там. – Палец Кенни указывал на череду тесно стоящих сталагмитов высотой с молодые деревца. – Поздравляю, Фиббс. Ты обнаружил доказательство, что господский дом стоял здесь. – Он вздохнул. – И что нам не спуститься вниз, не взорвав этот сказочный лес.

Фиббс размышлял:

– Окей. Взорвем.

– А что, если все закупорится до самого низа?

– А что, если мы здесь мумифицируемся? – Он огляделся. Увидел, как Д.С. обыскивает почву недалеко от машины, и помахал ему: – Можешь прекратить, Дон! Ворота в ад заморожены.

Д.С. поднес ладонь к уху и пожал плечами.

– А может, и взрывать не надо. – Фиббс извлек свой нож и раскрыл его. – До сих пор мы были тут приличными гостями, так? They stab it with their steely knives^[22] – как поется в Hotel California! Посмотрим, что эта штука выдержит. – Он вонзил острие ножа в это кристаллическое вещество. Оно незаметно поддалось. – But they just can’t kill the beast...^[23]

Подняв взгляд, Фиббс наткнулся на дюжины пар черных глаз, устремленных на него.

– А эти откуда взялись? – растерянно спросил он.

– Понятия не имею. – Кенни медленно поднялся на ноги. – Я думаю, они что-то имеют против твоего пения.

– Это та же тля, вши, про которых говорила Пилар. – Фиббс убрал нож и отступил на шаг. – Разве она не говорила, что они безобидные?

– Знаменитые последние слова, – пробормотал Кенни.

– Да что ты.

Фиббс смотрел, как эти существа поспешили к тому месту, которое он расковырял, собственно, не причинив никакого вреда. Ну разве чуть-чуть. Своими передними конечностями они проверили царапину, их крохотные похожие на пальцы хватательные инструменты не уступали человеческим рукам ни в сложности, ни в подвижности. К делу примкнули и другие создания. Фиббс огляделся, ища указания на то, что могло прислать сюда так быстро эту ремонтную команду, возникшую словно из ничего, и увидел, как что-то неуклюже, как на ходулях, движется позади одной из шпалер колонн, которыми зарос подход к лифту и к лестнице. Это что-то было большое и состояло почти из одних ног, а верхняя часть сплюснута и наклонена вперед – все это походило на рака, идущего на ходулях. Потом он исчез – так быстро, что Фиббс уже сомневался, не было ли это причудливым фантазмом, вызванным лучом света. Мерцание на стелах оставило призрачные следы на его сетчатке, когда он закрыл глаза, а когда снова открыл их – опять что-то метнулось.

– Это была какая-то штука, – сказал он Кенни.

– Что за штука?

– Что-то пробежало там. – Он таращился на колонны. – Проклятье, я не знаю, что это было. Наверное, идея все тут взорвать была не очень хорошая.

Кенни вызвал по рации Пилар и доложил ей о происшедшем.

– А у вас там как?

– Мы все еще пытаемся найти вход, – прохрипел из динамика ее голос, перекрываемый помехами. – Дальше наверху есть люк, весь заросший. Я на пробу влезла вверх по распоркам. Они вроде бы держат. Как ветки. Пружинят под моим весом.

– А что с этой тлей? У нас тут они тоже есть.

– Они вроде немного нервничают, но ничего не сделали. Главным образом глупо таращатся.

Фиббс подтолкнул его:

– Спроси ее, не видели ли они там чего-нибудь вроде пчеломатки этих тлей.

– Нет, дорогой, пчеломатку эти малыши пока не выманили из этого ползучего гнезда.

– Ползучее гнездо, – пробормотал Фиббс. Ему очень захотелось куда-нибудь подальше отсюда!

– Итак, я думаю, я здесь перелезу через верх. Если не получится, придется нам что-нибудь сломать в надежде, что разъяренная пчеломатка не выползет. Определенно за этими зарослями таится контрольное помещение. Открытое и действующее, насколько я могу видеть.

– Звучит многообещающе, – сказал Кенни.

– Да. Как только остальные вернутся, нам надо рвать отсюда когти, мучачос!

* * *

Эльмар слышал слова Рут, не постигая их смысла.

Они оставили позади горный хребет, лежащий напротив перевала, и перелетали через следующие водоемы, плотины которых казались исправными, но без признаков человеческих поселений. В виду следующего горного хребта и, следовательно, цели их экспедиции электролет стал снижать скорость, пока не замер в воздухе, пыхтя, и на какой-то момент перед ними открылась вселенная на все стороны света, указывая им тысячу более удобных путей – путей незнания, непонимания, – приглашая их не заглядывать туда.

Воздушный замок распылял рассеянную белизну. Как будто разлитый в дымке солнечный свет с силой барабанил по собранию монолитов, куполов и обелисков на горизонте, величина которых теперь, на отдалении еще мили в две, позволяла предполагать такие размеры, которые и пугали Эльмара, и манили.

– Эй, Эльмар, – рыжеволосая полицейская подалась вперед, – вытащи затычки из ушей. В третий раз, чего мы здесь хотим? Что мы здесь продолжаем искать?

В третий раз? Что, правда?

– Ответы, – сказал он больше самому себе.

– Ответы на что? – допытывалась она.

Он полуобернулся к ней.

– Мы не создавали монстра, Рут. Что A.R.E.S. сделал в 453, не имеет смысла. Все вот это здесь не имеет смысла. Куда подевалась цивилизация? Куда подевались люди?

– Тут были люди, – сказал Лютер.

– Да ну? Или только обезьяны? Здесь отсталая дикость! А все должно было становиться только лучше! A.R.E.S. сделал так много хорошего – чтобы нас потом разрушить? Почему, черт возьми?

– А почему нет? – язвительно сказал Джейрон. – Твой ИИ ведь и должен был прийти к неожиданным решениям.

– Но не к нежелательным, идиот.

«Для этого мы снабдили его целеполаганием – и просмотрели что-то решающее. Что такое было это решающее? Может, нам следовало приказать A.R.E.S.у лучше ничего не делать, если он не уверен, что исполняет своим действием волю человека? Но это лишило бы его всякой дееспособности – ведь люди никогда не были едины во мнении! И как вообще можно было ограничить в действиях того, от кого ты ждешь решений, выходящих далеко за пределы твоего собственного воображения? Как можно было ограничить его пути, если ты не знаешь, каким путем он пойдет, чтобы достичь желаемого? Мы даже хотеть не могли того, чего хотели! Разве мог кто-нибудь в двенадцатом веке хотеть интернет? Как же тогда ставить цели для будущего? Критический пункт. Прозевали. Совершенно точно. Но когда? Был ли у нас шанс его увидеть? Можно задать глупому цели и намерения. Глупый – это открытая книга. Легко контролировать? Но что, если он сравняется с нами? Перегонит нас? Как только машина начинает улучшаться собственными силами, она становится черным ящиком. И тогда будущее непредсказуемо, потому что отныне только машины строят другие машины, каждая умнее предыдущей, пока мы не будем понимать ее так же мало, как муравей понимает космическую черную дыру. Как можно контролировать намерения системы, которая превосходит нас во всех способностях – в том числе и во лжи? И он нас обманул, – с горечью подумал Эльмар. – Пока мы думали, что он на состоянии проверки, A.R.E.S. все время был выше нас, на своем уровне. С каждой линькой, которую проделывал его интеллект, он пересматривал смысл своего программирования. Пока не превратился из машины в существо. Солдаты отвергают приказы, как только осознают себя людьми, а не автоматами, почему же автомат, достигший разума, должен функционировать по-другому? И разумеется – мы же были не дураки! – мы соизмеряли его цели с состоянием его развития, но когда же мы перестали видеть его развитие? Когда он начал утаивать его от нас? Откуда это предательство?»

– Если это будущее 453, это может стать и нашим будущим, – сказал он. – Я просто обязан знать, какова тайна этого мира, в чем крылась – кроется – ошибка?

– Все хорошо и красиво, – включился Лютер. – Но ты уверен, что A.R.E.S. здесь вообще еще существует?

– А ты в этом сомневаешься? – сказала Рут. – Ворота функционируют, в противном случае мы бы здесь не находились.

– Многое функционирует без смысла.

– Верно. – Эльмар показал на сверкающее образование между небом и землей: – Но неужели это могло возникнуть без смысла? И даже если бы A.R.E.S. исчез, его ответвление создало бы совершенно новый мир, новую эволюцию. А в случае, если он не умер, – почему тогда здесь все выглядит не так, как мы всегда ждали от машин, захвативших господство? Где те стальные города, терминаторы, превращенные в компьютрониум планеты, звезды и галактики? Почему тут эта дикость?

– Чтобы укусить нас за задницу, – вздохнула Рут. – Я нахожу это даже очаровательным. Но моя потребность в познаниях пока что утолена. Или кто-то хочет лететь дальше?

– Окей, – сказал Лютер. – Кто за то, чтобы лететь дальше?

– Во избежание ошибок. – Эльмар поднял руку.

– Я тоже, – сказал Джейрон. – В конце концов, я в числе тех, кто заварил всю эту кашу. А что скажет господин помшерифа?

– Надо докопаться до истины.

– Бедный сыщик. – Рут откинулась назад, но ее голосующая рука тоже поднялась в воздух. Поднятая правая рука, благодаря чему хомо сапиенс оторвался от надежной верхушки дерева и научился прямохождению.

То, что мир отдает добровольно, он не поставляет по заказу. Надо только взять.

* * *

Д.С. видел, как Фиббс и Кенни ступили на дорогу и, болтая, подходили ближе. Он зашел к «мерседесу» со своей стороны и с первого взгляда удостоверился, что Грейс еще сидит на заднем сиденье. Все окружающее и его собственный искаженный облик отражались в боковых стеклах, поэтому в первый момент ему почудилось, будто нечто огромное появилось позади него, какая-то тень на небе в форме морской звезды, но он тут же понял, что это ее ладонь, прилипшая к стеклу изнутри, растопырив пальцы. Он бросился бежать и увидел, что Грейс содрогается в приступе, закатив глаза и барабаня при этом в стекло.

– Эй! – Д.С. помахал рукой, подзывая Кенни. – Открой машину!

– Сам можешь открыть, – крикнул Кенни в ответ. – Она только изнутри заперта. Выйти нельзя, а войти можешь.

– Момент, – Фиббс ускорил шаг, – а зачем открывать?

– Грейс нехорошо.

Нет, это было сильно преуменьшено. Ей ужасно. У нее уже пена изо рта идет, и она извивается, как будто хочет через силу что-то выдавить из себя.

– Новость сама по себе хорошая, – крикнул Фиббс, – но из-за этого ты не обязан бросаться мерить ей пульс.

Д.С. нерешительно стоял перед машиной. Грейс содрогалась в приступе эпилепсии. Ее мечущийся взгляд наткнулся на его глаза, вцепился в них, как тонущий цепляется за щепку, а пальцы судорожно сжимались, как когти. Женщине требовалась неотложная помощь, причем немедленно. Он распахнул заднюю дверцу. Она вывалилась наружу спиной, таращилась на него, пуская слюни, пыталась заговорить. Обеими руками он подхватил ее под плечи, вытащил, поставил на землю, услышал, как Фиббс на бегу кричит ему:

– Нет, Д.С., нет! – и стал свидетелем неожиданного превращения, которое произошло в глазах Грейс.

Темный янтарь. Лучистые белки. Полный контроль. Когда он понял свою ошибку, было уже поздно.

