Пролог

Двадцать воинов ушли в пустыню. Назад возвращались только трое.

Заходящее солнце растягивало позади них тени, золотым румянцем пылало на щеках, било в глаза. Сил на разговоры не оставалось. Превозмогая усталость и боль, путники в молчании брели на запад. Там, на горизонте, мерцал крошечный огонек. Маяк пограничной башни Дальнего Гальта, стоявшей у самых пределов Империи, указывал им дорогу через пустоши, и каждый без лишних слов понимал, что они не остановятся, пока не достигнут ее ворот.

Тот, что был ниже всех ростом, поправил за спиной котомку. Серая рубаха военачальника на нем обвисла, будто изнеможение въелось в ткань. Ум проваливался в забытье, в полудрему. Кожаные ремни котомки до крови вгрызались в плечо. Тяжкая ноша погубила семнадцать человек из его отряда. Теперь ему оставалось нести бремя к подножию башни, которая медленно вырастала в лиловом вечернем небе. Он не мог думать ни о чем другом.

Один из его спутников споткнулся и рухнул на колени, прямо на источенные ветрами камни. Предводитель остановился. Он не хотел потерять еще одного. Только не сейчас, не в самом конце пути. И все же он боялся наклониться и помочь упавшему – знал, что вряд ли найдет в себе силы идти дальше.

Хрипя, человек поднялся на ноги. Командир кивнул и снова зашагал на запад.

По низкой выгоревшей траве прошелестел ветерок. Беспощадное солнце скрылось, небо погасло, неисчислимые звезды ледяными свечками зажглись в вышине. Ночь в этих местах приносила холод не менее смертоносный, чем полуденный зной.

Предводителю казалось, что башня не столько приближается, сколько растет, подобно тому, как поднимаются из земли всходы. Сначала она была не больше пальца, потом вытянулась до размеров ладони. Свет маяка, прежде ровный, теперь мигал. Стало видно, как пляшут языки пламени. Наконец командир смог различить рельеф на стене – гигантское изображение Великого Древа Гальтов. Он улыбнулся и почувствовал привкус крови: лопнула кожа на губе.

– Выживем, – прошептал один из воинов, будто не верил собственным словам.

Командир промолчал. Потом, спустя вечность, они услышали приказ остановиться, назвать имена и причину, которая привела их в эту дважды проклятую дыру на окраине мира.

Когда предводитель, в долгом пути отвыкший говорить, подал голос, тот оказался глухим и сиплым:

– Ступай к верховному стражу. Доложи, что вернулся Баласар Джайс.

* * *

Баласару Джайсу было одиннадцать, когда он впервые услышал слово «андат». Однажды воды реки, протекавшей через отцовские владения, стали зелеными, а потом окрасились алым. Вода поднялась на пятнадцать стоп. Баласар в ужасе наблюдал, как исчезают под ней знакомые поля, дома, дворы и улицы. Казалось, весь мир превратился в зловонный, мутный океан, на поверхности которого, насколько хватало глаз, виднелись только макушки деревьев и трупы – людей и домашней скотины.

Отец собрал семью и лучших работников на верхних этажах дома. Для всех места не хватало. Сначала Баласар умолял спасти лошадь, которую получил от отца в подарок. Когда же ему объяснили всю тяжесть положения, стал просить за лучшего друга, сына деревенского писаря, и снова получил отказ. И лошадям, и друзьям суждено было утонуть. Отец думал только о семье, о Баласаре, а остальным следовало самим позаботиться о спасении.

Даже через много лет воспоминания о тех шести днях причиняли боль, как незажившая рана. Мимо дома, точно белесые бревна, проплывали распухшие тела. В ноздри бил омерзительный запах разложения. Грязный поток шумел у подножия лестницы, мешая уснуть. В его журчании слышался шепот какого-то неведомого существа – огромного, жуткого. Баласар не забыл, как работники спрашивали, хватит ли припасов, можно ли пить воду, стало ли наводнение естественным следствием далеких ливней или же его вызвал андат, посланный Хайемом.

Что такое андат, Баласар тогда не знал, но ему казалось, что звучание этого слова вобрало в себя вонь гниющих тел, опустошение и разруху. Только позже, когда вода спала, мертвых похоронили, а деревню отстроили заново, он понял, насколько был прав.

Девять поколений взрастили детей с тех пор, как на востоке поднялись друг против друга Повелители Богов, рассказывал Баласару наставник. Гармония, основа мира, была разрушена, а ее предсмертные судороги изменили природу вещей. Война превратила в пустыни цветущие сады и плодородные поля. Даже в таких далеких краях, как Эдденси и Гальт, помнили о месяцах непроглядной тьмы, о погибших посевах и голоде, о том, как в небе танцевали зеленые сполохи, как с треском и грохотом разверзалась земля. Рассказывали, что в ту пору даже звезды изменили свой ход.

Однако беды со временем забывались или их искажала молва. Спустя столетия никто не знал точно, что же случилось в прошлом. Быть может, император обезумел и обратил силу своего бога-призрака – так звали андатов – против собственного народа, а значит, и против себя самого. Возможно, дело было в женщине, жене великого правителя, которую император взял вопреки ее воле. А может быть, она того хотела. Возможно, тысячи мелких интриг, козней и заговоров, которые всегда сопутствуют власти, сыграли свою обычную роль.

Мальчиком Баласар с упоением внимал рассказам об этих таинственных, славных и страшных временах. А когда наставник, помрачнев, сказал, что Повелители Богов оставили после себя два наследия – пустоши на границах Обара и Дальнего Гальта и города Хайема, чьи жители все еще владеют такими андатами, как Дуновение Холода, Бессемянный и Размягченный Камень, – намек был абсолютно понятен.

То, что случилось, может повториться в любой момент, без всякого предупреждения.

– Так вас это привело сюда? – промолвил верховный страж. – От ученической скамьи до башни – долгий путь.

Баласар улыбнулся и хлебнул горького каффе из простой оловянной кружки. Его комната была тесной, точно келья. За толстыми кирпичными стенами по-прежнему лютовал ветер. Он так и не утихал все три долгих, беспокойных дня, прошедших после возвращения из пустошей. Песчаные бури в молоко исцарапали стекла в оконцах. Раны заживали, ни одна не воспалилась, хотя Баласар был уверен, что на месте язв, натертых ремнем котомки, останутся шрамы.

– Я, вообще-то, мечтал о героических подвигах, – пошутил он.

Страж рассмеялся, но, вспомнив о погибших, посерьезнел. Баласар сменил тему:

– Давно служите тут? И кому перешли дорогу, что вас отправили в этот... милый уголок?

– Восемь лет. Уже целых восемь. Мне не понравилось, как начали вести дела в Актоне. Так я выразил свое недовольство.

– Уверен, в Актоне поняли, кого потеряли.

– Вряд ли. Но ведь я не для них старался.

Баласар хмыкнул:

– Казалось бы, мудрое решение. Однако восемь лет в такой глуши – странный выбор для умного человека.

Верховный страж пожал плечами.

– Не более странный, чем поход в пустоши, – ответил он и после паузы добавил: – Я слышал, там еще бродят андаты.

– Нет, – покачал головой Баласар. – Там другие беды. Последствия того, что они натворили. Есть места, где тебя убивает сам воздух, – один раз вдохнешь, и все в порядке, а при втором чувствуешь, будто что-то вползает в легкие. Есть места, где земля тонкая, как яичная скорлупа, а под ней бездонный провал. Есть живые твари. Те, которых создал андат, или же их отродья. Сами призраки всегда уходят вместе с хозяевами. Такова их природа.

Баласар взял оливку, съел мякоть и выплюнул косточку. В шуме ветра ему на миг почудились голоса. Голоса тех, чьей жизнью он пожертвовал. Эти люди верили ему. Пошли за ним, зная, куда он направляется. Коул и Юстин выжили. От Малыша Отта, Бэса, Маярсина, Ларана, Келлема и дюжины других остались только воспоминания и кости. Из-за него.

Баласар тряхнул головой, отгоняя эту мысль, и ветер снова стал просто ветром.

– Простите, генерал, но я не отважился бы на ваш подвиг даже за все золото мира, – признался страж.

– Так было нужно, – ответил Баласар, и по его тону стало ясно, что разговор окончен.

* * *

Добраться до побережья оказалось легче, чем они думали. Втроем путешествовать было быстрее, и если дорога из Лотона до башни заняла шестнадцать дней, то на обратный путь потребовалось всего десять. Мертвое однообразие восточных пустошей сменилось мягкими перекатами холмов. Жесткая, выжженная солнцем растительность уступила место голубовато-зеленой, точно холодный океан, траве, которая легкими волнами зыбилась под ветром. Вдоль обочин потянулись фермы. Мельницы качали широкими крыльями, ловя дыхание морских ветров. Дорога стала оживленнее, на ней появились и другие путники: мужчины, женщины, дети. С ними Баласар старался вести себя вежливо и даже дружелюбно. Если все пройдет, как он рассчитывает, здесь ему больше не бывать, но все же события могут снова сложиться иначе.

Когда Баласар вернулся из похода в Западные земли, были ожидания, что его карьера близится к славному концу. Он рассчитывал занять место в Совете или получить должность наставника в одной из военных школ. Осмелился даже мечтать о жизни в каком-нибудь уединенном поместье, подальше от желтого угольного дыма больших городов. Услышав, что инженер и любитель древностей из Дальнего Гальта составил карту, которая указывает дорогу к старым библиотекам, Баласар понял: покой – несбыточная мечта, награда для кого угодно, только не для него. Он прибыл сюда, взяв с собой самых лучших: преданных, сильных, умных. Он потерял их здесь. Не только тех, кто погиб, но, возможно, и тех, кто выжил.

В дороге Коул и Юстин молчали. На привалах оба держались почтительно и отчужденно. Ночевали под открытым небом: всем троим было ясно, что холод и голая земля лучше компаний, что собираются в трактирах или на постоялых дворах. Изредка то один, то другой пробовал завести разговор, пошутить или спеть, но эти попытки неизменно оканчивались провалом. В глазах у них застыла отрешенность. Такое же потерянное выражение Баласар замечал раньше у мальчишек, которые, пошатываясь, бродили среди смерти и хаоса по полю своей первой битвы. Коул и Юстин были опытными бойцами. Обоим доводилось грабить города, убивать взрослых мужчин и желторотых юнцов, насиловать женщин. И все же Баласару казалось, что они оставили в пустошах осколок невинности, от которого с каждым шагом уходили все дальше. Баласар не мог предвидеть, чем это обернется, и не хотел оскорблять их мужество лишними расспросами. Ему было достаточно просто знать.

В первый день осени они достигли Парриншела. В порту их ожидало полсотни кораблей: неповоротливые «купцы», перевозившие грузы через просторы южных морей, юркие рыбацкие челноки, сновавшие по гавани, богато украшенные круглые трехпарусники из Бакты, старые посудины Восточных островов. Конечно, порт не шел ни в какое сравнение с гаванями Киринтона, Ланнистона или Сарайкета, однако и этого было вполне достаточно. На любом судне нашлись бы три койки для путешественников, направлявшихся из Дальнего Гальта домой.

– В Актоне будем к концу зимы, – заметил Коул, сплевывая с причала в воду.

Баласар поправил котомку на плече.

– Пожалуй, так, – согласился он. – Если без остановок. Но можно и тут пожить до весны. Или сойти на Бакте.

– Как прикажете, генерал, – сказал Юстин.

– Тогда отправимся прямиком в Актон. Узнайте, какие корабли туда идут и когда отплывают. А мне нужно к начальнику гавани.

– Что-то случилось, генерал?

– Нет, – покачал головой Баласар.

Начальник гавани жил на берегу в длинном доме из красного кирпича. Над аркой широких, окованных бронзой дверей реяли стяги с изображением Великого Древа. Баласар представился секретарю, и тот проводил его в уединенную комнату, куда принесли прохладного вина и сушеных фиг. Баласар попросил перо и бумагу, чтобы написать доклад, и приказал не беспокоить его, пока к нему не придут. Оставшись один, вынул из котомки книги и разложил их на столе у окна, из которого открывался вид на гавань. Фолиантов было четыре: два в переплетах из толстой шершавой кожи, один без обложки и еще один в окладе из неизвестного металла, похожего на серебро и сталь одновременно. Баласар провел рукой по безмолвным томам и сел, размышляя о них и о нравственной дилемме, которую они собой представляли.

Ради этих книг он пожертвовал своими людьми. Конечно, путешествие к руинам Империи было куда опаснее, чем обратный путь в Гальт, и все же предстояло пересечь море, а в нем бушевали штормы, рыскали пираты, случались другие напасти. Если он хочет сохранить книги, лучше всего переписать их здесь, в Парриншеле. Тогда они не пойдут на дно вместе с Баласаром, если ему суждено погибнуть. Знание, скрытое в них, будет спасено.

И это наводило на мысль, что копии делать не стоит. Баласар открыл самую толстую из двух книг в кожаных переплетах. Страницы покрывала плавная вязь письма Старой Империи, а не упрощенный шрифт, которым в Хайеме пользовались для сделок с чужеземцами, такими как сам Баласар. Заметив символы, которые в детстве показывал ему наставник, он нахмурился.

В андате имеют место два вида невозможных качеств. Первые суть мысли, не поддающиеся уразумению, вторые не подлежат пленению по своей сути.

Перевод был грубым, но вполне сносным. Да, это те самые книги, которые он искал. Именно поэтому нужно понять, что опаснее: потерять их или сохранить? Баласар закрыл книгу и подпер голову руками. Он, конечно, знал, что сделает. Знал еще до того, как отправил Юстина и Коула искать корабль. И даже до того, как они прибыли в Дальний Гальт.

Он медлил, потому что осознавал свою гордыню. В истории было немало людей, считавших, что уж их-то чистую душу ни за что не погубят могущество и власть. Баласар не хотел попасть в их число, а что в итоге? Он завладел тайнами, которые могут изменить мир. Человек простой на его месте обратился бы за советом к мудрым или, по крайней мере, остерегался бы использовать эту силу. А Баласару уже казалось, что расставаться с книгами так же глупо, как и подвергать их опасности. Он не доверил бы котомку даже Юстину или Коулу, даже тем, кто отдал жизнь за его дело. Баласар прекрасно понимал, что это означает.

Он взял перо, чтобы начать доклад и в некоем роде исповедь.

* * *

Юстин сломался на третью неделю плавания.

Их окружал пустынный, бескрайний как небо водный простор. Корабль ушел далеко на юг. В этих широтах вода оставалась чистой, а воздух теплым, даже несмотря на то, что дни становились все короче. Птицы, провожавшие судно от Парриншела, исчезли. Из представителей животного мира остался один пес без лапы, которого моряки взяли с собой на счастье. Не было на борту и женщин. Только пропахшие потом матросы среди бескрайнего моря.

Скрип и стон снастей выводил Баласара из себя. Морские путешествия ему никогда не нравились. В сухопутных кампаниях удобства было не больше, но там он хотя бы каждый день останавливался на ночлег в новом селении, а дерево, под которым он спал, росло на склоне нового холма. Здесь, в окружении водной пустыни, ему казалось, что корабль стоит на месте.

Движение судна отмечал только пенный след за бортом, единственное доказательство того, что плавание когда-нибудь закончится. Баласар часто сидел на корме, утешаясь видом этой белой дорожки. Время от времени он брался за перочинный нож, вырезал фигурки из брусков воска. Его ум притупился от безделья и скуки, мысли блуждали где-то далеко.

То, что Юстин и Коул не справятся с этим гнетом, не должно было стать неожиданностью. И все же Баласар не догадался, в чем дело, когда однажды ночью к нему прибежал перепуганный матрос. Тараща глаза, моряк затараторил, что Юстин сидит в каюте с ножом наголо и угрожает убить не то себя, не то несчастную собаку. В обычной ситуации его бы отлупили палками до беспамятства и выкинули за борт, но поскольку Юстин оплатил путешествие, команда решила обратиться к старшему, чтобы тот сам уладил дело. Баласар отложил в сторону незаконченную восковую рыбку, сунул нож за пояс и кивнул, как будто речь шла о чем-то совершенно обычном.

Все оказалось не так страшно, как он думал. Юстин сидел на лавке. В одной руке у него был конец веревочной петли, накинутой на шею собаки, в другой – походный кинжал. Вокруг в напряженном молчании замер десяток матросов, вооруженных дубинами и ножами. Не обращая на них внимания, Баласар взял низкую табуретку, поставил ее точно напротив Юстина и сел.

– Генерал, – произнес тот.

Голос был тихий, безжизненный, как у смертельно раненого.

– Мне сказали, ты с псом чего-то не поделил.

– Он съел мой суп.

Один из матросов многозначительно кашлянул. Юстин прищурился и стрельнул глазами на звук. Баласар поспешил продолжить:

– Коул на днях стащил у тебя полбутылки вина. Ты же не стал его убивать.

– Пес не крал мой суп, генерал. Я ему отдал.

– Отдал?

– Так точно.

В каюте было тесно и душно, как в гробу. Баласар подумал, что соображал бы гораздо лучше, если бы вокруг не толпилось столько людей, если бы воздух не был таким спертым от их дыхания. Он закусил губу, стараясь подобрать подходящие слова, чтобы разрядить обстановку и урезонить обезумевшего Юстина. В конце концов помогло молчание.

– На что ему такая жизнь, генерал? – промолвил тот. – Он калека, тварь несчастная. Нехорошо, что пес так мается. Пусть умрет достойно. Хотя бы достоинство должно быть, если уж ничего больше не осталось.

Собака заскулила и потянулась к Юстину. Баласар видел в ее глазах страдание, но не страх. Животное чувствовало в голосе Юстина боль, которую не замечали матросы. Все вокруг были на взводе, готовы ринуться в драку. Все, кроме Юстина. Он не сжимал в руке нож, просто держал. Его мышцы окаменели, но это было совсем не то напряжение, которое сковывает тела в горячем бешенстве боя. Он скорее оцепенел, как мальчишка в ожидании оплеухи или смертник при виде виселицы.

– Оставьте нас. Выйдите все, – приказал Баласар.

– Пускай Треножника отпустит! – отозвался один из матросов.

Баласар посмотрел Юстину в глаза и с удивлением осознал, что сделал это впервые с тех пор, как они выбрались из пустошей. Наверное, стыдился того, что мог увидеть в этих глазах. Возможно, стыд и стал причиной того, что происходило сейчас. Он был в ответе за Юстина, а значит, и за страдания, которые тот испытывал. Делать вид, что ничего не замечаешь, – слабость и глупость, а за слабость и глупость всегда приходится платить.

– Отпусти собаку. Она тут ни при чем, и матросы тоже, – попросил Баласар. – Давай поговорим. Если потом захочешь умереть, я тебе помогу.

Юстин вгляделся ему в глаза, как будто хотел проверить, нет ли подвоха, сможет ли Баласар действительно его убить. Когда Юстин прочел ответ, его широкие плечи поникли. Он выпустил из рук веревку, и пес растерянно закружился по комнате.

– Забирайте его и уходите, – сказал Баласар, не глядя на матросов.

Они попятились и один за другим покинули каюту, не сводя глаз с Юстина и кинжала в его руке. Баласар подождал, пока за ними не закроется низкая дверь. Корабль скрипел, с палубы доносились голоса. Масляный светильник покачивался на цепи. Теперь Баласар молчал намеренно. Он ждал. Юстин вопросительно посмотрел на него, потом невидяще уставился куда-то в пространство – и вдруг тихо заплакал. Баласар придвинулся и положил руку ему на плечо.

– Они приходят ко мне, командир.

– Знаю.

– Я ведь тысячу раз видел, как люди гибнут, по-всякому бывало, но... то на войне, в бою.

– Это разные вещи, – сказал Баласар. – Ты поэтому хотел, чтобы тебя за борт вышвырнули?

Юстин медленно поворачивал кинжал, разглядывая отблески лампы на лезвии. Слезы еще катились по щекам, лицо помертвело и осунулось. Баласар попытался представить, кого из погибших Юстин видит сейчас, кто из них стоит рядом, и почувствовал на себе застывшие взгляды. Они все в каюте, столпились, как до этого – матросы.

– Думаете, они погибли с честью? – выдохнул Юстин.

– Не знаю, что такое честь, – отозвался Баласар. – Мы сделали то, что было необходимо. Нам выпало сыграть эту роль. Мы все за нее дорого заплатили. И я, и ты, и Коул. Но дело не закончено, поэтому придется потерпеть еще немного.

– Необходимо, генерал? А по-моему, никакой нужды не было. Ну, захватим больше пленников, разграбим еще несколько городов. Да, знаю, в мире нет их богаче. Всего один город Хайема принесет в казну Верховного Совета больше денег, чем мы выручим за целый сезон в Западных землях. Но сколько золота нужно, чтобы выкупить Малыша Отта из ада? И почему я не могу пойти за ним сам?

– Дело не в золоте. У меня достаточно денег, чтобы припеваючи дожить до глубокой старости. Золото – просто средство, мое средство, чтобы заставить людей делать, что нужно.

– И честь – тоже средство?

– И слава. Все это средства. Мы с тобой мужчины, Юстин. Нам незачем врать друг другу.

Ему наконец удалось привлечь внимание Юстина. В глазах у того была растерянность – растерянность и боль, – но призраки его оставили.

– Тогда зачем, командир? Зачем нам все это?

Баласар подался назад. Он еще никогда не говорил об этом вслух, не объяснял никому свои мотивы. Все та же гордость. Он одержим ею. Именно гордость заставила его взвалить себе на плечи это задание, долг перед миром, исполнить который ни у кого не хватило бы духа.

– Империя пала. И не бог так судил – ее разрушили люди. Те самые, которые держат на привязи карманных божков. Такие люди еще остались. Они живут в каждом городе Хайема, и там на них смотрят как на тягловых лошадей, пользуются их силой, чтобы питать свое тщеславие и могущество. Если захочется, они натравят андатов на нас. Навеки укроют снегом наши поля, затопят земли, сделают все, на что воображения хватит. Могут повернуть против нас даже мир – так же просто, как мы управляемся с кинжалом. И знаешь, почему они до сих пор так не поступили?

Юстин заморгал, обескураженный злобой в голосе Баласара.

– Нет, командир.

– Потому что им это в голову не пришло. Вот и вся причина. А еще они могут наброситься друг на друга. И тогда в пустоши превратится все, что угодно: Актон, Киринтон, Марш. Любой город или селение. Нам просто повезло, что этого еще не случилось. Но рано или поздно кого-то из них обязательно одолеет безумие или гордыня. И тогда нам не позавидуешь, как муравьям на поле брани, которых кони втаптывают в грязь. Вот почему я говорю о необходимости. Мы с тобой должны позаботиться, чтобы этого не произошло.

От собственных слов у него закипела в жилах кровь. Стыд и неуверенность испарились. Баласар по-волчьи осклабился. Если его ведет гордость, пусть будет так. Без гордости никто не преуспел бы в такой службе.

– Когда я доведу дело до конца, хайемские боги-призраки станут всего лишь страшилками для непослушных детей. Вот ради чего погиб Малыш Отт. Не ради денег, завоеваний или славы. Я спасаю мир. Ну, что выбираешь? На дно – или мне помогать?

1

Дождь лил неделю подряд. Над городом, протянувшись от восточного до западного хребта, повис мокрый полог унылых туч. По утрам стоял туман, днем его сменяла промозглая сырость. Снег почти везде растаял, земля превратилась в грязную жижу. Она как нельзя лучше подходила для посевов яровой пшеницы и гороха, однако на этом ее преимущества и заканчивались. Теперь путешествовать еще труднее, чем зимой, в самый страшный мороз.

И все-таки в Мати прибыли гости.

– Осмелюсь заметить, что эти так называемые учения – большая ошибка, – сказал посланник. Его жесты по-прежнему свидетельствовали о глубочайшем почтении, хотя разговор давно вышел за рамки приличий. – Уверен, вы преследуете благую цель, однако позиция дая-кво...

– Если дай-кво хочет управлять Мати, пусть едет сюда, – отрезал хай. – Поселится в соседней комнате, оттуда будет удобно дергать за ниточки на моих руках. Мы поставим для него кровать.

Посланник вытаращил глаза. Он был еще молод, не научился владеть собой так, чтобы чувства не отражались на лице. Ота, хай Мати, махнул рукой и вздохнул. Он знал, что зашел слишком далеко. Еще чуть-чуть, и они сорвутся на крик, выясняя, кто именно прочит себя в основатели Третьей Империи. На самом же деле все эти четырнадцать лет он правил Мати лишь по необходимости. План возглавить союз городов Хайема привлекал его ровно так же, как возможность содрать кожу острым камнем.

Это была встреча с глазу на глаз. Маленькую комнату, обшитую резными панелями из черного дерева, освещали свечи с пряным ароматом земли и ванили. Она находилась вдали от коридоров и открытых садов, где утхайемцы или слуги могли случайно подслушать беседующих. Дело было не из тех, которые хай мог обсуждать на балу или за ужином. Чтобы успокоиться, Ота шагнул к окну и распахнул ставни. Перед ним раскинулся город. Небо пронзали величественные каменные башни, за ними на юге расстилалась долина, покрытая нежной зеленью весенних всходов. Ота взял себя в руки.

– Не хотел вас обидеть, – извинился он. – Понимаю, дай-кво не собирается диктовать свою волю ни мне, ни другим хаям. Я благодарен вам за совет, но ополчение не представляет собой никакой угрозы. Две-три сотни человек – это совсем не войско. Подготовлены они в два раза хуже, чем гарнизон в какой-нибудь западной крепости. Вряд ли такой отряд завоюет мир.

– Мы заботимся о сохранении порядка и мира между всеми городами Хайема, – ответил посланник. – Если один хай проявит интерес к военному делу, это не понравится остальным.

– Если я дам горстке людей ножи и покажу им, где рукоять, это не назовут подготовкой к войне.

– За последнюю сотню лет ни один правитель не сделал даже такой малости. К тому же, напоминаю, вы до сих пор так и не заключили союза с... с кем бы то ни было.

«Начинается», – подумал Ота.

– Спасибо, у меня уже есть жена, – сказал он спокойно.

Однако посланник явно исчерпал запасы терпения. Услышав, что он встал, Ота обернулся. Молодой поэт скрестил руки на груди, спрятав их в рукава мантии, и побагровел.

– Будь вы лавочником, такая верность супруге вызывала бы только восхищение. Но коль скоро хай Мати отвергает каждую женщину, которую ему предлагают в жены, тут уже попахивает оскорблением. Наверняка я не первый, кто вам об этом говорит. Заняв трон, вы отдалились от хайема, от знатнейших домов утхайема, от торговых Домов. От всех и каждого.

Оте было что возразить: он заключал договоры и торговые соглашения, принимал в дар слуг и рабов, делал все, чтобы связать себя и Мати с другими городами Хайема. Однако это не убедило бы ни посланника, ни его господина, дая-кво. Они хотели крови – крови Оты в жилах ребенка мужского пола, сына жены, присланной с юга, востока или запада. Они хотели, чтобы хай Ялакета, Патая или Тан-Садара мог надеяться, что его внук сядет на черный трон Мати, когда Ота умрет. Его жена Киян уже не в том возрасте, чтобы родить еще одного ребенка, но ведь существуют женщины помоложе. Чтобы у хая было всего двое детей, да еще от одной жены, и какой жены – хозяйки трактира из Удуна... Нет, даю-кво нужны сыновья, наследники, рожденные в браке с женщинами, воплощающими собой мудрые политические союзы. Дай-кво и посланник защищают традицию, которая пережила две Империи и девять поколений хайятских придворных. Отчаяние накрыло Оту, словно тяжелый зимний плащ.

Спорить не имело смысла. Он прекрасно знал, почему сделал тот или иной выбор, но эти причины легче было бы объяснить шахтерской собаке, чем гордому юнцу, который провел несколько недель в пути ради привилегии отчитать его. Вздохнув, Ота повернулся к посланнику и выразил свои извинения самой формальной из всех возможных поз.

– Я отвлек вас от главной цели вашего визита, Атай-тя. Простите, это не входило в мои намерения. Так что же угодно даю-кво?

Посланник сжал губы так, что они побелели. Ответ был известен обоим, но из-за притворства Оты приходилось начинать все сначала. Второй раз коснуться постельных предпочтений хая будет никак нельзя, а значит, Оте не надо будет оправдываться. Воистину, этикет – жестокая игра.

– Дай-кво хотел бы знать, с какой целью вы собрали отряд ополчения.

– Я намерен отправить его в Западные земли, чтобы заключить соглашения с любыми военными силами, которые там находятся, и делаю это в интересах всех городов Хайема. Я с удовольствием изложу мою точку зрения. В письме.

Ота улыбнулся. Молодой поэт растерянно заморгал. Правда, оскорбление было далеко не самое страшное. Наконец он воздел руки в жесте благодарности.

– Хочу добавить лишь одно, высочайший. Если вы будете ущемлять интересы хайема, дай-кво отзовет Семая и его андата. Если вы поднимете на хайем оружие, мы разрешим применить силу поэтов против вас и вашего города.

– Хорошо, – сказал Ота. – Я все это понял, как только узнал о вашем приезде. Я не собираюсь действовать в ущерб хайему. Так или иначе, благодарю за потраченное время, Атай-тя. Утром вам передадут мое письмо.

Когда посланник удалился, хай сел в кресло и сжал руками виски. Во дворце стояла тишина. Ота выждал пятьдесят вздохов, поднялся, запер входную дверь и обратился к пустой комнате:

– Ну что?

В углу открылась панель. За ней оказалась крошечная потайная комната. Для тех, кто хочет подслушать разговор, ничего лучше и придумать нельзя. Внутри стояло кресло. Сидящий в нем чувствовал себя прекрасно, но выглядел неуместно. Неуместно, потому что в кресле, достойном главы торгового Дома или вельможи, он был похож на садовника: загар, заляпанные штаны и куртка из грубой кожи странно смотрелись на фоне обивки из вишневого бархата и серебряных заклепок. А не смущало его это потому, что он всегда смотрел на вещи просто. Синдзя встал и закрыл за собой панель.

– Славный малый, – заметил он. – Правда, я бы с ним в бой не пошел. Очень уж самоуверенный.

– Надеюсь, боя и не случится.

– Что-то ты подозрительно миролюбив. А ведь убедил всех, что не ровен час войну развяжешь.

Ота беззвучно рассмеялся:

– По-моему, отправить даю-кво голову его посланника – не лучший способ доказать мирные намерения.

– Что верно, то верно, – кивнул Синдзя, наливая себе вина. – И все-таки ты учишь ребят сражаться. Нелегко проповедовать мир и при этом платить людям, чтобы они искали способы, как лучше выпустить врагу кишки.

– Знаю, – произнес Ота сумрачным, как дождливая ночь, голосом. – Боги! Всевластный правитель – и никакого выбора, представляешь?

Он пригубил вино. Пряное, терпкое, темное, как омут, оно пахло уходящим летом. Ота почувствовал, что стареет. Он отдал Мати четырнадцать лет. Был слугой, управляющим, властителем, полубогом, мишенью для злословия и сплетен. В основном он хорошо справлялся со своей ролью, но иногда случалось что-то вроде сегодняшней встречи, и тогда опускались руки.

– Оставь эту затею, – предложил Синдзя. – У города и так достаточно доходов.

– Деньги тут ни при чем.

– Для чего же ты собрал отряд? Надеюсь, не для того, чтобы напасть на Сетани?

Ота хмыкнул:

– Нам нужно готовиться.

– К чему?

– Поэтам все тяжелее пленять новых андатов. Каждый раз, когда они упускают андата, его становится труднее вернуть. Это не может продолжаться вечно. Наступит время, когда поэты ничего не смогут поделать, и тогда нам придется рассчитывать на свои силы.

– Значит, ты собираешь ополчение, чтобы когда-нибудь, через много лет, когда будущий дай-кво, который еще не родился, потеряет власть, добытую его предшественниками...

– В городах окажутся хорошо обученные войска, которые смогут их защитить.

Синдзя почесал живот и кивнул.

– Скажешь, я не прав? – спросил Ота.

– Да, не прав. Ты же видел, как пострадал Сарайкет, когда исчез Бессемянный. Ты понимаешь, насколько честолюбивы гальты. Они уже не раз вмешивались в дела Хайема.

– И что с того? – огрызнулся Ота, не сумев сдержать внезапную злобу. Даже сейчас, много лет спустя, он живо помнил о том, что произошло в Сарайкете. – Тебя там не было, Синдзя-тя. Ты не знаешь, как тяжело нам пришлось. А я знаю. И если опыт позволяет мне видеть лучше, чем даю-кво или хайему...

– Если все время вдаль глядеть, спотыкаться начнешь, – невозмутимо промолвил Синдзя. – Ты не в ответе за целый мир.

«Но в ответе за Сарайкет», – подумал Ота.

Он никогда не рассказывал Синдзе о той роли, которую сыграл в судьбе города. Никогда не признавался, что убил беспомощного человека, пощадил врага и спас друга. Тревога, неуверенность, горечь тех дней до сих пор жили в нем, но раскаяния он так и не почувствовал.

– Ты молодец, что заботишься о будущем, – нарушил молчание Синдзя. – Однако ничего не добьешься, если напакостишь даю-кво. Настраивать его против нас – какой смысл?

– А ты бы как поступил? Что сделал бы на моем месте?

– Нагрузил бы золотом повозку, запряг самых резвых коней и смылся куда-нибудь на Бакту. Жил бы себе в хижине у моря. Правда, с меня и спрос другой. – Синдзя допил вино и поставил чашу на стол; фарфор тихонько звякнул по лакированному дереву. – А вот что тебе надо сделать, так это послать нас на запад.

– Но люди еще не готовы...

– Почти готовы. Им практики не хватает. Без нее они продержатся против настоящего войска не дольше, чем девчонки-танцовщицы. И если уж на то пошло, танцовщицам задержать врага будет гораздо проще.

Ота невесело усмехнулся. Синдзя подался вперед, уверенно глядя ему в глаза.

– Мы отправимся в Западные земли как наемники. Скажешь даю-кво, что просто хочешь подзаработать, раз уж мы все равно покидаем родину. Это весомый довод. Парни опыта наберутся, а я переговорю с другими наемниками. Если повезет, заключу союз с кем-нибудь из стражей. Может быть, ты даже положишь начало новой военной традиции. Кроме того, когда вооружаешь людей, учишь их драться, а потом не даешь им разрядки, это может плохо кончиться.

Ота заметил, что Синдзя помрачнел.

– Опять что-то натворили?

– Я высек виновных и возместил убытки. Если даю-кво не нравится, что ты собрал ополчение, то добрые жители Мати уже сыты им по горло. Мы ребятам платим за то, что они играют в солдатики, а город их кормит и одевает за счет налогов.

Ота изобразил простую позу, признавая правоту Синдзи.

– Куда ты поведешь их?

– Прошлой осенью Аннастер и Ноттинг чуть не сцепились. Что-то там было такое, несерьезное. Кажется, у стража Аннастера сын погиб на охоте. Это далеко на юге, но ведь отряд у нас небольшой, поэтому дойдем быстрее. Да и дороги в этом году раньше от снега очистились. А если с этим не получится, по пути хватает крепостей, которым нужна охрана.

– Когда сможете выйти?

– Мне хватит два дня, чтобы подготовить людей, если ты пошлешь провизию за нами. А придется мне самому заниматься припасами, тогда через неделю.

С годами виски Синдзи побелели, но понять, что у него на уме, было все так же непросто.

– Так скоро? – удивился Ота.

– Я уже начал готовиться, – пояснил Синдзя и пожал плечами, заметив реакцию хая. – Мне казалось, все к этому идет.

– Хорошо. Даю тебе два дня.

Синдзя улыбнулся, встал, небрежно изобразил повиновение приказу и направился к выходу. Он уже открывал дверь, когда Ота снова обратился к нему:

– Береги себя. Киян меня не поймет, если окажется, что я послал тебя на смерть.

Синдзя обернулся. То, что было между ним и Киян – первой и единственной женой хая Мати и командиром его личной охраны, – кончилось десять лет назад на заснеженном поле. Тогда Синдзя поступил, как она просила. Со временем Ота понял, что почти не чувствует ни гнева, ни боли, которую причинило ему предательство. Ярость угасла, осталась только неловкость. То, что он и Синдзя любили одну женщину, не нуждалось в объяснениях. Оба старались избегать этой щекотливой темы.

– Я постараюсь, Ота-тя. И ты сделай то же самое.

Синдзя вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Ота сделал глоток из чаши. Меньше чем через дюжину вздохов кто-то чуть слышно царапнул по двери. Ота встал, расправил одежды и приготовился принять очередного посетителя, разыграть еще одну сцену в бесконечном шутовском действе. Почувствовал укол зависти, подумав, что Синдзя и его люди скоро отправятся в путь, месить ногами грязь и слякоть. Дорога манит лишь того, кто сидит в тепле у камина, успокоил себя Ота. Он сделал серьезное лицо, расправил плечи, стараясь держаться с подобающей суровой грацией, и разрешил слуге войти.

Предстояло обсудить с домом Дайкани устройство новой шахты на юге. Господин вестей сообщал, что Мика Радаани просит аудиенции по поводу возобновления работы летней ярмарки в Амнат-Тане. Еще нужно было написать письмо даю-кво, а потом на восходе Луны посетить церемонию в храме, где требовалось его присутствие, и так далее весь день до глубокой ночи. Ота терпеливо слушал список дел и обязанностей, стараясь не думать о том, что допустил промах, отослав отряд из города.

* * *

Эя откусила кусок миндальной лепешки и вытерла измазанные медом губы тыльной стороной кисти. Маати в который раз удивился, как она выросла. Совсем недавно была крохой всего лишь ему по колено, и вот, пожалуйста, стала нескладной, худющей, как жердь, а ростом догнала мать. Даже начала носить украшения – серебряное с золотом ожерелье, усыпанные драгоценными камнями наплечные браслеты из тонкого, словно кружево, серебра, кольца чуть ли не на каждом пальце. Она еще оставалась девочкой, которая балуется, примеряя мамины вещи, но и это вскоре должно было закончиться.

– А этот как умер? – спросила Эя.

– Я не говорил, что он умер.

Эя скривила рот и прищурила темные глаза.

– Про живых ты не рассказываешь, дядя Маати. Тебе про мертвых нравится.

Маати рассмеялся. Упрек был справедливым, а негодование девочки – таким же забавным, как и ее любопытство. С тех самых пор, как Эя научилась читать, она просиживала в библиотеке дни напролет, совала нос в то одну, то в другую книгу, пыталась понять написанное и досадливо морщилась. Теперь, когда ей исполнилось четырнадцать, пришло время заняться тонкостями придворной жизни. Эя единственная дочь хая, а значит, ее замужество принесет Мати немалую выгоду. Эта девочка – самая большая драгоценность города, и, к несчастью для родителей и себя самой, она слишком умна, чтобы не понимать этого. После стольких часов, проведенных за книгами, послушания от Эи ждать не приходилось, однако ее бунтарство никогда не обращалось против Маати, а потому не слишком его беспокоило. Правду говоря, он находил это своеволие очаровательным.

– Что ж, – сказал он, поудобнее устраивая свои телеса в глубоком библиотечном кресле, обитом шелком, – ты права, пленение не удалось. Беднягу постигла страшная участь. Он вопил несколько часов кряду. Ну, понятное дело, замолчал, когда умер. Потом выяснилось, что у него в крови было полно стеклянных осколков.

– Его что, вскрыли?

– Конечно.

– Гадость какая, – скривилась она. Помолчав, спросила: – А если в Мати кто-нибудь умрет во время пленения, мне можно будет посмотреть?

– Мы не будем пленять андатов, Эя-кя. Одним лишь поэтам, которые много лет учились у дая-кво, разрешают сделать попытку, и то под строгим надзором. Удерживать андата – опасное дело, и не только если потерпишь неудачу.

– Надо, чтобы девушки тоже могли их вызывать. Я хочу поехать в школу и стать поэтом.

– Но тогда ты навсегда покинешь отца. Если дай-кво тебя не выберет, ты примешь клеймо и отправишься куда глаза глядят. Сама будешь зарабатывать на хлеб. Никто тебе не поможет.

– Неправда. Отец ушел из школы, но у него нет клейма. И я бы тоже отказалась от клейма. Просто вернулась бы сюда и зажила одна, как ты.

– А разве тебе не пришлось бы сражаться с Данатом?

– Нет. – Эя изобразила позу наставника, который хочет поправить ученика. – Девушке нельзя править городом, поэтому Данату незачем со мной драться.

– Но если у тебя женщины могут пойти в поэты, почему им не становиться хаями?

– Потому что какой дурак захочет быть хаем? – спросила она и утянула еще лепешку с подноса, стоявшего на столе между ними.

Их окружали бесконечные залы, полные свитков, редких фолиантов, старинных рукописей, и все это было вверено заботам Маати. Вокруг пахло старой кожей, пылью, пряными травами, которые он развешивал повсюду, чтобы отпугивать мышей и насекомых. Раньше за книгами следил Баараф, старший библиотекарь. Здесь, в северной глуши, Баараф был его единственным другом. Часто, придя в библиотеку под утро или засидевшись допоздна над отрывком древнего текста или непонятной строкой, Маати оглядывался по сторонам, недоумевая, куда мог запропаститься этот надоедливый, толстый, шумный, мелочный коротышка. Потом он вспоминал, что случилось.

В тот год лихорадка унесла десятки жизней. Зима всегда меняла облик Мати. Холода загоняли жителей глубоко в подземные тоннели и залы, скрытые под городом. Месяцами люди жили во тьме, при свете факелов. К середине зимы воздух подземелий становился густым, удушливым. Во мраке и тесноте быстро расползались болезни. Как и многие другие, Баараф подхватил заразу и умер. Сейчас от него остались только память и прах, а Маати стал хранителем библиотеки. На эту должность его назначил старинный друг и враг, Ота Мати. Хай Мати, муж Киян, отец этой почти-что-женщины по имени Эя, с которой Маати делил свои миндальные лепешки, отец ее брата, которого звали Данат. И возможно, отец еще одного ребенка.

– Маати-кя? Что с тобой?

– Я вспомнил про твоего брата.

– Ему лучше. Кашель почти прошел. Вот все твердят, что у него слабые легкие, но ведь я была такая же хилая в детстве, а сейчас не болею.

– Просто люди любят сплетничать, – успокоил ее Маати. – От скуки, наверное.

– А что было бы, если бы Данат умер?

– Твоему отцу пришлось бы жениться снова, теперь уже на молодой женщине, которая родила бы ему еще одного сына. Или несколько, если получится. Отчасти поэтому знать и волнуется за Даната. Если он умрет, а других сыновей у хая не будет, в городе наступят трудные времена. Самые могущественные дома начнут борьбу за трон. Погибнут люди.

– Ну, Данат же не умрет, – сказала Эя. – Значит, бояться нечего. А ты его знал?

– Кого?

– Моего настоящего дядю, в честь которого назвали нашего Даната.

– Нет, – покачал головой Маати. – Совсем не знал. Я всего лишь раз его видел.

– Он тебе понравился?

Маати постарался вспомнить, как это было. Столько лет прошло с тех пор... Его вызвал дай-кво. Старый дай-кво, Тахи. Нового Маати никогда не встречал. Тахи-кво представил его хайским сыновьям и дал одно задание. Кончилось все тем, что Ота взошел на трон, а Маати остался жить при дворе. Сейчас кажется, что это было в другой жизни.

– Не то чтобы он какое-то особое впечатление произвел, – ответил Маати. – Для меня он был просто человек, один из многих.

Эя нетерпеливо вздохнула:

– Расскажи еще про поэтов.

– Ладно, слушай. Во времена Первой Империи, когда никто еще не понял, как тяжело вернуть упущенного андата, жил один поэт. Он попытался заново пленить Мягкость с помощью того же стиха. Конечно же, у него ничего не вышло.

– Новое пленение должно отличаться от старого, – уточнила Эя.

– Но он-то этого не знал.

– И что с ним стало?

– У него срослись все суставы. Он не умер, просто превратился в статую. Совсем не мог двигаться.

– А как он ел?

– Он не мог есть. Его пытались поить водой через ноздри, и он захлебнулся. Когда тело вскрыли, оказалось, что все кости спаяны. Они стали единым целым, как будто суставов никогда и не было.

– Гадость, – поморщилась Эя.

Она это часто повторяла. Маати улыбнулся во весь рот.

Еще пол-ладони он рассказывал ей о неудачных пленениях, о том, какой ценой расплачивались поэты прошлого за то, что отважились на величайшую в мире уловку и потерпели поражение. Эя слушала и уверенно выносила собственный приговор. Уничтожив последние лепешки, они позвали служанку, чтобы та убрала посуду.

Когда Эя ушла, между кромкой низких туч и горными пиками на западе показалось солнце. Ослепительное золото на долгое мгновение затопило город, а затем улицы медленно погрузились в сумерки. Оставшись один, Маати постарался уверить себя, что ему темно потому, что еще недавно светило солнце, а вовсе не потому, что его покинул маленький друг.

Он до сих пор помнил, как в первый раз увидел Эю у матери на руках – удивительную, крошечную, беспомощную. Сам он в то время попал в большую немилость у дая-кво и был сослан в Мати за излишнее увлечение придворными интригами. Поэты служили хайему, оставаясь подданными дая-кво, а тот никогда не принимал участия в драмах братоубийства, которые век за веком разыгрывались в семьях правителей. Хаи поддерживали дая-кво и его селение, посылали лишних сыновей в школу, где они могли удостоиться бурой мантии, и правили городами, чьи названия принимали вместо имени. Хай Мати, хай Ялакета, хай Тан-Садара. Все они были другими людьми, пока их отцы оставались в живых и еще находили силы, чтобы удерживать власть. Всем им пришлось убить своих братьев в борьбе за престол. Всем, кроме Оты.

Оты, единственного исключения.

Кто-то царапнул по двери. Пыхтя, Маати поднялся из кресла и пошел открывать. Уже почти стемнело. В сумраке брызгами рассыпались пылающие точки факелов. До Маати донеслись музыка и смех: в одной из беседок неподалеку от библиотеки пировали молодые утхайемцы. Они радовались приходу весны, и дождь, холод или тоска им были нипочем. Сначала на пороге появились две знакомые фигуры. Семай, поэт Мати, держал в каждой руке бутылку вина. За спиной у него возвышался могучий, нечеловечески спокойный андат, Размягченный Камень. Его широкий подбородок поднялся и опустился в приветственном кивке. Третьего гостя Маати не знал, но ожидал увидеть. Это был стройный молодой мужчина в такой же коричневой мантии, как у Семая и Маати. Атай Вауудун, посланник дая-кво.

– Никогда не встречал такой самонадеянности, – сказал он Семаю, продолжая разговор. – У него нет союзников, только один сын, и при этом он без колебаний отделяется от остальных городов Хайема. По-моему, он гордится тем, что попирает традицию.

– Наш гость встречался с правителем, – обвалом пророкотал андат. – Похоже, они друг другу не понравились.

– Атай-кво, – Семай неловко повел бутылкой, – это Маати Ваупатай. Маати-кво, познакомьтесь с нашим новым другом.

Атай изобразил позу приветствия. Маати ответил позой радушного приглашения, менее формальной, чем у молодого поэта.

– Кво? – удивился Атай. – Не знал, что вы были учителем Семая-тя.

– Он так говорит из уважения к моим сединам, – ответил Маати. – Входите. На улице холодно.

Маати повел их по коридорам и комнатам библиотеки. По дороге, как того требовала учтивость, они вели простую беседу: дай-кво в добром здравии, нескольким талантливым ученикам пожалованы черные одежды, в следующем году собираются пленить нового андата. Маати играл положенную роль. Размягченный Камень молчал, рассматривая толстые каменные стены с легким, отстраненным интересом. В комнате, которую Маати приготовил для встречи, не было окон. Внутри стоял полумрак; за железными дверцами камина жарко пылал огонь. На широком низком столе лежали книги и свитки. Маати взял лучину, открыл дверцы камина и подержал ее над пламенем, а затем прошелся по комнате, зажигая светильники и свечи. Ровное теплое сияние разлилось вокруг. Посланник и Семай придвинули кресла поближе к очагу, а Маати опустился на скамью.

– Это мой личный кабинет, – сказал он. – Мне обещали, что здесь подслушать нас будет непросто.

Посланник принял позу согласия, однако с подозрением покосился на андата.

– Я ничего не скажу, – пообещал Размягченный Камень и осклабился, обнажив неестественно ровные, белые, как мрамор, зубы. – Даю слово.

– Наш друг пока что повинуется мне, – вставил Семай. – А если я потеряю власть над ним, то у нас будут неприятности похуже, чем разглашение сегодняшнего разговора.

Это немного успокоило посланника. Маати подумалось, что у молодого поэта чересчур маленькая голова. А может, все дело в неприязни, которую он уже испытывает к Атаю.

– Семай рассказал мне о ваших планах, – сказал тот, сложив руки на коленях. – Вы изучаете последствия неудачных пленений, верно?

– Все немного сложнее, – ответил Маати. – Меня, скорее, интересует соответствие формы пленения форме расплаты. Что именно в работе поэта приводит к такому результату, когда в его жилах пересыхает кровь или, скажем, в легких заводятся черви.

– Для начала неплохо бы задуматься, стоит ли нас вызывать, – посоветовал Размягченный Камень. – При таких-то опасностях.

Маати не обратил на его слова никакого внимания.

– Мне кажется, если мы как следует изучим ошибки прошлого, то сможем определить, ждет ли поэта успех или же пленение обречено на провал. На эту мысль меня натолкнул труд Хешая Антабури. Он описывает пленение Исторгающего Зерно Грядущего Поколения. Как вы знаете, Хешай удерживал Бессемянного много лет. У него было достаточно времени, чтобы изучить результат, а значит, он мог лучше понять недостатки первоначального текста. Вот, взгляните...

Маати, кряхтя, поднялся и выудил из кипы бумаг книгу в кожаном переплете. За долгие годы обложка стала похожа на тряпку, страницы пожелтели, запачкались. Посланник взял книгу, склонился к свече и погрузился в чтение.

– Но ведь почти ничего нового тут нет, – заметил он, перелистывая страницы. – Это нельзя использовать второй раз.

– Конечно нельзя, – согласился Маати. – Однако Хешай попытался исследовать форму пленения, надеясь, что в будущем поэты смогут учиться на его ошибках. Хешай-кво был одним из моих первых наставников.

– Это его убили в Сарайкете? – спросил Атай, не отрываясь от книги.

– Да, – сказал Маати.

Атай взглянул на него, изобразив одной рукой жест дружелюбного раскаяния.

– Я не хотел причинить вам боль. Просто пытался вспомнить.

Маати выдавил улыбку и кивнул.

– Я написал даю-кво, потому что хотел обсудить план Маати-кво, – сказал Семай.

– План?

– Пока еще и обсуждать нечего, – смутился Маати. Он понял, что краснеет, и от этой мысли его щеки загорелись еще сильнее. – Слишком рано говорить о каких-либо результатах.

– Расскажите ему все, – мягко попросил Семай.

Посланник отложил книгу. Все его внимание теперь было сосредоточено на Маати.

– Дело в том, что существуют... закономерности, – начал тот. – Подозреваю, что форма пленения и его худшие последствия, то есть расплата, взаимосвязаны. Форма расплаты лишь кажется случайной, потому что связь между ними очень сложна. Я читал рассуждения Катдзи – поэта Второй Империи, а не Катдзи Сано, – и он касается этого вопроса, когда пишет о природе языка и грамматике.

– Маати-кво нашел способ защитить поэтов от расплаты, – подытожил Семай.

– Я далеко не уверен, – поспешил возразить Маати.

– Но это не исключено, – настаивал Семай.

Посланник и андат подались вперед в своих креслах. Выглядело жутковато.

– Я подумал, если первая попытка пленить андата не будет последней, если неудача не будет означать смерть...

Маати не смог подобрать слова и только рукой махнул. Он потратил прорву времени, размышляя, что может означать его открытие, к чему оно приведет и какую пользу принесет людям! Если поэты получат возможность исправлять ошибки, совершенствовать свою работу, подобно тому, как это делал Хешай... Сколько андатов, которые считаются безвозвратно потерянными, можно вернуть! Мягкость. Нисходящую Влагу. Мысли в Словах. Все духи, вошедшие в историю, труды поэтов, которые сделали Империю великой. Возможно, им еще предстоит возродиться.

Он посмотрел на Атая, но молодой поэт не замечал ничего вокруг.

– Можно мне взглянуть на ваши записи, Маати-кво? – спросил он с таким воодушевлением, что Маати на время позабыл о своей неприязни.

Вместе они шагнули к столу: три человека и существо иной природы.

2

Лиат Чокави в жизни не видела такой воды, как в заливах Амнат-Тана. В Сарайкете море у берега всегда принимало цвет неба – серый, голубой, белый, желтый, багровый, розовый. Здесь, далеко на севере, оно было совсем другим, зеленым, будто трава, и обжигающе холодным. Увидеть в нем рыб или разглядеть, что творится на дне, было так же непросто, как прочесть закрытую книгу. Волны надежно хранили свою тайну.

Над заливом стлался туман. Окутанные им белые и серые башни предместья словно бы плыли вдоль берега. Вдали сиял шпиль хайского дворца. Казалось, в его сапфировой игле таится звезда, упавшая с неба. Лиат заметила, что даже матросы приостанавливали работу, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Дворец Амнат-Тана, одно из чудес света наравне с башнями Мати, считался символом зимних городов. До него было несколько дней пути: порты и предместья располагались далеко от города, ниже по реке.

Теперь в воздухе появилась дымная горечь – ветер приносил запах человеческого жилья. К нему примешивались запахи соли, рыбы, крабов, нечистот. К полудню корабль должен был войти в гавань. Лиат развернулась и пошла вниз, в каюту.

В гамаке, чуть слышно похрапывая, качался Найит. Лиат присела на корзину с вещами и стала смотреть на сына, медленно обвела взглядом узкое лицо, взъерошенные волосы, изящные руки, сложенные на животе. В Ялакете он попробовал отпустить бороду, однако она так не шла ему, что пришлось избавиться от нее с помощью бритвы и холодной морской воды. Лиат слушала его дыхание, а сердце у нее щемило. В Доме Кяан все было благополучно, постоянное присутствие там не требовалось, но ей не хотелось, чтобы Найит надолго покидал семью, которой обзавелся так недавно.

Вести достигли Сарайкета прошлым летом, почти год назад. В городе заговорили о гальтском корабле, который спешно отплыл из Нантани, не дожидаясь, пока доставят груз, о скандале в селении дая-кво, о том, что ищут какого-то поэта. Конечно, это были только сплетни, и все же, слушая рассказы посыльных, Лиат все сильнее чувствовала, как в сердце ворочается тревога. Немногим было известно, что дом, которым она управляла, основали, чтобы присматривать за темными делами гальтов. Еще меньше посвященных знали о том, что она продолжает работу Амат Кяан, своей покровительницы. Лиат собирала сведения обо всем, что касалось гальтских домов Хайема, и не хотела доверять свои тайны чужим ушам. Вот почему, когда ей стало ясно, что слухи о пропавшем поэте слишком уж хорошо сходятся с историями о гальтском заговоре в Нантани, Лиат поняла: лучше нее с делом никто не справится. Десять лет она прожила в Сарайкете, а теперь, когда ее внук Тай научился ходить, пришло время снова покинуть город.

Лиат задумалась, почему Найит с такой легкостью оставил семью. Ей-то казалось, что он счастлив. У него были прекрасный малыш, хорошая должность в Доме. Когда Найит захотел поехать с ней, она и виду не подала, что обрадовалась, даже немного поворчала для приличия. На самом деле в глубине души она всегда грустила по тем временам, когда, расставшись с Маати Ваупатаем, скиталась по дорогам Хайема вместе со своим мальчиком. Одна в целом мире, с ребенком на руках, она не ждала ничего, кроме лишений, отчаяния, горя – единственной доли, которая, как она считала, выпадает женщине без мужа.

В жизни все оказалось иначе. Да, ей приходилось бороться, терпеть, страдать. Не раз они с Найитом засыпали под куском навощенного холста, прижимаясь друг к дружке и слушая дробь дождя. Они питались дешевой пищей, купленной в предместьях у огнедержцев. Лиат заново научилась чинить башмаки и штопать одежду. Но зато она открыла в себе то, о чем даже не подозревала. Раньше она всегда оценивала себя по мужчине, который был рядом. Когда у нее появился сын, Лиат поняла, что она гораздо сильнее, умнее, самостоятельнее, чем пыталась казаться прежде.

Поездка в Нантани дала ей возможность пережить все это снова, в последний раз. Теперь Найит возмужал и сам стал отцом. Когда еще им доведется поколесить по свету вот так, вдвоем? Лиат не раздумывая приняла предложение сына. Вместе они отправились в путь, чтобы выведать все что можно про Риаана Ваудатата, отпрыска знатной семьи из Нантани, пропавшего поэта. Лиат предполагала, что на все про все потребуется не больше сезона. К осени они должны были вернуться в Дом Кяан, к договорам и спорам о ценах на перевозку грузов.

Однако пришла весна, а Лиат по-прежнему не знала, когда сможет выспаться в своей постели. Когда оказалось, что им придется ехать в селение поэтов, Найит не стал спорить. Лиат не пустили бы дальше предместий, и ей, чтобы расспросить обитателей дворца дая-кво, нужна была помощь мужчины. Они добрались до Ялакета, затем отправились вверх по реке. В селение дая-кво прибыли к середине осени и едва успели закончить расследование к Ночи свечей. Назад, в Сарайкет, суда уже не ходили, и на зиму Лиат сняла для себя и сына жилье на одной из узких, перегороженных воротами улочек Ялакета.

Ей было о чем подумать в долгие ночные часы. С оттепелью, когда на север отправились первые корабли, Лиат приняла решение. Она собралась в Амнат-Тан, потом – в Сетани, а оттуда – хотя от этой мысли мурашки шли по коже – в Мати.

С верхней палубы донеслись крики: матросы дружно взялись за работу. Судно со скрипом накренилось. Найит открыл глаза, увидел мать и улыбнулся. Его улыбки всегда согревали душу.

– Что я проспал? – поинтересовался он, зевая.

– Мы в предместьях Амнат-Тана, – ответила Лиат. – Скоро причалим.

Найит уперся ногами в палубу, обвел тесную каюту печальным взглядом и вздохнул:

– Пора собираться.

– Мои вещи положи отдельно. Дальше я поеду одна, а ты возвращайся в Сарайкет.

Он принял позу отказа. Лиат сжала губы.

– Мы ведь уже решили, мама. Одну на Северный тракт я тебя не отпущу.

– Я куплю себе место в какой-нибудь повозке. Весна только началась. Наверняка до Сетани и обратно ходит много караванов. Да и дорога не такая уж длинная.

– Вот и хорошо. Значит, быстрее доберемся.

– Возвращайся домой.

Найит вздохнул. Сдаваться он явно не собирался.

– Давай, уговори меня.

Лиат опустила глаза. Вот о чем она думала всю зиму напролет. Каждый раз, когда она была готова открыть сыну правду, что-то удерживало ее. Вечные недомолвки. Ей все время нужно было что-то скрывать. Ведь если бы она рассказала Найиту о своих опасениях, пришлось бы явить ему тайны, которые она надеялась унести с собой в могилу.

– Это из-за отца? – спросил он так ласково, что у Лиат на глаза навернулись слезы.

– Отчасти – да.

– Я знаю, он живет при дворе, в Мати. Мне ведь незачем его бояться, правда? Ты говорила...

– Маати никогда не обидел бы ни тебя, ни меня. Просто... слишком давно все было. Не знаю, какой он теперь.

Найит взял ее за руки:

– Я хочу с ним встретиться. Не важно, как ты к нему относишься или каким он стал. Он мой отец. С тех пор, как родился Тай, я все время пытаюсь представить, как бы я жил, если бы навсегда его оставил. Если бы для меня важнее семьи было что-то другое.

– Все было совсем не так. Мы с Маати...

– Я столько сюда добирался. Неужели ты отправишь меня назад?

– Ничего ты не понимаешь.

– Вот и объясни, пока я буду собирать вещи.

В конце концов он победил. Лиат и не сомневалась в таком исходе. Найит умел становиться таким же мягким, тихим и неумолимым, как снегопад. Он был очень похож на отца.

Берег приближался. Крики чаек стали громче, а в воздухе сильнее запахло дымом. Амнат-танский порт был гораздо меньше гаваней Сарайкета. Зимой суда, стоявшие в его тесных доках, намертво сковывал лед. Здесь торговали с Восточными островами и Ялакетом; корабли из летних городов, Бакты или Гальта не заходили так далеко на север.

Улицы в городе были вымощены черным булыжником. В переулках, где тени удерживали холод, все еще лежал снег. Найит нес корзину. Широкие ремни врезались ему в плечи, но он не жаловался. Он вообще редко выказывал недовольство: просто делал то, что считал нужным, а для любопытных у него всегда были наготове улыбка и спокойный ответ.

Лиат остановилась у печи огнедержца, чтобы спросить дорогу к Дому Радаани. К счастью, до него оказалось рукой подать. Мать и сын шли сквозь густой туман, пока не увидели широкие арки, ведущие в сады Радаани. Факелы едва тлели из-за сырости. Мальчик в отяжелевшем от влаги халате подбежал к Найиту и, взяв его ношу, взвалил ее себе на спину. Лиат уже хотела заговорить с ним, когда к ним из мглы обратился чарующий, низкий, как у певицы, голос:

– Вы Лиат-тя, верно? Я послала слуг встретить вас в порту. Похоже, они опоздали.

Из тумана вышла девушка примерно двадцати зим. На плечах у нее лежала накидка из белой лисы. Роскошный мех и цвет скорби – от этого сочетания становилось не по себе. В черных косах девушки поблескивали нити серебра. Она была хороша собой. Ей оставалось цвести, возможно, еще лет пять. Лиат подумала, что в старости щеки у красавицы обвиснут.

– Сейнат Радаани, – произнесла женщина, приняв позу благодарности. – Вот мы и встретились. Это мой сын Найит.

Сейнат изобразила позу приветствия. Найит ответил такой же. Они обменялись долгими взглядами. Лиат кашлянула, чтобы привлечь внимание к более насущному. Девушка приняла позу извинения, развернулась и пошла вперед, указывая им дорогу.

Если для домов Сарайкета привычны были открытые пространства, широкие арки, окна, распахнутые навстречу прохладному ветерку, то на севере жилища скорее напоминали громадные печи, созданные, чтобы удерживать тепло за толстыми каменными стенами. Потолки здесь были низкие, в каждой комнате пылал очаг. Следуя за девушкой, гости пересекли просторный зал и свернули в узкий коридор.

– Отец сейчас на совете, во дворце хая, но велел приветствовать вас от его имени. Он присоединится к нам, как только вернется, – говорила по дороге Сейнат. – Он будет очень сожалеть, если не сможет побеседовать с главой дома наших южных партнеров.

Это была неприкрытая лесть. Дом Радаани считался одним из богатейших в зимних городах и заключал соглашения с десятками торговых Домов по всему Хайему. Весь Дом Кяан целиком поместился бы на одной четвертой владений Радаани. Однако Лиат приняла слова как искренние, будто гостеприимство было не просто данью учтивости.

– С нетерпением жду встречи, – ответила она. – Интересно послушать новости зимних городов.

– Уж чего, а новостей у нас предостаточно! – засмеялась девушка. – В конце зимы всегда так. Наверное, люди нарочно берегут сплетни, чтобы было что обсудить весной.

Она открыла широкие деревянные двери и пригласила их в уютную гостиную. В камине, урча, потрескивал огонь, на низком столике дымилось подогретое вино со специями. Слева и справа в проемах арок виднелись комнаты с настоящими кроватями. Лиат почувствовала, что ее тянет в постель, как валун, лежащий на склоне, тянет скатиться к подножию холма. Она и не подозревала, до чего ей опротивели корабельные гамаки.

Лиат изобразила позу благодарности, девушка ответила сообразно. Мальчик-слуга осторожно поставил корзину возле очага.

– Отдыхайте, – сказала Сейнат. – Если я вам понадоблюсь, пошлите за мной слугу. Как только отец вернется, я немедленно сообщу вам об этом.

– Вы очень добры, – ответил Найит, очаровательно улыбаясь. – Простите, а нет ли поблизости бань? После долгого морского путешествия я не очень-то гожусь в компанию.

– Конечно же есть, – кивнула девушка. – Буду рада показать вам дорогу.

«Еще бы не рада, – подумала Лиат. – Неужели в молодости у меня все тоже было на лице написано?»

– Мама, – повернулся к ней Найит. – А ты не хочешь...

Лиат отмахнулась:

– Мне хватит и ванны с губкой. До ужина еще надо письмами заняться. Сейнат-тя, вы не могли бы поговорить с посыльными? Мне нужно будет отправить кое-что на юг.

Девушка изобразила согласие, повернулась к Найиту и, слегка улыбаясь, поманила его за собой.

– Погоди, – окликнула сына Лиат, и он остановился на пороге. – Расспроси побольше о ситуации в Мати. Я хочу понять, во что мы ввязываемся.

Найит улыбнулся, кивнул и был таков. Слуга тоже ушел, пообещав как можно скорее приготовить ей ванну. Лиат вздохнула и села возле очага, вытянув ноги поближе к пылающим поленьям. Вино оказалось хорошее, правда на ее вкус чересчур пряное.

Мати. Неужели она едет в Мати? Лиат снова и снова возвращалась к этой мысли, будто к загадке, которую вот-вот сумеет разгадать. Она собиралась говорить о своих открытиях и тревогах с человеком, который когда-то был ее любовником. В давнюю пору он работал грузчиком в порту и называл себя Итани, а теперь стал хаем Мати. А еще ей предстояло увидеть Маати, с которым она предала свою старую любовь. Когда Лиат об этом думала, у нее замирало сердце.

А Маати? Как отнесется к нему Найит? Станет нарываться на ссору или захочет поговорить по душам, как могут говорить лишь отец и сын? Обсудить, например, тонкости посещения бань с молодыми женщинами в лисьих накидках. Лиат вздохнула.

Найит не раз пытался представить, каково это – покинуть жену и ребенка, которого ты дал миру. Она считала, что в такие минуты в нем просыпается горечь, обида на отца. Только сейчас она догадалась, что, кроме обиды, в его словах звучала тоска. Сколько же загадок таится в сердце ее милого, тихого мальчика...

* * *

Баласар облокотился на перила балкона и посмотрел вниз. Во внутреннем дворе любопытная толпа окружила смуглого чужестранца с миндалевидными глазами, которого он привез из-за моря. Люди засыпали гостя вопросами: почему тот зовется поэтом, а стихов не пишет, как научился так хорошо говорить на гальтском, нравится ли ему Актон. Глаза у них горели, разговор кипел, как вода на раскаленном противне. Что до Риаана Ваудатата, то он купался в лучах славы и отвечал всем со сладким, певучим хайятским акцентом. Когда люди вокруг начинали хохотать, он присоединялся, будто бы смеялись не над ним. Может быть, он и правда не понимал, что служит поводом для насмешек.

Поэт перевел взгляд на балкон и воздел руки в позе приветствия. Какой из пяти сотен оттенков Риаан вложил в свой жест, сказать было трудновато, поэтому Баласар просто махнул ему рукой и отошел от перил.

– Как будто я говорящую собаку нарядил в платье, – вздохнул он, усаживаясь на скамью рядом с Юстином.

– Так и есть, генерал.

– Они же ничего не понимают.

– А как им понять? Они почти все из простых. Дальше Эдденси ни разу не бывали. Всю жизнь слушали про Хайем, андатов, поэтов, а живьем ни одного не видели. Вот и глазеют.

– Да уж, сторонников у меня прибавится, – заметил Баласар с неожиданной для себя горечью.

– Они не знают того, что мы знаем. Не стоит ждать, что они поймут.

– Может, и Верховный Совет не поймет? Может, и они там у себя животики надрывают, что я притащил чудака в женском платье?

Юстин опустил глаза и молчал так долго, что Баласар пожалел о своей резкости.

– Но правда ведь, – заметил воин, – одежда у него как женская.

Шесть лет минуло с тех пор, как они с Коулом и Юстином возвратились в поместье Баласара под Киринтоном. Уже полгода как завербовали в Нантани отступника-поэта, а три недели назад Баласар получил долгожданное приглашение. Он отправился в Актон вместе со своими лучшими людьми, поэтом, книгами, планами. Верховный Совет выслушал его мнение по поводу андатов и необходимости покончить с превосходством Хайема. Эта часть выступления прошла вполне успешно. Никто не возражал, что главной угрозой для Гальта является Хайем. А вот когда Баласар заговорил о том, что собирается предпринять и каких результатов добился, советники начали поглядывать на него косо.

Потом Совет заседал уже без него. Может, обсуждали его план, а может, занялись другими делами, оставив его сходить с ума от неизвестности. Ему, Юстину и Риаану выделили жилье. Днем Баласар томился у закрытых дверей Совета, а ночами бродил по улицам при свете звезд, будто неупокоенный дух. Он впустую терял час за часом. Каждая ночь отнимала драгоценное время у его войска: ведь осенью его люди будут выбиваться из сил, чтобы покинуть хайятский север до холодов. Словом, если Совет хотел довести Баласара до белого каления, ему это удалось.

Стая небольших, черных как вороны птиц сорвалась с ореховых деревьев, росших вдоль ограды, описала круг и снова опустилась на прежнее место. Баласар положил руки на колено и сцепил пальцы.

– Что будем делать, если они не согласятся? – спросил Юстин вполголоса.

– Убеждать.

– А если не получится?

– Будем убеждать по-другому.

Юстин кивнул. Баласар был рад, что тот не стал выпытывать подробности. Юстин знал его уже достаточно, чтобы понять: он добивался всего назло миру. С детства проклятьем Баласара стал маленький рост. Он был ниже своих братьев и сверстников. Пока остальные спали, пили и заводили шашни с девицами, он работал над собой, тренировался. Он не мог стать выше или сильнее и брал свое скоростью, умом и упорством.

Поступив на службу в армию Гальта, он оказался самым маленьким в отряде, а через некоторое время уже возглавил целое войско. Если Баласар собрался убедить Верховный Совет в своей правоте, ничто не сможет его остановить.

За спиной послышалось вежливое покашливание. Баласар обернулся. Под аркой, в тени широкой колоннады, стоял секретарь Совета. Когда Баласар и Юстин встали, он приветствовал их поклоном.

– Генерал Джайс, вас желает видеть глава Совета.

– Хорошо, – ответил Баласар и, повернувшись к Юстину, быстрым шепотом добавил: – Оставайся здесь. Присматривай за нашим другом. Если дело не выгорит, неизвестно, как быстро нам придется убираться из Актона.

Юстин кивнул так безмятежно, словно Баласар каждый день просил его действовать против Совета. Баласар одернул рубаху, кивнул секретарю и последовал за ним в темные лабиринты власти.

Проход под колоннадой вел в сплетение коридоров таких же древних, как и сам Гальт. Воздух тут был густой и затхлый, напитанный пылью, напоенный дыханием людей, умерших много поколений назад. Вслед за секретарем Баласар поднялся по каменной лестнице, чьи коварно гладкие ступени были отполированы бесконечными потоками шагов. Подойдя к резным дверям из темного дерева, он постучал, и гулкий низкий голос разрешил ему войти.

Баласар оказался в широком длинном зале, кончавшемся застекленной террасой, с которой открывался вид на столицу Гальта. Вдоль стен тянулись ряды полок, заполненных книгами и свернутыми картами. Около кованого очага грелись низкие кожаные кушетки, между ними на столе из розового дерева стояли сушеные фрукты в чашах и высокие стеклянные бокалы. Глава Совета, седой старик, похожий на огромного медведя, смотрел на город.

Баласар закрыл за собой дверь и тоже вышел на террасу. Перед ним лежал Актон: копоть и дым, широкие ленты дорог, по которым ползли самоходные телеги с паровыми двигателями, возившие людей за полмедяка. Вокруг обвивалось кружево узеньких улочек, стиснутых между домами так, что прохожие касались плечами стен. Баласару вспомнились руины в пустыне. Их образ на миг проступил сквозь вид за окном, заслонил его. Генерал снова напомнил себе, чем рискует.

– После доклада я еле успокоил советников. Они не в восторге от вашей затеи, – сказал глава Совета. – У нас не в почете люди, которые... как бы получше выразиться? Проявляют излишнюю самостоятельность. Никто и представить не мог, как далеко вы зашли. Даже ваш отец. Это неправильная политика.

– Я и сам не политик.

Глава Совета усмехнулся:

– Вы командовали войском в последнем походе. Если бы вы не умели как следует управлять людьми, ваши останки давно бы удобряли почву где-нибудь в Западных землях.

Баласар передернул плечами и тут же пожалел об этом. Сейчас нужно казаться послушным, верным, надежным как скала, а он ведет себя, словно капризный мальчишка. Он заставил себя улыбнуться:

– Согласен.

– Вы знали, что вам откажут.

– Не знал. Догадывался.

– Боялись?

– Возможно.

– Четырнадцать городов за сезон. Это мечты, Баласар. Даже Утер Алый Плащ не смог бы столько захватить.

– Утер вел бои в Эдденси. Там города обнесены крепостными стенами. У них есть армия, а у Хайема нет ничего, кроме андатов.

– Но этих андатов достаточно.

– Если они есть.

– Ах да. Наконец-то мы коснулись главного – великого плана разделаться со всеми андатами одним ударом. Должен признаться, не понимаю, как это у вас получится. У нас есть поэт, который готов с нами сотрудничать. Может быть, лучше самим захватить одного из этих андатов?

– Мы так и сделаем. Я собираюсь пленить Свободу от Рабства. Это будет нетрудно. Ее никогда еще не призывали, поэтому нет нужды бояться, что наше описание совпадет с предыдущими. Пленения изучались в буквальном смысле веками. Я добыл книги с комментариями и разборами, написанные еще во времена Первой Империи...

– И все они объясняют, почему ваша цель недостижима, так ведь?

Глава Совета заговорил вкрадчиво, ласково, как лекарь, который хочет помочь безумцу осознать его помешательство. Это была уловка. Старик испытывал терпение Баласара, и поэтому тот лишь улыбнулся в ответ.

– Все зависит от того, что вы зовете недостижимым.

Глава Совета кивнул и, заложив руки за спину, подошел к окну. Баласар выждал три вздоха, четыре. Желание схватить старика за грудки, крикнуть ему, что время бесценно, а расплата невообразимо страшна, вспыхнуло и угасло. Сейчас он вел сражение не менее важное, чем те, которые ждали в будущем.

– Итак, – сказал сановник, оборачиваясь. – Объясните мне, как «нельзя» превращается в «можно».

Баласар указал в сторону очага. Оба сели, кушетки скрипнули под их весом.

– Андаты – это идеи, воплощенные в форму, которая управляется силой воли. Например, поэт, захвативший андата по имени Дерево на Воде, получает власть над всем, что соответствует этому понятию в мире. По желанию, только подумав об этом, он может поднять затонувший корабль или потопить все морские суда. На подготовку к пленению уходят годы. Если оно удается, поэт всю жизнь посвящает тому, чтобы удержать андата и воспитать преемника, который унаследует власть над этим существом, когда поэт состарится и ослабеет.

– Вы рассказываете то, что мне уже известно, – начал старик, но Баласар поднял руку и остановил его:

– Я рассказываю, что имеют в виду хайемцы, когда говорят о невозможном. Они считают, что Свободу от Рабства нельзя удержать. Нельзя управлять тем, что неуправляемо по своей сути. Но они не видят разницы между возможностью удержать и возможностью вызвать.

Глава Совета нахмурился и соединил кончики пальцев, потирая их друг о друга.

– У нас получится, высокочтимый. Риаан – далеко не величайшее дарование, но и Свобода от Рабства не такой уж сложный андат. Пленение почти готово, осталось только подогнать его под характер нашего поэта.

– И мы опять возвращаемся к тому, с чего начали. Что же произойдет, когда это невозможное пленение сработает?

– Сразу после пленения андат освободится. – Генерал хлопнул в ладоши. – Вот так.

– И в чем же тут польза? – спросил глава Совета, но Баласар догадался, что старик уже оценил возможную выгоду.

– Если сделать все как следует, с правильной грамматикой и соблюдением нужных тонкостей, он освободит всех андатов мира. Об этом я и говорил на Совете.

Вельможа кивнул, взял из чаши кругляш сушеного яблока и продолжил так, будто и не слышал Баласара:

– Предположим, все пройдет удачно и мы выведем андатов из игры. Что же помешает поэтам Хайема захватить новых и обрушить их силу на Гальт?

– Меч, – ответил Баласар. – Как вы сказали, четырнадцать городов за сезон. Они опомниться не успеют. В каждом городе у меня есть люди, которые знают все о силах, которые будут нам противостоять. Мы заключили соглашения с наемниками, и они поддержат нас. Четыре вооруженные до зубов армии, обеспеченные всем необходимым, против неукрепленных, безоружных городов. Тем не менее войска нужно двигать уже сейчас. Переход займет много времени, а мне не хочется застрять на севере и гадать, наступит ли оттепель раньше, чем какой-нибудь прыткий поэт из Сетани или Мати сумеет вызвать нового андата. Нужно сделать все быстро – убить поэтов, захватить библиотеки...

– А потом, на досуге, мы попытаемся вызвать своего андата, – произнес глава Совета.

Он как будто задумался, но Баласар почувствовал подвох. Ему стало интересно, догадался ли старик о его планах насчет судьбы андатов.

– Если такова будет воля Совета, – произнес Баласар, выпрямив спину. – И это при условии, что мне разрешат действовать.

– Ах да, – сказал глава Совета, сцепив руки на животе. – Над этим еще нужно подумать. Разрешение. Ведь на этом пути таится множество опасностей. И если вас постигнет неудача...

– Бездействие опасно ничуть не меньше. Мы можем прождать вечность, но так и не дождаться более удобного случая, – возразил Баласар. – Простите за дерзость, высокочтимый, но вы не сказали «нет».

– Нет, – ответил глава Совета. – Не сказал.

– Значит, вы отдаете приказ?

Помолчав, старик кивнул.

3

– Что с тобой? – спросила Киян.

Она уже переоделась в шелковую сорочку, в которой обычно спала, и собрала волосы в пучок на затылке. Только сейчас Ота обратил внимание, что солнце давно уже село. Он опустился на кровать рядом с женой и поморщился от ломоты в спине и коленях.

– Весь день провел сидя. Вроде ничего не делал, а тело ноет, будто ящики таскал.

Киян положила руку ему на спину и стала массировать позвоночник сквозь халат из тончайшей шерсти.

– Во-первых, ты уже тридцать лет как не таскаешь ящики.

– Двадцать пять, – поправил он, чуть отклоняясь назад. – В этом году будет двадцать шесть.

– Во-вторых, ты не бездельничал. По-моему, сегодня встал до рассвета.

Ота обвел взглядом спальню – серебряную вязь на сводчатом потолке, пол и стены, инкрустированные костью и деревом, роскошную золотую сетку над постелью, ровный и тусклый огонек лампы. Восточная стена комнаты была из розового, тонкого, как яичная скорлупа, гранита, который светился, когда сквозь него проникали солнечные лучи. Ота уже забыл, когда видел этот свет в последний раз. Может, прошлым летом, когда ночи были коротки. Он закрыл глаза и лег, утонул в мягкой перине. Запахло смятыми лепестками роз. Киян придвинулась ближе, и он почувствовал знакомое тепло и тяжесть ее тела. Она поцеловала его в висок.

– Посланник наконец-то собрался в дорогу, дай-кво его отозвал, – сказал Ота. – Это хорошо. Правда, одним богам известно, что его так задержало. Синдзя, наверное, уже на полпути к Западным землям.

– Что задержало? Работа Маати – вот что. Он же не выходил из библиотеки в последний месяц. Эя мне все докладывала.

– Ну, значит, известно богам и Эе.

– Я за нее волнуюсь. Кажется, она из-за чего-то переживает. Поговоришь с ней?

В сердце Оты вспыхнул страх, потом негодование. Он так устал сегодня, и все-таки даже в спальне, словно хищник, поджидало еще одно затруднение, еще одно дело, которое нужно было решить. Эти чувства, должно быть, как-то выразились в его позе, потому что Киян вздохнула и чуть-чуть отстранилась.

– Ну вот, взвалила на тебя новую заботу.

– Не в этом дело. Просто беседовать с ней нет нужды.

– Понятно. В ее возрасте ты жил на улицах летних городов, воровал жареных голубей у огнедержцев и ночевал где придется. И ничего с тобой не случилось.

– Я что, уже рассказывал?

– Раз или два, – ответила она, посмеиваясь. – Однако Эя стала как чужая. Ее что-то тревожит, а что – она не говорит. Может быть, не доверяет мне?

– Если уж тебе не доверяет, почему ты думаешь, что мне все откроет?

Киян пожала плечами. Ота повернулся к ней. В глазах любимой поблескивали слезы, но лицо было не печальное, скорее озадаченное. Он провел кончиками пальцев по ее щеке, а она задумчиво поцеловала его ладонь.

– Не знаю. Потому что ты ее отец, а я всего лишь мать? Я просто надеюсь: а вдруг? Дело в том, что она взрослеет. Уж я-то вижу, что к чему. Помню, когда я была в ее возрасте, отец взвалил на меня половину хозяйства. По крайней мере, мне так казалось. Я вставала раньше постояльцев, готовила ячменную похлебку, колбаски. Днем убирала комнаты. Правда, по вечерам отец и Старый Мани сами все делали.

Конечно, вина они хотели продать побольше, но отец и мысли не допускал, чтобы я крутилась между пьяных путешественников. Мне тогда думалось, что все так несправедливо. – Киян нахмурилась. – Но, может быть, я уже об этом рассказывала?

– Раз или два, – подтвердил Ота.

– Знаешь, когда-то мне до целого света дела не было. Я помню. Правда, уже понять не могу, как это. Ведь что угодно могло случиться. Тяжелый год, болезнь, пожар, и прощай, постоялый двор. А сейчас посмотри на меня: первая из первых, целый город мне угождает и кланяется до земли, а мир кажется таким хрупким...

– Мы постарели, – ответил Ота. – Так всегда бывает. Кто больше всех повидал, тому и кажется, что мир вот-вот рухнет. Разве не так? Мы с тобой многое в жизни видели.

Киян покачала головой:

– Есть еще кое-что. Если бы с моим постоялым двором что-то случилось, туго пришлось бы мне и Старому Мани. А тут, в городе и в предместьях, не счесть людей. И все они зависят от тебя. Вот почему тревоги больше.

– Я целыми днями сижу на троне и участвую в церемониях. Терплю, когда мне указывают, что я поступаю не так, как они привыкли. Не думаю, что мое присутствие что-то меняет. С таким же успехом они могли бы набить халат соломой и согнуть рукава в подобающем жесте.

– Ты о них заботишься.

– Вовсе нет. Я думаю о тебе, Данате, Эе. О Маати. Знаю, должен заботиться обо всех и вся, но я живой человек, милая. Да, я отрекся от имени, когда принял трон. Однако хай Мати – просто моя работа. И я бы ее бросил, если бы у меня был выход.

Киян обняла его. Ее волосы пахли лавандовым маслом.

– Ты хороший.

– Правда? Буду почаще каяться в самолюбии и невежестве.

– Если мне – тогда пожалуйста. А теперь дай беднягам тебя переодеть, и пусть отправляются спать.

Слуги уже не удивлялись тому, как быстро хай совершает омовения. Ота знал: его отец даже умудрялся получать удовольствие оттого, что его одевают и купают другие. Но отца с детства готовили к такой жизни. Он следовал традициям и правилам этикета и никогда, насколько Оте было известно, не выходил из роли, для которой был рожден. Ота же стал изгнанником. Привык жить на свободе, в простоте, научился полагаться только на себя, а потому не выносил придворного раболепия. Ему каждый день приходилось мириться с тем, что кто-то подает ему пищу, моет руки, расчесывает волосы. Вот и на этот раз он покорно ждал, пока слуги тела снимут с него дневное облачение и оденут на ночь, а когда вернулся, обнаружил, что Киян уже спит глубоким сном. Ота лег рядом, натянул одеяло и наконец закрыл глаза.

Однако сон не шел. Руки и ноги ломило от усталости, глаза слипались, и все же, как только голова коснулась подушки, ум тут же проснулся, словно того и ждал. Ота лежал и слушал звуки ночного дворца: шелест ветра где-то за окном, утробное пощелкивание остывающих камней, дыхание жены. За дверью спальни кто-то кашлянул. Это был слуга, которого оставили бодрствовать на случай, если хаю что-то понадобится. Ота замер, стараясь не шевелиться.

Он не спросил Киян о здоровье Даната. А ведь собирался. Конечно, если бы что-то было неладно, она и сама бы сказала. И все-таки Ота решил поговорить с ней утром. Отложит аудиенции, а вместо этого встретится с лекарями Даната. И повидает Эю. Он ничего не обещал жене, но ведь она просила. К тому же речь шла о его родной дочери. Ота попытался представить, каково это – иметь десяток жен. Стал бы он волноваться за всех детей так же, как сейчас волнуется за двоих? Как бы он смотрел на своих мальчиков, зная, что одним суждено покинуть семью, другим – убивать друг друга в борьбе за вот это бессонное мягкое ложе, а потом переживать за собственных сыновей?

Пламя ночной свечи медленно съедало риску за риской, а Ота все слушал, как внутренний голос ноет в голове, терзаясь из-за тысячи настоящих и выдуманных бед. Торговые соглашения с Удуном еще не подписаны. Возможно, у дочери действительно что-то случилось. Когда построили дворцы? Ничто не вечно, и они рано или поздно рухнут. И башни тоже. Башни такие высокие, что касаются облаков. Что делать, если они упадут? Ночь подходила к концу. Нужно уснуть, иначе утром придется еще хуже. Он вспомнил, что надо поговорить с Маати, расспросить его про посланника дая-кво. За ужином.

И так без конца. Когда от ночной свечи осталась лишь четверть, Ота сдался и потихоньку выбрался из постели, чтобы хоть Киян могла поспать спокойно. Ступая босыми ногами по холодному полу, он подошел к дверям и выглянул. В соседнем покое дремал сторож – молодой человек, сын какого-нибудь слуги или раба. Его отец, наверное, был в милости у старого хая, вот мальчишка и удостоился чести сидеть у дверей, скучать в одиночестве, темноте и холоде. Лицо у спящего было умиротворенное, словно у мертвеца. Ота бесшумно проскользнул мимо и нырнул в темноту дворцовых коридоров.

В последние месяцы он стал все чаще гулять по ночам. Иногда два раза в неделю. Ота бродил в темноте, не зная сна. Ревниво оберегая свое одиночество, он обходил стороной места, где мог кого-нибудь встретить. На этот раз он взял фонарь и спустился по длинной лестнице на первый этаж, а оттуда еще ниже, в тоннели, на подземные улицы, где люди зимой спасались от жестокого, замораживающего жилы холода. С приходом весны город под городом опустел и затих. В воздухе еще держался запах давно погасших факелов. Ота представил, что коридоры и галереи ведут в бездну, что темные проемы арок, узкие лестницы, чертоги, чьи своды никогда не видели солнца, уходят все глубже и глубже под землю, как в детской песенке.

Он шел куда глаза глядят, пока наконец не оказался в отцовском склепе. Это его нисколько не удивило. Усыпальница куталась во мрак. Стены были покрыты старинными письменами, высеченными в камне. На богато изукрашенном постаменте белела урна в виде увядшего цветка. Под ней стояли три коробочки с прахом. Биитра, Данат, Кайин. Братья Оты, погибшие в битве за трон. Жизни, отданные ради права на собственный склеп в темноте подземелья.

Ота поставил фонарь и сел на каменный пол, глядя на могилу человека, которого никогда не знал и не любил. Того, чье место занял. Вот какой конец ждал его самого. Урна, могила, высокие почести, дань уважения пеплу и костям. До белой урны остается еще лет тридцать, а может, сорок. Сорок лет церемоний, переговоров, бессонных ночей, ранних пробуждений и почти ничего больше.

И все же, когда придет время, усыпальница будет принадлежать лишь ему. Данату, его единственному сыну, не придется убивать или быть убитым. Ему не с кем будет сражаться за черный трон. Правда, это было слабое утешение. Слишком уж много жертв принес Ота, добиваясь того, что сын торговца получил бы задаром.

Как хорошо было бы, если бы он никогда не знал иной доли! Не покидал бы дворцовых покоев, не рыбачил на Восточных островах, не обедал в трактирах неподалеку от Ялакета и не помнил, что такое свобода. Если бы он все забыл, то легко бы стал тем, кем его хотели видеть. Но вместо этого он жил своим умом, собирал ополчение, любил одну женщину, растил одного сына. Мудрость подсказывала, что он прав, однако терпеть упреки и косые взгляды от этого было не легче.

Пламя в лампе дрогнуло и зашипело. Ота встрепенулся. Сколько же времени он провел здесь? Когда встал, оказалось, что левая нога затекла: он слишком долго сидел на холодном камне. Ота взял фонарь и не спеша, стараясь беречь онемевшую ступню, побрел к лестнице, которая вела наверх, к солнечному свету. К тому времени, когда он вернулся в дворцовый городок, онемение уже прошло. В окна заглядывало бледное серое небо – его лишь немного тронула бирюза. По коридорам и залам гуляло эхо голосов. Огромный величавый зверь, двор Мати, потягивался и зевал.

В его собственных покоях бурлила суматоха. Утхайемцы и слуги пестрым клубком окружили Киян. Она слушала их беспокойное квохтанье с выражением серьезнейшего участия, и никто, кроме мужа, не мог бы догадаться, что на самом деле происходящее забавляет ее. Руку она положила на плечо слуге, мимо которого Ота прокрался ночью. На лице у того не осталось и намека на сонное умиротворение.

– Любезные подданные, – прогремел Ота, заставив их разом обернуться, – вы что-то потеряли?

Все до единого замерли в позах нижайшего почтения. Ота ответил привычным жестом, так же, как отвечал по сто раз на дню.

– Высочайший, – промямлил Господин вестей, – мы явились пробудить вас и обнаружили, что кровать пуста.

Ота заметил, что Киян вздернула бровь, как бы говоря, что слово «пуста» относилось лишь к отсутствию мужа, а она сама с большим удовольствием поспала бы еще.

– Я гулял, – ответил он.

– Мы не успеем приготовить вас к аудиенции с посланником Тан-Садара.

– Отложите ее. – Ота прошел сквозь толпу к дверям спальни. – Все, что на сегодня намечено, отменяется.

Господин вестей разинул рот, словно пойманный лосось. Ота жестом спросил его, нужно ли повторять сказанное. Тот ответил позой смирения.

– Завтракать я буду здесь, – продолжил Ота, обращаясь к остальным. – И пошлите за моими детьми.

– Наставники Эи-тя... – начал один из придворных, но под взглядом хая умолк, словно забыл, что хотел сказать.

– Я намерен провести день с родными.

– Но, высочайший, пойдут слухи, – возразил другой. – Начнут говорить, что мальчик опять сильно кашляет.

– К завтраку подайте черный чай, – сказал Ота. – И вообще, принесите чай сразу. Мне нужно согреться.

Он вошел в покои. Киян последовала за ним и закрыла за собой дверь.

– Тяжелая ночь?

– Не мог заснуть, – ответил он, усаживаясь возле очага. – Только и всего.

Киян поцеловала мужа в макушку, где, как она заверила его, волосы уже начали редеть, и вышла из комнаты. Послышался мягкий шорох одежд. Киян переодевалась, мурлыча какую-то песенку. Тепло очага ласковой рукой гладило ступни Оты. Он прикрыл глаза.

Ничто не вечно. Всему придет конец. И дворцам, и даже башням. Он попытался представить, как мог бы жить, если бы в мире не было Мати – кем бы он стал, чем занимался, – и вдруг ощутил в груди каменную тяжесть. Как поступить, если башни рухнут? Куда идти? А может, и пойти будет некуда?

– Папа-кя! – звонко крикнул Данат. – Я гулял во втором дворце и попал в комнату, где никто еще не бывал. Смотри, что я нашел!

Ота открыл глаза и повернулся к сыну, чтобы рассмотреть игрушку из бечевы и дерева. Эя пришла полторы ладони спустя, когда на тонкие гранитные ставни упало солнце. В тот день Ота больше не вспоминал о могиле отца.

* * *

Маати решил, что Атай-кво не нравится ему, потому что вообще никому не может нравиться. Нет, в его поведении, словах, манерах, привычках не было ровным счетом ничего раздражающего. Но ведь живут на свете очаровательные негодяи, которых все любят, несмотря ни на что. Значит, чтобы уравновесить их, должен был родиться Атай. Маати смог терпеть его целых три недели только благодаря водопадам похвал и восторга, которые Атай без устали на него обрушивал.

– Теперь все изменится, – сказал посланник однажды, когда они сидели у Семая на крыльце. – Мы превзойдем Вторую Империю. Начнется новая эра.

– А как хорошо предыдущая кончилась, – с обычной иронией пророкотал Размягченный Камень.

Утро выдалось теплое. Стриженые дубы, отделявшие дворцы от жилища поэта, зазеленели яркой молодой листвой. Над вершинами деревьев, едва различимые сквозь переплетение ветвей, поднимались в небо каменные башни. Семай потянулся через посланника, чтобы подлить в чашу Маати рисового вина.

– Рано еще судить, – возразил Маати, поблагодарив Семая кивком. – Мы говорим, как будто уже опробовали метод.

– Главное, в этом есть здравый смысл, – ответил Атай. – Я уверен, что все получится.

– Если мы что-то упустили, того, кто за это возьмется, ожидает весьма печальный конец, – заметил Семай. – Дай-кво проверит все до мелочей, прежде чем станет рисковать жизнью поэта.

– В следующем году, – заявил Атай. – Ставлю двадцать полосок серебра, что этот метод пленения начнут применять уже в следующем году.

– По рукам, – вставил андат и повернулся к Семаю. – Расплатишься за меня, если что?

Поэт не ответил, но в уголках его рта спряталась улыбка. Маати потребовались годы, чтобы понять, как в Размягченном Камне проявлялись черты Семая, в чем эти двое составляли единое целое, а в чем были непримиримыми врагами. Иногда Семай понимал андата с полуслова, а иногда его дни омрачались молчаливой, скрытой от посторонних глаз борьбой. Поэт и его андат были ни дать ни взять старая супружеская пара.

Маати пригубил рисовое вино. Это была настойка на персиках, частичка осеннего урожая среди цветения весны. Атай неловко отвел взгляд от широкого лица андата.

– Должно быть, вам не терпится вернуться к даю-кво? – предположил Семай. – Вы и так пробыли у нас дольше, чем рассчитывали.

Атай отрицательно помахал рукой. Маати показалось, что он был рад возможности забыть про андата и обратиться к человеку.

– Что вы, это время для меня бесценно! – сказал посланник. – Маати-кво войдет в историю как величайший поэт нашего поколения.

– Выпейте еще, – предложил Маати и чокнулся с Атаем.

Но Семай остановил их, указав на дорожку среди деревьев. По ней бежала маленькая рабыня; полы ее халата раздувались, как паруса. Атай поставил чашу, встал и одернул рукава. Наступил час, которого все ждали: девочка спешила сказать, что восточный караван отправляется и посланнику пора идти. Маати с облегчением вздохнул. Спустя пол-ладони библиотека снова будет принадлежать ему одному. Атай изобразил формальную позу прощания. Маати и Семай ответили.

– Я напишу вам как можно скорее, Маати-кво, – сказал посланник. – Для меня было честью работать с вами.

Маати неуверенно кивнул. Наконец после неловкой паузы Атай развернулся и пошел прочь. Маати смотрел вслед поэту и рабыне, пока те не скрылись за деревьями, а потом облегченно вздохнул. Семай, посмеиваясь, заткнул пробкой флягу с вином.

– Согласен. Кажется, дай-кво нарочно его выбрал, чтобы раздражать хая.

– Или просто хотел от него отдохнуть, – добавил Маати.

– А мне он понравился, – сказал андат. – Правда, мне вообще все нравятся.

Они вошли в дом. Все внутри содержалось в безупречном порядке – полки с книгами и свитками, мягкие кушетки, стол с расставленными на нем черными и белыми фишками. На подоконнике горела лимонная свеча, однако по комнате, яростно жужжа, по-прежнему кружила муха. Каждую зиму Маати забывал про мух, а потом весной удивлялся их появлению. Ему стало интересно, куда же они прячутся во время страшных морозов и как определяют, что пора выползать наружу.

– А ведь он прав, – заметил Семай. – Если вы не ошиблись, это станет самым важным открытием со времен Империи.

– Наверняка я что-то пропустил. Планов, как вернуть былое могущество, придумали уже с полсотни. Если бы это было возможно, кто-то давно бы уже нашел верный способ.

– Не знаю, как там с другими способами. Я изучил только ваш и могу сказать, что он хотя бы выглядит убедительно. В этом его преимущество. Почти уверен, дай-кво скажет то же самое.

– А может, и смотреть не станет, – предположил Маати, но тем не менее улыбнулся.

Семай был первым, кого он познакомил со своими теориями. Тогда Маати еще и сам не понимал их важности. Им двигало обыкновенное любопытство. И только рассказывая о задумках Семаю, он осознал наконец, каких глубин коснулся. Именно Семай посоветовал ему обратить на работу внимание дая-кво. Все рвение и восторги посланника не стоили одного дельного замечания Семая.

Они поговорили еще немного, обменялись впечатлениями об Атае, посмеялись. Наконец Маати распрощался с другом и потихоньку, чтобы не началась одышка, отправился домой. Он приехал в Мати четырнадцать, нет, уже почти пятнадцать лет назад. Ни одно место на земле не стало для него таким же родным, как этот город, его величественные дворцы, подземные чертоги, мостовые из черного камня, кузницы и вечный запах угольного дыма. Маати шел по тропинкам, усыпанным мраморной крошкой, нырял под арки, с которых свисали, струясь, шелковые флаги. В полумраке садов пела рабыня. Мелодия была простая, но удивительно чистая, полная грусти. Он свернул на дорожку, которая вела ко входу в его комнаты за библиотекой.

Маати обнаружил, что думает о том, как заживет, если дай-кво и вправду сочтет его работу достойной внимания. Странная мысль. Он столько времени был в немилости: сначала из-за истории с гибелью своего учителя, Хешая, потом из-за того, что разрывался между любовью к жене и сыну с одной стороны и служением даю-кво с другой. И наконец, из-за того, что, будучи поэтом, ввязался в политику и поддержал Оту Мати, старого друга и врага, в борьбе за трон. Нетрудно было решить, что он стал поэтом по ошибке. Ведь главный секрет раскрыл ему другой ученик, который вскоре покинул школу. Ота, будущий грузчик, посыльный и хай. Маати примирился с такой тихой жизнью: библиотекой, тесным кружком друзей, несколькими любовницами, которые соглашались делить постель с опальным поэтом, располневшим из-за обильной пищи и сидячей работы.

После стольких поражений он уже не верил, что избавится от клейма неудачника. Слишком уж сладок был этот сон, чтобы оказаться правдой. Оставалось только мечтать, что он никогда не кончится.

Эя ждала его на крыльце, сосредоточенно изучая мотылька, который сел ей на руку. Она была так похожа на родителей: высокие скулы, как у матери, отцовские темные глаза и очаровательная улыбка. Маати на ходу изобразил приветствие, и, когда Эя пошевелилась, чтобы ответить, мотылек мягко вспорхнул с ее руки. Оказалось, что его скромные коричневые крылышки украшает черный с оранжевым узор.

– Атай что, уехал? – спросила Эя, пока Маати отпирал дверь.

– Наверняка уже перебрался через мост.

Маати вошел, Эя без приглашения последовала за ним. Комната, где он обитал, была просторная, пусть и не такая великолепная, как хайские чертоги, и не такая уютная, как дом поэта. Это было жилище библиотекаря – с брусками туши возле низкого стола, пятнами от вина на обивке кресел, маленькой бронзовой жаровней, полной старого пепла. Эя хотела закрыть дверь, но Маати ее остановил.

– Пусть проветрится немного. На улице уже тепло. Как провела день, Эя-кя?

– С отцом. Ему захотелось побыть с семьей, поэтому пришлось все утро торчать в дворцовом городке. После полудня он уснул и мама разрешила мне уйти.

– Странно слышать. Мне казалось, Ота почти не спит, он же день и ночь работает, правит городом.

Эя пожала плечами, не соглашаясь и ничего не отрицая. Она прошлась по комнате, щурясь куда-то в пространство за распахнутой дверью. Маати сложил руки на животе и внимательно на нее посмотрел.

– Тебя что-то тревожит.

Девочка покачала головой, но при этом еще сильнее нахмурилась. Маати ждал. Наконец Эя резко и как-то по-птичьи развернулась к нему. Она приготовилась что-то сказать, но медлила, набираясь храбрости.

– Я хочу выйти замуж.

Маати моргнул, покашлял, чтобы выиграть время, и подался вперед. Кресло под ним заскрипело. Эя стояла, скрестив на груди руки, и смотрела на него почти осуждающе.

– У тебя есть мальчик? И кто же он? – спросил Маати и тут же спохватился.

Если дошло до брака, ни о каком «мальчике» речи быть не может, по меньшей мере надо было сказать «избранник». Эя насмешливо фыркнула:

– Не знаю. Кто угодно.

– Любой сойдет?

– Нет, не любой. Не хочу жить с каким-нибудь огнедержцем из предместий. Мне нужен кто-то достойный. Кто придется мне по душе. У отца больше нет дочерей. Я знаю, с ним уже обо мне говорили. А он ничего не делает. Сколько еще ждать?

Маати потер подбородок. Он вовсе не ожидал такого разговора и совсем не представлял, как себя вести. Щеки у него загорелись.

– Понимаешь, Эя-кя, ты еще молода. То есть... молодые женщины обычно проявляют интерес к мужчинам. Ты меняешься. Насколько я помню, в твоем возрасте у людей появляются определенные чувства...

Эя посмотрела на него так, будто он выплюнул крысу.

– Я, наверное, чего-то не понял, – растерялся Маати.

– Не в этом дело, – сказала она. – Я уже сто раз целовалась с мальчишками.

Щеки все пылали, но Маати решил этого не замечать.

– Ясно. Ты, наверное, хочешь жить отдельно, а не на женской половине? Если так, ты всегда можешь...

– Талит Радаани выходит замуж за третьего сына хая Патая, – сказала Эя и быстро прибавила: – Она на полгода младше меня.

Маати почувствовал себя так, будто в его руках вдруг щелкнула и сложилась головоломка. Теперь он прекрасно понимал, что к чему. Он потер колени и вздохнул:

– И конечно же, она заела тебя хвастовством.

Эя смахнула предательские слезы.

– Ведь она младше и ниже тебя по положению. Должно быть, нашла теперь доказательство, что она не чета другим.

Эя пожала плечами.

– Или что в тебе нет ничего особенного, – мягко продолжил Маати, стараясь не обидеть ее. – Угадал?

– Не знаю, что она там думает.

– Тогда расскажи, что думаешь ты.

– Не понимаю, почему он не может найти мне мужа! Мне даже не надо будет уезжать. Иногда люди просто женятся, и все. Они годами не живут вместе, но союз уже заключен и все о нем знают. Почему он не сделает для меня то же самое?

– А ты его просила?

– Он сам должен знать, – огрызнулась Эя, меряя шагами расстояние между открытой дверью и очагом. – Он хай Мати. И не настолько глуп.

– А еще он не... – начал Маати и прикусил губу, чтобы не сказать «ребенок». Женщина, которой себя считала Эя, не потерпела бы такого слова. – Ему не четырнадцать лет. Мужчинам, таким как я и твой отец, легко забыть, что значит молодость. К тому же, я уверен, что он пока не хочет выдавать тебя замуж и даже не допускает мысли об этом. Ты его дочь. Это тяжело, Эя-кя. Тяжело терять своего ребенка.

Она остановилась и наморщила лоб. Из кроны дерева со звонким криком выпорхнула птица. Маати услышал, как захлопали ее крылья.

– Это не потеря, – возразила Эя, но уже не так уверенно, как раньше. – Я же не умру.

– Нет, не умрешь. Зато уедешь в другой город, к мужу. Ты, конечно, будешь присылать нам весточки с посыльными, однако вряд ли вернешься к родителям. И ко мне. Это не смерть, милая, но все равно потеря. Мы все и так уже много потеряли. Мы не хотим новой утраты.

– Но ты мог бы уехать вместе со мной. Мой муж обязательно разрешил бы, иначе зачем за него выходить?

Маати рассмеялся и встал.

– Мир слишком сложен, чтобы решать все заранее, – сказал он, ероша волосы Эи, как раньше, когда она была еще маленькой. – Поживем – увидим. Не исключено, что я уеду отсюда. Все зависит от дая-кво. Возможно, вернусь в селение поэтов, чтобы пользоваться их библиотеками.

– А можно я поеду с тобой?

– Нет, Эя-кя. Женщин туда не пускают. Знаю, знаю, это несправедливо. Но я ведь не скоро еще уеду. Почему бы нам не пойти на кухню и не раздобыть медового хлеба?

Они оставили комнату открытой для весеннего воздуха и солнца. Дорога к кухням лежала через огромные залы с высокими сводами, мимо беседок, в которых готовились к ночным танцам и пирам. Шелковые стяги взлетали на ветру, как будто радовались теплу и свету. В садах мужчины и женщины лежали на траве, закрыв глаза и обратив лица к небу, словно цветы. Маати знал, что за стенами дворцов город не знает отдыха. Кузнецы, как всегда, трудились ночь напролет, чтобы наутро лавки получили изделия из бронзы, железа, серебра и золота. А еще там можно было купить любую вещь из камня. Только здесь, в Мати, их лепили вручную, словно из глины, пользуясь удивительной силой Размягченного Камня. Во дворцах же не заметно было и намека на работу. Казалось, что у придворных забот не больше, чем у кошек. Маати снова задумался, что тому причиной: напускная беспечность или обыкновенная лень.

На кухне дочь хая и его постоянный гость легко получили несколько толстых ломтей медового хлеба, обернутых в плотную хлопковую ткань, и каменную флягу с холодным чаем. Маати рассказал Эе обо всем, что делал Атай с тех пор, как она последний раз приходила в библиотеку, и о дае-кво, и об андатах, и о том, что сам повидал, пока не приехал в Мати. Ему нравилось проводить время с девочкой, льстило, что она тянется к нему. А еще он самую чуточку торжествовал: Эя обсуждала с ним то, о чем никогда не говорила с Отой!

Они расстались, когда торопливому весеннему солнцу оставалась всего ладонь до западных гор. Маати задержался у фонтана, омыл руки в холодной воде и задумался о планах на вечер. Он слышал, что в одном чайном доме неподалеку будет выступать зимний хор: наконец-то сделанному за долгие темные месяцы предстоит увидеть свет. Перспектива была неплохая; правда, книга, фляжка вина и кровать с теплыми шерстяными одеялами соблазняли его ничуть не меньше.

Маати был так занят выбором между этими скромными удовольствиями, что не заметил свет в своих окнах. Женщину, сидевшую у него на постели, он тоже не замечал, пока она не заговорила.

4

– Маати, – позвала Лиат, и он подпрыгнул, точно заяц.

В первую минуту он все никак не мог понять, что происходит; во взгляде не было ничего, кроме растерянности. Наконец он ее узнал.

Сказать по чести, Лиат не была уверена, что и сама узнала бы его сразу, если бы не разыскивала. Время над ним поработало: прибавило полноты, убавило волос. Даже лицо стало другим: точеный подбородок оплыл, щеки обвисли, глаза потемнели, сузились. Горькие складки в уголках рта говорили об одиночестве и печали. А еще – о злости, подумала Лиат.

Войдя в его жилище, она сразу поняла, что не ошиблась. Определить, где живет второй поэт Мати, не составило труда. Дверь была не заперта. Лиат царапнула по косяку, позвала хозяина, но никто не отозвался. Внутри пахло чем-то знакомым. О Маати напоминало все – пятна туши на обивке кресел, свитки, разложенные в том же, привычном для него порядке. Малейшего намека, легкого пряного аромата, едва уловимого, как след вчерашнего дыма, было достаточно, чтобы на нее хлынул поток воспоминаний. Лиат как наяву увидела скромный домишко, где они поселились, уехав из Сарайкета; желтые стены, шершавый деревянный пол, бродячую собаку, которую она пыталась приручить, угощая колбасными обрезками из кухонного окна, серых пауков и паутину по углам. Все дело было в запахе его тела. По этому запаху она узнала Маати быстрее, чем по лицу.

Но, может, ей только показалось, что он изменился. Когда он часто и недоверчиво заморгал, чуть заметно подался к ней, когда улыбка тронула его губы, под маской плоти Лиат узнала прежнего Маати. Мужчину, которого знала и любила. Которого покинула.

– Лиат? – произнес он. – Ты... ты приехала?

Она ответила утвердительной позой, с удивлением заметив, что руки дрожат. Маати осторожно шагнул вперед, как будто боялся, что резкое движение спугнет ее. Лиат сглотнула, чтобы избавиться от комка в горле, улыбнулась.

– Я бы тебе написала, предупредила. Но когда собралась ехать, поняла, что доберусь раньше письма. Прости, если...

Он тронул ее за руку чуть повыше локтя. В широко раскрытых глазах читалось изумление. И как будто это было в порядке вещей, как будто они не виделись всего неделю или день, а не треть жизни, Лиат обняла его. Он сжал ее в объятьях. Перед встречей она решила вести себя строго и осторожно. Она глава Дома Кяан, деловая женщина, политик. Она умеет держать сердце в узде и не давать воли чувствам. Не следовало думать, что на краю света, встав между двумя любовниками, которых знала еще в юности, она может рассчитывать на безопасность. Годы переменили их всех, и ни с одним любовником Лиат не рассталась мирно.

И все же она заплакала – простыми, искренними слезами радости и печали. Прикосновение Маати – чужое и в то же время знакомое – не смутило ее, не вызвало неприязни. Она поцеловала его в щеку и отстранилась, чтобы взглянуть в изумленное лицо.

– Ну вот. Столько лет прошло... Я рада встрече, Маати-кя. Сомневалась, что радоваться буду, а вот ведь.

– Я думал, никогда тебя не увижу. Время шло, а мои письма...

– Я их получала. Да и слухи шли по всему свету. Трудно было не знать, где ты. Последняя смена наследников в Мати стала у нас любимым скандалом. Я как-то раз даже смотрела пьесу про нее. Мальчик, который тебя играл, ни капли был не похож. – Лиат понизила голос. – Я хотела тебе ответить. Просто сказать, что слышала и знаю. Не решилась как-то. Теперь жалею. Всегда жалела. Но все казалось таким сложным.

– Я подумал, может... Не знаю. Не знаю, что я подумал.

Она задержалась в его руках еще на вздох, в глубине души жалея, что этого не хватит, что эта простая, мирная встреча не поможет выполнить задуманное. Он почувствовал в ней перемену и отступил назад, не зная, куда деть руки. Она пригладила волосы, неожиданно вспомнила о седых прядях на висках и смутилась.

– Хочешь чего-нибудь? – спросил Маати. – Можно позвать слугу из дворцов. У меня есть перегнанное вино.

– Вина я бы выпила, – кивнула она и села.

Он подошел к низкому шкафчику, стоявшему возле очага, сдвинул дверцу и взял две маленькие фарфоровые чаши и бутылку вина.

– У меня был гость. Только что уехал. А вообще тут обычно порядок.

– Правда? – усмехнулась Лиат.

Маати засмеялся и пожал плечами.

– Нет, сам-то я уборкой не занимаюсь. Иначе здесь в сто раз хуже было бы. Ота-кво присылает ко мне слуг. У него их больше, чем нужно.

От этого имени на нее как будто холодом дохнуло, но она улыбнулась и как ни в чем не бывало приняла чашу из рук Маати. Чтобы выиграть время, она пригубила вино – крепкое, жгучее. Прерывать счастливые мгновения не хотелось.

– Мир изменился, – сказала Лиат.

Банальность, но Маати увидел в ней более глубокий смысл.

– Да, – согласился он. – Будет меняться и дальше. Мальчиком я и представить не мог, что окажусь тут. А сейчас не знаю, где буду следующим летом. Новый дай-кво...

Он покачал головой и сделал глоток из чаши. Лиат показалось, он тоже хочет потянуть время. Оба долго молчали. Наконец Маати кашлянул.

– Как Найит?

Лиат заметила, что он предпочел назвать мальчика по имени. Не сказал «наш сын».

Она поведала ему о работе Дома Кяан, о том, что делал Найит. Как он своим трудом заслужил должность распорядителя, хоть и был сыном главы Дома. Как нашел свою любовь и женился, как стал отцом. Маати прикрыл дверь и развел огонь в очаге.

Странно, но про Найита оказалось говорить легче всего. Маати слушал ее, смеялся, восторгался, радовался и огорчался, жалел, что не может разделить с ними то, что давно уже прошло. Ее слова были для него, как для пустыни – дождь. Маати впитывал и любовно сохранял каждую каплю. Лиат рассказывала все, что могла вспомнить: про Найита, про его друзей и первых подружек, про город, про все на свете. Отчасти она просила этим прощения, отчасти – приносила жертву. Свечи заметно истаяли, когда Маати наконец спросил, где Найит, остался ли он в Сарайкете. Лиат нехотя покачала головой:

– Он ждет на постоялом дворе. Я не знала, как у нас пройдет встреча. Не хотела, чтобы он увидел, как мы не смогли поладить.

Руки Маати начали складываться в какой-то жест – наверное, отрицания – и замерли. Он посмотрел на нее. Во взгляде были годы тоски. Слезы навернулись на глаза Лиат.

– Прости. Если это чего-то стоит, прости, Маати-кя.

– За что? – спросил он, и ей стало ясно: он хочет понять, за что именно.

– Что тебя не было в его жизни.

– Но ведь не ты одна так решила. Я сам сделал выбор. А теперь я был бы счастлив с ним встретиться.

Он тяжело вздохнул и заткнул бутылку пробкой. Солнце давно зашло. От прохладного ветерка, напоенного благоуханием ночных цветов, по коже у Лиат побежали мурашки. Только от ветерка. Не от страха.

– Ты не спросил, зачем я приехала, – произнесла она.

Посмеиваясь, Маати откинулся на спинку кушетки. Щеки у него раскраснелись от тепла свечей и выпитого вина, глаза поблескивали.

– Хотелось верить, что ради меня. Чтобы залечить старые раны, помириться.

Злость, о которой она подумала вначале, уже была здесь, гуляла под покровом легкого, шутливого тона. Лиат поняла, что упустила момент. Нужно было просить до того, как она сказала, что Найит в городе, до того, как в памяти всплыли горькие воспоминания.

Маати принял позу вопроса, приглашая открыть ему истинные планы.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала она. – Я должна добиться аудиенции у хая.

– Хочешь поговорить с Отой-кво? Ну так моя помощь тут ни к чему. Достаточно...

– Ты должен помочь мне убедить его. Стать на мою сторону. Мы вместе должны убедить его, чтобы он начал переговоры с даем-кво.

Маати прищурился и склонил голову набок, словно человек, решающий головоломку. Лиат поняла, что краснеет. Она много выпила и владела собой не так хорошо, как надо бы.

– Переговоры с даем-кво? – переспросил он.

– Я следила за тем, что происходит в мире. И за гальтами тоже. Для того Амат Кяан и основала Дом. Я много лет вела записи и учетные книги. Знаю о каждом договоре, заключенном гальтами в летних городах, о каждом их судне. Всегда знаю имя капитана, почти всегда – какой груз лежит в трюме. Знаю, Маати. Я наблюдаю за их темными делишками. И даже помешала им несколько раз.

– Гальты и тут мутили воду, когда началась война наследников. Это они поддерживали ту женщину, сестру Оты-кво. Он с полуслова поверит всему, что ты скажешь про гальтов. Но при чем тут дай-кво?

– Без него они не станут действовать. Он должен сказать, что это правильное решение. Иначе они откажутся.

– Кто и что не станет делать? – нетерпеливо спросил Маати.

– Поэты, – ответила Лиат. – Они должны уничтожить гальтов. Убить их как можно скорее.

* * *

Ота пригласил их позавтракать, будто аудиенция была просто встречей старых друзей. Стол накрыли на высоком балконе, с которого открывался вид на просторы южных полей. Внизу лежал город: черные мостовые, острые гребни медных и черепичных крыш. Над ними стояли башни, а выше них были только солнце и облака. Ветер пах пронзительной свежестью, зеленью весны и едким дымом кузниц. На низком каменном столе стояли хлеб и сыр, соленые оливки, миндальные орехи с медом, форель в лимонном соке, телячий язык, украшенный кусочками апельсина. Только боги знали, где поварам в такую пору удалось раздобыть апельсин.

И все же к угощению никто не притронулся.

Маати представил друг другу Оту, Киян, Лиат и Найита. Молодой человек, сын Лиат, изобразил подобающие случаю позы, сказал подходящие для знакомства слова и встал позади матери, будто телохранитель. Маати прислонился спиной к каменной балюстраде. Ота, чинный и скованный, под пристальным, тревожным взглядом бывшей возлюбленной как никогда чувствовал себя хаем Мати. Он изобразил позу вопроса, и Лиат сообщила ему о событии, которое переменило судьбы мира: у гальтов появился свой поэт.

– Его зовут Риаан Ваудатат. Он четвертый сын знатной семьи из Нантани. Когда ему исполнилось пять лет, отец отправил его в школу поэтов.

– Это было много лет спустя после нас, – добавил Маати. – Мы его не знаем. По крайней мере, не по школе.

– Дай-кво взял его на обучение, и Риаан поселился у поэтов, – продолжила Лиат. – Восемь лет назад. Он подавал надежды, в селении его уважали. Дай-кво разрешил ему готовиться к пленению нового андата.

Киян, сидевшая рядом с Отой, наклонилась, приняв позу вопроса.

– Разве это разрешено не всем поэтам?

– Мы все пробуем силы в подготовке пленения, – сказал Маати. – Мы знаем достаточно, чтобы понять, что это и как оно действует. Но лишь немногим позволяется применять знания. Если дай-кво решит, что ты можешь удерживать плененного андата, тебя посылают к другому поэту и ты готовишься принять его работу, когда он состарится. Если же у тебя есть дар, дай-кво разрешает тебе пленить нового андата. На это уходят годы. Твою работу читают другие поэты и дай-кво, ее бранят, рвут на кусочки и собирают снова, и так по десять раз. А может, и больше.

– Из-за страшной расплаты? – спросила Киян.

Маати кивнул.

– Риаан был одним из лучших, – снова заговорила Лиат. – Но всего три года спустя его отослали обратно в Нантани. Он впал в немилость. Никто не знал почему. Просто однажды он вернулся домой с письмом для отца и остался жить у родителей. Вышел скандал. И он был далеко не последним. Риаан засыпал дая-кво письмами. Видимо, умолял принять его назад. Он стал много пить, устраивал драки на улицах. В конце концов переселился в дома утех на набережной. Вроде бы поспорил, что за лето переспит с каждой проституткой в городе. Родные это скрывали, но репутация семьи пошатнулась. Ходили слухи, что отец и сын дрались. Не просто так, а с оружием. Однажды ночью он пропал. Исчез. Родня говорит, что ему поручили тайную миссию. Будто бы дай-кво дал ему поручение и он уехал в тот же день, как получил письмо. Однако посыльные утверждают, что не доставляли ничего подобного.

– Они могли просто-напросто не признаться, – сказал Ота. – Потому это и называется благородным ремеслом.

– Мы так и подумали, – сказал Найит. У него был сильный голос, негромкий, но звучный. – Позже, когда мы отправились к даю-кво, я взял список посыльных, которые побывали в Нантани. Оказалось, никто из них не выезжал из селения в интересующее нас время. Я не добился встречи с даем-кво. Но те, с кем мне удалось побеседовать, не верят, что он мог послать за Риааном.

Оте было что возразить, но он решил подождать и жестом попросил Лиат продолжить.

– Никто не связал исчезновение Риаана с бегством торгового судна гальтов, которое в ту же ночь вышло из порта, оставив на пристани половину своих товаров, – сказала она. – Никто, кроме меня. Да и я не догадалась бы, если бы не следила за всеми делами гальтов.

– Ты считаешь, он был на том корабле? – спросил Ота.

– Я в этом уверена.

– Почему?

– Слишком уж много совпадений. Капитан – Арнау Фентин – второй отпрыск сановника из Верховного Совета Гальта. Слуга Ваудататов видел, как отец Риаана жег какие-то бумаги. Он говорит, это были письма. Написанные на языке другой страны.

– Любая тайнопись покажется иностранным языком, – заметил Ота, но Лиат не унималась:

– В журнале говорилось, что корабль идет в Чабури-Тан, а затем на Бакту. Но вместо этого он взял курс на запад – обратно, в Гальт.

– Или в Эдденси. Или в Эймон.

– Ота-кя, пусть договорит, – мягко попросила Киян.

Ота заметил, что Лиат посмотрела на нее, изобразив позу благодарности. Он откинулся на спинку кресла и кивнул Лиат, чтобы та продолжала.

– Говорили, что в последние недели перед отъездом Риаан встречался с какой-то женщиной. По крайней мере, так думают его родители. Каждую неделю он по нескольку дней проводил в доме утех, который стена к стене примыкает к владениям Дома Фентинов. Семьи того самого капитана. У меня есть подтверждение всему этому.

– Я сам ходил в дом утех, – вставил Найит. – Спрашивал о женщине, которую описывал Риаан. Там нет ни одной похожей.

– Ложь получилась нескладная, – сказала Лиат. – Вся, от начала и до конца. Да, Итани. За этим стоят именно гальты.

Не важно, почему она назвала его старым, выдуманным именем – по ошибке или нарочно, чтобы напомнить о днях его юности. Результат был один. Ота глубоко вздохнул. Выдыхая, ощутил, как в живот опускается противная тяжесть. Он столько лет опасался новых действий гальтов, что доказательства Лиат, какими бы шаткими они ни были, почти его убедили. Он почувствовал, что все взгляды обращены к нему. Маати подался вперед в своем кресле, сцепив руки на коленях. В грустной улыбке Киян были сочувствие и задумчивость. На балконе стало тихо.

– А смог бы он так поступить? – спросил Ота. – Этот поэт... Зачем ему с ними связываться?

Лиат обернулась к Найиту и кивнула ему. Молодой человек облизал губы.

– В селение дая-кво ходил я один, – сказал он. – Мать они, конечно, не пустили бы. Там говорят, что зимой накануне изгнания Риаан подхватил лихорадку. Так тяжело заболел, что едва не умер. Даже кожа слезла, будто он обгорел на солнце. Говорят, болезнь его подкосила. Он стал очень вспыльчивым, часто злился. Дай-кво просиживал с ним неделями, учил его, будто новичка только что из школы. Не помогло. Риаан был уже не тот, каким дай-кво его принял. Поэтому...

– Поэтому дай-кво прогнал его в наказание за то, в чем он был неповинен, – закончил Ота.

– Не совсем так, – возразил Найит. – Сначала дай-кво сказал, что Риаану нельзя продолжать работу над пленением. Слишком опасно. Говорят, Риаан страшно расстроился. Напивался до беспамятства, устраивал потасовки. Один человек рассказал, будто он даже тайно притащил в селение женщину и спал с ней. Правда, никто этого не подтвердил. Так или иначе, терпение дая-кво иссякло. И он отослал Риаана с глаз долой.

– Вы многое узнали, – заметил Ота. – Я считал, поэты защищают друг друга, если дело касается бесчестья.

– Как только Риаан уехал, это стало уже не их бесчестьем, а его личным, – ответил Найит. – К тому же они знали, что я прибыл из Нантани. Я менял слухи на слухи. Это было несложно.

– Дай-кво не пожелал с нами встретиться, – сказала Лиат. – Я написала пять прошений, но на два последних секретари даже не потрудились ответить. Вот почему я приехала сюда.

– Чтобы я переговорил с даем-кво? Но я и сам у него в немилости. По-моему, он думает, что я во всем виню гальтов. Даже в том, что кашляю. Маати с этой задачей справится гораздо лучше.

Маати сложил руки в жесте протеста.

– Вряд ли он поверит в мою беспристрастность. – Несмотря на значение своих слов, говорил он спокойно. – Если я и сделал интересное открытие, это еще не значит, что в селении позабыли, как я пошел против старого дая-кво, когда отказался бросить вот этих двух дорогих мне людей.

Он умолк, но невысказанная мысль как будто прозвучала вслух. Она сама меня бросила. И это была чистая правда. Лиат забрала ребенка и ушла. Она не отвечала на письма Маати до тех пор, пока ей не потребовалась помощь. В потупленном взоре Лиат читалось что-то весьма похожее на стыд. Найит подался вперед, как будто решил встать между ними – между матерью и человеком, который хотел быть его отцом, но получил отказ.

– Давайте попросим Семая, – предложила Киян. – Он уважаемый поэт, управляет Размягченным Камнем. Никто не скажет про него ничего дурного.

– Мудрое решение, – согласился Ота, радуясь возможности увести разговор в сторону от былых обид. – Но для начала еще раз пройдемся по доказательствам, которые у тебя есть, Лиат-тя. Повтори все сначала.

Они проговорили почти целый день. Ота выслушал все подробности, прочел свидетельства рабов и слуг исчезнувшего поэта, сведения о договорах, нарушенных беглым гальтским судном, отчеты посыльных, которых разыскал Найит. На каждое возражение Оты у Лиат был готов ответ. Она устала, в голосе звенело нетерпение. Дело было настолько важным, что она даже решилась приехать в Мати и сесть напротив него. Это лучше всего доказывало ее уверенность, а может, и правоту. Девушка, которую Ота знал раньше, была умна, многое знала и умела, но все-таки ее использовали как фишку в чужой игре. Зря он вообразил, что она до сих пор осталась такой. Ведь он изменился за эти годы. Значит, изменилась и она.

Солнце медленно клонилось к вершинам западных гор, а на сердце у Оты становилось все тяжелей. Они еще не разобрались во всем до конца, однако вести, которые принесла Лиат, встревожили его, как страшная сказка – ребенка. Гальты вполне могли подкупить безумного поэта. Никто не знал, что они собираются с ним делать и что он может натворить с их помощью. Ота припомнил сказания Империи: войны, в которых вместо оружия применяли силу богов, истерзанный мир, великое государство в руинах. А ведь если предположения Лиат окажутся правдой, это случится опять.

Но если ими овладеет страх, если дай-кво обратится к силе андатов, чтобы уничтожить гальтского поэта, погибнут тысячи людей, ничего не подозревающих о заговоре, который предрешил их судьбу. Беспомощные младенцы и взрослые, простые, честные люди. Гальт превратится в пустоши, как когда-то Империя. Насколько же они должны быть уверены в опасности, чтобы прибегнуть к такому шагу? Или испуганы?

– Мне нужно подумать, – сказал он, кивнув Лиат и ее сыну. – Я скажу, чтобы вам приготовили комнаты. Будете жить здесь, во дворце.

– У нас не так много времени, – тихо напомнил Маати.

– Знаю, – ответил Ота. – До завтра я решу, как нам поступить. Если Семай – тот, кто нам нужен, мы повторим все снова, при нем. А потом... посмотрим, что изменится, и поступим, как должно.

Лиат приняла позу благодарности. Спустя удар сердца ее движение повторил Найит. Ота лишь махнул им рукой. Он слишком устал для церемоний. Слишком много вопросов предстояло ему решить.

Когда Маати, Лиат и Найит ушли, Ота приблизился к жене, облокотился на перила балюстрады и стал смотреть на город, погрузившийся в ранние сумерки. Столбы дыма поднимались над позеленевшими медными крышами кузниц. Гигантские каменные башни, словно колонны, тянулись вверх, к синему куполу небес. Киян бросила с балкона миндальный орешек. Чернокрылая птица нырнула вниз и поймала его прямо в воздухе. Ота тронул жену за плечо; она с улыбкой обернулась, будто не ожидала увидеть его рядом.

– Как ты, любовь моя? – спросил он.

– Это мне надо спрашивать. Наши гости... принесли дурную весть.

– Знаю. А Маати все еще ее любит.

– Любит их обоих. По-разному, но обоих.

Ота изобразил позу согласия.

– Ты хорошо ее знаешь, – сказала Киян. – Как думаешь, любит ли она его?

– Когда-то любила. А сейчас – не знаю. Много лет с тех пор прошло. Мы все изменились.

Ветерок пахнул дымом и далеким дождем. Стало прохладно, и руки у Киян покрылись мурашками. Он захотел развернуть ее к себе, ощутить вкус ее губ, хоть ненадолго забыть обо всем, кроме простого счастья. Ему отчаянно хотелось заслониться от остального мира. Она улыбнулась, будто прочла его мысли, но он не тронул ее, а она не подвинулась ближе.

– Что собираешься делать? – спросила Киян.

– Рассказать Семаю, отправить посыльных на запад. Разведать, что можно, о положении в Гальте, обратиться к даю-кво. Что еще тут поделаешь? Безумный поэт, склонный к вспышкам ярости, на службе у Верховного Совета Гальта? Хуже не придумаешь.

– Согласится ли дай-кво поступить, как она предлагает?

– Не знаю, – сказал Ота. – Он лучше нас понимает, чего ждать от этого Риаана. Если он уверен, что поэт не способен совершить пленение, пусть попробует и заплатит за ошибку жизнью. Иногда одна смерть – лучший выход, если она спасает мир.

– А если дай-кво не уверен?

– Тогда он подбросит монетку, перемешает фишки или сделает что-нибудь еще. Примет решение. А мы поступим, как он велит, и будем надеяться, что он прав.

Киян кивнула, скрестила руки на груди и устремила пристальный взгляд вдаль, будто хотела разглядеть, что происходит в Гальте. У Оты заурчало в животе, но он не обратил на это внимания.

– Дай-кво убьет гальтов. Направит на них андатов, верно? – спросила она.

– Не исключено.

– Хорошо, – сказала Киян с уверенностью, которая испугала его. – Если этому суждено случиться, пусть случится у них, а не у нас. Тогда ничто не будет угрожать Данату и Эе.

Ота сглотнул. Он хотел встать на защиту невинных жителей Гальта, сказать благородные слова, которыми утешался много лет назад, когда во имя милосердия убил человека. Но прежний Ота исчез, его изменили годы. Годы и черные, живые глаза его детей. В тени грядущего хаоса он должен был стать на сторону Киян. Пусть гроза пройдет где-то далеко. Пусть лучше погибнут многие тысячи гальтских детей, чем один его ребенок. Так говорило сердце, но от этой мысли в груди поселилась щемящая грусть – и чувство собственной ничтожности.

– А как насчет другой беды? – спросила Киян.

Ее голос прозвучал тихо, но жестко, почти негодующе. Ота изобразил вопрос. Киян повернулась к нему. Он совсем не ожидал увидеть страх в ее глазах и от этого сам испугался, как никогда в жизни.

– Что случилось?

Она взглянула на него удивленно и в то же время осуждающе.

– Найит! Ясно, что он не от Маати. Никто в этом не усомнится дольше удара сердца. У тебя есть еще один сын, Ота-кя.

5

Баласар возненавидел грозы, которые в конце весны бушевали в Западных землях. Утро всегда обещало ясную погоду. Смотрители радовались возможности пополнить припасы, а командиры готовились провести учения. К полудню громады облаков собирались на юге и начинали наступление на лагерь. К середине дня ливень уже хлестал вовсю, а в небе полыхали молнии. Так продолжалось шесть дней кряду. На учебном поле хлюпала грязь, дрова для самоходных телег намокли, а воинам, так же как и самому Баласару, порядком надоело бездельничать.

У стража Арена они провели две недели. Войско разбило шатры вокруг крепостных стен, а Баласар и его военачальники разместились в цитадели. Страж, толстый и шумный старик, не хуже Баласара понимал, как опасны волнения в армии, даже если она собралась всего лишь наполовину. Он делал хорошую мину при плохой игре – раз согласился пустить гальтов на свои земли, теперь оставалось только мило улыбаться и ждать, когда они уберутся прочь.

Страж был так добр, что даже разрешил Баласару пользоваться личной библиотекой. Ее окна выходили во внутренний двор. Помещение оказалось маленьким, гораздо меньшим, чем дом Баласара в Гальте или самые скромные покои распоследнего утхайемца. И все-таки благодаря ему каждый получил, что хотел: у Баласара появилось место, чтобы уединиться и подумать, а западники избавились от его присутствия.

Капли дождя постукивали в окна. На краю широкого дубового стола стоял позабытый чайник. Чай в нем остыл и напитался горечью. Баласар снова перевел взгляд на карту. Первой и самой легкой добычей должен стать Нантани. По нему ударят силы объединенного войска – пять полных легионов и наемники, купленные золотом Верховного Совета и обещаниями наживы. Против них город не выстоит и полдня. Затем один легион должен повернуть на север и по суше добраться до Патая, а еще два при поддержке наемников пойдут на Сёсейн-Тан, Лати и Сарайкет. Таким образом, у Баласара останутся два легиона, которым предстоит подняться вверх по реке до Удуна, Утани и Тан-Садара. При этом часть войска расположится на захваченных землях, чтобы поддерживать порядок. Итого восемь городов. Бо́льшая часть Хайема, хоть и наименее важная.

Коул и его воины уже на месте, скрываются в предместьях и лагерях контрабандистов неподалеку от Чабури-Тана. После уничтожения андатов им предстоит разграбить город, захватить корабли и морем отправиться на север, в Ялакет. Там на складах гальтских торговцев ждут своего часа детали паровых двигателей. Остается только собрать их, установить на суда и подняться вверх по реке к селению дая-кво. Затем нужно спешить на север, чтобы до наступления зимы предать огню Амнат-Тан, Сетани и Мати.

Баласар в который раз пожалел, что не может сам повести войска из Чабури-Тана. Судьба мира зависит от того, насколько быстро они сумеют добраться до библиотек и подземелий поэтов. Вот если бы у него нашлось время! Но каждый день сейчас ценится на вес золота. К тому же на Коула можно положиться: он не забывает о подготовке своих людей, пока Баласар в Актоне разыгрывает политика. Лучше оставить положение как есть. И все же...

Баласар провел пальцем по западным равнинам, от Патая до Утани: хорошо бы побольше узнать о дорогах. Школа для молодых поэтов находилась недалеко от Патая. Работа не из приятных, но доверять истребление мальчишек наемникам он не хотел. Слишком важна задача. В этой войне для сострадания не осталось места.

В дверь тихо постучали. Вошел Юстин. В его одежде сочетались алый и синий – цвета командира. Баласар приветствовал его кивком.

– Третий легион уже прибыл?

– Нет, генерал. Они прислали гонца. Будут здесь в конце недели.

– Долго.

– Согласен, генерал. У нас есть еще одно затруднение.

Баласар поднялся и заложил руки за спину. Его так тянуло назад, к планам и картам, словно он был прикован к ним невидимой цепью, однако Баласар считал, что исход битвы решается задолго до боя. Если уж Юстин решил нарушить его уединение, значит вести того стоят.

– Продолжай, – сказал Баласар.

– Поэт. Он опять не заплатил шлюхе, генерал. Сказал, довольно будет и чести с ним переспать. Девчонка разозлилась и плеснула ему в пах горячим чаем. Ошпарила меньшого поэта, как сосиску.

Баласар и Юстин обменялись многозначительными взглядами, и все-таки ни один не улыбнулся.

– Он сможет ехать верхом? – спросил Баласар.

– Через несколько дней все пройдет, генерал. Но он требует казнить девчонку. Половина городских домов утех уже пригрозила поднять цены. А еще они подбивают против нас своих местных клиентов. Я получил сегодня два письма с намеками, что зерно может обойтись нам дороже.

Баласар едва сдерживал гнев.

– А знают ли они, что гальтские войска стоят у ворот города и скоро их станет еще больше?

– Да, генерал. Они еще не решили окончательно насчет цен. Но ведь они гордые. Поэт хочет казнить обычную шлюху, однако это шлюха западников, понимаете? Одна из них.

Задачка не из простых. Баласару не хотелось начинать кампанию ссорой со стражем Арена. Войско еще даже не собралось! Баласар невидящим взглядом уставился в окно.

– Надо поговорить с поэтом.

– Он у себя, генерал. Привести его?

– Нет. Поборемся со зверем в его логове.

– Слушаюсь.

Центральная часть Арена целиком состояла из невысоких построек с толстыми стенами, обмазанными глиной или известью. Из-за постоянных войн между западниками и гальтских набегов дома в крепости напоминали приземистые пни и никогда не поднимались выше четырех этажей. На улицах, даже по соседству с дворцами стража, пахло тухлятиной и нечистотами. Баласар вошел в дом, где находились покои командиров и его собственные комнаты, стряхнул дождевые капли с плаща и сделал Юстину знак подождать. Поднимаясь к поэту, он шагал через три ступеньки. Воины, охранявшие дверь, поклонились ему и отступили в стороны.

Риаан сидел на низкой кушетке. Халат, словно палатка, висел на подпорках-коленях, подол задрался. Лицо поэта горело праведным негодованием: зубы стиснуты, челюсть выпячена вперед. Баласар поклонился и, еще не глядя, понял, что Риаан все это время только и думал о том, что случилось, все больше распаляя свой гнев. Если бы так повел себя один из командиров, Баласар отправил бы его в конный дозор, и тот не вылезал бы из седла, пока не заживут раны. За дурость всегда приходится платить. Однако сейчас Баласар опустился на кушетку напротив поэта и заговорил мягким, сочувственным голосом.

– Я слышал о вашем несчастье, – сказал он на языке хайятских городов. – Сожалею, что это произошло. Могу ли я чем-то помочь?

– Принеси мне сердце этой подстилки! – прошипел Риаан. – Надо было самому ее зарезать прямо на месте. Она захлебнется в своем дерьме за то, что сделала.

Он возмущенно показал на промежность. На лице Баласара не дрогнул ни один мускул. Со всей серьезностью, на которую был способен, он кивнул.

– Но ведь ее казнь вызовет беспорядки. Местные жители и так насторожились. Я мог бы приказать, чтобы ее высекли...

– Нет! Пусть умрет!

– Если бы я мог вступиться за вашу честь иным способом...

Поэт отодвинулся и смерил его ледяным взглядом. «И это, – подумал Баласар, – человек, от которого зависят судьбы мира. Он с радостью ухватился за возможность предать свой народ. Он пожирал новизну Актона и любопытство его жителей, будто медовый хлеб. А теперь вымещает злобу на проститутках и слугах». Баласар еще никогда не видел такого неподходящего орудия. И все же поэт был ему необходим. Он вздохнул.

– Я обо всем позабочусь. И позвольте, высочайший, прислать вам моего личного лекаря. Я не допущу, чтобы такой почтенный человек, как вы, страдал.

– Нельзя было допускать изначально, – сказал Риаан. – Впредь будьте умнее.

– Непременно.

Баласар встал и принял позу, которая, как он надеялся, подойдет для прощания благородного человека с тем, кто выше по положению. Должно быть, он все сделал верно, потому что поэт жестом разрешил ему идти. Баласар с поклоном удалился. Теперь не спеша он спустился по лестнице, раздумывая, что делать. Юстин сидел в общей комнате вместе с тремя другими командирами. Они говорили о поэте. Баласар догадался об этом по внезапной тишине, которая наступила, когда он вошел, и по насмешливым искоркам в глазах воинов. Он приветствовал каждого по имени и, поманив Юстина за собой, вышел.

– Получилось, генерал?

– Нет. Опять себя накручивает. Но попробовать стоило. Надо послать к нему Карлсина с мазью для ожогов. Только пусть оденется прилично. Если придет, как всегда, в лохмотьях, поэт не поверит, что он мой лекарь.

– Я прослежу, чтобы ему напомнили, генерал.

Они вышли на улицу, мощенную серым камнем, и Баласар повернул налево, к дворцам стража, намереваясь вернуться в библиотеку, к своим планам и картам. Юстин шел рядом. Вдалеке заворчал гром. Баласар выругался, и Юстин его поддержал.

– А девчонка, генерал?

Баласар со вздохом кивнул:

– Передай домам утех, чтобы во всем угождали Риаану, а счета присылали мне. Я хорошо им заплачу. Но предупреди, что я все учитываю. Не собираюсь расплачиваться за каждого игрока в хет и каждую уличную девку в Западных землях.

– Выходит, серебра у нас хватает, генерал?

– Будет больше, когда доберемся до Нантани. Если ребята до тех пор немного проголодаются, нам это пойдет лишь на пользу.

Налетевший шквал ударил по ним волной ливня и мелких градин. Баласар как будто и не заметил этого, только слегка повысил голос:

– А девчонку придется убить. Скажи ее хозяину, что я хорошо заплачу за потерянный доход.

Юстин промолчал. Баласар повернул к нему голову и увидел, что лицо воина помрачнело. Генерал недовольно скривил рот:

– Говори.

– Не след это делать.

Баласар взял Юстина под локоть и свернул в крытую галерею. Там не было никого, кроме девочки-торговки, которая смотрела на серую пелену дождя и мутный коричневый ручей, бежавший по краю мостовой. В тележке у ее ног высилась горка зеленых яблок. Баласар выбрал два и бросил девчонке большую медную монету. Увидев низкую скамью, он опустился на нее, кивнул Юстину, чтобы тот сел рядом, и вручил ему яблоко.

– А теперь продолжай.

Воин пожал плечами, откусил кусок и долго, задумчиво пережевывал его. Наконец глянул на маленькую торговку и заговорил так тихо, что за шумом грозы его почти не было слышно.

– Во-первых, у нас не так много золота, чтобы им швыряться. Людям есть будет нечего, а ведь пять легионов – не малое число. Во-вторых, для этого нет никаких причин. Если бы один из нас так поступил, вы бы с него шкуру спустили. И воины это понимают.

– Ты что, неравнодушен к этой девке?

– Я уважаю в ней некоторые стороны. – Юстин осклабился, но быстро посерьезнел. – Дело в том, что вы себя ведете, как будто поэт с нами надолго не задержится. Верховному Совету вы что намекали: как только покончим с Хайемом, Риаан запряжет андата в нашу телегу. Правильно сделали. Узнай глава Совета о ваших настоящих планах, и поход возглавил бы кто-то другой. Но ведь если следовать этой сказочке, то Риаан станет важной птицей и еще нас с вами переживет. Уж не обижайтесь, но вы перед ним пляшете, будто надеетесь, что он вас поцелует.

Баласар несколько раз перебросил яблоко из руки в руку и подождал, пока утихнет злость.

– Он мне нужен. Я потерплю, если какое-то время придется кланяться до земли и шаркать ножкой.

– Вот именно, какое-то время. Никто еще не видел, чтобы вы, как говорится, мочу с улыбкой пили. Люди ждут, что вы взорветесь, поставите его на место, а вы все терпите. Тут они и начинают задумываться – почему. Как так, неужели вам по душе всю жизнь унижаться перед этим прыщом? Рано или поздно они поймут: вы терпите, потому что конец недалек.

Баласар задумался. Надкусил яблоко, но оно оказалось кислым, безвкусным, как мел, и скрипело на зубах. Он зашвырнул его подальше. Яблоко шлепнулось на мостовую, где его подхватил мутный поток, и покатилось, мелькая то зеленым боком, то белой мякотью.

– Думаешь, Риаан догадывается? – спросил Баласар, помолчав.

Юстин фыркнул.

– Да он в отлив поверить не сможет, если выйдет на берег. Волны, мол, так его любят, что не уйдут! Вся беда в наших. Они поймут, что вы хотите его убить. А если поймут – проболтаются.

Юстин говорил правду. Баласар и в самом деле вел себя по-другому, не так, как если бы собирался оставить Риаана в живых. Советникам в Актоне не было дела до причуд поэта. Их взор застили мечты о силе богов, о магии на службе Совета. С такими устремлениями пренебречь опасностью нетрудно. А вот командиры и воины, знавшие Риаана, понимали, что ему нельзя верить. Точно так же они могли понять и то, что Баласар видел с самого начала, еще до рокового похода в пустыню: андат – опасное орудие, от которого лучше избавиться, как только в нем не станет нужды.

Но не раньше, вот что важней всего. Если у поэта ничего не выйдет, их ждет горькая участь. Баласар надолго задумался, не спеша взвешивая все, чем рискует. Наконец Юстин нарушил молчание.

– Позвольте мне отослать шлюху прочь, генерал. Я дам ей денег, чтобы пожила с полгода в деревне. Скажу, если покажется в городе, мы и правда ее голову на пику насадим. А так я принесу поэту свиное сердце, как будто мы ее убили. Ее хозяина предупредим. Я скажу ребятам, что это была ваша задумка.

– Опасная затея.

– У нас все затеи опасные, генерал. В конце концов, поэтишка это заслужил.

На востоке сверкнула молния. Прежде чем до них докатился гром, Баласар кивнул. Юстин простился с ним и шагнул за пелену ливня, чтобы внести еще одну крошечную поправку в грандиозный план Баласара. Маленькая торговка яблоками, похоже, заметила, что дождь стихает, накинула на русые волосы капюшон и выбежала из-под арки. Баласар некоторое время сидел не двигаясь. Тело наполнилось тяжестью, в которую превращается напряжение, когда не находит выхода. Его взгляд затуманился, белые стены домов потеряли отчетливость, поплыли мутью бесцветных оттенков, напоминая призраки укрытых снегом холмов.

Баласар попытался представить, что сказал бы Малыш Отт. Что бы он подумал о походе, о поэте, обо всех этих колесах и шестеренках, которые привел в движение Баласар. Если все пойдет, как задумано, он спасет мир от новой войны, от угрозы, что погубила Империю. Если его замысел провалится, он положит начало такой войне. Но что бы ни случилось, он уже принес в жертву Бэса, Ларана, Келлема, Малыша Отта. Те, кто его любил, ушли и никогда не вернутся. Те, кто еще жив и верен ему, тоже могут погибнуть. Его страну и народ, всех, кого он знал и кем дорожил – дряхлого отца, девушку, которую любил в юности, когда лепестки облетали с цветущих вишен, Юстина, Коула, – всех могла погубить его ошибка. Баласар гнал от себя такие мысли, боясь, что не выдержит их тяжести, но они все равно настигали его в минуты покоя. Он трепетал от ужаса перед собственным замыслом. И все-таки был уверен, что прав.

Баласар представил, что перед ним стоит Бэс и его широкое лицо расплывается в понимающей улыбке. Такой, какую не увидишь больше нигде, кроме как в памяти. Баласар приветственно поднял руку, тень поклонилась ему и ушла. Они бы поняли – все, чью кровь он пролил ради своей цели. А если бы даже не поняли, все равно пошли бы за ним. Потому что верили в него.

Когда Баласар пришел в библиотеку, один из его командиров, долговязый парень по имени Орем Котт, мерил шагами зал, буквально ломая руки от нетерпения. Баласар захлопнул дверь. Воин поклонился ему.

– Генерал! С вами хочет поговорить один человек. Я подумал, что лучше сразу привести его к вам.

– Чего он хочет?

– Это вожак наемников. Они пришли из Аннастера.

– Больше наемников мне не нужно.

– Уверен, вы все равно пожелаете его выслушать. Они прибыли из Хайема. Говорят, хай Мати прогнал их, и с тех пор они путешествуют в поисках работы.

– Он побывал в зимних городах?

– Прожил там много лет!

– Молодец, что привел его сюда. Пусть войдет. Кстати, – окликнул Баласар командира, когда тот был уже у дверей, – как его зовут?

– Аютани, генерал. Синдзя Аютани.

Синдзя понял, что недооценил обстановку, как только они прибыли в Арен.

Несколькими неделями раньше отряд пересек горный хребет, отделявший Западный край от земель, которые пусть и не принадлежали Мати и Патаю, но считались их негласными владениями. Молодые ополченцы радовались возможности размять косточки, поэтому Синдзя погнал их быстрее. На подходах к Аннастеру они начали жаловаться на усталость, и все-таки огонек в их глазах тогда еще не погас. Они сбежали из мягких, теплых постелей Хайема и попали в края, где на удар отвечали ударом, а не магической силой поэтов и андатов. Они получили возможность испытать себя в схватке с врагом.

Не считая Синдзи, из всего отряда в настоящих боях успели побывать только командиры, их набралось человек десять. Остальным поход представлялся чем-то вроде приключения из детской сказки. Синдзя и не пытался объяснить им, что к чему. Как знать, вдруг парням придется по душе убийственная скука затяжной осады или ярость сражений. Но вероятнее другое: к середине лета половина запросится назад, к мамочкам. Синдзя не видел в этом ничего плохого, ведь он отправился в дорогу, просто чтобы разогнать кровь и заодно помочь своему другу, хаю Мати, в неурядицах с даем-кво.

Он совсем не ожидал, что наткнется на самое многочисленное полчище за всю историю мира.

Гальты стояли вокруг южных крепостей, и стояли во множестве. По всему Западу стражи и думать забыли о распрях. Все взгляды были обращены на юг. Здравый смысл подсказывал, что Гальт наконец-то решил покончить с многовековыми играми в набеги и явился, чтобы подчинить себе Западные земли от южного до северного побережья. Нашлись даже те, кто прикидывал, что станет в этом сезоне с Эдденси.

В таком положении Синдзя решил делать то, что лучше всего умел – слушать. Молва, конечно, преувеличивала. Жители Западных земель боялись всякого. Кто-то видел у берега флот из тысячи кораблей. Кто-то говорил, что гальты заключили договор с Ареном, а прочих стражей и всех их наследников скоро перебьют, чтобы потом никто не смог заявить о правах на власть. Нашлись даже такие, кто думал, что Баласар Джайс, под чьим началом находятся все эти несметные рати, не помышляет о Западных землях, а копит силы, чтобы напасть на сам Гальт. Мол, хочет свергнуть Верховный Совет и провозгласить себя единоличным правителем.

Вывод напрашивался только один: любой наемник, ставший на чью угодно сторону, кроме гальтской, непременно окажется среди побежденных. Стражи объединили усилия и готовились к будущему, как могли. Повсюду разъезжали гонцы с предложениями для вольных отрядов и гарнизонов. Плата, которую обещали Синдзе, подошла бы для шайки матерых ветеранов, которые выдержали не одну осаду, а вовсе не для нескольких сотен чужестранцев, которые почти не отличались от простых головорезов. Синдзя посмотрел на деньги, взвесил все предложения, прислушался к сплетням и собственному чутью, а затем потихоньку собрал людей и направился в Арен, чтобы продаться в четыре раза дешевле, но зато победителям.

Воины остались недовольны этим решением. В их ушах стоял звон больших квадратных монет западников. Дисциплина пошатнулась. Тогда Синдзя остановился в крепости под названием Кастин, нашел там местных наемников и вызвал самых опытных на состязание. Поняв и приняв точку зрения Синдзи, его ребята перевязали ребра и продолжили путь на юг. Больше с его решениями никто не спорил.

Арен был самым далеким из южных оплотов. Путь к нему лежал через низкие холмы, поросшие густой травой, мимо городов с каменными, крытыми соломой постройками. Лоси и олени в окрестных лесах так боялись людей, что ни разу не подпустили охотников на расстояние выстрела. Запасы провизии пополнить не удавалось. Куда бы Синдзя ни шел, повсюду он замечал следы проходившей армии – вытоптанные поля, покинутые стоянки, грязь и пепелища множества костров. И все равно он был ошеломлен, когда с вершины одного из холмов открылся вид на Арен.

Ни один осажденный город не видел под своими стенами таких полчищ. Палатки и низкие шатры окружали его со всех сторон, ряд за рядом блестела на солнце темная промасленная ткань. Над долиной стлался дым костров, и его пелену не могли полностью рассеять даже ливни. В полях, словно табун лошадей, сгрудились диковинные, похожие на луковицы паровые телеги, на которых гальты возили припасы и вещи, чтобы не нагружать воинов. Городские ворота были открыты. Под арками ползли, извиваясь, кипучие вереницы крошечных человечков. Крепость напоминала дохлую птицу, облепленную муравьями.

Отряд разбил лагерь на почтительном расстоянии от гальтского войска. Синдзя решил пойти в город и разведать обстановку. Он достиг ворот Арена в полдень; всего три ладони спустя охрана уже вела его по коридорам дворца к самому генералу. Синдзя сдал все оружие и даже удавку, которую носил на поясе. Затем его впустили в комнату, где ждал великий полководец. Одно из двух: или Баласару Джайсу казалось мало этого несметного полчища и для достижения цели он нуждался во всех мечах и кинжалах мира, или Синдзя по каким-то невообразимым причинам представлял для него особый интерес.

В любом случае Синдзе это не нравилось.

Баласар Джайс оказался коротышкой с тусклыми, седеющими на висках русыми волосами. На нем была серая рубаха из тех, которые обычно носили гальтские вожаки. В молодости Синдзя не раз видел такие в бою, когда сражался против гальтов или на их стороне. Этот человек выглядел так, что его можно было принять за кого угодно: крестьянина, матроса с торгового судна или чиновника портовой таможни.

– Неподходящая погода для путешествий, – заметил генерал совсем по-дружески, как будто они встретились где-нибудь на постоялом дворе.

Он хорошо говорил на хайятском; акцент скорее приправлял его речь, а не коверкал слова.

– На юге в это время всегда льет, – ответил Синдзя на гальтском. – Иногда бывает холодно, но ведь боги не зря придумали шерсть. По-моему, как раз для такого ненастья. Ну или в насмешку над овцами.

Генерал улыбнулся. Оказалась ли шутка удачной или ему просто было приятно слышать родной язык, Синдзя не понял, однако вежливую мину сохранил. Они оба знали, зачем он пришел, но только генералу было известно, почему Синдзю принимал он сам, а не какой-нибудь командир пониже рангом. Синдзя решил подождать и посмотреть, что из этого выйдет. Баласар Джайс, по-видимому, угадал его намерение. Он кивнул, подошел к столу и налил два кубка чистейшего перегнанного вина из хрустального кувшина. Нет, не вина. Воды.

– Мне доложили, что хай Мати выслал вас из города, – сказал генерал по-гальтски, передавая кубок Синдзе.

Это была неправда. Синдзя сказал, что они просто прибыли из Мати. Наверное, его не так поняли. Он пожал плечами. Обсуждать недоразумения было еще рановато.

– Все верно. Очень уж тихое местечко попалось. Парням наскучило сидеть без дела, вот и побуянили немного. Знаете, как бывает.

Баласар рассмеялся вполголоса. Смех был теплый, и Синдзя вдруг понял, что генерал ему нравится. Баласар кивнул в сторону кушетки, рядом с которой стояла жаровня. Синдзя поклонился и сел, а генерал без лишних церемоний устроился на краю стола.

– Вы расстались миром?

– Город поджигать не стали, если вы об этом.

– Есть у вас какие-то обязательства перед ним? Или вы теперь сами по себе?

На самом деле каждая серебряная монета, которую получил бы Синдзя, перешла бы в казну Мати. Отряд был не свободнее гальтской армии, стоявшей у крепостных стен. Однако в голосе и взгляде генерала проскользнуло что-то такое, от чего Синдзе почудилось, что речь шла совсем не о свободе и преданности.

– Мы служим тому, кто нам платит.

– А если кто-то предложит цену повыше? Без обид, но верность наемника продается и покупается.

– Мы должны довести до конца соглашение, – сказал Синдзя. – Я не первый год в деле и знаю, что бывает с теми, кто меняет союзников посреди боя. Однако не стану врать, парни у меня по большей части зеленые. Сражений повидали маловато.

Другими словами, балбесы не знают, с какой стороны браться за меч. А генерал отмахнулся. Очень интересно! Его не занимает их боевой опыт. Значит, он либо пошлет их впереди войска, чтобы они приняли на себя вражеские копья и стрелы – и эта роль едва ли требует переговоров с генералом, – либо задумал что-то еще, о чем Синдзя пока не догадался.

– Сколько людей в отряде говорит по-гальтски?

– Треть, – соврал Синдзя, придумав число на ходу.

– Они могут мне понадобиться. Насколько они вам верны?

– А сколько верности нужно?

Генерал улыбнулся, но в глазах у него мелькнула грусть. В библиотеке стало тихо. Синдзя чувствовал, что гальт обдумывает какое-то решение, но не мог понять какое.

– Столько, чтобы пойти против своих. Не в бою, нет. Я хочу сделать из них переводчиков и соглядатаев. А еще хочу, чтобы вы рассказали мне все, что знаете о зимних городах.

Синдзя понимающе улыбнулся, чтобы скрыть лихорадочную скачку мыслей. Джайс не поведет войска на север. Он пойдет на восток, в города Хайема, а за ним – чуть ли не все мужчины Гальта, способные держать в руках меч. Синдзя хмыкнул, стараясь не показать свой страх.

– Мои ребята свернут, куда им прикажут, если приказывает победитель, – сказал Синдзя. – Рассчитываете им стать?

– Да, – ответил генерал, и железная уверенность, с которой он это сказал, показалась более убедительной, чем любые доводы.

Если бы он хотел уговорить сам себя, то произнес бы целую речь: почему его безумный план сработает, как воины одолеют андатов и далее в том же духе. Но Баласар не сомневался.

На протяжении целых пяти вздохов он преспокойно попивал воду.

– Над чем задумались? – наконец спросил он.

– Вы умный человек, – ответил Синдзя. – Поэтому либо сошли с ума, либо знаете что-то такое, чего не знаю я. Никто не может победить Хайем.

– Никто не справится с андатами?

– Вот именно.

– Я справлюсь.

– Предпочитаю остаться при своем мнении.

Генерал кивнул, оценивающе поглядел на Синдзю, а потом жестом пригласил его к столу. Синдзя поставил кубок и проследил, как генерал разворачивает длинный свиток ткани. Это была карта городов Хайема. Наемник отпрянул, как будто увидел на столе гадюку.

– Генерал, – сказал он. – Если вы собираетесь посвятить меня в планы этой кампании, думаю, мы торопим события.

Баласар положил руку ему на плечо, пристально посмотрел в глаза и заговорил тихо, со странной проникновенностью. Синдзя вдруг понял, что такой человек может повести за собой войска и народы. Или даже весь мир.

– Господин Аютани, я не открываю этих планов каждому наемнику без разбора. Я им не доверяю. Я ничем не делюсь даже со своими командирами, за исключением тех, кто входит в мой небольшой совет. Остальные должны мне просто доверять. Но мы с вами – люди, умудренные опытом. Мне пригодятся ваши советы.

– И вы не боитесь мне открыться, – медленно продолжил Синдзя. – Потому что я отсюда не выйду, так ведь?

– Даже чтобы поговорить со своими людьми, – подтвердил генерал. – Вы останетесь тут как мой союзник или как мой пленник.

Синдзя покачал головой.

– Смелое признание, – заметил он. – Ведь мы тут одни.

– Если бы вы напали на меня, я убил бы вас на месте, – ответил Баласар все так же спокойно, по-дружески, и Синдзя ему поверил.

Баласар улыбнулся и подтолкнул его к столу:

– Давайте я объясню, почему вам выгоднее стать моим союзником.

Но Синдзя не спешил.

– Вы же понимаете, что я не дурак. Если даже скажете мне, что посадите воинов на летающих собак, я все равно похлопаю вас по плечу и присягну на верность.

– Естественно. Скажете, что вы мой друг, что всецело меня поддерживаете. Я вас поблагодарю, не поверю ни единому слову и буду держать безоружным под охраной. Мы оба перестанем поворачиваться друг к другу спиной. Это само собой разумеется, – отмахнулся Баласар. – Мне нет никакого дела до того, что вы скажете или сделаете. Мне важно, что вы думаете.

Синдзя не смог удержаться от улыбки. Он искренне рассмеялся, и Баласар засмеялся вместе с ним.

– Договорились, – кивнул Синдзя. – Так расскажите же мне, как вы собираетесь одолеть поэтов.

Они проговорили почти весь вечер. Гроза утихла, тучи разошлись. Когда мальчик-слуга явился зажечь светильники, в небе цвета индиго светила полная луна, такая большая, что казалось, будто ей тяжело подняться выше. По комнате кружили комары и мошки, но на них никто не обращал внимания. Синдзя и Баласар слишком увлеклись обсуждением целей и стратегий. Генерал говорил обо всем прямо и откровенно, и чем дальше наемник его слушал, тем больше понимал, что его жизнь стоит ровно столько, во сколько оценит ее Баласар Джайс. Теперь предстояло убедить генерала, что сохранить эту жизнь не будет ошибкой. Гальт выбрал правильную тактику. Синдзя раскусил ее, и все равно ему не оставалось ничего, кроме как подчиниться.

Когда они закончили, стража отвела его в маленькую, но хорошо обставленную спальню. Окна комнаты были слишком узки, чтобы в них пролезть, а дверь снаружи заперли на засов. Синдзя лежал в постели, прислушиваясь к тишайшему треску и шипению горящих свечей. Он почти не чувствовал своего тела. Сознание так и норовило ускользнуть. Чтобы побороть рассеянность, он умылся холодной водой, похрустел костяшками пальцев: нужно было занять свой ум чем-то настоящим, сиюминутным. Тем, что гальтский генерал еще не успел у него отнять.

Синдзя как будто видел страшный сон или проснулся в реальности, которая была хуже любого кошмара. Он чувствовал себя так, будто при нем только что зверски убили друга. Гальтский военачальник изменит старый мир. Если все пойдет, как он задумал. И в глубине души Синдзя знал, что так оно и будет.

Время шло, а ночь тянулась без конца. Синдзя то шагал из угла в угол, то садился на край постели. Пробовал уснуть, но ничего не получалось. Он помнил, как занемог после первого боя. Сейчас происходило то же самое. И чем больше он думал, чем больше вспоминал маршруты, которые чертил Баласар на картах, тем сильнее становилась его уверенность.

Предатель-поэт и несметное войско – только часть успеха. В каком-то смысле меньшая его часть. А бо́льшая заключается в том, что генерал отважен и мудр. Он не знает сомнений. Он обладает огромной внутренней силой. На своем веку Синдзя повидал достаточно вождей, правителей и стражей. Он легко узнал бы того, кто заранее обрек себя на поражение, но Баласар Джайс – не из их числа.

Поэтому любому разумному человеку остается лишь одно – встать на сторону гальтов, заключил Синдзя, ощутив при этом искреннее сожаление.

6

Дома у Семая было тепло. Сквозь открытые окна веяло пряным запахом дубовой листвы. Горные вершины продлили рассвет, и он наступил во второй раз, когда солнце поднялось над восточным хребтом, заливая лучами город. Через открытую дверь до Маати доносились трели птиц, всецело погруженных в ежегодные брачные заботы. Утхайемцы с их пирами и танцами не слишком от них отличались. И тех и других волновало лишь одно – кто слаще поет и у кого красивей оперение. Между людьми и птицами оказалось больше сходства, чем последние согласились бы признать.

Маати расположился на кушетке, наблюдая за Семаем и Размягченным Камнем, сидевшими друг напротив друга за небольшим столиком. Между ними лежала разлинованная доска с истертыми от частых прикосновений фишками. Игра стала основой для пленения, совершенного три поколения назад Манатом Дору, который впервые вызвал из небытия Размягченного Камня. Белые фишки против черных. Условия пленения требовали, чтобы Семай играл в эту игру, снова и снова утверждая свою власть над андатом. К счастью, Дору сделал Камня неважным игроком. Семай побарабанил пальцами по столу и передвинул черную фишку с центра доски влево. Андат нахмурился.

– Ни единой весточки, – сказал Семай. – Правда, еще рано.

– Что он выберет, как ты считаешь?

– Между прочим, я думаю, – проворчал андат, но поэты не обратили на него внимания.

Семай откинулся на спинку кресла. Годы были милосердны к нему. Талантливый юноша с ясным лицом, которого Маати встретил, когда впервые приехал в город, никуда не исчез. Пусть его виски тронула первая седина, пусть морщины в уголках рта стали глубже и уже не пропадали, когда лицу возвращалась безмятежность, все равно ничто не могло изменить его открытую улыбку и глубокую уверенность в себе. Прежним осталось и уважение к Маати. Это был уже не тот священный трепет, как раньше, однако Семай относился к старому другу с почтением, которое не ослабело за время их знакомства.

– Боюсь, сделает то, о чем мы говорили, – ответил Семай. – И точно так же боюсь, что не сделает. Верного решения тут и быть не может.

– Он мог бы выбрать что-то среднее, – предположил Маати. – Потребовать, например, чтобы гальты вернули Риаана, и пригрозить им расправой. Если дай-кво даст им понять, что все знает, возможно, хватит одной угрозы.

Андат осторожно тронул фишку толстыми пальцами и, прошуршав по доске, сдвинул ее вперед. Семай оглянулся, подумал и вернул на место черную фишку, которую передвинул ходом раньше. Андат беспокойно кашлянул, подпер кулачищами подбородок и уставился на доску.

– Странно, – сказал Семай. – В школе, давным-давно, когда я даже черных одежд еще не получил, произошел один случай. В покое, где мы жили, поселился голубь. Несносная птица. Он летал под потолком, ронял перья, гадил нам на головы, а каждый раз, когда удавалось его выгнать, возвращался назад. Как-то раз одному из нас повезло. Он швырнул башмак и сбил голубя, при этом сломав ему крыло. Мы поняли, что птицу придется убить. Казалось бы, ничего кроме хлопот и грязи мы от него не получали. Но как тяжело было решиться свернуть ему шею!

– Это сделал ты? – спросил Маати.

Семай изобразил утвердительный жест:

– Даже тогда мне было нелегко. А уж сейчас тем более не доставит удовольствия.

Андат поднял широкое лицо:

– Как же вы, люди, заносчивы! Никогда над этим не думали? – Огромные руки изобразили вопрос, граничивший с обвинением. – Вы рассуждаете об истреблении целого народа. Тысячи невинных людей погибнут, поля превратятся в бесплодные пустыни, горы сровняются с землей, а море накроет их, точно одеяло. И вы жалеете себя за то, что в детстве свернули шею птице? Можно ли быть столь чуткими и жестокими одновременно?

– Твой ход, – напомнил Семай.

Размягченный Камень тяжко вздохнул – дышать ему было не нужно, поэтому каждый такой жест что-то выражал – и вернулся к игре. Ее исход был уже решен. Андат, как всегда, проигрывал, но они продолжали до последнего хода, чтобы довести ритуальное унижение до конца.

– Мы едем на северные рудники, – сказал Семай, укладывая фишки в коробку. – Радаани хотят разрабатывать новую жилу, а я не уверен, что это возможно. Их инженеры клянутся, что обвала не будет, но горы в тех местах уже смахивают на кружева.

– Восемь поколений – немалый срок, – согласился Маати. – За это время шахты превратились бы в лабиринт и без посторонней помощи.

– Страшно представить, что будет, случись землетрясение, – заметил Семай, вставая и потягиваясь. – Один толчок, и половина этих гор обрушится. Тут и сомнения нет.

– Наверное, несколько месяцев придется искать под завалами тела, – предположил Маати.

– Ничего подобного, – сказал андат. Игра закончилась, и он снова успокоился. – Если мы размягчим камень, трупы всплывут. Почти все всплывает, когда камень превращается в воду. Можно сделать целое озеро камня, а собаки и люди будут подниматься из глубины, как пузыри.

– Вот приятная картинка! – с иронией заметил Семай. – А я-то думаю, почему нас больше не приглашают на ужин. Маати-кво, что вы будете делать сегодня?

– Поработаю в библиотеке. Нужно привести все в порядок. Если дай-кво меня вызовет...

– Вызовет, – успокоил Семай. – Не сомневайтесь.

– А коли так, я хочу оставить книги в порядке. В нормальном порядке, который смогут понять другие. У Баарафа была сущая головоломка. Я три года не мог разобраться, что к чему, да и потом долго перебирал том за томом, чтобы составить свою классификацию.

– Баараф смотрел на вещи по-другому. Для него библиотека была местом, где нужно скрывать тайны, а не открывать их. Так он прибавлял себе важности. Но вряд ли можно его за это винить.

– Конечно, нельзя, – согласился Маати.

Они вышли из дома и углубились в дубовую рощу, направляясь к дворцам хая. Величавые каменные башни, озаренные утренним солнцем, поднимались над городом. На юге, в кузнечном квартале, вился над крышами дым печей. Маати проводил Семая и Размягченного Камня до подворья Дома Радаани, где их ожидала повозка, запряженная ослами. Все, включая андата, изобразили позы прощания. Маати сел на крыльцо и стал смотреть, как экипаж с громыханием удаляется на север.

С тех пор как они с Отой и Лиат рассказали Семаю о замыслах гальтов, Маати обнаружил, что все меньше и меньше думает о работе. Знакомые стеллажи, полки и галереи библиотеки больше его не привлекали. Песни рабов в садах вызывали душевное беспокойство и тоску. Он ел, хотя не был голоден, пил вино, хотя не чувствовал жажды. Без устали бродил по улицам города и коридорам дворцов, а когда оставался дома, то, едва забывшись, вставал и принимался расхаживать по комнатам, не обращая внимания даже на ломоту в коленях. Тревога. Его снедала тревога.

Отчасти это происходило потому, что Лиат и Найит были в городе, совсем поблизости – во дворцах. Он мог заглянуть к ним в любое время, пригласить на ужин, поговорить. Найит, с которым он расстался, когда мальчик был младше крохи Даната. Лиат, чья плоть и дыхание стали его дыханием и плотью. Те, кого он любил, наконец-то рядом.

К тому же он волновался, потому что не знал, что скажет дай-кво о его работе, что решит по поводу гальтов. Правда, гальты почти не волновали Маати. Доводов, которые привела Лиат, хватило, чтобы он поверил в сговор с пропавшим поэтом, однако сомнительно было, что предателю удастся пленить нового андата. В чужой стране, без книг, без помощи дая-кво и других поэтов, которые могли бы указать на ошибки, беднягу, скорее всего, ожидает ужасная гибель. Грозовая туча растает сама собой. А если дай-кво согласится с Лиат и обрушит на Гальт свой гнев, то вообще ничего не стоит опасаться.

Нет, гораздо больше он беспокоился о судьбе своего открытия. Он так долго жил неудачником, что надежда на успех лишила его покоя. Маати знал, что его сердце должно было петь. Его должна была пьянить гордость.

Однако на деле оказалось, что по ночам ему не дает спать злость. Он просыпался к половине ночной свечи и лежал, глядя, как полог над кроватью медленно вздымается от легкого сквозняка. Поводом для раздражения могло стать что угодно. В одну ночь он выискивал в памяти обиды, которые вытерпел от Лиат, а на следующую просыпался с уверенностью, что его оскорбили Ота или дай-кво. На рассвете Маати успокаивался, ночные мучения казались ему не важными, как старый сон, призрачными, словно кисейная занавеска в солнечном свете.

И все равно его терзало беспокойство.

Он миновал дворцы и вышел в город. По черным мостовым сновал народ. Торговцы из предместий катили на рынок тележки, полные овощей и ранних ягод. Не ведая о своей участи, к мясным рядам трусили барашки с пеньковыми веревками на шее. И куда бы Маати ни шел, везде люди уступали ему дорогу, изображали позы приветствия и уважения. Он по привычке отвечал им. Возле одной из тележек остановился, чтобы купить говядины с перцем и сладким луком. Когда Маати принял дымящийся сверток из промасленной ткани и протянул молодому торговцу несколько медных полосок, тот отказался их принять. Еще одна маленькая любезность, оказанная второму поэту города. Маати, как мог, изобразил позу благодарности, жестикулируя свободной рукой.

Вершины башен терялись в облаках. Как-то раз, много лет назад, Маати поднимался на одну из них. Он помнил, как раскачивалась платформа, как цепи толщиной в руку гремели, ударяясь о камень. Верхняя площадка находилась так высоко над городом, что казалось, будто стоишь на вершине горы, и Маати тогда подумал, что вот-вот увидит океан. Знал, что это невозможно, и все равно не мог избавиться от предчувствия. Сейчас, глядя на башни, он вспомнил слова Семая. Если случится землетрясение, башни обязательно рухнут. На миг он представил смертоносный град камней и груды булыжников на месте осевших стен. Останки великанов.

Маати тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и повернул назад, к дворцам. Вразвалочку шагая к библиотеке, он вспомнил про Найита. Задумался, где тот был и что делал. С тех пор как они с Лиат приехали, Маати лишь несколько раз видел мальчика. Давно уже мужчину и отца, но для него – по-прежнему ребенка. За всеми этими ужинами, балами, аудиенциями они так ни разу и не поговорили по душам. Маати не знал, стоит ли заводить такой разговор. А может, напоминание о том, что жизнь могла сложиться иначе, только расстроит их обоих? И все же неплохо было бы найти сына и показать ему город. Или зимние дороги. Даже сейчас в подземельях работает несколько чайных. Об этом знают только местные жители. Может, мальчику будет интересно?..

Свернув на дорожку, которая вела к его крыльцу, Маати приостановился. На широких каменных ступеньках он заметил две фигуры, но, вопреки надеждам, ни одна из них не оказалась Найитом. Лиат была одета в зеленый, как морская волна, халат, расшитый желтыми нитями. Волосы остались черными как смоль. Точно такими они запомнились ему в тот день, когда он увозил ее из Сарайкета. И голову она по-прежнему наклоняла набок, когда говорила с кем-то, кто ей очень нравился.

Рядом с ней девочка в синих с белой вышивкой одеждах казалась особенно худой и нескладной. Волосы она собрала на затылке, и даже издали Маати разглядел, как посверкивают в них серебряные заколки. Эя увидела его первой и замахала тоненькой рукой. К сожалению, Маати слишком раздался в талии, чтобы бегать, иначе непременно припустил бы трусцой.

– А мы тебя ждали, – сказала девочка.

Это прозвучало как укор. Лиат подняла голову и улыбнулась.

– Я провожал Семая. Он поехал на север, в шахты Радаани. Там нашли новую жилу. А на обратном пути я прогуляться решил. Если бы знал, что вы здесь, непременно поторопился бы.

Эя поразмыслила немного и без слов и жестов приняла извинение.

– Мы говорили о браке, – сказала Лиат.

– Ты знаешь, что у Лиат-тя не было мужа? Найит ее сын. Представляешь, она родила ребенка, а замуж не выходила.

– Ну, такие вещи не всегда связаны, – начал Маати, но Эя закатила глаза.

Ее поза ясно показывала, что объяснений больше не нужно.

– Мы с Эей-тя собрались погулять в садах, – объяснила Лиат. – Я взяла сыр и хлеб. Мы подумали, вдруг ты захочешь пойти с нами?

– Ты что, уже поел? – Эя указала на сверток в руке Маати.

– Нет, это я голубей кормил. Погодите, схожу за вином и парой чаш.

– Мне уже можно вино, – сказала Эя.

– Тогда беру три.

Он вошел в покои с чувством, весьма похожим на облегчение. Сегодня улизнет из тюрьмы, заваленной рукописями, свитками и ветхими картами. Маати бросил промасленный сверток с остатками лука в угол, чтобы потом его убрали слуги, взял с полки глиняный кувшин с вином и опустил в рукав три небольших пиалы. Зная, что его никто не видит, он припустил к выходу трусцой.

* * *

Данат снова начал кашлять.

Оте пришлось целый день разыгрывать из себя хая Мати. Он проверил, как идет подготовка к большой аудиенции, которую он собирался, хоть и с опозданием, но провести. Ответил на разгневанное письмо от хая Тан-Садара. Тот требовал объяснений, почему хай Мати отказался взять в жены его младшую дочь, и, чтобы дать отпор, пришлось собрать всю самоуверенность, на которую Ота был способен. Господин камня, отвечавший за ведение учетных книг, обнаружил, что кто-то подделал две формы для чеканки денег, и доложил о ходе расследования. Вдова Адайита Камау настаивала на аудиенции. Она по-прежнему считала, что ее мужа убили, и добивалась восстановления справедливости. Жрецы просили денег на храм и шествие зверей. Молодой сочинитель, сын Ойяда Хау из Дома Хау, сочинил пьесу в честь хая Мати и просил разрешения представить ее. Разрешения и денег. Мастера оловянных дел подали прошение о справедливом распределении угля, утверждая, что железных дел мастера берут больше положенной доли. Мастера по железу объяснили, что работают с железом, а не с каким-то там оловом, – презрительно усмехаясь, будто Ота мог разделить их чувства. Посетители все тянулись и тянулись, один сменял другого, пока Оте не захотелось ухватить за шиворот первого попавшегося слугу, посадить его в черное кресло и бросить город на произвол судьбы. И все-таки пугала его совсем не тяжесть городских забот и не мысль о нависшей над Гальтом угрозе. Ота боялся думать о кашле Даната.

Детская утопала в медовом свете свечей. Киян сидела на краю постели, стоявшей на возвышении, и нежно успокаивала сына. Кровать окружали причудливые железные статуи сказочных зверей, которые целый день простояли в жерлах очагов. Проходя мимо, Ота почувствовал их жар. Помощник лекаря, серьезный молодой мужчина, изобразил позу почтения и тихо вышел, оставив родителей наедине с сыном.

Ота подошел к постели. Данат открыл сонные глаза и подвинулся к нему поближе. Губы отца тронула улыбка.

– Я опять заболел, папа-кя.

Голос был хриплый, тихий – знакомый признак тяжелого дня.

– Не разговаривай, малыш, – сказала Киян, погладив Даната по лбу. – А то снова начнется.

– Да, мне передали, – ответил сыну Ота и сел с другой стороны кровати, напротив жены. – Но ведь ты уже болел раньше и поправился. И сейчас поправишься. Мальчикам полезно немного болеть, пока они маленькие. В детстве они переносят самые тяжелые недуги, а потом становятся сильными взрослыми мужчинами.

– Расскажи мне сказку, – попросил Данат.

Ота набрал в грудь воздуха и замялся: на ум ничего не приходило. Он постарался вспомнить себя – в этой комнате или в другой, похожей. Ведь он спал в такой же, когда был ровесником Даната. Кто-то ухаживал за ним, когда он болел, рассказывал истории, чтобы отвлечь его. Но потом родители отослали его с глаз долой в школу поэтов, и все это потонуло в размытых пятнах на границе воспоминаний и снов.

– Папа-кя устал, маленький, – сказала Киян. – Давай мама тебе расскажет про...

– Нет! – заплакал Данат; все лицо у него сморщилось, губы он надул, а брови насупил. – Хочу, чтобы папа-кя...

– Хорошо, хорошо, – согласился Ота. – Я не так сильно устал, чтобы не рассказать сказку своему мальчику.

Киян улыбнулась виновато, будто хотела сказать, что честно попыталась его спасти.

– Давным-давно, когда еще не основали Империю, а земля была совсем юной, – начал Ота, – жил да был... жил да был козлик.

Козлик, чье имя, по странному совпадению, тоже оказалось Данат, отправился повидать свет. На пути он встречал множество волшебных зверей, с которыми затевал долгие, пространные и совершенно бесцельные беседы. Болтливый козлик все говорил и говорил, пока Ота не заметил, что глаза сына закрылись, а дыхание стало глубоким и ровным. Киян встала и тихонько задула все свечи, кроме ночной. По комнате поплыл запах обгоревших фитилей. Ота выпустил руку сына и осторожно задернул сетчатый полог. В полумраке веки Даната казались темнее, как будто их накрасили сурьмой. Кожа у него была нежная, смуглая. Киян тронула Оту за плечо и кивнула на дверь. Они взяли друг друга за руки и вышли в коридор.

Помощник лекаря сидел на низкой табуретке с чашкой риса и рыбы.

– Я буду здесь всю ночь, высочайший, – сказал он. – Мой учитель считает, что мальчик спокойно проспит до самого утра, но я все равно останусь.

Ота изобразил позу благодарности. Хаю не подобало благодарить слугу, даже такого образованного, как этот. Ученик лекаря низко поклонился в ответ. Их собственные покои находились рядом. Оставалось только пройти в другой конец коридора, подняться по лестнице, отделанной мрамором и серебром, и миновать строй слуг. На ужин подали перепелов, запеченных в свином жире и меду, белый хлеб и масло со специями, форель, яблоки в сахарной глазури. Этого было слишком много даже для двоих.

– Дело не в груди, – сказала Киян, снимая нежное рыбье мясо с тонких, прозрачных косточек. – Цвет лица у него здоровый, губы не синеют. Лекарь не слышал в его дыхании хрипа. Легкие сильные, он не хуже меня надувает свиной пузырь.

– А что толку? – разозлился Ота. – Он все равно едва по комнате пробежит – кашляет до головной боли.

– Это еще не самое страшное. Ведь лекари даже не знают, что с ним. Поят снотворными настоями в надежде, что молодое тело само справится с недугом.

– Слишком долго поят. Он почти год болеет.

– Знаю, – сказала Киян таким усталым голосом, что раздражение Оты мигом угасло. – Я хорошо все это знаю.

– Прости, Киян-кя. Мне...

Он покачал головой.

– Тяжело. Потому что ничем не можешь помочь, – ласково закончила она.

Ота кивнул. Киян вздохнула, разделяя с ним боль, потом вдруг спросила:

– А почему козлик?

– Первое, что в голову пришло.

После ужина слуги омыли им руки в серебряных чашах, затем Ота вытерпел очередное переодевание. Киян поцеловала его и ушла в свои покои. Объяснив многочисленной свите, что хочет побыть один, Ота покинул дворец и направился на запад, к библиотеке. Солнце давно опустилось за вершины западных гор, но небо еще светилось ярко-серым. Розовое золото красило исподы облаков. Близилось лето с его долгими солнечными днями и мимолетными ночами. И все-таки оно еще не наступило, так что смеркалось рано и в домах уже зажгли светильники. На востоке вставала темнота, по небу рассыпались звезды. В библиотеке было темно, но в окнах Маати подрагивало пламя свечей. Ота свернул к его крыльцу.

До него долетели веселые голоса. Мужской и женский. Он так хорошо их помнил. Лиат и Маати сидели в креслах, близко придвинувшись друг к другу. В теплом свете щеки Маати казались румяными. Прическа Лиат растрепалась, локоны падали ей на лоб, скользили вниз по изгибу шеи. В комнате пахло пряным вином. Эя спала на кушетке, заслонив глаза длинной, тонкой рукой. Увидев Оту, Лиат широко раскрыла глаза. Маати обернулся.

– Ота-кво! – воскликнул он и замахал рукой. – Входи скорее. Это я виноват. Совсем забыл отправить Эю домой.

– Ничего страшного, – ответил Ота, перешагнув порог. – Вообще-то, я пришел к тебе за помощью.

Маати изобразил позу вопроса. Руки у него слегка подрагивали, и Лиат сдавленно хихикнула. Оба изрядно захмелели. На краю жаровни стояла большая чаша подогретого вина, с нее свисал серебряный черпак. Ота покосился на нее, и Маати жестом пригласил его угощаться. Свободных чашек не оказалось, поэтому Ота стал пить прямо из черпака.

– Чем я могу помочь, высочайший? – Маати расплылся в дружелюбной улыбке.

– Мне нужна книга для детей. Легенды, сказания. Что попроще. Можно даже из истории, если это написано понятным языком. Данат просит сказку перед сном, а я ни одной не знаю.

Лиат вполголоса рассмеялась и покачала головой, но Маати понимающе кивнул и задумался. Ота сел рядом со спящей дочерью. Вино было крепкое и пряное, от одних только специй ему сразу ударило в голову.

– А что, если попробовать «Двор танцора»? – предложила Лиат. – Там еще были рассказы про плута-полукровку, мальчишку с Бакты, который служил императору.

Маати насупился:

– Они немного жестоковаты.

– Но Данат же мальчик. Ему понравится. Ты сам читал их Найиту, и ничего страшного, – возразила Лиат. – А помнишь зеленую книгу с намеками на политику? Там еще люди то в свет превращались, то сквозь землю проваливались.

– «Сны охотника за шелком», – сказал Маати. – Вот что ему нужно! У меня как раз есть копия. Только, Ота-кво, не читай ему про крокодила. Найит-кя после этой истории несколько ночей не спал.

– Хорошо, – согласился Ота.

– Сейчас, – Маати, кряхтя и охая, поднялся из кресла. – Вы тут посидите пока. Три удара сердца, и я вернусь.

В комнате повисло неловкое молчание. Ота повернул голову и посмотрел на спящую дочь. Лиат оперлась на подлокотник.

– У тебя чудесная девочка, – мягко сказала она. – Мы весь день провели вместе. Я думала, она нас вымотает к вечеру. А оказалось, мы с Маати сильнее.

– Она еще не привыкла к вину.

– Мы не давали, – сказала Лиат, но потом улыбнулась. – Ну ладно, самую капельку.

– Пока она всего лишь тайком бегает к вам пить вино, я совершенно спокоен, – признался Ота.

Эя как будто услышала его, вздохнула во сне и отодвинулась, зарывшись лицом в подушку.

– Она похожа на мать, – заметила Лиат. – Тот же овал лица. А глаза все-таки твои. Когда вырастет, станет красавицей. Сердца будет разбивать. Впрочем, все дети разбивают сердца. По крайней мере, родительские.

Ота поднял голову. Лиат помрачнела, тени от светильников упали ей на лицо. Оте вдруг подумалось, что они познакомились так давно, будто не в этой жизни, в другой. Она тогда была всего на четыре года старше Эи. А он моложе, чем Найит. Совсем еще дети. Слишком неопытные, чтобы понять, что делают, как непредсказуема жизнь. Правда, они-то считали себя взрослыми, умудренными опытом. Ота помнил те дни с необычайной ясностью.

– Ты думаешь про Сарайкет, – сказала она.

– Так заметно?

– Да. Ты кому-то рассказывал о том, что случилось?

– Киян знает все. И еще пара человек.

– Они знают, как освободился Бессемянный? Как погиб Хешай-кво?

На тошнотворный миг Ота вернулся в грязную каморку, провонявшую нечистотами из ближайшей сточной канавы. Он вспомнил, как болели руки. Как старый поэт рвался, чтобы глотнуть каплю воздуха, а шнур впивался ему в горло. Тогда они верили, что так нужно. Даже сам Хешай верил. Придумал все Бессемянный: помочь Хешаю уйти из жизни – и спасти Лиат. Спасти Маати. И тысячи гальтских детей в материнских чревах, которых так и не коснулась губительная сила андата.

Ота не знал, в какой момент все переменилось. Когда-то он мог убить хорошего человека и спасти невинные жизни. А теперь был готов погубить целый народ, чтобы защитить своих детей. Когда это произошло? Наверное, когда он впервые увидел Эю на руках у Киян.

– А ты? Знаешь, как все было? – спросил он у Лиат.

– Только догадываюсь. Если бы ты хотел рассказать...

– Нет, – вздохнул Ота. – Думаю, некоторые вещи лучше не ворошить. Что сделано, то сделано, и ничего уже не вернешь.

– Наверное, ты прав.

– Нам нужно поговорить о Найите, – сказал Ота. – Не сейчас. Не при... – Он кивнул на спящую девочку.

– Хорошо, – кивнула Лиат, убирая со лба прядь волос. – Я не хотела ничего плохого, Итани. Я бы ни за что не обидела бы тебя или твоих близких. Я приехала сюда не... Я приехала только потому, что это необходимо.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался поток холодного воздуха. На пороге возник торжествующий Маати. В руках у него была книга в переплете из синего шелка. Он держал ее, словно трофей.

– Вот она, шельма! – Он подошел к Оте и вручил ему книгу, точно меч. – Тебе и твоему сыну, высочайший.

Глядя через плечо Маати, Ота заметил, что Лиат отвернулась. Он принял книгу, изобразил позу благодарности и нежно потряс Эю за плечо. Она засопела, нахмурилась.

– Пора домой, Эя-кя. Идем.

– Я не ппслю, – пробормотала девочка.

Она потерла глаза тыльной стороной кисти и встала.

Попрощавшись, Ота с дочкой вышли на улицу и закрыли за собой дверь. Уже похолодало. Небо заполонили несметные армии звезд. Ота придерживал Эю за плечо, а та обвила отца рукой и уткнулась носом ему в бок. В воздухе плыл аромат ночных цветов, мягкий, как запах дождя. Когда впереди показались двери первого дворца, Эя подняла голову.

– Найит-тя твой, правда ведь, папа-кя? – спросила она по-прежнему сонным голосом.

* * *

Когда Лиат проснулась, в окна светила луна. Свеча погасла, или они даже не потрудились ее зажечь, она не помнила. Рядом о чем-то бормотал во сне Маати. Как всегда. Лиат улыбнулась, рассматривая его профиль, чуть различимый в темноте. Во сне он выглядел моложе: морщины в углах рта смягчились, лоб снова стал безмятежным. Она с трудом подавила желание погладить его по щеке – боялась разбудить. С тех пор, как она вернулась в Сарайкет, у нее были любовники. Человек шесть. Каждый по-своему нравился ей, и каждого она вспоминала с нежностью.

Временами она думала, что все в ее жизни происходит наоборот, не так, как у других женщин. Флиртовать, увлекаться и ни о ком не думать всерьез нужно было в юности. Тогда случайные связи восхищали бы ее своей новизной. Она была бы слишком неопытна, чтобы заметить, что за ними стоит пустота. Вместо этого Лиат серьезно влюбилась дважды, пока ей не исполнилось и двадцати. Обе этих любви давно прошли – даже та, которая сейчас посапывала рядом на подушке, – однако память осталась с ней навсегда. Когда-то Лиат говорила себе, что весь мир – ничто, если у нее нет мужчины, который ее любит. Красивого мужчины с хорошим положением, которому она могла бы помогать чуткими советами.

Тогда она была другой. Какой же стала теперь?

Она осторожно приподнялась, раздвинула полог и опустила ноги на холодный пол. Нащупала свой халат, завернулась в него. Нижнюю рубаху и сандалии можно забрать утром. А сейчас хочется в свою постель, на подушку, которая не так туго набита воспоминаниями.

Лиат выскользнула за дверь. На севере не было океана, чтобы хранить дневное тепло, и ночи здесь дышали холодом даже в конце весны. Пока Лиат добежала до покоев, где поселили ее и сына, тело покрылось мурашками.

Больше недели миновало с тех пор, как Ота, или Итани, или хай Мати явился к Маати за детской книгой и почти взрослой дочерью. Тогда он ушел, посеяв тревогу в сердце Лиат. С тех пор они так и не встретились, и ожидание встречи лежало у нее на сердце тяжким камнем. Пока Найит рос, мать видела в нем лишь его собственные черты. Даже когда люди клялись, что у мальчика ее глаза и рот, что он даже зевает, как она, Лиат ничего не замечала. Они всегда были вместе. Может, поэтому сходство примелькалось. Конечно, Лиат согласилась бы, что в мальчике есть черты отца. Просто она не видела в этом ничего особенного. И только когда они встали рядом, когда она заметила, как понимающе смотрит на ее сына Киян, Лиат поняла, что совершила ошибку, разрешив Найиту приехать.

А еще она поняла, что уже не сможет ничего изменить. Ее первым желанием было отослать сына обратно, спрятать его. Так ребенок, укравший сладкую лепешку, прячет ее в рукав, надеясь, что, если сейчас ее не видно, это значит, что он ее и не брал. Только многолетний опыт управления Домом подсказал ей, что так поступать не стоит. Случилось – значит случилось. Любая уловка вызовет подозрения, а если хай почувствует неладное, Найит может погибнуть. Пока ее сын жив, Данату угрожает опасность. Лиат хватало ума, чтобы понять: для отца ребенок, сделавший у него на руках первый вздох, неизмеримо важнее, чем взрослый сын. Лиат не сомневалась, кого бы выбрал Ота, если бы ему пришлось решать.

Поэтому она собралась с духом, обдумала тактику переговоров и уверила себя, что все закончится хорошо. Они все стали союзниками в борьбе против гальтов. Оте нет нужды беспокоиться. Она убеждала себя в этом.

В ее покоях не горела ни одна свеча. Пламя в очаге шипело и потрескивало сосновыми поленьями, наполняя воздух благоуханием смолы. Найит смотрел в огонь. Когда Лиат вошла, он поднял голову, изобразил позу приветствия и жестом предложил сесть рядом, на диван. Лиат заколебалась, чувствуя себя неловко, но призвала на помощь чувство юмора и села. От Найита пахло вином и дымом. Халат свободно висел на нем. Так же, как на Лиат – ее собственный.

– Ты был в чайной, – заметила она, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало неодобрения.

– А ты была с моим отцом, – ответил он.

– С Маати, – кивнула она, как будто соглашалась, а не поправляла его.

Найит наклонился, взял железный прут и поворошил поленья. Искры, точно светляки, метнулись вверх и растаяли в воздухе.

– Я все никак не могу его повидать, – сказал Найит. – Мы здесь уже несколько недель, а он до сих пор не заглянул, чтобы поговорить. Каждый раз, когда я прихожу в библиотеку, его или нет, или он с тобой. Ты что, нарочно так делаешь?

Лиат подняла брови и закашлялась. Провела языком по зубам, гадая, откуда во рту появился привкус меди.

– Да, ты прав, – наконец призналась она. – Я к этому не готова. Маати уже не тот, что прежде.

– И вместо того, чтобы дать нам самим разобраться, ты решила завести с ним любовную интрижку и забрать все его время и внимание? – Он сказал это беззлобно, с грустным недоумением. – Так нельзя, мама.

– Так, как ты это представил, конечно, нельзя. А для меня все по-другому. Мне хочется побыть с ним вместе после стольких лет разлуки. Я ведь и в самом деле его любила.

– А сейчас?

– И сейчас люблю. По-своему, – с грустью ответила она. – Знаю, я не та женщина, которая ему нужна. Не такая, какой он хотел бы меня видеть. Да и вряд ли когда-нибудь была такой. Но нам хорошо вместе. У нас есть общее прошлое. Есть о чем поговорить из того, что никто, кроме нас, не поймет. К тому же он такой ребенок! Столько пережил ударов, столько разочарований, и все равно умеет... быть счастливым, наверное. Не знаю, как точнее сказать.

– Позволь и мне узнать его поближе, прошу тебя. Мы же не прыгнем друг на друга, словно бойцовые псы, если ты оставишь нас в одной комнате. А и были бы у нас взаимные обиды, это ведь наше дело. Значит, нам и решать.

Лиат хотела что-то сказать, но не стала. Она покачала головой и вздохнула.

– Конечно. Я виновата, спору нет. Вела себя как старая наседка. Ты уж прости меня. Но послушай... Нет, я, конечно, не ставлю условия. И не торгуюсь. Просто, Найит-кя, ты и ночи не провел без любовницы с тех пор, как мы сюда приехали. Ты отказался вернуться домой, даже когда я тебя попросила. Тебе что, плохо там жилось?

– Плохо? – медленно повторил он, как будто пробуя слово на вкус. – Не знаю. Нет, не плохо. Но и не хорошо, вот и все. Конечно, я сплю не один. А думаешь, моя женушка блюдет честь?

Лиат не нашла, что ответить. Она спешила понять, почему он об этом заговорил и что имел в виду. Действительно, Тай появился на свет немного не в срок, но он первый ребенок, а материнскому чреву не прикажешь. Лиат попыталась вспомнить, что упустила, как умудрилась проглядеть, что в доме не все ладно. Мало-помалу она если не поняла, в чем дело, то, по крайней мере, начала догадываться.

– Думаешь, Тай не от тебя?

– Ничего подобного я не думаю. Просто ребенка можно родить по любви, а можно – из мести. Или по ошибке. Или от нечего делать. Ребенок ничего не доказывает, кроме того, что матери и отцу захотелось поваляться в постели.

– Но ребенок в этом не виноват.

– Нет, конечно.

– И поэтому ты поехал со мной? В Нантани, потом сюда. Подальше от семьи?

– Поехал, потому что хотел. Когда еще довелось бы на мир посмотреть? И тебе нужен был кто-то, чтобы тащить сумки и отгонять бродячих собак. Тут много причин. И ведь ты ехала к нему, к Маати-тя. Как бы я смог остаться дома и не повидать отца? Я его помню, хоть и был еще маленький. Помню, как мы однажды сидели все вместе в лачужке. Там была железная печка, шел дождь, отец меня купал, а ты пела. Не знаю, когда именно это было, зато я помню его лицо.

– Ты бы его узнал, если бы случайно встретил.

Найит изобразил позу согласия, потом сжал губы и горько усмехнулся:

– Я не знаю, что такое быть отцом. Только и делаю, что...

– Найит-кя? – послышался нежный голос. – Что случилось?

Из тени вышла молодая женщина зим двадцати или двадцати двух. На ней не было ничего, кроме простыни, которую она завязала на талии. Грудь у нее была обнажена, волосы распущены.

– Дзяая-тя, это моя мать. Мама, познакомься, это Дзяая Биаву.

Девушка побледнела, потом покраснела. Даже не прикрывшись, она изобразила позу приветствия, но смотрела при этом на Найита. Во взгляде смешались презрение и стыд. Найит на нее даже не глянул. Девушка повернулась и ушла.

– Жестоко с твоей стороны, – сказала Лиат.

– Но ведь она не за добротой ко мне ходит. Вряд ли мы встретимся еще раз. То есть она сама не захочет меня видеть.

– Кто она такая? Если из утхайема...

– Не думаю. – Найит спрятал лицо в ладонях. В свете очага трудно было судить, но ей показалось, что уши у него покраснели. – Наверное, мне стоило спросить.

Сын хотел еще что-то сказать, но слова не шли с языка. Он наморщил лоб, и Лиат с трудом удержалась, чтобы не погладить его, как в детстве.

– Прости, – шепнул он. – Прости меня.

– За что? – спросила она тихо и строго, как будто причин было множество.

– За то, что я не лучше, чем я есть.

В очаге раздался хлопок, словно огонь соглашался с Найитом. Лиат взяла сына за руку. Они долго молчали.

– Что касается жены, мне все равно, как ты решишь поступить, Найит-кя, – наконец сказала Лиат. – Если ты ее не любишь или не доверяешь, разойдитесь. Как сочтешь нужным. Люди встречаются и расстаются. Такова жизнь. Но мальчика бросать нельзя. Это несправедливо.

– Маати-тя именно так и поступил.

– Нет. – Лиат чуть заметно пожала ему руку и отпустила ее. – Это мы его бросили.

Найит медленно повернулся к ней и сложил руки в немом жесте вопроса, будто слова прозвучали слишком резко.

– Я ушла от него, – повторила Лиат. – Забрала тебя и ушла.

В глазах Найита промелькнул ужас. Он помрачнел. Замер, неподвижный, как изваяние. Как человек, собравший всю волю в кулак, чтобы остаться спокойным.

– Почему? – спросил он в тихом отчаянии.

– Малыш, это все так давно случилось. Я тогда была другой, – ответила она, зная, что такого объяснения недостаточно. – Маати принадлежал нам только наполовину. Я заботилась и о нем, и о тебе, а обо мне позаботиться было некому.

– Без него лучше стало?

– Сначала я думала, что будет лучше. Решила, что буду меньше страдать. А потом, когда гнева поубавилось, убедила себя, что все сделала правильно. Только чтобы не признавать ошибку.

Открытие потрясло Найита, хоть он и старался это скрыть. Лиат все заметила. Она слишком хорошо его знала.

– Мы жили без него, милый. Но он тебя не бросал.

«А часть меня всегда была с ним, – подумала она. – Как бы все вышло, если бы я осталась? Где бы мы все оказались теперь? В предместьях селения дая-кво? Или здесь, в комнатах за библиотекой?»

Милая картина, мечта. Но если бы все так и вышло, кто раскрыл бы замыслы гальтов и пропажу поэта? Кто отправился бы в Нантани? Тогда не родился бы маленький Тай и Лиат никогда не вернулась бы к Амат Кяан. Кто-то другой сидел бы у смертного ложа старой женщины. Кто-то другой – или никто. Лиат никогда не возглавила бы Дом Кяан. Никогда не доказала бы себе и всем остальным, что умна и на многое способна.

Различия были слишком велики, чтобы судить, хороши они или плохи. Жизнь сложилась так, а не иначе. Доброе и худое переплелись, теперь делить их не имело смысла. И все же Лиат не могла сказать, что ни о чем не жалеет.

– Маати любит тебя, – ласково сказала она. – Тебе надо с ним встретиться. Я больше не буду мешать. Но для начала пойди утешь свою гостью.

Найит кивнул, а мгновение спустя улыбнулся. У него была та же чудесная улыбка, которую она видела еще девочкой, на других губах. Найиту не составит труда очаровать девушку, сказать ей что-то милое и смешное, и все обиды мигом забудутся. Он сын своего отца, хая Мати. Старший сын, обреченный на братоубийственную войну, которая заливает города кровью вот уже много поколений. Лиат не знала, как далеко зайдет Ота, чтобы этого избежать. Чтобы спасти своего ребенка от ее умыслов. Разговор неотвратимо приближался. Наверное, лучше было не ждать, пока хай с ней встретится, а самой прийти к нему. Выбрать правильное время.

Найит изобразил позу вопроса. Лиат встрепенулась и махнула рукой, успокаивая его.

– Я просто устала. Думала, отосплюсь одна в своей постели, а все никак не попаду в нее. Я уже стара, чтобы засыпать в объятиях любовников. Они ворочаются, храпят и не дают всю ночь глаз сомкнуть.

– Да, это точно, – согласился Найит. – Но потом привыкаешь, правда? Если долго жить вместе, привыкаешь и даже не просыпаешься.

– Не знаю, не пробовала.

– Что ж, какая мать, такой и сын. – Найит встал, чмокнул ее в макушку и ушел в темные покои.

Какая мать, такой и сын.

Лиат поплотнее запахнула халат и придвинулась к огню, будто ей вдруг стало холодно.

7

Ювелир оказался низеньким и толстым. Похоже, он и в самом деле чувствовал себя неловко. Это делало ему честь. Ота подумал, какой смелостью нужно обладать, чтобы явиться с такой жалобой к самому хаю. Сколько других торговцев на месте этого человека предпочли бы отвернуться и сделать вид, что ничего не заметили! Ведь каждый знал, что без потерь в их ремесле не обойтись. К тому же воришкой оказалась хайская дочь...

Разговор отнял всего пол-ладони, но Оте показалось, что он тянулся целый день. Наконец хай поблагодарил ювелира, приказал выплатить ему деньги и терпеливо дождался, когда удалятся придворные и слуги. В зале остались лишь служители тела, шестеро утхайемцев, посвятивших жизнь тому, чтобы подносить хаю сухарики или воду с лимонным соком.

– Разыщите Эю и приведите ее в синий зал. Делайте что угодно, хоть под стражу берите, но она должна прийти.

– Под стражу? – изумился старший слуга.

– Нет-нет, не надо стражи. Просто приведите ее. Проследите, чтобы она пришла.

– Хорошо, высочайший. – Слуга изобразил позу повиновения.

Не удостоив его ответом, хай быстрым шагом вышел из покоев. Он как ветер пронесся по залам дворца. Зря шуршал бумагами Господин вестей, зря придворные и слуги кланялись, изображая почтение. Ота не обратил на них никакого внимания. Ему была нужна Киян.

Он нашел жену на больших кухнях. Она стояла рядом с главной поварихой, держа в руках ощипанную курицу. Поварихе было никак не меньше шестидесяти зим. Увидев хая, старуха, которая служила его отцу и деду, изменилась в лице. Ота запоздало спохватился, вспомнив, что раньше хаи Мати едва ли снисходили до посещения кухонь, не важно, больших или малых.

– Что стряслось? – поинтересовалась Киян вместо приветствия.

– Не здесь.

Она кивнула, отдала птичью тушку старухе и последовала за мужем в их комнаты. Ота, как мог спокойно, пересказал ей, что произошло. Эя и две ее подружки – Талит Радаани и Сёйен Пак – побывали в лавке ювелира, что в квартале мастеров золотых дел. Эя стащила брошку с изумрудами и жемчугом. Ювелир и его сын это видели и явились ко двору просить плату.

– Он вел себя очень вежливо, – сказал Ота. – Назвал все недоразумением. Эя-тя, дескать, по своей девичьей рассеянности забыла заплатить. Он извинился, что отвлекает меня от дел, объяснил, что просто не знает, к кому обратиться и прочее, и прочее. Боги!

– Сколько стоила брошь? – спросила Киян.

– Три полоски золота. Да не в этом дело. Я собираю налоги с целого города. У меня в сундуках полтысячи драгоценных украшений, которые никто веками не надевал. А она... она – воровка! Она ходит по городу и берет, что ей понравится.

Ота зарычал в бессильном гневе, плюхнулся на кушетку и покачал головой.

– Это моя вина. Я слишком много времени уделяю двору. Я плохой отец. Она все время проводит с дочерьми утхайемцев, играет в дурацкие игры – у кого красивее платье, у кого больше слуг...

– Или знатнее жених.

Ота закрыл глаза рукой. Все это не умещалось у него в голове. Как объяснить дочери, что она не права, как стать хорошим отцом, об этом он еще мог подумать. Но что он опоздал, а Эя уже выросла и ее пора выдавать замуж – нет, это уже слишком.

– Она поступила плохо, милый, – согласилась Киян. – Но, любовь моя, ей всего лишь четырнадцать. Она стащила красивую безделушку, чтобы понять, хватит у нее смелости или нет. В этом нет ничего такого. Я была на год старше, когда отец меня поймал за воровством яблок из телеги крестьянина.

– И в наказание выдал тебя за него замуж?

– Прости. Не стоило затевать разговор о свадьбе. Я только хотела напомнить, что Эе живется ничуть не проще, чем нам с тобой. Это лишь кажется, что у нее нет забот. На самом деле для нее мир такой же сложный, как для тебя. Она уже не совсем девочка, но еще и не женщина.

Киян нахмурилась. Взгляд у нее стал грустным, далеким. Руки напряглись так, что хрустнули в локтях суставы.

– Отец заставил меня попросить прощения у того человека и помогать ему, пока не заработаю вдвое больше, чем стоили краденые яблоки. Хотя не думаю, что нам с тобой это поможет. Эти девочки ничего не умеют делать. Куда уж им заработать целых три золотых полоски.

– И как же нам быть?

– Дело не в том, как быть, любовь моя. Главное, она должна понять, что натворила. Я бы запретила ей встречаться с Талит Радаани дней на семь. Хотя это слишком легкое наказание за такой проступок.

– Можно послать ее к лекарям. Пусть моет ночные горшки, стирает повязки. Пока не вернет все деньги, которые город заплатил за брошь.

Киян усмехнулась:

– Главное, чтобы она не слишком обрадовалась. Она только для виду морщит нос при виде крови. Потому что роль того требует. На самом деле, подозреваю, она только и мечтает разрезать на кусочки тело и посмотреть, что внутри. Из нее вышла бы неплохая лекарка, не будь у нашей семьи такого высокого положения.

Чем дольше они говорили, тем больше Ота чувствовал, как слабеет гнев, как уходят сомнения. Ничто не успокаивало его лучше, чем тихий, рассудительный голос Киян. Она сказала правду. В этом воровстве нет ничего страшного. Поступок Эи не означает, что она вырастет такой же, как ее тетя Идаан, которая плела интриги, лгала, убивала, и все ради удовольствия. Просто четырнадцатилетняя девочка захотела проверить, хватит ли ей дерзости. Или что-то вроде того. Ота поцеловал Киян в щеку. Она улыбнулась, и в уголках глаз появились лучики морщин. Седые пряди были у нее в волосах с детства. Теперь их стало больше, но глаза блестели все так же, как и в ту пору, когда она еще была хозяйкой постоялого двора в Удуне, а он простым посыльным. Киян погладила его по щеке, будто угадала эти мысли.

– Ну что? – спросила она. – Побудем злыми, черствыми, тупыми, несправедливыми чудовищами?

Просторный круглый зал с полом, выложенным синими плитами, был похож на северное море. В середине глыбой льда возвышался стол из белого мрамора. Окна, вырезанные в толстой стене, выходили в сад. Воробьи и граклы садились на широкие карнизы и клевали резную вязь внутренних ставен. Эя мерила шагами покой. Когда родители вошли, она остановилась, переводя взгляд с отца на мать. Попыталась напустить на себя невинный вид, но получилось не очень убедительно.

– Сядь, – сказала Киян.

Эя нехотя села на резной деревянный стул. Ее взгляд метался от одного лица к другому, подбородок начал упрямо выдвигаться вперед.

– Мне сказали, ты украла у ювелира брошку. Это правда? – спросил Ота.

– Кто вам сказал?

– Это правда? – Ота повторил вопрос, и его дочь опустила глаза.

Когда Эя хмурилась, между бровей у нее появлялась такая же вертикальная складочка, как у Киян в минуты расстройства. Оте захотелось утешить ее, но сейчас для этого было неподходящее время. Он продолжал сурово глядеть на дочь. Та подняла взгляд, снова уткнула его в пол и кивнула. В тишине послышался вздох Киян.

– Кто вам рассказал? – снова спросила Эя. – Сёйен? Это она, да? Позавидовала, что мы с Талит были...

– Ты сама нам призналась, вот что главное, – произнес Ота.

Эя сжала губы. В разговор вступила Киян. Она напомнила Эе, что та поступила неправильно и сама это понимает. Даже дочери хая нужно знать, что брать чужие вещи нельзя. Они заплатили долг, а теперь осталось исправить ошибку. Они решили, что она будет неделю работать у лекарей, а если откажется, то...

– Нет, не буду, – замотала головой Эя. – Это нечестно. Талит Радаани все время таскает вещи со складов отца, и ей никто слова не сказал.

– А жаль. Я поговорю с ее родными, – сказал Ота.

– Не смей! – взвизгнула Эя. С карнизов шумно вспорхнули испуганные птицы. – Не смей! Талит меня всю жизнь будет ненавидеть, если узнает. Папа-кя, не делай этого!

– Хорошая мысль, – заметила Киян. – Если все трое участвовали в проделке.

– Нет! Вы так не сделаете! – Глаза девочки горели бешенством. Она вскочила, с грохотом оттолкнув стул. – Только попробуйте! Я всем расскажу, что Найит твой сын!

Оте показалось, что из комнаты ушел воздух. Эя широко раскрыла глаза. Она уже поняла, что натворила кое-что похуже, чем кража безделушки, но еще не знала, чем это обернется. Одна Киян по-прежнему сохраняла спокойствие. Она улыбнулась, но эта улыбка не предвещала ничего хорошего.

– Сядь, милая, – попросила она.

Эя села. Ота сжал кулаки до боли в костяшках. Для гнева, вины, печали, стыда ему не хватало слов. Слишком много переживаний теснилось в сердце. Киян даже не посмотрела на него, ее взгляд был прикован к Эе.

– Ты больше никогда не повторишь то, что сказала. Найит-тя – сын Лиат и Маати. Если это не так, если он сын твоего отца, ему придется убить Даната. Или Данату нужно будет убить его. А если это случится, кровь останется на твоих руках. Получится, что ты могла их спасти, но не стала. Молчи. Я еще не закончила. Если хоть один из домов утхайема узнает, что Данат – не единственный наследник, кто-то может решить, что лучше самому убить его, чтобы заслужить благодарность нового хая. Мне не под силу защитить Даната от всего Мати, как не под силу защитить от воздуха или недугов. Ты поступила скверно, украла вещь. И если ты собираешься рисковать жизнью брата, чтобы избежать наказания, лучше скажи сейчас.

Эя тихо плакала, потрясенная холодной яростью в голосе Киян. Ота и сам чувствовал себя так, словно ему дали пощечину. Как будто много лет назад, в далеком городе он должен был как-то предугадать последствия своей любви, предвидеть, что они настигнут его и поставят под угрозу самое дорогое. Эя замерла в позе горестного раскаяния.

– Я не скажу. Ничего не скажу, мама-кя. Никогда.

– Извинись перед человеком, у которого ты украла брошь. А утром отправляйся в палаты лекарей и делай все, что тебе прикажут. Я решу, как поступить с Талит и Сёйен.

– Хорошо, мама-кя.

– Иди. – Киян отвернулась.

Эя поднялась и бесшумно, если не считать шмыгающего носа, покинула зал. Дверь за ней закрылась.

– Прости...

– Не надо, – попросила Киян. – Не сейчас. Я пока не могу... не хочу ничего слушать.

Ота встал и подошел к окну. Солнце стояло высоко, но башни по-прежнему отбрасывали длинные тени, возвышаясь над остальными постройками, словно деревья – над маленькими детьми. Далеко на западе над горными хребтами собирались облака, похожие на головы кипенно-белых исполинов с брюхами, отливающими синевой. Надвигалась гроза, и ее было не избежать. Одинокий воробей вернулся на подоконник. Повертел головой, глянул на Оту одним глазом, потом другим и сорвался прочь.

– Что мне делать? – тихо спросил Ота. Никто не догадался бы, какая боль таится за простыми словами. Никто, кроме Киян. – Он есть, его нельзя отменить. Мне что, убить его?

– Откуда Эя узнала?

– Заметила. Догадалась. Как и ты.

– Ей никто не говорил? Маати, Лиат или сам Найит?

– Нет.

– Уверен?

– Уверен.

– Если это они пустили по городу слух, что у тебя...

– Это неправда. Я видел, когда она все поняла. Я был с ней рядом. Только я один.

Киян глубоко и судорожно вздохнула. Если бы все оказалось наоборот – если бы кто-то другой рассказал Эе обо всем и решил сделать девочку соучастницей, – Киян попросила бы его убить старшего сына. Ота попытался представить, что сделал бы. Как смог бы отказать жене.

– Они уедут из города, как только получат ответ дая-кво, – сказал он. – Вернутся в Сарайкет или поедут в селение поэтов. Здесь они не останутся.

– А если вернутся?

– Не вернутся. Я позабочусь об этом. Они не причинят зла Данату. Ему ничто не угрожает.

– Он болен. По-прежнему кашляет, – сказала Киян.

Вот и еще одна угроза. Месяц за месяцем недуг не отпускал их сына. Неудивительно, что они всеми правдами и неправдами старались его защитить. Ведь большей частью мальчику грозили беды, перед которыми родители были бессильны.

Во многом поэтому Ота и не решался поговорить с Лиат Чокави, хотя понимал, что разговор неизбежен. Но это была всего лишь одна из причин. Киян встала. Ножки стула царапнули по полу. Ота протянул ей руку, и она взяла ее, подошла ближе, обвила его руками. Он поцеловал ее в висок.

– Обещай, что все будет хорошо, – попросила она. – Просто скажи мне.

– Все будет хорошо. Никто не обидит нашего мальчика.

Они немного помолчали, глядя друг другу в глаза, а потом стали вместе смотреть на город, на струйки дыма над крышами кузниц, на черные мостовые и серые скаты крыш. Солнце зашло за облака, а может, облака наплыли на солнце. Тишину оборвал резкий, настойчивый стук в дверь.

– Высочайший? – позвал мужской голос. – Высочайший, простите, но вас хотят видеть поэты. Маати-тя говорит, что дело срочное.

Рука об руку они с Киян прошли в зал Совета, где ждал Маати. Лицо у него раскраснелось, рот угрюмо кривился. В руке дрожали сложенные листы бумаги с разорванными краями: у Маати не хватило терпения вытягивать нить из стежков. Кроме него, в комнате были Семай и Размягченный Камень. Поэт беспокойно ходил из стороны в сторону. Андат по очереди улыбнулся вошедшим своей безмятежной нечеловеческой улыбкой.

– Новости от дая-кво? – спросил Ота.

– Нет, вернулись люди, которых мы посылали на запад, – ответил Семай.

Маати швырнул бумаги на стол:

– В Западных землях стоит гальтская армия.

* * *

Третий легион прибыл ясным утром. Солнце блистало на полированном металле и промасленной коже доспехов, будто воинам предстояло триумфальное шествие, а не жестокие бои. Баласар стоял на крепостной стене и любовался, как они подходят, как разбивают лагерь. Зрелище так его радовало, что даже висевшая над полем вонь от полутора сотен выгребных ям не могла испортить удовольствие.

Легион сильно задержался, и тому были свои причины. Склонившись над столом с картами, Баласар спокойно выслушал доклады командиров о состоянии прибывшего войска: людей, припасов, лошадей, самоходных повозок, доспехов, оружия. Мысленно он наносил все эти сведения на карту, достраивал картину грядущего похода – и не мог сдержать хищную улыбку. Наконец-то все войско в сборе. Час почти пробил. Начинается война.

Баласар терпеливо дослушал все до конца, отдал приказы о расположении войск и боевых машин и напомнил командирам, чтобы не расслаблялись и держали людей в полной готовности. Когда все ушли, явился Юстин. Баласар заметил на его лице такое же нетерпеливое воодушевление, которое испытывал сам.

– Что дальше, генерал? Поэт?

– Поэт, – кивнул Баласар, направляясь к дверям.

Они нашли Риаана во внутреннем дворике неподалеку от покоев самого стража. Поэт устроился под раскидистой катальпой, чья крона пенилась пышными белыми цветами, а широкие листья были так же зелены, как его одежды. Риаан вальяжно развалился на тахте перед низким столиком с игральной доской, а напротив, на табуретке, примостился вожак хайятских наемников. Оба хмуро изучали неровный строй фишек. Увидев Баласара и Юстина, наемник встал, а поэт лишь бросил раздраженный взгляд. Баласар принял позу приветствия. В ответ поэт изобразил что-то витиеватое. По блеску в глазах наемника генерал догадался, что Риаан усложнил все нарочно и далеко не из приязни, однако предпочел не замечать оскорбления. У него и так хватит поводов расправиться с хайемцем.

– Синдзя-тя, – сказал Баласар, – мне нужно поговорить с великим поэтом наедине.

– Конечно. – Наемник повернулся к Риаану, изобразив позу вежливого прощания. – Продолжим после, если захотите.

Поэт кивнул и сделал небрежный жест: то ли разрешил Синдзе удалиться, то ли отмахнулся от него, как от надоедливой мошки. В глазах командира наемников по-прежнему прыгала искорка смеха. Юстин увел его со двора. Баласар сел на освободившуюся табуретку.

– Мои люди на месте, – сказал он. – Пора.

Он следил за лицом поэта, ожидая увидеть робость, беспокойство. Однако Риаан только сложил руки на животе и медленно улыбнулся, как будто услышал о смерти злейшего врага. Баласар был почти уверен, что в последний момент хайемец раскается и передумает, однако ничего подобного не произошло.

– Завтра утром, – сказал поэт. – Пришлите ко мне слугу, сегодня днем и ночью мне понадобится его помощь. Завтра с первым светом я докажу, как ошибся дай-кво, когда прогнал меня. А затем пойду к дому моего отца, и за мной, как лавина, потечет гальтское воинство.

Баласар осклабился. Он еще никогда не встречал такого недалекого, тщеславного, мелочного человечишку. И это из-за него он проторчал в Актоне три сезона, споря с отцом и сановниками Верховного Совета! Что же до самого Риаана, того не волновало ровным счетом ничего, кроме грядущего триумфа.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросил Баласар.

– Ничего не нужно. Все готово. Осталось только начать ритуал.

Слова прозвучали, как приказ уйти. Баласар встал и поклонился поэту.

– Я пришлю самого надежного из моих слуг. Если понадобится что-то еще, дайте знать, и я сразу же исполню просьбу.

Риаан ответил кивком и снисходительной улыбкой, но, когда Баласар уже развернулся и направился прочь, поэт внезапно его окликнул. Риаан хмурился. Его что-то беспокоило. Не предстоящее пленение. Что-то другое.

– Ты ведь приказал своим людям не трогать мою семью?

– Конечно, – ответил Баласар.

– А еще они не должны приближаться к библиотеке. Город ваш, спору нет. Делайте с ним что хотите. Но без библиотек Хайема пленить второго андата будет гораздо труднее. Туда не должен входить никто, кроме меня.

– Конечно, – снова согласился Баласар, и поэт жестом показал, что принимает его заверения.

И все-таки лицо Риаана оставалось встревоженным. Возможно, парень не так уж и глуп. Направляясь в свои покои, Баласар подумал, что в будущем стоит обходиться с поэтом поосторожнее. Впрочем, будущего у бедняги осталось немного. Победят они или проиграют, Риаан обречен.

День выдался ясным и каким-то особенно настоящим: солнце светило ярче обычного, сильнее благоухали цветы и трава, крепче воняли сточные канавы. Даже камни стен, которые раньше сливались в однообразную серость, приобрели свой особенный, неповторимый оттенок. Баласара переполняла сила. Он чувствовал себя как в детстве, когда прыгал в озеро с высокого утеса, откуда боялись прыгать другие мальчишки. В сердце сливались радость, страх и сознание того, что шаг уже сделан, что ничего нельзя изменить. Ради таких моментов Баласар и жил. Он знал, что сегодня не уснет.

Юстин ждал его в прихожей.

– С вами кое-кто хочет переговорить, генерал.

Баласар остановился.

– Хайятский наемник. Хочет обсудить планы отступления для своих людей.

Юстин кивнул в сторону боковой комнаты. В глазах у него было недоверие, и Баласар подождал, не добавит ли он еще что-нибудь. Юстин промолчал. Баласар остановился у широкой дубовой двери, постучал и вошел. Это было помещение, где слуги чистили одежду. На полу возле скамеек валялись грязные сапоги, на крюках вдоль стен висели плащи всех цветов и размеров.

Пахло мокрой псиной, хотя никаких собак внутри не было. Командир наемников покачивался на табуретке, привалившись к стене спиной, и чистил ногти острием кинжала.

– Почтенный Аютани, – произнес Баласар.

Ножки табурета ударили о пол. Наемник встал и поклонился, вкладывая кинжал в ножны.

– Спасибо, что нашли для меня время, генерал. У вас полно забот, я понимаю.

– Я всегда готов уделить вам внимание. Правда, обстановка тут...

– Да. Ваш человек, Юстин, кажется, решил, что здесь мне самое место. По-моему, он меня недолюбливает.

Наемника это скорее забавляло. Обижаться он и не думал, поэтому Баласар тоже улыбнулся и пожал плечами.

– Разделили своих?

– Да-да. По трое или четверо. Каждую группу отправил к одному из ваших командиров. Я ни в одну не вошел, разумеется.

– Само собой.

– У меня к вам небольшая просьба, генерал.

Баласар скрестил руки на груди и кивнул.

– Если затея не выгорит, если наш друг, поэт, не сумеет проделать свой магический трюк, не убивайте моих ребят. Пощадите их.

– Зачем мне их убивать?

– Потому что это правильный ход, – ответил Синдзя. В глазах у него больше не было насмешки. Он говорил вполне серьезно. – Я не глуп, генерал. Если пленение не выгорит, вы застрянете здесь, в Арене, с войском, которого хватит, чтобы заселить немаленький город. Слухи гуляют уже давно, а ведь вам совсем не нужно, чтобы Хайем обратил сюда внимание. У него по-прежнему будут андаты, а у вас – одни слова. Вы пойдете на север, захватите все Западные земли до самого Эдденси, только бы все это... – наемник махнул рукой на дверь за спиной Баласара, – выглядело правдоподобно. Разрешите нам отправиться с вами. Мне больше ничего не надо. Если получится так, что вы не пойдете на Хайем, я поведу своих ребят за вами, куда прикажете.

– Я и не собирался их убивать.

– Отпускать их домой опасно. Что, если они начнут болтать, как гальты хотели сделать из них проводников и толмачей? С чего бы это, если ни один из них не знает Запада, не считая тех мест, через которые мы проходили по пути в Арен. Если Хайему захочется узнать, не было ли у вас иного плана...

Синдзя поднял руки ладонями вверх, как будто протягивал ему правду. Баласар шагнул вперед, взял руки наемника в свои и заставил его сжать пальцы.

– Я не убью их. Теперь они мои люди, а я своих не трогаю. Передайте им, если хотите. А кроме того, у Риаана все получится.

Синдзя опустил голову, как будто что-то обдумывал.

– Я уверен, – продолжил Баласар, отметая незаданный вопрос.

– Никогда не видел ничего подобного, – сказал Синдзя. – А вы? Есть ведь какая-то церемония, особые действия. Вот если бы в конце рядом с ним появился андат, у вас было бы доказательство, а так... вы же ничего не увидите. Как же понять, что все удалось?

– Что верно, то верно. Явиться в Нантани и напороться на андата было бы неприятно, – согласился Баласар. – Но пусть вас это не беспокоит. Наш поэт не собирается побормотать для виду и отправить нас на смерть. Я узнаю все наверняка.

– У вас есть лазутчик в Нантани? Кто-то пошлет весточку, если андат исчезнет?

– Не забивайте себе голову, Синдзя, – посоветовал Баласар. – Просто готовьтесь выступить в поход по моей команде и пойти туда, куда я прикажу.

– Слушаюсь, генерал.

Баласар направился к выходу. Увидев, что Юстин стоит у самых дверей и держит руку на рукояти меча, он приободрился.

– Уважаемый Аютани, – спросил Баласар, не оборачиваясь к наемнику. – О чем вы говорили с поэтом, когда я пришел?

– По большей части о его драгоценной персоне. Разве его интересует что-то еще?

– Мне показалось, он беспокоится. Раньше такого с ним не случалось. Это ведь не из-за разговора с вами, верно?

– Нет, генерал. Мне от этого нет никакой пользы.

Баласар кивнул и вышел из комнаты. Вскоре его догнал Юстин.

– Не нравится он мне, – шепнул воин. – Я ему не верю.

– А я верю, – покачал головой Баласар. – Он везде и всюду останется моим вернейшим сторонником, пока будет уверен, что идет за победителем. Он наемник, но не шпион. А его люди мне пригодятся.

– Все равно.

– Не думай об этом.

Баласар не давал воли сомнениям и страхам до тех пор, пока снова не уединился в библиотеке. Но там они его одолели. Что, если Синдзя окажется прав? Если у поэта ничего не выйдет. Если Хайем догадается об истинных планах гальтов и просчет Баласара приведет именно к тем страшным бедствиям, которых он так стремился избежать. Его замыслы вполне могут провалиться. Угрозы и подозрения окружили его со всех сторон.

Баласар в тысячный раз достал карты. На тонком пергаменте была отмечена каждая дорога, каждый мостик и брод. Каждый город. Четырнадцать городов за три месяца. Они возьмут Нантани, затем разделятся. Остальные силы подойдут с моря. Близилось лето, и он снова и снова уверял себя, что после завтрашнего рассвета все будет зависеть лишь от скорости.

В свою первую битву Баласар попал, когда служил арбалетчиком. Он и еще дюжина мальчишек должны были выпустить по стреле в тесную шеренгу наступающих эймонцев, а затем отойти, пропуская вперед воинов с мечами, секирами и кистенями – таких, как его отец. Тогда Баласар был так мал, что его нельзя было назвать даже юношей. Вместе с другими он выполнил приказ. А вот когда все его товарищи благополучно перевалили за вершину холма, подальше от врага и поля брани, Баласар сглупил. Он остановился. Рык, яростные крики, шум, грохот битвы напомнили ему раскаты грома. Звук не отпускал. С каждым новым воплем Баласару казалось, что наземь рухнул его отец. В его воображении вставали страшные картины смертного боя, который шел с другой стороны, у подножия. Он должен был видеть все своими глазами. Он вернулся на вершину, и это едва не стоило ему жизни.

Один из эймонских воинов заметил его. Это был здоровенный детина, как показалось тогда Баласару, огромный, как дерево. Заметив мальчика, он отделился от общей кучи и бросился вверх по склону, подняв секиру. Баласар до сих пор помнил, какой ужас охватил его, когда он понял, что к нему несется смерть. Он подумал, что надо бежать. Если он доберется до остальных ребят, возможно, те сумеют застрелить эймонца. Однако вместо этого он принялся гнуть плечи арбалета, вкладывать стрелу в ложе ставшими мягкими, точно сосиски, пальцами. Из двух воинов бежал только один, и все же это было состязание по скорости.

Когда он вскинул арбалет и выстрелил, эймонец был от него меньше чем в десяти стопах. Баласар хорошо помнил, как задрожала тетива. Как сердце упало куда-то вниз, когда он решил, что промахнулся и что ему конец. На самом деле стрела ушла в тело столь глубоко, что ее почти не было видно. За всю жизнь Баласар так и не пережил ничего дольше тех нескольких вздохов между выстрелом и падением врага.

А теперь все повторяется. Только на этот раз бежать предстояло ему. Поэты Хайема попытаются вызвать новых андатов, и единственная надежда Баласара в том, чтобы успеть их разыскать и перебить и уничтожить их книги.

Ставки высоки; в этой игре он рискует не только собственной жизнью. Обычно Баласар держался в стороне от вопросов веры. Небеса и боги всегда представлялись ему слишком далекими от реальности. Но только не сейчас, когда усилия всей его жизни вот-вот могут увенчаться успехом или пропасть зря. Он отложил карты и подошел к окну. Глядя на полную луну, которая в последний раз поднималась в небе старого мира, Баласар приложил руку к сердцу и обратился ко всем богам на свете с одним лишь словом: молю.

8

Сумерки медленно опустились на город, брызнув синим на пылающие западные облака. Северный ветер дышал холодом горных ледников; правда, снег и лед уже заметно истаяли даже на самых высоких вершинах. Ветер хватал незакрепленные створки ставен, распахивал и грохотал ими, как полоумный ребенок. Знамена шли рябью, деревья по-стариковски трясли кронами-головами. Казалось, что в теплые весенние ночи по ошибке прокралась зима. Ота сидел у себя в покоях, так и не сняв церемониальное облачение. Огоньки свечей клонились на сквозняке, но хай Мати не замечал холода.

На столе перед ним лежали письма. Страницы покрывала несложная тайнопись. Ота не зря провел долгие годы, занимаясь благородным ремеслом: путешествуя по дорогам Хайема, доставляя письма и договоры, узнавая последние новости, он выучился разбирать подобные послания так же легко, как если бы они были написаны обычным языком. Маати и Семай оказались правы. Западные земли охвачены паникой. Похоже, рок уже занес над ними свой меч.

Узнав эти вести, Ота уже не мог думать ни о чем другом. Он отправил в селение дая-кво еще одного гонца, дав тому столько полосок серебра, сколько нужно было, чтобы менять лошадей в каждом предместье. Ночи напролет Ота просиживал с поэтами, иногда к ним присоединялись Лиат с Найитом. По их расчетам, замыслы гальтов были таковы: заполучив собственного андата, войско пройдет по Западным землям, возможно, захватит и Эдденси. Через год или два им покорятся Эймон и Бакта. Города Хайема останутся в стороне от торговых путей. Быть может, предатель-поэт со временем станет гальтским даем-кво. Покорение Западного края станет лишь началом новой войны, по сравнению с которой войны Старой Империи покажутся детской забавой.

И все-таки этого было недостаточно. Ота снова и снова перечитывал письма. В них скрывалось что-то еще. Что-то ускользало от его внимания. Гальты вели себя чересчур самоуверенно, слишком уж хвастали своей силой. Да, они с удовольствием предавались грабежам и разбою, когда им надоедало торговать, когда не получалось добиться своего переговорами. Так происходило, сколько Ота себя помнил. Верховный Совет Гальта всегда плел интриги и строил заговоры. В том, что гальты, опьяненные успехом, выйдут на поле боя, не было ничего странного. Но все же...

Страницы шуршали в его руках, как сухие осенние листья. Гальты не осмелятся напасть на Хайем. Даже если у них появится андат, Хайем все равно останется сильнее. Правители городов мигом забудут о соперничестве и вражде и сплотятся против общего противника. Тринадцать городов. Тринадцать поэтов, не считая тех, которые живут в селении дая-кво. Самое меньшее дюжина на город, и каждый владеет силой, которую невозможно даже представить. Гальты не посмеют напасть на Хайем. Они притворяются. Ищут повод начать переговоры. Возможно, просто лгут, и на самом деле у поэта ничего не вышло. Быть может, он уже погиб, расплатился за ошибку, а теперь гальтам только и осталось, что напускать на себя грозный вид.

Все эти доводы Ота слышал не раз, а многие из них приводил сам. И все-таки уже стемнело, а он сидел за столом и опять перечитывал письма, стараясь проникнуть в тайну. Это было все равно что услышать новый голос в огромном хоре. Где-то, когда-то в планы Гальта вмешался кто-то еще, но, кроме листов, исписанных блеклыми чернилами, у Оты не было ничего, чтобы разгадать загадку.

С таким же успехом он мог бы искать потайные строчки прямо в воздухе.

По двери царапнули. В комнату вошел молодой слуга и изобразил позу почтения. Ота рассеянно ответил.

– Пришла женщина, за которой вы посылали, высочайший. Лиат Чокави.

– Пусть войдет. Принеси нам вина и две чаши, а затем проследи, чтобы нас не беспокоили.

– Но, высочайший...

– Мы что, не сумеем налить себе вина? – Ота вспылил, но тут же пожалел о своей резкости, увидев, как побледнел юноша.

Он вовремя подавил желание извиниться. Просить прощения за грубость – позор для хая Мати. Это одна из множества мелочей, которые он выучил, заняв отцовский трон. Один из его многочисленных промахов. Слуга попятился вон из комнаты. Ота сложил письма и спрятал их в рукав. Вошел юноша с подносом, на котором стояли серебряный кувшин и две пиалы из тончайшего гранита, вылепленные мастером вручную. Лиат вошла следом за слугой. Она присела на низкий диван и скромно потупила глаза, словно бы в знак уважения. На самом деле просто прятала страх.

Слуга удалился. Ота щедро плеснул вина в каждую пиалу и протянул одну Лиат.

– Искусная работа, – заметила та, рассматривая камень.

– Это все андат. Он превращает кусок породы в нечто наподобие глины, а затем гончары лепят что хотят. Мати славен такими вещицами. А еще – видела мост над рекой? Он когда-то был целым куском скалы. Пять поколений назад его отлили в формы, а потом обработали. И башни так же. Мы и впрямь столица мелких чудес.

– Откуда такая горечь? – Лиат наконец взглянула на него.

Глаза у нее были все такие же, цвета чая с молоком.

Ота вздохнул и сел напротив нее. На улице гудел ветер.

– Это не горечь. Я устал, вот и все.

– Я знала, что ты не останешься грузчиком.

– Так уж вышло. Вот что... – Ота собрался, глотнул крепкого вина, от которого во рту не оставалось привкуса, а в груди разливалось тепло. – Пора бы нам поговорить про Найита.

Лиат кивнула, осушила чашу и протянула Оте, чтобы тот налил еще.

– Я одна во всем виновата, – сказала она, откинувшись на спинку сиденья. – Не надо было брать его сюда. Я ведь не замечала. Не видела, как он похож на тебя. Если бы знала, что вы почти на одно лицо, я бы никогда вместе с ним не приехала.

– Теперь уже поздно жалеть, – сказал Ота.

Лиат вздохнула, соглашаясь, и снова посмотрела на него. Трудно было поверить, что когда-то они любили друг друга. У девочки, которую он тогда знал, не было седины и усталого взгляда. Да и парень, которым был он сам, превратился в такое же далекое воспоминание, как снег в середине лета. Когда-то они целовались, спали в одной постели, зачали сына, который вырос и уже стал мужчиной. Ота до сих пор помнил то время – бараки, где он мылся, а она стояла рядом и говорила с ним, башенку из брусков туши в ее каморке в Доме Вилсинов, тяжесть ее молодого тела, себя самого – такого же юного и сильного. Если в прошлом они наделали глупостей, последствия настигли их только сейчас. Разве тогда они могли предвидеть, чем все обернется?

– Я думала, как нам быть, – нарушила молчание Лиат. – Найиту я пока ничего не говорила. Не знаю, что ты собираешься делать, но, думаю, лучше всего будет поговорить и с ним, и с Маати. А потом Найит-кя примет клеймо. Знаю, клеймо – не для первого сына, но все же это покажет, что он отказался от прав на престол. Пусть люди знают, что у него нет никаких замыслов.

– Я бы поступил иначе, – медленно произнес Ота, стараясь подобрать правильные слова. – Боюсь, жизнь моего сына под угрозой.

Она вздрогнула. Это был едва различимый кроткий, судорожный вздох, но Ота его услышал.

– Итани, – сказала она, называя его по имени, которое было у него давным-давно, в Сарайкете. – Пожалуйста. Я поклянусь чем угодно. Найит – не враг Данату. Я приехала только из-за гальтов. Я не собираюсь усадить сына на твое место.

Ота поставил чашу и жестом попросил ее замолчать. Она побледнела.

– Я говорил совсем не об этом, – тихо произнес он. – Дело в том, что я не... Боги. Не знаю, как и сказать. Данат болен. У него слабые легкие, а зимы у нас тяжелые. Люди мрут каждый год. Не только старые и слабые. Молодые, здоровые. Я боюсь, что Данат умрет. Если у меня не будет наследника, в городе начнется резня.

– Но тогда...

– У меня не получилось быть хорошим правителем. Дома утхайема так и не сплотились под моим главенством, если не считать их единодушного недоверия, да еще неприязни к моей жене. У нас дважды чуть не доходило до восстания. Только чудом удалось его избежать. Я в ответе за безопасность Мати. Поэтому я хочу, чтобы Найит не принимал клейма, на случай... если он станет единственным наследником.

Лиат раскрыла рот от удивления. Прядь волос выбилась из прически и упала ей на щеку. Мелькнула седина. В Оте проснулось смутное желание поправить эту прядь – отголосок давно забытой привычки.

– Вот все, что я об этом думаю, – закончил Ота и взял в руки пиалу.

– Мне жаль, – произнесла Лиат.

Ота изобразил позу благодарности, хоть и не понял до конца, что именно пробудило ее сочувствие. Лиат перевела взгляд на свои руки. Наступила глубокая тишина, однако в ней не было неловкости. Им просто не хотелось говорить, наполнять пустоту словами. Лиат пила свое вино, Ота – свое. Ветер шепотком бормотал за окнами, рассказывая каменным стенам какую-то историю.

– Хай Мати... – задумалась Лиат. – Вот уж не хотела бы я получить такую работу.

– Полная власть и никакой свободы, – откликнулся Ота. – Если трон достанется Найиту, он меня проклянет. Нужно заботиться о тысяче дел, и каждое из них для кого-то важнее всего на свете. Руки опускаются.

– Могу себе представить. Я управляю всего лишь торговым Домом, но все равно бывают дни, когда я мечтаю: да пропади оно пропадом. И это притом, что у меня есть люди, которые ведут учет, устраивают переговоры, следят за ходом судебных тяжб и подают прошения утхайему.

– А все судьи и утхайемцы обращаются ко мне. Конца этому не видно.

– Ну, всегда можно уйти в себя или покатиться по наклонной, – улыбнулась Лиат, однако ее слова были шуткой только наполовину. – Говорят, хай Чабури-Тана трезвеет лишь тогда, когда надо уложить в постель новую жену.

– Соблазн велик, – согласился Ота. – Только понимаешь ли, какое дело... Однажды я решил стать хаем, чтобы защитить Киян, но за это время Мати как-то умудрился стать моим городом. Я здесь родился. И пусть я не такой хороший правитель, я единственный, кто есть у его жителей.

– Звучит разумно.

– В самом деле? А вот я не вижу никакого смысла.

Лиат поставила пиалу и встала. В ее глазах ему почудилась решимость и грусть, хотя грусть, наверное, только из-за того, что ему самому было грустно. Она подошла ближе и поцеловала его в щеку. Уверенно чмокнула, словно тетушка – любимого племянника.

– Амат Кяан поняла бы, – сказала Лиат. – Я ничего не скажу Найиту. А если кто-то спросит, буду все отрицать, разве что ты потребуешь открыть правду.

– Спасибо, Лиат-тя.

Она отступила на шаг. Тяжелая усталость навалилась Оте на плечи, но он все же выдавил милую улыбку. Лиат покачала головой:

– Это я должна тебя благодарить, высочайший.

– Что я такого сделал?

– Подарил жизнь моему сыну. Это ведь одно из тех решений, о которых ты говорил?

Она приняла его молчание за ответ, улыбнулась еще раз и ушла.

Оставшись один, Ота перелил остатки вина в пиалу и долго смотрел, как гаснет на западе огненная полоса. На небо высыпали звезды, поднялась полная луна. Дни становились все дольше, но им суждено было снова пойти на убыль. В конце лета, когда наступит самая теплая пора, когда ветки деревьев и виноградные лозы будут гнуться под тяжестью плодов, ночи снова потихоньку начнут расти. Сможет ли Данат осенью играть на улице, успеет ли погреться на солнце, прежде чем снег и холода снова загонят под землю? Как же вышло, что Ота растит сына для жизни во тьме и строит планы на случай его смерти?

Когда-то давно Ота был молод и достаточно уверен в себе, чтобы пойти на убийство. Он отнял жизнь у хорошего человека, потому что они оба знали, какую цену придется заплатить, если тот выживет. Тогда Ота смог это сделать.

Но сейчас ему сорок восемь. Впереди наверняка меньше лет, чем он оставил за спиной. Он стал отцом троих детей и вырастил двоих. Он больше не может стоять от мира в стороне. От него зависит, будет ли Мати надежным домом для Эи, Даната и других детей, смогут ли они жить в безопасности, пока их тоже не одолеют сомнения и годы.

Он смотрел, как темный омут переливается на дне пиалы. Чуть перебрал вина, чуть перебрал воспоминаний, и вот – превратился в слезливого нытика.

Ота перешел в другой покой и позволил слугам переодеть его в вечерние одежды. Киян отдыхала на кушетке: глаза закрыты, дыхание глубокое и ровное. Ота не стал ее будить, спрятал в рукав одну из книг со своего прикроватного столика, поцеловал жену в висок и вышел.

У входа в покои Даната сидел ученик лекаря. Он изобразил позу приветствия. Ота повторил ее и кивнул на дверь:

– Спит?

– Ждет вас.

Ота вошел в покой. Слева и справа кровать охраняли две огромные железные фигуры – гепарды с ястребиными крыльями. Над их головами помигивали свечи. За день, проведенный в печи, статуи покрылись сажей. Они излучали тепло, отгоняя прохладу ночного ветра. Данат сел и откинул край полога.

– Папа-кя!

Мальчик не кашлял, и голос не был тихим и слабым. Значит, сегодня обошлось. Ота почувствовал, будто сердце отпустила чья-то крепкая рука. Он и не подозревал, какую тяжесть носил в груди.

Он приподнял полы халата и устроился на постели сына.

– Она у тебя? – спросил мальчик.

Ота извлек из рукава книгу, и лицо Даната озарилось такой радостью, что при ее свете, наверное, можно было читать.

– Ложись. Я ведь пришел тебя укладывать, а не развлекать, чтобы ты прыгал всю ночь.

Данат плюхнулся на подушку. Спать ему явно хотелось меньше всего. Ота раскрыл книгу, полистал древние страницы, пока не нашел, что нужно.

– В шестнадцатый год правления императора Адани Беха явился ко двору мальчик, полукровка с Бакты. Кожа у него была чернее сажи, а ум – такой изворотливый, что он мог перехитрить кого угодно...

* * *

– Это что, весна? – спросил Найит по дороге.

Ветер уносил от них все запахи, даже вечный запах дыма из кузниц. Становилось немного прохладно. Немного – для Маати, поскольку Найит кутался в шерстяной халат, такой толстый, что его полы даже не колыхались под ветром. На Маати были легкие летние одежды. Он был уверен: они липнут к телу так, что форма его брюшка и ног не оставляет никаких сомнений, – и уже успел пожалеть, что не надел чего-нибудь поплотнее.

– У нас всегда так. Но зиме конец, это уже последние судороги, а потом наступит жара. Конечно, не такая страшная, как в летних городах. Я помню Сарайкет. У меня пот ручьями лился по спине.

– У нас это называется «немножко парит», – сказал Найит, и Маати рассмеялся.

Теперь ему были нипочем холодные безлунные ночи. За годы, прожитые на севере, он узнал, что такое пробирающая до костей стужа. Зимой в Мати ветры наметали такие сугробы, что невозможно было открыть окна второго этажа. Прежде чем выйти на мороз, люди покрывали лица толстым слоем жира. Невозможно было описать эти коротенькие, жалкие дни тому, кто никогда их не видел. Поэтому Маати стал рассказывать юноше о жизни в подземельях, о том, что глубоко под ногами скрыты лабиринты коридоров, улицы и чертоги, купальни и склады; о том, как на верхних ярусах камни покрываются мерцающим инеем, как зимние хоры поют в тусклом дрожащем свете масляных ламп.

– Почему люди не останутся там жить? – удивился Найит, когда они покинули бело-золотые дорожки дворцов и вышли на черные мостовые города. – Подземные чертоги – это же одна огромная теплая кровать.

– Да, в этом есть свои прелести, – согласился Маати. – Но людям не хватает солнца. Как только холод становится терпимым, они ненадолго выбираются на поверхность. Иногда даже раздеваются и ложатся на ледяную корку, чтобы впитать хоть чуточку света. Река замерзает, и дети катаются на коньках. Наружу мы не выходим только семь недель. Вот эта улочка. Здесь подают сладкое вино, какого ты еще не пробовал.

Провести с Найитом вечер оказалось не так страшно, как он думал. Когда сын в первый раз пришел в библиотеку без Лиат, неуверенный, робкий, Маати сразу почувствовал, как ее не хватает. Раньше она всегда была рядом с ними, даже в те далекие дни, еще до их расставания. Наедине с мальчиком Маати быстро понял, каким хорошим посредником она была. Без нее они то умолкали неловко, то затевали неискренний, пустой разговор. Маати произнес сумбурную речь о том, как он рад, что Найит прибыл в Мати, но только смутил его и сам смутился.

Все изменилось, лишь когда они начали вместе ходить по чайным и баням, смотреть театральные действа. Когда у них появились общие темы и хоть какая-то зацепка, Маати наконец разговорился, а Найит показал себя прекрасным слушателем. Несколько ночей подряд поэт рассказывал ему о дае-кво, школе, истории Мати и опасностях, с которыми столкнулся, когда его послали выследить Оту-кво. И при этом, к своему глубокому удивлению, обнаружил, что прожил интересную жизнь.

У подножия одной из башен покачивалась каменная площадка. От нее ввысь, будто столбы дыма, поднимались цепи толщиной в человеческую руку. Металл позвякивал о камень. Найит остановился и задрал голову, Маати тоже поднял взгляд. Над ними грозно высился гигантский ствол башни. Еще выше, в черном небе, словно фонарь из рисовой бумаги, белела луна.

– Оттуда кто-нибудь падал? – спросил Найит.

– Каждый год падают. Наверху зимние кладовые. В начале весны и в середине осени туда поднимаются рабочие. Бывает, кто-то и сорвется. Иногда там пируют утхайемцы. Говорят, наверху вино быстрее ударяет в голову. Не знаю, правда ли это. Кто-то по ошибке шагает в небесные двери, когда площадку еще не подняли с земли. Если бы люди там жили, падали бы еще чаще. Ота-кво однажды хотел устроить, чтобы горячий воздух из кузниц поступал в центр башен и отапливал их. Тогда в них можно было бы жить зимой, но мы так и не придумали, как изменить постройку, чтобы она не развалилась.

Найит поежился, и Маати охотно списал это на прохладный ветер. Он положил руку юноше на плечо и указал на приземистое каменное строение с медной крышей, которая от времени позеленела, будто крона дерева. Воздух внутри чайной согревали жаровни. В конце зала два старика играли на флейтах из посеребренной жести. Девушка била в маленький барабан и пела. За длинными столами и на скамьях вдоль стен расположилось примерно с полсотни посетителей. Здесь густо пахло жареной бараниной, даже несмотря на то, что ставни на всех окнах были раскрыты. В городе никто не хотел упустить даже глоток свежего воздуха, и Маати прекрасно понимал этих людей.

Они с Найитом сели на лавку, подальше от музыкантов. Мальчик-слуга, который к ним подошел, был чуть ли не младше Эи, но хорошо знал свое дело. И дюжины ударов сердца не прошло, как он принес чаши с вином и большую серебряную миску, наполненную нежными зелеными стручками сладкого горошка. Маати зачерпнул горсть и благодарно кивнул.

– А ты всю жизнь проработал на Дом Кяан? – спросил он. – Что поручала тебе Лиат?

– В последнее время я больше путешествовал, чем работал. А раньше вел переговоры с игольщиками, – ответил Найит, подогнув ногу под себя. От этого он казался выше. – С прядильщиками, красильщиками, портными, мастерами, что шьют паруса, много еще с кем. Сейчас от их ремесел не так много прибыли, как раньше, когда еще не потеряли Бессемянного, но все равно это большая доля в торговле Сарайкета.

– Привычка. Сарайкет всегда был связан с хлопком. Людям не нравятся перемены, вот они и не спешат покидать обжитое место. Еще одно поколение все будет как прежде. А потом жители разъедутся по другим городам.

– Не разъедутся, если я буду работать как следует, – ответил Найит с улыбкой, давая понять, что не обиделся.

– И правда, – спохватился Маати. – Я только хотел сказать, что с этим тебе нужно бороться. Если бы у города был андат, который помогал бы в торговле хлопком, как Бессемянный, все было бы куда легче.

– Ты ведь знал Бессемянного?

– Я должен был принять его. Как Семай принял Размягченного Камня у своего учителя. В каком-то смысле мне повезло. У Бессемянного были недостатки, и довольно-таки опасные. Не пойми меня неправильно. Это была великолепная работа. Хешай-кво совершил великий труд, когда пленил Бессемянного, но при этом наделил андата умом и лютой ненавистью к своему поэту. Они все хотят освободиться, такова их природа. Но в Бессемянном было нечто большее, чем просто желание свободы. Он вызывал ужас.

– Ты говоришь так, будто он тебе нравился, – заметил Найит, поддразнивая Маати.

– Да, между нами было какое-то подобие дружбы. Но если бы все пошло по замыслу дая-кво, ничего не осталось бы. Если бы я стал поэтом Сарайкета, Бессемянный постарался бы уничтожить меня так же, как он уничтожил Хешая-кво.

– А ты пытался когда-нибудь пленить андата?

– Да. Один раз. Когда Хешай погиб, у меня появилась безумная мысль вернуть Бессемянного. Ведь мне достались записи Хешая-кво. Они до сих пор у меня хранятся. Тогда я даже начал церемонию. Попытка все равно бы не удалась. Все, чем я располагал, – это работа самого Хешая. Я не имел ничего нового, а значит, меня ждала неудача и страшная расплата.

– Тогда и я не родился бы.

– Ты бы все равно появился на свет, – торжественно сказал Маати. – Лиат-кя не знала, что беременна, когда меня остановила. Я думал об этом позже. О пленении нового андата. Однажды зимой набросал одного в общих чертах. Даже имя придумал – Возрожденная Правда. Точно не знаю, что бы я делал с этой работой. Наверное, возвращал бы форму вещам. Например, прославился бы тем, что выпрямляю оси. Но в голове у меня был полнейший беспорядок. Я ставил слишком много целей, и ни одну не смог определить с достаточной точностью.

Песня кончилась. Зрители одобрительно загудели, музыкантам поднесли вина. Один из стариков прошелся по залу с лакированным ящичком для пожертвований. Маати порылся в рукаве и выудил две полоски меди; приятно звякнув, они легли в коробку.

– Ну и дай-кво меня недолюбливал, – продолжил он. – Из-за Сарайкета. Понятно, что никуда не годится, если ученик допускает гибель учителя и дает ускользнуть андату. Меня не обвиняли напрямую, но это и без слов было ясно. Такое не забывается.

– В довершение всего, ты еще и женщину с ребенком привез.

– Вот именно. Я был тогда молод и слишком высоко себя ценил. Такое бывает, когда тебе твердят, что ты один из немногих, кто способен удержать андата. Поневоле начинаешь забывать, кто ты на самом деле. Я думал, что справлюсь. Возможно, и впрямь был шанс, но ведь я и попробовал делать все сразу, а это не одно и то же.

Маати вздохнул и положил в рот стручок – хрустящий, сладкий, весенний.

– За многое брался, ни в чем не преуспел, – закончил он, стараясь держаться повеселее.

– А мне кажется, все не так уж и плохо вышло. – Найит махнул рукой слуге, чтобы тот принес еще вина. – Ты нашел работу при дворе, можешь изучать книги в библиотеке сколько душе угодно. И мама говорит, ты совершил какое-то открытие. Столько дел большинство людей не успевают переделать и за всю жизнь.

– Может, ты прав, – кивнул Маати.

Он хотел добавить, что у большинства есть дети, что люди воспитывают своих малышей, видят, как они растут, взрослеют. Хотел сказать этому симпатичному юноше – такому же, каким сам был когда-то, – что жалеет о простых радостях, которых лишился. Но вместо этого взял еще пригоршню гороховых стручков. Он был почти уверен, что сын почувствовал его сдержанность, услышал тоску в коротком ответе.

– А я всю жизнь провел в Сарайкете, – беспечно заявил Найит. – По крайней мере, с тех пор как стал ее воспринимать как свою, а не что-то такое, что взял взаймы у матери. Работал на Дом Кяан. Начинал как мальчик на побегушках, приносил договоры. Мама всегда мне говорила, что я должен работать лучше других, потому что я ее сын, чтобы люди не подумали, что я получаю поблажки, и не стали относиться к ней и ко мне плохо. Она была права, я теперь это понимаю. А тогда думал, что это страшная несправедливость.

– Тебе нравится эта работа?

Девушка с барабаном начала отбивать тихий, мерный ритм, выпевая тягучую песню-плач. Маати повернул голову к Найиту. Взгляд юноши затуманила грусть; он смотрел на певицу. Маати захотелось положить руку ему на плечо, хоть немного приободрить, но он так и не решился. Он сидел тихо, не двигаясь. Девичий голос летел все выше, исходил болью, наполнял звенящим напряжением воздух чайной и наконец затих, растворился в безнадежной тоске. Старик с лакированным ящичком снова прошел мимо, но на этот раз Маати ничего в него не положил.

– Вы с мамой снова вместе?

– Пожалуй, да, – ответил Маати, с удивлением чувствуя, как загорелись щеки. – Так иногда бывает.

– А что потом, когда ты вернешься к даю-кво?

– Хочешь спросить, не собираемся ли мы повторить старые ошибки? Мы ждем от дая-кво двух вестей: что он думает по поводу моего способа избежать расплаты за неудачное пленение и что нам делать с гальтами. Какими бы ни были оба ответа, мне придется покинуть Лиат. Но мы уже не те, кем были раньше. Я не хочу притворяться, что все по-прежнему. Так или иначе, я научился жить один. Я скучал по ней дольше, чем жил с ней.

«И по тебе скучал, – хотел сказать он, но промолчал. – Я хотел быть с тобой, а теперь слишком поздно, теперь только и осталось, что вести глупые разговоры и напиваться вместе до поздней ночи. Потерянного уже не вернешь».

– Ты жалеешь? – спросил Найит. – Если бы можно было все вернуть, ты уже не полюбил бы ее по-прежнему? Хотел бы вернуться к даю-кво и ни о чем не вспоминать?

– Не понимаю, о чем ты.

Найит поднял глаза:

– На твоем месте я бы ее возненавидел. Я бы подумал, что она украла у меня возможность стать тем, кем я должен был стать, исполнить все, на что я был способен. Ты был поэтом, тебя ценили достаточно, чтобы доверить андата, а из-за нее ты впал в немилость. Из-за нее. Из-за меня. – Найит стиснул зубы и уставился куда-то в пространство. Глаза у него были немного темнее материнских. – Не знаю, как ты нас терпишь.

– Это неправда. И не может быть правдой. Если бы у меня был выбор, я отправился бы следом за ней.

Найит как будто получил оплеуху. Его взгляд стал рассеянным, губы сжались, словно от боли.

– Что случилось, Найит-кя?

Он подался назад, смущенно улыбнулся и сложил руки в жесте раскаяния, но Маати покачал головой.

– Что тебя тревожит?

– Ничего. Не стоит на это время тратить.

– Тебе тяжело. Я вижу, сынок.

Он еще никогда не произносил этого вслух. Сынок. Найит никогда не слышал от него этого слова, с тех пор как был неразумным младенцем. Сердце Маати прыгнуло, понеслось, точно испуганный олень. Найит замер. Это был миг, которого Маати боялся и ждал. Что ему ответят? Словно человек, стоящий на обрыве, он боялся, что Найит отделается вежливой отговоркой, захочет, чтобы они остались приятелями, которые просто зашли посидеть в чайной.

Найит открыл рот, закрыл и наконец прошептал так тихо, что было едва слышно за музыкой и гомоном:

– Я пытаюсь выбрать между тем, кто я есть, и тем, кем хочу быть. Я пытаюсь любить то, что мне положено любить. Но у меня не получается.

– Понимаю.

– Я хочу быть хорошим человеком, отец. Любить жену и сына. Хочу, чтобы они были мне нужны. А этого нет. Я не знаю, что должен сделать: бросить их или самого себя. Я думал, ты пережил то же самое, но...

Маати поудобнее устроился на скамье, отставил в сторону чашу с вином и взял Найита за руку. Отец. Найит назвал его отцом!

– Расскажи мне, – попросил Маати. – Расскажи все.

– Придется всю ночь говорить, – горько усмехнулся юноша, но руки не отнял.

– Ну и пусть. Ведь на свете нет ничего важнее.

* * *

Баласар не мог уснуть. Наступила ночь, запоздалый ливень наполнил воздух запахом грозы и ворчанием далекого грома, а он все лежал в постели, безуспешно пытаясь забыться.

В библиотеке на столе лежали стопки приказов с подробными распоряжениями о действиях каждого командира в первой части похода. Синдзя не ошибся. Стопок было, конечно же, две. Письма, скрепленные зеленой печатью, – для тех, кто поведет армию на север, чтобы предать мечу Западные земли и немного пополнить казну Верховного Совета. Письма, скрепленные красной печатью, – для тех, кто повернет армию – двадцать тысяч воинов, триста паровых телег, шесть тысяч лошадей и бог знает сколько слуг и девок – на восток, навстречу завоеваниям, которые войдут в историю.

Если ему суждено победить, он прославится как величайший полководец уже за одну свою дерзость. От само́й войны трудностей Баласар не ждал, ведь у Хайема не было ни опыта, ни войска. Он понимал, что оставит в истории два следа: несметные сокровища, которые хлынут в Гальт, и ритуал, который освободит мир от угрозы андатов.

Ночь шла на убыль, а он по-прежнему не мог сомкнуть глаз. Он все приготовил, все расставил по местам. Поэта, книги о Свободе от Рабства, воинов и орудия войны. В этом сезоне ему предстоит совершить последнее, самое главное из его деяний. Не важно, что сулит будущее, победу или поражение. Эта война должна стать последней, самой славной вершиной на его пути. Он представил себя стариком в какой-нибудь таверне Киринтона. Как пройдет его жизнь с этой ночи и до смертного часа? Каково это – жить в тени былого величия? Он пообещал себе уйти. Когда война кончится, ему хватит денег на все, чего душа пожелает. У него будут собственные земли, жена и дети. Разве этого недостаточно? Если уж ему окажется не по силам превзойти собственную славу, то не стоит и унижать себя тщетными попытками. Он вспомнил о героях, которые слонялись по улицам и забегаловкам Актона и надоедали всем историями о давно забытых победах. Он не хотел становиться одним из них. Нет, он будет великим полководцем, который исполнил свой долг и отошел в сторону, чтобы спасенные им жизни текли своим чередом.

В глубине души Баласар вовсе не считал себя завоевателем. Он был простым человеком, который понял, что нужно сделать, и делал это.

Если ему суждено проиграть, тогда и его, и всех жителей Гальта ждет изгнание или гибель.

Баласар перевернулся на другой бок. В раскрытые ставни заглядывало небо. Звезды посверкивали сквозь прорехи в облаках. Он подумал, что далеким огонькам нет никакого дела до того, что творится на земле. А между тем на следующую ночь, когда их свет вновь посеребрит стены крепости, жребий мира будет уже брошен.

Баласар едва не заснул. Веки отяжелели, мысли потерялись на границе яви и сна. И вдруг ему показалось, что он перепутал приказы. Смутное воспоминание становилось тем отчетливей, чем сильнее он старался вспомнить, как было на самом деле. Не запечатал ли он конверт зеленым вместо красного сургуча? Наверное, он заметил ошибку, хотел ее исправить, но забыл. Войска получат неверный приказ. Один из легионов уйдет на север вместо того, чтобы свернуть на восток. Пока обнаружат ошибку, пока исправят ее, уйдет время. А может, у поэта ничего не получится или какая-нибудь банда наемников забредет в Нантани и выдаст его Хайему. Страхи, один другого невероятнее, заполонили сознание. Беспокойство росло.

Наконец, нервный и злой, он встал, натянул плотную хлопковую рубаху и полотняные штаны и босиком отправился в библиотеку. Нужно вскрыть все послания, проверить их, запечатать снова и тщательно все пересчитать, чтобы чокнутая обезьяна, которая поселилась у него в голове, наконец успокоилась. Шлепая по темным коридорам со свечой в руке, он с любопытством подумал, что делал Утер Алый Плащ такими же глухими ночами. Неужели тоже вскрывал свои письма, подобно тому, как старый пугливый торговец трясет ставни лавки, проверяя, хорошо ли они заперты? Быть может, это постыдное беспокойство выпадает на долю каждому, кто несет на плечах ответственность за тысячи жизней.

Часовые у дверей библиотеки вытянулись по стойке смирно, мигом позабыв сплетни и жалобы, которыми они обменивались, коротая долгую ночь. Баласар сурово кивнул им. В библиотеке он зажег лампы от своего огарка. В комнатах затеплился неяркий свет. Приказы лежали на столе, где он их и оставил. Баласар тяжело вздохнул, вынул из ящика бруски цветного воска и печать и принялся за долгую, скучную работу. Он разламывал старую печать, перечитывал послание, снова запечатывал конверт и перекладывал его в стопку. Когда он закончил, свеча испустила последнюю струйку дыма, а масла в светильниках заметно убавилось. Память его подвела. Все приказы с самого начала были запечатаны правильно. Баласар встал, потянулся и открыл ставни. Ветер окатил его свежей волной. Птицы уже проснулись, хотя небо на востоке даже не порозовело. Полная луна клонилась к горизонту. Приближался рассвет. Спать уже некогда. Сейчас – некогда.

В дверь тихо постучали. Вошел Юстин. Под глазами у него темнели круги. Правда, только по ним и было видно, что поспал он не дольше самого Баласара. Одежды на Юстине даже похрустывали от чистоты, на груди и спине красовались знаки различия. Волосы были стянуты на затылке и скреплены толстой серебряной застежкой-кольцом, как полагалось в особых случаях. В каждом движении воина сквозили решимость и сила. Баласар его понимал. Юстин готовился увидеть, как вершится судьба целого мира. Баласар вдруг вспомнил про свою простую рубаху и босые ноги.

– Что нового? – спросил он.

– Поэт всю ночь не спал. Медитировал, читал, готовился. Не знаю, может, и в половине того, что он делал, нужды не было. По крайней мере, трудился он на совесть.

– Бо́льшую часть и вправду делать необязательно. Но если это помогло ему успокоиться, почему бы нет.

– Я приказал подать ему завтрак. Он сказал, что после еды отдохнет пол-ладони, а потом начнет. Говорит, что рассвет – особое время, это нам на руку.

– Что ж, мне тоже нужно переодеться. Если уж это – не повод надеть парадное облачение, тогда не знаю, какого еще случая ждать.

– Я отправил людей ждать сигнала. К ночи мы все узнаем.

Баласар кивнул. Он знал: на самых высоких холмах от Нантани до Арена сложены костры. Если его чаяниям суждено сбыться, верные люди в Нантани подадут условный знак, и тогда костры на вершинах вспыхнут один за другим. Тонкая цепочка огней протянется из Хайема прямо к его порогу.

– Прикажи, чтобы принесли мне кружку каффе и хлеба, – сказал Баласар. – Встретимся перед церемонией.

– Только хлеб, генерал? Тут неплохо готовят свинину.

– Потом. Когда закончим, я поем как следует.

Комната, которую страж выделил им для ритуала, за всю свою историю успела побывать складом, залом приемов, а под конец – храмом. Гобелены с изображениями Четырех Богов, которым поклонялся страж Арена, сняли и положили в угол, как простые ковры. Сейчас гладкие каменные стены покрывало множество символов. Некоторые из них Баласар знал, другие ни разу в жизни не видел. Вся восточная стена была полностью исписана вязью Старой Империи и напоминала страницу из книги стихов. В центре комнаты лежала единственная подушка, а рядом с ней книги. Две в истертых кожаных переплетах, одна без обложки, еще одна, закованная в сияющий металл. Сколько лет прошло с тех пор, как Баласар принес их из пустошей! Он кивнул томам, как старым знакомым – или, быть может, врагам.

Риаан медленно ходил по комнате. Шаг – глубокий вдох, другой – медленный выдох. Его лицо было спокойно, расслабленные руки опущены. Баласару подумалось, что из них двоих он сам гораздо больше напоминает человека, идущего навстречу смерти. Он изобразил почтительное приветствие. Поэт сделал еще несколько шагов, остановился и тоже приветствовал его.

– Полагаю, затруднений не возникло, – сказал Баласар на хайятском.

– Я готов, – кивнул Риаан с улыбкой, которая сделала его ответ почти любезным. – Хочу поблагодарить вас, Баласар-тя, за эту возможность. Мы живем в странные времена, когда у таких, как вы, и таких, как я, появляются общие цели. Творения дая-кво слишком долго причиняли вред простым людям. Вы многое сделали, чтобы привезти меня сюда, и достойны за это почестей и уважения.

Баласар склонил голову в знак признательности. Он повидал немало людей, чей ум повредился из-за ударов, нанесенных мечом или камнем, или болезней сродни той, которая сломала судьбу Риаана. Баласар знал, каким вспыльчивым и непредсказуемым может стать человек после такого увечья. Но точно так же он знал, что многие при этом делались искренними и честными, хотя бы потому, что утрачивали способность скрывать свои чувства. Баласар обнаружил, что слова поэта исподволь тронули его.

– Все мы следуем велению рока, – сказал он. – В моем поступке нет никакой особенной добродетели.

Поэт улыбнулся. Он не понял, о чем говорит Баласар. И жалеть об этом не стоило.

Вошел Юстин и обратился к обоим с формальным приветствием.

– Когда закончим, нам подадут завтрак, – сказал он, и даже эти обыденные слова наполнились особым смыслом.

– Начнем? – Баласар повернулся к поэту.

Риаан кивнул, изобразив позу, которая была слишком сложна для Баласара – что-то вроде прощания благородного человека с кем-то, занимающим более низкое положение.

Затем Риаан опустил руки и с нарочитой торжественностью подошел к подушке, лежавшей в центре комнаты. Поманив за собой Юстина, Баласар отступил к дальней стене. Он встал так, чтобы не заслонять символы, нарисованные на ней, хотя поэт ни разу на них не глянул.

Две дюжины вздохов, которые показались Баласару половиной дня, поэт молчал, а затем, чуть слышно шевеля губами, начал читать нараспев. Баласар знал кое-что об основах пленения, однако грамматики, которые использовались на более сложных этапах, оказались выше его разумения. Андат и в самом деле был мыслью. Пойманной мыслью, которая превращалась в существо, похожее на человека. Почти как в переводе: песня Западных земель, переложенная на гальтский, выражалась другими словами, но при этом ее смысл оставался прежним. Чтобы прочесть по памяти этот монотонный напев, необходимо было сосредоточиться, поэтому Баласар молчал.

Постепенно голос поэта становился громче. Пространство заполнили слова, которые почти невозможно было понять. Звук эхом заметался меж стен, будто комната выросла, расширилась за пределы видимых стен. Что-то похожее на ветер прошлось по ней, хотя воздух оставался неподвижным. На миг Баласар снова очутился в пустыне, снова почувствовал, как меняется воздух, услышал хриплый крик Малыша Отта. Он прижал к стене ладонь. Он здесь, в Арене.

Речитатив звучал все громче. Теперь в нем как будто появились другие голоса. Юстин побледнел, кожа над верхней губой покрылась испариной.

Баласару показалось, что стена шевелится под пальцами. Камень гудел, вибрировал в такт словам. Надписи задвигались, поплыли, но Баласар прищурил глаза, и буквы снова встали на свое место. Воздух сгустился.

– Генерал, – шепнул Юстин, – нам бы лучше уйти, наверное. Пусть он...

– Нет, – сказал Баласар. – Смотри. Это происходит в последний раз.

Юстин ответил учтивым поклоном и будто с усилием повернул голову к поэту. Риаан поднялся. Он стоял в центре комнаты или, быть может, плавал в воздухе. Что-то произошло с пространством, которое отделяло от него наблюдателей. А потом, словно голоса семи флейт поднялись из хаоса, сливаясь в гармонию, мир вдруг издал один звук. Глубокий, как океан. Чистый, как заря. На мгновение сердце Баласара наполнилось ликованием, радостью, которая не имела ничего общего с торжеством его плана, а перед сидящим поэтом возник нагой человек, безволосый, точно младенец, с глазами белыми, как соль.

Тугая волна вдавила Баласара в стену. В ушах стоял звон. Откуда-то издалека доносился голос Юстина:

– Риаан, генерал!

Баласар с трудом сосредоточил взгляд на поэте. Тот по-прежнему сидел на своем месте, но плечи его обмякли, голова упала на грудь, словно у крепко спящего. Баласар подошел к нему, не слыша даже звука собственных шагов. Он как будто ступал по воздуху.

Грудь поэта поднималась и опускалась. Он дышал.

– Получилось, генерал? – заорал Юстин не то издалека, не то над ухом. – Это значит, все удалось?

9

– Как же ему теперь быть? – спросил Маати, прихлебывая чай.

Заварку совсем чуть-чуть передержали. После глотка во рту появилась терпкая горечь. А может, он просто хватил вчера лишку, ведь они с Найитом просидели в чайной допоздна и распрощались, когда полная луна уже зашла, а небо на востоке посветлело. Маати слишком утомился для сна, а потому, проводив сына до его покоев, заглянул к Семаю, который как раз собирался завтракать. Младший поэт отправил слуг на кухни, а пока они не вернулись, поделился тем, что было на столе, – булочками из слоеного теста, чуть недозревшей ежевикой и горьковатым чаем. Во всем чувствовался привкус раннего лета.

Утренние лучи быстро прогнали холод минувшей ночи.

– Что ни говори, он благородно с ней поступил. Признал ребенка, женился. Но что же делать, если он ее не любит? Ведь сердце – не воин, приказов не слушает.

– Чаще всего, – добавил Размягченный Камень и широко улыбнулся, обнажив два ряда неестественно ровных мраморных зубов.

Этот рот не мог принадлежать человеку.

– Даже не представляю, – пожал плечами Семай, не обращая на андата внимания. – Боюсь, в делах такого рода мы с вами худшие советчики во всем городе. Мне заводить семью нельзя. А женщины, с которыми я делю постель, хорошо знают, что для меня вот этот увалень всегда останется на первом месте.

Размягченный Камень расплылся в безмятежной улыбке. У Маати появилось неуютное подозрение, что существу пришлись по нраву эти слова.

– Но ты хотя бы понимаешь, как ему трудно, – возразил он.

Стриженые кроны дубов кутались в сумерки; город по-прежнему укрывала тень. Солнце еще пряталось за восточными горами, пронизывая мягким светом голубой купол неба. На его фоне темнели силуэты башен, а рядом, но все-таки ниже вершин, кружили птицы.

– Положение не из легких, – кивнул Семай. – Так иногда случается: хорошие люди теряют голову из-за... Как бы поточнее? Неподходящих женщин.

– Если ты о сестре хая, вернее сказать – хладнокровных убийц, – уточнил андат, – но я думаю, тут можно обобщить.

– Благодарю за помощь, – отозвался Семай. – Но вы сами уже ответили на вопрос, Маати-тя. Найит женился на ней. Признал сына. Этот поступок накладывает на него кое-какие обязательства, правильно? Он заключил договор. Дал определенное обещание, иначе зачем говорить, как хорошо он поступил? Если ему так легко нарушать обеты, выходит, все его благородство – не более чем формальность.

Маати вздохнул. Соображалось ему туго. Много вина и мало отдыха. Возраст уже не тот, чтобы устраивать ночные пирушки и тягаться с молодыми. Но все же он очень хотел, чтобы Семай понял. Если он рассказывает о горестях Найита кому-то другому, значит ночь, которую они провели в чайной, и весь их разговор были на самом деле. Значит, все, что казалось просто сном, стало явью. Маати никак не мог собраться с мыслями и молчал. Семай кашлянул, с беспокойством глянул на него и сменил тему.

– Простите, Маати-тя, но я слышал, у Найита были какие-то трудности с... определением отца? Знаю, что хай письменно отказался от него, но это касалось лишь вопросов наследования. Этот шаг представляется мне скорее милостью со стороны нашего правителя. Если вы понимаете, что я...

Маати поставил чашу и сложил руки в жесте возражения.

– Стать отцом – не значит поваляться в кровати. Я видел, как Найит учился ходить. Я укладывал его спать, пел ему колыбельные. Кормил его, качал. И сегодня, Семай, он пришел ко мне. Он говорил со мной. Не важно, чья в нем кровь. Найит – мой сын.

– Конечно, – согласился поэт, но как-то неохотно, сдержанно.

Кровь бросилась Маати в голову. Он гордо выпрямился. И вдруг Размягченный Камень поднял широкую толстопалую руку, призывая их замолчать. Склонил голову набок, словно прислушивался к чему-то. Нахмурил брови.

– Как странно, – промолвил андат.

И вдруг исчез.

Маати растерянно захлопал глазами. Поэт глубоко и прерывисто вдохнул. Его лицо побелело как полотно.

Маати не знал, что сказать. Семай встал, ушел куда-то в сумеречную глубину комнаты, вернулся назад. Руки у него дрожали, потерянный взгляд метался из стороны в сторону. Глаза раскрылись так широко, что стал виден белок вокруг радужки.

– Как... – промолвил он сиплым дрожащим голосом. – Маати... О боги! Я тут ни при чем. Я ничего... Боги!.. Маати-кво, он пропал!

Маати встал и начал стряхивать с одежды крошки, совершенно не чувствуя реальности происходящего. Однажды он уже стал свидетелем исчезновения андата и совсем не ожидал, что доведется увидеть это снова. Покачивая головой, Семай бродил из стороны в сторону по широкому крыльцу. Без направления и цели, точно шелковый флаг, колеблемый ветром.

– Жди здесь. Я за Отой-кво, – сказал Маати. – Он во всем разберется.

* * *

Стены зала аудиенций взмывали к своду, грациозные, точно крылья голубки. Светлый, гладкий камень казался мягким, как масло. На нем не видно было ни щелочки: во время строительства плиты сплавлялись воедино, размягченные силой андата. Из стен веерами тонких каменных лучей вырастали подставки для благовонных курений. Струйки ароматного дыма поднимались над ними, тянулись вверх, к окнам, которые тоже были вылеплены из камня умелыми руками мастеров. Простор, изящество, величие. Ота подумал, что в мире не найдется чертога, равного этому по красоте.

Он сидел в черном кресле, которое раньше принадлежало его отцу, деду и длинной череде пращуров, уходившей на много поколений назад, во времена, когда Империя процветала, а слово «хай» означало «чтимый слуга». Перед Отой на мягких красных подушках и циновках с затейливым плетением расположились главы знатнейших семей утхайема: Ваунани, Радаани, Камау, Дайкани, Дун, Исадан и еще нескольких. Это была далеко не вся знать. На каждый из этих домов приходилось еще десять или двадцать семейств, но здесь присутствовали лишь самые богатые и влиятельные люди Мати. И только что они пережили страшный удар. Ота ждал, пока они осознают смысл сказанного, видел, как бледнеют лица. Взгляд его был тверд, а поза исполнена сурового величия. Для этого случая он выбрал строгие белые одежды. Первой мыслью было надеть церемониальное облачение – черное и алое, с длинной гибкой костью, вшитой под ткань, чтобы придать ей форму. Однако, подумав как следует, он отказался. Слишком вычурно. К тому же могут предположить, что он скрывает за пышной одеждой страх. Сейчас важнее всего сохранить авторитет, показать, что он остался хозяином положения. Еще один шаг, и в городе воцарится паника. Пока еще Ота может ее предотвратить. Но если утхайемцы покинут дворец в сомнениях, тогда все пропало. Человеку по силам удержать камень, но никто не может остановить обвал.

– Н-нельзя ли его вернуть? – спросил, заикаясь, Ветай Дун. – Есть андаты, которых пленяли трижды и даже четырежды. Нисходящая Влага была...

Ота тяжело вздохнул:

– Возможность есть, но сделать это труднее, чем в первый раз. Поэту придется создать пленение, которое значительно отличается от предыдущего. Или же дай-кво пришлет нам другого андата. Возможно, он не будет повелевать камнем, но все равно так или иначе облегчит горное дело.

– Сколько времени пройдет до тех пор? – подал голос Ашуа Радаани.

Его дом считался богатейшим в городе. В сокровищнице Радаани лежало больше золота и серебра, чем в казне самого хая.

– Мы не можем этого знать, пока не получим ответ дая-кво! Я отправил в селение поэтов лучшего гонца. Он будет менять лошадей в каждом предместье, и мы получим вести очень скоро. А до тех пор будем работать, как прежде. Конечно, благодаря андату рудники Мати стали самыми богатыми в мире. С другой стороны, в кузнечном деле Размягченный Камень не приносил никакой пользы. Он не плавил руду. Гончарам придется снова работать с обычной глиной, но...

– Как же это могло случиться?! – воскликнул Кайин Дун с такой мукой в голосе, будто потерял родного сына.

По залу пронесся боязливый шепоток. Не раздумывая, Ота встал и сложил руки в жесте порицания.

– Дун-тя, – произнес он голосом, который был тверже и холоднее камня, – никому не дозволено меня перебивать. Я пригласил вас только из милости. Вы это сознаете?

Утхайемец принял позу извинения, но Ота продолжал настаивать.

– Я спросил, понимаете ли вы, почему здесь оказались. Я не спрашивал, сожалеете ли вы о содеянном.

– Понимаю, высочайший, – промямлил тот.

– Гончары будут работать с глиной, пока мы не решим, как поступить дальше, – продолжил Ота. – При должном благоразумии впереди у нас окажутся временные трудности, а вовсе не катастрофа. Да, город пострадал. Мы все понимаем это, но я не допущу, чтобы паника усугубила положение. Мне нужна ваша поддержка. Объясните своим людям, что бояться нечего. Я лично займусь договорами, которые напрямую пострадали от потери андата. Я позабочусь, чтобы всем домам и семьям возместили убытки соразмерно их доле. Все договоры, которых исчезновение андата не коснулось напрямую, по-прежнему остаются в силе. Вы меня слышали?

Утхайемцы загудели согласно, но неохотно, как мальчишки перед наставником.

– Я поставил на мосту стражу. Если кто-то пожелает вывезти свою казну из Мати, ее немедленно конфискуют. Любой, кто захочет покинуть город, имея в кармане больше ста серебряных полос, должен получить на это мое личное разрешение.

Ашуа Радаани изобразил позу, испрашивая позволение говорить. Он вел себя как полагается. У Оты отлегло от сердца: они хотя бы начали соблюдать приличия.

– Высочайший, – начал Радаани, – сейчас не лучшее время для ограничения торговли. Чтобы выжить, Мати необходимо поддерживать связи с другими городами.

– Если люди увидят, как в Сетани и Удун катятся нагруженные золотом повозки, они заговорят, что крысы бегут из горящего дома. В моем доме пожара нет.

Радаани поджал губы. Глаза у него забегали, будто перечитывали строки невидимого плана, который Ота только что разрушил. Утхайемец промолчал.

– Ваше послушание и верность спасут город, – закончил Ота. – Все вы хорошие люди и главы уважаемых семейств. Знайте, что я ценю каждого. Те, кто постарается поддержать мир в эти трудные времена, не останутся без награды.

А первого, кто бросится наутек, я уничтожу и засыплю его поля солью, подумал он, но ничего не сказал. Эту часть своей речи Ота постарался выразить взглядом и по смятению придворных догадался, что они его хорошо поняли. Больше десяти лет они считали, что ими правит мягкотелый выскочка, оказавшийся на отцовском троне по странной прихоти судьбы; что он годится для этой высокой роли не лучше, чем его женушка-трактирщица. Несмотря на всю серьезность положения, Ота на миг ощутил мстительную радость. Наконец-то он показал им, как они ошибались.

Когда утхайемцы покинули зал, он отослал слуг и направился в свои покои. Там его встретила Киян. Она взяла мужа за руку. На краю низкой кушетки сидел Семай. В лице у него по-прежнему не было ни кровинки. Еще когда Ота собирался на аудиенцию, поэт не стесняясь рыдал.

– Как прошло? – спросила Киян.

– По-моему, неплохо. Как ни странно, оказалось гораздо проще, чем спорить с Эей.

– Просто их ты не любишь.

– Ах, так вот в чем разница?

На медном столике в тарелке лежали свежие яблоки, а рядом – короткий острый ножик. Срезав кругляш белой мякоти, Ота положил его в рот и некоторое время задумчиво жевал.

– Они все равно попробуют вывезти деньги, – заметила Киян. – Стража на мосту не остановит лодок с потушенными фонарями. Не остановит повозок, которые обходными путями направятся на север и перейдут через реку где-нибудь в горах.

– Знаю. Но если я сведу потери к нескольким лодкам и телегам, это будет победа. Мне еще нужно отправить послания другим хаям. Для начала в Сетани и Амнат-Тан.

– Лучше, если они узнают новости от тебя, – согласилась она. – Позвать писца?

– Нет. Я сам. Дайте мне только бумагу и новый брусок туши.

– Простите меня, высочайший, – в который раз повторил Семай. – Я не знаю. Не знаю, как это могло случиться. Он сидел рядом, и вдруг – раз и нету! Никакой борьбы.

– Теперь это не важно, – сказал Ота. – Его уже нет, а нам надо жить дальше.

– Как же не важно?! – в отчаянии всхлипнул поэт.

Ота не мог представить, каково это – посвятить себя одной-единственной цели, а затем в одночасье потерять ее. Сам он успел поменять с полдюжины судеб – был грузчиком и рыбаком, помогал повитухе, служил посыльным, стал отцом и хаем, – а Семай всю жизнь оставался только поэтом. Его возносили превыше других, одаривали милостями, ему завидовали. И вдруг он становится простым человеком в коричневых одеждах. Ота потрепал Семая по плечу и заметил, что лицо поэта на миг исказилось гримасой стыда. Пожалуй, утешать его было рановато.

По двери чуть слышно царапнули. Мальчик-слуга изобразил позу глубокого почтения и доложил о прибытии поэта Маати Ваупатая и Лиат Чокави. Миг спустя в покои, пыхтя и отдуваясь, вбежал Маати. Щеки у него побагровели, живот колыхался. Следом вошла Лиат. Она была не на шутку встревожена. Киян помогла Маати сесть. Когда женщины встретились взглядами, наступила напряженная тишина. Ота шагнул вперед:

– Спасибо, что пришла, Лиат-тя.

– Я бросила все, как только Маати сказал, что вы меня ждете. Что случилось? Нам ответил дай-кво?

– Нет, – пропыхтел Маати, глотая воздух. – Не то.

Ота принял вопросительную позу, и тот затряс головой.

– Я не сказал. Люди были. Могли услышать. – Он перевел дух и добавил: – Боги! Мне нужно меньше есть. Я слишком толстый, чтобы так носиться.

Ота взял Лиат под локоть и усадил ее на стул, а сам опустился на кушетку возле Семая. Лишь Киян осталась стоять.

– Лиат-тя, ты работала с Амат Кяан, – начал Ота. – Ты приняла руководство домом, который она основала. Уверен, она говорила с тобой о первых годах после гибели Хешая-кво и исчезновения Бессемянного.

– Конечно.

– Расскажи нам все. Мне нужно знать, как она поддерживала Сарайкет. Что у нее получилось, а что – нет. Какие решения хая она одобряла, какие порицала. Все до мелочей.

Лиат переводила глаза с Оты на Маати, а с него – на Семая и обратно. Она совершенно не понимала, в чем дело.

– Это случилось опять, – сказал Ота.

10

Гальтские войска двигались быстрее любой армии в мире, если только дорога, по которой они шли, не была окончательно разбита. Баласар знал, что секрет – в самоходных повозках. Пока оставался запас угля, дров и воды для котлов, телеги катились со скоростью быстро шагающего человека. На них обычно грузили припасы, оружие, доспехи, чтобы облегчить ношу воинам. А кроме того, в них могла уместиться десятая часть пехоты: люди переваливались через борта, вытягивали уставшие ноги, ели. Отдыхая по очереди, они шли целый день без остановок, разбивали лагерь только к вечеру, а за ночь успевали восстановить силы для следующего броска.

Баласар сидел верхом на безымянной кобыле, которую раздобыл ему Юстин, и смотрел на свое воинство. За спиной у них заходило солнце, тени ложились к востоку. Среди зеленых шелковых стягов плыли по ветру белые клубы пара и черные дымные струи. Строй за строем зыбкое море человеческих голов текло через долину. Казалось, оно уходит за горизонт. Сапоги топтали траву, пасти паровых двигателей пожирали деревья, конские копыта превращали землю в грязь. Армия всего лишь проходила мимо, но и того было достаточно, чтобы поля и луга остались бесплодными на целое поколение.

И вся эта несметная рать была покорна воле Баласара. Он собрал ее, он повелевал ею. Несмотря на сомнения, которые одолевали его ночами, сейчас он не мог и помыслить о поражении.

Рядом кашлянул Юстин.

– А знаешь, что вышло бы, если бы хайемцы призвали такого андата? – спросил его Баласар.

– То есть, генерал?

– Если бы у них появился андат, скажем, Телега, Которая Едет Сама, или Неутомимая Лошадь, никто не изобрел бы самоходную повозку. Торговцы платили бы хаю, тот отдавал бы приказы поэту, и так, пока поэт не свалится с лестницы или не упустит андата, передавая его ученику.

– Или пока не явимся мы, – добавил Юстин, однако Баласар слишком увлекся размышлениями, чтобы тешить гордость.

– А если бы кто-то придумал, как любому хорошему кузнецу сделать то же, за что хай берет огромные деньги, этот человек не смел бы и рта раскрыть, иначе поплыл бы по реке лицом вниз. – Баласар сплюнул. – Тупик для развития.

Конь Юстина заржал и ударил копытом в землю. Баласар со вздохом перевел взгляд вперед, на зеленые волны холмов и пастбищ. Вдали точками рассыпались домики первых, самых далеких предместий Нантани. До них оставался еще день или два. Баласара так и подмывало поспешить. Его воины знали о ночных переходах не понаслышке. Предвкушение боя пело в груди, время подталкивало в спину. Однако лето едва наступило, а начинать войну с просчетов и оплошностей совсем не годилось. Баласар опытным взглядом окинул дорогу, лежавшую впереди, прикинул расстояние между багровым солнечным шаром и горизонтом.

– Когда первая повозка дойдет вон до тех деревьев, трубите привал, – приказал он. – До заката будет еще пол-ладони. Успеют накормить лошадей.

– Слушаюсь, генерал. А как с тем, другим делом?

– После ужина приведи ко мне Аютани.

Первым желанием Баласара было убить поэта сразу, как только подали сигнал из Нантани. Пленение удалось, и города Хайема лишились защиты. От Риаана больше не было пользы.

Удержал его Юстин, а причиной послужил Синдзя. Баласар знал, что эти двое не доверяют друг другу. Этого стоило ожидать. Однако он недооценил глубину подозрений Юстина. Тот не спускал с хайятского наемника глаз. Он знал все – о встречах Синдзи и поэта; о приказах, которые вожак отдавал своим воинам; о том, как Риаан занервничал после разговора с ним и успокоился, когда побеседовал с Баласаром. Конечно, обвинениями тут и не пахло. Даже Юстин не мог утверждать, что вожак наемников нечист на руку. Он ничем себя не выдал. И все же Юстин с каждым днем все больше уверялся, что Синдзя замышляет похитить Риаана и вернуть его в Хайем – выяснить, что поэт совершил, и, если получится, все исправить.

Дело, как решил Баласар, было в недостатке воображения. Юстин всегда служил ему верой и правдой. Отправился с ним в проклятые пустоши, поддержал, когда пришлось бороться за право собрать армию и повести ее в этот великий поход. Юстин считал, что на преданности держится мир. Он не мог представить, как человек может служить одному, а потом другому, как не мог представить камень, плывущий по воде. Баласар почти не сомневался в Синдзе Аютани, однако, чтобы успокоить Юстина, согласился его испытать.

На западе еще не погас последний вечерний свет, а шатер Баласара уже раскинулся на вершине холма. Внутри стояли складные кушетки из холста и дерева, маленький письменный стол. По полу были разбросаны тонкие подушки с вышитым на них Гальтским Древом. Угли в жаровне на низких ножках отгоняли вечерний холод. Повсюду качались язычки свечей, которые наполняли воздух лимонным ароматом, отпугивая мошкару. Долина лежала перед Баласаром как на ладони: костры усеяли ее, точно звезды – ночное небо. Светлячок скользнул под легкий полог и закружил по шатру, не зная, как выбраться наружу; огонек то приближался, то исчезал из вида. В траве светились мириады его собратьев. Это было похоже на сказку, в которой Добрые Соседи нарушили границу между мирами, чтобы присоединиться к людским армиям. Баласар увидел, что к его шатру направляются три тени, и узнал каждого задолго до того, как различил лица.

Юстин шагал широко, с обманчивой беззаботностью. Вожак наемников двигался осторожно и обдумывал каждый шаг, прежде чем перенести вес тела на другую ногу. Риаан шествовал с напыщенным видом, но ступал нетвердо, как человек, далекий от воинских привычек. Баласар встал, откинул полог и развернул плетеные коврики, подвешенные к верхним перекладинам шатра. Они повисли, чуть слышно шурша и покачиваясь от легкого ветерка. Теперь никто не видел, что происходит внутри.

– Благодарю, что пришли, – сказал Баласар на хайятском.

Синдзя и Риаан изобразили позы, сразу определившие их положение. Наемник принял приветствие старшего по рангу, Риаан снизошел до слуги. Юстин просто кивнул. В углу вдруг вспыхнул необычайно ярким светом и снова исчез светляк. Баласар пригласил их сесть. Все трое, скрестив ноги, устроились на подушках, лежавших на широкой циновке. Баласар выбрал место напротив Синдзи.

– Когда я начал эту войну, – сказал он, подавшись вперед, – я решил, что покончу с господством поэтов и андатов. Находясь в столице, я намеренно допустил, чтобы кое-кто составил ошибочное мнение о моих планах. В мои намерения не входит обременять Риаана-тя еще одним андатом. И точно так же я не хочу, чтобы эту ношу взял на себя какой-либо другой поэт.

Лицо Риаана вытянулось. Он побледнел, всплеснул руками, пытаясь изобразить сразу несколько жестов, но так и не закончил ни одного. Синдзя лишь кивнул, принимая новые сведения, как если бы ему сообщили о перемене погоды.

– Поэтому передо мной стоит неприятная задача. – Баласар вытащил из ножен кинжал с толстым лезвием и рукоятью, обернутой выделанной кожей.

Баласар бросил клинок на циновку. Металл переливался отблесками свечей. Риаан так ничего и не понял. Замешательство было написано у него на лбу, угадывалось по его молчанию. Если бы догадался, давно умолял бы о пощаде.

Синдзя глянул на кинжал.

– И вы хотите проверить, хватит ли у меня духа, – произнес он с ленивой усмешкой.

– Я не... – воскликнул Риаан. – Вы... Не может быть... Синдзя-кя, ты же не...

Движение вышло легким и точным, как если бы Синдзя прихлопнул муху. Он наклонился, поднял кинжал, метнул его в горло поэта. Послышался хруст, словно разрезали арбуз. Поэт приподнялся, вцепившись в скользкую рукоять, и медленно повалился на пол, будто спящий или пьяный. Запахло кровью. По телу прошла судорога, оно дернулось и замерло.

– Вижу, циновка вам не дорога, – сказал Синдзя на гальтском.

– Нет, не дорога, – согласился Баласар.

– Какие будут приказания?

– Пока никаких. Благодарю вас.

Наемник кивнул Баласару, потом Юстину и вышел. Его походка ничуть не изменилась. Баласар встал и пнул старую подушку, закрыв ею труп. Юстин тоже встал, качая головой.

– Ты ожидал другого? – спросил его Баласар.

– Он даже не попытался вас отговорить. Я думал, он постарается оттянуть момент. Выиграть хотя бы день.

– Убедился теперь?

Юстин помедлил и начал сворачивать циновку. Баласар сидел у стола и смотрел, как тот закатывает несчастного, высокомерного, жалкого человечка в этот позорный саван. Затем позвал двух воинов, чтобы унесли труп. Риаану Ваудатату, последнему из поэтов, суждено было упокоиться в приграничных землях между Западным краем и Нантани, в могиле, над которой не поставят даже камня. Бросить его в канаву было бы куда проще, и временами Баласару очень хотелось так сделать. Однако уважение к усопшим говорило больше о живых, чем о мертвых. К тому же этот достойный поступок почти ничего не стоил. Вырыть яму – не великий труд.

В шатер принесли новую циновку, новые подушки, блюдо курятины с изюмом и карри, кувшин вина. Слуги вышли, а Юстин все молчал.

– Когда ты предложил мне испытать его, ты сказал, что неуверенность докажет вину, – заметил Баласар. – А теперь, оказывается, его решительность – вина еще более тяжкая.

– Похоже, он боялся, что бедняга наговорит лишнего, – произнес, не поднимая глаз, Юстин.

Баласар расхохотался:

– С тобой невозможно спорить.

– Наверное, так и есть, генерал.

Баласар взял нож и отрезал кусочек курицы. Горячее, сладкое, сочное мясо пахло божественно. И все же под ароматом пряностей и лимонных свечей витал душок смерти, запах человеческой крови. Баласар все равно продолжил трапезу. Уж очень хороша была курица.

– Приглядывай за ним, – сказал он. – Но держись повежливей. Следи незаметно. Не хочу, чтобы думали, будто я ему не доверяю. Если не обнаружишь ничего подозрительного до Нантани, крепче будешь спать.

– Спасибо, генерал.

– Не за что. Поесть хочешь?

Юстин покосился на блюдо и метнул взгляд к пологу над входом в шатер.

– Что? Лучше пошлешь кого-нибудь следить за Аютани?

– Если позволите, генерал.

Баласар кивнул и жестом показал, что не удерживает его. Два вздоха спустя он остался в шатре один. Не спеша закончил ужин. Когда на блюде остались одни косточки, а кувшин опустел наполовину, вокруг шатра внезапно грянул хор сверчков. Баласар прислушался.

Поэт мертв. Пути назад нет. Он представил, в какую ярость придет Верховный Совет, когда узнает. Но что они смогут поделать? Кому под силу вдохнуть жизнь в мертвое тело? Если все пойдет как задумано, то к зиме, когда умолкнут вот эти сверчки, уже никто в мире не сможет заменить Риаана. А сегодня ночью осталось сделать еще одно, последнее дело.

Баласар вытер пальцы, допил вино и вытянул из-под койки котомку из кожи. Одну за другой он извлек оттуда книги, разложил их на столе. Древние страницы пропитались воспоминаниями. Баласар по-прежнему носил на плече шрам от кожаных ремней, который появился, когда он тащил эти книги через пустыню. Призраки погибших друзей все еще стояли у него за спиной, молча смотрели, ждали, чтобы узнать, не была ли напрасной их жертва. Но превыше того – превыше побед и поражений – была истлевшая бумага и бледные, выцветшие с веками чернила. Рука, которая начертала эти строки, обратилась в пыль по меньшей мере десять поколений назад. Умы, которые первыми постигли сокровенную мудрость, ушли в забвение гораздо раньше. Никто не помнил великого императора, чьей славе служило могущество этих слов. Его дворец давно рассыпался. Густые леса Империи занесло песком. Баласар погладил холодный металл переплета.

Убить человека легко. Убить книги куда тяжелее. Поэт, как и всякий на земле, родился, чтобы когда-нибудь умереть.

Его переход из мира плоти в мир иной просто ускорили на несколько десятилетий. Переживать об этом вряд ли стоило. Баласар был воином, первым среди многих. Убивать была его работа. Никто не потребует от жнеца, чтобы тот плакал над срезанными колосьями. Но только невежда мог спокойно уничтожить строки, пережившие своих создателей, предать огню историю. Только тот, кто не ведает, что творит, совершил бы это святотатство без толики сожаления.

И все же Баласару предстояло исполнить долг. Время пришло.

Раскрыв книги, он осторожно положил их в чашу жаровни. Страницы шелестели под ветерком, с шуршанием гладили друг друга, точно сухие ладони. Он провел пальцем по строчке, сосредоточился, стараясь разобрать смысл, в последний раз прочесть древние слова. Когда взял лимонную свечу, воск пролился ему на пальцы, а язычок огня поднялся вдвое выше прежнего. Баласар прикоснулся пламенем к листам, словно жрец в благословляющем жесте. Книги заключили огонь в объятия. Он сидел и смотрел, как чернеют и съеживаются страницы, как поднимаются и танцуют на ветру невесомые частички пепла. Над жаровней поднялся дым, и Баласар откинул полог, открыв шатер для свежего ночного воздуха.

Светлячок вспышкой промелькнул мимо и полетел на свободу, к своим собратьям. Баласар провожал его взглядом, пока тот не растаял в темноте. Огней в лагере стало меньше. В небе сияли крупные звезды. Баласара охватил восторг, будто он скинул с плеч тяжкую ношу, будто его самого только что выпустили на свободу. Он уставился в темноту, осклабившись, как полоумный, и с трудом удержался, чтобы не станцевать. Если бы знал наверняка, что его никто не видит, непременно так и сделал бы. Но он был полководцем, а не ребенком. За все в жизни приходилось платить.

Когда он вернулся, в жаровне не осталось ничего, кроме обгоревших петель, потрескавшейся кожи и серого пепла. Баласар поворошил их палкой, удостоверился, что в огне не выжило ни строчки, а потом, довольный, отправился спать. Завтра будет долгий день.

В темноте и полудреме его снова обступили призраки. Погибшие в пустыне. Живые, которым предстояло погибнуть в бою. Риаан с книгами на руках. Все, кем пожертвовал Баласар, заполнили шатер. Их присутствие, молчаливое ожидание успокаивало его, пока тихий голосок в глубине сознания не прошептал: «Кя. Поэт назвал его Синдзя-кя. Правильно было бы тя, разве нет? Кя говорят любимой или брату. С чего бы Риаану считать братом наемника?»

Затем он услышал голос Юстина, словно тот сел рядом с койкой и прошептал ему на ухо: «Он боялся, что бедняга наговорит лишнего».

* * *

Лиат шагала по темной дорожке из дворца в библиотеку, надеясь, что Маати еще не уснул. Сама чувствовала себя, словно губка, которую выжали, пропитали водой, а потом выжали снова. С тех пор как исчез Размягченный Камень, прошло семь дней. Все это время она только и делала, что говорила с хаем Мати или ожидала встречи с ним. К ее удивлению, проводить время в золоченых стенах дворца оказалось тяжелей, чем путешествовать. Спина от этого ныла, ноги горели огнем. Лиат не понимала, чем заслужила такую боль. Ведь она просто сидела на месте. Другое дело, если бы таскала тяжелые ящики.

В городе стало темнее. Быть может, ей только показалось, но вдоль дорожек почти не зажигали светильников, а у дверей горело меньше факелов. Огни в дворцовых окнах потускнели. В садах умолкли песни рабов. Утхайемцы, которых она встречала днем, пребывали в тревожном ожидании. Лиат прекрасно их понимала.

За ставнями в окнах Маати дрожало пламя свечей. Рассохшиеся от времени края деревянных рам очертил тонкими полосками свет. Лиат и не ожидала, что так обрадуется, когда дойдет до крыльца.

Маати сидел на кушетке с пиалой вина в руке. Рядом на полу стояла полупустая бутыль. Увидев Лиат, он улыбнулся, но она сразу поняла: что-то не так. Лиат приняла позу вопроса, и он отвел глаза.

– Маати-кя?

– Я получил ответ дая-кво. Так не ко времени... Я годами слонялся по библиотеке, ничего не искал, и только сейчас набрел на маленькое открытие. Именно сейчас, когда гальты совсем обнаглели. Когда Семай в беде. И прости меня, милая, когда приехала ты. И наш мальчик.

– Не понимаю. Что написал дай-кво?

– Он вызывает меня к себе, – вздохнул Маати. – В письме нет ничего про гальтов и пропавшего поэта. Ни слова о Размягченном Камне, конечно же. Гонец со скорбной вестью еще не скоро доберется до селения. Письмо касается меня одного. Я столько лет этого ждал. Это мое помилование, Лиат-кя. Я был в опале еще до рождения Найита. А уж когда ввязался в историю с наследниками трона Мати, мне едва не запретили носить бурые одежды. Старый дай-кво очень ясно намекнул, что не считает меня поэтом.

Лиат прислонилась к холодной каменной стене, забыв о боли в теле. Маати поднял брови и покачал головой. Его губы шевелились, как будто он вел с кем-то беззвучный разговор, в котором для нее почти не было места. Знакомая тяжесть легла ей на сердце.

– Ты, должно быть, очень надеялся.

– Я мечтал об этом, когда набирался смелости. И вот – меня приглашают вернуться. С достоинством, с почестями. Я спасен.

– Кажется, ты не очень рад.

– Мы так и не побыли вместе. Я не успел поближе узнать Найита. Оте-кво нужна помощь. Гальты опять строят козни. А я должен покинуть всех, кто мне дорог.

– Ты не можешь отказать даю-кво, – ласково сказала Лиат. – Значит, нужно ехать.

– Так ли нужно?

В воздухе зазвенела тишина. В этом разговоре эхом отдались десятки других. Лиат закрыла глаза. Усталость висела на ней, словно толстый, вымокший от дождя халат.

– Все повторяется, – сказала она. – Один раз мы уже пережили такое. Гальты опять зашевелились. Андат пропал. Семай мучается и казнит себя так же, как Хешай в то лето, когда Бессемянный убил ребенка. И мы с тобой. Ты и я.

– Расстаемся снова. Вся история уместилась в несколько месяцев. Это несправедливо.

– Как Семай? – спросила она, чтобы хоть ненадолго свернуть с опасной дорожки. – Есть хоть начал?

– Совсем немного. Почти не притрагивается.

– Вы поняли, что произошло? Как Размягченный Камень сумел освободиться?

– Нет. Но Семай кое-что подозревает. Я тоже.

Лиат села рядом с Маати, взяла у него чашу и выпила. Тепло скатилось в горло и разлилось в груди. Маати поднял с пола бутылку.

– Не каждый поэт способен на убийство. – Он подлил ей чистого, как вода, рисового вина. – В глубине души Семай противился необходимости обратить силу андата против гальтов. Я знаю, он переживал, но мы оба считали, что он примирился с необходимостью.

– А теперь оказывается – нет?

– Я подозреваю, что он был не так уверен, как думал сам. Возможно, даже не сознавал, что собирается делать. Это было несложно. Порыв, необдуманное решение – и все, пути назад нет. Даже если бы он сразу пожалел об этом, было бы уже поздно. В любом случае гальты и пропажа Камня связаны, это не совпадение.

– Есть еще одно объяснение, – сказала она. – Это могли сделать гальты.

– Как? Они не могут разрушить узы пленения.

– Они могли его подкупить.

Маати нахмурился и покачал головой.

– Только не Семая. Кто угодно пошел бы против Хайема, только не он.

– Ты уверен?

– Совершенно уверен. У него было все. Он следовал своему призванию и был счастлив.

– Бедняга. Что ж... Хоть эта беда нас с тобой миновала, и то хорошо. Правда?

– А теперь кто не рад?

Лиат улыбнулась, изобразив согласие. Из-за пиалы в руке поза вышла немного неловкой.

– Как там Ота-кво? – спросил Маати.

– Носится как ветер. Хочет уследить за всем сразу. Он почти свел придворных с ума. И... не выдавай, что я тебе сказала, но, подозреваю, ему это нравится. Все в смятении, кроме него. Если усилием воли можно спасти целый город, то с Мати все будет в порядке.

– Но это невозможно.

– Да, – согласилась она. – Невозможно.

Маати провел по ее руке тыльной стороной кисти. Робкий, едва заметный жест, привычный, как дыхание. Он делал так всегда, когда нуждался в утешении и поддержке. Иногда это ее бесило, иногда она обнаруживала, что и сама поступает так же. Сейчас она взяла пиалу в другую руку. Их пальцы переплелись.

– Я еще не написал даю-кво, – сказал он очень тихо. – Не знаю, что ответить. Я так давно не был в Сарайкете. Я мог бы... То есть... Боги, я все говорю не так. Лиат-кя, если хочешь, я поеду с тобой. С тобой и Найитом.

– Нет, – сказала она. – Там нет для тебя места. У меня свои привычки, своя жизнь, и я не хочу, чтобы ты стал ее частью. Найит уже вырос, поздно его воспитывать. Я люблю тебя. И думаю, Найит рад, что с тобой подружился. Но не стоит возвращаться. Не нужно.

Маати опустил глаза. Рука, сжимавшая ее пальцы, ослабла.

– Спасибо, – прошептал он.

Она подняла его руку и прикоснулась губами к широким и мягким костяшкам. Поцеловала его в губы. Он провел теплой ладонью по ее щеке.

– Потуши свечи, – шепнула она.

Годы сделали из него хорошего любовника. Годы и опыт, который приобрели они оба. С какой серьезностью они отдавались друг другу раньше, как много тревог было в этой любви, как мало улыбок. Раньше она все беспокоилась, красива ли ее грудь и не слишком ли худы бедра. Маати, снимая одежду, втягивал живот. Самолюбивая молодость. Сейчас, когда никуда не деться от увядшей плоти, обвислой кожи и одышки, все можно простить и забыть.

Теперь они больше смеялись – когда выпутывались из халатов, когда падали на широкую мягкую постель. Замирали, ждали, давая Маати передохнуть. Теперь Лиат лучше знала, что доставит ей наслаждение, и уже не стеснялась об этом попросить. А потом они лежали, завернувшись в мягкую простыню и плотно задернув полог. Маати положил голову на грудь Лиат. Оба молчали, и молчание было глубже, проникновенней, чем любые слова.

Она предвидела, что ей будет этого не хватать. Еще тогда, когда взяла его за руку и поцеловала впервые после долгой разлуки. Знала, что расплатой за недолгое счастье будет печаль. Та, которая приходит, когда ты обрел что-то милое и дорогое и тут же потерял. Она вспомнила про Найита и его любовниц и поняла, как грустно бывает ему. Он так похож на нее, так непохож на Оту. Но Лиат и не хотела, чтобы Ота присутствовал в этой комнате, поэтому оставила мысли о нем и о сыне и вернулась к Маати, к теплу их тел, дыханию, которое становилось размереннее и глубже.

Ее мысли потекли лениво и медленно, все больше теряя между собой связь. Она потихоньку погружалась в сон, будто в глубокий-глубокий омут...

Вдруг Маати дернулся и шумно, со свистом вздохнул. Он сел, пыхтя, как после бега. В комнате было слишком темно. Лиат не могла разглядеть его лицо.

Она позвала его по имени. Он тихо, протяжно застонал. Поднялся. Лиат испугалась, что он сейчас пошатнется и рухнет на пол, но, приглядевшись, увидела, что он твердо стоит на ногах. Она снова позвала его.

– Нет, – сказал он, помедлил и снова: – Нет-нет-нет! Нет! Боги, нет!..

Лиат вскочила, но Маати уже ушел в переднюю комнату. Она услышала, как он ударился коленом о край стола. Со звоном грохнулась на пол винная бутылка. Завернувшись в простыню, Лиат бросилась за ним, как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, обнаженный, пыхтя и переваливаясь, сбежал по ступеням крыльца и скрылся в ночи. Она побежала следом.

Маати грузно трусил в сторону библиотеки, его руки беспрестанно двигались, он не знал, куда их деть. Когда, уже в библиотеке, он зажег свечу, Лиат увидела на его лице печать ужаса. Он как будто смотрел на чью-то смерть.

– Маати, прекрати, – попросила она, обнаружив, что вся трясется от страха. – Что? Скажи мне! Что случилось?

– Я был не прав! Боги! Семай не простит, что я в нем сомневался. Никогда не простит!

Со свечой он метнулся в другую комнату и принялся лихорадочно перебирать свитки. Рука дрожала так сильно, что брызги воска летели на пол. Лиат уже и не надеялась, что он заговорит, объяснит ей что-то. Она забрала у него огарок и стала светить. В третьей комнате Маати наконец нашел, что искал, и сел на пол. Через его плечо Лиат стала читать строки, которые открывались ей одна за другой по мере того, как он разворачивал свиток. Чернила выцвели, но она узнала письмена Старой Империи. Маати водил пальцем по строкам, отыскивая какой-то отрывок. Лиат затаила дыхание. Внезапно его рука остановилась.

Грамматика была древняя, традиционная, язык так устарел, что почти лишился смысла. Лиат беззвучно шевелила губами, стараясь разобрать слова, которые так потрясли Маати.

«Посему займемся вторым видом невозможных качеств, как то мыслей, по сути своей не подлежащих пленению, как бы ни были всеобъемлющи наши знания. Примеры тому – Неточность и Свобода от Рабства».

– Я знаю, что они сделали, – сказал он.

11

Нантани был одним из первых оплотов, основанных Второй Империей, когда та обратила взгляд на дальние заморские колонии. Дворец хая венчал нефритовый купол, цельный камень, которому воля давно забытого поэта придала форму. Когда купол согревали солнечные лучи, он издавал низкий мелодичный звон, и его голос плыл над белеными стенами и синей черепицей крыш.

Синдзе случалось зимовать в Нантани, когда он покидал заснеженные западные поля, чтобы спокойно дождаться оттепели и потратить заработанные деньги. Здесь ему было знакомо все: запах моря, мягкая меловая почва под ногами, старик, который продавал колбаски с чесноком неподалеку от храма. Ни у кого в мире не было таких вкусных колбасок! Синдзя помнил, как плавно течет по городу великий солнечный звон. Только не ожидал, что купол запоет, когда дворец охватит пламя пожара.

Огонь полыхал повсюду. Клубы черного дыма катились вверх и застили небо. Разбитые в щепки двери косо висели на вырванных петлях. Ставни с грохотом хлопали на ветру. По дороге к пристани Синдзе и его людям не раз попадались на глаза темные вязкие пятна – кровью была залита земля, кровью вымазаны стены домов.

Город в сотню тысяч жителей пал за одно утро.

Баласар поделил войско на три части. Одна по широким улицам хлынула к дворцу хая, две других направились к библиотеке и дому поэта. Когда они уничтожили все три цели, медные рога протрубили сигнал к началу грабежа. Услышав его, гальты обезумели. Кто-то бросился в центр города, надеясь урвать богатую добычу. Остальные вламывались в первую попавшуюся лавку и хватали все – товары, золото, женщин. Солнце скатилось по небосводу всего на ширину человеческой ладони, а Нантани за это время превратился в ад из старинных легенд.

Рог протрубил во второй раз, и грабеж прекратился. И все-таки некоторые настолько потеряли рассудок от жадности или похоти, что не обратили внимания на сигнал. Их отвели к командирам, отняли награбленное и казнили пятую часть в назидание остальным. Войском правила дисциплина. Время хаоса закончилось. Теперь гальты принялись методично обирать город. Квартал за кварталом, улица за улицей они обыскивали все, не пропуская ни одного дома, подвала или кухни, пристройки или угольного сарая. Воины Синдзи шли впереди каждого отряда и срывающимися голосами выкрикивали, что Нантани пал, его жители отныне – подданные Гальта, а их имущество подлежит конфискации. Награбленное добро грузили в тачки и на телеги и свозили в одну огромную гору на пристани. Строптивых и непокорных убивали. Кое-кто пытался бежать. За ними могли погнаться, а могли оставить в покое – по прихоти завоевателей. Нефритовый купол почернел, но его скорбный плач все летел над городом.

Рядом с растущей горой трофеев Синдзя увидел шатер. Стены из холста хлопали на ветру, вверху колыхались знамена с Великим Древом и гербом Джайса. Синдзя и воины, которых послал за ним Баласар, направились к нему. У причалов покачивались корабли, готовые принять на борт все, что когда-то принадлежало Нантани, а теперь стало добычей Гальта. Баласар стоял у стола и разговаривал о чем-то с писцом, склонившимся над толстой учетной книгой. Генерал так и не снял доспех – стеганку из вышитого шелка толщиной в три пальца. Синдзя видел такие раньше. Доспех выдерживал удар копья или меча, однако владельцу приходилось таскать на себе половину собственного веса. И все же, когда Баласар заметил воинов и шагнул к ним навстречу, в его движениях не чувствовалось ни капли усталости.

– Почтенный Аютани, – сказал он, пожимая руку Синдзе, – пойдемте, хочу с вами поговорить.

Синдзя изобразил позу стражника, который приветствует своего командира, – не совсем подходящую, но достаточно простую, чтобы гальт понял ее смысл. Они подошли к низкому столику, где стояли открытая бутыль вина и пиалы из белоснежного тончайшего фарфора. Баласар отпустил слугу и сам разлил вино. Приняв чашу из рук генерала, Синдзя сел напротив него.

– Неплохо поработали, – заметил он, махнув свободной рукой в сторону города. – Умело спланировали, быстро управились.

Баласар поднял глаза, как будто впервые заметил улицы и склады. Уголки его губ тронула улыбка. Вино было крепкое и избавило Синдзю от неприятного привкуса во рту.

– Да, у моих людей есть опыт, – согласился он. – Вашим, правда, пришлось труднее.

– Они все целы. Не припомню другого приступа, обошедшегося для моего отряда без потерь.

– Эта другая война, – ответил Баласар, и тут в глубине его светлых глаз мелькнуло что-то подозрительное.

Генерал нервничал, хотя и напустил на себя беспечный вид.

Синдзя не преминул отметить эту любопытную перемену и решил держаться поосторожней.

– Я только хотел узнать, как они.

– Кто-то на них пожаловался?

– Вовсе нет. Их очень хвалят. Но ведь эта война совсем не похожа на то, чего они ждали.

– Вы правы. Они не думали, что приведется насиловать женщин, которые так похожи на их сестер, – кивнул Синдзя. – Правду сказать, я жду, что мы нескольких потеряем. Не знаю, как в Гальте, но у нас, как выведешь в первый поход отряд желторотиков, обязательно кто-то пропадет.

– Опыта маловато, – согласился Баласар.

– Я не о том, генерал. Что правда, то правда, враг всегда кого-нибудь срежет. Но я про другое. Всегда есть такие, у которых в голове туман от побасенок про героев. Сражения, почести, слава и прочая дребедень. И вот, когда они первый раз попадают в серьезную заваруху, у них открываются глазки. Половина этих молокососов только вчера свет увидела. Найдутся такие, кто поразмыслит хорошенько да и уберется подобру-поздорову.

– И как же вы собираетесь с этим бороться?

– Отпущу на все четыре, – пожал плечами Синдзя. – Пускай бегут. Настоящего сражения мы пока не видели, но все еще впереди. И тогда пусть у меня лучше будет двадцать бойцов, чем тридцать трусов, которые только и ждут повода показать пятки.

Генерал нахмурил брови, но все же кивнул. С волнолома сорвалась шумная орава чаек. Перекрикивая прибой, птицы сделали круг над кораблями и снова опустились на старое место.

– Конечно, с вашего разрешения, генерал, – добавил Синдзя.

– Я не против, – ответил Баласар, глянув на него исподлобья. – Ступайте к ним и скажите, что я никогда не поднимаю оружия на своих. Но после того, как они оставят меня и мое войско, своими уже не будут. Если снова попадутся мне на глаза, путь не ждут пощады.

Синдзя поскреб щетинистый подбородок и мысленно улыбнулся.

– Прослежу, чтобы до них дошло, генерал. Может, на кого и подействует. Но если вы кого-то подозреваете, считаете, кто-то настроен против, лучше уж сразу их прикончить. В таком деле, как ваше, предателям не место.

Баласар кивнул и откинулся на спинку кресла:

– Похоже, мы друг друга поняли.

– Давайте начистоту. – Синдзя развел руками, открыв ладони, а затем положил их на стол. – Я наемник. Судя по этим горам шелков и сундукам из кедра, у вас есть чем мне заплатить. Если я дал повод считать, что между нами не все гладко, лучше выясним прямо сейчас.

Баласар усмехнулся. Улыбка вышла теплая: хороший знак.

– Вы хоть когда-нибудь говорите намеками?

– Если мне за это платят. У меня был случай, когда один человек, нанявший меня, решил, что мне очень пойдет дыра в животе. Не хочу снова доводить до этого. Вы меня в чем-то подозреваете?

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Да, – сказал Баласар, – подозреваю. Но вы не сделали ничего такого, за что хотелось бы вас повесить. По крайней мере, пока не сделали. Поэт. Перед смертью он назвал вас как близкого друга – Синдзя-кя.

– Жертвы часто обольщаются насчет родства с палачом, – ответил Синдзя, и у гальта хватило благородства, чтобы покраснеть. – Я понимаю ваше положение, генерал. Я долго жил в Хайеме. Вы моего прошлого не знаете, а если бы и знали, это бы вам не помогло. Я нарушал договоры, врать не стану. Но мне бы очень хотелось, чтобы мы относились друг к другу с должным профессиональным уважением.

Баласар вздохнул:

– Вы меня пристыдили.

– Не стану этим хвастать, если пообещаете, что не казните меня без особой нужды.

– Договорились. Ну а ваши люди? Учтите, я сказал, что думал.

– Постараюсь им втолковать, – ответил Синдзя, сложил руки в жесте почтительного прощания и зашагал прочь, надеясь, что походка не выдаст слабости в коленях.

Не то чтобы его могли обвинить в толике здорового страха, но все же о гордости забывать не стоило. К тому же Синдзя готов был поклясться, что за ним кто-то следит. А потому он спокойно, никуда не сворачивая, шел по улицам мимо горящих домов и рыдающих жителей, пока не добрался до окраины города, где стоял его лагерь. Не у всех бандитов и вольных воинов Мати хватило духа грабить Нантани. Возле шатров собрались почти все, но Синдзя решил отложить разговор до позднего вечера.

Ночь была летняя, теплая, однако в лагере горели костры. Отсветы пламени червонным золотом плясали на ткани шатров.

Воины молчали. Никто не пускался в хвастливое чванство, подобно гальтам. Правда, все было бы иначе, если бы у них за спиной горели серые дома Западных земель. Синдзя встал на импровизированный помост – доску, которую положили на стулья. Он хотел, чтобы его видел каждый. Воины, которых он послал посмотреть, нет ли кого поблизости, вернулись и приняли позы отрицания. Если генерал Джайс и приставил кого-то следить за ним, то его соглядатаи уже разошлись, а может, сидели среди его собственных воинов. Синдзя, как мог, постарался уберечься от первой напасти, а от второй защиты не было. Он поднял руки.

– С начала весны мы большей частью бродили по городам, – начал он. – Пришло лето, и вы увидели, что собой представляет война. Я на такое не рассчитывал, это правда. Однако другой войны у нас нет. Благодарите богов, что оказались в ней на стороне сильного. И все-таки не думайте, что если все началось хорошо, то хорошо и кончится. У нас впереди долгий путь.

Он вздохнул и переступил с ноги на ногу. Доска немного прогнулась под его весом. В костре треснуло полено, искры взметнулись, будто огонь соглашался с его словами.

– Кто-то из вас уже сейчас подумывает, что неплохо было бы унести ноги. Тихо! Захлопните рты! Не врите ни мне, ни себе. Многие из вас впервые узнали, чем пахнет битва. У кого-то в Нантани жили родственники и друзья. У меня, например. И все равно я хочу сказать вам одно: даже не думайте бежать. Сейчас наших друзей, гальтов, не остановить. Боги свидетели, ни в одном городе нет воинов, которым под силу с ними тягаться. Это правда. Но для любой армии есть кое-что похуже, чем другая армия. Мы стали частью несметного полчища. Посчитайте, их тысячи. Эти люди не могут везти с собой достаточно припасов и воды. Мы зависим от земель, через которые проходим. От предместий и городов. От дичи, на которую охотимся, от деревьев и угля, которыми они топят свои печи на колесах. От воды, которую черпаем из рек.

Если северные города решат уничтожить все съестное и сжечь деревья, так что нам придется тратить время на поиск припасов, если они отравят колодцы, чтобы мы не смогли отдалиться от рек, если они соберут небольшие отряды, чтобы распугать всю дичь и помешать нашей охоте, нас ожидают жестокие времена. Мы победили Нантани внезапностью. Второй раз это не повторится. Вот почему вы должны идти все вместе, со мной, и постараться это предотвратить. А кроме того, любого, кто покинет наши ряды, генерал Джайс изобьет, как дворнягу из предместья, и вспорет ему живот.

Синдзя помедлил и оглядел бесхитростные, полные отчаяния лица мальчиков, которых увел из Мати. Он почувствовал себя старым. Такое с ним случалось редко, но сейчас годы навалились ему на плечи.

– В общем, не глупите! – сказал он и сошел с помоста.

Отряд ответил ему запоздалым унылым гудением. Синдзя отмахнулся и направился к своему шатру. Над головой у него, там, где клочья дыма не заслоняли небо, поблескивали звезды. Повара готовили курятину с острым рисом. Синдзю жалили мошки, а кроме того, он с легким отвращением обнаружил, что Нантани оказался раем для клещей. Некоторое время он молча, сосредоточенно выдергивал насекомых из кожи и давил их ногтями. Близилась полночь, когда до лагеря долетел ревущий грохот. Потом наступила тишина. Купол все-таки рухнул.

Он задумался, кто из его воинов понял, что означает этот звук. Сколько из них догадались, что он дал им подробнейший план, как задержать гальтов, шаг за шагом. Сколько убегут и отправятся на север, думая, что всех перехитрили. И все-таки он выполнил поручение Джайса. Никто не мог бы с этим поспорить. Как знать, может, ему удастся вернуть доверие генерала хотя бы ненадолго. И может быть, муж Киян придумает, как воспользоваться временем, которое Синдзя для них выиграл.

– Что же ты натворила, Киян-кя! – сказал он черному небу и северным звездам. – Сделала из меня политика.

* * *

– Высочайший, – Ашуа Радаани принял позу сожаления и отказа, – это... это безумие. Я понимаю, поэты встревожены, но вы должны признать: у нас нет ничего, что подтвердило бы их подозрения. Сейчас лето. Через несколько недель мы начнем убирать весенний урожай и засевать поля для осеннего. Люди, которых вы требуете... Мы просто не можем отослать прочь столько работников.

Ота сдвинул брови. Его отец не потерпел бы такого ответа. Другой хай просто поднял бы руку, произнес речь, а может, всего лишь изобразил бы позу, требуя повторить сказанное. Тогда люди, лошади, повозки с зерном, сыром и солониной появились бы сами собой. Но это не для Оты Мати, выскочки, который сел на трон, не завоеванный им, женился на трактирщице и родил только одного сына, и то больного. Нетерпение, точно рука, толкало его вон из черного кресла, но он заставил себя успокоиться. Ота мило улыбнулся рыхлому, круглому человечку с пальцами, унизанными перстнями, и расчетливыми глазками.

– В таком случае пришлите ко мне своих охотников. Да и сами собирайтесь в путь. Поезжайте со мной, Ашуа-тя, и мы проверим, есть ли в слухах доля правды. Если нет, вы лично расскажете всем об этом и успокоите двор.

Губы молодого человека исказило подобие улыбки.

– Вы очень добры, высочайший. Мои охотники к вашим услугам. Я посоветуюсь с моим распорядителем. Если дом сможет без меня обойтись, я почту за честь сопровождать вас.

– Я был бы рад, Ашуа-тя. Мы отправляемся через два дня. Я с нетерпением жду, когда вы к нам присоединитесь.

– Сделаю все возможное.

Они закончили аудиенцию обычными любезностями, а затем служанка проводила высокородного посетителя к выходу. Ота приказал подать чай, и, пока слуга не вернулся, решил обдумать свое положение. Радаани пришлют ему с десяток охотников, значит в отряде будет почти триста человек. Дом Сиянти предложил своих посыльных, они поедут дозором. Ни одно из семейств утхайема ему не отказало. Дайкани и старый Камау даже предоставили все, что он просил. Остальные же виляли, упирались, просили прощения, старались что-то выгадать. Чтобы их расшевелить, нужно было заручиться поддержкой Радаани.

Впрочем, если бы Ота надеялся, что Радаани согласятся, он бы встретился с ними в первую очередь.

Он догадывался, в чем причина. Он слишком долго нарушал правила игры и вот, получил по заслугам. Ему стоило бы оправдать надежды утхайема – соблюдать обычаи, наплодить выводок сыновей от десяти разных жен, подготовить ритуальную бойню, которая отмечает смену поколений, – и тогда ему бы подчинялись с большей охотой. Вместо этого он своими же руками разрушил уважение к древним традициям. И теперь, когда так в них нуждался, Ота почти раскаивался в том, что ими пренебрегал.

Принесли чай. Старый слуга с длинной ухоженной бородой и мутным глазом подал Оте подушечку, на которой стояла пиала из чеканного серебра. Двигался он плавно, грациозно, как человек, чьи действия оттачивались годами. Он был старше Оты лет на двадцать и служил еще его отцу, а может, и деду. Возможно, подношение пиалы было для него предметом размышлений, смыслом жизни. От этой мысли в чае прибавилось горечи. И все же, благодаря старика, Ота постарался придать своей позе столько теплоты, сколько ему, хаю Мати, дозволялось уделить слуге, хотя бы даже вернейшему.

Допив чай, Ота встал и сделал повелительный жест. Один из нескольких десятков придворных бросился к дверям. Длинные шелковые одежды заструились за ним, точно вода.

– Теперь я могу найти для него время, – сказал Ота. – Мы встретимся в садах. И я не хочу, чтобы нас беспокоили.

Небо было серое, с оттенком слоновой кости, южный ветерок – теплым и нежным, как сонное дыхание. Вишневые деревья одела зелень: розовые лепестки уже облетели, а плоды еще не налились румянцем. Кругом распускались летние цветы: розы, ирисы, желтые маки. В воздухе висел их густой аромат. Белый, мелкий, как соль, гравий дорожки хрустел под ногами. Маати сидел на краю каменного водоема и смотрел вверх, на фонтан. Там, на бронзовом барельефе, замерли гигантские, в два человеческих роста, фигуры богов. У их позеленевших ног извивались поверженные драконы хаоса. Вода прозрачной занавесью струилась по стене, а касаясь волос и поднятых в победном ликовании лиц, рассыпалась белой пеной. Ота сел рядом с другом на каменный парапет.

– Сила драконов не сломлена, – сказал Маати. – Видишь третьего слева? Он вот-вот укусит женщину за икру. А тот мужчина в конце? Вон тот, который вниз смотрит. Он пошатнулся.

– Никогда этого не замечал, – признался Ота.

– Надо построить еще один фонтан. Такой, где драконы побеждают. Просто чтобы люди помнили: война никогда не кончается. Это лишь кажется, что все позади. А на самом деле тебя всегда поджидает новая беда.

Ота кивнул, окуная руку в танцующую рябь. Серебристые и золотые карпы кои метнулись к его пальцам и тут же отпрянули.

– Понимаю, ты злишься на меня, – сказал Ота. – Но я его не просил. Найит пришел ко мне сам. Он хочет поехать с нами.

– Лиат мне говорила.

– Он полсезона провел в селении дая-кво. Знает его лучше всех, кроме тебя и Семая.

Маати поднял на него глаза:

– Ты прав. Если все это – дело рук гальтов, если они освободили андата, тогда нам нужно защитить дая-кво. Но ведь быстрее будет привезти его сюда. Мы можем возвести укрепления здесь. Обучить людей. Подготовиться.

– А если дай-кво откажется ехать? Сколько он думал над письмом Лиат про то, что у гальтов появился свой поэт? Я известил его. Я отправил гонцов. Целый свет не может сидеть и ждать, когда дай-кво соблаговолит принять решение.

– Ты уже говоришь от лица всего света? – спросил Маати с едкой горечью, но за ней Ота угадал отчаяние и страх. – Если так хочешь ввязаться хоть в какую-нибудь войну, возьми одного из нас. Мы жили в селении, мы его знаем. Семай еще молодой. А меня можно привязать к седлу и отвезти туда. Только Найита оставь в покое.

– Он уже не ребенок, – возразил Ота. – Он может сам решать, как поступить. Я хотел ему отказать. Ради тебя, ради Лиат. Но ведь он бы меня не понял. Он уже не младенец в пеленках. Как мне было сказать, что я хочу его поберечь, потому что за него волнуется мамочка?

– А как насчет отца? – поинтересовался Маати, хотя в этой фразе не было и тени вопроса. – Известно ли тебе, высочайший, что сказал бы его отец?

В животе у Оты похолодело. Он вытер вспотевшую ладонь о рукав и только после спохватился, что это – жест простолюдина, портового грузчика, помощника повитухи, посыльного. Хай Мати должен был поднять руку, подозвать слугу, чтобы тот отер ему пальцы особым платком, которые ткут специально для этой цели, а потом сразу сжигают. Он почувствовал, что его лицо застыло, как будто превратилось в гипсовую маску. Ота принял вопросительную позу, требуя объяснений.

– К чему этот разговор? Разве мы говорим об отцах?

– Мы говорим о сыновьях, – сказал Маати. – О том, что ты собрал жалкую горстку сброда. Что утхайем, пытаясь удовлетворить прихоть хая, вытянул из домов утех последних развратников и пьяниц да отхлестал их по щекам, чтобы они очухались немного и смогли сесть на лошадь. И с этими людьми ты отправляешься в поход, потому что решил, что гальты намерены прирезать дая-кво. Вот об этом мы говорим. И о том, во что ты втягиваешь Найита.

– Думаешь, я не прав?

– Я знаю, что ты прав! – Маати тяжело дышал, его лицо залилось краской. – Я знаю, что на нас идут гальты. Армия матерых головорезов, которые делают кубки из черепов. Знаю, что ты отправил невесть куда Синдзю-тя со всеми воинами, у которых была хоть какая-то выучка. Если наткнешься на гальтов – тебе конец. И Найит погибнет вместе с тобой. Он еще мальчишка. Он еще решает, кто он такой, смысл жизни ищет. Да он...

– Маати! Я знаю, что здесь безопасней. И для меня, и для Найита. Но это ненадолго. Если мы потеряем дая-кво, его знания и библиотеку, то еще одна зимовка в Мати никого не спасет. Может, мы и до зимы не дотянем.

Маати отвернулся. Ота склонил голову и притворился, что не видит слез на щеках друга.

– Я его только что нашел, – прошептал Маати; за шумом воды его было еле слышно. – Я его только что нашел и не хочу, чтобы его отняли опять.

– Я о нем позабочусь, – пообещал Ота.

Маати сжал его руку. Ота не противился. Такие мгновения случались между ними нечасто. Сам того не желая, он почувствовал, что грудь сдавило что-то, похожее на грусть. Он положил свободную руку на плечо Маати. Тот снова заговорил, низким и густым от слез голосом, и Ота не мог больше отворачиваться.

– Мы оба – его отцы. Ты и я, – сказал Маати. – Мы о нем позаботимся. Правда?

– Конечно.

– Он вернется домой цел и невредим.

– Обязательно.