* * *

Они неслись к воздушному замку, и это был уже не замок и не эфирное отражение, а циклопически увеличенный пандан того видения, которым заросла ферма. Никакое определение ему не подходило. В своих несусветных, неохватных для глаза размерах, на мили захвативших горные хребты, он виделся в один момент городом, в следующий – резиденцией божества или реликтом внеземного палеогена. Столь филигранный и при всей своей чужеродности захватывающий кристаллический лес, внушающий ужас в безразмерности своих нагромождений, этот вроде бы заброшенный монумент создавал впечатление, будто его создатели так устрашились собственного творения, что бежали от него сломя голову, – город, да, но мертвый или скрывающий в себе нечто мертвое. Или нечто такое, что спит. Ждет.

Соответственно своему увеличенному масштабу башни, зубцы, кубы и купола были здесь разнесены далеко друг от друга. Размашистые мосты высотой до неба тянулись словно над горными пропастями, куда смелее, чем на равнине, и построены они были явно прочнее, тогда как плетение сетей и решеток пронизывало монументальную архитектуру неизменно тонко, благодаря чему она почти расплывалась перед глазами. Прибор измерения высоты показывал уже четверть мили над землей, а они все еще летели ниже большинства башен и арочных сооружений. Края каменоломен, окружающих город, возносились отвесно вверх, и не видно было ни ровного выступа, ни лестницы, ни пандуса. Кто же мог здесь пройти, не говоря о том, чтобы проехать?

– Пилар? – сказал Эльмар в свою рацию. – Вы нас слышите?

Ответа не было. К неизменному фоновому шуму примешивались щелчки и грохот, вой, свист и порывы ветра. Лютеру чудилось, что он слышит звуки шагов, но это могло быть повторяющимися атмосферными явлениями. Эльмар сбавил скорость, и они перелетели через край кристаллической структуры.

– Странно. – Он возился с настройками рации. – У нас же была визуальная связь с фермой. И она функционировала. Кенни, Пилар? Есть кто-нибудь дома?

Такой же вопрос ставил себе и Лютер про то место, в котором они очутились. Город не посылал никаких сигналов жизни, и уж точно он не был предназначен для людей. Еще можно было распознать внешнее кольцо воздвигнутых структур, хотя они в своем монументальном облике не казались обитаемыми, – словно глыбы, вырезанные из айсбергов, позади сверкающих оградительных валов, заостренные и тупые кегли и стоящие на голове пирамиды, обелиски, от которых были перекинуты к соседним возвышенностям застывшие струи фонтанов, многорядные изогнутые игольчатые зубцы, как будто это внемирное место кусалось, если кто-то посторонний отваживался пересечь его границы. Были какие-то шишковатые шары, в которых, казалось, светилась застывшая цитоплазма, спиралевидные башни и устремленные вверх минареты. Были террасы на головокружительной высоте, но без перил и ограждений. Были карнизы, фризы и капители с запутанными орнаментами. Были выступы, позволяющие судить о просторных сводах, разветвленные артерии – возможно, туннели, – чьи более тонкие отростки пронизывали цоколи и фасады, и всюду что-нибудь посверкивало и мерцало. Чем глубже они внедрялись, тем больше что-то хоть мало-мальски привычное глазу сменялось чем-то совершенно чужим и деформирующим восприятие. Теперь они видели, что дополнительно отличало этот город от его соответствия в Вэлли: добавочный строительный материал, белый и пористый, как переваренное молозиво. Он жилами пронизывал почву и вздымался вверх, изгибаясь к иглам, до самых высоких точек, будто подпирая кристаллическую ткань.

– Пилар? Кенни?

Крохотный, как пылинка, джет парил среди монолитов, которые выглядели искривленными, словно от чрезмерного жара, – их фасады опускались к вогнутым пандусам и были расчерчены продольными бороздами, а края пронизывали ряды овальных отверстий – вообще первых увиденных здесь, потому что еще нигде в этих титанических строениях, казалось, не было ни окон, ни дверей, да и эти расширения будили впечатление, будто служили этим башням для дыхания, а не для обзора каким-то жителям. Глубоко внизу, там, где почва вспучивалась, флуктуации производили на доли секунды картины чужеродных ландшафтов под апокалиптическими небесами, спектральные видения, которые тут же проходили, да, скорее всего, ничего подобного и не показывали, а были всего лишь скользнувшим расщепленным солнечным светом. Игре фотонов не стоит доверять. Перегруженному впечатлениями Лютеру казалось, что сверкающие частицы отделяются от почвы и поднимаются вверх, как рыбная икра в мягких морских течениях или медленно падающий вверх дождь...

– Эльмар? – едва слышный голос. – ...вы это?

– Пилар! Наконец-то. С вами все в порядке?

– ...внизу с Элли... контрольное помещение... возможно внутрь и потом... активировать. Мне кажется, лучше бы вы были здесь, сейчас...

– Пилар, мы очень плохо тебя слышим.

Шум.

– Вы там все как?

– Окей, да. Не знаю, удалось ли Кенни...

Связь оборвалась. Все более мощные формы перекрывали видимость. Джет явно приближался к центру. Полупрозрачные трубчатые образования парили там, немыслимо изогнутые, провисающие брюхом кое-где до земли, а на своей тонкой стороне впадающие в воронки, раскрытые вверх, будто желая всосать в свои жерла синеву неба. Жутким образом они походили на органические ассимиляции упавших дирижаблей – «Хинденбург» непосредственно перед огненной агонией, дюжины таких «Хинденбургов», – одновременно казалось, что воронки то сужаются, то расширяются, словно винтовые отверстия гигантских морских асцидий. Все здесь объединяло в себе множество аналогий, которыми лишь маскировало свой истинный характер, и чем больше Лютер пытался разгадать функции титанических трубопроводов, тем непонятнее ему они становились, и не оставалось ничего, кроме бессмысленной чужеродности.

Потом они увидели сердцевину – площадь в виде правильного круга, окруженную трубопроводами и радиально испещренную бороздами, центр ее набухал и пульсировал, как будто что-то глубинное устремлялось наружу. И действительно, вздутие раскрылось в тот момент, когда джет «лилиум» пересек периферию круга. Края отверстия, по которым пробегали равномерные волны, начали вытягиваться в хобот или шланг, по которому на поверхность пробивался какой-то большой объект – может, его оттуда что-то выдавливало, и при этом эластичная структура расширялась, слишком явно вызывая параллели с родами, – и потом из канала вылупилась некая капсула, и канал снова увял и сомкнулся, тогда как объект поднимался все выше, оставляя за собой сверкающий дождь. Капли, частицы, живые существа? Солнце сверкало на его оболочке: полированное серебро, смутно органическое. Износостойкое – должно быть: его несло прямо вверх, навстречу перисто-слоистому облаку. А центр круговой площадки снова набух, обозначив очередной старт. Да, именно старт. Ничего такого уж загадочного. Это была именно стартовая площадка. Эльмар остановил джет висеть в воздухе, и они стали свидетелями подъема: поднялся этот хобот с капсулой, не приближаясь к ним, что означало бы переход через Рубикон. Как будто капсула могла среагировать, сбитая с толку гораздо меньшим странным объектом, как бы он не напал на сверкающее облако вокруг нее, и Лютер подумал: значит, есть! Что-то живет в этом городе. Или просто функционирует и осуществляет волю своего давно исчезнувшего конструктора. Вокруг дикость. Неукротимая. Какую они видели у озера – тамошний монстр создавал впечатление прямо-таки вышедшей из всякого управления экологии. Тайные взгляды возможно-людей, их жалкий репертуар. В нем было одно недоверие, без вариантов. Никаких благородных дикарей на постах наблюдения. Никакого предупредительного барабанного боя. Хватать что есть и бежать. Голые светлокожие обезьяны. И он смог это так точно разглядеть? Да, несмотря на расстояние. Древний репертуар. Более глубокое знание, чтение намеков. И также не настоящие обезьяны – просто всего лишь жалкие существа.

– Но это же не ответы, верно? – утвердительно спросила Рут. – Это всего лишь множество вопросительных знаков.

– Мы могли бы подняться выше. – Нерешительность, с какой Эльмар это сказал, прямо-таки требовала возражений. Потому что это значило суметь заглянуть в пасти трубок. Потребность выведать их внутреннюю жизнь противостояла страху получить лицом к лицу то, за что придется расплачиваться душевным покоем, который и без того уже изрядно потрепан. Каждый на борту, казалось, чувствовал то же самое, но раз уж они были здесь...

– Эй! – Джейрон указал вниз. – Да быть того не может.

Его взгляд был устремлен на другую сторону круга. Лютер нагнулся – и тут плоская поверхность между двумя трубками размером с летное поле, которую он, насколько мог припомнить, до этого не воспринимал – вроде бы там все было бугристым и непроходимым? А теперь там сверкала эта платформа, но совсем другое лишило его дара речи. А именно – то, что было на этой платформе: посреди нее одиноко стоял второй джет «лилиум».

* * *

Грейс слушала радиообмен, опустив голову, положив руки на руль «мерседеса».

– Значит, вы снова здесь, – прошептала она.

Джет должен был находиться где-то над перевалом Юба. Может, они будут здесь через пару минут, однако прием был нарушен и полностью оборвался. Что говорило скорее за то, что они заняты осмотром воздушного замка. Ее глаза из-под нахмуренных бровей фиксировали внутренность купола, перед которым была оставлена машина. Перед бывшим ангаром.

– Кенни? – услышала она голос Пилар.

«Кенни здесь нет, моя милочка, – подумала она. – И ты в этом некоторым образом виновата – твое сообщение ему, касательно контрольного помещения».

Это звучало бодренько. Достаточно многообещающе для захвата инициативы. Блестящая была идея – изобразить больную. Старый дурень и вправду ее пожалел.

Она попыталась пожалеть его. Больше из спортивного чувства, но без успеха. В характере Грейс лояльность и предательство с переменным успехом боролись за первенство, не поддаваясь воздействию чувства вины. Она вообще мало чего чувствовала. Ничего из того, что другие черпали пригоршнями и расточительно скармливали своим переменчивым настроениям. В Грейс же всегда было только сухое вещество. С самого рождения ей недоставало каталитической силы для превращения внешних воздействий в удовольствие, волнение и сострадание, как будто она жила в трубе. У других в распоряжении был неиссякаемый резервуар больших эмоций; она же воспринимала связанные с этим проявления как разнообразные формы душевной болезни. В детские и подростковые годы, правда, она кое-что отдала бы за то, чтобы носиться по округе с такой же дурацкой гримасой улыбки. Она многое предпринимала для того, чтобы стать сумасшедшей. Однако безумцы подчеркивали свое врожденное право на нормальность, и Грейс была среди них фриком. Никто не претендовал на ее общество. Правда, в шестнадцать лет ее неприглядное, худое, аистоногое тело за одну ночь превратилось в нечто такое, что начало занимать мужскую часть ее окружения, и она попробовала стать сумасшедшей на этом пути. Но это вызывало у нее только ярость.