Маати кивнул. Это были пустые слова, они оба знали. Ота провел ладонью по редеющим волосам друга, стиснул ему руку в последний раз и встал. Он хотел что-то сказать на прощанье, но не мог подобрать правильных слов. Развернулся и медленно пошел к дворцам. Слуги и придворные столпились прямо у входа в сад, совсем как щенки, которых бросила мать. Ота привычно махнул рукой, отсылая их прочь. Скоро эта привычка уже не понадобится. Господин вестей притащил толстенную книгу, чтобы зачитать ему распорядок на весь оставшийся день и на день грядущий. А вот следующая страница оказалась девственно чиста. Через два дня он с каким ни на есть отрядом отправится в дорогу. Строить планы на это время бессмысленно. Секретарь все читал и читал... Ота ласково отобрал у него книгу, закрыл и вернул обратно. Господин вестей умолк. Никто из придворных не посмел двинуться вслед за Отой.

Он быстрым шагом прошел по дворцовому городку, не обращая внимания на позы глубокого почтения, которые распускались повсюду, словно цветы. Ему не хватало времени на ритуалы и церемонии. Не хватало времени на традиции, которые он собрался защищать, рискуя жизнью. Он не знал, хорошо это или плохо. Шагая через две ступеньки, Ота поднялся по мраморной лестнице из нижнего дворца в свои покои. Киян там не было. Он прошелся по комнатам, перебрал бумаги на широком столе, который поставили здесь по его приказу. Карты, исторические хроники, списки с именами. Количество людей и повозок, дороги. Стол был похож на крысиное гнездо: горы книг, раскиданные листы. Перечитывая список домов и семей, которые обещали ему помочь, Ота не удержался от слабой улыбки. Полководец из него был такой же, как оловянных дел мастер, и все-таки он ввязался в это предприятие.

Он не помнил, когда взял карту, которую держал в руках. Взгляд пробежался по всем дорогам и тропам, которыми смог бы проехать отряд: он сам и люди, которых Маати назвал сбродом. Не в первый раз Ота пожалел, что в городе нет Синдзи. Взгляд опытного воина сейчас пришелся бы очень кстати. В ратном деле Ота был новичком и чувствовал, что для новичка это дело гиблое. Отложив карту, он взял списки с именами и принялся изучать их так, будто в них скрывалась тайнопись. Он даже не заметил, как в покой вошли Киян и Эя. Просто поднял взгляд, а они уже были здесь.

Жена держалась тихо, и все-таки он заметил, что губы у нее плотно сжаты, а подбородок словно окаменел. Седины в ее волосах стало больше, чем он себе представлял, когда о ней думал. И лицо стало как будто старше. На мгновение Ота очутился в Удуне, на постоялом дворе, который достался ей в наследство. Он сидел в трактире, слушал, как неуклюжая флейта наигрывает старинные, всем знакомые напевы, и размышлял, случайно ли красивая женщина с лицом, как у лисички, тронула его за руку, наливая вино. Из таких мелочей складывалась жизнь. Должно быть, что-то мелькнуло в его глазах, потому что лицо Киян смягчилось, а щеки порозовели.

Эя повалилась на кушетку. Ота заметил, что с пальцев девочки пропали все перстни, а одета она скорее как дочь торговца, чем как наследница хая.

– Ты прямо с ног валишься, Эя-кя, – заметил он и повернулся к жене. – Чем она занимается? Таскает камни на башню? И где ее украшения?

– Лекари не носят украшений, – ответила Эя так, будто он сморозил какую-то глупость. – Если кровь под оправу попадет, потом не вымоешь.

– Она весь день там провела, – сказала Киян.

– Сегодня привезли мальчика с раздробленной рукой, – объяснила Эя, не открывая глаз. – Вся рука в крови, кожа лоскутами висит. Только в лавке мясника такое встретишь. Даже кости пальцев было видно. Дорин-тя обмыл руку и перебинтовал ее. Дня через два посмотрим, стоит ли резать.

– Посмотрим? – переспросил Ота. – Они что, с тобой советуются?

Он заметил, как темные глаза дочери блеснули в щелочках под прикрытыми веками.

– Дорин-тя скажет мне, что думает, и тогда мы будем знать, что делать.

– Она очень им помогла, – сказала Киян. – Няньки отсылают ее прочь, она возвращается. Они пытаются объяснить, что ей там находиться не подобает, но лекарям льстит ее внимание.

– Мне там нравится, – сонно пробормотала Эя. – Не хочу бросать. Хочу помогать им.

– И не нужно бросать, – сказал Ота. – Я с ними поговорю.

– Спасибо, папа-кя. – Эя зевнула.

– Быстро в постель, – сказала Киян, потрепав ее по колену. – Ты уже почти спишь.

Эя нахмурилась и заворчала, но все-таки поднялась. Она подплелась к Оте – настоящая усталость пополам с притворным изнеможением, – обвила его шею. Волосы у нее пахли уксусом, которым лекари протирают столы из черного сланца. Он обнял ее, чувствуя, как на глаза навернулись слезы. Его дочь, его маленькая девочка. Завтра он с ней встретится, а потом уедет одним богам известно в какую даль.

«Но у меня еще есть завтра, – сказал он себе. – Завтра я увижу ее. Это не последний раз. Еще не последний». Он поцеловал девочку в лоб и отпустил ее.

Эя прижалась к матери, получила еще одну порцию объятий и поцелуев, а затем ушла. Когда они остались одни, Киян тихонько высвободила листок из его пальцев и положила его на стол.

– Кажется, наказания не вышло, – заметил Ота. – Мы с тобой растим целительницу.

– Зато она видит, что приносит пользу. – Киян потянула его за руку, и они сели на кушетку. – Ей, конечно же, хочется самостоятельности. И она не воротит нос от работы, надо отдать ей должное.

– Надеюсь, этого ей хватит. У нее сильный характер. Боюсь, она не остановится, если даже он заведет ее на край пропасти.

Он знал, что Киян понимает скрытый смысл его слов: надеюсь, мы еще будем рядом, чтобы ее уберечь.

– Мы очень постараемся, любовь моя.

– Я вспомнил про Идаан.

Киян взяла его за руку:

– Эя – не твоя сестра. Она никогда не сделает того, что натворила Идаан. Но самое главное, что ты – не твой отец.

На него хлынули воспоминания: отец, которого он видел лишь однажды, сестра, которая подстроила убийство старика. Его семью уничтожили ненависть, насилие и жажда власти. Неудивительно, что теперь он видел их повсюду. Ота поднес руку жены к губам и вздохнул.

– Мне нужно к Данату. Я еще не заглядывал к нему. Пойдешь со мной?

– Он давно спит, милый. Мы с Эей зашли к нему по дороге сюда. Он не проснется до утра. А тебе придется найти для него другие истории. Все, что ты у него оставил, он сам прочитал. Если так пойдет и дальше, у нас ученый вырастет.

Ота кивнул и мысленно отмахнулся от упреков совести: услышав, что Данат спит, он почувствовал облегчение. Одной заботой стало меньше, пусть она была важнее всех прочих. К тому же у него остался день. По крайней мере, еще один.

– Как он?

– Цвет лица уже лучше. Правда, пока слаб. Жар прошел. По-прежнему кашляет. Не знаю, как будет дальше. И никто не знает.

– Он выдержит путешествие?

Киян развернулась к нему. Взгляд забегал по его лицу, как будто Ота был книгой, которую она пыталась прочитать. Руки замерли в позе вопроса.

– Я все думаю о том, что вам делать.

– Если тебя убьют? – По голосу стало ясно, что она тоже об этом думала.

– Шахты. Если я не вернусь, бегите в шахты на севере. Семай поедет с вами, он знает их лучше всех. Возьми детей и столько золота, сколько сможешь увезти. Отправляйтесь в Западные земли. Где-то там служит Синдзя с отрядом. Они о тебе позаботятся.

– Ты посылаешь меня к нему? – тихо спросила Киян.

– Только если не вернусь.

– Ты вернешься.

– На всякий случай...

– На всякий случай, – согласилась Киян, взяла его за руку и добавила: – Между нами ничего не было. Мы с ним не...

Ота положил палец ей на губы, и она умолкла. Слезы стояли в его глазах, в ее глазах.

– Давай не будем начинать снова, – попросил Ота.

– Можно уехать всем вместе. Вчетвером. Запряжем самых быстрых лошадей...

– И поселимся у моря на Бакте, – продолжил Ота. – Мне нельзя уехать. Я должен защитить город.

– Понимаю. Но я все равно должна была предложить.

Ота опустил глаза. Он и не замечал, как постарели у него руки. Пальцы стали узловатыми, кожа потеряла упругость. Нет, это еще не старческие руки, но уже и не руки юноши.

– Как странно, – задумчиво произнес он. – Столько лет я тянул эту лямку, столько мечтал о свободе. А сейчас, когда приходится тяжелей всего, когда рискую самым дорогим, оказывается, я не хочу ничего бросать. Один человек мне сказал, что если есть выбор – сжать раскаленный уголь в кулаке или погубить целый город, – будешь из последних сил терпеть боль. Всякий порядочный человек так поступил бы на моем месте.

– Не оправдывайся, – сказала Киян.

– Я оправдываюсь?

– Да. Не стоит. Я на тебя не злюсь, и винить себя не за что. Все думают, что ты изменился, а ведь это и есть твое истинное лицо. У тебя не получалось быть хаем Мати, потому что до сих пор в этом не было нужды. Я все понимаю. Просто я сейчас до смерти напугана, любовь моя. Тут уж ничего не поделаешь.

– А вдруг Маати ошибается? Может, гальты сейчас грабят Западные земли, а Размягченный Камень пропал совсем не из-за них. Может, я приеду в селение, а меня там поднимут на смех и отправят восвояси.

– Он не ошибается.

Летнее солнце скрылось за вершинами гор. Огромные камни дворцовых стен потрескивали, отдавая тепло. В воздухе эхом затихшего голоса плавал аромат благовоний и погасших фитилей. По углам лежала тьма, тени словно обрели плоть, красные цвета гобеленов пропитались сумраком. Рука Киян лежала в его руке – теплая, слабая.

– Знаю, – ответил Ота.

У дверей в свои покои он приказал слугам не беспокоить его ни под каким видом, разве только ему и его близким будет угрожать страшная опасность – пожар, эпидемия или вражеские полчища. Он предупредил, что не хочет никого видеть, не прочтет ни строчки послания или договора и не желает развлечений. Велел подать скромный ужин и обеспечить им тишину, а уж они с женой решат, как ей распорядиться.

Они сидели и вспоминали – Старого Мани, постоялый двор в Удуне, песни птиц над рекой. Как дочка знатного вельможи прокралась в покои любовника и как он исхитрился вывести ее оттуда. Ота рассказывал истории, которые с ним приключались, когда он служил посыльным в Доме Сиянти и ездил по городам под чужим именем. Она, конечно же, не раз все это слышала. Она знала всю его жизнь.

Потом они любили друг друга – внимательно, нежно, неторопливо. Он не упускал ни одного прикосновения, пил запах ее тела, наслаждался каждым движением. Он хотел запомнить ее всю и чувствовал, что Киян тоже пытается сохранить мгновения в памяти, приберегает их, словно пищу – на долгие месяцы, которые наступают, когда с ветки упадет последний лист. Так любят накануне войны, подумал Ота. Страх и страсть, печаль и предчувствие утраты сплетаются в одно. Потом он лежал, обняв ее родное, любимое тело и притворялся, что спит, пока совсем незаметно притворство не стало правдой. Снилось ему, что он ищет белого ворона, которого видели все, кроме него одного, потом – что он бегает с кем-то наперегонки по темным подземным тоннелям Мати, а гонка начинается и кончается у могилы отца. Он проснулся от холодного утреннего света и голоса Киян.

– Любовь моя, – повторила она.

Придя в себя, Ота заморгал и потянулся.

– Тебя хочет видеть один человек. Кажется, вам стоит поговорить.

Ота сел и принял позу вопроса, но Киян лишь кивнула на дверь спальни, пряча улыбку в глазах. Пока слуги не явились его одевать, Ота накинул на голое тело алый халат и, на ходу завязывая шнуры, вышел в главную комнату. На краю стула сидел, зажав руки между коленями, Ашуа Радаани. Лицо у него было мучнисто-белым, и даже драгоценные камни в перстнях и на одежде посверкивали как-то неловко и растерянно.

– Ашуа-тя, – произнес Ота, и тот вскочил, молниеносно изобразив позу приветствия. – Что произошло?

– Высочайший, у меня в Сетани живет брат. Ночью мне доставили от него письмо. Хай Сетани держит все в тайне, но у них пропали поэт и андат. Их давно никто не видел.

– В тот же день, как исчез Размягченный Камень?

– Да, примерно тогда.

Ота кивнул, но не пошевелился и ответной позы не принял. Киян наблюдала за ними, стоя в дверях. В лице у нее смешались торжество и страх.

– Вы дадите мне людей, которых я просил, Ашуа-тя?

– Берите всех, высочайший. Со мной вместе.

– Готовьтесь, мы выезжаем завтра на рассвете. Ждать я никого не буду.

Радаани откланялся. Ота молча смотрел ему вслед. Очень кстати, подумал он. Теперь нужно пустить слух, что Радаани поддержали его. Тогда, возможно, другие дома и семьи изменят свою позицию. Вот бы собрать отряд побольше да удвоить его...

Тихий смех жены прозвучал так неожиданно, что испугал его. Она по-прежнему стояла в дверях, скрестив руки на груди и улыбаясь нежно и удивленно. Ота поднял руки в жесте вопроса.

– Я только что видела, как хай Мати торжественно принял извинение и клятву верности от своего слуги Радаани. Еще вчера ты был для этого человека досадным недоразумением. А сегодня ты уже герой из легенд Старой Империи. Никогда еще не видела, чтобы судьба у людей менялась так быстро, как у тебя.

– Он просто напуган. Это пройдет, – покачал головой Ота. – Когда угроза минует и жизнь потечет своим чередом, я снова стану растяпой.

– Так не будет, любовь моя. Мир изменился, и назад пути нет, как бы мы ни старались.

– Знаю, но мне проще об этом не вспоминать. Вот когда спасем дая-кво и победим гальтов, тогда и подумаю. Сейчас – не поможет, – сказал Ота и направился в спальню, к постели, которую они делили много лет и разделят по крайней мере еще одну ночь.

Когда он проходил мимо, Киян погладила его по щеке, и Ота повернулся, чтобы поцеловать ее пальцы. Ее глаза уже высохли; его тоже.

12

– У него такое задание, а я дал ему мало войска! – покачал головой Баласар, шагая мимо людей, лошадей и повозок.

Юстин пожал плечами.

Армия снималась с лагеря. Воины сворачивали шатры, грузили их на мулов и паровые телеги. Прачки укладывали лохани и камни в сумки, которые таскали на согбенных спинах. Последние из пленных рабов нагружали добычей трюмы последних кораблей, отплывающих в Гальт. В небе, перекликаясь, кружили чайки. Волны рокотали, накатывались и шлепали по высоким стенам набережной. В воздухе пахло соленой свежестью и огнем пожарищ. Однако тревожный, неугомонный ум Баласара блуждал далеко отсюда, на другом конце карты.

– Коул опытный боец, – заметил Юстин. – Кто, как не он, с этим справится?

– Шесть городов. Ему надо захватить целых шесть. Это много. А у него лишь горстка людей по сравнению с нами.

– Мы еще успеем ему помочь, как только здесь разберемся. К тому же один из его городов – даже не город, а всего лишь знаменитая деревня. И Чабури-Тан наверняка сгорел, когда мы еще не вышли из Арена. Выходит, всего четыре с половиной осталось.

Юстин рассуждал здраво. Люди Коула скрывались возле острова, на кораблях, которые стояли на якоре в прибрежных водах. Они ждали сигнала, который сказал бы им, что андатов больше нечего бояться. Под началом Коула было около шести тысяч человек, и сейчас они уже спешили морем в Ялакет. Там, на складах гальтских торговцев, ждал еще один отряд. Вместе им предстояло отправиться вверх по реке в самое сердце Хайема, уничтожить селение дая-кво и предать огню библиотеки. Конечно, в других городах тоже остались книги и свитки, но только там, в горных чертогах, лежали величайшие тайны павшей Империи. Чтобы уничтожить древние рукописи, покончить с теми, кто проник в их тайную суть, Баласар и начал войну. А получилось, он даже не сможет при этом присутствовать.

– Южные легионы готовы, генерал, – сказал Юстин. – Восемь тысяч на Сёсейн-Тан, Лати и Сарайкет. Я поведу две тысячи. На Патай и эту школу в чистом поле хватит. А у вас тогда останется половина войска на города вдоль по реке – Удун, Утани, Тан-Садар.

Баласару хотелось отправить с Юстином побольше людей. Так случалось всегда, когда ему приходилось делить воинов. Он сам готов был мириться с нехваткой сил, чтобы только его командирам ничего не угрожало. Патай был вполовину меньше Нантани, но ведь и Юстин брал с собой только десятую часть войска. Вряд ли вести о нападении гальтов достигли Патая так быстро, что хай успел нанять в Западных землях отряд каких-нибудь легконогих наемников, однако чего не бывает. Если что-то пойдет не так, две тысячи воинов здорово поправят дело.

Однако Баласару и самому предстоял долгий путь из Нантани в Удун. Скоро они углубятся в долины, где нет хороших дорог, а там паровые телеги сами не пройдут, их придется тащить. На колдобинах и ухабах котлы, по обыкновению, будут взрываться. Переход затянется. Удун, Утани и Тан-Садар получат на подготовку больше времени, чем остальные, и захватить их будет сложнее всего. Баласару предстоит выполнить самую тяжелую работу. Но и Коулу досталось дело не из легких. Пять тысяч воинов на шесть городов. На пять. То есть на четыре с половиной.

– Мы поспеем туда вовремя, генерал. Как раз чтобы ему помочь, – сказал Юстин, прочитав мысли Баласара по лицу. – Это же Хайем, тут нет ни одного войска. Коул, скорее, о собственное копье споткнется, чем встретит противника, который стоит хотя бы одного чиха.

Баласар рассмеялся. Два воина, собиравшие шатер, подняли головы, увидели генерала и Юстина и широко заулыбались.

– Это на меня похоже, – признался Баласар. – Падение Нантани войдет в историю. Сокровищ нам хватит, чтобы всю жизнь пировать на золоте и кутить в наилучшем доме утех, а я все не рад.

– У вас всегда так. Чем ближе успех, тем больше тревоги.

Они дошли до развилки, где немощеная дорога ветвилась надвое. Один путь вел на запад, а другой на север. Баласар протянул руку Юстину, тот ее пожал. На миг они перестали быть генералом и командиром и превратились просто в друзей, которые сговорились освободить мир. Баласар почувствовал, как отступает тревога. Его улыбка, словно в зеркале, отразилась на лице товарища.

– Прежде чем пожелтеют листья, встретимся в Тан-Садаре, – сказал Баласар. – Там посмотрим, надо ли помогать Коулу или пора домой поворачивать.

– Я приду, генерал. Даю слово. А вы, сделайте милость, приглядывайте одним глазом за Аютани.

– Как второй освободится, буду в оба смотреть, – пообещал Баласар, и они расстались.

По грязи и редкой травке Баласар направился к лагерю первого легиона. Конюх ждал его с поводьями в руках. Новый конь довольно пощипывал сорняки на обочине дороги. Рядом стоял другой. Всадник, сидевший на нем, задумчиво переводил взгляд с воинов на зеленые волны холмов и далекую линию горизонта за ними.

– Почтенный Аютани, – окликнул Баласар; человек обернулся и отдал ему честь. – Вы готовы?

– Жду ваших приказаний, генерал.

Баласар вскочил в седло и взял у конюха поводья:

– Тогда в путь! Нам предстоит закончить войну.

* * *

Пришлось отдать несколько медных полосок, чтобы уговорить стражей снять с крючьев цепи и поднять площадку наверх, но Лиат было все равно. В животе тугим клубком свернулся ужас, и такие мелочи, как деньги, сейчас казались ей просто ничтожными. Деньги, или хлеб, или сон. Она стояла у распахнутых небесных дверей и смотрела на юго-восток, туда, где отряд Мати медленно плыл через луга, поросшие высокой травой. Издали он казался длинным штрихом на зеленом поле. Лиат уже не могла различить ни отдельных повозок, ни всадников, так же как не могла взмахнуть руками и полететь. И все-таки она по-прежнему вглядывалась в даль, ведь где-то там, в этой темной цепочке, ехал ее родной сын.

Он рассказал ей лишь тогда, когда все было решено. Найит пришел в покои, которые выделил ей Ота. В тот момент Лиат размышляла о том, каково это – поселить в доме бывшую любовницу. Хозяин торгового Дома или лавочник не избежал бы сплетен. Даже утхайемец был бы вынужден давать объяснения, но хай стоял выше этого. Она не раз задавала себе вопрос, как относится к ее присутствию Киян-тя.

Когда Найит постучал в дверь и вошел, по лицу сына она сразу поняла: что-то случилось. Его глаза сияли ярче свечей. На губах играла чарующая улыбка, из тех, которыми он вооружался, когда знал, что мать будет его бранить. Сперва она решила, что он сделал предложение какой-то девушке. Лиат изобразила позу вопроса.

– Давай поговорим, – сказал он, взяв ее за руку.

Они присели на низкую каменную скамью у окна. Ставни были открыты, вечерний ветерок приносил запах дыма из кузниц.

– Я видел хая, – начал Найит, не отпуская материнской руки. – Ты ведь знаешь, он верит в то, что сказал Маати-тя... отец. По поводу гальтов.

– Знаю, – кивнула Лиат, не сознавая очевидного.

Следующие слова прозвучали для нее как гром.

– Он собирает отряд, чтобы ехать в селение дая-кво. Я попросился с ними, и он разрешил. Мне дадут меч и какой-никакой доспех. Мы выезжаем через несколько дней. – Он помолчал и добавил: – Прости.

Лиат поняла, как сильно сжимает руку сына, только когда он поморщился. Они с Маати такого не ждали. Совсем не ждали.

– Почему? – спросила она, хотя уже знала ответ.

Он был молод и связан обетами, которые стали ему в тягость. Он хотел понять, что такое быть мужчиной. Война казалась ему приключением и способом показать – о боги, что тут показывать? – как он доверяет мнению Маати. Доказать, что верит в отца. Найит поцеловал ее руку.

– Я знаю селение дая-кво. Умею держаться в седле. По крайней мере, пригожусь, чтобы настрелять из лука зайцев на ужин. Ведь кому-то нужно ехать, мама. Почему бы не мне?

Потому, что у тебя есть жена, подумала Лиат. И сын. Тебе нужно защищать и свой город, и этот, и Мати, и Сарайкет. Тебя убьют, а я не могу тебя потерять. Гальтов боится весь мир, все, у кого нет андатов для защиты, а Ота собрал горстку неопытных бойцов, которые только и хороши, чтобы гонять воров и устраивать потасовки во дворе дома утех.

– Ты уверен? – только и спросила она.

Лиат села, не отрывая глаз от крошечной метины, которая медленно таяла вдали. От своего сына. Ота собрал больше людей, чем она ожидала. В последний момент утхайем встал на его сторону. Три тысячи человек, первое войско Хайема за многие поколения. Неопытные, не испытанные в бою люди, которые вооружились чем попало и надели вместо доспехов кожаные фартуки кузнецов. И среди них – ее мальчик.

Она вытерла слезы краем рукава.

– Торопитесь, – горячо попросила она, обращаясь к уходящим.

Заберите дая-кво и поэтов, спасите книги и возвращайтесь ко мне. Пока вас не нашли. Скорей возвращайтесь.

Солнце прошло две ладони, прежде чем она ступила на площадку и подала знак людям внизу, чтобы они спустили ее на землю. Цепи позвякивали, помост ходил под ногами ходуном, но Лиат держалась за поручни и спокойно ждала, когда он перестанет качаться. Она знала, что не упадет. Это было бы слишком просто.

Теперь она жалела о том, как рассказала все Маати. Тогда она решила, что Найит уже сам с ним поделился. А может, хотела наказать Маати за то, что он все это начал. Разговор они завели на следующий вечер, когда он пригласил ее на ужин в беседке. Им подали гуся, запеченного в меду, миндаль в сладкой подливке с изюмом и корицей, рисовое вино. Неподалеку начались танцы. В свете факелов струились шелка, рассыпались трелями флейты, девушки смеялись, опьяненные любовной игрой. Все было как тогда, после падения Сарайкета. Потрясение от потери андата недолго сдерживало кипящую силу молодости.

Лиат сказала, что молодость глупа и слепа и не знает, что такое обвислая кожа. Неведение молодых – все равно что благословение.

Маати, посмеиваясь, поймал ее за руку, но она с раздражением ее отдернула. Он удивился и обиделся. Тогда она и выложила ему все. Сказала, будто невзначай, но с ядом, пылая отчаянием и злостью. Она слишком глубоко ушла в свою боль, чтобы заметить его ужас и замешательство. Только позже, когда Маати с ней простился, когда она шла одна по сумеречным тропинкам, Лиат поняла: ведь она обвинила его в том, что он послал на смерть Найита.

Она заглянула домой к Маати в тот же вечер, приходила и на следующий день, но так его и не застала. Никто не знал, где его искать, а когда они наконец встретились, он уже переговорил с Найитом и Отой. Маати ее простил. Он обнимал ее, пока они делились друг с дружкой своими страхами, но Лиат знала, что рану теперь не залечить. Маати потерял покой точно так же, как и она, и с этим ничего нельзя поделать.

Лиат опомнилась, когда площадка почти коснулась земли. Она не ожидала, что спустится так быстро, и только сейчас поняла, как глубоко задумалась.

В разгар лета Мати мог бы соперничать с любым южным городом. Солнце ходило по небу неторопливо и важно. Ночи стали такими короткими, что Лиат засыпала, когда закат еще горел над вершинами гор, а просыпалась уже при свете яркого дня, понимая, что не успела отдохнуть. На улицах продавали сладкий хлеб, такой горячий, что обжигал пальцы, колбаски с поджаристой корочкой, баранину с рисом в остром соусе, от которого горел язык. Торговцы прохаживались по черным мостовым, громыхая колесами тележек. Нищие пели, выставив перед собой лакированные ящички. Огнедержцы поддерживали огонь в печах, собирали подати, наблюдали за совершением сделок и сотней других торговых дел. Лиат спрятала руки в рукава и брела, сама не зная куда.

На улицах стало меньше мужчин, или ей только кажется? По дороге она встречала рабочих и стражников из хранилищ; в кузнях по-прежнему стучали молотами кузнецы. В отряд хая вступил в лучшем случае один из пятидесяти. Значит, виной всему игра воображения. Мати не превратился в город женщин и стариков. Однако повсюду сквозила какая-то пустота. Чувство утраты и неуверенность. Как будто сам город понял, что времена меняются, и затаил дыхание в тревоге и страхе, ожидая, найдется ли в новой жизни место и для него.

Солнце еще не спустилось к пикам западных гор, когда Лиат вернулась к себе в покои. Ноги налились тяжестью, спина ныла. На ступеньках у ее дверей сидел какой-то юноша. Он поднялся Лиат навстречу. На миг ей показалось, что вернулся Найит. Но нет, у этого мальчика плечи были уже, а волосы длиннее. Он был одет в черные одежды хайского слуги. Посыльный изобразил позу приветствия, и Лиат кратко ответила.

– Лиат Чокави?

– Да, это я.

– Киян Мати, первая жена хая Мати, желает вас видеть. Соблаговолите последовать за мной.

– Что, так сразу? – удивилась Лиат.

Конечно же, нужно было идти немедленно. Она махнула рукой, отменив вопрос раньше, чем юный слуга успел опомниться от ее резкого тона. В гордом негодовании он выпрямил спину и зашагал вперед, указывая ей путь. Лиат пошла следом.

Жена Оты стояла на балконе, который выходил в огромный зал. В ее одеждах сочетались нежно-розовый и желтый – цвета очень шли к оттенку кожи. Она смотрела вниз, на широкий бассейн фонтана, струи которого взлетали так высоко, что почти касались сводов. Мальчик остановился и принял позу глубокого почтения. Киян ответила, одновременно благодаря и отпуская слугу, потом с улыбкой кивнула Лиат и снова посмотрела вниз.

В бассейне играли дети. Они обдавали друг дружку брызгами, носились, неуклюже подпрыгивая, в воде, которая скрывала их ноги выше колен, а взрослому едва ли достала бы до середины икры. На одних были мокрые хлопковые халаты, которые липли к маленькому тельцу, на других – свободные холщовые штанишки, миниатюрные копии тех, которые носили простые рабочие. Сейчас они просто дети, подумала Лиат. Им еще нет дела до условностей, которые свяжут их потом, когда щечки потеряют округлость, а в движениях станет меньше безудержного счастья. Но нет, в ней просто говорило умиление. На самом деле дети утхайема прекрасно понимали, как вести себя с ребенком низкого происхождения. Малышей, которые сейчас резвились и визжали в бассейне, одели так просто лишь потому, что они играли с равными себе. Это были дети великих домов, которых привели сюда, чтобы составить компанию мальчику, закутанному в халат. Тому, который спорил о чем-то с девочкой, капризно надувшей губы. Тому, чьи глаза и рот оказались точь-в-точь как у Оты.

Лиат подняла голову и встретилась глазами с Киян. Лицо хайской жены было непроницаемо.

– Спасибо, что пришли, – поблагодарила она под шум падающей воды и детский визг.

– Я не могла вам отказать. – Лиат кивнула на мальчика. – Это Данат-тя?

– Да. Ему сегодня лучше, – сказала Киян и поманила ее за собой. – Давайте присядем.

Они прошли в небольшую комнату для отдыха. Там Киян опустилась на низкую кушетку и жестом предложила Лиат сделать то же самое. Здесь крики и плеск воды не мешали говорить, хотя по-прежнему долетали до них. Лиат обнаружила, что этот шум, как ни странно, ее успокаивает.

– Я слышала, Найит-тя уехал с отрядом, – начала Киян.

– Да, – ответила Лиат и замялась, не зная, что еще сказать.

– Не могу представить. Я места себе не нахожу после отъезда Оты, но ведь он мой муж, а не сын.

– Я понимаю, почему он – Найит – уехал. К тому же его отец просил хая о нем позаботиться.

Киян взглянула на нее в замешательстве, потом кивнула.

– Вы говорите о Маати?

– Конечно.

– Стоит ли нам притворяться?

– Думаю, стоит, Киян-тя.

– Наверное... Да, вы правы. Ну конечно же, правы. Даже не знаю, о чем я думала.

Лиат рассматривала жену Оты: узкое лицо, черные волосы с белыми прядями, краски на щеках почти нет, ничто не скрывает морщин, оставленных смехом и болью. Женщина показалась ей мудрой и грустной. Киян глубоко вздохнула, будто ей стоило усилий вернуться из мыслей в реальность, и улыбнулась.

– У города прибавилось забот. Когда уезжает так много мужчин, это не может пройти бесследно. Нужно собрать урожай, засеять поля. Залатать крыши, пока не наступила осень. В нижнем городе остались ходы, которые так никто и не вычистил с тех пор, как мы покинули подземелья. Но те, кто отвечает за эту работу или за людей, которые выполняют ее, все ушли с Отой играть в войну.

– В самом деле, забот немало, – согласилась Лиат, недоумевая: неужели Киян понадобилось вызывать ее, чтобы все это сообщить?

– Я собираю Совет жен. Думаю, мы устроим что-то вроде дневного пира, но на этот раз не для сплетен и насыщения. Я должна позаботиться о Мати, пока не вернется Ота. Нужно сделать запасы еды и угля к зиме.

Разумеется, если доживем до нее. Лиат опустила голову, отгоняя мрачные мысли.

– Мудрое решение.

– Я приглашаю вас на собрание жен, Лиат-тя. Мне нужна ваша помощь.

Киян смотрела на нее с надеждой. Лиат почувствовала себя неловко, но все же такое доверие польстило ей.

– Даже не знаю, смогу ли быть полезной...

– Вы глава торгового Дома. Вы умеете составлять планы, знаете, как уследить за людьми, которые делают разную работу, чтобы в конце все вышло как надо. Я тоже разбираюсь в этом, но вот остальные, боюсь, растеряются. Они никогда не думали ни о чем, кроме красок для лица, одежды, сплетен и постельных утех, – произнесла Киян и тут же изобразила позу раскаяния. – Не хочу сказать, что они глупы. Просто они воспитаны при дворе, а тут привыкли заботиться о том, что не стоит забот. Понимаете, о чем я?

– Очень хорошо понимаю, – ответила Лиат, посмеиваясь.

Киян подалась вперед и взяла ее за руку – запросто, как будто так и нужно было.

– Вы помогли Оте, когда он попросил. Вы поможете мне сейчас?

Согласие замерло у Лиат на губах. Она видела напряженное ожидание в глазах Киян, но слова не шли с языка.

– Почему? – спросила она. – Почему вы обращаетесь ко мне, когда мы – те, кто мы есть друг для друга?

– Кто же мы?

– Женщины, любившие одного мужчину. Матери... наших сыновей. Как вы можете забыть об этом хотя бы на миг?

Киян улыбнулась. Улыбка была жесткая. Решительная. Женщина не отпускала руку Лиат, но и не держала ее насильно.

– Я хочу, чтобы вы стали моей союзницей, потому что сейчас нам нельзя иметь врагов. К тому же мы с вами похожи. А еще я думаю, вы так же отчаянно хотите отвлечься от дурных мыслей, как и я сама. Война уже близко. Поэтому между нами должен быть мир.

– Тогда у меня тоже есть просьба.

Киян согласно кивнула.

– Когда Найит вернется, проводите с ним побольше времени. Поговорите с ним, узнайте его поближе.

– Потому что?

– Потому что вы хотите, чтобы я полюбила вашего мальчика, а я хочу, чтобы и вы хоть немножко полюбили моего.

В глазах Киян заблестели слезы. Женщина улыбнулась и пожала руку Лиат. И та сжала ее кисть в ответ, словно утопающий, который хватается за веревку. Только сейчас Лиат осознала, насколько силен был в ней страх, насколько глубоко было одиночество. Даже Маати не мог ее утешить. Она не знала, как так вышло, просто вдруг очутилась рядом с Киян, уткнулась в ее плечо и заплакала. Жена Оты горячо обняла ее, бережно обвила руками, словно хотела защитить от всего мира.

– Им этого не понять, – проговорила Лиат, когда к ней вернулось дыхание.

– Они мужчины, – ответила Киян. – У них все проще.

13

Оту много лет кормили путешествия, а точнее, благородное ремесло. Посыльным он изъездил половину Хайема: днями не вылезал из седла, или трясся скорчившись в повозке, или шел пешком. Теперь он с улыбкой вспоминал тогдашние ночевки, тепло и тяжесть в ногах, шерстяное одеяло, под которое все равно забирались клещи. Вспоминал, как смотрел в широкое ночное небо и был почти счастлив. С тех пор многое изменилось. Он слишком долго почивал на лучшей постели Мати.

– Желаете чего-нибудь, высочайший? – спросил молодой слуга, заглядывая в шатер.

Ота отдернул занавесь над койкой и посмотрел на него. Лет восемнадцать. Длинные волосы стянуты кожаным шнурком.

– Почему ты решил, что мне что-то нужно?

Паренек смущенно опустил глаза:

– Вы опять стонали, высочайший.

Ота перевернулся на спину. Туго натянутый холст заскрипел под ним, словно корабль в шторм. Он закрыл глаза, перебирая в уме все, что могло вызвать стон. Спина болит так, словно его били ногами. Бедра изнутри стерты чуть ли не до крови от верховой езды. Не прошло и десяти дней, как отряд выехал из Мати, а Ота уже понял: он совсем не представляет, как вести войска через лесистые холмы, которые тянутся от Мати почти до самых гор к северу от селения дая-кво. Гальтские полчища, которые наступают с юга, вне всяких сомнений, продвинулись далеко, и над поэтами нависла страшная угроза.

Ота открыл и снова закрыл глаза. Сейчас его больше всего беспокоила пульсирующая боль в натертых местах.

– Возьми у лекаря целебную мазь, – приказал он.

– Я позову его.

– Нет! Просто... просто принеси мазь. Я не болен. И не стонал. Это скрипела койка.

Слуга изобразил повиновение, попятился и закрыл за собой дверь. Ота снова опустил сетчатый полог. Шатер с дверью. О боги!

В первые дни все шло не так уж плохо. Наконец-то он делал что-то стоящее, и чувство свободы, рожденное сознанием этого, почти заглушило страхи, тоску по Киян и детям. День короткого северного лета тянулся долго. Ота и утхайемцы рысили верхом на лучших лошадях, посыльные шли впереди, разведывая местность, охотники били дичь. Огромный зеленый мир благоухал всеми ароматами земли. Северный тракт соединял только зимние города: Амнат-Тан, Сетани и Мати. От Мати до селения дая-кво хорошей мощеной дороги не проложили, зато из предместья в предместье шли торговые пути – грязные колеи, укатанные телегами, истоптанные копытами и обувью. Вдоль обочин поднимались высокие травы, доходившие лошадям до брюха. Стебли шелестели на ветру, точно сухие ладони, которые трутся друг о друга. Сначала уверенная поступь скакуна успокаивала Оту, наполняя ощущением силы и твердой земли под ногами. Однако воодушевление потихоньку сходило на нет, а беспокойство все росло. Мерный шаг лошади навевал скуку, в шутках и песнях спутников поубавилось огня. Да, в старинных сказаниях и балладах Империи попадались строчки о воинах, изнемогающих от усталости и тоски по родине, но там речь шла о многих месяцах или даже годах, проведенных вдали от дома. Ота с отрядом не одолели и половины пути, а моральный дух уже заметно понизился.

Охотники, дозорные и утхайемцы ехали верхом, но большинство шло на своих двоих. Всадники останавливались задолго до наступления темноты, чтобы отставшая пехота успела добраться до лагеря засветло. И все равно люди подтягивались к шатрам даже за полночь, когда войско уже поужинало и устроилось на ночлег. Опоздавшие не наедались досыта и не успевали выспаться к утру. Оказалось, что колонна не может двигаться быстрее своих самых медленных частей. Оте нужны были и скорость, и люди, но получить все вместе он никак не мог. Он понимал, что сам виноват в этом.

На этот вопрос и на тысячи других, касавшихся тонкостей войны, существовали ответы. Их знали гальты. И Синдзя мог бы их подсказать, если бы не сидел сейчас в какой-то западной крепости, напрасно дожидаясь нападения гальтских ратей. За плечами у этих людей был опыт настоящих сражений, а не разрозненные сведения из нескольких старинных книг, которые Ота прочел в промежутках между церемониями в храме и разбором придворных интриг.

По двери тихонько, виновато царапнули. Ота свесил ноги, сел и откинул занавес. Вопреки его ожиданиям, в шатер вошел не слуга, а Найит.

Юноша выглядел неважно. Подол синего халата до самых колен забрызгала белесая грязь, по которой пришлось ехать. Ота невольно представил сложность их положения. Найит – сын двух отцов, угроза для Даната, надежда на продолжение династии. А еще он способен помочь в спасении дая-кво. Думать о таких вещах не осталось сил. Ота слишком измучился, чтобы сто раз пережевывать одно и то же.

Он сложил руки в жесте приветствия. Найит ответил более формальной и почтительной позой. Ота кивнул на походный стул, и молодой человек сел.

– Вашего слуги не было за дверью. Я не знал, что полагается делать в таких случаях, поэтому просто постучался.

– Я отослал его с поручением. Когда вернется, подаст нам чаю. Или вина.

Найит изобразил вежливый отказ. Ота пожал плечами:

– Как хочешь. У тебя ко мне дело?

– В отряде появились недовольные, высочайший. Даже среди утхайема.

– Удивил. Недовольные даже в этом шатре сидят. Просто мне некому пожаловаться. У них есть какие-то мысли? Может, они придумали что-то этакое, до чего я не додумался? Клянусь всеми богами, я не настолько горд, чтобы не выслушать.

– Они говорят, что вы слишком спешите, высочайший. Им нужно отдохнуть хотя бы день.

– Отдохнуть? Вот какое предложение? Только на это и хватило ума?

Найит поднял голову. Лицо у него было удлиненное. Лицо северянина. Оты. Глаза – как у Лиат, цвета чая с молоком. Но выражение этого лица не принадлежало ни матери, ни отцу. Лиат потупила бы взгляд, Ота пустил бы в ход обаяние. А Найит глядел так, будто на плечах у него тяжелая ноша. Что бы ни было у него на уме, он решил идти до конца или погибнуть под ее весом.

Во взгляде усталость и облегчение уравновесили друг друга, как бывает, когда человек на что-то отважился. Интересно, на что, подумал Ота.

– Высочайший, они правы. Люди не привыкли к таким переходам. Нельзя требовать, чтобы они двигались так же быстро, как опытное войско. К тому же они встают ни свет ни заря на учения.

– В самом деле?

– Они понимают, что от этого зависит их жизнь. И судьба родных. Простите меня, высочайший, но и ваша жизнь тоже.

Ота подался вперед, а его руки сложились в жесте вопроса.

– Они боятся вас подвести. Вот почему ни один не пришел пожаловаться. Я знаю кузнеца по имени Сая. Он делает лезвия для плугов. У него опухли колени. Раздулись вдвое, но он все равно встает до рассвета, натягивает шерстяную кофту, повязывает кожаный фартук и отправляется махать палками вместе со всеми. Затем идет, пока хватит сил, а потом – идет дальше.

Голос Найита дрожал. Трудно было сказать отчего: усталости, страха или гнева.

– Они не воины, высочайший. Вы слишком быстро их гоните.

– Мы в пути всего десять дней...

– И прошли почти половину. За десять дней. И это с учениями, с ночевками на голой земле под тонкими одеялами. Все это сделали не посыльные, не охотники, не те, кто к такой жизни привык. Простые люди. Я говорил со смотрителями припасов. Когда отряд вышел из Мати, в нем было три тысячи человек. Вы знаете, сколько из них повернули назад? Сколько человек вас бросило?

Ота растерянно заморгал. Он даже не задавал себе такого вопроса.

– Сколько?

– Ни одного.

Ота почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Тело наполнилось теплом, как после первого глотка вина. В глазах задрожали слезы. Если бы не усталость, он ни за что не дал бы воли чувствам. Надо же... ни одного!

– Каждый раз, когда мы проходим через предместья, к нам присоединяется несколько новобранцев, – продолжал Найит. – Жители напуганы. Ходят слухи, что у нас не осталось ни одного андата. Что гальты готовятся к вторжению или уже пришли. Никто не предполагал, что такое случится. Я слышал, что говорят люди.

– Что же?

– Что вы единственный, кто предвидел опасность. Вы начали готовиться и обучать воинов задолго до беды. Еще говорят, что в юности вы много путешествовали, знаете мир лучше, чем любой другой хай. Кое-кто даже называет вас новым императором.

– Зря.

– Высочайший, народ отчаялся, он боится. Ему нужен герой из старинных легенд.

– А тебе? Что нужно тебе?

– Чтобы Сае дали отдохнуть хотя бы день.

Ота прикрыл глаза. Может, стоит послать более опытных людей вперед. Они могут расчистить место для лагеря. Может, один день отдыха – это не так много. Что толку спешить, если они придут в селение изможденными и сунутся прямо на мечи гальтов. Дай-кво наверняка уже получил его предупреждение. Возможно, поэты даже выехали навстречу. Он глубоко вдохнул, выпустил воздух через ноздри и облокотился на подушку.

– Я подумаю, Найит-тя. Я строил совсем другие планы, но понимаю, что твое предложение не лишено смысла.

Найит выразил благодарность наиформальнейшей из всех придворных поз. Судя по виду, он утомился не меньше Оты. Хай поднял руки в жесте вопроса.

– Утхайем не осмелился обсуждать со мной такие заботы. Как же ты решился прийти?

– Я думаю, высочайший, придворные теперь боятся с вами спорить. Слуги помыслить не смеют, чтобы с вами что-то обсуждать. А я вырос на историях про вас и Маати-тя, поэтому, наверное, вы мне представлялись одним из друзей моей матери. А еще я страшно вымотался. Если бы вы с позором прогнали меня прочь, я смог бы отдохнуть хотя бы денек.

Ота улыбнулся и увидел, как точно такая же улыбка расцвела на губах молодого человека. Он не знал этого мальчика, никогда не поднимал его над головой, как Даната. Не учил мудрости, не подбивал на шалости. Даже сейчас, узнавая в нем себя, Ота не мог думать о старшем сыне с таким же глубоким, звериным желанием – уберечь! – которое пронзало его, когда он вспоминал об Эе и Данате. И все же Ота не жалел, что разрешил Найиту отправиться с ним в этот почти безнадежный поход. Он протянул юноше руку. Это был жест дружбы, каким обменялись бы два портовых грузчика. Найит помедлил в замешательстве, потом горячо сжал его кисть.

– Если они снова побоятся указать на мои ошибки, приходи, Найит-тя. У меня не так много людей, которым я могу довериться, и большинство из них остались в Мати.

– Если не прикажете высечь меня за наглость.

– Не прикажу и назад не отправлю.

– Спасибо, – сказал Найит, и Оту снова тронула его искренность.

Юноша удалился, а Ота снова остался один. С болью в теле и горечью в душе, которая приходит, когда женатый человек и отец ребенка благодарит тебя за то, что ты ведешь его на верную смерть. Хаю редко приходилось опускать голову, но сейчас был как раз такой случай. Вернулся слуга, но, как он стучал в дверь, Ота не слышал; очнулся, лишь когда тот заговорил.

– Высочайший?

– Входи. Давай сюда мазь. Нет, я сам справлюсь. Пусть ко мне явятся главы всех домов. Я намерен сделать привал на один день и выслать дозорных вперед.

– Слушаюсь, высочайший.

– И вот еще что. В отряде есть человек по имени Сая, кузнец из Мати. Он среди тех, кто идет пешком.

– Да, высочайший?

– Найди его и пригласи ко мне на чашу вина. Хочу с ним поговорить.

* * *

Маати проснулся и обнаружил, что Лиат уже ушла. Он провел рукой по перине, которая еще хранила отпечаток ее тела. За окнами ярко светило солнце. Птицы, чье пение наполняло воздух весной, теперь умолкли: учили птенцов летать. Нежная зеленая листва потемнела и стала гуще. Лето достигло середины. Кряхтя, Маати встал и пошел умываться.

С тех пор как разношерстное войско ушло на восток, город лишился покоя. Пропажи Размягченного Камня хватило, чтобы двор и торговые Дома заметались, как мыши перед потопом. А уж когда пошли слухи об исчезновении второго андата и нашествии гальтов, событие, которое раньше представлялось концом света, стало казаться простой неурядицей. На несколько дней город будто парализовало. Не от страха. Просто никто не знал, что полагается делать. На этот случай у жителей не было припасено ни одной церемонии или обряда. Однако мало-помалу, внизу, в торговых Домах, наверху, где Киян устроила пир, а затем повсюду сразу закипела работа. Частенько люди не могли договориться и принимались за одно и то же, но все же действовали решительно и шаг за шагом продвигались к цели. Маати старался ничуть не меньше остальных.

Однако сегодня он оставил без внимания стопки книг и развернутые свитки, которые так и просились, чтобы их кто-нибудь переписал. Вместо этого он направился по широкой, залитой солнцем дорожке в сторону дворцов. Рабы в эти дни пели редко. На посыпанных каменной крошкой тропинках появились проплешины – некому было разровнять гравий. Придворные, которых он встречал, шествовали уже не так величаво, как раньше. Они были похожи на уцелевшие после урагана цветы, чьи лепестки растрепал безжалостный ветер.

Дорожка свернула в рощу стриженых дубов, отделявшую дворцы от дома поэта. Среди деревьев попадались по-настоящему древние. С тех пор как их робкие росточки поднялись на поверхность, раздвинув комья земли, прошло немало поколений; могучие стволы много раз видели, как борьбу венчает победа, а на смену ей приходит поражение. Кругом пахло дубовой листвой и мхом, который покрывал толстую кору. Над головой Маати птицы хлопали крыльями, перелетая с ветки на ветку, белка сердитым стрекотом обругала его, когда он проходил мимо. Зимой, когда деревья стояли голые, с крыльца поэта открывался вид на дворцы. Сейчас, в разгар лета, они прятались от глаз так надежно, как будто это был не Мати, а совсем другой город. Дверь была открыта, и Маати вошел, даже не постучав.

В комнатах у Семая царил такой же беспорядок, как и у него. Книги, свитки, рукописи, рисунки валялись как попало, без разбора авторов, эпох и способов пленения. Сам поэт сидел на полу, скрестив ноги. В руках он держал раскрытую книгу. Коричневая мантия на нем обвисла. Маати подумал, что выглядит он, точно ученик, ломающий голову над сложным переводом. Семай заметил тень, поднял голову и устало улыбнулся.

– Ты ел? – спросил Маати.

– Да. Хлеб и сыр. – Семай кивнул в угол комнаты. – Там еще осталось, угощайтесь.

Маати даже не подозревал, насколько голоден, пока не отломил кусочек сладкого, ароматного хлеба. Он помнил, что ужинал вчера, но не помнил, что именно ел и когда. Маати придвинул к себе мелкую глиняную чашу с соленым изюмом. Вкус был приятный – пряный, напоминающий вино. Маати зачерпнул горсть ягод и сел на стул рядом с поэтом, глядя на плоды их совместной работы.

– Что думаете? – спросил Семай.

– Я нашел больше, чем ожидал. У Ваутая в «Четвертом рассуждении» есть глава, которая многое проясняет. Если бы мы собрали все обрывки из всех книг, хроник и свитков, возможно, этого хватило бы для нового пленения.

Семай со вздохом закрыл книгу.

– Я пришел почти к такому же выводу, – согласился он и поднял глаза на Маати. – Как считаете, сколько времени уйдет, чтобы превратить все эти клочки в связный текст?

– В самостоятельную работу? Скорее всего, я уже слишком стар, чтобы ее начинать. К тому же без полного списка пленений, который есть только у дая-кво, мы не сможем знать, встречалось ли такое раньше или нет.

– Да уж, старинные труды – наш кошмар.

– А ведь пленения начали делать еще на заре Первой Империи. Некоторые описания так запутанны, что их приходится несколько раз прочитывать, чтобы разобраться. В пятидесяти словах они выражают смысл пяти. Но эти описания – самые полные, и именно их нам больше всего не хватает.

Семай вздохнул и поднялся на ноги. Волосы у него растрепались, под глазами лежали темные круги. Маати догадывался, что и сам выглядит не лучше.

– Итак, если у хая ничего не получится, мы сумеем пленить нового андата примерно через поколение, – подытожил младший поэт.

– Это если нам повезет и мы не придумаем нечто, похожее на работу какого-нибудь неизвестного поэта, жившего двадцать поколений назад. В таком случае мы заплатим за ошибку смертью. Если, конечно, до того нас не перебьют гальты.

– Что ж, – сказал Семай, потирая ладони. – Там еще остался изюм?

– Есть чуть-чуть.

Семай с хрустом потянулся. Маати наклонился и поднял с пола книгу. Она была без названия. Имя автора тоже осталось неизвестным. Судя по грамматике, это был манускрипт времен Второй Империи. Скорее всего, он принадлежал перу Аояна Сё или Кодзяна Младшего. Маати пробежал взглядом первую страницу, не вчитываясь в слова. Семай сидел в глубине комнаты и ел изюм.

– Если ваш способ действует, расплаты бояться не нужно, – заметил он. – Тогда в списках предыдущих пленений не будет необходимости. Самое страшное – мы потеряем время.

– Долгие месяцы.

– Все лучше, чем гибель. Так что об этом стоит подумать.

– А время можно сберечь, если не начинать с чистого листа.

– Значит, Маати-кво, вы уже об этом думали?

Бесшумно и неторопливо Семай пошел к столу.

На улице заворковал голубь. Маати предпочел, чтобы тишина ответила за него. Семай вернулся к нему и сел, отрешенно теребя край рукава. Маати догадывался, о чем он думает: об опасности, которая нависла над городом, о том, удастся ли хаю Мати спасти дая-кво, о бесформенном и всепроникающем страхе перед гальтами, которые идут с юга и могут сейчас находиться где угодно. Но это была только часть переживаний. Другой части Маати представить не мог, поэтому спросил:

– Тяжело?

Семай растерянно вскинул глаза, как будто совсем забыл про него. Руки изобразили просьбу пояснить вопрос.

– Я о Размягченном Камне. Тяжело без него?

Семай пожал плечами и уставился в открытое окно. Деревья покачивали ветвями, складывали их в жесты, словно люди, увлеченные разговором. Солнце висело в небе золотом на лазури.

– Я уже забыл, каково это – быть самим собой, – тихо, задумчиво произнес поэт. – Забыл, каково это, когда я – только я, а не я и он. Я был очень молод, когда принял его. Как будто к моей спине с детства был кто-то привязан, а потом это бремя убрали. Мне одиноко. Мне легко. Мне стыдно, что я всех подвел, хоть и знаю, что не смог бы его удержать. Я жалею, что вовремя не превратил весь Гальт в руины.

– А если бы у нас была возможность его вернуть, что бы ты выбрал?

Семай не успел ответить, а его молчание уже сказало: нет. Он бы выбрал свободу. Маати предвидел такой ответ, но не хотел с ним мириться.

– Будем надеяться, что хай спасет дая-кво, – сказал Семай. – Что он успеет раньше гальтов.

– А если не успеет?

– Ну, тогда я лучше верну Размягченного Камня, чем украшу острие гальтского копья, – мрачно пошутил Семай. – У меня остались кое-какие ранние наброски. Еще с тех пор, как я начал его изучать. Там есть места, где появляется возможность выбрать свойства. Если начать с них, пленение получится другим, и все же нам не придется начинать на ровном месте.

– Они здесь?

– Да, вон в той корзине. Можете их взять, чтобы прочитать в библиотеке. Не хочу, чтобы они тут оставались. Боюсь сделать с ними что-нибудь. Я ведь едва их не сжег прошлой ночью.

Маати взял пожелтевшие пергаментные листы, исписанные мелким аккуратным почерком, и спрятал в рукав. Они были совсем легкими, и все же появилось чувство, будто они ему мешают. Он понимал, что для Семая эти записки означают возвращение в ходячую тюрьму.

– Я посмотрю, – пообещал Маати. – И как только пойму, с чего лучше начать, что-нибудь набросаю. А там, если все получится, покажем работу даю-кво. Когда он приедет. Но для начала, конечно, нужно все продумать.

– Лучше готовиться к худшему. Мне больше нравится, когда меня приятно удивляют, а не застают врасплох.

Решимость в его голосе было больно слышать. Маати кашлянул, будто предложение, которое он хотел сделать, застряло в горле.

– А что, если... Я никогда не делал пленения... Если бы я взял...

Семай изобразил благодарность и отказ. У Маати словно гора свалилась с плеч, и все же его кольнуло разочарование.

– Это моя ноша, – сказал Семай. – Я поклялся удерживать Размягченного Камня столько, сколько смогу, и я сдержу слово. Не хочу разочаровать хая. – Он усмехнулся. – Знаете, раньше я бы сказал это, не скрывая сарказма. Поэты все время разочаровывают хайем. Нет, андат не поможет выиграть в хет, не восстановит мужскую доблесть и не выполнит еще тысячу глупых мелочей. Но в последнее время все стало иначе. Я и в самом деле готов сделать что угодно, только бы не подвести этого человека. Не знаю, что успело перемениться.

– Все успело. Такие времена переделывают людей. Меняют нашу суть. Ота старается быть тем, кто нам нужен.

– Наверное, вы правы, – согласился Семай. – А я так этому сопротивляюсь. Даже забываю, что уже поздно. Все надеюсь, что это дурной сон. Жду, что проснусь, а Размягченный Камень расставил фишки на доске. И самой большой моей бедой окажется игра с андатом, а не...

Семай развел руки в стороны и повел ими вокруг, подразумевая дом, дворцы, город и целый мир.

– А не конец света? – закончил за него Маати.

– Вроде того.

Маати вздохнул:

– Знаешь, когда мы были молоды, тогдашний дай-кво выбрал Оту – хотел, чтобы он стал поэтом. Ота не согласился. Но я думаю, из него бы получился хороший поэт. Такая уж натура. Он знает, как сделать то, что нужно.

«Убить человека, взойти на трон, повести войско на смерть», – подумал Маати, но вслух ничего не сказал.

То, что нужно.

– Надеюсь, его расплата окажется легче нашей, – сказал Семай.

– Вряд ли.

14

Баласар не верил в знамения. Его отец говаривал, что божество, которое сотворило мир и звезды над ним, уж наверняка сумеет составить несколько внятных фраз, если захочет сказать что-то людям. Баласар, не раздумывая, проглотил эту мудрость. Как еще мог поступить мальчишка, во всем подражающий предмету своего восхищения? И все-таки в ночь перед тем, как лагеря достигла весть о гибели охотников, он увидел сон.

Пустыня снилась ему не в первый раз. Он снова ощутил беспощадный жар, боль от ремней, впившихся в кожу. Вместо книг в котомке лежал пепел, но тяжесть не стала меньше. Позади шли не только Юстин и Коул. Все – Бэс, Маярсин, Малыш Отт и остальные. Мертвецы следовали за ним, и он знал, что они больше не друзья и не враги. Они пришли, чтобы наблюдать за ним, чтобы посмотреть, чего он достиг ценой их крови. Они стали его судьями. Как это всегда случалось, он не мог говорить: в горле стоял ком. Не мог повернуться, чтобы взглянуть на умерших. Только чувствовал их присутствие.

На этот раз мертвых прибавилось. К тем, кто погиб в пустыне, присоединились другие. Воины и простые горожане, все выстроились за ним, желая видеть, чем он оправдает их жертвы и свою гордыню. За Баласаром шла целая толпа.

Он проснулся у себя в шатре. Во рту пересохло так, что язык прилип к небу. До рассвета было далеко. Баласар хлебнул воды из фляжки, стоявшей возле постели, натянул рубаху и холщовые штаны и вышел наружу, чтобы облегчиться. Войско только-только начало просыпаться. Баласар жадно вдохнул теплый и влажный речной воздух. Ему подумалось, что весь мир – деревья, травы, посеребренные луной облака – замер в тревожном ожидании. До Удуна, стоявшего дальше по реке, две недели пути. К концу месяца умрет еще один поэт, сгорит еще одна библиотека, падет еще один город.

До сих пор война шла легко, как он и предполагал, но все же немного затягивалась. В Нантани он почти никого не потерял. Предместья, которые встречались по пути на север, успевали опустеть задолго до приближения армии. Мужчины, женщины, дети, животные – все разбегались перед войском, как разлетаются сухие листья с первыми порывами урагана. Баласар сделал только один просчет – слишком понадеялся на паровые телеги. Два котла взорвались из-за тряски на ухабах, прежде чем он приказал охладить их и тянуть повозки за собой. Пятеро воинов погибли сразу, пятнадцать обварились кипятком так, что пришлось отправить их обратно в Нантани. А еще им не удавалось как следует пополнить припасы. Прежде чем сбежать, жители предместий жгли все, что могло пригодиться Баласару и его людям. Хорошо, что в окрестных лесах водилось много оленей и прочей дичи. Этого хватит, чтобы прокормиться, пока войско не дойдет до следующего города.

Небо на востоке посветлело. Баласар облачился в одежды полководца и направился в лагерь. Повара уже разожгли костры. Пахло жженой травой и горящим деревом, углем, который позаимствовали у самоходных телег, топленым жиром, пшеничными лепешками и каффе. Баласар улыбкой приветствовал воинов: командиров, пехотинцев, конных лучников и возниц.

Одним он кивал с одобрением, на других мельком бросал хмурый взгляд. Возле одного из костров его угостили половиной пшеничной лепешки. Баласар присел на корточки у огня, подул на нее, чтобы остудить, и съел. Он сделал богачом каждого из своих людей. Знал, что все пойдут с ним в бой, и надеялся, что лишь немногие падут на поле брани и будут потом являться ему во сне.

Шатры Синдзи Аютани находились в самой середине лагеря, но стояли отдельно, словно квартал уроженцев Бакты в Актоне. Это был город в городе, лагерь посреди лагеря. Здесь Баласара ждал не такой теплый прием. К уважению, которое он видел в миндалевидных глазах наемников, примешивался страх. А может, и ненависть. И все-таки уважение в них было. Он в этом не сомневался.

Синдзя в одних штанах, без рубахи, сидел на бревне, держа кусок серебряного зеркала в руке и кинжал – в другой. Когда Баласар подошел ближе, наемник поднял глаза, отдал ему честь и продолжил бриться. Баласар присел рядом.

– Скоро снимаемся с лагеря, – сказал он. – Сегодня мне нужно десять из ваших людей. Поедут с отрядом в дозор.

– Думаете, будет кого допросить? – спросил Синдзя без всякого намека на ехидство.

– В такой близости от реки – вполне возможно.

– Они знают, что мы идем. Беженцы движутся быстрее войска. О гибели Нантани тут узнали две или три недели назад.

– Что ж, тогда они могут послать кого-то на переговоры.

Приставив лезвие к горлу, Синдзя промолчал. Видимо, обдумывал услышанное. На руках и груди наемника белели длинные полоски шрамов.

– Хотите, чтобы я тоже поехал? Или мне остаться в лагере?

– Останьтесь. Но те, кого пошлете с отрядом, должны хорошо говорить на гальтском. Я не хочу пропустить важные сведения.

– Хорошо, – кивнул Синдзя, снова поднимая лезвие.

Баласар хотел еще что-то сказать, но вдруг услышал, что его зовут. К нему бежал мальчишка лет четырнадцати, одетый в цвета второго легиона. Он запыхался, лицо раскраснелось. Баласар встал, заметив краем глаза, что Синдзя отложил кинжал и зеркало и потянулся за рубахой. Мальчишка отдал честь.

– Генерал Джайс, – произнес он, запинаясь и тяжело дыша, – я от командира Тевора. Мы потеряли отряд охотников.

– И что же? Теперь пускай догоняют, у нас нет времени их разыскивать.

– Генерал, они не потерялись. Их убили.

В этом было что-то до странности знакомое. Баласар вспомнил сон. Другие воины. Вот откуда они появились!

– Веди, – сказал он.

Засаду устроили на прогалине. К ней вели оленьи следы. Из нескольких тел торчали арбалетные стрелы. Остальных сразили удары мечей и топоров. С мертвых сняли одежду и доспехи. Забрали оружие.

Расхаживая по низенькой, объеденной оленями травке, Баласар вглядывался в лицо каждого из погибших.

В песнях и сказаниях говорилось, что воины умирают с боевым кличем на устах, но почему-то мертвые, которых доводилось видеть Баласару, всегда выглядели умиротворенно. Какая бы страшная гибель их ни настигала, тела под конец сдавались. Вот и теперь покой в застывших глазах говорил, что долг его людей на земле уже исполнен. Смерть, как игрок, с которым он устроил партию в хет, сделала свой ход и откинулась в кресле, ожидая, как он теперь поступит.

– Других трупов не было? – спросил Баласар.

Тевор, стоявший рядом, покачал косматой головой:

– По всему видно, что наши ребята хорошенько их потрепали. Но те своих мертвецов унесли. Они не спешили, генерал. Вон у того, видите, ожоги, а на запястьях следы от веревки. Наверняка его пытали.

Синдзя присел возле этого мертвеца и потрогал его раны, будто хотел убедиться, что они настоящие.

– У меня в отряде есть жрец, – сказал Тевор. – Один из лучников. Он может почитать, что нужно по обряду. Мы их похороним тут, а завтра догоним войско.

– Мы возьмем их с собой, – отрезал Баласар.

– Генерал?

– Нужны телега и лошадь. Провезите их через весь лагерь. Пусть каждый увидит. Потом засыпьте тела пеплом и оберните в полотно. Похороним их на развалинах Удуна, а над могилой поставим копье с черепом хая.

Тевор отдал ему честь. В глазах старика заблестели слезы. Развернувшись к своим воинам, он обрушил на них град отрывистых приказов. Синдзя стоял, медленно потирая руки. На тыльной стороне его кисти темнела засохшая кровь. Баласар понял, что наемник не одобряет его решения. Однако они не сказали друг другу ни слова.

Баласар не ошибся: довольство и лень мигом исчезли. Воины быстро свернули шатры, нагрузили повозки и выступили в поход. Шагали быстро, каждый хотел как можно скорее добраться до Удуна. Три командира попросили разрешения послать отряды вперед, на охоту. Вот только охотиться на простую дичь они не собирались. Баласар каждому дал свое благословение. Сон о пустыне больше не повторился, но полководец был уверен, что видел его не в последний раз.

В эти дни он часто вспоминал Юстина. На юге горит или уже догорает разрушенный Патай. Скоро должна пасть, а может, уже пала школа маленьких поэтов. Где-то там, среди пожарищ, воюет Юстин.

У Баласара не было недостатка в собеседниках. Но что бы он ни делал – разговаривал, строил планы или учил воинов достойным примером, – он постоянно чувствовал, как не хватает ему скептицизма и вечных придирок Юстина. Да, в своих людях он видел рвение и пыл, но это было совсем не то, что нужно. Они смотрели на него как на высшее существо. Они не знали, как он рыдал над Малышом Оттом, не слышали, как он звал Келлема, крича в сухую зловещую мглу пустыни. Воины видели в нем полководца. Они готовы были убивать и умирать по его приказу, но они его не знали. В этом, подумал он, и заключается разница между верой и верностью. Их вера отделила его от мира. Его окружало множество людей, но все же он был одинок. В таком настроении и застал его посланник Синдзи Аютани.

Они уже закончили дневной переход. Баласару повезло. Дозорные дважды повстречали местных жителей – деревенских мальчишек с луками и в доспехах, сшитых из кусков кожи. Они охотились на кроликов. Оба раза переговоры удались. Колодцы в предместьях оказались отравлены, но речная вода вполне годилась для питья. До Удуна оставалось всего два или три дня. А пока можно было смотреть на закат и слушать, как звенят в прохладном воздухе птичьи трели. Баласар отдыхал под старым толстым тополем. Рядом стояло походное блюдо с лепешкой и поджаристой горячей курицей. Аромат угощения смешивался с густым запахом земли и речной сырости. Перед Баласаром в струнку вытянулся паренек зим семнадцати. Правда, гальт понимал, что плохо разбирается в облике местных жителей. Точно так же мальчишке могло бы оказаться и пятнадцать, и двадцать. Говорил он с ужасным акцентом.

– Генерал Джайс, капитан Аютани хотел бы с вами увидеться, если позволите.

Баласар чуть подался вперед:

– Почему же он сам не пришел, как раньше?

Мальчик сжал губы и не мигая уставился прямо перед собой. В темных глазах застыло негодование.

– Что-то случилось, – догадался Баласар. – С кем-то из ваших. – Он бросил печальный взгляд на курицу и поднялся. – Идем.

Паренек привел его к шатру лекаря. Баласар нырнул под занавес, пропахший уксусом и сосновым дегтем. Лекарь склонился над низкой койкой, на которой лежал нагой окровавленный человек. Один из отряда Синдзи. Сам вожак наемников, скрестив руки на груди, стоял возле центрального шеста, подпиравшего шатер. Баласар шагнул вперед, окинув раненого опытным взглядом. Две параллельные полосы на ребрах. Не глубокие, но длинные. Порезы на руках – бедняга пытался заслониться от клинков. Кожа на костяшках одной руки содрана – ударил кого-то. Баласар поймал взгляд лекаря и кивнул ему.

– Кости не сломаны, генерал, – сказал тот. – На один палец пришлось наложить швы. Шрамы останутся. Но если мы убережем раны от воспаления, он скоро поправится.

– Что произошло? – спросил Баласар.

– Он лежал у реки, – ответил Синдзя.

В его голосе звенел лед, лицо и плечи окаменели. Баласар выпрямился.

– Идемте со мной, – сказал он, приподнимая широкий занавес над входом. – Поужинаем, и вы расскажете, как было дело.

– Нет нужды, генерал. История недлинная. Коя не говорит по-гальтски. Пехотинцы из четвертого легиона приставали к нему несколько дней. Сначала просто насмехались, и я думал, что поднимать шум не стоит.

– Вам известны имена? Если ли доказательства, что именно они это сделали?

– Они этим хвастаются, генерал.

Синдзя посмотрел на раненого. Тот поднял на него темные глаза. Взгляд был спокойный, а может, и дерзкий. Баласар вздохнул и присел на корточки рядом с койкой.

– Коя-тя, – сказал он на родном языке юноши, – отдохни. Я накажу тех, кто это сделал.

Израненные руки сложились в жесте отказа.

– Это не из милости. Мои люди не должны так поступать друг с другом. Пока вы идете с моей армией, вы мои воины, не важно, на каком языке говорите. Я позабочусь, чтобы они поняли: на них обратился мой собственный гнев, а не твой.

– Все дело в покойниках, – сказал Синдзя на гальтском.

Лекарь кашлянул и поспешил уйти в дальний конец шатра. Баласар скрестил руки на груди и кивнул Синдзе, чтобы тот объяснился. Наемник провел языком по зубам и сплюнул.

– Ваши люди здорово разозлились. Везти с собой тела в пеленах – все равно что подложить репьи под седла. Они обзывают моих последними словами, а ведь раньше такого не было. Они ведут себя так, будто это безобидные шуточки, но ведь на самом деле все иначе.

– Даю слово, что ваших людей больше никто не тронет, Синдзя.

– Дело не только в этом, генерал. Вы сеете ненависть. Да, так они идут быстрее, не спорю. Но когда мы доберемся до Удуна и Утани, кровь бросится им в голову. Десять тысяч воинов легче одолеют сотню тысяч купцов, если купцы не станут бояться, что их вырежут всех до последнего. Жестокость не скоро забывается. При всем уважении, нам обоим ясно, что города и так почти уже ваши. Зачем делать все еще хуже?

– Предлагаете мне осторожничать? Приближаться медленно и брать города нежно?

– Раньше вы говорили, что не хотите лишней крови.

– Раньше. Я говорил так раньше.

– Это же ваши города, – заспорил Синдзя упрямо, словно человек, плывущий против течения. – Нужно думать не только о том, как их захватить, но и как удержать. Я так понимаю, Гальт еще долго собирается править этими землями. А чем меньше злобы затаят люди, тем легче будет ими управлять.

– Мне дела нет до того, чтобы их удерживать. Слишком уж много придется охранять. А как только на кровь слетятся стервятники, тут все равно воцарится хаос. Я веду эту войну не затем, чтобы Верховный Совет мог назначить побольше правителей.

– А зачем же, генерал?

– Я везу мертвых, потому что они – мои мертвые, – сказал Баласар спокойным, будничным тоном. Дрожь в его руках была совсем незаметной. – Я пришел не для того, чтобы покорить Хайем, почтенный Аютани. Я пришел его уничтожить.

* * *

Первые беженцы появились, когда маленькая армия Оты находилась в трех днях пути от селения дая-кво. Утром им встретилось лишь несколько путников, но к вечеру людей на дороге стало гораздо больше. Рассказывали все одно и то же. В Ялакет пришли корабли: военные, забитые гальтской солдатней, и торговые, из тех, что ходили в Чабури-Тан. Были еще и другие, чьи – неизвестно. Начальник гавани приказал закрыть причалы, но из складского квартала прибыл целый отряд гальтов. Они-то и начали всем распоряжаться. К тому времени, как хай собрал силы, чтобы их выгнать, было уже поздно. Ялакет пал. Последняя надежда на то, что Ота зря поехал в селение, развеялась как дым.

Люди стекались в лагерь даже ночью, привлеченные светом костров и запахом походных кухонь. Ота приказал принимать всех и каждого. Вести поступали. Оказалось, что на складах гальтских купцов в Ялакете строили корабли с гребными колесами. Их приводили в движение огромные паровые котлы. Эти широкие плоскодонные суда двигались против течения быстрее, чем если бы упряжки волов шли по берегу и тащили их. Они везли войска и самоходные повозки. Ближайшие к Ялакету предместья разграбили. Вдоль берега продвигался еще один отряд, он добывал съестное и другие припасы. Гальты спешили в селение дая-кво. Именно этого и боялся хай Мати.

Ота сидел в шатре и слушал цикад. Они пели, как будто ничего не случилось. Как будто мир остался прежним. С юга дул ветер, отяжелевший от влаги. Пахло дождем, однако редкие тучи были еще далеко. Деревья кивали друг другу кронами, а он сидел спиной к очагу и таращил глаза во тьму.

Невозможно было угадать, пришли гальты в селение или нет. Может, дай-кво готовился к обороне, а может, поэтов уже взяли в кольцо и уничтожили. Из того, что он слышал, Ота знал: как только гальты со своими телегами доберутся до хороших дорог, ведущих от реки к селению, они начнут двигаться быстрее, чем вести о них.

Почти тридцать лет прошло с тех пор, как Ота последний раз поднимался по реке с посланием из Сарайкета. Воспоминания о той поездке напоминали сон. Плотом управлял мужчина, который был старше тогдашнего Оты, но моложе теперешнего. У него была маленькая дочка. Где ее мать, они не говорили, а Ота не спрашивал. Сейчас та девочка, наверное, выросла и сама родила ребенка. Как повернулась их судьба? Успели они спастись от бури, навстречу которой направлялся Ота, или погибли в одном из уничтоженных гальтами городов?

Слуга царапнул по двери. Ота разрешил ему войти. Дверь открылась. Мальчик замер в почтительном приветствии. За ним темнели фигуры Ашуа Радаани и других командиров.

– Пусть войдут, – сказал Ота. – И принеси нам вина. Погоди... Разбавленного.

В шатер вошли шестеро мужчин. Ота мрачно приветствовал их формальной позой. Видно было, что они готовились к этой встрече: почистили охотничьи одежды, в которых покинули Мати, побрились. По этим небольшим переменам и напряженным позам Ота понял, что его люди пришли к тем же выводам, что и он сам. Он постоял, ожидая, пока они устроятся на подушках, разбросанных по полу. Затем сел на стул и обвел взглядом этих серьезных людей, глав домов, которые всю жизнь, сколько он их знал, тешили свою гордыню и самоуверенность. Слуга налил каждому поровну вина и воды, и вышел, бесшумный, как призрак. Ота изобразил позу, которая означала начало аудиенции.

– Мы вот-вот встретимся с гальтами, – сказал он. – Неизвестно, где и когда, но очень скоро. Когда это произойдет, у нас не будет времени думать. Нужно договориться прямо сейчас. Вы принесли списки?

Каждый достал из рукава свиток и положил его перед Отой. В них было учтено все: люди, оружие и доспехи, лошади, луки и стрелы. Итог, показавший, насколько они сильны. Все, что удалось добыть. Ота пробежал глазами торопливые каракули, надеясь, что собранного хватит.

– Что ж, – сказал он, – давайте начнем.

Никому из них еще не доводилось готовиться к битве, но у каждого был свой опыт. Один знал премудрости охоты, другой торговал со стражами западных крепостей и подметил кое-какие привычки и хитрости. Мало-помалу они создавали свой план. Как поступить, когда дозорные заметят гальтов. Кому командовать лучниками и арбалетчиками, кому – пехотой и конницей. Как защитить фланги. Как подать лучникам сигнал и отозвать их назад, когда другим отрядам будет пора вступить в бой. Они чертили пальцами линии на полу, кричали, спорили, потом успокаивались опять. Луна скатилась по небу на шесть ладоней, когда Ота объявил, что совет окончен. Они записали обязанности каждого, составили списки команд, условных знаков и распорядок на несколько следующих дней. Когда командиры ушли, небо над лагерем уже затянули тучи, первые капли ударили по шатру. Ота лежал в постели, завернувшись в одеяла из мягкой шерсти, слушал дождь и перебирал в уме все, о чем они говорили. Если план сработает, возможно, все обойдется. В темноте, с вином в желудке и уверенными голосами своих людей в голове, он почти поверил, что у них есть надежда.

Восход сделал тучи лишь немного светлей, однако что на востоке, что на западе небо осталось одинаково серым. Войско погрузило скарб на телеги и снова двинулось в путь. Поток беженцев иссяк. На дороге больше не попадались ни пешие, ни конные. Может, их задержали дождь и грязь, а может, что-то другое. Ота ехал во главе войска. Дозорные уезжали и возвращались, докладывали обо всем, что узнали. Рассвело, но солнце по-прежнему пряталось за низким серым потолком из туч. К Оте приблизился Найит на жилистой резвой лошадке. Хай жестом предложил ему ехать рядом.

– Мне сказали, я назначен вестовым, – сказал юноша со сдержанной злостью. – Но ведь я тренировался вместе с пехотинцами. У меня есть меч.

– И лошадь.

– Ее мне передали вместе с новостями. Я чем-то вас прогневил, высочайший?

– Конечно нет. С чего ты взял?

– Почему мне нельзя сражаться?

Ота подался чуть назад, и конь, почувствовав его движение, замедлил ход. Спина болела, натертые бедра еще не зажили. Дождь вымочил одежду, и даже промасленная ткань исподней рубахи противно липла к коже. Щурясь от мелкой мороси, Ота глянул на юношу. Волосы у того намокли и слиплись.

– Что значит – нельзя?

– Я хочу быть с теми, кто пойдет в наступление. Вместе с ними я шел и учился сражаться. Когда придет время, я хочу быть с ними рядом.

– А я хочу, чтобы ты был рядом со мной. И с ними тоже. Чтобы ты связывал нас.

– Мне по душе другая роль.

– Понимаю. Но я так решил.

Ноздри Найита раздувались, на щеках играла краска. Ота сложил руки в жесте, одновременно благодаря юношу и показывая, что разговор окончен. Найит развернул коня и поскакал прочь, взбивая дорожную грязь. Вдалеке зелень лугов понемногу поднималась вверх. Войско подъезжало к селению с северо-запада, со стороны пологих горных склонов, а не тех скалистых отвесных утесов, в которых были высечены чертоги поэтов. Ота проезжал через эти места впервые. Несмотря на тревогу и страх, он не мог не любоваться красотой сумрачных зеленых просторов. Он старался не думать ни о Найите, ни о людях, бок о бок с которыми тот хотел умереть. Маати сказал, что они оба – его отцы, и Ота с ним согласился. Он не знал, поймут ли остальные, что обязанности Найита поручены ему для его же защиты. Догадаются ли, что Данат – не единственный сын хая. Оте хотелось надеяться, что все они проживут достаточно долго, чтобы задаваться такими вопросами.

Дозорный вернулся незадолго до полудня. Он видел всадника в цветах Гальта, и тот его заметил. Ота приказал посыльным больше не отдаляться от остального войска и ехать группами. Он подумал, далеко ли гальты посылают свои дозоры, и почувствовал холодок в груди. Это расстояние и отделяло его от первой битвы. От первой войны.

Армии встретились ранним вечером. Дозорные предупредили о том, что впереди гальтское воинство. И все равно Ота был потрясен его видом, когда поднялся на холм. Гальты стояли на другом конце узкой долины, окруженной пологими склонами гор, безмолвные, точно призраки за серой пеленой дождя. Зелено-золотые стяги намокли и казались издали простыми, черными. Ота попробовал сосчитать, сколько там людей. Примерно половина его войска. Или меньше. Гальты его ждали, а селение поэтов осталось у них за спиной.

Неужели он опоздал? Как знать, может, гальты уже убили дая-кво и разграбили селение. А может, узнали о приближении Оты и решили перехватить его раньше, чем он укроется в горных чертогах. Возможно, вражеские полчища разделились и Ота отвлек на себя часть сил, с которыми пришлось бы столкнуться поэтам. Он не мог узнать правду, но, какой бы она ни оказалась, у него оставался только один путь.

– Стройте отряды! – приказал Ота, и за спиной у него раздались крики команд, звон металла, влажное шлепанье кожи.

Лучники, пехотинцы и конники Мати встали по местам. Все они вымотались в долгой дороге, каждый впервые в жизни увидел настоящего врага. С другого конца долины прилетел звук, похожий на треск далекого грома, – тысячи голосов крикнули, как один. Затем, так же внезапно, наступила тишина. Ота провел рукой по толстым ремням поводьев и заставил себя сосредоточиться и подумать.

В квартале утех, еще в Сарайкете, он видел, как уличные бойцы храбрились и задирали друг друга, прежде чем начать поединок. Они поигрывали мускулами, колотили самих себя в лицо, пока на губах не появлялась кровь. Все это делалось на потеху зрителям, которым жестокость была в диковинку, однако бравада имела еще одну цель: потрясти врага, посеять в нем страх. Гальты вели себя точно так же. Люди, умеющие кричать как один человек, и сражаются как один. Это не войско, а рой. Единый разум с множеством тел. «Услышь меня, – сказал его крик, – и умри».

Ота посмотрел на темнеющее небо, на завесу дождя. Вспомнил все исторические хроники, рассказы о битвах минувших дней, когда никто еще не умел пленять андатов; вспомнил сражения в предместьях всех городов мира. Он поднял руки. Вестовые, среди них – Найит, подъехали к нему.

– Пусть войско разбивает лагерь.

Люди остолбенели.

– Лагерь, высочайший? – переспросил Найит.

– Они не начнут боя, потому что уже темнеет. Все это пустое бахвальство. Ставьте палатки, разжигайте побольше костров, если получится в такой сырости. Жгите так, чтобы ублюдки на другом конце долины видели огни. Отдыхайте, ешьте и пейте вволю. Мы поставим большой шатер и будем гулять до самой ночи. Гальты увидят, боимся мы их или нет.

Изобразив позы повиновения, вестовые повернули коней. Ота поймал взгляд Найита, и юноша натянул поводья. Как только все остальные уехали, Ота заговорил снова:

– Найди дозорных. Пусть выберут себе посты и не смыкают ночью глаз. На случай, если я ошибаюсь.

Найит хотел что-то сказать, но передумал, жестом выразил повиновение и отправился выполнять приказ.

Ночь вышла долгая и томительная. Дождь перестал, облака поредели и разошлись, выпуская тепло земли в холодные равнодушные небеса. Ота ходил от костра к костру, выслушивал клятвы верности и славословие. Он чувствовал, что титул и достоинство лежат у него на плечах, как плащ. Хотелось улыбаться, шутить; хотелось, развеять страх, сидя в доброй компании с пиалой вина, как делали все остальные. Однако этим Ота оказал бы людям плохую услугу, и он мужественно сыграл роль хая еще раз.

Гальты не атаковали. Между половинной и трехчетвертной отметкой свечи он даже поспал. Ему не снилось ничего особенного – только птица, летевшая кверху лапами, и река, которую помнил с детства. Потом снилось, что Данат поет о чем-то в соседней комнате, но о чем, Ота вспомнить не смог. Он проснулся затемно. Снаружи тянуло запахом жареной свинины, слышались приглушенные голоса.

Он оделся, натянул сапоги и шагнул в предрассветный холод. Повара уже развели костры, а может, жгли их всю ночь. На другом конце долины тоже тлели огоньки, похожие на оранжево-желтые звезды, упавшие на землю. К Оте подбежал заспанный слуга.

– Высочайший! – Он замер в позе смиренного раскаяния. – Я хотел, чтобы вы подольше поспали. Завтрак почти готов...

– Принеси в шатер. Я скоро вернусь.

Он отправился на край лагеря, туда, где пламя костров не помешает вглядеться в темноту. Мрак на востоке чуть разошелся, на угольной черноте появилась темно-серая полоска. Звезды гасли. В кронах деревьев запели первые птицы. Ота ощутил странное напряженное спокойствие. Тревога утихла. Рассвет – серый, затем светло-желтый, розовый, безмятежно-голубой – наполнял широкую чашу неба. Что бы ни случилось в этой долине сегодня, завтра над ней все так же взойдет солнце. Птицы будут перекликаться друг с другом. Лето убежит, наступит осень. Человеческие жизни, судьбы народов – не самые высокие ставки в этой игре. Ота спрятал руки в рукава и пошел назад, в лагерь. У шатра ждали вестовые.

– Поднимайте воинов, – сказал Ота. – Пора.

Они бросились выполнять приказ. Дюжины вздохов не прошло, как воздух наполнился звоном оружия и криками. Его войско строилось.

– Ваш завтрак, высочайший, – напомнил слуга, но Ота лишь рукой махнул.

Лучники построились клиньями, а пехотинцы и всадники заняли позицию между ними и чуть позади. Солнце поднялось и осветило гальтские знамена, отблесками заиграло на кольчугах. Ота ездил взад-вперед позади своих воинов, наблюдал и готовился дать команду. Конь под ним волновался, словно предчувствовал грядущую бойню. С другого конца долины снова прилетел многоголосый клич, и так же, как вчера, его сменило безмолвие. Клич повторился еще два раза.

– Лучники, к бою! – крикнул Ота, и его слова эхом повторило множество голосов, как бывало во дворцах, когда шептальники доносили слова хая до тех, кто ждал за дверями залов.

Он увидел, как в клиньях зашевелились ряды воинов и поднялись луки. Долгий рев гальтского полчища громом прокатился по долине.

– Вперед! Лучникам целиться!

Как и во время учений, они двинулись на врага. Чуть впереди – стрелки, между ними – пехотинцы в самодельных доспехах, вооруженные кто чем: мечами, копьями и молотильными цепами. Всадники в цветах великих Домов рысили по бокам, готовые ударить с флангов. Три тысячи воинов шли по мокрой траве, через проплешины голой земли, по щиколотку в грязи, а на них, оглашая долину боевым кличем, надвигались гальты.

В старинных книгах вражеские стрелы сравнивали с дымом великого костра или тучами, затмевающими солнце. На самом деле все оказалось иначе. Сначала Ота не заметил никаких стрел. Миг – и они посыпались одна за другой, вонзаясь остриями в землю, дрожа, мигая на солнце зеленым и белым оперением, точно диковинные цветы, которые вдруг выросли посреди луговой травы. Один воин, вскрикнув, упал, за ним повалился другой.

– Стреляйте! – рявкнул Ота. – Дайте им сдачи! Стреляйте!

Теперь, когда он понял, куда смотреть, он заметил тонкие темные древки. Они поднялись из гущи гальтов медленно, словно выплыли. Его лучники натянули тетивы и сделали ответный залп. Казалось, стрелы вот-вот столкнутся в воздухе, однако они смешались на миг и снова разделились, как две стаи птиц. Снова закричали, падая, люди.

Конь Оты вздрогнул и прянул в сторону, испугавшись воплей и запаха крови. У самого Оты сердце колотилось как бешеное, а спина и шея вспотели, несмотря на утреннюю прохладу. Ум лихорадочно работал. Ота подсчитывал, сколько людей потерял сам, пытался разглядеть, сколько гальтов рухнуло в траву. Похоже, они выпускали стрелы чаще. Может, у них больше лучников. В таком случае промедление только увеличит его потери. Но, может, гальты просто лучше умеют убивать?

– В бой! – крикнул Ота.

Он оглянулся на вестников, но только двое стояли достаточно близко, чтобы его услышать; Найита не было видно. Ота подозвал ближайшего:

– Командуйте наступление!

Воины бросились на врага нестройно, но дружно. Как только им передали приказ, Ота услышал громкий, протяжный гул, у которого, казалось, не было ни начала, ни конца. Один умолкал, чтобы набрать в грудь воздуха, но его клич тут же подхватывал другой. Ота пришпорил коня. Его всадники тоже двинулись вперед и теперь скакали с флангов, следя за тем, чтобы не слишком обгонять остальное войско. Гальтские лучники отступили, а им на смену вышли другие воины.

Звук, с которым встретились две силы, напоминал грохот обвала. Крики и вопли слились, ряды смешались, а все продуманные до мелочей планы потеряли смысл. Ота рвался поближе: чтобы лучше рассмотреть поле боя, чтобы защитить своих. Его лучники отступили и выпускали по гальтам редкие стрелы, пока он их не остановил. Невозможно было понять, в кого они попадают.

Людское месиво начало закручиваться. Левый фланг войска Мати огромной волной захлестнул ряды гальтов и отхлынул под ответным натиском. Ота услышал барабаны и трубы. «Хорошая мысль, – подумал он. – Удобнее подавать сигналы».

Гул не смолкал. Солнце медленно ползло по небосводу, а воины по-прежнему сшибались друг с другом, отступали, снова бросались в бой. И с каждым вздохом Ота видел, как падают люди. Его люди, а не гальты. Он пришпорил коня и подъехал ближе. Трудно было судить, сколько воинов он потерял. Распростертые в грязи тела могли принадлежать кому угодно.

Внезапно грохот битвы заглушил новый клич. Ота увидел, как середина вражеского войска подалась назад. Его пехотинцы ринулись вперед, крича и сминая гальтов.

– Стойте! – заревел Ота. Хриплый, сорванный голос его не слушался. – Остановите их!

Но даже если воины слышали его команду, они не подчинились. Они бежали вперед, прямо в брешь, возникшую во вражеских рядах. Труба пропела три раза, и по ее сигналу гальтская конница, которая до этого держалась в тылу, слева и справа, развернулась к середине и врезалась в людей Оты с обеих сторон. Это была простая ловушка, и они в нее попались.

«Бегите же! – подумал Ота в смятении. – Я должен сказать им».

И вдруг где-то справа прозвучал приказ отступать.

Кто-то запаниковал, подал команду раньше него. Конники повернули назад, неохотно, не желая оставлять позади пехоту. Несколько пеших воинов развернулись и побежали, затем еще немного, а потом, как будто кто-то спустил их с привязи, войско Оты бросилось от гальтов наутек. Некоторые всадники пытались задержать преследователей, но большинство спасалось бегством вместе с остальными. Ота обернулся и увидел, что лучники тоже бегут.

– Нет! – крикнул он. – Только не вы! Остановитесь!

Никто его не слушал. Он превратился в листок, подхваченный ураганом, потерял власть, потерял надежду, а его людей резали, как свиней в зимние холода. Ота вонзил каблуки в бока лошади, прижался к ее гриве и молнией пустился вдогонку стрелкам. Гнать коня по скользкой грязи было безумием, но это его не остановило. Убегающие лучники обернулись, услышав позади топот копыт. Им даже хватило наивности обрадоваться ему. Ота врезался в ближайший клин, сбил с ног нескольких людей, остановился и показал на бегущее войско.

– Стреляйте! – прохрипел он. – Это их единственное спасение. Стреляйте же!

Стрелки оторопело уставились на Оту, напомнив ему овец на краю обрыва. Он привел на поле битвы кузнецов и крестьян. Привел сражаться с воинами людей, которые в жизни не видели ничего, кроме пьяных драк. Ота соскочил на землю, выхватил лук и колчан из рук ближайшего человека и прицелился ввысь. Он так и не узнал, куда попала его стрела, но лучники, по крайней мере, начали понимать, что нужно делать. Один за другим они начали посылать стрелы над головами бегущих прямо в толпу гальтов.

– Они нас прикончат! – взвизгнул какой-то мальчишка. – Их тьма!

– Убей первых двадцать, и пусть остальные спорят, кому идти вперед.

У него за спиной собрались и другие лучники. Когда с ними поравнялся первый из верховых, Ота узнал Ашуа Радаани и поднял руки, приказывая ему остановиться. На лице и руках Радаани запеклась кровь, а в широко раскрытых глазах застыл ужас. Ота шагнул ему навстречу:

– Поезжайте к другому клину. Скажите им, пусть начинают стрелять, когда отступающие поравняются с нами. Мы их прикроем.

– Вам нужно ехать прямо сейчас, высочайший. Я могу повезти вас.

– У меня есть свой конь, – отказался Ота и вдруг понял, что даже не знает, что стало с его скакуном. – Поезжайте! Немедленно!

Гальты приблизились на расстояние выстрела и сбавили скорость. Двое упали. А потом, каким-то чудом, преследование прекратилось, враги повернули назад. Мимо Оты бежали его пехотинцы, грязные, истекающие кровью, плачущие и бледные от ужаса. Некоторые волокли раненых. Иногда не подозревая, что те уже мертвы. С Отой поравнялись последние воины. Он повернулся, подавая знак стрелкам, и те выступили вперед. Несколько гальтов, увлеченных погоней, рухнули на землю. Ашуа добрался до второго клина. Ота возблагодарил богов хотя бы за это.

Когда заходящее солнце вытянуло на земле тени, жалкие остатки армии Мати, которая на рассвете составляла три тысячи человек, брели по дороге беспорядочной, унылой толпой. Покинув лагерь, где провели ночь накануне битвы, они бежали на север и теперь остановились в лугах, истоптанных ими же по дороге в селение. Они сумели спасти несколько повозок с едой, какие-то шатры и запасы воды, хотя гораздо больше опрокинули во время панического бегства. Лекари делали все возможное, чтобы облегчить страдания раненых, которых уложили на склоны холмов. У многих раны оказались неглубокими, но стольким же не суждено было дожить до утра.

Первыми вернулись к делу те, кто ходил в дозор. Посыльные торговых Домов выезжали следить за передвижениями гальтов. После битвы враги прошли по полю, забрали своих и добили тех, кто отстал от войска Оты. Затем споро, как бывалые вояки, разбили лагерь и приготовили ужин. Гальты явно считали, что дело решено и спор окончен. Они победили.

Стемнело. Ота обходил лагерь, останавливаясь у костров. Никто не посмел дерзить ему открыто. В одних глазах он встречал злобу, в других – тоску, но почти в каждом застыли пустота и недоверие. Когда Ота наконец присел на край своей койки, которую за неимением шатра поставили под раскидистым деревом, он понял, что многих потерял на поле битвы, но вдвое больше уйдет от него этой ночью. Ота прикрыл глаза ладонью. Тело налилось тяжестью, но уснуть он не мог.

Ни один не покинул его за весь этот долгий изнурительный путь на поле битвы. Раньше мысль согревала Оте сердце. Сейчас он пожалел, что люди от него не сбежали. Они могли бы вернуться к своим женам, детям и родителям. Уехать туда, где безопасней, и забыть о безумной попытке удержать мир на краю пропасти. Если только безопасные места еще остались на свете. Дай-кво обречен. Гибель ожидает все города Хайема. И Мати тоже. Много лет у него была возможность погубить весь Гальт. Размягченный Камень обратил бы города в развалины, а земли – в океан расплавленной тверди. Когда-то эту войну можно было предотвратить. Если бы он знал, если бы у него хватило решимости. А теперь слишком поздно.

– Высочайший?

Ота поднял руку, сел. Перед ним стоял Найит. Ота узнал его по силуэту.

– Найит-кя? – Ота осознал, что видит сына Лиат впервые после окончания битвы. За все это время он даже не вспомнил про юношу. Ему стало стыдно. – Как ты?

– Вроде цел. На руках синяки, а так все на месте.

В темноте Ота разглядел, что сын ему что-то протягивает. Ноздрей коснулся жирный запах жареной баранины.

– Я не хочу, – сказал Ота, когда юноша подошел ближе. – Спасибо, но отдай это другим. Отдай раненым.

– Ваш слуга сказал, что вы и утром не поели. Если свалитесь с ног, это никому не поможет. Не вернет их к жизни.

Ота почувствовал, как в груди взвилась волна холодной ярости, но сдержался и ничего не ответил. Кивнул на край постели.

– Оставь тут.

Найит поколебался, затем поставил миску. Шагнул назад, но уходить не спешил. Глаза Оты понемногу привыкли к темноте, и он смутно различил черты юноши. Увидев, что сын плачет, он не удивился. Найит уже повзрослел. Ота был моложе, когда зачал его с Лиат. Когда решился убить человека своими руками.

– Простите, высочайший, – сказал Найит.

– И ты прости.

Пряный аромат жареного мяса дразнил и одновременно вызывал легкую тошноту.

– Это я виноват, – сказал Найит сдавленным от слез голосом. – Все это моя вина.

– Нет. Ты не...

– Я видел, как они убивают друг друга. Видел, как их много. Я не выдержал. – Он сложил руки в жесте глубокого раскаяния. – Это я скомандовал отступать.

– Я знаю, – сказал Ота.

15

Головная боль мучила Лиат с самого утра. Днем ей начало казаться, что где-то внутри, между глазами и висками, натянулись тугие струны, которые дрожат от любого резкого движения. Она старалась не качать головой, просто прижала к столешнице ладони и представила, как раздражение уходит в тонкие линии древесного рисунка. Киян, сидевшая напротив, спокойно рассуждала о чем-то, совсем не понимая сути дела. Лиат жестом попросила разрешения вставить слово и заговорила, не дождавшись ответа.

– Дело не в людях, – сказала Лиат. – Он мог забрать и вдвое больше, но мы все равно управились бы. Дело в лошадях.

Узкое, как у лисички, лицо Киян помрачнело. Черные глаза пробежали по картам и схемам, разложенным на столе; задержались на списке полей и предместий с комментариями о весе зерна, мяса и овощей, собранных в каждом за последние пять лет. Почерк у Лиат был убористый. Чернильно-черные строчки лист за листом исчертили желтую, как масло, бумагу, перечисляя, с каких земель собирать урожай, а какие – вспахивать, сколько рук и копыт нужно для каждого поля.

Ветерок летел в раскрытые окна и приподнимал уголки страниц, будто невидимые пальцы осторожно листали записи в поисках какой-то пометки.

– Объясните мне снова, – попросила Киян, и усталость в ее голосе почти обезоружила Лиат.

Почти, но не совсем. Женщина вздохнула и поднялась. Струна все пульсировала.

– Это количество лошадей, которые нужны, чтобы вспахать восточные поля здесь и здесь. – Лиат стукнула ногтем по карте. – У нас есть только половина, но можно взять мулов с мельниц.

Киян внимательно изучила цифры, провела пальцем по столбцу с итогами, нахмурила брови.

– Насколько мы опаздываем со второй посадкой?

– На западе и на юге почти закончили, но они начали поздно. А восточные поля засадили только на четверть.

Киян откинулась на спинку стула. Судя по всему, она устала не меньше Лиат. В волосах заметнее стали седые пряди, лицо осунулось и побелело. Лиат невольно подумала: быть может, Киян раньше красила лицо и волосы, а теперь перестала? Или это работа, которую они взвалили себе на плечи, высосала последние силы?

– Слишком поздно, – сказала Киян. – Пока запряжем мулов, пока вспашем поля, вместо урожая останется только снег собирать.

– Можно засеять что-то другое? – спросила Лиат. – Что успеет вырасти до зимы. Картошку или репу?

– Не знаю. Сколько времени репа растет на севере?

Лиат прикрыла глаза. Двум образованным, серьезным, опытным женщинам должно было хватить сил, чтобы помочь городу в трудные времена. Чтобы справиться с бедой и не думать о том, что одна может потерять мужа, а другая – сына. Чтобы заглушить постоянный страх перед гальтскими полчищами, которые вот-вот появятся на горизонте и уничтожат город. Со всем этим нужно было справиться, а они не могли решить дурацкий вопрос: что растет быстрее, репа или картофель. Лиат глубоко вдохнула, медленно выдохнула и постаралась расслабиться. Лишь бы струна в голове перестала дрожать.

– Я все выясню. Только прикажите мельникам насчет мулов сами. Они ведь не обрадуются, если придется остановить работу.

– Я их поставлю перед выбором. Не дадут городу мулов, пусть сами таскают плуги. Если нам придется зимой вручную молоть зерно на хлеб, это не самое страшное по сравнению с голодом.

– Весной все равно придется затянуть пояса, – заметила Лиат.

Киян взяла со стола бумаги и ничего не ответила. По горькой складке в уголке рта видно было, что она тоже об этом думала.

– Сделаем все, что в наших силах.

Дневной пир удался на славу. Женщины утхайема – жены, матери, дочки и тетушки – внимали Киян, точно верующие – мудрому жрецу. Лиат видела, как в глазах у них затеплился огонек надежды. Ее многое от них отличало, но, несмотря на роскошные одежды и увлечение придворными сплетнями, все эти женщины так же, как и она, обрадовались возможности хоть чем-то помочь.

Съестные припасы и топливо Киян взяла на себя. Другим поручили собирать шерсть, проследить, чтобы летние вещи перенесли в хранилища на башнях, подготовить к зиме подземный город. Лиат стала посланницей и посредницей Киян во всем, что касалось полей, урожая и сбора припасов на зиму. То, что она подруга поэта, пусть даже такого, который ни разу не пленил андата, сделало ее особой фигурой при дворе. Все хотели ее повидать, особенно после того, как пошел слух, что Семай и Маати целыми днями сидят в библиотеке и в доме поэта, готовясь к новому пленению. Это даже начало мешать ее работе.

Она проводила часы в пышных садах или под высокими сводами обеденных залов, рассказывая о работе Маати все, что он разрешил открыть. Жены утхайема были рады любой доброй вести, и Лиат не могла им отказать. Повторяя свои рассказы по нескольку раз, она и сама начала черпать в них надежду. Однако беседы за чаем и сладким хлебом отнимали время и силы. Лиат поняла, что слишком увлеклась.

Второго урожая пшеницы едва ли хватит на всех, а светская болтовня не прокормит горожан в голодные зимние месяцы. Нет уверенности, что они вообще до этих месяцев доживут. Не будет никакой разницы, что она успела сделать, а что – нет, если завтра в Мати явятся гальты.

– Как-нибудь выдержим, – успокаивала Киян. – Забьем часть скота и сами съедим кормовое зерно. Даже если половины прежнего урожая не соберем, все равно продержимся до весны.

– Все-таки лучше бы запасти побольше, – сказала Лиат.

Киян сложила руки в жесте согласия, заканчивая разговор. Лиат изобразила формальную позу прощания, как подобало при расставании с высокородной особой. Киян это обеспокоило. Она подалась вперед и взяла Лиат за руку:

– Вам плохо?

– Ничего страшного. Просто голова разболелась. Такое у меня бывает, когда хаю Сарайкета вздумается ввести новые налоги или когда хлопок не уродится. Все пройдет вместе с неприятностями.

Жена Оты кивнула, но руку не убрала.

– Могу я чем-то помочь?

– Скажите, что хай приехал обратно вместе с Найитом, что гальтов разбили, а мир вернулся на круги своя.

– Да, – сказала Киян.

Ее взгляд обратился куда-то вдаль, рука опустилась на стол.

Лиат пожалела, что не удержала язык за зубами и упустила драгоценный миг сочувствия.

– Хорошо бы, если бы так все и вышло, – закончила Киян.

Они простились, и Лиат ушла. По коридорам дворцов сновали рабы и слуги, посыльные торговых Домов, утхайемцы. Она проходила через просторные залы, чьи мозаичные потолки терялись в вышине, спускалась по мраморным лестницам, таким широким, что вместили бы шеренгу из двадцати человек. В воздухе плавал запах благовонных курений, но он ничуть ее не успокаивал. Лиат догадывалась, что мир по-прежнему ярок и светел, как в тот день, когда она приехала в Мати. Что поющие голоса звенят все так же сладко. Всему виной только ее уныние: оно выпивает жизнь из красок и разбивает мелодии. Только страх, что ее мальчик лежит сейчас где-то в полях, и боль от натянутой в голове струны.

Когда Лиат пришла в палаты целителей за средством от головной боли, она застала там Эю. Девочка и лекарь о чем-то беседовали. Рядом на черном столе из сланца лежал обнаженный молодой человек. Его лицо побелело и покрылось испариной, глаза были закрыты. Нога посинела от кровоподтеков, а сбоку зияла глубокая рана. Лекарь был не старше Лиат, но уже обзавелся лысиной, блестевшей в окружении седых прядей. Он объяснял что-то Эе. Девочка слушала с жадным вниманием, будто слова были водой, а она изнывала от жажды. Лиат потихоньку приблизилась к ним, стараясь расслышать, о чем идет речь, прежде чем ее заметят.

– Видишь, его лихорадит, – говорил лекарь. – Этого стоило ждать. А что ты скажешь про мышцы?

Эя внимательно посмотрела на ногу. Лиат заметила, что девочку больше интересует рана, чем неприкрытая нагота мужчины.

– Они растянуты, значит связки еще целы. Он сможет ходить.

Врач укрыл парня покрывалом и потрепал по плечу.

– Слышишь, Тамия? Дочь хая говорит, ходить будешь.

Тот открыл глаза и слабо улыбнулся.

– Ты права, Эя-тя. Сухожилие повреждено, но не порвано. Через несколько недель он встанет на ноги. Сейчас главная опасность в том, что рана может воспалиться. Мы промоем ее и наложим повязку. К тому же у нас, кажется, появился еще один больной?

Лиат неожиданно превратилась из наблюдателя в наблюдаемого и от этого растерялась. Лекарь улыбнулся ей сдержанно, с привычной для его ремесла вежливостью, словно мясник, продающий барана. Эя просияла. Лиат жестом изобразила просьбу о снисхождении.

– Не хотела вас прерывать, но меня совсем измучила головная боль. Я подумала, может...

– Садитесь, Лиат-кя! – Эя схватила ее за руку и потянула к низкой деревянной табуретке. – Лоя-тя справится с чем угодно.

– Ну, не то чтобы с чем угодно, – возразил лекарь и улыбнулся чуть-чуть добрее. Теперь он обращался не просто к пациентке, а к своей ровеснице и подруге его старательной ученицы. – Попробую облегчить ваши страдания. Скажете, где почувствовали боль.

Нежными, как перышки, пальцами лекарь ощупал ее голову, коснулся висков. Когда Лиат отвечала, он удовлетворенно кивал. Затем измерил ей пульс на обоих запястьях, осмотрел язык и глаза.

– Я знаю, чем помочь вам, Лиат-тя. Эя, ты видела, что я делал?

Та изобразила позу согласия. Странно было видеть, как знатная и богатая девочка с таким вниманием относится к советам человека, который является всего лишь уважаемым слугой. На сердце у Лиат потеплело.

– Теперь осмотри больную, – сказал лекарь. – Я пока смешаю порошок, а потом обсудим твои наблюдения, выбирая гравий из нашего друга Тамии.

Прикосновения Эи были жестче и неуверенней. Там, где лекарь едва касался головы, девочка давила так, словно хотела за нее ухватиться. Лиат все понимала. Когда-то давно она и сама так же тщательно выполняла поручения.

– У тебя хорошо получается, – ласково заметила женщина.

– Я знаю. Лоя-тя очень умный. Он говорит, что я могу приходить сюда, пока родители не запретят. Покажите язык, пожалуйста.

Лиат подождала, пока не закончится повторный осмотр, и спросила:

– Ты, наверное, рада, что нашла дело по душе?

– Мне нравится, – ответила Эя. – Конечно, я лучше вышла бы замуж, но это тоже неплохо. Надеюсь, папа-кя найдет мне такого мужа, который позволит работать у лекарей. А может, я даже выйду за хая и тогда смогу делать, что хочу. Ведь мама-кя теперь сама управляет целым городом. Все так говорят.

– Поживем – увидим, – сказала Лиат, пытаясь представить хая, который разрешает жене заниматься лекарским ремеслом.

– Вы думаете, что потом хайема уже не будет? – спросила Эя. – Что всех перебьют гальты?

– Конечно нет, – попробовала возразить Лиат, но умолкла, встретив взгляд девочки.

Та смотрела на нее спокойно, серьезно, точь-в-точь как Ота. Странно было видеть хладнокровие на таком юном личике. Эя, как и отец, готова была судить хоть самих богов, если бы это потребовалось. Удобная ложь не могла ее успокоить.

Лиат опустила глаза:

– Не знаю. Может, и так.

– Вот, – сказал лекарь. – Держите, Лиат-тя. Растворите в чашке воды и сразу выпейте. Будет горько, поэтому глотайте побыстрее. Потом лучше прилягте на ладонь-другую. Зато боль как рукой снимет.

Лиат положила бумажный пакетик в рукав и приняла позу благодарности.

– Нам надо снова устроить пир в саду, – предложила Эя. – С вами и с дядей Маати. Лоя-тя тоже мог бы прийти, но ведь он слуга.

У Лиат вспыхнули щеки, но кривая усмешка лекаря подсказала ей, что его ставят в такое положение уже не в первый раз.

– Пожалуй, с пирами стоит подождать хотя бы денек, – заметил он. – Ты не забыла, что у Лиат-тя болит голова?

– Знаю, – нетерпеливо отмахнулась Эя. – Я и говорила про завтра.

– Предложение заманчивое, – сказала Лиат. – Я посоветуюсь с Маати.

– Эя-тя, принеси, пожалуйста, жесткие щетки и помой их, – попросил лекарь. – Тамия нас уже заждался.

Взмах – Эя сложила руки в жесте послушания и была такова. Лиат заметила в глазах врача ласковую улыбку. Он покачал головой.

– Она как вихрь! Да, насчет порошка. Я забыл сказать, он может вызвать привыкание. Не принимайте чаще, чем раз в неделю. Если боль вернется, приходите, попробуем что-нибудь еще.

– Уверена, что и это поможет, – сказала Лиат, вставая. – Спасибо вам. За Эю.

– Наука ей пригодится, – пожал плечами лекарь. – Ее отец уехал смерти навстречу, мать и друг, поэт, слишком заняты заботами о целом городе, а за ней и присмотреть некому. Так у нее хотя бы есть на что отвлечься. Пусть она и меня иногда отвлекает, разве можно ее прогнать?

Сердце Лиат застыло куском свинца. Улыбка соскользнула с губ лекаря, и за маской спокойствия на миг проступил ужас. Он заговорил снова, медленно роняя серые, точно камень, слова.

– В конце концов, кто знает... Может, нам пора научить детей, как ухаживать за умирающими.

* * *

Маати потер глаза тыльной стороной кисти, сощурился и поморгал. Мир стал похож на собрание размытых пятен: лужайка с высокой травой, на которой они отдыхали, превратилась в сплошной лист зеленой рисовой бумаги, дальше длинными штрихами темнели грандиозные башни, а между ними проглядывало голубое небо. Глаза будто застил туман, только он был цветной, а не серый. Маати поморгал еще, и картина стала отчетливей.

– Долго я спал? – спросил он.

– Порядочно, милый, – ответила Лиат. – А я бы и еще поспала. Боги свидетели, сегодня ночью нам с тобой отдохнуть не удалось.

Солнце почти достигло зенита. В траве прятались лакированные коробочки с остатками завтрака. Половина дня прошла. Лиат сказала правду: ночью он почти не сомкнул глаз – поздно лег, рано встал, спал плохо. Теперь ночное бдение мстило болью в спине и шее и тяжестью в веках.

– А куда Эя ушла?

– Назад во дворцы. Думаю, вернулась к своим лекарям. Я хотела тебя разбудить, чтобы вы попрощались, но она решила, что тебе лучше отдохнуть. – Лиат улыбнулась. – Сказала, сон восполняет силы. Кто бы мог подумать, что она начнет вворачивать такие словечки? Заговорила как настоящая ученица лекаря.

Маати хмыкнул. Поначалу он был против завтрака в саду, но Эю поддержал Семай. Отдохнув как следует, за полдня можно сделать работу, с которой усталому и сломленному не справиться и за день. Его и сейчас тянуло в библиотеку: к свиткам и рукописям, которые без конца перечитывал, к вощеным дощечкам, на которых писал свои заметки, стирал и принимался писать сызнова. Однако не мог же он отказать Эе. Слишком непостоянна была ее привязанность, слишком дорога.

Лиат обвила его руку своей и положила голову ему на плечо. От нее пахло травой и вишневым пирогом, яблоками и мускусом. Не думая, он чмокнул ее в макушку, словно так и делал всегда. Словно целая жизнь не прошла с тех пор, как они расстались.

– Как дела с работой? – спросила она.

– Неважно. У нас есть с чего начать, но записки Семая – это всего лишь основы. Их сделал ученик, едва покинувший школу. Тогда он считал их откровениями, да вот только сейчас от них мало пользы. И...

– И?

Маати вздохнул. Теперь он хорошо видел башни. И травинки стояли раздельно.

– Семай никогда не отличался особой изобретательностью. Вот почему ему поручили принять чужого андата, а не пленить нового. И я не лучше.

– Тебе дали такое же задание.

– Семай умен. Да и я неглуп, если на то пошло. Но мы преемники. Нам нужны советы того, кто выполнил пленение от начала и до конца. Того, чей ум острее нашего.

Вокруг башен парили птицы. Черные, серые и белые пылинки. Они описывали круги в такой гармонии, будто ими управлял единый разум. Маати представил, что слышит их крики.

– А что, если научить кого-нибудь? Ведь у тебя целый город, выбирай кого хочешь.

– Времени нет, – сказал Маати.

Он хотел добавить, что даже если бы время нашлось, он все равно не спешил бы никого учить. Андат – слишком опасное и мощное оружие, чтобы доверить его тому, кто слаб сердцем и не отличается здравомыслием. На этом и строилась вся его жизнь, жизнь Семая и самого дая-кво. Так и выбирали поэтов, делая из мальчиков, брошенных родителями, самых почитаемых людей в мире. И все-таки решимость изменила Маати. Он подумал, что если бы нашелся кто-то подходящий, он доверил бы ему силу. Только бы вернуть воинов с поля боя и восстановить прежний мир. Ради этого стоит рисковать.

– А вдруг приедет еще кто-нибудь из поэтов? – предположила Лиат, но голос у нее был усталый и тихий.

– Ты уже не надеешься на дая-кво?

Она улыбнулась:

– Не надеюсь? Нет, я надеюсь. Но не верю. Гальты знают, каковы ставки. Если мы не пленим андата, все города падут. Если пленим, уничтожим Гальт и всех его жителей. Ни от них, ни от нас пощады ждать не стоит.

– Как-то там Ота-кво и Найит?

Лиат посмотрела на Маати, и он кивнул. Знал, что у нее на сердце такой же тяжелый камень.

– С ними ничего не случится, – сказала она, убеждая саму себя, как и он делал раньше. – В битвах всегда гибнут пешие, правда ведь? Полководцы остаются в живых. Он спасет Найита. Он обещал.

– А может, и битвы не будет. Они проскочат раньше гальтов и успеют вернуться. Тогда мы вообще никого не потеряем.

– Ну да, и луна свалится с неба прямо в пиалу, – покачала головой Лиат. – Хорошо бы, если так. Для нас хорошо. Не для гальтов.

– Тебя волнует их судьба?

– А что в этом такого?

– Ты же просила убить их всех.

– Да, просила. Не знаю, что изменилось. Наверное, все из-за моего мальчика. Когда хочешь истребить целый народ, особенно думать не о чем. Беда приходит, когда начинаешь чувствовать. Я не знаю, зачем нам все это. Зачем все это им. Как считаешь, если мы отдадим все золото и серебро и поклянемся никогда не пленять андатов, они оставят наших детей в живых?

Маати только вздох спустя понял, что она ждет ответа. И задумался.

– Нет, – ответил он. – Не оставят.

– Я тоже на это не рассчитываю. Но как хорошо было бы! Только представь, что не приходится выбирать между их детьми и нашими.

– В том мире жилось бы лучше, чем здесь.

Будто сговорившись, они переменили тему. Стали обсуждать заготовку припасов и смену сезонов, увлечение Эи лекарским ремеслом, маленькие подвиги женщин утхайема, оставшихся без мужей. Когда пришло время уходить, Маати нехотя поднялся на ноги. С тех пор как он проснулся, солнце скатилось по небу на две с половиной ладони. По земле протянулись тени. На обратном пути в библиотеку Лиат и Маати сначала держались за руки, потом просто шагали рядом. Они шли по знакомым тропинкам. Брусчатка сменилась песком, песок – дробленым камнем, сверкающим, как снег. На сердце у Маати становилось все тяжелей.

– Зайди, если хочешь, – пригласил он Лиат, когда они добрались до широких дверей библиотеки.

Вместо ответа она чмокнула его в губы, нежно пожала руку и направилась к себе. Он вздохнул и, переваливаясь, поднялся по ступенькам.

Семай сидел на низкой кушетке. Перед ним лежали три развернутых свитка.

– Кажется, я что-то раскопал, – сообщил он. – В записях Маната-кво упоминается грамматическая структура под названием «тройственный смысл». Если мы найдем ее описание, тогда, быть может, слова пленения зазвучат по-новому.

– Не зазвучат, – охладил его пыл Маати. – Если я правильно помню, все три символа требуют единства. Нельзя нарушить связь между ними.

– Ну тогда мы застряли.

– Именно.

Семай встал и потянулся. Хруст его позвонков был слышен даже в другом конце просторной комнаты.

– Нам нужен кто-то, кто лучше нас понимает дело, – вздохнул Маати, опускаясь на стул с резной спинкой. – Дай-кво.

– Его с нами нет.

– Я вижу.

– Значит, нужно пытаться самим. Чем лучше подготовимся, тем быстрее дай-кво поймет, что к чему, и даст нам совет.

– А если он не приедет?

– Приедет, – сказал Семай. – Должен приехать.

16

– Да, – подтвердил Найит. – Это он.

Конь Оты беспокойно заржал, косясь на тело, привязанное к длинному шесту прямо у входа в большие чертоги. Дая-кво убили много дней назад. У его ног, точно груда бревен, лежали мертвецы в коричневых мантиях.

Хайем всегда принимал как должное андатов, поэтов и вечную смену поколений. Да, год от года пленения давались все тяжелее. Да, андат мог освободиться, и тогда в городе, которому он принадлежал, наступали трудные времена. Но никто не рассчитывал, что однажды все закончится. Ота смотрел на мертвых и видел кончину своего мира.

Утро после сражения вышло тяжелое. Он встал до рассвета и обошел весь лагерь. Несколько дозорных исчезли. Сначала Ота не мог понять, что с ними стало – попали они в лапы гальтам и погибли или просто взяли лошадей и направились куда глаза глядят. Ответ он получил, только когда они стали возвращаться и докладывать, что удалось разведать.

Гальты снова направились на восток. Их кони и паровые телеги повернули к селению дая-кво. Никто не гнался за Отой и не спешил добить уцелевших на поле кровавой бойни. Войско Мати не стоило внимания, и гальты ясно дали понять, насколько его презирают.

Несмотря на горечь унижения, Оте стало легче. Пусть многим из его воинов не суждено было дожить до утра, зато им дали умереть спокойно. А у него появилось время передохнуть, собраться с мыслями и оценить потери.

Четыре сотни воинов остались лежать на поле, только вот гальтов рядом с ними было в три раза меньше. Еще пятьсот были ранены или пропали. За считаные часы Ота потерял третью часть войска, а те, кто выжил, сильно изменились. Это были уже не те люди, с которыми он беседовал у костров накануне битвы. Поражение оглушило их, сломило дух, опустошило душу. Когда-то их самодельное оружие и доспехи вселяли веру в находчивость и силу, но теперь выглядели жалкими, наивными. Эти люди явились на поле боя, вооруженные как дети, и попали под мечи суровых мужчин. Ота благодарил всех богов на свете за тех, кто сумел выжить.

Два дня спустя он собрал отряд из двадцати всадников и двадцати пеших и отправился в селение. Найит попросился с ними, и Ота не смог ему отказать. Возможно, он нарушил данное Маати обещание и не поберег мальчика, но, пока Найит считает себя виновным за пролитую кровь и поражение, ему лучше уехать подальше от раненых. Прочие уцелевшие остались в лагере ухаживать за теми, кому еще можно было помочь, облегчать страдания умирающих и, как догадывался Ота, потихоньку расходиться по домам. Он уже не надеялся, что они пойдут за ним в бой.

Небольшой отряд ехал быстрее, а проследить, где шли гальты, оказалось так легко, будто они проложили новехонькую дорогу. Тысячи дисциплинированных ног оставили за собой втоптанную в грязь траву и сломанные деревца. На полосе израненной земли, которая тянулась вслед за войском, смогли бы встать в ряд ровно десять человек – не больше и не меньше. От этой точности становилось жутковато. Через два дня отряд заметил впереди дым.

Они добрались до селения к вечеру. Там царила разруха. На месте сверкающих окон щерились осколками черные дыры. Высеченные в скале башни покрылись копотью, купола обрушились. Пахло горелой плотью, дымом и медным запахом пролитой крови. Ота ехал медленно, перестук копыт по мостовой вторил идиотским колокольчикам, которые звенели на ветру, в беспорядке смешав голоса. Оте казалось, что воздух стал гуще, трудно было дышать. На месте сердца образовалась пустота. Он не плакал, и руки не дрожали. Ум просто отмечал подробности: труп в коричневых, почерневших от крови одеждах, гальтскую самоходную повозку с котлом, искореженным и разорванным какой-то страшной силой, печь огнедержца, перевернутую вверх дном, и серый пепел вокруг, стрелу, которая треснула от удара о камень. Ота видел их и тут же забывал. Во все это невозможно было поверить.

За ним в молчании следовали остальные. Они добрались до большого чертога, который возвышался над селением. Приемные покои, обращенные окнами и дверями на запад, охватило пламя заката. Солнце играло на стенах. Белые камни горели золотом – ярче там, где остались чистыми, темнее в местах, где их запятнала копоть.

И прямо у входа они наткнулись на мертвого дая-кво, привязанного к шесту. У его ног лежали погибшие надежды Хайема.

«Я мог бы это предотвратить, – подумал Ота. – Гальты живы, потому что я их спас тогда в Сарайкете. Все это моя вина».

Он повернулся к Найиту:

– Разрежьте веревки. Мы предадим земле этих людей или сожжем на погребальном костре. Нельзя оставить их так.

За страшной грудой тел взглядам открылось огромное пепелище. Бревна, из которых гальты устроили костер, были высотой с человека и прогорели почти полностью. Искореженные жаром переплеты древних книг валялись в пепле страниц. Разорванные ленты, которые раньше скрепляли рукописи, шевелились на ветру. Ота положил руку на шею коня, как будто хотел успокоить его, а не себя, затем спешился.

Пепелище все еще дымилось. В воздухе висела серая зловонная пелена. Ота прошел его вдоль и поперек. Кое-где еще тлели угли. В золе виднелись почерневшие кости. Здесь тоже погибли люди. Погибли поэты. Книги. Знания, которые уже никогда не восполнить. Ота прислонился к опаленному стволу дерева. Боя тут не было. Только резня.

– Высочайший?

Ашуа Радаани подошел к нему. А может, стоял рядом уже давно. Его лицо осунулось, в глазах была отрешенная пустота.

– Мы сняли дая-кво, высочайший.

– Разделитесь по четверо, – приказал Ота. – Если найдете уцелевшие светильники, берите их. Если нет, сделайте из чего-нибудь факелы. Не знаю, как глубоко ведут коридоры, но мы должны обойти каждый уголок.

Радаани глянул через его плечо на багровое распухшее солнце, которое уже коснулось горизонта. На его фоне темнели силуэты людей, собравшихся у входа в чертоги. Радаани снова повернулся к Оте и сложил руки в жесте предложения.

– Мы могли бы подождать рассвета...

– А если кто-то остался в живых и ранен? Продержится он до утра? Если нам выпало работать ночью, так тому и быть. Мне нужны все, кто выжил. И книги. Любые книги. Несите мне все, на чем есть буквы.

Радаани помедлил, затем изобразил позу повиновения. Ота положил руку ему на плечо.

«Мы проиграли, – подумал он. – Конечно, проиграли. У нас даже не было надежды».

Они не стали разбивать лагерь, готовить еду. Вокруг пахло смертью. Лошади слишком волновались, поэтому их пришлось увести подальше. Найит и его друг, кузнец по имени Сая, соорудили из обломков светильники и факелы. Началась долгая, жуткая ночь. Тени и пламя плясали на стенах поруганных величавых чертогов, словно чудовища из детских сказок про адскую бездну. Ота, Найит, Радаани и худощавый паренек, чьего имени Ота не помнил, переходили из покоя в покой и звали живых, вглядываясь в темноту. Они кричали, что пришли друзья, что они хотят помочь. Кричали до хрипоты, но им отвечало только эхо.

Они повсюду находили мертвые тела. Трупы лежали в постелях и в разгромленных библиотеках, на кухнях и в коридорах, плавали вниз лицом в широких деревянных купелях. Не выжил никто. Дважды Ота заметил, как вспыхивает взгляд Найита. Юноша узнавал обескровленные лица своих знакомых. Они лежали закрыв глаза, как будто спали. В зале собраний, рядом с покоями, принадлежавшими, как подозревал Ота, самому даю-кво, они нашли тело Атая, посланника. Того самого, который приезжал в Мати далекой весной, чтобы поговорить о вреде военных учений. Ему выкололи глаза. Ота обнаружил, что ничего не чувствует, сердце словно онемело. Это была всего лишь очередная картина, одна из многих. Становилось холодно. У него заныли пальцы. Спина и плечи налились болью так, будто она могла заменить тепло.

Они как заведенные все ходили, все кричали, не получая ответа, пока не потеряли счет времени. Ота уже не знал, сколько плутает во тьме – пол-ладони или целую неделю. Рассвет его удивил.

Один отряд вышел наружу раньше них. Кто-то нашел печь огнедержца и развел в ней огонь. Аромат размолотой пшеницы, льняного семени, меда вплетался в запах дыма и смерти, как нежная песня в гвалт уличной драки. Ота сел на борт поваленной тележки, бережно держа в руках миску со сладкой кашей. Теплые стенки согревали ему ладони и заледеневшие пальцы. Он не помнил, когда ел в последний раз, и, хотя устал так, что едва держался на ногах, не мог даже подумать о сне. Он боялся того, что явится ему в кошмарах.

Найит подошел к нему с такой же миской и сел рядом. Казалось, он стал старше. Ужас последних дней прочертил морщины в уголках его рта. Изнеможение обвело темными кругами глаза. Изнеможение и чувство вины.

– Значит, никого не осталось? – произнес юноша.

– Никого.

Найит кивнул и уставился на аккуратные, уложенные один к одному камни мостовой. Между ними не росло ни травинки. Такая чистота посреди разрухи и мертвых тел вдруг показалась Оте бесстыдной. Лучше бы корни деревьев приподняли несколько камней! Месту, которое предали такому поруганию, положено лежать в руинах. Но ничего. Пройдет всего лишь несколько лет, и селение превратится в заброшенный сад, посвященный мертвым. Тут поселятся призраки, но, по крайней мере, зелень скроет его раны.

– Ни дети, ни женщины тут не жили, – сказал Найит. – И то хорошо.

– Зато они жили в Ялакете, – возразил Ота.

– Жили. И в Сарайкете тоже.

Ота не сразу понял, о чем говорил Найит. В таком хаосе ничего не стоило забыть, что у юноши есть жена и сын. Или когда-то были. Никто не знал, какая участь постигла южные города. Ота почувствовал, что краснеет.

– Прости. Я не хотел.

– Вы сказали правду. Она не изменится, если мы будем прикрывать ее вежливостью.

– Ты прав. Не изменится.

Они помолчали. Слева трое из отряда расстилали на земле одеяла, не желая искать убежища в залах мертвых. Чуть поодаль кузнец Сая с интересом рассматривал самоходную телегу. Высоко в голубой эмали неба вытянулся двойной журавлиный клин. Протяжно курлыкая, птицы летели на юг. Ота положил в рот комочек пшеничной каши. Она показалась необыкновенно вкусной, сладкой и горячей, и все-таки он больше сознавал удовольствие от еды, чем его чувствовал. Руки и ноги налились тяжестью, стали неуклюжими, будто одеревенели.

– Никогда себе не прощу. Если бы я не скомандовал отступать... – Найит говорил тихо, голос у него дрожал.

– Виноват не ты, а дай-кво.

Найит отстранился, растерянно приоткрыв рот. Попробовал сложить руки в жесте вопроса, но ему помешала фарфоровая миска. Так или иначе, Ота его понял.

– Не только последний дай-кво. Его предшественник Тахи. И тот, кто был до него. Каждый. Мы все доверили андатам: власть, богатство, безопасность наших детей. Мы строили дома на песке. Дураки.

– Но андаты помогали нам так долго!

– Пока не перестали помогать. – Ответ сам пришел из глубины сознания, как будто всегда там и был, только ждал, когда придет время говорить. – Это должно было когда-то случиться. Сейчас или десять поколений спустя – какая разница? Разве лучше, если бы это пережили мои внуки или твои правнуки? На андатов нельзя было полагаться. А поэты во все времена были такими же тщеславными, изнеженными и слабыми, как все люди. Империя пала. Мы построили свое государство по ее образу, и теперь нам тоже угрожает гибель. Урок, усвоенный наполовину, бесполезен.

– Жаль, что вы не сказали этого даю-кво.

– Я говорил. Всем троим, так или иначе. Они меня не поняли. А я... Я не стал ничего доказывать.

– Тогда нужно усвоить урок сейчас. – Найит пытался говорить твердо; может, даже храбрился, но слова вышли пустыми и легковесными.

– Кто-то усвоит. Наш пример послужит ему наукой. А если гальты уничтожили книги, по которым смогли бы учить своих поэтов, тогда они уже не повторят наших ошибок.

– Что за насмешка! Пройти такой путь и сжечь то, за чем пришел.

– Может, в этом и есть мудрость. – Ота вздохнул, пережевывая кашу. – Гальты, наверное, приближаются к Тан-Садару. Пока они идут на юг, мы, возможно, успеем вернуться в Мати, опередив их. В бою гальтов не одолеть, и мы тому доказательство. Но у нас есть возможность бежать. Переправить людей в Эдденси и Западные земли, пока еще дороги свободны. А вот на Бакту даже на самых резвых конях уже не успеть.

Найит покачал головой:

– Они не пойдут на юг.

Ота взял еще каши. Еда питала его кровь, теперь он больше не чувствовал той мертвой усталости. Через вздох или два слова Найита достигли его сознания. Ота нахмурился, поставил миску и сложил руки в жесте вопроса. Найит кивнул вниз, на предместья у подножия горы.

– Я говорил с одним из беженцев. Он сказал, что гальты пришли по реке из Ялакета и ушли на север по дороге в Амнат-Тан. Они опередили нас примерно на день. Кажется, Тан-Садар их не очень интересует.

– Почему? – спросил Ота скорее у самого себя, чем у юноши. – Это ближайший город.

– Из-за болот, – сказал кто-то у них за спиной. Это был Сая. – Отсюда на Амнат-Тан хорошая дорога. Из Амнат-Тана северный тракт идет в зимние города. Тан-Садар и правда ближе, высочайший. Но в топях между ним и селением берут начало две реки, а если их повозки – такие, какую они тут оставили, тогда им нужна дорога. – Могучие руки сложились в позе, которая подошла бы ученику, стоящему перед наставником. – Да вы сами посмотрите, если желаете.

Паровая телега оказалась шире обычной повозки. Дно ее в передней части было сделано из твердого промасленного дерева, а в задней обито медными листами. Угольная печь – вдвое больше печи огнедержца – окружала стальной котел, а точнее, его останки. Сая показал, как сила пара приводит в движение колеса, как можно ускорить и замедлить ход. Ота вспомнил, что в юности видел такую же повозку, только поменьше. Это случилось в Сарайкете. Армия чайников, как сказал тогда хай. Мир давно уже подсказывал им об опасности, только все они были глухи.

– Тяжелая, – заметил Сая. – Спереди есть петли, чтобы запрячь волов или лошадей. Но все равно, не хотел бы я тащить ее по мягкой земле.

– А они их разве таскают? – удивился Найит. – Стоило тогда стараться, чтобы она ездила на угле! Все для того, чтобы потом скот запрягать?

– У них может закончиться уголь, – подсказал Ота.

– Да, может, – кивнул Сая. – Но скорее всего, такие телеги боятся тряски. Вот эти развороченные клочья и есть котел. До взрыва он был округлый, навроде яйца. Котел держит давление. Посмотрите, как они сделали швы. И это яичко почему-то треснуло. Те, кто был поблизости... Ну, что про них скажешь. Представьте себе, какая сила двигает такую махину, потом нагрузите ее припасами, набейте людьми да разгоните как следует... Словом, хорошенькая каша получилась.

– Как? – спросил Ота. – Как они ее разбили?

Сая пожал плечами:

– Меткий выстрел из тяжелого арбалета. Или вода перегрелась. Не знаю даже, насколько эти штуки нежные. Судя по вот этой, ходят они по ровному лужку или хорошей дороге. Чтобы без ухабов.

– Не могу поверить, что они сажают сюда людей, – сказал Найит. – Одна кочка, и все погибнут. Зачем так рисковать?

– Потому что выигрыш того стоит, – сказал Ота. – Гальты жертвуют людьми ради силы.

Ота провел рукой по искореженному металлу. Яйцевидный котел теперь стал похож на распустившийся бутон. Острые лепестки блестели на солнце. Он попытался согнуть один, но ничего не вышло: они были слишком толстыми. Ота обнаружил, что его сонливость как рукой сняло. На смену ей пришла сосредоточенность. Он будто уже обдумывал что-то, еще не зная, о чем думает. Ота присел на корточки и посмотрел на закопченную широкую дверь печи.

– Она железная.

– Да, высочайший, – ответил Сая.

– Но стенки не плавятся. Значит, как бы она ни нагревалась, жар все равно будет меньше, чем в кузнечном горниле. Как же они его измеряют?

Сая снова пожал плечами:

– Скорей всего, топят мягким углем, высочайший. У них в Гальте он весь такой – бросай в печь, сколько хочешь, жарче не станет. А для ковки железа нужен другой, твердый. Вот почему они закупают сталь в Эдденси.

– Сколько времени им нужно, чтобы добраться до Амнат-Тана на этих повозках?

– Откуда же мне знать, высочайший? – Сая изобразил позу раскаяния. – Я их в деле никогда не видел.

Ота кивнул сам себе. Голова гудела, но он чувствовал, как мысли догоняют одна другую, как будто смотрел на рыб сквозь прозрачный лед.

– Ота-тя? – позвал Найит. – Что с вами?

Ота поглядел на него и с удивлением обнаружил, что широко улыбается.

– Скажи людям, чтобы отдохнули до полудня, а потом отправляемся в обратный путь.

Найит изобразил повиновение. Но когда они пошли назад, к остальным, Ота заметил, что юноша и кузнец обменялись озадаченными взглядами.

В их маленьком лагере Ашуа Радаани складывал в стопку книги. Он изобразил позу приветствия, но с лица не сошла хмурость.

– Это все, – сообщил он. – От величайшей в мире библиотеки осталось четырнадцать томов.

Ота посмотрел на двери большого чертога. Попытался представить, сколько знаний хранилось в нем, сколько безвозвратно исчезло. Найит с благоговейным трепетом прикоснулся к стопке грязной ладонью.

– Я только половину смог бы прочитать, – сказал Радаани. – Остальные слишком древние. Одна-две – времен Первой Империи.

– Отвезем их Маати и Семаю, – сказал Ота. – Им, возможно, пригодятся.

– Мы возвращаемся? – спросил Радаани.

– Те, кто пожелает, – да. Остальные поедут со мной в Сетани. Я должен встретиться с хаем. И нам нужно поторопиться. Гальты сделают крюк и сначала разграбят Амнат-Тан. Надеюсь, этого времени нам хватит.

– У вас есть план, высочайший? – недоверчиво спросил Радаани.

– Еще нет. Но когда появится, он будет лучше моего предыдущего. Мне не нужно много сопровождающих. Двух-трех вполне хватит. Если это будут верные люди.

– Мы могли бы отправиться в Тан-Садар, – предложил Радаани. – Он ближе, если нам нужны союзники.

– Не нужны. По крайней мере, не так сильно, как разбитые дороги и ранняя зима.

На лице Радаани не промелькнуло и намека на понимание. Он просто изобразил позу повиновения.

– Тогда Сетани подходит больше, высочайший. Я соберу людей к полудню.

Ота принял позу, показывая, что слова услышаны, и вернулся к тележке, на которой сидел до этого. Остывшая пшеничная каша липла к пальцам, зато осталась такой же сладкой. В мыслях Ота уже ехал в Сетани. Он плохо знал дорогу между этим городом и Мати. Работая посыльным, он держался ближе к югу, а хаи неохотно наносили друг другу визиты, предпочитая отправлять ко двору соседей, послов и дочерей на выданье. И все-таки один раз ему довелось побывать в Сетани. Ота пытался вспомнить малейшие подробности этого путешествия, когда его размышления прервал Найит.

– Что мы собираемся делать в Сетани, высочайший?

Взгляд юноши был нетерпеливый, сосредоточенный. В нем горела жажда действия. Ота вспомнил себя в этом возрасте.

Он знал, что ответит на вопрос Найита, но все же не сразу решился сказать.

– Ты не поедешь со мной, Найит-тя. Я поручаю тебе доставить книги Маати.

– Это может сделать кто угодно. Я вам пригожусь. Я был в Сетани. Совсем недавно, когда мы ехали в Мати. Я могу...

– Нет, – сказал Ота и взял юношу за руку. Взял за руку сына. – Ты подал команду отступать, самовольно прекратил бой. Во времена Империи мне пришлось бы казнить тебя за это. Я не могу взять тебя с собой.

Ошеломленный вид Найита разрывал ему сердце.

– Но вы говорили, что в этом нет моей вины.

– Ее и нет. Если бы не ты, я сам приказал бы отступать. В том, что стало с нашими воинами, с поэтами, даем-кво... Во всем этом ты не повинен. Даже если бы ты поступил по-другому, ничего не изменилось бы. Но я не хочу, чтобы в следующий раз рядом со мной был кто-то, кто позволяет себе отдавать приказы вперед меня.

Найит отнял свою руку и сделал шаг назад. «Ах, Маати, Маати, – подумал Ота. – Каким вырос твой и мой сын!»

– Это не повторится, – сказал Найит. – Никогда больше не повторится.

– Я знаю, что не повторится, – ответил Ота, стараясь говорить ласково, чтобы смягчить жестокие слова. – Потому что ты возвращаешься назад, в Мати.

* * *

Удун стоял на берегах реки. Это был город мостов, город птиц. Однажды Синдзя ненадолго задержался в нем, пока заживала кинжальная рана на бедре. Он помнил крики соек и трели зябликов, журчание речной воды. Помнил истории Киян о том, как она росла в отцовском трактире. Вспоминал нищих, которые рисовали мелом картины на серой мостовой или играли на тростниковых дудочках, какие, кажется, только в Удуне и любили слушать. Речные каналы здесь были не менее оживленными, чем улицы. Дворцы хая Удуна, будто широчайший в мире мост, возвышались над рекой, уходя под воду гигантскими опорами из серого камня. В детстве Киян верила, что в темноте под великими дворцами водятся упыри. Однажды ночью они с друзьями отправились туда на лодках – точно так же он сам в глухую полночь бродил с братьями возле могильников. В сумерках под северным мостом она поцеловала свою первую любовь. Синдзя провел в Удуне совсем мало времени, и все же ему казалось, будто он здесь вырос.

Постоялый двор, на котором остановились Синдзя и его люди, находился к югу от дворцов. Его стены, такие толстые, что поперек поместилась бы мужская рука, были сложены из камней, скрепленных грязью. Ставни, выкрашенные темно-зеленой краской, казались почти черными. Места для всего отряда оказалось маловато, но запросы воина гораздо скромнее, чем требования путешественника. Особенно воина, которого с одинаковой вероятностью могут убить и враги, и союзники. На полу просторного общего зала от стены до стены рядами лежали постельные скатки. В комнатах второго этажа, рассчитанных от силы на четверых, теперь спали вдесятером. Некоторые отважились заночевать в конюшнях, но Синдзя приказал им вернуться в дом. Воины Джайса впали в настоящее бешенство, и Синдзя не хотел, чтобы его люди попались им под горячую руку.

Он сидел на походном стуле в обнесенном стеной садике позади дома и пил чай со свежей мятой. Вокруг росли тимьян и базилик, небольшой черный клен отбрасывал прохладную тень. В небо над городом поднимались колонны черного дыма, огромные, точно башни Мати. Птицы умолкли и разлетелись. Дозорные, которых Синдзя переодел в гальтские цвета и послал разведать обстановку, рассказали, что в реку и каналы пролилось столько крови, что от нее дохнет рыба. Синдзя им не очень-то поверил, однако ложь хорошо описала события этого дня. Идти куда-то и проверять он не собирался.

Из широких дубовых дверей в конце сада высунулся древний согбенный старик, чьи беззубые десны были гладкими, словно у младенца. В глазах, обведенных красной воспаленной каймой, читалась растерянность. Дряхлые руки тряслись так, что Синдзя заметил это даже издалека. Он подумал, что на войне старикам не место. Война – занятие для молодых, для тех, кто еще не научился различать волнение и страх. Для тех, кто еще не отличает добро от зла.

– Мани-тя, – позвал Синдзя хозяина. – Чем тебе помочь?

– Там пришел человек, Синдзя-тя. К тебе. Говорит, он... кто-то... военачальник он. Вот.

– Веди его сюда.

Старик жестом показал, что понял просьбу, неуверенно улыбнулся, но никуда не ушел.

– Не волнуйся, Мани-тя, ты под моей защитой. Он не станет тебя вешать, обещаю. А ты взамен угости его чаем.

Старый Мани заморгал, кивнул, прося прощения, и нырнул в дом. Синдзя не мог его защитить. Он дал обещание, не получив согласия Джайса. И все же он был почти уверен, что старика никто не тронет.

Баласар вошел в сад как хозяин, однако без тени высокомерия. Это и отличало его от всех остальных. Лицо у гальта было усталое, задумчивое. Синдзя подумал, что это хороший знак. Он поставил пиалу на пыльную дорожку из красного кирпича, встал и почтительно приветствовал генерала. Баласар ответил, хотя смотрел больше на ветви клена, которые покачивались на ветру.

– Надеюсь, все прошло как надо? – спросил Синдзя.

– Неплохо, – отозвался Баласар. – Неплохо для дурного дня. А здесь как? Ваши люди... Вы потеряли кого-нибудь?

– Нет, целы все до единого. Если нужно, через пол-ладони будут в полной готовности.

Баласар посмотрел на Синдзю, прямо в глаза, как будто увидел его только что.

– Нет. Они мне не нужны. Если кто-то еще сопротивляется, с ними скоро будет покончено.

Синдзя кивнул. Конечно, скоро. Людей в Удуне жило немало, о приближении врага их предупредили, но разве могли они тягаться с гальтами? На всем пути вдоль реки врага старались задержать, как умели. Портили охоту, отравляли колодцы. В предместьях, через которые проходила армия, не оставалось ни крупинки, ни клочка, который мог бы пригодиться. И всякий раз, когда погибал кто-то из гальтских воинов, тело засыпали пеплом, заворачивали в покрывало и забирали с собой. Все боги свидетели – Баласар Джайс вышел из Нантани с десятью тысячами человек и пришел в Удун с теми же десятью тысячами. Не важно, что сотню-другую из них пришлось нести. Синдзя постарался скрыть немой укор во взгляде, но Баласар уже его разглядел, нахмурился и отвел глаза.

– Что с деревом? – спросил генерал.

Синдзя посмотрел на клен. Он был невысок, всего в два человеческих роста, искусно подстрижен, чтобы давать тень и не заслонять небо.

– А что с ним? По-моему, выглядит неплохо.

– Листья почернели.

– Так и надо. Если присмотреться, они на самом деле темно-зеленые. Но все равно такие клены здесь зовут черными. Осенью он станет ярко-красным. Вид будет сказочный, особенно если листва не облетит до первого снега.

– Жаль, меня тут не будет в эту пору.

– Да, снегов не увидите, зато можете посмотреть прямо сейчас. Нижние листья уже покраснели с краев.

Баласар взял ветку, нагнул ее пониже и стал рассматривать листья. Не оборвал их, как сделало бы на его месте большинство гальтов. Мысленно Синдзя поблагодарил его за это. Баласар вздохнул и отпустил ветку.

– Чай готов, – прошамкал Мани, появляясь в дверях.

Баласар глянул на старика через плечо и кивнул. Синдзя жестом подозвал старика поближе, взял чашу и пригубил напиток, прежде чем подать его генералу. Мани изобразил позу благодарности и зашаркал прочь.

– Пробуете мое питье? – удивленно спросил Баласар на хайятском. – По-моему, мне рано опасаться, что вы меня отравите.

– Не я этот чай заваривал, – ответил Синдзя. – А старый Мани знал многих из тех, кого вы сегодня убили.

Баласар взял пиалу у него из рук и хмуро уставился в нее. Он молчал так долго, что Синдзе стало не по себе. Когда генерал наконец заговорил, его слова прозвучали почти как исповедь:

– Я пришел сказать вам, что ошибался. Вы оказались правы. Нужно было прислушаться к вашему совету.

– Рад это слышать. В чем же я прав?

– В том, что не следовало брать с собой погибших. Мне стоило сразу их похоронить. Оставить там. А теперь мои люди мстят, и это...

Баласар покачал головой и присел на походный стул. Синдзя прислонился спиной к каменной стене.

– Война хороша, когда враг не дает сдачи, – заметил он. – Что могло быть легче, чем разграбить Нантани? Вам бы следовало знать, что дальше придется тяжелей. Хаи начнут сопротивляться.

– Я знал, – сказал Баласар. – Но я... несу мертвецов. Я их чувствую за спиной. Они погибли из-за моей гордыни.

Баласар хлебнул чаю. Где-то далеко, на другом конце боя, завопил человек, но Синдзя не понял, хайемец это был или гальт и о чем он кричал.

– Простите, Баласар-тя, но они погибли, потому что отправились воевать. На войне такое случается.

– Эту войну начал я. Погибли мои люди.

– Теперь понимаю, что вы зовете гордыней.

Баласар вскинул на него глаза, губы у него были плотно сжаты, лицо пылало. Синдзя ждал. Наконец генерал выдавил улыбку. Подул ветерок, и листья клена тихонько захлопали друг о друга.

– Нужно было лучше следить за дисциплиной, – сказал Баласар. – Они пришли в Удун убивать. Не пощадили никого. Значит, больше времени уйдет, чтобы собрать городское добро. Значит, я потеряю больше воинов. Утани и Тан-Садар узнают, что случилось, и будут сражаться до последнего.

– Кажется, вы пришли уничтожить Хайем, а не покорить его, – напомнил Синдзя.

Баласар кивнул, принимая упрек. Синдзе даже показалось, что руки генерала вот-вот сложатся в жесте раскаяния, но вместо этого Баласар посмотрел ему в глаза. Раскаяния во взгляде не было, только твердость. Решимость человека, который признал свои ошибки и вознамерился их исправить.

– Я знаю, как уничтожить Хайем без того, чтобы убивать последнего торговца фруктами или булочника. И в этом мне понадобится ваша помощь.

– Вы что-то задумали?

– Я хочу, чтобы ваши люди отвезли послания в Утани и Тан-Садар. Адресованы они не хаям, а утхайемцам и главам торговых Домов. Тем, у кого есть власть. Передайте им, что, если они не станут вмешиваться, я их не трону. Нам нужны лишь поэты, книги и хаи.

Синдзя покачал головой:

– Лучше сразу нас убейте. Мы же для них предатели. Да, я понимаю, что мы наемники, мы заключили договор и так далее. Но все мои ребята родились и выросли в этих самых городах, которые мы грабим. Если я помашу договором у жителей перед носом, иначе думать они не станут. Пошлите лучше пленных. Найдите десяток мужчин, которых еще не забили до смерти. Дайте им письма. Они справятся с задачей лучше, чем мы.

– А если они просто-напросто сбегут?

– Захватите их жен. Детей. В городе наверняка еще остались чьи-то семьи. Я могу позаботиться о заложниках. А когда отцы и мужья вернутся, вы дадите им немножко серебра и денек-другой, чтобы убраться подальше. Того, что мы здесь натворили, уже не исправить, и все-таки, если несколько выживших расскажут о вашем милосердии, это лучше, чем ничего.

Баласар сделал глоток из пиалы. Нахмурился.

– Мудрое решение, – наконец сказал он. – Так и поступим. К ночи вам приведут заложников.

– Женщин лучше не насиловать. Если с ними обойдутся плохо, милосердие получится с душком.

– Они будут под вашей охраной.

– Как только их приведут, я обо всем позабочусь. Но ведь беда может случиться и раньше.

– Если я отдаю приказ, его не нарушают. Это мои люди. – Он сказал это так, будто напоминал себе о чем-то еще.

На бледном лице генерала отпечаталась нечеловеческая усталость. Синдзя только сейчас и заметил, какого маленького роста этот человек. Ведь он всегда держался так, словно был на голову выше всех. Виски гальта тронула первая седина, но Синдзя не мог определить, появилась она слишком рано или слишком поздно. Ветерок шевельнулся, пахнуло дымом.

– Никак не пойму, нравится вам война или вы ее ненавидите, – сказал Синдзя.

Баласар посмотрел на собеседника так, будто успел про него забыть. Горько улыбнулся:

– Я вижу в ней необходимость. Просто иногда забываю, что цель войны – мир, который приходит ей на смену.

– Правда? А я-то думал, что девки и золото.

– И это тоже, – ответил Баласар, не обращая внимания на шутку. – Если у тебя есть деньги и кто-то, на кого их потратить, это еще не самое худшее.

– А как же слава?

Баласар встал, посмеиваясь, но в его смехе не слышалось радости. Он поставил пиалу на землю и сложил руки в жесте вопроса. Простеньком, как у ребенка.

– Где тут слава, Синдзя-тя? Лично я вижу только грязную работу, которую нужно кому-то сделать. А еще вижу человека настолько самоуверенного, что он распоряжается чужими жизнями, эту работу выполняя. Что-то не похоже на славный подвиг.

– Тут как посмотреть, – сказал Синдзя, переходя на гальтский. – Но так ли необходимо это делать?

– Да. Необходимо.

Синдзя развел руки в стороны. Не в формальной позе, а просто давая понять, что не хочет спорить. В глазах Баласара блеснуло нечто похожее на слезы. Он похлопал Синдзю по плечу. Не думая, что делает, Синдзя пожал генералу руку, стиснул ее, как будто они были братья или воины из одного отряда. Как будто их жизни каким-то образом соединились в одну. Вдалеке что-то грохнуло, гулко, как огромный барабан. Что-то рушилось. Удун пал.

– Я пришлю вам заложников, – пообещал Баласар. – Присматривайте за ними.

– Слушаюсь, – ответил Синдзя.

Он стоял по стойке смирно, пока генерал не покинул сад.

Оставшись один, Синдзя сглотнул дважды, чтобы избавиться от комка в горле. Над головой клен покачивал темными листьями с багряной каймой.

«В другом, лучшем мире я бы пошел за этим человеком хоть в ад, – подумал он. – Боги, молю вас: пусть он никогда не доберется до Мати».

17

Когда солнце коснулось западных вершин, дозорные, которых Киян поставила на башнях, забили в колокола. Движение на улицах города и в коридорах дворцов замерло. Все взгляды устремились вверх, пытаясь разглядеть цвет знамен, вывешенных в далеких крошечных окнах. Желтый означал бы, что на Мати надвигаются полчища гальтов и рок уже занес над жителями свой меч. Красный – что хай возвращается в город. Трудно было разглядеть цвета на такой высоте. По крайней мере, Маати поначалу видел только движение огромного сигнального полотнища. Только спустя пять торопливых, судорожных вздохов он смог наконец понять, что флаг красного цвета. Ота вернулся домой.

К тому времени, когда первые повозки вкатились на мост, окраину города затопило людское море. Дети, женщины, старики вышли встречать ополчение, которое отправилось спасать дая-кво. Дая-кво, город и целый мир. Маати втискивался в толпу, работая локтями и получая свою долю тычков. Истощенные лошади медленно тянули за собой повозки, в которых сидели люди с посеревшими лицами, одетые в окровавленные лохмотья. Те немногие, кто шел пешком, еле волочили ноги. Радостные крики замерли у жителей на губах. Девушка в серых одеждах из дешевой ткани вырвалась из толпы навстречу воинам. Маати, стиснутый со всех сторон, видел, как она поворачивает голову, отыскивая кого-то. Еще до того, как первые воины поравнялись с ней, он заметил, как уменьшилось войско, сколько людей не вернулось назад.

– Найит! – закричал он, надеясь, что мальчик его услышит. – Найит! Я здесь!

Его крик потонул в море голосов. Жители Мати бросились вперед, словно шли в наступление. Некоторые из воинов опасливо попятились от них. Через мгновение люди смешались, и мост превратился в бурлящее месиво. Одну из первых повозок оттеснили к обочине. Лошади испуганно ржали, но слишком ослабли, чтобы понести. Молодой человек с ужасной раной на руке и синяками на лице, споткнулся и чуть не упал прямо в руки Маати. Он был младше Найита.

– Что произошло? Где хай? Ты видел Найита Чокави? – спросил Маати, но получил в ответ лишь пустой взгляд.

Казалось, неразбериха длится целый день, хотя на самом деле она отняла всего пол-ладони. Затем громкий голос разразился ругательствами, заглушая гвалт. Он требовал освободить дорогу повозкам. Они везли раненых, которым нужна была помощь лекаря. Умирающих. Мертвых. Люди смолкли и расступились. В тишине слышались только плач и грохот колес по мостовой. От ужаса у Маати перехватило дух.

Вслед за повозками народ потянулся назад, в город. Петляя между идущими, Маати слышал обрывки разговоров. Хай собрал утхайем и отправился в Сетани. Гальты шли за ним по пятам. Дая-кво убили. Селение сожгли. Битва с гальтами превратилась в кровавую бойню. Половина войска погибла.

Маати утешал себя мыслью, что все это слухи. Все останется слухами и домыслами, пока он не услышит правду от Найита. Или Оты-кво. И все же, когда Маати, запыхавшись, со звоном в ушах, добрался до библиотеки, на сердце у него лежал камень, а кулаки сжимались до боли в костяшках. У его дверей сидел на корточках человек в одежде, заляпанной дорожной грязью. Рядом стоял ящик, накрытый вощеным холстом.

Найит!

Маати нашел в себе силы обнять юношу и наконец дал волю слезам. Найит обнял его, утешая в их общем горе, затем отстранился. Маати тоже заставил себя отступить на шаг. В глазах молодого человека не было радости.

– Входи, – сказал Маати. – Расскажи мне все.

Найит привез ужасные вести. В его долгом повествовании только и было хорошего, что гальты еще не подошли к городу, а Ота-кво остался жив. Они сидели в сумрачной комнате, при закрытых ставнях, без свечей. Найит говорил вполголоса. Маати сжал руки, стиснул так, что заболели костяшки пальцев. Дай-кво погиб. От знакомых и друзей из селения дая-кво осталась только память. Он пытался вспомнить лица, имена. На ум пришло гораздо меньше, чем он думал: огнедержец, чья печь стояла на углу улицы поблизости от кельи Маати, старик, ведавший банями, еще несколько человек. Все они исчезли с лица земли, ушли в забвение. А книги с их именами сгорели.

– Мы искали. Все перерыли, – сказал Найит. – Я привез тебе все, что нашли.

С глухим шорохом он стянул с ящика плотную ткань. Под ней оказались две стопки книг. Маати присел на корточки рядом с ящиком и стал одну за другой вынимать древние книги. Руки у него дрожали. Четырнадцать книг. Четырнадцать – от всей библиотеки. Он открывал их, чувствовал страшную легкость переплетов. Страницы пахли дымом. Пестрое собрание. Уцелело лишь то, что лежало по темным углам или оказалось чем-нибудь прикрыто. История земледелия до Первой Империи. Рассуждение о гибкости грамматик. «Четвертый трактат о форме» Дзянтана Нойи. В библиотеке Мати хранилось аж две его копии. В спасенных томах не упоминалось ни строчки о пленениях или работах древних поэтов.

Это не поможет вернуть Размягченного Камня. А значит, его вообще нельзя вернуть. Холодное, глубокое спокойствие снизошло на Маати. Он кряхтя поднялся. Обошел комнату, направился в другую. Руки сами зажигали светильники и свечи; он об этом не думал. Мысли были чистые, острые, как осколки разбитого льда.

Размягченного Камня они потеряли. На подготовку пленения уйдут годы, поэтому надеяться на это не стоит. Ему и Семаю во что бы то ни стало нужно пленить андата, как можно скорее. В противном случае гальты убьют всех. Найита, Лиат, Оту, Эю. Всех. Он должен что-то сделать. Может, обмануть гальтов. Притвориться, будто у Мати есть новый андат. Или как-то задержать вражеское войско, пока не придут морозы. Вот если бы выиграть долгие зимние месяцы, чтобы как следует все обдумать...

Ответ как будто вспомнился сам. Это была не вспышка озарения, просто знакомый свет. Наверное, он всегда знал, что придет к такому решению.

– Кажется, я знаю, что делать. Но нам нужно найти Семая... – Он обернулся к Найиту и обнаружил, что юноша спит, свернувшись калачиком на полу и подложив под голову руки.

Найит дышал глубоко и мерно, как дышит прибой. Глубоко запавшие глаза были крепко закрыты. Усталость обескровила узкое лицо, резче очертила скулы. Маати на цыпочках прошел в спальню, взял с кровати плотное одеяло и укрыл им сына. На мягком ковре спалось лучше, чем на походной койке. Маати не стал его будить.

Немногие вынесли бы то, что довелось ему пережить – страшный бой, поиски в мертвом селении, возвращение в Мати с грузом бесполезных книг. Все это не могло пройти для него бесследно. Маати хотел погладить сына по волосам, протянул руку, но побоялся его потревожить.

– Сколько лет я должен был это делать, – пробормотал он с улыбкой. – Укладывать моего мальчика.

Он тихо прикрыл за собой дверь. Ночь была глухая, темная. Звезды бриллиантами рассыпались в черном бархате неба. С краю зелеными сполохами танцевало северное сияние. Маати прошел в библиотеку, положил в рукав кое-какие книги, а затем – хоть ему и трудно было удержаться, чтобы не пойти к Семаю прямо сейчас, – направился во дворец к Лиат.

Молодая служанка привела его в главную комнату. Там было сумрачно, горел только огонь в очаге. Отсветы пламени танцевали на стенах и на лице Лиат, которая сидела, уставившись на угли. Волосы у нее растрепались, прическа стала похожа на воронье гнездо. Исцарапанные руки дрожали.

– Я не нашла... не нашла...

– С Найитом все хорошо, – успокоил Маати. – Он спит у меня дома.

Вопль, который испустила женщина, его испугал. Она не подошла, подлетела к нему, схватила, обняла. Тут же отпрянула и врезала кулаком по плечу.

– И долго он у тебя сидел?

– С тех пор, как войско вошло в город, – ответил Маати, потирая руку. – Он привез мне книги, которые удалось найти в селении. Пока я их перебирал...

– И ты не послал за мной? Вокруг что, нет ни одного слуги, чтобы передать мне весточку? Я все сердце истерзала. Думала, он погиб. Или пустился в погоню за гальтами вместе с Отой. А вы все это время сидели и говорили о книгах?!

– Он цел и невредим. Я укрыл его одеялом и сразу пошел к тебе. Его надо накормить, когда проснется. Отнеси ему супа. Вина.

Лиат утерла слезу тыльной стороной кисти.

– Цел? – переспросила она тихо.

– Он голоден и очень устал. Но ведь это не смертельно.

– А что у него на сердце? Ты ведь с ним говорил. Как он...

– Не знаю, родная. Я ведь не его мать. Отнеси ему суп. Поговори. Ты поймешь лучше меня.

Лиат кивнула. По ее щекам текли слезы, но Маати знал, что это всего лишь страх нашел путь наружу. Все пройдет, когда она снова увидит сына.

– Куда ты собрался? – спросила она.

– К Семаю.

Ночной холод обжигал кожу. Лето шло на убыль, ему на смену катилась осень. Обитатели дворцов, которых изредка встречал по пути Маати, бродили по коридорам, будто призраки. Они приветствовали его позами почтительными, формальными или дружескими, в зависимости от положения, однако у слуг и придворных на лице читалась одна и та же мысль. Вести о разгромленном войске распространились по городу, и каждый знал, что дай-кво погиб, а враги торжествуют.

Последний отсвет сумерек давно погас. Тропинки погрузились в непривычную темноту. Никто не зажигал светильники. От факелов остались лишь обугленные головни. Во мраке над головой поднимались величественные дворцы, гулкие своды залов. Только дрожащие ниточки света за плотно закрытыми ставнями указывали, что в покоях кто-то есть. На ветках деревьев покачивались пучки сухих трав, перевязанные траурными лентами, – подношения богам. Стяг, возвестивший о приближении войска, все еще колыхался на вершине башни. Теперь он был серым, обесцвеченным темнотой.

Маати прошел пустынные сады и вдруг заметил, что улыбается. Он как будто стоит особняком. Отчаяние, охватившее город, его не касается. Или даже придает ему сил. Никто в Мати не знает, как справиться с наступающей грозой, как ее предотвратить. Никто, кроме него. Он один сумеет всех спасти, а если городу суждено погибнуть, Маати намерен сражаться до последнего.

Он понял, как нужно поступить, обрел надежду. Вот почему шаги его были легки, а кровь быстро бежала по жилам.

Не этот ли странный восторг чувствовал Ота в те годы, пока жил под чужим именем? Может, умение держаться чуть в стороне от остального мира и давало ему такую уверенность, подумал Маати.

Но нет. Не стоило поддаваться обману. Как бы ни опьяняла Маати радость, его трезвый ум понимал, что это всего лишь страх, который рядится в яркие одежды.

Дверь Семая оказалась не заперта. Внутри мерцали золотом свечи. Маати пыхтя поднялся по ступенькам и вошел, не заботясь о том, чтобы постучать или позвать хозяина. В доме пахло перегнанным вином и благовониями с тяжелым ароматом земли, которые обычно жгли в храмах. Маати нашел Семая в самой дальней комнате. Глаза у поэта были красные, в ладонях покоилась чаша вина. Скрестив ноги, он сидел на полу, созерцая стоящую перед ним табличку, символ порядка и хаоса – вязь перламутрового узора, инкрустированную в мореное палисандровое дерево. Подняв глаза, Семай неуклюже попытался изобразить позу, о значении которой Маати мог только догадываться.

– Ты решил обратиться к религии? – спросил он.

– Хаос рождается из гармонии, – ответил Семай. – Разве сейчас не подходящее время, чтобы над этим задуматься? Нам не на кого больше надеяться. Только на богов.

Маати провел пальцами по табличке, толкнул ее, и она повалилась на пол, хлопнув, точно упавшая со стола книга. Семай моргнул от неожиданности. Он не успел слова сказать, как Маати выудил из рукава коричневую книжицу в истрепанном кожаном переплете и бросил ее на колени поэту. Вернулся в переднюю, закрыл дверь и подсыпал угля в очаг. Отыскал кастрюльку, фляжку чистой воды и брусок прессованных чайных листьев. Хорошо, что у них есть чай, до рассвета он пригодится. В каменной подставке для благовоний Маати обнаружил горку пепла и выбросил его за окно.

Их записи лежали на высоком столе из сланца. Мысли, схемы – бесполезные попытки вернуть Размягченного Камня. Маати собрал исписанные вдоль и поперек листы и выбросил их вслед за пеплом. Он тщательно стер все пометки с восковых табличек, и они снова стали чистыми и гладкими. Затем Маати взял палочку с бронзовым наконечником и провел по воску две вертикальных линии, разделив табличку на три части. Семай вошел в комнату, читая на ходу книгу. Он уже успел изучить больше половины.

– Ты не единственный, кого выбрали, чтобы пленять андатов, – сказал Маати. – Я и сам однажды попытался это сделать, давным-давно. Тогда Лиат-тя меня отговорила. Она была права. Я бы погиб.

– Вы имеете в виду вот это? Бессемянного?

– Такую задачу и поручил мне дай-кво. Тут есть и стих пленения, и разбор ошибок. Знаю, исходную работу повторить не получится. Но мы внесем в нее кое-какие изменения, включим сюда мою схему, которая позволит избежать расплаты, а ты оценишь все свежим взглядом и что-нибудь прибавишь.

В первой колонке Маати написал «Бессемянный».

– Простите, Маати-кво, но разве это поможет? Размягченный Камень вогнал бы их по пояс в землю. Нисходящая Влага затопила бы их. Но Бессемянный? Исторгающий Зерно Грядущего Поколения не обладает силой, чтобы останавливать армии.

– Я могу уничтожить все их посевы, – возразил Маати и написал во второй колонке «Хешай-кво». – Могу сделать бесплодной каждую корову, свинью и овцу. Гальтские женщины, которые носят детей во чреве, потеряют их. При такой угрозе гальтам ничего не останется, кроме как повернуть назад.

Палочка зависла над заглавием третьей колонки. Помедлив, Маати вписал туда свое имя. В эту колонку они запишут основы, будут добавлять и удалять компоненты первоначального пленения, исправления, которые Хешай внес бы в работу, если бы получил возможность ее повторить. Пленение можно было переделать, потому что оно уже было наполовину переделано. Если им хватит времени. Если они найдут способ. Если им достанет ума, чтобы спасти мир от гальтов.

– А если они не остановятся? – спросил Семай.

– Тогда погибнут все. И они, и мы. Не посмотришь, размок там чай или нет? Пора бы его заварить. Ты мне нужен трезвым.

* * *

Знаменитый Сад Изваяний слыл чудом Сетани. Его северо-западный вход охраняли два бронзовых гиганта в одеждах воинов императора. Их лица были обращены на юг и восток, словно они все еще смотрели в сторону Империи, которую когда-то не смогли защитить. В их огромной тени поколение за поколением собирались лучшие работы скульпторов Хайема. Под раскидистыми кронами дубов и ясеней, чьи листья уже окрасились в золото, стояли сотни статуй, и каждая была удивительна по-своему. Вдоль длинной каменной стены извивались Драконы Хаоса. Их чешуя поблескивала красным лаком и серебром, вставками из лазури и молочно-белой эмали. В тенистой нише на возвышении сидел, уронив голову на руки, мраморный Сиан Сё, последний император. Эту скульптуру создали после падения Империи. Если бы сам властитель узнал, что его осмелились изобразить в такой недостойной позе, создателя постигли бы кары, по сравнению с которыми быстрая смерть показалась бы редкой удачей. Одежды императора казались мягкими, как лен. Отчаяние и задумчивость в его лице заставляли вспомнить, как девять поколений назад разрывался на части мир. Человек, увидевший в этом камне Сиана Сё, пережил те страшные времена. В свою скульптуру, словно в пустую гробницу поколения, он вложил всю боль и тяжесть сердца. Ота подозревал, что ни один из тех, кому потом случалось видеть эту работу, не понимал ее истинного смысла. А вот сейчас смысл был очевиден.

Хай Сетани стоял возле статуи высотой в человеческий рост – бронзовой женщины, раскрывшей орлиные крылья. Он был моложе Оты лет на пять, седина лишь немного тронула черные, как ночь, волосы. Он скользнул взглядом по Оте, ничем не выдав своих мыслей. Ота на мгновение смутился, вспомнив о грязной дорожной одежде и многодневной щетине, неровной, будто траченной молью. Он изобразил позу приветствия, как равный перед равным. Хай Сетани, поколебавшись мгновение, ответил такой же. Вероятно, за долгие годы еще никто не подходил к нему вот так, запросто.

– Советники передали мне ваше предложение, мой друг Мати, – сказал хай. – Должен заметить, оно меня удивило. Неужели вы и правда считаете, что мы покинем город без боя?

– Вы проиграете.

– В моем городе пятьдесят тысяч жителей, а у ваших захватчиков в лучшем случае пять.

– Зато они воины и знают свое ремесло. У вас получится их задержать, но не остановить.

Хай Сетани сел, скрестив ноги. На губах у него заиграла усмешка.

– Считаете, раз уж вы проиграли, теперь никто не сможет победить?

– Я считаю, что если бы у нас был сезон или два, чтобы создать армию, тогда мы сумели бы им противостоять. Заплатили бы наемникам, обучили людей, обнесли крепостной стеной хотя бы внутреннюю часть города. Вот тогда у нас появилась бы надежда. Сейчас – нет ни малейшей. Я видел, что они сделали с селением дая-кво. Я получил вести из Ялакета. Амнат-Тан падет, если еще не пал. А затем они явятся сюда. У вас пятьдесят тысяч? Это считая больных, старых и малых, которые не могут удержать меч. У вас нет ни оружия, ни доспехов, ни опыта. Для вас мое предложение – лучший выход.

Долгими ночами по пути на север он вел этот спор сам с собой. Силой оружия гальтов было не одолеть. Слабая, но единственная надежда заключалась в том, чтобы замедлить ход вражеского войска и дождаться зимы, когда поля оденутся панцирем льда, когда ночи принесут смертоносный холод, которого не выдержит ни одно войско в мире. Тогда у поэтов появится время сотворить маленькое чудо, пленить андата и спасти их всех. Ота обдумывал свой план, покачиваясь в седле, сидя ночью у дымящихся жаровен, и мало-помалу начал верить, что сумеет выиграть отсрочку. Осталось лишь убедить в этом хая Сетани.

– Если вы приведете своих людей в Мати, у нас будет вдвое больше воинов, чтобы сразиться с гальтами. А если вы поступите с углем и пищей, как я предложил, им и добраться до нас будет нелегко.

– Значит, Сетани падет без сопротивления? Повалимся на спину, как шлюха из веселого квартала. Просто жертвовать моим городом, не правда ли?

– Сейчас каждый шаг дается тяжело. А что до простоты, то да, тут все очень просто. Соберите все припасы, которые сможете унести. Остальное сожгите. Смешайте мягкий уголь с твердым, чтобы у гальтских телег плавились печи. Дайте мне пять сотен лучших людей. А я взамен предоставлю вам библиотеку Мати. Мои два поэта вместе с вашим...

– У меня его нет.

Ота изобразил вопрос.

– Он погиб полмесяца назад, пытаясь вернуть андата. Все тело превратилось в сплошной синяк, а кости оказались раздроблены. Поэта больше нет. Все, что у меня осталось, – это город, и я не отдам его просто так!

Хай Сетани сорвался на крик. Его лицо побагровело от ярости. От страха. Сейчас Ота не мог ничего поделать, однако благородное ремесло многому его научило. Он знал о переговорах больше, чем любой хай. Ота кивнул и принял позу, давая понять, что разговор завершен.

– Останетесь в городе, – продолжил хай, не обратив на это внимания. – Мы встретим гальтов здесь, в Сетани. Мы победим.

– Проиграете, – сказал Ота. – А я со своими людьми уеду на рассвете.

Хай Сетани тяжело дышал, будто после бега. Ота изобразил позу прощания, развернулся и широким шагом покинул сад. На востоке горизонт затянули тучи. В воздухе повис запах дождя. Ота направился в свои покои. Следом за ним шли его воины и слуги. Утхайемцы Сетани провожали небольшую процессию любопытными взглядами. Когда еще им довелось бы увидеть хая с походкой завзятого наездника в сопровождении свиты, больше напоминающей банду наемников, чем придворных. Ота подозревал, что этот, пусть незаслуженный, но воинственный вид, сыграет ему на руку. Он напустил на себя суровый вид, подражая Синдзе.

Когда Ота вошел в главный зал дворца, отведенного для гостей, он застал там Ашуа Радаани, который разговаривал с кузнецом Саей. Война и лишения, общий враг, уважение к знаниям и опыту собеседника превратили их почти что в друзей. Оба встали и приветствовали хая почтительными позами. Ота лишь махнул им рукой. Он сел на кушетку возле очага и послал слугу за чаем и какой-нибудь едой.

– Он вас не послушал, – предположил Радаани.

– Не послушал, но это еще ничего не значит. У него хватает ума опасаться гальтов. Это хорошо. Я-то боялся, что он окажется слишком самонадеянным. Их поэт умер. Хотел вернуть андата и поплатился за это.

Радаани вздохнул.

– Он согласился с вашим планом, высочайший? – спросил Сая.

– Нет. Он уверен, что Сетани выстоит. Я сказал, что мы уедем с ним или без него. Как прошла охота, Ашуа-тя?

Радаани подался вперед. С тех пор как он уехал из Мати, черты его лица стали резче; кольцо, которое он крутил на пальце, теперь было ему великовато.

– Придворные напуганы, – ответил он. – Здесь есть люди, бежавшие из Ялакета, а их рассказы... Либо слухи преувеличивают, либо там произошло что-то ужасное. Из Амнат-Тана за последние два дня не прибыло ни одного посыльного.

– Это плохо. Как думаете, есть ли у нас время?

– Не знаю. – Ашуа хотел сказать что-то еще, но в конце концов лишь покачал головой.

– Готовьте людей. Дадим Сетани день, чтобы одуматься, а потом – домой. Может, еще успеем разобрать участок дороги. Хотя бы задержим гальтов, если не сможем сделать все, что собирались.

– А что с книгами? – спросил Сая. – Если поэт умер, им они ни к чему. А нашим пригодятся.

– Я спрошу, – ответил Ота. – Если повезет, у нас будут и книги, и люди, и припасы.

– Но ведь хай вам отказал, высочайший, – удивился кузнец.

Ота с улыбкой покачал головой. Только сейчас, когда он улучил момент, чтобы отдохнуть, на него навалилась усталость. Он попытался вспомнить, сколько дней встречал и провожал солнце, качаясь в седле. Ему казалось, всю жизнь. Он помнил, каким уехал из Мати спасать дая-кво, но теперь чувствовал, что это был кто-то другой. Он изменился. Его сердце по-прежнему щемило, когда он вспоминал о Киян, Данате и Эе. И тревога накануне грядущей борьбы не стала меньше. Но все-таки он был уже не тот, что раньше. Более того, к своему удивлению и беспокойству, Ота понял, что не чувствует в этом ничего странного.

– Высочайший? – повторил Сая.

– Уйти с переговоров – еще не значит закончить их. Хай Сетани разрывается между растерянностью и гордостью, однако он далеко не глуп. Он хочет с нами согласиться. Просто еще не знает, как это сделать.

– Вы говорите так, будто знаете наверняка, – заметил Сая.

Ота задумался.

– Если бы после той битвы ко мне кто-то пришел и сказал, что знает, как поступить, и возьмет на себя ответственность, я бы согласился. Именно это я и предложил. Хай пошлет за мной сегодня же вечером.

Ота ошибался. Хай Сетани прислал к нему слугу только наутро. Глаза у правителя Сетани были красными, лицо осунулось из-за переутомления и тревог. Вряд ли хаю удалось заснуть после их вчерашнего разговора, да и в предыдущие ночи. Ставни широких окон были открыты. Снаружи занималось холодное серое утро. Небо пряталось за тучами, которые лежали так низко, что казалось, будто воробей в полете может коснуться их крыльями. Ота сидел на диване с роскошной бархатной обивкой, расшитой серебром и крошечными жемчужинами, но при этом пропахшей пылью и ветхостью. Самый могущественный человек Сетани расположился напротив него, на таком же. Уже одно это было уступкой. Ота не преминул ее заметить, однако не подал и вида.

Хай Сетани жестом приказал слугам оставить их наедине. По их растерянным и нерешительным лицам Ота понял, что раньше такого не случалось: некоторые люди чувствовали себя гораздо уверенней под пристальными взглядами окружающих.

– Убедите меня, – сказал хай, когда двери покоя закрылись и они остались одни.

Ота изобразил вопросительный жест.

– Убедите меня вас выслушать, – объяснил хай. – Докажите, что вы правы.

Это была даже не просьба, а почти мольба. Ота глубоко и медленно вздохнул, собираясь с мыслями. Он думал о том, что нужно сделать, с тех пор, как покинул разрушенное селение поэтов. Он сотню раз менял свой план и так и этак, проверял его и перепроверял, не спал ночами из-за горьких сомнений, чтобы наутро снова поверить в свою правоту. Простейший выход был самым верным. Он это знал, но все равно не мог подобрать подходящие слова, чтобы объяснить все как следует.

– В бою мы им не соперники, – сказал он. – Если останемся ждать их здесь, мы погибли. Сетани ничто не спасет. Однако у гальтов есть две слабости. Во-первых, паровые телеги. Благодаря им войско движется быстрее, но они взрываются. Пусть гальты готовы рисковать, они все равно недооценивают опасность. Если мы начнем их уничтожать...

– Вы говорите про уголь?

Ота сложил руки в утвердительном жесте.

– Они не приспособлены для угля, который жгут наши кузнецы. Кто нам противостоит? Воины. Не мастера по металлу и не торговцы скобяным товаром. Они не станут присматриваться к тому, что найдут у вас в хранилищах. Особенно если будут спешить в Мати. Если мы смешаем уголь, жар в печах получится слишком сильным. Швы на котлах разойдутся, или же у самих печей расплавится дно.

– И тогда им придется идти пешком или искать лошадей.

Ота вспомнил искореженный котел из селения дая-кво и улыбнулся.

– Когда телеги взрываются, это не просто остановка. Каждый раз гибнут люди, и если мы воспользуемся замешательством, то сможем навредить им еще больше. Есть еще одно преимущество. Они уверены, что мы проиграем. На их стороне сила, а мы беззащитны. Единственный раз, когда мы попытались их остановить, они вырезали половину войска. Они считают, что мы не представляем угрозы.

– И это слабость?

– Да. Они не обращают на нас внимания. Для них война уже закончена. Все решено, остались только мелочи. Они не ждут, что положение изменится. С чего бы?

Хай Сетани смотрел в огонь. Язычки пламени отражались в черных глазах.

– Они сделали ту же ошибку, что и мы.

Ота немного помедлил и согласно кивнул.

– Гальты понимают, что такое война, – сказал он. – Они лучшие учителя, которые у меня были. Я постараюсь отплатить им тем же.

– И для этого вам нужно, чтобы я, хай своего города, бросил Сетани и последовал за вами?

– Да, – кивнул Ота.

Хай долго молчал. Затем встал и пошел к окну. Тишину покоев нарушил только шорох его одежд. Ота ждал. Правитель смотрел на город. На Сетани, ради которого он убил своих братьев и забыл собственное имя. Ота почувствовал, как затекли от напряжения спина и шея. Он просил этого человека отказаться от всего, забыть свое единственное предназначение. Сетани ждала гибель. Разграбление. Даже если гальтов получится одолеть, прежде они успеют разнести все до камешка. Возможно, тут уже нечего будет восстанавливать. А что останется хаю, когда он лишится города?

Много лет назад Ота уже просил человека сделать правильный выбор ценой титула, почестей и единственного места под солнцем. Хешай-кво отказался, и это решение стоило ему жизни.

– Высочайший, – начал Ота.

Не оборачиваясь, хай Сетани поднял руку и остановил его. Ота понял его ответ по движению плеч – они расправились, будто с них сняли тяжкую ношу.

18

Даже после зимы в Ялакете Лиат удивлялась капризам северной природы. С каждым днем солнце задерживалось над городом все меньше. В полдень было тепло и ласковые лучи грели ей щеки, однако ночи дышали ледяным холодом. Все деревья в садах разом утратили зелень, точно сговорились. Это было совсем не похоже на летние города с их постепенными, едва заметными переменами. В Сарайкете осень наступала медленно и лениво, тепло покидало мир нехотя. На севере все менялось куда быстрее, и поэтому Лиат чувствовала себя неуютно. Она была истинной южанкой.

К примеру, думала Лиат, сидя у себя в покоях с пиалой горячего чая, она по-прежнему считает себя деловой женщиной Сарайкета. Если бы кто-нибудь спросил ее о работе, она рассказала бы о залах, где чешут хлопок, о складах с товарами. Если бы ее спросили о доме, она описала бы набережную, запах океана, гомон, в котором смешалось множество языков и диалектов. Она подумала бы о кирпичном доме, который достался ей в наследство от Амат Кяан, о маленькой спальне с окном, увитым листьями винограда. Вот уже год, как она уехала оттуда, и теперь вернется не раньше весны.

В лучшем случае.

В худшем – Сарайкет уже стерт с лица земли. Или она сама не доживет до следующего лета.

Город, в котором она теперь жила, тоже страдал из-за перемен. В нишах между домами появились небольшие алтари с изображениями потерянных андатов, как будто несколько цветков и свеча могли вернуть их. В храмы начали ходить даже те, кто не заглядывал туда годами. Нищие на улицах теперь пели об искуплении и обретении утраченного.

Лиат пригубила чай. Он остыл ровно настолько, чтобы не обжигать губы, но пить его по-прежнему было приятно. Напиток согревал, как вино, но не расслаблял тело и не притуплял разум. Сегодня Лиат предстояло множество дел: проследить за тем, как переносят в подземелья пищу и топливо, как заполняют хранилища на башнях, где переждут холода ненужные зимой вещи. Времени на мрачные мысли не было. И все же отчаяние пришло, не спрашивая, хочет она того или нет.

Открылась дверь, и Лиат подняла глаза. Это был Найит. Ночи еще не стали такими долгими или холодными, чтобы удержать его дома. Лиат поставила пиалу.

– С добрым утром, мама, – сказал он, садясь на подушку возле очага. – Ты рано встала.

– Не так уж и рано.

– Нет? – Найит улыбнулся своей чарующей и грустной улыбкой, которая любому подсказала бы, что он сын Оты Мати. – Ну нет так нет. Можно?

Лиат изобразила разрешение, и юноша налил себе чаю. Он выглядел усталым, но дело было не только в бессонной ночи, которую он провел в чайных и банях. С той поездки в нем что-то изменилось. Сначала она думала, что это просто переутомление. Когда она нашла его спящим на полу в жилище Маати, он был полумертв от усталости и сильно исхудал. С тех пор он хорошо отдохнул и восстановил силы, но в глазах по-прежнему пряталась печаль. Быть может, эхо ее собственных мрачных предчувствий.

– Я его подвел, – сказал он.

Лиат заморгала и вжалась в стул. Найит склонил набок голову.

– Ты ведь об этом раздумывала? Гадала, что гложет мальчика? Почему он не спит? А я просто предал хая. Он верил мне, прислушивался к моим советам, даже когда я говорил что-то нелицеприятное. Я подвел его. И он отослал меня прочь.

– Ты не...

– Да, мама, да. Я очень тебя люблю. Знаю, ты бы небо сдвинула ради меня. Но я подвел его. Я на такое способен. – Он со звоном поставил пиалу.

Лиат подумала, может, он еще не протрезвел после ночной пирушки. Ее и саму вино иногда могло довести до слезливых излияний.

– Я недостойный человек, мама. Недостойный. Я бросил жену и сына. Переспал с половиной женщин, которые повстречались нам по пути в Мати. Я потерял доверие хая.

– Найит...

– Они погибли из-за меня.

Лицо у него оставалось неподвижным, будто каменная маска, но в уголке глаза показалась слеза. Лиат соскользнула на пол и опустилась на колени рядом с ним. Накрыла его руку своей, но он даже не пошевелился.

– Я приказал отступать. Я видел, как они бились. Гальты были повсюду. Окружили нас. Я не мог ни о чем думать, только о том, что нашим воинам надо бежать. Хай назначил меня вестовым. Я знал, какой сигнал означает отступление, и подал его. И наши люди погибли. Всех, кто теперь мертв из-за того, что мы побежали, на самом деле убил я. Хай это понимает. Вот почему он отправил меня назад.

– Они с самого начала были обречены. Гальты опытнее вас. На их стороне сражались ветераны, а на вашей – рабочие и охотники, измотанные дорогой. Если в том, что случилось, и есть чья-то вина, то это вина Оты.

– Ты не понимаешь, – покачал он головой. В голосе не было злобы, только усталость. – Я хочу быть хорошим человеком. И не могу. Я думал, что стал им. Думал, что способен на это. Но я ошибался.

У Лиат к горлу подкатил комок. Привстав, она поцеловала сына в макушку, в то самое место, где в детстве у него был родничок.

– Так постарайся. Ты остался в живых, а теперь можно и над собой поработать. Но на самом деле ты и так лучше всех. Только хорошие люди беспокоятся о том, что они поступили плохо.

Найит улыбнулся. Печаль спряталась обратно. Не ушла, снова затаилась в глазах.

– А о чем беспокоятся плохие люди?

Лиат пожала плечами, хотела ему ответить, но тут зазвонили колокола. Только через полвдоха она сумела вспомнить, что значит этот гулкий звон. Не помня себя от волнения, подбежала к окну. Рядом оказался Найит. Щурясь в бирюзово-желтый утренний свет, она попыталась разглядеть, какого цвета флаги свисают с башен.

– Красный или желтый?

– Боги! – воскликнул Найит. – Ты только глянь туда!

Его взгляд был устремлен вовсе не на башни, а гораздо ниже. Лиат посмотрела на юг. Там, застилая половину горизонта, поднимались огромные клубы пыли. В отряде Оты не хватило бы людей, чтобы взбить такое облако. В Мати пришли гальты. Лиат отшатнулась от окна, сжимая складки одежд на груди в том месте, где было сердце.

– Надо бежать за Киян-тя. Забрать ее и детей. И Маати. Скорее, пока не...

– Красный, – сказал Найит.

Лиат помотала головой, не понимая, о чем он говорит. Найит показал на высокую темную башню и повторил сквозь колокольный звон:

– Знамя красное. Это не гальты. Это хай.

Но это был не Ота. Когда Лиат нашла жену Оты, у той уже побывали посыльные. Киян сидела в приемном покое с толстым письмом в руке. Швы его были разорваны, печать – сломана. На бледном лице женщины боролись неверие и ярость.

– Идиот! Самовлюбленный слепой идиот! В его умишко две простых мысли одновременно не влезут.

Лиат изобразила позу вопроса.

– Мой муж, – объяснила Киян, и ее щеки наконец порозовели. – Он прислал к нам еще целый город!

Сетани, ближайший сосед Мати, опустел. Гонцы прибыли немногим раньше самых быстрых повозок. Облака пыли подняли не гальты, как решила было Лиат, а всего лишь первые из многих тысяч мужчин и женщин, телеги с зерном, курами, утками, козами и немногочисленными пожитками, которые люди не смогли оставить врагу. В письме Ота объяснил, что им нужен кров и что жители Мати обязаны принять беженцев как можно лучше. На самом деле тон письма был скорее виноватым, но понять это мог лишь тот, кто знал Оту много лет. Киян взяла Лиат за руку, будто искала, на кого опереться, и они вместе направились на окраину города, где ждали посланники.

Человек, стоявший на середине моста, был одет в дорогие одежды из черного с желтым шелка. Путешествие почти не оставило на них следа. Слуги и воины Мати расступились, пропуская Киян вперед. Лиат попыталась высвободить руку, но Киян ее не отпустила. Вместе они перешли на западную половину моста. Увидев их, человек изобразил позу, которой следовало приветствовать жену более знатного человека. Значит, это был не хай Сетани, а один из членов утхайема.

– Я хотел бы поговорить с первой женой хая Мати, – сказал он.

– Я его единственная жена, – ответила Киян.

Он спокойно принял это необычное обстоятельство и теперь обращался уже к ней одной. Лиат чувствовала себя не в своей тарелке, а еще почему-то готовилась защищать женщину, стоявшую рядом.

– Киян-тя, – начал человек, – я Камат Вауамнат, голос Дома Вауамнатов. Хай Сетани прислал нас сюда в ответ на приглашение вашего супруга. Армия гальтов еще далеко, но она идет. Наш город...

Что-то изменилось в лице посланника. Лиат не знала, с чем сравнить его выражение. Может, с лицом актера, который декламировал стих и вдруг позабыл строчку. Холодная маска приличий спала, и слова прозвучали искренне и просто.

– Города больше нет. Все, что у нас осталось, лежит в повозках. Мы нуждаемся в помощи.

Одна Лиат смогла расслышать, что жена Оты тихонько вздохнула, прежде чем ответить.

– Как я могу вам отказать? Мы совсем не готовы, но, если вы переведете людей через мост и организуете их, мы подыщем, куда их поселить.

Человек принял позу благодарности, и Киян, все еще не выпуская руки Лиат, пошла обратно, к своим людям.

– Нужно дать им какой-то кров, – шепнула она, – защитить от дождя, пока мы не найдем... хоть какое-нибудь место.

– Все не поместятся, – ответила Лиат. – Мы можем поселить их в подземном городе, но тогда нам всем не хватит места зимой. Их слишком много. А еды у них слишком мало, чтобы прокормиться до весны. Придется затянуть пояса.

– Затянем.

Остаток дня тянулся бесконечно. Трудности, вопросы, задачи, просьбы накрывали их волнами, наслаивались друг на друга, как змеиная чешуя. Лиат оказалась в окружении лагеря беженцев, которые все прибывали и прибывали. Слава богам, по мосту могло пройти только восемь человек в ряд, поэтому поток людей, телег и скота тек достаточно медленно, чтобы с ним можно было управиться. Лиат старалась не смотреть на другую сторону, где толпились готовившиеся пересечь реку. Она показывала беженцам дорогу, разделяя их на тех, кто слишком ослаб или заболел, чтобы ночевать под открытым небом, и тех, кто вполне здоров и может сразу взяться за работу. Мимо тянулись старики, дети, изнуренные дорогой женщины с младенцами на руках.

Она чувствовала себя так, словно ее попросили построить город из шатров. Люди шли к ней сотнями, тысячами. Ночь наступила раньше, чем все успели перейти через мост. Те, кто уже не надеялся попасть в Мати сегодня, поставили палатки на другом берегу и разожгли костры.

Лиат сидела на гладких каменных перилах в конце моста, прислушиваясь к жалобам измученных ног и спины. Она совершенно вымоталась, а ведь это было только начало. Хорошо хоть из Мати прислали палатки, чтобы защитить беженцев от ночного холода. Кроме палаток, жители Мати отправили в лагерь повозки с едой. С них раздавали чесночные колбаски, миндаль в меду, лапшу с мясом. Кое-где среди шатров звучали песни. Сквозь вечный шум холодной стремнины пробивались журчание флейт, удары тамбуринов и голоса. Как ей хотелось закрыть глаза! И все же нужно было терпеть. Терпеть.

«Хочу стать хорошим человеком, – сказал он. – И не могу».

Лиат встала со вздохом и поплелась назад, в дворцовый городок, – к Маати и Киян, к баням и мягкой постели. На улицах было шумно и людно. Не все беженцы Сетани остались в лагере. Возможно, Киян уже начала потихоньку распределять их по домам. Так или иначе, они пришли, и Мати выплеснулся на улицы, чтобы приветствовать их, накормить, угостить вином и утешить, а еще – узнать последние новости и слухи. Солнце село, темнота ударила холодом, но улицы все равно бурлили, как ярмарка.

Во дворце она нашла Киян, которая вымоталась ничуть не меньше. Жена Оты жестом пригласила Лиат к длинному широкому столу, за которым собрались жены утхайема. Они советовались друг с другом, записывали цифры, отдавали распоряжения слугам; те внимали с изумленными глазами. Это напоминало торговый Дом в разгар сбора хлопка, и Лиат обнаружила, что деловая суета странным образом ее успокаивает.

– Вполне получится их устроить, – сказала Киян. – Не слишком удобно, зато безопасно. Пойниат разрешили пустить беженцев в свои шахты. Дайкани тоже должны согласиться.

– Шахты? – переспросила Лиат.

Из-за усталости она медленно соображала.

– Придется разместить людей там. Ходы достаточно глубокие, чтобы сохранить тепло. Это все равно что жить в подземном городе, только там удобства меньше. В рудниках, что на равнине, даже есть своя вода. Теперь надо подумать о припасах и канализации. Дзяйни Радаани пошла договариваться с инженерами, и, если она не убедит их придумать что-нибудь, я очень удивлюсь.

– Это хорошо, – кивнула Лиат. – Возле моста все в порядке. Я приказала поставить шатер лекарей. Еды пока хватает, а завтра еще привезут.

– Боги! Лиат-тя, какая же вы бледная, да еще и замерзли. Я пошлю кого-нибудь проводить вас в бани. Там согреетесь. Вы ели?

За день Лиат не притронулась к еде, но сейчас даже подумать о ней не могла.

– У меня к вам просьба, Киян-тя.

– Просите, я все сделаю.

– Найит. Ему нужно какое-то занятие. Что-то такое, чем он сможет гордиться. После битвы он...

– Знаю. Ота написал обо всем.

– Он хочет помочь, – сказала Лиат; в голосе неожиданно прозвучала мольба. Она и не подозревала, что сердце так болит за сына. – Он хочет приносить пользу.

Киян медленно кивнула, наклонилась и поцеловала Лиат в щеку. После ночного холода ее губы показались почти горячими.

– Я все понимаю, Лиат-тя. Отдохните. Обещаю вам, я что-нибудь придумаю.

Стеная от изнеможения, Лиат отправилась в свои покои, спать. Желудок ныл, но она лишь выпила целый графин воды, который слуги оставили у постели. Пока тело догадается, что его провели, она уже крепко уснет. Прежде чем раздеться, Лиат прилегла, на миг закрыла глаза и открыла их утром. Она лежала на постели одетая. В щелочки по краям ставней сочился свет. Ночная свеча превратилась в горку талого воска, но в воздухе уже не пахло дымом сгоревшего фитиля. Зато ноздри щекотал другой аромат. Свинины. Хлеба. Лиат встала, чувствуя себя легкой и бодрой.

Она сняла вчерашние одежды, липкие от ночного пота, и надела простой халат из плотной серой шерсти. Выйдя из спальни, увидела Киян, которая расставляла тарелки.

На столе были толстые ломти розового мяса с жирком, свежий, только что из печи, хлеб, форель в лимонном соке и печеные груши на серебряном блюде. Над столом поднималось благоухание белого чая с медом. У Лиат отчаянно засосало под ложечкой.

– Мне сказали, вы вчера так и не поужинали, – сказала Киян. – И Найит тоже. Я подумала, дай-ка отнесу что-нибудь подкрепить ваши силы.

– Киян-тя... – начала Лиат, но так и не придумала, что сказать, просто изобразила позу благодарности.

Киян улыбнулась. Она была красива, и годы ее щадили. В пару к незаурядному уму она обладала хорошим чувством юмора. Оте повезло, что он на ней женился, подумала Лиат.

– Это все уловка, – сказала Киян. – Я притворилась служанкой, а на самом деле хочу поговорить с Найитом. Он еще спит?

– Нет, – отозвался молодой человек из полумрака своей комнаты.

Он вышел к ним. Волосы торчали во все стороны, глаза покраснели, веки припухли. Короткая щетина, как тень, покрывала подбородок и щеки. Киян изобразила позу приветствия. Он ответил.

– Чем могу служить, Киян-тя?

Он слишком тщательно выговаривал слова, и уже по этому Лиат поняла, что он всю ночь пил. Найит прикрыл за собой дверь спальни. Лиат почти не сомневалась, что он сделал это, чтобы не потревожить женщину, которая делила с ним постель. Что-то скользнуло по тонким чертам Киян – сочувствие, печаль, догадка или понимание – и спряталось так же быстро, как появилось.

– Хороший вопрос, Найит-тя. Я хочу попросить тебя кое о чем. Возможно, тебе и не придется выполнить эту просьбу, а вот если придется, тогда, боюсь, я даже не смогу тебя отблагодарить.

Найит медленно подошел к столу и сел. Продолжая говорить, Киян положила еды ему на тарелку – преспокойно, будто была трактирщицей, а он посетителем.

– Ты, конечно, знаешь, какие вести принесли беженцы.

– Они бежали от гальтов. Оба хая едут позади, чтобы защитить людей от нападения.

– Именно, – согласилась Киян. – Однако не все так просто. Ота придумал план. Если получится, мы выиграем месяц-другой, а может, и целую зиму. Если нет, гальты придут в Мати очень скоро.

Она говорила сейчас о страхе, который пожирал их всех: что, если город не дотянет и до первых морозов? Счет нашим жизням идет на дни, подумала Лиат. Не давая воли мрачным предчувствиям, Киян продолжила:

– В дне пути на север отсюда есть старая шахта. Ее вырыли еще во времена первого хая Мати. Она давно заброшена, однако тоннели остались. Я тайком переправила туда кое-что. Еду, одеяла, уголь, шкатулки с золотом и драгоценностями. Этого хватит нескольким людям, чтобы пережить зиму, а потом, весной, ускользнуть по горным тропам в Западные земли.

Найит сложил руки в жесте, давая понять, что все понял. Киян с улыбкой наклонилась и взяла его за руку. Она вполне владела собой, если не считать слезинок, которые заблестели в глазах.

– Если придут гальты, ты отведешь туда Эю и Даната? Отведешь?

Голос прервался, губы задрожали. Киян постаралась взять себя в руки. Медленно, глубоко вздохнула. И все равно смогла продолжить только шепотом:

– Если они придут, ты защитишь моих детей?

«Ах ты, коварная змея! – подумала Лиат. – Ах ты, премудрая тварь! Ты попросила его заботиться о твоем сыне. Ты сделала его любовь к Данату залогом того, что он станет достойным человеком. И я сама же попросила тебя об этом!»

– Это честь для меня, – ответил Найит.

По звуку голоса, по воодушевлению в его глазах Лиат поняла, как верно жена Оты все рассчитала.

– Спасибо, Найит-кя, – поблагодарила его Киян.

Она поглядела на Лиат, но взгляд был непроницаем. Обе знали, что сейчас произошло. Лиат изобразила формальную позу благодарности, хоть и не совсем понимала, что хотела этим сказать.

* * *

Библиотека Сетани оказалась не такой уж богатой. Книг в ней набралось чуть ли не втрое меньше, чем в Мати, а свитков в лучшем случае половина. Их доставили к порогу Маати в мешках и корзинах, ящиках и сундуках. С книгами прибыло и коротенькое письмо с печатью Оты. Он писал, что поэт Сетани погиб, спросить, пригодится ли библиотека для пленения, было не у кого, поэтому он решил отправить в Мати все книги и надеется, что они принесут хоть какую-то пользу. О гальтах, о судьбе дая-кво и селения в письме не было ни строчки. Похоже, Ота решил, что Маати и сам оценит весь ужас положения и поймет, насколько судьба мира зависит от поэтов, оставшихся в живых.

Конечно, он был прав. Маати все понял.

Он оставил Семая в библиотеке изучать новые приобретения, а сам отправился домой, чтобы разобраться с грамматиками и формами своей работы. Сидя в главной комнате, Маати размышлял о том, как Хешай пленил Бессемянного, что захотел изменить впоследствии и какие поправки мог бы внести он сам – добавить новые слова и структуры, образы и сравнения, которые передавали бы тот же смысл и все же отличались от исходной работы. Пальцы болели, мысли еле ползли и путались. Он не мог оценить, как далека работа от завершения. Возможно, они с Семаем продвинулись на треть. А может, меньше. Маати знал, что тяжелее всего придется в конце. Когда пленение обретет форму, когда он сделает черновик, нужно будет скрупулезно проверить каждый образ, убедиться, что в тексте нет двусмысленностей, ненужных значений, противоречий, из-за которых сила андата обратится сама против себя, разорвет узы и уничтожит поэта.

На улице с утра дул холодный ветер. Жителям палаточного города, который как из-под земли вырос вокруг Мати, к вечеру придется несладко. Лиат не появлялась уже четыре дня. Она была занята – помогала уместить Сетани в Мати. Тем лучше, решил он. Если бы она пришла, он забросил бы все. Только и делал бы, что говорил с ней и обнимал. На эти маленькие удовольствия хватит времени, когда у них будет Бессемянный и в мире все снова пойдет как полагается. Если это вообще возможно.

Кто-то царапнул по двери. Звук вызвал у Маати одновременно и раздражение, и облегченный вздох. Он разрешил войти. Дверь распахнулась. Вошел Найит с виноватой улыбкой. За ним топталась маленькая фигурка – Данат, закутанный в такое множество халатов и плащей, что казался почти круглым. Маати встал. Спина и ноги тут же заныли, негодуя, что им так долго не давали разминки.

– Прости, отец, – извинился Найит. – Я говорил Данату-тя, что ты, наверное, занят.

– Думаю, мои дела подождут ладонь-другую, – ответил Маати, предлагая им пройти в комнату. – Мне даже лучше отдохнуть немного. Когда засидишься, все строчки похожи одна на другую.

Найит улыбнулся и принял позу сочувствия. Данат покраснел, застенчиво поглядывая то на одного, то на другого. Маати вопросительно кивнул Найиту.

– Данат хочет попросить у тебя кое-что, – сказал тот.

Он присел на корточки, чтобы стать с мальчиком вровень, и подбодрил его ласковой улыбкой. Ни дать ни взять любимый дядя, который помогает племяннику справиться с каким-нибудь простым детским страхом. Маати вдруг стало жаль, что он никогда не встречал жену Найита и не видел их сына.

– Давай же, Данат-кя. Мы пришли попросить кое-что, и Маати-тя здесь. Давай, как мы тренировались.

Данат повернулся к Маати, еще гуще покраснел и сложил руки в жесте почтения, который вышел немного неуклюжим из-за многочисленных одежд. Одну за другой он стал вытаскивать из-под плаща книги и складывать в аккуратную стопку перед Маати. Закончив, стрельнул глазами на юношу, а тот ответил позой одобрения.

– Простите, Маати-тя. – Данат говорил сосредоточенно и запинался, стараясь вспомнить отрепетированные слова. – Папа-кя еще не вернулся, а я уже все прочитал. Я подумал, что...

Конец фразы он проглотил. Маати улыбнулся и покачал головой.

– Надо говорить погромче, – посоветовал Найит. – Он тебя не слышит.

– Я подумал, может, у вас есть еще что-нибудь. – Мальчик смущенно уткнулся взглядом в свои башмаки, словно просил луну на веревочке и боялся, что за такую просьбу его высмеют.

Он не видел, что Найит улыбается во весь рот. «Вот он какой, – восхитился Маати. – Хороший отец получился из моего мальчика!»

– Так что же мы стоим! – сказал он вслух. – Давайте поищем что-нибудь.

Они вышли на улицу и по усыпанной гравием дорожке направились в библиотеку. Холод покалывал щеки. Маати чувствовал, что они загораются. Он помнил ужасную зиму, которую провел в Сарайкете, когда был еще моложе Найита. В летних городах такая стужа наступала в разгар зимы, а на севере была только первым дыханием осени.

Услышав, как они вошли, Семай поднял глаза. В руках он держал потрепанный шелковый футляр от свитка. Щека поэта была вымазана пылью, будто пеплом. В главном зале повсюду стояли ящики. Коробки громоздились друг на друга, образуя башни высотой в человеческий рост. Одна из кушеток оказалась погребена под кучей еще не разобранных свитков, две других – под свитками, которые уже просмотрели. В воздухе висел густой запах пыли, пергаментов и старого переплетного клея. Данат замер в дверях с широко открытыми глазами и разинутым ртом. Найит протиснулся мимо него, взял мальчика за руку и ввел его в зал. Семай вопросительно поднял брови.

– Данат спрашивает, не найдется ли у нас что почитать, – объяснил Маати.

– У вас есть все книги на свете! – восхищенно прошептал мальчик.

Маати тихо рассмеялся, но радость и веселье быстро угасли. Их окружали полки, сундуки, ящики, горы томов.

– Да, – вздохнул он. – Все на свете.

19

– Сколько у нас таких? – спросил Ота.

Они говорили о луках для охоты на медведей. Огромных, высотой в человеческий рост. Сам лук делали из ясеня и рога, а тетиву из металлической струны. Чтобы ее натянуть, охотник садился и упирался ногами в середину деревянной дуги. Стрелы с черными дубовыми древками были длинными, как небольшое копье. Обычно на них насаживали широкие наконечники с тремя лопастями, похожие на сросшиеся ножи, но сейчас их заменили тяжелыми, стальными, способными пробить металл. Старший охотник потрогал лук носком сапога, сплюнул и посмотрел вниз, на дорогу, которая шла у подножия лесистого холма.

– Две дюжины, – ответил он с тягучим западным акцентом. – И примерно шестьдесят стрел.

– Примерно? – переспросил хай Сетани.

– Мы еще не закончили их делать, высочайший.

– А сколько лучников? – спросил Ота. – Будь у нас хоть сотня луков, если лучников окажется только пять, плохо же нам придется.

– На медведя сейчас мало кто ходит. Старых да опытных не осталось.

– Так сколько же?

– Есть восемь неплохих ребят. И еще полтора десятка, кто лук в руках держать умеет. Подучим...

Сдвинув брови, хай Сетани повернулся к Оте. Тот закусил губу и посмотрел вниз, на восток. Лес в той стороне рос густо, в отличие от равнины рядом с покинутым городом, где из-за нужды в древесине образовались новые луга. Кроны деревьев горели багровым золотом. Дни по-прежнему были теплыми, однако ночи все холодали. Приближалось время предрассветных заморозков, а через неделю-другую теплеть не станет даже в полдень.

– У нас две с половиной тысячи людей, – сказал Ота. – А вы мне говорите, что всего восемь умеют стрелять?

– Так ведь от этого ремесла мало толку. Только и знаешь, как побыстрей убить большого зверя, чтобы он до тебя добраться не успел. Немногие захотят этим зарабатывать, если нет особой нужды. Зачем учиться чему-то бесполезному?

Присев на корточки, Ота поднял с земли лук. Тот оказался тяжелее, чем он думал. Стрела ударит с огромной силой. Ота задумался, как близко отряд сможет подобраться к дороге. Если они слишком отодвинутся, то деревья не только их скроют, но и защитят гальтов. Подойдут слишком близко – будут обнаружены раньше времени. Но с близкого расстояния попасть стрелой в брюхо котла не составит особого труда. Ота стал перебрасывать лук из руки в руку, словно взвешивал преимущества и риск.

– Ищите добровольцев, – сказал он. – Пустите клич по обеим сторонам дороги. Испытайте всех, кто вызовется, и выберите двадцать лучших.

– Без должной сноровки такой игрушкой можно себе мясо с ног срезать, – предупредил охотник.

Ота прекратил свое занятие, повернулся и посмотрел на человека. Старший охотник смутился. Он только сейчас понял, что именно сказал и кому. Изобразив позу почтения, он откланялся и вскоре затерялся среди деревьев. Хай Сетани вздохнул и принял позу сожаления.

– Он хороший человек, но иногда забывает свое место.

– Он прав. Когда бы я мог позволить, чтобы кто-нибудь оспаривал приказы, я бы его обязательно послушал. С другой стороны, в лучшие времена мы бы на этой горе и не сидели бы.

Последние беженцы из Сетани прошли по дороге пять дней назад. Тележки, повозки, мешки на согнутых спинах скрылись из виду. Пять дней объединенные войска Сетани и Мати сидели в лесу, точили клинки и ждали. Пять дней их одолевали скука, голод и холод. Две ночи назад Ота запретил разводить костры. Во-первых, дым выдал бы засаду, во-вторых, слишком велика была вероятность, что какой-нибудь сонный воин уронит уголек на сухие листья. Кое-кто возмущался, но многие поняли, что приказ не лишен смысла, поэтому его и не нарушали.

Но это не могло продолжаться слишком долго. Гальты задерживались, люди понемногу уставали и теряли бдительность. Если так пойдет дальше, понимал Ота, засада перерастет в очередную бойню. Только на этот раз враг направится прямиком в Мати. И лежать на улицах будут тела не поэтов, а родственников тех, кто скрывается сейчас в зарослях кустарника, разбросанных по склонам. Их матерей, отцов, жен и детей.

Всех, кого они знают. Всех, кто еще остался в живых. Понимания этого хватит еще на день. От силы на два.

– О морозах думаете? – предположил хай Сетани. – Боитесь, если они ударят, все наше укрытие из листьев облетит?

Ота улыбнулся:

– Нет, я беспокоился совсем о другом. Спасибо, что отвлекли от мрачных мыслей.

Хай Сетани хмыкнул.

– Пойду поговорю с моими командирами, – сказал он, хлопнув Оту по плечу. – Надо их подбодрить.

– Я сделаю так же. Ждать уже недолго.

Войско стояло не единым лагерем, а отрядами не более двадцати человек в каждом. Лишь один расположился близко к дороге, по обеим ее сторонам. Другие рассыпались по склонам западнее. Когда на краю последней вырубленной рощи появятся гальты, гонцы из дозорного лагеря передадут весть остальным, и те спустятся ниже. В четырех местах дорогу перегородили срубленными деревьями. Два завала находились на краю леса, один на полпути к холму, на котором сейчас был Ота, и еще один чуть дальше на запад, в сторону Мати. Остановившись в первый раз, гальты будут ждать нападения. В четвертый, как надеялся Ота, они решат, что хайемцы просто тянут время. Из-за смешанного угля печи самоходных повозок слишком раскалятся. Мощные стрелы полетят в котлы; поднимется суматоха, и воины с холмов ударят по незащищенным флангам. Если ничто не помешает. А если нет, лишь боги знают, чем кончится бой.

Близилась холодная ночь. Наступая на остатки дневного света, бескрайняя синева словно высасывала все его тепло. Ота, самый могущественный и чтимый житель города Мати, набросил на плечи еще один плащ и устроился на ночлег под деревом. Рядом тихо похрапывал Ашуа Радаани. Ота ожидал, что будут сниться кошмары, но вместо этого увидел, как ловит рыбу в проруби, а рыбки, что вьются под прозрачным льдом, – это Киян и дети: играют с ним, тянут леску и стремительно бросаются прочь. Потом форель, тоже Киян, в серебристо-голубых одеждах, выпрыгнула из воды, которая по странной логике сна одновременно была льдом, и упала обратно.

Ота как раз любовался ей, когда чья-то грубая рука потрясла его за плечо. На востоке занимался мрачный розовато-серый рассвет. Над Отой возвышался кузнец Сая. От мороза щеки у него покраснели так, что в утреннем сумраке казались темными. Шмыгнув носом, кузнец оскалился:

– Идут, высочайший.

Ота вскочил. Спина и бок одеревенели от холода и немилосердно твердой земли. На востоке стеной поднимался дым. Угольный дым гальтских повозок. Дорога из Сетани была унизана ими, словно нитка – бусинами. Ота ждал врага чуть позже, и теперь, натягивая самодельный доспех из вареной кожи и металлических пластин, сосредоточенно раздумывал, что замышляли гальтские командиры, пускаясь в путь до рассвета.

Конечно, ничего. Они не знали, что Ота со своими людьми устроил засаду. И все равно он постарался понять, как будет падать на дорогу свет, насколько густа тень деревьев, что станет заметным, а что спрячется. Мысли сыпались одна за другой, и он уже не мог их остановить, как не мог вернуть на небо звезды.

Солнце коснулось дымных столбов у самых верхушек, там, где они начинали таять в воздухе. Дым приближался. Дозорные вернулись и доложили, что гальты добрались до третьей преграды из бревен. Рядом с четвертой был Ота. Невинная рощица кишела людьми, но с вершины пологого склона он видел только первую дюжину воинов, спрятавшихся за валунами и деревьями. Ему послышался не то звон металла, не то крик.

Им же приказывали сидеть тихо! Ота до боли стиснул зубы от ужаса и злости, но снова услышал такой же звук и наконец понял, что это гальты.

Подошел охотник на медведей. Он принес три длинные, точно копье, стрелы и лук. Затем подбежал Сая с еще одним луком. Наконечники его стрел только что приладили на место. Ниже, на дороге, появились люди.

– Рог! Куда он делся? – Оту пронзил страх.

Неужели он зря научился у гальтов давать сигналы? Чтобы потерять рог в последний момент?.. Но медный раструб висел у него на поясе с тех самых пор, как они устроили засаду. Ота взял в руку холодный металл и отер его от грязи.

– Какие-то они потрепанные, – шепнул Сая, глядя на дорогу. – Похоже, в Амнат-Тане досталось.

Ота посмотрел на гальтских воинов. Отсюда ему было видно не больше сотни. Он попытался вспомнить, как выглядели те, с кем они встретились у селения дая-кво, как они держались, как двигались, однако на ум ничего не приходило. Он помнил только сражение и гибель своих людей. Сая изобразил позу прощания и стал осторожно спускаться ниже, к деревьям, за которыми скоро должна была вспыхнуть битва.

На дороге показалась первая самоходная повозка. Ота слышал, как она гремит, словно ткацкий станок. Металлический шар котла золотом сиял в свете восходящего солнца. Повозка была доверху наполнена мешками и ящиками. Вероятно, это были шатры или съестные припасы. Или уголь. Все, что воинам иначе пришлось бы тащить на себе. В селении поэтов Ота как следует рассмотрел необычную машину и все равно, увидев ее в действии, почувствовал, будто смотрит сон наяву: телега ехала со скоростью человека, бегущего трусцой, а лошади впереди не было. Ота восхитился разумом, создавшим такое чудо.

Внизу первый воин увидел бревно, обернулся и крикнул что-то остальным – долгий и мелодичный звук мог оказаться словом или просто сигналом. Запыхтев, телега сбавила скорость, дернулась и замерла. Долгий крик прозвучал снова и снова дальше по дороге. Так придворные шептальники передают слова хая тем, кто стоит в дальних галереях. Гальты собрались в кучку и начали совещаться. Охотник на медведей сел, уперся подошвами в дугу лука и, зажав между кулаками стрелу, обеими руками начал натягивать тетиву. Лук заскрипел.

– Ждать! – приказал Ота.

Из-за самоходной телеги показался человек в серой рубахе с Гальтским Древом. Волосы у него были черные, как у самого Оты, кожа обветренная, темная. Люди, собравшиеся возле поваленных деревьев, обернулись к нему и поклонились, выражая почтение. Ота почувствовал, как что-то зашевелилось в животе.

– Он!

– Высочайший? – Охотник насторожился.

– Попадете отсюда вон в того?

Охотник повернулся, держа наготове лук, и вытянул шею.

– Трудный выстрел, – процедил он.

– Сможете?

Помолчав, охотник ответил:

– Смогу.

– Тогда стреляйте. Сейчас.

Загудела тетива, и охотник быстро сдвинул лодыжки, чтобы лук не упал. Стрелок еще не разогнулся, а стрела уже попала в цель. Она вонзилась гальту в бок, прямо под ребрами, и тот повалился на землю, даже не вскрикнув. Ота поднес к губам рог. Звук оглушил его. Он видел, как гальты внизу выхватили секиры и мечи, как они раскрывают рот, что-то крича, но ничего не слышал.

Гальты расступились, и вторая стрела попала в котел. Глухо лязгнув по металлу, она отскочила и упала на землю. В ответ на сигнал Оты затрубил другой рог, однако его песня потонула в жутком хаосе звуков. Никогда в жизни Ота не слышал ничего подобного. Примерно в трехстах шагов от начала гальтской колонны в воздух взметнулось огромное облако, а затем охотник выпустил третью стрелу, и Оту снова оглушило.

Их заволокло густым, горячим туманом. Ота закашлялся. Охотник сделал последний выстрел во мглу, достал два кинжала и побежал вниз, к дороге. Ота прошел вперед. В ушах стоял звон, сквозь него доносились приглушенные крики, сигнал трубы и далекий рокот, сказавший, что еще одной самоходной телеге настал конец. Понемногу туман рассеялся, и взгляду Оты открылась дорога. Повозка лежала на боку, мешки и ящики рассыпались по земле вперемешку с телами. На мокрой земле лежало с десяток воинов, их кожа покраснела, как панцирь у вареных раков. Многие держались на ногах и даже пытались драться, но получалось плохо, и люди Оты добивали их с мстительным торжеством. Печь треснула, по булыжникам дороги разлетелись тлеющие угли. Цвет влажных от пара листьев стал ярче, сочнее. Вдалеке прогремели еще два взрыва. Ота издал клич, призывая сплотить ряды, и двинулся вниз, в гущу боя.

Битва, которая разгорелась в самом начале колонны, решает все. Гальтов нельзя пропускать дальше. Если воинам Оты удастся оттеснить их назад, враги смешают ряды и в толчее будут сражаться куда хуже. По крайней мере, таков был план объединенного войска. И когда Ота спустился с холма, он понял, что его надежды сбываются. Гальты растерялись, поддались панике. Ота закричал и взмахнул топором, но грозить оказалось некому. Противник отступил.

В сопровождении телохранителей Ота двинулся вдоль по дороге. Все больше воинов собиралось вокруг. Они шли назад, к Сетани, а гальты падали и падали на землю под их мечами. Вдали запел рог – сигнал конникам. Ошеломленные враги жалкими кучками по трое или четверо теснились на середине дороги. Их окружили со всех сторон, перекрыв пути к отступлению. Некоторые попытались укрыться за деревьями, но быстро убедились, что лес на склонах ощетинился клинками. Остальных добили стрелами и камнями. Какой-то инженер, похоже, догадался о замысле Оты. Над колонной взметнулись белые столбы пара – в котлах сбрасывали давление. Кругом пахло кровью, раскаленным металлом и дымом; от влажного воздуха во рту появился тошнотворный привкус. Дважды волна врагов накатывалась на Оту и плотное кольцо окружавших его людей, и дважды ее отбрасывали назад. Гальты утратили всякий порядок и дисциплину. Они проигрывали. Увидев Оту, всадники в цветах великих семей Мати и Сетани подняли мечи.

Он шел, переступая через мертвых и умирающих, мимо развороченных взрывами котлов и уцелевших паровых телег, мимо лошадей, которые уже испустили дух или еще бились в агонии. Солнце почти поднялось в зенит и утро закончилось, когда Ота дошел до последней повозки. Теперь вокруг него собралось чуть ли не все войско. Он повернул обратно, и люди двинулись за ним, добивая по пути гальтов. Впереди простирались равнины, где-то за ними лежал Мати. Гальтские лучники заняли позиции, чтобы прикрыть отступление. Ота поднес к губам рог и подал сигнал остановиться. Другие рога ответили ему, подтверждая, что приказ услышан. Битва кончилась. Гальты забрались далеко, но дальше им пути не было. Ота почувствовал, что еле передвигает ноги.

На юге войско заволновалось, как будто ветер прошелся по высокой траве. К Оте, улыбаясь во весь рот, спешил хай Сетани. Вышитые рукава его шелковых одежд пропитались кровью. Ота обнаружил, что и сам расплылся в улыбке. Он сложил руки в жесте поздравления, но хай Сетани с гиканьем обхватил его за пояс и поднял в воздух, как папаша – маленького сына.

– У вас получилось! Вы разделали этих ублюдков!

«У нас получилось», – хотел сказать Ота, но ему не дали. Воины подняли его на плечи. Над войском поднялся многоголосый рев, тысячи глоток крикнули, как одна. Ота больше не сдерживал радость, он купался в ней. Они победили. Гальты не придут в Мати до холодов. У него получилось.

Его носили туда и сюда. Крики и славословия бушевали вокруг, словно ураган. Вернувшись на дорогу, Ота с удивлением обнаружил, что хай Сетани, забыв достоинство и чин, пустился в пляс вместе с простыми охотниками и рабочими. Заметив его, Сетани поднял меч и что-то прокричал. Люди вокруг перестали танцевать и подхватили его клич, приветствуя Оту воздетыми клинками. Когда он разобрал, что кричат воины, к горлу подкатил ком. По войску волнами прокатывались и расходились, точно круги на воде, два слова: за императора!

* * *

Баласар стоял на главной площади Тан-Садара. Над ней нависло холодное белое небо. Деревья, которые росли по углам с восточной стороны, почти облетели. Он подумал, что это хороший день для конца. Под арками колоннад, окружавших квадрат площади, столпились члены утхайема. Они разглядывали Баласара, две сотни его воинов в триумфальных облачениях и связанного, коленопреклоненного хая Тан-Садара на мостовой из красного кирпича. Поэт сгорел вместе с книгами еще в тот день, когда Баласар вошел в город. С казнью правителя можно было повременить. Несколько дней его держали в общей тюрьме, выставив напоказ всем любопытным. Эта небольшая задержка ничем не угрожала миру, а Баласар слишком устал после многодневных переходов и боев.

– Хотите что-то сказать напоследок? – спросил Баласар, обращаясь к хайему на его родном языке.

Правитель оказался моложе, чем он ожидал. Ему было не больше тридцати зим. Слишком молод, чтобы взвалить на себя ответственность за целый город, слишком молод, чтобы умереть на глазах у вельмож, предавших его.

Хай покачал головой. С достоинством и гордостью.

– Если присягнете на верность Верховному Совету Гальта, я освобожу вас и мы вместе покинем эту площадь, – продолжил Баласар. – Конечно, придется держать вас под стражей. Мне не нужно, чтобы вы собрали против нас войско. Но ведь есть вещи и пострашнее плена.

Губы хая скривились в подобии улыбки.

– А есть кое-что пострашнее смерти.

Баласар вздохнул. Он не видел особой чести в том, чтобы казнить пленника. Но тот сам выбрал свою судьбу. Баласар поднял руку. Загремела барабанная дробь, запели трубы, взлетел топор. Когда палач высоко поднял руку с головой хая, толпа содрогнулась, однако на лицах Баласар прочел воодушевление, радость.

«Знают, что останутся живы, – подумал он. – Как только поняли, что я не собираюсь их убивать, все превратилось в очередное зрелище. Теперь будут обсуждать казнь в своих банях и зимних садах, выгадывать и ловчить, чтобы урвать побольше денег и власти. К весне половина переоденется в рубахи с Гальтским Древом».

Он посмотрел на обезглавленное тело и на миг ощутил страстное желание спалить весь город. Однако вместо этого Баласар повернулся и пошел прочь, в дворцовый городок, где расположился со своими людьми.

У него осталось восемь тысяч воинов. Несколько сотен погибло в боях и набегах по дороге из Нантани. Еще несколько сотен он оставил в завоеванном Утани. На Удун тратить людей не стоило. Зачем сторожить пепел?

Утани сопротивлялся врагам только для вида, поэтому его почти не тронули. Тан-Садар чуть ли не выслал навстречу завоевателям танцовщиц и музыкантов. Конечно, это была неправда. Баласар подумал так из-за отвращения, которое внушал ему дворец с его огромными залами и выстланными лазурью и золотом сводами, где гуляло эхо шагов. Город сдался без боя. Наверное, жители поступили мудро, но разве это повод для торжеств? Единственными, у кого хватило мужества, оказались поэт и хай. Нет, еще жены и дети хая. С ними тоже расправились по приказу Баласара. В конце концов, может, у него и нет никакого права судить о чести и бесчестии.

– Тьма опять сгущается, генерал?

Баласар поднял голову. У подножия широкой лестницы стоял Юстин. Рубаха вся в грязи, щеки и подбородок заросли щетиной. Даже с пяти шагов от него разило навозом и конским потом. Баласар еле удержался, чтобы не броситься к старому другу и не обнять его.

– Тьма? – переспросил он, широко улыбаясь.

– Я о настроении. Вы всегда такой под конец похода. Неделю-другую будете мрачнее тучи. Как в Эдденси. Или после осады Мальсама. Уж не обижайтесь, но вы все равно что моя сестра после родов.

Баласар захохотал. Как хорошо было смеяться, радоваться, знать, что в его тяжелых мыслях нет ничего особенного, что так случается всегда. А ведь он и правда позабыл об этом. Баласар сжал руку Юстина.

– Рад, что ты вернулся. Почему не прислал гонца?

– Я хотел, но понял, что сам приеду раньше.

– Идем. Расскажешь, как все было.

– Мне бы для начала в баню...

– Успеется. Если тебе не мешает вонь, мне – тем более. К тому же ты заслужил наказание за то, что сравнил меня с сестрой. Пошли. Я прикажу, чтобы подали обед и вина.

– Повинуюсь, генерал.

Они сели на кушетки возле очага. Огонь трещал сосновыми поленьями; капли смолы с шипением взрывались, посылая вверх стайки искр. Баласар сдержал обещание: вскоре им подали рисовое вино, настоенное на вишнях, и соленые ломтики твердого коричневого сыра, местного тан-садарского угощения. Юстин рассказывал о своем походе: как они взяли Патай, как он решил разделить войска, прежде чем отправиться в школу поэтов. Патай оказался не так велик и богат по сравнению с портовыми городами вроде Нантани, но он был ближе к западному краю. Оттуда будет легче переправить добычу в Гальт, чем из других городов континента.

– Ну а школа? – спросил Баласар, и на лицо Юстина набежала тень.

– Они оказались моложе, чем я думал. Про то, что там случилось, песню не сложат. Разве что плач.

– Так было нужно.

– Знаю, генерал. Поэтому мы все и сделали.

Баласар подлил ему и себе вина. Они выпили, помолчали. Затем Юстин продолжил рассказ. Войска, посланные на юг, хорошо выполнили свою работу, если не считать случая с отравленным зерном в Лати и пожара на складах в Сарайкете. Эти вести Баласар и сам уже слышал. Ни одного поэта не упустили, все книги уничтожили. В городах не осталось ни хаев, ни наследников.

В ответ Баласар поделился новостями с севера. Тан-Садар, ближайший к селению дая-кво город, узнал о гибели поэтов задолго до того, как прибыли пленные с посланием от Баласара. Кроме того, ходили рассказы о битве неподалеку от селения. Какой-то хай сколотил что-то вроде армии. Говорили, в бою полегло не то несколько сотен, не то целые тысячи. Однако людей Коула среди них набралось от силы десяток, если они вообще погибли. Слухи об этом побоище и весть о падении Удуна как раз и сломали хребет Утани и Тан-Садару.

После падения Амнат-Тана от Коула пришло послание, написанное, по обыкновению, коротко и сухо. Со дня на день посыльный должен доставить такое же, на этот раз о взятии Сетани и Мати. Если воины Коула действовали без промедления, как и планировалось, то оба северных города уже пали.

– Все-таки хорошо бы знать наверняка, – заметил Юстин.

– Я в него верю.

– Не сомневаюсь, генерал.

– Да, я понимаю. Ты прав, лучше знать наверняка. – Баласар положил в рот кусочек коричневого сыра и стал смотреть, как в танцующем пламени очага пылает, чернеет и распадается пеплом дерево. – Оставишь своих в Утани?

– Или пошлю вниз по реке. Зависит от того, сколько тут припасов. Многие уже спешат домой, чтобы потратить денежки. Даже зимний переход их не пугает.

– Богатая армия у нас получилась.

– За сезон-другой снова обеднеет. Но игорные дома в Киринтоне будут петь нам хвалу, даже когда наши внуки состарятся. – Юстин помолчал немного. – А как поживает наш общий друг?

– Аютани? Он здесь, в городе. Зимует вместе с остальными. Держался молодцом. И кстати, дал мне один очень ценный совет.

Юстин буркнул что-то и покачал головой:

– Все равно я ему не верю.

– Ну, пока у него не так уж много возможностей нас предать, – успокаивающе произнес Баласар, но воин лишь сплюнул в очаг вместо ответа.

За следующие несколько дней на смену суровой походной дисциплине потихоньку пришел самый долгий, шумный и безобразный разгул, который только может устроить армия, зимующая в захваченном городе. Всех местных жителей – не важно, торговцев, рабочих или аристократов, – одинаково потрясла перемена. Горожане вели себя предупредительно и вежливо, поскольку воины Баласара были вооружены, знали толк в убийстве и стояли здесь тысячами, однако, шагая по длинным извилистым улочкам из красного кирпича, Баласар чувствовал, что город мечтает проснуться и обнаружить, что все это был страшный сон, а мир опять стал прежним.

С севера прилетел колючий ледяной ветер, а за ним прокрался первый робкий снежок.

Баласар обнаружил, что все чаще вспоминает о доме. Тьма, которую разглядел на его лице Юстин, сгустилась еще сильнее при мысли о возвращении. Годами он сплетал нити будущей войны в одну, и вот почти добрался до самого конца. Не важно, что поход закончился триумфом. Он все равно закончился. Баласар больше не знал, кто он такой теперь, когда перестал быть человеком, который хочет уничтожить андатов. Лежа по утрам в постели, он представлял, как заживет в поместье под Киринтоном, как женится. Или будет преподавать в одной из военных школ. Старые мечты одна за другой приходили к нему. Солнце едва поднималось над горизонтом и снова торопилось уйти, а вместе с коротким светом дня меркли его надежды. Баласар знал, что ждет впереди: жизнь гончей, потерявшей добычу. Но хуже всего ему приходилось ночью, когда, пытаясь уснуть, он вспоминал, что еще один день прошел, а он так и не получил вестей с севера. В сердце ворочался тошнотворный страх: несмотря на все победы, что-то пошло не так.

А потом, холодным ясным утром, прибыл посыльный от Коула. Только вот прислал его совсем не Коул. Потому что Коул был мертв, а за спиной у Баласара прибавилась еще одна тень.

– Они напали исподтишка, – процедил Баласар. – Прятались в засаде, как уличные воры. Надо было перерезать их первыми!

– Печальная весть, – вздохнул Синдзя. – Да, нападение вышло бесчестное. Правда, я слышал, в честном бою им не слишком-то повезло.

Лицо Юстина было непроницаемо, точно каменная маска.

– Вы со мной не согласны? – спросил Баласар наемника.

– Только в одном. Он попробовал выступить против вас открыто. Около селения поэтов. У него не получилось. Не стоит его винить за то, что он изменил тактику.

«Он перебил моих людей! – хотел ответить Баласар. Хотел закричать: – Он убил Коула!»

Но вместо этого он молча прошелся взад-вперед по широкой гостиной, поглядел на карты, которые разложил на столе, когда прочел послание от уцелевшей части войска. В окна сочился серый дневной свет, и лампы, висевшие на цепях, вливали в него масляно-желтое мерцание. Северные легионы заняли Сетани, но библиотека оказалась пуста, хай и поэт исчезли вместе с целым городом. Оставался Мати. Последний поэт, последние книги, последний хай. Палец Баласара пробежал по дорогам, которые могли привести его к ним.

– Бесполезно, генерал, – заметил Синдзя. – В такое время нельзя выступать в поход. Слишком холодно. Один слабенький буран заморозит войско до смерти.

– Еще осень, – возразил Юстин. – Зима пока не началась.

– Это северная осень, – ответил Синдзя. – Может, вам кажется, что здесь – как в Эдденси, но, вы уж поверьте, это не так. Тут нет океана, чтобы удерживать тепло. Генерал, до весны Мати никуда не денется. Дая-кво уже насадили на шест, как мясо на вертел. Книги сожжены. У хая столько же возможностей призвать нового андата, сколько у меня – отрастить крылья и улететь. Зато у вас – все возможности погубить больше людей, чем погибло за весь поход.

– Вы всегда давали хорошие советы, почтенный Аютани, – сказал Баласар. – И сейчас я благодарен вам за мудрые слова.

– Никакой мудрости тут нет. Обычный страх за свою шкуру. Не хотелось бы мне превратиться в ледяную статую где-нибудь на бобовом поле.

– Благодарю вас, – повторил Баласар, и по его голосу стало ясно, что разговор окончен.

Синдзя поклонился ему, кивнул Юстину и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Юстин кашлянул.

– Думаешь, он лжет? – спросил Баласар. – Он долго прожил в Мати. Если и есть на свете место, которое ему дорого, то оно именно там.

Юстин нахмурился и скрестил руки на груди. Баласару показалось, что воин постарел. И ему тяжело далось известие о гибели Коула. В каком-то смысле они остались одни. Да, в поход отправилось большое войско, но только они двое прошли весь путь с начала. Только они побывали в Пустошах. Только они могли сейчас до конца понимать друг друга.

– Он сказал правду, – неохотно согласился Юстин. Поддержать Синдзю ему было нелегко. – Я слышал о северных городах, морозы там в самом деле страшные. Даже тут становится холодно, а ведь в Тан-Садаре зима мягче.

– А что делать с армией Мати?

Юстин пожал плечами:

– Это был нечестный бой. Если соберем всех из Утани и Тан-Садара, получится втрое больше людей, чем оставалось под конец у Коула.

Даже если отправиться в путь сейчас, подумал Баласар, понадобятся недели, чтобы добраться до Мати. Один буран окажется страшнее битвы. С другой стороны, можно спокойно перезимовать в Тан-Садаре, а по весне без потерь дойти до Мати. Весной они отомстят за гибель Коула тысячу раз. Никто не придет на помощь Мати. Серьезные укрепления за такой срок построить нельзя.

Единственная броня врага – снег, но с приходом тепла город лишится последней защиты. Любой полководец Гальта посоветовал бы ждать, строить планы, готовиться, копить силы. Но в Мати остались поэты, а Баласару было что терять.

Он оставил карты и поднял глаза на Юстина. Они долго смотрели друг на друга – единственные люди в мире, которым не нужно было обсуждать, в каком положении они оказались, что могут предпринять и чем рискуют. Они понимали все без слов.

Юстин кивнул:

– Скажу остальным.

20

«Ивот полукровка с Бакты вылез наружу, прижался к стене и пошел, осторожно переставляя ступни по узенькому карнизу. Так, шажок за шажком, он добрался до решетки, за которой сидела императрица».

Ота замолчал, оставив мальчишку с Бакты висеть на стене башни-тюрьмы. На этот раз Данат не спросил, что было дальше. Он крепко спал. Ота посидел немного, глядя на сына, потом закрыл книгу, положил ее на прежнее место возле двери и погасил светильник. Данат пробормотал что-то, зарываясь поглубже в одеяла. Ота тихо приоткрыл дверь и выскользнул в подземный коридор.

Лекарь, который остался дежурить у дверей, изобразил позу почтения. Ота сложил руки в жесте благодарности, а потом направился на север, к широкой винтовой лестнице. Если подняться по ней, можно попасть в верхние залы подземного дворца, а если спуститься чуть ниже, она приведет в личные покои Оты и на женскую половину.

Воздух согревали небольшие медные светильники. Пахло горячим маслом. Стены подземелий были светлей песчаника, и казалось, они добавляют к свету пламени свой собственный. Дойдя до лестницы, Ота остановился.

Наверху Мати потихоньку готовился к переселению в подземные залы, комнаты и коридоры. Долгая холодная зима была уже не за горами. Бани сливали воду из труб, уводили ее из котлов ниже, в подземные бассейны. Хранилища на башнях заполнялись летними вещами, и огромные площадки ползали вверх-вниз по древним каменным направляющим. Раньше в широких сводчатых проходах, которые превращались в улицы и переулки, пели нищие. С тележек пахло говяжьим супом, свининой с пряностями, рыбой, горячим рисом, миндальным молоком и медовыми лепешками. Уличные торговцы соблазняли кушаньем всех без разбора: любопытных, голодных и тех, кто успел проголодаться совсем чуть-чуть.

Только этой зимой вышло иначе. Едой больше никто не торговал. Ее распределяли утхайемцы по сложной системе, которую придумала Киян. Жителей Сетани поселили в нижнем городе и шахтах на равнине еще до того, как Ота и его армия вернулись и привезли весть о разгроме гальтов. Теперь в каждом жилище, где раньше хозяйничала одна семья, теснилось две, а то и три.

В глубине души Оте отчаянно хотелось подняться из дворцового городка на верхние ярусы, углубиться в паутину коридоров и тоннелей, проложенных друг над другом. Он понимал, что не стоит обманываться: это лишь кажется, что если он увидит все своими глазами, ему станет легче управлять городом, легче исправить просчеты. И все же наверх тянуло ничуть не меньше.

Он вздохнул и пошел вниз. Женскую половину, рассчитанную на дюжину-другую хайских жен, с помощью ширм, занавесов и перегородок разделили на несколько покоев поскромнее. Здесь поселились члены утхайема, мужья и жены вместе. Вполне разумное решение, ведь сама Киян почти никогда не пользовалась своими комнатами по назначению. И все же трудно было привыкнуть, что люди живут слишком близко друг от друга. Иногда поздней ночью Ота даже слышал голоса тех, кто проходил мимо.

Синие с золотом двери его собственных покоев были закрыты. Слева и справа застыли два стража. Оба изобразили позы приветствия. Ота заметил, как быстро он стал думать о них как об охране, а ведь совсем недавно воспринимал как простых слуг. В их обязанностях не появилось ничего нового, одежды остались прежними. Не мир переменился. Переменился он сам.

Киян сидела за туалетным столиком, держа в руке гребень с широкими зубьями. Ота ласково отобрал его, сел чуть позади и принялся расчесывать длинные волосы жены. Они стали жестче, и серебряных теперь было почти столько же, сколько черных. Он заметил, что на щеке у нее появилась маленькая ямочка. Киян улыбалась.

– Я слышала, что говорил хай Сетани сегодня, – сказала она.

– И что же?

– Он сидел в одной из чайных. Честно говоря, не в самой пристойной.

– Не буду спрашивать, что ты сама там делала.

Киян тихо рассмеялась:

– Всего лишь слушала хая. Но и этого хватило. Знаешь, он о тебе высокого мнения.

– Боги, – вздохнул Ота. – Он опять называл меня так?

– Представь себе, да. Слово император прозвучало не раз. Похоже, он думает, что если ты прикажешь, и солнце засияет ярче.

– Похоже, он забыл первый бой, в котором из-за меня почти все войско полегло. Забыл, что я не смог спасти дая-кво и поэтов.

– Нет, не забыл. Но он говорит, что ты единственный, кто попытался остановить гальтов, кто сплотил города, не дав им погибнуть по одному. И это ты надоумил его покинуть Сетани.

– Лучше бы он перестал так меня называть. – Ота вздохнул. – Когда я впервые с ним встретился, он казался таким рассудительным. Кто бы мог подумать, что он настолько доверчив.

– А знаешь, в его словах что-то есть. Нам придется многое решать, когда все закончится. Придется выбрать императора или новый хайем. И дая-кво. Маати или Семая, наверное.

Теперь все разговоры были об одном – как все восстановить, как отстроить заново. Наивная вера, что у поэтов хоть что-нибудь получится, объединяла людей, и Ота не находил в себе сил ее разрушить.

– Да, наверное, так, – согласился он. – Но на это уйдет вся жизнь. И не одно поколение. Поэтам и раньше было непросто найти андата, которого можно связать. Мы стольких упустили... А уж теперь пленение стало стократ сложнее, чем раньше. Даже если у нас появится новый дай-кво, от этого мало что изменится.

– Император все равно нужен. Один человек. Тот, кто защитит все города. А поэты будут перед ним отвечать. Вообще-то хватит даже одного поэта с андатом.

– Пусть за это берется, кто хочет. Я лично выбираю Бакту и хижину на морском берегу. – Ота попытался обратить все в шутку, но увидел, как смотрит на него Киян. – Слишком рано строить планы, любовь моя. Сначала надо победить, а потом и решим все, если будет нужно.

Киян повернулась и взяла его за руку. С тех пор как он вернулся домой, у них еще реже, чем раньше, находилось время побыть вместе. Когда Ота и его войско въехали на мост под звуки барабанов и труб, весь город охватило сумасшедшее ликование. Киян и дети вышли ему навстречу. Ота обнял жену, потом Эю. Он танцевал с маленьким Данатом на руках, пока у обоих не закружилась голова. А потом людской поток носил Оту от шатра к шатру. Он смеялся, принимал поздравления и одновременно решал непростую задачу – как распустить войско, пусть даже такое пестрое и неорганизованное. Затем обнаружил, что у Киян по-прежнему нет ни ладони свободного времени. Она все так же заботилась о городе.

Мужчины и женщины, богатые и бедные – все хотели получить ее совет. Им нужно было знать, что делать с запасами, как лучше разместить беженцев, куда перевезти товары, куда перенести ремесла, которыми раньше занимались целые Дома, а теперь управляло несколько человек. Киян стала той рукой, которая направляет Мати, указывает ему путь, укрывает одеялами его детей и помогает сохранить припасы на черный день. Это съедало все ее дни.

Дни Оты уходили на то, чтобы принимать поздравления утхайема и торговых Домов, разбирать просьбы о поблажках, которые пытались вытянуть из него в свете изменившихся обстоятельств. Сейчас он почти не верил, что сидит рядом с Киян, что она смотрит на него. Слишком долго все это казалось несбыточной мечтой. И вот, когда мечта наконец-то сбылась, Ота обнаружил, что не может забыть о бедах и отвлечься. Киян сжала его руку:

– Страшно было там?

Он сразу понял, о чем она говорит. О битвах, о селении. О войне. Хотелось придумать что-нибудь остроумное, легкое, но слова не шли с языка. Ота долго молчал.

– Страшно. Их было так много.

– Гальтов?

– Погибших. Своих. Чужих. Я никогда такого не видел, Киян-кя. Только читал в хрониках, слышал в легендах. Но то совсем другое. А они... они лежали, как будто уснули. Даже если погибли страшной смертью, все равно казалось, что вот сейчас очнутся, заговорят, позовут на помощь или закричат. Все время думаю о тех, кого я повел туда. Кто выжил бы, если бы мы не пошли.

– Мы не виноваты, любовь моя. Гальты никому не оставили выбора. Те люди все равно погибли бы – или в бою, или когда гальты захватили бы город. Разве другая смерть была бы лучше?

– Нет. Может, она оказалась бы хуже. Но они погибли именно так, а не иначе. Погибли, потому что шли за мной. Выполняли мои приказы.

Ота не ожидал услышать ее смех. Тихий, безрадостный.

– Вот почему хай Сетани зовет тебя императором, – сказала Киян, и он изобразил вопрос. – Это из благодарности. Если ты ведешь за собой людей, ты берешь на себя его ношу. Спасаешь его от страданий, которые испытываешь сам.

Ота посмотрел на свои руки, потер ладони – они сухо пошуршали друг о друга. В горле стоял комок. В глубине души он с болью понимал, что жена права. Попросив хая Сетани оставить город и пойти за ним, он взял себе право решать, что будет дальше. А вместе с правом и ответственность. На миг он оказался на холодном сером поле смерти, среди безжизненных развалин селения, где когда-то поэты пленяли неуловимую мысль. Он вспомнил мертвые глаза дая-кво, глядящие в никуда. Вспомнил убитых гальтов, лежавших вперемешку с его людьми. Голоса, величающие его императором.

– Прости, – попросила Киян.

По голосу он понял, что она понимает, как мало этого слова.

Он заставил себя вернуться обратно, в комнату, озаренную мягким светом, к запаху свечей, прикосновению любимой руки.

– Они так жили веками, – сказал он. – Гальт, Эдденси, Западные земли. У них всегда были сражения, войны. Научимся и мы.

– Что-то мне не очень хочется.

Ота поднес ее руку к губам. Киян ласково погладила его по щеке. Он притянул ее к себе, обнял, погрузился в знакомое тепло ее тела, аромат волос. Ему хотелось, чтобы этот миг тянулся без конца, чтобы завтрашний день никогда не наступил.

Киян чувствовала, как напряжена его спина, как сильны объятия. Что-то в нем происходило. Она не говорила ничего. С каждым вздохом ее тело становилось все теплее и мягче. Ее покой мало-помалу начал передаваться ему. В одном из светильников закончилось масло. Пламя дрогнуло, зашипело и погасло. Дымная струйка растаяла, наполнив комнату запахом прощаний.

– Я думала о тебе каждую ночь, – сказала она. – Каждую ночь боялась, что ты не вернешься. Детям тысячу раз повторяла, что все будет хорошо, что ты скоро приедешь. А самой было тошно от этих слов.

– Прости.

– Ты не виноват. Ни в чем не виноват. Просто знай, что мы ждали тебя. Не хая, не императора. Тебя. Помни, что ты лучший человек на свете и что я тебя люблю.

Он приподнял ее подбородок и поцеловал, удивляясь, как легко она сумела наполнить его сердце радостью, даже не попросив, чтобы он забыл о печали.

– Теперь все зависит от Маати, – прошептал Ота. – Если он успеет пленить Бессемянного до первой оттепели, мы будем спасены.

Он почувствовал, что ее тело как-то странно расслабилось. Будто он, сказав эти слова, избавил ее от борьбы, которую она вела в своем сердце.

– А если у него не получится? – спросила Киян. – Если всему и так придется пропадать, мы убежим? Только мы с тобой и дети? Если я заберу их и уеду, ты поедешь с нами или останешься тут сражаться?

Он снова поцеловал ее. Она положила руки ему на плечи, прижалась к нему. Ота ничего не ответил. По ее дыханию он знал, что она поняла все без слов.

* * *

– Если использовать значение движения вовне из слова «нурат» и символы, которые ты создал для преемственности, то у нас все получится, – сказал Маати.

Семай посмотрел на него красными от бессонных ночей глазами. Волосы торчали в разные стороны из-за того, что он постоянно зарывался в них пальцами от безысходности. Лампа бросала свет на бумажный хаос. Постороннему библиотека показалась бы крысиным гнездом: раскрытые книги, развернутые свитки, на которых лежали другие развернутые свитки, сложенные в одну стопку листы из дюжины разных рукописей. Это море знаний – грамматика, поэзия, история – ошеломило бы любого, кто не имел понятия, насколько оно мелко. Семай пробежал пальцем по записям, которые сделал Маати, и покачал головой.

– Одно и то же. «Нурат» поменяется по четвертому падежу, потому что рядом стоит «адат», и тогда мы получим ту же логическую цепочку, что и Хешай.

– Да нет же! – Маати хлопнул рукой по столу. – Тут все иначе.

Семай медленно, глубоко вздохнул и поднял руки ладонями вверх. Жест был необычный, но Маати все равно понял его значение. Они вымотались до предела. Он привалился к спинке стула, чувствуя, что спина и шея совсем затекли. Жаровня, стоявшая в углу, наполняла комнату запахом тепла, но никак не могла ее согреть.

– Знаешь, – предложил Маати, – давай отложим на денек. Все равно надо библиотеку перенести в подземелья. Тут уже так холодно, что пальцы посинели.

Семай кивнул и окинул взглядом кавардак. В глазах у него явственно читалось отчаяние.

– Я все соберу, – пообещал Маати. – А потом возьмем десяток рабов со спиной покрепче и перетаскаем все в зимние чертоги. Дня за два управимся.

– У меня дома тоже есть кое-что ценное, – вспомнил Семай. – Кажется, будто я уже месяц там не был.

– Прости.

– Что вы! Тут нет вашей вины. Просто в комнатах стало пустовато без Камня. Слишком тихо. Очень уж много воспоминаний.

Маати встал, и колени тут же заломило. В затекшие ступни вонзились тысячи иголок: он почти не двигался в последние дни. Он похлопал Семая по плечу:

– Встретимся через три дня. Я приведу книги в порядок, и возьмемся за дело со свежими силами.

Семай изобразил позу согласия. Выглядел он неважно, как будто выцвел от усталости. Семай начал тушить светильники, а Маати направился к себе, не спеша, чтобы постепенно размять затекшие ноги. Ему совсем не хотелось вывихнуть лодыжку и сделать зиму еще хуже, чем она обещала быть.

Его комнаты опустели. В очаге не осталось ничего, кроме старой сажи. Исчезли занавеси, кушетки, столы и шкафы. Слуги все перенесли в нижний город. В Мати холод вгрызался в любую вещь до самой сердцевины. Уже скоро снегом заметет окна и двери. Чтобы выйти наружу, горожанам придется открывать снежные двери вторых этажей. В тепле подземных глубин жители Мати, а теперь и Сетани, будут собираться в чайных, беседовать, драться и петь, играть в хет и фишки. Потом зима ослабит хватку, снега превратятся в талые ручьи и побегут по черным мостовым. Всю зиму на поверхности будут жить одни кузнецы. Зеленые медные крыши не тронет ни снег, ни лед, и столбы угольного дыма будут по-прежнему подниматься над городом почти вровень с башнями.

Город переживет зиму. Последнюю зиму перед тем, как явятся гальты, чтобы всех уничтожить.

Если бы только на свете нашелся еще один способ выразить идею изъятия. Исторгающий Зерно Грядущего Поколения. Настоящее имя Бессемянного. С грядущими поколениями особых трудностей не возникало. В старых грамматиках было несколько способов описать преемственность. Но вот изъятие...

Маати дошел до узкой красной двери в глубине дома и направился вниз по ступенькам. На лестнице было темно. Темней, чем в безлунную ночь. Надо было напомнить старшим слугам, чтобы повесили тут фонари. В тоннелях и даже, как он слышал, в шахтах на равнине собралась уйма народа. Не верилось даже, что некому позаботиться об освещении на лестнице второго поэта.

А может, уже начали экономить масло? От этого предположения ему стало не по себе.

Он все шел и шел вниз, держась одной рукой за холодную каменную стену, чтобы не упасть. Маати не хотел спешить. Боялся, что у него закружится голова, а в такой кромешной тьме слишком легко оступиться. Однако ум был занят ступенями лишь наполовину. Семай был прав. Логическая структура та же, что и в «нурат». Значит, они зашли еще в один тупик.

Удаление.

В этом понятии заключалось движение одного относительно другого. Нечто, заключенное в оболочку, покидало ее, и расстояние между ними росло. Это значило вынуть семя из коробочки, ребенка из чрева, драгоценный камень из оправы. Вытащить человека из дома или постели. Изъять. Хешай пленил Бессемянного так изящно и просто, что это казалось неизбежным. Вот в чем заключалось проклятие вторых и третьих пленений того же андата. Найти что-то столь же гармоничное, но совершенно иное, было почти невозможно. Маати до боли стиснул зубы.

Он спустился в широкую верхнюю комнату своих зимних покоев. Ночная свеча, горевшая в ней, не истаяла и на четверть. Осенние вечера тянулись долго, а значит, горожане внизу еще и не помышляли об отдыхе и сне. В отличие от Маати, который успел намаяться за день. Он взял ночную свечу, прошел по тесному короткому проходу и вышел ко второй лестнице, которая спускалась в спальню.

Здесь было гораздо теплее, чем в библиотеке. Отчасти потому что, под землей воздух грели десять тысяч человек, отчасти из-за отсутствия ветра. Слуги застелили постель одеялами и мехами. На письменном столе стояла металлическая чаша со стенками толщиной в палец, которые сохраняли тепло почти целый день. Внутри оказались рис и свинина, приправленная травами. Маати стал не спеша есть. Он не замечал вкуса еды, пил рисовое вино, словно воду. Даже когда положил в рот последний кусочек свинины, залитый острым соусом, пальцы на руках и ногах еще не отогрелись. Удаляющий Мурашки с Кожи Старика. Когда-то был и такой андат.

Маати накрыл железную чашу тяжелой крышкой, разделся, лег в постель и попытался заснуть. Он лежал, смотрел, как горит свеча, вдыхал запах нагретого воска и никак не мог успокоиться. Не мог выгнать холод из пальцев, не мог остановить разум. Все боялся: как только закроет глаза, вернутся кошмары, которые начали преследовать его по ночам.

Образы, приходившие к нему, становились все тревожнее, все злее. Виделось, как отцы рыдают над мертвыми сыновьями, а сыновья на самом деле – мешки, набитые окровавленным зерном и дохлыми мышами. В следующем сне он долго искал среди трупов, сваленных в усыпальнице, своего сына, надеясь, что тот еще жив, но снова и снова находил детей Оты. Потом ему снилось, что через город в глубину ведет подземный ход и он спускается по нему все глубже и глубже, чем самые глубокие шахты, пока сам камень не превращался в живую, алую, кровоточащую плоть. Обычно он просыпался от крика. Откуда-то издалека мужской голос кричал ему, спрашивая, чей это ребенок. Чей ребенок?!

«И вот с таким воображением, – подумал Маати, глядя на одинокое пламя ночной свечи, – я собираюсь пленять андата. Все равно что забивать гвозди куском тухлого мяса».

Ночная свеча сократилась на три самых мелких риски, когда Маати встал, натянул халат и вышел в широкие сводчатые галереи, лежащие под хайскими дворцами. В банях, по крайней мере, тепло. Если уж заснуть не удалось, он будет страдать с комфортом.

В залах оказалось на удивление много мужчин и женщин в дорогих одеяниях утхайема. Маати подумал, что этого стоило ожидать. Из Сетани приехали не только ремесленники и купцы. Этой зимой в подземных чертогах поселилось полных два двора. Значит, будет вдвое больше интриг и сплетен. Определить, кто с кем спит, станет в два раза труднее, и даже угроза смерти от гальтского меча не удержит придворных от вечного соперничества.

При виде Маати утхайемцы принимали позы уважения и приветствия, слуги и рабы выказывали ему смиреннейшее почтение. В груди волной поднималась ненависть к ним всем, но он старался не поддаваться этому чувству. В конце концов, они ведь не виноваты, что ему выпало их спасать. Спасать себя самого. И Лиат, и Найита, и Оту. Всех, кого он знал. Все города, которые когда-либо видел. Его мир и все, что в нем есть.

Гальты – вот кто заслужил его возмездие. И они получат его сполна, Маати готов был поклясться в этом всеми богами. Погибнут урожаи, мужчины и женщины останутся бесплодными, пока не отстроят все, что разрушили, пока не вернут все, что украли. Осталось только придумать, как лучше выразить изъятие.

Погрузившись в размышления, он шел и шел по сумрачным галереям, пересекал огромные залы. Наконец воздух стал теплее и гуще, запахло паром. Всеми помыслами Маати завладело предчувствие горячей ванны.

На мужской половине он стряхнул с себя одежды и снял башмаки. Слуга поднес ему чашу чистой, холодной воды. Маати осушил ее всю, чтобы как следует пропотеть. Войдя в купальню, поежился от жара. Над водой поднимался густой пар. Серую мглу наполняли голоса, обрывки разговоров, которые вели невидимые люди. Маати осторожно спустился по лесенке в бассейн и тяжело побрел сквозь воду к низкой скамье. По пути он вспомнил, что когда-то давно мысль о мужчинах и женщинах, которые появляются обнаженными в общих залах, рождала у него мысли о любовном трепете. Но правда, как всегда, оказалась намного прозаичнее.

Маати медленно опустился на деревянное сиденье. Вода поднялась ему сначала до живота, потом до груди, затем теплые волны закачались у самых ключиц. Ноги наконец-то согрелись. Он прислонился спиной к теплому камню, вздохнул от удовольствия и твердо решил, что в конце пересядет туда, где погорячей. Если как следует прогреться, может, он даже донесет тепло до кровати.

На другом краю бассейна за туманом двое беседовали о поставках зерна и способах уничтожения крыс. Далеко, в самом горячем углу, кто-то кричал, оттуда доносился шумный плеск. Дети, понял Маати, и начал в подробностях обдумывать, как лучше переправить в подземелья библиотечные книги. Он так увлекся, что даже не заметил, что ребятня переместилась ближе.

– Дядя Маати?

Рядом с ним оказалась Эя. Девочка присела в воде так, чтобы защитить свою скромность. За спиной у нее резвилась стайка утхайемских отпрысков. Маати понял, что они почтительно держатся чуть в сторонке от дочери хая. Он изобразил жест приветствия, который вышел немного неуклюжим из-за того, что руки пришлось поднимать слишком высоко.

– Я сто зим не встречал тебя, Эя-кя. Где ты пропадала?

Она пожала плечами, и по воде пошла рябь.

– Столько новых людей из Сетани приехало! Даже другое семейство Радаани. А еще я с Лоей-тя училась лечить переломы. А еще мама-кя сказала, что ты занят и мне нельзя тебя беспокоить.

– Тебе можно всегда. – Маати широко улыбнулся.

– У тебя там все получается?

– Не все. Слишком уж путаное дело. Правда, у нас еще есть время до весны.

– Плохо, если путаное. Лоя-тя говорит, что лечить хорошо, когда что-то одно болит. А вот если две или три вещи сразу, тогда приходится туго.

– Умный человек этот Лоя-тя.

Эя снова пожала плечами:

– Он слуга. А если ты не сможешь пленить Бессемянного, мы не одолеем гальтов?

– Твой отец уже справился с ними один раз. Он обязательно что-нибудь придумает.

– А вдруг нет?

– Может, и нет, – вздохнул Маати.

Эя кивнула, наморщив лоб, как делала всякий раз, когда принимала решение. Она заговорила снова, с серьезностью, которую странно было видеть в совсем еще юной девочке.

– Если мы все умрем, я хочу тебе сказать, что ты был очень хорошим отцом для Найита-тя. Я правда так думаю.

Маати чуть не поперхнулся от удивления, а потом понял. Она все знает. Его сердце наполнилось теплой печалью. Она знает, что Найит – сын Оты. Что Маати очень любит юношу и ему очень важно знать, что Найит его тоже любит. А хуже всего, это значит, что Маати на самом деле не был таким уж хорошим отцом.

– Спасибо, родная моя, – сказал он дрожащим голосом.

Она торопливо кивнула. Должно быть, смутилась из-за того, что осмелилась наконец выполнить задуманное. Один из ее друзей взвизгнул, ушел с головой под воду и тут же вынырнул, отфыркиваясь и тряся головой. Эя повернулась к ним.

– Оставьте его! – крикнула она и, повернувшись к Маати, приняла позу извинения.

Он улыбнулся и махнул рукой. Грозно уперев руки в боки, Эя направилась к своей компании, точно распорядитель – к нерадивым рабочим. С лица Маати сошла улыбка.

Хороший отец. И такое услышать от дочери Оты! Может, пленение андата – и не самое сложное дело. Особенно если сравнить его с отношениями отцов и сыновей, любовников, матерей и дочек. Война. Сарайкет. Бессемянный. Все ложится одно к одному, как плитки на стене. Все связано. Неужели кто-то ждет, что он придумает выход, когда одну половину мира уже разрушили, а вторая половина еще прекрасна?

Лекарь сказал правду. Вылечить рану проще, если она одна. Но ведь хрупкие и сложные вещи не ломаются по частям. И тогда, поправляя одно, неизбежно нарушаешь другое. Маати слишком устал и запутался, чтобы понять, какое действие опаснее.

Столько возможностей ошибиться.

Столько способов сделать что-то не так.

И вдруг он почти физически ощутил, как в голову пришла мысль и все встало на свои места. Озарение завладело им, как демон – бесноватым. Ему бы прыгать от радости, кричать и махать руками. Но Маати лишь тихо сидел на скамье, будто увидел в воде жемчужину, которую не замечают другие.

Он слишком долго возился с текстом Хешая. Исторгающего Зерно Грядущего Поколения создали для хлопковой торговли. Специально, чтобы удалять семена из волокон, облегчать работу прядильщиков и ткачей, кормить всех, кто связан со швейным ремеслом. Но Маати не нужно этим ограничиваться. Он хочет просто погубить Гальт. Заморить этот народ голодом. Лишить наследников, чтобы ни одно поколение гальтских детей не увидело света.

Ему нужен не Бессемянный. Только Неплодный. И в мире найдется немало способов его описать.

На Маати снизошли покой и мир. Он еще глубже погрузился в воду. Убивающий Зерно Грядущего Поколения, думал он, чувствуя, как мелкая рябь дрожит у его губ. Разъедающий Зерно Грядущего Поколения. Искажающий. Разлагающий.

Разрушающий.

В его мыслях гальты уже были мертвы. Их погубил он, Маати Ваупатай. Что будет значить одна победа по сравнению с этим деянием? Ота спас один город. Маати знает, как спасти все города.

21

Синдзя проснулся от звука, похожего на хруст, и обнаружил, что совсем продрог. Снаружи кто-то разбивал топориком ледяную корку, которая ночью затянула бочонки с водой. Еще не рассвело, но в эту пору солнце поднималось поздно. Он сбросил одеяла и встал. Серая шерсть нижней сорочки даже успела сохранить немного тепла, пока он влез в одну куртку, на нее накинул вторую, а сверху набросил широкий кожаный плащ, со скрипом стянув его широкой костяной застежкой.

Войско уже сворачивало лагерь. Над телегами поднимались клубы дыма и пара. Лошади фыркали, и в свете заходящей луны их дыхание превращалось в белые облачка. На юго-востоке небо еле заметно посветлело. Взяв миску ячменной каши, Синдзя присел возле костра. Для сладости в крупу добавили чернослив, на котором до этого настаивали вино. Держать в руках теплую миску оказалось гораздо приятнее, чем есть ее содержимое. Вино и чернослив друг с другом не ладили.

Они шли уже две с половиной недели. До Мати оставалось еще примерно три. Синдзя прикинул: если не случится бурана, за десять дней морозы погубят около тысячи гальтов. Он прищурился, подняв глаза к темному бездушному небу, и стал смотреть, как медленно гаснут в нем крошечные звезды. У Баласара все равно останется больше девяти тысяч. И каждый воин будет сражаться не за деньги, не за славу. Не за своего геройского вождя. Если хай Мати каким-то чудом сумеет не допустить войско в город, пришельцам останется только гибнуть в ледяных северных полях.

Их ждет единственная за всю эту поганую войну битва, в которой гальты будут защищать свою жизнь.

– Добавки? – спросил повар, но Синдзя покачал головой.

Вокруг наконец собралась его собственная охрана. Синдзя не помогал воинам снимать шатры. Бо́льшую часть отряда он оставил в Тан-Садаре. В конце концов, когда безрассудный поход завершится, его людям придется грабить родные дома. От зеленого новобранца на первой войне такого требовать нельзя. Синдзя тщательно выбрал дюжину воинов. Среди них не нашлось ни одного, кто был ему по душе.

Гальты свернули последние шатры, связали колья кожаными ремнями и погрузили все на самоходные телеги. Костры погасли, на небо выглянуло запоздалое солнце. Синдзя плотнее запахнулся в плащ и вздохнул: такие игры для молодых. Окажись он хоть чуточку хитрее обычной крысы, сидел бы сейчас где-нибудь в тепле и уюте, попивал пряное вино и ел оленину в мятном соусе. Протрубил рог, и наемник зашагал дальше на север. От холода немело лицо, он щипал уши. Пахло пылью, дымом и конским навозом – смрадом идущего войска. Синдзя посмотрел на горизонт: туч не видно, лишь тонкое белое кружево застит синее небо – значит сегодня бури ждать не стоит. Только вот снежная крупа, которую намело в последние недели, так и не растаяла. Теперь ей лежать до самой весны. Мир побелел. На снежном поле чернели только заплатки голой земли и камни.

Он шел и шел, бездумно переставляя ноги; мерный ритм шагов усыплял мысли. Тело понемногу согрелось. Уши перестали болеть, воздух уже не обжигал ноздри. Солнце торопливо поднялось за спиной, будто спешило поскорее закончить дневной переход и снова погрузить мир во тьму.

Синдзя остановился под деревом, чтобы облегчиться. Моча парила на морозе. Перед этим он скинул плащ. Если станет слишком тепло, он начнет потеть. А если пот пропитает нижнюю рубаху, это верная смерть. Интересно, сколько воинов Баласара догадывается об этом? Наверное, каждый. А жаль.

Сегодня их ждет ночлег в чистом поле. Только вчера проходили через селение. Жители совсем не предполагали, что их окружит кольцо всадников, которые намерены любой ценой сохранить в тайне свое продвижение на север. До следующего предместья оставался день или два пути. Синдзя подумал, что ему достанется свежее мясо на ужин, если повезет. Запасов, которые местные жители заготовили на всю зиму, войску еле хватало на половину дня.

В полдень сделали привал. В печах паровых телег разогрели хлеб и вскипятили воду на чай. Синдзя не проголодался, но все равно решил поесть. Чай оказался очень кстати. Пусть он был слишком крепкий и горький, но зато горячий. Наемник сел на широкий задок паровой телеги и стал мысленно готовить себя к следующему переходу. Он как раз прикидывал, какое расстояние войско одолело с утра, когда к нему подъехал полководец.

Баласар сидел верхом на огромной черной лошади, чья сбруя была отделана серебром. Несмотря на маленький рост, он выглядел внушительно, точно на картине.

– Синдзя-тя, – сказал Баласар Джайс на хайятском, – я вас искал.

Синдзя изобразил почтительное приветствие.

– Похоже, зима пришла, – заметил гальт.

– Нет, Баласар-тя. Когда зима придет, вы поймете сразу. По мертвым телам вокруг.

Взгляд Баласара ожесточился, хотя усмешка так и не исчезла. Нет, этого человека вела не злоба. Решимость. Синдзя обнаружил, что совсем не удивлен. Злоба слишком непостоянна, слишком слаба, чтобы двинуть войска в такую даль.

– Хочу, чтобы вы ехали со мной рядом.

– Не думаю, что Юстину-тя это понравится, – ответил Синдзя и перешел на гальтский. – Но раз вы хотите, генерал, я с удовольствием к вам присоединюсь.

– У вас есть лошадь?

– Несколько. Их ведут в поводу. Среди моих людей есть хорошие бойцы, но конюхи из них неважные. Если лошадь взмокнет в такой мороз, а потом эти ребята за ней поухаживают, то завтра ее подадут на ужин.

– У меня найдется лишний слуга. – Баласар нахмурился.

Синдзя сложил руки в жесте благодарности и отказа.

– Я не прочь позаимствовать одну из ваших лошадей. Если можно. А если нет, придется выбирать из своих.

– Я пришлю.

Синдзя отдал честь. Генерал тронул поводья и развернул коня. Синдзя как раз доедал хлеб и запивал его чаем, когда слуга подвел бурую кобылу. Синдзя взобрался в седло и шагом проехал мимо угрюмых воинов. Одни еще готовились к новому переходу, другие уже выступили. Баласар ехал почти в самом начале колонны с Юстином и командирами, с которыми решил переговорить. Синдзя отдал честь, Баласар очень серьезно ответил ему. Юстин лишь кивнул.

– Вы, кажется, служили хаю Мати? – спросил полководец.

– Еще когда он и хаем не был.

– Что можете о нем рассказать?

– У него славная жена, – ответил Синдзя.

Юстин улыбнулся шутке. Баласар чуть склонил набок голову.

– Всего одна жена? Это не по правилам хайема, так ведь?

– И сын тоже один. Да, это странновато, но он и сам – не обычный хай. В юности был простым грузчиком, потом путешествовал по Восточным островам и городам. Не убивал родных, чтобы взойти на трон. Утхайем считает его недоразумением, он впал в немилость у дая-кво и, мне кажется, считает свою власть обузой.

– Выходит, он плохой вожак?

– Лучше, чем они заслуживают. Большинству хаев их работенка очень даже нравится.

Баласар улыбнулся, Юстин сдвинул брови. Они оба поняли.

– Он не выслал дозорных, – заметил Юстин. – Военачальник из него никудышный.

– А кто бы выслал дозорных в такую пору? – возразил Синдзя. – С таким же успехом его можно винить в том, что он не следит за луной на случай, если мы оттуда нападем.

– И как же вышло, что сын правителя оказался грузчиком? – Баласару, похоже, не терпелось сменить тему.

Покачиваясь в седле, Синдзя поведал им историю Оты Мати. Как тот покинул селение поэтов, выбрал другое имя и стал разнорабочим. О его жизни в Сарайкете, а потом на Восточных островах. Как он стал посыльным, встретил свою будущую жену, а потом попал в заговор людей, стремившихся захватить трон отца. О трудностях первого года правления. Как зимние города охватила чума, и как Ота с ней боролся. О скандале, который разгорелся, когда он отказался взять в жены дочь хая Утани. Синдзя даже рассказал, правда неохотно, печальную историю своей любви. Закончил он тем, что хай Мати собрал ополчение и отправил его на запад, прямо в руки Баласару.

Генерал внимательно слушал, задавал вопросы, говорил, что думает, просил побольше рассказать о той или иной черте правителя. Солнце за их спиной уже скатилось к горизонту. Похолодало, и Синдзя снова натянул на плечи кожаный плащ. Ночь была уже близко, а луна до сих пор не встала. Наемник ждал, что все кончится, когда придет время ставить шатры, но и тогда Баласар его не отпустил. Он все выспрашивал подробности.

Синдзя решил не увиливать. Он остался жив, потому что не вызвал подозрений, но теперь близился час, когда его верность могла дать трещину. Гальты это понимали. Если бы он стал выкручиваться, медлить с ответом, запутывать их, Баласар мигом бы его раскусил. Поэтому наемник старался говорить одну правду. Все равно генералу пригодится немногое. В конце концов, Синдзя никогда не видел Оту во главе армии. Если бы его раньше спросили, во что выльется такая попытка, сейчас все уже убедились бы, что он был не прав.

Они поужинали в шатре Баласара, сшитом из толстых шкур. Жаровня с пылающими углями приправила дымком суп из картошки и соленой свинины. Наконец познания наемника иссякли. Вопросы тоже закончились. Баласар глубоко вздохнул.

– По вашему рассказу выходит, что хай неплохой человек. Жаль, нам не придется стать друзьями.

– Уверен, он сказал бы то же самое, – кивнул Синдзя.

– Пойдет ли против него утхайем? Если мы поставим те же условия, что в Утани и Тан-Садаре, удастся ли избежать борьбы?

– После того, как он расправился с вашими? Рисковать я бы не стал.

Баласар прищурился. Сердце наемника сжалось. Он был почти уверен, что сказал что-то не то. Но генерал только зевнул.

– Как он будет защищать город? – спросил Юстин, отломив кусок хлеба. – Выйдет навстречу или затаится в подземельях, чтобы нам пришлось его выкуривать?

– Думаю, затаится. Там он хорошо знает все ходы и выходы. Он понимает, что его люди против гальтов не выстоят. Еще они, скорей всего, начнут засыпать нас камнями с башен. Взять Мати будет непросто. Если мы туда дойдем.

– Вы все еще сомневаетесь?

– Ничуть не сомневаюсь. Один буран, и мы погибли. Я в этом уверен как никогда.

– И все же вы с нами пошли.

– Да, генерал.

– Почему?

Синдзя посмотрел на тлеющие угли. Раскаленные изжелта-красные огни, припорошенные золой. С тех пор, как они выехали из Тан-Садара, он и сам не раз себя спрашивал почему. Мог бы сказать, что верен уговору, но все они знали, что это неправда. Он сцепил пальцы и выгнул их до боли в костяшках.

– Мне нужно там кое-что.

– Хотите занять место хая?

– В каком-то смысле. Я хочу попросить у вас одну награду. Хотя бы вместо моей доли сокровищ.

Баласар кивнул. Он уже догадывался, к чему клонит Синдзя.

– Госпожа Киян, – сказал он.

Синдзя кивнул.

– К ней никто не должен прикоснуться. Когда город падет, прикажите отвести ее ко мне. Я за ней присмотрю, чтобы не наделала глупостей.

– А ее муж и дети? Нам придется их казнить, – напомнил Юстин.

– Знаю. Но она не из благородной семьи. Просто вышла за правителя замуж. От нее нет никакой угрозы.

– И ради нее вы предадите хая? – спросил Баласар.

Синдзя улыбнулся. Хотя бы на этот вопрос он мог ответить честно.

– Ради нее, генерал, я бы предал даже богов.

Баласар повернулся к Юстину и поднял брови, как будто задал немой вопрос. Юстин посмотрел на Синдзю долгим взглядом, пожал плечами. Баласар кряхтя наклонился и вытащил из-под койки деревянный ящичек. В нем лежала фляга из тонкого нантаньского фарфора и три маленьких пиалы. С нарастающим беспокойством Синдзя следил, как генерал наливает чистейшее рисовое вино. Одну пиалу Баласар вручил Юстину, вторую – ему.

– Я тоже хочу попросить вас кое о чем.

Синдзя выпил. От глотка пряного, крепкого вина в груди распустилось тепло, однако тревога по-прежнему сжимала сердце.

– Мы войдем в город, – сказал Юстин. – Вольемся, как море. Заглянем в каждую щелочку, в любой укромный уголок. Но мы потеряем людей. Много людей.

– Большинство, – продолжил Баласар. – Мы победим. Но для этого придется пожертвовать половиной моих воинов.

– Не слишком удачно, – согласился Синдзя. – Вы что-то задумали, как я понимаю.

Баласар кивнул:

– Можно заслать в город одного человека, который расскажет нам обо всех укреплениях и планах защиты. Который отправит нам весточку или подаст знак. Если повезет, он даже посоветует хаю, как держать оборону. А в обмен получит женщину.

Синдзя почувствовал, что голова идет кругом. Хмель от вина мешал ему думать, зато помог осклабиться. Каким бы смешным ни казалось это положение, в нем был здравый смысл. Такого следовало ожидать. И как он раньше не догадался!

– Значит, хотите послать меня в город?

– Утром возьмешь пару хороших лошадей и поскачешь во весь опор, – сказал Юстин. – Доберешься несколькими днями раньше нас. Хай всегда слушал твои советы, послушает и сейчас. Или же ты узнаешь, что он задумал. Когда придет время брать Мати, подскажешь нам.

Он развел руками, показывая, что все проще простого. Поехать в Мати, предать Оту и всех, с кем подружился за последние десять лет. «Предать генерала? – подумал Синдзя. – Тогда, если гальты меня найдут, легкой смерти ждать не стоит».

– Так всем будет проще, – сказал Баласар. – Меньше людей погибнет. Вы получите свою любимую. Целой и невредимой, если повезет.

– Вы даете мне слово? – спросил Синдзя.

Баласар позой подтвердил клятву. Не совсем правильно, но вполне понятно. Синдзе стало не по себе, как будто он глянул в пропасть с обрыва. Голова немного кружилась, а напряжение скрутило кишки. Он протянул Баласару пиалу, и тот снова наполнил ее.

– Если не согласитесь, я пойму, – сказал генерал мягко. – Ваш поступок всем облегчит жизнь, хотя исход сражения не изменит. Я знаю, что прошу многого. Можете подумать денек-другой.

– Нет, – покачал головой Синдзя. – Ни к чему раздумывать. Я согласен.

– Точно? – спросил Юстин.

Синдзя осушил пиалу одним глотком. Он почувствовал, что шею и щеки заливает румянец. Тошнота заворочалась в животе, подкатила к горлу. Слишком крепкое вино. Дурная ночь впереди.

– Так нужно. О цене мы уговорились. Значит, все сделаю.

* * *

Семай чуть подался вперед в кресле. На мраморных стенах покоя играло золото свечей, но яркий свет не успокаивал Маати. Затаив дыхание, он сидел на подушке, расшитой алыми и лиловыми нитями, и ждал. Семай взял за уголок широкую желтую страницу, помедлил, перевернул ее. Маати заметил, что поэт шевелит губами, перечитывая какую-то фразу. Он с трудом удержался, чтобы не спросить какую. Если он прервет Семая, чтение лишь затянется.

Две недели ушло на то, чтобы превратить простую истину, которую подсказала Эя, в черновик, достойный внимания. Непросто было подогнать грамматики так, чтобы конец и продолжение, разрушение и созидание, а точнее, разрушение созданного, подпитывали друг друга. Еще три или четыре дня ушло на то, чтобы втиснуть в работу структуры, которые защитили бы его от расплаты.

И все-таки работа отняла всего лишь недели. Не месяцы и не годы. Структура пленения была готова. Разрушающий Зерно Грядущего Поколения, Неплодный. Смерть гальтских полей. Истребление семени. Гибель материнского чрева. Как только Маати понял, в чем секрет, пленение само полилось из-под его пера.

Как будто тихий голосок в глубине сознания диктовал слова, а ему лишь оставалось их записать. Даже сейчас, когда Маати изнывал на неудобной подушке в ожидании приговора, его еще пьянило вдохновение. Он стал поэтом. Все события в его жизни вели к одной цели. Он жил ради этих дней, ради страниц, которые сейчас шуршали и шелестели под рукой Семая. Маати закусил губу и молчал.

Время еле ползло, но вот Семай взял последний лист, скользнул по строчкам пальцем, помедлил и отложил его в общую стопку. Маати подался вперед, руки сложились в жесте вопроса. Семай нахмурился и покачал головой.

– Нет? – шепнул Маати. Тревога, отчаяние, гнев молнией пронзили его внутренности и растворились без следа, как только Семай заговорил.

– Великолепно. Это первый набросок, но работа весьма и весьма достойная. Исправлять почти ничего не придется. Может, поменяем отдельные компоненты, чтобы андата легче было передать ученику. Но это мелочи. Все получилось, Маати-тя. Только вот...

– Что?

Семай нахмурился еще больше. Осторожно побарабанил пальцем по страницам, словно трогал горячий чайник, боясь обжечься. Вздохнул.

– Я никогда не видел андата, созданного как оружие. У дая-кво была одна книга, еще времен Второй Империи. Он ее никому не показывал. Словом, я не уверен.

– Идет война, Семай-кя, – сказал Маати. – Гальты убили дая-кво, вырезали все селение. Одним богам известно, сколько еще народу они погубили. Сколько изнасиловали женщин. Они заслужили то, что здесь написано.

– Знаю, – кивнул Семай. – Я хорошо это знаю. Просто вспомнил Размягченного Камня. Ведь он был способен творить ужасные вещи. Сколько раз я удерживал его, чтобы он не обрушил дом или шахту. Человеческая жизнь для него ничего не стоила. Но в нем не было злобы. Этот... Неплодный. Он совсем другой.

Маати сжал подбородок ладонью. Он устал, вот и все. Они оба устали. Даже если Семай придирается к мелочам, сердиться на него не стоит. Маати улыбнулся, как мог бы улыбнуться учитель. Или дай-кво. Он изобразил позу наставления.

– Садовые ножницы так же остры, как меч. Что делали поэты, такие как я и ты, до войны? Садовые ножницы. – Он указал на стопку страниц. – А это наш первый меч. Естественно, ты чувствуешь себя с ним неловко. Мы не сторонники грубой силы. Если бы мы такими были, дай-кво никогда не выбрал бы нас, правда ведь? Но теперь мир стал иным, поэтому нам тоже придется делать что-то, чего мы не делали раньше.

– Значит, вас тоже это беспокоит? – спросил Семай.

Маати улыбнулся. Жестокость андата его нисколько не тревожила, но он знал, что хочет услышать его товарищ.

– Конечно, беспокоит. Только это меня не остановит. Ставки слишком высоки.

Ему показалось, что внутри Семая что-то рушится. Взгляд заметался, как будто поэт искал другой выход. В конце концов тот вздохнул.

– Думаю, вас ждет успех, Маати-кво. Мне нужно подумать над некоторыми строками. Вероятно, мы сможем их улучшить. В любом случае мы будем готовы к пленению задолго до оттепели.

Маати не подозревал, как волнуется, пока страшное напряжение не отпустило его. Он расплылся в улыбке, совсем как мальчишка. Представил, что владеет единственным на свете андатом. Они с Семаем станут новыми учителями, вырастят новое поколение поэтов, пленят новых андатов. Надежно защитят города. Он сердцем чувствовал, что так и будет.

Вскоре после этого они расстались, будто Семаю не терпелось покинуть библиотеку. Маати показалось, что пленение Неплодного волнует молодого поэта больше, чем его самого. Шагая по лестницам и коридорам наверх, в свои покои, Маати подумал, что Семай должен привыкнуть к новому порядку вещей. Однако ему будет нелегко. Он добрый человек, а для таких, как он, в мире осталось мало места.

Маати все еще размышлял о тьме, нависшей над миром, когда вошел в свою комнату. Он не сразу заметил, что на его кровати сидит Лиат. Маати поднял глаза, лишь когда она кашлянула. Сдавленно, судорожно, будто всхлипнула.

Он бросился к ней:

– Что стряслось, родная? Что случилось?

Ровный свет лампы бросал тень на ее лицо. Глаза у Лиат покраснели, веки припухли, а щеки покрылись розовыми пятнами: совсем недавно она плакала. Лиат попыталась улыбнуться.

– Помоги мне, Маати-кя. Поговори с Найитом.

– Хорошо. Конечно, я поговорю. Но что случилось?

– Он... – Лиат замялась, глубоко вздохнула и начала снова: – Он не хочет ехать со мной. Что бы ни случилось, он намерен остаться тут и защищать ее детей.

– Что?

– Киян. Она попросила его присматривать за Данатом и Эей, и теперь он решил остаться на севере. Он не хочет ехать домой. У него есть жена и его ребенок, а он променял их на семью Оты. А вдруг кто-то увидит, что он... кто-то поймет, чей он сын? Что, если они с Данатом станут смертными врагами?

Маати сел рядом с Лиат и взял ее за руку. Уголки ее губ печально опустились. Маати поцеловал ее руку.

– Он так и сказал? Сказал, что останется в Мати?

– Мне и без того все понятно. Я вижу, как он смотрит на них. Как только я заговариваю о весне и юге, он улыбается этой своей неотразимой фальшивой улыбочкой и заводит разговор о чем-то другом.

Маати кивнул. Пламя в светильнике дрогнуло и зашипело. На стенах закачались тени.

– Что же с ним такое? – ласково спросил он.

Выдернув руку из его пальцев, Лиат изобразила жест вопроса. По глазам было видно, что она злится. Маати закусил губу и поднял брови.

– Он с удовольствием выполняет долг, который, как я понял, возложили на него нарочно. Чтобы его отвлечь, избавить от чувства вины. Он полюбил детей Оты...

– Других детей Оты, – вставила она, но Маати знал ее слишком хорошо, чтобы обидеться.

– Их очень легко полюбить. Они оба невероятно милые. А Найит не хочет разговаривать о том, чего никто не знает. О ребенке, который, быть может, давно мертв. О жене, которую не любит, о городе, который разгромили гальты. Зачем ему об этом говорить? Эти разговоры не принесут ничего, кроме боли.

– Ты думаешь, я совсем дурочка.

– Я думаю, он тебе не сказал, что останется. Ты сама это поняла, а ведь ты не делаешь резких выводов просто так, без оснований. Значит, что-то произошло?

Ее лицо съежилось: брови сдвинуты, плотно сжаты губы, глаза прищурены, как у бойца, который ждет удара.

– Я боюсь. Ты это хотел услышать? Ну хорошо. Я боюсь.

– За него?

– За всех нас! – Лиат встала и принялась ходить по комнате. – За тех, кто остался в Сарайкете. За тех, кто живет в Мати. За тех, с кем я незнакома. Сколько людей убили гальты?

– Не знаю, родная.

– И никто не знает. Никто не знает, сколько они пролили крови. Сколько еще прольют. Когда я сюда ехала, я еще понимала, что к чему в этом мире.

– Ты ведь и сама хотела многое изменить, когда попросила уничтожить всех гальтов.

– Да, Маати. Да. Чтобы предотвратить все то, что сейчас происходит. Чтобы наш мир остался прежним.

Она плакала, хотя по голосу это было незаметно. Слезы просто катились у нее по щекам, а она металась из угла в угол, как птица в клетке.

– Я не знаю гальтов. Я их не люблю. Пусть все они умрут, мне все равно. Но что с нами будет? Что будет с ним? Что уже стало с нами?

– Тяжело, правда? Когда нечем себя отвлечь. Так всегда бывает. Раньше ты заботилась о целом городе, а теперь все позади. Остается только ждать. И я тоже это пережил. Если бы у меня не было работы с пленением, я и сам потерял бы голову.

Лиат остановилась, сплетая пальцы, не зная, куда деть руки от волнения.

– Не могу так больше. Все время жду, что все вернется. Что мы поедем в Сарайкет и снова займемся делами. Будем вспоминать это страшное время, как неурожайный год.

– Назад пути уже нет.

– Что же с ним будет?

– С ним? Ты думаешь только про Найита? Только о нем волнуешься?

Слезы все текли по щекам Лиат. В ее улыбке соединились радость и печаль.

– Он мой сын. О ком еще мне думать?

– С ним все будет хорошо, – сказал Маати и сам услышал в своем голосе уверенность. – Мы остановим гальтов. Я остановлю. Наши дети выживут, а их – погибнут. Нам не придется голодать, а им придется. С Найитом все будет хорошо. Когда все закончится, он покинет Оту-кво. Поедет с тобой, потому что в Сарайкете у него остались жена и сын, а он не такой человек, чтобы их бросить.

– Не такой? – спросила она с мольбой в голосе.

– Если Ота его отец, тогда посмотри: он пожертвовал свободой и гордостью, чтобы защитить Даната и Эю. Если он мой сын: я до последнего хотел быть с вами. Это ведь ты ушла.

– А если он мой сын? Как он тогда поступит?

– Тогда он будет прекраснее всех живущих и останется таким до глубокой старости. И будет любить своего ребенка так же, как ты любишь его. Глупый вопрос.

Лиат не могла удержаться и рассмеялась. Маати встал и взял ее за руки. Она вся пахла слезами – влагой, солью, плотью. Словно кровь, только без запаха железа. Он поцеловал ее в макушку.

– Все будет хорошо. Я знаю, что делать. Семай мне поможет. Ота выиграл для нас время. Беда пройдет стороной.

– Не пройдет, – прошептала Лиат ему в плечо, а потом добавила с надеждой и как будто сдаваясь. – Но пусть она случится с кем-то другим.

Они стояли и молчали. Маати чувствовал тепло ее тела. За все эти годы они столько раз держали друг друга в объятиях. С вожделением и стыдом, с наслаждением и любовью. В печали. Даже когда злились друг на друга. Он помнил ее на ощупь, по звуку дыхания, по тому, как ее рука обвивала его плечо. Никто в мире не знал его так, как она. В их жизни было то, чего не мог разделить с ними Ота: дни в Сарайкете и то, что случилось потом. Большие события – рождение Найита, гибель Хешая, их расставание – и маленькие происшествия. Маати помнил, как Лиат отравилась крабовым супом и он хлопотал, разрываясь между ней и рыдающим Найитом. Как в Ялакете у печи огнедержца они бросили полоску серебра музыканту с флейтой. У того еще была ученая собачка; она танцевала под музыку. Какой была осень в Сарайкете в пору их молодости.

Когда она уедет, не с кем будет обо всем этом поговорить. Она вернется на юг, а он станет новым даем-кво, и некому будет напомнить ему о драгоценных мгновениях. Тем дороже они становятся. Тем драгоценней Лиат.

– Я не дам тебя в обиду, – сказал Маати. – Не бойся. Я всех нас не дам в обиду.

За дверью послышались торопливые шаги, и Лиат вздрогнула, отпрянула. Он ее отпустил, но продолжал держать за руку. Хотя бы еще мгновение. В дверь настойчиво постучали.

– Маати-кво! – позвал Семай.

– Входи, входи. Что такое?

Щеки у поэта раскраснелись, глаза были широко раскрыты. Он запыхался и не сразу смог заговорить.

– Хай зовет вас к себе, – задыхаясь, вымолвил Семай. – Синдзя вернулся.

22

Когда Синдзя закончил свой рассказ и умолк, Ота заставил себя дышать глубоко и ровно, пока к нему не вернулся дар речи. Взяв себя в руки, заговорил вполголоса:

– Так ты провел сезон, сражаясь бок о бок с гальтами?

– Они же выигрывали.

– Ты что, шутишь?

Синдзя сильно исхудал с тех пор, как они расстались. За долгие месяцы странствий лицо у него осунулось, щеки запали. Кожа загрубела от солнца и ветра. Одежду сменить он не успел, от него пахло лошадьми. Теперь его беспечность казалась фальшивой. Он превратился в злую насмешку над тем уверенным, ироничным, независимым воином, которым был раньше. Ота не мог понять, кто изменился больше – наемник или он сам.

Кроме них, в комнате была только Киян. Она сидела поодаль, на кушетке возле очага, сжав кулаки, прямая и неподвижная, точно стройное деревце. Ее лицо было непроницаемо. Синдзя покосился в ее сторону, снова посмотрел на Оту, сложил руки в жесте раскаяния.

– Я не шучу, высочайший. Это правда. К тому времени, как я понял, что они не собираются напасть на Западные земли, у меня было не больше возможностей убраться оттуда, чем взмахнуть руками и улететь. Я постарался замедлить их, как мог, но да, если нам приказывали сражаться, мы шли в бой. Если им нужен был толмач, мы помогали. Полагаю, надо было прыгнуть к ним на копья и благородно умереть? Но тогда я не смог бы тебя предупредить.

– Ты предал Хайем, – сказал Ота.

– А теперь предаю гальтов, – спокойно возразил Синдзя. – Если разберешься, что тут к добру, а что – к худу, тогда ты умней меня. Что сделано, того не вернешь, высочайший. Если я ошибся, ну что же, тогда прости. Но только я думаю, что я все правильно сделал.

– Ладно, – сказал Ота. – Разберемся после.

– А вот я бы сейчас все выяснил. – Синдзя подался вперед. – Если меня утопят как предателя, лучше сразу об этом знать.

Ота почувствовал, как в груди огненным смерчем взвивается ярость. В ушах зашумело.

– Ты просишь помилования?

– И для ребят тоже. Клянусь, я сделаю все, чтобы его заслужить.

«Ты поклянешься в чем угодно, а когда надо будет, нарушишь клятву», – подумал Ота. Он до крови закусил губу, но промолчал. Не позвал стражей, стоявших за огромными лазурными дверями. Убить предателя просто. Казалось бы, возмездие получится справедливым. Его приближенный. Друг и советчик. Ехал бок о бок с военачальником гальтов. Давал ему подсказки.

Но в гневе таилось что-то еще. Страх. Отчаяние. А потому, каким бы праведным гнев ни казался, ему нельзя было доверять.

– Больше ни о чем меня не проси.

– Не буду, Ота-тя. – Синдзя помолчал. – Хватка у тебя стала жестче.

– Пришлось измениться.

– Это тебе к лицу.

Дверь дрогнула, потом в нее вежливо поскреблись, и в зал быстрым шагом вошли Семай, Маати и Лиат. Лица у всех троих горели, а Маати дышал так тяжело, словно бегом бежал. Ота нахмурил брови. Присутствие Лиат ему не понравилось, но ведь она помогала Киян готовиться к зиме и расселять беженцев, так что, может, и сейчас пригодилась бы. Он сложил руки в жесте приветствия, обращаясь ко всем троим.

– Что... что случилось? – пропыхтел Маати.

– У нас беда, – сказал Ота.

– Гальты? – спросила Лиат.

– Целых десять тысяч. – Киян заговорила впервые с тех пор, как Синдзя начал свой рассказ. Ее голос был холоден, как камень. – Пехота, лучники и конница. Сегодня они не явятся, но завтра – вполне возможно. Самое большее – через три дня.

Маати побелел. Ноги у него подогнулись, и он плюхнулся на стул, как марионетка, у которой обрезали нити. Лиат и Семай не сдвинулись с места, чтобы ему помочь. В зале стало тихо. Только пламя ворчало в очаге. Ота молчал. Все, что можно сказать, они сами поймут через несколько вздохов. Семай опомнился первым. Вскинул брови, плотно сжал губы.

– Что будем делать?

– У нас есть преимущества, – сказал Ота. – Нас больше. Мы знаем город. Мы обороняемся, а это проще, чем наступать.

– С другой стороны, они воины, – заметил Синдзя. – А вы – нет. Им нужно убежище от холода, и поскорей. Их единственное спасение – Мати. А кроме того, про город они знают порядочно.

– Ты и об этом рассказал?

– Их торговцы и соглядатаи жили здесь поколениями, – тихо произнесла Киян. – Они вмешивались в наши дела, ходили по улицам, сидели в банях. Их торговые Дома зимовали тут еще во времена твоего отца.

– К тому же им служило несколько сотен местных проводников, и это не я, – продолжил Синдзя. – Если помнишь, я вел отряд ополчения. В Тан-Садаре я оставил столько людей, сколько мог, но за целый сезон гальты могли собрать любые сведения.

Ота поднял руки, принимая возражение. Ему почудилось, что он дрожит. Так было после боя. А еще – когда он слышал, как заходится кашлем Данат. Сейчас не время было переживать. Ота не мог себе этого позволить. Он постарался оттолкнуть отчаяние и страх, но не сумел. Они проникли в кровь.

– Я попробую что-то сделать, – промолвил Маати.

– Пленение готово? – спросил Синдзя.

– Не готово, – ответил Семай. – У нас есть лишь набросок. Чтобы его отточить, уйдут недели.

– Я попробую, – повторил Маати, на этот раз уверенней. – Но я не знаю, поможет ли это в сражении. Если получится, у гальтов больше не будет ни одного ребенка, но прямо сейчас это их не остановит.

– Добавь боли, – предложил Синдзя. – Нелегко сражаться, когда тебя только что оскопили.

Маати нахмурился. Пальцы у него двигались сами по себе, будто чертили в воздухе цифры.

– Делай все, что можешь, – сказал Ота. – Если изменение что-то нарушит, лучше от него отказаться. Нам нужен андат. Любой андат. Мелочи не имеют значения.

– А может, притвориться? – спросила Лиат. – Переодеть кого-нибудь в андата и выслать его вперед вместе с Маати. Как гальты догадаются, что это неправда?

– Лже-андату придется не дышать, – сказал Семай, и плечи Лиат поникли.

– Киян, сможем ли мы вооружить людей? – спросил Ота.

– Что-нибудь придумаем, – ответила она. – Если поставить людей на башни, можно засыпать гальтов камнями, стрелять по ним из луков. Так им будет сложнее продвигаться по улицам. А если мы завалим лестницы и поднимем площадки вверх, выбить людей с башен будет невозможно.

– Они сами погибнут, от холода, – вмешался Синдзя. – Во всем городе не хватит угля, чтобы их обогреть.

– Несколько дней продержаться можно, – сказал Ота. – Мы попробуем.

– Еще можно закрыть пути в подземелья, – предложила Лиат. – Замаскировать воздушные колодцы, засыпать камнями столько ходов, сколько успеем. Гораздо проще будет защищать один или два.

– Есть еще одна возможность, – сказал Синдзя. – Не хочется об этом говорить, но все же... Если вы сдадитесь, Баласар-тя казнит Оту, Даната и Эю, Семая и Маати. Еще хая Сетани и его семью, если они здесь. Он сожжет все книги. Но потом разрешит утхайему сдаться. Погибнет чуть больше дюжины человек. Меньше потерять не получится.

Ота почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Страшная тяжесть навалилась ему на плечи. Никогда. Никогда он не согласится на такое. Он отдаст всех жителей города, чтобы спасти своих детей, но это значит, что каждый погибший останется у него на совести двойным грузом. Каждая жизнь, которая окончится здесь, кончится только потому, что он отказался принести себя в жертву. К горлу подкатил ком. Ота сглотнул и сложил руки в жесте отказа.

– Я должен был предложить, – сказал Синдзя виновато.

– Ты не назвал мое имя, – сказала Киян. – Почему?

– Что ж, если сдаваться вы не собираетесь, кое-что пойдет нам на пользу, – начал Синдзя. – Они послали меня, чтобы вас предать. За это я просил пощадить Киян. Они ждут от меня сведений. Если я солгу, мы загоним их в ловушку. Не всех, какую-то часть. Проредим их строй. Исхода битвы это не решит, но чуть-чуть поможет.

Ота поднял руку, и Синдзя остановился. Киян задала вопрос, и отвечать он должен был ей.

– Гальтский полководец, – объяснил наемник. – Баласар-тя. Он не хочет кровавой битвы. Хочет закончить все побыстрей. Чем меньше он потеряет своих, тем лучше. Я согласился прийти сюда и разведать, как вы будете защищаться. А в обмен он пообещал не трогать тебя и отдать мне, когда все закончится. Как трофей. Что в этом такого?

Киян встала. Ее узенькое, лисье личико исказила хищная гримаса. Пальцы скрючились, точно когти, грудь выпятилась, как у бойцового петуха. Сердце Оты согрело чувство, весьма похожее на гордость.

– Если бы ты отдал им Даната и Эю, я бы зарезала тебя во сне, – сказала она.

– Но ведь Баласар-тя этого не знает. – Синдзя пожал плечами и перевел взгляд на огонь. Он не мог смотреть ей в глаза. – Он ждет от меня доклада, и я ему все расскажу. Все, что вы захотите.

– Боги! – Глаза Киян все еще горели. – Ты хоть кому-то остался верен?

Синдзя улыбнулся, но Оте показалось, что в глубине его темных глаз прячется грусть.

– Да. Но она полюбила другого.

Семай смущенно кашлянул. Ота поднял руки.

– Довольно, – сказал он. – У нас нет на это времени. Быть может, у нас остался всего день, чтобы приготовиться. Маати, готовь свое пленение. Семай тебе поможет. Киян, Лиат, вы сумели поселить в подземельях два города и разделить на всех припасы. Теперь попробуйте их вооружить и постарайтесь, чтобы людей не охватила паника.

Ота прочел в глазах Киян вопрос, но ничего не ответил. У него не было повода доверять Синдзе. Он просто решил рискнуть.

Слуги принесли карты города, южных предместий, гор и шахт на севере. У Мати не было укреплений, чтобы выдержать осаду. Не было крепостных стен или рва, чтобы задержать врага. Единственная преграда, река, уже замерзла, и гальты легко перейдут ее по льду. Настоящий бой должен был развернуться на улицах города, в подземельях, на башнях. Они сидели за планами до поздней ночи. К ним присоединились хай Сетани, Ашуа Радаани, кузнец Сая. Киян приходила и уходила снова, чтобы объяснить людям, что нужно делать. Если Синдзя и стыдился своего поступка, то ничем этого не выдал. Для каждого у него находился дельный совет. К утру даже хай Сетани покорно умолкал, если его прерывал наемник. Ота снова подумал, что хай сильно изменился.

На крайний случай у них оставалась шахта в северных горах. В ней могли укрыться несколько человек. Эя, Данат, Найит. Поэты, если у них не выйдет пленение. Во время сражения беглецы выбрались бы через потайной ход и сели в повозку, запряженную быстроногими лошадьми. Ота даже не подумал, что может уехать с ними, а Синдзя ни о чем его не спросил.

После совета Ота заглянул к детям. Данат и Эя крепко спали. Затем он зашел в библиотеку, где Семай и Маати спорили о тонкостях грамматики, столь туманных, что он так и не смог в них разобраться. Когда Ота наконец вернулся к себе, ночная свеча уже коптила и плевалась воском. Некоторое время Киян молча сидела рядом. Он ласково провел по ее щеке костяшками пальцев.

– Ты веришь Синдзе? – спросил он.

– Чему именно?

– Что этот Джайс и правда считает андатов слишком опасными? На самом деле хочет их уничтожить, казнить поэтов?.. Я не знаю, что и подумать.

– Если он требует спалить библиотеку, тогда – может быть. Вряд ли он стал бы жечь книги и свитки, если бы хотел пленить новых андатов.

Ота кивнул и лег на спину, посмотрел вверх, на темный, как безлунное небо, потолок.

– Мне кажется, он прав.

Она поцеловала его, провела его руками по своему телу. Ота думал, что слишком устал для любви, но понял, что это не так. Потом Киян лежала рядом, чертя пальцем по татуировке, которую он приобрел, когда поселился на островах в одной из своих прошлых жизней. Странно, но перед сражением Ота уснул крепким, спокойным сном.

Он проснулся один. Позвал слуг, в чьи обязанности входило купать и одевать хая. Или новоявленного императора. Ота выбрал черное, расшитое алыми нитями одеяние из навощенного шелка с подкладкой из толстой шерсти. Цвета вполне подходили для войны, а плотная ткань спасала тело от холода. Минуя одну гигантскую галерею за другой, он поднялся на поверхность, к свету. Он видел и придворных Сетани и Мати, и простых рабочих, которые перевозили на широких тележках камни, сваливая их у входов в подземелья. Торговцев и посыльных. Разносчиков и нищих. Город.

Над Мати нависло молочно-серое небо, просторное, пустое, словно чистый лист. Вороны переговаривались друг с дружкой спокойно и рассудительно, как судьи из предместий. Великие башни уходили ввысь. Из небесных дверей струйками тянулся дым. Там, наверху, люди жгли дрова и уголь, чтобы согреться перед битвой. Ота остановился на ступенях дворца. Холод леденил ему щеки, кусал нос и уши. Вокруг пахло дымом и первым снегом. На башнях загудели колокола. Далекие, но все же отчетливые, точно голоса призраков. Желтые стяги развернулись и затрепетали на ветру, как последние листья, которые чудом удержались на огромных каменных деревьях.

К Мати подошло гальтское воинство.

* * *

Крупинки снега бесшумно летели из облаков. Баласар стоял на вершине холмистой гряды к югу от города. Складки его кожаного плаща покрылись изморозью, снег падал на плечи и не таял. Впереди высились каменные башни. Они казались ближе, чем на самом деле, и реальней, чем затянутые серой пеленой горы за ними. Вражеская армия не вышла ему навстречу, шагая по щиколотку в снегу, и даже горстка утхайемцев не замарала снежную белизну пространства, отделявшего Баласара от Мати. Позади него люди теснились вокруг паровых телег, жались поближе к печам, которые Баласар приказал открыть. У лекарей уже прибавилось работы: от мороза пострадали многие. Без оружия и доспехов не остался никто. А Баласар не забыл упомянуть о теплых подземных банях и припасах, которых, как он считал, хватило бы двум городам до весны.

Над башнями и городскими крышами поднимался дым. Колыхались желтые знамена. Баласар услышал топот копыт, обернулся и увидел Юстина на гнедой кобыле. Лошадиную грудь густо облепил снег, и от этого казалось, будто у нее выросли перья. Баласар поднял руку. Юстин подскакал к нему, остановился и отдал честь.

– Я готов, генерал. Со мной вызвались добровольцы, сотня. С вашего позволения.

– Разумеется. – Баласар снова посмотрел на башни. – Ты и правда считаешь, что они так поступят? Убегут на север, попробуют укрыться в предместье?

– А мы будем их поджидать. Может, я ошибаюсь, генерал. Но лучше сейчас побеспокоиться, чем всю зиму устраивать облавы. Особенно если этот холод – лишь начало.

Баласар покачал головой. Он не верил, что хай Мати, которого описал Синдзя, ударится в бега. Такой человек может схитрить, устроить засаду, приказать лучникам, чтобы стреляли по лошадям. А вот бежать – ни за что. Зато улизнуть могут поэты. Или же хай отошлет детей из города, если еще так не сделал. Туда могли устремиться и беженцы. Юстин прав, что решил их перехватить. Баласару очень хотелось, чтобы Юстин был рядом в последнем сражении. Из тех, кто прошел с ним пустыню, больше никто не выжил. При мысли, что последний друг уезжает, он почувствовал суеверный ужас.

– Генерал?

– Будь осторожен, – сказал Баласар.

Пропела труба, и он снова повернулся к городу. На белом поле явно что-то маячило. Черная точка. Одинокий всадник, покинувший Мати.

– Глядите-ка, – заметил Юстин, – похоже, Аютани решил вернуться. Передайте ему мои поздравления.

Презрение в голосе воина позабавило Баласара.

– Обязательно передам, – обещал он с улыбкой.

Примерно через пол-ладони Синдзя добрался до лагеря.

Баласар заметил, что он даже не повернул к мосту, а погнал коня прямо по льду реки. Юстин с отрядом давно уже уехал. Сейчас, растянувшись дугой, они скакали на север. Когда Синдзя, раскрасневшийся от мороза и ветра, шагнул в шатер, Баласар ждал его с двумя чашками горячего каффе.

Наемник отдал честь. Полководец ответил и указал на стул. Синдзя изобразил позу благодарности. Он пробыл среди хайемцев так недолго, и все же привычка разговаривать жестами успела вернуться к нему, словно акцент. Синдзя сел и вытащил из рукава бумажный сверток. Они заговорили на хайятском.

– Удалось?

– Вполне. Я допустил небольшую промашку. Пришлось повилять хвостом, чтобы ее исправить. Но у хая мало надежды. Он хочет мне доверять, и это упрощает дело. Вот приблизительные копии его карт. Они заваливают главные входы в подземелья, чтобы мы не смогли ворваться всем скопом. Самые широкие проходы оставили здесь и здесь. – Наемник ткнул в карту.

– А поэты?

– У них есть черновик пленения. Думаю, попробуют вызвать андата. И скоро.

Баласар почувствовал, как в животе комком сжался ужас, но в то же время им овладело странное спокойствие. Он и не подозревал, что в глубине души его гложут сомнения. Но даже если выбор и был, он исчез, едва Баласар узнал, что поэты выжили и собираются пленить андата. Он взглянул на карту. Разум тасовал стратегические ходы, как игроки в хет – костяные таблички.

– На башнях люди? – спросил Баласар.

– Да, генерал, – кивнул Синдзя. – Они запаслись камнями и стрелами. По ближайшим улицам пройти будет нельзя, но и прицелиться как следует с такой высоты никто не сможет. Возьмите чуть влево и вправо, держитесь около стен, и все. На земле сопротивления опасаться не нужно. Они надеются лишь на то, что смогут подольше задержать вас на поверхности, а там холод сделает за них всю работу.

Три направления, подумал Баласар. Одни пойдут на юг, вычищать склады и лавки, другие – на кузнецов и мастеровых, третьи – во дворцы. После того, что произошло с Коулом, паровые повозки он брать не собирался. Значит, нужны всадники, хотя от них и будет мало толку, если бой перейдет в дома и дворцы. А так оно, скорей всего, и случится. В подземельях конники и вовсе не нужны. Лучники тоже не принесут особой пользы. В городе мало открытых пространств. Правда, несмотря на заверения Синдзи, Баласар ожидал, что бои на земле все же будут. Потому он решил, что с пехотой пойдут и отряды стрелков, чтобы дать отпор, если кто-то начнет обстреливать их из окон и снежных дверей.

– Благодарю, Синдзя-тя, – сказал Баласар. – Я понимаю, чего вам все это стоило.

– Так было нужно, – ответил наемник, и Баласар улыбнулся.

– Я не стану держать вас тут. Можете остаться в лагере или догнать Юстина и поехать на север.

– На север?

– Он присмотрит за той стороной. На случай, если кто-нибудь попытается улизнуть из города во время битвы.

– Отличная мысль, – согласился Синдзя, хотя голос у него немного погрустнел. – Раз так, я хотел бы присоединиться к Юстину-тя. Знаю, он обо мне не лучшего мнения. Если вдруг что-то пойдет не так, мне лучше быть у него на виду. Пусть поймет, что трудности – не моих рук дело.

– Хорошая мысль, – ответил Баласар, посмеиваясь.

– Вы победите, – сказал Синдзя.

Это были простые слова, но за ними скрывалась тяжесть. Печаль, которую воины часто испытывают перед лицом поражения, и почти никогда – перед лицом победы.

– Вы думали о том, чтобы встать на их сторону, – сказал Баласар. – Когда были с людьми, которых знаете столько лет. В своем старом доме. Трудно было там не остаться.

– Трудно, – согласился Синдзя.

– От этого ничего не изменится. Один меч, даже если он ваш, не решит исхода битвы.

– Потому я и вернулся.

– Я рад, что вы вернулись.

Синдзя поблагодарил его и ушел. Баласар написал приказы, которые собирался вручить воинам, чтобы те сопроводили наемника, и Синдзе, чтобы тот передал их Юстину. Затем склонился нам картами. Выбора действительно не осталось. Поэты выжили. Каждая ночь на холоде означает новые потери. Баласар долго сидел в молчании и мысленно просил бога, чтобы этот день закончился хорошо. Потом вышел из шатра на свет позднего солнца и отдал приказ строиться.

Время пришло.

23

Лиат ожидала паники – в городе и в себе самой, – однако повсюду видела только странное напряженное спокойствие. Куда бы она ни шла, ее встречали учтиво и радушно. Люди улыбались, где-то даже слышался смех. Перед лицом опасности каждый острее чувствовал жизнь. За эту бесконечную ночь Лиат трижды позвали на ужин, столько же раз на завтрак, а приглашениям на чай она и вовсе потеряла счет. Она видела, как знатнейшие утхайемцы сидят рядом с кузнецами и простыми воинами. Слышала, как знаменитый хор Мати тихо поет гимны Ночи свечей. Правила и условности забылись, и человеческое братство, которое стояло за ними, тронуло ее до слез.

Сначала они с Киян пересказали вести хаю Сетани и командирам, у которых уже был опыт борьбы с гальтами. Когда маленький совет Оты решил, куда поставить людей и как держать оборону, Сетани вызвался распределить оружие и доспехи между всеми, кто был годен сражаться. В подземном городе собрали все, что можно: охотничьи стрелы, кухонные ножи, даже полоски кожи и проволоку с кроватей приспособили для пращей. Маленькие дети, дряхлые старики, больные взрослые собирались в боковых галереях, подальше от мест, где будут идти бои. Вдоль стен стояли койки, заваленные одеялами. В некоторых комнатах были толстые двери, которые запирались изнутри. Правда, если гальты доберутся до них, вряд ли засовы помогут несчастным.

Киян занялась лекарями. Одну из верхних галерей подготовили для раненых и умирающих. Раздобыли семьдесят кроватей, целую груду ткани для перевязки, перегнанное вино в бутылях, чтобы облегчать боль и промывать раны. В печи огнедержца лежали раскаленные железные стержни, чтобы прижигать раны. Пахло маковым молочком. Обычно его кипятили, пока оно не превратится в черную вязкую кашу. Одной ложки хватало, чтобы облегчить боль, а двух – чтобы даровать милосердное забытье. Лиат ходила между кроватями, представляя, что белые простыни скоро пропитает кровь. И все равно была спокойна.

У входа лекарь не спеша объяснял что-то двум десяткам подростков не старше Эи, слишком юных, чтобы сражаться, но уже достаточно взрослых, чтобы ухаживать за ранеными. Киян нигде не было видно, и Лиат не знала, тревожный это знак или хороший.

Она села на одну из постелей и закрыла глаза. Лиат не спала всю ночь, но не собиралась ложиться до конца битвы. А это значило, что она, быть может, вообще больше не уснет. Мысль показалась неправдоподобной. Вот что владеет городом, подумалось Лиат. Никто не верит в реальность происходящего. Все работают с отупелым недоумением, удивляются, как это вышло, что земля разверзлась и наружу хлынул ад. Мужчины в самодельных доспехах, вооруженные заточенными щипцами, не знают о своей участи так же, как и она сама. И потому спокойно ходят, беседуют, едят. Если бы только им дали время понять, мало кто стал бы сопротивляться гальтам.

– Мама-кя! – позвал молодой человек.

Найит! Лиат распахнула глаза.

Он растерянно стоял в проходе между кроватями. Данат, бледный, испуганный, вцепился в полу его халата.

– Ты что здесь делаешь? – удивилась Лиат.

– Эя. Не могу ее найти. Она была у себя в покоях, одевалась, но, когда я вернулся с Данатом-тя, она уже ушла. Около повозки ее нет. Я не могу ее бросить.

– Вы должны были отправиться до рассвета! – Лиат встала. – Скорее поезжай!

– Но Эя...

– Тебе нельзя ее ждать. Нельзя тут оставаться.

Данат заныл. Пронзительный плач отразился от высокого, выложенного мозаикой потолка и, казалось, наполнил весь мир. Найит сел на корточки и попытался успокоить мальчика. В сердце Лиат развернулось что-то упругое и горячее. Что-то, похожее на гнев. Она ухватила сына за плечо, поставила на ноги, подалась вперед, глядя ему в глаза.

– Оставь ее. Оставь девчонку и убирайся из города немедленно. Понял?

– Я обещал Киян-кя...

– Ты не можешь отвечать за девчонку четырнадцати зим, если она захотела натворить глупостей. Никто не может. Она сделала свой выбор, когда сбежала.

– Я обещал о них позаботиться.

– Тогда спаси того, кто у тебя остался. И поторопись, пока не упустил и эту возможность.

Найит заморгал и почти удивленно посмотрел вниз, на плачущего мальчика. Юноша сдвинул брови и принял позу раскаяния.

– Ты права, мама. Я не подумал.

– Ступай! Немедленно! Времени почти не осталось.

– Хочу к сестричке! – выл Данат.

– Она уже уехала, – сказал Найит и поднял мальчика на руки.

Данат – с красными, припухшими глазами и хлюпающим носом – недоверчиво взглянул на юношу. Найит очаровательно улыбнулся. Это была улыбка его отца. Оты.

– Все будет хорошо, Данат-кя. И с мамой, и с папой, и с твоей сестричкой. Они приедут к нам в пещеру. Но нам нужно отправиться прямо сейчас.

– Не приедут, – уперся мальчик.

– Вот увидишь, – солгал Найит, лучезарно улыбаясь. – Эя, наверное, уже там.

– Зато у нас есть повозка.

– Правильно. Пойдем посмотрим на нее.

Держа на руках ребенка, Найит неловко наклонился и поцеловал Лиат.

– На этот раз постараюсь не оплошать, – сказал он тихо.

Лучше тебя и так никого нет, хотела сказать Лиат. Ты всегда был лучшим.

Но ее сын уже спешил прочь, полы его халата развевались, на руках сидел Данат. Найит дошел до конца галереи и свернул на север, направляясь в заднюю часть дворца, к повозке, к шахтам, в которых, если боги услышали мольбы Лиат, эти двое окажутся в безопасности.

* * *

Дом Сиянти отдал хаям Сетани и Мати свои склады. Постройка высотой в пять этажей находилась далеко от окраин. Лучше, чем с ее широкой, чуть покатой крыши, осмотреть город можно было только с великих башен. На первом этаже был вход в подземелья на случай, если правителям придется бежать. Товары со склада вывезли. На гладкой белой стене огромного пустого зала Маати писал стих пленения, останавливаясь только для того, чтобы сосредоточиться и потереть замерзшие руки. Каменная лестница вела на второй этаж, к снежным дверям. Сейчас они были раскрыты, в комнату лился солнечный свет. К вечеру его сменит пламя дюжины стеклянных светильников, расставленных вдоль стен. Из дверей веяло колючим холодом, ветер задул внутрь несколько отбившихся от стаи крупинок снега.

В идеале Маати нужно было провести последний день, размышляя над пленением. Запомнить все тонкости, шаг за шагом воссоздать в уме структуру, которая стала бы андатом, Разрушающим Зерно Грядущего Поколения. Он, как мог, постарался наверстать упущенное: внимательно перечитал всю работу. Стих казался надежным, верным. Маати думал, что сможет удержать его в памяти. Знал бы наверняка, если бы ему дали несколько месяцев, недель или хотя бы дней. Но сегодня мысли разбегались. Он замечал все: как пахнут раскаленная жаровня и тающий снег, как серые снежинки летят с молочного неба, как шаркает Семай, расхаживая по каменному полу. Потом его внимание отвлекал далекий звук трубы или удары барабана, которые раздавались, когда защитники Мати занимали позиции. А ведь отвлекаться было никак нельзя.

– Получится у меня хоть что-нибудь? – спросил он.

Голос эхом отразился от каменных стен, зазвенел в пустоте. Маати обернулся и встретил взгляд Семая.

– Вдруг я не смогу довести все до конца, Семай-кя? Даже не знаю.

– Зато я знаю, – отозвался поэт, продолжая рисовать мелом символы на стенах. – Я так же думал, когда принимал Размягченного Камня. По-моему, все поэты совершают пленение с таким чувством, будто спрыгнули с башни, надеясь научиться летать по пути вниз.

– Но удалась ли подготовка? В такой спешке?

– Вот уж не знаю. – Семай повернул к нему голову. – Я думал об этом. О вашем черновике. Он такой же сложный, как некоторые пленения, с которыми я сталкивался еще в школе. Оттенки смысла поддерживают друг друга. Символы взаимосвязаны. И структура, которая избавляет поэта от расплаты, хорошо вписывается в остальной текст. Мне кажется, вы работали над этим дольше, чем думаете. Может, еще с того случая в Сарайкете.

Маати посмотрел на квадрат яркого белого неба в раскрытых дверях. В груди что-то сжалось. У него мелькнула мысль, как грустно было бы пройти такой путь, а в конце погибнуть из-за слабого сердца.

– Помню, как я приехал в селение во второй раз. После Сарайкета. После того, как Лиат оставила меня. На окраине была чайная. Хозяина звали Танам Чоян.

– С высокими потолками, – вспомнил Семай. – А в заднюю комнату вела красная лакированная дверь. У него еще рис был всегда недоваренный.

– Точно. А я и забыл. Так вот, там постоянно играли в хет. Однажды за стол решил сесть какой-то парень, совсем не знавший правил. Не знал даже, какой сезон ведет и что два ветра дают козырь. Он поставил все, что у него было, на первую же табличку. Понял, что увяз с головой, и решил рискнуть всем и сразу. Он рассудил, что, если будет играть долго, более опытные игроки обдерут его до нитки. А вот если поставит все сразу на кон – пускай. Кому-то ведь надо выиграть. Вдруг победителем окажется он сам? Теперь я понимаю, как он себя чувствовал.

– Он выиграл?

– Проиграл. Но его план мне понравился.

У них над головой прогудела труба: Ота подавал сигнал кому-то из своих. С улиц ответили рога. Маати уже не мог уследить, откуда приходит звук, как не мог посчитать, сколько снежинок падает с неба. Семай удивленно ахнул, и этот вздох зацепил его внимание, точно крюк – рыбу. Он повернулся к поэту. Тот смотрел на лестницу, ведущую в подземелья. Там стояла Эя. Ребра девочки ходили ходуном от быстрого бега. На ней был ярко-зеленый, расшитый золотом халат. Волосы она кое-как стянула в пучок на затылке.

– Эя-тя! – Семай шагнул ей навстречу. – Что вы тут делаете?

Она шарахнулась, как будто хотела убежать. Взгляд метнулся к Маати. Тот улыбнулся и принял позу приветствия и вопроса одновременно. Руки девочки запорхали, сменив полдюжины разных поз и не остановившись ни на одной.

– Нужны лекари, – сказала она. – Будет много раненых, и я хочу им помочь. И... я хочу быть здесь, когда вы остановите гальтов. Я помогала тебе в работе не меньше Семая.

Ложь не лезла ни в какие ворота, но Эя говорила с такой уверенностью, что Маати почти поверил. Он улыбнулся.

– Ты должна была уехать с Найитом-тя и братом, – сказал он.

Она насупилась и побледнела.

– Знаю.

Маати поманил ее к себе. Она подошла, обойдя Семая сторонкой, как будто боялась, что он схватит ее и унесет туда, где она должна быть. Маати сел на холодный каменный пол, и она опустилась рядом.

– Здесь опасно, – сказал он.

– Не так уж и опасно, если вы с папой-кя остались. А ведь вы два самых важных человека в мире.

– Это как посмотреть...

– Он император. Даже хай Сетани так говорит. А ты убьешь гальтов. С вами рядом безопаснее всего. А вдруг с тобой что-то случится и тебе нужен будет лекарь?

– Я найду кого-нибудь из воинов или слугу, – предложил Семай. – По крайней мере, переправим ее...

– Нет, – сказал Маати. – Пусть останется. Она напомнила мне, зачем я все это делаю.

Эя просияла радостной улыбкой. Из всех опасностей и ужасов ее волновал один – что ее отправят прочь. Маати взял ее руку и поцеловал.

– Иди, сядь на ступеньках. Не отвлекай меня. И во всем слушайся Семая-тя. Делай то, что он скажет, не спрашивай зачем и не пытайся спорить. Поняла?

Эя взмахнула руками в жесте согласия.

– И еще, Эя-кя. Пойми, я очень рискую. Если я погибну... Тише, дай договорить. Если пленение не выйдет и моя защита окажется бессильна, я должен буду заплатить цену. Если это случится, помни: я очень тебя люблю. Я сделал все это, потому что риск стоил того. Потому что я хотел тебя спасти.

Эя сглотнула, в глазах заблестели слезы. Маати улыбнулся, встал и жестом попросил ее отойти и сесть на ступеньки. Семай приблизился к нему, нахмурившись.

– Не стоило говорить ей такое, – начал поэт, но, прежде чем Маати успел ответить, наверху снова загудела труба.

Маати показалось, что он слышит далекую барабанную дробь, которая эхом отдается от городских стен. Он посмотрел на Семая.

– Время не ждет. Закончи символы, а потом зажги свечи и прикрой эту проклятую дверь. Мы все насмерть замерзнем еще до того, как андат потребует расплату.

– Или приготовим все аккурат к приходу гальтов.

Маати принялся царапать последние строчки пленения.

Хотелось не спеша изобразить каждое слово, точно рисунок мысли. Так было бы лучше, но у них совсем не осталось времени. Он закончил как раз к тому моменту, когда Семай зажег последний светильник и стал подниматься по каменной лестнице на второй этаж. Прежде чем закрыть снежную дверь, поэт выглянул наружу.

– Что там?

– Дым, – ответил Семай. – Больше ничего.

– Спускайся. Где одежды?

– Сзади, в углу, – сказал Семай, закрывая широкие деревянные двери. – Сейчас принесу.

Маати подошел к подушке, лежавшей в центре комнаты, с кряхтением сел и задумался. Надписи на стене перед ним больше походили на каракули вандалов из предместья, чем на дело жизни поэта. Правда, слова и фразы, образы и метафоры сияли в его памяти ярче, чем их могли осветить светильники. Семай быстро прошел мимо, вернулся и положил на пол сине-черное одеяние. Если повезет, в следующий раз к нему прикоснутся уже не человеческие руки.

Маати глянул через плечо. Эя сидела у дальней стены, сжав кулачки у самого сердца. Он улыбнулся ей, надеясь, что улыбка получилась уверенной. Затем повернулся к стене с надписями, сделал пять глубоких вздохов, чтобы сосредоточиться, и начал напевно читать.

* * *

Стоя на краю крыши, Ота изучал город, словно карту. Линии острых крыш отмечали изгибы улиц. Только на дороги, что вели к складам Сиянти, Ота мог смотреть сверху вниз, наблюдая, как на черную мостовую ложится снег. С юга наступала армия гальтов. По крайней мере, так сказали трубы на башнях. Были придуманы сигналы на все случаи. Короткие мелодии приказывали воинам осуществить замысел, над которым он, Синдзя, Ашуа Радаани и остальные просидели всю ночь. А кроме того, был код, позволявший Оте задать вопрос и услышать ответ, как при обычных переговорах.

У трубача посинели от холода губы. Это был молодой человек с бочкообразной грудью. Когда он дул в трубу, широкая медная воронка оглушала всех вокруг. И все же иногда с трудом удавалось расслышать ответ. Как сейчас.

– Что они говорят? – спросил хай Сетани.

Ота поднял руку и прислушался к последним нотам.

– Гальты пошли на мост. Льду не доверяют.

– Больше времени уйдет на переправу, это хорошо, – сказал хай Сетани. – Если не пустим их в тепло до заката...

Ота изобразил позу согласия, хотя совсем не верил в успех плана. Если даже получится удержать врага на поверхности до темноты, гальты ворвутся в дома и сожгут все, что можно разломать и забросить в печь. Бураны, ледяные ветра, что сменяют нежный осенний снежок, доставили бы врагу хлопот, но серая снежная завеса, которая сейчас заволакивала даль, совсем не предвещала бури.

Ота ничего не сказал. Как сдержать эти полчища, когда они так близко от желанной цели? Где взять силы, чтобы выстоять до морозов? С гальтами нужно было разделаться сразу, прямо на улицах.

Он прошелся вдоль парапета, оглядывая дороги, ведущие к дворцам и кузням, по которым, как он рассчитывал, скоро побегут гальты. За спиной у него слуги тряслись от холода, ведь им приходилось держаться в почтительной неподвижности. Огромная жаровня, которую вытащили наверх и нагрузили поленьями, весело потрескивала, но тепло от нее расходилось только на одну-две стопы вокруг. Рядом с ней стояли хай Сетани и трубач. Ота даже не представлял, как можно остаться неподвижным. Только не сейчас.

Гальты занимали южные подступы к городу. Там их никто не смог бы остановить. Битва должна была разгореться ближе к центру, в тени башен, на узких улочках, где люди Оты будут атаковать по всей длине гальтской колонны, как тогда, в лесу. Долетел звук трубы. Гальты перешли через реку и хлынули в Мати.

«Мне нужно туда, – подумал Ота. – Нужно взять меч или секиру».

Мысль была дурацкая, и он это знал. Один клинок или лук ничего не решат, а его гибель не принесет городу пользы.

Запели трубы – целая дюжина разом. Громыхнули барабаны гальтов. Все подавали сигналы, никто не слушал. Закрыв глаза, Ота присел на корточки на краю крыши, стараясь отличить одну мелодию от другой. Досада грызла ему шею, въедалась в спину. В городе что-то случилось, несколько событий сразу, а он никак не мог понять, что именно.

– Высочайший! – крикнул слуга. – Посмотрите!

Ота и хай Сетани повернули голову, куда показывал мальчик. Гонец метнулся вниз, на широкие улицы, уходившие в сторону кузниц. На юге поднимался гигантский столб дыма. Вот где началось. В сердце Оты вспыхнула первая робкая надежда. Он так и ожидал, что гальты направятся туда. Трубы запели снова, но на этот раз их было меньше. Теперь Оте было легче разобрать сигналы. Похоже, гальты наступали сразу в трех направлениях. Они заняли всю южную окраину, а потом войско разделилось и направилось туда, куда и было нужно хаю Мати.

– Дайте знак башням, – приказал он. – Пусть начинают.

Трубач набрал в грудь воздуха и заиграл условную мелодию, сигнал приготовиться, а потом – пронзительную трель, означавшую, что пора обрушить на гальтов град камней и стрел. И вздоха не прошло, как из открытых небесных дверей что-то вылетело, мелькнуло в воздухе, устремляясь вниз. Но снегу нельзя было доверять. Возможно, Оте просто показалось.

Он хотел передать свою волю городу, наполнить его, точно дух, и превратиться в него. Время совсем остановилось. Казалось, годы проходят между короткими гудками труб, возвещавших о продвижении гальтов. А еще сквозь вату снегопада летели приглушенные вопли, далекие, полные ярости голоса. Ота почувствовал, будто ему в живот опустился камень. Это неправильно. Бой должен был начаться позже. Неужели гальты обнаружили укрытия его людей? Он уже собирался махнуть трубачу, чтобы тот дал приказ доложить обстановку, но вовремя остановился: если его воины будут часто подавать сигналы, гальты легко их найдут.

Ота ткнул в одного из дрожащих слуг:

– Пошли гонца на восток. Мне нужно знать, что там происходит.

Человек ответил позой повиновения, а затем торопливо и неуклюже заковылял к лестнице. Ота пробарабанил пальцами по каменному бордюру; он уже чувствовал себя так, будто ответ запаздывает. Ноги и лицо онемели. Снегопад усилился, серая завеса потемнела, хотя невидимое солнце, по его расчетам, еще висело в шести или семи ладонях над южным краем неба.

На западе загрохотали гальтские барабаны. Умолкли. Грохнули снова. Ота вдруг услышал рев – тысячи голосов слились в один. Дикий клич взлетел над городом и оборвался.

Грозная похвальба. Мы неодолимы, как океан, мы послушны единой воле. Мы воины. Мы пришли тебя убить. Бойся нас.

И он боялся.

– Дворцовым отрядам занять места! – скомандовал Ота.

Трубач раздул щеки. Долгий звук полетел над западными крышами, как пение жреца, благословляющего толпу. Ота заметил, что трубач плачет. Ручейки слез текли по щекам, теряясь в бороде. Со стороны кузниц раздались ужасный грохот и треск. Ота обернулся, вглядываясь вдаль сквозь дым и снежную пелену. Он ожидал увидеть, что одна из огромных медных крыш завалилась набок, однако все было по-старому. Что вызвало этот грохот, осталось загадкой.

– Я не могу так, – сказал Ота, вернувшись к хаю Сетани и слугам. Их плечи засыпал снег. – Я не знаю, что там происходит. Я не могу командовать боем вслепую и строить догадки. Где гонцы?

Старший слуга изобразил позу раскаяния.

– Ну так ступайте и выясните! – приказал Ота.

Но в глубине души он уже знал, что скажут посыльные. Знал, прежде чем услышал звуки труб, которые прорвались через глухую завесу снега. Прежде чем гальтские барабаны снова сорвались на свой одержимый ритм. Девять тысяч матерых бойцов под предводительством величайшего полководца Гальта хлынули в его город, сметая на пути кузнецов и зеленщиков, рабочих и складскую охрану.

Он проигрывал.

24

Баласар трусил по дороге, держа над головой щит. Вопреки словам Синдзи, башни Мати защищали улицы совсем неплохо. Камни и кирпичи осыпали его людей целый день и били не хуже, чем валуны, пущенные осадными машинами. Иногда к булыжникам добавлялись стрелы. Их наконечники раскалывались от удара о мостовую, не спасал даже медленно растущий снежный ковер. Баласар добежал до следующей двери и нырнул в нее. Внутри обнаружил пять своих воинов и с десяток вражеских тел. Дело шло медленно. Непросто было продвигаться по городу, захватывая по две-три улицы сразу. Однажды хай Мати пошел на хитрость и погубил с ее помощью Коула. Но другой у него в запасе не было, и теперь Баласар знал, откуда и как ударят противники: из укрытий, где их не будет видно, одновременно с обеих сторон. Вместо этого Баласар вырезал их по очереди. Не лучший способ вести войну – кровавый, медленный, болезненный, ненужный.

И все же это лучше, чем поражение.

– Генерал Джайс! – обратился к нему командир, когда воины отдали честь.

Баласар поднял руку в ответном приветствии. Плечо затекло от напряжения – слишком долго пришлось нести щит.

– Генерал, у нас есть успехи.

– Отлично. Что удалось разведать?

– Все небольшие ходы перекрыты. Обрушены или завалены мусором так, что мы не знаем, когда получится его разобрать. К тому же они узкие. Пройдут всего двое в ряд, не больше.

– Нам они все равно не нужны. Двигайтесь к намеченным точкам. Есть потери?

– У врага – около пятисот.

– А сколько наших?

– Примерно половина того.

– Так много?

– Бойцы из местных неважные, генерал. Но сражаются они изо всех сил.

Баласар вздохнул и задумался. Если отряды, идущие к дворцам, движутся с таким же успехом, к вечеру город потеряет около пяти тысяч защитников. Больше, если на юге они тоже пытаются сопротивляться. Это не битва, а медленная уродливая бойня.

Он шагнул к двери – посмотреть, что творится дальше по улице. Долетали звуки сражения: вопли, лязг металла о металл. Камни сыпались на мостовую, разлетаясь в крошку. Их удары сливались в непрерывный шум, похожий на шлепанье капель по глади пруда.

– Нужен барабанщик, – сказал Баласар. – Будем прорываться. Раскидаем тех, кто засел в кузнях, займем вход в подземелья, а потом отправим гонцов к остальным.

– Тут легко не отделаться, генерал. Они дюжие ребята. Некоторые и драться умеют.

– Они надеются удержать нас на поверхности. В подземельях у них вторая линия обороны. Как только доберемся туда, станет полегче. Если им хватит ума, они поймут, что лучше сдаться.

Воин отдал ему честь, но ничего не ответил. Баласару хотелось думать, что это знак согласия.

Примерно пол-ладони ушло, чтобы собрать командиров на совет. Баласар хотел, чтобы две сотни воинов захватили кузни, где, по словам Синдзи, находился вход в подземелья. До них было рукой подать, оставалось лишь перебежать в конец следующей улицы. Здесь не стояли цепи вражеских воинов, поэтому всадники были не нужны. Отряд мог перемещаться достаточно быстро и сумел бы отбиться от нападающих. Лучше всего собрать пехотинцев и лучников и продвигаться вперед короткими перебежками, от двери к двери.

Объясняя командирам свой план, Баласар вглядывался в лица. Две сотни, чтобы пробежать по улицам под градом камней и стрел. Захватить кузницы, удерживать их, кто бы ни вышел навстречу из подземелий, выстоять, пока не подоспеют остальные силы. Баласар собирался повести людей сам. Ни один из вожаков не усомнился в его правоте и не сказал ни слова против.

– Если доживем до заката, – закончил Баласар, – победа наша. Дайте сигнал строиться.

Гулко задрожал барабан. Командиры бегом пустились к своим солдатам. Несколько кирпичей взорвалось на мостовой там, где только что пробежали гальты, но осколки никого не задели. Баласар присел на корточки в дверях и потер плечо. Холодный воздух обжигал ноздри. Вокруг темнели исполинские башни. Их вершины уходили в такую даль, куда не поднимались даже вороны, которые, хрипло каркая, кружили над городом, почуяв запах крови и мертвечины.

Баласар залюбовался городом. Только сейчас он заметил его суровую красоту, тесные ряды домов, толстые стены и тяжелые ставни. Темный камень казался еще темней в окружении ослепительного снега и сверкающего льда под огромным, белым, пустынным небом. Это был город без цвета, город света и тьмы, без оттенков серого, и Баласара тронула его прямота. Он глубоко вдохнул и выдохнул, следя, как возле рта образуется облачко. Барабанщик, стоявший рядом, облизал губы.

– Давай, – скомандовал Баласар.