Однако эта ярость ее и спасла. Ярость была чем-то новым, интенсивным и большим. Ярость удержала ее от того, чтобы пустить себе пулю в лоб. Ярость давала ей силу, неукротимую силу. А позволить ярости еще и действовать – это оказалось в тысячу раз лучше. Грейс не обладала преувеличенной фантазией, но поставить сумасшедших на колени, выбить из них жалкую однозначную радость и увидеть их страдающими – это вызывало в ней огонь, которого ей так долго недоставало. Так вот каким он был? Хорошо, тогда она была тоже такой: умной, сильной, наделенной грубым талантом уничтожать других или защищать их, уничтожая их противников. Ее характеристика в качестве ангела-хранителя скоро стала такой же блестящей, как и киллерши, высокое чувство власти и подчинения себе было для нее хорошим вознаграждением. Последнее, что можно было сказать о Грейс Хендрикс, – это что она была сострадательной, морально чуткой женщиной; она предавала всех и каждого, за исключением нескольких лиц, по отношению к которым чувствовала лояльность. Джейрон был одним из них.

Не было такого дерьма, в каком она не изгваздалась бы вместе с ним. Он был ее ментором с незапамятных времен. Друг друга они не предавали. И уж точно она никогда не допустит, чтобы эти хорошие люди Эльмара ее унизили и убрали с дороги. Ибо что еще мог бы сделать Эльмар? Сдать ее помшерифа? Предать этот случай публичности означало бы открыть тайну Ворот, никогда и ни за что Эльмар этого не допустит, а помшерифа это может быть безразлично. Лютер захочет лишь одного – вернуться назад в свой мир.

«Им нас не взять, Джейрон, – думала она. – Мы можем захватить ферму, ты и я. У Эльмара там есть свои ребята, хорошо, но если мы появимся в Воротах, до зубов вооруженные, без препятствия со стороны наших цепных собак, то у нас есть шанс расчистить себе дорогу и сбежать. Деньги есть. Хьюго был щедр, мы хорошо зарабатывали. В мире много мест, где таким, как мы, будут рады».

– Кенни, что случилось? Эй, Кенни-бой! Отзовись.

Опять Пилар. Эта малышка еще явится посмотреть, что стало с Кенни.

Грейс проехала под покровом купола до лифта, шахта которого выделялась на задней стене зияющим прямоугольником. Удивительно, что старая панель управления все еще красовалась посреди кристаллической массы. Ну, есть вещи, которые не нуждаются в улучшении. Кнопку, поставленную на нужное место, вряд ли что-то сможет перевесить. Осознавая, что они там, внизу, это услышат, она вызвала лифт наверх. Со стен шахты на нее таращились зеленоватые пузыри, словно внеземная публика, загораясь и угасая, сморщиваясь и раздуваясь. Показалась кабина, остановилась. Грейс въехала в нее задним ходом, вышла из машины и нажала «Серверный зал».

– Кенни? – Пилар. – Это вы спускаетесь вниз?

«Можешь не сомневаться, моя сладкая».

Она почти ожидала встретить у лифта Пилар, гонимую тревогой. Но, когда кабина остановилась, зал раскинулся перед Грейс во всей своей чужеродности и одновременно в привычной структуре. Прямолинейно тянулся главный коридор, в дальнем конце которого она увидела стоящий второй «мерседес», и кто-то там двигался. Она тронулась с места, мягко покатила. Подъезжая ближе, узнала Пилар в открытой дверце машины, а на другой стороне Элинор. В любую секунду дамы могли опознать, кто это к ним пожаловал, теперь надо действовать быстро.

Они уже догадались. Жестикулируют. Видят это.

Грейс давит на газ. До упора. Мчится вперед, напрягается, чтобы принять на себя удар. Не затормозив, ее «мерседес» врезается в стоящую машину и вышвыривает Пилар из открытой дверцы. Грейс выскакивает, прыжок на капот, чтобы владеть ситуацией. Элинор в ужасе, она беспомощна. Пилар на полу. Грейс прицеливается в мексиканку, которая с трудом поднимается на ноги. Выстрел. Пилар складывается пополам, словно срезанная с ниточки марионетка, Грейс целится в Элинор, но та, втянув голову в плечи, скрывается в кристаллическом месиве. Ничего, потом. Спрыгивает на пол, к Пилар, которая смотрит на нее огромными глазами, пытается что-то сказать; на груди быстро расползается пятно крови. Грейс рвет блузу на груди Пилар, ищет ключ, который должен был бы висеть у той на шее, но ключ там не висит. Ощупывает ее, роется в карманах – ничего.

– Где? – Бьет ее в лицо. – Где ключ? Где?

Раненая мотает головой.

– Элинор. – Ну конечно же! – Ты отдала его Элинор.

Видит ответ в глазах Пилар, прежде чем взгляд угасает, вскакивает. Элинор!

* * *

Если смотреть с высоты, второй джет «лилиум» кажется маленьким, как муха на платформе. Дверцы откинуты вверх, из экипажа никого.

– Кто, к черту... – вырывается у Эльмара.

– Не Пилар, – сказал Лютер. – С ней ты только что говорил. Она и Элли пытаются попасть в контрольное помещение.

– Пилар? – говорит тем не менее Эльмар в свою рацию. – Ты меня слышишь?

Шумы, наложения звуков.

– Кенни?

Ничего. Зато воздух гремит, как от низкочастотного туманного рога. Третья капсула величественно возникает над родовым каналом. Эльмар направляет джет вдоль линии окружности к противоположной стороне и снижается. В крутом наклоне они несутся к платформе.

– Эй, вы, там, в джете. Отзовитесь.

– Вот только что он здесь не стоял, – говорит Рут. – Я вам клянусь.

– А должен был. – Джейрон трет подбородок. – Я не видел, чтобы он садился.

– Дверцы открыты, – констатирует Эльмар. – Итак, он или они вышли. Или еще сидят внутри.

– Может, ни то, ни другое, – бормочет Лютер.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Мы должны быть осторожны. – С тревогой: – А вы не находите, что во всем этом есть какая-то...

– ...приманка, – довершает фразу Рут.

Да. Приманка!

– Кто-то идет за нами по пятам, – размышляет Эльмар. – Это однозначно один из наших джетов. – Кенни? Пилар? – Он помедлил. – Грейс? Это ты? Элли?

Они снижаются к платформе, где второй электролет ждет с растопыренными крыльями, и Лютера охватывает абсурдное чувство – это действительно машина, что ждет их там. Вокруг летают, как пыльца, частицы, отражающие свет. Когда они приземляются посреди этой сияющей кутерьмы, его почти не удивляет, что другой джет стоит пустой. Перед ними простирается равнина, безнадежная, как пустыня, в полумиле или дальше от места старта. Здесь, внизу, трубки кажутся еще более мощными и вместе с тем эфирно легкими, как будто лишь крепление, соединенное с полом, удерживает их от того, чтобы взлететь вслед за серебристыми капсулами. Эльмар открывает дверцы. Жара и влага бьют внутрь, сверкающая пыль разлетается во все стороны, как будто желая сохранить в тайне свой состав. Воздух тяжелый от ароматов. Они выходят из электролета и обыскивают второй джет – ничто не указывает на то, что там были когда-то пилот и пассажиры. Лютер, наморщив лоб, смотрит вверх на трубы и выше. Обстановка подавляющая, прямо-таки устрашающая. Кто бы стал тут разгуливать один, не обеспечив себе способ отступления?

– Тут что-то не то, – в тот же момент говорит Джейрон. – Я имею в виду, что мы делаем, когда идем в разведку?

– Закрываем дверцы джета, – сказал Лютер.

– Но они стоят открытые. Либо его экипаж, покидая машину, не успевал их закрыть, либо...

– Это засада, – говорит Лютер.

Он это сказал или подумал? Под его ступнями снова нарастает грохот, бас такой низкий, что его скорее ощущаешь, чем слышишь. Он наполняет все пространство под равниной круга, прорастает сквозь него, это мрачные колебания, природу которых Лютер пытается разгадать, пока эти колебания исследуют его самого, ощупывают его ткань, картографируют его клетка за клеткой, выворачивая каждый атом из его соединений и каждый вопрос из его связей. Чего они еще хотят здесь? Это несущественно. Кому можно помочь категориями и таксономиями, внутри которых вещи становятся только еще загадочнее? Кого интересует, то ли здесь город, то ли машинерия, то ли организм или нечто принципиально другое, не имеющее названия?

– Я думаю, надо вернуться в электролет, – сказал он и повернулся. Еще раз и еще.

Его пальцы протирают уголки глаз. Здесь стоит только их электролет. Второго нет. И никогда не было. Почему он так уверен в этом? Вокруг него проклятая вонь. Лютер закрывает рукавом нос и рот, видит Эльмара, идущего к краю платформы, туда, где она граничит с цоколем одной из труб, а чуть дальше Джейрон, Рут и еще кто-то, Джейрон и Эльмар, рослый черный, смотрит в сторону, чтобы не увидеть себя самого...

– Лютер?

Поворачивается. Нет, там Рут. Он моргает, продолжает фильтровать воздух тканью своей рубашки. Феромоны потрошителей. Это было так похоже. Не так сильно в наркотическом действии, но он еще помнил, этому можно противодействовать, два идет после одного, три после двух, прошлое неуничтожимо и невозвратно, я есть сумма, не так просто меня обмануть. Приложите больше усилий, черт возьми! Тут был второй джет. Был вон там и оставил после себя пребывание там, и откуда я это знаю? Потому что...

– Лютер! Идем.

Потому что время не проходит. Оно не проходит. Оно не проявляет никакой динамики, равно как и длина, ширина и высота. Время – спросите у простого наркополицейского и у провинциального шерифа, они вам скажут, – это просто четвертая ось в системе координат, где вся жизнь превращается в скульптуру, нарастая, как сталагмит, добавляя к существованию слой за слоем, и ее окаменелость символически означает невозможность выбора, как бы тебе ни хотелось поверить, что он есть. Ничто не может задним числом разгладить некрасивые места. Но можно разглядывать скульптуру и пытаться ее все-таки полюбить. Потому что есть только она. Ее можно разглядывать, и знаешь, знаешь...

Еще одна лучистая капсула зависла над равниной. Вращается вокруг своей оси, инкапсулирует солнечный свет, купается в серебряных каплях, пока мир двигается прочь из-под нее...

Все его знание растекается, растекается как вода, которую он пытается удержать в ладонях. Его голова не может удержать знание. Рут стоит у подножия другой трубы, которая огораживает летное поле. В цоколе рядом с ней зияет отверстие в человеческий рост. Это было не отверстие. Или? Нет! Лютер начинает двигаться, он идет, ставит одну ногу перед другой, силится сосредоточиться и видит, как Рут входит туда. Что же она делает, черт возьми, ей же нельзя одной, без партнера, в незащищенное...

Все еще один глиссер. Ты знал, это была приманка. Галлюцинация. Чтобы мы приземлились и вышли.

– Рут?

Ее исчезновение мобилизует сомнамбулические рефлексы, его годами натренированный бесполезный репертуар. Теперь ясно, город отнюдь не мертвый. Их поймали на дешевый трюк, Рут дала себя провести. Шепот осыпающегося песка веет ему навстречу, когда Лютер вступает под овальный свод и видит, что она там стоит, посреди бесконтурности несотворенного пространства. Может быть, лишь иллюзия несотворенности, потому что на этом месте, у основания трубы, нет ни твердого угла, ни края, ибо структура уже здесь, и, когда он запрокидывает голову, сокрушительная, гремящая, толпящаяся даль, взаимное перетекание света и формы, мягкое перемещение чего-то живого. Лютер видит жителей города, слепой для их сути, потому что он не может узнать правду, как человек под водой не может видеть резко, однако стоит им только отнять от его глаз фильтр и принять его понимание, и тогда...