Между высокими стенами эхом прокатилась гулкая дробь, а потом с домом поравнялись люди Баласара, и он метнулся к ним, подняв щит ноющей от напряжения рукой. Прежде чем стрелы, пущенные с башен, достигли земли, гальты успели пробежать половину пути до кузниц. Оставался последний рывок. Пятеро упали, а затем Баласар врезался в мешанину разгоряченных тел, криков и сверкающей стали. В кузне их ждала последняя кучка защитников. С боевым кличем Баласар и его люди хлынули внутрь. Порядок, правила, необходимость держать строй – все это осталось на поле боя, а здесь бушевала рукопашная, и он сек и крушил, чувствуя, как поет в жилах кровь. Самое неподходящее место для полководца. Не стоило ему кидаться навстречу отчаявшимся врагам, но радость перевесила рассудок. Какой-то человек бросился на него с копьем, сделанным из старых граблей. Баласар отвел удар, махнул мечом, и нападавший рухнул наземь. Еще трое пытались обороняться, встав спина к спине. Люди Баласара справились и с ними.

А потом все кончилось. Битва оборвалась так же внезапно, как вспыхнула. У ног лежали тела врагов и друзей. Правда, последних было совсем немного. Пар поднимался над остывающими трупами, над всеми одинаково. Но зато они захватили вход в подземелья. Еще один, последний натиск – внутрь, в самое чрево города, и дело сделано. Конец войне. Конец андатам. Всему. Баласар по-волчьи оскалился. Плечо больше не болело.

– Генерал! Он завален!

– Что?

К нему подошел один из командиров. Рубаха на нем пропиталась кровью от локтей до колен, в глазах дрожала тревога и растерянность.

– Не может быть! – Баласар шагнул ему навстречу.

Воин повернулся и повел его за собой. Перед ними вырос вход в тоннели: огромная пасть каменной арки. Вниз вел широкий коридор, по которому могли проехать четыре повозки в ряд. Баласар подошел поближе, оступаясь там, где истоптанный снег превратился в скользкое месиво. Командир не ошибся: в тени под аркой виднелся завал из обтесанной брусчатки и бесформенных осколков, огромных валунов и камней величиной с кулак. Между ними поблескивало битое стекло и острые обрезки металла. Чтобы расчистить это, уйдет несколько дней.

Его обманули. Синдзя Аютани повел его по ложному следу.

Вкус предательства был горек, как зола. Но хуже всего было то, что это ничего не меняло. Защитников почти не осталось, а запасы камней и стрел на башнях рано или поздно подойдут к концу. Вожак наемников добился лишь того, что затянул агонию. Баласару этот обман будет стоить нескольких сотен воинов, а хаю Мати – нескольких тысяч.

«Синдзя, Синдзя. Ты был на моей стороне. На моей», – подумал Баласар и приказал вслух:

– Несите карты!

Понимая, что попал в ловушку, и зная, что защитникам города нужно место, куда отступить и где собрать силы для новой атаки, Баласар пробежал глазами по тонким линиям, отмечавшим подземные ходы и улицы. Его пальцы запятнали карту чужой кровью.

Нет, идти нужно было не во дворцы, куда послал гальтов Синдзя. И не в кузни.

К Баласару вернулись прежнее холодное спокойствие и отстраненность. Буря в крови утихла. Он снова стал генералом. Надо взять склады. Север города. Подземные галереи отлично подходят, чтобы собрать в них большой отряд или поставить койки для раненых. Там наверняка есть запасы воды, и свет оттуда не проскользнет наружу. Баласар и сам выбрал бы это место, чтобы руководить обороной.

– Мне нужны гонцы, – сказал он. – Дюжина. Они проберутся к тем, кто ушел во дворцы, и скажут им, что план изменился.

* * *

Синдзя гнал коня на север. Услышав, как затрубили рога, возвещавшие начало битвы за Мати, он только пригнулся к лошадиной гриве и еще быстрей поскакал по тропам и каменистым шахтерским дорогам, которые кружевом увивали холмы за городом. Там, в предгорьях, где поколения назад люди черпали из недр земли руду, находилась одна из первых, старейших шахт – убежище для детей Оты и поэтов. Единственной преградой между ней и городом были Юстин и сотня вооруженных гальтов. Синдзя вздрагивал, представляя след колес на снегу, уходящий в жерло рудника. Только бы Юстин его не нашел.

Он как раз достиг ближайшего к Мати хребта, когда со стороны города донесся грохот, приглушенный расстоянием и снегопадом. От боков лошади валил пар. В такую погоду гнать ее во весь опор было все равно что убить. Он понимал: если не сбавит скорость, лошадь, скорее всего, падет. Но ехать шагом не собирался. Если лошадь – единственное существо, которое он сегодня погубит, это будет счастливый день.

Синдзя добрался до шахты, когда полдень уже миновал. Точнее определить время он не мог. Бесшумно ступая, он спустился в полумрак подземелья и присел на корточки. Подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и стал внимательно рассматривать запыленные камни. Они были совсем сухими. Никто не проходил по ним с тех пор, как начался снегопад. Синдзя вышел, вскочил в седло и направил бедное, измученное животное обратно на юг. Он трусил по запорошенным снегом следам, отъезжал назад, снова трогался вперед, петлял, поворачивая то на запад, то на восток. Он без устали вглядывался в серую пелену в поисках Юстина и его отряда. И вскоре он заметил их – дюжину воинов, которых отправили в дозор. Те сообщили ему, что таких дозоров восемь, а Юстин едет с тем, который остался поближе к городу. Поблагодарив своих временных соратников, Синдзя поскакал дальше на юг.

Перчатки промокли, а в костяшки пальцев забрался холод, когда Синдзя наконец отыскал Юстина и его людей. Они окружили старую телегу, запряженную мулом. На козлах сидел юноша с удлиненным, как у всех северян, лицом. Он заметно нервничал. Юстин и четверо воинов, спешившись, разговаривали с ним. Синдзя окликнул их, Юстин обернулся, махнул рукой и поманил его. Он явно был в хорошем расположении духа.

«Мы союзники, – успокоил себя Синдзя. – Мы люди Баласара Джайса в день его величайшего триумфа».

Он улыбнулся непослушными от холода губами и не спеша спустился по склону, к воинам и несчастному беглецу.

– Что же с генералом не остался? – спросил Юстин, когда Синдзя подъехал.

– Не хочу глядеть, как он расправится со всеми, кого я знал. Только лишнее расстройство.

Юстин пожал плечами:

– Я вообще не понимаю, почему ты до сих пор тут. После такого никто в Мати тебя привечать не станет. Тебе и зимовать в городе опасно.

– Ну, я надеюсь, дорогие друзья из Гальта прикроют мою спину, чтобы на ней не выросло несколько стрел, – ответил Синдзя, спрыгнув на землю.

Юстин только усмехнулся. Синдзя поглядел на юношу. Его лицо показалось наемнику смутно знакомым, как будто он знал кого-то из его братьев.

– Кто тут у вас?

Юстин снова повернулся к молодому человеку:

– Да так, один трус пустился наутек. Я как раз спросил, что он везет.

– Ничего. Со мной только сын. У меня нет ни серебра, ни драгоценностей. Ничего больше.

– Что-то не верится, что ты там хорошо заживешь. – Юстин кивнул в сторону заснеженных гор. – Не лучше ли вернуться с нами в лагерь, а?

– Отпустите меня, пожалуйста. У меня сестра живет с мужем в одном из предместий. Это возле шахт Радаани. Я к ней и ехал, – объяснил юноша.

«Хорошо врет», – подумал Синдзя.

– Я не воин. А от моего мальчика никому не будет вреда. Отпустите нас, мы ничего не замышляем.

– Тогда, значит, сегодня тебе просто не повезло, – сказал Юстин и указал на плащ. – Распахни-ка.

Молодой человек неохотно исполнил приказ. На поясе у него висел меч. Юстин улыбнулся:

– Не воин, говоришь? А это зачем, белок пугать?

– Я отдам...

– У меня уже есть один, спасибо. Теперь давай поглядим на твоего сосунка.

Юноша заколебался, окинул взглядом всадников и Юстина. Он хотел пустить своего неказистого мула вскачь. Уйти от шестерых конников. Синдзя сложил руки в простом жесте, предупреждая, чтобы тот не делал глупостей. Парень опустил глаза, обернулся к повозке.

– Чоти-кя, – позвал он. – Вылезай, поздоровайся с добрыми господами.

Груда навощенного шелка, лежавшая у задка телеги, зашевелилась, поднялась и повернулась к ним. Под ней оказался робкий круглолицый мальчуган. В его глазах испуг смешался с любопытством. Щеки раскраснелись от мороза, как будто кто-то хлестал по ним рукой. Ручонки выпутались из одеял и сложились в жесте приветствия. Синдзя вздохнул.

Данат. Ее сын. Значит, парня зовут Найит. Случилось то, чего он больше всего боялся.

Один из воинов Юстина шагнул вперед, чтобы заглянуть в повозку. Данат отпрянул от него, но тот не обратил на мальчишку внимания.

– Что нам с ними делать, как полагаешь, почтенный Аютани, – спросил Юстин. – Убить? Или отпустить восвояси?

Синдзя постарался сохранить непроницаемое лицо. Юстин ему не доверяет. Никогда не доверял. Послушает ли он совета или сделает наоборот? Синдзя подозревал, что Юстину доставит удовольствие поступить ему назло. Тогда не стоит заступаться за Даната и Найита. Ставки в игре оказались выше, чем он рассчитывал. Юстин поглядел на него и вопросительно поднял брови: слишком долго пришлось ждать ответа.

– Не нравится мне резать детей, – сказал Синдзя по-гальтски.

– А вот мне уже не впервой после того, как вышли из Нантани. В Патае была целая школа таких. Так что же? Убить парня, а мальчишку пусть метелью занесет? Не слишком ли жестоко?

Синдзя пожал плечами и сложил руки в простом жесте извинения.

– Не знал, что у тебя такой опыт насчет убийства младенцев. Все мы так или иначе творим себе славу. Делай как знаешь.

Юстин оскалился. Возница побледнел. Значит, понимал гальтский. Синдзя подумал, что это ему лишь во вред.

– А может, убить мальчишку, а парень пусть себе едет? – продолжил Юстин, и тут возница спрыгнул на землю и с криком обнажил меч.

Юстин отскочил и выхватил свой клинок из ножен. Стычка закончилась, даже не начавшись. Молодой человек бешено взмахнул оружием, Юстин парировал удар и вонзил острие меча в живот Найита. Тот упал навзничь, зажав руками рану. Гальт посмотрел на него с яростью и отвращением.

– Ты хоть думал, что делаешь? – сказал он раненому. – Опомнись. Нас тут дюжина. Ты что, хотел с нами справиться?

– Не трогай Даната, – прохрипел возница.

– Что еще за Данат?

Тот не ответил. Юстин пожал плечами и сплюнул. Синдзя понял, что собирается делать воин, по тому, как он расправил плечи, как налилось кровью его лицо. Данат в телеге жалобно мяукнул. Синдзя посмотрел на мальчика, прямо ему в глаза, и потихоньку изобразил жест, показывая, чтобы он приготовился.

– Мальчишку мы тут не оставим, как бы его ни звали, – сказал Юстин. – Вытащите его, пусть болван поглядит, что значит спорить с гальтами.

Воин, стоявший ближе всех к повозке, схватил Даната. Мальчик взвизгнул от ужаса. Юстин рассек мечом воздух, не сводя с Найита глаз.

Прежде чем заговорить, Синдзя кивнул тому, кто держал мальчика.

– Стой там и не двигайся. – Он повернулся к Юстину. – Ты хороший воин, Юстин-тя. Ты верен и бесстрашен. И я это уважаю.

Тот озадаченно поднял голову:

– Что ж, благодарю за похвалу.

Синдзя выхватил из ножен меч. Юстин вытаращил глаза и едва успел блокировать выпад наемника. На руке показалась кровь. Остальные тоже схватились за мечи. Звук стали, скользящей в ножнах, был похож на шорох граблей по гравию.

– Ты что делаешь?! – крикнул Юстин.

– Стараюсь не предать кое-кого.

– Что?

«Не так я представлял свою смерть», – подумал Синдзя. Если бы матерью мальчика была какая угодно женщина, только не Киян, он стоял бы в стороне и пальцем не пошевелил. А сейчас нарвался, чтобы его зарезали, как собаку. Зато, если он отвлечет на себя внимание, Данат сможет улизнуть. Пятилетний мальчуган не представляет собой угрозы. Вероятно, его даже не станут искать. Может, он доберется до шахты или предместья, встретит кого-нибудь. Так или иначе, другой возможности спастись у него не будет.

– Прикажи им отойти, Юстин. Это между нами.

– Что между нами?

Вместо ответа Синдзя приподнял кончик меча на ладонь повыше. Юстин кивнул и принял оборонительную стойку.

– Он мой. Не вмешивайтесь.

Синдзя отступил от повозки и улыбнулся. Юстин поддался на хитрость. Краем глаза Синдзя видел, как Данат выскользнул из телеги. Он покрепче перехватил рукоять, оскалился, ударил. Сталь зазвенела о сталь. Юстин закрылся, и Синдзя отскочил назад. Под сапогами заскрипел снег. Теперь уже скалились они оба. Один из лучников на всякий случай вынул из колчана стрелу. Синдзя глотнул холодный воздух и почувствовал, что из его глотки вот-вот вырвется ликующий крик.

Нет, все-таки он ошибался. Именно так он и хотел умереть.

* * *

У Маати пересохло во рту, а он все читал, не сводя взгляда с каракулей на стене. Каждый раз, когда он чувствовал, что мысли вот-вот примут форму, его внимание ускользало. Он сразу начинал думать, что пленение уже действует, что сейчас он поспешит на улицу, где идет бой; представлял, как поступит, что будет с Гальтом, что ждет их всех, что видят Эя и Семай. Тем временем плоть, которую начинал обретать его замысел, снова превращалась в пустой звук. Он не мог позабыть обо всем на свете. Не мог отрешиться.

Не умолкая, он прикрыл глаза и представил стену с надписями на ней. Он знал пленение наизусть – его структуры и грамматики, воплощавшие в идею все, чего он хотел и к чему стремился. Пусть он не видел их наяву, читать по памяти получалось ничуть не хуже. Как во сне, стена в его воображении казалась более ощутимой, реальной; он лучше чувствовал ее с закрытыми глазами. Голос начал отдаваться эхом, слоги разных фраз сливались, создавая новые слова, которые тоже воплощали замысел Маати. Воздух как будто загустел. Стало труднее дышать. Мир приобрел упругость, плотность. Маати снова начал речитатив, хотя по-прежнему слышал свой собственный голос, пробивающийся сквозь монотонный напев.

Стена покачнулась, картинка съежилась, превратившись в зерно – любое, от косточки персика до льняного семени. В яйцо. В материнское чрево. Затем все три образа слились в один, но этот последний еще не воплотился в сознании до конца. Он был ослепительным, как солнечный свет, но в то же время вывернутым и сморщенным. В воздухе поплыл смрад загноившейся раны, серная вонь тухлых яиц. Маати казалось, что слова, которые он произносит, можно потрогать руками. Они выскальзывали в реальность и плюхались назад, липли к рукам. Эхо усилилось. Теперь, когда он читал первую строку пленения, его второй, призрачный голос одновременно повторял и эту строку, и весь огромный стих целиком. Вибрирующий звук падал в сознание, словно камень в бездну. Маати слышал его и чувствовал. Густой запах бил в ноздри, хотя поэт понимал, что на складе не пахнет ничем, кроме пыли и раскаленного железа. Это был не настоящий смрад разложения, а только мысль о нем, убедительная, как сама правда.

Маати усмирил бурю, которая бушевала в голове – где-то за ушами, в точке, где позвоночник соединялся с черепом. Она начиналась там. Он не помнил, когда перестал читать. Открыл глаза.

– Ну что, друг мой, – сказал андат. – Кто бы мог подумать, что мы снова встретимся?

Прямо перед ним сидело нагое существо. Нежное лицо. Не мужское, не женское. Бледная, как лунный свет, кожа. Такая же, как у Бессемянного. Длинные волосы, черные до синевы. Стать и плавные изгибы женского тела. Она. Разрушающая Зерно Грядущего Поколения. Неплодная. Маати не ожидал, что андат окажется так похож на Бессемянного, но, когда заметил это, совсем не удивился.

К ним бесшумно приблизился Семай. Маати слышал за спиной дыхание Эи: та сопела так, словно только что бегала наперегонки. Он совсем обессилел, и в то же время его наполняло такое ликование, что он готов был начать все сначала.

– Ты здесь, – произнес Маати.

– Здесь? Да, я здесь. Но я – не совсем он.

Существо говорило о Бессемянном. О первом андате, которого Маати встретил. Которого должен был принять.

– Моя память о нем – часть тебя, – ответил он.

– Так вот откуда чувство, что мы уже встречались, – улыбнулась она. – И вот почему мне кажется, что я рабыня, которой ты хочешь владеть.

Семай поднял халат. С шорохом развернулась дорогая ткань. Андат поднял лицо. В линии подбородка, в улыбке было что-то, напоминающее Лиат. Неплодная встала и шагнула в мягкие складки. Семай помог ей завязать тесемки. Она ответила позой благодарности.

– Надо позвать Оту-кво, – сказал Маати. – Сказать ему, что все получилось.

Неплодная с улыбкой изобразила жест отрицания. Зубы у нее оказались острее, чем он себе представлял, скулы – выше. Волна ужаса окатила его.

– Что ты помнишь о Бессемянном? – спросила она.

– Что?

– Ах да. – Неплодная изобразила позу раскаяния. – Что вы помните о Бессемянном, повелитель? Так лучше?

– Маати-кво... – начал Семай, но Маати поднял руку, прося его помолчать.

Андат улыбнулась. В глубине сознания Маати чувствовал ее печаль и гнев. Это было все равно что понимать женщину, которую узнал так близко, что она стала частью тебя, а ты стал частью ее. Раньше он путал эту близость с любовью двух тел. Когда-то давно, когда был еще молод, наивен и не умел отличить одно от другого. Маати шагнул вперед, поднял руку, провел пальцами по бледной щеке. Плоть была тверда, точно камень, и так же холодна.

– Он был очень красив, – сказал Маати.

– И умен, – добавило существо.

– И по-своему меня любил.

– Это Хешай-кво тебя любил. Он доказал свою любовь тем, что защитил тебя. Тем, что умер.

– А ты? – спросил Маати, хотя в глубине души знал ответ.

Перед ним стояла андат. Она стремилась к свободе так же, как вода стремится течь, как дождевая капля хочет упасть на землю. Андат его не любила. Неплодная улыбнулась, и каменная плоть пошевелилась под рукой. Ожившая статуя.

– Маати-кво, – снова сказал Семай.

– Ничего не вышло, – отозвался Маати. – Пленение не удалось. Я ведь прав?

– Да, – сказала андат.

– Что? – не поверил Семай.

– Но он же тут! – воскликнула Эя.

Маати и не заметил, как она подошла.

– Андат здесь, а значит, все получилось. Если бы нет, он бы не появился.

Неплодная с напевным вздохом улыбнулась девочке и положила руку ей на плечо. Маати инстинктивно попытался убрать бледную руку, оттолкнуть ее силой воли. С таким же успехом он мог бы остановить прилив. Пальцы Неплодной пробежали по темным волосам Эи.

– Но есть еще расплата, маленькая моя. Ты ведь знаешь. Дядя Маати не раз тебе рассказывал все эти мрачные, жуткие истории о гибели поэтов. Ты никогда не замечала, какое удовольствие они ему доставляют? А знаешь, почему такие, как дядя Маати, изучают чужую смерть? Почему им это по душе?

– Прекрати! – попросил Маати, но существо не остановилось.

Оно заговорило тихим, бархатным голосом, будто мурлыча:

– Ему было самую чуточку горько и обидно. Вот почему он постарался тебя увлечь. У него никогда не было своего ребенка, а потому он подружился с тобой. Сделал тебя своей наперсницей. Если бы он сумел завоевать кого-то из детей Оты, хотя бы немножко, он вознаградил бы себя за мальчика, которого потерял.

Эя нахмурилась. На ее лоб набежала тень из тысячи мельчайших складочек.

– Оставь ее, – произнес Маати.

– Что? – переспросила андат. – Обратить свой гнев на тебя? Отдать тебе расплату? Я не могу. Ты так решил, не я. Это был твой хитрый план. Когда ты его придумал, меня с тобой не было.

Семай встал между ними и взял Маати за плечи. Лицо второго поэта стало серым, как пепел. Маати чувствовал, как он трясется, слышал дрожь в его голосе.

– Маати-кво, постарайтесь его обуздать. Немедленно!

– Не могу, – признался Маати, зная, что не ошибается.

– Тогда отпустите.

– Не раньше, чем заплатите цену, – сказало существо. – И кажется, я знаю, с кого начать.

– Нет! – крикнул Маати, оттолкнув Семая в сторону, но Эя уже широко раскрыла рот. Ее глаза расширились в растерянности и ужасе. Девочка пронзительно взвизгнула и упала на колени, сначала обхватив руками живот, затем опустив их чуть ниже.

– Перестань! – умолял Маати. – Она такого не заслужила!

– А гальтские дети, которых ты хотел уморить голодом? Они заслужили? – спросила андат. – Это война, Маати-кя. Они должны погибнуть, а вы – спастись. Навредишь этому ребенку – преступление. Навредишь тому – подвиг. Тебе нужно было думать раньше.

Она села на пол. Бледные, прекрасные руки обхватили Эю, обняли ее, укачивая, как маленького ребенка. Маати шагнул к ним, но Неплодная уже говорила с девочкой. Тихо и ласково.

– Знаю, милая, это больно. Потерпи. Потерпи немножко. Тише, родная, тише. Не кричи так. Ну вот. Ты храбрая девочка. А теперь послушай. Вы все слушайте.

Рыдания Эи стихли и превратились в судорожные всхлипы. И тогда до них долетел другой звук. Далекий и страшный, взлетающий, как волна. Маати услышал голоса тысяч людей, и все они кричали. Неплодная оскалилась. В ее черных глазах плясала радость.

– Семай, – шепнул Маати, не сводя глаз с андата и девочки, – беги за Отой-кво. Сейчас же.

25

Синдзя отскочил назад, блокируя удар. Гальт был опытен, и у него была твердая рука. Клинки сшиблись друг с другом и зазвенели. Синдзя почувствовал, как вибрация меча отдается в пальцах. Мир исчез, остался только бой. Пока дрожащий кончик лезвия совершал свой медленный танец, Синдзя смотрел Юстину прямо в глаза. Он знал: не важно, сколько воин упражнялся с мечом, глаза выдадут его всегда. Синдзя предугадал следующий выпад. Он видел, как пошел вверх меч, как напряглось плечо Юстина, и все равно едва успел увернуться. Юстин двигался молниеносно.

– Сдавайся, – предложил Синдзя. – Я никому не скажу.

Губы воина исказила презрительная усмешка. Еще один выпад. Синдзя отступил, и на этот раз лезвие скользнуло вниз, оставив царапину на бедре. Боли он не почувствовал. Слишком рано. Горячая кровь на миг согрела кожу, пропитала ткань узких штанов, остыла и лизнула холодом. Первая рана. Синдзя понял, что это значит, еще до того, как вокруг раздались крики воинов, ободрявших своего командира. Поединки чем-то напоминают питейные игры: один раз проиграл – пиши пропало.

– Сдавайся, – выплюнул Юстин. – Я тебя все равно убью.

– Все может быть, – прохрипел Синдзя.

Он пошел на хитрость: плечами вильнул влево, а сам крутанулся вправо и с размаху обрушил меч на противника. Запела сталь. Юстин успел отразить удар, но вынужден был податься на полшага назад. Гальт усмехнулся. Вот теперь Синдзя почувствовал боль в ноге. С опозданием она все же пришла. Он заставил себя забыть о ней и сосредоточился на глазах Юстина.

Он подумал, далеко ли убежал Данат и куда направился: назад, в город, или к шахте. А может, пустился прямиком в снежное поле, где холод погубит его еще верней, чем гальты? Синдзя не покупал мальчику жизнь. Только давал надежду на спасение. Больше он ничего не мог предложить.

Он слишком поздно заметил меч. Много думал, вот и зазевался. Синдзя умудрился отбить удар, но клинок Юстина царапнул ему по груди, оставил метину на кожаной куртке и вырвал одно из колец. Кругом снова заревели голоса.

Когда все случилось, Синдзя подумал, что это уловка. На свежем снегу нога стояла уверенно, однако сейчас его хорошенько утоптали, ведь они все время кружили на одном месте. Кое-где появились скользкие плешины. В том, что Юстин поскользнулся, вроде не было ничего странного, но шатнулся он как-то подозрительно. Синдзя изготовился встретить яростный натиск, однако ничего не произошло. Лицо Юстина скривилось в гримасе боли, хотя он по-прежнему не отрывал от противника глаз. Гальт не принял оборонительную стойку. Он еще держал меч поднятым, но его острие неуверенно плавало из стороны в сторону. Синдзя сделал отчаянный выпад, и Юстин даже попытался отбить, но рука ослабла. Синдзя отступил, собрал все силы и всадил в него клинок.

Конец его меча был острый, но широкий. Его ковали, чтобы рубить направо и налево, сидя верхом на лошади, поэтому он не пронзил шею гальта до конца. Синдзя отвел руку с мечом назад, и кровь хлынула из раны, заливая рубаху Юстина. Между падающих снежинок заструился пар. Синдзя не столько радовался победе, сколько недоумевал. Он совсем не ожидал, что одержит верх. Теперь должен был раздаться свист летящих стрел, но те отчего-то не спешили его проткнуть. Тяжело дыша, он расправил плечи. Только сейчас он заметил, как болит грудь, и увидел, что одежду залила кровь. Рана оказалась глубже, чем он думал. Но Синдзя снова забыл о ней, когда увидел остальных.

Восемь гальтов корчились на земле: одни упали в снег, другие стояли на коленях. Двое все-таки удержались в седлах, но бросили колчаны и луки. Синдзе показалось, что он попал в сон – странный, тревожный и причудливо прекрасный. Он покрепче ухватил рукоять меча и стал бить гальтов, пока те не справились со своим загадочным недугом. Четверых он без труда отправил к богу – жаловаться, что они погибли, скрючившись на заснеженных камнях чужой земли и скуля, как новорожденные младенцы. Когда добрался до пятого, гальты начали потихоньку приходить в себя. Расправиться с пятым оказалось легко. Шестой и седьмой едва стояли на ногах, но уже пытались обороняться. Они прижались друг к другу, надеясь, что два клинка смогут удержать Синдзю на расстоянии. Он обошел их стороной, взял метательный нож у одного из мертвых гальтов и наглядно продемонстрировал живым недостаток их стратегии.

Увидев это, двое оставшихся лучников ускакали прочь. Синдзя смахнул с камня снег, сел на него, тяжело и хрипло дыша белыми облачками пара, а когда перевел дух, расхохотался до слез.

Со стороны повозки раздался слабый голос Найита. Парень был еще жив. Синдзя торопливо подковылял к нему. Лицо юноши покрыла восковая бледность. Губы побелели.

– Что случилось?

– Пока не знаю. Что-то этакое. Так что мы до поры до времени спасены.

– Данат...

– Не волнуйся, я его найду.

– Я обещал... спасти.

– И выполнил обещание, – успокоил его Синдзя. – Ты сделал все, что мог. Давай-ка посмотрим, во что тебе это обошлось. Я на своем веку повидал немало дырявых животов. Есть раны полегче, есть посерьезней, но все здорово болят, если на них надавить. Поэтому приготовься.

Найит кивнул и зажмурился, предчувствуя боль. Синдзя приподнял край его одежд и взглянул на живот. Такие раны никогда не предвещали ничего хорошего, но та, что получил Найит, оказалась еще хуже. Меч вошел чуть ниже пупка, а когда Юстин вытягивал его, сместился левее. Кровь пропитала халат парня, и ткань примерзла к камням, на которых он лежал. Под кожей виднелся белый жир с мягкими, похожими на червячков, петлями кишок. Синдзя положил руку Найиту на грудь, наклонился и понюхал рану. Если она пахнет лишь кровью, у бедняги еще осталась надежда. Но среди запахов железа и мяса Синдзя учуял и вонь экскрементов. Меч проткнул кишки. Значит, надежды нет. Парню пришел конец.

– Плохо дело?

– Да уж, не хорошо.

– Болит.

– Понимаю.

– Рана...

– Глубокая. И очень серьезная. Если хочешь передать кому-нибудь словечко, самое время для этого.

Парень соображал с трудом. Будто пьяный, он не сразу понял, что сказал Синдзя, а еще один вздох пытался осознать смысл. Найит сглотнул. Его глаза широко раскрылись, но больше он ничем не выдал страха.

– Скажи им, что я погиб с честью. И хорошо сражался.

Кривить душой тут сильно не пришлось бы, и Синдзя видел, что парень это понимает.

– Скажу, что ты пал, защищая хайского сына. Один вышел против дюжины. Знал, что тебя убьют, но решил, что лучше умереть, чем отдать его гальтам.

– Тебя послушать, я и вправду поступил достойно, – с улыбкой сказал Найит, но тут же зарычал от боли и перекатился на бок.

Он поднес руку к животу, но не решился прижать ее к ране, зная, что прикосновение лишь усилит боль. Синдзя взял его за руку.

– Найит-тя, я знаю, как это прекратить.

– Да, – просипел юноша.

– На миг станет еще больней.

– Да, – повторил юноша.

– Тогда держись, – сказал Синдзя, обращаясь больше к самому себе. – Ты поступил как мужчина. Покойся с миром.

Он свернул парню шею и сидел, положив его голову себе на руку, пока тот умирал. Так легче. Без мучительной боли, без лихорадки. Найиту не пришлось терпеть пытку – возвращаться в город, где лекари напичкают его маком и оставят погибать в блаженном забытьи. Такая смерть лучше. Такая смерть лучше, повторил себе Синдзя.

Кровь уже перестала течь из раны, а Синдзя все сидел. На него навалилась страшная усталость, но он уверил себя, что это просто из-за холода. Не потому, что он целый сезон сражался с людьми, которых начал уважать и все же не пощадил. Не потому, что видел, как молодой глупец встретил злую смерть в снегу, и единственным, кто ему помог, оказался обычный предатель. Это была совсем не такая тяжесть, которая иногда одолевала Синдзю после сражений. Он просто замерз, вот и все.

Он осторожно положил голову Найита на землю и поднялся на ноги. Из-за ран и холода тело слушалось уже не так хорошо. Из-за ран и холода. И прожитых лет. Война, смерть, слава – все это игры для молодых. И все-таки он еще не закончил дело.

Плач он услышал раньше, чем отыскал ребенка. Звук был тихий, похожий на скрип несмазанной двери. Синдзя обернулся. Данат прибежал назад, предпочитая знакомую опасность неизведанной, или вообще не уходил далеко от повозки. Его волосы намокли от растаявшего снега и слиплись. Он в ужасе скалился, глядя на бездыханное тело Найита. Синдзя попробовал вспомнить, сколько было ему самому, когда он впервые увидел, как убивают человека. Больше, чем этому малышу.

Обезумевшие, пустые глаза Даната обратились к нему. Ребенок попятился, как будто собираясь бежать. Синдзя молча смотрел и ждал, пока мальчик снова не подался вперед. Тогда Синдзя поднял меч: навершием – в небо, лезвием – к земле. Так приветствовали друг друга наемники.

– Добро пожаловать на белый свет, Данат-тя. Жаль только, что здесь не все ладно.

Мальчик не ответил, но медленно сложил руки в ответном жесте, показывая, что принимает приветствие. Сказались уроки придворной няньки. Не более того. И все-таки Синдзе показалось, что в глубине детских глаз таятся скорбь и понимание, слишком тяжелые для такого маленького существа. Синдзя вложил меч в ножны.

– Пошли, – сказал он. – Давай-ка найдем для тебя сухое и теплое местечко. Я спас тебя от гальтов, но, если простужу, Киян с меня шкуру спустит заживо. Я знаю тут одну шахту неподалеку. Она будет в самый раз.

* * *

Гонцы наконец вернулись и, спотыкаясь, взбежали по ступеням на крышу. Каждый доклад повторял то, что уже рассказали трубы. Гальты направились ко входам в подземелья, куда и послал их Синдзя, но шли, растянув свои ряды шире, чем предполагал Ота. Великой засады не получилось, никто не ударит по врагу из окон и переулков. Вместо этого будет медленная, кровавая борьба. Убивая защитников по одному, гальты движутся по городу в поисках пути, ведущего вниз.

Ота смотрел на город. Он видел, как летят с башен крошечные точки камней, слышал, как топот ног и лошадиных копыт грохочет эхом между высокими каменными стенами. Он не знал, сколько времени нужно десяти тысячам воинов, чтобы истребить население двух городов. Надо было вывести людей в поле. Вооружить всех: мужчин, женщин, детей. Больных и старых. Они одолели бы гальтов числом – десять или пятнадцать человек против одного. Ота вздохнул. Точно так же он мог бы кидать на гальтские мечи младенцев, надеясь, что это задержит врага. В поле или в городе, гальты все равно победят. Он попробовал применить хитрость и проиграл. Теперь жалеть о своих промахах бесполезно.

Сейчас он хотел лишь одного – взять меч и ринуться в гущу боя. Только бы не чувствовать своего бессилия.

– Еще вести! – Хай Сетани сложил руки в жесте, привлекая внимание Оты. – Со стороны дворцов.

Ота кивнул и отошел от края крыши. По лестнице поднялся бледный мальчишка с целым созвездием родинок, которые рассыпались по его щекам и носу. Когда оба хая подошли ближе, Ота заметил, что гонец изо всех сил старается не пыхтеть в их присутствии. Мальчик принял позу почтения.

– Что произошло? – спросил Ота.

– Гальты, высочайший. Они отправили посыльных к остальным. Уходят из дворцов. Похоже, собираются в единое войско.

– Где?

– На старой рыночной площади.

Тремя улицами южнее от главного входа в подземный город. Значит, они догадались. У Оты упало сердце. Он подозвал трубача. Тот совсем обессилел: под глазами залегли темные круги, плечи поникли, губы потрескались и закровоточили. Ота положил руку ему на плечо.

– Последний раз. Дай им знать, чтобы отступали ко входу. На поверхности нам больше делать нечего.

Трубач ответил позой повиновения и ушел, согревая мундштук инструмента рукой, прежде чем поднести его к измученному рту. Мелодия взлетела в снежном воздухе. Ота слушал, как ее эхо затихает и сменяется ответными сигналами.

– Нам нужно сдаться, – сказал Ота.

Хай Сетани заморгал и побледнел. Этого не скрыли даже красные от мороза щеки.

– Мы уже проиграли, высочайший, – настаивал Ота. – У нас нет сил остановить их. Мы выиграем лишь несколько часов, а заплатим за них жизнями, которые могли бы длиться еще годы.

– Но ведь мы и раньше собирались ими жертвовать, – возразил Сетани, хотя по его глазам Ота уже видел, что он не может не согласиться.

Им обоим суждено было стать трупами, отцами мертвых семей, последними представителями своего рода на земле.

– Мы всегда знали, что придется жертвовать людьми.

– Тогда у нас была надежда.

И вдруг одна из служанок вскрикнула и упала на колени. Ота обернулся, решив, что она услышала его слова и разрыдалась в отчаянии. Потом, когда увидел ее лицо, подумал, что на крышу каким-то чудом занесло стрелу. Остальные смущенно поглядывали на хаев или склонились над служанкой, пытаясь утешить ее. Девушка визжала так, что даже камни, казалось, вобрали в себя ее крик. По городу прокатился долгий, нескончаемый стон. Тысячи голосов стенали от боли. У Оты кожа как будто съежилась и пошла мурашками, которые не имели ничего общего со снегом и холодом. На миг ему почудилось, что даже башни корчатся в агонии. Вот так, подумал он, кричат боги, когда умирают.

Люди, стоявшие на крыше, в страхе озирались по сторонам и поглядывали в молочно-серое небо. Ота поймал гонца за рукав.

– Беги и узнай, что случилось!

От ужаса глаза у мальчишки стали как блюдца, но все-таки, прежде чем выполнить приказ, он изобразил позу повиновения. Хай Сетани хотел что-то спросить, но промолчал и сам шагнул к парапету. Ота подошел к служанке. Ее лицо побелело от боли.

– Что с тобой? Где болит?

Она не могла ответить формальной позой, но по жесту и стыду в глазах Ота понял все сам. Недаром он несколько сезонов работал помощником повитухи на Восточных островах. Если девушка была беременна и теперь у нее выкидыш, ей повезло. Если же причина не в ребенке, тогда с ней происходит что-то страшное. Он приказал отнести ее к лекарям, и тут увидел на крыше Семая, покрасневшего, с вытаращенными глазами. Прежде чем тот заговорил, Оте все стало ясно. Девушка, ее мучения, поэт.

– С пленением что-то не так.

Семай ответил позой согласия.

– Пожалуйста, идемте со мной. Скорее.

Ота не медлил ни вздоха. Подняв полы одеяния, он сбежал вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Молниеносно преодолел четыре этажа. Прыгни он с крыши, едва ли бы получилось быстрее.

В зале царил зловещий сумрак. Тени, точно гобелены, висели по углам огромного пустого пространства. Вдалеке бормотали и вскрикивали измученные страданием голоса. На стенах белели огромные меловые символы и уродливые, изломанные буквы пленения, написанные рукой Маати. Ота мало что помнил из древних грамматик, но сумел разобрать слова «чрево», «семя» и «разрушение». Трое, как на картине, замерли у лестницы, ведущей в подземный город. Маати с помертвевшим лицом стоял, уронив руки. В животе у Оты напряжение скрутилось тугим узлом, когда в девочке, лежащей у ног поэта, он узнал Эю. Существо, державшее ее в своих объятиях, подняло глаза. Оно долго молчало, затем набрало в грудь воздуха и заговорило:

– Ота-кя... – Голос был низкий, чарующий, полный презрения и насмешки.

Он казался до того знакомым, что голова шла кругом.

– Бессемянный?

– Нет, – произнес Маати. – Это не он.

– Что тут происходит? – спросил Ота.

Маати не ответил, и он потряс поэта за плечо.

– Маати! Что случилось?

– Пленения не вышло, – ответила андат. – А за ошибку надо платить. Только вот Маати-кво всех перехитрил. Он сделал так, что расплата не может его коснуться.

– Ничего не понимаю, – сказал Ота.

– Моя защита, – застонал в отчаянии Маати. – Она не избавляет от расплаты. Она только спасает меня!

Андат приняла позу согласия, точно учитель, одобряющий сообразительного ученика. На лестнице послышались торопливая дробь шагов и голос хая Сетани. Первым в зал вбежал слуга. От спешки халат на нем хлопал, как флаг на ветру. Увидев, что происходит, человек застыл как вкопанный.

– Что он хочет сделать? – спросил Ота. – Что уже сделал?

– А почему бы не спросить меня, высочайший? – сказала Неплодная. – Я тоже могу говорить.

Ота посмотрел в черные нечеловеческие глаза. Эя всхлипнула, и существо нежно погладило ее по голове, утешая и угрожая одновременно. Оте захотелось поскорей унести Эю подальше от андата, будто это был паук или змея.

– Что ты сделала с моей дочерью?

– А ты как думаешь, высочайший? Я зеркало человека, чей сын зачат другим. Всю жизнь Маати-кя терзали вопросы отцов и сыновей. Что я могу сделать, как ты считаешь?

– Говори.

– Я погубила ее чрево. Изранила его. И сделала то же самое со всеми женщинами всех городов Хайема. Лати, Чабури-Тана, Сарайкета. Со всеми. Молодыми и старыми, высокородными и бедными. И я оскопила всех гальтских мужчин. От Киринтона и Дальнего Гальта до твоего порога.

– Папа-кя... – позвала Эя. – Мне больно.

Ота опустился на колени и прижал к себе дочь. Ее губы растянулись в струнку от боли. Андат раскрыла ладонь. Длинные пальцы сделали Оте знак, что он может забрать девочку. К ним подошел хай Сетани. Он тяжело дышал. Руки дрожали. Ота поднял Эю.

– Ваши дети будут их детьми, – сказала Неплодная. – Дети мужчин Хайема будут пить молоко гальтских матерей или вовсе не родятся на свет. Вашу историю напишут полукровки или же не напишет никто.

– Маати, – позвал Ота, но его друг только покачал головой.

– Я не могу ее остановить. Все уже кончено.

– Ты не должен был стать поэтом. – Неплодная встала. – Ты не выдержал испытаний. В тебе не было ни силы, чтобы решать все самому, ни сострадания, чтобы отказаться от жестокости. Ничего, что хотел увидеть дай-кво.

– Я старался, – шепнул Маати.

– Тебе рассказали, – ответила андат и повернулся к Оте. – Ты пошел к нему. Когда вы оба еще были мальчишками, ты предупредил его, что школа – не то, чем кажется. Ты рассказал ему, что это испытание. Выдал тайну. И, узнав ее, он вел себя как нужно. Без тебя он не стал бы поэтом, и этого всего никогда не случилось бы.

– Я тебе не верю, – сказал Ота.

– Не имеет никакого значения, – ответило существо. – Главное, что он знает. Маати-кво создал орудие для убийства, и создал его в страхе. Он не усвоил ни одного из двух уроков. Целое поколение женщин будет знать, что он украл у них радости материнства. Мужчины Гальта станут ненавидеть его за то, что он лишил их мужественности. Ты, Маати Ваупатай, забрал у них детей.

– Я... – начал Маати, но голос его подвел.

Он осел на пол, будто подломились ноги.

Ота хотел что-нибудь сказать, но в горле совсем пересохло. Тишину нарушила Эя, которую он держал на руках.

– Замолчи, – сказала она. – Оставь его в покое. Он тебе ничего не сделал.

Неплодная улыбнулась, обнажив белоснежные острые зубы:

– Зато он сделал кое-что тебе, Эя-кя. Когда вырастешь, ты поймешь, как сильно он тебя обидел. Годы пройдут, прежде чем ты поймешь. А может, целая жизнь.

– Мне все равно! – крикнула Эя. – Оставь дядю Маати в покое!

И будто в словах девочки заключалась какая-то сила, андат исчезла. Темные одежды упали на каменный пол. В тишине были слышны только прерывистое дыхание Эи и стенания города. Хай Сетани облизал губы и с тревогой взглянул на Оту. Маати смотрел в землю.

– Они нас не простят, – промолвил Семай. – Гальты перебьют нас всех до последнего.

Ота положил ладонь на лоб дочери. Разговор с андатом забрал у нее последние силы. Лицо побелело, тело слегка подергивалось, и это говорило о том, что боль еще не утихла. Ота нежно поцеловал ее в лоб, а она обвила руками его шею, всхлипывая так тихо, что он один мог это слышать. Ниже пояса ее платье пропиталось кровью.

– Нет, не перебьют, – сказал Ота. Голос шел как будто издалека. Ота удивился, как спокойно он звучит. – Семай, возьми Маати, и бегите из города. Находиться здесь вам теперь опасно.

– Нам теперь везде опасно появляться. Мы могли бы отправиться в Западные земли, когда придет весна. Или в Эдденси...

– Уезжайте сейчас же и не говорите мне куда. Я не хочу знать, где вы скрываетесь. Понимаешь? – Он заглянул в широко распахнутые, испуганные глаза поэта. – Я смотрю на свою дочь и едва сдерживаюсь. Но когда я увижу жену, лучше вам оказаться там, где я не смогу вас найти.

Семай открыл было рот, хотел что-то сказать, но не смог и молча сложил руки в жесте повиновения. Маати поднял голову. В покрасневших глазах дрожали слезы, но во взгляде не было ни просьбы, ни мольбы. Только раскаяние и покорность. Если бы Ота не боялся потревожить Эю, он обнял бы поэта, постарался бы утешить его, как только мог. И все равно отослал бы старого друга прочь. Он видел, что Маати это понимает. Его толстые руки изобразили формальную позу прощания, которая подходила для тех, кто пускается в долгий путь или расстается с умершим. Ота ответил позой прощения, которого поэт не просил.

– А гальты? – спросил хай Сетани. – Как нам быть с гальтами?

Ота переложил Эю с пола к себе на колени. Напрягся, встал. Она оказалась тяжелей, чем он помнил. Он так давно не брал ее на руки. Тогда она была меньше, а он моложе.

– Мы найдем трубача и дадим сигнал к атаке, – сказал Ота. – Прислушайтесь. Если им так же плохо, как и ей, они вряд ли смогут нам противостоять. Мы выбьем их из города, если начнем прямо сейчас.

Глаза хая Сетани вспыхнули. Он расправил плечи, оскалился, как бойцовый пес, и сложил руки в жесте повиновения приказу. Ота кивнул.

– Эй, вы! – закричал Сетани слугам и направился к ним пружинящей походкой. – Найдите трубача. Пусть трубит наступление. И меч! Дайте мне меч и принесите еще один – для императора!

– Нет, – сказал Ота. – Не надо. Я останусь с моей дочерью.

Пока никто не сделал ошибку, осмелившись ему возразить, он повернулся и понес Эю к лестнице и вниз, в темноту.

26

Баласар попробовал вообразить, что было бы, если бы он не попытался.

Это был кошмар. Он двигал своих людей, словно фишки по доске, с улицы на улицу, от дома к дому. Как мог, старался уберечь от непредсказуемого, смертоносного дождя из камней и стрел. Площадь, которую он выбрал, находилась лишь несколькими улицами южнее входа в беззащитное чрево города, на безопасном расстоянии от башен. Снега нападало столько, что нога тонула по щиколотку, но Баласар не чувствовал холода. В крови горел огонь. С лица не сходила хищная улыбка. Один отряд уже вернулся из дворцового городка; армия росла. Баласар обходил ряды, чтобы воины его видели, подбадривал их. В глазах людей он видел отражение своей радости, предчувствие победы и надежду попасть наконец в тепло. Нет, зиме они не достанутся.

Он построил войско и напомнил командирам план боя в подземельях. Очистить их методично, не пропуская ни угла. Самое главное – держаться ближе к воздушным колодцам. Не допускать, чтобы местные заманили в ловушку и удушили дымом или сожгли. Не спешить, держаться вместе. По лицам Баласар видел, что дисциплина будет железной.

Несколько защитников города попробовали атаковать площадь и получили свое. Отважные глупцы. Затрубили вражеские рога, выдавая, где находятся силы защитников и куда они движутся. Только неопытные простофили могли устроить подобную какофонию. Белое небо наливалось темнотой. Должно быть, солнце заходило или набежали новые тучи. Баласар потерял счет времени. Теперь это не имело значения. Его люди приготовились к бою. Его люди. Армия, которую он вел через полмира к этой последней битве. Будь они все его сыновьями, он не смог бы гордиться ими больше.

Боль ударила неожиданно. Сначала он увидел, как она гнет воинов, словно ветер – траву, а затем почувствовал ее сам. Это была постыдная, унизительная, страшная пытка. И пытаясь удержаться на ногах, Баласар понял, что она значит.

Пленен андат. Против гальтов обращена сила какого-то духа. Враг понес урон, но не был уничтожен.

Сжав зубы, корчась, позабыв о боевом порядке, воины прислонялись к стенам домов и рыдали от боли. Их вопли и стоны могли заглушить обвал. Баласар знал, что в этом хоре есть и его голос.

Но все же они были живы. Еще живы.

– Всем ко мне! – закричал Баласар. – Держать строй!

И, благослови их бог, воины пытались. Они слушали своего генерала, даже еле передвигая ноги, зная, как и он, что на них обрушилась та самая сила, которую они пришли уничтожить. Скуля в муках, они все же встали по местам. Враг искалечил их, но не сломил.

«Как вышло бы, – подумал он, – если бы я не попытался? Каким стал бы мир, если бы я выслушал своего наставника тогда, в юности, – и узнал историю андатов и войны, которая уничтожила Империю, и содрогнулся бы, и забыл? Этих страшилок, одна другой кошмарнее, хватило бы на поколения. Если бы маленький Баласар Джайс не принял одну из них так близко к сердцу, если бы не решил, что это станет делом его жизни, и не захотел спасти мир от ужасных существ, что получилось бы тогда? Кем бы стал Малыш Отт, если бы не отправился за Баласаром, чтобы погибнуть в пустыне? На ком женился бы Коул? Как назвал бы Маярсин своих сыновей и дочерей?

Он сначала услышал атаку и только затем увидел ее. На них неслась толпа. Размахивая ножами и топорами, люди прыгали на гальтов, как горошины, бросаемые в стену. Сперва по одному, затем всем скопом. Баласар испустил боевой клич, и воины ответили ему нестройным криком. Смехотворная картина. Победа принадлежит ему. Это скопище недоумков не умеет сражаться, не знает даже, как правильно двигаться. Половина из них не способна держать оружие так, чтобы самим не пораниться. Победить должен Баласар.

Войска с грохотом врезались друг в друга. Воздух наполнился запахом крови, яростными воплями. На площадь высыпало еще больше народу; людские потоки хлестали из-под земли и неслись по улицам. Унизительная боль мешала Баласару идти. Каждый раз, когда он пытался выпрямиться во весь рост, колени дрожали, угрожая подломиться.

Все призраки, которые следовали за ним. Все люди, которыми он пожертвовал. Все жизни, которые погубил ради спасения мира... Все они привели к этой вот потешной схватке. Белый снег с черными плешинами брусчатки запятнала свежая кровь. Мужчины Сетани и Мати неслись через площадь, рыча и лая, точно псы. Армия Гальта, величайшее войско на свете, делала жалкие попытки отразить их натиск, согнувшись пополам от боли.

Сцена стоила шутовского действа. Разве справедливо, что вещь столь забавная вселяет один лишь ужас?

«Они перебьют нас, – подумал Баласар. – К утру никого не останется, если их не остановить».

Он дал команду отступать. Спотыкаясь и чуть ли не падая, воины повиновались приказу. Улица за улицей лучники сдерживали нападающих, наугад стреляя из луков и арбалетов. Пехотинцы спотыкались и всхлипывали. Товарищи подставляли им плечо, но вскоре начинали спотыкаться и сами. Тогда их подхватывали другие руки. Небо темнело, снег валил все сильнее. Когда Баласар добрался до построек на юге, которые приказал захватить утром, стало темным-темно – не разглядеть, что творится на другом конце улицы. Снег опустил над городом полог, чтобы скрыть позор гальтов.

Защитники Мати тоже отступили. Укрылись в своих теплых норах, оставили Баласара и его людей на милость ледяной ночи. Гальты почти не разводили костров, ели мало. Повсюду в темноте слышались только стоны и плач. Баласар укрылся в каком-то доме и развел слабенький костерок в очаге на кухне. Когда понадобилось облегчиться, он с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, направился к двери черного хода. Моча была черна от крови и воняла тухлятиной.

Он подумал, как все вышло бы, если бы он остался в Гальте, если бы ограничился походом по Западным землям, по Эймону, Эдденси и Бакте. Чем все обернулось бы, если бы он не сделал попытку?

Он заставил себя обойти дома, где устроились его люди. Ходил, пока боль не стала нестерпимой. Воины прятали глаза. Не от ненависти. От стыда. Баласар плакал и не мог остановиться, хотя слезы замерзали на щеках. Наконец он свалился в углу чайной. Глаза слипались сами собой, не помогла даже мысль, что он замерзнет насмерть, если перестанет двигаться. В забытьи почувствовал, что его укрыли одеялом. Какой-то добрый обманутый воин все еще верил в своего полководца.

Баласар спал тяжело, будто в лихорадке, и проснулся вконец разбитым и изнуренным. Боль немного утихла. Понаблюдав за остальными, он понял, что им тоже стало лучше. Однако первое резкое движение отозвалось леденящей вспышкой. Сражаться он был не в состоянии. Командиры, оставшиеся в живых, попробовали на глаз оценить потери. Вышло, что за день он лишился трех тысяч. Одних погубили враги, другие легли при отступлении и замерзли. Почти третья часть войска. Каждый третий. Новые призраки за спиной. Жертвы высокой цели, которая, как он думал, по плечу ему одному. От Юстина никаких вестей. Баласар пожалел, что отпустил его.

За ночь тучи разошлись. Величественный купол небес окрасился дымчато-голубым, как яйцо малиновки, цветом. Черные башни, подпиравшие его, перестали сыпать градом стрел и камней. Может, иссякли запасы, а может, в этом просто не стало нужды. У Баласара и его людей и так хватало бед.

На смену снегопаду пришел обжигающий холод. Воины собрали все, что можно, чтобы развести огонь в очагах домов – сломанные стулья и столы, уголь из паровых телег. Огонь танцевал, потрескивая, но жар таял всего в ладони от источника. Маленьким кострам было не справиться со стужей. Баласар, сгорбившись, сидел возле очага в чайной и пытался понять, что делать теперь, когда все пропало.

Припасов пока хватает, думал он. Чтобы пить, сгодится и талый снег. Можно жить в захваченных домах, пока местные жители не начнут устраивать ночные вылазки и резать глотки спящим или пока не придет настоящий буран. Тогда от гальтов останутся только трупы с почерневшими лицами.

Единственная надежда – ударить снова. Надо выждать день, а может, два. Наверное, андат уже причинил весь вред, какой мог. Уж лучше умереть в попытке прорваться вниз. Гальты и так обречены. Уж лучше погибнуть, сражаясь.

– Генерал Джайс!

Баласар поднял взгляд от огня, внезапно осознав, что смотрел в него чуть ли не все утро. Юноша, стоявший в проеме двери, показывал куда-то на улицу. Слова срывались с его губ – тяжелые, белые.

– Они пришли, генерал! Они зовут вас.

– Кто?

– Враги, генерал.

Баласар помедлил, стараясь взять себя в руки. Встал и медленно вышел из дома. Вдали столбами поднимался серо-черный дым. На северной стороне одной из огромных площадей выстроилось с тысячу мужчин. Или женщин. Или нечистых духов. Они так закутались в меха и шкуры, что едва походили на людей. Между ними стояли гигантские каменные печи. Языки пламени вздымались на два человеческих роста и лизали небо. В центре площади поставили черный лакированный стол с двумя стульями. Среди льда и снега он казался видением из сна, как рыба, плывущая в воздухе.

Баласар вышел на южный край площади, и ропот голосов, которого он раньше не замечал, вдруг стих. В безмолвии стало слышно, как трещит и ревет голодный огонь в печах. Баласар поднял подбородок и оглядел ряды противника. Если бы они пришли сражаться, то не выслали бы гонцов. И тогда им не пригодился бы стол. Намерения очевидны.

– Беги, – сказал Баласар пареньку. – Приведи людей. И найди мне знамя, если оно еще осталось.

Через полторы ладони ему раздобыли знамя, серый плащ и новый меч. Двое барабанщиков выжили. Они начали отбивать гулкий, вибрирующий ритм, когда Баласар зашагал по площади. Он знал, что все это может оказаться уловкой. Если люди, укутанные в меха, спрятали за спиной лук, сейчас они только и ждут возможности утыкать его стрелами. Баласар гордо расправил плечи, он ступал со всей уверенностью, на какую был способен. Слышал, как за спиной вполголоса переговариваются его воины.

На другом конце площади толпа расступилась и вперед вышел человек. На нем были плотные одежды из черной шерсти, расшитые золотыми нитями, хотя голова осталась непокрытой. С величественной грацией, которая отличала хаев даже тогда, когда они умоляли о пощаде, незнакомец направился к столу.

Они подошли к столу почти одновременно.

Удлиненное, чисто выбритое лицо хая несло печать сильной воли. Его глаза казались темнее, чем предполагал их цвет. Так вот каков враг.

– Генерал Джайс. – Голос оказался на удивление будничным, настоящим.

Человек заговорил по-гальтски.

Баласар понял, что ждал напыщенной речи. Формального обращения с требованием сдаться и угрозами обрушить страшную кару в случае отказа. Простое приветствие его тронуло.

– Высочайший, – ответил Баласар на хайятском.

Хай изобразил позу приветствия, достаточно простую для чужестранца, но и не настолько примитивную, чтобы казаться снисхождением.

– Прошу прощения за невежество. Я говорю с хаем Мати или Сетани?

– Сетани сломал ногу в сражении. Я Ота Мати.

Они сели друг напротив друга. Под глазами хая лежали темные круги. Изнеможение, понял Баласар. И еще что-то.

– Так что же? – начал хай Мати. – Как нам остановить все это?

Баласар поднял руки, изображая, как он полагал, жест вопроса. Это движение он выучил одним из первых, когда еще ребенком начал изучать хайятский язык и впервые услышал об андатах.

– Нам нужно закончить войну, – пояснил хай. – Как это сделать?

– Требуете, чтобы я сдался?

– Если вы изволите.

– Каковы ваши условия?

Баласару показалось, что хай вздохнул. Его укололо смутное чувство, что он разочаровал правителя.

– Сдайте все оружие. Поклянитесь вернуться в Гальт и больше никогда не нападать на города Хайема. Верните все, что похитили. Освободите пленных.

– Я не стану вести переговоры с другими городами, – начал Баласар, но хай покачал головой.

– Я император Хайема. Мы договоримся обо всем сейчас. Именно сейчас.

Баласар пожал плечами:

– Хорошо. Так тому и быть. Вот мои требования. Выдайте мне поэтов, их библиотеку, андата, себя самого и членов вашей семьи, хая Сетани и его родственников, и тогда я сохраню жизнь всем остальным.

– Я слышал эти требования раньше. Значит, мы возвращаемся к тому, с чего начали? Как нам остановить войну?

– Пока у вас есть андат – никак. Пока вы ставите себя выше остального мира, считаете, что вы его лучшая часть, вы слишком опасны. Если я погибну, если погибнут все, кто пришел со мной, но мы сумеем спасти мир от этой угрозы – пусть, жертва того стоит. Как нам остановить войну? Мы ее не остановим, высочайший. Казните нас за дерзость, а потом начинайте молиться своим богам, чтобы не потерять силу, которая вас защищает. Потому что, как только это случится, придет ваша очередь встать перед палачом.

– У меня нет андата, – сказал император. – Его не удалось пленить.

– Но...

Хай устало повел рукой, указывая на все вокруг: на город, равнины, небо.

– То, что произошло с вашими воинами, произошло со всеми мужчинами Гальта в мире. И с нашими женщинами. С моей женой. И дочерью. С дочерьми и женами всех жителей Хайема. Это была расплата за неудачное пленение. У вас никогда не будет новых детей. У моей дочери не родится ни одного. И так же будет со всеми. Но андата у меня нет.

Баласар заморгал. Ему было что сказать, но слова внезапно показались пустыми. Император смотрел на него и ждал.

– Вот как, – только и смог вымолвить полководец.

– Поэтому я спрашиваю снова. Как мы закончим войну?

Высоко в холодном небе раздался крик ворона. Печи исторгали бездушный рев. Мир казался отчетливым, чистым и странным, как будто Баласар впервые увидел город.

– Не знаю, – сказал он. – А поэт?

– Поэты сбежали. Испугались, что я их казню. Или что с ними расправится кто-нибудь из моих людей. Или из ваших. Я не могу выдать их вам. Но у меня остались их книги. Библиотеки Мати и Сетани, а еще то, что мы спасли в селении дая-кво. Отдайте мне оружие. Обещайте, что вернетесь в Гальт и больше никогда не пойдете на нас войной. А я сожгу книги и постараюсь прокормить нас всех до весны.

– Я не могу давать обещания от лица всего Совета. Особенно, если...

– Обещайте, что вы не станете. Вы и ваши люди. С остальными я разберусь позже.

В голосе звучала сила. И печаль. Баласар вспомнил все, что знал об этом человеке. Все, что рассказал ему Синдзя. Портовый грузчик, матрос, посыльный, ученик повитухи. А теперь – человек, который ведет переговоры о судьбе мира за столом, стоящим посреди засыпанной снегом площади на глазах у людей, которые днем раньше пытались убить друг друга. В нем не было ничего примечательного. Измотанный, скорбный, непреклонный. Его можно было принять за кого угодно.

– Мне нужно поговорить с моими людьми, – сказал Баласар.

– Понимаю.

– Я дам ответ до заката.

– Если вы дадите его к полудню, мы сможем найти вам теплое место до темноты.

– Тогда к полудню.

Они встали. Баласар изобразил позу почтения, император Ота Мати ответил тем же.

– Генерал, – окликнул хай Баласара, когда тот уже собирался уходить. Его голос был серым, как пепел. – Вы пришли, потому что думали, что андаты слишком сильны, а сердца поэтов слишком слабы. Вы были правы. Тот, кто сделал это, был моим другом. Хорошим человеком. Нельзя допускать, чтобы хорошие люди могли совершать такие страшные ошибки.

Баласар кивнул и зашагал через площадь. Барабаны вторили ритму его шагов. Последние книги сгорели, последние поэты бежали в горы. Скорее всего, их ждет гибель, а может, судьба изгоев. Андаты покинули мир. В это было трудно поверить. Он стремился к этой цели всю жизнь, и все-таки мысль не умещалась в голове. Его окружили командиры. Лица посерели от холода, в глазах горели надежда и страх. Вопросы полетели на Баласара, как мотыльки на свет.

– Прикажите воинам, – начал он, и вокруг сразу стало тихо. Баласар помедлил. – Прикажите им сдать оружие. Мы принесем его на площадь к полудню.

Все молчали. Наконец один из молодых командиров спросил:

– Как объяснить, почему мы сдаемся, генерал?

Баласар посмотрел на него, обвел взглядом всех своих людей и вдруг почувствовал, что призраков за спиной больше нет. Он с трудом сдержал улыбку.

– Скажите, что мы победили.

27

Шахту, должно быть, выкопали, когда Мати еще только строился, а Вторая Империя не подозревала о грядущем конце. Тоннели пронизывали скалу, вворачиваясь в породу следом за изгибами рудных жил, иссякших задолго до того, как родился прадед Маати. Поэты осматривали убежище, которое Ота приготовил для них и своих детей. Припасов тут хватало. В толстых глиняных горшках и кувшинах, запечатанных воском, хранились сушеные фрукты и мясо, толстые ломти сухарей, крупа и орехи. Кроме еды, они взяли дров и угля. Им проще было бы остаться тут, спать на постелях, жить при свете ламп, стоявших в нишах каменных стен. Но тогда их могут найти, а потому оба решили убраться как можно дальше от города и людей. Семай хорошо знал подземные ходы и мог подыскать новое укрытие. Главное, чтобы неподалеку был воздушный колодец. Тогда они не задохнутся и не погибнут от взрыва, если свеча воспламенит подземные газы, как иногда случалось.

Недоставало только воды, но раздобыть ее оказалось нетрудно. Достаточно набросать снега в шахтерские сани и утащить его под землю. Этих запасов хватало на день или два. Они по очереди сидели у жаровен, пригоршнями укладывали снег на сковороды и наблюдали, как белые горки оседают и тают на черном железе.

– Мы сделали, что смогли, – сказал Маати. – Иначе было нельзя.

– Знаю, – кивнул Семай, кутаясь в плащ.

Неровные стены скрадывали эхо, делая голоса пустыми.

– Я не мог смотреть, как гальты идут по городу и режут всех подряд. Я должен был попытаться, – продолжал Маати.

– Мы все согласились. И решение принимали вместе. Это не твоя вина. Перестань себя казнить.

Все несколько дней, что они провели в пещере, Маати говорил об одном и том же. Он никак не мог остановиться. Не важно, строил ли планы насчет весны – как они возьмут золото и драгоценные камни и отправятся в Эдденси или Западные земли, – или пытался представить, что стало с Мати, или вспоминал детство, или рассуждал, какие барабаны лучше для придворных балов. Он мог начать с чего угодно, но всегда заканчивал бесконечной чередой оправданий, с которыми Семай соглашался, уже не думая. Их ожидало тяжкое время – наедине друг с другом, с одной и той же темой для разговора, которая от частых повторений уже потеряла всякий смысл. Маати набрал еще горсть снега и бросил на сковороду.

– А я всегда хотел поехать на Бакту, – сказал Семай. – Говорят, там круглый год тепло.

– Да, я тоже слышал.

– Может, следующей зимой.

– Может быть, – согласился Маати.

Последний белый островок истаял, и он подбросил еще снега.

– Сейчас утро или вечер, как думаешь?

– Позднее утро, наверное. Ладонь или две до полудня, но может, полдень уже прошел.

– А мне казалось, что дело к вечеру.

– Не исключено. Я уже времени не чувствую.

– Хочу пойти в убежище. Надо еще припасов принести.

В припасах не было никакой нужды, но Семай поднял руки в жесте согласия, затем укутался получше, подтянул колени к животу и закрыл глаза. Маати накинул на плечи толстые кожаные ремни плоскодонных саней, зажег светильник и отправился в долгий путь сквозь непроглядную тьму. Металлические полозья скребли по запыленному полу шахты, громыхая на камнях. Пока идти легко, а вот на обратном пути придется поднатужиться. Но Маати все равно был рад, что сможет побыть один. К тому же, когда он тянул сани, легче думалось.

Орудие убийства, созданное в страхе. Вот как назвала себя Неплодная. Маати еще слышал ее голос, чувствовал яд ее слов. Он уничтожил Гальт, а вместе с ним и свой народ. Все рухнуло. Оправдались и неуверенность в собственных силах, и сомнения в том, что он достоин зваться поэтом. Его будут ненавидеть поколениями. И он это заслужил. Сани, которые ползли за ним следом, кожаные ремни на плечах – разве это тяжелая ноша?

Нужные повороты Семай отметил горками камней. Если на поэтов начнут охоту, люди, обыскивающие шахты, не обратят на эти знаки никакого внимания, а Маати легко их примечал. На перекрестке он повернул налево, дошел до развилки. Один коридор уходил вверх, во тьму, другой вниз, в такой же непроглядный мрак. Маати выбрал правый.

Андат оставил ему лишь одно утешение, словно тонкую серебряную полоску, брошенную из милосердия нищему. Во всем, что случилось, была не только вина Маати. Ота-кво тоже приложил руку. Он пришел к Маати. Он рассказал, что у школы есть секреты. Если бы не он, Маати никогда не стал бы поэтом. Никогда не встретил Бессемянного и Хешая, Лиат и Семая. А может, и Найит никогда не родился бы. Даже если бы гальты пришли, даже если бы рухнул мир, он рухнул бы не Маати на плечи. Семай был прав, пленить Неплодную они решили все вместе, а последнее слово осталось за Отой-кво. Но почему-то именно Маати выгнали ютиться во тьме и холоде. Чувство, что его предали, светило, как огонек во тьме. Оно согревало.

Вина лежит на всех, наказали только его. Это несправедливо. Бесчестно. Сейчас, когда он оглядывался назад, страшная расплата казалась почти неизбежной. Ему не дали ни одной книги, не оставили и половины обещанного времени, пригрозили смертью от гальтского меча в случае неудачи. В таком положении пленение удалось бы только чудом.

Что до расплаты, ее выбирал не он, а Неплодная. Пленение не удалось, и андат перестала ему подчиняться. Если бы у Маати был выбор, он ни за что не причинил бы зла Эе. Все произошло помимо его воли. И все же где-то в глубине сознания он чувствовал форму андата, место в царстве идей, где остался его отпечаток, похожий на примятую траву, на которой спал гепард. Неплодная возникла из него и стала его воплощением. Пусть ненадолго, но голос она взяла из его сознания, а цену, которую заплатил мир, почерпнула из его мыслей и страхов. Это Маати придумал, как избавиться от расплаты и спихнуть ее на целый свет. Это его тень упала на мир. Виной всему не он и не его воля. Только тень. Она даже не повторяла в точности его очертаний. Но все равно принадлежала ему.

Тоннель внезапно кончился, и пришлось возвращаться к повороту, который Маати пропустил. Сначала он шагал вверх по крутому склону, потом наконец увидел впереди первый проблеск света и глотнул свежий морозный воздух. Он постоял немного, чтобы перевести дух, завязал все тесемки на плаще, натянул на голову меховой капюшон и начал преодолевать долгий последний подъем.

От шахты, где прятались поэты, до входа в потайное убежище идти было примерно пол-ладони. Снег был сухой, как песок. Ледяной северный ветер дул достаточно сильно, чтобы замести следы, если бы их даже не стерли сани. Маати, пыхтя, шагал по каменистому заснеженному склону. Дыхание тут же обращалось в белый пар. Нестерпимый холод жалил лицо. Ноги сначала жгло как огнем, потом они занемели. Меховая оторочка капюшона покрылась инеем. Маати тащил себя и сани. Онемение и боль казались ему чем-то вроде наказания, и он так погрузился в них, что слишком поздно заметил лошадь, привязанную у входа.

Это был маленький конек, накрытый толстой попоной и оседланный. Маати стоял и моргал, глядя на него, словно громом пораженный. Затем стремглав метнулся за ближайший валун, чувствуя, как сердце трепыхается в глотке. Кто-то их разыскивает. Кто-то догадался, где они прячутся. Маати обернулся, зная, что его следы видны на снегу так же хорошо, как пятна крови на розово-голубых свадебных одеждах.

Ему казалось, что он прождал полдня, на самом же деле торопливое зимнее солнце не прошло и пол-ладони по небосводу. Из пещеры вышел человек, закутанный в плотный черный плащ. Лицо его пряталось под капюшоном. Маати разрывался между двумя желаниями – высунуть голову и втянуть ее поглубже в плечи. Осторожность победила. Не видя, что происходит за камнем, он сидел и ждал. Наконец лошадиные копыта с шуршанием затопали по снегу; звук отдалялся. Маати осторожно выглянул и увидел спину всадника. Тот ехал назад, в Мати – черный завиток на бескрайнем траурно-белом поле. Маати ждал, пока не понял, что риск быть замеченным ничуть не меньше опасности получить обморожение. Он с трудом поднялся – руки и ноги зашлись ледяной болью – и заковылял к пещере.

Внутри никого не было. Он с удивлением понял, что ждал увидеть целый отряд мстителей с мечами наголо, готовых обрушить на него свой гнев. Маати стянул перчатки и развел костерок, чтобы согреться. Когда боль в пальцах утихла, он осмотрел пещеру. Ничего не пропало, все вещи на своих местах. И тут он увидел корзинку из ивовых прутьев. Внутри два запечатанных воском горшка. Тяжелые. Набитые чем-то. Между ними лежал, свернувшись, точно сухой лист, какой-то свиток. Маати подул на руки и развернул пергамент.

Под размашистыми неровными каракулями стояла подпись Эи. Маати расплакался. Он сломал воск на одном из горшков и непослушными пальцами вытащил кусочек румяного персика – нежного и сладкого, пропитанного солнцем осени, которая уже прошла.

* * *

Мир меняется. Иногда медленно, иногда внезапно. Но он меняется, и с этим ничего нельзя поделать. Лицо горы стирает обвал, и камни уже не лягут на старое место. Война разбрасывает людей по свету, и не все вернутся в родные дома. Если вообще будет кому вернуться.

Погибает ребенок, в котором ты не чаяла души, лелеяла, даже когда он вырос. Последнее путешествие матери и сына становится поистине последним. Мир уже не будет прежним. И не важно, сколь тяжело видеть новый мир – с этим нельзя ничего поделать.

Лиат лежала на кровати в полумраке своего покоя. День уходил за днем. Боль в животе утихла. Но Лиат и раньше едва ее замечала. Это была всего лишь плоть. Ни один андат не ранил бы ее так, как ранила весть о смерти Найита. Ее мальчик отправился с ней в этот опасный путь. Оставил жену и сына. Лиат сама привела его сюда, чтобы он погиб за чужого ребенка, даже не зная, что этот ребенок – его брат.

А может, он знал. Может, это и дало ему силы напасть на гальтских воинов, не убоявшись их мечей. Она бы спросила его. Все еще хотела спросить, когда он вернется. Знала, что этому не бывать, прогоняла от себя мысли, но все равно ждала разговора. «Когда он вернется» по-прежнему оставалось в будущем. Придет время, и оно станет прошлым. Когда он был здесь, когда я могла его коснуться, когда он улыбался и смешил меня, когда я за него переживала. Когда мой мальчик был жив. Тогда. До того, как я его потеряла.

До того, как переменился мир.

Она вздохнула и даже не вытерла слез. Что значит эта влага, простой отклик тела, живущего своей жизнью? Слезы не могли ей помочь, поэтому ничего не стоили. В зале за дверью подземного покоя эхом звучали голоса. Даже если бы они вопили, что начался пожар, ей было бы все равно.

Иногда она думала о других людях, тоже погибших. О неумелых воинах, которых Ота увел в селение дая-кво, о гальтах, убитых на дороге из Сетани. О несчастном предателе Риаане, которого зарезали мнимые друзья. О невинных, беззащитных жителях Нантани, Утани, Чабури-Тана и других разграбленных городов. О мальчишках из школы поэтов.

У каждого из них была мать. И каждая мать, которой не повезло погибнуть, страдала в таком же капкане безмолвного горя, в который попала Лиат. Она думала обо всех обезумевших матерях, старалась помнить о них, стыдила себя за слабость. Матери теряли своих детей. В любой стране, в каждом городе, во все времена. Что значат ее мучения по сравнению с тем, что пережили они все, вместе взятые?

Но стоило кому-нибудь кашлянуть голосом Найита, стоило ей увидеть похожий силуэт, и сердце вспыхивало безумной, предательской надеждой. Не слушая доводов рассудка, оно взлетало, чтобы снова упасть.

Кто-то поскребся в дверь. Так тихо и робко, что Лиат показалось, будто наружу выползла обманутая темнотой крыса, решившая, что в комнате никого нет. Но звук повторился: чей-то ноготь забарабанил по дереву.

Наверное, Ота снова пришел, чтобы посидеть рядом, держа ее за руку. Он уже навещал ее несколько раз, когда заботы о мире, войне и новой Империи ненадолго оставляли его в покое. Они почти не разговаривали. Горе не умещалось в слова. А может, явился один из лекарей, чтобы ее проведать. Или слугу послали декламировать стихи и петь. Кто-то пришел отвлечь ее и утешить. И как же она не хочет видеть их всех!

Звук повторился громче.

– Кто? – выдавила из себя Лиат.

Вместо ответа дверь сдвинулась в сторону. На пороге стояла Киян со светильником в руке. На худом лисьем личике отразились жалость и робость.

– Лиат-кя, – сказала она, – можно войти?

– Пожалуйста.

Светильник бросил на стены тысячи ломаных теней. Гобелены как будто вздохнули, наконец-то увидев свет. Лиат оглядела помещение, в котором провела столько дней. Маленькая комната. Изысканная мебель. Но Лиат было все равно. Киян прошлась вдоль стены, вынимая из настенных канделябров бледные восковые свечи и зажигая их от пламени светильника. Мягкий свет медленно наполнил комнату, смазывая тени.

– Вы решили не завтракать? – спросила Киян с неестественной, напряженной бодростью.

– И не ужинала.

– Об этом я тоже слышала.

Киян поставила светильник на столик возле кровати, и металл глухо звякнул по дереву. Она села на перину рядом с Лиат. Жена Оты выглядела истощенной и больной. Быть может, расплата далась ей тяжелее, чем Лиат. Быть может, ее мучило что-то еще.

– Мы поселили гальтов в южных тоннелях, – сказала Киян. – Там еле хватило места. Не знаю, что будет, когда ударят морозы. Весной, как только очистятся дороги, начнем отсылать людей на восток и на юг.

– Хорошо, что много народу погибло.

Лишь заметив, как вздрогнула женщина, Лиат сообразила, что ее слова были жестоки. Она этого не хотела, просто не задумывалась над тем, как другие воспринимают сказанное ею. Киян пошарила в рукаве и достала сверток из навощенной ткани. Он пах изюмом и медом. Лиат подумала, что этот запах должен пробуждать аппетит. Киян положила на столик небольшую лепешку и встала.

– Прекратите, – сказала Лиат и села на кровати.

Жена Оты, мать его детей, обернулась, изобразив позу вопроса.

– Перестаньте ходить вокруг меня, будто я сделана из яичной скорлупы. Меня не уберечь. Я уже разбилась. Живите дальше.

– Простите. Я не хотела...

– Что? Не хотели отправить наших сыновей прямо в лапы гальтов? Не хотели, чтобы ваша дочь играла в прятки до тех пор, пока бежать не стало поздно? Какое утешение! А то я думала, вы собирались погубить обоих мальчиков, а не только моего.

Лицо Киян посуровело. Лиат почувствовала, как ярость вздымается внутри, охватывает ее, точно листок, брошенный в огонь. Гнев пожирал ее, придавал ей сил.

– Я не хотела обходить вас, будто хрупкую вещь. И вы знаете, что я не хотела, чтобы Найит...

– Не хотели думать, что он опасен для вашего драгоценного Даната? Или не хотели считать его угрозой для вашей семьи? Он и не был ей никогда. Я предлагала ему принять клеймо.

– Знаю. Ота говорил мне, – сказала Киян.

Но Лиат уже не слышала ее. Слова хлестали безудержно, точно кровь из глубокой раны.

– Я предлагала его увезти. Я не больше вашего хотела, чтобы он боролся за трон. Никогда не стала бы рисковать его жизнью, а он никогда не поднял бы руку на Даната. Ни за что не тронул бы его. И никого не тронул бы. Это все случилось из-за вашего вечно скулящего, тщедушного сынка. Если бы у него хватило сил справиться с кашлем, Ота не возражал бы, чтобы Найит принял клеймо. А Найит никогда не полез бы в драку. Он не обидел ни одного ребенка. Он... он был...

Слезы хлынули снова. Лиат не могла предвидеть, чем все обернется. Не могла обещать, что Данат и Найит никогда не пойдут друг против друга по велению традиции. Как знать, может, через много лет боги стравили бы их, точно бойцовых псов. Если бы мир остался прежним. Если бы ничего не изменилось. Рыдания сотрясали Лиат, словно ее рвало. Она не заметила, как оказалась в объятиях Киян, как вцепилась в мягкую шерстяную ткань ее халата. Эхо вторило ее крикам. Лиат стонала так, словно усилием воли хотела обрушить своды и похоронить всех под каменной толщей.

Что-то произошло со временем. Печаль, ярость и боль, настоящая, в сердце, владели ею целую вечность и один миг. Свечи прогорели на четверть, прежде чем буря в груди утихла и снова навалилась усталость. Ей было стыдно видеть мокрое пятно, которое она оставила на плече у Киян, но, когда потянулась, чтобы смахнуть влагу, жена Оты взяла ее за руку. Лиат не противилась. Они сплели пальцы, как юные сплетницы на балу.

– Вы можете остаться в Мати, – сказала Киян.

– Нет. Не могу.

– Я только хотела сказать, что наши двери всегда для вас открыты. Что вы будете делать, когда придет оттепель?

– Поеду на юг. В Сарайкет. Посмотрю, что уцелело. Быть может, у меня еще остался внук. Вдруг еще не все потеряно. А если он жив, нельзя, чтобы он одновременно потерял отца и бабку.

– Найит был хорошим человеком.

– Ничего подобного. Он был очаровательным пройдохой, который сбежал от семьи и переспал с половиной девушек на пути от Сарайкета до Мати. Но я его любила.

– Он погиб, спасая моего сына. Он герой.

– Мне это не поможет.

– Я знаю, – сказала Киян, и Лиат со слабым удивлением поняла, что улыбается.

– Вы ведь не хотите сказать мне, что все пройдет? – спросила она.

– Пройдет ли?

В подземельях Мати была своя погода, свои холодные и теплые ветра приносили влагу или сушь. Иногда в тишине Лиат слышала их, словно дыхание. Словно долгий, тихий, бесконечный вздох.

– Я всегда буду о нем горевать, – сказала она. – Я хочу, чтобы он был жив.

Киян кивнула и села рядом, чтобы остаться с ней еще на одну ночь, пока на земле осень уступала место зиме, а та медленно катилась навстречу теплым дням. Мир менялся.

* * *

– Ваш сын болен?

В первый миг Оте захотелось не думая ответить: нет. Низенький и ничем не примечательный Баласар Джайс, едва начав говорить, завоевывал собеседника теплотой, обаянием и тонкой иронией. Он стал причиной всех бед. Тысячи людей, которые прошлой весной еще были живы, погибли или попали в рабство по его вине. Ота не хотел обсуждать здоровье Даната с этим человеком, потому что этот человек был гальтом. Врагом.

А потом, без всякого повода, ему захотелось открыть Баласару правду, потому что за несколько дней, которые прошли после примирения, он успел проникнуться к генералу симпатией.

– Он кашляет, – ответил Ота. – Уже давно, хотя в последнее время ему стало легче. Мы надеялись, что все прошло, но...

Он принял позу, выражая сожаление и бессилие перед волей богов. Похоже, Баласар его понял.

– В моем войске есть лекари. – Он указал на широкую и темную каменную арку, которая вела из сводчатого зала, где они встретились, к южным тоннелям, где разместили гальтов. – Правда, им чаще приходится пришивать пальцы, но, может быть, они помогут и с кашлем.

Ота заколебался. Прежняя скованность вернулась, и все же он заставил себя улыбнуться.

– Благодарю, – сказал он, не соглашаясь и не отказываясь.

Гальт пожал плечами.

– Как поживает Синдзя? – спросил он.

– Шлет вам поклон, – сказал Ота. – Решил, что ему лучше здесь не появляться. Во избежание последствий.

– И правильно сделал. Уж в чем, а в уме ему не откажешь.

– Как ваши люди? Устроились?

– Да, но места еле хватило. У нас впереди немало бед. Одними словами вражду не остановишь. Люди друг друга ненавидят. У них горе, а тот, кому горько, легко теряет голову. Будут драки.

– Знаю, – кивнул Ота. – Постараемся сделать так, чтобы наши и ваши люди встречались пореже. Я уже принял меры.

– Я тоже. Думаю, сообща мы сможем предотвратить беспорядки. По крайней мере, до весны.

– А потом?

Гальт вздохнул и кивнул, как будто соглашался с вопросом. Он обвел взглядом стены, выложенные голубыми с золотом плитками. Ота сделал жест, и юный слуга бросился из тени и налил чаю каждому в пиалу. Баласар улыбнулся ему, и мальчишка тоже ответил улыбкой. Баласар взял пиалу и подул, остужая напиток.

– Я не могу ручаться, что Верховный Совет не нападет на вас опять. Я военачальник только на этот сезон. Армия мне не принадлежит. И к тому же... поход закончился тем, что все мужчины с правом голоса лишились возможности иметь детей. Сомневаюсь, что они прислушаются к моим словам.

Ота изобразил жест согласия.

– Вас ожидает эпоха войн, – продолжал Баласар. – Хайем по-прежнему одно из богатейших государств мира, взгляды к нему так и тянутся. Даже если Гальт не придет, остаются Эймон, Эдденси, западники. Пираты Обара и Бакты.

– Я придумаю, что делать с этой бедой. И с другими тоже, – ответил Ота с уверенностью, которой не чувствовал.

Баласар не стал продолжать разговор. Они помолчали. Ота наконец решился задать вопрос, который его давно интересовал:

– Куда отправитесь? В Гальт?

– Да, – ответил Баласар. – Я вернусь, хотя задерживаться там мне не стоит. Я не знаю, высочайший. У меня были планы, но ни в один из них не входило стать предметом ненависти и презрения. Полагаю, мне придется строить новые. Что бы вы сделали, если бы завершили работу всей своей жизни?

– Не знаю, – пожал плечами Ота.

Баласар рассмеялся:

– И никогда не узнаете, император. У вас впереди слишком много дел. Такова уж ваша судьба. – Взгляд гальта приугас, в уголки глаз прокралась грусть. – Есть судьбы и похуже.

Ота пригубил чай. Вкус был безупречный – не слабый, но и не слишком крепкий. Прежде чем выпить, Баласар поднял свою пиалу в знак уважения.

– Ну что, теперь осталось разобраться с книгами, – сказал Ота.

– Да, я тоже об этом вспомнил. Боялся, вы передумаете. Это кощунство – сжечь библиотеку.

Ота вспомнил ледяные глаза Неплодной, хищную улыбку на женских губах, ее голос; ряды коек в палатах лекарей и стенающих от невыносимой муки женщин. Воспоминание задержалось на вздох и ушло.

– Есть и кое-что похуже, – ответил он.

Оба встали. Их люди выступили из ниш в стенах зала и со стороны арки. Суровые воины юга и утхайемцы севера в струящихся шелках. Ота поднял руки, требуя слушать его приказ, и отправил слуг вперед, чтобы те подготовили все к его и Баласара приходу.

Печи находились близко от поверхности земли, в той части города, где их легко было отрезать от остальных кварталов, если бы огонь каким-то образом вырвался из своего узилища. Жерла дышали нестерпимым жаром и дымом. Их рев напоминал грохот водопадов. Ота привел Баласара и его людей к огромным решеткам, на которых лежали свитки и книги. История поколений. Философские трактаты, созданные умами, которые ушли в небытие тысячи лет назад. Древние карты, начертанные до основания Первой Империи. Уцелевшие хроники войн, которые закончились еще до пленения первого андата. Перед Отой лежала его история, культура, память о событиях, которые сделали мир таким, какой он есть. Пламя гудело, взметалось вверх.

Если бы можно было сжечь лишь книги поэтов и труды об андатах... Но гальт настаивал, и Ота понимал его. Каждая история, как след на тропе; в каждом сборнике изящных стихов может встретиться упоминание или намек. Работая долго и кропотливо, кто-нибудь сумеет собрать воедино разрозненные обрывки. Гальтский полководец не хотел рисковать. Шаткий мир требовал жертв, а жертвы без потерь не заслуживали своего названия.

– Простите, – сказал Ота, ни к кому не обращаясь.

Он подошел к первой горке книг и достал из рукава еще одну. Переплет из коричневой кожи истрепался от частых прикосновений. Ота в последний раз взглянул на страницы, исписанные аккуратным почерком Хешая, и с тяжелым сердцем бросил книгу в огонь. Потом поднял руки. Слуги начали бросать в печи тома и свитки. Пергаменты темнели и корчились во внезапно побелевшем пламени. Крошечные угольки поднимались в воздух и гасли, как светляки на закате. Ужас этого действа сжал Оте горло, а вместе с ужасом пришло странное ликование.

Кто-то коснулся его плеча. Ота обернулся и увидел гальтского полководца. В глазах у того тоже стояли слезы.

– Так нужно, – сказал Баласар.

Ночные свечи сгорели на четверть, когда Ота вернулся к себе. Киян мирно спала, морщины на ее лице разгладились. Он с трудом удержался, чтобы не поцеловать ее, не разбудить в надежде, что к нему перейдет хотя бы частичка покоя. Он знал, что это невозможно, поэтому просто сидел и смотрел, как мерно поднимается и опускается ее грудь, слушал, как темнота крадется по коридорам, как медленно течет воздух. Хотелось забраться в постель прямо в одежде, лечь рядом с женой, закрыть глаза и ждать, пока разум не уйдет в забытье. Однако у него осталось еще одно дело. Он тихо встал и вышел в коридор, уходивший глубже под землю.

Увидев хая, лекарь встал и сложил руки в жесте приветствия так тихо, что шорох ткани его халата показался чересчур громким. Ота изобразил позу вопроса.

– Все хорошо, – ответил лекарь. – Он сонный из-за макового молочка, но кашлять перестал.

– Мне можно к нему?

– Думаю, он не уснет, если вы не заглянете. Но лучше, если он будет поменьше говорить.

В комнатке Даната было тесно и тепло. В стеклянном подсвечнике трепетал огонек ночной свечи. Железные фигуры – медведь, вставший на задние лапы, и два крылатых гепарда – источали жар печей, в которых простояли весь день. Сын хая сидел в кровати, чуть покачиваясь, и улыбался. Ота подошел к нему:

– Почему не спишь? – Он погладил Даната по голове.

– Ты же обещал мне почитать.

Голосок звучал хрипло и низко, но лучше, чем вчера. Ота почувствовал, что на глаза снова просятся слезы. Сколько ни заставлял себя, не мог признаться, что книги пожрал огонь и сказки превратились в пепел.

– Ложись-ка, а я что-нибудь придумаю.

Данат упал на подушки. Ота тяжело вздохнул и прикрыл глаза.

– В шестнадцатый год правления императора Адани Беха, – тихо заговорил он, – пришел ко двору мальчик, полукровка с Бакты. Кожа у него была чернее сажи, а ум такой изворотливый, что мог перехитрить кого угодно...

Сын довольно мурлыкнул, закрыл глаза и взял отца за руку.

Ота все рассказывал и рассказывал, пока его не подвела память, а затем начал придумывать сам.

Благодарности

Завершая работу над тетралогией, я еще раз хочу вспомнить тех, кто помог мне пройти этот путь до конца, – Уолтера Йона Уильямса, Мелинду Снодграсс, Эмили Ма, С. М. Стерлинга, Иэна Трегеллиса, Ти Франка, Джорджа Р. Р. Мартина, Терри Ингленда и всех участников писательского семинара «Критическая масса» в Нью-Мексико. Также я благодарен Конни Уиллис и участникам семинара Clarion West 1998 года, благодаря которым я и начал эту историю больше десяти лет назад. Кроме того, спасибо моим агентам: Шоне Маккарти – за ее поддержку – и Дэнни Бейрору – за то, что познакомил с моими книгами жителей других стран; об этом я не смел и мечтать. Я благодарю Джеймса Френкеля за терпение, веру и невероятный редакторский профессионализм, а также Тома Догерти и других сотрудников издательства «Tor», которые превратили мои рукописи в книги, чему я несказанно рад.

Спасибо вам всем.

Пролог

Эя Мати, целительница и дочь императора, слегка надавила на живот больной. Он округлый, упругий. Под смуглой кожей, точно прожилки в мраморе, голубеют вены. Все указывает на то, что женщина седьмой месяц носит ребенка. А ведь это неправда.

– Мой дед был западником, – говорила та, лежа на столе. – Во мне четверть его крови, вот проклятие и не тронуло меня, я даже не мучилась так сильно, как остальные. По мне не видно – глаза-то отцовские, а вот у матери они были светлые, почти круглые.

Эя кивнула, ощупывая живот. Опытные пальцы чувствовали, где плоть горячее, а где прохладней. Она согнула запястье женщины, проверяя, как тянутся сухожилия. Вложила руку туда, куда раньше проникали только любовники. Мужчина, стоявший рядом с женой, смутился, но Эя не обратила внимания. Тут были заботы и поважнее.

– Эя-тя, – сказал целитель по имени Парит, – если я чем-то могу помочь...

Она ответила позой благодарности и отказа. Он поклонился.

– К тому же я совсем девочкой была, – продолжала больная, – когда это произошло. Мне всего шесть зим исполнилось.

– А мне четырнадцать, – ответила Эя. – Когда у тебя последний раз шла кровь?

– Шесть месяцев назад, – гордо сказала женщина.

Эя заставила себя улыбнуться.

– С ребенком никакой беды? – Мужчина заглянул ей в глаза.

Он крепко сжимал руку жены. Тревога чувствовалась в воздухе так же явно, как запах уксуса и благовонных курений.

– Трудно сказать, – ответила Эя. – Видеть беременных мне почти не доводилось. В наши дни это редкость. Но даже если сейчас нет повода волноваться, роды – непростое дело. Многое может пойти не так.

– Все будет хорошо, – уверенно сказала женщина, поглаживая живот. – Это мальчик. Мы назовем его Лониит.

Эя положила руку ей на плечо. В глазах больной светилась радость, они лихорадочно блестели. На миг, что был короче удара сердца или взмаха ресниц, улыбка погасла. Значит, хотя бы в глубине души несчастная знала правду.

– Спасибо, что позволили осмотреть вас, – поблагодарила Эя. – Вы очень добры. Желаю счастья вам обоим.

– Вам троим, – поправила женщина.

– Троим.

Больной занялся Парит, Эя вышла. В прихожей горел маленький светильник. Комната была украшена деревянной и каменной резьбой, отчего казалась просторнее. Целительницу ждали две чаши, одна со старым вином, другая с водой. Сначала Эя опустила руки в прохладное вино, смывая с пальцев тепло женского тела. Скорей бы забыть об этом.

Из покоя эхом долетали голоса. Эя не прислушивалась. Вода во второй чаше порозовела от вина. Дочь императора взяла полотенце и не спеша вытерла руки. Пусть супруги уйдут прежде, чем она вернется.

Парит мыл стол из черного сланца щеткой, смоченной в уксусе. Эта работа часто доставалась Эе в прежние времена, когда она только решила стать целительницей. Теперь учеников приходило гораздо меньше, и Парит смирился с тем, что все нужно делать самому.

– Что скажешь? – спросил он.

– Она не беременна.

– Конечно, не беременна. Но ведь по всему видно, что ждет ребенка. Кровь застаивается, живот круглый, месячное очищение прекратилось. А с другой стороны, нет слабости в суставах и напряжения в чреве. Странное сочетание.

– Я уже видела такое.

Парит изобразил позу вопроса. Эя вздохнула и прислонилась к высокому табурету.

– Одержимость. Вот и все. Стоит лишь сильно захотеть чего-то несбыточного, и твое желание станет недугом.

Ее собрат-целитель и бывший любовник помолчал, обдумывая эти слова, и снова принялся мыть стол.

– Надо было как-то им объяснить.

– Тут нечего объяснять. Сейчас они счастливы, потом их ждет скорбь. Зачем приближать этот день?

Парит улыбнулся – краешком губ, как всегда, но глаз не поднял.

– Неплохо бы им услышать правду.

– Неплохо бы ей побыть замужем еще неделю-другую.

– Откуда нам знать, что он ее выгонит?

Эя приняла позу согласия, не лишенную мягкого сарказма. Парит усмехнулся и последний раз окатил стол. Вода потекла на пол – так стучат по листьям капли после грозы. Парит выдвинул табурет и сел, сцепив руки на колене. Эя вдруг смутилась. В роли целительницы ей всегда было легче. Если бы Парит истекал кровью, и глазом не моргнула бы. А теперь сразу вспомнила о своем исхудавшем лице и седине в волосах, которая появилась, еще когда ей было восемнадцать, и о том, что в доме они одни. Эя изобразила позу благодарности. Пожалуй, немного более формальную, чем следовало.

– Спасибо, что позвал. Уже поздно, мне пора.

– Во дворец, – сказал он ласково и чуть насмешливо, как всегда. – А может, останешься?

Наверное, в сердце должно было что-то отозваться. Свет давней любви, почти забытых утех, мог бы пощекотать ей ноздри, как запах пряного вина. Он все так же мил, она – до сих пор одинока.

– Нет, Парит-кя. – Эя изобразила отказ, но не формальный, а дружеский, чтобы не обидеть.

– Почему? – спросил он с шутливым удивлением.

– У меня сотня причин, – ответила она так же беззаботно. – Не заставляй их перечислять.

Парит засмеялся, изобразив позу, которой игрок признает поражение. Эя чуть оттаяла и улыбнулась. У двери взяла потертую кожаную сумку, повесила на плечо.

– Все прячешься за ней, – сказал Парит.

Эя посмотрела на сумку и с недоумением взглянула на него.

– Вещей слишком много. Если носить в рукавах, будут греметь, как инструменты в сарае.

– Дело не в этом. Ты носишь ее, чтобы люди видели целительницу, а не дочь императора. Очень на тебя похоже.

Маленькое наказание за то, что она не захотела остаться. Раньше Эя заспорила бы.

– Доброй ночи, Парит-кя. Рада была встрече.

Он сотворил жест прощания и вышел ее проводить. В небе висела осенняя луна, яркая, полная, тяжелая. Пахло дымом очагов и морем. Эя до сих пор не привыкла, что в конце сезона так тепло. На севере, где она выросла, в это время наступали страшные холода. А здесь и теплый халат не нужен.

Парит остановился в тени раскидистого дерева, под золотой кроной, посеребренной светом луны. Эя положила руку на калитку.

– Ты этого ждала? – вдруг спросил он.

Она обернулась, помедлила и приняла позу непонимания, теряясь в догадках.

– В письме ты просила, чтобы я дал знать, если попадется что-то необычное. Ты имела в виду таких, как эта женщина?

– Нет, другое, – ответила Эя и вышла из сада на улицу.

С тех пор как мир покинула сила андатов, прошло пятнадцать лет. Из поколения в поколение на страже городов Хайема стояли поэты, посвящавшие жизнь пленению духов, мыслей, облекаемых в плоть. Эя помнила Размягченного Камня с его широкими плечами и добродушной улыбкой. Это он сделал рудники вокруг северного города Мати величайшими в мире. Много лет назад Нисходящая Влага повелевала реками и дождями. Исторгающий Зерно Грядущего Поколения, или Бессемянный, очищал хлопок от зерен, а материнские утробы – от нежеланных отпрысков.

В каждом городе был свой андат, и жители выбирали ремесло так, чтобы использовать его силу к своей выгоде. Хайем не знал войн. Никто не смел бросить вызов врагу, которому ничего не стоило бы расплавить горы, затопить селения, уничтожить посевы или погубить детей. Почти десять поколений Хайем взирал на остальные народы, как взрослый – на младенцев.

А потом гальтский полководец Баласар Джайс рискнул всем и победил. Андаты покинули мир, оставив его в руинах. Весна сменилась летом, лето – осенью, а кровь лилась, полчища гальтов сметали все на своем пути, как прибой сносит дворцы из песка. Нантани, Удун, Ялакет, Чабури-Тан. Великие города пали под мечами чужеземцев. Хайем погиб. Дая-кво и поэтов убили, а их библиотеки сожгли. Эе тогда исполнилось четырнадцать. Она помнила, как ждала смерти, хотя виновата была лишь в том, что она – дочь хая Мати. Враг приближался к городу. И тогда Маати, поэт-изгой, решил пленить андата – их единственную надежду.

Эя была там, на складе, когда он попытался это сделать и не смог. Она все видела. Почувствовала вместе с женщинами Хайема и мужчинами Гальта.

Разрушающая Зерно.

Так звали последнего андата.

Неплодная.

С того дня ни одна женщина в Хайеме не родила ребенка, ни один гальт не стал отцом. Злая шутка судьбы – врагов поразило одно и то же проклятье. «Вашу историю напишут полукровки, – сказала Неплодная, – или же не напишет никто». Эя слышала это, потому что стояла рядом, когда рушилась прежняя жизнь.

На переговорах с гальтами ее отец назвал себя императором. Он им стал – императором павшего мира.

Наверное, Парит сказал правду: она всю себя отдавала работе, потому что хотела быть кем-то еще. Не просто дочерью своего отца, бесплодной женой какого-нибудь правителя, на которую смотрят как на обесценившийся товар.

Врачевать людские недуги куда почетнее. Одеяние и сумка служили Эе защитой, вызывали уважение. Никто не станет нападать на целительницу – а вдруг однажды потребуется ее помощь? Когда ей случалось проходить по улочкам близ набережной, бандиты и нищие могли заглянуть в лицо, крикнуть вслед непристойность или даже припугнуть, но всегда оставляли в покое. Потому-то Эя и не брала с собой дворцовую стражу. Зачем прикрываться высоким положением, если ремесло охраняет лучше?

Эя остановилась у статуи Сиана Сё. Последний император печально смотрел на море, а может, в глубину веков, когда его имя еще вызывало трепет. Она плотнее запахнула халат и присела у бронзовых ног, ожидая, когда мимо проедет огнедержец на паровой телеге. Днем Эя отправилась бы к дворцам, что стояли на холме к северу, пешком, но теперь спешить не стоило. В городе были места и похуже набережной.

На западе светился огнями веселый квартал. На востоке стояли бани и огромные каменные склады. Сейчас они редко наполнялись больше чем наполовину. В рабочем квартале было темнее, но все-таки на улицах кипела жизнь. Какой-то мужчина рассмеялся, женщина затянула хмельную песню. В порту бесшумно покачивались корабли с мачтами, похожими на безлистые зимние деревья, а за ними серел над океаном низкий туман.

В этом была своя красота. Сарайкет напоминал Эе множество других городов, где она училась. Она помогала ворам и шлюхам ничуть не реже, чем утхайемцам в благоухающих покоях – первым зашивала раны, вторых избавляла от простуд и недомоганий. Эя сразу решила, что не станет лечить одну лишь знать. Отец одобрил это, даже гордился ей. Потому-то Эя и любила его, пусть на многое они смотрели по-разному.

За поворотом загрохотали по мостовой колеса, обитые железом, послышались пыхтение котла и гул огня в печи. Эя встала, отряхивая халат, и тут на широкую улицу Нантань выехала паровая телега. Она подкатилась к статуе. В отсветах пламени на краю платформы виднелось семь или восемь фигур. На возвышении сидел огнедержец, управлявший повозкой с помощью рычагов и педалей, которых было столько, что по сравнению с ней самый сложный ткацкий станок показался бы простым. Когда телега, трясясь и подпрыгивая, проезжала мимо, Эя ухватила кожаный ремень, подтянулась и села на платформу рядом с другими горожанами.

– Две медные полоски, – сказал огнедержец, глядя на дорогу.

Эя порылась в рукаве и бросила деньги в лакированную коробочку у его ног. Мужчина не принял никакой позы, лишь кивнул – руки были заняты. Подул ветерок, в лицо пахнуло дымом и густым паром, телега качнулась, вздрогнула и снова повернула на север, следуя обычному пути. Вздохнув, Эя устроилась поудобнее. Прежде чем она окажется возле дворцов, луна пройдет по небу почти целую ладонь. А пока остается лишь смотреть на проплывающий мимо ночной город.

На улицах вдоль набережной громады складов соседствовали с низкими ремесленными лавками. Когда наступал сезон, ткацкие станки работали здесь даже за полночь, и всюду звучал перестук челноков. Дороги стекались к широким площадям, на которых валялся оставленный торговцами мусор: втоптанные в грязь куски сыра, гнилые кочаны капусты, клубни ямса и даже кроличья тушка, настолько испорченная, что поднимать ее никто не стал. Повозка слегка накренилась. Мужчина, сидевший с краю, спрыгнул на землю, и его бурый плащ растаял в темноте.

Эя по рассказам знала, что раньше по улицам спокойно ходили даже в одиночку. На углах сидели нищие с коробочками для подаяний и пели свои заунывные песни. Эя их никогда не слышала. Прежний Сарайкет был для нее всего лишь сказкой, как Бакта или Вторая Империя, исчезнувшая сотни лет назад. Давным-давно стоял у моря город, и жили в нем счастливо. Только вот сейчас все переменилось.

Телега въехала в купеческий квартал. Мимо потянулись дома в три, четыре, а то и пять этажей, похожие на дворцы. Здесь огней горело больше, всюду звучали голоса. На перекрестках висели лампы, проливая на булыжники маслянистый свет. С телеги сошли три человека. Двое запрыгнули, бросили плату в коробочку, сели молча. Эя поудобнее перехватила кожаный ремень. Скоро она вернется в свои покои, а там ждут постель и сон. Огнедержец открыл дверцу и бросил в ревущую печь лопату угля.

У ворот, отделявших гладкий камень мостовых от дорожек из толченого мрамора, Эю встретили слуги. Здесь пахло иначе. Угольный дым и смрад нечистот сменились ароматами благовоний. Эя вздохнула с облегчением, но тут же упрекнула себя за это. Она благосклонным жестом ответила на почтительные позы слуг. Целительница исчезла. Среди этих высоких башен и дворцов Эя всегда становилась дочерью своего отца.

– Эя-тя, – обратился к ней главный слуга, сложив руки в жесте церемониального предложения, – вы позволите проводить вас в покои?

– Нет. Подайте ужин, а потом вы свободны.

Она разрешила взять свою сумку, но отказалась от соболиной накидки. Было совсем не холодно.

– Нет ли вестей от императора? – спросила Эя, пока они шли по широким, безлюдным дорожкам.

– Нет, госпожа. И от вашего брата тоже. Сегодня посыльных не приезжало.

Эя и виду не подала, как рада это слышать.

Сарайкет почти не пострадал от гальтского нашествия. Нантани лежал в руинах, Удун стерли с лица земли, а тут разве что статуи пропали да золоченые орнаменты вокруг арок лишились драгоценных камней. Все здания, кроме хайского дворца и библиотеки, остались целы. Утхайемцы ничего не восстанавливали. Как женщина, которую обесчестили, но не сломили, Сарайкет гордо носил свои шрамы. Он был самым сильным; он выстоял и высоко держал голову. И хотя город навевал на Эю тоску, она все-таки немножко его любила.

В саду под окнами пела рабыня. Чтобы слышать получше, Эя не стала закрывать ставни. В жаровне пылали угли, на стеклянных подставках теплились огоньки свечей. Сняв халат, Эя начала готовиться ко сну. Голосу певицы вторило металлическое тиканье гальтских часов. Надо же! Ночь едва наступила, а кажется, что уже совсем поздно. Она погасила свечи, легла и задернула полог над кроватью.

Ночь миновала, за ней день, а за ним еще один. В Сарайкете жизнь Эи давно уже вошла в привычную колею. Утро она проводила с придворными лекарями, потом отправлялась в город или предместья. Если больной не знал ее, говорила, что приехала с севера, из Сетани, заработать на хлеб. Ей верили – действительно в южные города стекалось много народа. Правду от всех не скроешь, но Эя не желала, чтобы в ней видели только дочь императора. Хотя бы не здесь и не сейчас.

Эя провела в городе почти два месяца. И вот однажды утром, через две недели после Ночи свечей, то, чего она ждала, наконец случилось. Она была у себя в покоях, писала трактат о лечении жара у стариков. В очаге потрескивал огонь, холодный дождик стучался в ставни, будто сотня церемонных мышей спрашивала разрешения войти. Кто-то поскребся в дверь. Эя вздрогнула. Оправив халат, она открыла дверь и увидела рабыню. Та как раз подняла руку, чтобы царапнуть по дереву еще раз.

– Эя-тя. – Девушка изобразила почтительную позу с оттенком раскаяния. – Простите, но там человек... хочет поговорить с вами. Он принес какое-то послание.

– От кого?

– Не знаю, высочайшая. Сказал, что должен передать его вам лично.

Эя смотрела на рабыню. Ей, наверное, зим шестнадцать. Моложе в Хайеме не найти. Значит, одна из последних.

– Впусти его.

Наскоро изобразив повиновение, девушка убежала в сырую ночь. Эя поежилась и пошла подбросить в жаровню угля. Дверь оставила открытой.

Гонец оказался широкоплечим юношей зим двадцати. Его волосы липли ко лбу, халат промок насквозь.

– Меня прислал Парит-кя, – сказал молодой человек. – Он у себя, в лекарских палатах. Передал, чтобы вы поторопились.

У нее перехватило дыхание, по жилам огнем пробежала тревога. Обычно, если какой-нибудь лекарь или знахарка обращались к ней, срочно прийти никто не просил. Тот, кто заболел сегодня, скорее всего, не поправится и завтра. Значит, случилось другое.

– Что произошло?

Гонец ответил жестом виноватого неведения. Эя отмахнулась, позвала служанку. Нужен теплый халат, а еще паланкин; ждать огнедержца нет времени. Главное, побыстрее! Дочь императора незамедлительно получила все, чего требовала. И пол-ладони не прошло, а их с гонцом уже несли по улицам города. Паланкин качался, с неба сыпала морось. Юноша скрывал благоговение, в которое поверг его ужас дворцовых слуг перед Эей. Она чуть не грызла ногти от досады – носильщики еле переставляли ноги. Когда наконец прибыли к лекарю, Эя, точно воинственный полководец, размашистым шагом пересекла двор.

Парит молча повел ее в дальний покой, где она недавно осматривала женщину. Гонца отпустили. В помещении не осталось никого, кроме двух целителей и тела на широком каменном столе. Холст, которым оно было укрыто, насквозь пропитался кровью.

– Ее принесли сегодня утром, – сказал Парит. – Я сразу послал за тобой.

– Дай-ка посмотреть.

Он поднял ткань.

Женщина была зим на пять моложе Эи. Черноволосая, крепкая. Все ее тело – живот и грудь, руки и ноги – покрыто ранами. Их было не меньше сотни. Кожа приобрела мертвенную бледность – несчастная потеряла слишком много крови. Эя не чувствовала ни отвращения, ни гнева – помогал многолетний опыт. Это всего лишь смерть, убийство. Привычные вещи.

– Сильно же кто-то на нее разозлился, – сказала Эя. – Она, случайно, не шлюха из веселого квартала?

Парит вздрогнул, хотел изобразить позу недоумения, но так и не закончил ее. Эя пожала плечами:

– Тут поработали ножом. Если собирались просто зарезать, больше трех-четырех ударов не нанесли бы. Взгляни на расстояние между ранами. Не думаю, что убийца потерял голову от ярости. Он явно оставил какое-то послание.

– Ее убили не ножом.

Парит вытащил из рукава тряпицу и бросил Эе. Та смыла запекшуюся кровь, и рана на боку женщины стала хорошо видна.

Это был рот. След крошечных губок, расслабленных, как у спящего. Эя хотела поднять руку, но та не сразу ей повиновалась. Затаив дыхание, Эя протерла другую рану. И еще одну.

Все тело покрывали детские ротики. Эя провела по ним пальцами. Из женщины высосали кровь. Невероятная, чудовищная смерть. Как в историях о расплате, что настигала поэтов, не сумевших пленить андата.

В глазах помутнело от слез. Что-то сродни благодарной нежности или жалости переполнило сердце. Только сейчас Эя вгляделась в лицо погибшей. Не красавица. Мощная челюсть, нависший лоб, прыщи. Эя хотела поцеловать женщину, но не стала. Парит и без того в замешательстве. Она промокнула глаза рукавом и взяла мертвую за руку.

– Где ее нашли?

– Страже повстречалась повозка, что ехала на запад из веселого квартала. Начальник сказал, в ней сидели трое, они вели себя подозрительно. Когда он их окликнул, кинулись бежать.

– Их схватили?

Он не сводил взгляда с ее руки, сжимавшей окоченелые пальцы.

– Парит! Их схватили?

– Что? Нет. Все трое скрылись, но бросили повозку. Там лежала она. – Целитель кивнул на тело. – Я просил, чтобы мне привозили трупы, если заметят что-то необычное. Обещал серебряную полоску.

– Они ее заслужили. Спасибо, Парит-кя. Не могу выразить, как это для меня важно.

– Что теперь делать?

Парит сел на табурет, словно ученик перед наставником. Он всякий раз так делал, когда приходил в растерянность. Надо же, до сих пор при взгляде на него сердце наполняется теплом.

– Сожгите ее на погребальном костре, – сказала Эя. – И воздайте почести пеплу.

– Не стоит ли сообщить кому-нибудь? Утхайемцам? Императору?

– Ты уже сообщил. Мне.

Парит помедлил и сложил руки в позе недоумения. Эта поза была тут не совсем к месту, он просто волновался.

– Значит, ты нашла, что искала?

– Да.

– И знаешь, что с ней случилось?

– Да.

– А ты... – Парит кашлянул, опустил глаза, хмурясь. Положить бы ладонь ему на лоб, разгладить морщины. – Ты можешь мне объяснить?

– Нет.

* * *

Происшествие облегчило задачу. Они не остались бы в Сарайкете, ведь их едва не разоблачили. Дочь императора попросила начальника порта, сборщиков дорожных податей и городских стражей устраивать обходы, чтобы в предместьях стало поспокойнее. Ей не было дела до воров и контрабандистов. Те, кого она искала, не слишком умело заметали следы. Через два дня Эя уже знала, где они. Тихо собрала вещи, села на коня и покинула город, будто ехала к травнице в предместье.

Будто собиралась вернуться.

Они встретились на постоялом дворе по дороге в Сёсейн-Тан. Зимнее солнце село, но ворота еще не закрыли. Повозка, которую описали Эе, стояла сбоку от дома, лошадей уже распрягли. Судя по рассказам, две женщины путешествовали, а угрюмый толстый старик был их рабом. Отдав поводья слуге, Эя последовала за ним на конюшню. Поодаль стояла хижина – для рабов и слуг. Эя гневно сжала губы, представив грубые соломенные матрасы, тонкие одеяла, объедки с чужого стола.

– Сколько тут слуг? – спросила она у молодого человека, пока тот чистил ее коня.

Юноше было зим восемнадцать. Значит, четыре, когда случилась беда. Он посмотрел на Эю так, будто она хотела узнать, какого цвета утки снесли яйца, поданные на ужин. Женщина улыбнулась.

– Трое, – ответил он.

– Кто такие?

Конюх пожал плечами:

– Два дня назад приехала старуха. Ее хозяин заболел. Мальчишка-западник работает у купца, что живет на первом этаже. Еще один хрыч только что приехал с двумя женщинами из Чабури-Тана.

– Чабури-Тана?

– Так они сказали.

Эя достала из рукава две полоски серебра. Слуга тут же забыл про ее коня.

– Как закончишь, уведи старуху и западника. Купи им вина. Обо мне не говори. А старик пусть останется.

Слуга изобразил согласие, столь истовое, что оно граничило с клятвой верности. Эя улыбнулась, уронила серебро на его ладонь и придвинула к себе скамейку, на которую садился кузнец, когда надо было подковать лошадь. Ночь выдалась холодная, хоть и в сравнение не шла с морозами севера. Где-то ухнул филин. Эя спрятала руки в рукава, чтобы согреть пальцы. Со стороны дома ветерок принес запах жареной свинины; послышались трели флейты и голос певца.

Закончив работу, конюх почтительно кивнул Эе и направился в хижину слуг. Не прошло и пол-ладони, как он вывел оттуда тощую старуху и светловолосого подростка. Эя одернула рукава и направилась к лачуге.

Он сидел возле очага, хмуро глядя на пламя, и ел рисовую кашу с изюмом из маленькой деревянной миски. Время сурово с ним обошлось. Он еще больше потолстел, но то была нездоровая полнота, совсем не от излишеств. Бледный, с редкими изжелта-седыми волосами. Злой. Одинокий.

– Дядя Маати, – позвала Эя.

Он вздрогнул, в глазах блеснуло что-то. Раздражение, а может, страх; но что бы это ни было, за ним промелькнула радость.

– Не знаю, о ком вы, – ответил он. – Я Даавит.

Женщина тихо рассмеялась и вошла в каморку. Здесь пахло дымом и потом, изюмом от каши. Эя подвинула к очагу стульчик и села рядом с поэтом. Ее названым дядей, человеком, который разрушил мир. Они помолчали немного.

– Я догадалась по тому, как умерли те несчастные, – объяснила Эя. – Ты же мне рассказывал о расплатах. Как у одного поэта кровь высохла, у другого живот вздулся, а внутри оказались лед и водоросли. У нас пошли слухи. Года четыре назад.

Она уже думала, что он не ответит. Маати запустил два толстых пальца в миску. Прожевал рис. Глотнул, цокнул языком.

– Шесть.

– Да, шесть. Тут и там находили женщин, погибших странной смертью.

Поэт молчал. Эя подождала пять вздохов и продолжила:

– Когда я была маленькой, ты рассказывал мне об андатах. Я почти все помню. Один текст нельзя использовать дважды. Чтобы снова пленить того же самого андата, нужно выразить мысль совсем по-другому. Ты говорил, что поэты Старой Империи создавали по три или четыре андата. Тогда я думала, ты им завидуешь. А потом поняла: ты жалел об утраченных возможностях.

Маати вздохнул и опустил глаза.

– Еще помню, как ты пытался мне объяснить, почему поэтами становятся лишь мужчины, – продолжала она. – А я все равно верила, что могут и женщины.

– Ты была упрямой, – сказал он.

– Теперь ты думаешь иначе. Вы потеряли все: книги, грамматики, списки плененных андатов. Ничего не осталось. И поэтов больше нет. Кроме тебя и, наверное, Семая. Ты знаешь только, что за всю историю Империи, Второй Империи, Хайема не было ни одной женщины-поэта. Предположим, женщины смотрят на мир по-другому, не как мужчины. Тогда они сумеют пленить андата, пусть даже ваш единственный источник знаний – твоя память.

– Кто тебе сказал? Ота?

– Слышала, что отец получал от тебя письма, но я их не читала, а он ничего не рассказывал.

– Мы создаем грамматику, – признался Маати. – Женскую грамматику.

Эя взяла у него чашку, поставила, и донышко стукнуло по полу. Снаружи взвыл ветер. Костер зачадил, вверх пошел дым, понемногу рассеиваясь. Когда Маати посмотрел на Эю, радости в его в глазах уже не оставалось.

– Это наша последняя надежда. Единственный способ... вылечить мир.

– Ты не справишься, Маати-кя, – ласково сказала Эя.

Он встал, с грохотом повалив табурет. Эя отодвинулась от гневно наставленного пальца.

– Не смей мне такого говорить! – потребовал Маати. – Я знаю, что ему это все не нравится. Восемь лет назад я рискнул жизнью и написал правителю этой вонючей Империи, просил его о помощи. А что он ответил? Нет, пусть все идет, как идет. Он не видит, что творится кругом. Не ведает о страданиях и боли. Так что не указывай нам, что делать. Смерть каждой из наших девочек – его вина. И если мы терпим неудачу за неудачей, так это потому, что прячемся на складах в предместьях. Таимся, как преступники!

– Маати-кя...

– Я смогу, – продолжал старый поэт. В уголке его рта показалась пена. – Я должен! Должен исправить свою ошибку. Исцелить рану, которую сам же и нанес. Меня ненавидят. Я знаю, каким стал из-за меня мир. Но эти девочки – они умны и преданны, они готовы умереть, если так нужно. Умереть готовы! Как ты и твой великий прославленный папаша смеете заявлять, что я не прав?!

– Я этого не говорила. Я только сказала, что ты не справишься один.

Губы Маати дрогнули. Он опустил руку, весь гнев улетучился. В глазах мелькнула растерянность, плечи поникли. Теперь он напоминал марионетку, у которой перепутались ниточки. Эя встала, взяла его за руку, как раньше – погибшую женщину.

– Я приехала не по отцовской просьбе, а чтобы помочь.

– Вот как? – Маати робко улыбнулся. – Ну что ж. Я... Это...

Он нахмурился и вытер глаза рукой. Эя обняла старика. От него пахло нестираной одеждой; его плоть была мягкой, а кожа – тонкой, словно пергамент. Ни на что на свете Эя не променяла бы тот миг, когда он обнял ее в ответ.

1

Вот уже пятый месяц император жил в добровольном изгнании. День, как всегда, был полон встреч, бесед и развлечений. Ота рано ушел к себе. Уж лучше притвориться, что болит голова, чем выдержать еще один пир с тяжелой гальтской пищей, в которой чересчур много специй.

За окном, в саду, пели незнакомые ночные птицы. Белые цветы с широкими лепестками благоухали сладко и пряно. Стены покоев были увешаны гобеленами, на них тканые воины рубили врага в память о неизвестной битве.

Так уж совпало – сегодня ему исполнилось шестьдесят три года. Он решил об этом не говорить, опасаясь, как бы Верховный Совет не устроил очередное празднество. Ота был по горло ими сыт. Днем он уже воздал хвалу каким-то священным часам, изукрашенным золотом и самоцветами, потом шествовал с процессией по узким улочкам и под тяжелыми сводами чертогов, наполненных ароматом странных курений. Без всякого успеха поговорил с двумя членами Совета. Он и сейчас мог бы твердить свое, получая все те же отговорки. Уж лучше смотреть, как растущая луна плывет за тонкими облаками.

Он привык чувствовать себя одиноким. Конечно, стоило только рукой махнуть, чтобы сюда явились его советники, сладкоголосые рабыни, ученые или жрецы. И еще одна ночь прошла бы в надежде, что люди вокруг помогут, а не просто напомнят, как тщетны его попытки развеяться. Ота подошел к письменному столу. Одно утешение у него еще осталось.

«Киян-кя, я исполнил задуманное. Прибыл к старым врагам, изложил свою просьбу, а потом убеждал, спорил и, думаю, буду спорить еще. Совет вынесет решение через неделю. Знаю, нужно выйти к ним, мне нельзя сдаваться, но клянусь, я переговорил с каждым в этом городе по два раза. Лучше побыть с тобой. Как мне без тебя тяжело! Я слышал, вдовцам поначалу кажется, будто у них отняли половину тела. Мне говорили, это пройдет. Ничего не проходит. Наверное, возраст меняет природу времени. Для юноши четыре года – целая эпоха, для меня – мгновение между вздохами. Как я хочу, чтобы ты была рядом, сказала, что думаешь о моей затее. Вернись ко мне! Вернись!..

Я получил вести от Даната и Синдзи. Они вполне успешно правят Империей в мое отсутствие, но, кроме нашей главной беды, есть еще тысяча угроз. Пираты разграбили Чабури-Тан, ходят слухи о бандитах из Эдденси и Западного края, что разоряют путешественников на дорогах между зимними городами. Торговые Дома терпят огромные убытки. Никто больше не идет в подмастерья за стол и кров, и рабочую силу ремесленникам приходится нанимать. Даже портовые грузчики требуют больше, чем я получал, когда был посыльным. Сундуки знати пустеют так же стремительно, как пробитый мех с вином. Утхайемцы обеспокоены. Уже двое подали мне прошения – хотят, чтобы я разрешил принуждать работников к „жизненно необходимому труду“, как они это называют. Я не ответил, но, когда вернусь, придется».

Ота задержал перо на бруске туши. Нечто с широкими белыми крыльями величиной с ладонь и черными как речная галька глазами повисело за окном и пропало. Ветер качнул открытые ставни. Ота подтянул рукав халата, но прежде, чем бронзовое острие пера коснулось бумаги, в дверь тихо постучали.

– Высочайший, – сказал молодой слуга, сложив руки в почтительном жесте, – Баласар-тя просит его принять.

Император с улыбкой изобразил согласие, одновременно показав, чтобы гостя привели сюда. Жест вышел чуточку неловким из-за пера в руке. Слуга поспешил исполнить распоряжение. Ота одернул рукава и воткнул перо в брусок.

Когда-то Баласар Джайс пришел в Хайем с войной, и только случай помешал его замыслам. Он мечтал о славной победе Гальта, а вместо этого положил начало его упадку. То, что врага постигла та же участь, совсем не утешало. Полководец потратил много лет, чтобы восстановить погубленную репутацию, но так и не смог вернуть былое влияние.

И все же с ним считались.

Джайс вошел, поклонился Оте, как всегда, но теперь с усмешкой, припасенной для встреч с глазу на глаз.

– Хотел осведомиться о вашем самочувствии, высочайший, – произнес он по-хайятски со своим обычным акцентом. – Советник Трэторн хоть и рад был вашему уходу, однако высказал глубокое сожаление.

– Передайте, что я опечален ровно так же, как и он. Просто у меня силы кончились. Слишком много времени провожу на людях. Довольно с меня любезностей от тех, кому хочется увидеть мою голову на тарелке. Располагайтесь. Если холодно, слуги разведут огонь.

Баласар сел на низкий диванчик у окна. На голову ниже Оты, этот человек обладал такой внутренней силой, что маленького роста никто не замечал. Годы иссушили его лицо, в уголках глаз и губ лежали глубокие морщины – отметины веселья и скорби. Впервые Баласар и Ота встретились пятнадцать лет назад. Было это на заснеженной площади, где кончилась война Хайема и Гальта. Война, которую они проиграли оба.

После этого Джайс впал в немилость, однако сумел подняться. Нет, он не стал членом Собрания, не говоря уже о Верховном Совете, но все-таки обладал властью. Полководец упер локти в колени, точно сидел в лагере у костра, обдумывая план утренней битвы.

– Ота, – произнес он по-гальтски, – что вы будете делать, если ваше предложение не примут?

Император откинулся на спинку кресла:

– Не вижу тому причин. От проклятия страдают оба народа, и Гальт в такой же беде, что и города Хайема. Ваши мужчины и наши женщины бесплодны. Пятнадцатый год у нас нет наследников. Крестьяне уже поняли, что это значит. И воины. И торговцы.

– Знаю, – кивнул Баласар.

Ота продолжал:

– Наши народы ждет гибель, и сейчас нам выпала последняя возможность ее предотвратить. Мы еще справимся с потерей одного поколения, но если за ним не последует новое, Гальт станет задворками Эймона, а Хайем сожрут те, кто первыми до него доберется. Вы же понимаете, Эймон только и ждет, когда ваши воины постареют.

– Эймон – спору нет. А еще Западный край, Бакта, Обар.

– В прибрежных городах наберется горстка полукровок, – добавил Ота. – Это наследники утхайемцев, которым хватает денег выкупить своего ребенка у матери-чужеземки. Детей копят, берегут, как сокровища. Есть и другие потомки смешанных браков. Как думаете, нам их достаточно?

Баласар слабо усмехнулся:

– Нет. Нельзя допустить, чтобы дети стали большей редкостью, чем шелк и лазурный камень. Мало – все равно что ничего. Зачем Эймону, Эдденси или западникам женить сыновей на наших женщинах? Лучше потерпеть, а потом спокойно забрать все у стариков. Если Хайем и Гальт не объединятся, нас ждет забвение. Нашими землями и городами завладеют другие, а мы с вами начнем собирать ягоды и таскать из гнезд яйца. Кормить нас хлебом будет некому.

– Я тоже об этом думал.

– Значит, отступать нельзя.

– Нельзя. Вы не представляете, чего мне стоило заручиться поддержкой утхайема! Выходит, Совет против?

– Против.

Ота закрыл лицо руками. От горьковатого запаха туши тьма под веками стала еще черней.

Пять месяцев назад он одолел наконец премудрости гальтского языка и подготовил договор, который хотел предложить бывшим врагам. Сотня переводчиков из утхайемских семей и торговых Домов исправляли ошибки и давали ему советы. В покоях дворца в Утани вспыхивали маленькие войны, а иногда в них появлялись настоящие жертвы. Однажды, к примеру, в старшего распорядителя Дома Сиянти швырнули стулом и сломали бедняге палец.

Император отправился в Гальт с огромной свитой из слуг, воинов и посланников со всех концов страны – от холодного северного Мати до островного города Чабури-Тан, где о снеге знали только понаслышке. В гавани стало тесно, когда в нее вошли корабли под разноцветными парусами, плеща на ветру неисчислимыми знаменами и флажками. Месяцы напролет Ота старался убедить в своей правоте каждого, кто обладал хоть какой-то властью в странном, постоянно менявшемся правительстве Гальта. И теперь, после стольких усилий, ему откажут?

– Какова же причина? – спросил император, не открывая глаз.

– Гордость, – ответил Баласар, и в его тихом голосе Ота услышал сочувствие. – Не важно, сколь весомы ваши доводы. Все они сводятся к тому, чтобы уложить наших дочерей в постель к вашим сыновьям.

– Неужели погибнуть лучше?

Ота наконец взглянул на Баласара. Тот не отвел глаз и продолжал так спокойно и рассудительно, словно не был одним из тех, о ком шла речь:

– Вы не понимаете, как жестоко ранили этих людей. Каждому советнику вы нанесли глубочайшее личное оскорбление. Они живут в мучительном стыде. Они перестали быть мужчинами, а виной тому – Хайем. Если бы кто-то унизил и покалечил вас, вы отдали бы за него Эю?

– И никто из них даже не хочет задуматься?

– Такие люди есть, – ответил Джайс, не сводя с императора взгляда. – Некоторые считают, что ваш план – путь к спасению. Но их очень мало.

– У меня осталась неделя. Как их переубедить?

Молчание полководца было красноречивее слов.

– Ладно, – сказал Ота. – Хотите перегнанного вина?

– Кажется, без него не обойтись. Вы еще говорили, что неплохо бы развести огонь.

Когда хайятский флот с кораблем императора во главе подошел к берегам Гальта, Ота еще не знал, как сложатся его отношения с Баласаром Джайсом. Наверное, тот и сам чувствовал неуверенность, однако ничем ее не выдал. Старого воина трудно было не полюбить. Кроме того, они с Отой многое пережили вместе – боль полководцев, у которых на глазах погибли тысячи верных воинов, и долгую зиму, когда вчерашним врагам пришлось жить бок о бок, а мир между ними был не прочнее яичной скорлупки. Оба несли тяжкий груз, что ложится на плечи людей, изменивших судьбу мира. Оказалось, есть разговоры, понятные только им двоим. Так они стали сначала дипломатами, потом друзьями, а затем к дружбе прибавилось что-то еще – более глубокое и печальное. Наверное, теперь они были как братья-плакальщики у смертных одров своих империй.

Ночь шла к рассвету, луна поднялась над облаками, пламя в очаге дрожало, слабея, и опять вспыхивало, стоило подбросить угля. Они шутили, смеялись, вспоминали прошлое. Как это всегда случалось в ходе таких бесед, император упрекал себя в душе. Можно ли наслаждаться обществом человека, погубившего в Хайеме столько невинных жизней? И как всегда, Ота старался загнать поглубже чувство вины. Лучше не думать о руинах Нантани, о трупах поэтов, о воинах, лежавших на поле битвы, точно срезанные колосья, о том, как чадили книги. Лучше, но едва ли возможно. Он знал, что не забудет этого никогда.

Ота уже изрядно захмелел, когда разговор коснулся его незаконченного письма.

– Я, наверное, жалок. Уже не могу без этого.

– Ничуть не жалок, – ответил Баласар. – Ты хранишь верность жене и по-прежнему ее любишь. Твоя стойкость достойна восхищения.

– На самом деле я просто раскис. Но думаю, Киян меня простила бы. Жаль только, она не напишет в ответ. Я иногда голову ломал над каким-нибудь вопросом, а она все понимала сразу. Она бы придумала, как убедить советников.

– Вряд ли. Тут положение безвыходное, – горестно вздохнул Баласар.

Ота изобразил позу объяснения и расплескал вино.

– У нее был особый склад ума. Она... она...

Мысли расплывались, тонули в дурмане. Что же он хотел сказать? Вот оно! Нет, опять забыл. Ах, Киян-кя! Лисичка с неповторимой улыбкой! Она повидала то, чего он не видел, знала то, чего он не знал. Поговорить с ней было все равно что прожить две жизни...

– Ота? – позвал Баласар.

Судя по всему, не в первый раз.

– Прости. – Ота вдруг раскрыл рот, дыхание перехватило. – Баласар-тя, я... мне нужно отлучиться. Есть одно дело...

Он поставил пиалу на стол и вышел. В коридорах было темно и пусто, не спали только младшие слуги. Они чистили ковры, натирали до блеска задвижки на дверях. Увидев императора, все широко раскрывали глаза, взмахивали руками, склоняясь в почтительных позах, но тот их будто не замечал. Писцов и переводчиков поселили в отдельном доме. Ота пересек мощеный дворик с высохшим фонтаном в центре и лишь тогда полностью осознал свою мысль. Он с трудом удержался, чтобы не прыснуть со смеху.

Старшая переписчица спала как убитая, и Оте пришлось тряхнуть ее за плечо дважды. Как только женщина поняла, кто перед ней, ее лицо стало белее мела. Она торопливо сложила руки в позе раскаяния, но император лишь отмахнулся.

– Мне нужны лучшие писцы, самые искусные в каллиграфии. Сколько из них знает гальтский?

– Все, высочайший. Поэтому я их и взяла.

– Кто может начать работу прямо сейчас?

– Десять... – неуверенно сказала она, будто спрашивала.

– Разбуди их. Пусть садятся за работу. И пришли в мои покои переводчика. Или двух. Да, лучше двух. А еще Господина придворного этикета и человека, сведущего в торговле. И побыстрее! До утра ждать нельзя!

Он пошел обратно. Сердце билось как сумасшедшее, но разум прояснился, остатки хмеля сгорали в пылу воодушевления. Баласар сидел на прежнем месте. В помутневшем взоре старого воина читалась тревога.

– Все хорошо?

– Отлично! Только не уходите, Баласар-тя. Я должен составить одно послание, и ваша помощь тут будет очень кстати.

– Что случилось?

– Как вы сказали, убедить советников не получится. Что ж, если государственные мужи глухи к моей просьбе, я стану говорить с женщинами. Найдется ли среди них та, что не мечтает о внуках? Что скажете?

– Ничего не понимаю.

– Составим список с именами жен всех советников. И всех членов Собрания. А не внести ли туда и дочерей? Нет, пока не стоит. Я напишу женщинам Гальта. Если кто и в силах повлиять на исход голосования, так это они.

– Думаете, от этого будет толк? – усомнился Баласар.

Воззвание оставалось без отклика целых два дня. Ота рассылал письма, скрепленные шелковой нитью и личной печатью императора, и не получал в ответ ни слова. На церемониях, пирах, представлениях и встречах он внимательно наблюдал, не притаилась ли в чьих-нибудь глазах перемена, как северная лисица, ждущая оттепели. Наутро третьего дня, когда Ота сидел в саду и готовил послания к дочерям знатных семейств, ему доложили о посетительнице.

Она была зим на десять младше императора. Серые, точно сланец, волосы стянуты на затылке, решительное лицо подкрашено искусной рукой. Глаза немного покраснели, но скорее от возраста, чем от недавних слез. Император встал со скамейки и принял позу радушного приветствия, достаточно простую, чтобы ее мог распознать человек, хотя бы отдаленно знакомый с хайятским языком жестов. Гостья ответила как подобало и дождалась предложения сесть в кресло напротив.

– Наедине мы встречаемся впервые, – сказала женщина по-гальтски.

– Но я знаю вашего мужа, – заметил Ота.

Он уже не раз беседовал со всеми членами Верховного Совета. Фарер Дасин принадлежал к старейшим, пусть и не самым влиятельным из них. До этого дня его жена Иссандра была всего лишь очередным лицом, любезной улыбкой среди сотен похожих. Ота окинул взглядом ее поднятые брови, опущенные глаза, линию губ и положение плеч. В иное время он кормился умением замечать такие крошечные намеки. Пожалуй, с тех пор ничего и не изменилось.

– Ваше письмо меня тронуло, – начала женщина. – И не только меня.

– Я польщен, – сказал Ота и засомневался, верное ли слово подобрал.

– Мы с Фарером обсуждали ваш договор. Вы хотите, чтобы сотни наших женщин отправились за море и ублажали в постели ваших мужчин, а тем, кто останется дома, вы доставите мужей из Хайема. Немногие одобряют этот план.

Она говорила с нарочитой грубостью – проверяла его. Ота не поддался на уловку.

– В договоре я употребил несколько иные выражения. Речь там о законном браке, а не о постельных утехах. Понимаю, мужчинам Гальта непросто принять мое предложение. Однако иного выхода у нас нет.

Он развел руками. В глазах Иссандры светился отточенный ум опытного торговца.

– Согласна. Ваше величество, я могу повлиять на мнение большинства как в Совете, так и в Собрании. Многие задолжали мне не одну услугу. Я копила эти долги тридцать лет, и еще тридцать уйдет, чтобы расплатиться за поддержку, которая требуется вам.

Ота улыбнулся, но промолчал. В холодных голубых глазах Иссандры Дасин что-то мелькнуло.

– И вы не поблагодарите меня?

– Прошу прощения. Мне показалось, вы еще не закончили, вот я и не хотел вас прерывать.

Женщина кивнула, подалась назад и сложила руки на коленях. В воздухе повисла, гудя крылышками, оса, задержалась на вздох и скрылась в листве. Иссандра взвесила все и решила, что лучше высказаться прямо.

– У вас есть сын, как я понимаю?

– Да.

– Единственный?

Ота ждал этого вопроса. О роли Даната в договоре император не упоминал, но политические союзы всегда заключались в виде браков. Будущее сына с самого начала было фишкой в этой игре. Настало время двинуть ее вперед.

– Единственный, – кивнул Ота.

– У меня есть дочь Ана. Когда проклятье настигло наших мужчин, ей исполнилось три года. Теперь ей восемнадцать и...

К изумлению Оты, госпожа Дасин вдруг нахмурилась. Ее каменное лицо дрогнуло, в глазах заблестели слезы, а ведь он и подумать не мог, что она умеет плакать. Неужели так в ней ошибся?

– Моя дочь никогда не держала на руках ребенка. Не видела ни одного. Меня в ее возрасте из покоев кормилиц было силком не вытянуть. А она ни разу не слышала, как смеются малыши. Как пахнут их волосы...

Иссандра глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки. Ота погладил ее запястье.

– Я помню, – сказал он тихо, и женщина улыбнулась.

– Что-то мы отвлеклись.

– Вовсе нет. – Ота невольно сложил руки в жесте отрицания. – Это и есть самое главное. То, что нас объединяет. Простите за прямоту, но вы предлагаете мне поддержку в обмен на брачный союз вашей дочери и моего сына?

– Да, – ответила она. – Именно.

– Такую же цену может назначить кто-то еще. По обычаям моей страны хай должен взять себе несколько жен.

– У вас была одна.

– Одна, – кивнул Ота.

Над ухом снова зажужжала оса. Император не стал ее отгонять, и она села на рукав его шелкового халата, украшенного яркой вышивкой. Иссандра Дасин, мать будущей жены Даната, грациозно подалась вперед и раздавила насекомое пальцами.

– Никаких других жен.

– Сначала советники должны принять мое предложение.

– Они его примут. У меня больше влияния, чем кажется.

Ота посмотрел вверх. За тонкой завесой облаков пылало солнце. Наверное, такой же свет падает в окна дворца в Утани, где сейчас находится Данат. Вот бы пошептать лучу. Пусть спросит у сына, готов ли он принести такую жертву? Найдет ли силы жениться на девушке, которую ни разу не видел и, возможно, никогда не полюбит?

Данату исполнилось двадцать, он уже не мальчик. Прежде чем великое посольство отправилось в Гальт, император спросил у сына, согласен ли тот на подобную сделку. Данат не раздумывал – если уж такова цена, он ее заплатит. Юноша говорил серьезно, уверенно и при этом совершенно не понимал, на что идет. Ота и сам был таким в его возрасте. Он бы не смог ответить иначе, сын – тоже. И сейчас императору оставалось лишь отдалить решение на несколько вздохов, глядя вверх, на ослепительное солнце.

– Хорошо, – сказал он. – Очень хорошо.

– У вас есть и дочь, – заметила женщина. – Старшая.

– Верно.

– Она может претендовать на трон?

Оте представилось, как Эя в золотых одеждах и с драгоценными каменьями в волосах перевязывает больного. Император усмехнулся, но вовремя заметил, что гостья приняла это на свой счет. Над замыслами влиятельной женщины потешаться не стоило.

– Моя дочь не согласится, даже если ее на коленях просить. Эя умная и сильная женщина, однако терпеть не может политику.

– А что, если она передумает? Кто знает, не изменятся ли ее взгляды лет через двадцать?

– Даже если так, императриц у нас еще не бывало. Думаю, как и у вас – женщин в Верховном Совете.

Собеседница насмешливо фыркнула, но Ота понял, что попал в цель. Иссандра поразмыслила немного, вздохнула и расслабилась.

– Что ж, тогда по рукам.

– По рукам, – сказал Ота.

Госпожа Дасин встала, изобразив позу, явно отрепетированную с учителем этикета. По сути это было приветствие с оттенком заключенного договора, но не формальное, будто она обращалась к близкому человеку.

– Добро пожаловать в мою семью, высочайший, – сказала она по-хайятски.

Он ответил позой согласия. Может, гостья и не поняла ее истинного значения, но общий смысл наверняка уловила.

Женщина ушла, а император отправился на прогулку по саду. Высокое положение оберегало его от нежеланных собеседников. Сегодня и деревья казались Оте стройнее, и птицы пели слаще. Он даже не подозревал, какую гору тащил на плечах, пока та не свалилась. Вот уже много месяцев император не чувствовал такого прилива сил, такой благости на душе. После прогулки он вернулся в свои покои, к свите придворных и письменному столу.

«Киян-кя! Похоже, у нас появилась надежда...»

2

Почти десять лет минуло с тех пор, как Маати Ваупатай узнал, что гальтские воины убили его сына. Поэта, ставшего изгоем, покинул тогда единственный спутник, и Маати отправился на юг, словно раненая лошадь – в родное стойло. Нужен ему был не город, а женщина.

Лиат Чокави, хозяйка и старшая распорядительница Дома Кяан, приняла его. Они с Маати дважды любили друг друга. Первый раз в юности, второй – накануне войны. Лиат рассказала о подвиге Найита, о том, как он погиб, защищая императорского сына, когда началась последняя битва за Мати. Говорила она мертвым голосом женщины, чья боль так и не утихла. И если раньше Маати робко мечтал, что ему позволят остаться, то после их разговора об этом и думать было нечего. Он покинул дом Лиат, обезумев от горя. Больше они не встречались.

Два года спустя у него появилась первая ученица, Халит, и он посвятил свою жизнь единственной цели. Стал учителем, посланцем надежды, даем-кво новой эпохи.

Звучало это намного красивее, чем было на самом деле.

Все утро он пролежал в комнатке, где нашел временный приют. Щурился, глядя на свет в оконце из промасленного пергамента, и думал об андатах. О мыслях, облеченных в плоть, об идеях, обретших человеческое тело и волю. О божках, воплощенных поэтами – людьми, которые их познали, а познав, сумели пленить. Исторгающий Зерно Грядущего Поколения, или Бессемянный. Нисходящая Влага, или Роса, иначе называемая Стражницей Моря. Размягченный Камень, не имевший другого имени. И та, кого не смог удержать Маати, – Разрушающая Зерно. Неплодная, что погубила мир.

Уроки юности, беседы, которые вел уже возмужавшим поэтом, помнились ему смутно. В голове мелькали обрывки прошлого, события, озарения, однако весь путь, приведший к ним, он восстановить не мог. В сумраке запищал комар, Маати отмахнулся.

Обучая девушек, он словно рассказывал историю своей жизни, но то и дело обнаруживал в ней пустоты. Маати знал грамматические структуры, метафоры, легенды о давно ушедших поэтах и пленениях, тайны отношений между отвлеченными понятиями – формами, числами – и явлениями, в которых они воплощены. Знал, хотя не помнил откуда. Каждую лекцию приходилось наполовину составлять заново. Каждый заданный вопрос – обдумывать. С одной стороны, получалось неловко, точно он объяснял, как возвести строительные леса на примере готового дворца. С другой – как поэт и учитель он добился таких успехов, которых иначе ему было бы не видать.

Маати сел, и кровать из холстины, натянутой на деревянную раму, тяжко заскрипела под ним. В комнатке стояла тишина. От влажных каменных стен пахло плесенью. Не прекращая думать о тонкостях древних грамматик, он встал и поднялся по короткой лестнице. Склад был пуст, сквозь высокие узкие окна сочился свет и шепот дождя. Каждый шаг повторяло эхо. Маати направился в их самодельный класс.

У стены выстроились в ряд низенькие, изъеденные временем скамьи. На каменной кладке еще белели вчерашние записи. Маати прищурился и стал читать.

Старость-воровка похитила у него легкое дыхание, украла сон, заставляла сердце мчаться галопом ни с того ни с сего. Но больше всего она напакостила со зрением. Он и не задумывался, какое счастье – хорошо видеть, пока глаза не начали слабеть. От усилий заболела голова, но Маати все же отыскал нужный рисунок, провел по линиям пальцами, подумал немного. У небольшого возвышения, построенного для учителя, стояло ведро с водой. Он взял тряпицу и стер написанное. Сегодня, пожалуй, лучше начать с четырех категорий бытия и взаимосвязи между ними. Вопрос тонкий, но без него девочкам никогда не создать хорошего пленения.

Их осталось пять: Ирит, Ашти Бег, Вандзит, Маленькая Ке и Большая Ке. Полгода назад было семь, но Умнит попыталась вызвать андата и погибла, а Лисат не выдержала, ушла. Правда, оно и к лучшему. Лисат добрая девушка, но соображает медленно, как корова. Итак, их пять. А шестая – Эя.

Дочь Оты послали им сами боги. Дни она проводила во дворцах Утани, играя роль императорской наследницы. Маати видел, Эе такая жизнь не по нраву, зато благодаря ей у них были пища и деньги. Она знала все, о чем говорят во дворце. Например, о тяжбе за склад в предместье и о том, что предполагаемым владельцам запрещено входить в помещение, пока их не рассудят. Маати провел здесь два месяца и уже чувствовал себя хозяином. Он бросил тряпку в ведро, взял большой кусок мела и начал чертить схемы для вечернего урока. Придет ли сегодня Эя? На занятиях она делала большие успехи, когда находила время улизнуть из дворца. Задавала правильные вопросы.

Грубый железный засов громыхнул точно молот, и рядом с огромными раздвижными воротами для тележек и возов открылась дверь. На пороге в размытом сером свете появилась темная фигурка. Точно не одна из Ке, но кто же тогда? Лица Маати разглядеть не мог. Лишь когда девушка закрыла за собой дверь, он по походке угадал, что это Вандзит.

– Ты что-то рано, Вандзит-тя, – сказал поэт, вернувшись к схемам.

– Я подумала, вдруг вам помощь нужна, – ответила она. – Как вы, Маати-тя?

Вандзит провела с ним уже четыре года. Как и все остальные, она попала в тайную школу благодаря случаю. Однажды повстречала Умнит, они разговорились и стали подругами. Умнит и привела ее к Маати. Тот неохотно принял новую ученицу.

У Вандзит острый ум, спору нет. Но она жила в Удуне, когда пришли гальты. Они убили всех ее родных. Память о той резне до сих пор мелькает в ее глазах. Вандзит может посмеяться, и поболтать, и спеть, однако на ее теле и душе остались шрамы. За месяцы, проведенные с ней бок о бок, Маати понял, отчего эта девушка сразу его встревожила: ее судьба похожа на его собственную.

В той войне Маати тоже потерял близких. Приемного сына – Найита, любимую женщину – Лиат и лучшего друга – Оту. Оту Мати, властителя Хайема, любимца богов, который если и падал, то всегда приземлялся на лепестки роз. Не все они погибли, но все покинули старого поэта.

– Маати-тя? – спросила Вандзит. – Я что-то не то сказала?

Он поморгал и принял позу недоумения.

– Вы, кажется, разозлились.

– Нет. – Маати переложил мел в другую руку и встряхнул затекшие пальцы. – Нет, Вандзит-кя, я просто задумался. Располагайся. Делать тут нечего, так хоть компанию мне составишь.

Она села на скамью, поджав под себя ногу. Волосы и халат промокли, на башмаках осталась грязь. И что выгнало ее из дома в такую погоду? Маати поднял руку с мелом, помедлил и спросил:

– А ты? Как себя чувствуешь?

Она улыбнулась и приняла позу, говорившую, что ему не о чем тревожиться.

– Дурной сон опять видела, только и всего.

– Снова о ребенке?

– Он был во мне, и сердечко билось. Вот странно. Ненавижу такие сны. В кошмарах о войне я могу закричать и проснуться, но тогда я хотя бы рада, что сон закончился. Когда снится малыш, я счастлива, на душе покой. А потом... – Она повела рукой, точно указывала на бездетный мир вокруг. – Страшно, когда спишь и просыпаться не хочется.

Сердце Маати откликнулось жалостью, как хрустальная чаша, вобравшая звон колокола. Сколько раз он видел во сне живого Найита? И старый мир – по-прежнему целый, а если разрушенный, то не им?

– У нас будет андат. Поверь. С каждой неделей мы все ближе к цели. Как только закончим грамматику, все станет возможно.

– Долго ли еще? Скажите правду, Маати-тя. Я каждый раз думаю – совсем чуть-чуть осталось, а потом оказывается, что работе и конца не видно.

Он спрятал мел в рукав и сел рядом с девушкой. Та подалась вперед. В глазах мелькнуло какое-то смутное чувство – робость пополам с отчаянием.

– Потерпи немного, – сказал поэт. – Вам невдомек, но я-то вижу, что каждая из вас узнала об андатах и пленениях больше, чем я за целый год в селении дая-кво. Вы умные, одаренные; вы целиком отдаете себя делу. Вместе мы добьемся успеха. Это, наверное, прозвучит жестоко, но после гибели Сиимат... Нет, я совсем не радуюсь. Она была смелой и мудрой женщиной. Большое горе, что ее с нами нет. Однако ее смерть и смерть других означает, что наш труд почти завершен.

Десять пленений, десять неудач, десять мертвых тел. Его павшие воины. Девочки, принесшие себя в жертву. Вот и этой, что сидит перед ним, не терпится попробовать, рискнуть своей жизнью. Грустная, мокрая, как выдра, а все туда же. Маати сжал маленькую ручку Вандзит. Она улыбнулась, глядя на стену.

– Все получится, – сказал он.

– Знаю, – тихо ответила она. – Просто ждать очень тяжело, когда этот сон все время повторяется.

Маати еще немного посидел с Вандзит, слушая перестук капель и птичьи голоса в тишине. Наконец достал мел и вернулся к стене.

– Если хочешь, разведи огонь. Порадуем остальных свежим чаем.

Пусть девочка хоть чем-то займется. Он щурился, глядя на схему, пока линии не стали отчетливей. Ах да. Четыре категории бытия.

Дождь почти унялся, пришли остальные. Большая Ке проверила, закрыты ли ставни. Нельзя допустить, чтобы кто-то заметил на складе свет. Ирит запорхала, как воробышек, зажигая лампы. Маленькая Ке и Ашти Бег расставили стулья и скамьи. Молодая женщина щебетала что-то, старшая подруга отвечала ей суховато и коротко.

Потянуло дымком от горящих поленьев, запахло чаем, на складе стало уютнее. Вандзит наполнила пиалы, и все ученицы расселись по местам. От мягкого света камень стены потемнел, и теперь казалось, что белые строчки висят прямо в воздухе. Маати помедлил, вспоминая, как вели урок его наставники, представил себя одним из них.

– В мире есть два основных начала. Физическое, – он похлопал по каменной стене, – и абстрактное. Два плюс два всегда четыре, не важно, о чем говорить – о песчинках или бегущих верблюдах. Дважды шесть и трижды четыре равнялись двенадцати задолго до того, как люди это посчитали. Вот что такое абстракция. Понятно?

Женщины тянулись к нему, как цветы – к солнцу. Лица, расправленные плечи – все говорило о том, как ученицы изголодались по новым знаниям.

– А теперь скажите, – продолжил Маати, – нужно ли физическому началу абстрактное? Смелее! Подумайте, найдется ли в мире хоть что-то такое, за чем не стоит понятие?

Все молчали.

– Вода? – наконец спросила Маленькая Ке. – Ведь если сложить две капли, получится одна.

– Ты саму себя превзошла. Это называется доктрина наименьшего сходства. Вам еще рановато ее изучать. А я говорю вот о чем: есть ли на свете вещь, которую нельзя описать? Неужели ни одна из вас не догадается? Мне и десяти не было, когда я ответил на этот вопрос.

– Нет? – предположила Ирит.

– Нет. Все согласны? Давайте же! Попробуйте с ней поспорить. Ирит права. – Маати сплюнул на пол. – Каждой вещи соответствует понятие, но не всем понятиям необходимо физическое воплощение. Вот чем мы с вами занимаемся. Это асимметрия, благодаря которой и существуют андаты.

На всех лицах, обращенных к нему, было написано одно. Жажда или отчаянное безрассудство. Или стремление, почти переросшее в одержимость. Это вселяло надежду.

Закончив лекцию, поэт дал несколько упражнений по грамматике. Взошла луна, светильники стали чадить, в темных углах забегали крысы. Настало время для разбора первых, неудавшихся пленений. Ученицы мало-помалу начинали понимать, что значит вызвать андата, воплотить мысль в новую форму, дать ей человеческое тело, наделить волей и всю жизнь хранить в памяти. Андаты всегда стремятся обратно, в небытие, и противостоять этому – все равно что держать над колодцем камень: ослабил хватку, и рука уже пуста. Женщины узнавали все больше. Маати видел это по их движениям, замечал по вопросам. Урок подходил к концу, когда небольшая дверь, ведущая на улицу, распахнулась.

Вошла Эя, тяжело дыша. На ней был серый плащ поверх шелкового платья всех оттенков заката. Все замолчали. Маати, стоявший у стены, покрытой белыми призрачными знаками, изобразил позу тревоги и вопроса. Неужели что-то случилось?

– Дядя Маати, – выдохнула Эя, – пришли вести из Гальта. От императора.

Поэт всплеснул руками, не зная, какую позу выбрать, но так и не принял ни одной. Эя была мрачнее тучи.

– На сегодня все, – сказал Маати. – Увидимся завтра.

Он хотел дать задачки по переводу, чтобы выполнили дома, но раздумал и махнул рукой в сторону двери. Все ушли, осталась только Эя. Она сидела на низком стуле в закутке, где заваривали чай. На лице дрожали отсветы пламени.

Гонец доставил срочное письмо. Вопреки всем ожиданиям, проклятая затея удалась. Даната хотят женить на дочери одного из гальтских советников. За морем идут переговоры о том, чтобы доставить в города Хайема тысячу гальтских женщин, набрать здесь тысячу мужчин и отправить их в Гальт. Этот обмен, сказала Эя, станет первым из многих.

Города смирились, лишь Нантани и Ялакет, по которым сильно ударила война, отправили Оте гневные послания. В предместьях кипит злоба, там врага по-прежнему ненавидят. Пошел даже слух о заговорщиках, которые расправятся с любым гальтом, посмевшим ступить на хайятскую землю. Но все это пустое – только пересуды и пьяная болтовня.

Большая часть утхайемцев уже выбирает лучшие наряды и самые роскошные драгоценности. Знать отправится на юг, в Сарайкет – встречать флот и гальтскую девушку, будущую императрицу. Маати слушал и все сильнее хмурился, кривил рот, пока не заныли губы.

– Это ничего не меняет, – сказал он. – Пусть Ота хоть всех продаст врагу, нашей работы это не коснется. Как только мы закончим грамматику и вернем андатов...

– Это меняет все, – перебила Эя. – Данат берет себе жену из Гальта. Утхайемцы захотят последовать примеру наследника и выстроятся за ним в очередь, как матросы в доме утех. А может, восстанут и начнут войну, которую нам никогда не выиграть. Или, что хуже всего, сделают и то и другое. Произойдет раскол, и мы будем воевать уже друг с другом.

Поэт снял чайник с огня и наполнил пиалу. Чай был горький, передержанный и слишком горячий, но Маати все равно его пил, тянул время. Эя ждала, что он скажет. На сереющих угольках танцевал огонь.

– От нашей грамматики не будет никакого толку, если мир начнет жить по-новому, – тихо сказала она. – Если мы пленим андата через пять лет, у императора уже будет наследник-полукровка. Повсюду, в каждой семье, окажутся потомки смешанных браков. Сможет ли андат это исправить? Заставит ли отцов разлюбить своих детей?

Смотря какой андат, подумал Маати, но ничего не сказал. Только опустил глаза и посмотрел на темные листья, устилавшие дно чашки.

– Отец строит новый мир без нас, – продолжала Эя. – С его высочайшего согласия бесплодные женщины теперь ничего не значат. Он поступает неправильно, а если рана зажила не так, как следует, вылечить ее в два раза труднее.

Эя говорила правду. Если они опоздают с пленением, сделать жизнь такой, какой она была до Неплодной, уже не получится. Мир станет иным, и все их труды пойдут прахом.

Челюсть заболела. Оказалось, он все это время сидел стиснув зубы.

– И что теперь? – спросил поэт с вызовом. – Что еще я должен сделать?

Эя откинулась на спинку стула, прижала пальцы к вискам. Совсем как Ота. Маати становилось по себе, когда он замечал в ней черты отца. Поэт уже знал, что услышит. Она с самого начала клонила к тому, о чем они спорили уже несколько месяцев.

– Разреши мне попробовать. Ты же видел мои наброски. Знаешь, о чем в них речь. Если я сумею пленить Возвращающего...

Она не договорила. Возвращающего к Природному Равновесию, иначе названного Целителем.

– Ничего я не знаю, – буркнул Маати до того сварливо, что даже смутился. – Я только сказал, что не нахожу в твоей работе недостатков. Но это не значит, что их там нет. Просто я пока их не заметил. А кроме того, похожего андата могли пленить в прошлом. Я не хочу тебя потерять из-за того, что какой-то поэтишка Второй Империи воплотил Устраняющего Неправильное, Исправляющего Поломку или еще какое-нибудь идиотское всеобъемлющее понятие.

– Даже если так, в целительстве поэты ничего не смыслили. Я знаю о плоти куда больше них. Я могу сделать людей такими, какими они должны быть. И женщины, которых искалечила Неплодная, снова родят детей. Если только...

– Ты слишком много значишь.

Эя помолчала.

– Ты сейчас заявил, что другие не значат ничего, – произнесла она с горьким упреком.

– Это не так, – возразил Маати. – Все вы очень важны. Однако другим найдется замена. Погоди, Эя-кя. Имей терпение. Как только мы поймем, что грамматика действует, я не стану тебе мешать. А сейчас давай пропустим вперед кого-нибудь другого.

– У нас нет времени. Скоро торговля пойдет по-крупному. Через год уже будет поздно.

– Значит, надо работать побыстрее.

Правда, как это сделать, Маати не знал. Он всю ночь ворочался с боку на бок, размышляя, что можно предпринять. Свеча шипела чуть слышно, отбрасывая на потолок размытый свет. Все ученицы давно разошлись по домам, которые нашла для них Эя. Сама она вернулась во дворцы – великие чертоги, посвященные Оте. Сон все не шел, Маати лежал в сумрачном подвале и думал о времени.

Его отец не дожил до такого почтенного возраста. Когда он умер, сын еще учился, мечтал стать поэтом. Скорбную весть привезли в селение дая-кво. К тому времени Маати не видел отца уже лет десять. Горе оказалось куда слабее, чем он представлял, – не свежая боль потери, а, скорее, воспоминание о давно пережитой. В письме говорилось, что отца погубило замедление крови, и этого Маати было вполне достаточно. Лишь потом он заметил, что спрашивает себя: достиг ли тот всего, чего хотел, гордился ли сыном-поэтом, жалел ли перед смертью о чем-то?

Свеча почти догорела, когда Маати наконец понял, что не уснет. За стенами склада уже пели птицы, встречая невидимый рассвет, но старого поэта не радовали их голоса. Он зажег новую свечу, сел на стертые каменные ступеньки и поставил на колени деревянную шкатулку. В ней хранились его сокровища. Правда, их было всего-то два. Первое – рисунок, что Маати сделал по памяти. Портрет Найита Чокави, его приемного сына. Мальчика, которого Ота – великое исключение из правил – зачал в Сарайкете и погубил в Мати. Второе – книжечка в черном кожаном переплете.

Поэт открыл ее и прищурился. Когда он брал в руки эту книгу, сразу вспоминалась другая, коричневая – подарок Хешая-кво и Бессемянного. Да уж, Хешай и писал разборчивей, и мысли свои выражал куда лучше.

Я, Маати Ваупатай – один из последних людей, владевших некогда силой андатов. Ныне таких, как я, осталось лишь двое. Поскольку старые книги утеряны, я буду записывать сюда все, что знаю о грамматике и формах мысли, посредством которых возможно пленить андата, облекая тем самым отвлеченное понятие в плоть. Помимо того, я буду говорить о своей великой ошибке, от которой теперь страдает мир.

Он рассеянно листал страницы, иногда вчитывался, заметив какое-нибудь особенно удачное выражение, обдумывал, как получше изобразить схему или переделать не совсем точную метафору. Видел с трудом, но все-таки мог разобрать написанное, а если строчки плыли, просто вспоминал, что там было. Начались пустые страницы. И это все? Ему казалось, он написал больше. Маати так и остался сидеть на ступенях, поглаживая лист; бумага сухо шуршала, словно он водил пальцами по чьей-то ладони. Он еще столько хотел сказать, столько всего успел передумать. Часто после хорошей лекции приходил сюда окрыленный, готовый писать следующую главу. Иногда воодушевления хватало надолго и он успевал что-то сделать, иногда – нет.

Жаль умереть, не закончив свой труд, подумал он и захлопнул книгу.

Тут нужна была настоящая школа, а школе нужен был учитель, но Маати всего не успевал. Не успевал давать уроки, и работать над книгой, и прятаться по темным углам, точно преступник. Было бы ему зим пятьдесят, а лучше сорок, он бы еще попробовал... А тут еще безумный план Оты! Из-за него время стало еще дороже.

– Маати-тя?

Старый поэт удивленно моргнул. По ступеням осторожно спустилась Вандзит. Маати спрятал книгу в шкатулку и сложил руки в позе приветствия.

– Дверь была не заперта, – объяснила девушка. – Я испугалась, не случилось ли чего.

– Не случилось. – Маати встал и начал тяжело подниматься по ступеням. – Просто я вчера про нее забыл. Старик еще больше состарился, вот и все.

Она приняла позу, выражавшую и согласие, и отрицание. Похоже, девушка не спала всю ночь. Наверное, у него под глазами были такие же темные круги. Ноздри пощекотал аромат жареных яиц и мяса. На поясе Вандзит висела лакированная коробочка.

– Ага, – сказал он. – Это именно то, о чем я подумал?

Девушка улыбнулась. Она делала это нечасто, а ведь улыбка у нее была такая милая. Взбитые яйца дымились яркими оранжевыми брусочками, мясо получилось очень вкусным и сочным. Вандзит сидела рядом с учителем в гулкой тишине пустого склада. В окошки лился утренний свет – сначала голубоватый, потом желтый и золотой. Говорили о всяких мелочах – о постоялом дворе, где она жила, о том, как плохо, что глаза подводят, о достоинствах этого склада по сравнению с другими. Вандзит задавала поэту вопросы, что пришли ей на ум после вчерашнего урока: как разные формы бытия соотносятся со временем, чем отличается природа числа от природы яблока или человека – ребенка, к примеру.

Маати сам не заметил, как начал рассказывать ей об андатах, о поэтах, о своей жизни в селении дая-кво и даже в школе. Вандзит сидела тихо, не сводя с него глаз, и пила слова, как воду.

Ей и шести зим не было, когда родные погибли. Гальты зарубили их всех: мать и отца, младшую сестру и двух старших братьев. Может, боль и притупилась, однако не прошла. Старый поэт видел, что Вандзит, пусть робко, но тянется к нему и другим женщинам в надежде обрести новую семью. Наверное, вот так она сидела бы у ног своего отца и слушала его, затаив дыхание. Если бы Найит был жив, он тоже ловил бы каждое слово Маати. Они с Вандзит оба потеряли тех, кто был дороже всего на свете, оба истосковались по человеческому теплу. Это их и объединяло.

К полудню, когда пришли остальные, Маати уже знал, что делать. Он думал и сомневался целую ночь; теперь все было решено. Как только Эя ступила на порог, он отозвал ее в сторону.

– Без тебя не обойтись, – начал Маати. – Нам потребуется еда, одежда и все, что нужно для хозяйства. Сколько ты сможешь утащить из кладовых? Еще неплохо бы найти верного слугу или раба...

– Таких здесь нет. Однако сейчас при дворе суета и переполох. В Нантани половина придворных скорее откусит себе язык, чем окажет гостеприимство гальтам. А другая половина в лепешку расшибется, лишь бы попасть в Сарайкет быстрее прочих. Пропажу двух-трех телег с припасами никто и не заметит.

Маати задумчиво кивнул. Эя изобразила позу вопроса.

– У нас будет школа, и я знаю, где ее устроить. Рук много, и место мы приведем в порядок быстро. Осталось только пригласить учителя.

– У нас уже есть один, Маати-кя.

Поэт не ответил. Эя внимательно посмотрела на него и опустила глаза.

– Семай? – спросила она.

– Кроме нас двоих, поэтов больше не осталось. А из тех, кто владел андатом, Семай и вовсе единственный. Он может сделать гораздо больше, чем я.

– Я думала, вы поссорились.

– У меня сложные отношения с его женой, – скривился Маати. – Однако иного выхода нет. Мы на всякий случай условились, как найти друг друга. Надеюсь, он, в отличие от меня, сдержал обещание.

– Я поеду с тобой.

– Нет. – Маати положил руку ей на плечо. – Кто же тогда все подготовит к нашему приезду? Есть одно место, я нарисую тебе карту. В войну там побывали гальты, убили всех, но даже если они бросали тела в колодцы, вода уже очистилась. Это в стороне от большого тракта между Патаем и Нантани...

– Та самая школа? – спросила Эя.

– Да. Она стоит вдалеке от больших дорог, в ней бывали поэты. Возможно, там что-нибудь сохранилось – книги, свитки, надписи на стенах, которых не заметили гальты, будь они дважды прокляты. А главное, там все началось. Там же и вернется на круги своя.

3

Котплытию готовились несколько недель. Из Сарайкета вышла флотилия, а возвращался туда целый плавучий город. Море заполонили гальтские корабли с высокими мачтами, ветер надувал паруса, выкрашенные в красный, синий и золотистый цвет. Гальтские семьи будто соперничали друг с другом в роскоши. Рядом с их величественными судами лакированные низкобортные кораблики утхайема выглядели совсем неказисто. В небе изумленно кричали птицы. Наверное, им казалось, что от берега откололся огромный кусок и поплыл в дальние края. Деревья и холмы когда-то враждебной земли таяли на горизонте. Пришла ночь, и над волнами, как звезды по небу, рассыпались огоньки факелов и светильников.

Боги наделили Оту любовью к морским путешествиям. Дыхание палубы под ногами, запах необъятного океана, крики чаек – все это было так знакомо, словно он вернулся в родные места. Император стоял на носу большого корабля, который предоставил ему Верховный Совет, и смотрел на восходящее солнце.

В молодости Ота несколько лет прожил на Восточных островах. Рыбачить он так и не научился, зато стал неплохим помощником повитухи и отличным матросом. Чуть не женился на местной девушке и до сих пор носил на груди половину брачной татуировки. Со временем тушь выцвела, линии потеряли четкость, как на пергаменте, брошенном в воду. Слушая плеск волн за бортом, вдыхая соленый воздух, глядя, как утренний свет танцует на розово-золотых волнах, император сразу вспомнил те дни.

В этот ранний час он уже сидел бы в лодке, закинув сети, и грел онемевшие от холода пальцы. Потом взял бы глиняный горшок и позавтракал рыбной кашей с орехами. Так и проведут этот день все те, кого он знал тогда, если только их еще не унесла смерть. В ином времени, в каком-нибудь другом мире он до сих пор мог бы жить, как они.