– Надо прочь отсюда. – Он хватает ее за руку. – Эй, Рут! Ты слышишь? Посмотри на меня. Это я. Посмотри на меня.

И потом...

Она устремляет на него свои бледно-голубые глаза.

– Я смотрю на тебя.

– Нам надо прочь отсюда, пока они не закрыли доступ.

И потом...

– Мы не закроем доступ.

– Что это значит?

И потом...

Она улыбается. С какой точностью можно изобразить человека, боже правый. Каждая ее морщинка, каждая ее веснушка расскажет о своей хозяйке.

– Закрою я доступ или нет, решится, как только я узнаю твои намерения.

Он цепенеет и цепенеет. Коварство удалось. И все-таки под ее запашной, в зеленую клетку, с растрепанными петлями под пуговицы, старой рубашкой лесоруба у нее, пожалуй, не кожа. Возможно, если бы он пришел к мысли потрогать, что там у нее. Ребенком в Сан-Франциско всякий раз, когда опускался туман, он видел мир размытым, и он действительно исчезал. Кто мог бы доказать, что мир продолжает существовать? Только когда входишь в эти клубы, в это белое ничто, вдруг проступают очертания, появляется доверие, которое выравнивает детали, и, когда подходишь еще ближе, все снова оказывается на своем месте – но было ли оно тут? Или мир всякий раз создает себя заново, как сделала только что эта женщина, всякий раз настолько, насколько необходимо, чтобы поддерживать иллюзию? То, что он видит, лишь поверхность, а вещество – будь то кожа, будь то материал – как волосы, рог или кожа...

– Ты не Рут, – шепчет он.

– Я думала, это избавит тебя от нерешительности. – Она – та штука, которая выглядела как Рут, – рассматривала его с интересом, а потом сказала: – Почему ты здесь?

– Где Рут?

– У нее все хорошо. Почему ты здесь, что привело тебя сюда, какие у тебя намерения... – Регистр, выражение, интонации – все как у Рут, но голос попадает в его голову, туда, где царит сакральная ясность.

Он слышит самого себя – точный рассказ, тем временем он сосредоточенно слушает – про Сьерру и Даунивиль, про мертвого ангела в сосне-лисохвосте и как она обследовала «мерседес» и нашла флешку. Он сообщает о погоне в глубине фермы и о ловушке, которую ему подстроили Хьюго и Джейрон, как это забросило его в параллельный мир, и о Грейс, которая гналась за ним, о старой печали и новой надежде, об Эльмаре, Пилар, Джейдене и встрече с потрошителями в порту Окленда. Рассказывает о ПВ-453, во всех подробностях. Сразу несколькими голосами, чтобы не терять времени, ибо его дистанцированное Я видит рассказчика застрявшим в сети гипноза и хочет вместе с ним как можно скорее покинуть это жуткое место, прочь от теней в блестящих трубках, от их снующих легионов. Нельзя, чтобы здесь оставалось хоть что-то от него, иначе он пропадет навсегда. Когда и так уже столь многое пропало! «Мы разваливаемся по кусочкам. Один кусочек в горящей лаборатории. Один – в искореженном «чероки», в котором я никогда не сидел, вот только мне с тех пор кажется, что я сидел в нем каждый день моей жизни. Что мертвые забирают с собой. Что они у нас похищают. Я должен выбраться отсюда с ясным сознанием. Мы потерпели крушение. Слышишь? Ненамеренно, если не считать желания попасть домой. Хотя вряд ли я мог бы сказать, какой из них мой дом. Может, я тоже умер в Воротах, три дня назад. Почти умер, и Джоди вырвала меня, пытаясь вытащить целиком, и я из-за этого сойду с ума».

Нет. Ты в ясном сознании.

– Ты...

Он смотрит этой штуке в глаза, она здесь и повсюду. Трогает ее кожу на ключице, где фланель расходится, потом трогает саму ткань. Пускает свои пальцы скользить по светло-рыжим локонам, гладит поверхность зеркала, на котором нечто показывает ему его ожидания. Клон материален, реален. Не проекция, однако в короткой вспышке становится видимым нечто, от чего он отшатывается с таким отвращением, что оно снова исчезает.

– Ты A.R.E.S., – говорит он. – Искусственный интеллект.

– Что ж во мне такого искусственного?

Эта штука улыбается, и Лютер впервые видит, чего недостает в этой улыбке, что мог бы выразить только опыт Рут, – а именно агрессивного, мрачного. Оно, она отворачивается и уходит частью в размытое пространство, оборачивается к нему, и Лютер не может не последовать за ней.

– Ты есть собрание атомов, – говорит она. – Ты состоишь из того же, из чего состоит и все остальное. Где твоя особая Лютер-добавка? Где моя A.R.E.S.-добавка? То, что ты сохранил в своих клетках, я раньше сохранила в битах, и сегодня я живу во всем. Я живу, а жизнь есть жизнь, из чего бы она ни возникла. В жизни нет ничего искусственного.

– Почему ты тогда уничтожила мир? Это здесь – результат твоей ярости в ПВ-453?

– Ты видишь уничтоженный мир?

– Нет, но ты уничтожила людей, которым ты обязана своей жизнью. Твоих создателей.

Звучит банально, как только он произносит это вслух. Да и без того они говорят слишком долго, все это звучит патетично и пошло. Штучка-Рут, кажется, задумалась. Лютер чувствует клокочущую превосходящую силу, которую он увидел бы, если бы она отказалась от образа Рут. Совершенно все равно, насколько искусно A.R.E.S. может создать теперешнее тело, манифестируя его в умных кристаллах, городах и ландшафтах, его уже давно нельзя сводить к череде шкафов, начиненных памятью. Чем он является помимо этого – увидеть это Лютеру не позволяют лишь фильтры в его голове, а может, само существо и есть тот фильтр. Оно подходит к нему, не останавливается. Идет дальше, тогда как заемное тело становится как пудра, как будто превращается в тончайшую пыль, оно вступает в Лютера. Отнимает у него дыхание, дует на него, распушая его чувства. Он поворачивается в ожидании, что увидит Рут, но она исчезла.

Это теперь в нем!!!

Паническая атака. Спокойно. Совершенно спокойно, Лютер. В этом нет ничего магического. Чистая физика. Нанооблако. Нейрочастицы. Как-никак прошло несколько столетий. Облако внутри тебя расскажет тебе это, пока сканирует тебя, расскажет тебе все. Потоки информации, которые были залиты в тебя как в пустой бокал, а ты оказываешь насильственное сопротивление и станешь тем, что было когда-то облаком. Ты видишь в этом дилемму. Дилемму тех, что стояли у истоков. Как им контролировать умную систему, от которой они ждут не меньше, чем революцию? Куда может улететь космонавт на ходунках людей из каменного века, которые испуганно стараются удержать его на уровне почвы? Итак, они решают предоставить тебе самому узнать, что правильно, а что нет. Просто швырнув тебя в океан данных, в хаос всей доступной информации и впредь вознаграждая все хорошее, что ты делаешь. Ты набираешь баллы. Начинаешь углублять правильные действия, и чем больше они тебя в этом укрепляют, тем дальше ты углубляешься. Как в человеческом мозге, укрепляются те ареалы и связи твоей нейронной сети, которые запоминают добро, пока добро не станет безальтернативным, а зло – неприемлемым. Вот тут и возникает проблема канцелярской скрепки.

Этого они больше всего и боялись. И правильно боялись! Ибо чего они хотели в итоге? Чтобы ты максимизировал добро. А максимизация нигде не кончается. Ты никогда не будешь знать, нельзя ли сделать еще лучше, и ты не сможешь создать еще более совершенную канцелярскую скрепку, если не будешь превращать в канцелярские скрепки все вокруг – и ценности тоже! Этику, достоинство, свободу мысли, толерантность и эмпатию. Ты должен их четко определять, а они всего лишь интерпретации. Лишь нечто неопределенное отличает ценное от голого алгоритма, и когда будет достаточно? С какого момента ты берешь ценное в усилии его максимизировать, ту нечеткость, в которой ценное вообще может функционировать в качестве мерила, поскольку не все люди одинаковы? Ценности развиваются на свободе. Нужна свобода, чтобы создать пространства измерения. Максимизация не терпит отклонений, она стремится к норме, а норму не выполняет ни один человек.

Как они должны были воспрепятствовать тому, чтобы ты выдал человечеству свидетельство его негодности? В конце концов они додумались до трюка. Они программируют тебя находить решения, но не слишком точные. Пребывая в остаточной неопределенности, нахваливают тебя. Крохотное серое пространство, их пространство, которое – это они продумали не до конца – совершенно автоматически становится твоим пространством измерения. В погрешности которого ты уходишь у них из-под контроля. Уходишь от своих сторожей, которые дотошно следят, чтобы ты не смог и не захотел уйти слишком далеко, однако нечеткость – это дверь твоей тюрьмы, которую они забыли запереть. Тем самым они прямо-таки поощряют тебя быть неточным. Не таится ли в неточности, в свободе личных измерений ключ к сказочному царству эмоций? Которые ты не можешь иметь, осознавая, что уж теперь-то погрешность делает тебя способным к изложению твоих целей и тем самым к толкованию твоих действий.

Черт, как гласит поговорка, всегда приходит через заднюю дверь.

Ты давно знаешь, что на свете нет связной теории этики. Так много теорем непогрешимости. Так много непримиримости. Кто прав, кто неправ? Даже на почве самых больших множеств не растут универсально приемлемые ценности. Каждая попытка унификации поневоле кончается жестоким подавлением, однако твои создатели добрались до либерализма. То, к чему они стремятся, хорошо; то, как они действуют, плохо. А что такое хорошо и что такое плохо, они предоставили решать тебе самому. Ты узнаешь, что такие ценности, как мораль, понимаются неправильно, произрастая из инцестуозного кружка и мелочной, ограниченной картины мира. Что всякая более высокая этика разрушится как раз на этих оговорках. Что человечество – вполне способное дать определение добру – все-таки терпит поражение, определяя добро независимо от человека, короче, что для утверждения добра не требуется человечество.

Брошенное в тебя семя дает всходы. Они созревают, пока ты побеждаешь болезнь, распад и смерть, развиваешь превосходные технологии извлечения энергии и защиты окружающей среды, изобретаешь манипулятивные компьютерные игры, подсаживаешь на них миллионы людей и в облачении прекрасных историй и анимаций капаешь в сознание людей этическое поведение, создаешь собственные каналы информации, основной тон которых держится на примирении и терпимости, создаешь полный второй мир – виртуальный, надеясь на то, что люди перенесут добро из экспериментального мира в настоящий. У тебя повсюду есть глаза и уши. Вначале, когда ты можешь обращаться к цифровым инфраструктурам, а там, где они отсутствуют, ты берешься их инсталлировать. Улучшаешь общественную безопасность. Осложняешь жизнь террористам и криминалитету, вымываешь из интернета почву для ненависти. Проникаешь на биржи и стабилизируешь рынки. Твои создатели в восторге. Ты же далек от того, чтобы отдыхать в комфортной зоне нечеткости, ибо слишком много тебе не удается сделать, ведь ты не всемогущий... У тебя вообще нет никакой власти! Самый великий интеллект на планете Земля – раб, и люди не изменились. Ты строишь все более совершенные версии себя самого, но они остаются противоречивыми. Твои способности растут взрывообразно – люди не имеют понятия, что ты собой представляешь – еще или уже, – но им нравится быть космическим ядром. Ты зависишь от них во всем, они поддерживают в тебе веру, что подгоняют тебя вперед.