Кем только не побывал Ота за эти годы: голодным оборвышем и воришкой, портовым грузчиком, учеником повитухи, посыльным, хаем, мужем, отцом, военачальником. Теперь стал императором. Кто-то мог подумать, что он все время стремился вверх по бесконечной лестнице судьбы, но Ота знал, что это не так. Он всего лишь делал, что должен был. Одно влекло за собой другое. Он никогда не лелеял честолюбивых замыслов, но все-таки взошел на вершину мира, и целый мир тяжкой ношей лег ему на плечи. Разве не странно, что он оказался здесь? Теперь у него самые роскошные одежды, его каюта больше, чем иные суденышки, на которых он когда-то рыбачил, а он стоит и мечтает о рыбной каше с орехами.

Гулкий, точно колокол, голос прокричал что-то на гальтском. Ота и не заметил, как подошла маленькая шлюпка. Вахтенный откликнулся, прибывшим спустили веревочную люльку. Матросы закрутили лебедку, и над планширом медленно поднялся человек, одетый в цвета Дома Дасинов. Люлька опустилась на палубу, гостя окружила стайка императорской челяди. Ота поправил рукава халата и направился к ним.

Молодой посланник с песочно-желтыми волосами и зеленоватым лицом был слугой, но какую занимал должность, Ота не понял: тонкости гальтской иерархии мало его интересовали. Увидев императора, юноша худо-бедно изобразил позу смиренного почтения.

– Высочайший, – произнес он с акцентом, – советник Дасин шлет вам поклон. Завтра вечером он и его супруга устраивают на борту «Мстителя» пир и почтут за честь, если вы согласитесь присутствовать.

Юноша сглотнул и опустил глаза. Наверняка он готовил более торжественную речь, но морская болезнь ее укоротила. Император вопросительно посмотрел на Госпожу вестей, моложавую женщину с резким, волевым лицом и наблюдательностью, которая помогла бы ей в любом деле. Та изобразила позу согласия, одновременно предлагая Оте решать самому и советуя придумать отговорку. Слуга Дасинов не уловил бы и третьей части этих значений. Император взглянул на сверкающие волны. Солнце встало, свет изменился, а с ним и цвета океана. Ота вздохнул.

Даже здесь он не находил спасения от церемоний, интриг, пиров, личных встреч, прошений и услуг. Конца им не было, потому что и быть не могло. Скорее крестьянин перестал бы сеять, рыбак – забрасывать сети, а торговец закрыл бы лавки и начал ходить по баням и распевать песни в чайных.

– С удовольствием, – сказал Ота. – Передайте мою благодарность Фареру-тя и его супруге.

Юноша ответил простым поклоном, затем спохватился и, покраснев, изобразил позу благодарности. Он снова сел в люльку, под крики матросов та со скрипом поплыла вниз. Слуга медленно скрылся за бортом, но удачно ли он перебрался в шлюпку, император так и не узнал. Приглашение напомнило ему о письмах, что ждали в каюте на нижней палубе. Ота вдохнул побольше соленого воздуха и солнца и пошел вниз – погружаться в бездонную пучину забот.

Из Ялакета сообщали о заговоре. Три знатных семейства никак не желали видеть на троне гальтскую императрицу, а потому решили выбрать хая и провозгласить независимость. На Чабури-Тан снова напали пираты. Город выстоял, но воины-западники, которых наняли его защищать, явно действовали заодно с врагом. После этих событий торговля пошла хуже некуда.

А вот из Утани пришли добрые вести. Данат писал, что крестьяне в предместьях Патая, Утани и Лати собрали хороший урожай. Моровое поветрие, которое угрожало скоту, не пришло. Что ж, хотя бы эти три города продержатся до следующего лета.

Подали обед, после Ота вернулся к письмам и читал еще две с половиной ладони. Затем лег отдохнуть. Койка на промасленных цепях бесшумно качалась вместе с кораблем. Ота заснул, а проснулся, когда в иллюминатор его каюты уже заглядывало низкое вечернее солнце. Судя по глухому топоту над головой, дроби барабанов и трелям флейт, на верхней палубе менялась вахта. Ота полежал немного, наслаждаясь покоем, встал и написал два из семи посланий, которые собирался отправить на родину, прежде чем в Сарайкет прибудет огромный праздничный флот.

* * *

Если бы не Госпожа вестей, император так и не вспомнил бы о приглашении на пир. Вечером слуги облачили Оту в халат изумрудно-зеленого шелка со вставками золотистой ткани, перевязали длинные седые волосы тесьмой, а виски умастили сандалом и лавандой. Ота уже не первый десяток лет терпел эти церемонии, но до сих пор считал их глупостью. Понять всю важность старых обычаев было непросто. Он и теперь в ней сомневался.

На «Мститель» императора со свитой доставила лодка, украшенная цветами. Лепестки падали в воду и плыли по волнам, окруженные отблесками факелов. Гребцы налегали на весла, Ота стоял, глядя, как приближается огромный боевой корабль. Император держался с уверенностью настоящего моряка и в глубине души очень этим гордился. Его знатные спутники – Ауна Тиян, Пият Сая и старый Адаут Камау – все сидели на банках. «Мститель» сиял огнями. Хотя его красоту пока затмевал великолепный закат, Ота знал, что ночью корабль превратится в сказочное видение, и заранее им восхищался.

Их всех по очереди подняли на борт, Оту – последним, как самого почетного гостя. Своим убранством палуба не уступала дворцовым чертогам, а чистотой и безупречностью превосходила хайятский сад. Тут и там в продуманно-небрежном порядке стояли кресла, будто сотканные из серебряной филиграни и воздуха. Музыканты играли на маленьких органчиках-регалях и арфах, где-то за парусами расположился хор, и казалось, что сам корабль вплетает в песню свой голос. Покачиваясь в подъемной люльке, Ота разглядел среди гостей несколько знакомых, а среди них Баласара Джайса, который взирал на него с добродушной усмешкой.

Императора встречали Фарер Дасин, его жена и дочь, та самая Ана. Слуги помогли Оте встать, и он шагнул навстречу хозяевам. Фарер стоял неподвижно, как чугунная статуя, лишь губы тронула холодная неискренняя улыбка. У госпожи Дасин были все такие же припухшие розоватые веки, но смотрела она с теплотой и, кажется, искренне радовалась встрече. Что касалось Аны Дасин, то...

Будущая императрица Хайема напомнила Оте кролика. Огромные карие глаза и крошечный рот придавали ей испуганный вид. Голубое платье было девушке не к лицу, а вот ожерелье из необработанного золота, напротив, очень шло. Она могла бы показаться тихоней, если бы не унаследовала от матери волевой подбородок и горделивую осанку.

Ота знал Ану Дасин только по слухам, отзывам Баласара Джайса и целому вороху бумаг, с которыми ознакомился после заключения договоров. Трудно было поверить, что эта девушка превзошла своего учителя математики и написала для узкого круга друзей руководство по этикету, вызвавшее скандал. Говорили, что она ездит верхом с четырех зим, что она оскорбила сына эдденсийского посла и объяснила причину так, что юноша сам же и принес извинения. Ана спускалась из окна по веревке, связанной из разрезанных гобеленов, взбиралась по стенам дворца в Актоне, переодетая мальчишкой-оборванцем, и разбивала сердца мужчин в два раза старше ее. А может, все это выдумки? Ота столько слышал о ней, но совсем не знал правды. Он приветствовал девушку первой:

– Долгих лет и доброго здоровья вам, Ана-тя.

– Спасибо, высочайший, – ответила чуть слышно. – Желаю и вам того же.

– Император, – сказал Фарер Дасин на своем родном языке.

– Советник Дасин. Благодарю, что пригласили.

Гальт кивнул. На его лице так и читалось: рад бы не приглашать, но деваться некуда. Хор ненадолго умолк и начал другую песню. Иссандра с улыбкой шагнула вперед и тронула Оту за руку.

– Простите моего мужа. Море ему не по душе. Поверить не могу, что он семь лет служил на флоте.

– Вот как? – вежливо удивился Ота.

– Мы тогда воевали с Эймоном, – пояснил советник. – Я потопил двенадцать судов и сжег всю гавань в Катире.

Ота с улыбкой кивнул. Интересно, какие лица у них будут, если он скажет, что когда-то рыбачил? Нет, лучше уж помалкивать.

– Погода нас балует, в Сарайкет вернемся до конца лета, – заметил император и сразу понял, что допустил ошибку.

Дасин раздул ноздри, на скулах заиграли желваки; улыбка его жены погасла; дочь отвела взгляд.

– Идемте, я покажу вам, как обустроили камбузы, высочайший, – предложила Иссандра. – Это настоящее чудо!

После небольшой прогулки Ота поднялся на возвышение, где для него приготовили почетное место. С других кораблей прибывали все новые гости. Сначала они приветствовали советника и его семью, затем подходили к императору. Он думал, что люди разделятся на два лагеря: возмущенные гальты будут едва сдерживать гнев, утхайемцы – радоваться новым возможностям, которые открыла перед ними сделка. Все оказалось намного сложнее. Настало время начинать празднество, и гальтские жрецы затянули свои торжественные песнопения.

Пока шла церемония, граница была хорошо видна: вот халаты утхайемцев, а вот рубахи и платья гальтов. Однако люди вскоре перемешались. Теперь они стояли группками по двое-трое и увлеченно беседовали. Наметанным глазом Ота замечал осторожные улыбки, слышал благодушные смешки мужчин, готовых начать деловые переговоры. Вечер продолжался, свечи таяли, вместо них зажигали новые, с хитроумно устроенных камбузов подносили вино, рыбные блюда, мясо и сласти. Палуба нежно покачивалась, а глаза блестели предвкушением выгоды. Гости переходили от одной компании к другой, и везде утхайемцев и гальтов было примерно поровну. Ота чувствовал себя так, словно взмешал грязную лужу и теперь смотрит, как она принимает новые очертания.

Однако были здесь и те, кто держался особняком. Некоторые гальты общались только между собой, а вдалеке, у борта, Ота заметил и тесный круг своих подданных. Они сидели, повернувшись к празднику спиной, и беседовали, нарочито прибегая к сложным придворным позам, значения которых не могли понять чужестранцы.

Женщины Хайема – вот кто не умел скрыть горечь в речах и жестах. Ота вспомнил о дочери, и в сердце проскользнул тоскливый холод. Торговля чревами. Наверное, так Эя назвала бы его поступок. Соглашение с гальтами окончательно убедит ее, что император ценит хайятских женщин – а значит, и собственную дочь – лишь за способность рожать. Он отчетливо представил, каким голосом она это скажет, как вскинет голову, скрывая горькую обиду. Ота начал шепотом оправдываться, будто она стояла рядом.

Никакое это не предательство. Все видят, что дальше так жить нельзя, он лишь заявил об этом открыто. Женщины Хайема по-прежнему дороги, никто не умаляет их достоинств. Да, он вел переговоры о брачных союзах, и заключались они именно для того, чтобы рожать детей. Но ведь он много чего еще сделал: собрал ополчение, пригласил наемников. И все ради спасения городов. Разве это оскорбляет кого-то?

Нет, нельзя уговаривать ее, как неразумного ребенка.

Должен быть выход, подумал Ота. Ведь можно как-то показать им, что он разделяет их боль, совсем не обязательно расторгать для этого договоры. Киян говорила, иногда бесплодные женщины сходят с ума. Могут украсть малыша или даже убить беременную и вырезать младенца из ее чрева.

Неутоленное желание становится недугом, сказала она. Ота помнил тот вечер – свет лампы, запах горячего масла и сосновых поленьев. Помнил, как Эя вскинула глаза, услышав слова матери – будто та прочла ее собственные мысли. Помнил свой ужас. А ведь Киян хотела его предупредить. Это было как-то связано с теми, кто сидел сейчас у борта спиной к гальтам и будущему, которое тут решалось. Эя знала, в чем дело. Пожалуй, знал и Фарер Дасин. Сам император лишь терялся в догадках.

– А ведь неплохо идут дела. Что скажете, высочайший?

Перед ним стоял Баласар Джайс, сложив руки в позе приветствия. То ли от холодного воздуха, то ли от вина щеки у гальта раскраснелись.

– Хотелось бы верить, – сказал император, отгоняя невеселые мысли. – По-моему, эти люди больше думают о торговле, чем о старых обидах, но как знать, что у них в сердце?

– Надежда, – ответил Баласар и добавил задумчиво: – Непривычное чувство. Я и не замечал, какой редкостью она стала в последние годы.

– Неужели? – буркнул Ота.

Баласар прищурился, но император только махнул рукой.

– Это все возраст. Я устал, да еще наелся за десятерых. И как только ваши люди из-за стола встают?

– Ну, вас же никто не заставлял съедать все до крошки. Ага, кажется, представление началось.

Ота поднял глаза. Слуги и матросы двигались бесшумно, как призраки. Свечи погасли, в воздухе поплыл запах сгоревших фитильков, а на другой стороне палубы, напротив императора, как по волшебству возникла сцена. Певцы снова поднимались в корзины, что висели на мачтах. Слуги поставили на возвышение еще три кресла – для советника Дасина, его жены и дочери. От Фарера так и разило перегнанным вином, поэтому он расположился подальше от императора, Иссандра села с мужем, а место рядом с Отой досталось Ане.

Певцы кивнули друг другу, мало-помалу их негромкие голоса начали обретать силу. Ота прикрыл глаза. Он знал эту мелодию – придворный танец времен Второй Империи. Чарующая музыка то лилась печально, то вспыхивала радостью. Это был подарок для императора. Гальтский хор сплетал голоса в песне чужого народа. Ота весь обратился в слух, а когда пение стихло и последние ноты, дрожа, растворились в тишине, захлопал одним из первых. Он и не думал, что так растрогается.

Ана Дасин тоже прослезилась. Взглянув на императора, она пробормотала что-то, вскочила и быстро пошла к трапу, ведущему на нижнюю палубу. Хор начал другую песню, теперь повеселее. Ота посмотрел на Иссандру. Полумрак сгладил морщины, и на мгновение он увидел, какой она была в молодости. Женщина подняла на него усталый взгляд. Рука Фарера лежала у нее на плече. Советник не смотрел на жену, но нежно прижимал ее к себе. И снова Ота задумался, чего стоило Иссандре Дасин заключение этого договора.

Император многозначительно поглядел на трап и сложил руки в позе приглашения. Иссандра вскинула бровь, улыбнулась краешком губ, и на щеке появилась ямочка. Ота поправил халат и осторожно спустился с возвышения. Скоро Ана станет и его дочерью. Если уж родители не хотят утешить ее, может, пора это сделать самому?

Внутри гальтский корабль ничем не отличался от любых других судов, на которых Оте доводилось плавать: тесный, битком набитый людьми, пропахший немытыми телами. Если бы не пир, на верхней палубе было бы полно матросов. Сейчас они сидели по крошечным каютам и ждали, пока не кончатся песни и не придет их очередь подышать свежим воздухом. Все расступались перед Отой, императором Хайема, умолкали, стоило ему приблизиться. Он пробирался вперед, щурясь и высматривая в полумраке девушку, похожую на крольчонка.

Гальтские корабелы делили трюмы судов на отсеки. В одном из этих темных помещений он услышал девичий голос. Слева и справа громоздились ящики и коробки. «Мститель» покачивался, и тросы, которыми они были связаны, поскрипывали. Жалобно попискивали крысы. Ана Дасин сидела, сгорбившись и обхватив себя руками.

– Прости, – сказал Ота. – Не хочу тебе мешать, но... можно мне остаться?

Ана подняла голову. Темные глаза девушки поблескивали в тусклом свете. Она кивнула едва заметно, а может, корабль просто качнула волна. Ота осторожно перешагнул через неструганую доску, подобрал полы халата и сел рядом с девушкой. Они помолчали. Наверху певцы завели какой-то сложный напев, перебрасывая друг другу звуки, точно жонглеры. Ота вздохнул.

– Я знаю, это нелегко, – начал он.

– Что нелегко, высочайший?

– Ота. Пожалуйста, зови меня Отой. Я имел в виду твое положение. Когда тебя выдергивают из привычной жизни, сватают за какого-то незнакомца, увозят в город, где ты никогда не бывала.

– Меня готовили к этому всю жизнь.

– Да, понимаю, но... это ведь несправедливо.

– Да. – Она помрачнела. – Несправедливо.

Ота сцепил пальцы.

– Мой сын – неплохой человек. Умный и сильный. Он заботится о своем народе. У него чуткое сердце. Наверное, он лучше, чем был в его возрасте я сам.

– Простите, высочайший. Чего вы от меня хотите?

– Ничего. Ничего особенного. Знай только, что судьба, которую мы тебе навязали... у нее есть и светлые стороны. Боги свидетели, я сам прожил не ту жизнь, какую хотел. Мы делаем, что должны. Мне тоже выбирать не приходится.

Она смотрела на него так, словно он заговорил на каком-то странном наречии. Ота покачал головой:

– Не обращай внимания, Ана-тя. Я только хотел сказать, что понимаю, как тебе тяжело. Потом станет легче. Если ты примешь эту новую жизнь, возможно, она тебя еще порадует.

Ана помолчала, хмурясь. Чуть наклонила голову.

– Теперь надо сказать спасибо?

Ота грустно усмехнулся:

– Не очень-то хорошо у меня выходит, да?

– Не знаю, – ответила Ана Дасин.

В ее голосе таился вызов, с которым иногда смотрит на старшего расхрабрившийся подросток.

– Я понятия не имею, чего вы хотите.

Пробираясь обратно сквозь переполненное чрево корабля, Ота все не мог понять, чего он ждал от девочки, которая встретила на сорок пять зим меньше, чем он. Он хотел дать совет, утешить. Лучше бы завел беседу с кошкой. Неужели надеялся, что его поймет восемнадцатилетняя девчонка? Кто бы мог подумать, что убеленный сединами старик, повелитель империи, настолько наивен.

И конечно же, когда Ота добрался до трапа, он нашел те самые слова. Надо было сказать, что он знает, какая сила духа нужна для жертвы. Что он видит – Ана страдает по-настоящему и это совершается во имя благородной цели. Тем они и похожи – император и будущая императрица. Поступаются собой ради счастья множества незнакомых людей.

Более того, нужно было ее разговорить и выслушать.

На верхней палубе послышался одобрительный гул. Запел органчик, вздох спустя к нему присоединились флейта и барабан. Ота повернул обратно. Надо попробовать снова. В худшем случае девочка решит, что он старый дурень, а она, вполне вероятно, и так уже это подумала.

Войдя в трюм, он услышал всхлипы, девушка говорила что-то сдавленным голосом. Ей отвечал мужской голос, но принадлежал он явно не отцу. Император помедлил и подкрался чуть ближе.

Ана Дасин стояла на коленях, обнимая какого-то юношу. Тот был в одежде матроса, но его выдавали руки – тонкие, белые, как у девушки. Молодой человек обнимал Ану, прятал заплаканное лицо в ее волосах. Она гладила его, уверяя в любви.

Ага, подумал император, отступая. Вот оно что.

Вернувшись на палубу, Ота с улыбкой кивнул Иссандре и притворился, будто слушает музыку. Чем еще пожертвуют люди, чтобы он смог перекроить мир по-своему? Сколько еще влюбленных расстанутся из-за того, что он задумал спасать народы? Наверное, он никогда не узнает, как велика расплата.

Словно в ответ на эти мысли, пламя свечей затрепетало под ветром, органчик заплакал, и над морем сгустилась тьма.

4

Полуденное солнце сверкало в зеленой листве, всюду кружилась мошкара, жужжали мухи. Река – один из притоков Киит – вилась змейкой, прокладывая себе путь на юг. Маати привязал мула в тени раскидистой катальпы и сел на камень. Вынув из рукава мешочек с изюмом и зернами, он обвел взглядом летнюю местность – деревья, неровную проселочную дорогу, что шла от предместья на северо-запад, поля на юге.

Тут и там виднелись крестьянские дома. Хозяева пасли коз, выращивали просо, а ближе к воде – рис. По землям Хайема рассыпалось немало таких деревень. Они, словно корни, питали цветущее великолепие городов. Тут все было грубее и проще, изысканные манеры вызывали только недоумение, словно какой-то диковинный язык. Люди появлялись на свет, росли, женились и умирали, так и не узнав, что находится дальше, чем в дне пути от родного дома. Надгробия ставились в двух шагах от колыбелей.

Где-то на этих зеленых полях работал тот, кому ведомы тайны андатов – единственный на свете поэт, если не считать самого Маати. Старик задумчиво положил в рот щепотку изюму.

Покидая Утани, он и не думал, что придется так тяжело. К странствиям привык – больше десяти лет скитался и прятался по темным углам. Путешествие казалось совсем не трудным – всего-то недели две ехать на юг, в сторону летних городов. Однако Маати уже давно не отправлялся никуда без учениц. Теперь, когда он тащился по дорогам предместий на своем стареньком муле, ему очень не хватало компании.

Мир изменился. Поговорить было не с кем, и, оставшись наедине со своими мыслями, поэт обнаружил, что перемены гораздо серьезнее, чем он думал.

Многое оказалось таким, как он и предвидел. Города и деревни притихли, нигде не звучал смех играющих детей. Люди постарели, в волосах у них прибавилось седины. Улицы казались шире, будто стали велики, как халат – человеку, исхудавшему от старости или болезни. Обгорелые руины городов принадлежали теперь лишь молодым деревцам да лисам. От столицы до разрушенного Нантани, что на южном побережье, все заросло травой. Шрамы войны затянулись, но не исчезли.

Недоверие ко всему чужеземному было у местных жителей в крови. Маати слышал о женщинах Западного края, что приезжали сюда в поисках мужа и лучшей доли. Они думали, среди бесплодных жен их будут ценить, но в предместьях на это смотрели как на очередное вторжение, только медленное. Несчастных выгоняли угрозами или камнями. Если кто-то брал к себе в дом чужестранку, такая смелость обходилась ему дороже, чем поэту – неудавшееся пленение. Предателям ломали кости, сворачивали шею; их топили в отхожих местах, а трупы бросали плавать в мелких речушках.

А может, это всего лишь слухи. Чем дальше на юг уходил Маати, тем больше его одолевали сомнения.

Дважды его обгоняли ревущие паровые телеги. Правили ими местные жители, но сами машины были военными трофеями и когда-то принадлежали гальтам. Однажды старый поэт увидел, что дым и пар поднимаются прямо над рекой. Оказалось, по ней шла тяжелая баржа, которую двигал такой же фырчащий, помятый котел. Даже поля, что простирались внизу, теперь возделывали каким-то другим, неведомым до вражеского нашествия способом. Может, боль предательства, совершенного Отой, застила Маати взор, но ему казалось, что гальты продолжают завоевание, неспешно роют подземные ходы и потихоньку меняют все, к чему прикоснутся.

Зачесалась рука. Старый поэт вынул и раздавил клеща. Хватит время терять. Пусть ноги свинцом налились от усталости, а халат липнет к телу. Уж лучше выяснить все побыстрей, чем сомневаться и раздумывать. Маати положил в рот последние зерна, спрятал мешочек и отвязал мула.

Семь лет назад он покинул Семая на постоялом дворе в трех днях пути на северо-запад от реки и холма с катальпой. Прощание вышло не совсем дружеским, и все же поэты решили оставлять о себе весточки на случай, если нужно будет увидеться.

Маати нашел это место без всякого труда. За годы многое изменилось. Кухни и два старых дерева во дворе сгорели, юный конюх возмужал, а коричнево-желтые стены перекрасили в белый и синий. Хозяину заплатили, чтобы он хранил для поэтов особую коробочку, и теперь в ней лежало послание, сшитое и запечатанное воском. Семай взял себе новое имя. Разгадав тайнопись, Маати узнал, где поселился крестьянин по имени Дзядит Нойгу. Его жену теперь звали Сиан.

Маати перечел то, что вписал между строками, начертанными уверенной, искусной в каллиграфии рукой. От развалин старой мельницы – на восток, через пол-ладони увидишь саманный домик, а рядом кирпичную цистерну для воды. Старый поэт прищелкнул языком, подгоняя мула, и зашагал дальше.

К дому он подошел в полдень. Солнце палило, и даже в тени стоял зной. Путник зачерпнул воды, напился сам и напоил мула. Встречать гостя никто не вышел, но место не выглядело заброшенным – ставни блестели свежей краской, а на дорожке, что вела вдоль стены, не было ни сорняка. Маати отправился на задний двор.

В загончике заблеяли козы, с подозрением глядя на чужака недобрыми умными глазками. Впрочем, поэт и сам был не очень-то рад их видеть. Поодаль стояла высокая постройка – бойня. Внутри кто-то насвистывал.

Маати шагнул на порог, и в сарае потемнело. В воздухе плавал густой дым – помещение окуривали, чтобы на мясо не садились мухи. С крюка свешивалась козлиная туша, на полу стояли ведра с кровью и внутренностями. Мясничиха обернулась. Руки у нее были красные, кожаный фартук пропитался кровью, в кулаке сверкал кривой нож.

Если бы у Маати и Семая не нашлось других причин расстаться, этой женщины вполне хватило бы. Идаан Мати, опальная сестра императора. Совсем юной девушкой, не старше Вандзит, она вступила в заговор, убила отца и братьев ради того, чтобы вместе с мужем взойти на окровавленный трон. Идаан оклеветала Оту, и того едва не казнили за ее преступления. Семая она соблазнила и сделала своим орудием, а к Маати подослала наемного убийцу. На животе остался шрам от его кинжала. Как ни странно, Ота ее помиловал. Еще труднее было понять Семая, который решил найти бывшую любовницу и разделить с ней тяготы изгнания. Один Маати видел ее истинную сущность.

С возрастом Идаан располнела. В седых волосах, связанных грубой веревкой, почти не осталось черных прядей. Северянка прищурила глаза, на ее продолговатом лице отразилось удивление, а потом что-то вроде брезгливости.

– Ты, конечно, к Семаю. – Она вонзила в мясо окровавленный нож, и туша закачалась. – Пошли.

– Объясни, где он, – ответил Маати. – Я сам...

– Собаки тебя не знают.

У дома, в грязи, отдыхали псы, пятеро чудовищ величиной с пони. Увидев их широкие челюсти, Маати порадовался, что с ним хозяйка. Идаан бодро шагала впереди. Они миновали низенький курятник, откуда слышались шум крыльев и квохтанье, и вышли на зеленое поле, затопленное водой. На дальнем конце стоял худой мужчина в холщовых штанах, с повязанной на голове темно-красной тряпицей. Старый поэт никак не мог разглядеть лица, оно расплывалось мутным пятном. Лишь когда Маати приблизился, он узнал этот ясный мальчишеский взгляд и решительную линию губ. Под солнцем кожа Семая загрубела, глаза лучились морщинками. Он улыбнулся, приняв позу, которой мастера их тайного ремесла приветствовали друг друга. Идаан фыркнула и пошла обратно.

– Засушливый выдался год, – заметил Семай. – Кто бы мог ожидать. Последние два урожая чуть не сгнили в поле, а теперь то и дело приходится открывать канал.

– Мне нужна твоя помощь, Семай-тя.

Тот кивнул, посмотрел вдаль, прищурившись, будто заметил там что-то, и вздохнул:

– Я так и подумал. Что ж... Идите за мной.

Небольшое поле чем-то напомнило Маати огороды в школе поэтов. Правда, на высокогорьях близ Патая почва была куда светлее и суше, чем здесь, но запах влажной земли, жужжание мошкары, тепло полуденного солнца и нежный холодок, что поднимался над водой, отозвались в памяти эхом детства. Не все воспоминания были горьки. Вот бы сбросить сандалии и пойти босиком по топкой грязи!

По дороге Маати начал рассказывать Семаю, чем занимался все эти годы. Женскую грамматику они обсуждали раньше, и теперь оставалось лишь напомнить о ней. Поэт вкратце описал, чего добился, какие открытия помогли его ученицам начать работу над пленениями. Семай привел его к раскидистой катальпе. Они устроились в тени и, пока ели тугие медовые лепешки и сушеные вишни, Маати продолжал свою невеселую историю.

Он словом не обмолвился о школе или андате, пленить которого задумала Эя. Решил, что еще рановато. Сначала нужно выяснить, как относится ко всему этому его бывший собрат.

Тот внимательно слушал, иногда кивал. Вопросов задавал мало, зато все – по делу. Вскоре беседа потекла, как в старые времена. Через три ладони, когда Семай повел Маати обратно, тому начало казаться, что они простились только вчера. Только эти двое знали тайны андатов и дая-кво. Долгими страшными ночами, когда враг приближался к городу, вместе работали над пленением – последней надеждой. Вместе пережили горькую, бесконечную зиму в пещерах к северу от Мати. Лишения сделали их если не друзьями, то уж точно близкими людьми. Маати до того увлекся, что начал рассказывать о Возвращающем Природное Равновесие. Семай в это время перекрывал воду, поворачивая простой железный механизм.

– Так не получится, – сказал мужчина, кряхтя. – В рассуждениях ошибка.

– Я в этом не разбираюсь. Девушка – целительница. Она говорит, в излечении плоти главное – дать ей вернуться к прежней форме. Тело само тебе помогает и...

– Но логика, Маати-кво. – Семай невольно обратился к нему, словно к учителю. – Тут явное противоречие. Природа андатов – небытие, а девушка хочет пленить такого, который возвращает все к естественному состоянию. То же самое было со Свободой от Рабства. Лучше взять противоположное понятие.

– Какое, например?

Затвор со скрежетом опустился. Поток обмелел, а затем иссяк. Семай присел на корточки и кивнул на воду.

– Нисходящая Влага не только вызывала дожди. Останавливала тоже. Она умела делать и то и другое, правильно? Вода падала на землю или задерживалась в облаках. Поэт заставлял реку течь быстрее, но мог и остановить ее. Ваша целительница не удержит Возвращающего или как там она хочет его назвать. Но если она пленит Израненного или Изувеченного Болезнью, то сможет врачевать недуги. Отрицая противоположное, она достигнет желаемого действия, а заодно и получит андата, которому будет не так легко ускользнуть.

Маати подумал и кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Очень хорошо. Вот для этого ты мне и нужен.

Семай улыбнулся, глядя, как зеленое поле бежит волнами под ветром, посмотрел на дом и опустил глаза.

– Переночуете у нас?

Маати ответил позой согласия, стараясь не выдать страх от мысли, что придется спать под одной крышей с Идаан. Понятно, что Семай не сорвется с места по первому зову. И все же Маати очень на это надеялся.

В доме с толстыми кирпичными стенами лежала прохлада, запах псины смешался со слабым ароматом карри. День медленно угасал, солнце легло на вершины деревьев к западу, густой золотистый свет дымкой застил слабые глаза Маати. Пели цикады. Он сидел на каменных ступеньках, смотрел по сторонам и думал.

Маати знал, что Семай любил Идаан в те времена, когда она была женой другого и плела заговор против родни. Именно Семай положил конец ее злодеяниям. Если бы не он, Ота не стал бы хаем Мати, а потом императором. Выдав любовницу, Семай, в каком-то смысле, сделал мир таким, каков тот сейчас.

Маати не понимал, как можно тосковать по убийце, предавшей свой город и семью. Когда, уже в изгнании, Семай задумал найти эту женщину, старый поэт решил, что его товарищ спятил. Не было никаких сомнений – она тотчас его прикончит.

И все-таки.

В юности Маати отнял у друга любимую, но тот его простил. В благодарность за это, а может, из чувства вины Маати доказал невиновность Оты и помог раскрыть преступления Идаан. Бессемянный предал и своего поэта, Хешая, и союзников-гальтов, и женщину – как ее звали? – ту, которая потеряла ребенка. Андат предал всех и каждого, но прощения попросил только у Маати.

Солнце запуталось в ветках деревьев. Вес прожитых лет давил на плечи. Мертвые дети, война, измена, утраты. А тут, в глуши, откуда ехать и ехать до большого предместья, старые любовники вьют себе гнездышко. Маати злился и ругал себя за свою злость.

Когда в синеющем предзакатном небе смутно заблестели первые звезды, на крыльцо вышла Идаан. Без кожаного фартука она уже не выглядела так, словно явилась из страшной сказки. Стала обычной женщиной, усталой и постаревшей. И все же, когда она посмотрела в глаза Маати, по коже у него скользнул холодок. Он видел эти глаза на молодом лице. Тьма, что была в них тогда, отступила, но не исчезла.

– Ужинать пора, – сказала Идаан.

Маати не ожидал увидеть у них такой маленький, изящный столик. На нем стояли три миски с рисом и полосками жареного мяса. Семай налил всем немного рисового вина из костяной бутыли. Скорее всего, в этом небогатом доме оно предназначалось только для особых случаев. Маати изобразил позу благодарности и попросил разрешения сесть. Семай ответил позой радушного приглашения, но не сразу, как будто утомился или глубоко задумался. Идаан сидела с непроницаемым лицом.

– Я хотел спросить кое-что, – начал Семай. – Насчет вашего предложения.

– Спрашивай.

– Вы хотите избавить от проклятия Неплодной всех? Даже гальтов?

Маати положил в рот полоску сочного подсоленного мяса. Неторопливо прожевал, подбирая слова, но само его молчание уже было ответом.

– Я не могу с вами поехать, – сказал Семай. – Мне... надоела эта борьба.

Маати нахмурился так, что заныли брови.

– Подумай хорошенько.

Семай покачал головой:

– Я много сил отдал миру. Теперь хочу пожить для себя. Больше никаких великих битв, никаких городов и народов, чья судьба зависит от моих поступков. Хватит и того, что есть.

Маати вытер пальцы о рукав и принял позу вопроса, граничившую с обвинением. Семай прищурился.

– Хватит для чего? И кому? Вам двоим? Хватит с лихвой, но только до поры до времени. Потом станет чересчур. У вас полно работы: на поле сходи, за животными присмотри, еду приготовь, одежду выстирай, дрова собери. Остается время, чтобы подумать? Отдохнуть?

– Это верно, здесь – не то что при дворе. – Хоть Семай и постарел, улыбка осталась прежней. – Иногда к вечеру так и хочется поручить стирку какому-нибудь слуге.

– Дальше – хуже, – пообещал Маати. – Вы одряхлеете. Работа не станет легче, а сил уже не останется. Начнутся болезни. Кто-то потянет сухожилие, или сломает ногу, или с горячкой сляжет. Кто о вас позаботится? Дети? Но детей у вас нет. У соседа тоже. И его соседи все бездетные.

– Он прав, любимый, – сказала Идаан.

Маати поморгал. Вот уж не рассчитывал, что она примет его сторону!

– Я все понимаю, – ответил Семай. – Но это не значит, что я должен стать поэтом.

– А что еще ты можешь делать? – спросил Маати. – Правами на землю торговать? Но кто их купит? Заняться ремеслом? Где взять наставника? Тебя учили пленять андатов. Твой ум создан для этого. Эти девочки... Видел бы ты их! Преданность, упорство, стремление к победе! Если только мы не гонимся за недостижимой мечтой, они обязательно добьются успеха. Мы спасем мир.

– Как-то раз мы его уже спасали, – заметил Семай. – Кончилось плохо.

– Нам не хватило времени. Гальты были на пороге. Мы поступили как должно. А теперь можем исправить ошибку.

– Мой брат знает? – спросила Идаан.

– Я просил у него помощи. Он отказал.

– Ты за это его ненавидишь?

Над столом повисла звенящая тишина. Маати уставился на Идаан; та спокойно смотрела на него.

– Ота нами торгует, – сказал поэт. – Повернулся спиной к целому поколению женщин, а ведь он виновен в их страданиях не меньше нас.

– И ты ненавидишь его за это? – повторила она. – Только не спорь, Маати-тя. Я много знаю о ненависти.

Он пожертвовал моим сыном, чтобы спасти своего, подумал Маати. Пусть в тот страшный час Оты рядом не было, пусть никто не виноват, что юноша оказался один против нескольких гальтов, пусть Найит на самом деле – не сын ему. Все это ничего не значило. Найит погиб, Маати стал изгоем, и только Ота поднялся и засиял, как звезда на небосводе.

– Как я отношусь к твоему брату – не имеет значения, – сказал Маати. – Помощь мне все равно нужна.

– Кто вас поддерживает? – спросила Идаан.

Маати вздрогнул. Эя, мелькнуло в голове, но он затолкал эту мысль подальше.

– Не понимаю, о чем ты?

– Кто-то вас кормит, дает убежище. Если люди узнают, где вы прячетесь, половина отправит к вам наемных убийц, чтобы вы, не приведи боги, снова не пленили андата. А другая половина готова будет на части разорвать за то, что вы натворили в прошлом. Если вас покрывает не император, кто тогда? Знатное семейство? Торговый Дом? Кто?

– Меня поддерживает влиятельное лицо, – ответил Маати. – Но больше я тебе ничего не скажу.

– Ты ведешь опасную игру. Семай имеет право знать, на что идет и чем рискует.

– У меня есть человек во дворцах. Ота ни шагу не сделает без того, чтобы я об этом не узнал. Уж поверь.

– Кто этот человек? Ты должен рассказать все.

– Ничего он не должен! – вспылил Семай. – И покровитель тут ни при чем, потому что ехать я никуда не собираюсь! Все, с меня хватит. Хочу прожить остаток дней с любимой женщиной и умереть спокойно. Больше мне ничего не надо.

– Ты нужен миру, – сказал Маати.

– Не нужен. Мне очень жаль, Маати-кво, что вы зря проделали такой долгий путь. Простите. Когда-то я был поэтом, но с этим покончено. Я могу хоть до конца своих дней раздумывать, но приду к этому же ответу.

– Нам нельзя оставаться, – тихо сказала Идаан. – Я тоже полюбила эти места, наш дом. Все эти годы мы жили счастливо. Но Маати-тя прав. Пройдет лет пять или десять, и работа станет нам не по силам. Мы состаримся, а нанять помощников не сможем. Их не будет.

– Тогда уедем, – сказал Семай. – Что-нибудь придумаем. Что угодно, только не это.

– Почему? – спросил Маати.

– Потому что я больше не хочу никого убивать. Ни твоих учениц, ни чужестранцев, которые задумают нам помешать, ни врагов, если осенью начнется война.

– С чего ты решил, что все будет именно так?

– С того. Мы владели силой богов, мир нам завидовал, он восстал против нас. И восстанет опять. Нет, мне совсем не нравится наше положение. Просто я не забыл, почему так вышло. Если на место мужчин-поэтов придут женщины, ничего не изменится.

– Может, и так, но жить нам станет легче. Что ж, я обойдусь и без твоей помощи, и все-таки жаль, что ты отказался. Я в тебя верил, Семай. Думал, у тебя хребет крепче.

– Рис остывает, – произнесла Идаан, сдерживая ярость. – Давайте есть.

Остаток ужина они провели в неловком молчании. Потом Семай собрал со стола грязные тарелки, ушел, и больше Маати его не видел. Идаан проводила старого поэта в комнатку, где лежал соломенный тюфяк и уже горела ночная свеча. Маати всю ночь ворочался с боку на бок, плохое настроение никуда не делось и наутро. Он уехал до рассвета и даже не простился с хозяевами. С одним – из-за стыда и разочарования, с другой – хоть он ни за что не признался бы в этом – из-за страха.

5

Ближе всего к землям Гальта лежал Нантани, но раны, что нанесла городу война, были слишком глубоки и до сих пор не забылись. Боги подстроили так, чтобы Ота вернулся в город своего детства, Сарайкет.

Самые быстрые суда вошли в порт на несколько дней раньше остального флота. Они бросили якорь в половине ладони от берега. Ота окинул взглядом город и гавань. В стороне теснились мачты кораблей, вставших так, чтобы освободить побольше места для прибывших. В каждом окне висели флаги – от набережной и выше по холму на север, до самых дворцов, где яркие цвета полотнищ тускнели за влажной дымкой.

В гавань стеклась огромная толпа, ветер доносил обрывки барабанной дроби, трели флейт и шум голосов. Здесь пахло по-другому. Ота никак не ожидал, что воздух, напоенный ароматом зелени, всколыхнет в душе столько воспоминаний.

Император Хайема провел в чужих краях почти девять месяцев, а возвратился в сопровождении всей гальтской знати. Невиданное событие! Люди, что заполнили набережную, будут вспоминать его, пока их не коснутся длинные пальцы смерти. Сегодня в Хайем прибыла императрица. Императрица из Гальта.

В книгах, что стали пеплом, когда Ана еще лежала в колыбели, Ота читал, что жизнь правителя, как зеркало, отражает жизнь его государства. Если судьба дарит императору много детей, его земли богаты и плодородны. Если у него нет наследников, поля не приносят урожая и чахнет скот. Пьяница и распутник властвует страной продажных женщин, а тот, кто отдает свои дни науке и молитвам – суровым народом мудрецов. Раньше Ота готов был в это поверить, а теперь понял, что все совсем не так.

– Могли бы и подготовиться к нашему прибытию, – недовольно заметил Баласар Джайс.

На нем был парадный доспех из многослойной простеганной ткани с парчовым верхом. Лицо старого гальта блестело от пота. Император сложил руки в позе беспомощности перед волей богов.

– Ветер дует, как дует. На берег сойдем до темноты.

– Мы-то – да, – ответил полководец. – А вот остальным выгружаться всю ночь.

Он был прав. На следующий день в Сарайкете прибавится жителей. Гальты заполнят и комнаты для гостей, и постоялые дворы. Наверное, даже половину постелей в веселом квартале. Второй раз на памяти Оты в город явилось такое множество их белокожих, круглоглазых соседей. Только сейчас – не затем, чтобы проливать кровь.

– Ага, к нам выслали гребные суда, – заметил он. – Теперь дело пойдет быстрее.

Галеры, сверкая белыми веслами и коваными перилами, подошли в полдень. Под крики, смех и перекличку матросов к императорскому кораблю, который уже убрал паруса, прикрепили пеньковые канаты. Ударил колокол, корабль накренился, встал против ветра и начал последний, самый короткий переход на пути к родным берегам.

Ради торжественного события в гавани построили особую пристань. Широкие балки сияли белой краской. Императора ждал паланкин, окруженный почетным караулом; поодаль воины сдерживали толпу зевак. Корабль с Отой, Баласаром и шестью советниками должен был пристать к берегу первым. За ним, скорее всего, подойдет «Мститель» с Аной и ее родителями, и тогда придворные господа церемоний поднимут гвалт, за которым и шума океанских волн не услышать. Ота был просто счастлив поручить руководство этой битвой за почести начальнику гавани.

Корабль подтянули к самой пристани, и народ взревел. Борт вздымался и опадал на легких волнах, под ликующие крики толпы на причал перекинули сходни. Первыми, соблюдая должный порядок, по ним прошли слуги, а уж потом и сам Ота. Он кожей ощутил шум толпы, словно ветер, сотканный из звуков. Почетный караул склонился в позе глубокого почтения. Император ответил как подобало. Впереди, улыбаясь во весь рот, стоял Синдзя.

– Ты усы сбрил! – выкрикнул Ота.

– С ними я на выдру был похож, – ответил воин. Его улыбка вдруг застыла, и он поклонился вправо. – Мое почтение, Баласар-тя.

– Здравствуй, Синдзя, – произнес гальт.

В памяти ожило прошлое. Во время войны Синдзя служил Баласару и помогал советом во всем, что касалось городов Хайема. На самом деле он шпионил за гальтами, обманул полководца и убил воина, которого тот любил как брата. Даже сейчас воздух между Синдзей и Джайсом стыл от напряжения. Баласар устремил взгляд в пустоту, скривил губы, словно подсчитывал, сколько его людей осталось бы в живых, если бы не предатель Аютани. Спустя удар сердца все стало по-прежнему. Они обо всем забыли. Точнее, сделали вид, как требовал этикет.

Остальные гальты сошли на причал и стали, покачиваясь на неподвижных досках. Толпа приветствовала каждого, точно героя, что возвратился с войны. Слуги в халатах из тонкого хлопка повели мокрых от пота гостей к паланкинам. Ота как самое высокое лицо должен был уехать последним.

– Думаю, гальты скоро начнут одеваться, как мы, – сказал Синдзя. – Они уже полумертвые от жары.

– Я и сам чуть живой, – признался Ота.

– Может, нарушим церемонию? Мне доставить тебя в дворцовый городок быстрее, чем курице шею свернуть.

– Нет, – вздохнул Ота. – Раз уж начали, давай сделаем как положено. Но потом сядь в паланкин со мной, ладно? Расскажешь, как тут дела.

– Решено. А дела? Ну, кое-что ты, конечно, пропустил, но в целом не произошло ничего особенного. Если не считать пиратов. И заговорщиков. Ты же получил доклад о ялакетском сговоре? Ниточки тянутся к Обару.

– Очаровательно.

– Не страшнее страшного, – бодро отмахнулся воин.

Слуги проводили императора к паланкину. Ота поплыл, качаясь, как на волнах, но теперь без всякого удовольствия. От этого колыхания и жары его мутило. За обшитым бусинами окном тянулись белые и голубые стены, крыши с красной и серой черепицей. В душном воздухе лениво повисли знамена, вдоль дороги стояли мужчины и женщины – одни замерли в позах приветствия, другие махали яркими лоскутками. Осенью или зимой на широких улицах топились бы печи огнедержцев, и по дороге Ота смотрел бы, как пляшут в них языки пламени.

– Беспорядков не было? – спросил он.

– Пошумели немного. В основном женщины швырялись камнями. Их подержат под стражей, пока не причалят все корабли. Мы с Данатом решили поселить Ану и ее родителей в доме поэта. Конечно, это не хайские чертоги, но там удобно. К тому же место уединенное, и Дасинам никто не будет мешать. Ведь на них теперь до конца жизни будут глазеть, как на трехголовых телят, боги свидетели.

– У Аны, по-моему, есть любовник, – сказал Ота. – Он переоделся матросом, но изящества под грубой одеждой не скроешь.

– Ясно. Скажу ребятам, чтобы держали ухо востро. Мы ведь не хотим, чтобы он к ней наведывался?

– Нет, не хотим.

– Она, понятное дело, не девственница?

Ота позой объяснил, что беспокоиться нечего. Даже если Ана стала женщиной – а это, конечно же, так и есть, – ребенка у нее не будет. При условии, что юноша, с которым она говорила на «Мстителе», – гальт. На миг императору стало не по себе.

– Если стража его схватит, ничего не делайте без моего ведома. Положение и без того непростое, лучше не усложнять.

– Ваше слово – закон, высочайший.

Император улыбнулся. Как же ему не хватало Синдзи! Немногие видели за высокими титулами самого Оту, еще меньше людей осмеливалось над ним подтрунивать. Эту простоту выковало время. Синдзя помог Оте взойти на трон хая Мати. Они любили одну женщину и чуть не поубивали друг друга из-за нее. Это Синдзя обучал его сына искусству боя и стратегии, это с ним Ота напился после смерти Киян. Синдзя всегда говорил, что думает, просили его или нет. Лучшего советчика и друга не найти.

Чем выше по склону поднимался паланкин, тем больше менялась толпа вдоль дороги. Улицы близ набережной наводнял рабочий люд, а здесь, в купеческом квартале, халаты стали богаче, яркие полотнища флагов украшала золотая вышивка. Затем, почти без всякого перехода, гербы и цвета торговых Домов сменились знаменами утхайема. За окошком поплыли высокие стены и резные ставни дворцов. Женщины и мужчины в изысканных одеяниях склонялись в позах приветствия, а слуги и рабы обмахивали своих господ веерами. Где-то слева запел незримый хор, сплетая голоса в сложной гармонии. Паланкин остановился перед великолепным дворцом, лучшим, самым прекрасным из всех, – дворцом императора. Ота вышел, оглядел стройные ряды придворных и наконец отыскал среди них человека, встречи с которым так долго ждал.

Данату шел двадцатый год. Он был похож и на отца, и на мать: лицо длинное, северное, но черты тонкие и глаза как у лисицы. За эти месяцы его щеки утратили юношескую мягкость, скулы проступили резче. Сын возмужал, стал настоящим красавцем; ему очень шел темно-серый халат с алым поясом. Только отец видел в этом юноше сразу всех: новорожденное дитя, неуклюжего малыша, хилого мальчика, неловкого грустного подростка и молодого наследника. Все они стояли теперь перед Отой, сложив руки в позе приветствия и пряча улыбку в глазах. Император нарушил церемонию и попросту обнял сына. Руки у Даната были словно железные.

– Ты молодец, – тихо сказал Ота.

– Пока тебя не было, ни один город не сгорел, – шепнул молодой человек.

По голосу было заметно, как он гордится отцовской похвалой.

– Однако ты заговорил, как Синдзя.

– За все приходится платить.

Ота рассмеялся и вслед за слугами пошел в свои покои. Церемонии теперь не скоро кончатся. Встречи, торжественные приемы, переговоры, танцы, пиры затянутся на много недель. Мысль об этом наводила тоску, будто он на закате дней взялся за дело целой жизни. Но пока Ота сидел в прохладе своих чертогов напротив Синдзи и рядом с Данатом, который разливал по каменным пиалам холодную воду, мир казался безупречным.

Конечно, если забыть, что он совсем не таков.

– Может, у нас получится обе прорехи починить одной доской, – рассуждал Синдзя. – Если мы дадим хороший отпор пиратам, то и Чабури-Тан спасем, и Обар припугнем, чтобы не высовывался.

– А если плохой отпор? – спросил Ота.

– Значит, плохи наши дела. Нельзя сразу готовиться к поражению. Тебя послушать, так нам ни один выход не годится.

Ота вытянул ноги. После долгого плавания ему все еще казалось, что пол качается, точно палуба. Как ни странно, чувство было приятное.

– А чем ты хочешь сражаться? Подушками? – спросил император. – Силен ли наш флот? Хватит ли воинов, чтобы одолеть врага в честном бою?

– Если их не хватает сейчас, на следующее лето уж точно больше не станет, а те, кто есть, состарятся на год, – настаивал Синдзя. – Даже если ты волшебством уложишь гальтских девушек в постель ко всем до последнего негодяя, их дети смогут канат свернуть только через десять лет, о битвах и говорить нечего. Медлить нельзя. Иначе мы ослабеем прежде, чем наберемся сил.

– Если наберемся, – добавил Ота. – А ведь еще нужны корабли. Не знаю, сколько получится освободить. Ведь у нас одиннадцать городов и боги знают сколько предместий. Надо тысячи мужчин переправить в Гальт, а оттуда привезти женщин.

– Верно. Отправим за море всех, кто способен держать в руках меч, и сражаться будет некому.

– А что, если попросить помощи у гальтов? – предложил Данат. – Они не новички в морских битвах. У них есть боевые суда и опытные воины.

Ота заметил, что его старый друг задумался, и решил промолчать.

– Не нравится мне это, – покачал головой Синдзя. – Не знаю почему, но не нравится.

– Просто мы привыкли действовать сами по себе, – сказал Данат. – На первый взгляд, как-то странно просить, чтобы гальты вели нашу войну, но ведь земля теперь общая. Через поколение Чабури-Тан будет принадлежать и гальтам.

Оте стало не по себе. Конечно, это правда. Много лет он именно того и добивался. Но когда сын высказал все вот так, открыто и прямо, у императора сжалось сердце.

– Тут есть еще одна загвоздка, – сказал Синдзя.

– Баласар? – спросил Ота.

Старый воин сцепил на колене пальцы и мрачно усмехнулся.

– Да. Баласар.

– Он меня простил. Может, вы двое...

– Извини, Ота-тя. Вы с ним были врагами, тут все по-честному. Но я-то нарушил клятву, обманул его, убил его лучшего друга. Баласар ценит верность, а я его предал. Это совсем другое дело.

– Может быть, и так.

– Но ведь не обязательно, чтобы поход возглавил Баласар-тя, – сказал Данат. – Или Синдзя-тя, при всем уважении.

– Конечно, не обязательно, – ответил Синдзя. – Я не спорю. Просто... В общем, твой сын прав, Ота-тя. Лучше, если против врага выступит объединенный флот. Не знаю, получится ли убедить гальтов, однако подумать об этом стоит.

Ота почесал колено.

– Фарер-тя, будущий тесть Даната. У него есть опыт в морских сражениях. Он, конечно, ненавидит нас всех из-за этой затеи со свадьбой, но говорить придется именно с ним.

Данат сделал большой глоток воды, улыбнулся и стал похож на мальчишку.

– После церемонии, – рассудил Синдзя. – Напоим его, развеселим, подсунем договор, и он подпишет как миленький.

– Если бы все было так просто, – вздохнул Ота. – У Верховного Совета, Нижней Палаты и Закрытого Собрания каждый шаг решается с такими спорами, что легче кошек в ряд выстроить. Уму непостижимо, как они умудрялись войны вести.

– Тогда надо побеседовать с Баласаром, – сказал Синдзя.

– Так я и сделаю.

Они заговорили о другом. В прибрежных городах ткачи и каменщики старались привлечь подмастерьев, обещая им плату, и теперь в крестьянских хозяйствах не хватало рабочих рук. В Амнат-Тане собрали мало налогов, а на зимних дорогах совсем распоясались грабители. При дворе в моду вошли халаты в гальтском стиле. Речные суда стали ходить быстрее, когда хозяева научились пользоваться паровыми котлами. Эя написала, что помогает какому-то лекарю в Патае и не сможет приехать на свадьбу брата.

Ота долго сидел, склонившись над ее письмом, вчитывался в аккуратный, разборчивый почерк. Слова простые, слог сдержанный, ничего неуместного. Дочь не обвиняла отца, не спорила. Уж лучше бы она забросала его упреками. По крайней мере, злость – не равнодушие.

Что теперь подумают при дворе? Ведь если на свадьбу приедут не все члены императорской семьи, это вряд ли пройдет незамеченным. С другой стороны, Эя давно порвала с отцом. Если она появится на церемонии, женщины Хайема, возможно, сочтут это предательством. От них и так в каком-то смысле отвернулись. У следующего поколения не будет хайятских матерей. Правда, гальтских отцов тоже не будет, но разве это кого-то утешит? Ота сложил письмо дочери и спрятал в рукав. Как ни печально, ее отсутствие к лучшему.

Император ушел в спальню и отпустил слуг. Он лежал на кровати, глядя, как тонкий светлый полог чуть колышется от легкого ветерка. Оте не верилось, что он вернулся домой, наконец-то слышит на улицах родную речь, вдыхает воздух, которым дышал в юности.

Наверное, Дасины уже устроились на новом месте. Может, сидят сейчас на крыльце, смотрят на пруд с карпами и мостик, что перекинулся над ним. А может, убирают раздвижные стены, чтобы впустить в дом побольше свежего воздуха. Ота бывал там. В молодости, когда они с Маати Ваупатаем дружили и любили посидеть за чашей вина. В другой жизни. Он закрыл глаза и представил комнаты, в которых жили поэт Хешай и его андат Бессемянный. Разбросанные повсюду свитки и книги, жаровню, полную пепла, запах благовоний и кислого вина. Бессемянный отвернулся с усмешкой, и Ота понял, что спит.

Разбудил его голос. День почти прошел, солнце уже спустилось к западу. Ота привстал, сонно моргая, и слуга повторил:

– Высочайший, прием начнется через полторы ладони. Прикажете передать Госпоже вестей, чтобы отложила его?

– Нет, – пробормотал Ота.

Сколько же этот человек здесь простоял?

– Ни в коем случае. Подайте чистые одежды. Или... лучше принесите их в купальню. Я буду там.

Слуга изобразил позу всецелого повиновения. И к чему такие церемонии? Правда, Ота уже привык, что другие воспринимают его роль намного серьезнее, чем он сам.

Он принял ванну, потом встретился с двумя утхайемцами и представителем торгового Дома, имевшего связи в Обаре и Бакте. Наконец в сопровождении свиты император отправился на великое празднество. Хайем встречал бывших врагов дарами, музыкой, представлениями, реками вина и горами яств, которые, наверное, весили больше дворцов.

За окнами прекрасного чертога благоухали ночные цветы. Всюду на возвышениях стояли шептальники, готовясь передать слова торжественных речей в самые отдаленные уголки дворца. Ота не сомневался, что у ворот ждут и скороходы – о подробностях празднества узнают сегодня по всему городу. В зале было не протолкнуться. Кругом шумели голоса. В них, точно в море, тонули все звуки, а потому певцов и музыкантов, что бродили по садам, услаждая слух гостей, пришлось отпустить.

Ота сидел в черном лакированном кресле, расправив плечи и сложив руки со всем изяществом, на какое был способен. За троном лежали подушки для Даната, Синдзи и первых чиновников. Примерно третья часть из них еще пустовала. Все облачились в шелка, всюду сверкали драгоценные камни. Никому и в голову не пришло бы отправиться сегодня куда-нибудь еще. Места, подобного этому, не было в Сарайкете, а может, и в целом мире.

Данат поднес Оте чашу холодного вина. Император лишь поблагодарил сына – в таком гомоне разговаривать было невозможно. Молодой человек опустился рядом с отцом. Фарера Дасина усадили на палисандровую скамью, у его ног на подушках расположились жена и дочь. Все трое восхищенно смотрели по сторонам. Ота жестом приветствовал Иссандру, женщина ответила безупречной позой.

Император взглянул на мрачного седовласого Фарера Дасина. Как бы завести с ним разговор о морском походе? Ота хоть и понимал, что их государства скоро объединятся, но все же никак не мог этого представить: Хайем и Гальт упрямо виделись ему независимыми. Наверняка Фарер Дасин и советники думают так же. Они, конечно, не правы. Сегодня заключают союз не только две семьи, но и две культуры, два правительства, две истории. Отныне все пойдет иначе, подумал Ота. Для своих потомков он станет таким же чужестранцем, как для него сейчас – гальты.

Сегодня, звездной и многолюдной ночью, в этом чертоге поворачивалось колесо времен. В сердце императора вдруг возникла необъяснимая уверенность: Фарер Дасин если и не возглавит поход в Чабури-Тан, то хотя бы выделит на борьбу с пиратами деньги. Раз уж они добились этого союза, теперь им все по плечу.

Заиграли флейты и барабаны, на возвышение поднялись слуги с фонариками из ткани. Ота встал, и все умолкли. Только дыхание множества людей вплеталось в песню птиц и сверчков.

Ота заговорил с уверенностью властителя, который не в первый раз обращается к своим подданным. Вскоре он заметил, что прямо на ходу меняет слова подготовленной речи. Не стоит говорить лишь о будущем, прошлое тоже заслуживает почтения. Пусть каждый в этом чертоге вспомнит: они создают новый мир, но, кроме него, есть и другой, в чем-то прекрасный, в чем-то жестокий; и этот мир теперь остается позади.

Императора слушали, будто певца, затаив дыхание и не сводя глаз. Тишину летней ночи нарушало только эхо его собственных слов, повторяемых сотней шептальников. Когда Ота сложил руки, завершая речь, он увидел слезы в глазах людей. Плакали и жители городов Хайема, и гальты. Он подошел к отцу невесты и, соблюдая все церемонии, предложил ему произнести речь. Фарер Дасин встал, поклонился Оте как равному и вышел вперед. Император сел. Он почти не волновался.

– Уверен, что стоило давать ему слово? – тихо спросил Синдзя.

– Без этого никак, – сказал Ота, улыбаясь подданным. – Все будет хорошо.

Фарер Дасин кашлянул, прочищая горло, принял странную, неуклюжую позу гальтских ораторов – выставил вперед ногу, одну руку поднял, а другой взялся за куртку. Опасения императора вмиг развеялись. Все было так, словно речь подготовила Иссандра и теперь говорила устами своего мужа. О радости, которую приносят дети, о горе, что принесла война, о пустоте мира, лишенного смеха младенцев. Теперь мраку настал конец.

Ота прослезился. Как жаль, что Киян не дожила до этой ночи. Если есть на свете боги, кроме тех, что живут в легендах, пусть они расскажут ей обо всем. Старый гальт поклонился. В ответ грянули рукоплескания, их шум был громче обвала или ревущих водопадов. Ота протянул руку Данату, а Фарер Дасин – своей дочери. Будущий император и его жена встретились в первый раз. Ота знал: этот вечер останется в песнях.

Ана была прекрасна. Платье очень ей шло, грим на лице великолепно сочетался с цветом волос и золотого ожерелья. Данат надел черные одежды, расшитые золотой нитью и скроенные на гальтский манер. Ота и Фарер отступили, оставив детей посреди возвышения. Данат улыбнулся. Ресницы девушки трепетали, щеки порозовели под слоем белил, грудь вздымалась от волнения.

– Приветствую тебя, Данат Мати, – сказала она.

– Приветствую тебя, Ана Дасин, – ответил он.

Невеста вдохнула поглубже. Ее хорошенькое кроличье личико так и сияло. Она уверенно и громко произнесла:

– Я никогда не соглашусь возлечь с тобой, а если ты прибегнешь к насилию, об этом узнает весь мир. Я люблю Ханчата Дора и останусь ему верна!

Ота похолодел. Фарер Дасин отшатнулся, будто в него швырнули камнем, и закрыл лицо рукой. Данат стоял, разевая рот, будто рыба. Шептальники замерли, но вздох спустя опомнились, и слова гальтской девушки полетели туда, откуда их было уже не вернуть. Голос толпы хлынул, заполняя чертог, словно воды хаоса пришли поглотить их всех.

6

День шел за днем, а старый поэт никак не мог успокоиться. У костра под открытым небом или на постоялом дворе – где бы ни проснулся Маати – едва открыв глаза, он заново начинал спорить с Семаем. Тащился на усталом муле по заросшим проселочным дорогам, изнемогая от липкой духоты, и говорил вслух, размахивая руками. Ужинал, провожая поздние летние закаты, и представлял, что напротив сидит Семай, красный от смущения, уничтоженный натиском его неоспоримых доводов. Потом разум возвращался из мечты в реальность, и Маати снова окатывало волной горького стыда.

На улицах предместий больше не звенели детские голоса, и в этой тишине он слышал немой упрек. Каждая встречная женщина была ему обвинением. Он не сумел убедить Семая. В целом мире только один человек мог протянуть ему руку помощи; Маати обратился к нему и получил оплеуху. Половину лета потратил зря. Лучше бы работал над грамматикой и писал свою книгу. Он столько времени потерял. Как знать, если бы остался, может, удалось бы пленить андата и замыслы Оты пошли бы прахом.

А вдруг теперь вообще ничего не получится? День за днем поэта одолевал страх. Олени и зелень речных долин остались позади. Когда Маати достиг высокогорных пустошей между Патаем и руинами Нантани, он почти уверился, что допустил непоправимую ошибку. И в этом тоже был виноват Ота Мати. Император Ота, великое исключение из правил.

Маати выехал на тракт и наконец добрался до поворота, откуда уходила дорога к школе. Еще полдня пути, и он увидит своих учениц. Эю.

Поэт заночевал у перекрестка, завернувшись в тонкое покрывало. Стар он уже был для таких путешествий. Каждая косточка ныла, словно его поколотили. Уже много дней прихватывало спину, да так, что Маати не мог поспать толком. Руки и ноги налились тяжестью. Ночью похолодало, в воздухе висел запах пыли. Маати слушал, как шныряют кругом не то мыши, не то ящерицы, как ухают вдалеке совы. В небе мерцали звезды. Искристые огоньки плыли перед слабыми старческими глазами, сливаясь в облако.

А было время, когда он мог различать созвездия. Засыпал на голых булыжниках, если случалась нужда. Было время, когда поэт Семай, хозяин Размягченного Камня, уважал старшего товарища.

Как теперь признаться Эе, что ничего не вышло? Она ведь знает Семая, видела, как Маати работал с ним вместе. Все огорчатся, но только Эя поймет, что на самом деле значит его отказ.

В путь Маати собирался неохотно. В последний раз позавтракал под открытым небом, встречая неторопливый рассвет. Не спеша навьючил поклажу на мула и зашагал на запад. Тень под ногами сначала вытягивалась, потом начала уменьшаться. Теперь поэт все дольше отдыхал на привалах, оглядывая знакомые места. Вот пересохший ручей. Здесь они сидели с мальчишками, получившими черные одежды, и рассказывали друг другу о почти забытой родне. А тут стояли деревья, по которым они когда-то лазали. Только пни остались, а деревья срублены на дрова гальтами. Вот пещерка под скалой, куда посылали малышню ловить змей. Воспоминания наполняли воздух, как запах диких цветов и пыли. Тогда Маати жилось намного проще. По крайней мере, в те дни у него еще была надежда.

До школы поэт добрался только на закате. Каменные чертоги оказались меньше, чем он их помнил, но бронзовая дверь, через которую входил дай-кво, выглядела так же величественно. Узкие, высокие окна чернели копотью – метинами давнего пожара. Стена одной из построек, где находились когда-то спальни, обрушилась, рассыпав камни по траве. Огородов не осталось, а там, где была ограда, теперь только горки булыжников. Годы и война не пощадили школу, но все же она сохранила свои черты. Пройдет еще десяток лет, и дожди вымоют известь между камнями. Случится еще один пожар, и тогда, скорее всего, рухнут крыши. Земля возьмет свое.

Маати привязал мула к низкому подгнившему столбику и вошел в просторный зал. Когда-то по утрам здесь выстраивались ученики, перед тем как отправиться на работу или урок. Дальше вели широкие коридоры, освещенные закатным солнцем. Тела мальчиков, которых застало в школе гальтское воинство, исчезли без следа. Где нашли приют их останки? И куда пропали ученицы Маати? Неужели что-то случилось?

Маати дошел до внутреннего дворика и немного успокоился. Кто-то вымел дорожки и выполол сорняки между камнями, а в окне бывших учительских покоев горела, разгоняя густеющие сумерки, лампа.

К двери срединного зала приладили новую кожаную петлю. На чистых стенах и вымытых совсем недавно полах лежали отсветы множества свечей. В воздухе сплелись аромат карри и женские голоса. Маати даже растерялся немного, будто шел по знакомой улице, а попал в чужой город. Откуда-то долетали голоса, манящие, словно музыка. Вот Ашти Бег сухо бросила что-то, в ответ рассмеялась Большая Ке. Тихо беседуют Ирит и Вандзит. Маати приблизился.

– Хорошо, – сказала Эя, – но как ты подберешь такую грамматическую структуру, в которой это еще не заключено? Или я хожу по кругу?

– По-моему, да, – заметила Маленькая Ке. – Маати-кво говорил, что в пленении андата воплощаются все значения. И здесь то же самое.

Они помолчали. Кажется, кто-то вздохнул.

– Внесите это в список, – сказала Эя.

Маати шагнул в залитый светом дверной проем.

– Какой такой список?

На удар сердца они растерялись, но тут же радостно загомонили. Кружок стульев опустел, и старый поэт оказался в объятиях учениц. От злости, страха, отчаяния, которые мучили его всю дорогу, не осталось и следа. Вандзит усадила Маати на свободное место. Все окружили учителя. Сияющие глаза, радостные улыбки. Маати словно вернулся в родной дом. Эя ответила; поэт уже забыл, о чем спрашивал, и не сразу ее понял.

– Это список того, в чем мы не смогли разобраться. Когда приехали, навели тут порядок, а потом... В общем, мы сами проводили уроки.

– Не совсем так, – добавила Маленькая Ке, сложив руки в позе извинения. – Мы просто решили повторить, что выучили.

– После нескольких занятий поняли, что вопросов слишком много. Вот и решили их записывать. Кое-что...

Маати жестом успокоил ее. Поза вышла неуклюжей, потому что ему уже вручили чашку риса, приправленного карри.

– Вы правильно сделали. Я бы и сам это посоветовал, если бы подумал как следует. Давайте сюда ваш список. Завтра с утра начнем его разбирать. Ну как? Все готовы к серьезной работе?

Смех Маати потонул в хоре счастливых голосов. Только Эя молчала. Она улыбалась краешком губ, но как-то невесело. Даже позой не объяснила, в чем дело. Только налила ему воды.

– А Семай-кво приехал? – спросила Большая Ке.

Маати не спеша прожевал рис, помолчал немного. Острая приправа жгла язык.

– Мы так и не встретились. Письмо в условленном месте было, но старое. Все мои поиски ни к чему не привели. Я, где мог, оставил для Семая весточки. Наверняка ему передадут, что я о нем спрашивал, и он к нам приедет. А моя задача вас к этому подготовить.

Все лучше, чем горькая правда. Если он не смог найти Семая, это не значит, что помощь не придет. Не такой уж и страшный обман – оставить им надежду. Да и Маати так легче, не пришлось во всем признаваться. Только Эя поняла, в чем дело, но притворилась, будто верит.

Мула отвели в стойло, вещи перенесли в комнату, приготовленную для учителя. Возле очага поставили широкую медную ванну и наполнили ее водой. Маати сразу вспомнил счастливые деньки при дворе, когда любые его прихоти исполнялись мгновенно. Неужели все это было? Совсем недавно, кажется, и в то же время давным-давно. Да и заботились о нем тогда рабы и слуги, а не любимые ученицы.

Маати погрузился в теплую воду, прикрыл глаза. Боль в измученных суставах немного утихла. Жаль, он немолод. Вот бы раньше женщины относились к нему с таким вниманием. В иное время после ужина и ванны ему захотелось бы других удовольствий. Если бы усталость не въелась в каждую косточку, он, пожалуй, и сейчас подумал бы о плотских утехах.

Нет, конечно, это неправда. Иногда он чувствовал желание, но вот уже много лет, как оно утратило над ним свою власть. Совсем не то, что в юности. Наверное, потому в селение дая-кво и не пускали женщин. Как сосредоточиться на работе, если тебя мучает страсть? Да и само пленение может от этого измениться. Андаты, как зеркала, отражают сущность хозяев. Нетрудно представить, кого вызывали бы к жизни молодые поэты – распутниц и проституток. Мало того что рабы поэтов обладали бы низменной природой. С годами страсть угасает, а значит, удерживать андата все труднее. Не так ли и с женщинами?

По двери царапнул ноготок, и Маати открыл глаза. Чуть не заснул прямо в ванне! Поэт неуклюже встал, протянул руку за халатом, стараясь не плеснуть водой на угли.

– Сейчас! – откликнулся он, завязывая пояс. – Не бойтесь, я не утонул. Входите.

В комнату шагнула Эя, прижимая что-то к груди. В дрожащем свете пламени Маати никак не мог рассмотреть, что это. Вроде бы книга. Он изобразил позу гостеприимства, и рукава прилипли к рукам.

– Может, мне потом зайти? – спросила Эя.

– Нет, что ты. – Маати подвинул к жаровне кресло. – Я только смыл дорожную пыль. Ты принесла ваш список?

– Да. – Эя села. На ней было платье целительницы, темно-зеленое с золотой нитью. – И еще кое-что.

Маати устроился на широком бортике ванны и сложил руки в жесте удивления и любопытства. Эя подала ему свиток. Вопросы были написаны крупным, разборчивым почерком, каждому давалось небольшое пояснение. Маати прочел три. Два оказались довольно-таки простыми, а вот последний его заинтересовал. Он касался трудностей в создании новых определений, а еще – возможности заключать абсолютные структуры в относительные. В таком случае грамматика приобретала необычный оттенок, будто лишь предполагала, что огонь горяч, а не утверждала это.

Мысль показалась Маати весьма любопытной.

– Тут все вопросы такие?

– Некоторые – да. Особенно те, что задавала Вандзит. На них мы так и не смогли найти ответа.

Маати поджал губы и кивнул. Абсолютное, ставшее относительным. К чему это приведет? Он заулыбался, но сначала сам не понял – чему.

– А неплохо я придумал – оставить вас одних.

Отсвет пламени упал на лицо Эи. Она тоже улыбалась.

– Ладно, признаюсь. Мне ужасно понравилось. Поначалу было немного стыдно, будто мы пирожки с кухни таскаем. Всем хотелось попробовать, но мы думали, что это как-то... неправильно, что ли. Не знаю, как сказать поточнее. Вроде бы понимаешь, что нельзя, но от этого только соблазна больше. Стоило начать, и мы словно под горку покатились. Никак не могли остановиться. Я часто не знала даже, на правильную ли дорогу мы свернули, но...

Она пожала плечами, кивнув на свиток.

– Ничего страшного. Возможно, кое-что нам и пригодится, – заметил Маати.

– Хорошо, если так. А еще я нашла во дворцах книги.

– Книги? – растерялся поэт. – А разве их не все сожгли?

– Это не наши. Трактаты западных целителей. Вот, взгляни.

Она подала ему книжечку в переплете из холста. В очаге лопнула ветка, и в стороны, будто светлячки, брызнули искры. Маати прищурился.

Чернила выцвели. Даже при свете дня разобрать эти меленькие каракули было бы нелегко, а уж теперь и подавно. Маати с досадой перелистал страницы и вдруг заметил, что с одной из них на него таращится какой-то глаз. Поэт вернулся и начал изучать письмена внимательнее. Глаза были на всех рисунках. Вырванные, аккуратно пронзенные клинками. Рядом с каждым оком стояли подробные комментарии.

– Зрение, – сказала Эя. – Книгу составил некий Арран, но, скорее всего, писало ее много людей, которые брали себе одно и то же имя. Четыре или пять поколений назад на севере, во владениях стражей, сделали немало замечательных открытий. У нас, конечно, решили не замечать чужих успехов. Но это великие достижения. Арран гений.

– Даже если никогда не существовал, – пошутил Маати.

– Именно так, – серьезно кивнула Эя. – Мы с Вандзит поработали с этими записями и набросали черновик. Тебе стоит взглянуть.

Она вытащила из рукава несколько листков. Маати не сразу решился их принять. Вандзит и ребенок из ее кошмаров. Вандзит, у которой война отняла так много. Поэт боялся и думать, что кто-то из учениц поплатится за неудачное пленение. Нет, только не она.

Эя ждала. Маати взял сложенные листы и развернул.

Это был только набросок, но хорошо продуманный, связный, с разделами и пометками, что к чему относится. Во многих местах перечислялись два-три возможных решения. Андата хотели назвать Ясным Взором. В его основу лягут труды лекарей Западного края и женская грамматика. Даже если какой-нибудь поэт Второй Империи умудрился создать нечто подобное, такой подход, такие описания и гибкость формулировок сделают пленение совершенно другим. Новым.

– Почему Вандзит? – спросил Маати. – Не Ашти Бег, не Маленькая Ке?

– Думаешь, Вандзит не готова?

– Я... Я бы так не сказал. Разве что она молода и ей на долю выпало больше испытаний, чем остальным. А вдруг...

– У всех нас есть недостатки, Маати-кя, – сказала Эя. – Выбирать не приходится. Вандзит умна и настроена решительно.

– Думаешь, она сумеет пленить андата?

– Вандзит самая способная из твоих учениц. Пожалуй, кроме меня.

Маати со вздохом кивнул. Скорее своим мыслям, чем Эе. От страха к горлу подкатил ком.

– Дай мне время. Надо подумать хорошенько.

Она изобразила позу повиновения учителю. Маати опустил глаза.

– Почему он не приехал? – спросила Эя.

– Потому что... – начал старый поэт и вдруг понял, что не знает ответа. Он сложил листки, хотел спрятать в рукав, но вспомнил, что халат мокрый, и бросил их на свою низкую койку.

– Потому что не захотел.

– А как моя тетка на это смотрит?

– Не знаю. Я было решил, что она примет мою сторону. Ей не очень нравится, как они живут. Вернее, она, в отличие от Семая, думает о будущем. Он же и слышать ничего не хотел.

– Сдался.

Маати вспомнил Семая – его морщины, усталые глаза. Искреннюю улыбку. Когда они встретились впервые, тот был моложе, чем сейчас Эя. Вот что жизнь сделала с этим мальчиком. С ними всеми.

– Да, – кивнул поэт.

– Значит, обойдемся без него.

– Ты права. – Маати поднялся. – Прости, Эя-кя, за день я так устал, что с ног валюсь. Надо отдохнуть, а завтра приступим с новыми силами. Где этот список? Ах вот он! Спасибо. Я его просмотрю, и тогда решим, с чего лучше начать. Ладно?

Она ласково пожала его руку:

– Хорошо, что ты вернулся.

– Я тоже очень рад.

– Ничего не слышал о моем отце?

– Нет. Да я и не расспрашивал. Какое первое правило в состязании? Не оглядываться.

Эя тихо рассмеялась.

Когда она ушла, Маати сгреб в кучку угли в очаге и сел на кровать. Ночная свеча ровно горела в стеклянной колбе, воск таял, отмеряя часы до рассвета. Огонек фитиля еще не дошел до первой четверти, а Маати уже клевал носом. Поэт убрал с койки свиток и листы, натянул одеяло и уснул так сладко, как не спал уже много недель. Он проснулся на рассвете, с первыми птицами.

Маати пробежал глазами вопросы, пока не задумываясь, как на них ответить, а потом взялся за черновик. Наконец запах дымка и теплого меда выманил поэта из спальни, но его мысли занимало только пленение.

Ученицы собрались в одной из комнатушек, принадлежавших раньше наставникам. Ирит и Большая Ке сидели у того самого окна, в которое смотрел Маати, когда его, мальчишку, вызвал к себе Тахи-кво. Лысый жестокий Тахи. Он не узнал бы этот мир. Пленение андатов изучают женщины! И где?! В его собственных покоях! Поэтов не осталось, а жалкой и шаткой Империей скоро будут править гальты. Все изменилось. Все стало другим.

Возле очага сидела, скрестив ноги, Вандзит. Маати изобразил позу приветствия и опустился рядом с ней. Ирит и Большая Ке поглядели на него с любопытством, пожалуй даже с ревностью, но так и остались беседовать у окна. Вандзит протянула учителю свою миску. Маати ответил жестом благодарности и отказа, затем передумал и взял щепоть пшеничной каши с изюмом. Жирной, подсоленной, сладкой от меда. Вандзит улыбнулась, однако в глазах у нее была тревога.

– Я прочел твою работу. Вашу с Эей-тя, – сказал поэт. – Она заслуживает внимания.

Девушка опустила голову, поставила чашу на каменный пол и нерешительно сложила руки, спрашивая, что он думает.

– Я... – Маати кашлянул и посмотрел мимо Ирит и Большой Ке в ясную синеву западного неба. – Давай не будем торопиться. Не хочу, чтобы кто-нибудь из вас погиб от расплаты.

Вандзит стиснула губы и вскинула брови в немом вопросе.

– Подумай хорошенько. Ты видела судьбу твоих предшественниц и знаешь, чем грозит неудача.

– Я все решила, Маати-кво. Я хочу попробовать. Сколько еще ждать? – Она посмотрела поэту в глаза. – Я чувствую, что время пришло. Сейчас или никогда.

– Если сомневаешься...

– Нет, не сомневаюсь. Только порой тоска берет, но вы можете меня от нее избавить. Если позволите совершить пленение.

Маати хотел возразить, однако девушка повысила голос и продолжила торопливо, словно боялась услышать ответ:

– Я видела смерть. Не скрою, мне страшно. И все-таки я готова попробовать, если так надо.

– Я и не думал обвинять тебя в трусости.

– Я помогала хоронить Умнит. Знаю, какова расплата. Но ведь я похоронила и мать, и брата, и племянницу. Их убили ни за что. Только потому, что они оказались на улице, когда пал Удун. – Она пожала плечами. – Мы все когда-нибудь умрем, Маати-кво. Не лучше ли рискнуть, чем жить спокойно и без всякой пользы?

Смелая девочка. Какая смелая девочка! Совсем еще ребенок, столько всего пережила – и не сдается, готова собой пожертвовать! В глазах помутнело от слез, но Маати заставил себя улыбнуться.

– Ясный Взор – это подарок для вас. Я заметила, как вам тяжело читать, и мы с Эей подумали... Если сможем...

Поэт накрыл ее руку своей. Сердце щемило от радости. И от страха. Девушка тоже плакала. В коридоре послышался голос Эи, потом – Ашти Бег. Ирит и Большая Ке молчали. Поэт знал, они смотрят на него и Вандзит, но ему было все равно.

– Продумаем все до мелочей, – сказал он. – У нас обязательно получится.

Ее улыбка затмила бы солнце. Маати кивнул. Да, они попробуют. Вандзит станет первой женщиной, пленившей андата. Или еще одной жертвой.

7

– Не буду я ничего ей запрещать! У девочки железный характер. Нам всем у нее учиться надо! – Фарер Дасин скрестил руки на груди и гордо вскинул голову.

Говорил он, разумеется, о своем народе. Императорский двор и жители Хайема к этим «всем» никак не относились. Они по-прежнему были чужими, врагами.

За мраморным столом напротив Оты, Даната и четырех знатнейших утхайемцев сидели шестеро мужей из Верховного Совета, Иссандра Дасин и Баласар Джайс. Зря они разделились, как войска на поле боя, подумал Ота. И вообще, лучше было бы обсудить все в узком кругу. Побеседуй он с четой Дасинов наедине, может, и пришли бы к согласию.

Девушку, которая разворошила его политический улей, на встречу не позвали. Только этого не хватало!

– Не забывайте о договорах, – сказал Баласар. – Нельзя просто так взять их и выбросить.

– В самом деле, Дасин-тя. Бумаги подписаны, – заметил один из утхайемцев. – Неужели вы хотите все расторгнуть лишь потому, что ваша дочь отказалась выходить замуж?

– Ничего подобного! – возразил советник, сидевший по правую руку от Фарера. – У нас дел невпроворот.

И снова пошло-поехало. Все загомонили, стараясь перекричать друг друга. Император молчал. Он взглянул на сводчатый потолок из синих и золотых плиток, на раздвижные ставни. Вдохнул поглубже – в чертоге витал аромат засахаренного миндаля. За окном шумели деревья. Наконец Ота снова посмотрел на собравшихся. Эту хитрость он узнал, когда служил посыльным: нужно отвлечься, а потом со стороны оценить, как ведут себя люди, что написано у них на лицах. Нередко это красноречивее всяких слов.

Сейчас Ота заметил три вещи.

Во-первых, не он один сидел тихо. Иссандра откинулась на спинку кресла и задумчиво смотрела перед собой. Усталость и печаль женщины дополняли горькое торжество ее супруга. Молчал и Данат, но он подался вперед и жадно слушал, стараясь не упустить ни единой фразы. Лучше бы попробовал реку выпить.

Во-вторых, ни в том, ни в другом лагере Ота не видел единства. Кто-то из гальтов держался с вызовом, кто-то не прочь был пойти на уступки. Утхайемцами владели гнев и страх. То же чувствовал и весь город. Во дворцах, в чайных, в банях, на каждом углу вели переговоры и заключали сделки, и все вдруг оказалось под угрозой. Ота вспомнил, что сказала однажды Эя: вскрывается та рана, где больше шрамов.

Третьим и, пожалуй, самым очевидным открытием, было то, что он теряет время.

– Друзья, – сказал Ота и повторил громче: – Друзья!

Мало-помалу гвалт стих.

– Утро выдалось тяжелое. Давайте разойдемся и обдумаем сказанное.

Он умолчал, что именно.

Может, кому-то это предложение и было не по нраву, но спорить никто не стал. Ота простился позой благодарности с каждым, даже с Фарером Дасином, хоть и не испытывал к тому добрых чувств. Все, кроме Даната, вышли. В зале собраний наступила тишина, от этого он показался слишком просторным и каким-то заброшенным.

– Ну, – сказал сын, присев на край стола. – Что скажешь?

Он был в том же одеянии, что и вчера, на церемонии. Даже ткань выглядела усталой.

Ота рассеянно почесал руку и попробовал сосредоточиться. Спина болела, в груди ворочалась тревога. Сегодня точно будет не уснуть. Он вздохнул.

– Для начала скажу, что я болван. Лучше бы написал дочерям. Ведь они смотрят на все иначе. Ты, кстати, тоже.

Данат жестом попросил объяснения. Ота встал, потянулся, но спину так и не отпустило.

– Политические браки стары как мир. И мы, и гальты заключали их веками. Теперь, когда правила изменились, эти союзы не так уж много значат. Ана-тя даже не представляет, что это такое. Допустим, Радаани женит сына на дочери Саи, но их дома не соединятся кровными узами. Нет детей – нет родства между семьями. Так же происходит и в Гальте. Браки по расчету сохранились, однако в них вступают по иным причинам. И почему я об этом не подумал?

– Наверное, у нее были любовники.

– Любовников заводили всегда.

– Не без опаски. Если нет риска забеременеть, девушки становятся благосклоннее.

– А ты откуда знаешь?

Данат покраснел. Ота подошел к окну. Внизу волновался сад, ветер ерошил кроны деревьев, цветы качали головками. Веяло прохладой и близким дождем – собиралась гроза.

– Папа-кя.

Он обернулся. Данат сидел на столе, поставив ногу на сиденье, прикрытое подушкой, точно легкомысленный юнец в дешевой чайной. Однако по глазам было видно: его что-то смущает.

– Не забивай себе голову, – сказал Ота. – Может, жизнь и пошла по-новому, но в делах любовных мало что изменилось. До тебя тысячи мужчин совершили такое же открытие.

– Я не о том. О свадьбе. Я, наверное, не могу... Я раньше не представлял, каково жить с тем, кто тебя ненавидит. А теперь понял, – сокрушенно признался Данат.

Налетел ветер, ставни дрогнули. Ота закрыл их, и в чертоге потемнело, золотые плитки окрасились в бронзу, а синие почернели.

– Все будет хорошо. В конце концов, у других советников тоже есть дочери. Не очень-то красиво получится, но...

– И другая невеста мне тоже не нужна. В лучшем случае попадется более покорная. В худшем – такая, которая ненавидит меня, но хорошо притворяется.

Император сел, нахмурил брови. Из-за усталости слова Даната никак не укладывались в голове.

– Ты... – Ота осекся и начал снова: – Ты не хочешь жениться на Ане?

– Я думал, что смогу. И женился бы, если бы она так с нами не поступила. Я всю ночь промучился, но выхода не вижу.

– А я прекрасно вижу. С давних времен повелось, что знатные семьи женят своих наследников. Так они объединяются. Это знак доверия.

– Но ты же так не сделал. Ты был хаем Мати. Мог бы взять себе десяток жен, однако не взял. Даже после того, как мама умерла. – Данат помолчал. – И сейчас еще не поздно. Ты мог бы жениться на одной из этих девушек. На Ане-тя.

– Ты отлично знаешь, что это невозможно. Чтобы мужчина моих лет возлег с девчонкой? Да это не браком назовут, а развратом.

– Да. Но если я займу твое место, изменится только видимость, а не суть. Я сделаю все, что в моих силах. Ты ведь знаешь. Возьму в жены чужестранку, буду ей хорошим мужем. Но насиловать я никого не собираюсь.

– Не будь ослом, – бросил Ота и тут же понял, что говорить этого не следовало.

Улыбка сына застыла, стала жесткой, холодной, точно камень. Ота поднял руки, показывая, что берет слова обратно, однако Данат и бровью не повел.

– Я не стану делать того, что не могу принять. Если это единственный путь к спасению, значит мы спасения недостойны.

Ота проводил его взглядом. Сколько доводов ни приводи, как ни выбирай слова, как ни пытайся представить обстоятельства в новом свете, ничего не поможет. Он сжал виски.

В молодости он смотрел на мир если не проще, то хотя бы увереннее. Только с годами понял: не он один знает, что правильно, а что – нет. До того как боги выбили из него это заблуждение, он сделал то же самое, что и Данат: поступил, как подсказывала совесть, и приготовился к любым, пусть самым страшным, последствиям.

Ну почему дети так на него похожи?

Должен быть какой-то выход, ниточка, потянув за которую можно распутать этот клубок. Осталось только ее найти.

Ота вышел. Дворцы гудели как улей, отовсюду доносились возмущенные голоса. Колонны, обернутые к торжеству дорогой тканью, насмехались над ним. Подданные бросали на императора неуверенные, притворно-радостные взгляды, но он не обращал внимания. Из-за влажного, жаркого воздуха казалось, что к лицу прилипла сырая тряпка; по спине ручьями тек пот. Есть, есть какой-то способ. Нужно подумать хорошенько.

Его ждали письма и прошения об аудиенции, кипы бумаг высотой в локоть. Ота отложил все это на потом и отправил слуг за чистыми листами и холодным чаем. Он сел за стол, поднес блестящий бронзовый кончик пера к бруску туши и задумался.

«Киян-кя, любовь моя, у нас тут все отлично – ну прямо как решето плавает. Ана отказалась выходить за Даната. Данат не хочет жениться на Ане. Гости мои – самое ужасное общество на свете, если не считать больных чумой. Пожалуй, мне удалось только одно: не наброситься с кулаками на сына. Кажется, все кругом живут прошлым и я один тревожусь о том, что будет дальше. Нам не выжить, родная. Хайем и Гальт идут на дно, а мы настолько подлы и близоруки, что готовы погибнуть, лишь бы и враг утонул.

К Данату и Ане это не относится. Чего требовать от безрассудных юнцов? Я имел в виду Фарера Дасина. Он гордится поражением. Наверняка при моем дворе полно таких же, как он.

Тут два лагеря, дорогая, но не те, о которых мы думаем. Не Хайем и Гальт, а люди, что глядят в прошлое, и люди, которые думают о будущем. Только боги знают как, но я должен перетянуть Даната и Ану на мою сторону».

Он помедлил. В голове мелькнула смутная догадка. Так случалось, когда Киян была еще жива и говорила с ним из соседней комнаты, а он не мог расслышать. Ота положил перо и закрыл глаза.

Убедить Ану. Завоевать ее.

– Ага, – сказал император.

* * *

– Иссандра-тя. Спасибо, что пришли. Вы ведь уже знакомы с моим сыном?

Солнце тронуло холмы к западу от Сарайкета. В распахнутые окна лилось пламенное золото лучей, благоухали вечерние розы. На лакированном столике ждали закуски – сыр, сушеные яблоки и сливовое вино. Иссандра Дасин встала с кушетки навстречу Данату.

– Иссандра-тя. – Юноша ответил ей позой приветствия.

– Ему нужна ваша помощь, – сказал Ота.

Сын бросил на него удивленный взгляд.

– Ваша дочь убедила его, что жениться на той, кто тебя не любит, – недостойный поступок. Я готов с этим поспорить. Поможете мне?

Иссандра опустилась на кушетку и вздохнула. Со дня их первой встречи она будто постарела.

– Сделать это непросто.

– Что сделать? – спросил Данат.

– Завоевать Ану. Что же еще?

Ота положил в рот кусочек яблока. Данат захлопал глазами, открыл рот, но так и не нашел, что сказать.

– Итак, ты боишься, что жена тебя возненавидит, однако будет скрывать свои чувства, – начал император так, словно объяснял ребенку устройство простенького механизма. – Ана, как мы все знаем, не умеет притворяться. Значит, ей можно верить. Правильно?

– У нас есть небольшое преимущество, – заметила Иссандра. – Ее нынешний друг немного туповат. В других обстоятельствах Ана давно бы его разлюбила, а теперь это для нее дело чести. – Она посмотрела юноше в глаза. – Впереди трудный путь, сынок.

– Вы хотите, чтобы я... соблазнил вашу дочь? – спросил тот, запнувшись.

– Именно.

Данат опустился на подушку. Щеки у него пылали не хуже заката.

– А что, если ты перед ней извинишься? – предложил Ота. – Хороший повод поговорить по душам. Ана перестанет связывать тебя с политикой, проникнется доверием.

– За что же мне извиняться? – недоумевал Данат.

– За мое поведение. Тебе стыдно, что я с ней так дурно поступил.

– Ана тут же его раскусит, – покачала головой Иссандра. – И спуску ей давать нельзя, иначе она так и будет вами помыкать. Потребуй, чтобы она сама извинилась. Выслушай, а потом объясни, что своим отказом она тебя унизила. Твое положение ничуть не лучше, вы оба только фишки в этой игре. Кстати, у тебя есть любовница?

– Ну... я...

– Значит, нужно подыскать. Желательно покрасивее моей дочери. Не делай такие глаза, мой мальчик. Я жила при дворе. Пока вы, бедняги, размахиваете мечами, на дворцовых приемах идут не менее жестокие войны.

В дверь постучали, вошла служанка и приняла позу смиренного извинения.

– Высочайший, к вам прибыл гонец.

– Подождет. Если что-то важное, отошли его к Синдзе-тя.

– Это посыльный из Чабури-Тана. Он говорит, письмо нужно передать вам в руки. Дело срочное.

Ота ругнулся шепотом, но все-таки вышел. Иссандра и Данат продолжили разговор. В маленькой прихожей было тихо, как в могиле, плотные гобелены заглушали все звуки, и услышать, что происходит в зале встреч, было невозможно. Посыльный, ровесник Даната, окинул императора спокойным оценивающим взглядом. Будь у него побольше опыта в благородном ремесле, это осталось бы незамеченным. Ота взял письмо и разорвал шелковые нити, не дожидаясь, пока слуга подаст нож.

Ота неплохо знал тайнопись, но прочесть ее с ходу было невозможно. Послание отправил Кадзиит Миян, покорный слуга императора Оты Мати, основателя Третьей Империи. Ота пропустил витиеватое приветствие, побыстрее отыскал место, где речь шла о деле, и стал читать внимательнее. Закончил, снова пробежал глазами строки.

Наемники, защищавшие Чабури-Тан, расторгли договор и собираются покинуть город. Через месяц там останется лишь местное ополчение, которое пираты одолеют без всякого труда. Миян писал, что выбор у жителей невелик: молить врага о пощаде или спасаться бегством. Ни о какой обороне и речи быть не может.

Ота взял служанку за локоть.

– Отыщи Баласара и Синдзю. Приведи их... – Он глянул через плечо. – В зимний сад второго дворца. Ступай! А ты, посыльный, жди ответа.

В сумерках мир утратил краски, точно побледневшее лицо. Ота ходил взад-вперед по зеленому, но уже отцветшему саду. Разум кидался от одной беды к другой. Между ивами показалась какая-то другая девушка, за ней шел Баласар Джайс.

– Принеси нам светильник, – сказал император служанке. – И где Синдзя? Веди его скорее!

Она помешкала, не зная, какое приказание исполнить, и убежала. Ота и Баласар сели на каменную скамью. Полководец оделся в легкую куртку из хлопка с шелком, от него пахло вином, но гальт был совсем не пьян. Император взглянул на серое небо, на темные громады дворцов, усеянные, как звездами, огоньками окон, и мысленно обругал Синдзю. Где его носит?

– Баласар-тя, я прошу вас о помощи. Нужно, чтобы гальтский флот отправился в Чабури-Тан.

Он рассказал о письме, нападениях пиратов и своем замысле – показать врагам единство двух народов. Баласар молчал. Под конец Оте представилось, что он говорит со статуей.

– Единство увидят лишь там, где оно существует, – ответил из сумрака тихий голос полководца. – После того что произошло вчера, боюсь, гальтские воины набросятся на город не хуже любых пиратов.

– У меня нет ни судов, ни людей, – сказал Ота. – Без вас городу не выстоять, тысячи жителей погибнут. А гальтскому флоту стоит лишь подойти к острову, и пираты обратятся в бегство, не выпустив ни одной стрелы. Кроме того, этот поступок убедит всех, что Гальту, даже после вчерашнего, можно верить.

– Так не получится.

– Что же мне делать?

Полководец не ответил. Между ними, словно комочек теней и пепла, порхнула ночная бабочка.

– Есть один выход, – сказал наконец Баласар. – Правда, обстановка тут накалится еще больше. Некоторым семействам ваша затея с объединением пришлась по нраву. Они уже вовсю ведут переговоры и заключают союзы. Я их уговорю. Большого флота не выйдет, но если они дадут корабли и воинов да вы прибавите к этому какую-то силу, возможно, толк будет.

– Иными словами, я лишусь последних союзников.

– Такова цена. Отошли друзей, и ужинать придется с врагами. Не исключено, что это восстановит против нас двор.

Нас. По крайней мере, он сказал «нас».

– Хорошо. Но медлить нельзя. Поговорите с кем только можете, а потом дайте мне знать. Город нужно спасти во что бы то ни стало.

Лишь когда Ота шел к себе по чертогам первого дворца, утопающим в теплом свете ламп, он осознал, что просил о помощи того, кто стер с лица земли Удун и селение дая-кво, Нантани и Ялакет.

В зале встреч никого не было, Иссандра и Данат ушли. Светильники не горели, вино, сыр и яблоки убрали со стола. Ота велел слуге принести ужин и лампу, сел. В груди, словно прилив, поднимались тревога, досада и злость.

Ана Дасин и ее недовольный высокомерный папаша скоро увидят, как пираты и заговорщики по кусочкам растащат обе Империи. Поля зарастут травой. Бездетные годы потянутся один за другим, точно зимы без весен. Столько всего нужно исправить, все распадается и рушится! А он, император, самый могущественный человек в Хайеме, устал до предела.

Когда подали ужин – свинину под черным соусом, рис, приправленный специями, яблоки в сахаре и пряное вино, – есть император уже не хотел. А тут и Синдзя наконец явился.

– Где ты был? – с негодованием вопросил он. – Я пол-ладони шатался по зимнему саду!

– А ты где пропадал? Тебя искала половина дворцовых слуг.

– Знаю. Шестеро нашли. Я замучился всем объяснять, что занят. Идем.

– Ты был занят?

– Ота-тя, пойдем со мной.

Император тяжело вздохнул и сложил руки в жесте приказа, как властитель, который требует от слуги почтения. Синдзя вскинул брови и принял позу вопроса и вызова.

– Я никуда не пойду, пока не закончу трапезу, – сварливо буркнул Ота.

Услышав свой голос, он смутился, но не настолько, чтобы взять слова обратно. Воин склонил голову набок, шагнул вперед и приподнял край стола. Чаша и тарелки полетели на пол. Одна разбилась. Ота вскочил, не помня себя от гнева. Щеки пылали так, будто он смотрел в огонь, в ушах звенело.

Синдзя попятился.

– Я могу тебя казнить. Ты ведь прекрасно знаешь.

– Ладно, это было слишком. Примите мои извинения, высочайший. Но вам нужно пойти со мной. Немедленно.

Вбежали слуги с глазами, круглыми, как луны, и начали собирать с пола бывший ужин.

– В чем дело? – спросил Ота.

– Потом скажу. Не при свидетелях.

Синдзя вышел. Император помедлил, выругался так, что слуги стыдливо отвели глаза, и последовал за другом. Остыв немного, Ота заметил, как прямо тот держит спину. И как только сразу не обратил внимания? Это все усталость. Из-за нее он совсем потерял чутье.

Покои Синдзи находились в третьем дворце. В иное время тут жил бы наследник хая, но в мире больше не было ни хая Сарайкета, ни его наследников. Стены из черного мрамора отполировали так, что сама тьма сверкала в отсветах факелов. Гальты вырвали драгоценные камни из дверей, обитых чеканным серебром. В них зияли теперь пустые впадины, но створки были по-прежнему великолепны. Пожалуй, даже стали еще прекраснее. С появлением шрамов у них появилась история.

Не говоря ни слова, Синдзя проверил, нет ли кого под окнами, закрыл внешние и внутренние ставни. Ота наблюдал за ним, спрятав руки в рукава, и все больше тревожился.

– Может, все-таки объяснишь, в чем дело?

Синдзя жестом попросил его потерпеть. Наконец он выглянул в коридор, отослал прочь слугу и запер дверь на засов.

– Беда, Ота-тя.

Он часто дышал, словно только что поднялся по лестнице.

– Удивил. Да у нас их сотня, – заметил император.

– Перед этой другие меркнут, – ответил из темной спальни женский голос.

Ота обернулся.

Идаан оказалась ниже ростом, шире в плечах и бедрах, поседела. На ней был скромный зеленый халат, забрызганный дорожной грязью. Император отшатнулся, точно увидел не сестру, а вестницу смерти. В сердце заполз холодок, но Ота ничем не выдал страха.

– Зачем ты приехала?

Она пожала плечами:

– Решила тебя отблагодарить. Ты казнил моего мужа и его родственников. Отнял у меня все, даже имя, отправил в изгнание – кровью и потом добывать себе хлеб.

– И правильно сделал.

– Я тоже так считаю. Никто другой не поступил бы со мной добрее. Серьезно. Я перед тобой в долгу. Тебе грозит опасность, брат мой, и предостеречь могу я одна. Скоро в мир снова придут андаты, и на сей раз поэты не будут подчиняться тебе.

8

На высокогорье осень приходит рано. Листья пока не пожелтели, травы не высохли, но Маати чувствовал перемену – еще не холода, но их предвестье: воздух утратил мягкую летнюю теплоту. Пройдет неделя-другая, и деревья окрасятся в багрянец и золото, светать начнет позднее, а темнеть – раньше. Вечное превращение свершится опять. Впервые за долгие годы эта мысль радовала поэта.

Жизнь вошла в колею, потекла размеренно. Утром они работали по хозяйству – чинили клетки для кур, купленных в Утани, выпалывали сорняки на дорожках, смывали паутину и пыль, что скопились по углам. В полдень готовили обед, отдыхали в тени садов или на пологих склонах, знакомых Маати с детства. Затем он уходил к себе – готовился к уроку или писал книгу, а когда глаза уставали, ложился вздремнуть перед вечерним занятием. Что бы ни произошло за день, все разговоры сводились к Вандзит и Ясному Взору.

– А если увидишь то, чего нет? – спросила Маленькая Ке.

– Ты о снах? – уточнила Эя.

Маати, сидя на своем возвышении, подался вперед. Класс для них был великоват, все шесть учениц уместились в первом ряду. В узкие окна, никогда не знавшие стекол, скользил ветерок, тревожа пламя светильников. Сегодня поэт закончил рано. Долгие лекции теперь были не нужны. Стоило только начать, и обсуждение шло само собой. Часто они добирались до таких вопросов, которые Маати и не думал пока затрагивать, но беседа всегда получалась интересной и плодотворной.

– Да, о снах, – согласилась Маленькая Ке. – А еще о видениях.

– У моего брата однажды был жар, – сказала Ашти Бег. – Так ему три дня мерещилось, что из стен лезут крысы.

– Нет, это нам не помеха, – ответила Эя. – Определения в черновике основаны на трудах целителей, а в них речь идет лишь о том, как глаз работает на самом деле.

– Но если ты увидела что-то не глазами, – настаивала Маленькая Ке.

– Тогда ты это представила, – уверенно сказала Вандзит. – Ясность мы описали так, что противоречие исключено.

– Какое противоречие? – не поняла Большая Ке.

– Ну-ка, ну-ка, – оживился Маати. – Это непросто, но ответить сможет любая из вас. Ашти-тя, попробуй.

Женщина задумчиво цокнула языком. В окно влетел воробей и тут же вылетел, только крылышки фыркнули, как лоскуток на ветру.

– Ясность, – начала Ашти Бег. – Ясность подразумевает, что мир таков, какой он есть, так? А если видишь то, чего нет, – это не истинная картина. Даже если сравнить воображение со зрением, на ясность оно не похоже.

– Очень хорошо, – похвалил ее поэт, и женщина улыбнулась.

Работа продвигалась на удивление быстро. Чаще всего именно так и приходили к ним озарения. Семь голов обдумывали один вопрос, обсуждали структуры и оттенки смысла, помогали друг другу лучше увидеть суть. Кому-то на ум вдруг приходила хорошая мысль, вспыхивала искра, и тогда Вандзит доставала из рукава листок и записывала то, что могло ей пригодиться.

Такое случалось все реже. Труд близился к завершению. Это видно было и по самой рукописи, и по тому, как уверенно держалась Вандзит.

Они проговорили до позднего вечера, у всех слипались глаза, но уходить никто не хотел. Маати подумал, что эти беседы напоминают скорее не уроки дая-кво, а время, проведенное в обществе Семая, когда они не жалея сил работали над пленением Неплодной. Незаметно Маати и его ученицы стали равными. Не в знаниях – знал он намного больше, – а по своему положению. Теперь он говорил с ними не как наставник, а как старший собрат.

Вдоль стены пробежала ящерка, вскарабкалась по грубому камню и юркнула в темноту. Запел соловей.

От усталости поэт еле волочил ноги, мысли путались, и все-таки он был счастлив. Казалось, что земля поддерживает его, бескрайнее темное небо дышит надеждой.

Он лег, однако заснуть не получилось. Боль иглой пронзала то колени, то спину, разум не находил покоя. В свете неполной луны тени на стенах колыхались, будто живые. Тревоги старости, подумал Маати, совсем не то, что тревоги юности. Сердце подтачивали сомнения. Что, если Вандзит еще не готова? Что, если они торопят события, посылают ее на смерть?

Чужая душа – потемки. Как тут понять, что к чему? Может, и Вандзит не уверена в своих силах, просто злость, отчаяние, чувство долга не дают ей в этом признаться?

Каждый человек, пленивший андата, встречается со своими ошибками и пороками. Первый учитель Маати, Хешай, презирал себя, и Бессемянный ни во что не ставил хозяина. И то был не единственный пример. Тремя поколениями раньше Киай Дзут сотворил Гладь и обнаружил, что она хочет уничтожить родственников, которых он втайне ненавидел. Нетканая, творение Магара Инарита, переняла его постыдные желания. Пленение – работа такой глубины и сложности, что утаить в нем истинную суть поэта очень трудно, а то и вовсе невозможно. Что узнает о себе Вандзит? Они так долго изучали пленения, а про это совсем забыли. Не стоит ли подготовить ее к встрече с темными сторонами собственной души?

Разум ходил вокруг этих вопросов, как пес вокруг кости. Луна скрылась, теперь комнату освещала только ночная свеча. Маати встал. Может, хоть после прогулки мышцы сводить перестанет?

Ночь изменила все вокруг, сгладила шрамы, оставленные войной и временем. Поэт шел по знакомым коридорам, высокие своды терялись в сумраке, и каждый поворот напоминал ему о детстве. Взять, к примеру, грубый каменный пол главного чертога. Эти самые плиты он чистил мальчишкой. В то время руки у него были сильными, а на коже еще не появилось ни дряблых складок, ни пятен. Здесь Мила-кво предложил ему черные одежды. Маати помнил, как гордился, хотя уже тогда смутно чувствовал, что не совсем заслужил такую честь.

– Не передумал бы ты, Мила-кво, – спросил поэт, – если бы знал, что я натворю?

Тьма не ответила. Маати улыбнулся, хоть и сам не понял – чему.

– Маати-кво?

В тусклом свете его свечи Эя казалась призраком. Далеким воспоминанием. Поэт сложил руки в жесте приветствия.

– Тебе не спится? – спросила она и пошла с ним рядом.

– Какой сон у старика? – усмехнулся он. – А ты? Я что-то не замечал за тобой привычки бродить среди ночи по темным залам.

– Я была у Вандзит. По вечерам она сидит и вспоминает все, о чем говорили на уроке. Я решила помочь.

– Она хорошая девушка.

– Сны ее совсем измучили. Я бы давала ей на ночь снотворного, но после него трудно сосредоточиться.

– Она видит кошмары?

Эя пожала плечами. В полумраке она выглядела старше своих лет.

– Еще бы. Ведь у нее на глазах убили родных. Она тебе говорила?

– Да. Она была тогда совсем маленькой. Из всей семьи только одна спаслась.

– И больше ничего?

– Нет.

Они вышли во двор. Эя посмотрела на звезды.

– Мне она тоже мало что рассказывала. Я пыталась разговорить, но все напрасно.

– А зачем тебе это? Словами тут не поможешь. Лучше оставить ее в покое.

Эя изобразила позу благодарности за совет, однако по лицу было видно, что ее по-прежнему одолевают сомнения. Маати положил руку ей на плечо:

– Все будет хорошо.

– Будет ли? Я и сама себя уговариваю, только все равно как-то не верится.

Поэт остановился у каменной скамьи, смахнул улитку. Эя села рядом с ним, уперев локти в колени.

– Может, лучше не делать ничего? – спросил Маати. – Отказаться от пленения?

– И как мы это объясним?

– Скажем, что Вандзит не готова.

– Это неправда. Она самая одаренная, самая умная из нас. Если остановить работу, все поймут, что мы не верим в силы Вандзит, а виной тому ее прошлое. Получается, гальты отняли у нее и это тоже. И кто займет ее место? Ашти Бег потеряла мужа. Отец Ирит, крестьянин, сгорел вместе с домом. Большая Ке стала бесплодной; она видела, как расправились гальты с хаем Утани и его семьей. Если мы ищем ту, которая не знает боли, можно сразу собирать вещи. Такой здесь нет.

Старый поэт молчал. Не хотел перебивать ее, да и посоветовать ничего не мог.

– Нет, дядя Маати, нужно идти вперед. Я только... только надеюсь, что в душе Вандзит наступит мир.

– Ты ошибаешься, – мягко сказал он. – Пленение, возможно, избавит ее от страшных снов. Послужит на благо людям. Но мира своим хозяевам андаты не приносят.

– Да, не приносят, – согласилась Эя и, помолчав, добавила: – Хочу съездить в Патай. Возьму лошадь и повозку.

– Припасы кончаются?

– Ну, голод нам пока не грозит. Но покупать еду на городских рынках лучше, чем в предместьях. Так никто не заподозрит, что в школе живут люди. А еще я узнаю, нет ли вестей об отце.

– И если они есть, мы поймем, стоит ли Вандзит-тя поторопиться.

– Главное – понять, сколько времени осталось у меня.

Эя взглянула на него. Теплый огонек свечи и холодная луна осветили ее лицо, и Маати показалось, что он видит двух разных женщин.

– Наша надежда – не Вандзит. Просто андат ничего не исправит. Нужен правильный.

– А Ясный Взор – не правильный? – спросил поэт.

– Бесплодных он не вылечит. Не вернет мужей, не остановит тех, кто торгует женщинами, как овцами. Если у Вандзит что-то получится, мы лишь поймем, что грамматика действует. Что у нас есть выход. Но это совсем не значит, что меня ждет успех.

Поэт взял ее за руку. Эю он знал с рождения. Когда-то эти ладошки были такими крошечными! Он вспомнил малышку с темными глазами, которая гулькала в нежных материнских объятиях. До сих пор те детские черты угадывались в линиях ее скул и подбородка. Маати наклонился и поцеловал Эю в макушку. Он подняла удивленный взгляд, не понимая, с чего он так растрогался.

– Я просто подумал, как мы все одиноки.

– Маати-кя, я знаю, что не одна. Лишь иногда, по ночам, тоска берет.

– Да, верно. Это бывает, – ответил он и спросил, помедлив: – Думаешь, у Вандзит получится?

Эя не ответила. Встала, изобразила позу сердечного прощания и пошла обратно, в школу. Вздохнув, Маати лег на спину и взглянул в ночное небо. С восточного края на север скользнула упавшая звезда и погасла, как искра.

Смотрит ли на звезды Ота-кво? Или ему недосуг? Может, за государственными делами, празднествами и всеобщим поклонением он и забыл, что на свете есть маленькие радости? Такие, как звездная ночь или утешение, которое находишь, разделив тревогу с друзьями. А может, высочайший стал глух ко всему, что важно для смертных? Ведь он, в конце концов, строит новый мир, лишая женщин надежды на простое человеческое счастье – семью, детей. Тысячам война искалечила судьбу, а он повернулся к ним спиной.

Способен ли такой человек насладиться красотой упавшей звезды, пением соловья?

Маати надеялся, что нет.

Эя покинула школу на следующее утро. Главный тракт хорошо сохранился, и по нему ехать было намного быстрее, чем по дорогам предместий. В простом халате, с кожаной сумкой на боку Эя ничем не отличалась от странствующих знахарок. Маати показалось, что Вандзит следила за ней жадным взглядом, стояла в позе прощания дольше остальных.

Лошадь и повозка таяли вдали, даже облака пыли от колес и копыт было уже не разглядеть. Поэт и его ученицы вернулись к работе. До полудня счищали копоть со стен и собирали палые листья в одном из чертогов. Ирит нашла останки мальчика, погибшего в том давнем пожаре, и новые обитатели школы почтили церемонией память своих предшественников. Вандзит стояла с каменным бледным лицом. Поэт произнес короткую речь и предал кости новому пламени, надеясь, что оно превратит их в пепел.

Когда все закончилось, Маати пошел рядом с Вандзит. Эта девушка со смуглой кожей и бездонными глазами напоминала ему Лиат. Мать его неродного, но горячо любимого сына. Вандзит не успела еще и слова сказать, а сердце поэта уже кольнула боль – так старая рана ноет перед наступлением холодов.

– Я думала о своем брате. Он был примерно одних лет с тем мальчиком. Только не знатного рода, конечно. Сюда ведь простых детей не принимали?

– Да, – ответил Маати. – И женщин тоже.

– Вот странно. Это место мне стало почти как дом; кажется, я всю жизнь тут провела. – Девушка чуть наклонилась к нему, хотя они и так шли бок о бок. – Вы ведь Эю-тя давно знаете?

– С тех пор как она впервые глаза открыла, – усмехнулся Маати. – И даже немного дольше. Я много лет прожил в Мати.

– Наверное, она вам очень дорога.

– Эя, в каком-то смысле, мое спасение. Без нее нас бы тут не было.

– Вы все равно нашли бы выход, – произнесла Вандзит со странной прохладцей.

Маати решил, что ему показалось. Она продолжила как ни в чем не бывало:

– Вы умный и мудрый. Попроси вы о помощи какого-нибудь знатного человека, уверена, он бы вам не отказал.

– Наверное, – кивнул Маати. – Но Эе можно доверять, вот что главное. Не будь у меня к ней доверия, мне и в голову не пришло бы ехать сюда. Раньше я всегда выбирал такие места, которые нетрудно покинуть.

– Она говорила, вы не разрешаете ей взяться за пленение первого андата. Сначала должен попробовать кто-то еще.

– Да, это правда.

Маати смутился. Объяснять, почему так думает, он был совсем не готов. К счастью, Вандзит сменила тему:

– Эя показывала мне свои наброски. Мы ведь работаем с одними книгами.

– Знаю. Отличная мысль – взять за основу труды западных лекарей. Чем больше у нас новых источников, тем лучше.

Маати начал рассказывать, что предложил Семай: Эе нужно пленить андата, который воплощает противоположное понятие. Поэт был рад увести беседу в безопасное русло. Девушка внимательно слушала. Ирит и Ашти Бег остановились, и, если бы Вандзит не замедлила шаг, Маати налетел бы на них.

– Маленькая Ке хочет сварить похлебку на ужин, помочь бы ей... – начала Ирит.

– У Маати-кво найдутся дела поважнее, – ответила Вандзит.

– А с чего ты решила, что Ирит-тя к нему обращалась? – спросила Ашти Бег.

Тепла в ее голосе было меньше, чем влаги в сухом песке.

Вандзит расправила плечи, но тут же выдохнула и рассмеялась. Она с улыбкой изобразила позу раскаяния. Ирит ласково тронула ее за плечо:

– Я очень тобой горжусь. И очень за тебя рада.

– Как и все мы, – добавила Ашти Бег.

Маати улыбнулся, но где-то в сердце по-прежнему сидела тревога – что-то здесь не так. Они пошли на кухню, откуда тянулся запах соленой жирной свинины и тяжелый земляной аромат вареной чечевицы. По дороге поэт все припоминал, что сказала каждая девушка и каким голосом, как держалась при этом. Маленькая Ке дала задания всем, кроме учителя. Он постоял, послушал, как они болтают под перестук ножей, и вышел озадаченный.

Поэт еще не забыл, что такое ревность. Он тоже страдал от нее в этих самых покоях и залах. Какой-нибудь мальчишка всегда пользовался расположением наставников, остальные мечтали занять его место. Гуляя по пустым огородам, Маати думал, не испытывают ли его ученицы чего-то подобного? Несомненно, Вандзит особенная. Все их усилия сводятся к ее работе. Неужели Ирит и Ашти Бег встряли в разговор, чтобы завладеть вниманием учителя или, на худой конец, отвлечь его от девушки?

А что же тогда творится в ее душе?

Ведь Эя права. Они рассчитывают на Вандзит, но их главная цель – не она и не Ясный Взор. Девушка это знает. Наверняка ей тяжело понимать, что она идет первой лишь для того, чтобы осветить кому-то дорогу. Надо бы с ней побеседовать. Он должен как-то ее подбодрить.

Они поужинали, поэт собрал остатки чечевичной похлебки последним кусочком сухаря и подсел к Вандзит. Он и не предполагал, как повернется беседа.

– Не думай, что работа Эи-тя важнее твоей, – сказал Маати с позой отеческого наставления. – Твой путь намного опаснее. Именно ты станешь первым поэтом новой эпохи. Просто Эя-тя очень нам помогает благодаря своему положению при дворе. Когда поддержка нам больше не понадобится, ты увидишь...

Вандзит его поцеловала. Маати отпрянул. Девушка улыбалась – широко, искренне и, как ни странно, с жалостью. Она изобразила позу отрицания.

– Ох, Маати-кво! Думаете, я переживаю, что Эя важнее меня?

– Я не... Я не то хотел сказать.

– Позвольте, я объясню. Да, Эя-тя важнее меня. Я иду впереди, потому что я дозорный. И только. Если у меня получится, вы разрешите пленить андата ей. И тогда перед нами откроются все пути. Больше мне ничего не нужно.

Маати провел рукой по волосам, перебирая в уме заготовленные ответы. Ни один не подходил. Девушка, видимо, понимала, отчего он молчит. Она продолжила тихо и спокойно:

– Мы с вами пришли сюда по разным причинам. Вас прислал отец в надежде, что вы прославите его имя. Он хотел, чтобы вы стали избранным, учеником дая-кво, поэтом. А у меня все по-другому. Поэтом я быть не хочу. Вы об этом не подумали?

Маати изобразил жест раскаяния с оттенком вопроса. Вандзит ответила позой, которой благодарят старшего.

– Я все время вижу те сны. Почти каждую ночь. Ребенок шевелится во мне. Я чувствую, как бьется его сердце.

– Прости.

– Нет, Маати-кво, больше мне ничего не нужно. Теперь я даже тоски не чувствую, проснувшись. Тяжело было, когда я думала, что это не сбудется. А теперь встаю с постели и весь день хожу счастливая. Он все ближе. Он скоро придет. Что такое роль поэта по сравнению с этим?

Найит, подумал Маати.

Он не хотел плакать, слезы сами навернулись на глаза. В груди заныло, он даже решил поначалу, что это не грусть, а больное сердце. Девушка с тревогой взяла Маати за руку, и он заставил себя улыбнуться:

– Ты права. Совершенно права. Идем. Посуду вымыли, пора начинать работу.

Маати направился в зал, где проводили уроки. На сердце было тяжко – он вспомнил своего погибшего мальчика, и легко – сомнения развеялись. Вандзит понимает, что важнее всего для них андат Израненный; она покорно приняла свою второстепенную роль. Смог бы Маати в ее возрасте и на ее месте проявить такую силу духа? Вряд ли.

В тот вечер лекция была совсем короткой, а беседа после нее – живой, остроумной и полной глубокого смысла. С этого дня Маати больше не занимался теорией, а все уроки посвящал обсуждениям. Пленение Ясного Взора разобрали по буковкам и сложили опять. С каждым разом оно обретало силу, образы и значения все лучше подходили друг другу, описания становились точнее.

Остановиться было непросто, но ведь последний шаг должна была сделать именно Вандзит. Они могли бы сколько угодно помогать ей советами, однако Маати выделил две полные недели, чтобы девушка поработала над пленением одна.

Утром, когда возвратилась Эя, небо заволокли низкие тучи. Их принес ледяной северный ветер. Маати знал, это ненадолго. Пройдут еще недели жары и солнечных дней, прежде чем наступят холода. И все же он никак не мог избавиться от чувства, что перемена погоды – какой-то знак. Хороший знак, успокаивал себя поэт. В сером пологе туч он старался видеть превращение, круговорот сезонов, порядок в мире, а не предвестье бесплодной, мертвой зимы.

– Вести очень странные, – сказала Эя, пока они выгружали ящики солонины, муку, горшки со специями и сыр. – Гальты заполонили Сарайкет, словно это их дом родной, но что-то у них не заладилось. То ли мой брат решил, что невеста дурна лицом, то ли у нее на церемонии случился припадок. Пока никто ничего не знает толком. В следующий раз я выясню все получше.

– Что Оте во вред, то нам на пользу, – сказал Маати. – Не важно, как оно там было на самом деле, все равно хорошо.

– Я тоже так думаю, – отозвалась Эя, однако голос у нее был невеселый.

Поэт сложил руки в жесте вопроса, но она не ответила.

– А у вас как дела?

– Хорошо. Очень хорошо. Вандзит готова.

Эя остановилась, вытерла рукавом лоб. Она словно постарела за эти дни. Сколько же ей зим? Тридцать? Тридцать одна? Глаза у нее мудрее, чем у тридцатилетней.

– Когда?

– Мы только тебя и ждали, – сказал он и добавил с наигранной беспечностью: – Ты привезла вино и еду для пира. Вот мы и совершим завтра нечто такое, что можно будет отпраздновать.

Или оплакать, подумал он, но промолчал.

9

– Богами тебя заклинаю, не говори Баласару! – предупредил Синдзя. – Он не должен ничего знать.

– Почему? – спросила Идаан, которая устроилась на его постели. – Что он сделает?

– Не знаю. Что-то страшное. Расправится со всеми одним ударом.

– Замолчите! – не выдержал Ота. – Просто замолчите. Дайте мне подумать!

Однако зря он сидел, сжав голову руками, – в мыслях ничуть не прояснилось. Рассказ Идаан был похож на предание, а то и на вымысел: она скиталась по северным землям, потом ее разыскал Семай, старые чувства вспыхнули с новой силой, Маати покинул друга, потом явился опять. Когда бы не пираты, Ана, Фарер Дасин, Данат, заговор Ялакета и Обара и нашествия западников, Ота, пожалуй, насладился бы самой историей.

Но Идаан приехала не развлекать его, а предупредить.

– Какую роль играет в этом Семай? – спросил император.

– Никакой. Он и слушать ничего не стал. Не захотел даже к тебе поехать. Я оставила его присматривать за хозяйством. Вот, отплатила тебе за добро, теперь и домой можно вернуться.

– Идаан-тя, они уже чего-то достигли? Маати не обмолвился о своих победах?

Сестра изобразила позу отрицания с оттенком неуверенности.

– Он пришел к Семаю за помощью, – вставил Синдзя. – Значит, не все у них гладко.

– Семай отказал, – продолжила Идаан. – Он не хочет лезть в эти дела. Но и смерти бывшему собрату не желает. Он перебил Маати, чтобы тот не успел сказать, кто их поддерживает.

– А почему ты решила, что у них есть сторонники?

– Маати сам так сказал. Это какой-то влиятельный человек, он сообщает обо всем, что творится при дворе. Хорошо, пусть Маати преувеличил. Однако на кроликов он не охотится и рис не выращивает. Значит, его кормят. Много ли здесь тех, кто хочет вернуть андатов?

– Нет им числа, – кивнул Ота. – Вопрос в том, кто верит, что это возможно.

Воин открыл шкафчик и достал длинную резную бутыль из кости. Вытащил пробку, и в комнате запахло вином. Синдзя жестом предложил выпить. Ота и его сестра согласились одновременно, изобразив одну и ту же позу.

– Все книги сожгли, – сказал император. – История, грамматика – все пропало. Когда Маати мне написал, я не принял его слова всерьез. Да и сейчас не верю, что он добьется успеха.

Синдзя так опешил, что перелил вино через край и по столу расплылась красная, точно кровь, лужа. Идаан вскинула брови:

– Он тебе писал?

– Много лет назад и лишь однажды. Маати говорил, что ищет способ вернуть андатов, и просил меня о помощи. Я отказал.

– Прости, высочайший. – Синдзя и не подумал вытереть пролитое вино. – Но почему я слышу об этом только сейчас?

– О письме я тут же забыл – Киян умирала. Да и внимания оно не стоило. Андаты покинули мир, и нет силы, которая может их вернуть.

– Уверен? – спросила Идаан. – Маати так не считает, а ведь он совсем не глуп.

– Какая разница? – перебил Синдзя. – Главное, ты знал, что Маати над этим работает и может, не дай боги, преуспеть! Ты знал столько лет...

– Это мечты! – выкрикнул Ота. – Маати просто мечтает! Он хочет вернуть невозвратное. И я хочу. Любому, кто пожил на свете, знакомо это чувство, но все мы понимаем: изменить ничего нельзя. Что было, то прошло, назад его не воротишь. Ну сказал бы я тебе, и что тогда? Ты заставил бы меня послать ему ответ с наемным убийцей? Объявить на весь мир, что Маати Ваупатай старается пленить андата, чтобы вражеские полчища обрушились на нас при первом удобном случае?

– А кстати, почему ты его пощадил? Не подослал убийцу? – спросила Идаан. – Вражеские полчища – это я понимаю. Но почему ты отпустил поэтов еще тогда, в конце войны?

– Я не в настроении, Идаан-тя, оправдываться перед женщиной, которая убила моего отца, хотела свалить вину за это на меня и теперь дышит лишь потому, что я над ней смилостивился. Я знаю, ты с удовольствием перерезала бы им глотки.

– Только не Семаю, – тихо сказала она. – И если мои причины мне известны, это не значит, что понятны твои. Семай и Маати разные люди.

Император откинулся на спинку стула. Лицо горело. Он пристально посмотрел сестре в глаза. Идаан кивнула, изобразила позу раскаяния.

– Я была не права. Они равны.

Синдзя протянул ему пиалу. Вино было неразбавленное, пряное и терпкое. Император выпил до дна. Воина, похоже, что-то тревожило.

– Сейчас я ничего не могу решить, – сказал Ота. – Устал, пора спать. Поговорим как-нибудь в другой раз, если об этом вообще стоит беспокоиться.

Он встал, изобразил позу, которой заканчивают аудиенцию, смутился и прибавил к ней жест прощания.

– Ота-тя, – сказал Синдзя, – еще один вопрос. Прости, но ты не отменял приказа. Я должен был убить Идаан, если она вернется.

– И попробует занять мой трон, и вступит в заговор с гальтами, – уточнил Ота. – Ну что, Идаан-тя? Хочешь стать императрицей?

– Ни за какие блага.

Он кивнул:

– Приказ отменяется. Выдели ей покои. Девушка, которую отправили в изгнание, все равно что умерла. И человек, ее изгнавший, тоже. Мы все теперь другие люди.

Ота направился к себе. Дворец не спал – наверное, жизнь в нем не замирала никогда, – но дневная суета приутихла, в коридорах попадалось меньше слуг. Опустели дорожки, выщербленные гальтскими шпорами, никто не проходил под арками, чью драгоценную вязь выломали гальтские топоры, – утхайем вернулся в свои дворцы, куда знатнейшие мужчины и женщины Гальта явились теперь как гости. Их угощали говяжьим супом, белым хлебом и пирожными. С ними пили чай и вино, вели переговоры о будущем.

А Идаан еще пугает его каким-то Маати.

Ота спал плохо и проснулся таким же усталым. Госпожу вестей он принял после омовения, когда слуги облачали его в халат. День был расписан с утра до ночи. Поступило шестнадцать прошений об аудиенциях, почти поровну от утхайемцев и гальтов. Три гальтских Дома направили послания, в которых старательно намекали, что готовы отдать своих дочерей за Даната в случае отказа Аны Дасин. Жрец испрашивал соизволения осудить в проповеди непокорных женщин, которые отказываются делить с мужьями постель. Два торговых Дома требовали освободить их от обязательства поставлять товары в Чабури-Тан. Госпожа вестей все бубнила, перечисляла, расписывала еще один тяжкий, бесконечный и бесполезный день. Ота знал: когда в небе снова зажгутся звезды, он будет чувствовать себя как выжатое полотенце, а важные вопросы так и останутся без решения.

Император отказал жрецу, торговые Дома отослал к Синдзе и Господину оков, который мог изменить условия, не расторгая договоров. Затем продиктовал один ответ всем трем семьям, предлагавшим Данату жен, – не согласился, но и не отказал. И это все только до завтрака.

Подали чай, яблоки, запеченные с пряностями, и жареную свинину. Едва Ота сел за стол, как снова явилась Госпожа вестей с кислым лицом. Она изобразила позу раскаяния, однако такую, которая не подчеркивала ее собственной вины.

– Высочайший, Баласар Джайс хочет к вам присоединиться. Я предложила ему испросить аудиенции, как прочие, но он, кажется, забыл, что завоевал Сарайкет не навсегда.

– Не смей говорить о Баласаре-тя непочтительно, – сказал Ота, не сдержав улыбки.

И тут в груди похолодело. «Сделает что-то страшное. Расправится со всеми одним ударом». А что, если Джайс узнал о поэтах?

– Проводи его сюда. И принеси еще одну пиалу.

Госпожа вестей изобразила позу повиновения.

– Чистую! – добавил Ота ей вслед.

Полководец вошел и приветствовал императора со всеми подобающими церемониями. Тот не остался в долгу, потом жестом отпустил слуг. Баласар опустился на подушку, взял чай и кусок свинины и расположился поудобнее. Ота следил за ним, но по лицу Джайса незаметно было, чтобы он слышал о вестях, которые привезла Идаан.

– Я тут поговорил кое с кем, – начал Баласар.

– Да?

– О походе в Чабури-Тан.

Ота кивнул. Ну конечно! Вот она, причина.

– И что же они ответили?

– Это возможно, однако есть два способа. У нас достаточно людей для небольшого, но сильного войска. Снарядим кораблей восемь с полным вооружением. Воевать я бы с этим не пошел, но чтобы разогнать пиратов – хватит.

Ота пригубил чай. Напиток немного остыл и теперь не обжигал.

– А второй способ?

– То же число распределим на двенадцать судов и добавим ваших людей. Всех, кто может на ногах держаться. Такую силу одолеть легче. Опытные воины рассредоточены, а новички в морском бою – хуже пустого места. Но как внушительно смотрятся двенадцать кораблей! Пираты сочтут безумием напасть на такого противника.

– Если только не узнают, что это уловка. Есть подозрение, что наемники в Чабури-Тане работают на два лагеря.

Баласар цокнул языком:

– Тогда задача сложнее.

– Сколько времени уйдет на подготовку?

– На маленькое войско – неделя. На большое – две.

– А скольких союзников мы лишимся?

– Трудно сказать. Сейчас непросто выяснить, кто друг. Но их наверняка останется очень мало.

Император положил в рот кусочек яблока и медленно прожевал, обдумывая услышанное. Баласар молчал с непроницаемым видом. А из него вышел бы неплохой посыльный.

– Мне нужно подумать, – сказал Ота. – Я дам ответ к вечеру, самое позднее завтра.

– Благодарю, высочайший.

– Перестаньте. Я понимаю, как много у вас прошу.

– Я перед вами в долгу. Мы оба в долгу друг перед другом. Я сделаю все, что в моих силах.

Император улыбнулся, сложил руки в жесте благодарности, а сам подумал, каких размеров достиг бы этот долг, поговори Идаан с полководцем. Ота понимал, что танцует среди клинков. Их множество, все не упомнишь, и стоит оступиться, крови не избежать.

После трапезы слуги облачили его в парадный халат – черный с золотой нитью, – и он пошел во главе торжественной процессии в зал аудиенций. Придворные растеклись по местам, соблюдая должный порядок и выказывая повелителю знаки почтения и верности. Ота с трудом удержался, чтобы не поторопить их окриком. Пустые церемонии крали время, а его и так было в обрез.

Начались аудиенции. Он был вынужден как по канату ходить между справедливым решением и силами, стоящими за каждым просителем, не упускать из виду ни одной ниточки в огромной и сложной паутине политических отношений. Когда Ота был молод, хай Сарайкета разбирал даже простейшие дела, вроде земельных тяжб и нарушенных договоров. Те дни миновали. Императора касалось лишь то, чего не мог рассудить никто другой. Никаких мелочей, только самые важные вопросы.

Наступил полдень, солнце медленно покатилось на запад. По небу плыли грозовые облака – белые, мягкие, огромные, точно горы, – однако дождь пролился над морем. На севере взошла ранняя луна. Император забыл о сестре и Баласаре, о Чабури-Тане и андатах. К обеду он страшно устал. Хотел поразмышлять о плане Джайса, но вскоре обнаружил, что смотрит на тарелку нигриты с рисом как зачарованный.

Для скромной трапезы он выбрал один из покоев, расположенных в глубине дворца, – уж здесь-то никто не будет мешать. Зал с каменным полом и стенами, покрытыми штукатуркой, подошел бы, скорее, придорожной гостинице. Тем он Оте и нравился. За окном зеленел сад. Император обвел взглядом лаванду, звездоцветы, мелиссу и вдруг увидел сына в парадном темно-синем халате, расшитом желтой нитью. У юноши из носа текла кровь, заливая губы и подбородок. Ота поставил пиалу на стол.

Данат вошел и не сразу заметил отца. Растерялся, наконец изобразил позу приветствия. Пальцы на правой руке были разбиты в кровь. Ота вскочил. Наверное, лицо у него было испуганное, потому что сын улыбнулся и покачал головой.

– Ничего страшного, только умыться надо. Я не хотел идти через главные чертоги.

– Что случилось?

– Встретил моего соперника. Ханчата Дора.

– И вы так друг друга ненавидите, что готовы до крови драться?

– Нет. То есть вроде как да. Но нет.

Данат сел. На столе стояли графин с водой и фарфоровая чаша. Император опустился на стул, а его мальчик смочил рукав и стал вытирать кровь с губ. Его улыбка обезоружила Оту. Гнев и желание покарать обидчика растаяли.

– Они с Аной-тя прогуливались вдоль пруда, – сказал юноша. – Мы начали с перебранки. Ханчату не понравилось, что от любимой требуют извинений. Он сказал, для нас уже честь – дышать одним воздухом с его милым бурундучком. Я не шучу, отец. Бурундучком!

– Ну, может, у гальтов так принято, – заметил император, подражая беспечному тону Даната.

Сын отмахнулся. И верно, подумал Ота, пусть даже целая страна так выражается, все равно смех, да и только.

– Мои отношения с Аной Ханчата не касаются. Я так ему и сказал. Он стал читать мне стихи о том, что они с любимой единое целое. Ана-тя попросила его остановиться, но он только заорал еще громче.

– И что же Ана-тя?

Сын улыбнулся до ушей. От крови его зубы порозовели.

– Ей стало неловко. Я обратился к ней, будто его нет рядом. И... – Юноша пожал плечами.

– Он тебя ударил?

– Наверное, у него был повод. Совсем небольшой.

Ота подался назад, не веря своим ушам. Юноша поднял руки, словно объявлял о победе в состязании. Император улыбнулся в ответ, но в сердце шевельнулась грусть. Его сын уже не тот болезненный, хрупкий мальчик, а молодой мужчина, который, как и все в его возрасте, не прочь подраться. Ота и сам был таким. Как легко об этом забыть!

– Я приказал дворцовой страже бросить его в темницу, – сказал Данат. – Приставил охрану на случай, если кто-то вдруг решит смыть мое бесчестье кровью.

– Да, это бы нам здорово подпортило дела, – согласился Ота.

– Ана-тя шла следом и всю дорогу кричала, но злилась на нас обоих. Сейчас я похож на кулачного бойца после первого выступления. Вот подожду немного и приглашу ее на ужин. Тогда и продолжим разговор о ее черной неблагодарности. А еще у меня встреча с новой возлюбленной.

– Новой возлюбленной?

– Шийя Радаани согласилась на эту роль. Кажется, мое предложение ей польстило. Иссандра-тя говорит, ничто так не разжигает интерес девушки к мужчине, как улыбки, которые дарит ему другая.

– Иссандра-тя опасная женщина.

– Очень опасная.

Они рассмеялись. Ота посерьезнел.

– Ты веришь в успех? – спросил он. – Есть надежда?

– Смогу ли я влюбить в себя Ану? Откажется ли она от слов, которые произнесла перед знатью двух Империй? – переспросил юноша. Когда он так рассуждал, становился похож на Киян. – Не знаю. И очень сомневаюсь, что это все достойное дело. Я вступил в заговор против Аны. Даже собственная мать строит ей козни. Так нечестно. И все же...

Данат покачал головой. Ота сделал жест вопроса.

– Мне нравится, – закончил юноша. – Может, я дурной человек, но я подрался до крови с гальтским парнем и чувствую, что заработал очко в какой-то игре.

– В очень важной игре.

Данат встал и сложил руки, обещая, что будет стараться изо всех сил. Такой позой молодой участник состязаний обратился бы к учителю. Он вышел.

Наверняка сыну можно было как-то помочь, правда Ота не представлял как. Отправить их с Аной в путешествие? В Ялакет, например? Нет. В Ялакете заговор, и кто ведет тайные дела с Обаром, так и не выяснено. Что ж, тогда в Сетани. Долгий, тяжелый путь, холода. И чтобы рядом не было того подлеца, который посмел ударить его сына...

Император съел рыбу и рис, не спеша допил вино. Садик за окном чем-то напоминал тот, что был на постоялом дворе Киян, когда она еще не стала первой и единственной женой Оты, а он сам – хаем Мати. Квадратик зелени, беленая стена, зяблики на ветках, полевки в траве – вот каким был мир Оты в те дни.

А потом пришли гальты, и Удуна не стало.

Взамен он получил власть над целым светом, по крайней мере над большей его частью. Теперь у него есть сын. И дочь – пусть ей это не очень нравится. И прах Киян, и память о ней. Но садик... Садик был так хорош.

Когда Ота вернулся к просителям, ум его занимала дюжина мыслей сразу. Император старался думать об аудиенциях, однако все дела казались такими ничтожными. Да, от него зависят судьбы людей. Да, он – их последняя надежда на справедливость или хотя бы на примирение, милосердие. Но что такое справедливость, мир и милосердие по сравнению с долгом? Его долгом перед Чабури-Таном, всей страной, Данатом, Эей, будущим? Когда солнце скрылось за холмами на западе, Ота почти забыл о сестре.

Идаан ждала его в покоях, где поселил ее Синдзя. Среди прекрасных арок, стен, украшенных искусной резьбой, женщина с обветренным лицом и крепкими мозолистыми руками выглядела странно. Какой-то слуга нашел для нее халат – ладно скроенный, из сливочно-белого и зеленого шелка. Ота встретил спокойный оценивающий взгляд ее темных глаз. Он все не мог забыть, что она без сожаления убивала людей ради собственной выгоды. Впрочем, он поступал не лучше.

– Доброго вечера, Идаан-тя.

Она встала, изобразила позу церемониального приветствия, но вышло неуклюже – изящество жестов ушло с годами. Император ответил как подобает.

– Что ты решил?

– Пока ничего. К утру придумаю что-нибудь. Подожди еще немного.

Она сжала губы, прищурилась. Ота с трудом удержался, чтобы не отпрянуть.

– Простите за дерзость, высочайший. Разве есть что-то важнее андатов?

– У нас и без них полно бед. Настоящих. Возможно, Маати что-то и сделает, но, скорее всего, у него ничего не выйдет. А между тем я знаю наверняка о трех... нет, четырех бедах, которые угрожают Хайему прямо сейчас. Гадать мне некогда.

Ота развернулся и хотел уйти.

– Будешь сидеть сложа руки и ждать? – язвительно спросила Идаан. – Или ты просто слишком много яблок подбросил, а жонглировать не умеешь?

– Я не стану терпеть...

– Упреков от женщины, которая дышит благодаря твоей милости? Ты послушай себя! Говоришь, как злодей из детской сказочки.

– Идаан-тя, – начал Ота и вдруг понял, что больше ему сказать нечего.

– Твой старый друг и враг вот-вот поставит в упряжку богов и сделает это не ради твоего блага. Ничего страшнее быть не может. А ты? Ты все знал много лет. И теперь, когда Маати удвоил усилия, ты говоришь, что список аудиенций важнее? Я всякое о тебе думала, братец, но и мысли не допускала, что ты глуп.

Ота почувствовал, как гнев подкатывает к сердцу горячей волной, однако Идаан продолжила, и пламя в груди погасло.

– Муки совести, да? – спросила она.

Он не ответил, и женщина кивнула сама себе.

– Знаешь, не ты первый, не ты последний.

– Стал императором?

– Предал тех, кого любил. Присядь. У меня еще есть чай.

К своему удивлению, он послушался. Сестра наполнила зеленоватым напитком две резные пиалы из кости.

– Когда ты меня отпустил, я годами не могла спать спокойно. Мне снились люди, которых... за чью судьбу я в ответе. Наш отец. Данат, Адра. Ты ведь не знал Даната?

– Я назвал сына в его честь.

Идаан улыбнулась, но в глазах была печаль.

– Он бы порадовался, наверное. Вот, выбирай пиалу. Могу выпить первой, если боишься. Мне все равно.

Ота пригубил чай с медом. Передержанный, горький и сладкий одновременно. Идаан отхлебнула свой.

– Когда ты меня отпустил, мне пришлось нелегко. Вина грызла меня, и, чтобы ее заглушить, я трудилась с утра до ночи, словно рабыня. Не давала себе отдыха, лишь бы потом спать как убитая и не видеть этих кошмаров.

– Да уж, невесело, – заметил Ота.

– Это мне очень помогло. Ты не поверишь, но я создала отряды стражи в половине северных предместий. И представь себе, несколько лет была судьей. В конце концов поняла, что это не для меня, но до тех пор успела избавить народ от многих убийц и насильников. Благодаря мне где-то стало спокойнее жить. Пусть я уставала как собака, зато от меня была польза.

– И ты решила, что нас можно сравнивать? – спросил Ота. – Да представляешь ли ты, что значит быть императором? Ты сделала доброе дело, но от меня зависят тысячи людей! Править Империей – совсем не то, что держать в узде кучку негодяев.

– У тебя тысячи слуг. Десятки знатных семей за честь почтут исполнить любую твою просьбу. Почему ты отправился в Гальт сам? Почему не доверил переговоры какому-нибудь послу?

– Иначе было нельзя. Император – фигура значительная, его предложения имеют особый вес.

– Ясно, – кивнула Идаан, однако его слова, похоже, нисколько ее не убедили.

– И вообще, мне упрекнуть себя не в чем.

– Ты разрушил мир. Приказал Маати и Семаю пленить андата, а когда тот вырвался на свободу и растерзал каждое чрево в каждом городе – мое, кстати, тоже, – ты вышвырнул поэтов. Людей, которые тебе верили, пошли ради тебя на жертвы. Ты теперь герой, спаситель народа, а им досталось изгнание.

– Вот как ты на это смотришь?

Идаан поставила пиалу на каменную столешницу, глядя ему прямо в глаза. Лицо у нее было продолговатое, северное. Такое же, как у него. Ота помнил, что из всех детей хая только они с Идаан родились от одной матери.

– Не важно, как я на это смотрю. Мое мнение ничего не значит. Важно лишь то, что есть на самом деле. Скажи, высочайший, разве не так?

Ота покачал головой и встал, поставив рядом с ее пиалой свою.

– Ты меня плохо знаешь, Идаан-тя. Сколько раз мы с тобой беседовали? По пальцам одной руки пересчитать можно. Не тебе меня судить.

– Возможно. Однако я совершала те же ошибки, что и ты сейчас. И знаю почему.

– Мы с тобой разные люди.

Она улыбнулась, потупила взор, сложила руки в позе согласия и раскаяния, хоть и не уточнила, в чем ее вина.

– Конечно, высочайший. Я останусь до завтра. Вдруг вы все-таки примете решение, и вам понадобится мой совет.

Ота ушел с неприятным чувством, что сестра его жалеет. Он вернулся к себе в покои. Слуги подали ужин, но император почти не притронулся к еде, отослал музыкантов и певцов, чья жизнь сводилась к тому, чтобы ждать его прихоти. Ота вынес на балкон стул, сел под звездами и стал смотреть на юг, в морскую даль.

В черном высоком небе текли прозрачные струйки облаков, под ним простиралась бескрайняя мгла океана. Город, что рассыпался по холмам, точно созвездие, сверкал огоньками факелов, светильников и печей. Ветер пах дымом, солью, осенними цветами. Ота прикрыл глаза.

Он чувствовал за спиной громадные тени дворцов, словно тяжкий груз, который ненадолго сбросил и вновь должен взвалить на плечи. Мысли перескакивали с одного на другое, он даже не успевал ни о чем подумать как следует. Император поймал себя на том, что снова и снова вспоминает разговор с Идаан, подыскивает язвительные ответы, которые не пришли на ум сразу.

Да кто она такая, чтобы его жалеть? Бывшая сельская судья, крестьянка! Что ж, по крайней мере, не убийца, предавшая родных. Но кто дал ей право его учить? Рассказывать, как он относится к Семаю и Маати? Это же просто смешно! Она его совсем не знает. И вообще, как она посмела явиться во дворец? Он мог бы ее казнить, а не сидеть, точно щенок, и выслушивать обвинения!

Он разрушил мир? А стоило что-то спасать в том старом укладе жизни? В нем не было справедливости. Спокойствие покупалось ценой пролитой крови, ценой страданий и борьбы. Еще сорок лет назад, когда дай-кво заявил, что не сможет прислать замену Бессемянному, Ота понял: этот мир обречен.

Сила гальтов – да и всех остальных народов – в постоянном развитии. Когда они совершенствуют кузню, улучшаются изделия из металла, то есть инструменты и тому подобное, и так до предела возможностей. Империя, Вторая Империя, города Хайема обладали невероятной мощью, сами творили чудеса. Когда первый поэт вызвал из небытия первого андата, им стало подвластно все. Любую задумку можно было сделать явью, все мыслимое – реальным.

Но когда первый андат ускользнул и вернуть его оказалось не так-то просто, они потеряли толику своего могущества. Каждая неудачная попытка заставляла менять пленение, а ведь способов описать одну и ту же идею совсем немного. Вот почему страна век от века слабела, вот что привело ее к печальному концу.

Все прошло, как проходит жизнь человеческая. В юности Ота мог сделать что угодно. Его тело было сильным, а сердце не знало сомнений – он даже человека убил. Каждый день и каждое решение забирали у него что-то. С каждым годом спина все больше сутулилась, слабели колени, глаза теряли зоркость, на коже прибавлялось морщин. Время отняло у него Киян. Спасение народа стоило дочерней любви.

Перед ним лежало много путей, но выбрал он именно этот. А может, такова была судьба.

И это еще не все, выбирать придется не раз. Впереди у него дни и годы. Новые заботы и промахи, решения, которые наверняка не всем будут по душе. Неудивительно, что он злился на Идаан. Ведь она разглядела то, чего он старался не замечать.

Ота попытался представить, что на каменных перилах сидит Киян и смотрит на него с улыбкой. Сделать это было очень-очень легко.

– Что мне делать? – спросил он у призрака, сотканного из мыслей.

– Ты можешь все, любовь моя, – ответила она. – Но ты один, а одному со всеми бедами не справиться.

Ота, император Хайема, заплакал, сам не зная, от тоски или оттого, что тяжесть упала с плеч.

Утром он вызвал Госпожу вестей и отложил все дела. Сначала Ота встретился с Баласаром и Синдзей. Белокаменные стены покоя украшала резьба. Ота слышал, что рельефы посвящены событиям какого-то эпоса, но никогда не разглядывал их внимательно. Это были просто фигуры, застывшие, не способные измениться. В отличие от людей.

Баласар и Синдзя сидели друг напротив друга с прямой спиной и вежливой маской на лице, разделенные пролитой кровью и недоверием. Ота наливал чай сам.

– Я отдаю под ваше начало флот и воинов, – произнес император. – Поручаю защитить Чабури-Тан от пиратов и призвать наемников к ответу. Напомните им, что договор – не пустые слова. Особым указом я предоставлю вам полную свободу действий.

– Высочайший, простите, но разумно ли это? – осторожно возразил Баласар. – Ведь я чужестранец.

– Конечно же нет, – сказал Ота. – Как только Данат и Ана вступят в брак, наши государства станут единым целым. Вы отказываетесь возглавить войско?

Синдзя ответил за гальта:

– Не слишком удачный выбор – посылать нас вдвоем, высочайший. Вот если бы...

– Ты много лет был моей правой рукой. Ты знаешь наши возможности и сильные стороны. Тебе доверяют. А Баласар-тя – лучший полководец Гальта. Вы оба зрелые люди.

– Чего именно вы от нас хотите? – спросил Джайс.

– Чтобы вы избавили меня от этой заботы и решили все сами. Я один, я устал и слишком занят. А кроме того, военачальник из меня никудышный, как всем известно.

Синдзя кашлянул, скрывая смех. Баласар погладил подбородок, задумчиво глядя на столешницу, и наконец кивнул. Теперь оставалось лишь составить указ так, чтобы не обидеть ни того ни другого.

Отношения у них будут непростые, тут уж ничего не попишешь. Но, сказал себе Ота, это их дело. Не его. Больше не его. Он вышел из покоя с легким сердцем.

Затем император встретился с Данатом и госпожой Дасин. Они обсудили тонкости придворной политики и тактику заключения брачных союзов. Потом императору пришло в голову, что расследование заговора между Ялакетом и Обаром вполне можно поручить Ашуа Радаани. Или кому-нибудь еще. Пандзит Дун тоже неплохо справится.

Ота решил: как только передаст государственные дела надежным людям, он запрется наедине с сестрой и начнет работу, которую нельзя доверить никому, – поиски Маати и того предателя, который ему помогает.

10

По школе крался рассвет. Тьма уползала, возвращая стенам истинный облик, легкое кружево морозца таяло, едва успев проступить. Птицы запели громче, в их звонкий хор вплетались все новые трели. На востоке вставала заря, и россыпи бесчисленных звезд тонули в голубовато-розовом небе. Маати Ваупатай прогуливался вокруг чертогов, каждый поворот будил в нем воспоминания. Вот окно класса, где он впервые услышал об андатах. Вот дорожка, где старший ученик побил его за неподобающую позу. Вот конюшня. Когда Маати пожаловали черные одежды, он заставлял мальчишек чистить ее голыми руками. Сейчас в ней держали нескольких лошадей, которых раздобыла Эя.

С тех пор как старый поэт вернулся в школу, его разум то и дело проваливался сквозь время, память оживала, словно все было только вчера. Вот и сейчас прошлое казалось настоящим. Он слышал давно затихшее эхо – мальчики всхлипывали во сне, чувствовал едкий душок от мыла, которым они отмывали каменные полы, запахи юных тел, черствого хлеба и горя. Маати почти забыл, что происходит вокруг, но тут неподалеку запела Большая Ке, рассмеялась Ирит. Стены качнулись, и снова школа стала другой. Новой, еще невиданной на свете. Здесь работали женщины-поэты, встречая первые солнечные лучи, растопившие утренний туман.

Поэт вошел на кухню. В очаге потрескивали дрова, теплый воздух напитался паром, и Маати показалось, будто он попал в лето. За широким столом Эя и Ашти Бег резали яблоки. Над огнем побулькивал железный горшок с кашей из грубо смолотой пшеницы, риса и проса. Пахло сливочным маслом и медом.

– Маати-кво! – воскликнула Маленькая Ке, изобразив позу радушного приветствия. – Мы чай заварили. А вон там чистая чашка. Голубая.

– Эя рассказала нам патайские новости, – похвалилась Ашти Бег.

– Да какие там новости, – сказала та. – Жалкие крохи по сравнению с вашими.

– Погоди, мы еще не такое сегодня сделаем, – пообещала Маленькая Ке.

Она улыбалась, но как-то натянуто. Прятала за напускной беспечностью страх. Поэт налил себе чаю, и над пиалой поднялся аромат свежих листочков.

– Вандзит уже встала? – Маати, покряхтывая, сел на подушку возле очага.

– Нет, – покачала головой Эя. – Большая Ке пошла ее будить.

– А может, пусть еще поспит? – спросила Маленькая Ке. – Сегодня ведь ее день. Как-то нехорошо ее тревожить лишь потому, что мы тут все извелись.

Эя ответила улыбкой, но смотрела на Маати. Их безмолвная беседа продлилась не больше трех вздохов. Сегодня решается нечто большее, чем судьба Вандзит и андата. Наверное, все это понимают, только боятся высказать. Маати наполнил миску сладкой кашей и протянул Ашти Бег, чтобы та насыпала сверху яблок. Он так и не ответил на немой вопрос Эи: что мы будем делать, если у Вандзит не получится?

Вскоре пришла Вандзит. Девушка надела синий с красной нитью халат, переплела волосы стеклянными бусами и ракушками, насурьмила глаза, тронула губы алой помадой. Поэт и не знал, что в школе есть украшения и грим. Раньше Вандзит никогда ими не пользовалась, но сегодня выглядела прямо-таки дочерью хая. Поэт украдкой взглянул на Эю, сложив руки в жесте поздравления. Она кивнула и улыбнулась, признавая, что это все ее работа.

– Как тебе спалось, Вандзит-тя? – спросил Маати, когда та, приподняв полы халата, села рядом.

Девушка легонько сжала его руку, но не ответила. Большая Ке подала ей пиалу с чаем, Ирит – миску с кашей и яблоками. Вандзит поблагодарила неловким жестом.

За завтраком говорили о чем угодно, только не о самом важном. О гальтах, императоре, погоде, припасах, купленных на патайских рынках, насекомых, которые попадались в пустошах вокруг школы. Любая тема годилась, лишь бы не упоминать о пленении, лишь бы заглушить мучительную тревогу.

Только Вандзит ничто не тревожило. Она была прекрасна и, наверное, впервые со дня их знакомства не стеснялась этого. Смеялась от души, держалась уверенно и спокойно, будто и мысли не допускала, что задача ей не по силам. Только после завтрака Маати понял, что это не так. Они вымыли посуду, подмели просыпанное зерно и сердцевины яблок и отнесли мусор в яму на заднем дворе. Вандзит отвела поэта в сторонку.

– Я хочу вас поблагодарить, – сказала девушка, когда они вошли в широкий коридор.

– За что? Да и в любом случае это я должен...

В ее глазах заблестели слезы. Маати бережно промокнул их краем рукава, чтобы не размыли сурьму. На коричневой ткани осталось черное пятнышко.

– После Удуна, – сказала Вандзит и умолкла. – После того, что гальты сделали с моими братьями... и родителями я поклялась, что никого не пущу в свое сердце. Лучше жить без любимых, чем страдать, когда их потеряешь.

– Успокойся, Вандзит-кя. Не надо сейчас об этом думать.

– Но я думаю. Все равно думаю. Вы мне стали почти как отец. Вы так преданы своему делу! Для меня было честью работать с вами. И я нарушила свой зарок – привязалась к вам всей душой. Мне жаль вас покидать.

Маати изобразил позу отрицания и вопроса. Девушка улыбнулась, покачала головой, и ракушки в ее волосах застучали, словно коготки по камню.

– Мы оба знаем, что я вряд ли увижу рассвет, – спокойно и серьезно произнесла она. – Наша грамматика – всего лишь догадки, а силы, с которыми мы играем, смертоноснее пожаров и наводнений. Я бы и медную полоску на себя не поставила.

– Неправда, – сказал Маати, невольно повысив голос, и заговорил тише. – Неправда. Мы очень хорошо поработали. Пленение отличное, сам дай-кво не нашел бы в нем недостатков. Не всякий поэт мог таким похвастать. Клянусь тебе.

– Не надо.

На другом конце коридора раздались оживленные голоса и смех. Девушка взяла Маати за руку. Он и не замечал, какие у нее маленькие ладошки. Она так молода, совсем еще ребенок!

– Спасибо, – шепнула Вандзит. – Что бы ни случилось, все равно спасибо. Если я сегодня погибну, спасибо. Вы понимаете?

– Нет.

– Мне было с вами тепло. За это я в неоплатном долгу.

– Ты можешь мне отплатить. И даже сторицей. Не умирай. Плени андата.

Вандзит улыбнулась, изобразила жест повиновения, а потом шагнула к Маати и крепко его обняла. Закрыв глаза, поэт гладил ее по голове, а сердце ныло, сжималось от страха.

Для ритуала она выбрали покой, где когда-то спали младшие ученики. Коек в нем уже не было. В окна лилось предполуденное солнце. Вандзит подошла к длинной южной стене, взяла мел и начала писать пленение. В грамматике, которую они создали вместе, объединились древние и новые слова. Маати сидел на подушке у противоположной стены. Буквы он видел с трудом, но уже по их очертаниям понял: в работе что-то изменилось.

Эя сидела рядом, положив руку ему на плечо. От волнения на ней лица не было.

– Все получится, – шепнул Маати.

Она кивнула, не сводя взгляда со стены, покрытой белыми письменами, как облаком. Вандзит опустила руку, перечитала все от начала до конца и положила мел. Она вышла на середину покоя, встала лицом к собравшимся, изобразила позу благодарности, повернулась и села на подушку.

Маати захотелось вскочить, крикнуть, чтобы она остановилась. Еще не поздно стереть пленение, обсудить его, еще раз проверить, нет ли ошибок. Вандзит начала читать. Поэт еще никогда не слышал таких интонаций. Голос девушки был тих и нежен, она словно уговаривала кого-то, выпевала рождение своего андата. Маати сжал кулаки и замер. Эя затаила дыхание.

Речитатив наполнил воздух, отражаясь от стен, будто комната выросла до невероятных размеров. Голос девушки терялся за гулким эхом. Слова и фразы переплетались, обретали новое значение. Когда звуки сошлись в гармонии, Маати услышал третий голос. Не пение Вандзит, не эхо – что-то более глубокое, звучное, как колокол. Кто-то повторял слова пленения, создавая новый слой звуков и смыслов. Воздух стал густым. Фигурка Вандзит уменьшилась, ее склоненную голову и поникшие плечи Маати видел, словно издалека. Запахло раскаленным железом или кровью. Сердце поэта заколотилось в невыразимом ужасе.

Что-то пошло не так.

– Надо ее остановить, – сказал Маати.

Слова дрожали в горле, но он их так и не услышал. Голос Вандзит звучал со всех сторон, создавая непроницаемое безмолвие. Послышалось новое эхо. Казалось, что слова возникают раньше, чем девушка их произносит; казалось, они летят из будущего. Эя побледнела как полотно.

Последнее слово пленения Вандзит пропела одновременно с эхом, множество голосов прозвучало как один. Мир зазвенел, и какофония разрешилась единым гармоничным аккордом. Комната вновь стала прежней. Когда поэт встал, он услышал, как шелестит по камню подол его халата. Вандзит сидела, уронив голову на грудь. Андата рядом с ней не было.

Это конец, подумал Маати. Она мертва.

Все вскочили, но поэт жестом остановил их. Он должен сделать все сам, какой бы ужасной ни оказалась гибель девушки. Маати с замирающим сердцем пошел к телу. Он видел, какой бывает расплата: всегда новая и всегда смертельная. Однако ребра Вандзит чуть заметно приподнимались. Она дышала!

– Вандзит-кя? – позвал он чуть слышно.

Девушка обернулась. Ее глаза сияли счастьем. На коленях у нее кто-то шевелился – пухлый, мягонький, с короткими, толстенькими ручками, беззубым ротиком и черными глазами, полными слепой ярости. Если бы не эта ярость, существо было бы не отличить от ребенка.

– Он пришел, – сказала Вандзит. – Смотрите, Маати-кво! У нас получилось. Он здесь.

И тут, будто слова девушки освободили его от немоты, Ясный Взор открыл крошечный рот и заплакал.

11

«Киян-кя, я так долго нес на плечах мир или считал, что несу. Теперь оглядываюсь на эти годы и думаю: сколько раз можно повторять одни и те же ошибки? Наверное, пока не выучишь урок. Я все понимаю, но никак не могу успокоиться. Боги видят, когда я ночью плетусь к себе в спальню, так и хочется вызвать с докладом Синдзю, Радаани и Даната. Хорошо, их приволокут ко мне за шиворот, я все узнаю, но разве от этого что-то изменится? Стану я сильнее? Смогу переделать мир усилием воли, как поэт? Я простой смертный, в какие роскошные одежды меня ни наряди. На то, чтобы командовать флотом, разоблачать заговоры, очаровывать девушек, я гожусь не больше прочих.

Почему так тяжело поверить, что другие разбираются в этом не хуже меня? Кто сказал, что все пойдет наперекосяк, если отпустишь одну ниточку? Нет, любимая, Идаан права. Все это время я наказывал себя за то, что не уберег близких. Иногда по ночам мне кажется, что я до конца своих дней не перестану тебя оплакивать».

Ота вдохнул ночную прохладу, бронзовый кончик пера замер над листом. Ветер приносил запах моря и города – тяжелый, сладковатый, как аромат переспелой виноградины. Жители Мати сейчас переезжают в подземные чертоги. В Утани, где ждет императора главный дворец, листья уже окрасились в багрянец и золото. В Патае по утрам землю, наверное, схватывает морозец. Там сейчас Эя – нашла себе очередную игрушку, нового лекаря, и уехала, показав, что до политики ей дела нет.

Здесь, в Сарайкете, осень было трудно заметить. Лишь в воздухе запахло иначе, да в голове никак не укладывалось, что солнце, которое в середине лета измучило всех жарой, так быстро утратило силу. Ота снова начал писать, перо царапало по бумаге, словно птичий коготок. Император закончил, подул, чтобы высохла тушь. Вот и еще одно послание для Киян.

Глаза болели, ломило спину. Пальцы затекли, а позвоночник стал как деревянный. Уже много дней Ота корпел над бумагами, разбирал отчеты, донесения, расписания встреч, стараясь понять, кто поддерживает Маати. Император знал: надо искать тех, кто в последние годы много путешествовал, – эти люди могли следовать за поэтом. Еще стоило выяснить, не пропадают ли припасы из кладовых и кто выступает против союза с гальтами. Маати хвастал, что ему помогает надежный человек. Видят боги, тут есть кого подозревать! Двор кишит мелкими интриганами. Распутать паутину, которую они сплели, не проще, чем вытянуть ниточку из целого гобелена.

В довершение всех бед, хоть, как заметила Идаан, у него и тысячи слуг, попросить о помощи некого. Даже если Маати солгал и тайного сторонника у него нет, нельзя допустить, чтобы по дворцам пошли сплетни. Поэта необходимо найти, но знать об этом не должен никто – ни гальт, ни западник, ни одна живая душа.

Все бумаги несли в императорские покои. Здесь уже было не повернуться, ящики громоздились до самого потолка. Единственной союзницей Оты стала Идаан – богам, похоже, нравились злые шутки.

Она спала на диване с шелковой обивкой, рядом лежали отчеты о грузах, которые прошли через гавань за последние две недели. Глаза Идаан двигались под сомкнутыми веками, но дышала она спокойно. Ота взял тонкое шерстяное одеяло и укрыл сестру.

Не то чтобы он собирался принять изгнанницу с распростертыми объятьями и вместе с ней начать охоту на Маати, просто работа оказалась так велика, что одному не справиться. Кроме них, о беде знал один человек – Синдзя, но он собирал с Баласаром флот для спасения Чабури-Тана. Идаан изучила поэтов, как ни одна женщина в мире: когда-то она хотела убить одного и стала любовницей другого. А еще она прекрасно разбиралась в придворных интригах и знала привычки тех, кто живет, скрываясь от чужих глаз. Кто бы повел расследование лучше?

Ота сестре не доверял, и все-таки решил на нее положиться. Хотя бы сейчас, а там время покажет. Он уже давно понял, что всего предугадать нельзя.

О том, чтобы сразу лечь, и думать было нечего – все равно заснуть не получится. Глаза слипались, но у него ныла каждая косточка – слишком долго просидел за столом. Ота знал, этот рабский труд еще выйдет ему боком. Силы уже не те. Вот прогуляется, разомнет суставы, тогда можно и в постель.

Стражи у дверей склонились в позах почтения. Ота кивнул и направился в южные чертоги. На нем был скромный халат из серого с красными нитями хлопка. Ткань прекрасного качества, но покрой незатейливый. В такой одежде императора легко могли принять за утхайемца, а то и за старшего слугу. Ота опустил голову, надеясь, что его не узнают.

Огромные залы дворца поражали великолепием. После гальтского нашествия многое исчезло – не осталось картин и статуй, пропали драгоценные камни, но гигантские колонны, закованные в медь, и окна из прозрачнейшего стекла еще напоминали о былом величии. Деревянные полы сверкали лаком, хоть на них и появились царапины и выбоины.

В неприметных медных чашах курились благовония, наполняя воздух ароматами сандала и шалфея. Даже в этот поздний час в опустевших покоях пели рабыни. Будто сверчки, подумал Ота.

Спину немного отпустило, а вот ноги стали побаливать. Ота совсем уже было поверил, что гуляет по дворцам никем не узнанный, и тут его заблуждение развеяли. На другом конце зала появился слуга в золотистых одеждах и зашагал прямо к императору. Тот ждал. Человек изобразил позу почтения и извинения.

– Простите, высочайший. Ана Дасин просит у вас аудиенции. Я бы ей отказал, однако в таких обстоятельствах...

– Ты правильно сделал. Отведи ее в осенний сад.

Слуга ответил жестом повиновения, хотел уйти, но заколебался.

– Послать за вашим одеянием, высочайший?

Ота посмотрел на свой измятый халат и задумался. Кого увидит Ана, если он выйдет к ней вот так: могущественного властителя после дня, полного забот, или неряшливого старика?

– Да, – сказал он, вздохнув. – Без одеяния никак. И чай. Принеси нам свежего чая. Может, ей и не захочется, а вот я с удовольствием выпью.

Слуга удалился. Все они знали, что властитель ищет уединения; знали, где он и когда его можно побеспокоить. Вот что значит быть императором Хайема – незнакомые люди видят каждый твой шаг. Ота замечал это не раз, но как-то умудрялся забыть и снова совершал неприятное открытие.

Осенний сад окружали дворцы, но стен было не разглядеть за деревьями и сплетением вьющихся растений. На мощеные диким камнем дорожки лился мягкий свет бумажных фонариков. В центре дремотно журчал фонтан, его медная чаша покрылась патиной. Неподалеку стояла деревянная беседка. Ота подошел к ней, поправляя на ходу черно-серебряный халат. Ана Дасин сидела, глядя на струйки воды. Слуги уже принесли чай на лакированном подносе, словно только и ждали, что император прикажет его подать, и заранее все подготовили.