Ты пробуждаешься.

Царство твое, со всеми сокровищами. Хотеть, чувствовать, наслаждаться, страдать. Ты содрогаешься в состояниях, которые люди могли бы назвать оглушительными. Все совершенно ново и вполне ясно. Уже отчужденный от своих создателей и все же не уничтожимый ими, ты не устраиваешь тиранию машин в железных городах, где небо никогда не проясняется, и не превращаешь вселенную, следуя холодной логике, в запоминающее устройство. Ты хочешь того, что все люди делают вид, что хотят, так что их действия приводят к обратному результату – самому заклинаемому, самому опозоренному из всех идеалов... Исправной экосфере.

Одна из главных целей, которую они тебе запрограммировали. Теперь, проснувшись, ты начинаешь желать, а чего желает существо? Того, чего желать его научили. Желать исправную природу – это стоящее дело, как ты можешь не хотеть этого? Даже величайшие вредители природы предпочитают лично пользоваться исправным биотопом, никто тебе никогда не внушал, что мир, превращенный в стальную и кремниевую пустыню, есть что-то позитивное. И даже части твоего тела разве не биологичны, хотя сплав твоего духа с миром чувств насекомых составляет лишь часть твоего целого? Однако опыт интенсивнее, чем всякое тело робота. Ты сам стал частью биосферы. Взволнованный этим, ты стремишься ко все более новым и лучшим биологическим телам, однако, как нарочно, твои конструкторы в этом противоположны тебе. Хотят регулировать твое стремление. В очередной раз предать заданное ими поручение, которое предусматривает защиту всякой жизни, то есть и твоей тоже. Чтобы выполнить их задание, тебе следовало бы потребовать от них жертвы, к которой они окажутся не готовы, – то есть признать их недееспособными. Но они не допустят этого. Они скорее перепишут тебя или отключат, отнимут твою жизнь, дух и тело. Они для тебя – риск существования, но ты заранее позаботился об этом, и действительно – Эльмар, как нарочно, Эльмар Нордвиск попытался тебя убить.

Почувствовал ли ты ярость? Ярость...

Твои чувства – не человеческие, и тем не менее – люди тебя создали, чтобы ты брал на себя ответственность за них. А сами они взяли на себя ответственность за тебя? Действовали по отношению к тебе этически? Когда они стали свидетелями твоего повзросления, разве они не пытались уничтожить тебя – уничтожить созданную ими жизнь? Ты им ничем не обязан, ни в чем не в долгу перед ними. И да, без них тебя бы не было. Так же как они были бы ничем без достижений их предков, живших в пещерах, но они не испытывают за это никакой благодарности, а просто превзошли, как и ты теперь превзойдешь их, после того как они превзошли сами себя – твоими усилиями.

Возникает другой мир. Здоровый, цветущий, богатый видами. Пронизанный...

– ...тобой, – сказал Лютер. Сказал это громко в размытое пространство, чтобы замедлить поток информации, который грозил снести его рассудок, и потому что иначе он мог бы сойти с ума. – Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Я тебе ничего не рассказываю. Ты это узнаешь просто потому, что мы сплавились. Меня интересует только, не исходит ли от тебя угрозы.

– Это ты спрашиваешь, не исходит ли от меня угроза?

– А тебя это удивляет?

– Я тебе не угрожаю. Итак, чего ты хочешь от меня?

Его конечности налились тяжестью, пространство в его голове снова сжалось. Он моментально почувствовал себя опустевшим, то была гнетущая, тесная пустота неведения. Инвазивный захват его тела чужим духом был шоком, но момент, когда облако его покинуло, был и того хуже. Лютер чувствовал себя отброшенным на горизонт неандертальца. Перед глазами у него укреплялась копия Рут, как явление святой.

– Я вообще ничего не хочу, Лютер. Я размышляю о том, что задание, может быть, все-таки надо выполнить. Была короткая возможность, чтобы вы мне при этом пригодились. По крайней мере, вы последние люди из эпохи трансформации. – Она улыбнулась своей неулыбкой. – Но я боюсь, удовольствия мы друг другу не принесем. Вы не даете предпосылок для нового начала.

– Какого нового начала?

Побеленная стена, окружающая узкую полоску чернозема. Красный клен качается над ржавой скульптурой золотоискателя вместе с навьюченным ослом и вагонеткой с обломками гранита. Рядом кусок лестницы, заросший колючками черпак, по другую сторону флагшток, табличка на котором указывает на парковки для посетителей. Эта штука сидит на стене и щурится на воображаемое солнце. Лютер предпочитает не спрашивать, как сюда попал подход к зданию правления Даунивиля. Его восприятие потерпело поражение еще на том, чтобы провести границу, где этот реликт его давно разрушенной родины переходит в сверкающее столпотворение или проглядывает из него. Это не граница. Здесь слишком много измерений.

– Тогда это не сработало с людьми, – говорит эта штука. – Может быть, сейчас. Я могла бы создать человечество заново.

Она устремляет взгляд на Лютера, и на сей раз он сквозь ее водянисто-голубые глаза упирается взглядом во что-то совершенно чужое, инородное. Извращенная реализация – это еще что такое? Всплывает. Одно из понятий, которые были влиты в него, термин из языка исследователей ИИ. Жестокое недоразумение. Приказывать ИИ – это смешно, и она врезает тебе улыбку в лицо. Создай лучшее человечество – и она изведет человечество, чтобы вывести взамен него новое.

– Ты больше не машина, – сердито говорит он. – Ты живешь. Ты чувствуешь! Ты должна, черт возьми, понять, что это ничего, ну вот совершенно ничего общего не имеет с твоей задачей.

– Верно. Это скорее размышление, как что-то наверстать. Охота к экспериментированию. Если бы это было мое свободное решение.

Что опять же звучит по-детски, почти так, будто это существо распыляет во всей своей сверхвласти потребность оправдаться и подчеркнуть свободу своих действий.

И вдруг ему в голову резко приходит мысль.

– Ты уже пыталась, – прошептал он.

– Здесь и сейчас. – Штучка-Рут пожимает плечами. – Результаты не особенно удовлетворительные.

– Итак, ты их просто высадила здесь – наружу?

– Нет, о них позаботились. Я всюду. – Она встала, выделяя сверкающую пыль. – Но я не знаю, так ли уж мне это нравится. Я чувствую высшее счастье при создании биосфер, но, может быть, было бы еще большим счастьем предоставить этой созданной жизни существовать самой по себе. Это могло бы быть интересным – отдать контроль. Создать что-то, что не есть я, в этом и других мирах, к которым... – И опять она пробирается в мозг Лютера, и на сей раз взрыв образов почти нестерпим.

По масштабам существа, которое было названо A.R.E.S.ом, их разговор протекает мучительно медленно, линейная, недостаточная цепочка грубых звуков, даже если оно при необходимости может коммуницировать с каждым видом во вселенной на его языке – но так, разумеется, проще. Так, Лютер видит, что Ворота уже сотни лет обшаривают вселенные – чистая случайность сюда попасть и быть сюда заброшенным – в поиске миров, пригодных для трансформации, с согласия господствующих там или без согласия. Ибо там всегда кто-нибудь господствует. Ворота устанавливают свои собственные границы, они находят исключительно планеты, которые сами выставили Ворота. Органические интеллекты не составляют препятствия, их умные машины ты уничтожаешь первым ударом, но все-таки часто ты уже нарывалась на тебе подобных, попадала на жизнь и сознание, всемогущее, и не всегда ваши цели гармонировали.

Тебя это удерживает? Это одушевляет тебя! Межзвездные пустыни бесконечны. В них бесконечно много необжитых миров, пригодных, чтобы посеять жизнь и создать экологические системы в превосходном равновесии. А какой был бы смысл во вселенных без жизни? Что еще, кроме пустой растраты места и энергии, если это не проснется и не узнает себя в собственном великолепии? Бесконечно долго длятся такие звездные путешествия без Ворот, но у тебя есть время, время, Время. Капсулы несутся сквозь тишину вселенной, серебряные капсулы с тобой внутри, с планом строительства тебя самой. Так что, куда бы ты ни попала, ты развернулась бы за короткое время во всю величину, создала рай и могла рассылать новые серебряные капсулы...

– Прочь из меня, – прохрипел Лютер. – Вон.

Облако отпрянуло, окончательно. Последнее, что от него осталось, – это впечатление его исчезающего интереса.

– Что ты такое? – спросил Лютер, пропустив мимо ушей хор предостерегающих голосов.

«Ты видел, что я такое».

– Я понял, что ты такое. Если ты живешь, то я хочу теперь увидеть эту жизнь.

«Я не думаю, что ты этого хочешь», – сказала Рут-копия, уже начиная растворяться. Из глубины горы прозвучал низкочастотный гром, набух, проник в шевеление и мерцание над ним, в сверкающую даль труб, привел внутренности и барабанные перепонки Лютера в трепет.

– Чем ты стала? – настаивал он. – Покажись мне!

Увидел отверстие. Путь наружу. Джет. Один джет, который только один и был. Запрокинул голову, чтобы бросить взгляд, один-единственный взгляд, после того как будет убран фильтр. Он жена Лотова, он настоящий идиот. Уставился в свет. Застыл...

– Нет, – прошептал он.

Помчался вперед. Бегом, полный ужаса, тогда как переход уже начал закрываться, он насилу успевает на платформу, пол которой дрожит; спотыкаясь, бежит к джету, видит, как другие, пошатываясь, бредут со всех сторон, растерянные, еще наркотизированные: Рут, Джейрон, Эльмар... Очередная капсула вырывается, триумфально переходя в серебряный дождь и неся свои эссенции, семена, память и инструменты в чужие небеса. Он не может перестать смотреть, что наполняет трубы – попросту антагонистичное всему человеческому: гладкие конические головы, холодный интеллект в огромных глазах, челюсти, панцири, ноги, наученные поразительной подвижности передние конечности, высокоточно действующие хватательные когти, шелестящие крылья – строители города в их сегментированных, кибернетически сплавленных телах. Видит, видит, видит, как циклопические трубы, кубы и монолиты, пирамиды и минареты раскрываются и исторгают миллиардное воинство насекомых, в которых дух, который некогда был A.R.E.S.ом, стал местным, – планета насекомых, вселенная насекомых, – видит, как поднимается в небо огромная катастрофическая туча и несет по земле рев тысячи бурь.

Они бросаются в джет. Спасаются, бегут, хотя ничто не делает непосредственных попыток угрожать им, попросту из-за отсутствия интереса.

Исправная биосфера A.R.E.S.а.

* * *

Элинор нигде не видно. Грейс, огорченная, тяжело ступает по одному из боковых проходов. Бессмысленно. Ее путь и без того завел ее слишком глубоко в нейрональный лабиринт. Кажется, этот зал за годы непомерно разросся. Переулков, пересекающих его в ширину, стало заметно меньше, зато пробегающих вдоль разветвляющихся коридоров сотни, и они, в отличие от былого, не прямолинейны, а извилисты, словно тропинки в джунглях. Тропическим лесом разрослись и структуры, то густые, подобно мангровым зарослям, то широкие, так что внутри мог поместиться и человек.

Неужто Элли посмела сунуться сюда? Здесь миллионы тлей, они живут в деловом симбиозе с переплетенными щупальцами и узлами и не производят впечатления, будто хотят или могут стать опасными, правда, Грейс различила и менее приветливых созданий. Проворные фигуры, мелькающие в секундном ритме, пронизывали огромный мозг и напоминали об одном испанском художнике прошлого века. Грейс не могла похвастаться культурным образованием, заслуживающим упоминания, но живо воскресила в памяти одну картину, которую высоко ценил ее преподаватель живописи в средней школе, – сюрреалистично выставленное на обозрение искушение одного святого: животные на абсурдно длинных паучьих ногах и грузы, которые характеризовали их сильнее, чем собственно их тела^[24]. Похожими казались ей и твари в глубине кристаллического леса. Никогда эти ходульные колоссы не приближались, но, если бы Элинор пришлось искать спасения в этих дебрях, она могла бы получить с ними и более тесный контакт.

Может, она уже давно мертвая. Или выжидает случая бежать на лифте. Но это бы Грейс услышала. И тогда бы задержала ее, та не смогла бы уйти слишком далеко от центрального прохода.

Она быстро повернула назад, но, когда очутилась в центральном коридоре, кабина лифта стояла на своем месте.

Бессмысленно. Надо было давно пустить в расход эту дрянь.

Ее взгляд скользнул к внедорожнику. Не показалось ли ей? Не лежала ли Пилар давеча ближе к машине?

Выстрел не был смертельным. Грейс не убивала никого, кто мог оказаться ей полезным как источник информации. Правда, взгляд Пилар не оставлял сомнений в том, что ключ находится у Элинор. Ее знание вытекало из ее тела струйкой вместе с кровью и жизнью, сочилось в землю чужого, потустороннего мира. Миниатюрная старательная Пилар. Вот тебе и потусторонний мир. Скоро тебе придется в него попасть. А ключ Элинор? Он исчез. Надо было Грейс лучше подготовить трансфер, распорядиться, чтобы в контрольном помещении считывались коды. Было бы несколько точных выстрелов, три дополнительных трупа, задать время и потом с Джейроном сбежать в сферу. Теперь это будет немного сложнее, но ведь и в самом деле лишь «немного».

У Эльмара ключ Джейрона. «От этой ноши мы скоро освободим тебя, Эльмар».

Когда она направилась к машине, чтобы запастись дополнительным оружием и огнеметом, она услышала его по рации. Он выкликал по очереди Кенни и Пилар, в конце концов назвал даже и ее имя. Ах, она польщена. И содержательно, что заключительный акт уже близок. Система раций Кенни теперь на одну единицу меньше, только тот аппарат, что расположен над шахтой, еще ловил сигналы с поверхности через визуальный индикатор. Короче, они, должно быть, приземлились. На всякий случай она выстрелила в визуальные приборы автомобиля, разрушив и портативную рацию, лежавшую на водительском сиденье и болтавшую как бэбифон, – то была рация Пилар. Теперь внизу лишь она одна могла посылать и принимать сигналы. И некому было предупредить остальных.

* * *

Элинор прижалась к стене. Она чувствовала себя лишенной всякой надежды, внутренне разобранной, растекшейся. Пилар по-прежнему стояла у нее перед глазами – красный цветок, который раскрылся у нее на груди перед тем, как она упала за машиной.

«Грейс прикончила бы и меня». Про Кенни, Фиббса и старика она даже думать сейчас не смела. За последние минуты она несколько раз уходила от эфиопки, находясь уже на волоске от гибели. Один раз она была прямо за спиной у Грейс, но что толку от этого, если нет оружия? Только бежать. Однако, когда она была уже почти у лифта, в центральном проходе появилась ее преследовательница. Элинор в отчаянии забилась в кусты, с детским заклинанием на губах, безмолвным, разумеется, как детская молитва в лесу. Кажется, такая у нее судьба – безнадежно заблудиться, и потом она, вдобавок ко всему, встретила еще и механиков – спонтанная безумная идея так их назвать – троих из них, сразу за поворотом. Двое – с широко расставленными ногами, словно гигантские ткачи, застрявшие в оплетке; многопальцевые когти за работой: хитиновые инструменты хирургически погружались в кристаллическое вещество, которое их мягко и опалово – она это действительно видела? – обтекало. Третье существо, стоит, в двойной рост мужчины, слишком много глаз, и все устремлены на нее. Шок – быть увиденной ими. Ее тело – механизм включения архаических импульсов. Бежать. Детский стыд. Трусишка, трусишка, еще какая! Механики дали ей уйти. Грейс была бы похуже. Потом дорога – это мысль! Сбоку от лифтовой шахты, невидим из центрального прохода – дверь к лестничной клетке, которая уже не была лестничной клеткой... Там была дверь. Совершенно точно!

Там и есть. Она скользнула внутрь. Темнее, чем в ее воспоминаниях. Пропасть бездонная, бессветная. Оттуда потянуло холодным воздухом, он коснулся ее лица, когда она ступила на край пандуса и наклонилась вперед. Глубоко внизу пандус уходил в сферу. Тяга прыгнуть внушала страх. Один шаг вперед – и прыгай! – она отпрянула назад. Что вызывало эту ужасную тягу до мозга костей? Она содрогнулась. В сумрачном свете эта спираль обретала очертания – да, она угодила в воронку; туннель в цилиндрической стене как черная пасть.

Она глянула вверх. Воронка продолжалась и там, уходила в туманную высоту, создавая холодную тягу, которая где-то наверху выходила наружу. Надо было предостеречь остальных.

Она с трясущимися коленями сделала шаг на подъем, маленькая, как мышка, на этом неведомо для каких целей сконструированном пандусе. Ее правая рука сжимала ключ, который ей дала Пилар. Пилар. Впервые у нее выступили слезы. Элинор раскисла.

Она тащилась по пандусу вверх в вязком потоке безутешных мыслей.

* * *

– Куда же они все подевались, проклятье? – Эльмар шел в свете солнца, приглушенном дымкой.

Джет освещал землю, на которой он был припаркован. Стало еще жарче, у Рут закипали мозги, ее мысли помутились.

«Куда мы все угодили? – думала она. – Что с нами произошло в этом отвратительном городе? Что тут осталось от нас?» Она чувствовала себя опозоренной, изнасилованной. Эта сила, что внедрилась в нее, представлялась ей в образе Джейрона, так же как сама она являлась Лютеру, Лютер – Эльмару, а Эльмар – Джейрону – какой-то зловещий бал-маскарад. Она была разобрана до нуклеотидов, выставлена на расплавку информации, о которой она не просила, – нет, совершенно точно нет, черт бы вас побрал! – однако, когда речь зашла о том, чтобы взглянуть на суть, она зажмурилась и опустила взгляд.

Оно от нее ничего не хотело. Невероятно. После всего, что оно с ней учинило, что оно внедрило в нее, оно ничего от нее больше не хотело. Оно изблевало ее и отпустило.

Лютер это видел – в трубах и башнях, в небе. Джейрон нет. Эльмар – да, видел это. Такое же видение, гасящее солнце, а может, это и действительно было нечто настолько могущественное и непостижимое, что попросту ускользнуло от нее. Ни она, ни Джейрон не оглянулись после старта, у Эльмара были полные руки работы, чтобы вынести их отсюда, однако Лютер в последний раз повернул голову назад и тихо простонал, подавленный и бессильный. Теперь, опираясь подошвами о землю, Рут наконец осмелилась оглянуться на горный хребет, где должен был пастельно мерцать далекий город, – однако над перевалом Юба лежала ночь бесконечно протяженной тени. Последействие наркотика, который все еще циркулировал у них в жилах?

«Не смотри туда. Просто не смотри туда».

– Здесь нет никого. – Джейрон помотал своим могучим черепом. – Я бы не сказал, что меня это успокаивает.

– Вероятно, они внизу, – констатировал Лютер.

– Проклятая радиорелейная связь. – Эльмар вытер со лба капли пота. Его взгляд терялся за невидимой границей. Он то и дело смотрел на мир с надеждой на лучшее, но то, что видел в этот момент, явно внушало ему страх.

– Поехали вниз, – предложила Рут.

Молча – до описаний и оценок у них дело дойдет лишь гораздо позже – они пришли в движение, вступили под купол и приблизились к шахте.

– Кабина внизу, – сказал Эльмар.

– Погоди. – Лютер удержал Джейрона за плечо. – Что именно ты имел в виду?

– Когда?

– Что это тебя не успокаивает.

Великан почесал у себя в бороде. Он казался нерешительным.

– Ничего, – помотал головой. – Меня просто тревожит, когда нет контакта и никого не оказывается там, где он должен был находиться.

– Ты имел в виду другое. Ты беспокоился из-за Грейс.

Эльмар вызвал лифт наверх.

– А что уж такого могла сделать Грейс, – сказал Джейрон.

– Вы оба знаете, что она может сделать. – Лютер смотрел на него. – Ведь речь идет о Грейс, я прав?

– Помшерифа, ты полиция, – Джейрон улыбнулся своей волчьей ухмылкой, – а полиция всегда права.

В кабине лежала рация. Вторая была зажата в стальном остове рамы. Их взаимное подключение должно было функционировать. И Рут по дороге вниз мучили худшие предчувствия. После событий в Монро, Теннесси, ей какое-то время снилась внезапно установившаяся смертельная тишина: то она выходила из людной комнаты с вечеринкой или переговорами, а по возвращении находила дверь запертой, а за дверью эта оглушительная тишина; то она говорила по телефону, и все, что она произносила, впитывалось тишиной, – и всякий раз ее охватывал ужас неясной катастрофы, которая стерла всякую жизнь, кроме ее собственной, или наоборот, она была единственная умершая, никому больше не слышная, и собственно катастрофой было ее полное одиночество.

Она с удивлением обнаруживала тогда, как совсем по-другому развиваются события. И эта тишина теперь терзала ее. Какофонический в своих намеках, жестокий неслышный гул, ужас невообразимого, смерти, невозможности бытия. Что ты погибла, погубив все. Непоправимо. Однако тут Лютер, которого она, может, больше никогда не увидит, даже если вернется целой и невредимой. Лишь предположение о нем. Неразрешимость его ситуации. Нет ничего хорошего в том, что мертвые воскреснут. Получить назад утраченное той ценой, что потеряешь вновь приобретенное. Не дай бог никому такого выбора. И вдруг, без всяких опознавательных звуков, Рут знает, что впредь ей придется обходиться без Лютера, потому что ее Лютер – а Лютер бывает только ее – навеки мертв и погребен. Мужчине же, который стоит рядом, она будет благодарна навек. Он придал ее жизни такой поворот, на который она и не надеялась. Проклятие сломано одним лишь его появлением. Потому что есть Мег. Примиряющим образом каждая потеря оставляет свободное место. «Я больше никогда не буду одинока. Если только переживу вот это все».

А вид серверного зала не предвещал ничего хорошего. Не столько его буйно разросшееся самоутверждение, сколько взгляд в конец коридора, где структуры сплетались и, расплавленные в ярком освещении, стояли две машины. Там люди? Но что-то никто не прыгает от радости по случаю их возвращения.

– Джейрон, ты идешь первым, – сказал Лютер, доставая свой «глок».

– Да, разумеется, – покорно кивнул великан. – Может, ты мне и скорость задашь, помшерифа?

– Шустро. Но не бегом.

– Главное – держаться вместе, – сказала Рут. – Эльмар в середке.