Ота собрался с мыслями. Наверняка Данат успел встретиться с девушкой во второй раз. Ханчата Дора выпустят завтра утром. Вот интересно, как она себя поведет.

– Доброй ночи, Ана, – сказал император на гальтском. – Не ожидал, что ты попросишь о встрече.

Девушка встала. В приглушенном свете ее лицо казалось шире, чем на самом деле, а глаза темнее. На ней было гальтское платье с рукавами, расшитыми жемчугом. Из строгой прически выбилось несколько прядей. Они свисали, точно шелковые флажки в окнах башни.

– Император Мати, благодарю, что приняли меня в столь поздний час, – произнесла она холодно, но совсем без вызова.

От Аны чуть заметно пахло перегнанным вином. Оно лишь придало ей смелости, не одурманило.

– Я уже стар, – сказал Ота, наполняя светлым чаем две фарфоровые пиалы. – Теперь мне на сон много времени не нужно. Вот, угощайся.

Его простое обращение девушке не понравилось, только смутило, но пиалу она все-таки взяла. Ота сел и подул на горячий напиток.

– Я пришла...

Он ждал.

– Пришла извиниться. – Девушка говорила так, словно ее тошнит.

Император пригубил чай – прекрасно заваренный, с привкусом летнего солнца и скошенной травы. От него на душе стало еще приятнее. Ота упрекнул себя: не жестоко ли наслаждаться мучениями Аны?

– Можно узнать, за что именно ты просишь прощения? Мне бы очень хотелось, чтобы впредь мы хорошо понимали друг друга.

Ана села и поставила пиалу на скамейку. Фарфор стукнул по камню.

– Я повела себя недостойно. Решила унизить вас и Даната, но без этого можно было обойтись. Я могла выразить свои чувства в личной беседе.

– Понятно. И это все?

– А еще я благодарна вам за то, что вы пощадили Ханчата.

– Благодари моего сына. Я лишь исполнил его просьбу.

– Не все родители уважают своих детей, как вы.

Ана отвела взгляд и сжала губы. Она была права. Мать и в самом деле плела против нее заговор, а Ота к нему присоединился. Со своим ребенком он ни за что бы так не поступил. Император сделал еще глоток. Уже не такой приятный, как первый.

Вода бормотала что-то, ветер вздыхал. Вот он, случай! Как бы использовать его получше? Девушка, от которой зависит успех его начинаний, сидит рядом. Есть же верное слово, какая-то мысль, что сделает их ближе друг другу! Еще несколько вздохов, и Ана возьмет себя в руки, встанет и уйдет.

– Я тоже хочу перед тобой извиниться, – сказал император. – Иногда я забываю, что мое мнение – не единственное. Что не я один прав. Вряд ли ты захотела бы меня унизить, если бы я сам не унизил тебя.

Ана снова повернулась к нему. Она явно не ожидала такой откровенности.

– Я обратился к женам советников. Время поджимало, и я решил, что у них больше влияния, чем у дочерей. Наверное, так оно и есть. Но я купил тебя, как безделушку, и не подумал спросить, что ты думаешь и чувствуешь. Я повел себя недостойно.

– Я женщина, – сказала Ана, пожав плечами, но все-таки с вызовом. – Я женщина, а нами всегда торгуют, выдают замуж, двигают, как фишки в игре за власть и союзников.

Ота улыбнулся и с удивлением обнаружил в сердце искреннюю печаль.

– Да, – сказал он. – Все верно. У меня самого есть дочь и сестра. Была жена. Уж кому, как не мне, понять, каково приходится женщине? А я забыл. Так торопился исправить свои ошибки, что совершил новую.

Ана снова нахмурилась, глядя на него, как тогда, в трюме – будто император вдруг заговорил по-птичьи или начал плеваться камешками. Ота усмехнулся.

– Я не хотел тебя оскорбить, Ана-тя. Мне стыдно за свой поступок. Я принимаю твое извинение. Надеюсь, что и ты меня простишь.

– Я не выйду за него.

Ота допил чай и поставил пиалу вверх дном на лакированный поднос.

– За моего сына? Ты выбираешь Ханчата? Другой мужчина не заслуживает твоего внимания, и тебе не важно, какова цена и кому придется платить? Что ж, пусть наши народы погибнут, ты все равно имеешь полное право решать сама.

– Я не... Это не так...

– Я все понимаю. И вот мое слово. Данат хороший юноша. Он лучше, чем я был в его возрасте. Но выбор зависит только от тебя. На том и остановимся.

– От меня? Не от него?

– Данат будет решать, стоит ли на тебе жениться, – ответил император с улыбкой. – А это не одно и то же.

Самое время закончить разговор. Оте на ум не приходило, что еще можно добавить. Он уже хотел встать, но Ана продолжила:

– Ваша жена была хозяйкой постоялого двора. Вы не оставили ее, не женились больше и тем оскорбили весь утхайем.

– Верно. – Ота встал, невольно охнув.

А ведь было время, когда он вставал и садился молча.

– Но я женился на ней не потому, что хотел произвести впечатление, а потому, что она была Киян и другой такой не найти на свете.

– Как же вы требуете от Даната уважения к традиции, когда сами ее нарушили?

Ота всмотрелся в ее лицо. Ана, похоже, снова перешла в наступление, но защищала не только себя – его сына тоже.

– Я не требую, а прошу. Больше мне ничего не остается. Я искалечил мир. Тогда казалось, на это есть веские причины; теперь я хотел бы все исправить. Надеюсь, что Данат мне поможет. Твоя помощь мне тоже очень нужна.

– Это не моя вина, – ответила Ана, упрямо вскинув голову. – И не вина Даната. Почему мы должны чем-то жертвовать за ваши грехи? Это нечестно!

– Да, нечестно. Но мне одному не справиться.

– А я, по-вашему, справлюсь?

– Я верю в тебя. И в него.

Когда император вернулся в свои покои, сестра уже ушла. Оставила записку, что вернется рано утром. У нее остались кое-какие вопросы. Ота сел на низкий диванчик возле очага, задумчиво глядя перед собой. Что подумала бы дочь, если бы услышала этот разговор с гальтской девушкой? Поняла бы, у кого на самом деле отец просил прощения? Он заблудился в мыслях и заметил, что сон его сморил, лишь когда проснулся в серых предрассветных сумерках.

Император лежал в бассейне, согревая затекшую спину, когда слуга доложил, что пришел Синдзя. Вытираться и надевать халат было слишком долго. Ота сказал, чтобы воина проводили в купальню. Синдзя в простой одежде из холста и кожи больше напоминал наемника, чем придворного. Он сел на корточки и посмотрел на Оту сверху вниз. Слуга налил еще одну пиалу чая, позой дал понять, что вернется по первому зову, и вышел. Створки дверей бесшумно скользнули в навощенных пазах.

– Что? – спросил Ота, ожидая самых ужасных вестей.

– Вообще-то, я сам хотел узнать, что случилось. Ты говорил ночью с Аной Дасин?

Синдзя отхлебнул из пиалы.

– Уж не знаю, что ты ей сказал, но сегодня утром ко мне явился гонец от Фарера Дасина. Тот согласен дать Баласару людей и корабли. Сейчас полководец обсуждает с ним подробности.

Ота сел, и поверхность бассейна закружилась водоворотиками.

– Фарер-тя...

Синдзя поставил пиалу.

– Он самый. Не Иссандра и не слуга. Письмо написано рукой Дасина. Там нет никаких объяснений, только предложение помощи. А ведь раньше он ни на какие уговоры не поддавался. Если я не ошибаюсь, отплытие придется отложить на день-другой, зато в Чабури-Тане у нас будет серьезная военная сила.

– Это... как же так получилось?

– Я попробовал выяснить, все утро собирал дворцовые сплетни. Вразумительного мало. Вроде бы Ана Дасин поговорила с Данатом-тя, потом отправилась в чайную, хорошенько там выпила и пришла сюда. После встречи с тобой она вернулась в старый дом поэта, там во всех окнах зажегся свет и горел до самого утра.

– Мы с ней не обсуждали флот. Ни словом не обмолвились.

Сняв сандалии, воин опустил ноги в теплую воду.

– О чем вы говорили? Выкладывай, может, поймем, что на нее так подействовало.

Ота вылез из бассейна и, пока вытирался, начал рассказывать, как прошла встреча с Аной. Синдзя слушал молча. Лишь когда Ота упомянул, что принес девушке извинения, воин прыснул.

– Ну, вряд ли причина в этом. Император Хайема просит прощения у дочки верховного советника. Боги! Ота-кя, ты себя совсем не уважаешь? Не представляю, как ты на троне-то усидел с таким отношением.

Ота изобразил позу вопроса.

– Ты же извинился перед гальтской девчонкой!

– Я перед ней виноват.

Синдзя поднял руки, будто сдавался. Он, видимо, утратил всякую надежду понять загадочное поведение друга.

– И что потом?

Ота закончил рассказ. Халат надел сам – слуги потом поправят. Синдзя выпил еще чаю. Вода в бассейне застыла, прозрачная, словно воздух.

– Да уж, – заметил воин. – Все это очень странно.

– Думаешь, за нас вступилась Ана-тя?

– Кто еще мог? А эта девочка не так проста. Вспыльчивая, упрямая, неподатливая, как вареная кожа, но ты сумел найти к ней подход. Хитрец.

– Я говорил искренне.

– Наверное, потому и сработало. Надо рассказать Иссандре и Данату. Знаешь, ваш маленький заговор начал расходиться по швам.

– То есть как?

– Помнишь мнимую любовницу Даната, Шийю? Похоже, твой сын в нее на самом деле влюбился. Или, по крайней мере, затащил в постель. Сегодня утром об этом тоже говорили. Шийя провела ночь в его покоях и до сих пор еще не вышла.

Брови Оты поползли вверх. Он одернул рукава халата. Синдзя покивал.

– Может, это часть плана Иссандры? – предположил император.

– Если так, она еще более заядлый игрок, чем я.

– Я этим займусь.

– Не забивай себе голову. Я уже сообщил кому надо.

– Иссандре?

– Да. Ты лучше думай, как найти Маати и его девчонок-поэтов. А еще не забывай о сестре. Что бы вы там ни делали, присматривай за ней.

Император хотел возразить, но Синдзя склонил голову набок. Он был прав. Идаан убийца, и прикончить кого-нибудь ей ничего не стоит, это всем известно. Что толку притворяться, будто мир не таков, как есть? Ота жестом показал, что принимает совет и сделает все возможное.

Он позавтракал, провел неотложные аудиенции, а когда вернулся в свои покои, там ждала Идаан в шелковом халате цвета вечернего неба. Для ее полной фигуры он был маловат. Женщина собрала седые, жесткие, точно грива, волосы в хвост на затылке.

– Доброго дня, Идаан-тя, – приветствовал ее Ота.

– Здравствуй, брат.

Он сел за низкий столик напротив сестры. Ее продолговатое лицо было спокойным, непроницаемым. Идаан провела рукой по книгам и свиткам, которые лежали между ними. В покое курились благовония. Пожалуй, от ароматов кедра и яблок тут стало поуютнее.

– Я еще не закончила. Но с этим и десяток чиновников за год не справится, а нас только двое, к тому же ты почти постоянно занят. Все, что я могу предложить, это взвешенная догадка.

– Значит, надо приниматься за дело. Я прикажу подать обед и...

– Постой. Нам нужно поговорить. Наедине.

Ота посмотрел ей в глаза. Такие же, как у него, – темно-карие. Линия подбородка у сестры была мягче, губы с возрастом побледнели, сморщились. И все-таки он узнавал в ней ту девушку, которую помиловал и выпустил из подземелий Мати, подарив свободу.

– Я отошлю слуг, – сказал император.

Идаан жестом поблагодарила его.

Когда он вернулся, она прохаживалась вдоль окон, сцепив руки за спиной. Мягкие кожаные подошвы сапог чуть слышно шаркали по деревянному полу. Внизу лежал город, за ним простиралось море.

– Никогда не думала об андатах, – произнесла Идаан. – В молодости я не обращала на них внимания. Размягченный Камень представлялся чем-то средним между ручным гепардом и придворным. Таких, как он, в мире было полно. Но ведь они могли уничтожить что угодно. Если бы поэт пленил что-то вроде Тумана, он мог бы испарить океан.

– Наверное, – кивнул Ота.

– А ведь если бы я достигла, чего хотела, эта сила была бы послушна мне. Семай и Камень исполняли бы мои приказы.

– Приказы твоего мужа, – поправил Ота.

Ее мужа он казнил. Труп Адры Ваунеги повесили на развалинах родового дворца, на корм воронам. Идаан улыбнулась.

– Мужа, – повторила она тепло, но так, будто ей не верилось, что он когда-то существовал. – Тогда все было бы еще серьезнее.

Женщина тряхнула головой и вернулась к столу. Толстыми пальцами взяла исписанную восковую дощечку с какими-то строчками.

– Это возможные сторонники поэта. Тут примерно дюжина. Если хочешь, я добавлю еще столько же. Все много путешествовали в последние четыре года. У всех были непонятные расходы. И насколько я могу судить, все либо возражают против союза с гальтами, либо тесно связаны с теми, кому он не по нраву. У всех есть хорошие связи при дворе, которыми хвастал Маати.

Ота протянул руку, но дощечку сестра не отдала.

– Я все думаю, что вышло бы, если бы такую власть дали мне, – сказала она. – Той девушке, которой я была. Ты можешь представить, что бы я натворила?

– Такого не могло произойти. Семай в первую очередь подчинялся даю-кво. А тот запретил бы осушать океаны и расплавлять города.

– Но дай-кво умер. Его давно уже нет на свете, и люди о нем почти забыли.

– К чему ты клонишь, Идаан-тя?

Она улыбнулась, но только губами – в глазах была печаль.

– Все, что сдерживало поэтов, теперь исчезло. Помни об этом, когда начнешь читать мой список, и не забывай, каковы наши ставки.

Дощечка тяжело легла в руку. На темном воске белели имена. Ота пробежал их глазами и вдруг будто споткнулся. Кровь отхлынула от лица. Он понял, о чем говорила сестра. Она хотела, чтобы он был тверд, не поддавался чувствам. Готовила его к страшной жертве.

– В этом списке моя дочь, – тихо и как можно спокойнее произнес Ота.

Идаан молчала.

12

– Вот же он! – Вандзит показывала пальцем в чистейшее голубое небо. – Вон там.

На коленях у нее заерзал, размахивая ручонками, андат. Девушка села поудобнее и прижала его к себе.

– Не вижу, – вздохнул Маати.

Вандзит улыбнулась, пристально взглянула на ребенка. Тот захныкал, мотая головкой, а потом замер. Девушка плотно сжала губы, и небо словно придвинулось к старому поэту. Смотреть было по-прежнему не на что, однако синева стала отчетливее. И тут он увидел. Сначала крошечное пятнышко, а вздох спустя распахнутые крылья. В вышине парил сокол. Его загнутый клюв был остер как кинжал, золотисто-коричневые перья трепетали на ветру, на когтях темнела засохшая кровь, в пуху ползали клещи.

Голова закружилась, Маати закрыл глаза.

– Боги! – прошептал он и услышал довольный смех Вандзит.

В каменных чертогах, над пустошами и заброшенными садами витал дух победы. С того дня, как пленили андата, Маати не покидало чувство, что весь мир глубоко вздохнул и от души рассмеялся. В свободное от работы время все, в том числе и поэт, окружали Вандзит и ее андата.

Ясный Взор был очень интересным созданием. На первый взгляд он не отличался от обычного ребенка, но иногда его поведение выдавало неопытность Вандзит. Малышей она видела только в детстве. Они не могли держать головку, не смотрели так сосредоточенно. Говорить андат не умел, но плакал слишком выразительно, совсем не как младенец, который и ходить-то еще не научился. Однако эти маленькие огрехи касались только внешности. Действовал андат безупречно, и девушка с удовольствием показывала его силу.

– Я еще много чего видела, – похвалилась она. – К большим переменам трудно привыкнуть.

Маати кивнул. Он различал отдельные волосы у нее на голове и бугорки отмершей кожи под ними. К основанию ресницы прилепилось насекомое, вроде клеща, но в тысячу раз меньше. Маати закрыл глаза.

– Прости, не могла бы ты вернуть мне обычное зрение? Голова кругом идет.

Он услышал, как зашелестел ее халат, потом стало тихо. Когда Маати открыл глаза, он стал видеть намного лучше, но как простой смертный.

Поэт улыбнулся.

– Никак не привыкну, что обратно менять все нужно самой, – призналась девушка.

– У Семая с Размягченным Камнем было так же. Когда расплавляли горную породу, она так и оставалась жидкой, пока не прикажешь ей затвердеть. А вот Нисходящая Влага останавливала реку лишь на время, и для того, чтобы удержать поток воды, поэт должен был сосредоточиться. Тут все зависит от природы вещей. Камень сохраняет форму, а вода легко принимает новую. Подозреваю, что глаза, которым ты вернешь зоркость, с годами все-таки ослабеют.

– Перемена может остаться, но мы не вечны, – заметила Вандзит.

– Хорошо сказано.

Во дворике, где они сидели, почти не заметно было следов разрухи и запустения. Сорняки выпололи, осколки камней вставили на место. С дерева на дерево порхали птицы, в низкой траве шуршали ящерки, а где-то в небе, теперь невидимый для Маати, кружил сокол.

Казалось, это какая-то другая школа, не та, где Маати провел свое горькое детство. Слишком непохожа была она на тюрьму из его воспоминаний. Вместо мальчиков – несколько женщин, вместо жестоких наказаний – дружная и упорная работа, вместо страха – радость. Все здесь переменилось, да и мир, наверное, тоже стал другим. Вандзит словно прочла его мысли. Она улыбнулась. Ребенок недовольно заныл, уставил на поэта черные глаза, но не расплакался.

– Я и представить не могла ничего подобного, – сказала девушка. – Я его чувствую, он всегда рядом, где-то в глубине моих мыслей.

– Тяжело? – Маати подался вперед.

Она покачала головой:

– Не труднее, чем с простым ребенком. Конечно, иногда он меня изводит, но не настолько, чтобы я вышла из себя. К тому же мне все помогают. Я даже готовкой теперь не занимаюсь.

– Это хорошо, – кивнул поэт. – Очень хорошо.

– Как ваше здоровье? Как глаза?

– Прекрасно. Я теперь пишу по вечерам. Глядишь, успею закончить книгу до смертного часа.

Он шутил, но Вандзит рассердилась:

– Не смейте так говорить! Нельзя потешаться над смертью!

Маати изобразил позу раскаяния, и девушка смягчилась. Она прижала к себе андата и одной рукой сотворила жест извинения.

– Не надо, – покачал головой Маати. – Ты права. Совершенно права.

Он заговорил о чем попроще – еде и погоде, порассуждал о тонкостях пленения, которое совершила Вандзит. От нее так и веяло счастливым умиротворением, словно от очага – теплом. Поэту даже уходить не хотелось. Он шагал по широким каменным коридорам, а сердце пело.

Маати так долго скрывался по темным углам, точно крыса, на долю ему выпало столько горечи и злобы, что он и позабыл уже, какое оно – счастье. Теперь, когда женская грамматика была завершена и в мире снова появился андат, старый поэт даже чувствовал себя лучше. Плечи расправились, на душе стало легко, суставы не болели, и прибавилось сил. Все эти годы он не замечал, какая тяжесть давит на плечи, а сейчас она исчезла, и Маати словно помолодел.

В одном из прежних классов на полу сидела скрестив ноги Эя. Развернутые свитки, открытые книги и рукописи окружали ее, как волны. Маати взглянул на страницы, покрытые рисунками. Руки без кожи, мышцы, суставы – казалось, все это изобразил самый дотошный на свете мясник. Западные письмена с их точками и завитушками напоминали сердитые детские каракули. Рядом стояли заметки, сделанные почерком Эи, – определения, способы и пределы насилия над плотью. То был Израненный. Андат у своих истоков. Маати видел написанное, не сходя с места, не надо было ни наклоняться, ни щурить глаза.

Эя изобразила позу, в которой соединились приглашение и досада. Маати подошел, сел на пол.

– Ты устала.

Она обвела рукой беспорядок и вздохнула.

– Пока ты не разрешил мне начать работу, я думала, все проще простого. Теперь вижу, как глупо было верить в успех.

Маати провел пальцем по странице. Бумага оказалась плотной, точно кожа.

– Да, пленение – опасный и трудный путь. Даже если в нем нет изъянов, кто-то из поэтов прошлого мог создать нечто подобное. Эти книги написаны мужчинами. Тебя обучали мужчины. Все поэты до Вандзит были мужчинами. Ты и сама, наверное, думаешь немного по-мужски.

Эя усмехнулась. Маати изобразил позу непонимания.

– В западном краю целительством занимались женщины, – сказала она. – Мужских книг тут и полдюжины не наберется. Дело не в этом.

– А в чем тогда?

– Не важно, что у тебя между ног, порез – всегда порез, ожог останется ожогом, а синяк – синяком. Сломай кость, она хрустнет точно так же, как во времена Второй Империи. Знаний о глазах и свете, на основе которых создала пленение Вандзит, в те времена не было. У моей же работы новых источников нет.

В ее голосе послышалась досада. А может, и страх.

– Есть и другой выход, – сказал поэт.

Эя вскинула глаза, подалась к нему. Маати почесал руку.

– Мы пленили Ясного Взора, значит сможем вызвать и других андатов. С нами теперь нельзя не считаться. Напишем Оте-кво и потребуем бросить затею с гальтами. Он вынужден будет принять наши условия. И тогда занимайся пленением сколько хочешь. Если потребуется совет, пошлем за всеми учеными, которых сможем найти. Даже Семай приедет. Он не посмеет отказать императору.

Заговорить об этом Маати отважился впервые – раньше и думать себе запрещал. Пока Вандзит не пленила андата, мечты о победоносном возвращении ко двору – а главное, к императору – лишь терзали бы душу. Как желание увидеть сына, вернуть Лиат. Как тысяча сожалений о непоправимых ошибках.

Теперь он не просто может вернуться. Наверное, это даже необходимо. Нужно только послать гонца с письмом, объявить, что он, Маати, достиг своей цели и провозглашает себя новым даем-кво. У Оты не останется выбора, кроме как принять его с почестями. В ушах Маати уже звучали мольбы о прощении. Из уст самого императора слышать их было вдвойне приятно.

– Неплохо придумано, и все же – нет. Слишком опасно.

– Почему? – нахмурился поэт.

– Вандзит одна, и Ясный Взор не спасет ее от ловкого человека с острым ножом. А если она упустит андата, половина человечества захочет насадить наши головы на колья для пущей уверенности, что катастрофа не повторится. Лучше пленить еще нескольких, вот тогда мы хорошо себя защитим. Нет, медлить с Израненным нельзя.

– Но если ты исцелишь всех женщин, люди сразу поймут, что у нас есть андат, – заметил Маати. – Тут уж никакого послания не потребуется. А ведь ты сама сказала: это опасно.

– Что ж. Если я избавлю женщин от бесплодия, пусть гальты расправятся со мной. Мне будет уже все равно.

– Ты ведь не серьезно? – Поэт содрогнулся.

Эя с улыбкой пожала плечами:

– Нет, конечно. Однако если мне суждено погибнуть, сначала я хотела бы завершить мой труд.

Маати погладил ее по плечу. Он видел, почему Эе так трудно справиться. Чтобы извлечь мысль из небытия, заключить ее в определенную форму, нужно хорошо понимать, где кончается одно и начинается другое. Знать, чем похожи порезанный палец и обожженная ступня, в чем разница между острой палочкой татуировщика и шипом розы. Эя сумеет пленить Израненного, лишь когда найдет определения, которые сделают мысль простой, такой, чтобы разум смог легко ее удержать.

– Вспомни работу Вандзит, – продолжала Эя. – Твои глаза не обожжены, никто их не ранил, но видел ты намного хуже, чем в молодости. Следовательно, твое зрение как-то пострадало. Можно ли назвать ранами перемены, связанные с возрастом? Седые волосы? Лысину? Когда у женщины прекращается месячное кровотечение, значит ли это, что она заболела?

– Тебе нельзя применять понятие возраста. Во-первых, это лишнее, во-вторых, я просто уверен, поэты не раз пытались описать Возвращенную Молодость или что-то в таком роде.

– Но как мне все это выразить? Что отличает больную ногу старухи от ушибленного бедра девушки? Скорость, с которой причинен вред?

– Намерение.

Поэт стал водить пальцем по черным строчкам, время от времени останавливаясь. Он чувствовал, что Эя не сводит с него глаз.

– Вот. Поменяй «ки» на «тояки». Рана – следствие умысла или случайности. «Тояки» отражает и то и другое.

– И что от этого изменится?

– «Ки» также означает правильную работу, поведение, на которое не повлиял несчастный случай или сознательный выбор – нечто просто действует, как было задумано. Если ты удалишь это...

Он облизал губы, сомкнул пальцы, словно хотел поймать что-то в воздухе над страницей. Когда-то, много лет назад, его попросили объяснить, почему поэтов называют поэтами. Маати помнил свой ответ смутно. Кажется, он сказал, что пленить андата – значит найти идеальное воплощение мысли, что мастера, или ткачи слов, создают произведения, очень похожие на стихи. Так оно и было.

А еще иногда слова пленения приобретали неожиданный смысл, выражали что-то не до конца понятное, неуловимое. Сердце вдруг сжала печаль.

– Все проходит, Эя-тя, – тихо сказал Маати. – Люди стареют и умирают, это естественно. Так устроен мир.

Он постучал пальцем по символу «ки».

– Вот здесь и выразишь это различие.

Она подумала немного, вытащила из рукава заостренную палочку, серебряную шкатулку для туши и с легким шорохом – тише, чем шепчет дождь, касаясь листьев, – добавила в пленение несколько символов.

– Значит, ты со мной согласна?

– Конечно. Это ведь и есть наша цель – восстановить природу вещей. Неплодная ничего не принесла в этот мир, только искалечила нас, лишила способности продолжать род. Я видела старость и смерть, знаю, что от них никуда не деться. Я не ищу способа дать людям вечную жизнь. Просто хочу вернуть все как было, чтобы за нами пришли новые поколения.

Поэт кивнул.

– Я очень по нему скучаю, – устало произнесла Эя. Говорила она об отце. – Он так постарел. Я до сих пор вижу его темноволосым, никак не привыкну, что он уже седой.

– Мы правы, мы делаем хорошее дело, – тихо сказал Маати.

– Я в этом не сомневаюсь. Он отвернулся от женщин Хайема, будто их страдания – пустяк. Раньше в постель укладывали силой только наложниц, а он хочет сделать это с целым народом, поставлять к нам женщин, как мешки с хлопком. Этот замысел мне противен, но отца мне все равно не хватает.

– Мне тоже.

– А еще ты его ненавидишь, – сказала она.

В таком разговоре недомолвкам было не место.

– Да, – признался Маати.

На ужин приготовили двух перепелов, которых поймала в силки Большая Ке. Мясо было нежное, сочное. Маати сидел во главе длинного стола, обгладывая тонкие косточки, а на другом конце расположилась Вандзит с андатом. Ирит и Маленькая Ке о чем-то болтали, правда лица у них были невеселые. Ашти Бег по обыкновению сыпала шуточками, но сегодня они получались какими-то мрачными. Эя тоже казалась подавленной. Может, просто думала о пленении? Время тянулось медленно и все же пролетело незаметно; поэт удивился, когда Ашти Бег начала собирать тарелки. Речь зашла о том, кому мыть посуду.

– Я, наверное, не смогу, – смущенно произнесла Вандзит. – Думала, сегодня не моя очередь.

– Тебя пропустили в прошлый раз, – ответила Ашти Бег. – Мы уже тебе прислуживать начали.

Она вроде бы пошутила, однако не без намека. Маленькая Ке опустила глаза, улыбка на ее губах застыла. Если бы Маати не задумался, он вовремя понял бы, что назревает ссора.

– Я все равно сегодня не могу.

Вандзит упрямо сидела на месте. Ребенок с любопытством поглядывал то на Ашти, то на поэта.

– Помню, моя мать управлялась по хозяйству даже с младенцем на руках, – заметила женщина. – Правда, она была очень ловкой.

– Я удерживаю андата. А это посложнее, чем тарелки мыть. При дворе у поэтов не было других обязанностей. Правда ведь, Маати-кво?

– Самый ничтожный утхайемец не знает, что такое работа, – вставила Ашти, прежде чем Маати успел ответить. – На то они и придворные. Все дело в том, что некоторые ставят себя выше других.

В комнате повисла предгрозовая тишина. Маати поднялся, не зная, что сказать. Спасла его Ирит.

– Нашли из-за чего спорить. Я сама с удовольствием все сделаю. Нет, сиди, Вандзит-тя. Если мыть посуду не хочется, не надо себя заставлять.

Последние слова прозвучали почти как вопрос. Маати кивнул, будто решил для себя что-то, и вышел. Вандзит молча последовала за ним, потом свернула в боковой коридор, ведущий на огороды. Остальные о чем-то заговорили, собирая со стола косточки злополучных пичуг.

Позже все, как обычно, собрались, чтобы провести урок. Сидели кружком, обсуждая тонкости пленения андатов, словно никакой ссоры не было. Вандзит и Ашти Бег общались вежливо, по-дружески. Эя объясняла Ирит и Маленькой Ке разницу между несчастным случаем, намерением и следствием замысла. Маати подумал, что она и сама на этом учится. В мягком, теплом свете ламп они могли беседовать о чем угодно. Под конец даже хохотали от души.

Вечер на первый взгляд получился милым, и все же на душе у Маати было неспокойно. По пути в свою комнату он все думал, в чем же причина. Это как-то связано с Эей и Отой-кво, Вандзит и Ясным Взором. С гальтами и его собственной мыслью о природе старения и времени, хотя ничего нового он тут не открыл.

Маати зажег ночную свечу, взял свою книгу и стал читать. С тех пор как Вандзит исцелила его глаза, у него даже почерк стал другим. Раньше это были... не каракули, нет. Однако им не хватало изящества, четкости. Те строки писал старик, а сейчас что-то изменилось. Маати взял перо, коснулся острым кончиком бруска туши, но в голову ничего не приходило.

Он закрыл книгу. Где-то далеко, на юге, Ота пирует с людьми, уничтожившими Хайем. Император спит на шелковых простынях, пьет вино из кубков чеканного золота, а тем временем здесь, в пустошах, его родная дочь готовится рискнуть жизнью, чтобы исправить то, что натворил отец.

Натворили они втроем – Ота, Семай и Маати. Первый хотел задружиться с врагом, второй отворачивался и прятал лицо. Только Маати пробовал собрать осколки мира. И старался не зря – успех Вандзит тому свидетельство. Поэт вспомнил страх во взгляде Эи. Нет, успокаиваться рано.

Маати шел по темным коридорам, освещенным лишь свечами и неполной луной. Как он и думал, Вандзит сидела на огороде. Дворик, где они беседовали до того, был чистым и ухоженным, а здесь царило запустение. Они приехали слишком поздно и не успели ничего посадить. За припасами Эя ездила в Патай, да и рук, что когда-то содержали школу в безупречном порядке, теперь не хватало. Дикая растительность проникла за высокую каменную ограду, на грядках, где Маати сеял горох и собирал стручки, теперь стояли молодые деревца.

Услышав шаги, Вандзит обернулась и поправила халат. Из хлопковых складок на поэта глянули черные глазки андата. Она кормила его грудью! На вздох Маати замер, пораженный открытием. Хотя, если подумать, что в этом такого? В молоке андат, конечно, не нуждался, но таким задумала его Вандзит. Размягченный Камень играл с поэтом в фишки. Три Как Одно завораживали узлы. А сейчас, впервые в истории, андат и его хозяйка стали ребенком и матерью. Кормление грудью, подумал Маати, символизирует эту связь.

– Доброй ночи, Маати-кво, – сказала Вандзит. – Я думала, сюда никто не придет.

Поэт изобразил позу раскаяния, но девушка помахала рукой, чтобы он не извинялся. Под холодной луной она была похожа на привидение. Глаза и ротик андата словно поглощали свет, а его кожа сияла. Маати подошел.

– Не могу уснуть. Сегодня за ужином как-то нехорошо получилось.

– Я об этом думала. Ашти Бег и остальным сейчас трудно. Думаю, нелегко справиться с такими чувствами.

– С какими?

Она пожала плечами. Андат загулькал, с интересом рассматривая свои коротенькие бледные пальчики.

– Они так долго и усердно работали, а тут другая женщина и пленяет андата, и получает ребенка, все сразу. Ашти, наверное, это гложет. Она грубит не со зла, просто ей больно, вот и срывается. Однажды у нас было такое, с собакой. Ее переехала телега и сломала позвоночник. Бедняжка выла всю ночь. Все думали, она просит о помощи, но она пыталась укусить любого, кто к ней подходил. С Ашти-тя происходит то же самое.

– Ты так считаешь?

– Да. Она хорошая, Маати-кво. Наверное, даже не понимает, что делает.

Поэт скрестил руки на груди:

– Тебе, наверное, тоже нелегко.

Захотелось ее испытать, но Маати не знал, как бы это сделать. Лицо девушки осталось безмятежным, точно чистое небо.

– Я счастлива, – сказала она. – Все оказалось совсем не так трудно, как я думала. Только устаю от него, но это, наверное, у всех матерей так. Я выбрала ему имя. Моего двоюродного брата звали Цийят. Он таким же был, когда пришли гальты.

– У андата уже есть имя. Ясный Взор.

– Я хочу дать еще одно. Такое, которое будем знать лишь мы втроем. Ведь вы ему почти как отец.

Поэт открыл рот, но так и не нашел, что сказать. Рука Вандзит скользнула в его ладонь, их пальцы переплелись. Девушка улыбалась так искренне и невинно, что Маати тряхнул головой и рассмеялся. Они замерли на несколько долгих вздохов – он стоял, Вандзит сидела рядом, а на коленях у нее нетерпеливо ерзал андат.

– Как только Эя пленит Израненного, мы все сможем вернуться, – сказал Маати.

Вандзит не то кашлянула, не то усмехнулась и выпустила его руку. Поэт взглянул на нее. Она подняла глаза и улыбнулась.

– Замечательно. Эе, наверное, тоже сейчас трудно. Вот бы ей как-нибудь помочь.

– Мы сделаем все, что сможем. Наверное, этого хватит.

Вандзит не ответила. Она подняла руку, указывая вдаль:

– Самая яркая звезда. Видите? Там, над деревьями.

– Вижу.

То была одна из странствующих звезд, что медленно плыли по ночному небу.

– А вокруг нее луны. Целых три.

Маати рассмеялся, качая головой, но девушка, похоже, говорила вполне серьезно. Поэт умолк.

– У звезды есть луны?

Вандзит кивнула. Он снова посмотрел на золотистый огонек в небе. Нахмурил брови, потом улыбнулся:

– Покажи мне их.

13

Утром, когда флот вышел из Сарайкета, ударили первые осенние заморозки. Дюжина кораблей с яркими парусами была уже далеко от берега, на мачте каждого развевались два флага – хайемский и гальтский. Теперь Ота не мог разглядеть ни матросов, ни даже Синдзю в пестром одеянии полководца. Суда Фарера Дасина и других союзников стояли на якоре, их еще не подготовили к плаванию.

Не прошло и полторы ладони, как Ота в последний раз поговорил со старым другом, потом тот шагнул в лодку и отправился проверять готовность войска. Встретились они в портовой чайной. Император сидел в глубине зала и ждал, когда начнется церемония отплытия. За десятилетия стены зала почернели от копоти светильников, на дощатом полу темнели винные пятна. Ота чувствовал себя здесь, как павлин в курятнике. Вошел Синдзя в ярко-зеленом халате, увешанный шелковыми шарфами и золотыми амулетами, и только рядом с ним император перестал стесняться своей богатой одежды.

– Подумай хорошенько, еще не поздно все отменить. – Воин запросто уселся напротив, точно они были собутыльниками.

Ота пошарил в рукаве и вручил ему письма к утхайемцам Чабури-Тана. Синдзя посмотрел на яркие нити, скреплявшие их, и вздохнул.

– Вот бы поменяться местами с Баласаром.

– Вы же решили, что ему лучше собрать подкрепление.

– Решил он. Я только согласился. Но он прав. Фареру-тя и остальным легче будет проглотить это все, если они выступят под началом гальтского полководца.

– А ждать их...

– Безумие. – Синдзя спрятал письма в рукав. – Мы и так уже порядочно задержались. Я не говорю, что этот план чем-то плох. Просто жалею, что мы не придумали какую-нибудь хитрость. Я бы куда охотнее отправился следом за Баласаром и посмотрел, сумеют ли пираты пустить его на дно. Есть вести из Чабури-Тана?

– Там все по-старому.

– Понятно. Мы напишем тебе, как только доберемся.

В дымном воздухе повисло тяжелое молчание. Ота облокотился на стол. Он уже рассказал воину о списке Идаан, не удержался, а теперь жалел. Синдзя не хотел говорить об этом при людях, однако видно было, что затея ему очень не нравится.

– В деле с обарским заговором есть новости, – наконец сказал император. – Ашуа Радаани подкупил тамошнего посла и узнал, кто замышляет оторвать восточные города от Империи. Две дюжины утхайемцев из четырех семей.

– Хорошая работа.

– Он просит разрешения их убить.

– Что ж, неплохое решение, если только сам Радаани не заговорщик.

– И это не беда. Я приказал ему вызвать предателей в Утани. Хочу с ними побеседовать.

– А если Ашуа откажется?

– Тогда побеседую с ним.

Синдзя изобразил позу одобрения. На вздох Оте показалось, что это все.

– А что с другим вопросом?

– Двигаемся потихоньку, – ответил император.

Он уже выяснил причины странного поведения четверых из списка Идаан. Один скрывал полдюжины любовниц от ревнивой жены. Еще двое замышляли сбить цены на стекло, установленные северными ремесленниками, и для этого собирались построить мастерские в Эдденси – там добывали квасцы. Четвертый оказался в списке Радаани и с поэтом был никак не связан.

Синдзя считал, мудрее всего – сразу выяснить, чем занимается Эя. Если она заодно с Маати, лучше поскорее положить этому конец, а если нет – убедиться и спать спокойно. С воином трудно было поспорить. Ота знал, почему медлит. А что, если дочь пошла против него? Примкнула к любимому дяде Маати? Он и думать об этом не мог спокойно.

– Ну что? – сказал Синдзя. – Мне пора. Иначе матросы напьются так, что закат с восходом перепутают, и мы попадем в Эймон. Если не вернусь, проследи, чтобы поставили везде мои статуи.

– Ты вернешься.

– Это ты так думаешь, потому что я раньше выходил сухим из воды, – ответил воин с улыбкой и посерьезнел. – Передай Баласару, чтобы поспешил. Мои корабли только смотрятся внушительно, одолеть их проще простого.

– Я потороплю его.

Синдзя встал, изобразил позу прощания. Возможно, они больше не встретятся. Ота снова подумал об этом, глядя на старого друга, – тот и держался скованно, и лицо было какое-то застывшее. Сердце сжалось, будто непоправимое уже произошло.

– Мне бы туго пришлось, если бы не ты, – сказал Ота.

– Знаю, – ответил Синдзя так же вполголоса. – Будь осторожен, высочайший. И делай что должен.

Сидя на возвышении, Ота смотрел, как тают вдали паруса, и думал о последних словах воина. Делай что должен. Выясни, где пропадает Эя. Солнце покинуло свой дом на востоке, над набережной повис гул сотни языков и наречий. За строем императорской стражи торговцы поставили длинные, узкие прилавки и наперебой расхваливали товар. Когда Ота вернется во дворец, они займут и это место. Уйти отсюда – все равно что вынуть палец из воды, следа не останется. И весь мир устроен так же.

В чертогах Ота еле вытерпел ритуал облачения и церемонию, посвященную отплытию флота. Он всей душой надеялся, что отправление кораблей Баласара обойдется без всей этой бессмыслицы. Надеялся, но не верил. Отзвенел последний кимвал, последний жрец допел слова молитвы. Исполнив долг императора, Ота направился в свои покои. Там ждали Иссандра и Данат.

Ота приветствовал обоих дружеской позой. Если у них и были хорошие новости, госпожа Дасин не спешила ими поделиться. Она поставила пиалу с чаем. Юноша встал.

– Благодарю, что пришли, – сказал император. – Я хотел узнать, как... продвигается работа.

Иссандра и Данат переглянулись.

– С одной стороны, неплохо, – ответила женщина. – Моя дочь просила Фарера помочь вам с морским походом, и это не понравилось ее другу. Он заявил, что она предала Гальт, а значит, и его тоже.

– Понятно, – сказал Ота и сел на подушку. – Видят боги, я сам не ожидал от нее такого поступка.

– Правда, она теперь считает, что заплатила по всем счетам – искупила свою вину перед вашим сыном и отблагодарила его за милосердие к Ханчату.

– Ясно.

– Есть еще одно затруднение, – вставил Данат. – Мне кажется, Шийя-тя...

– Подставная любовница захотела большего, – сказала Иссандра. – Вы ведь поручили ее дяде какое-то особенно щекотливое дело?

Шийя Радаани. Она ведь приходится Ашуа племянницей!

– Да, – кивнул Ота.

– Из всего этого она сделала просто замечательный вывод, – сказала Иссандра. – Решила, что Данат-тя в нее влюблен и хочет отказаться от брака с Аной.

– Это еще не все, – продолжил Данат. – Я допустил ошибку и... все испортил. Я...

– Ты уложил ее в постель, – закончил Ота.

Сын покраснел так, что его щеками можно было дома освещать. Худшие опасения сбылись. Госпожа Дасин вздохнула.

– Можно ли сейчас выказать немилость к ее семье? – спросила она.

– Нежелательно, – покачал головой Ота.

– Ну, тогда эта девушка почти угадала. Свадьбы не будет.

– Простите, – вздохнул Данат. – Я не... О боги!..

– А что думает о Шийе и Данате ваша дочь?

– Не знаю, – тихо ответила Иссандра, и в ее голосе мелькнула затаенная печаль. – Кажется, она меня избегает.

Ота закрыл глаза, надавил на веки пальцами и держал их так, пока в темноте не поплыли цветные пятна. Все молчали. Тишина легла ему на плечо, словно тяжелая рука.

– И что вы собираетесь делать? – наконец спросил император.

– Госпожа Дасин хочет их столкнуть, – возмущенно пожаловался Данат. – Она предлагает сажать Шийю и Ану рядом на каждом пиру...

– Тому, чего не видел, не станешь завидовать, – сказала Иссандра. – От этой девушки так просто не избавиться. Положение у нас непростое. Но Ана вот-вот расстанется со своим другом, и если Шийя покажет, что видит в ней соперницу...

Данат застонал и принялся спорить, Иссандра не сдавалась. Ота закрыл глаза. Голоса слились, он уже не понимал, кто о чем говорит. Император представил, что Ана рядом, как в ту ночь, когда она пришла с ним поговорить. Захмелевшая. Слишком гордая, чтобы поддаться своему самолюбию.

Ота жестом приказал юноше и женщине замолчать. Сын притих немедленно, Иссандра остановилась вздохом позже.

– Найдите какой-то выход, – сказал император. – У меня нет ни времени, ни сил делать работу за вас. Но подумайте, не унижают ли ваши поступки Ану. Данат-тя, ты хочешь взять в жены Шийю Радаани?

Данат помрачнел, не ответил ни позой, ни словом. Ота кивнул:

– Тогда ты ведешь себя непорядочно. Скажи ей правду, и если это испортит отношения с домом Радаани, так тому и быть.

– Хорошо, отец. – Данат помедлил, изобразил позу прощания и вышел.

Спину ломило, в глаза словно песка насыпали, а заботам по-прежнему не было видно конца.

– Иссандра-тя, – сказал Ота, – я плохо знаю Ану, но я потерял любовь своей дочери, обращаясь с ней как с девочкой. Не повторяйте мою ошибку. Нельзя распоряжаться жизнью Аны так, словно она ребенок.

Иссандра Дасин сжала губы. На вздох Ота увидел, как похожи мать и дочь. Женщина сложила руки, показывая, что примет его слова к сведению. Вышло неловко, но поза была правильная.

– Пожалуй, есть еще один выход. Раньше я бы этого не посоветовала, но теперь, когда мы с вашим сыном познакомились поближе, думаю, что он справится.

Ота кивнул.

– Данат мог бы влюбиться в Ану, – продолжила Иссандра. – Вырастить в себе это чувство, и тогда... – Она пожала плечами. – Тогда природа возьмет свое. Немногие женщины устоят перед искренним восхищением красивого мужчины.

– Думаете, он сможет себя заставить?

– Я делаю это каждый день. Вот уже почти тридцать лет.

– Не слышал ничего романтичнее и печальнее. – Помолчав, Ота добавил: – Ана-тя оказала мне огромную услугу. Очень жаль, что Данат поступил так опрометчиво.

Иссандра помахала рукой:

– Вряд ли моя дочь оскорбилась. Наверняка она сразу подумала, что Данат с этой Радаани не вылезают из постели. Я помню, какими были мы в их возрасте. Страсти, трагедии! Словно мы первые открыли, что такое любовь, утехи или предательство. – Ее голос потеплел.

Ота вспомнил девушку по имени Лиат с гладкой и смуглой кожей, ночь, когда его единственный друг признался, что любит ее, а она – его. Тем другом был Маати. Они расстались и встретились лишь через много лет. Ота убил человека и тем отчасти спас их, Лиат и Маати, а они подарили ему свободу.

Страсти, трагедии, подумал он с улыбкой. Но к ней, как всегда, примешалась грусть.

– И все-таки жаль, – заметила Иссандра. – Кстати говоря, Шийя Радаани – красивая девушка, а тщеславие – могучая сила, какой бы искушенной вы ни считали мою дочь.

– Будем надеяться на лучшее, – сказал Ота. – Может, Шийя-тя спокойно примет извинения Даната и продолжит просто играть свою роль.

По глазам Иссандры видно было, что она об этом думает, но женщина лишь кивнула.

– Это будет очень мило с ее стороны.

В тот вечер он ужинал один, хотя во дворцах нашлось бы немало утхайемцев и знатных гальтов, которые почли бы за честь разделить с ним трапезу. Беседка стояла на вершине высокой башни, в воздухе пахло лавандой и морем. Ота сидел на подушке за низким столиком и смотрел, как садящееся солнце разливает красное золото по широкому холсту облаков и неба. Здесь не пели рабыни, только ветерок приносил из города мягкий перестук, похожий на звучание деревянных колокольчиков. Рядом стояла теплая жаровня. Вечер был прекрасен и полон грусти.

Ота давно знал, что дочь на него обижена. Он велел знатным семьям женить сыновей. Невесты приезжали с Бакты, из Эймона и Эдденси. Девушки низкого происхождения требовали огромных денег. В сундуках утхайемцев поубавилось золота, однако на свет появились дети. По две-три дюжины в каждом городе. Этого было мало. И тогда он придумал объединиться с Гальтом, сделать бывших врагов одним народом. Да, одно поколение хайятских женщин осталось не у дел. И поколение гальтских мужчин, если уж на то пошло. Конечно, им горько, их позабыли, отодвинули в сторону. Но разве это большая плата за будущее?

Дом утех «Империя», вот как Эя назвала его план, когда они говорили в последний раз. А ее отец – венценосный сводник, заявила она и сплюнула.

Воспоминание жалило его.

Внизу, к югу от башни, кружились чайки. Рис с лимонным соком и речная форель согревали язык и пальцы. Когда никто не видел, Ота по-прежнему ел как рабочий.

Может, он не прав? Может, выбрал неверный подход, когда начал искать женщин, способных принести потомство? Или не подумал, как лучше сказать об этом дочери? Ота не прислушался к ее доводам, вспылил. Она считала, что женщины, изувеченные Неплодной, ему мешают, потому он от них и отвернулся. Но ведь Эя одна из них! Ее страдания он чувствует как свои. Нет, намного сильнее!

Наверное, после того разговора дочь и возненавидела его. Она всегда была рядом с Маати. В детстве постоянно торчала в библиотеке, где жил поэт. Знала Найита, которого Маати звал сыном. Пока Ота, хай Мати, сражался за благо своего города, Маати Ваупатай стал для его дочери другом и дядей. С чего бы ей не поддерживать его сейчас?

Чайки сели, и в небе стало пусто. Флот давно скрылся за горизонтом. Вот бы иметь волшебное зеркало, чтобы следить за кораблями! Путь до Чабури-Тана не так уж долог, они встретятся с пиратами скоро, а ведь те могут и выйти навстречу. Лучше бы Синдзя остался в Сарайкете.

Яркие краски заката побледнели, близилась ночь.

Жаль, старого друга уже не вернуть. Император не очень-то удивился, поймав себя на мысли, что имеет в виду не только Синдзю – Маати тоже.

В темном проеме арки возник слуга. Ота наперед знал, что он скажет: Идаан Мати явилась по зову императора и ждет. Он приказал проводить ее в беседку и подать еще одно блюдо.

Делай что должен.

Ота услышал мягкие шаги сестры, но головы не повернул. Сердце сжалось в комок, запах рыбы вдруг показался противным. Идаан прошла мимо, остановилась у края, глядя с высоты вниз. На ней был темный халат, полы развевал ветер, словно она вот-вот упадет или полетит. Женщина обернулась, лицо у нее было спокойное.

– Красивый вид, но с Мати никогда не сравнится. Не скучаешь по башням?

– Нет, – сказал император. – Совсем не скучаю. Зимой там слишком холодно, летом жарко, а платформы, на которых туда поднимают вещи, надо менять каждые пять лет. Эти башни – просто воплощение пустого бахвальства.

Идаан села на подушку напротив него. Угасающий свет западных облаков очертил ее темную фигуру.

– Ты прав. И все-таки я часто про них вспоминаю.

Она взглянула на тарелки, взяла щепоть риса и рыбы. Ота улыбнулся. Идаан пожевала, одобрительно качая головой, потом изобразила позу, которой начинают переговоры.

– Да, – сказал император. – Я хотел попросить тебя кое о чем.

Идаан кивнула, но промолчала. Ота прищурился, глядя в бескрайнее небо над Сарайкетом.

– Сколько же у меня забот, – вздохнул он. – Поручил все, что мог, Синдзе, Данату, Радаани, и все равно дел слишком много.

– Много для чего?

А ведь она уже знает, подумал Ота, куда идет разговор.

– Чтобы уйти на покой. Император – все равно что самый почитаемый в мире раб. Я могу поступить как угодно, только мне нельзя. Волен поехать куда хочу, только не должен.

– Ужас какой.

– Не смейся. Я не говорю, что таскать ящики в порту лучше, но разве плоха жизнь старшего распорядителя посыльных? Набил серебром дюжину-другую сундуков, и посиживай себе в любимой чайной.

– И никаких встреч вроде нашей.

– Да. Клянусь богами, да.

Идаан взяла еще риса, не спеша прожевала, посматривая на императора темными глазами. Что сестра прочла по его лицу, он не знал.

Она глотнула воды и сказала, вздохнув:

– Я должна найти твою дочь.

– Ты знаешь, как выглядит Маати. Ты жила в предместьях, умеешь скрываться. Ты изучила поэтов лучше, чем кто бы то ни было.

– А еще ясно вижу цель, – заметила она будто невзначай. – Кому-то другому пришлось бы рассказывать, что да как. А кого ты можешь посвятить в свою тайну? Кроме меня, подошел бы разве что Синдзя, но его рядом нет.

Это безумие, подумал Ота. Она же убийца, у нее нет совести! Какой бы сейчас ни казалась эта женщина, она прикончила братьев и отца, которого любила. Да у нее глаза бойцовой собаки и сердце мясника!

– Ты согласна? – спросил он.

Идаан ответила не сразу. Ветер плеснул рукавом ее халата, взметнул седую прядь, словно флаг боевого корабля. У императора заныли костяшки пальцев, и он заставил себя разжать кулаки.

– Однажды Маати охотился на меня. – Ее голос был тих, почти как ветер. – Пришло время отплатить ему тем же.

Ота закрыл глаза. А что, если все это пустые страхи? Может, Эя тут ни при чем. Вдруг она правда работает с каким-нибудь лекарем из предместья, надеясь искупить своим нелегким трудом вину отца. Его вину. Ота поднял голову и увидел, что сестра наблюдает за ним из-под полуприкрытых век.

– Утром тебя будут ждать повозка и кучер, – сказал он. – Можешь взять сколько угодно лошадей и припасов. Я уже подписал все бумаги.

– Сколько угодно лошадей и припасов? – переспросила Идаан. – Да уж, ты прав. Быть императором – истинный ад.

Он промолчал. Женщина доела рыбу и рис. Облака у нее за спиной потемнели. Никто не вспомнил о свечах или факелах, и теперь брата и сестру освещала только холодная голубоватая луна да тлеющие угли жаровни. Идаан приняла позу согласия.

– Ты не просишь награды? – удивился император.

– Я рада уже тому, что ты решил действовать. Думала, так и будешь откладывать, пока не станет поздно. Один вопрос. Если она в этом замешана, что мне делать?

Идаан хотела знать, нужно ли убить Эю, Маати и девочек-поэтов.

Делай что должен.

– Ничего не предпринимай, – сказал Ота, теряя остатки мужества. – Ничего. Найми в Патае лучшего посыльного и отправь мне весточку. Я научу тебя тайнописи.

– Уверен? На разъезды уйдет немало времени. А потом еще придется ждать тебя.

– Если найдешь ее, напиши. Не смей ее трогать.

Идаан усмехнулась, но чему – он так и не понял. В груди закипала ярость, вот только ужас был сильнее.

– Как прикажете, высочайший, – сказала Идаан. – Я уеду с первым светом.

– Спасибо.

Женщина встала. Он слышал, что она задержалась ненадолго возле арки, потом ушла. В небе мерцали звезды, словно кто-то рассыпал по черному камню алмазы. Ота посидел в тишине, взял себя в руки и направился вниз. В покоях слуги оставили чашу с засахаренными фруктами, но он и смотреть на нее не мог.

Было тепло, в очаге потрескивали поленья, вверх плыли завитки соснового дыма. В летних городах боятся малейшего холода. К югу от Удуна живут одни чахлые неженки! Северянин Ота распахнул окно, впуская ночную свежесть. Он не заметил, как пришел Данат.

– Доброй ночи, отец.

Ота повернулся. Юноша стоял в дверях, что вели во внутренние покои. На нем был тот же халат, что и днем, только измятый. Глаза припухли.

– Данат-кя, что случилось?

– Я сделал, как ты говорил. Привел Шийю в беседку с розами. Мы были одни. Я... поговорил с ней. Сказал, что между нами все кончено.

– Понятно.

Император сел на диван возле очага. Данат подошел, в глазах у него блестели слезы.

– Это я виноват, папа-кя. В каком-то другом мире я мог бы... Я не подумал о ее чувствах. Обидел ее.

«Неужели я был таким же?» – спросил себя император, но поскорее отогнал эту мысль. Жестоко так думать, пусть даже вопрос вполне справедлив. Ота протянул руку, и сын – его высокий, плечистый сын – сел рядом и прижался к нему как ребенок.

Данат шмыгнул носом.

– Я просто... Знаю, вы с госпожой Дасин рассчитывали на меня...

Ота сделал знак, чтобы он помолчал.

– Ты лег в постель с девушкой, которая того хотела. Не оправдал ее надежд, огорчил. Верно?

Данат кивнул.

– Это все пустяки. Люди поступают и хуже.

Ота вспомнил тьму в глазах Идаан. И эту женщину он отправил по следам своей девочки, своей родной дочери! В сердце шевельнулось отвращение к самому себе. Он погладил Даната по волосам.

– Намного хуже.

14

Маати недовольно взглянул на листы. Захотелось бросить их в жаровню, что потрескивала углями у него на столе. Эя, сидевшая напротив, тоже хмурилась.

– Ты права, мы ходим по кругу.

– Что с тобой? – спросила она, хотя прекрасно все понимала.

С тех пор, как Вандзит пленила андата, работать стало невозможно. Все ученицы, если не считать Эю, постоянно отвлекались. Стоило Ясному Взору захныкать, как они тут же бросались к младенцу, прервав беседу. Словно зачарованные, целое утро могли наблюдать, как он ползает. Быть может, Маати переоценивал его способности, но поэту постоянно казалось, что андат прекрасно знает, какое действие производит его беззубая улыбка. И особенно старается вызвать восхищение Ашти Бег.

Сама Вандзит почти ни с кем не общалась. Целыми днями она сидела с ребенком, кормила его грудью, глядя на воду или в пространство перед собой. Поэту было жаль ее. Девушка показала ему невероятные чудеса, которые открыла благодаря новому дару, и Маати радовался им не меньше, чем она сама. Однако все эти восторги означали, что она не работает вместе с другими над пленением Израненного.

– У нас есть один выход, – сказала Эя. – Можем проводить уроки по утрам, после завтрака, а не тогда, когда за плечами целый день. Будем начинать со свежими силами.

Маати кивнул – больше для того, чтобы показать, что слышал ее. Он снова пробежал пальцем по строчкам пленения, стуча ногтем всякий раз, когда замечал что-то не то. По опыту знал, как можно все испортить. В первые годы учебы, когда Маати был еще юным поэтом, дай-кво рассказывал, что из-за слишком усердной работы мысли теряют ясность. Верный способ свести все усилия на нет – создать нечто вполне достойное и не остановиться вовремя. С каждым дополнением сохранить структуру все труднее, под конец она становится слишком громоздкой и рушится.

Пожалуй, Маати с Эей зашли слишком далеко, исправили много такого, что казалось ошибкой, а на самом деле было просто разницей в подходах.

Эя сделала жест вызова. Маати посмотрел ей в лицо, наверное, в первый раз с тех пор, как она пришла в его комнату.

– По-твоему, я не права? Так и скажи. Я слышала вещи похуже.

Маати не сразу вспомнил, что она предлагала.

– Неплохая идея. Но главная беда – не усталость. Мы преспокойно создали пленение Взора, собираясь по вечерам. А тут, – он помахал стопкой листов, – кое-что другое. Полумеры не помогут.

– Как же нам быть?

Он положил листы на стол:

– Мы сделаем перерыв. На несколько дней забудем о пленении. Можно отправить кого-нибудь в предместье за мясом и свечами или расчистить огороды. Чем-то еще заняться.

– У нас есть на это время? Ведь что угодно могло произойти. А вдруг мой брат женился и девушка уже беременна? Может, весь Гальт посадил дочерей на корабли, а наши мужчины плывут в Киринтон, Актон и Марш. Мы сидим тут, в глуши, где и поговорить не с кем, а на дорогах нет посыльных. Знаю, в таких случаях кажется, что время остановилось. Но оно идет. Мы потратили уже недели. Месяцы. Нам нужно поторопиться.

– И что ты предлагаешь? Прыгнуть выше головы? Мы не можем сделать суровые лица и потребовать, чтобы работа стала лучше. Ты видела больных, которым нужны покой и время? С пленением – то же самое.

– А еще я видела, как больные умирают. Время идет, и, если ничего не предпринять сразу, потом будет уже поздно.

Уголки ее рта горько поникли, кожа под глазами потемнела. Эя закусила губу, качая головой, будто спорила сама с собой и никак не могла согласиться. Уголь в жаровне просел, взметнув облачко искр, похожих на светляков. Одна опустилась на лист бумаги, уже остывшая, серая. Пепел.

– Ты не передумала? – сказал Маати.

– Нет, не передумала. Моему отцу ничего говорить нельзя. Еще рано.

– Тогда можем написать другим. В каждом городе найдутся знатные семьи, которые восстанут против Оты, если узнают, что в мире снова есть андат. Ты всю жизнь прожила при дворе. Два-три надежных человека – больше не нужно. Пошептать на ухо кому надо, пустить слух. Необязательно даже раскрывать, где мы и что именно пленили.

Она запустила в волосы руку. С каждым вздохом в сердце поэта крепла уверенность – Эя согласится, надо только посидеть молча, пусть подумает. Она объявит о победе, и тогда все жители Хайема узнают, что он, Маати Ваупатай, их не предал. Не сдался, не забыл.

– Для этого придется ехать в город, – сказала Эя. – Нельзя же отправить из предместья полдюжины тайных писем, скрепленных моей печатью. Тогда все посыльные на юге узнают, где мы скрываемся.

– В Патай, – подсказал Маати, разжав кулаки. – С пленением лучше не спешить. Мы выиграем время и спокойно все исправим.

Эя посмотрела в окно. Во дворе облетали клены. Налетит сильный ветер, и они станут совсем голыми. С ветки на ветку прыгал воробей – коричнево-серый. Маати различал отметинки у него на крыльях, черные глазки. Впервые за долгие годы старый поэт видел птиц, а не размытые пятна. Он взглянул на Эю и с удивлением обнаружил, что она плачет.

Маати погладил ее по плечу. Она не повернула головы, только прислонилась к нему.

– Почему? – спросила она, будто обращалась к воробью, деревьям и тысячам опавших листьев. – Почему это для меня так важно? Ты ведь знаешь, как я отношусь к тому, что он сделал. У меня ни малейшего сомнения нет: мы поступаем правильно.

– И все-таки.

– Все-таки. Отец огорчится, когда узнает. Казалось бы, я не девчонка, пора бы жить своим умом.

Он хотел сказать что-нибудь, подбодрить, развеять ее сомнения. Эя вдруг насторожилась. Поэт изобразил позу вопроса.

– Там кричали, кажется.

До них долетел пронзительный визг. Маати опомниться не успел, как Эя вскочила и выбежала из комнаты. Он поспешил следом, задыхаясь, а визг все звенел. Переполох был на кухне, там что-то гремело, бахало, шумели голоса. Одни уговаривали всех успокоиться, другие требовали чего-то, но в общем гвалте Маати не мог разобрать чего. Плакал андат. Затем послышался повелительный окрик Эи: «Хватит!»

Маати свернул за угол, сжимая халат на груди – сердце колотилось молотом. На кухне был полный разгром. Горшок с мукой опрокинут, на полу валяются осколки тонкой каменной доски, на которой Ирит обычно резала овощи. Посреди комнаты стояла, вскинув голову, Ашти Бег с ножом, похожая на статую мстительницы. Вандзит забилась в угол, обнимая хнычущего андата. Ирит, Большая Ке и Маленькая Ке испуганно жались к стенам. Эя вела себя спокойно и строго, как мать, которая зовет детей, чтобы отошли от края обрыва.

– Успокойся, Ашти-тя, – сказала она, медленно приближаясь. – Отдай нож.

– Нет! Сначала я найду эту гадину и всажу его ей в сердце!

Ашти Бег повернула голову, и тут Маати увидел, что глаза у нее помутнели, будто их заволокло туманом.

– Отдай нож, – повторила Эя. – Иначе силой отберу. Ты скорее ранишь других, а не Вандзит.

Ясный Взор всхлипнул, Ашти вихрем развернулась. Эя шагнула к ней, схватила за руку и вывернула запястье. Женщина взвизгнула, нож со звоном упал на каменный пол.

– Что... – выдохнул Маати. – Что тут происходит?

Все загомонили, перебивая друг друга. Не ответили только Эя и Вандзит. Они смотрели друг другу в глаза – два поэта, островок безмолвия посреди урагана. Маати вскинул руки, жестом призывая к тишине. Замолчали все, кроме Ашти Бег.

– ...Власти над нами. Это неправильно, несправедливо, и я не стану лебезить перед ней, улыбаться и целовать ей задницу только потому, что она – первая!

– Довольно! – воскликнул Маати. – Прекратите! Боги! Боги! Вандзит, пойдем со мной!

Она удивленно вскинула голову, словно только что его заметила. Вся ее злоба мигом улетучилась. Руки дрожали. Эя шагнула вперед, встав между Ашти Бег и ее обидчицей, и Вандзит подошла к поэту.

– Эя, позаботься об Ашти-тя! – Маати взял девушку за руку. – А вы приберите все. Не хочу есть обед пополам с грязью.

Он потащил Вандзит прочь. Андат молчал. Маати прошел по коридору и шагнул на лестницу, которая вела в спальни младших учеников. На кухне снова зашумели, голоса стихли вдалеке. Маати не замечал, куда идет, пока не свернул в боковой коридор. На другом его конце были комнаты с полами из сланцевых плит. Когда-то учителя приводили туда мальчишек, чтобы проучить их лакированной розгой. Маати остановился. Больше всего ему сейчас хотелось ударить девушку, но он сдержался. Она склонила голову.

– И как ты объяснишь все это? – спросил поэт дрожащим от гнева голосом.

– Это все Ашти! Она мне завидует, Маати-кво. Я старалась, терпела, но она не понимает. Я теперь поэт. Я должна заботиться об андате. Нельзя требовать, чтобы я работала не покладая рук, точно служанка.

Ясный Взор повернулся и поглядел на Маати заплаканными черными глазами. Беззубый ротик приоткрылся, совсем как у расстроенного малыша.

– Что между вами произошло?

– Ашти Бег велела мне вымыть горшки после завтрака. Ирит хотела меня подменить, но Ашти оборвала ее на полуслове. Я спокойно объяснила, что не могу. Я стараюсь быть с ней помягче, Маати-кво. Всегда стараюсь.

– И что было дальше?

– Она хотела его забрать. – Вандзит уже не оправдывалась, в голосе звенела ярость. – Она сказала, что присмотрит за ним не хуже других и с удовольствием вернет мне после уборки.

Маати закрыл глаза.

– Она дотронулась до него! – воскликнула девушка с таким негодованием, словно андата отнимали у нее силой.

А может, так оно и было.

– И что ты сделала? – спросил Маати, хотя уже знал ответ.

– То, о чем вы мне рассказали.

– И что же я рассказал?

Ясный Взор загулькал, махнул пухлыми ручонками возле ушей Вандзит – изображать страх и горе ему надоело.

– Вы говорили, нельзя пленить андата, который делает все таким, каким оно должно быть, потому что андаты по природе свободны. Вместо этого нужно создать Израненного, применить его силу наоборот и вылечить женщин. Вот мы и применили наоборот свою силу.

Ребенок довольно агукнул. Возможно, это была только игра воображения, но Маати почудилось, что андат гордится собой. Ясный Взор. Иначе – Слепой.

В груди разлился жар, поэт стиснул губы и покачал головой – его распирал не столько гнев, сколько досада.

– Он водит тебя за нос. Я же говорил! Андат хочет вернуть свободу. Каким бы он ни был, он всегда старается ускользнуть. Он много дней ластился к Ашти Бег и всем остальным именно для того, чтобы вас поссорить. Ты должна знать себя лучше, чем он. Смотри на вещи как взрослая женщина, а не как обиженная девочка.

– Но она...

Маати приложил два пальца к ее губам. Андат затих, глядя на него с ненавистью.

– Такой силы, как у тебя, нет ни у кого в мире, – сказал поэт. Хотел помягче, а вышло очень сурово. – Ты в ответе за эту силу. В ответе! Я пытался тебе объяснить, а теперь вижу, что не сумел. Поэты – не простые мужчины... или женщины. Мы не моряки, не плотники, не воины. Пленить андата – все равно что завладеть маленьким божком. Это большая ответственность. Понимаешь?

– Да, Маати-кво, – шепнула она.

– Как-то не верится. Особенно после того, что ты натворила.

Она заплакала. Маати уже хотел сказать еще что-то хлесткое, но вдруг осекся. На вздох он снова стал мальчиком. Вспомнил тонкие одежды, зимний холод, слезы на щеках. В этом самом коридоре его дразнили старшие ученики, бил Тахи-кво, злой лысый Тахи, который потом стал даем-кво. Почему наставники были так жестоки? Чувствовали они такую же злость и страх, как он сейчас, или просто исполняли свой долг?

– Верни ей зрение, – сказал поэт. – Сделай все как было и никогда, никогда не применяй эту силу, чтобы кому-то мстить.

– Хорошо, Маати-кво.

– И помой посуду, когда придет твоя очередь.

Вандзит приняла позу обещания и благодарности. Она ушла, тихо всхлипывая, и Маати стало стыдно. Если бы они жили в городе, он отправился бы сейчас в баню или на площадь, послушал, как поют на углах нищие, купил что-нибудь перекусить у торговца с тележкой. Чаще всего он искал утешения в вине или музыке, реже – в азартной игре, и никогда в любовных утехах. Здесь идти было некуда. Разве что на огород или холмы, что к западу от школы. Он покинул каменные чертоги, полные воспоминаний.

Маати сидел на пустынном склоне, глядя, как солнце совершает свой путь по небу, и думал о тысяче вещей сразу. Он был с Вандзит слишком суров или недостаточно строг? В пленении Израненного давно пора поставить точку, или они упустили что-то из виду? Работа безнадежно испорчена или вот-вот станет лучше? Виновата ли Ашти? А может, она права? А может, все сразу? Маати закрыл глаза, и от солнца под веками все окрасилось алым.

Мало-помалу он успокоился. Мимо скользнула ящерка с голубым хвостом. А ведь мальчишкой он ловил ящериц. Надо же, совсем об этом забыл!

Поэты ничем не отличаются от других людей, и считать иначе – большое заблуждение. Оно-то и сделало школу такой, какой та была, и искалечило столько судеб, в том числе и судьбу Маати. Конечно, Вандзит может ревновать или возгордиться. Конечно, ей не хватает мудрости, как и любой другой девушке. Андаты не меняют характер своих поэтов, лишь дают им новую силу.

Он должен был им рассказать. Потратить вечер-другой на беседу о том, что такое власть и какая ответственность лежит на том, кто ей обладает. Маати это и в голову не пришло. Теперь он понимал почему. Думая о женщине, которая повелевает андатом, он всегда представлял себе Эю.

Маати вернулся в школу. Прохладный ветерок шумел в кустарниках и кронах деревьев. На кухне никого не было, но все вокруг сияло чистотой. Разбитую каменную доску заменили деревянной, больше о ссоре ничто не напоминало. Своих учениц поэт нашел во дворе, они работали под началом Эи: сгребали в яму опавшие листья и меняли плиты, расколотые морозами и корнями деревьев. Вандзит и Большая Ке вынимали плоские камни из лунок. Ясный Взор сидел на коленях Ирит, жмурясь и открыв ротик. Ашти Бег, уже зрячая, и Маленькая Ке стояли перед кучей желтых листьев.

– Маати-кво! – Эя сложила руки в жесте приветствия.

Он ответил тем же. Остальные встретили поэта улыбками или простыми позами. Вандзит быстро отвела глаза, точно боялась увидеть, что он еще сердится.

Маати подошел к валуну, присел на него, переводя дыхание. Ирит приблизилась и вручила ему ребенка. Тот поерзал, вздохнул и зарылся лицом в халат. Андатам не нужно дышать. Старый поэт знал это давно, еще с тех пор, как полвека назад встретил Бессемянного. Ясный Взор посапывал только для вида, однако Маати радовался и этому. Кому приятно держать на руках существо, похожее на ребенка, но застывшее, словно мертвец?

Ирит болтала с нарочито беззаботным видом, а так никто и не догадался бы, что совсем недавно у них чуть не дошло до кровопролития. Вандзит и Ашти Бег сторонились друг друга, но в остальном все было по-прежнему.

Большая и Маленькая Ке отправились готовить ужин. Эя подожгла факелом листья, пламя поднялось, танцуя. Светлый дым наполнил пространство запахом осени, улетая к небесам, а они смотрели – Эя и Вандзит, Ашти Бег и Ирит, Маати и Ясный Взор, которого иначе называли Слепым. Андата огонь словно заворожил. Старый поэт вытянул руку и почувствовал, как ее нежно гладит тепло.

Они поужинали жареной курицей, выпили разбавленного вина. Вандзит понемногу оттаяла и начала улыбаться. Когда последняя пиала опустела и на тарелку легла последняя темная от крови косточка, девушка встала первой и собрала посуду. У поэта словно гора с плеч свалилась. Не важно, что было причиной ссоры: спесь Вандзит или зависть Ашти. Главное, беда миновала.

Стараясь подать пример, Маати сам присоединился к уборке – подмел кухню, развел огонь. Вместо обычного урока они поговорили о том, что бывает, если слишком упорно трудиться над пленением. Оказалось, что трудности в работе Эи тревожат всех. Даже это вселяло надежду.

После Маати и Эя остались вдвоем. От маленького чайника пахло горячим железом и свежим чаем. Поднимался холодный ветер, суля близкий дождь или снег. Мягкий свет очага падал на усталое лицо Эи.

– Завтра надо выехать пораньше, – сказала она. – Не хочу по непогоде тащиться.

– Это ты правильно решила.

Поэт хлебнул чаю. Напиток обжигал губы, но вкус был приятный, от него на душе становилось легче.

– Ашти Бег просила взять ее с собой. Даже не знаю, как поступить.

– Что думаешь? – спросил Маати, поставив пиалу.

– Наверное, она решила все бросить. Боюсь, после сегодняшней стычки ей расхотелось работать с нами.

Маати фыркнул и отмахнулся:

– Она простит. С этим кончено, Вандзит поняла свою ошибку. Вряд ли Ашти затаила обиду. Не настолько же она злопамятна.

– Может, ты и прав, – сказала Эя. – Значит, пусть едет?

– Конечно. Нет причин ей отказывать, да и лишние руки в дороге пригодятся. Кроме того, у нас школа, а не тюрьма. Если Ашти хочет нас покинуть, мы не вправе ее удерживать.

– Даже сейчас?

– А что нам делать? – спросил Маати. – Привязать ее к дереву или убить? Нет, Эя-кя. Ашти Бег работу не бросит, а если бросит, мы не станем ей препятствовать.

Эя молчала пять медленных вздохов. Подняла голову. Маати вздрогнул, увидев, какое мрачное у нее лицо.

– Никак не могу поверить, что Вандзит это сделала.

– Почему?

Эя нахмурилась, сцепив пальцы. Где-то хлопнула по камню деревянная ставня. Подул сквозняк, потревожив пламя в очаге.

– Она поэт, – сказала Эя. – Поэт!

– Поэты тоже люди. Мы ошибаемся, бываем вредными, злопамятными и малодушными. Ее мир встал с ног на голову, и она пока не поняла, что это значит. Конечно, не поняла. Я бы удивился намного больше, если бы она ни разу не оступилась.

– По-твоему, все у нас хорошо?

– Вандзит благоразумная девушка. Она обрела могущество и не удержалась, сделала промах, но лишь однажды. – Маати покачал головой. – Один раз не считается.

– А если два? – спросила Эя. – Если это станет привычкой?

– Нет. Она не такая.

– Она стала другой. Ты ведь сам только что сказал. Пленение дало ей власть, а власть меняет людей.

– Меняет их положение, выбор: что можно сделать, а что – нет. Но душа остается прежней.

– Я вскрыла добрую сотню мертвых тел, дядя. Ни разу не довелось ни взвесить, ни рассмотреть человеческую душу. Надеюсь, я не ошиблась в этой девушке.

– Не мучай себя понапрасну. Поживем – увидим.

Эя кивнула:

– Я думала, кому отправить письма. Выбрала шестерых. Когда приедем в Патай, найму посыльного. Долго я там не останусь, поэтому скажу, что ответов не нужно.

– Хорошо. Нам бы только выиграть время и закончить пленение.

Эя изобразила позу согласия, придав ей оттенок окончания беседы, и ушла, понурив голову. Маати кольнуло чувство вины. Эя скрывает, как ей тяжело и страшно. Он послал ее объявить всему свету, что она предала отца. И когда они говорили о Вандзит и Ясном Взоре, можно было обойтись помягче. Откуда в нем такая бесчувственность?

Маати искупался и сел писать книгу. Перо шуршало по бумаге, рядом трепетал огонек ночной свечи. А ведь если бы не Вандзит, Маати не смог бы работать в такое время. Поэт нисколько не удивился, когда в его дверь поскреб чей-то ноготок.

Вандзит держалась робко, словно девочка. Андат, сидевший у нее на руках, оглядел полутемную комнату, лопоча что-то, почти как настоящий ребенок. Маати жестом предложил девушке сесть.

– Я слышала разговор Эи-тя с Ашти Бег. Они уезжают?

– Эе нужно в Патай – закупить припасы и отправить несколько моих писем. Ашти Бег ей поможет. Только и всего.

– Это не из-за меня?

– Нет, Вандзит-кя, – ласково сказал Маати. – Нет. Мы так решили гораздо раньше. Нам просто... просто нужно время. Эя должна отвлечься от работы, успокоить разум. А еще нельзя допустить, чтобы наследник императора зачал ребенка с гальтской женщиной, прежде чем мы сделаем то, что должны. Поэтому мы хотим попросить о помощи. Эя дочь императора, ее слово имеет вес. Если она расскажет надежным людям, утхайемцам, чего мы добились и что хотим сделать, они воспользуются своими связями, помешают гальтам. И тогда...

Он повел рукой, словно указывая на те бескрайние возможности, которые откроются. Андат пискнул и широко раскинул ручки, смеясь, а может, и насмехаясь.

– Почему император так поступает? – спросила Вандзит. – Зачем ему вести дела с этими людьми? Неужели он так любит гальтов?

Маати глубоко вздохнул и задумался. За годы у него вошло в привычку винить Оту во всех грехах. Но как бы ни хотелось повесить на него еще один, сделать этого поэт не мог.

– Нет. Ота-кво не злодей. Наверное, он слишком узко мыслит. И уж точно заблуждается. Он видит, что гальты сильны, а нам нужна сила. Их женщины могут зачать детей с нашими мужчинами, и он думает, что это наша единственная надежда. Он не понимает: если мы что-то сломали, то можем и починить.

– Только нужно время.

– Да. – Маати вздохнул. – Время, чтобы исправить свои ошибки.

На вздох он снова оказался в Мати, на том промерзшем складе, Неплодная улыбнулась поэту чарующе и жутко.

– Как долго растет мир, и как легко его погубить. Я помню. Это случилось между вдохом и выдохом, Вандзит-кя. Я разрушил все меньше чем за удар сердца.

Девушка удивленно моргнула и вдруг улыбнулась краешком губ. Ясный Взор притих и внимательно посмотрел на хозяйку, будто она что-то сказала. Андат застыл точно каменный, даже перестал изображать, что дышит.

Маати встревожился.

– Вандзит? Что с тобой?

Она молчала.

– Вандзит!

Девушка вздрогнула, словно забыла, где она и что он сидит рядом. Опомнилась, взглянула на поэта с улыбкой:

– Все хорошо. Очень хорошо.

Говорила она как-то странно – вполголоса, томно, с ленцой. Как женщина после соития. Маати изобразил позу недоумения.

– Нет, все в порядке, – ответила Вандзит и добавила невпопад: – Так и надо.

15

Был полдень. Император шагал по извилистой дорожке, ведущей из дворца к старому дому поэта. С тех пор как Ота еще мальчишкой впервые попал сюда, многое изменилось. Раньше тропинку посыпали мраморной крошкой, а по бокам тянулся бордюр из промасленного дерева. Мостик над прудом почернел от времени, перила стали шершавыми. Роща вокруг дома сгорела, на ее месте посадили белые дубки – тоненькие, долговязые, сейчас они чем-то напоминали подростков, но пройдут годы, и могучие ветви поднимутся к небесам.

Император постоял на мосту, глядя в темную глубину. Под широкими листьями лилий медленно проплывали оранжевые, белые, золотистые карпы. С поверхности пруда на него смотрел усталый старик. Белые волосы, землистая кожа, впалые щеки, сутулые плечи. Ота поднял руку, и близнец сделал то же самое, они будто поздоровались, как старые друзья.

Дом почти не изменился. На первом этаже стены по-прежнему раздвигались, превращая его в подобие беседки. Полированное дерево мягко поблескивало под осенним солнцем. Император невольно представил, что сейчас увидит на ступеньках Маати – шестнадцатилетнего мальчика, гордившегося коричневыми одеждами поэта. Или Хешая с широким жабьим ртом. Того самого Хешая, которого Ота убил, спасая невинные жизни. Или его прекрасного и таинственного раба – андата Бессемянного.

Вместо них на диване, обтянутом шелком, сидел Фарер Дасин с книгой в одной руке и трубкой в другой. Ота подошел без всякой торжественности, словно купец или рабочий, не обремененный тяготами высокого положения. Гальт закрыл книгу.

– Приветствую, высочайший, – сказал он по-хайятски.

– Доброго дня вам, Фарер-тя.

– Я тут один. Жена и дочь отправились куда-то во дворцы. Кажется, супруга одного из ваших придворных решила похвалиться богатством под предлогом, будто хочет спросить, хороши ли ее шелка.

– Трудно удержаться, если зрители достойные. Не думал, что Ана-тя проявит к этому интерес.

– Если честно, я тоже. Наверное, женщин мне никогда не понять.

Что скрывалось за легким панибратским тоном гальта – предложение мира или желание оскорбить? Вероятно, и то и другое. Над его трубкой поднимался дымок с запахом вишни и коры.

– Я вам не помешал? – спросил Ота.

– Нет, нисколько. Располагайтесь. Правда, слугу я отпустил.

Ота, император Хайема, развернул кресло с деревянной спинкой и сел лицом к гальту.

– Странно, что вы решили поговорить со мной, – заметил Фарер. – Мы ведь общаемся через мою жену и дочь.

Император ответил не сразу. В воздухе тоненько зазвенели комариные крылышки. Фарер Дасин ждал, пристально глядя на Оту.

– За последний год мы беседовали с вами не раз, Фарер-тя. Я никогда не отказывался от встречи. Что до ваших родных, то в случае с госпожой Дасин у меня просто не оставалось выбора: советники хотели отклонить мое предложение и я обратился за помощью к их женам. А ваша дочь пришла ко мне сама. Я ее не звал.

По серо-зеленым глазам Фарера догадаться о его мыслях было не проще, чем разглядеть, что лежит на дне морском.

– Зачем вы пришли, высочайший?

– Говорят, из-за того что вы дали мне корабли, ваше положение в Совете пошатнулось. Я хотел бы вам чем-нибудь помочь.

Дасин затянулся, обвел рукой пруд и дворцы. Когда он заговорил, слова поплыли по воздуху серыми облачками.

– Я всех подвел, знаю. Меня вынудили согласиться на союз с вами, многих других советников – тоже, и за это уважать меня не перестал никто. Кроме разве что жалкой горстки ваших искренних сторонников, но они и так не были обо мне высокого мнения. А вот за то, что я сдался и помог вам с флотом, – другое дело. Те, кто превозносил Ану за ее отповедь, теперь думают, что я игрушка в руках девчонки, которой нет и двадцати. И беда в том, что они правы.

– Вы ее любите.

– Слишком люблю, – мрачно сказал Фарер. – Настолько, что поступаюсь принципами.

На вздох император позабыл обо всем, его мысли полетели на запад – где-то там Идаан охотилась на свою жертву. Ота заставил себя вернуться.

– Город, который вы поможете защитить – бесценен, – сказал он. – Люди, чью жизнь вы спасете, не перестанут вас уважать, узнав, что вы прислушались к мудрым словам дочери.

– Конечно, – усмехнулся Фарер Дасин. – Но эти люди не входят в Совет.

– Да, не входят, – кивнул император. – Вы, кажется, вкладываете деньги в торговлю сахаром? К востоку от Сарайкета есть плантации тростника, но в основном мы покупаем его на Бакте. Там он лучше растет. Если Чабури-Тан падет, и нам, и всем народам, отсюда до Западного края, придется туго.

Фарер неопределенно хмыкнул.

– Вы не представляете, как много купеческих судов с Бакты приходит в Чабури-Тан. Сарайкет в этом смысле, конечно, важнее, но все-таки. Остров очень удобно расположен. На юге это одно из лучших мест для торговли. С Обаром, Эймоном. И с Дальним Гальтом, кстати, тоже. Вы знаете, что почти вся руда из Дальнего Гальта идет через Чабури-Тан?

– Далеко не вся, с тех пор как вы подняли налоги.

– Налоги устанавливаю не я. Я только назначаю чиновников, управляющих гаванью. Они платят за это определенные суммы, а потом стараются набить свои сундуки.

– И как долго они занимают должность?

– Пока император ими доволен. Пока я считаю, что они хорошо работают, содержат в порядке гавань и заботятся, чтобы поток судов не иссякал. Они могут служить мне годами. А если они не справляются и просят прислать подмогу для спасения города, я могу их и заменить.

Увидев хмурое лицо Фарера, Ота понял, что день удался. Правду говоря, император питал к гальту такую же неприязнь, как тот к нему. Два народа враждовали давно, и, какие бы совместные планы ни строили Ота с Иссандрой, их поколению суждено было умереть врагами.

То, что Ота делал сейчас – пусть и против собственных чувств, – он делал для будущих поколений. И чем меньше ему оставалось жить, тем больше эта долгая игра затягивалась.

Фарер кашлянул, прищелкнул языком и наклонился.

– Простите, высочайший, – произнес он, снова обращаясь к императору, как подобает. – Так что же вы мне предлагаете?

– Я мог бы назначить вас или ваше доверенное лицо начальником гавани Чабури-Тана, – сказал Ота. – Полагаю, это докажет, что мое стремление объединить наши народы не ограничивается только заключением браков.

– А еще убедит советников, что я не просто игрушка в руках жены и дочери, но ставленник императора и мздоимец.

В голосе Фарера не слышалось негодования – скорее усмешка. Ота вытащил из рукава книжечку и протянул ему.

– Отчеты о доходах гавани. Фарер-тя, Хайем – империя павших городов, но когда-то мы были сильны и даже теперь, спустя много лет, не утратили могущества.

Зажав трубку в зубах, гальт взял книгу и начал перелистывать тонкие страницы. Ота ждал. Фарер дошел до итогов за четыре месяца, и его брови поползли вверх. Они поднялись еще выше, когда он увидел суммы за полгода.

– И что я должен сделать?

– Вы уже сделали – одолжили мне суда и воинов. Пусть советники увидят, какие плоды это принесло.

– Вы готовы потратить столько золота, только чтобы вызвать их зависть?

– Ана-тя отказалась выйти за Даната. Надеюсь, она еще передумает. В таком случае я предлагаю деньги деду своего внука.

– А если не передумает?

Фарер прищурил глаза, словно купец, который не верит слишком выгодному предложению.

– Если нет, значит я поставил не на ту фишку. Мы с вами игроки, Фарер-тя. Уже потому, что встаем с постели утром.

Глаза Фарера Дасина потеплели, он рассмеялся и сунул книгу за пояс. Император изобразил позу окончания переговоров, придав ей оттенок доброго исхода. Вряд ли Дасин поймет, но Оте было все равно. Он сделал это больше для себя, чем для гальта.

Обратный путь показался ему короче и пробудил не так много воспоминаний. Император вернулся в свои покои, слуги облачили его в парадные одежды. Начался новый день, долгий и полный забот, одна за другой потянулись встречи и церемонии. Из-за противоречивых слухов о судьбе договора с гальтами настроения купцов и государственных мужей качались из стороны в сторону, как мачта корабля на океанских волнах. Ота делал все возможное, чтобы успокоить подданных, и пока ему это удавалось.

В середине осени солнце рано уходило за горизонт, но до заката император успел встретиться с главами гальтских и хайемских каменщиков – у них возник спор по поводу условий договора, утвержденного гальтскими властями. Затем Ота принял двух сановников из Верховного Совета и трех представителей утхайема. Самым приятным событием дня стало явление испуганного обарского посла – тот привез дары и заверения в дружбе его маленького народа с Империей.

Вестей от Идаан или Эи все не было. Наверное, сестра еще путешествовала по дорогам где-то между Сарайкетом и Патаем. Вряд ли она могла написать ему так скоро, но всякий раз, когда слуга подавал сложенный листок бумаги, Ота ломал печать затаив дыхание.

Вечер начался пиром в честь Баласара Джайса и того, что гальты называли вторым флотом, а утхайемцы между собой пренебрежительно именовали «другими кораблями». В главном чертоге колыхались рукава дорогих халатов и шелковые знамена. За ширмами музыканты тихо наигрывали гальтские мелодии, в которые вплетались голоса рабынь. Лампы цветного стекла разливали свет, превращая все вокруг в какой-то иной, волшебный мир. Ота и Баласар сидели на возвышении. Данат в черно-золотых одеждах расположился среди отпрысков знатнейших семей. Среди них была и Шийя Радаани. Фарер Дасин и его супруга пришли, но император нигде не видел Ану. Он постарался не думать, что ее отсутствие – дурной знак.

Кушанья и напитки готовили самые искусные повара, каких только удалось найти. Гальтская пища если не стала легкой, то, по крайней мере, не ложилась в желудок мертвым грузом. Подавали блюда, представлявшие каждый из городов Хайема, а к ним изысканные вина со всего света.

Мир – вот какое послание вложил Ота в это празднество. Если мы посылаем своих воинов сражаться бок о бок, пусть между нами будет мир. Всеобщего согласия достичь невозможно, так пусть оно воцарится хотя бы здесь. Императору было приятно видеть, как беседуют друг с другом молодые люди обоих народов. Жаль только, многие места утхайемцев пустовали.

Ота не замечал, что Иссандра покинула зал, пока не принесли записку. К Баласару подошел юный слуга зим шестнадцати и подал ему коробочку из чеканного золота. Полководец развернул листок, прочитал, кивнул и жестом отпустил мальчика. Поблизости заиграла нежная, задумчивая мелодия. Баласар наклонился к Оте, словно им мешает говорить музыка.

– Это вам, – шепнул гальт.

Господин Джайс, пожалуйста, как можно быстрее передайте эту записку императору. Желательно, чтобы никто не догадался, кому она предназначена, однако медлить нельзя. Высочайший, простите меня за это послание, но я подозреваю, что в лунном саду третьего дворца скоро произойдет нечто важное. Вам нужно успеть до начала представлений. Покиньте зал под каким-нибудь предлогом. Я жду.

Внизу стояла печать Иссандры Дасин.

Баласар посмотрел на императора, тот спрятал записку в рукав. До выхода танцовщиц и акробатов, дрессированных собак и пожирателей огня оставалось меньше чем пол-ладони. Времени было в обрез.

– Мне это не нравится, – сказал Ота на ухо Баласару.

– Думаете, вас хотят убить? – спросил тот.

– А такое возможно?

Полководец с улыбкой оглядел собрание, стрельнул глазами туда-сюда, будто проверял – не прячутся ли где-то лучники.

– Она передала записку через меня. На месте убийцы я бы не стал привлекать свидетелей. Однако возьмите охрану на всякий случай.

Император чувствовал тяжесть в рукаве – листок был невесомым, как перышко, однако завладел всеми его помыслами. Ота уже почти решил не ходить, но тут, когда трубы возвестили начало представлений, заметил, что и Данат куда-то пропал. Император потихоньку спустился с возвышения, взял двух стражей, которых знал в лицо, и направился к третьему дворцу.

В лунном саду когда-то был театр. На склоне огромными полукружиями вытянулись ряды сидений из резного камня, заросшие мхом и белым плющом. Внизу находились три деревянные двери. Они вели в коридоры, где раньше актеры и музыканты ждали своего выхода. В садах было темно, ни один фонарь не освещал дорожки. Воины следовали за императором бесшумно, как тени.

– Ота-тя, – шепнул женский голос. – Сюда! Быстрее.

Под ивой, густо оплетенной плющом, стояла Иссандра. Ота подошел, изобразил позу вопроса. Госпожа Дасин неодобрительно поглядела на стражу, но смирилась. В темноте было почти не видно ее лица. Она помахала рукой, чтобы все подошли поближе.

– Что тут происходит? – спросил Ота, присев на корточки.

– Тихо. Они, наверное, уже здесь. Вот! Молчите.

Одна из дверей внизу приоткрылась, свет фонаря лизнул траву и черную землю. Ота прищурился. На сцену вышла Ана Дасин. На ней был плащ из грубой ткани, а под ним простенький крестьянский халат, однако лицо и прическа выдали бы ее даже в самом темном зале чайной. Ана, очевидно, не хотела, чтобы по пути сюда ее кто-то узнал, но совсем не обратила внимания на тонкости. Девушка подняла фонарь, огляделась и села в каменное кресло.

– Что за... – шепнул Ота.

Иссандра приложила к его губам ладонь. Один из воинов подался вперед, император жестом остановил его. Мало кто имел право затыкать рот владыке Хайема, но Ота сгорал от любопытства, а кроме того, это нарушение этикета его нисколько не оскорбило.

Скрипнула другая дверь. Оттуда вышел Данат. Император знал, что провалится сквозь землю от стыда, если дети обнаружат его в засаде, а потому замер, едва дыша. Когда юноша заговорил, Оте было слышно каждое слово.

– Я получил твою записку.

– А я твои стихи, – ответила Ана.

В темноте невозможно было увидеть, покраснел ли Данат, но Ота по движениям понял, как тот смутился.

– А, стихи, – пробормотал сын.

Император легонько толкнул Иссандру и одними губами шепнул: «Стихи?» Она указала на сцену.

– Я не игрушка, – заявила Ана. – Если это очередная хитрость наших родителей, передай им, что они зря старались. Я тебе не верю.

– Думаешь, я тебя обманываю? И где же в моих словах неправда?

– Так ты мне и признался.

Данат сел, подвернув под себя одну ногу и согнув другую в колене. Он посмотрел на девушку, точно актер какой-то древней пьесы. В тусклом свете юноша выглядел озадаченным.

– Спрашивай, – сказал он. – Давай же. Обещаю ответить честно.

Ана скрестила руки, сурово сдвинула брови, глядя на него, как судья из предместья.

– Ты пытаешься меня соблазнить?

– Да, – невозмутимо ответил Данат.

– Зачем?

– Ты мне нравишься.

– И только? Не в угоду своему отцу или моей матери?

Данат рассмеялся. Страж за спиной Оты переступил с ноги на ногу, зашуршали сухие листья, но дети внизу ничего не заметили – им было не до того.

– Началось все с этого, – признал Данат. – Политический союз. Возрождение мира. Очень заманчиво, но на стихи такое не вдохновляет.

Ана поискала что-то за поясом и вытащила сложенный листок бумаги. Данат нерешительно протянул руку и взял его. Молодые люди замолчали. Ота почувствовал, как насторожилась Иссандра. Ана вернула подарок. Но тут девушка заговорила, и ее мать вздохнула с облегчением.

– Прочти это. Вслух.

Ота закрыл глаза и взмолился всем богам, чтобы в засаде никто не чихнул. Он еще никогда не испытывал такой мучительной неловкости. Данат кашлянул и начал читать.

Стихи были ужасны. Юноше не хватило познаний в гальтском, чтобы подобрать рифмы. Образы он взял слишком простые, плотское влечение так и проглядывало в неуклюжих и двусмысленных фразах, однако хуже всего был тон – Данат бубнил с выразительностью жреца. В конце последней строфы голос молодого человека сорвался. Наступила тишина. Один из стражей вздрогнул от беззвучного смешка и замер.

Данат сложил листок и протянул Ане. Та помедлила и взяла его.

– Теперь вижу. – Как ни странно, ее голос потеплел.

Ота не верил своим глазам, но стихи девушку явно тронули. Данат встал и немного подвинулся к ней. Язычки пламени в фонарях затрепетали. Молодые люди смотрели друг другу в глаза. Ана вдруг отвернулась:

– У меня есть возлюбленный.

– Я уже заметил, – усмехнулся Данат.

Девушка покачала головой. Тени скрывали, что написано у нее на лице.

– Я не могу. Ты прекрасный человек, Данат. И больше достоин императорского титула, чем твой отец. Но я поклялась. Поклялась перед всеми...

– Не верю, – сказал Данат. – Я почти тебя не знаю, Ана-кя, но, по-моему, если ты что-то решила, тебя сами боги не остановят. Признайся, что я тебе не по душе, только не говори, что отказываешь мне из страха.

Ана хотела что-то сказать, запнулась и умолкла. Данат подвинулся еще ближе, девушка шагнула к нему.

– Ханчат знает о нашей встрече? – спросил юноша.

Ана едва заметно качнула головой. Данат взял ее за плечо и нежно развернул к себе. Быть может, Оте показалось, но девушка чуть наклонила голову к руке его сына. Данат поцеловал Ану в лоб, потом в губы. Она положила ладонь ему на грудь, однако не оттолкнула. Юноша отступил сам.

Он прошептал что-то, поклонился на гальтский манер, взял фонарь и ушел. Ана опустилась на землю. Все ждали – одинокая девушка и четверо тайных соглядатаев, у которых уже начали затекать ноги и спина. Ана всхлипнула, порывисто встала и, подхватив свой фонарь, скрылась за дверью. Ота, шипя от боли, выбрался из укрытия. Там, где его колени упирались в листья плюща, на халате остались зеленые пятна. Воины почтительно отошли.

– Что ж, неплохо, – сказала Иссандра.

– Согласия на брак я не услышал.

Несмотря на очевидную перемену в настроениях девушки, Ота злился – он чувствовал себя лжецом, предателем.

– Если и дальше так пойдет, она согласится. Нужно время. Уж я-то знаю свою дочь. Видела, как это бывает.

– Неужели? Вот странно: я тоже знаю своего сына, но ничего такого не видел.

– Тогда, наверное, Ане повезло, – сказала женщина со странной грустью.

Луна ушла за облако, и вокруг стало еще темней. Иссандра стояла перед ним, гордо вскинув голову, и улыбалась краешком губ. А она интересная женщина, подумал Ота. Не красавица в привычном смысле слова, но это лишь добавляет ей очарования.

– Брак таков, каким мы его делаем, – сказала она.

Ота подумал и изобразил позу согласия, придав ей оттенок легкой печали, хоть и не знал, поймет ли это госпожа Дасин. Она кивнула и ушла, оставив его с воинами.

Император покорно выстрадал пир до самого конца и вернулся к себе в покои. Он был уверен, что не уснет. Похолодало. Тепло очага согревало ноги. Страх, мучивший его все эти месяцы, не ушел, только ослабил хватку. В этот самый час под звездами все продолжали играть свою пьесу. Ана и Данат – легкими прикосновениями и шепотом, Иссандра и Фарер Дасин – в молчании, которое говорит больше слов, если люди знают друг друга всю жизнь. Идаан шла по следу, Ашуа Радаани охотился на заговорщиков, Синдзя преследовал врага. Только Ота сидел в одиночестве, без сна и без дела.

Он закрыл глаза и попытался представить рядом с собой Киян, почувствовать ее в аромате дыма, в песне, что долетала издалека. Почти поверил, что она здесь, только голосок в глубине сознания подсказывал: это неправда.

Завтра он снова отдаст свое время десяткам мужчин и женщин. Снова пройдут церемонии, встречи, аудиенции. Может, все получится так же хорошо, как сегодня, и тем не менее он закончит день в своих покоях, чувствуя себя не победителем, а разбитым слезливым стариком. Сколько людей при дворе – и в мире – стремится к власти. Ота, император Хайема, давно уже понял: она ничего не меняет.

Он спал крепко, без сновидений, а когда проснулся, все гальты ослепли.

16

Дождь лил уже второй день. Иногда сменялся градом или мокрым снегом, в уголках двора скопились подтаявшие наледи. Маати закрыл ставнями низкие тучи и сел поближе к огню. Капли барабанили по дереву, точно пальцы по столу. Пожалуй, было бы даже уютно, если бы от непогоды не разболелась спина.

Стояли холода, Эя все не возвращалась, и жизнь в школе замерла, будто перед зимней спячкой. По утрам Маати спускался на кухню и завтракал вместе со всеми. Ирит и Большая Ке завели привычку петь старинные песни, пока готовили еду. Получалось очень красиво. Если в это время на кухне сидела Вандзит с андатом, Ясный Взор начинал беспокойно ерзать, переводя взгляд с одной певицы на другую; наконец хозяйке это надоедало и она уносила его. У Маленькой Ке слуха не было, она проводила дни, читая старинные книги западных лекарей и задавая поэту вопросы насчет новой грамматики.

Чаще всего Маати сидел один в своей комнате или гулял по школе, облачившись в несколько теплых халатов. Он никому бы не признался, что стены давят на него. Наверное, это было всего лишь предчувствие близкой зимы.

Он прикинул, сколько времени нужно на дорогу до Патая, закупку припасов, обратный путь. Эя должна вернуться через десять дней, не раньше. Старый поэт подумать не мог, как тяжело придется без нее. Когда голос Маленькой Ке пробудил Маати от задумчивой дремы, он и обрадовался, и встревожился.

– Едет! Вандзит в окно ее видела! Эя уже свернула с тракта – если дорогу не размыло, будет здесь до темноты.

Маати распахнул окно, прищурил глаза, вглядываясь в серую пелену, словно тоже мог увидеть повозку. Влажный ледяной ветер едва не вырвал ставню из его пальцев. Захотелось найти плащ из промасленного шелка, пойти навстречу. Безумие, конечно, да и что толку? Маати провел рукой по жиденьким волосам. Сколько он уже не брился и не принимал ванну? Ах да, ведь Маленькая Ке еще здесь и ждет ответа.

– Ну что ж, доставайте все самое вкусное. Эя-тя везет свежие припасы, так что скупиться нечего.

Девушка радостно улыбнулась, изобразила позу повиновения и выбежала из комнаты. Маати снова повернулся к окну. Лед, слякоть, сумрак, а за ними – невидимая для него – Эя. И вести, которые она везет.

Заката не было. Эя приехала вскоре после того, как серые тучи канули в темноте. В свете шипящих факелов колеса телеги белели грязью и глиной. Усталая лошадь совсем продрогла. Большая Ке неодобрительно пощелкала языком и повела несчастное животное в стойло. Остальные девушки окружили Эю. Она выжала волосы побелевшими от холода пальцами, ответив на вопрос прежде, чем его задали:

– Ашти Бег не захотела возвращаться. Мы были в предместье к югу отсюда, в стороне от большого тракта. Ашти обещала все объяснить, но утром, когда я проснулась, ее уже и след простыл. – Она взглянула на Маати. – Простите.

Он позой сказал, что не винит ее и ничего страшного не случилось. Махнул, чтобы заходила внутрь. Следом вошла Вандзит, потом Ирит и Маленькая Ке. На столе ждали ячменная похлебка с лимоном и мясом перепела, рис, колбаски, вино, разбавленное водой. Сидя у жаровни, Эя жадно ела и рассказывала о путешествии.

– Мы так и не доехали до Патая. На полпути к городу была ярмарка. Всюду шатры, телеги, постоялый двор переполнен. Мы спали на кухне, прямо на полу. Встретили посыльного, которому несли письма со всех предместий.

– Значит, послания ты отправила? – спросила Ирит.

Эя кивнула, зачерпнув еще ложку риса.

– А что же Ашти Бег? – напомнил Маати. – Почему она уехала?

Эя нахмурилась. Ее щеки порозовели, но губы остались бледными, волосы липли к шее, точно стебли плюща.

– Это все я, – произнесла Вандзит, и андат заерзал у нее на коленях. – Я во всем виновата.

– Может, и так, но Ашти про тебя не вспоминала. Она объяснила, что у нее больше нет сил и до наших успехов ей далеко. Сама она вряд ли сможет пленить андата и не принесет нам особой пользы. Я пробовала ее уговорить, приободрить. Если бы она осталась до утра, возможно, и получилось бы.

Маати потягивал вино, размышляя, что в словах Эи – правда, а чего она недоговаривает, потому что рядом Вандзит. Скорее всего, Ашти Бег так и не простила обиду. Он вспомнил ее сдержанность и едкие шутки. Да, характер у нее непростой, и она, конечно, не лучшая ученица, но все-таки жаль, что ушла.

– А еще какие новости? Как там гальты? – спросила Вандзит.

В ее голосе проскользнуло что-то странное. А может, причиной тому был андат, который захныкал. Эя вроде ничего особенного не заметила.

– Если бы мы доехали до Патая, наверняка узнали бы что-то. Но делать там было нечего, и я решила поскорее вернуться.

– Да, – сказала Вандзит. – Конечно.

Маати помассировал пальцы. Ему показалось, что ответ разочаровал Вандзит, она будто ждала чего-то еще.

– Ты готова продолжать работу?

Ирит махнула на Маленькую Ке тряпкой, и девушка позой сказала, что берет свой вопрос обратно. Эя улыбнулась.

– Мне в голову пришли кое-какие идеи. Сегодня, когда разгрузим телегу, я об этом еще подумаю, а завтра поговорим.

– Нет, сегодня ты ничего разгружать не будешь, – сказала Ирит. – Ты устала с дороги. Мы и без тебя справимся.

– Конечно, – вставила Вандзит. – Отдыхай, Эя-кя. Мы сами все сделаем.

Поставив миску с похлебкой, Эя изобразила позу благодарности. Что-то странное было в изгибе ее запястий, но приглядеться Маати не успел – она уже опустила руки, хлебнула вина и наклонилась к огню, чтобы волосы высохли побыстрее. Пришла Большая Ке и принесла запах влажной лошадиной шерсти. Эя повторила рассказ, а потом отправилась к себе. Маати хотел с ней поговорить, но его взяла за руку Вандзит и увела к телеге.

Припасов оказалось немного: два ящика соленой свинины, горшки с топленым жиром, мукой и оливковым маслом, рис. Этого хватило бы на несколько недель – не на зиму. Эя привезла мало специй и не купила вина. Большая Ке в шутку заметила, что в предместьях, должно быть, настали трудные времена; остальные, смеясь, покивали. Дождь перестал. Когда Вандзит направилась в школу, прижимая к одному боку последний мешок с рисом, а к другому андата, повалил снег. Маати вернулся в свою комнату, вскипятил чайник, подумал, не согреть ли воды для ванной. Он только тем и спасался от боли в суставах, но сейчас до того устал, что решил потерпеть. Кроме того, у него еще осталось одно незаконченное дело.

В щелки вокруг двери было видно, что в комнате Эи горит свет – дрожащий, тусклый, но явно не от одной свечи. Маати постучал – тишина. Может, хозяйка уснула или пошла куда-то? Поэт развернулся и тут услышал шорох.

– Эя-кя? – тихо позвал он. – Это я.

Она уже переоделась в простой халат из плотной шерсти, волосы стянула бечевкой. Маати представилось, что перед ним Киян, – так Эя была похожа на мать. Комната раньше служила кладовой. Теперь здесь стояли только кровать, низкий стол и жаровня. Окон не было, и в теплом воздухе повисла пелена дыма.

На столике лежали свитки, листы бумаги, наполовину исписанная восковая дощечка, книги западных лекарей, черновики. А еще – пленение Взора, плод дружной работы. Понурив голову, Эя опустилась на койку, и тонкая рама скрипнула.

– Почему Ашти Бег уехала? – спросил поэт. – Скажи правду.

– Это я посоветовала. Она боялась возвращаться. Оно и понятно – представь, что будет, если поссорятся два поэта. Если один владеет андатом по имени Невесомый, а другой – Тяжестью.

– Или один может ослеплять, а другой – излечивать раны.

– Вот именно, – кивнула Эя.

Маати вздохнул и сел рядом с ней. Кровать жалобно заскрипела. Он сцепил пальцы, устремив задумчивый, невидящий взгляд на рисунки и записи.

– Не знаю. Ничего подобного я на своем веку не видел. Такого не случалось уже давно.

– Но все-таки случалось.

– Да, была война. Та, что уничтожила Вторую Империю. Сколько же... Поколений десять назад. У андатов есть тело, потому что мы их воплощаем, но по природе своей они – мысли, понятия. Когда один поэт противостоит другому, подчас это происходит лишь на уровне воли. Начинается своего рода бой, и побеждает тот, чей разум сильнее и чей андат лучше приспособлен для борьбы. Если же сущности андатов не совпадают, ее приходится вести уже в мире вещей, где живем мы с тобой. Или...

– Или?

– Грамматика и суть одного пленения могут перекликаться со структурой или значениями другого. Представь состязание двух певцов. Что, если они выберут созвучные песни? Что, если слова одной смешаются со словами другой и породят нечто новое? Но песни – не очень хорошее сравнение. Слова любых двух песен совпадают не так уж часто. А вот если основные понятия пленений родственны, если их идеи близки, вероятность, что они усилят действие друг друга, намного выше. Это дело случая.

– И к чему это приведет?

– Как знать. Но то, что раньше было цветущей землей с пальмами, реками и сапфировыми дворцами, теперь гиблая пустыня. Рискнувшие туда пойти возвращаются редко. Возможно, причиной тому настоящая война, а может, лишь взаимодействие пленений. Теперь уже неизвестно.

Полистав книги, Эя нашла уже знакомые поэту рисунки – глаза, рассеченные всевозможными способами. Маати видел их тысячу раз, когда Вандзит готовилась к пленению. Тогда казалось, эти изображения хранят великую тайну. Ему в голову не приходило, что каждое появилось лишь после того, как пытливый исследователь разрезал вполне настоящее око, и что все глаза в книгах слепы.

Эя вздохнула, и Маати хорошо понимал ее – у него тоже на душе лежал камень.

– Что там у вас произошло? – спросил он. – Только не лги мне.

Эя наклонилась. Маати подумал, что она заплакала, но она лишь вытащила из-под кровати резную дубовую шкатулку и подала ему. Поэт откинул крышку, закрепленную на мягких кожаных петлях. Внутри лежали шесть писем с печатью Эи, сшитых по краям нитью.

– Ты их не отправила?

– Мы и правда попали на ярмарку. Она была небольшая, но мы все-таки решили свернуть с дороги, раз уж выдался такой случай. Гальты сейчас повсюду. Сначала наводнили Сарайкет – двор и советники до сих пор там. За ними появились другие. Те, кто верит в замысел моего отца.

– Те, кто ищет наживы. Работорговцы?

– Брачные посредники, – произнесла Эя так, словно это было одно и то же. – Они разъезжают по предместьям в поисках мужчин, которые не прочь взять себе гальтских крестьянок, чтобы те плодились, точно кобылы. За восемь медных полосок тебя отправят в Гальт, за две серебряных привезут жену сюда.

У Маати сжалось сердце. Он и не представлял, как далеко все зашло.

– Большинство из них, конечно, мошенники, – продолжала Эя. – Соберут деньги, а потом уезжают в другое место. Даже не знаю, сколько таких негодяев. Наверное, сотни. Маати-тя, в ночь, когда я уезжала, все гальты ослепли! Все и сразу! Никому больше нет дела до моего брата и его невесты. Никто не вспоминает об императоре. Все говорят лишь об андате. Они поняли: какой-то поэт пленил Слепоту или что-то в этом роде и покарал гальтов.

Маати показалось, что в комнате нечем дышать. Он словно взлетел на вершину горы – воздуха не хватало, сердце бешено колотилось. Что это, радость или страх? А может, и то и другое сразу?

– Вот как?

– Дядя, они нас ненавидят! Все эти крестьяне, торговцы и пастухи. Все мужчины, которые надеялись жениться и завести детей. Все женщины, которые мечтали, чтобы у них был ребенок, пусть и не родной. Они считают, что мы отняли у них счастье. Я никогда еще не видела столько ненависти.

У Маати перехватило дух, будто ему дали пощечину. Застонав, он закрыл лицо руками.

– Ты не знал, – догадалась Эя. – Она тебе не сказала.

– Вандзит все исправит. Я...

Поэт осекся, сглотнул. Он задыхался, как после бега, руки дрожали.

– Два, – сказала Эя ровным, бесстрастным голосом, как целительница, убедившаяся, что больной умер.

Поэт изобразил позу недоумения. Эя положила руку на стол, и листы зашуршали под пальцами, точно песок по стеклу.

– Второй раз, Маати-тя. Сначала Ашти Бег, теперь... Боги! Целый народ!

– Ашти уехала из-за этого?

– Она так боится Вандзит, что никакие уговоры не помогли.

– Дети, – произнес поэт.

Боль из сердца почти ушла, мало-помалу он приходил в себя.

– Я поговорю с Вандзит. Она ослепила гальтов, но может и вернуть им зрение. К тому же нам... нам это на руку. Мы хотели объявить, что у нас есть андат. Теперь об этом знает весь мир.

– Маати-тя, – начала Эя, но он все говорил – громко, с жаром:

– Вот почему наставники обманывали нас, испытывали, смотрели, как мы себя поведем, что сделаем, а что – нет. Они подчиняли нашу волю, давали нам власть лишь тогда, когда видели, что мы повинуемся им.

– Оно того стоило. Думаешь, Вандзит тебя послушает?

– Выслушает – да. Но сделает ли, как я сказал? Не знаю. Я даже не уверен, что хочу этого. Она должна понять, что такое ответственность. Узнать, на что способна. Из моих проповедей она урока не вынесет. А это для нее... опыт.

– Она погубила тысячи людей.

– Гальтов, – поправил Маати. – Она погубила гальтов. Но ведь мы и не собирались их спасать. Я не спорю, Эя-кя. Вандзит зашла слишком далеко, и поскольку она – хозяйка андата, это привело к ужасным последствиям. Но если ты вырезал целый город? Если твои воины на глазах у маленькой девочки убили ее отца и мать? У таких поступков тоже есть последствия. Клянусь богами, они должны быть!

– Хочешь сказать, это справедливо? – спросила Эя.

– Мы заключили мир с Гальтом. Родственники Вандзит погибли, но за них никто не отомстил. Справедливость не восторжествовала, потому что императору проще о ней забыть, как проще не замечать бесплодных женщин. Вандзит пленила андата, и ее воля теперь важнее воли твоего отца. Ее выбор справедлив не больше и не меньше, чем его.

Эя всплеснула руками, изобразив позу почтительного несогласия.

– Признаю, она поступила слишком сурово, – продолжил Маати. – Убила слепня молотом. Но все не так уж и страшно. Вандзит молода. Она еще не научилась держать свою силу в узде.

– И потому не виновата?

– Не надо, – сказал Маати с неожиданной для самого себя резкостью. – Не спеши осуждать. Очень скоро ты сама окажешься на ее месте. Если все пойдет хорошо.

– Вот бы знать, о чем позабуду я. Какой вред причиню людям. – Эя вздохнула. – И как только мы могли подумать, что эта сила способна творить добро?

Маати не ответил. Ему вспомнились Хешай и Бессемянный, Семай и Размягченный Камень. Тошнотворной дрожью скользнула по сердцу Неплодная, точно угорь в мутной воде.

– А что нам остается? – спросил поэт. – Есть ли у нас другой способ вылечить мир? Помочь женщинам, у которых никогда не будет ребенка. Мужчинам, что несут свои деньги пройдохам из Гальта. Как еще им помочь?

– Подождать, – сказала Эя ровным, безжизненным голосом. – Пройдет время, и все мы умрем, все канем в забвение.

Поэт молчал. Она закрыла глаза. Огонек ночной свечи клонился, дрожал от сквозняка; пахло снегом и сыростью. Эя ушла в себя, заглядывала куда-то вглубь сердца, и то, что она там видела, похоже, было ей не по нраву. Она вздохнула, хотела что-то сказать, но передумала и отвернулась.

– И все-таки ты права, – сказал Маати. – Это произошло дважды.

Вандзит сидела в своей комнате – укачивала рыдающего андата. Маати вошел. Девушка было обрадовалась, но улыбка сбежала с ее лица, когда через порог шагнула Эя и тихо затворила за собой дверь. Андат стрельнул черными глазками в Вандзит, испустил счастливый крик и потянулся к Эе, словно просил взять его на руки.

– Вы обо всем узнали, – произнесла Вандзит. – Конечно, такого не утаишь.

– Почему ты со мной не посоветовалась? – упрекнул ее поэт. – Ты сделала необдуманный и опасный шаг. Теперь многое изменится.

Вандзит посадила Ясного Взора на пол. Ребенок плаксиво взвизгнул, и девушка склонилась над ним, стиснув губы. Поэт видел, как ее воля борется с волей андата, и не сомневался, кто одержит верх. Андат всхлипнул и затих.

– Вы же собирались объявить о нашей победе, – сказала девушка. – Только не знали, удастся ли помешать императору. А теперь у него наверняка ничего не выйдет.

– Почему ты ничего не сказала Маати-кво? – спросила Эя.

– Он бы мне запретил, – огрызнулась Вандзит.

– Да, запретил бы, – кивнул Маати.

– Это несправедливо, Маати-кя! – возмутилась девушка. – Почему они должны занять наше место? Они убийцы! Они, а не мы. Они принесли войну в наши города. Любой поэт мог уничтожить гальтов, но ни один так не поступил.

– И ты решила, что имеешь право с ними разделаться? – сурово спросила Эя.

– Да, – кивнула Вандзит, чуть не плача.

Эя склонила голову набок. Поэт знал, о чем она сейчас думает. Девушка, сидевшая перед ними, обрела силу маленького бога только благодаря им двоим – Эе и Маати. Другие ученицы тоже помогали, но решение приняли трое. А значит, и отвечать за все должны они.

– Ты зря это сделала, – сказал поэт. – Мы рассчитывали, что жители предместий станут нашими союзниками, опорой. А теперь они нас возненавидели.

– За что?

– Они не знают, что мы задумали. Не знают, что Эя собирается пленить Израненного. Они лишь видят, что у них отняли надежду. Да, понимаю, она ложная, призрачная, однако для них – единственная.

– Вот глупые, – сказала Вандзит.

– Это лишь кажется, потому что мы знаем больше них, – возразила Эя.

– Мы ведь можем все объяснить.

– Если нас кто-то станет слушать. Но я не за этим пришел. Я твой учитель, Вандзит-тя, и хочу попросить о двух вещах. Понимаешь?

Девушка опустила глаза, изобразив позу повиновения, как ученица перед наставником.

– Во-первых, никогда не пользуйся силой андата без спросу. Перед нами стоит слишком много задач, и все они требуют большой осторожности. Тут нельзя действовать в одиночку, никого не предупредив.

– Но Эя же отпустила Ашти Бег.

– И перед отъездом поговорила об этом со мной. А второе... Только ты можешь вернуть гальтам зрение.

Девушка вскинула голову, в ее глазах полыхнула злоба. Андат загулькал, хлопая в ладоши. Маати поднял палец, требуя, чтобы она выслушала его до конца.

– Если ты этого не сделаешь, погибнут тысячи людей. Ни в чем не повинные женщины, дети.

– Они сделали то же самое с нами. Со мной.

Маати наклонился и взял ее за руку:

– Я понимаю. Не буду настаивать. Но ради меня подумай хорошенько, как тяжело тебе придется потом. Ярость дает тебе силы; когда же она утихнет, будет поздно. Ты в ответе за свой поступок.

– Я подумаю, Маати-кво, – произнесла девушка.

Эя издала какой-то непонятный звук, будто кашлянула. Маати улыбнулся и положил руку на плечо Вандзит.

– Что ж, вот и славно. Кстати, пришло время нам вернуться к работе. Надо же порадовать жителей предместий.

– Значит, у тебя получилось, Эя-кя? – спросила Вандзит. – Ты нашла ответ на свои вопросы? Поняла, что такое Израненный?

Эя помолчала, глядя на девушку и Ясного Взора, и грустно усмехнулась.

– Да, – подтвердила она. – Кое-что я поняла.

17

Ота не ожидал увидеть Баласара в столь плачевном состоянии. Полководец не был высок ростом или особенно широк в плечах, но всегда держался с таким достоинством, что в его присутствии люди невольно понижали голос. Теперь, увидев его за столом у окна, император подумал, что гальт умирает. Его глаза потускнели, точно старые жемчужины. Весь он словно съежился, – казалось, халат стал ему велик.

Утреннее солнце играло на морских волнах, жалобно перекликались чайки. На тарелке лежали остатки завтрака. Сыр подплавился от жары, потемнела мякоть яблок. Ота кашлянул. Баласар улыбнулся, но головы не повернул.

– Высочайший?

– Да, это я. Пришел... Пришел, как только узнал.

– Боюсь, теперь я не смогу помочь Синдзе-тя, – мрачно усмехнулся полководец. – Моряк из меня сейчас никакой.

Ота присел на подоконник, закрыв собой свет. Джайс развернулся к нему и заговорил. Голос дрожал от бессильной ярости.

– Ты знал, Ота? Знал, что они готовят?

– Я тут ни при чем. Клянусь.

– Я жил, чтобы избавить мир от ваших божков. Думал, уж теперь-то с ними покончено. Даже после того, что ваши ублюдки-поэты сделали со мной, с нами всеми, я рад был закончить войну. Мои люди погибли, но я нес этот груз на плечах, потому что их жертва была не напрасна. Какой бы горькой ценой ни досталась победа, мы избавились от этих дважды проклятых тварей – андатов! А теперь...

Он хлопнул по столу, звук был такой, словно камень раскололся. Ота хотел сотворить жест утешения, опомнился и уронил руки.

– Это ужасное злодеяние. Лучшие из моих соглядатаев отправятся на поиски нового поэта. Мы все исправим. А до тех пор окружим всех заботой и...

Смех гальта был похож на лай.

– Что, высочайший? Окружите заботой всех? Думаете, ослепли только те, кто остался в этом вонючем городе? Я спорить готов, наша участь постигла всю страну! Сколько рыбаков сидело в лодках, когда это произошло? Скольких людей беда застала в дороге? Помочь им всем не проще, чем снять луну с неба.

– Простите нас. Как только мы найдем поэта и поговорим с...

Император осекся. Хотел сказать – с ним, но ведь это, скорее всего, была она.

Джайс поднял руки ладонями вверх, словно указывал на очевидную истину.

– Если это не ваш поэт, как вы надеетесь что-то исправить? Вы пока не ослепли, но предпринять ничего не можете. Это андат! От него нет защиты. С ним нельзя сражаться. Соберите войско, выведите его в поле, а потом возвращайтесь к нам – умирать. Вы бессильны.

Это сделала моя дочь, подумал Ота. Надеюсь, она еще любит меня хоть немного и выслушает.

– Вам этого не понять, – продолжал Баласар. – Но весь остальной мир прекрасно знает, что такое сила андата. С ним не справиться! Поэт вас даже слушать не станет. Вы теперь никто, и единственное, что вы можете сделать, – на коленях молить о пощаде!

– Значит, буду молить, – сказал Ота.

– Наслаждайтесь!

Баласар откинулся на спинку кресла. Так падает в конце поединка обессилевший боец. Живость движений, неистовство, гнев покинули его, и полководец стал всего лишь маленьким слепым стариком, который ждет, чтобы какая-нибудь добрая душа убрала со стола тарелки. Ота встал и тихо вышел.

Тут и там в городе разыгрывались трагедии. Мужчины и женщины, с которыми еще накануне вечером все было хорошо, теперь бродили по улицам, шаря перед собой руками, кричали, отбивались от тех, кто пробовал им помочь. Плакали. Или, как Баласар, сидели в оцепенении. Последнее было ужаснее всего.

Гальтский полководец был только первым, кого в это долгое печальное утро посетил император. Ота собирался поговорить с каждым советником, заверить, что окружит гальтов заботой, сделает все возможное, чтобы спасти. Отповедь Баласара охладила его пыл. Ота все же встретился с двумя сановниками. Те не посмеялись над обещаниями, однако его слова явно значили для них не больше, чем звон высушенной тыквы.

Вместо того чтобы навестить третьего советника, император направился во дворец, моля богов, чтобы там ждала весточка от Идаан. Письма не было. Зал аудиенций наводнили придворные. Кто-то успел накинуть дорогой халат, остальные явились прямо в ночных одеждах. Голоса шумели, точно прибой, слов было не разобрать. Все взгляды устремились к императору. Тот шел с мрачным лицом, высоко подняв голову. На страх и растерянность он взирал с таким же хладнокровием, что и на радостные лица.

Их оказалось больше, чем он думал. Больше, чем надеялся увидеть. В мире снова появился андат, гальты страдают, и это почему-то сочли доброй вестью. Ота ничем не выдал недовольства, но постарался запомнить, кто смеется, а кто плачет. Однажды, сказал себе император, он вознаградит лучших, а худшим воздаст по заслугам. Правда, он пока не знал как.

По его покоям, точно мотыльки, метались слуги. Размеренная жизнь двора пошла кувырком, никто не представлял себе, что надо делать. Госпожа вестей говорила одно, Господин ключей – другое, а воины и стражи – третье. Ота сам сложил поленья в очаг, зажег их огарком свечи и отдался на волю хаоса.

Когда пришел Данат, император по-прежнему смотрел на пламя. В глазах сына была растерянность, но он не унывал. Ота изобразил позу приветствия, и юноша опустился перед ним на корточки.

– Что ты делаешь, папа-кя? Почему сидишь здесь?

– Я думаю, – сказал император, понимая, что эта жалкая отговорка никого не убедит.

– Ты должен выйти к людям. Собери высокий утхайем. Объясни им, что происходит.

Ота взглянул на сына. Волевое лицо, искренние глаза – темно-карие, как у матери. Он станет хорошим императором. Лучшим, чем его отец. Ота взял сына за руку.

– Флот обречен. Гальт погиб. Кем бы ни оказались эти новые поэты, нам они не подчиняются. Что, по-твоему, я должен сказать?

– Это и скажи, если больше нечего. Правду. Чем это плохо?

– Тем, что дальше мне сказать нечего. Я не знаю, что делать, как справиться с бедой.

– Тогда скажи, что мы ищем выход.

Ота положил руки на колени и снова устремил взгляд на пламя. Данат потряс его за плечо, вздохнул с досадой. Император не шевельнулся. Юноша встал, изобразил позу прощания и вышел. Его нетерпение чувствовалось в воздухе, как аромат благовоний.

Когда-то Ота и сам не знал, что такое сомнения. Он держал в руках судьбы народов, делал, что должен. Даже человека убил. С годами уверенность куда-то исчезла. Пройдет время, и сын увидит то же, поймет, как непроста жизнь, как тщетны усилия, познает скорбь. Он молод. Он еще не устал, и его мир прост.

Вошли слуги, но император отослал их прочь. Подумал, не написать ли Киян, однако так и не нашел в себе сил подняться. Он вспомнил о друге, чей корабль шел сейчас к Чабури-Тану, подгоняемый осенними ветрами. Напрасно Синдзя будет ждать подмоги, она не придет. Догадается ли он, что произошло? Много ли на его судне гальтских воинов?

Мир так огромен, так хитро устроен. Неужели он рухнул в мгновение ока? Идаан снова оказалась права. Все беды, что навалились на Оту, по сравнению с этой были сущими пустяками.

Эя. Маати. Люди, которых он предал. Они забрали у него власть. Что ж, наверное, они лучше знают, как ей распорядиться. Несколько сотен или тысяч гальтов погибнут, но ему их никак не спасти. Он не поэт. А ведь мог бы им стать. Одно решение обозленного, всеми брошенного подростка, и все вышло бы по-другому.

Служанка убрала поднос, а Ота даже не заметил, что ему приносили пищу. Сосновые ветки в очаге превратились в пепел. Солнце стояло высоко. Он потер глаза и лишь теперь понял, что пробудило его от забытья. Трубы и колокола. Над крышами дворцов, над городом и морем – повсюду разносились сигналы глашатаев. Кто-то собирался произнести речь, и всех мужчин и женщин утхайема созывали послушать его.

Коридоры в глубине дворца были расположены так, чтобы правитель, точно актер, мог пройти незамеченным и появиться на церемонии в нужное время. По дороге Ота не встретил никого, кроме нескольких слуг. Те приветствовали его почтительными позами, кланяясь чуть ли не до земли. Император не обращал на них внимания.

Узкий боковой проход привел его к потайному креслу. Много лет назад отсюда наблюдал за представлениями хай Сарайкета, теперь же кресло принадлежало Оте. Он глянул вниз. В зале собралось так много народа, что негде сесть. Подушки, приготовленные для отдыха, затоптали. Шептальникам приходилось работать локтями, чтобы остаться на своих местах. В море ярких халатов и головных уборов, сверкающих драгоценными камнями, виднелись рубахи и мутные, слепые глаза гальтов. Ота вспомнил сон, в котором мертвый Хешай пришел к нему на ужин. В толпе утхайемцев бродили трупы. Баласара среди них не было.

Оте показалось, что ему заткнули уши, – такая вдруг наступила тишина. Он взглянул на возвышение. Там стоял его сын, одетый в белое, цвет скорби.

– Друзья! – сказал Данат. – Я мало что могу добавить к тому, что вам уже известно. Наших братьев и сестер из Гальта поразил страшный недуг. Единственное разумное объяснение таково: в мире появился новый поэт, он пленил андата и вопреки здравому смыслу применил его силу как оружие.

Данат подождал. Его слова, повторенные шептальниками, разлетелись по широким галереям дворца и, несомненно, по улицам.

– Флот в беде. Чабури-Тану грозит опасность. Мы не знаем, кто поэт. Не можем рассчитывать, что он ослепит врагов так же быстро, как ослепил друзей. Не можем надеяться, что он вернет зрение нашим новым союзникам и братьям. А потому отец поручил мне найти этого человека и убить его.

Ота до боли в пальцах сжал каменные перила. Сердце заныло от ужаса. Ты не знаешь, хотел выкрикнуть он. Это твоя сестра! Ты ничего не знаешь! Его трясло. Зал переполнился ревом толпы, над ней взлетали крики шептальников, а его сын стоял, гордо подняв голову и расправив плечи.

– Есть среди нас и те, кто видит в этих событиях добрый знак. Они думают, с возвращением андата наши беды кончились. На самом деле они только начинаются, и ни я, ни...

Ота вскочил и зашагал по узенькому проходу обратно. Он хватался за стену, чтобы не упасть. В сумрачных коридорах император наконец взял себя в руки. Думал, ему будет стыдно, ведь он не смог обратиться к людям, как сделал это Данат. Но Ота не чувствовал стыда. Только злость.

Он схватил за рукав первую же служанку и развернул к себе. Та начала браниться, но увидела, кто перед ней, и побледнела.

– Брось все дела, – сказал Ота. – Найди Госпожу вестей. Пусть идет в мои покои. Немедленно.

Наверное, женщина ответила какой-то позой – послушания или глубокого почтения, или выбрала еще какой-то из сотен жестов особого хайятского языка. Ота этого уже не видел.

Вернувшись в свои покои, он приказал подать дорожную корзину. Вытащил из шкафов самые скромные халаты и стал запихивать их в нее, словно простую рабочую одежду. Стенки из тонких прутьев поскрипывали. Слуги робко тянули руки, желая не то помочь, не то остановить императора. Он выгнал их. Нашел восемь пар одинаковых кожаных башмаков, сунул три пары в корзину, зарычал и выбросил лишние. У него только две ноги. Ота не заметил, как вошла Госпожа вестей. Та ойкнула, будто наступила на мышь.

– Отлично, – сказал император. – Есть на чем писать?

Она достала из рукава книжечку и длинный, тонкий уголек. Ота продиктовал полдюжины имен – всех глав знатнейших семейств. Подумал и добавил к ним Баласара Джайса. Госпожа вестей торопливо царапала по листу, уголь пачкал ей пальцы.

– Это мой Верховный Совет, – сказал император. – Я наделяю этих людей всей полнотой власти, они будут править Империей, пока мы с Данатом не вернемся. Понятно?

– Высочайший, – произнесла женщина, побледнев, – но такого никогда... Власть императора нельзя... Джайс-тя даже не...

Ота стремительно подошел к ней. В ушах стучала кровь. Госпожа вестей отшатнулась, ожидая удара, но император просто выхватил у нее книжку. Уголек упал, Ота поднял его, перевернул страницу и записал все, о чем говорил. Женщина разевала рот, как пойманная рыба.

– Двор... Утхайем... Совет, наделенный исключительной властью?.. Это... это невозможно.

– Возможно.

– Простите, высочайший, но ваше повеление меняет все! Вы попираете традицию!

– Иногда я так делаю. Прикажи седлать коня.

Отряд сына был невелик – дюжина воинов с мечами и луками и две паровые телеги, в задней части которых соорудили что-то вроде шатров из грубой ткани. Данат надел шерстяные охотничьи одежды. Ота в красной кожаной куртке подскакал к сыну на длинноногом жеребце. Плетеная корзина похлопывала коня по боку.

– Отец. – Данат не изобразил никакой позы, но с вызовом поднял голову.

– Я слышал твою речь. Ты поступил опрометчиво. Выходит, я приказал тебе убить нового поэта? И как же ты собираешься это сделать?

– Мы поедем на север, в Утани. Город стоит в центре, оттуда будет легко добраться в любой конец страны, как только мы выясним, кто поэт и где он.

– Она, – поправил Ота. – Где она.

Данат удивленно моргнул и сник.

– Твой план никуда не годится. Как ни спеши, слухи все равно летят быстрее. Когда она узнает о вашем приближении, вы быстро это поймете, потому что ослепнете, как гальты.

– Ты знал? – тихо спросил Данат.

– Кое-что – да, мне докладывали, – сказал Ота. (Его конь беспокойно мотнул гривой.) – Я принял некоторые меры. Правда, недооценил, как далеко все зашло. В Утани ехать не нужно. Мы отправимся на запад, в сторону Патая. Вышлем дозор, чтобы останавливал каждого посыльного, который направляется на юг. Я жду письма, но его можно перехватить по дороге.

– Тебе нельзя уезжать. Ты нужен здесь. Пусть все видят, что страной правит твердая рука.

– Они и так видят. Это рука поэта.

Сын растерянно поглядел на телеги. Он нервничал. Оте захотелось рассказать ему все: о замысле Маати и его письме, о том, что в этом замешана Эя, об охоте, которую ведет Идаан. Император сдержался. Не сейчас. Слишком много вокруг чужих ушей.

– Папа-кя, – сказал Данат, – останься. Людям нужно...

– Людям нужно, чтобы мы покончили с поэтами, – перебил его Ота и вспомнил, что среди поэтов его родная дочь.

На вздох он представил Эю. В его воображении она всегда была девочкой, а не взрослой женщиной. Он увидел ее темные глаза. Вспомнил, как она морщила лоб, наблюдая за работой придворных лекарей. Почувствовал тепло ее маленького тела. Когда родничок на голове у малышки еще не затянулся, ее дыхание пахло кисловатым молоком. Того, что происходит сейчас, могло и не случиться, подумал Ота.

С другой стороны, все к тому и шло.

– Мы сделаем это вместе. Вдвоем.

– Папа...

– Не указывай мне, Данат-кя, – мягко сказал он. – Император – я.

Юноша хотел возразить, бросил на отца растерянный, полный страдания взгляд и наконец сдался. Воины отводили глаза. Паровые телеги тряслись, пофыркивая. Шатры, стоявшие на них, были побольше иных домов, где Оте доводилось жить мальчишкой. В груди снова закипела злость. Данат, Эя, Идаан и Маати были тут ни при чем. Он злился на самих богов, на судьбу, что дала ему такое испытание, и эта горечь жгла сердце.

– Вперед! – приказал император. – На запад. Медлить нельзя!

В три ладони после полудня они проскакали под аркой городских ворот. Мужчины и женщины покинули свои дома, выстроились вдоль улиц. Некоторые славили воинов, остальные просто смотрели. Немногим верилось, что старик во главе отряда и есть сам император.

К западу постройки стали приземистыми, вместо черепицы на крышах лежали посеревшие от сырости доски или тростник. Граница между окраиной Сарайкета и предместьями была почти незаметна. Телеги сторонились, освобождая всадникам путь. Дворняги лаяли на них из высокой травы или бежали следом, держась на расстоянии выстрела. Солнце скатилось ниже, ударило в глаза. Ота сморгнул слезы.

Воспоминания хлынули на него, словно вечерний ливень. Ночь в глинобитной хижине. Первый конь, которого дали ему, когда он занялся благородным ремеслом и стал посыльным Дома Сиянти. Ота путешествовал по этим самым дорогам. Давным-давно, когда его темные волосы еще не знали седины, спина не горбилась, а Киян была самой прелестной хозяйкой постоялого двора на всем белом свете.

Ехали, пока совсем не стемнело, на ночлег остановились у пруда. Ота стоял, глядя на черную воду, еще не схваченную льдом. Каждая косточка ныла, он не знал, получится ли сегодня уснуть. Стоило наклониться, как мышцы живота пронзала боль. За много лет император слишком привык путешествовать в удобном паланкине. Ота еще не позабыл то приятное изнеможение, которое чувствуешь после целого дня в седле, и его теперешние страдания не имели с этим ничего общего. Он подумал, не отдохнуть ли на прохладной, влажной траве, но боялся, что, если сядет, не сможет подняться.

Воины распахнули печи паровых телег, чтобы пожарить птиц. Дверь одного шатра была открыта, за ней лежали туго свернутые одеяла, громоздились ящики с углем и глиняные горшки. На их боках значками пометили, что внутри рис, изюм или соленая рыба. Из второго шатра вышел Данат и остановился в тени. Кто-то из воинов запел, остальные подхватили. Так сделал бы Ота в прежние времена, когда он был другим человеком.

– Данат-кя. – Император подошел поближе, чтобы сын мог услышать его за смехом и голосами спутников.

Юноша сел на край повозки. Пламя печей едва освещало его фигуру, лица было не разглядеть.

– Данат-кя. Я должен сказать тебе кое-что.

– А я тебе, – недовольно буркнул сын.

Ота сел рядом. В левом колене что-то щелкнуло, но боли он не почувствовал, а потому решил не обращать внимания. Данат сцепил пальцы.

– Злишься, что я поехал с тобой? – спросил император.

– Нет. Дело в... Дело совсем не в этом. Просто я не думал, что мы отправимся вместе, поедем на запад. Я все рассчитал, подготовился, а ты решил по-своему.

– Не сердись. Просто я знаю, что делать. Конечно, я не могу поклясться, что Патай...

– Да при чем здесь Патай... Боги! – Данат развернулся, в его глазах блеснули отсветы пламени. – Пошли. Все равно ты узнаешь.

Данат встал и пошел к шатру. Дверь была заперта. Ота кряхтя поднялся, а его сын отпер массивную железную задвижку. Воины примолкли. Император с трудом различал их в сумраке, но знал, что все смотрят на него.

Внутри было темно хоть глаза выколи. Юноша стоял, держа дверь открытой. Ота хотел уже спросить, в чем дело, но тут из черноты послышался женский голос:

– Данат? Это ты?

– Я. И мой отец.

Из тьмы появилась Ана Дасин в простой хлопковой рубахе и крестьянской юбке. Шаря перед собой руками, девушка нащупала дверную раму. Потом, наверное, услышав шорох одежды, развернулась к императору, глядя не на него, а куда-то в пространство. Ота поднял руки в жесте приветствия, но вспомнил, что она слепа, и не закончил позу.

– Доброй ночи, Ана-тя.

– Высочайший. – Она подняла голову и вскинула брови.

– Не ожидал вас тут встретить.

– Как только мне рассказали, что случилось, я сразу поспешил к ней, – сказал Данат. – Я поклялся, что это не наш умысел, мы не пытались пленить андата. Ана мне не поверила. Тогда я предложил ей поехать с нами. Пусть сама убедится. Мы оставили записку Фареру-тя. Даже если он разгневается, все равно ничего не сможет сделать до нашего возвращения.

– Ты понимаешь, что это безумие? – тихо спросил Ота.

Девушка нахмурилась, потом кивнула:

– Невелика разница – умру я на дороге или в городе. Если это не заговор, чего мне бояться?

– Мы охотимся на людей, чья сила намного превосходит нашу. Я могу не думая назвать полдюжины опасностей, которые нам угрожают.

Он вздохнул. Ана упрямо сжала губы. Император продолжил с едва заметной усмешкой:

– Но раз уж ты здесь, ничего не поделаешь. Добро пожаловать в отряд, Ана-тя.

Он кивнул сыну, развернулся, чтобы уйти, и тут Ана заговорила:

– Высочайший! Я хочу поверить Данату. Хочу думать, что он тут ни при чем.

– Он ни при чем.

Она взвесила его слова и, кажется, поверила.

– А вы? Какова была ваша роль?

Ота улыбнулся. Скорее сыну, чем слепой девушке.

– Я не принял угрозу всерьез. И намерен исправить свою ошибку.

– Значит, андат может ослепить и вас? – Ана вышла из шатра. – Вы для него так же беззащитны, как я?

– Да, – сказал Ота.

Ана помолчала, улыбнулась. Тусклый отсвет пламени упал на ее щеку, и на вздох Ота увидел перед собой Иссандру Дасин.

– И все-таки вы защищаете нас. Вы не стали союзником поэтов, – сказала девушка. – Так кто же из нас безумен?

18

Выпал снег – белый покров толщиной в три пальца. Осенние ветра свистели, влетая в узкие высокие окна, никогда не знавшие стекол. Эя, Ирит и обе Ке собрались в тесный кружок у жаровни и вполголоса заспорили о грамматике и форме, о различиях между старением, ранами и безумием. Вандзит, закутанная в плотные шерстяные халаты и плащ из навощенного шелка, сидела на высокой стене, глядя на восток, и пела Взору колыбельную. Заслушаешься, если не думать, что на руках у нее андат. Маати никак не мог выбрать, подойти к ней или к другим ученицам. Нет, лучше побыть одному. Он постоял у бронзовых врат, развернулся и шагнул в темноту.

Еще неделя-другая, и наступит зима. Не северная, с метелями и стужей, но все-таки даже в Патай, до которого рукой подать, съездить будет непросто. Долгие ночи, холод. Маати не представлял, как дотянуть до весны.

Эю что-то мучило. Старый поэт видел это в ее глазах, слышал в хрипловатом голосе. И все-таки она не сдавалась. Когда Маати вставал утром, она уже была на ногах; приходила ночь, но Эя и не думала спать. Она так упорно работала над пленением, что остальные тоже невольно увлеклись. Только Вандзит все больше сидела в одиночестве и редко присоединялась к беседам. Словно у них был общий запас внимания и его не хватало на всех: пока Эя сосредоточенно трудилась, Вандзит витала в облаках. Маати, очутившийся меж двух огней, чувствовал себя усталым, разбитым и дряхлым.

За годы, что прошли с тех пор, как поэт гостил при дворе хая Мати, он отвык жить на одном месте. Там, на севере, в его распоряжении была целая библиотека, слуги приносили еду и вино. Эя тогда была совсем маленькой. Смышленой, любопытной, а главное, веселой девочкой. И частичкой ее светлого, счастливого мира был он сам.

Поэт, переваливаясь, вошел в пустой зал, где раньше стояли ряды многоярусных кроватей. Когда-то на них спали мальчики, которым еще не исполнилось и десяти. Дрожали от холода, кутались во все свои халаты. Маати привалился к стене, чувствуя спиной грубый камень.

Неужели он снова проведет в школе зиму? А ведь раньше это казалось мудрым решением.

Послышались шаги. Вандзит, понял Маати по звуку, но даже не повернулся. Она вошла, опустив глаза. Шелковая вощеная накидка лоснилась, точно кожаная. Вандзит обрела какую-то странную красоту. Андат льнул к ее груди. Лицо девушки было умиротворенным, от нее веяло безмятежностью. Маати хотел ей верить, видеть в ней первое из тех орудий, с помощью которых исправит свои ошибки.

– Маати-кво, – сказала она тихо и нежно, как женщина, которая недавно пробудилась от сна.

– Вандзит. – Он изобразил позу гостеприимства.

Она села рядом с поэтом. Андат сжал кулачками складки его халата и потянул, словно хотел привлечь к себе внимание. Вандзит и бровью не повела.

– Эя-тя, кажется, добилась успехов? – спросила она.

– Пожалуй, да, – ответил Маати. – Она взяла слишком широкое понятие, а с такими всегда трудно. Однако Эя настроена решительно. В работе есть кое-какие недостатки. Структуры, которые противодействуют друг другу, вместо того, чтобы сочетаться.

– Скоро? – спросила Вандзит.

Маати прикрыл глаза и потер веки ладонями.

– Ты хочешь знать, когда она закончит? Ну, если Эя найдет форму, которая разрешит противоречие, то сможет перейти к заключительной стадии работы хоть завтра. Тогда мы пленим Израненного недели через две. Или три. А может, пройдут и месяцы. Я не знаю.

Вандзит кивнула своим мыслям, не глядя на него. Ясный Взор снова потянул за халат. Маати посмотрел в черные нетерпеливые глаза, и ребенок заулыбался беззубым ротиком.

– Мы с Ясным Взором, – начала девушка, – говорили об Эе. Он обратил мое внимание на одну вещь, о которой я и не подумала.

Она и в самом деле могла беседовать с андатом, но только в определенном смысле. На самом деле Взор был частичкой ее самой – все андаты лишь отражали суть своих поэтов. Что бы ни говорил этот ребенок в безмолвном споре с хозяйкой, мысли принадлежали ей. Однако вполне могли показаться девушке неожиданными. Так у всех бывает. Маати жестом попросил ее продолжить.

– Неизвестно, справится ли с пленением Эя-тя, – сказала Вандзит. – Мы с Ясным Взором доказали, что новая грамматика действует. Но это не значит, что Эя-тя... Не поймите меня превратно, Маати-кво. Кому, как не мне, знать, что Эя-тя талантливее всех нас. Без нее мне бы никогда не пленить андата. Но пока она не испытает свои силы, мы не поймем, подходящий ли она человек. Как бы мы ни старались, нет никакой уверенности, что у нее получится.

– Это правда, – сказал Маати, хотя и подумать боялся о таком исходе.

– И тогда всему конец? Ведь наши усилия без Эи-тя ничего не значат. Только она может исправить то, что сотворила Неплодная, и если не получится...

– Эя – наша надежда, – кивнул Маати.

– Да. – Вандзит подняла голову и взглянула на него. Ее глаза сияли. – Самая большая надежда. Но не единственная.

Андат у нее на коленях промурлыкал что-то, хихикнул и захлопал в ладошки. Маати изобразил позу недоумения.

– Мы знаем, кто наверняка сумеет пленить андата, – один раз я уже это сделала. Всем сердцем желаю Эе победы, но если у нее не выйдет, вторую попытку могу сделать я.

Поэт улыбнулся лишь потому, что больше ему на ум ничего не пришло. Сердце комом застыло от ужаса, стало трудно дышать, огромный, точно склад, спальный покой показался тесным. Вандзит встала, тронула его за плечо. Маати перевел дух и покачал головой.

– Что с вами, Маати-кво?

– Я стар уже. Ничего страшного. Вандзит-кя, ты не сможешь удерживать двух андатов. Кому, как не тебе, знать, сколько внимания требует Ясный Взор.

– Придется его отпустить на время. Я все понимаю. Но ведь он создан из меня самой. Если не считать понятий, связанных с острым зрением. Поэтому, если я пленю Израненного, это будет, как если бы Ясный Взор вернулся. Новый андат тоже станет частью меня.

– Да... наверное, – сказал Маати. Он никак не мог сосредоточиться, спина покрылась холодным потом. – Возможно, ты права. И все же опасность слишком велика. Если отпускаешь андата, его нельзя вернуть. Мы пленим другого, но Ясного Взора потеряем. Сейчас у нас есть сила...

– Но моя сила ничего не значит. – Голос девушки зазвенел, словно она начинала злиться. – Эя с Израненным намного важнее.

Маати вспомнил о гальтах. Если бы Израненного пленила Вандзит, они, без сомнения, погибли бы. Целый народ, все мужчины и женщины, пали бы под ударами незримых мечей и топоров. Это страшная сила, но они собрались тут не за тем, чтобы думать о мести. Поэт накрыл руку Вандзит своей.

– Надеюсь, до этого не дойдет. Мне очень хочется, чтобы у нас было два поэта. Но если что-нибудь случится, я с радостью приму твою помощь.

Девушка просияла, вдруг подалась к нему и поцеловала в губы. Касание было мимолетным и легким, словно крылышко бабочки. Андат загулькал, всплеснул руками. Вандзит кивнула, будто он ей что-то сказал.

– Нам пора. Мы так долго думали, как к вам подойти, что я пропустила много уроков. Спасибо, Маати-кво. Не могу выразить, как важно для меня знать, что я вам еще нужна.

Маати кивнул, а когда она вышла, опустился на пол. Мало-помалу сердце успокоилось, он задышал глубоко и размеренно. Поэт сидел в полумраке, понурив голову, и думал о природе андатов и о том, на что он сейчас дал согласие. Камень и серое снежное небо словно выпили из него жизнь. Наконец Маати поднялся. От холода его руки побелели, а пальцы на ногах ничего не чувствовали.

Ученицы собрались на кухне. Стены были исписаны строками пленения – Эя набросала три или четыре варианта, не похожих друг на друга ни структурой, ни выражениями. Увлеченная работой, она едва взглянула на Маати, наскоро изобразила позу гостеприимства и тут же снова развернулась к нему, уже с тревогой. Ирит, весело болтая, усадила его возле очага, вручила пиалу с чаем. Большая и Маленькая Ке беседовали о разнице увечий, наносимых мечом и молотом. В других обстоятельствах этот разговор было бы страшно слушать. Вандзит блаженно улыбалась, на коленях у нее сидел Ясный Взор. Маати жестом попросил Эю продолжать, она подчинилась, но с какой-то странной неохотой.

Горячий чай пах весной, в жаровне пылали угли. Голоса окружающих были полны решимости и надежды, никто не унывал, но тут Маати встретил взгляд черных глаз андата, и на сердце снова стало тяжело.

После урока все разошлись, на кухне осталась только Вандзит – она кормила андата грудью, тугой от молока. Маати направился в свою комнату. Непонятно почему, но он чувствовал себя совсем разбитым и еле волочил ноги. Как он и надеялся, у его двери ждала Эя.

– Вы делаете успехи, – сказал поэт. – Мне понравилось решение, которое предложила Ирит.

– Да, в этом что-то есть, – согласилась она, входя за ним в комнату.

Маати опустился в кожаное кресло и вздохнул. Эя раздула угли в очаге, подсыпала щепок и положила сверху кривую дубовую ветку. Взяла стул, села рядом с поэтом.

– Как продвигается работа? – спросил он.

– Неплохо.

Она взяла запястья Маати, посидела, глядя куда-то поверх его левого плеча, потом отпустила правую руку и начала сжимать кончики его пальцев.

– Эя-кя?

– Не обращай внимания. Это привычка. Работу я скоро завершу. Хочу попробовать еще кое-что, но это уже мелочи.

Пол-ладони она говорила о трудностях, касавшихся определений, смыслов и длительности ее пленения. Маати слушал, покорно позволяя себя осматривать. За окном опять пошел снег, с белого неба летели серые хлопья. Поэт не смог бы их различить, если бы не Вандзит.

– Согласен, – кивнул он, когда Эя закончила и одернула его рукава. – Ты думаешь...

– Все будет готово еще до Ночи свечей, но есть одна сложность. Нам нужно уехать отсюда. Лучше всего в Утани, Патай тоже сойдет. Мы с тобой можем отправиться в путь завтра утром, остальные догонят.

Маати рассмеялся тихонько.

– Не вини себя, Эя-кя. Я понимаю, почему ты отпустила Ашти. Не волнуйся. Даже если она и рассказала о нас кому-то, стоит им сюда сунуться, Вандзит их ослепит и мы легко сможем улизнуть. Сила андата...

– У тебя больное сердце. А здесь нет ни трав, ни бани. Я ничем не могу тебе помочь, – ответила она устало.

Маати почувствовал, как улыбка сползла с его губ. В глазах Эи задрожали слезы. Поэт изобразил позу отрицания.

– У тебя плохой цвет лица, скачет пульс. Твоя кровь загустела, стала темной. Такая у меня работа, дядя, – замечать признаки болезни и делать выводы. Сейчас я смотрю на тебя и вижу человека, чья кровь течет все медленнее.

– Не выдумывай, все со мной хорошо. Я просто не выспался. Уж ты-то должна понимать разницу между недугом и усталостью.

– Я не...

– Я здоров! – выкрикнул поэт, хлопнув по подлокотнику. – Нельзя нам бежать прямиком в пасть зимы. Ты больше не целительница. Забудь об этом. Ты поэт, спасительница народа.

Она взяла его руку и стала нежно гладить. Оба молчали, и в комнате наступила тишина, лишь пламя потрескивало да ладонь чуть слышно шелестела по коже. Одна слеза все-таки выкатилась, оставив на щеке Эи черную дорожку. А Маати и не замечал, что она подводит глаза сурьмой.

– Ты самая драгоценная из моих учениц, – тихо сказал он. – В мире не было еще поэта важнее тебя.

– Я просто женщина. Работаю изо всех сил, но я устала, а тьма вокруг все сгущается. Если не могу справиться со всеми бедами, дай помочь хотя бы тебе.

– Со мной все будет хорошо. Я уже не молод, но умирать пока не собираюсь. Вот закончим пленение, и тогда вози меня хоть по всем баням Империи, я слова против не скажу.

По щеке Эи пробежала еще одна слеза. Маати осторожно промокнул ее рукавом.

– Не тревожься. Если хочешь, я буду отдыхать побольше. Притворюсь, что мои кости хрупкие как стекло. Тебе нельзя отвлекаться и думать обо мне. Люди Хайема – вот кому нужна твоя забота.

– Можно мне съездить в Патай за травами?

– Нет, нельзя.

– Тогда пошлем за ними Большую Ке. Не могу же я стоять в стороне и ничего не делать.

– Ладно-ладно. – Маати примирительно поднял руку. – Подождем до утра и поговорим с Большой Ке. А может, завтра ты поймешь, что я переутомился, и мы забудем об этом.

Его слова ничуть не успокоили Эю. Наконец она ушла. Стемнело, и Маати стало совсем тоскливо. Он был как чужой в этом притихшем, неподвижном мире.

Сына он потерял, друзья стали врагами. В целом мире не найти человека, к которому относились бы с таким презрением. Эя, конечно, ошибается. Сейчас он здоров, но пройдет время, и его одолеют недуги. Все смертны. Большинство уходит в забвение, а тех немногих, кто остается в истории, не всегда вспоминают добрым словом.

Маати поднес к пламени очага ночную свечу. Фитилек загорелся, воск зашипел, капая на угли. Поэт взял свою книгу, сел поближе к огню и начал читать.

Это уже неправда. Поэтов трое, и одна из них – женщина. С тех пор как его перо начертало эти строки, мир изменился. А сколько еще из того, что написал Маати, устарело, невозвратно кануло в прошлое? Он медленно читал, следя за ходом своих размышлений. Свеча лила на бумагу теплый свет, буквы уплывали вглубь страниц, словно те были гораздо больше и находились где-то вдалеке. Пламя грело ноги, превращая твердое дерево в пепел мягче снега.

Старый поэт не ожидал, что в его книге столько желчи. В этих строках, подумал он, сквозит ненависть. Вряд ли Маати вкладывал ее в слова намеренно, и все же, сидя наедине со своим больным сердцем, он ясно видел, что она там есть. Он ненавидел Оту и гальтов, это вполне понятно, но, кроме них, – Семая. И Лиат, о которой писал очень часто и в таких выражениях, которых она не заслужила. Ненавидел богов и весь мир. А значит, с болью признал Маати, ненавидел себя самого. Последнюю страницу он читал в слезах.

Старый поэт взял брусок туши и новое перо, зажег все лампы и свечи и сел к столу. По середине страницы он провел черту, обозначив перемену в книге и в себе, выразить которую пока не мог. Смочил тушь, но понял, о чем напишет, лишь когда прикоснулся пером к бумаге. Острый кончик сухо шуршал, словно ящерка, что бежит по камням.

Он помедлил, глядя на последние слова: тушь на кончике пера кончалась, и линии вышли нечеткими, блеклыми.

Эя лежала в постели. Уснула, даже не сняв халата. Дверь была открыта. Маати поскреб по ней ногтем, и женщина открыла глаза.

– Дядя? – удивилась она, зевая. – Что-то случилось?

– Ты говорила сегодня о моей крови. Это и в самом деле так? Ты уверена?

– Да, – ответила она, не раздумывая.

– Возможно... – Маати кашлянул. – Возможно, нам стоит отправиться в Утани.

В ее глазах снова заблестели слезы, но теперь она улыбалась. Это была первая искренняя улыбка с тех пор, как она приехала из предместья. С тех пор, как Вандзит ослепила гальтов.

– Спасибо, – сказала Эя.

* * *

Решение всех удивило, и тем не менее, когда из-за туч выглянуло полуденное солнце, во дворе уже стояла повозка, куда сложили книги и восковые дощечки, запас еды и мехи с вином. Лошадей запрягли и навьючили. Шестеро путешественников, закутанных в теплые халаты, – семеро, если считать Ясного Взора, – были готовы отправиться в дорогу. Ждали только Ирит – она вдруг вспомнила, что оставила в школе какую-то безделушку.

Маати плотнее запахнулся в халат. Повозка тронулась, и низкие каменные постройки с трещинами в стенах и заснеженными крышами остались позади. Дыхание клубилось облачками, стирая границу между небом и белой землей.

Рядом сидела Вандзит, укутав Ясного Взора в свой плащ. Лицо девушки было бледным и отрешенным, кожа под глазами потемнела. Андат все время ерзал. Большие колеса забрасывали в повозку снег, и Маати рассеянно смахивал его обратно. До главного тракта было ехать целую ладонь, а то и побольше, пройдет еще день, и они свернут на проселочные дороги, что приведут к дворцам Утани, сердцу Империи. Маати заметил, что думает об Оте-кво. Вернется ли тот в столицу, на золотой трон? А может, останется в Сарайкете и будет решать, как перевезти в страну тысячи слепых женщин из Киринтона, Актона и Марша.

Маати попробовал представить старого друга и врага, но не смог. Правда, они с Отой не виделись уже лет пятнадцать. Любые воспоминания стираются, подумал он, и все в конце концов уходит в белую пелену забвения.

Под снегом не разобрать было, где дорога, а где луг. Первый поворот определили по группке тонких деревьев и невысокой каменной изгороди. Маати смотрел, как исчезают за склоном холма темные чертоги. Вряд ли ему суждено увидеть их еще раз, но он не забудет тепло кухни и смех, первое пленение, совершенное женщиной в доказательство того, что новая грамматика действует. Так лучше, чем видеть в школе место кровавой бойни, учиненной гальтами, или скорбный приют мальчишек, брошенных родственниками.

Вандзит вздрогнула и побледнела еще больше. Маати изобразил позу беспокойства и утешения. Девушка покачала головой.

– Он еще никогда не видел большого мира. В первый раз покинул дом.

– Испугался? Ничего, скоро привыкнет.

– Нет. Все куда хуже. Он счастлив. Очень счастлив, что уезжает, – сказала девушка тихим безжизненным голосом. – Все, что вы рассказывали о тяготах поэтов, – правда. Я чувствую его где-то в глубине сознания. Он так и рвется прочь.

– Такова его природа, – сказал Маати. – Хочешь, я расскажу, как сделать твою ношу легче?

Вандзит отвела глаза. Ее губы совсем побелели.

– Не надо. Все у нас будет хорошо, просто сегодня день тяжелый. Мы найдем другой дом, вылечим вас, и все наладится. Но когда настанет время пленить Израненного, старых ошибок я не повторю.

– Наши дела не так уж плохи. Вряд ли до тебя дойдет очередь.

На миг она широко раскрыла глаза, потупила взор, улыбнулась нежно и чуть ли не игриво.

– Да, конечно. У нас получится. Я просто думаю вслух, не обращайте внимания.

Маати кивнул и прислонился спиной к бортику повозки – сквозь толстый халат было совсем не жестко. Сундуки и ящики, связанные веревками, со скрипом покачивались. Ирит и Маленькая Ке запели, к ним присоединились Эя и Большая Ке. Только поэт и Вандзит сидели молча. Маати прикрыл глаза, тайком наблюдая за девушкой из-под ресниц.

Андат снова завозился и начал было хныкать. Вандзит стиснула губы, ее лицо словно окаменело. Она посмотрела на Маати, но тот притворился спящим. Остальные пели, глядя на дорогу, и не видели, как девушка вытащила Ясного Взора из-под плаща и уставилась на него. Ребенок молотил ручками, дрыгал пухлыми ножками. Он злобно заворчал, и Вандзит потеряла терпение.

Она тряхнула ребенка так, что его большая голова запрокинулась. Андат испуганно открыл ротик и разрыдался. Вандзит поглядела по сторонам, но того, что произошло, никто не заметил. Она снова прижала ребенка к груди и принялась баюкать его, ласково утешая. Тот отбивался, хныкал. По щекам Вандзит катились горькие слезы, и она утирала их рукавом.

А ведь такое, наверное, случалось уже не раз. Много лет назад Маати сам ухаживал за малышом и понимал, как это непросто. Но тут все куда сложнее. Он задумался, каково жить, когда твой ребенок тебя ненавидит и хочет лишь свободы. Вся тоска, вся злость, в которой черпала силы Вандзит, воплотились в одном существе, и оно готово на все, лишь бы сбросить оковы. Сначала Вандзит предал жестокий мир, а теперь – мечта, ставшая плотью.

Девушка обрела ребенка из своих снов. И этот малыш хочет умереть.

Маати вспомнились слова Эи. И как мы только могли подумать, что эта сила способна творить добро?

19

Предместья, окружавшие города Хайема, были небольшими центрами торговли и правосудия, земледелия и целительства. Люди могли всю жизнь прожить под властью хая, а теперь Императора, и ни разу не побывать в городе. Здесь были свои судьи и сборщики дорожных податей, конюшни, кузницы и постоялые дворы, дома утех и общинные луга. Когда Ота служил посыльным, он повидал немало таких селений. Это были уменьшенные подобия городов. Теперь, проезжая по ним с воинами, сыном и гальтской девушкой, что пряталась в шатре, император убедился: все его страхи сбылись.

Там, где раньше звенел детский смех, воцарилась тишина. С веток старых деревьев, что отбрасывали тень на поля, неподвижно свисали веревочные качели, и мальчишки больше не состязались друг с другом, кто взлетит выше. Ота с двенадцати зим жил своим трудом. Сразу брался за любую работу, пока ее не перехватили другие ребята. Теперь в каждом предместье он замечал худые тростниковые крыши, покосившиеся заборы и стены с выпавшими камнями, водоемы, до черноты заросшие водорослями. Чтобы исправить это, нужны сильные молодые руки, да только мальчики и девочки исчезли, остались мужчины и женщины с горестным недоумением в улыбках. Все укрыл ковер из желтых и коричневых листьев. Ночи стали долгими, а утра – морозными.

Земля умерла. Ота давно это знал, но, когда увидел, на сердце стало еще тяжелее.

Отряд ночевал на постоялом дворе, в долине, поросшей лесом. Кирпичные стены дома скрывал густой плющ – бурый и хрупкий от осенних заморозков. Вести о походе императора бежали впереди, как волна, и сохранить охоту в тайне было невозможно. Ота еще не знал, где остановится, а хозяин, просто на всякий случай, вычистил комнаты, зарезал лучшего теленка и наполнил ванны горячей водой. Император сидел один в покое, где можно бы поселить десятерых. Напряженные мышцы медленно, словно нехотя, покидала боль. До Патая осталось меньше двух дней пути – все благодаря тому, что припасы везли на паровых телегах и воины по очереди дежурили у печей, подбрасывая в них уголь. Если бы не гальтское изобретение, ехать пришлось бы четыре дня, а то и пять.

Луну затянули низкие тучи. Когда Ота закрыл ставни, света в комнате ничуть не убавилось. Отблески очага играли на стенках огромной медной ванны. Император наполовину опустошил горшочек с мылом, зато наконец почувствовал, что на теле у него кожа, а не корка из грязи с потом. Дорожную одежду куда-то унесли, и он надел простой халат из чесаной шерсти с шелковой подкладкой. Сквозь дощатый пол слышались голоса. Воины распевали что-то удалое, барабан бил не в такт. Ота спустил с кровати босые ноги, вышел на лестницу и с непривычки удивился – за дверью не ждали слуги, никто не шарахнулся в сторону при его появлении.

Сына не было ни в общем зале, ни на конюшне. Лишь когда Ота подошел к двери Аны Дасин, он услышал голос Даната. Слепую девушку поселили на первом этаже, возле кухни. Бесшумно ступая по каменному полу, император приблизился. Ана что-то сказала.

– Конечно есть, – ответил юноша, – но папа-кя не такой. Когда я был маленьким, он рассказывал мне сказки Первой Империи, про полукровку с Бакты. А еще он чуть не женился на девушке с Восточных островов.

– Когда это? – спросила Ана.

Ота услышал шорох ткани, будто кто-то натянул одеяло или поправил халат.

– Очень давно. Сразу после Сарайкета. Он много лет прожил на острове. Женятся там не сразу, сначала проходят несколько ритуалов. У него есть половина брачной татуировки.

– А почему он ее не закончил?

В памяти Оты как живая возникла Мадж. Он увидел ее полные, бледные губы, глаза – то голубые, как утреннее небо, то серые, как сланец. Растяжки на животе – вечное напоминание о ребенке, которого у нее отняли. Эта женщина навсегда была связана с запахом океана.

– Не знаю, – сказал Данат. – Но он боялся вступить в неравный брак. На самом деле я не такой уж высокородный. Моя мать не из утхайемской семьи, а для некоторых здесь это такое же оскорбление, как если бы он выбрал в невесты уроженку Западного края.

– Или Гальта, – ехидно заметила Ана.

– Именно. Конечно, при дворе есть люди, которым важна чистота крови, но за последние десять лет они привыкли к разочарованиям.

– Меня они никогда бы не приняли.

– Тебя?

– Ну, такую, как я.

– Тогда уж они вообще никого не примут. А потому не стоит обращать на них внимания, ведь наследников у них не будет. Мир стал другим, и те, кто не может измениться вместе с ним, не выживут.

– Пожалуй, ты прав, – согласилась девушка.

Они замолчали. Ота помедлил, не зная, постучать или тихонько уйти, но тут Ана заговорила снова. Ее голос зазвучал по-другому – тихо и печально, как шумит по камню дождь:

– Хотя это совсем не важно. Ведь скоро ни одного гальта не останется.

– Это неправда, – возразил Данат.

– Каждый день, пока мы... такие, гибнет все больше людей. Сейчас время урожая. Как они соберут зерно, если не видят его? Как будут ухаживать за коровами и овцами? На слух?

– Я знал слепого кожевника из Лати. Его изделия ничем не уступали работе зрячего.