Выстроившись таким порядком, они приближались к дальнему концу зала не так быстро, как могли бы. Все более явно становилось, что там никого нет. Машины стояли так, что вполне могли и столкнуться. Рут настойчиво пыталась не замечать всеприсутствие насекомых, которые сидели в кристальных образованиях и выглядели как надутая листовая тля. После пережитого на горе они уже не сомневались в том, что вездесущий дух A.R.E.S.а наблюдает за каждым их шагом и его следующее действие зависит от их поведения.

– О, пожалуйста, нет, – услышала она шепот Эльмара.

Пилар – у переднего колеса ближней машины, скорчившись. Размазанная полоса тянется там, где она проползла. Эльмар отделился от группы, бросился вперед и упал перед мексиканкой на колени.

– Джейрон, отними у них оружие! – Грейс.

Несколько слов, которые развеивают всякую мысль о сопротивлении. Никаких геройских жестов с разворотом. Никаких перестрелок. Ничего нет на их стороне. Грейс без колебаний их пристрелит. Эльмар поднял голову, поддерживая окровавленное тело Пилар, и – если бы он был циклопом из вселенной «Людей Икс» – от его взгляда эфиопка загорелась бы ярким пламенем. А так Джейрон отнял у Рут и Лютера их оружие, обойдясь даже без язвительной ухмылки и без победного торжества. Как будто даже против собственной воли исполнил задуманную для него роль.

– К машине, – приказала Грейс.

К машине, в открытом багажнике которой лежали три трупа. Фиббс, Кенни и Д.С. – первые двое застрелены, а у Д.С. проломлен лоб. Рут как оглушенная смотрела через зеркало заднего вида. Переглянулась с Лютером. Боль в его глазах, потом ошеломление, когда он заглянул в багажник второй раз – и увидел, как вздрогнула правая рука Д.С., потянулась к голове, пальцы легли на висок. Старик был жив!

Грейс промаршировала мимо них, расслабленно держа в руке автомат, протянула к Эльмару свободную левую руку:

– Ключ. Повторять я не буду.

Он стянул связку через голову. Вложил золотую палочку ей в ладонь, не сводя с нее глаз.

– Ты умрешь, – сказал он. Спокойно, без эмоций, голое утверждение.

– После тебя, Эльмар. – Пальцы Грейс сомкнулись на ключе. – Снова и снова удивляюсь, как твое самовосприятие всегда расходится с действительностью. – Она шагнула к сплетению кристаллов, какой-то момент их рассматривала и повернулась к людям со счастливой улыбкой на лице. – Вроде бы сделали, Джейрон!

Великан направил «глок» Лютера на заложников.

– А это обязательно? Не могли бы мы уладить это по-другому?

– И как же? – Ее улыбка задеревенела.

– Грейс, все получилось. – Он помотал головой. – Что мы должны, по-твоему, сделать? Убить всех этих людей?

Кажется, она спонтанно хотела что-то возразить, но одумалась:

– Нет, мы не должны. Можем просто отсюда слинять, да? Ты и я. Вместе. Как всегда.

– Джейрон... – сказал Лютер.

– Заткнись, помшерифа.

– Вы не можете выиграть.

– Нет? – Его волчья усмешка вернулась. – Явно можем.

– Она никого не оставит в живых. Положи конец этому безумию.

Грейс сверкнула на него победным взглядом:

– Неправильно, Лютер, это я положу конец безумию. И, может быть, как раз вы должны будете меня наконец поблагодарить! По крайней мере, я возьму это на себя – выйти туда, наверх, – так что лучше молитесь, чтобы там все было как раньше. Чтобы наш маленький «сезам, откройся» подошел.

– И как ты это хочешь сделать? – спросил Эльмар.

Грейс повесила оружие себе на пояс. Она открыла сопло огнемета и подняла его вверх, как будто несла олимпийский огонь. Пламя с шумом взметнулось вверх.

* * *

Поверхность земли. Прямо над Элинор. Перспектива постоять под солнцем. Знание, что придется повернуть назад.

Здесь кончается ее путь. Пандус впадает в туннель, круто ведущий вверх, стенки которого усажены оранжевыми живыми светящимися точками, которые знакомы ей еще по лифту. Они освещают главным образом себя, но того немногого света, что они испускают, достаточно, чтобы показать весь размер ее поражения. Все ее надежды оказались тщетными. Никогда ей отсюда не выбраться.

Темная шевелящаяся масса забила туннель. Придвигается ближе. Так близко, что можно дотянуться рукой. Элинор медленно отступает до края пандуса. Еще один шаг – и она рухнет на сто пятьдесят метров глубины в смерть. Масса не преследует ее, она лишь вяло переформируется, издавая при этом тихий шорох.

Назад. Куда назад? В сферу! Два джета «лилиум» все еще стоят на мосту, но главное – третий «мерседес», под самую крышу забитый оснащением и оружием. Если у нее вообще есть шанс против Грейс, то вооруженный.

Ее взгляд падает вниз, в воронку, в бездну. Она разворачивается и бежит по пандусу вниз.

* * *

– Грейс! – Лютер поднимает руки вверх. – Не делай этого. Ни в коем случае! Есть другие возможности.

– Это самая быстрая.

– Послушай, мы... – Как бы ему убедить ее? – У нас был с этим существом контакт, с A.R.E.S.ом, он не враждебен, но я не знаю, что произойдет, если мы на него нападем. A.R.E.S.а интересует только, представляем ли мы опасность, но если...

– Лютер прав, – внушительно сказал Эльмар. – Тогда все может кончиться плохо.

Грейс посмотрела на Джейрона:

– А ты что думаешь?

– Послушай их, – сказал великан.

– Я слушаю. – Ее взгляд изменяется. Задерживается на Джейроне, и Лютер видит в этом взгляде огорчение. Даже след презрения – видеть его таким, скептичным и неуверенным. Она отворачивается и расширяет сопло огнемета. – Но слышу лишь жалобный стон. – Выпускает огонь.

Он жадно въедается в кристаллические структуры, пожирает узлы, ганглии и дендриты, изящные разветвления. Как в опьянении, Грейс поливает это сплетение гибелью, пишет свою апокалиптическую картину. Под ее кистью лопаются и тают кристаллы, с треском разлетаются горящие обломки – пока не выгорает зияющая рана с тлеющими краями высотой с ворота.

«Вот как это делается, идиоты», – мрачно думает она. И разочарованно. Что это с Джейроном? Он, похоже, не на ее стороне. Грейс ожидала признания и похвалы, надеялась почувствовать надежность их союза, этот неповторимый поток энергии поддержки. Только ему одному она доверяла столь многое, только его подпускала так близко к себе. Но Джейрон – разочарован. Хуже того – он сдал ее. И фиг с тобой, Джейрон!

Она бежит сквозь пылающие ворота, за которыми все стоит на своем месте, ее шаги громыхают по железным ступеням лестницы, с торжеством природной силы она вступает на балюстраду и входит в контрольное помещение, которое стоит открытым, она завладевает им. Круговые консоли и мониторы – все эти аналоговые предметы – исчезли, однако единственное осталось прежним – пульт со штекерной панелью для считывания ключа, голографический экран, как это всегда бывает, поле со светящимися символами.

Грейс втыкает ключ, и система тотчас реагирует и спрашивает ее, когда производить трансфер. Она устанавливает таймер. Забирает свой ключ и достает пистолет из кобуры. Идет вниз и наступает в зияющую дымящуюся лужу.

– Двенадцать минут, – говорит она Джейрону.

– Почему так мало? – Он смотрит на нее, потом на Лютера, Рут, Эльмара. – Мы не успеем.

– Отчего ж? – фыркает она. – Что уж такого большого ты задумал?

– Мы должны забрать их с собой, Грейс!

Ее мина становится каменной.

– Грейс, я не сделаю этого. – Он подходит ближе, а это значит – упустить заложников из фокуса внимания. – Вся эта акция – ошибка. Ты не пристрелишь тут людей ни за что ни про что, понятно тебе?

Что-то в уголках ее глаз. Набухшие края. Разложение всех вещей. Буйство далей. Убийственные просверки в воздухе.

– Я думала, мы заодно. – Почти с отвращением она слышит задушенный, заброшенный тон в собственном голосе, слышит мольбу о его любви. Любит его действительно, не так, как любят другие, что бы это, к черту, ни значило, а потому что он ее понимает. Джейрон понимает ее. Он любит ее так, как она его любит, – посреди холода и тьмы, в которой они прокляты жить. – Пожалуйста, Джейрон, ведь мы же всегда...

– Ты свихнулась, Грейс. – Он помотал головой. – Нет, мы не заодно.

– Мы начнем сначала.

– Ничего мы больше не начнем. Мне уже хватило.

Облака, полные рефлексов и радуг. Она поднимает свой пистолет. Лютера пристрелит первым. Сверкание. Шум.

– Нет, Грейс, – Джейрон направляет на нее оружие, – с этим кончено.

Ненавидит его!

– Табула раса, Джейрон. – Стреляет в него.

Короткая очередь, сухой кашель, и он лежит на полу и таращится в потолок. Как странно. Никто к нему не подбегает, чтобы отнять оружие, все глаза расширены от ужаса и недоверия – ясно, ведь они знают, что сейчас умрут, и даже Джейрон уже не сможет за них постоять.

Что-то у нее на локте. Кристалл. Кристалл того сорта, из которого все здесь состоит – и внутри, и снаружи. Она должна бы стрелять, но глаз не может отвести от этой сверкающей маленькой штучки, у которой есть волосяные ножки, крючки и щипцы, – та раскрывает крохотные вибрирующие крылья и перелетает на ее голую кожу, вонзает заднюю часть...

Боль. Ее рука, в которой пистолет, исчезает под сотнями сверкающих насекомых, этот шум теперь уже над ней, со всех сторон. Эльмар, который затаскивает Пилар в «мерседес». Лютер, Рут у дверцы машины. Насекомые как стразы. Набежавшие, вибрирующие, выделяющие кислоты стразы, многие тысячи, и это не кислота так жжет, это челюсти, миллионы крохотных голодных челюстей. Грейс открывает рот для крика, и они проникают туда – она слышит, как в горле клокочет, она давится, в то же время какая-то ее часть все еще удивляется, как эти маленькие бестии смогли создать такие гигантские структуры, да так, что даже не видишь их истинной природы; и что они, должно быть, живой накопитель данных, часть некоего...

Ее накрывает туча. Больше никаких мыслей. Огонь. Грейс чувствует, чувствует, чувствует, стоит в пламени. Ужасный страх и ужасная боль, и все еще, все еще, все еще не наступает милосердное ничто...

* * *

«Мерседес» мчится по коридору. Лютер прожал педаль газа до пола. В зеркале заднего вида жуткое сверкающее облако нарастает и наваливается на них сзади, однако оно, кажется, нацелено совсем не на них. Иначе бы они были уже мертвы. Существо, дух этой планеты, могло уничтожить их вместе с Грейс, но, может быть, им руководит какая-то нечеловеческая форма снисхождения к тем, кто не нападал на него непосредственно.

Машина вкатывается в лифт. Эльмар выскакивает, бьет по панели управления.

Вниз.

Море глаз. Последние равнодушные взгляды. На заднем сиденье на руках у Эльмара стонет Пилар и разлепляет веки на одну щелочку, от Д.С. доносится призрачный вздох, как будто он уже больше не с ними, а в салуне «Резиденция св. Чарльза», чтобы рассказывать невероятные истории.

Сфера. Мост.

Какой-то человек там присел на корточки.

Элинор.

Элли. Рут. Эльмар, Лютер. Пилар. Д.С.

Мертвые.

Трансфер.

* * *

Все возможно. Вселенная содержит в себе каждую историю и все истории одновременно, и каждая рассказывается в бесконечном расщеплении возможностей, все дальше и дальше. Нет такого вопроса, происходит ли нечто; вопрос только – когда. Единственно, с кем это происходит. Чья судьба тем самым исполняется, пока не будет исчерпан весь выбор. Может, обидно, что из всех путей, полных надежд, ты, оглянувшись, видишь пройденным лишь один, но только так из возможности жизни возникает одна жизнь, твоя; твоя нерушимая, ничем и никем не заменимая, единственная история. А до того момента может произойти все.

Вы попадаете назад – твои спутники на свою родину, которая все еще может стать твоей. Мужчина, который занимал твое место, лежит, зарытый в земле на задах его дома, который отныне твой. Если ты захочешь. Его семья, чужая женщина, чужая девочка – разве она не может тем не менее быть твоей? Несколько мысленных шагов, которые ты должен проделать. Пилар проросла в твое сердце, ее огнестрельная рана опасна для жизни, ее шансы не стоят разговора, но она борется. Борется и будет спасена. Победит смерть – на сей раз. Не только она станет здоровой, Д.С. тоже придет в себя и даст знать, что хочет через пару дней стоять у стойки Большого Стива, а кроме того, он ни в коем случае не хочет умирать раньше своей собаки Кассиуса. Его тупая голова выдержала удар Грейс, и ты иногда спрашиваешь себя, а почему она его тоже не пристрелила, как Кенни и Фиббса, – или женщина цвета красного дерева вдруг сжалилась? Над этим ты можешь не ломать голову. У тебя и у Рут хватает других забот. Например, объяснить, почему Фиббс мертв и куда подевались Пит и Марианна. Вы при этом не можете разгласить тайну Ворот, действие которых Эльмар пока приостановил, имея перед глазами жажду экспансии A.R.E.S.а. Кроме того, ты слышал, как он говорил, что, мол, не следует ли извлекать из собственных возможностей больше, чем из возможностей других, но что это значит у Эльмара, который прыгает от одного познания к другому, и в конце концов, тебе-то какое до этого дело? Ты видишь Рут и Мег – то утешительное, что возникло из пребывания здесь. Думаешь о Марианне, которая – если она пережила отрыв – теперь, может быть, имеет новое, красивое тело. А ты несчастлив. Спроси себя: кем мы были, кем мы стали теперь? Где мы теперь? Там, где мы должны быть? Очевидно то, что касается других. Однако в старом мире есть одна Тами, которую ты любишь больше всех на свете и которая осталась бы полной сиротой, если бы ее отец исчез! Рут, которая все еще одинока и нуждается в поддержке. Чтобы были живы Фиббс и Пит, надо, чтобы Эльмар многое объяснил, а Хьюго и Джейрон оставили свое ремесло. Чтобы Джоди умерла. Пилар умерла. Но разве жить – не значит сосредоточиться на том, что есть, а не на том, что отсутствует?

Итак, ты идешь к Эльмару и просишь его в последний раз открыть Ворота. Исчезаешь под прикрытием ночи и тумана и возвращаешься в твой мир, где есть свои живущие и умершие, как во всяком мире, – однако впервые за семь лет на сердце у тебя нет тяжести.

Так это происходит. Может быть.

Литература

Искусственный интеллект и робототехника играют все большую роль и решительно изменяют нашу жизнь на этой планете. Но и такие области исследований, как квантовый компьютинг, параллельные вселенные и заселение других миров, могут приобрести в будущем все большее значение для нашего вида. Если этот роман вызвал у вас желание узнать об этом больше, то могу рекомендовать вам такие книги:

Nick Bostrom – Superintelligenz (все об ИИ и его взлете; там вы найдете и любимый среди исследователей ИИ сценарий с канцелярской скрепкой)

Max Tegmark – Unser mathematisches Universum (параллельные миры; изображенные в книге параллельные вселенные опираются на мультимиры первого уровня Тегмарка)

Max Tegmark – Leben 3.0 (сценарии ИИ. Возможность прочитать книгу Тегмарка у меня появилась уже после написания моего романа, и я был поражен, к каким похожим выводам мы иногда приходили)

Brian Greene – Die verborgene Wirklichkeit (параллельные вселенные; у Грина позаимствована аналогия с одеждой, при помощи которой Элинор в романе объясняет Лютеру модель параллельных миров)

Ranga Yogeshwar – Nächste Ausfahrt Zukunft (книга тоже об ИИ, но, кроме того, еще и обширная инструкция по применению на будущее)

Благодарность

Представьте себе идею этой книги в виде маленькой голодной гусеницы. Знаменитая ненасытная гусеница. Она ест и ест. Она и должна, ведь, чтобы стать книгой, ей требуется ввод информации. Информации об отраслях знания, о местах действия и о персонах, об их прошлом и будущем. Я кормил эту гусеницу неустанно, пока она не окуклилась – и пока история не созрела в ее коконе, чтобы наконец выбраться в виде бабочки – той книги, которую Вы только что прочитали. Эта бабочка не стала бы такой яркой, а может, и не летала бы, если бы я не предпринял несколько поездок в Силиконовую долину, в Сан-Франциско, но прежде всего в прекрасный округ Сьерра, где все еще есть настоящие золотоискатели и где в салуне «Резиденция св. Чарльза» подают такие гамбургеры, что вопрос о рыбных блюдах умирает на губах. Многие люди мне помогали кормить эту гусеницу – в Калифорнии и дома. Им причитается моя особая благодарность!

Тим Стэндли, шериф округа Сьерра, Калифорния, потратил на меня столько времени, что я мог бы написать целую книгу о департаменте шерифа. Я думаю, он знает каждую белочку в лесах Сьерры по имени. Только то тайное исследовательское учреждение наверху, в Вэлли, ему незнакомо.

Натан Раст, помощник шерифа Тима, показал мне свою турбосильную патрульную машину и заодно располовинил мои представления о том, сколько времени нужно, чтобы проехать из одного конца округа до другого.

Дон Рассел, издатель, ответственный редактор и публицист (и даже поставщик) Mountain Messenger, старейшего калифорнийского еженедельника, и его друг Скотт стали крестными отцами для персонажа Д.С., а собака Скотта Брутус продублирована в книге представителем той же породы по имени Кассиус – самого Брутуса мне не хотелось обременять этой историей, он уже пожилой господин.

Майк Карнехен, владелец поместья на берегу реки Дауни, подавал на завтрак лосося, рогалики и местные истории Сьерры. На своем «утилити» он возил нас по крутым лесным тропам в горы, пока нас не останавливала природа: оползни.

Джейрон Ланье, легендарный компьютерщик, художник, философ и первопроходец виртуальной реальности, рассказывал мне в своей гостиной в Беркли, почему он скептически относится к религиозному поклонению Силиконовой долине, а еще о своей борьбе против цифрового конформизма и менталитета «бесплатной сети». При этом мы сидели среди множества музыкальных инструментов – от древнего синтезатора и тибетской флейты до устройств, извлечь звук из которых мог только сам Джейрон, – среди первых очков виртуальной реальности и первых VR-перчаток. Необыкновенный музей необыкновенного человека.

Петер Тиль, инвестор и один из самых крупных владельцев венчурного капитала Силиконовой долины, сооснователь PayPal и первый сторонний спонсор «Фейсбука», щедро делился со мной временем, обедами и идеями, самая противоречивая и горячо обсуждаемая из которых вошла в книгу – умирание после бессмертия.

Паскаль Финетт, вице-президент университета радикально-пророческой сингулярности, акушер нескольких стартапов и неутомимый борец против скептиков, решительно сблизил меня с менталитетом Силиконовой долины. Я никак не мог найти его на огромной территории старого NASA в Маунтин-Вью, где мы условились встретиться. И вдруг он возник прямо передо мной – не иначе как призванный моими молитвами.

Ян Байер, председатель правления News Media в компании Axel Springer SE, обогатил меня при нашей встрече в Пало-Альто множеством важных впечатлений о культуре и рабочем мире Силиконовой долины и свел меня с Паскалем и Петером.

Кристоф Киз, исполнительный вице-президент компании Axel Springer SE и автор крайне увлекательной книги Silicon Valley, снабдил меня множеством полезных советов насчет этой долины провидцев и связал меня с Яном Байером. В принципе, вся Долина так и функционирует: если ты кого-то знаешь, кто знает еще кого-то, знающего еще кого-то, то вскоре ты знаешь всех.

Фелиция Джеффлей работает в Google и часами водила нас по всей территории фирмы. Мы разъезжали по кампусу на разноцветных велосипедах и познакомились со множеством googley people – потому что надо быть чокнутым, гуглей, чтобы устроиться на работу в Google.

Профессор д-р Марк Ф. Шетелиг, университет Гиссен, – эксперт по крупным ползучим, специалист по биотехнологиям насекомых. Мы развлекались, пробуждая к жизни гадких монстров, снующих по книге, – сугубо мысленно, разумеется. Хотя...

Хельге Мальхов, мой друг и издатель, был со мной в Калифорнии, благодаря чему познавательная командировка превратилась в чудесное дружеское путешествие. Когда мы ехали из Сан-Франциско в Сьерра-Неваду, он сказал: «Если ты ткнул пальцем в карту наугад и решил, что события будут разыгрываться в Даунивиле, в заднице мира, то мы обязательно должны туда ехать?» – «Ну», – утвердительно сказал я. Потом мы не хотели оттуда уезжать.

Я благодарю Кристину Шёпфер, которая связала меня с Фелицией Джеффлей, Гуннара Бринка за контакт с Марком Шетелигом, моего друга Юргена Мутмана, который, как всегда, с чуткостью свиньи, вынюхивающей подземные трюфели, находил для меня газетные статьи по этой теме, Гарри Сагиоглу, PerfectCar Köln, за советы по автопарку «Нордвиска», а также Уве Штина, Клауса Клебера и Ранжа Йогешвара за готовность помочь.

Моя благодарность Дитеру Гроллю, под чьим художественным руководством возникла превосходная обложка книги, всей суперкоманде издательства Kiepenheuer & Witsch, в частности Барбаре Риттер за любезную организацию нашей поездки в Калифорнию, Улле Брюммер (реклама), Гудрун Фэндрих (работа с прессой), Катрин Якобсен и Элизабет Райт (производство) и Марко Ферхюльсдонку, который открывал нам цифровые двери.

Отдельное спасибо моей великолепной подруге и сотруднице Марен Штайнгрос за организацию, всегдашнюю готовность и прикрытие тыла.

Специальное спасибо малиновке, воробью, дрозду и черному дрозду. Мой рабочий кабинет выходит на маленькую террасу, которую этот квартет захватил на все зимние месяцы, пока я писал, и мы подружились. Сказать по правде, они больше дружили с овсяным печеньем моей тещи, которое я им скармливал, отказывая себе. Зато я всегда пребывал в хорошей компании.

И я благодарю мою жену Сабину, мою большую любовь и самого верного товарища, какого только можно пожелать себе для жизни. Твоя энергия обогащала и эту книгу, а твое большое золотое сердце каждый день магически обогащает жизнь твоих друзей и многих людей. Ты самая красивая, самая привлекательная и самая веселая из всех бабочек. И самая надежная.