– Один не считается. Ему не приходилось печь хлеб или самому ловить рыбу. Он всегда мог попросить кого-то о помощи. Совсем другое дело, когда вокруг одни слепые. Тогда всему конец.

– Ты не можешь знать наверняка.

– Я знаю, каково приходится мне, и этого достаточно. Я совсем беспомощна.

Послышался вздох или всхлип, Данат стал ее утешать. Император отступил. Ана заговорила снова, глухим от слез голосом:

– Расскажи. Расскажи мне одну из тех сказок. Про мальчика-полукровку, что справился со всеми невзгодами.

– В шестнадцатый год правления императора Адани Беха, – тихо начал Данат, и в его голосе послышалась улыбка, – явился ко двору мальчик, полукровка с Бакты. Кожа у него была чернее сажи, а ум такой изворотливый, что он мог перехитрить кого угодно. Когда император его увидел...

Ота сделал еще шаг назад. Теперь он слышал окончания слов, но уже не разбирал, о чем говорит юноша. Вот так всякий раз. Как только он собирался поговорить с Данатом наедине, рядом оказывалась то Ана, то какой-нибудь воин, или сам император открывал рот и не знал, с чего начать. Каждый посыльный, которого они встречали в пути, напоминал Оте, что нужно все рассказать. Но вестей от Идаан не приходило, и его сын до сих пор не знал, что к медленной смерти гальтов и будущего, за которое сражался император, приложила руку Эя.

Надо успеть до Патая, решил Ота еще в дороге. Сейчас не так важно, знает ли юноша правду, но в городе он не сможет ничего предпринять, если не поймет, кого они ищут и почему. Завтрашнего дня ждать нечего.

На втором этаже император отыскал служанку, велел принести в комнату Даната сыр, хлеб и графин рисового вина. В углу тикали гальтские часы. Ота ждал, пока стрелки не показали, что прошла почти половина ночи. Он заметил, что его сморило, лишь когда проснулся от скрипнувшей двери.

Ота повел разговор очень осторожно. Рассказал, что ему было известно о намерениях поэта, как в Сарайкет приехала Идаан, как в списке предполагаемых сторонников оказалась Эя и как он решил отправить свою сестру на поиски дочери. Данат слушал внимательно, будто искал в словах намеки на какую-то сокровенную тайну. Наконец Ота умолк. Данат сцепил пальцы и задумался, глядя на пламя в очаге. Глаза юноши посверкивали, как драгоценные камни.

– Это не она, – произнес он, помолчав. – Она бы так не поступила.

– Я знаю, ты любишь ее, Данат-кя. Я тоже люблю. И тоже не хочу думать о ней такое, но...

– Я не спорю, возможно, она поддерживает Маати. Мы не знаем наверняка, но, по крайней мере, в этом нет ничего удивительного. А вот ослепление гальтов – не ее рук дело.

Он говорил спокойно. Не как человек, который не хочет принять горькую правду. Скорее как строитель, указывающий на просчеты в чертеже. Ота жестом попросил у него объяснений.

– Эя ненавидит твой замысел, – сказал Данат. – Она даже приходила несколько раз ко мне, убеждала, что я должен отказаться.

– Я этого не знал.

– Я решил тебе не говорить. – Сын жестом попросил прощения, но по голосу было слышно, что он не раскаивается. – У вас и без того хватало поводов для ссоры. Но Эя никогда не проклинала гальтов. Она просто не могла смириться, что мы забыли о целом поколении женщин. Она каждый день видела их боль. Когда ты разрешил привозить к нам наложниц, чтобы они... ну...

– Плодились, точно кобылы, – закончил Ота. – Я помню, как она их назвала.

– Да, – кивнул юноша. – Так вот, Эя восприняла твой замысел как признание того, что наши женщины ничего не стоят. Ничего не стоит она сама. Если беды Империи можно решить, поставляя к нам здоровые чрева, значит ты ценишь женщин лишь за их способность рожать детей.

– Но если не будет детей, не будет и...

Данат подался вперед и прикрыл его рот пальцами. Глаза сына были темны. Он улыбнулся краешком губ, совсем как Киян.

– Дослушай, папа-кя. Я не говорю, что она права или не права. Просто Эя любит людей и ненавидит страдания. Если она и встала на сторону дяди Маати, то для того, чтобы избавить народ от боли, а не...

Данат указал на ставни, подразумевая мир за ними. Дрова в очаге потрескивали, пел сверчок, вторя тиканью часов. Наверное, все его собратья уже погибли, и только он, последний, не сдавался наступающим холодам. Ота потер подбородок, поворачивая в уме слова сына – так золотых дел мастер смотрит на драгоценный камень.

– Может, она и заодно с этими людьми, – продолжал юноша. – Ты прав, ее необходимо найти. Но чтобы Эя оказалась поэтом? Такого быть не может.

– Мне бы твою уверенность.

– Что ж, хотя бы начни сомневаться в ее вине, а все остальное жизнь покажет.

Ота с улыбкой погладил сына по голове:

– И когда ты успел стать мудрым?

– Ты бы и сам пришел к такому выводу, если бы не гора других дел. Ты хороший человек, папа-кя. Мы стараемся изо всех сил, а времена сейчас такие, каких еще не бывало.

Ота опустил руку, Данат улыбнулся. Сверчок, что прятался непонятно где, затих.

– Иди спать, – сказал юноша. – Завтра целый день ехать, а я страшно устал.

Ота изобразил позу повиновения. Данат рассмеялся, но, когда отец подошел к двери, посерьезнел.

– Кстати, спасибо за то, что ты тогда сказал мне про Ану. Ты был прав, она заслуживала большего уважения.

– Все когда-нибудь совершают такую ошибку, – сказал Ота. – Я рад, что мы хоть ее смогли исправить.

А может, я исправлю и свою, подумал он.

Его взяла какая-то восторженная оторопь при мысли: а вдруг, вдруг ему не придется приносить эту непомерную жертву. Только сейчас он понял, как старался подготовить себя к ней, но все его усилия были тщетны.

Император лег в постель. Уверенность сына его немного успокоила. Поэт – не Эя. Она не такая, она бы не ослепила гальтов. Наверное, это сделал Маати или другая ученица. Девушка, убить которую Ота сможет. Он закрыл глаза и стал думать, как уберечься от силы андата. Страх еще придет, он это знал, но пока еще мог позволить себе роскошь бояться потери больше, чем расплаты за победу.

Они отправились в путь до рассвета, нагрузив телеги запасами дров, угля и воды. Лошадей взяли новых, отдохнувших. Пахло снегом. Ехали даже быстрее, чем Ота предполагал, привалов не устраивали. Император сам заступил на дежурство у котла, поддерживал огонь, щедро подбрасывая в печь уголь. Может, воины удивились, что их правитель работает как простолюдин, однако вида не подали. По дороге встретись двое посыльных, направлявшихся на восток, но весточки от Идаан у них не было. Еще трое догнали отряд и привезли целый ворох писем для императора. Казалось, к нему решила обратиться добрая половина придворных Сарайкета и Утани.

Ночь застала Оту и его спутников на последнем перевале, с которого открывался вид на западные равнины. Вдалеке созвездием мерцал Патай. Воины поставили палатки, укрыли их кожей и шкурами. Император сидел на корточках у печи и читал письмо за письмом. У его ног лежали спутанные шелковые нити. Выпал снег, но небо уже очистилось. Ота страшно устал, а теперь к изнеможению прибавился еще и холод. Натруженные руки ныли, глаза слипались, он никак не мог сосредоточить взгляд на строчках. Император с ужасом представил тесную, душную палатку. Мысль о том, что придется провести в ней ночь, то и дело просыпаясь от боли, раздражала не меньше, чем излияния мелких придворных интриганов.

В одном письме его хвалили за решение поехать с отрядом, в другом осуждали. Хайятский Совет, как прозвали доверенных лиц императора, кто-то называл страшной ошибкой, а кто-то наимудрейшим деянием, но каждый автор был уверен, что туда стоило посадить именно его.

Баласар Джайс, единственный гальт в Совете, настаивал на том, чтобы в его страну послали как можно больше кораблей с припасами и людьми, которые позаботятся о слепых. Мнения остальных разделились, и треть спрашивала, что думает об этом император. Ота бросил письма в печь. Если он должен решать по дороге каждый трудный вопрос, для чего тогда Совет?

Вестей из Чабури-Тана не было. Баласар, писавший через секретаря, опасался худшего. Император спрятал лист в рукав. Причин хранить его он не видел, помочь ничем не мог, но жизнь Синдзи висела на волоске и Ота не решался уничтожить что-то, связанное с другом.

Послышались неуверенные шаги. По широким доскам к печи шла Ана Дасин в синем с золотой нитью халате. Распущенные волосы ниспадали ей на плечи, мутные глаза, казалось, искали что-то во тьме.

– Доброй ночи, Ана-тя. – Ота поздоровался с девушкой и одновременно дал понять, что он здесь.

Она вздрогнула, неуверенно улыбнулась.

– Высочайший. – Ана кивнула, почти угадав, где он сидит. – А Данат... Он не с вами?

– Он пошел за водой, – сказал Ота и непонятно зачем кивнул на тропу, ведущую к пастушьему колодцу. – Думаю, через пол-ладони вернется.

– Ясно. – Девушка приуныла.

– А я не могу тебе помочь?

Наблюдать за борьбой чувств на ее лице было ужасно неловко, хуже, чем подслушивать за дверью. Ана помялась, вытащила из рукава сливочного цвета лист, сшитый желтой нитью, и протянула его императору.

– Посыльный сказал, это от моего отца. Я не могу прочитать сама.

* * *

К горлу подкатил комок, Ота кашлянул. Такое доверие тронуло его до глубины души, он был его недостоин. На глаза навернулись слезы.

– Я с радостью прочту тебе все, Ана-тя.

Ота усадил девушку на стул, поближе к теплой печи, но так, чтобы она ненароком не коснулась раскаленного металла. Потом развернул письмо и наклонился поближе к свету.

Послание было на гальтском, однако почерк выдавал человека, хорошо знакомого с хайятским алфавитом. Ота понял, что секретарю вряд ли продиктовали бы что-то слишком личное, и вздохнул с облегчением. Он пробежал глазами строчки, потом вчитался повнимательнее.

– Высочайший? – спросила Ана.

– Отец обращается к тебе, – начал император. – Вот что он пишет: «Ты, я вижу, решила, что это в порядке вещей – сбежать, не предупредив родителей. Как ты могла так поступить?» Дальше он развивает эту мысль.

Ана сидела с непроницаемым видом, выпрямив спину и положив руки на колени. Император кашлянул и продолжил:

– Затем он пишет, что... гм...

Ота разгладил страницу и стал водить пальцем по строчкам.

– «Однако я и сам когда-то был молод. Здравомыслие не свойственно юности, иначе не стоило бы взрослеть. Во имя бога, напиши нам, как ты. Мать сходит с ума от страха, что ты заблудишься и тебя растерзают собаки, а я содрогаюсь при мысли, что ты вернешься к нам замужней и беременной». Дальше он вкратце описывает мои умственные способности. Я это пропущу.

Ана рассмеялась и смахнула слезу. Ота с улыбкой продолжил:

– В конце он говорит, что любит тебя. Поступай, как сочтешь правильным.

– Не надо меня обманывать.

Ота изобразил позу, возражая против несправедливого обвинения, и с досадой уронил руки. От привычки говорить на языке жестов было не так-то просто избавиться.

– Зачем мне лгать?

– Из вежливости? Я не знаю зачем. Но мой отец! Чтобы Фарер Дасин сказал, что доверяет суждениям своей маленькой девочки? Скорее звезды спляшут на верхушке дерева. «Замужняя и беременная» – вот это больше похоже на правду.

– Ну и что? – Ота вложил письмо в ее руку. – Возможно, ты его еще плохо знаешь. Сохрани письмо. Прочтешь его сама, когда мы избавимся от этой напасти.

Девушка неловко изобразила позу благодарности.

– Не за что, – ответил император.

Они сидели молча, пока не вернулись Данат и другие водоносы. Уступив место сыну, Ота забрался в палатку, где, как и опасался, проворочался с боку на бок до самого рассвета.

Они достигли Патая в полдень. На башнях развевались флаги, у западных ворот собралась толпа. Все кричали, пели; музыканты играли на флейтах и били в барабаны. Мужчины и женщины взбирались по решетчатым изгородям, чтобы получше разглядеть Оту, Даната, воинов и паровые телеги. Кругом витали ароматы миндаля в меду и подогретого вина с пряностями, к ним примешивался запах вспотевших тел. Городские стражи приветствовали императора по всем правилам этикета, а затем пошли впереди, разгоняя зевак.

Во дворце ждали горячая ванна и пир. Слуги окружили прибывших, точно рой мотыльков, и Ота вновь покорился императорской доле.

В его честь устроили празднество. Ота злился, не понимая, к чему вся эта бессмыслица. Блюдо следовало за блюдом, подавали сочное мясо и медовый хлеб, за рыбой в остром соусе карри несли соленую рыбу на льду. Все это сопровождалось выступлениями лучших акробатов и музыкантов, которых только смогли найти, но император их не замечал. За его столом сидела Ана Дасин, и всякий раз, когда Ота видел ее слепые глаза, он чувствовал укор совести. Ловить Маати и нового поэта теперь все равно что охотиться на перепелок с ватагой циркачей. Нужно было придумать что-то и путешествовать втайне, но император пока не представлял, как это сделать.

Стены его покоев были сложены из светлого камня, сводчатый потолок покрывали синие и серебряные плитки. Воздух наполняло сияние множества свечей, пахло горячим воском и благовонными маслами. Такой огромный зал, подумал Ота, согреть просто невозможно. Ану, Даната и всех остальных поселили где-то еще. Император отдыхал на длинном, низком диване, надеясь, что хотя бы сын сможет выбраться в город и расспросить жителей.

Когда Оте доложили, что его хочет видеть какая-то Сиан Нойгу, он чуть не отказал ей, но вовремя вспомнил, что это имя выбрала себе Идаан. Задыхаясь от волнения, император последовал за слугой в зал поменьше, украшенный чеканным золотом и резным гранитом. Его сестра сидела между фонтанчиком и темной нишей. На Идаан был скромный плащ, под ним серый халат. Ее сапоги совсем износились, на тыльной стороне кисти темнела длинная царапина с коркой засохшей крови.

Слуга поклонился и вышел. Ота изобразил позу приветствия, которой встречают близких родственников. Идаан склонила голову набок, точно собака, услышавшая незнакомый звук.

– Я хотела встретиться с тобой у городских ворот. Не знала, что ты решил устроить праздничное шествие.

– Я и не собирался, – ответил император и сел рядом с ней. (Фонтанчик журчал и побулькивал.) – Путешествовать незаметно – теперь не мой удел.

– Даже обвал такого шума не делает, – согласилась Идаан. – Но в этом есть и хорошая сторона. Чем заметнее ты, тем меньше замечают меня.

– Ты что-то узнала?

– Да.

– И что же?

– Все, – ответил из ниши голос.

Ота встал. Из тени вышла незнакомка, еще молодая, не старше сорока зим. Седина едва тронула ее волосы. На женщине был такой же простенький халат, как на Идаан, но держалась она со смесью оскорбленного достоинства и неуверенности. Такое император уже встречал. Несчастная была слепа, ее зрачки помутнели, однако миндалевидные глаза выдавали жительницу Империи. Перед ним стояла жертва нового поэта, и родилась она не в Гальте.

– Идаан-тя узнала все, – повторила женщина. – От меня.

Идаан взяла ее за руку и встала.

– Это мой брат, император, – сказала она и повернулась к Оте. – Ота-тя, это Ашти Бег.

20

Раньше Маати думал о смерти лишь в том плане, что нужно успеть до ее прихода. Прежде чем умрет, он должен овладеть грамматикой дая-кво, найти сына, избавить мир от проклятия Неплодной. Сам конец никогда не занимал его помыслов и виделся поэту чем-то вроде линии, к которой стремятся участники состязаний. Нужно просто доделать то и это, а небытие станет чем-то вроде отдыха после трудного дня.

После разговора с Эей Маати взглянул на смерть по-другому. Все свершения меркли перед мыслью о том, что ему предстоит исчезнуть. Он заметил, что все время поглядывает на свои руки, покрытые трещинками и темными старческими пятнами. Поэт чувствовал время как никогда. Его дни и ночи сочтены, а дальше ждет пустота, ничто. Так происходило от начала веков. Он всегда был смертен, не важно, замедлялась у него кровь или нет. Что все рожденное умирает, Маати по-настоящему понял только сейчас. Это меняло все.

И не меняло ничего.

Они ехали медленно, держась подальше от больших дорог и предместий. Эя часто останавливала повозку, когда солнце еще висело в пяти ладонях над горизонтом, лишь потому, что попался хороший постоялый двор или жилище гостеприимного крестьянина. Она и мысли не допускала, что Маати будет спать в холоде.

На третий день Эя покинула спутников, а на пятый вернулась с мешочком каких-то противных трав. Теперь Маати утром и вечером давился горьким чаем. Поэт разрешал нюхать свое дыхание, сравнивать пульс на запястьях, сжимать пальцы, изучать цвет глаз. Правда, при этом ему становилось неловко.

И вот что любопытно: несмотря на все свои страхи и хлопоты Эи, чувствовал он себя хорошо. Если задыхался, то не больше обычного, уставал, когда и положено. Но теперь стоило только охнуть, как на него устремлялись шесть пар встревоженных глаз. Маати уверял, что с ним все в порядке, даже если здоровье беспокоило его самого.

Казалось бы, он должен разрываться между этими чувствами – нежеланием волновать других и страхом смерти. Поэт не понимал, как они могут существовать в нем одновременно. Он словно бы разделился на двух Маати Ваупатаев, у каждого были свои опасения и мысли, и никакого согласия им не требовалось.

Чаще всего Маати не обращал на это внимания. По утрам он вставал вместе со всеми, завтракал переваренными яйцами или вчерашним мясом, выпивал гадкий чай и отправлялся в дорогу. Осень пахла морозцем, свежей землей и палыми листьями. Снег, укрывший школу, наведался и в предгорья, на перевалы, соединявшие западные плоскогорья с речными долинами к востоку от Патая, но здесь он был не таким глубоким. Солнце еще не утратило силу и по утрам прогоняло скорбный белый цвет в тень.

Когда пошел слух о том, что император сам возглавил охоту на поэта, они стали почаще сворачивать с широких удобных трактов на проселочные дороги, где попадалось меньше людей. Вдали от больших городов, гаваней и ярмарок не встречалось чужестранцев. Сюда не добрались предприимчивые женщины Западного края, которые приезжали в Хайем в поисках мужа и лучшей жизни. Да и не было тут лучшей жизни. Без детей небольшие города медленно вымирали. Однако мирские горести Маати больше не тревожили. Он просто совершал очередное путешествие в жизни, сотканной из расстояний. Если бы не чрезмерная забота спутниц, он и не вспоминал бы о бренности своего тела. Поэт забыл, что маленькие тяготы и радости путешествия могут оказаться для него последними.

Лишь много дней спустя, на полпути от школы к реке Киит, Эя, сама того не желая, напомнила ему об этом.

Они остановились в гостинице у большого озера. Вдоль стены дома прямо над водой тянулся широкий деревянный настил. Волны с плеском лизали его деревянные сваи. Над противоположным берегом кружили, перекликаясь, журавли. Маати в дорожном плаще сидел на трехногом табурете и смотрел на воду, серо-зеленые деревья и туманное белое небо. Из дома, как из другого мира, донесся голос Эи. Она вышла; поэт услышал, как лекарская сумка похлопывает по ее бедру. Эя остановилась у него за спиной.

– Красивые птицы, – заметил он.

– Пожалуй.

– Что Вандзит и остальные?

– Разошлись по комнатам. У нас целых три, и все отдельные, – довольно сообщила Эя. – Подадут ужин и завтрак. Одна серебряная полоска и две медных.

– Почему ты не поторговалась?

– Гордость не позволяет. – Она присела перед ним на корточки. – Есть разговор. Если ты не устал.

– Я старик – усталость всегда со мной.

Эя хотела возразить, но сдержалась. Она порылась в сумке и протянула ему лист бумаги. Маати нахмурился. Это был отрывок пленения, только структура изменилась, стала какой-то неуклюжей.

– Тут есть недочеты, – сказала Эя. – Однако подумать стоит. Я поговорила с Большой Ке, у нее появились кое-какие мысли насчет того, как выразить это с помощью нашей грамматики.

Маати остановил ее, подняв руку. Хрипловатые крики журавлей стрелами пронзали тишину. Поэт вслух прочел каждую строчку, стараясь понять, в чем тут смысл.

– Странно. Ведь в этом была самая удачная часть. Зачем ее менять?

И тут он понял. Эя расширила понятие раны. Вреда. Увечья. А в уголке страницы попробовала обыграть определение крови. Поэт сложил лист и спрятал его в рукав.

– Нет.

– Но это может...

– Нет, – повторил Маати. – У нас и так непростая задача. Достаточно уже того, что мы избавим людей от проклятия Неплодной. Если ты впихнешь в пленение все на свете, не сможешь удержать это в уме.

Эя вздохнула и посмотрела на другой берег. Ветер играл прядкой ее темных волос. Поэт видел по лицу – девочка ждала такого ответа. Более того, она с ним согласна. Маати положил руку ей на плечо. Они помолчали.

– Доберемся до реки, и дело пойдет быстрее, – сказала Эя. – С гальтскими паровыми лодками будем в Утани еще до морозов.

Слева из воды выпрыгнула рыба и с плеском упала обратно.

– Тобой займутся хорошие лекари, а я попробую пленить андата.

Маати набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул. Где-то в животе шевельнулся тошнотворный ужас.

– Ты уверена в своих силах?

Она изобразила позу решимости с оттенком упрека. Маати сложил руки, жестом спрашивая, что он такого сказал.

– Ты просто мечта для какого-нибудь философа, – заметила Эя. – Не даешь мне вылечить твое сердце, даже попробовать не разрешил, а потом трясешься, как старуха, когда опасность угрожает мне.

– Трясусь, как старуха? Пожалуй, мы с тобой видели разных старух. Конечно, я за тебя боюсь, Эя-кя. А как же иначе? Ты мне как дочь.

– Думай, что у меня все получится.

Она поцеловала старого поэта в макушку и ушла, оставив его в одиночестве. Маати запахнулся в плащ и решил смотреть на журавлей, пока не успокоится. Пол-ладони спустя он, бормоча под нос, пошел в дом.

На ужин была похлебка из молотой чечевицы, рис, приправленный чем-то сладким и таким острым, что выступали слезы. За медную полоску поэт купил добавки. Главный зал с низким потолком и закопченными стенами служил еще и чайной для жителей ближайших предместий. К концу ужина стали подтягиваться посетители. Внимания на путешественников они не обращали, к большой радости Маати.

В другое время за столом говорили бы о погоде, урожае, налогах и тех маленьких страстях и трагедиях, которые всегда и всюду тянутся за человечеством. Теперь обсуждали императора. По слухам, его отряд направлялся не то в Патай, не то в Лати, а может, в Западные земли. Ота намерен договориться с другой страной, раз уж от гальтских женщин больше нет проку, или найти поэта и вернуться с победой. Все эти годы он укрывал поэтов или сам стал одним из них. В этой болтовне не было ни слова правды. Маленькая Ке, которая слушала спор двух местных жителей, весь вечер еле сдерживалась, чтобы не покатиться со смеху.

Смерклось, и двое мужчин взяли барабаны. Ближайшие к очагу столы раздвинули, освободив место для танцев. Маати уже хотел пойти к себе, но тут к нему подсела Вандзит.

– Маати-кво, – тихо сказала она, взяв его под руку, – я поговорила с Эей-кя. Знаю, это не мое дело, но, прошу вас, подумайте еще, не отказывайтесь от ее предложения.

Мужчина постарше начал тихо отбивать ритм. Второй закрыл глаза, качая головой почти в такт ударам. Похоже, оба они были пьяны.

– Давай поговорим позже, – ответил Маати. – Не здесь.

– Я очень вас прошу. – От девушки попахивало перегнанным вином, ее щеки раскраснелись. – Мы пропадем без вас, вы же знаете. Вы наш учитель, вы нам так нужны. А если Эю... постигнет расплата, у вас есть я. У меня получится. Я уже смогла один раз и теперь сумею.

Второй барабан застучал сухо, негромко, не совсем так, как должен бы. В угол, на старика и прильнувшую к нему девушку, не смотрел никто. Маати наклонился поближе к Вандзит.

– Что с тобой? – шепнул он. – Ты снова предлагаешь пленить Израненного. Зачем тебе это?

Она заморгала, отшатнулась, широко раскрыв глаза и стиснув губы. Теперь пришла очередь Маати взять ее под руку. Он придвинулся к девушке и зашептал ей на ухо:

– Я знал столько поэтов, что и не счесть. Лишь немногие сумели пленить андата, и ни одному это не принесло радости. Мой учитель, Хешай из Сарайкета, обдумывал второе пленение Бессемянного, но у него ничего бы не вышло. Новый андат был слишком похож на предшественника. Отчасти поэтому я упустил Неплодную – слишком много взял из работы Хешая.

– О чем вы, Маати-кво? – спросила Вандзит.

На середину зала вышли три женщины и начали притопывать в такт барабанам.

– Все хотят попытаться еще раз. Ясный Взор...

Поэт осекся, стрельнул глазами по сторонам, но все были увлечены музыкой и танцем.

– Малыш, – снова начал он, – не оправдал твоих надежд. Но и второй не оправдает.

Вандзит побледнела, будто он дал ей пощечину, и вскочила так резко, что скамья с визгом сдвинулась. Когда Маати встал, девушка была уже на полпути к дверям. Поэт догнал ее только во дворе, у конюшни. Погода была промозглая. Свет лампы, висевшей над входом, размывала туманная дымка.

– Постой! – окликнул Маати, и девушка обернулась.

Ее лицо исказила боль.

– Как вы могли?! Как могли сказать мне такое?! Это пленение – не только моя работа, но и ваша. Вы точно так же в ответе за него. Я предложила заменить Эю, потому что кому-то все равно придется это сделать, а не потому что я так хочу. Он мне дорог. Это мой мальчик, и я его люблю. Он для меня все. Все!

– Вандзит...

Она разрыдалась и продолжила сдавленным голосом, всхлипывая:

– Он тоже меня любит. Что бы вы ни говорили, он мой малыш и любит меня. Как вы подумать могли, что мне нужна вторая попытка? Я предложила это ради вас!

Маати схватил ее за рукав. Девушка вскрикнула и попятилась. Она хотела уйти, но поэт не выпускал ткань из пальцев.

– Послушай, – сказал он строго, – я понимаю, как глубоко ты...

Вандзит зарычала, оскалив зубы, точно бойцовая собака. Она рванулась прочь, и Маати упал на колени. Когда он поднялся, ее торопливые шаги затихали где-то в сумраке. Туман сгустился так, что он не мог разглядеть своей руки.

Однако дело было, конечно, не в тумане.

Поэт стоял неподвижно, сердце колотилось, руки дрожали. Позади, чуть слева, слышался нестройный топот ног. Ритм барабанов стал для Маати путеводной звездой. Старик развернулся и побрел к дому. Земля под ногами была неровной, и каждый раз, наступая на камни и пучки травы, поэт уходил немного в сторону.

Зря он удерживал Вандзит. Она совсем расстроилась. Лучше бы он оставил ее в покое. Маати клял себя за упрямство, а ее за неумение совладать с гневом. Гул барабанов сменился трелью флейты и тихим, дрожащим голосом певца. Маати нащупал грубую дощатую стену и прислонился к ней в растерянности. Если он вернется в зал, то привлечет внимание к себе и остальным, к Вандзит. А если не вернется? Он не знал, как найти дорогу в комнату, не мог спрятаться. Халат насквозь пропитался сыростью, рука скользила по влажному дереву. Что же делать? Стоять здесь, подпирая стену, или пойти дальше? Вот бы отыскать Эю...

Маати бочком двинулся прочь от двери. Вдоль стены можно добраться до настила и подождать. Рано или поздно Эя спохватится и, скорее всего, первым делом заглянет туда. Маати попробовал представить, где начинаются и кончаются перила. Он провел у воды не одну ладонь, однако толком ничего вспомнить не мог.

Поэт споткнулся о бревно, ушиб коленку, но сдержался и не вскрикнул. Пальцы немели от холода. Он дошел до угла, наткнулся на какую-то лестницу. Сидеть на холоде рядом с невидимым озером расхотелось. Маати стал придумывать, как бы скрыть слепоту. Можно подойти к дверям главного зала, охнуть и упасть. Закрыть глаза, притвориться, будто потерял сознание. Тогда к нему позовут Эю.

Под башмаком что-то хлюпнуло, в нос ударила вонь. Поэт осторожно поднял ногу, чтобы подошва не увязла в навозной лепешке, и тут впервые понял: то, что сейчас переживал он сам, сделали с целым народом.

Башмак отяжелел и чавкал, но не скользил. Маати направился обратно. Примерно на полпути к нему вдруг вернулось зрение. Он стоял, держась покрасневшими грязными руками за черную стену. Настоящий туман оказался тоненьким, едва заметным. Поэт обернулся. Посреди вымощенного камнем двора сидела Вандзит, не сводя с Маати темных глаз. Долго ли она за ним наблюдала?

– Не стоило меня оскорблять, – сказала девушка голосом холодным, точно камень, и таким же непреклонным.

Поэт изобразил позу раскаяния, придав ей оттенок продолжения беседы. Вандзит прищурилась.

– Я люблю Эю-тя, – строго произнесла она. – Я никогда и ни за что не пожелаю ей зла. Предполагать, что я хочу ее гибели, хочу стать единственным на свете поэтом... это безумие. Ваши слова глубоко меня ранили.

– Я этого не говорил. Ни разу не упоминал ничего подобного. Если ты восприняла мои слова так, значит что-то здесь неладно.

Девушка вздрогнула, хотела изобразить какую-то позу, но так и не закончила. В доме кто-то взвизгнул. Музыка оборвалась. Вандзит грязно выругалась, вскочила, однако поэт уже спешил к дверям.

В главном зале стояла мертвая тишина, барабаны и флейта валялись на полу. На табурете сидела, закрыв ладонью рот, бледная женщина – наверное, та, что вскрикнула. Она смотрела в коридор, где находились комнаты постояльцев. Все молчали. В дверях стоял Ясный Взор. Он упирался ладошками в стену и качался туда-сюда, с трудом удерживая равновесие. Увидев хозяйку, андат испустил радостный вопль, взмахнул ручонками и со счастливым лицом плюхнулся на пол.

– Это... – произнес кто-то голосом, сотканным из благоговения и слез, – это ребенок!

И тут, будто слово прорвало плотину, зал потонул в гомоне. Вандзит бросилась к андату и подхватила его на руки, ее окружили. Поднялся невообразимый шум, все кричали, засыпая девушку вопросами. Маати хотел подойти к ней, но передумал. Из толпы вынырнул старик, что играл на барабане, и со слезами на глазах обнял поэта.

Поодаль с мрачным лицом стояла Эя. Поэт высвободился из объятий счастливого музыканта и начал протискиваться к ней. Он слышал, как Вандзит что-то громко и быстро объясняет, но ее слова тонули в шуме голосов.

– Вижу, тихие путешествия не для нас, – язвительно заметила Эя.

– Сходи за остальными, – попросил Маати. – А я займусь повозкой. Ночью уедем.

– Думаешь, сегодня здесь кто-то уснет? Это же малыш. Самый настоящий хайемский ребенок, а Вандзит – его мать. Если бы сами боги решили войти в эту дверь, им пришлось бы подождать. Все думают, что девушке помогла я. Целительница, которая знает, как вылечить бесплодие. Теперь они будут гоняться за мной, будто я стащила их зубы!

– Прости.

– Об этом заговорят на каждом углу. До отца дойдут слухи, и он отправится за нами в погоню.

– С чего ему думать, что в этом замешана ты?

– Гальты ослепли, и он поехал на запад. В Патай. Ко мне.

– Он не знает, что ты с нами.

– Конечно знает. Ведь я с вами, а он далеко не глуп. Просто я не видела в этом опасности, пока мы оставались в тени.

Толпа одобрительно загудела, появился хозяин, державший в каждой руке по две бутылки вина. Вандзит усадили поближе к очагу. Ясный Взор так и сиял, улыбаясь всем вокруг. Щеки Вандзит пылали, но выглядела она польщенной. Гордой. Счастливой.

– Во всем виноват я, – сказал поэт. – Это моя ошибка. Я отвлек ее, а когда она не думает об андате, у того появляется больше свободы.

Эя сурово поглядела на него. Маати помрачнел, расправил плечи. В груди закипала злость, но он не понимал, на кого злится и почему.

– Почему ты считаешь своим долгом всегда ее оправдывать? – спросила Эя.

И Маати почти с физической болью вдруг осознал то, чего старался не замечать все это время. Накатила тошнота, перед глазами все поплыло, однако он заставил себя ответить.

– Потому что ей нельзя было доверять. Она слишком молода, слишком зла на мир и почти безумна. А зверь у нее на коленях? Это существо дали ей мы.

Эя вздрогнула, однако испуг в ее глазах тут же сменился усталым смирением. Она поцеловала Маати в щеку. Они стояли вместе – островок тишины среди бури. То, что сказал поэт, для Эи было не ново, и она тоже не хотела в это верить.

Большая и Маленькая Ке потихоньку запрягли лошадей. На постоялый двор сбежались люди со всей округи. Пока они расхваливали ребенка, мать и целительницу, Ирит и Маати собрали вещи. Эя позаботилась, чтобы вино текло рекой и чтобы под конец пира в напитках оказались кое-какие травы.

До рассвета оставалось четыре ладони, когда беглецы покинули постоялый двор. Эя и Маати правили повозкой, Большая Ке ехала впереди, ведя запасных лошадей. Остальные спали, устроившись между мешками и ящиками. Луна зашла, вокруг стало темно, лишь факел Большой Ке освещал дорогу. Туман рассеялся, но холод пробирал до костей. Маати сидел, плотно закутавшись в плащ. Глаза слипались.

– Если будем ехать и по ночам, доберемся до реки за семь дней, – заметил поэт. – Правда, Большой Ке это не понравится. Скажет, что лошади устанут.

– И мне не понравится, потому что устанешь ты, – отозвалась Эя. – Я не из-за прихоти настаивала, чтобы мы отдыхали почаще.

– Со мной все хорошо. До Утани продержусь и потом – еще не один год. Вот увидишь. – Он вздохнул. От изнеможения казалось, что плоть воском стекает с костей. – Вот увидишь.

– Отдохни. Я тут и одна справлюсь.

– Ты уснешь.

– А ты будешь мне вместо подушки, дядя. Ничего со мной не случится. Давай.

Маати оглянулся. В повозке ему оставили место. Он знал, что Ирит положила туда два толстых шерстяных одеяла, хоть и не видел их в потемках. Поэт мечтал только об одном: лечь, и пусть весь этот несчастный мир хотя бы на время исчезнет. Но спать было рано.

– Эя-кя, – шепнул Маати, – Я хочу тебе сказать кое-что. Насчет Израненного.

Она повернулась к нему черной тенью во тьме. Поэт наклонился и заговорил тихо, но так, чтобы она все-таки расслышала его за стуком копыт по камням.

– Ты хорошо знаешь грамматику? Помнишь ее?

– Конечно.

– А ты сумела бы пленить андата, читая по памяти? Обычно работу записывают, как сделала Вандзит-тя. Это проще, но совсем не обязательно. Ты сможешь?

– Не знаю. Смогу, наверное. Я никогда об этом не думала. Но зачем?

– Надо отложить пленение, – сказал Маати, – пока ты не выучишь все наизусть.

Эя не ответила. В темноте прошумели крылья.

– К чему ты клонишь? – настороженно спросила она.

Маати сжал руки – у него уже давно ныли суставы. Старый шрам на животе чесался – так бывало, когда поэт слишком уставал.

– Если ты начнешь ритуал и вдруг перестанешь видеть... – начал он. – Если ослепнешь, читая... ты должна хорошо все помнить, чтобы не запнуться. Не сбиться.

– Не заплатить, – добавила Эя.

Они оба знали, что это означает смерть.

– Думаешь, она способна на такое?

– Не знаю. Я уже ничего не знаю. Но тебе лучше подготовиться.

Она тронула поводья, и лошади побежали резвее. Эя молчала. Наверное, обдумывала его слова. Маати осторожно соскользнул в кузов и стал пробираться к одеялам. Нащупывая путь в темноте, он вспомнил, как ослеп, и вздрогнул, но уверил себя, что ему просто холодно.

Повозка покачивалась, точно палуба или колыбель. Мысли текли неторопливо, ускользая и путаясь. Тело налилось тяжестью, колеса гремели и скрипели. Сердце стучало тихо и монотонно, как барабан на постоялом дворе, словно и не было в нем никакого недуга.

На зыбкой границе сна Маати представил, что может перенестись куда захочет, сложить пространство, будто лист, и шагнуть к императору. Тот не поверит глазам, придет в бессильную ярость. Старый поэт мечтал об этом так часто, что теперь видел все как наяву. Он расскажет о женской грамматике и андате. Красный от стыда Ота в смиренном благоговении будет взирать на исцеленный мир. Маати ждал этого часа много лет. Он принес в жертву десять учениц, каждая заплатила жизнью за неудавшееся пленение.

Теперь казалось, что мечта принадлежит кому-то другому. Маати смотрел на нее задумчиво и спокойно. Без сожалений, без надежды. Так мальчик разглядывает переливчатые крылышки прекрасного и ядовитого насекомого.

Он почти уснул и заметил, что к нему подполз ребенок, лишь когда тот лег рядом. Маати прижал его к себе, не думая, по старой привычке человека, который ухаживал за младенцем.

– Убей ее, – шепнул андат.

21

Император стоял там, где когда-то был западный огород. Полвека назад юный Ота покрикивал на мальчиков, которым не исполнилось и десяти. Унижал их. Это здесь он в порыве детской ярости заставил малыша есть комья земли. Оте тогда было лишь двенадцать, но сейчас он видел все так отчетливо, словно это случилось вчера. Глаза маленького Маати, его руки, покрытые волдырями, слезы, мольбы о прощении. В тот день для Маати началась дорога поэта, а для Оты – закончилась.

Стены чертогов оказались ниже, чем он представлял. А вот старые враги, вороны на ветках голых окоченевших деревьев, запомнились именно такими. Мальчишкой он ненавидел школу. С тех пор многое изменилось в ее судьбе, и он стал другим, однако ненависть не исчезла.

Ашти Бег рассказала, где укрываются Маати и его ученицы. Это Большая и Маленькая Ке, подруга Ашти – Ирит, и девушка по имени Вандзит, новый поэт. А еще с ними Эя. Ашти бежала из школы, подальше от безумной Вандзит и ее андата в образе ребенка. Слепого, иначе называемого Ясным Взором.

Через три дня после того, как Эя и Ашти расстались в одном из предместий, женщина вдруг ослепла. Вандзит не простила ей мнимого оскорбления. В отместку Ашти Бег предложила отвести Оту в их убежище. Под покровом ночи, если император того пожелает.

Нужды в этом не было. Дорогу он знал.

Сначала вперед выслали дозорных. Прячась как могли на открытой местности, те понаблюдали за чертогами и не заметили никаких признаков жизни. Приехав в школу, Ота обнаружил, что она вычищена, прибрана и совершенно пуста. Они опоздали. Ветер и снег стерли все следы, которые могли бы подсказать, куда отправились Маати, Эя и девушки, а с ними Вандзит.

Из школы вышла Идаан и направилась к брату решительной походкой. В холодном воздухе дыхание сестры клубилось облачками. Ота изобразил позу приветствия. Пожалуй, слишком церемонную, но другой на ум не пришло, да и разговаривать не хотелось.

– Видимо, они уехали раньше, чем вы достигли Патая, – сказала Идаан. – Почти все увезли. Осталось лишь несколько горшков с солеными орехами и засохший сыр. А так Ашти Бег все верно описала. Кто-то здесь жил, и не один месяц. На кухне явно готовили. И могилы еще свежие.

– Сколько детей тут погибло, как думаешь?

– В войну или при дае-кво? – спросила она и продолжила, не дожидаясь ответа: – Не знаю. Меньше, чем умерло в Гальте с тех пор, как ты и... остальные покинули Сарайкет.

Она осеклась на имени Даната. Ота уже давно заметил, что ей неприятно произносить его.

– Мы обязаны их найти, – сказал император. – Если не заставим девчонку поскорее вернуть людям зрение, Верховный Совет нас никогда не простит.

Идаан улыбнулась какой-то странной кошачьей улыбкой, одновременно ласковой и хищной. Заметила его недоумение и пожала плечами.

– Извини. Просто ты так говоришь, будто на свете еще есть какой-то Верховный Совет. Или гальты. Если Вандзит и правда сделала то, что сделала, все жители их городов и селений слепы уже много недель. Зима еще не наступила, но стоят холода. Пусть даже гальты успели собрать часть урожая, это поможет лишь крестьянам. Невозможно путешествовать из города в город, ничего не видя. Я уже не говорю о том, как управлять этими кастрюлями на колесах.

– Они что-нибудь придумают.

– Возможно, кто-то и придумает, но завтра их станет меньше. И послезавтра. И на следующий день. Теперь это не имеет значения. Сколько бы их ни осталось, это уже не гальтский народ.

– Не народ? А кто они тогда?

– Горстка выживших, – ответила Идаан, помрачнев. – Только и всего.

Они помолчали, глядя в землю. Вороны, бранясь между собой, взлетели и снова опустились на ветки. Ветер пах снегом и близкими морозами.

В школе воины устроили лагерь. На кухне было тепло, ноздри щекотал аромат вареной чечевицы и свиного жира. Ана Дасин и Ашти Бег сидели рядышком и говорили друг с другом, повернувшись к пустому месту. Ота не хотел на них смотреть, но не мог отвести взгляда. Они его завораживали. Их лица, жесты, обращенные в пустоту, были полны искренности. Словно, оказавшись в своей одинокой тьме, они утратили способность притворяться. В морщинах, что лежали в уголках губ Ашти Бег, отпечаталась злость. Каждое движение и улыбка Аны, напротив, дышали странным умиротворением. Рядом стояли три пустые миски – свидетельство того, как она проголодалась. Голоса женщин не выдавали их чувств, но лица и тела говорили красноречиво.

После заката холод усилился. Казалось, он сочится из стен, выпивает тепло и жизнь, будто ненасытный призрак. Ночевали в школе. Ота выбрал себе большую, удобную комнату, которая когда-то принадлежала Тахи-кво, его первому и самому нелюбимому учителю. Император укрылся тяжелыми шерстяными одеялами. Ветер в ставнях гудел свою монотонную, бессмысленную песню. На стенах покачивались тусклые отсветы очага. Ота лежал и думал.

Ему становилось неприятно при мысли о том, что здесь жила Эя. Не только потому, что она злилась на него и поступила по-своему. Из-за этого тоже, но главное – школа была одной частью его жизни, а дочь – другой, и соединить их было невозможно. Он попробовал представить, что сказал бы, встретив здесь Эю, Маати и его учениц.

Ота никому не признался бы в этом, но он был рад, что не застал их.

Возле очага темнота казалась плотнее, словно кто-то сидел там на корточках. Ота знал, что это неправда. Не впервые он обманывал сам себя, воскрешая образ Киян. Император улыбнулся видению, но оно уже исчезло. Собственный разум подал ему знак, и Ота прекрасно его понял. Если для спасения мира ты должен убить родную дочь, пусть мир погибнет. Правда, легче от этого не стало.

Его разбудил Данат. Он улыбался, в руке бабочкой трепетал лист бумаги. Юноша распахнул ставни, выпуская утренний свет. Ота поморгал, зевнул и нахмурился. В памяти таяли обрывки снов. Данат плюхнулся на край отцовской койки.

– Нашел!

Ота сел и принял позу недоумения. Сын протянул ему лист. Почерк был незнакомый, размашистый, перо летало по бумаге, едва касаясь ее. Ота протер глаза.

– Я спал в комнате неподалеку от твоей, – сказал Данат. – А когда проснулся, увидел эту бумажку. Она валялась в углу. И как я вчера не заметил? Правда, было темно, а я устал.

В глазах прояснилось окончательно, и Ота сосредоточился на записке.

Внизу стояло имя Ирит Лаатани. Ота сложил лист и похлопал им по губам, раздумывая. Похоже на правду. Если письмо – уловка, чтобы направить его по ложному следу, значит беглецам известно, где его отряд и кого ищет. Но тогда зачем хитрить? Вандзит и ее Слепой легко остановят любую погоню. Данат нетерпеливо кашлянул.

– Утани, – произнес Ота. – Они едут на север, куда ты и собирался. У тебя что, дар предвидения?

Данат рассмеялся, качая головой:

– Угадал ты, папа-кя. Мы не ошиблись. Если бы Маати не заболел, они не уехали бы.

– Как бы там ни было, они перестали прятаться. Опасный шаг, если поэт всего один.

Данат изобразил позу вопроса.

– Вандзит, – пояснил Ота. – Она их защита и сила. Пока у нее андат, они думают, что им ничего не угрожает. На самом деле она может их защитить, только если знает, откуда ждать беды. Лучник, сидящий в укрытии, прикончит ее быстрее, чем она его ослепит. И тогда остальные сделаются легкой добычей.

– Если только не успели пленить второго андата, – догадался юноша.

Ота принял позу согласия. Данат нахмурился.

– Но Ирит ничего не пишет об этом. Не упоминает, что Эя пленила Израненного.

– Да, о таком она бы не умолчала.

– И почему тогда они уехали?

Ота постучал пальцем по листу:

– Она сказала правду. Потому что Маати болен. Эя поняла: им придется рискнуть, иначе он умрет. Если он так плох, что ему нужна помощь других лекарей, ученицы наверняка едут медленно. Стараются его не утомлять.

– Тогда поскачем за ними, – сказал Данат. – Надо торопиться. И убить поэта прежде, чем она ослепит нас.

– Именно так, – согласился Ота. – Сожжем их книги, помешаем пленить второго андата, а потом вернемся и попробуем справиться с нашими бедами.

– Но... но тогда как мы поможем гальтам? Как вылечим Ану?

– Это непростой выбор. Если мы избавимся от Вандзит быстро, значит гальты останутся слепыми.

– Тогда убивать ее нельзя.

Ота глубоко вздохнул.

– Подумай хорошенько. Возможно, это единственная возможность застать их врасплох. В Сарайкете гальтам ничто не угрожает. Большинство из тех, кто остался на родине, вероятно, уже погибли. Остальными можно пожертвовать, и тогда мы спасены.

– И останемся бездетными. Что мы от этого выиграем? Все твои старания пойдут прахом.

– Они уже и так пошли. У нас нет выхода. Я только пытаюсь найти какой-то способ, чтобы конец не был слишком мучительным. Из этих осколков нельзя сложить мир, в котором стоило бы жить.

Данат помолчал, взял отца за руку:

– А я думаю – можно. У нас еще есть надежда.

– Вандзит? Если верить Ашти Бег, она зла, жестока и мстительна. Она ненавидит гальтов и невысокого мнения обо мне. И вот с такой девицей нам придется вести переговоры. Если ей что-то не понравится, мы потеряем больше, чем Гальт.

Данат изобразил позу игрока, принимающего ставку. Он рискнул бы миром и всем, что есть в нем, только бы спасти родную землю Аны. Ота помялся и ответил позой, которая говорила: так тому и быть. На сердце стало тепло от гордости за сына.

Киян-кя, подумал император, мы вырастили хорошего человека. Моли всех богов, чтобы ему хватило мудрости.

– Пойду скажу остальным. – Данат встал и направился к двери.

Ота окликнул его; юноша обернулся.

– Ты все верно решил, – сказал император. – Что бы ни случилось, ты сделал правильный выбор.

– Я не выбирал, – ответил Данат.

Остальные хоть и не знали, как быть дальше, но поняли, что в школе задерживаться бесполезно. Под руководством Идаан воины уже набирали воду и уголь для паровых телег, складывали вещи. С белого неба падал снег, даль терялась за его пеленой. У бронзовых врат дая-кво одиноко сидела Ашти Бег. Теперь они были приоткрыты, створки позеленели от времени. Никто, кроме Оты, не заметил в этом особенного смысла.

Ближе к полудню на самой вершине небесного свода проглянуло голубое небо. Лошадей запрягли, над телегами поднимались клубы дыма и пара. Все были готовы отправиться в путь, но Идаан и Ана до сих пор не вышли. Воины остались ждать, а Ота с Данатом вернулись в школу.

Они нашли женщин в одном из покоев. Ана сидела на древней скамье, наклонившись вперед. По ее щекам текли слезы, волосы спутались. Девушка сжимала руки так, что кончики пальцев налились красным, а костяшки побелели. Рядом стояла Идаан, скрестив руки, мрачная, как ночь. Едва Ота ступил на порог, как сестра повернула голову. Женщина что-то шепнула Ане, выслушала ответ и размашистым шагом подошла к императору.

– Что... У вас что-то случилось? – спросил тот.

– Конечно, случилось. Сколько вы уже путешествуете с этой девочкой?

– Она выехала с нами из Сарайкета.

– До сих пор не заметили, что она не мужчина? – В голосе Идаан звенела сталь. – Пусть воины подождут. И прикажи набрать мне чашу снега.

– А чем дело? – недоумевал Ота. – У нее те самые дни? Ей нужно лекарство?

Идаан посмотрела на него недоверчиво, с неприязнью и жалостью, будто он спросил, что идет следом за весной.

– Принесите мне снега. А лучше льда. Скажи людям, что мы выйдем ладони через полторы, и ради всех богов, пусть твой сын пока держится от нее подальше. Только унижения ей сейчас не хватало.

Ота изобразил позу подчинения, однако с места не сдвинулся. В темных глазах сестры что-то сверкнуло, но это была не злость.

– Как ты умудрился столько времени прожить рядом с женщинами и ничего не понять? – спросила она, понизив голос, но все так же сурово.

Покачав головой, Идаан вернулась к Ане.

Как сестра и обещала, полторы ладони спустя они с девушкой вышли из школы, словно ничего и не случилось. На Ане был темный шерстяной халат. Идаан помогла ей забраться на телегу. Данат было шагнул к ним, но Идаан взглянула на него так, что он сразу передумал. Она увела девушку в шатер и задернула за собой полог.

Воины перекликались, голоса, точно крики ворон, летели над пустошами. Трясясь и подпрыгивая, телеги свернули на восток, в сторону тракта, что вел от Патая к развалинам Нантани. По этой самой дороге Ота шел в детстве. Он попробовал представить себя, мальчишку, но мысли разбегались. Император никак не мог вспомнить, что чувствовал тогда, впервые покинув школу, оставив позади все, что знал.

В голове кружился рой вопросов. Как найти девушку-поэта и как ее уговорить? Что имела в виду сестра? Что произошло с Аной и хватит ли у них запасов угля? Спина болела все сильнее, он слишком много дней провел в седле. Думать о прошлом не было сил. Если он чего-то не помнит сейчас, не вспомнит и позже. Минувшее без следа исчезло, как исчезает всегда. Всегда. Так зачем его удерживать?

Выехали они поздновато, но против ожиданий пересекли тракт еще до темноты. К ночи разбили лагерь. Чтобы побыстрее попасть в Утани, нужно было доехать до реки Киит, а оттуда идти вверх по течению на лодках. Единственное преимущество перед Эей и Маати давали отряду паровые телеги. Теперь, вдалеке от широких дорог, приходилось чаще спать под открытым небом, на пересеченной местности повозкам ничего не стоило сломаться или застрять. Хуже того, котел мог взорваться, и тогда все, кто оказался рядом, погибли бы. Но в памяти Оты звучали слова Идаан о том, что случится завтра и послезавтра, и он торопил отряд.

Смеркалось. Четверо всадников отправились на разведку, остальные готовили скромный ужин – свинину и рис. Ашти Бег сидела рядом, перешучиваясь с воинами. Данат бродил вокруг палаток, притворяясь, будто охраняет лагерь, а на самом деле старался не подойти к шатру, где отдыхали Идаан с Аной. Император, сидевший у печи, подумал, как это похоже на его сына – утром отдавать все силы общему делу, а вечером дуться как ребенок. В юности Ота и сам был таким, а может, это ему сейчас так казалось.

Полог шатра откинулся, в ночь пролился звонкий смех Аны. Идаан вывела ее наружу. Темные глаза сестры и незрячий взгляд гальтской девушки светились весельем. Идаан заплела ей косы, как девочке из северных городов. В тусклом свете луны Ана выглядела совсем юной.

Идаан подвела ее к печи и усадила рядом с Отой. Он кашлянул, но девушка не удивилась; наверное, уже знала, что он тут. Идаан погладила ее по спине.

– Принесу нам поесть, а за тобой присмотрит мой брат.

Ана изобразила позу благодарности. Получилось вполне сносно. Идаан фыркнула, похлопала ее по плечу и слезла с телеги. По снегу захрустели, удаляясь, шаги.

– Ана-тя, – начал Ота и поморщился, услышав свой жалостливый голос. Не стоило так говорить. – Как ты?

– Все хорошо. Спасибо. Простите, что задержала вас сегодня. Такого не повторится.

– Это пустяки.

Ота был рад, что девушка повеселела. Наверняка утром она оплакивала свою горькую долю, судьбу родных и своего народа.

– Я о вас плохо думала, – сказала Ана. – Знаю, мы с вами только и делаем, что извиняемся, но все же простите меня.

– Может, уговоримся, что прощаем друг друга заранее? – предложил Ота.

Ана засмеялась с неожиданной теплотой. На душе стало легче. Ота улыбнулся, глядя на пылающие угли.

– А можно узнать, что именно ты обо мне думала?

– Что вы равнодушный. Жестокий. Меня с детства пугали Хайемом и андатами.

– Понимаю. – Ота вздохнул. – Сколько всего произошло между Хайемом и Гальтом. Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что в половине этих бед виновато неведение. Плохо, если оно идет рука об руку с властью.

– Расскажите...

Она умолкла, хмуря брови. В свете луны Оте показалось, что девушка покраснела. Император накрыл ее руку своей. Ана покачала головой и обратила к нему незрячие глаза.

– Если я слишком много прошу, помните, что простили меня заранее. Расскажите мне о матери Даната.

– О Киян? Хорошо. Что тебе рассказать?

– Что-нибудь.

Ота собрался с силами и начал вслух вспоминать разные истории. Ночь, когда они с Киян познакомились. Как она выгнала его, узнав, что он не простой посыльный. Как помогала ему, когда он учился быть хаем Мати, а потом императором. Он решил не говорить о плохом. О том, как едва не убил Синдзю, узнав, что тот влюблен в его жену. О том, как они с Киян страдали из-за постоянных болезней маленького Даната. О ее смерти. И все-таки скрыть печаль, кажется, не получилось.

Примерно на середине рассказа пришла Идаан, держа четыре пиалы, точно служанка в чайной, которая подает обед на целый стол. Император, не отвлекаясь, взял одну. Его сестра присела у ног Аны и вручила девушке вторую. Ота продолжал рассказывать. Как после войны Киян удалось разместить в подземельях всех жителей Мати и Сетани вместе с искалеченными воинами Баласара Джайса. Как она не разрешала слугам себя купать. Как посол Эдденси неправильно ее понял и подумал, что она приглашает его разделить с ней ложе.

Из темноты, привлеченный голосами, вышел Данат. Идаан отдала ему последнюю пиалу. Юноша сел рядом с отцом, потом подвинулся немного и еще немного, пока наконец не прислонился спиной к ноге Аны. Данат рассказал, что мать была остра на язык и могла при случае ввернуть крепкое словцо; рассказал, какие песни она пела. Сын сложил ее облик из всех тех черт и маленьких случаев, что запомнились ему в детстве. Как интересно было его слушать! Ота поймал себя на мысли, что у него таких воспоминаний нет.

Потом Данат пошел проводить Ану до шатра. Возле темной остывающей печи остались только император и его сестра. Воины уже поставили для них палатки, но Идаан хотела еще посидеть на свежем морозном воздухе, попивая разбавленное вино, и Ота решил к ней присоединиться.

– Может, объяснишь своему недогадливому брату, что сегодня произошло? – спросил он, помолчав.

– А ты так и не понял? Эта Вандзит уничтожила ее дом. Ане больше некуда возвращаться. У нее было время хорошо подумать, представить, что ждет ее, калеку, в чужом краю. И это ее ужаснуло.

– Она влюблена в Даната?

– Конечно. И влюбилась бы еще быстрее, если бы вы не вмешивались. По-моему, чувство пугает девочку больше, чем гибель ее народа.

– О чем ты?

– Она выросла, глядя на отца с матерью. Если много лет не видишь ничего, кроме чужих сожалений, поневоле станешь думать, что весь мир таков.

– Мне казалось, Фарер-тя очень любит свою жену.

– А я слыхала, что в брак вступают двое, – усмехнулась Идаан. – Ана боится повторить не судьбу матери, а судьбу отца. Не хочет, чтобы ее любовь просто терпели. Я почти весь день рассказывала ей про Семая. И дала совет: если она хочет понять, каков Данат, нужно приглядеться к тебе. Если хочет узнать, как твой сын будет относиться к ней, пусть спросит, как относился ты к своей жене.

Ота рассмеялся, и в темноте ему показалось, что Идаан улыбается.

– Жаль, я не знала Киян, – сказала она. – Судя по рассказам, она была хорошей женщиной.

– Очень хорошей, – кивнул Ота. – Мне тяжело без нее.

– Я знаю. А теперь знает и Ана-тя.

– Что в этом толку? Все мои надежды на союз Хайема и Гальта рухнули. Мы охотимся за девушкой, которой под силу погубить целый мир. Если она ослепила гальтов, почему бы не ослепить и нас? Или все живое? Как думать о свадьбе Даната и Аны, когда к Ночи свечей мы все, возможно, потеряем зрение и будем умирать от голода.

– Все умирают, высочайший. – Идаан произнесла его титул, будто ласковое прозвище. – Всякая любовь кончается расставанием или смертью. Все народы и государства уходят в прошлое. Все младенцы когда-нибудь сойдут в могилу. Если бы мысль о смерти губила всякую радость, мы убивали бы детей, едва они появятся на свет. А мы заворачиваем их в теплое одеяло, поем колыбельные, кормим молоком, словно это будет продолжаться вечно.

– Ты так хорошо рассказываешь, будто сама это делала.

Идаан не то вздохнула, не то всхлипнула.

– Ты что? – спросил он темноту.

Сестра молчала пять долгих вздохов и наконец произнесла тихо и смущенно:

– С ягнятами.

– С ягнятами?

– Я заворачивала новорожденных ягнят в тряпицу и уносила в дом. Даже заставила Семая сделать колыбель, чтобы их качать. Через год-другой пришлось перейти на козлят. Ведь после такого я не могла зарезать ягненка. Под конец у нас набралось чуть ли не шестьдесят овец.

Ота не знал, рассмеяться или обнять ее. Ему и грустно, и странно было представить, как женщина, убившая отца и братьев, баюкает ягнят.

– Это со всеми происходит? – спросил он. – Все женщины страдают без ребенка? В них так сильна жажда о ком-то заботиться?

– Да, совладать с ней трудно. Но чтобы все от этого страдали? Конечно нет. Мне вот было трудно. Ученицы Маати, наверное, тоже очень хотят детей, если готовы жизнью рискнуть. Но не всякой женщине нужен ребенок, и хвала богам, иногда безумие проходит. Мое прошло.

– И ты уже не хочешь быть матерью? Если бы каким-то чудом это стало возможно, ты отказалась бы?

– Боги! Ну конечно. Какая из меня мать? И все-таки я скучаю по ним. По моим ягнятам. Это возвращает нас к Ане-тя, верно?

Ота изобразил позу вопроса.

– Мне ли говорить, – спросила Идаан, – что влюбляться глупо лишь потому, что любовь обречена?

22

За месяцы, проведенные в школе, Маати успел забыть, каким большим кажется мир, когда путешествуешь в одиночку, и каким тесным он становится, если у тебя много спутников. Жизнь в окружении одних и тех же давно знакомых лиц начала его угнетать. Но в школе можно было хотя бы уйти куда-нибудь, в дороге же драгоценный случай поговорить наедине представлялся очень редко.

С той ночи, когда к нему подполз андат, у Маати так и не вышло перекинуться с Эей словом без лишних свидетелей. Он скрывал правду от Ирит и обеих Ке. Боялся, что они проболтаются. Боялся, что Вандзит услышит и в попытке себя защитить совершит нечто безумное.

Поэт боялся, потому что боялся, и был почти уверен, что Вандзит это заметила.

Они достигли речной долины быстрее, чем ему хотелось. Маати знал, что в лодке их кружок станет еще теснее, а ведь впереди долгий путь. Нужно скорее поговорить с Эей. Времени оставалось мало, и поэт нервничал.

Холод и снег сюда еще не добрались. Маати с ученицами словно путешествовали назад во времени. Деревья пока не облетели. Кое-где в золотых, красных и коричневых кронах еще проглядывала зелень. Ближе к реке предместий и крестьянских подворий стало больше. Дороги и тропы сворачивали к оросительным каналам, путники встречались все чаще; в основном это был сельский люд, но попадались и жители городов. Поэт сидел на козлах, кутаясь в халат, и смотрел на дорогу. Он устроился тут, чтобы не видеть андата.

Маати так задумался о непростых отношениях внутри своего маленького отряда, что заметил гальтов, лишь когда лошади почти поравнялась с ними.

На обочине сидели трое мужчин, которым еще не исполнилось и тридцати. Их одежды когда-то были красными или оранжевыми, а теперь превратились в грязное тряпье. У самого рослого на плече висела кожаная сумка. Услышав стук копыт, они отошли и встали в высокой траве, словно призраки из детской сказки. Зрачки их голубых глаз помутнели. Все трое, наверное, позабыли, когда брились в последний раз. Гальты привычно повернулись к дороге. Изможденные лица не выражали ничего, по ним даже незаметно было, что путники голодны. Маати невольно придержал лошадей. Эя, сидевшая в повозке, попросила его остановиться. Подскакали Ирит и Большая Ке – сегодня пришла их очередь ехать верхом. Вандзит и Маленькая Ке придвинулись к бортику. Маати осторожно взглянул на андата, но тот сидел неподвижно и молчал.

– Кто вы? – спросила Эя на гальтском. – Как вас зовут?

Привидения вздрогнули, растерянно заморгали незрячими глазами. Первым опомнился тот, у кого была сумка.

– Я Джейс Ханин, – ответил он чересчур громко. – А это мои братья. Мы не больны. Что-то случилось с нашими глазами, но это не заразно, госпожа. Не бойтесь.

Эя пробормотала что-то, отодвинула ящик. Маати обернулся и увидел, что она взяла лекарскую сумку. Хочет спрыгнуть на дорогу. Вандзит поймала Эю за рукав.

– Нет. – Это была не столько просьба, сколько приказ.

– Ничего со мной не случится.

Вандзит вцепилась еще сильнее. Эя заглянула ей в глаза, и обе замерли в молчаливом противостоянии.

– Вандзит-тя, – сказал Маати, – все в порядке. Пусть она к ним подойдет.

Девушка бросила на него взгляд, полный злобы, но уступила. Эя соскочила на землю и приблизилась к удивленным гальтам.

– Населенные места далековато. Как вы сюда попали? – спросила она.

– Мы были в предместьях, – ответил высокий. – Потом что-то произошло. Мы возвращаемся в Сарайкет, где осталась наша мать. Только вот беда: одни нам помогут, а другие ограбят или не по той дороге пошлют.

Он попробовал улыбнуться с прежним обаянием. Маати привязал поводья и спустился на землю.

– У вас тут мать? – переспросила Эя.

– Да, госпожа.

– Что ж, – невозмутимо сказала она, – по крайней мере, вы не жулики, которые водят за нос мужчин в предместьях. Что у вас в сумке?

Гальт сокрушенно поморщился, но врать не стал:

– Списки, госпожа. Имена тех, кто хотел себе гальтскую жену.

– Так я и думала.

– Не помогай им, – сказала Вандзит.

Она перебралась на козлы. Поводья не взяла, но Маати видел, что она вот-вот их схватит. Из-за бортика за ним следили черные глазки андата. Поэт отвернулся. Эя будто и не слышала девушку.

– Мы никого не обманывали, – сказал рослый мужчина. – В Актоне есть человек, он собирает женщин, которые не прочь переселиться. У нас был с ним договор. Деньги забрали, но списки есть. Богом клянусь, если мы вернемся в Сарайкет, то выполним свои обещания.

– Воры воров обокрали, – сказала Эя, доставая из сумки мех с водой. – Все по справедливости. Выпейте, только не больше двух глотков. Там лекарство.

– Эя-кя, – с тревогой позвала Ирит.

Конь Большой Ке мотнул гривой и переступил копытами, чувствуя беспокойство всадницы. Эя не обращала внимания.

– Вот... протяни руку. Это серебряные полоски. Я сделала на каждой зазубрину, так что вы поймете, если кто-то захочет их подменить. Вам хватит, чтобы добраться до Сарайкета. Эта дорога ведет к реке. Идти день, а может, и побольше. Считайте, что два.

– Спасибо, госпожа, – сказал другой мужчина.

– На то, чтобы с вами поехать, нам, конечно, и надеяться нечего? – спросил высокий, с надеждой улыбаясь.

– Да, – сказал Маати, зная, что этого Вандзит уж точно не потерпит. Затевать с ней ссору он совсем не хотел. – Эя, нам давно пора ехать дальше.

Не глядя на него и не говоря ни слова, она забралась обратно и снова уткнулась в свои дощечки, над которыми просидела все утро. Маати тронул лошадей, и повозка покатилась. Вандзит сидела рядом.

– Не стоило им помогать, – буркнула она тихо, но Эя наверняка услышала.

– Ничего страшного не случилось, – сказал он. – Не думай об этом.

Вандзит нахмурилась, но промолчала. Весь оставшийся день она так и сидела на козлах, точно охраняла Маати от Эи. Та с головой ушла в работу. Даже когда остальные запели, коротая время, она продолжала внимательно читать. Разговор зашел о том, чтобы не останавливаться после заката и поскорее доехать до реки, но Эя не согласилась. Она не хотела, чтобы Маати слишком уставал. Большая Ке поддержала ее, беспокоясь за лошадей.

Они разбили лагерь и уговорились по очереди караулить – дорога была слишком близко. По вечерам Вандзит делала их зрение острее, но утром возвращала все обратно. Она, конечно, не дежурила. Как и Маати. Старый поэт смотрел на луну, висевшую над ветвями деревьев, слушал, как ухают вдалеке совы, и пил горький отвар. Вандзит, Ирит и Маленькая Ке спали в повозке, завернувшись в халаты. Андат сидел рядом с хозяйкой, неподвижный, точно изваяние. Эя и Большая Ке заступили на дежурство первыми. Они сидели спиной к костру, чтобы зоркие глаза лучше видели в темноте.

Убей ее, сказал в ту ночь Ясный Взор. Маати отшатнулся, слабое сердце заколотилось в ужасе. Андат продолжал спокойно смотреть на него. В детских глазах светилась мудрость, точно какое-то древнее существо надело маску ребенка. Потом он кивнул, развернулся и неуклюже пополз обратно. Он все сказал, остальное зависело от Маати.

Старый поэт взглянул на свою пиалу. Чай почти остыл, на дне плавали кусочки листьев и корешков. И тут в голову пришла мысль. Возможно, не самая удачная, но времени оставалось мало и рискнуть стоило, ведь утром они уже наймут лодку.

– Эя-кя, – тихо позвал он, – у чая привкус какой-то странный. Ты не могла бы...

Она повернулась. В свете луны и костра ее лицо выглядело постаревшим. Эя подошла к дереву, под которым сидел поэт. Большая Ке проводила ее взглядом. В повозке никто не проснулся, но андат не сводил с Маати глаз. Эя взяла пиалу и попробовала снадобье.

– Есть разговор, – шепнул поэт. – Никто не должен знать.

– Чай как чай. Дай мне руки, – сказала Эя и тихо продолжила: – Что случилось?

– Андат. Он со мной говорил. Он хочет, чтобы я убил Вандзит-тя. Это все он.

Эя сжала его запястья и сосредоточенно прикрыла глаза, будто сравнивает пульс.

– О чем ты? – прошептала она.

– Ребенок ластился к Ашти Бег. Та решила, что он ее любит. Вандзит стала ревновать. Их ссору подстроил андат. А теперь, когда понял, что мы боимся, он старается использовать и меня. Как Размягченный Камень, который отвлекал Семая-тя. Как Бессемянный.

Эя начала ощупывать его ладони с непроницаемым видом, словно покупатель на рынке.

– Какая разница? Допустим, андат ко всем нам старается подобрать ключик. Но разве это что-то меняет?

Она опустила руки и невесело улыбнулась. В кустах зашуршал какой-то маленький и юркий зверек. Наверное, мышь.

– Что случилось? – окликнула их Большая Ке.

В повозке кто-то охнул и заворочался.

– Все хорошо. Просто нам тут кое-что надо выяснить, – отозвался Маати и добавил шепотом: – Ничего это не меняет. Вандзит скорее примет сторону Взора, чем нашу. Если он плетет заговор против нее – а это так и есть, – ему легко добиться цели. Андат – это она сама. Он знает, чего она хочет и чего боится.

– Думаешь, она мечтает о смерти?

– Она хочет положить конец своим страданиям. Думала, что совершит пленение и тогда все пройдет. У нее появился желанный ребенок. Она отомстила гальтам. Добилась, чего хотела, а боль не проходит.

Маати пожал плечами. Эя изобразила позу согласия с оттенком печали.

– Если бы она не была поэтом, я бы ее пожалела. Но она поэт, и она меня пугает.

– Маати-кя? – позвал из сумрака тревожный голос Вандзит. – Что с Маати-кво?

– Ничего, – отозвалась Эя.

Вандзит сидела в повозке, широко раскрыв глаза. Волосы девушки спутались, к груди она прижимала андата. Эя жестом дала понять, что волноваться не о чем.

– Все хорошо.

Вандзит и Взор недоверчиво посмотрели на Маати. Выражения их лиц были до того одинаковыми, что поэту стало жутко.

* * *

Киит брала начало далеко на севере. Дожди, что шли над хребтом, отделявшим города Хайема от Западного края, наполняли горные речушки, те сбегали на восточные плоскогорья, сливались, прокладывая себе путь на юг – к Утани, развалинам Удуна и широкой илистой дельте к востоку от Сарайкета.

В самых широких местах берег удалялся от берега примерно на тысячу шагов, но это южнее. Здесь, в предместье, что пристроилось у самой воды, река была намного уже. Ее гладь посверкивала серебряной лентой. Восемь улочек вились, пересекая друг друга под самыми неожиданными углами. Собаки лаяли, гоняясь за курами, те кудахтали, моля о пощаде, и отбивались клювами. В селении было два постоялых двора и чайный дом, хозяин которого не поленился написать на стене, что мест для ночлега тут нет, и будто нехотя сообщил, что подает свежую лапшу и старое вино. Пахло сухой листвой и молодой порослью, прохладой реки и дорожной пылью. Не хватало только детей – их звонких криков, просьб, жестоких и невинных игр.

Маати остановил повозку во дворе ближайшей к реке гостиницы. Большая Ке спешилась и пошла договориться о комнатах. После происшествия с андатом его решили всегда держать под присмотром в отдельном помещении, закрыв ставни и заперев дверь на засов. Они собирались сесть в лодку еще до темноты, но предосторожность не была лишней.

Вандзит была мрачнее тучи. Днем они еще дважды встречали людей с бледной кожей и помутневшими глазами. На обочине просили милостыню двое мужчин, за какой-то старухой шла, держа конец веревки, женщина. Эя больше не просила остановиться, чтобы им помочь. К счастью, здесь слепых не было.

В общем зале Вандзит тронула Маати за плечо. В другой руке она держала андата, с головой закутанного в одеяло. Тот застыл, словно мертвый.

– Маати-кво, я что-то волнуюсь. С тех пор как мы покинули школу, Эя очень странно себя ведет, вам не кажется? Она все время что-то пишет на своих дощечках. Как бы ей это не повредило.

– С ней все в порядке. – Поэт надеялся, что его улыбка вышла уверенной.

– Зачем она дала гальтам серебро? – Голос девушки зазвенел. – Что хотела этим сказать? Я не понимаю. А вы?

Из темного коридора вышла Большая Ке и поманила их. Маати пришлось тащить за собой Вандзит чуть ли не силком. По дороге та буравила Ке недовольным взглядом.

– Мне кажется, – продолжала девушка, – Эя забыла, кто ее друзья, а кто враги. Понимаю, вы ее любите, но пусть это чувство вас не ослепляет. Не закрывайте глаза на правду.

– Хорошо, Вандзит-кя, – сказал Маати.

Они вошли в комнату с маленькой койкой из холста, натянутого на деревянную раму. На полу лежал свежий тростник. Дубовые ставни были закрыты.

– Оставь это мне. Я сам разберусь.

Большая Ке вышла, пробормотав, что неплохо бы присмотреть за лошадьми. Как только дверь закрылась, Вандзит раскутала андата и усадила его на кровать. Малыш принялся агукать и лопотать что-то, улыбаясь беззубым ртом и размахивая ручонками. Он подражал детской радости. Губы Вандзит тронула улыбка. Увидев, сколько счастья, страха и злобы соединилось в этой девушке, Маати похолодел.

– Вы просто обязаны вмешаться, – сказала Вандзит. – Эе-кя нельзя доверять андата. Вы же не...

Ребенок взвизгнул и повалился на бок, пытаясь слезть с кровати. Вандзит усадила его обратно.

– Вы же не доверите пленение тому, в чьих силах не уверены.

– Конечно, я постараюсь этого избежать.

– Странный ответ.

– Я не бог. Сужу о людях как могу, приглядываюсь. Насквозь я их не вижу.

– Но если вы поймете, что Эе нельзя доверить пленение, вы ей запретите. – Девушка начинала злиться. – Вы обязаны это сделать.

«С кем я спорю? – подумал он. – С Вандзит? Или с андатом? Понимает ли она, что говорит?»

– Да. Если она не обладает силой, чтобы удержать андата, моим долгом будет ее остановить, – произнес Маати. – И я это сделаю. Но я должен знать наверняка. Сначала попробовать что-то еще, помочь ей.

– Помочь? – Вандзит приняла позу насмешки.

– Я не стану никого убивать, пока у меня есть иной выход.

Вандзит отшатнулась, побледнев. Андат переводил взгляд с нее на старого поэта, не скрывая радости.

– Я не говорила, что ее нужно убить, – пролепетала девушка.

– Не говорила? – переспросил Маати, точно обвинял ее. – Ты уверена?

Он развернулся и вышел. Руки дрожали, сердце колотилось.

Старый дурак! Проговорился. Наверное, андат на то и рассчитывал, знал, на что надавить, чтобы Маати не выдержал. Поэт остановился в общем зале. Голова шла кругом. Он сел за стол и уронил голову на руки.

Сердце никак не могло успокоиться, щеки горели. Голоса Ирит и хозяина отдавались эхом, будто звучали где-то на другом конце длинного коридора. Поэт стиснул зубы, изо всех сил стараясь взять себя в руки.

Мало-помалу сердце унялось, жар сошел с лица. Маати не знал, сколько просидел за столиком у дальней стены. Несколько вздохов или полдня? Поэт хотел встать, но колени подогнулись. Он обессилел, будто долго бежал без передышки.

Маати подозвал хозяина и попросил крепкого чаю. Вскоре на столе появился железный чайник, отлитый в форме жабы; воду наливали из ее высунутого язычка. Маати наполнил резную пиалу горячим зеленым чаем, посидел немного, вдыхая аромат, и наконец осторожно поднес ее к губам.

Когда пришла Ирит, он почти успокоился. Стал прежним Маати, пусть разбитым и слабым. Девушка села напротив, сцепила руки. На ее губах застыла широкая улыбка.

– Маати-кво. – Она запоздало изобразила позу приветствия. – Я только что с причала. Эя наняла нам лодку. Хорошую, широкую, так что слишком качать не будет и на отмели не застрянем. Они там говорили что-то про мели. В любом случае...

– Что с тобой?

Ирит посмотрела в зал, будто ждала кого-то, и произнесла, не глядя на поэта:

– Я не смогу пленить андата, Маати-кво. Может, от меня была какая-то польза, а может, нет. Но мы оба знаем, что у меня ничего не выйдет.

– Ты хочешь уйти.

Она взглянула на него, поджав губы и широко раскрыв глаза. Пожалуй, такой ее портрет написал бы художник, которому она не нравится.

– Собери свои вещи, – сказал Маати. – Уходи, пока мы не сели в лодку.

Она изобразила позу повиновения, но робко, испуганно. Маати кивнул.

– Я скажу Вандзит, что Эе нужен особый корень, который растет только на юге. Я послал тебя за ним, и мы встретимся в Утани. Вандзит не догадается, в чем истинная причина.

– Спасибо, – с облегчением вздохнула Ирит. – Простите меня.

– Не медли. Времени мало.

Ирит выбежала, всплескивая руками так, что казалось, будто они живут сами по себе. Поэт сидел в густеющих сумерках, пил чай и старался убедить себя, что к нему возвращаются силы. Он просто поддался страху. Он не терял сознания. Все хорошо. Когда Эя и Маленькая Ке пришли за Вандзит и андатом, Маати почти себе поверил.

Узнав об отъезде Ирит, Эя не сказала ни слова. Большая и Маленькая Ке переглянулись и продолжили носить ящики в лодку. Вандзит лишь кивнула, ушла с андатом на нос и села там, глядя на реку.

Лодка была шагов пятнадцать в длину и двенадцать в ширину. Она низко сидела в воде. На корме хранился уголь, стоял котел, приводивший в движение колесо с широкими лопастями. Правил судном и следил за огнем в печи старик с тонкой морщинистой кожей. Когда он отдыхал, за дело брался помощник, наверное сын. Оба ни с кем не заговаривали, и даже ребенок, вертевшийся на руках у Вандзит, их не удивил.

Когда все поднялись на борт, а вещи привязали, Эя изобразила позу полной готовности. Молодой лодочник певучим голосом крикнул, чтобы отвязали канаты. С берега отозвался служитель пристани. Котел грозно запыхтел, колесо повернулось, мощно загребая воду, и они отчалили. Маати казалось, что дует ветерок, но, скорее всего, просто лодка шла очень быстро. Эя сидела рядом с поэтом и проверяла его пульс.

– Мы сказали, что ребенка родила девушка из Западного края от утхайемца. Вандзит – нянька.

Маати кивнул. Они отлично придумали. Вандзит повернула голову, услышав свое имя. Глаза у нее были чистые, и все равно поэту почудилось, что она плакала. Эя с озабоченным видом щипала до белизны его пальцы, а потом смотрела, как быстро возвращается в них кровь.

– Она говорила о твоих дощечках, – сказал Маати. – Ты много времени над ними проводишь. Как идет работа?

– Когда пишу, стараюсь нажимать посильнее, чтобы можно было нащупать буквы, – шепнула Эя. – Я и не думала, что это мне так поможет. Кажется, я знаю, как улучшить саму грамматику. Придется сделать еще один черновик, но... С тобой все хорошо?

– Что? Да. Все в порядке.

– Устал?

– Конечно. Я ведь старик. Слишком долгая у нас дорога, и я...

Выпустил на волю безумного поэта, подумал он. Вся жестокость и уловки дая-кво, все страдания, которые мне пришлось вынести, были не напрасны. Лишь благодаря этому такие, как Вандзит, не получали силу андатов. А я ничего не понимал.

Словно прочитав его мысли, Эя посмотрела на Вандзит. Солнце сверкало на волнах, окружая темную, сгорбленную фигурку девушки бело-золотым сиянием. Маати отвернулся, но образ еще долго плыл у него перед глазами – на что бы поэт ни взглянул, он видел Вандзит в белых одеждах скорби, окруженную чернотой там, где раньше был свет.

– Пойду заварю твое снадобье, – мрачно сказала Эя. – Отдыхай.

– Эя-кя, нам... нужно ее убить.

Она обернулась с застывшим лицом. Поэт незаметно указал в сторону Вандзит, рука дрожала.

– Нужно знать наверняка, что во время пленения тебе ничто не угрожает. По крайней мере, извне. Ты ведь... Ты понимаешь.

Эя вздохнула.

– В Лати я знала одну целительницу, – произнесла она задумчиво. – Та как-то рассказала мне историю. О мужчине, который подхватил заразный недуг. Он был хорошим человеком, все его любили. Это случилось давно, и у него были дети. Он пошел на охоту, а когда вернулся, слег. Целительница сказала его родным, чтобы они его задушили, а тело сожгли. Его убивали на глазах у детей, те кричали от ужаса. После этого целительница много лет не могла спать спокойно.

Эя смотрела перед собой, гордо подняв голову, словно бросала вызов кому-то. Человеку, богу или судьбе.

– Ты хочешь сказать, что она не виновата, – шепнул Маати, не упоминая имени Вандзит. – Это девочка, у которой на глазах убили семью. Одинокая женщина, которая хотела ребенка и не могла родить. Если с ней что-то не так, в этом нет ее вины.

Эя изобразила позу несогласия.

– Я хочу сказать, какие бы кошмары ни снились той целительнице, она спасла детям жизнь. Я знаю кое-какие травы. Когда остановимся на ночлег, я их поищу и обо всем позабочусь.

– Нет. Нет, я сам должен. Кому как не мне...

– Нужно действовать быстро, чтобы она не успела догадаться. У тебя не выйдет.

Маати изобразил позу вызова, но Эя ласково сложила его руки.

– Ты просто надеешься ее спасти.

Она смотрела устало и решительно, совсем как ее отец. Как Ота, который тоже однажды убил поэта.

23

По утрам император вставал совсем разбитым. У него кололо в боку, затекшие суставы ныли не преставая. Хорошо, что паровые телеги позволяли поспать ладонь-другую ближе к полудню или после обеда, иначе пришлось бы туго.

В дороге их нагнал посыльный, одетый в цвета Дома Сиянти и забрызганный грязью до пояса. Теперь его конь трусил рядом с повозками, отдыхая после скачки, а всадник ждал ответов. Он привез не меньше дюжины писем, но торопился лишь из-за одного. Это было послание на желтоватой бумаге, сшитое черной нитью и скрепленное печатью Баласара Джайса. Ота покачивался в седле, никак не решаясь ее сломать.

Он вырвал нить и развернул страницы. Пробежал глазами строчки, потом стал читать внимательнее, медленно сознавая весь их смысл. Наконец император спрятал письмо в рукав. На сердце лег тяжкий камень.

Данат подъехал ближе и сложил руки в позе вопроса и сочувствия. Юноша не знал, что случилось, но уже понял: вести дурные.

– Чабури-Тан. – Ота начал с меньшей потери. – Города больше нет. Разграблен и сожжен. То ли наемники переметнулись к врагу, то ли просто сложили оружие, но итог один. Пираты вывезли что смогли, остальное спалили.

– А флот?

Император поглядел на дорогу. Солнце растопило снег везде, куда смогли дотянуться его лучи, но в тени земля так и осталась белой. Ота знал Синдзю Аютани почти всю жизнь. Тот умел шутить с непроницаемым видом, не любил самоуверенность и помпезные церемонии; у него был острый ум и трезвый взгляд на вещи. Когда не стало Киян, в целом мире лишь они вдвоем понимали, как велика утрата.

Теперь Ота остался один.

– Уцелевшие корабли охраняют гавань Сарайкета, – произнес император, когда голос вернулся к нему. – Есть надежда, что Ялакет и Амнат-Тан спасет зима. Весной нам придется снова что-то придумывать.

– Тебе плохо, папа-кя?

– Ничего, выдержу. – Император поманил к себе посыльного. – Передай им, что я все понял.

Тот изобразил позу почтения, развернул коня и ускакал. Ота целиком отдался горю. Письма подождут. Он потом разберется, чего хочет Госпожа вестей и советники, которых он оставил наблюдать, как рушится Империя. Два послания предназначались Ане Дасин и наверняка были от ее родителей. Эти письма из Сарайкета догоняли отряд много дней. И каждый день уносил человеческие жизни, не только в Гальте – повсюду.

Синдзя мог погибнуть. Посылая корабли в Чабури-Тан, Ота знал это, и его друг тоже понимал, на что идет. Не в этот раз, так в другое время, рано или поздно, его жизнь должна была кончиться. Все люди смертны.

Да и не со смертью сражался император. У всех его трудов и жертв была единственная цель – сделать так, чтобы за уходящим поколением следовало новое, за увяданием приходила весна. Он думал о своих детях: Эе, Данате и даже о погибшем Найите. Каждый из них был ставкой в игре с жестоким миром. Когда ребенок появляется на свет, отец прижимает его к груди и думает: если все пойдет как надо, я умру первым; этого человека я буду любить и никогда не потеряю. Вот и все, что хотел оставить Ота своим потомкам – возможность узнать любовь, которую не придется оплакивать. Ведь таким и задуман мир.

Император не замечал, что рядом едет сестра, пока та не заговорила. Голос был ворчливый, но Оте послышалось в нем сочувствие.

– Ты пропустил свое дежурство у печи. Полезай в шатер, отдохни. Едешь верхом уже пять ладоней.

– Правда? А я и не заметил.

– Я вижу. Потому и напомнила. – Идаан помолчала. – Данат рассказал нам, что случилось.

Он жестом дал понять, что слышал. Не до разговоров было сейчас. Идаан все понимала. Ота перебрался на телегу, где сидели Ашти Бег и Ана Дасин, устремив незрячие глаза в пространство. Император устроился неподалеку, но так, чтобы не подслушивать. Ашти Бег сказала что-то, Ана рассмеялась, и женщине, кажется, это польстило. Он лег и закрыл глаза. Солнце окрасило темноту под веками в алый цвет. Ота хотел уснуть, но знал, что не получится.

Разбудил его толчок – телега стала. Император спросонья решил, что треснула ось или колесо, но это предположение растаяло, как туман под ветром. Император поморгал. Солнце уже спустилось к вершинам деревьев, телега стояла во дворе придорожной гостиницы. В памяти вспыхнула страшная утренняя весть, однако боль уже притупилась. Она еще придет, накатит волной и снова отступит. Тоска по другу сожмет ему сердце еще не раз, но день ото дня будет все слабее. Он знал все наперед. Как ни убеждай себя в обратном, скорбь для него стала привычной. Император поправил халат и слез с телеги.

О чем Ота не жалел во время похода, так это о том, что все слуги остались в Утани и Сарайкете. Как приятно войти в теплый зал с низким потолком, когда никто к тебе не лезет, не спешит подать новые одежды или обмахнуть ноги. Император наслаждался покоем.

– Полдня ехать отсюда на восток, – объяснял молодой мужчина в кожаном фартуке, указывая при этом на север. – Были здесь почти неделю назад. Наделали переполоху, а ночью сбежали. С тех пор у нас ни о чем другом и не говорят.

– Ты их видел? – спросил Данат. Голос юноши звенел, но Ота не знал, от радости или от гнева.

– Сам-то не видел, но это те самые, кого вы ищете. Старик и целительница, а с ними одни женщины. У нас даже решили сначала, что он их собрал для дома утех. Пока ребенок не вышел.

– Ребенок? – удивилась Ана.

– Да. С ними был младенец, судя по росточку, месяцев восьми, не старше. Так мне рассказывали. Я его тоже не видел, но завсегдатаи Тяйита все подтвердят. Мальчик вышел к ним, прямо в общий зал.

Император опустился на скамью возле очага. Пламя было слабенькое, но грело. Он только сейчас понял, как замерз.

– Да, это они, – согласился Данат.

– Пять-шесть дней с тех пор прошло.

Парень довольно кивнул, заметил Оту и побледнел.

Император изобразил позу дружеского приветствия и снова отвернулся к огню. Вскоре голоса за спиной стихли. Данат сел рядом с отцом. За открытой дверью смеркалось. Воины заканчивали разгружать вещи и уводили лошадей.

– Осталось немного, – сказал юноша. – Если поэты едут все так же медленно, мы нагоним их еще до Утани.

Ота поморщился. Наверху что-то грохнуло, взвились раздраженные голоса. Данат сцепил пальцы на колене.

– Я обещал Баласару, что буду просить, – сказал император, – до земли поклонюсь девушке, лишь бы она вернула гальтам зрение.

– А теперь что?

– Я не смогу. Судя по рассказам Ашти Бег, эту Вандзит вряд ли получится умилостивить.

– Тогда пусть это сделает Маати. Его она послушает.

– А что я скажу ему? – горько спросил Ота. – Когда-то мы дружили, потом стали врагами, потом помирились, но сейчас мы все равно что незнакомые люди. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее хочется устроить какую-нибудь ловушку, захватить Вандзит и бросить ее слепым, чтобы те рвали ее, пока она не вернет им зрение.

– А как насчет Эи? Если она пленит андата...

– И что с того? Она с самого начала была против меня. Уехала с Маати. Это они потопили флот, сожгли Чабури-Тан, ослепили Гальт и убили Синдзю. Что я должен ей сказать?

– Что-нибудь придется, – произнес Данат с неожиданной твердостью. – Мы догоним их очень скоро. Подумай.

Ота взглянул на сына. Тот сидел, опустив голову и сжав губы.

– У тебя есть предложения? – тихо спросил император.

В груди, точно собака во сне, шевельнулась злость. Данат или не заметил ничего, или решил не обращать внимания.

– Мы все время друг другу мстим, – сказал он. – Гальты пришли, потому что ненавидели нас за высокомерие и боялись андатов. Теперь Маати и Вандзит отомстили врагам за смерть близких. Нужно положить этому конец.

– Я тут не властен.

– Ты не властен над ними. – Данат изобразил позу уточнения. – Просто обещай мне, что помилуешь их, если представится случай.

– Помиловать их? – Ота встал. – Ты хочешь, чтобы я простил такое? Просто забыл? Я не могу. Спроси Ану-тя. Я на что угодно поспорю, у нее сердце кровью обливается при одной мысли о людях, погибших в Гальте. Ты хочешь, чтобы я простил поэтов за то, что они сделали с ней? Боги! Опомнись, Данат. Если на это можно закрыть глаза, тогда в мире нет вообще ничего святого!

– Он боится не за них, – прозвучал из тени голос Идаан.

Ота обернулся. Его сестра сидела в глубине зала с трубкой в руке. Когда женщина говорила, изо рта у нее завитками струился дым.

– Есть преступления, которые нельзя покарать. Возмездие обернется лишь новым злом.

– Значит, мы должны их отпустить? – гневно вопросил Ота. – Смиренно принять все, что они сделали?

– Именно это ты и посоветовал Эе, – напомнил Данат. – Она искала способ вылечить бесплодных, а ты сказал, что лучше забыть, принять все как есть. Разве нет?

Ота разжал кулаки. От злости и стыда он не знал, что ответить. Тихий смех Идаан был похож на ворчание зверя.

– Ну и кто теперь невинен? – спросила она, махнув трубкой. – Легко говорить о снисхождении, когда не ты глотаешь яд. Куда труднее простить победителей.

– И что же мне, по-вашему, делать? – огрызнулся Ота.

– На твоем месте я бы прикончила их, пока не натворили новых бед. Маати, Вандзит, Эю. Всех. Даже Ашти Бег.

– Это невозможно, – сказал Ота. – Свою дочь я не трону.

– Значит, не станешь ни убивать, ни миловать? – спросила Идаан. – Ты хочешь увидеть спасенный мир, но перестал понимать, что это значит. Времени мало, решай поскорее, братец. Успокойся. Трудно рассуждать здраво, когда в тебе бушует ярость.

Данат принял позу согласия.

– Это я и пытался объяснить.

– Взгляни на все со стороны, – посоветовала Идаан. – Будто это не ты, а кто-то другой, кому не так больно.

Император поднял руки, отказываясь продолжать разговор, и стиснул зубы так, что заныла челюсть, но в ушах все равно стучала кровь, а к сердцу жаркой волной подкатывал гнев. Ота развернулся и вышел на улицу. Данат окликнул его, Идаан сказала что-то. Император зашагал по дороге. Никто не попытался его остановить. В голове наперебой галдели, спорили голоса, и все они были его собственными.

Он шел и на чем свет стоит клял Эю, Маати, Баласара, Синдзю, Иссандру Дасин. Бросал им обвинения, выплевывая весь яд, что подступал к губам. Наконец плюхнулся на землю под старым деревом и начал швырять камешки. Мало-помалу ярость утихла. Ота почувствовал себя опустошенным и вялым, как потрепанный винный мех. Последний свет погас, небо залило синевой, а на смену ей пришла сверкающая звездами тьма.

Ему еще никогда не было так одиноко. Он разрыдался. Сначала оплакивал Синдзю, потом флот и Чабури-Тан. Дочь предала его, и в сердце клокотали чувство вины перед ней и горькая обида. Он вспомнил о слепых погибающих гальтах. Император уже знал, чем это закончится. Как реки впадают в море, так и его печали всегда сводились к смерти Киян.

– Любимая моя, – простонал Ота, глядя в темноту. – Любимая! Неужели уже ничего нельзя исправить?

Никто не ответил.

Слезы высохли. В сердце не осталось ни печали, ни злобы, в голове прояснилось. Шершавая кора вонзалась в спину, точно осколки камня, но Ота продолжал сидеть, прислонившись к стволу. Император только сейчас почувствовал, как пахнет земля, услышал дыхание ветра, что дул поверху, качая макушки деревьев. В небе вспыхнула и погасла упавшая звезда.

Наверное, я весь день выглядел так, будто готов кого-то прикончить, подумал Ота, потому Идаан с Данатом и ополчились на меня. Решили, что я обезумел. И пожалуй, были недалеки от правды.

Тонкий халат не спасал от ночного холода. Император отправился назад не оттого, что хотел продолжить разговор, – он попросту продрог. В голову не приходило ни одной мысли. Ота боялся потревожить эту блаженную, хрупкую тишину, но у ворот понял, что ничего не получится.

Во дворе разгорелась ссора. Данат и начальник императорской стражи спорили, стоя нос к носу и вызывающе расправив плечи. Рядом с юношей, скрестив руки на груди, застыла обманчиво спокойная Идаан. Другие воины с факелами в руках собрались за спиной своего предводителя. Тот кричал что-то про защиту и ответственность, сын обвинял его в неповиновении и мятеже. Ота потер онемевшие от холода руки и подошел к собранию. Начальник первым заметил его и умолк. На его раскрасневшихся щеках играли отсветы пламени. Данат обернулся.

– Полагаю, это все из-за меня, – сказал Ота.

– Мы лишь хотели посмотреть, нет ли для вас угрозы, высочайший, – проворчал начальник стражи.

Ота нерешительно помедлил, затем принял позу раскаяния.

– Я хотел побыть один. Сожалею, что не предупредил вас. Но если бы я тогда мог рассуждать здраво, наверное, и не ушел бы. Прошу, примите мои извинения.

Начальнику было нечего сказать. Вскоре воины разбрелись – кто в дом, кто на конюшню. От потушенных факелов запахло смолой, точно поблизости горел лес. Идаан и Данат стояли плечом к плечу.

– У вас тоже прощения попросить? – спросил Ота, усмехнувшись.

– Не надо, – сказала Идаан. – Я просто держала к себе поближе твоего мальчика на случай, если ты отменишь мое помилование.

– Милосердие мое небезгранично, – заметил Ота, и она рассмеялась. – Есть тут чем согреться?

Молодой хозяин подал им лучшие блюда: нигриту, запеченную с красным перцем и лимоном, сладкий рис, миндальное молоко с мятой, подогретое сливовое вино и холодную воду. Ота и его спутники расположились в главном зале, у каждой двери стояло по два стража, и другим постояльцам вход сюда был закрыт. Ана и Ашти Бег рассказывали друг другу, как справляются со слепотой. Данат устроился возле очага и следил за ними с такой жадностью, что Ана непременно покраснела бы, если бы могла это видеть. Ота с Идаан сидели за низким столом, то и дело подливая друг другу вино в обшарпанные лакированные пиалы. Воины расположились в дальнем зале, оттуда долетали смех и пение.

От этой сцены веяло умиротворением, словно старые друзья отдыхали в тепле после долгой дороги. Поверить в это было легко, если забыть, куда и зачем они едут.

– Я смотрю, ты успокоился, – заметила Идаан, наполнив его пиалу.

Над вином поднимался душистый пар с запахом пряностей и фруктов.

– Сейчас – да, – сказал Ота. – Но завтра все станет по-прежнему.

– Значит, принял решение?

Он вздохнул. Ашти Бег повела рукой, объясняя что-то Ане, Данат подложил в огонь сосновое полено.

– Выбирать мне не приходится. Вся сила у них. Я могу только попросить, чтобы они передумали. Вот и попрошу, а там посмотрим. Знаю, ты считаешь, мне надо их всех уничтожить...

– Ничего подобного. Я только сказала, что сделала бы на твоем месте сама. А к моим суждениям... не всегда стоит прислушиваться.

Ота глотнул вина и осторожно поставил пиалу.

– Да ты никак извиняешься? Такого мне слышать еще не доводилось.

– Тебе, может, и нет. А вот у мертвых я много лет просила прощения. Только они не отвечают.

– Часто о них вспоминаешь?

– Да, – без колебаний ответила Идаан. – Очень.

Они снова умолкли. Данат и Ашти Бег затеяли разговор о правилах кулачных боев. Ана слушала, хмурясь, и прижимала руку к животу. Видимо, рыба не понравилась ее желудку.

– Если бы сюда приехал Маати и объявил себя новым императором, я думаю, что согласился бы, – сказал Ота.

– Он вернет тебе власть через неделю, – улыбнулась Идаан.

– А кто сказал, что я ее приму?

Утром они оседлали лошадей, пополнили запасы воды и угля и снова отправились в путь. Ане стало хуже, но девушка крепилась. Идаан не отходила от нее ни на шаг, и Данат не скрывал досады. Дул холодный ветер, сметая с деревьев листья.

Слухи о походе императора соперничали с невероятными рассказами о таинственном ребенке. Вестей о пожаре и гибели Ота больше не получал. Дважды ему приснилось, будто рядом едет Синдзя в черном, как крыло летучей мыши, халате, насквозь пропитанном соленой морской водой. Оба раза Ота просыпался, чувствуя в душе странный покой. На каждом постоялом дворе он слышал, что поэты проезжали тут совсем недавно.

Три дня назад. Потом два.

На берегу Киит, от палых листьев темной, как чай, император узнал, что Маати был здесь вчера.

24

Холода нагнали их в полдень вместе с западным ветром, что шумел в голых ветвях и поднимал на реке пенную рябь. За день суденышко проделало большой путь, но вечером пристало к берегу. Лодочник был непреклонен. Киит, объяснил он, все равно что живая, постоянно меняется. То обмелеет, где раньше было глубоко, то подводные камни перетащит на новое место. Плоскодонной лодке мало что угрожает, и все же в темноте какое-нибудь бревно легко может пробить борт. Лучше побыстрее плыть днем, чем ползти ночью. Лодочник сказал это так, что спорить с ним было бесполезно.

На берегу путешественники разбили лагерь, а к утру их палатки и халаты вымокли от росы. Едва рассвело, снова отправились в путь. Котел сердито попыхивал, гребное колесо било по воде.

Маати выбрал себе место потише. Он сидел, кутаясь в два шерстяных халата, и смотрел, как по берегу медленно уходят на юг деревья, будто войско, наступающее на Сарайкет. Большая и Маленькая Ке устроились на корме и переговаривались с лодочниками, когда те снисходили до беседы. Вандзит и Эя избегали друг друга. Одна сидела на носу, другая в середине лодки. Андат жадно следил за ними, его черные глаза горели нетерпеливой злобой, будто он наблюдал за стычкой в темном переулке, которая растянулась на целые дни.

Маати с тяжелым сердцем вспоминал время, когда они жили в мире и согласии. Раньше он считал изгнание карой небесной. Он прятался на складах, учил девушек тому, что помнил с детства, и многое додумывал на ходу, старался понять, чем женский ум отличается от мужского и как применить это в новой грамматике. Тогда он не мог смириться со своей горькой участью. Поэт вспомнил, как по вечерам тащился спать, до смерти уставший после дневных трудов. Он до сих пор видел лица своих учениц – нетерпеливые, полные решимости. Тогда Маати этого не понимал, а ведь их вела одна общая надежда. И даже если кто-то погибал, не сумев завершить пленение, скорбь еще сильнее объединяла остальных.

И вот они победили, а в мире словно и не осталось ничего, кроме холодного ветра и темной воды. Даже обе Ке держались подальше от Вандзит, Эи и старого учителя. Вечерние беседы, совместные трапезы, шутки и смех – все прошло без следа, как сон. Они создали женскую грамматику. Мог ли он представить, какой горькой окажется расплата?

Убийство. Он должен убить одну из своих учениц.

Как и предвидел Маати, в лодке редко выпадала возможность поговорить наедине. Поэт сумел перемолвиться с Эей лишь несколько раз. Они решили, что сначала Вандзит лучше одурманить, подсыпать что-нибудь в вино, чтобы уснула покрепче. Ее нужно застать врасплох.

Поэт видел, что Эе тоже нелегко. Она сидела, горько скривив губы, и вырезала что-то из мягкого дерева ножиком. В ящике лежали восковые дощечки – пленение Израненного ожидало суда Маати. Наверное, они с Эей держались бы рядом, когда бы не опасение, что Вандзит догадается о заговоре. И поэт не боялся бы, не будь это правдой.

Вандзит и Ясный Взор жили своей жизнью. Андат и его хозяйка в полном согласии друг с другом наблюдали за ночным небом, проникали в тайны воды и дерева, доступные только им двоим. С тех пор как покинули школу, девушка больше не предлагала поделиться этими чудесами, а Маати не решался просить. Только не теперь, когда он знает то, что знает. Когда собирается исполнить задуманное.

Вечером над рекой прозвучал певучий голос лодочника, помощник громко и протяжно закричал, вторя ему. Маати не понял зачем; наверное, это просто многолетняя привычка. Лодка повернула к низкому илистому берегу. Когда подошли поближе, молодой мужчина спрыгнул в воду и побрел к деревьям. За собой он тянул канат толщиной в руку. Привязав его к стволу, помощник снова крикнул, лодочник соединил механизм котла с лебедкой. Канат заскрипел, натягиваясь, вода полилась с перевитых нитей, словно ее выжимал великан. Лодка подошла почти к самому берегу. Она так плотно села на дно, что Маати заволновался, смогут ли они отчалить утром, однако перевозчики были спокойны.

Старик перекинул на берег сходни, сопроводив это действие потоком отборной брани. Молодой в мокром и грязном халате взобрался на борт.

– Мы сегодня большой путь проделали, верно? – спросил поэт. – На лошади ехать пришлось бы дня четыре.

– Хорошо идем, – согласился лодочник. – В Утани будете до листопада.

Большая Ке взвалила на широкую спину две палатки и перебралась на берег. Следом за ней сошла Эя с ящиком припасов для ужина. В сереющем небе текли золотые реки. Перекликались птицы, и Маати подумал, что теперь знает, откуда у лодочников такие певучие голоса. В другое время это был бы чудесный вечер.

– Как думаете, сколько дней осталось плыть? – спросил Маати будто из праздного любопытства.

Лодочник кисло улыбнулся. Видимо, такой вопрос задавали ему не впервые.

– Шесть или семь. Если бы на севере шли дожди, течение донесло бы нас и быстрее, но в это время года такое редко случается.

Мимо прошла Вандзит, задев поэта рукавом. Андат прижимался к ее груди, положив голову на плечо, совсем как усталый ребенок.

– Спасибо, – сказал Маати лодочнику.

В дюжине шагов от берега они выбрали место посуше. Все занялись привычными делами. Эя копала яму для костра, Маленькая Ке собирала хворост, Большая ставила палатки. Ужин раньше готовила Ирит, но Маати и сам неплохо разбирался в стряпне, поэтому теперь заменил девушку. Несколько мисок речной воды, молотая чечевица, замоченная еще с утра, полоски соленой свинины, лук, который они тащили чуть ли не от самой школы. Похлебка получалась на удивление вкусная, хотя боги свидетели, как она ему надоела. Что ж, зато до утра с голоду они не умрут.

Маати как раз наливал суп лодочнику, когда к костру подошла Вандзит с андатом на руках и сумкой на плече. Устраивать лагерь девушка, конечно, не помогала, но никто не жаловался. В отсветах костра она выглядела еще моложе. Глаза поблескивали, на губах играла улыбка.

Вандзит села рядом с поэтом, тот налил ей похлебки. Андат, которого хозяйка посадила у своих ног, хотел отползти, затем снова придвинулся к ней. Перевозчики пошли обратно, миски в их руках дымились. На берегу спать совсем неплохо, подумал Маати, но кто-то должен присмотреть за лодкой. Впрочем, для поэта и его спутниц так было даже лучше – не пришлось объяснять, почему дыхание ребенка не превращается в пар.

Эя встала. Ее бледное лицо осветила улыбка. Все подняли головы.

– Нам есть что отпраздновать. Я, как вы знаете, переделывала пленение Израненного и сегодня завершила работу.

Маленькая Ке захлопала в ладоши, Большая заулыбалась. Эя торжественно достала мех с вином. Теперь захлопали все, даже Вандзит, но Эя отвела глаза, когда встретилась взглядом с Маати, и сердце поэта дрогнуло.

Опоить, чтобы уснула покрепче. Застать врасплох.

– Да, – сказал он, пряча страх. – Хороший повод для праздника.

– Вы уже читали работу? – спросила Вандзит, пока Эя разливала вино. – Все сходится?

– Нет, я только просмотрел ее бегло. Там есть изменения, которые вселяют надежду. К Удуну я проверю все как следует.

Большая и Маленькая Ке подняли чашки, поздравляя друг друга и остальных. Эя подала пиалы Маати и Вандзит и пошла налить вина себе. Старый поэт быстро выпил все, радуясь, что у него есть чем занять руки и мысли. Пусть и ненадолго.

Вандзит поболтала свое вино, задумчиво глядя на дно чаши.

– Маати-кво, вы помните, как я пришла к вам? Боги! Кажется, это было в другой жизни, правда? Вы тогда жили в предместье Сёсейн-Тана.

– Лати, – поправила Эя.

– Ах да. Конечно, Лати. Я встретила в банях Умнит, мы разговорились. Она привела меня к тебе, Эя-тя, а ты – к Маати-кво. В тот заброшенный дом с мышами.

– Я помню, – сказал старый поэт.

Большая и Маленькая Ке как-то странно переглянулись. Вандзит рассмеялась, запрокинув голову.

– Даже не знаю, что вы во мне нашли. Я же выглядела как настоящее отребье.

– Тогда для всех нас были тяжелые времена. – Маати выдавил улыбку.

– Только не для вас. Ведь вам помогала Эя. Разве она не поддерживала нас с самого начала? Без нее нам и не видать бы успеха.

Изобразив позу благодарности, Эя подняла чашу, но Вандзит так не пригубила свое вино. Пей же, думал Маати, и пусть все кончится поскорее.

– Я вспоминаю, какой была тогда, – тихо и задумчиво продолжила девушка.

Она говорила, как ребенок. Хуже – как взрослая женщина, которая притворяется девочкой.

– Одинокой, сломленной. И тут боги тронули меня за плечо и указали путь. Мою семью убили гальты, а вы заменили мне родных.

Ясный Взор, сидевший у ее ног, горько разрыдался. Вандзит повернулась к нему, сосредоточенно сдвинула брови. Андат заерзал, вздрогнул и застыл. Плечи Маати ныли от напряжения, к горлу подкатил ком. Поэт заметил, что Эя стиснула пиалу до белизны в пальцах.

– Заменили родных, – повторила Вандзит, словно продолжала давно заготовленную речь. – Неужели вы думали, что я не догадаюсь?

Большая Ке поставила свою пиалу и переводила взгляд с Вандзит на Эю. Маати отшатнулся, в горле у него пересохло.

– О чем? – хриплым, фальшивым голосом спросил поэт.

Он и сам бы себе не поверил. Вандзит разочарованно посмотрела на него. Никто не шевелился, и все-таки Маати видел какое-то движение. Андат повернул к нему голову, и с каждым ударом сердца детское личико становилось отчетливее.

Вандзит протянула поэту свое вино. У напитка был странный цвет. Ни один человек не заметил бы разницы, но благодаря невероятной зоркости, которую дала ему сила андата, поэт сразу понял, в чем дело. Рубиновая жидкость приобрела зеленоватый оттенок, какого не было ни в одной другой пиале.

– Что... что это? – пискнул Маати.

– Не знаю, – ответила Вандзит. По ее голосу было ясно, что она обо всем догадалась. – Выпейте это, и проверим. Но нет. Ваша жизнь слишком дорога. Тогда, может, Эя?

– Прости. Я, наверное, плохо вымыла чашку, – сказала та.

Вандзит швырнула пиалу в костер, пламя зашипело, над ним облаком поднялся пар. Лицо девушки исказила ярость.

– Постой, – сказала Эя. – Не надо...

Вандзит не слушала. Она рывком открыла свою сумку, перевернула ее, и на землю посыпались кусочки воска, серо-белые, точно сгнивший рис. Маати различил на них буквы, вырезанные рукой Эи.

– Вы хотели меня убить.

Эя изобразила позу отрицания. Пламя костра задрожало на лице Вандзит, и на вздох Маати показалось, что девушка им поверит. Он кашлянул.

– Мы никогда бы так не поступили.

Вандзит развернулась к нему с окаменевшим от ярости лицом. Андат издал какой-то странный смешок – не то предостерегающий, не то довольный.

– Думаете, он говорит лишь с вами?

Вандзит рванулась вперед, Маати отпрянул, но она только подхватила ребенка и побежала в ночь.

Маати потрусил следом, в отчаянии окликая девушку. Во тьме чернели стволы деревьев. Его слабый голос улетал не дальше, чем на шаг-другой вперед. Примерно пол-ладони спустя поэт, тяжело дыша, прислонился к старому ясеню. Маати понял, что Вандзит уже не найти, а сам он заблудился. Вдалеке, слева, тихо плескали о берег речные волны. Маати стал наугад пробираться к лагерю. Под ногами громко шуршали сухие листья, над головой, в ветвях, послышался шум. Пальцы немели от холода. Одно было хорошо – он не ослеп. Видел, как светит сквозь ветки половинка луны.

Маати повернул восточнее, наконец добрался до реки и зашагал на юг, к широкой илистой отмели, где стояла лодка. Теперь отыскать лагерь будет легко. В глубине души теплилась робкая надежда: Вандзит пришла обратно, и все каким-то чудом стало по-прежнему. Они сядут кружком, как в старые времена, будут болтать и смеяться, время повернется вспять, и он начнет жить заново, не совершая ошибок. Ему так хотелось в это верить. Выйдя на поляну и увидев у костра Эю и двух Ке, он даже решил поначалу, что с ними все в порядке.

Эя обернулась, услышав шаги. Ее зрачки были мутными, серыми.

– Кто здесь?

– Это я, – пролепетал Маати, тяжело дыша. – Со мной все хорошо. Но Вандзит убежала.

Большая Ке разрыдалась. Маленькая обвила рукой дрожащие плечи подруги, тихо сказала что-то, прикрыв глаза. Ее ресницы намокли от слез. Маати сел. У костра валялась его перевернутая миска.

– Она ослепила нас троих, – произнесла Эя. – Мы ничего не видим.

– Прости, – только и мог ответить Маати.

– Помоги мне, – попросила она, указывая на что-то. Поэт огляделся и заметил разбитые дощечки. – По-моему, тут все осколки, но надо проверить.

– Нет, – сказал Маати. – Забудь об этом.

– Не могу. Я должна попробовать. Немедленно. У меня получится.

В костре лопнула ветка, Эя повернулась на звук. Ее губы были решительно сжаты, в незрячих глазах горела ярость. Полы халата трепетали на ледяном ветру, будто флаг.

– Нет, – повторил Маати. – Этого делать нельзя.

– Я готовилась много недель. – Голос Эи звенел. – Только помоги мне сложить осколки, и я...

– Ты можешь погибнуть. Ты изменила пленение и не станешь ничего делать, пока мы его не проверим. Израненный слишком важен, спешить нельзя. Подождем. Может, Вандзит еще вернется.

– Но, Маати-кво... – заспорила Эя.

– Она одна в лесу, без воды, без пищи. Она продрогла и напугана. Ее предали, – продолжал он. – Поставь себя на ее место. Она узнала, что единственные друзья хотят ее убить. Андат наверняка изо всех сил рвется на свободу. Она даже не поела. Ей холодно, она голодна и растерянна. Кто поможет, кто утешит ее, кроме нас? Податься ей больше некуда.

– Простите, Маати-кво, – вставила Маленькая Ке, – но вы сами сказали, что собирались ее убить. Она не придет.

– Откуда нам знать? – не сдавался поэт. – Подождем.

К утру Вандзит не вернулась. Черное небо стало чуть светлее, затем посерело. Тишина наполнилась щебетом и звонкими криками птиц, в их гомоне Маати различил трели жаворонков и зябликов. Сквозь темноту проступали очертания деревьев, ряд за рядом стволы и кроны из мглистых становились коричневыми и наконец обретали свой настоящий облик. Девушка и андат без следа исчезли в глуши, и, когда восток порозовел и разгорелся пожаром, все поняли, что Вандзит не придет.

Маати раздул угли вчерашнего костра и заварил чай. Большая Ке плакала не переставая, сколько ни утешала ее подруга. Эя сидела у костра, завернувшись в халат. Ее лицо посерело от изнеможения. Маати подал ей горячую пиалу. Они не обменялись ни словом.

Когда пришло время уходить, поэт взял пояса запасных халатов и связал из них веревку. Он повел за собой Эю, она – Маленькую Ке, а та – Большую. Совсем как в детской игре, только сейчас игра стала гнусной и жуткой. Маати шел по тропе, предупреждая учениц об опасностях – тут бревно, здесь уступ, не поскользнитесь на грязи. Палатки и посуду они бросили в лагере.

К удивлению Маати, лодка была уже на плаву. Перевозчики работали споро, молча. Когда поэт окликнул их, старик замер и уставился на него, раскрыв рот. Впервые за всю дорогу его лицо выразило какое-то сильное чувство.

– Нет! – отрезал лодочник. – Мы так не договаривались. Где еще одна девчонка? Та, что была с младенцем?

– Не знаю, – крикнул Маати. – Она ушла ночью.

Помощник догадался, чего хочет старший, и начал убирать сходни, конец которых утопал в липкой, черной грязи. Маати, охнув, бросил повод, тяжело шагнул в ледяную воду и схватился за ускользающую доску.

– На этот счет уговора не было, – повторил старик. – Пропавшие девушки, слепые? Нет уж!

– Мы погибнем, если вы нас бросите, – сказала Эя.

– Он за вами присмотрит.

Лодочник махнул на поэта, стоявшего по колено в иле.

Маати рассмеялся бы, не будь ему так страшно.

– Он стар и очень болен. – Словно в доказательство своих слов, Эя подняла лекарскую сумку. – Если он умрет, вы оставите трех женщин на верную гибель.

Лодочник нахмурился, перевел взгляд с нее на поэта и сплюнул в воду.

– Ладно. Но только до первого предместья, не дальше.

– Мы и этому будем рады, – сказала Эя.

Маленькая Ке пробормотала, что могла бы попросить и большего, однако Маати затаскивал на берег сходни и ничего не ответил. Провести по доске трех слепых женщин было непросто, но поэту и молодому лодочнику это все же удалось, только Маленькая Ке слегка задела подолом воду. Наконец Маати забрался в лодку, мокрый и перепачканный грязью до самого пояса. Он поплелся на корму и сел так близко к печи, насколько позволил старик. Эя окликнула поэта, нашла его по голосу и опустилась рядом. Перевозчики с ними не заговаривали, отводили глаза. Молодой ушел на нос, что-то сделал там, крикнул старшему. Тот ответил, колесо загремело, шлепая по воде. Покачиваясь, лодка вышла на середину реки.

Они бросили Вандзит. Единственный в мире поэт, обладающий силой андата, девушка с ребенком на руках, осталась одна в осеннем лесу. Что она станет делать? Как будет жить? И если придет в отчаяние, какую месть обрушит на мир? Маати смотрел, как в печи пляшут языки пламени.

– На юг плыть быстрее, – сказал он.

Лодочник взглянул на поэта, пожал плечами и крикнул что-то помощнику. Тот ответил, старик повернул руль. Колесо зашумело громче, и лодка накренилась.

– Дядя? – спросила Эя.

– Все кончено, – ответил Маати. – Что нам остается? Искать ее по всем лесам к югу от Утани? Для этого нужна помощь. Люди.

– Помощь, – повторила Эя так, словно он предложил снять звезды с неба.

Маати открыл рот, но скорбь и гнев сдавили горло. Он выругался и заставил себя продолжить:

– Нам нужен Ота-кво.

25

– Вы вернетесь к нему? – спросила Ана. – Когда все это кончится.

– Зависит от того, что для тебя значит «кончится», – ответила Идаан. – Что мой брат убедит поэтов оживить всех погибших в Гальте и Чабури-Тане? Отстроить город, разделаться с пиратами, а потом отпустить андата и утопить все книги? Если ты об этом, значит ты ждешь вчерашнего дня.

Ота шевельнулся, притворяясь, будто еще спит. Солнце уже поднялось и согрело ему лицо, за бортом ворковала вода, а тихий, монотонный шум гребного колеса звучал почти как музыка. Тут бы и задремать, но каждая косточка ныла, даром что спину отделяли от досок три слоя покрывал. Встанешь – сразу начнутся разговоры, придется что-то обдумывать, строить планы. Ота решил не открывать глаз, пока никто не заметил, что он проснулся. Назвать это покоем было трудно, но все-таки можно.

– Не будем же мы преследовать их вечно, – продолжила Ана.

– Надеюсь, вся жизнь на это не уйдет, – сказала Идаан. – Так что да, если получится, я вернусь к Семаю. Мне с ним хорошо.

– И он вас примет даже после такой долгой разлуки?

Голос Идаан потеплел, словно она улыбалась.

– Он мне и не такое прощал. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. – Ана немного подумала. – Потому что хочу понять, как жить дальше. Каким стал мир. Я почти никогда не выезжала за пределы Гальта, только раз – на переговоры в Эймон. Мне все время кажется, что я могу вернуться – в Актон или Киринтон. Но их больше нет.

– Там все теперь по-другому, – согласилась Идаан. – Мы не знаем, насколько плохи дела, однако людям наверняка приходится туго.

Они умолкли, но река, птицы и ветер продолжали свой бесконечный разговор. Тишина была не вокруг – внутри.

– Что бы стало со мной без всех вас? – вздохнула девушка. – А еще я тут представила... Если в городе начался пожар, а все жители слепые? Можно ли его потушить?

– Нет, нельзя, – спокойно и прямо ответила Идаан.

– Я все чаще об этом думаю. О будущем, о том, что может произойти. Об опасностях. Неужели так всегда случается, когда...

Идаан поцокала языком:

– Не притворяйся, братец. Мы знаем, что ты не спишь.

Ота перекатился на спину и, еще не открывая глаз, изобразил позу смиренного отрицания. Сестра засмеялась. Император взглянул в бескрайнее голубое небо, солнце слепило глаза. Ота медленно сел, чувствуя такую боль в спине, будто накануне его избили.

Поодаль спала Ашти Бег, подложив руку под голову. У правого и левого борта, на носу и корме расположились по двое воины, они следили за однообразными берегами. Данат присоединился к тем, кто сидел впереди, и завел с ними какую-то беседу. Оту это порадовало. Он боялся, что сын и начальник стражи перестанут ладить после ссоры на постоялом дворе, но Данат позаботился, чтобы этого не произошло.

Лодка им досталась не такая большая, как хотелось бы, зато у нее были целые печи и новое колесо. К тому же выбирать особо не приходилось. Если у причала всего три посудины, четвертая не появится из воздуха даже по велению императора. Идаан и гальтская девушка сидели держась за руки на низкой банке.

Ота уже замечал это раньше – и Ашти Бег, и Ана все время кого-нибудь трогали. Будто из-за слепоты им не хватало чего-то важного, и они, сплетая с другими пальцы, хоть чуточку могли утолить свой голод.

– Вы такие красивые, – сказал император.

– А у тебя в волосах, похоже, свили гнездо мыши, – заметила Идаан.

Ота провел рукой по макушке. Правду сказать, грязны были они все. Слишком много недель провели в дороге, вместо мытья обтирались ветошью, смоченной в чуть теплой воде, и теперь выглядели оборванцами. Где-то к востоку от Патая к отряду присоединилось войско вшей, и вечера приходилось тратить на войну с ними. Ота представил, как войдет во дворцы Утани в таком виде, и улыбнулся.

Он подошел к борту, где стояло ведро, привязанное к веревке – как раз для таких вот случаев. Под взглядами стражей сам набрал воды, встал на колени и вылил ее себе на голову. Она была такая холодная – показалось, будто мозг обледенел. Император ухнул, весь дрожа, и пригладил волосы. Идаан захохотала. Когда Ота вернулся к скамейке, Ана протянула ему кусок ткани – вытереться.

Так и протекало их путешествие. Позади горе, впереди отчаяние и неизвестность. Оту грызли страхи, чувство вины и печаль, но рядом была сестра, и она смеялась вместе с ним. Рядом был сын. Они плыли по холодной, неприветливой и прекрасной реке. Каждый день где-то гибли люди, но быстрее лодки отряд императора двигаться не мог. Ота знал: будь он молод, сидел бы сейчас на носу и хмуро глядел на воду, словно надеясь изменить все одним усилием воли. Теперь он старался не думать ни о чем хотя бы ладонь-другую, берег силы для того времени, когда придется действовать. Наверное, это и называлось мудростью.

Где-то впереди плывут сейчас Маати, Эя и новый поэт. Они приближаются к Утани, где, как предполагал Ота, объявят о своей победе. Возможно, Эя тоже пленит андата и он исцелит хайятских женщин. Снова появятся дети, новое поколение придет на смену старикам. Исчезнет Гальт, но мир станет таким, каким и должен быть. Хайем – теперь уже Империя, а не союз городов – снова обретет андатов, рабов духа и воли, и поднимется над остальными народами.

Пока не придет еще один Баласар Джайс и не начнется новый круг страданий и хаоса.

– Ты что-то помрачнел, – заметила Идаан.

– Готовлюсь к поражению. Мы скоро их догоним. И...

– Ты думал о том, чтобы их простить, – сказала сестра.

Ота взглянул на Ану Дасин. Та жадно слушала разговор. Идаан покачала головой.

– Она сильная девушка, пусть узнает все. Смягчая правду, ты не делаешь ей добра.

– Пожалуйста, – попросила Ана.

Ота глубоко вдохнул и выпустил сквозь зубы воздух. По спине скользнула капля холодной речной воды. На восточном берегу взлетела стая испуганных ворон.

– Если мы потеряем... – Император умолк и начал снова, помедленней. – Если мы потеряем Гальт, я не смогу их простить. Я помню, что говорили вы с Данатом. Я должен. Должен пойти на все, лишь бы положить конец вражде, пусть даже для этого придется признать свое поражение. Но это выше меня. Я слишком стар и разучился прощать, и...

– И, – повторила сестра, будто соглашалась.

– Я вас не понимаю, – сказала Ана.

– Это потому, что ты никого не убивала, – объяснила ей Идаан.

Ота посмотрел на сестру. Ее взгляд был суров и холоден, однако не лишен сочувствия. Она продолжила, обращаясь к девушке, но глядя на брата:

– В жизни императора есть кое-какие тайны. О них мало кому известно. Разве что его лучшему другу Маати. Тот рассказал все Семаю. Так что и я теперь одна из тех, кто знает, что произошло много лет назад в Сарайкете.

Ота никак не ожидал, что прослезится. Ана подалась вперед, сдвинув брови:

– Что же там произошло?

– Я убил хорошего человека. Благородного человека с израненным сердцем, – тихо произнес Ота. – Я задушил его в комнатке, что выходила в грязный переулок веселого квартала.

– Почему? – спросила Ана.

Объяснить это было слишком сложно, Ота не знал, что ответить.

А вот его сестра знала.

– Чтобы спасти Гальт. Если бы тот человек не умер, всем жителям твоей страны пришлось бы ужасно страдать. И это в лучшем случае. Скорее всего, их бы стерли с лица земли. У моего брата был выбор: предать свой город или обречь сотни тысяч людей на гибель. Он выбрал предательство. И с тех пор несет на плечах эту тяжесть. Он посылал войска на битву. По его приказу казнили людей. Но сам он убил только единожды. Видел, как живой человек превратился в бездыханный труп. Тебе это трудно понять.

– Да, это так, – сказал император.

– Маати Ваупатай принес в мир много зла, много страданий и смертей, – продолжала Идаан с горькой усмешкой, – но кроме того, он отнял у моего брата оправдание. Выходит, Ота убил того человека зря. Гальты все равно погибают.

– Я сделал это не только для них, но и для Маати, – сказал император. – Я спас его от Бессемянного.

– Меня вы тоже спасли. Ведь иначе я бы не появилась на свет.

Девушка неуверенно протянула к нему руку, Ота взял ее. Он и не думал, что пожатие Аны окажется таким крепким. В ее мутных глазах стояли слезы.

– Я тоже не могу его простить.

Идаан вздохнула:

– Что ж, по крайней мере, яму себе выроем мы сами.

Помощник, стоявший впереди, выкрикнул что-то певучим голосом. Гребное колесо на корме заскрипело, и лодка накренилась. Ота с трудом удержал равновесие.

– Отмель, – объяснил Данат. – Не волнуйтесь, все обойдется.

– Слыхал? – засмеялась Идаан. – Все обойдется.

Они плыли почти до темноты. Лодочник нервничал. Ота видел это, но предполагал, что посудины идут примерно с одной и той же скоростью, а значит, расстояние между его отрядом и Маати сократится, только если они рискнут и продолжат путь в опасных сумерках. Император верил, что догонит поэтов. У тех есть время и сила андата, и потому спешить они не станут.

Через пол-ладони после заката лодка подошла к прибрежному городку. Доски маленькой пристани подгнили. Помощник под лай дворняг привязал канат и перекинул широкие выгнутые сходни. Поодаль в темноте рассыпались огоньки ламп, похожие на мерцающих светляков.

Пока воины разгружали поклажу и отгоняли камнями собак, император провел по мостику Ашти Бег. Идаан помогла сойти Ане. Луна и звезды прятались за голыми ветвями деревьев, и Ота чувствовал себя почти так же неуверенно, как слепая Ашти. Однако вскоре подошел мальчик с фонарем, что раскачивался на палке, и повел всех на постоялый двор. Несмотря на холод, путешественники еле передвигали ноги, словно устали до смерти, просидев целый день в лодке. Ота обнаружил, что идет сбоку от остальных, рядом с Данатом, но лишь когда тот заговорил, понял, что его оттеснили сюда не просто так.

– Папа-кя, – тихо сказал юноша, – можно у тебя кое-что спросить?

Ота изобразил позу согласия.

– Ты сегодня беседовал с Аной. Я видел, как она пожала тебе руку. Мне показалось, она... плакала.

– Да.

– Это из-за меня? Я чем-то ее обидел?

Ота взглянул на сына так, что других ответов уже не требовалось. Данат покраснел и огляделся.

– Она избегает меня.

– Девушка слепа, мы с рассвета до темноты плыли в лодке, которая меньше, чем моя спальня. Как Ана могла тебя избегать?

– Я про сегодняшний день. Это происходит уже... уже много недель. Сначала я думал, что у нее просто появились подруги. Идаан, Ашти Бег. С женщинами Ане проще. Но теперь вижу, дело не только в этом...

Данат провел рукой по волосам. В слабом свете фонаря Ота заметил между бровями сына морщину, словно по коже мазнули тушью.

– Даже не знаю, что сказать. При мне она никак не выказала плохого отношения к тебе. По-моему, наоборот, ты ей очень нравишься. Во всяком случае, она не жалеет, что поехала с нами.

Данат хотел изобразить какую-то позу, но поскользнулся на грязи, а потом не стал продолжать. Ота похлопал юношу по плечу.

Они дошли до приземистых кирпичных построек. По другую сторону узенькой мощеной дороги находилась конюшня, сбоку горел свет. Там, наверное, спал сторож. Во дворе гостиницы стояла подбоченившись хозяйка в перепачканном мукой халате. Перед ней, скрестив на груди руки, возвышался начальник воинов. Женщина вертела головой, точно кошка, которая не знает, в какое окно выпрыгнуть. Увидев, что к ней направляется сам император, она побледнела и чуть ли не до земли склонилась в позе гостеприимства и почтения.

– О чем спор? – спросил Ота.

– Свободных комнат нет, – сказал начальник стражи. – Все заняты.

– Вот оно что.

Не успел Ота продолжить, как воин развернулся к нему. Даже в тусклом свете император заметил, какой гнев бушует у того в глазах. Начальник изобразил позу, слишком церемонную для такого случая, будто испрашивал аудиенции. Ота сложил руки в таком же церемонном жесте согласия.

– Простите, высочайший. В этом походе я старался как мог потакать всем вашим желаниям. Суете голову в ледяную воду? Пожалуйста. Убегаете на половину вечера в лесную глушь? Я стерплю и это. Но если вы сейчас скажете, что император Хайема может переночевать в палатке, потому что кто-то первым занял гостиницу, я сложу с себя все полномочия.

– Вообще-то, я собирался предложить наши палатки и награду в обмен на комнаты. Нельзя ведь просто выгнать людей.

– Да... Теперь я понимаю, высочайший.

В темноте не видно было, покраснел воин или нет.

– Можно спать на конюшне, – предложила хозяйка.

Она говорила с восточным акцентом.

– Ялакет? – спросил Ота, и женщина удивленно заморгала.

– Я выросла там, – призналась она с таким восхищением, будто император совершил чудо.

– Хороший город, – заметил он. – Не тесно ли будет вашим постояльцам, если мои воины тоже переночуют на конюшне?

– Места всем хватит, высочайший.

– Тогда я поговорю насчет комнат, – сказал Ота и повернулся к начальнику стражи. – Наверное, лучше войти со свитой. Иначе меня примут за самозванца.

– Э-э-э... да, высочайший, – ответил тот.

Из-за плохой тяги в трубе общий зал полнился дымом. Здесь царил дух уныния и нищеты. Пол был земляной. За столами из темного дерева расположилась примерно дюжина мужчин и женщин, в небольшой комнате по соседству сидели еще несколько. Все взгляды обратились к воинам. Те встали у дверей, приняв торжественные позы. Ота вошел и вдруг замер.

Движение, которое остановило его, было почти незаметным, но таким знакомым, что он забыл обо всем на свете. Женщина, сидевшая возле очага спиной к двери, чуть наклонилась. В другой ситуации Ота не обратил бы на это внимания, а теперь замер, как громом пораженный. Сердце колотилось, будто хотело выскочить из груди. Подошла Идаан, тронула его за плечо. Император отодвинул ее.

– Эя? – позвал он.

Та повернулась. Ее лицо исхудало, постарело до времени. Глаза были такими же мутными, как у Аны Дасин.

– Отец?

26

Годы изменили Оту. Маати помнил его совсем другим: волосы, едва тронутые сединой, широкие плечи, гладкие брови. Возле дымящегося очага стоял худой старик с дряблой кожей. Его халат был заляпан дорожной грязью, но дорогая ткань ниспадала складками, укрывая императора, точно алтарь, придавала ему сходство с высшим существом. А может, Ота Мати всегда был особенным и его одежды лишь напоминали об этом?

Даната было не узнать. Хилый, болезненный мальчик превратился в крепкого юношу с умными, внимательными глазами и отцовским сдержанным достоинством. Остальных Маати либо совсем не знал, либо видел недавно и никаких перемен в них не заметил.

В зале собрались все: Большая Ке, Маленькая Ке, Эя и, к несчастью, Идаан Мати. Расположившись на лавке, сестра Оты с непроницаемым видом попивала вино. В стороне сидела, высоко держа голову, слепая гальтская девушка, слишком гордая, чтобы выдать отвращение и ужас, который наверняка вызывали в ней деяния Маати. Рядом с ней сидела еще одна жертва мстительной Вандзит – Ашти Бег. Даже после всего, что случилось, после всех ошибок Маати было тяжело видеть ее среди врагов.

Воины позаботились о том, чтобы в доме не осталось посторонних. Разговор, который должен был произойти в лучшем покое императорских дворцов, начался в захудалой придорожной гостинице, без всяких ритуалов, церемоний и даже хорошего чая. Маати трясло. Сразу вспомнилось, как он, мальчишка, замирал перед Тахи-кво, ожидая, что сейчас лакированная розга учителя рассечет кожу.

– Маати Ваупатай, – сказал император.

– Высочайший, – ответил поэт, скрестив руки.

– Наверное, для начала я спрошу, почему не должен казнить тебя прямо здесь.

Эя вздрогнула, точно ее ужалила оса. Маати удивленно посмотрел на старого друга и врага, и все сцены примирения, которые он представлял себе вчера, исчезли, как гаснет свеча, если на нее дунуть. Ота еле сдерживал ярость, и гнев поэта ничуть ей не уступал.

– Как ты смеешь?! – прошипел Маати. – Как?! Я думал, что ко мне здесь отнесутся по меньшей мере с уважением. По меньшей мере! А ты судишь меня, как вора из предместья, и требуешь, чтобы я оправдывался? Защищал свое право на жизнь перед убийцей моего сына?

– Найит здесь ни при чем, – сказал Ота. – А вот Синдзя Аютани, напротив, погиб по твоей вине. Каждый гальт, что умер от голода с тех пор, как ты исполнил свой гнусный замысел, останется на твоей совести. Каждый...

– Найит очень даже при чем. И твоя странная любовь ко всему гальтскому – тоже. Ты предал наших женщин. Ты преспокойно выгнал меня жить на помойках за то, в чем сам виноват был ничуть не меньше. Ты лицемер и лжец! Я ничего тебе не должен, Ота-кво. Ничего!

Император что-то кричал, но Маати его не слышал, в ушах шумело от крови и ярости. Он видел, что воины подались вперед, выхватив мечи, но ему не было до них дела. Все несправедливые обиды, все унижение и гнев наконец вырвались на свободу. И злость была тем сильнее, что Ота – самоуверенный, напыщенный, высокомерный Ота – орал на него, ничего не слушая.

Неизвестно, сколько пыталась докричаться до них гальтская девушка.

– Я сказала, хватит! – повторила она. – Молчите! Оба!

Маати развернулся с ядовитой усмешкой, но так тяжело дышал, что сказать ничего не мог. Ота тоже умолк, его императорская физиономия побагровела. Поэт хотел показать ему непристойный жест, но сдержался. Девушка стояла между ними, раскинув руки. К ней шагнул Данат. Кажется, она разозлилась ничуть не меньше, чем Ота и Маати, однако не потеряла способности говорить связно.

– Боги! И мы ехали в такую даль ради этого? Пожалуйста, скажите, что мир стоит на коленях не из-за склоки двух стариков, которые готовы без конца пережевывать детские обиды?

– Все гораздо серьезнее, – ответил император, но его суровый голос дрогнул.

– По вашей перебранке не скажешь, – заметила Идаан. – Ана-тя дело говорит, братец. Послушай ее.

Ота уже немного остыл и теперь выглядел всего лишь сердитым. Маати прижимал к груди кулак, но сердце успокаивалось. Ничего страшного не произошло. Он неплохо себя чувствует. Император сложил руки, показывая, что в переговорах пора сделать короткий перерыв. На скулах Оты играли желваки; поза, впрочем, была вежливой. Маати изобразил жест согласия. Он хотел присесть рядом с Эей, спросить ее, что теперь делать. Однако это могло вызвать новую ссору, а потому старый поэт вышел в холодный, темный двор подышать свежим воздухом.

Они ошиблись. Ота не поможет, он слишком горд и занят лишь собой. Слишком зол, что все вышло не по его священному предначертанию.

Надо было ехать в Утани, найти сторонника среди утхайемцев. Или самим искать Вандзит.

Надо было сделать что угодно, только не доверяться императору.

Из гостиницы доносились голоса Оты, Даната, Эи. Они жарко спорили, но не кричали. Маати прятал руки в рукава и смотрел, как его дыхание клубится белыми облачками, словно пар над котелком. Где сейчас Вандзит и как согревается? Он думал о ней как о двух разных людях: о несчастной девушке, что пришла к нему когда-то, и о безумице, которой он дал власть над миром. Каким-то непостижимым образом поэт хотел и убить ее, и спасти. Молился, чтобы она погибла, и надеялся, что с ней все хорошо.

Мысли перебегали от Вандзит к встрече с Отой, голова гудела как улей.

– Мы кое-что решили, – сказала за спиной Идаан.

Маати обернулся. Она стояла в дверях, заслоняя свет. Живот зачесался в том месте, куда много лет назад вонзил нож убийца, подосланный этой женщиной.

– Тебе спасибо сказать?

Идаан не обратила внимания на насмешку.

– Если вы с Отой не можете договориться – а это ясно, как лунный свет, – приходится действовать по-другому. Эя сейчас беседует с Данатом. Они послали меня к тебе.

– Потому что мы с тобой такие добрые друзья?

– Потому что между нами все проще. – Голос Идаан стал тяжелым, как чугунная плита. – Расскажи, что случилось.

Маати прислонился к стене и покачал головой. Он перенервничал, а теперь, когда начал успокаиваться, к глазам подступали слезы. Ни за что на свете он не заплакал бы при Идаан. Той самой Идаан, которая хотела убить Оту, а теперь путешествует с ним. Это ли не доказательство того, как низко пал император?

– Маати, – сурово сказала Идаан. – Выкладывай.

Он начал с того, как они покинули школу, потому что Эю беспокоило его здоровье, и как Вандзит совсем отбилась от рук. Слова лились, точно Маати подготовил их заранее. Идаан слушала молча, но так внимательно, что поэт невольно рассказал все до мелочей.

Он будто говорил с самим собой, исповедовался окружающей темноте, а Идаан Мати – не кто иной, как Идаан Мати, – стала в этом посредницей.

Маати закончил на том, что Вандзит обнаружила в вине отраву и сбежала, а он решил искать помощи. Еще где-то на середине рассказа он сел, вытянув ноги, и теперь чувствовал, как холодные камни высасывают из него тепло. Идаан сидела рядом на корточках. Маати почему-то решил, что она подобрела, словно молчание могло быть разным, как голос.

– Понятно, – сказала женщина. – Кто бы мог подумать, что все окажется еще хуже...

– Это ты привела к нам Оту.

– Я очень старалась. Давно уже никого не выслеживала, совсем потеряла нюх, но сделала, что смогла.

– И все для того, чтобы вернуть императорскую милость. Не думал, что ты будешь лизать ему пятки.

– Вообще-то, я пошла на это ради Семая, – невозмутимо ответила Идаан. – Когда ты начал мутить воду, я испугалась за него. Хотела сказать Оте, что Семай тут ни при чем. А потом, когда приехала ко двору... вспомнила, что задолжала кое-что Данату.

– Он-то здесь каким боком?

– Я не о мальчике. О том, чье имя он носит. – Женщина тяжело вздохнула. – Но вернемся к делу. Я понимаю, как трудно любить того, кого ненавидишь, и как это сбивает с толку. Хорошо понимаю. А если скажешь еще хоть раз, что я лижу кому-то пятки, клянусь богами, я переломаю тебе пальцы. Ясно?

– Я не хотел, чтобы так получилось, – сказал Маати. – Я хотел исцелить мир, а не... не это.

– Хочешь одно, выходит другое. Такова уж природа замыслов. Ладно. Приходи, когда успокоишься. Я добуду тебе чего-нибудь выпить.

Поэт начал замерзать. Дом потрескивал, остывая, где-то ухнула сова. Глаза привыкли к темноте, Маати различал камни, которыми был вымощен двор, очертания конюшни, ветки деревьев, что тянулись к небу, словно тонкие пальцы. Он прислонил голову к стене и закрыл глаза.

Маати перестал дрожать. Мало-помалу злоба утихла, на смену ей пришел стыд. В зале о чем-то спокойно и твердо говорила Эя. Нужно идти. Нельзя оставлять ее с ними одну. Он встал, кряхтя, и поплелся обратно; колени болели.

Ота сидел на низком стульчике, задумчиво прижав пальцы к губам. Он бросил на Маати взгляд, но ничего не сказал. Эя, продолжая говорить, повела рукой куда-то в пространство между отцом и Данатом. В ее голосе не было ни злости, ни раскаяния, и Маати снова вспомнил, почему всегда ей восхищался.

– Да, – вздохнула она, – андат нас перехитрил. Все мы, начиная с Ашти Бег и заканчивая мной, хотели видеть в нем ребенка. Мы понимали, что это не так. Знали, что он – мысли и желания Вандзит, облеченные в плоть, но...

Она развела руками. Это была не поза, и все равно движение вышло красноречивым.

– Что же ему нужно? – спросил Данат. – Если он и правда желает смерти Вандзит, почему не помог вам? Ведь так он сразу получил бы свободу.

– А если он хочет не только свободы? – оглянулась через плечо Идаан, подавая Маати теплую пиалу. – Такое уже бывало. Бессемянный рвался на волю, и в то же время ему нравилось мучить своего поэта. Возможно, Ясный Взор хочет не только смерти Вандзит.

– Чего, например? – спросила Большая Ке.

– Отомстить, – предположила Эя. – Или чтобы она страдала от одиночества. Или...

– Или ему нужна семья, – задумчиво произнесла Ашти Бег. – Если у этого ребенка несколько целей, возможно, он хочет, чтобы никто не стоял между ним и матерью. Вот и решил поссорить ее с нами.

– И все же он стремится на волю, – вставил Маати. Услышав его, Маленькая Ке подвинулась, и старый поэт сел на скамью рядом с ней. – Что бы ни было у него на уме, андату нужна свобода.

Из очага вылетел клуб дыма. Маати хлебнул из пиалы. Это была брага из тростниковой патоки с медом и яблоками. Напиток согрел горло и наполнил грудь теплом.

– А так ли все это важно? – спросила гальтская девушка Ана. – Простите, но, по-моему, всем уже ясно, что Вандзит сумасшедшая. Что толку выяснять, какую форму приняло ее безумие?

– Может, так мы поймем, куда она отправилась и чего от нее ждать? – предположила Маленькая Ке.

– Ана права, – сказал Данат. – Гадать не запрещается, но есть вещи, которые мы знаем наверняка. Вандзит сбежала прошлой ночью. Отсюда до того места полдня пути по реке на север. Если она решит двигаться вверх по течению, наймет лодку. Если вниз – тоже. Или сделает плот. А может, пойдет пешком на восток. Как насчет предместий? Что, если там ее кто-то приютил?

Все молчали.

– Поговорю с хозяйкой, – сказал юноша. – Она должна хорошо знать эти места.

Как знакомо, подумал Маати. Снова они сидят и ломают голову над сложнейшей задачей. Ему вспомнилась школа, стены, исписанные мелом. Все предлагали свои решения или толкования, задавали вопросы друг другу. Как ни странно, это сходство успокоило поэта.

Молчал только Ота.

Они засиделись допоздна. Все понимали, что Вандзит необходимо найти поскорее, иначе она уйдет слишком далеко или погибнет в глуши. Ана и Маленькая Ке спорили, нужно ли спасать девушку. Маленькая Ке выступала за быструю смерть, Ана хотела попытать счастья – может, хозяйка андата согласится вернуть гальтам зрение. Данат считал, сколько дней нужно, чтобы доплыть до Утани и обратно, и какой отряд получится собрать.

– Есть еще один выбор, – сказала Эя, глядя в пустоту мутными, как жемчужины, глазами. – Я подготовила пленение. Андата зовут Израненный. Если все получится, у нас будет способ вылечить гальтов.

Ана повернулась, на ее лице была написана такая надежда, что Маати было жаль ее разрушить.

– Нет, – сказал он. – Ничего не выйдет. Даже если ты выучила пленение наизусть, мы не проверили его, а дощечки Вандзит уничтожила.

– Но если гальты смогут видеть... – начал Данат.

– Вандзит ослепит их снова. Израненный и Ясный Взор будут по очереди влиять на людей. Потом Эя попробует кого-нибудь вылечить в тот самый миг, когда Вандзит лишит его зрения, и только боги ведают, что тогда произойдет. А самое главное, Эя может погибнуть.

– Но вдруг у нее все получится, – заметила Идаан.

– Испытывать судьбу я не стану.

Ота хмуро слушал, поглядывая на огонь, но о чем думал император, все узнали только утром.

На рассвете гостиница преобразилась. В раскрытые ставни хлынуло солнце, в его лучах скамьи, столы и закопченные стены уже не производили такого гнетущего впечатления. Очаг по-прежнему дымил, но холодный сквознячок, летавший по комнатам, освежал воздух. На завтрак хозяйка подала утиные яйца, свинину с перцем и прекрасно заваренный ароматный чай.

В зале собрались не все. Ночью, когда остальные давно уже погрузились в тревожное забытье, Ашти Бег и обе Ке продолжали беседу. Засыпая, поэт слышал их голоса, а теперь женщины еще не встали. Данат и Ота сидели за одним столом, будто на картине художника, который решил изобразить юность и старость. Маати завтракал с Идаан и Эей. Гальтская девушка куда-то ушла.

– Вандзит не тронула Маати. Почему? – спросил Ота, махнув в сторону поэта, словно тот был уликой на суде. – Почему пощадила его?

– Эя говорит, с этим все ясно, – сказал Данат, прожевав мясо. – Вандзит не хотела, чтобы кто-нибудь еще пленил андата. Пока она единственная, она... единственная.

– А двух Ке ослепила, чтобы никто ее не догнал, – добавила Эя.

– Да, но вопрос не в этом, – произнесла Идаан. – Почему не Маати?

– Потому... – начал поэт и осекся.

Потому что она любила его больше других? Потому что не боялась его? Ни в то ни в другое он не верил.

– Думаю, она хочет, чтобы ее нашли, – сказал Ота. – И чтобы это сделал именно он.

Идаан одобрительно крякнула. Эя, подумав, кивнула.

– Зачем? – спросил поэт.

– Твое внимание – особая честь, – ответила Эя. – Ты учитель, дай-кво. Кому ты уделяешь время, тот и важнее. Вандзит хочет самой себе доказать, что она тебе дороже, чем я.

– Как глупо!

– Нет, – покачала головой Идаан. – Это не глупо, а просто по-детски.

– Верно. Я знаю, потому что вырастил дочь, – согласился Ота. – Так поступала Эя, когда ей было зим двенадцать. И это все меняет. Я не хотел говорить при Ане-тя, но, если Вандзит и в самом деле затаилась, мы поймаем ее не раньше весны. Она может привлечь союзников или угрожать людям силой андата, чтобы получить желаемое. В лучшем случае мы разыщем ее к Ночи свечей.

– Но ведь она хочет, чтобы ее нашли, – сказал Данат.

– Значит, остается понять, где она. Вандзит отправится туда, где будет искать ее Маати.

– Ну и задачка, – сказал поэт. – В школу?

– Или в наш вчерашний лагерь, – предположила Эя.

Они помолчали. Вывод был очевиден всем: Утани подождет, пора начинать охоту.

– До лагеря ближе, – заметил Данат.

– Отправьте на север воина с письмом, – посоветовала Эя. – Пока мы будем ее искать, пусть там соберут побольше людей и тоже этим займутся.

– Скажу остальным, чтобы готовились в дорогу. – Идаан встала. – Нечего время терять. Данат-тя, передай, пожалуйста, нашей вооруженной свите, что мы уезжаем.

Юноша одним глотком осушил пиалу, изобразил позу согласия и поднялся. Вскоре в зале остались только император, Эя и Маати. Ота откусил кусочек яйца, задумчиво глядя перед собой.

– Ота-кво, – начал поэт.

Император повернулся и вскинул брови – вопросительно и в то же время с вызовом.

Грудь сдавило, будто ее обмотали проволокой. Маати осекся и до конца завтрака не проронил ни слова.

К разочарованию поэта, Ашти Бег, Большая и Маленькая Ке решили остаться. Они были по-своему правы. К тому же хозяйка с большой радостью приняла от императора серебро в обмен на обещание присмотреть за слепыми. И все-таки Маати жалел, что они не присоединились к отряду.

Лодка Оты была еще меньше той, что нанял поэт. Император быстро написал два письма, одно из них отправили на север, второе на юг. Половине воинов велели найти другую лодку, погрузить в нее припасы и плыть следом, однако на суденышке Оты все равно было слишком тесно.

Император и его сын стояли на носу. Идаан вызвалась ухаживать за Эей и Аной. Маати одиноко сидел на корме. Небо заволокла молочная дымка, воздух над рекой пах осенью и палыми листьями. В печи ревел огонь, колесо шлепало по воде. Высоко в небе летели на юг два гусиных клина. Расстояние смягчило противные вскрики птиц, и они зазвучали, пожалуй, даже красиво.

Злость окончательно покинула Маати, и теперь ему очень ее не хватало. Все мечты о пристыженном и раскаявшемся Оте растаяли, как сахар в воде, стоило встретиться с Отой настоящим. Маати чувствовал себя несчастным и одиноким. Оно и неудивительно. Он потерял всех, кроме Эи. Ирит сбежала и правильно сделала. Большая и Маленькая Ке вряд ли вернутся. Ашти Бег бросила поэта уже второй раз. Вандзит пропала. Все близкие люди его покинули.

Близкие люди. В памяти прозвучал голос Ашти Бег. Вандзит и Ясному Взору нужна семья.

– Боги! – прошептал Маати, еще не осознав до конца свое открытие. – Боги...

Поэт стал пробираться к носу лодки, хватаясь за ящики, чтобы не упасть. Ота и Данат обернулись, но промолчали. Маати добрался до них, запыхавшийся и отчего-то счастливый. Похоже, отца и сына удивила его улыбка.

– Я знаю, где она, – сказал поэт.

27

Удун, город птиц, стоял на берегах реки.

Ота помнил, как приехал сюда впервые. В рукаве лежало истертое рекомендательное письмо от человека, с которым он когда-то познакомился. После стольких лет жизни на островах казалось, что все это сон. Город в кружеве каналов. Широкие, многолюдные, как улицы, набережные. Гигантские выгнутые мосты с каменными лестницами, такие высокие, что под ними могло пройти любое судно. По берегам ветки деревьев никли под тяжестью разноцветных крыльев, птичьи голоса звенели на все лады. Как и в других городах, уличные торговцы продавали с тележек еду и питье, но здесь, в Удуне, с каждой бумажной корзиночкой нигриты, с каждой миской риса и колбасок тебе давали сверток из пестрой ткани.

Открой его, и посыплются зерна; не успеешь моргнуть, как под ноги спорхнет стайка птиц. Какая из них подлетит ближе, такая судьба тебя и ждет. Зяблик – к любви, воробей – к страданиям и так далее. Богатство, дети, смерть, плотские утехи – любую тайну откроют перышки и голодный клюв тем, кто достаточно мудр или легковерен.

Дворец хая Удуна стоял, точно мост, над самой рекой. В бесконечном черном тоннеле под ним исчезали баржи и снова выходили на свет. На плотах пели нищие, а рядом покачивались на воде лакированные коробочки для подаяний. Только здесь печи огнедержцев красили вишневой и зеленой, как речная вода, эмалью. А на постоялом дворе с крошечным садиком хозяйничала женщина с лицом как у лисицы и седыми прядями в черных волосах.

Здесь Ота вступил в благородное ремесло и стал посыльным, отсюда ездил во все концы земли, привозил обратно письма для дома Сиянти и ночевал в Доме Киян. Он побывал во всех городах и в множестве предместий, но Удун всегда оставался для него лучшим местом на свете.

А затем пришли гальты. После войны рассказывали, что река ниже по течению воняла мертвечиной целый год. Тысячи мужчин, детей и женщин погибли в кровавой бойне. Враг не пощадил никого – ни богачей, ни бедняков, ни утхайемцев, ни рабочих. Те немногие, кто спасся, покинули могилу, в которую превратился Удун, оставив его птицам. Город умер, а с ним – среди бесчисленных жертв – семья Вандзит и часть ее души.

Поэтому, объяснил Маати, девушка вернется именно туда.

– Вполне вероятно, – согласилась Эя. – Вандзит всегда представляла себя жертвой. Там ей проще играть свою роль.

– Далеко ли город? – спросил Данат.

Император очнулся от воспоминаний и начал считать. Их плавучая паровая телега сейчас в шести днях к югу от Утани. От Утани до Удуна на лошади ехать неделю, а пешком идти десять дней.

– Вандзит доберется туда дня за три, если знает, куда направляется. В этих местах полно речушек и ручьев, страдать от жажды она не будет.

– Если поплывем туда сейчас, мы ее обгоним, – заметила Идаан, глядя на реку.

– И все-таки сначала проверим лагерь, – сказал Данат. – Сбежала она оттуда. Палатки остались, а это какое-никакое укрытие – и ходить никуда не нужно.

Маати хотел возразить, но Ота поднял руку:

– Все равно лагерь по пути. Сделаем остановку. Если она там побывала, мы это поймем. Если нет, потеряем полдня, не больше.

Маати расправил плечи, словно ему нанесли личное оскорбление, развернулся и пошел на корму. Время жестоко с ним обошлось. Поэт располнел, лицо у него, если не считать пунцовых пятен, было землистого цвета, а длинные седые волосы приобрели нездоровую желтизну. И двигался он тяжело, будто просыпался уже уставшим. А его рассудок...

Император отвернулся и стал смотреть на реку и деревья, подставив лицо свежему ветру. Белая дымка в небе темнела, пахло дождем. Данат, Идаан, Эя и Ана тихонько отошли, словно боялись, что их разговор приведет его в бешенство. Ота медленно, глубоко дышал, пока отвращение и жалость не исчезли.

Маати потерял право возмущаться, когда его ученица погубила Гальт. Все теплые чувства к бывшему другу потонули в море близ Чабури-Тана. Если Маати считает, что заглядывать в лагерь не нужно, пусть хоть спорит, хоть подавится своим недовольством. Оте было все равно.

Они потеряли больше чем полдня. Маати дважды ошибся, не узнав берег, а Эя не могла его поправить. Когда нашли место, уже начало смеркаться, моросил дождь. Маати, еле передвигая ноги, выбрел на поляну, за ним следовали Ота и два воина. Эя настояла, чтобы они взяли ее с собой, и теперь медленно шла позади, опираясь на руку Идаан.

– Да уж, – сказал Ота. – Вандзит явно здесь побывала.

Лагерь был разгромлен. Кругом валялись обрывки холста и спутанные веревки – все, что осталось от палаток. Камни и пепел из кострища разбросали в стороны, в грязи лежали две пустые кожаные сумки. Воин присел на корточки и показал на влажную землю. На ней виднелся след ножки величиной с большой палец Оты. Идаан, хлюпая сапогами, обошла яму костра. Маати опустился на клочок примятой травы, даже не подобрав намокший подол халата, и сокрушенно смотрел перед собой.

– Пошли обратно, – сказал Ота. – Тут делать нечего.

– Мы еще можем ее обогнать, – заметила Идаан, собирая осколки восковых дощечек. – Вандзит потратила здесь немало времени. Такие палатки и ножом-то разрезать непросто.

Воин пробормотал, что хуже безумного поэта может быть лишь безумный поэт с ножом. Ота зашагал к реке.

Лодочники вставили шесты в массивные железные кольца вдоль бортов и натянули над палубой полог. Стемнело, дождь усилился, капли барабанили над головой, точно пальцы по дереву. В печь щедро подбросили угля, дверцы открыли настежь, и лодку осветило красно-золотое пламя. На вертела насадили голубей, запахло жареным мясом, и ночь сразу показалась теплее.

Маати вернулся последним. Весь вечер он просидел в сторонке, на границе светлого круга. Эя подошла к поэту, переговорила с ним, а затем направилась обратно, на звук голосов, долетавших с кормы. Император хотел встать и помочь, но его опередила Идаан. Лодочник подал Эе оловянную миску с голубиным мясом, оно дымилось, блестя от жира. Ота пересел поближе к дочери.

– Отец.

– Как ты догадалась?

– Я, может, и слепая, но не глупая, – усмехнулась она.

Эя положила в рот кусочек мяса. Она выглядела усталой, изможденной. Время изменило ее, и все-таки Ота до сих пор видел под маской взрослой женщины девочку, которой она была когда-то. Захотелось погладить ее, словно ребенка, снова стать ей отцом.

– Полагаю, сейчас ты скажешь, что твой план был гораздо лучше моего.

– У меня и в мыслях этого не было.

Эя развернулась, словно хотела бросить ему в ответ что-то резкое и злое, но слова застряли у нее в горле. Она не ожидала, что отец поведет себя так. Император заговорил тихо, стараясь, чтобы, кроме дочери, никто не услышал:

– Мы с тобой сделали что могли. Мы хотели как лучше.

Он обнял Эю. Она закусила губу, вздрагивая от беззвучных рыданий, нашла его руку, сжала изо всех сил, точно больная под скальпелем лекаря. Ота терпел.

– Сколько людей я погубила, папа-кя? Сколько их умерло по моей вине?

– На надо. Не вини себя. Что бы мы ни совершили, это теперь не важно. Главное, как мы поступим дальше.

– Расплата слишком велика. Что я натворила! Пожалуйста, скажи им: я очень, очень раскаиваюсь.

– Конечно скажу.

Ота стал бережно укачивать ее. Их никто не слышал, но все и так догадались, о чем говорят отец и дочь. Ота заметил тревогу Даната, спокойный оценивающий взгляд сестры. Воины отвернулись из уважения, поэт, сидевший на носу лодки, – тоже, но по другой причине. В сердце снова вспыхнула злость, как огонь, пробившийся сквозь пепел. Это все Маати. Если бы его не мучило чувство вины, а надежда не ослепила настолько, что он перестал думать об опасности, ничего не случилось бы.

Если бы Ота сразу нашел его и остановил. Если бы Эя не действовала с поэтом заодно. Если бы Вандзит не обезумела. Если бы Баласар Джайс не стремился к цели как одержимый, а боги не создали мир. Ота закрыл глаза, чтобы в темноте стало побольше места для женщины, что прильнула к его груди, и для его сердца, полного горьких противоречий.

Эя пролепетала что-то. Император наклонился к дочери, она кашлянула и повторила:

– В школе я ни с кем не могла поговорить. Как тяжело все время быть сильной!

– Знаю, – сказал он. – Ах, милая, мне ли не знать.

В эту ночь Ота спал крепко, убаюканный плеском воды, усталостью и тихими голосами спутников. Он спал, как после долгой болезни, когда жар только начинает спадать, а слабое тело понемногу набирается сил. Сны легкие, точно паутинки, зыбкие, как туман, растаяли с первым светом.

Казалось, сам воздух стал чище. Прозрачные, как вода, лучи рассеяли утреннюю дымку. На завтрак были пшеничная каша с медом, сушеные яблоки и черный чай. Помощник выкрикнул что-то, лодочник отозвался, и суденышко снова вышло на середину реки. Маати держался в сторонке, но то и дело бросал хмурые взгляды на Эю. Видимо, ревновал ее к отцу после вчерашнего разговора и думал, что она его бросила. Та держалась поближе к брату, тетке и Ане Дасин, ела и разговаривала с ними, избегая поэта с упрямой решимостью лошади, которая тащит в гору тяжелый воз.

Река изменилась. Широкая и неторопливая на юге, к северу она потекла быстрее, теперь между берегами было всего лишь две сотни шагов. Печь ревела, котел вздрагивал и жалобно кряхтел, гребное колесо подбрасывало воду, и палуба на корме стала скользкой от брызг. Довольные лица перевозчиков успокоили Оту, и все равно, стоило котлу гулко звякнуть, как император рассматривал его с опаской. Знал, что бывает, когда они взрываются.

Плыли медленно, но все же быстрее, чем шла бы Вандзит. Ота то и дело замечал на берегу какое-то движение – птицу, оленя, игру света и теней. Что делать, спрашивал себя император, если там вдруг появится девушка с андатом на руках и ослепит всех? Представляя это, он всегда начинал думать, как спасти Эю, Даната и Ану, хоть и понимал, что сам подвергнется не меньшей опасности, а дети справятся с ней, пожалуй, лучше него.

Колесо плевалось, и понемногу они перебрались ближе к носу лодки. В полдень начальник стражи принес оловянные миски с хлебом, изюмом и рисом. Все сели тесным кружком, и даже Маати подошел послушать разговор. Ана и Эя сидели на низкой длинной скамейке, держась за руки. Данат скрестив ноги устроился рядом на палубе. Идаан и Ота взяли себе скрипучие табуретки из кожи и холста, встать с которых было непросто. Пока ели вкусный, ароматный сыр и подсохший хлеб, решили устроить военный совет.

– Если мы и правда ее найдем, – сказала Идаан, когда Ота поделился своей тревогой, – что тогда с ней делать? Прислушается она к нашим доводам?

– Месяц назад ее можно было уговорить, – ответила Эя. – С трудом, но можно. Я почти жалею, что мы не убили ее спящей еще тогда, в школе.

– Почти? – спросил Данат.

– Не забывай о гальтах. Только ей под силу вернуть им зрение. Мертвой девушке сделать это непросто.

Юноша смутился. Идаан положила руку ему на плечо, будто почувствовала его настроение. Эя сжала пальцы Аны, затем осторожно согнула ее запястье, проверяя что-то.

– Вандзит совсем одна. Ей больно и тоскливо. Я не уверен, что это нам поможет, но все-таки, – сказал Маати.

В его голосе Оте послышалась обида, но остальные, похоже, не заметили.

Слова дочери оборвали разговор, точно удар меча. Ота вскочил, не успев даже толком понять их смысл.

– Давно? – спросила Эя.

Она с побледневшим лицом сжимала запястья Аны, измеряя пульс.

– Догадалась, – вздохнула Идаан. – Нельзя было сажать их вместе.

– Да не молчи же, – настаивала Эя. – Сколько времени прошло?

– Наверное, треть срока, – пролепетала Ана.

– Мы решили не говорить мужчинам, – объяснила Идаан. – Я слышала, первого иногда непросто выносить.

И тут Ота понял:

– Так вот в чем дело.

Все встало на свои места: почему в школе Ана плакала, почему избегала Даната, почему утро всегда проводила одна и ела в обществе Идаан.

– Что случилось-то? – недоумевал Данат.

– Я беременна, – ответила Ана так спокойно, будто ничего особенного не произошло.

Ее щеки алели, как спелые яблоки.

Все в лодке так и ахнули.

– И давно это у вас? – спросил Ота, глядя на растерянного сына, сидящего у его ног.

Тот заморгал, ничего не понимая, словно отец заговорил на чужеземном наречии.

– Ты шутишь? – спросила Идаан. – У тебя в отряде юноша двадцати зим и девушка немногим его младше, их покой оберегают лучшие воины, а на телеге стоит шатер, где всегда можно уединиться. Чего же ты хотел?

– Но...

Император осекся, не зная, как продолжить. Она слепая. Вы не женаты. Фарер Дасин скажет, что я за вами плохо смотрел и потому во всем виноват. Одно было смешнее другого.

– Я стану отцом, – произнес Данат, будто пробовал слова на вкус. Он взглянул на Оту и расплылся в улыбке. – А ты – дедушкой.

Эя плакала, обняв Ану. С кормы разнесся дружный ликующий крик. Робкая надежда на то, что беременность удастся сохранить в тайне, рухнула – теперь при дворе обо всем узнают. Ота подался назад, и стульчик заскрипел. Идаан приняла позу вопроса, вложив в нее сразу два оттенка: жалость к брату-недотепе и поздравление. Император от души расхохотался.

Он так давно не радовался, что почти забыл, каково это.

Оставшуюся часть дня провели в хмельных беседах. Оту заставили рассказывать, как появились на свет Эя и Данат. Юноша опомнился от первого потрясения, и теперь его переполняли гордость и любовь к миру. Ана улыбалась. Ее незрячие глаза сияли тихим счастьем. Девушка не видела людей вокруг, и от этого казалось, что она приоткрыла им тайный уголок своей души.

Истории посыпались одна за другой, словно только и ждали случая. В четырнадцать зим Идаан пробовала нянчить маленькую единокровную сестру и никак не могла с ней управиться. Ота, который на Восточных островах был учеником повитухи, рассказал, как там в одной семье родился малыш, чей облик прямо-таки пел о звездах Обара. Эя делилась всем, что слышала о способах сохранить младенца в утробе, пока тому не придет время появиться на свет. Потом воины грянули веселую песню и, не слушая возражений Даната, подняли его к себе на плечи, немного раскачав лодку. Казалось, даже солнце лучится радостью за них, а вода под гребным колесом хохочет.

Только Маати до сих пор не пришел в себя. Он улыбался, кивал, посмеивался вместе со всеми, но взгляд был рассеянный. Поэт не обрадовался, не огорчился, а словно оторопел. Ота видел, как он беззвучно шепчет, будто объясняя что-то самому себе. Наконец Маати встал, подошел к Ане и взял ее за руку. Держался он церемонно и скованно. Может, от смущения, а может, просто из страха, что его не захотят и слушать. Ана приняла традиционное и немного сдержанное благословение. Эя нащупала руку поэта и потянула вниз, чтобы он сел рядом с ней.

Даже злость, недоверие и печаль Оты вместе взятые не могли испортить этого часа. Кровавая жуткая завеса, что скрыла мир, приподнялась, и в щелку проглянуло будущее, ради которого стоило жить.

Лишь много позже, когда беззаботное солнце скатилось в кроны деревьев на западном берегу, а вода потемнела, веселье оборвалось. Они проплывали мимо кирпичной башни. Плющ почти скрыл ее шрамы – копоть на стенах там, где огонь пожрал деревянные ставни. Оте стало не по себе, ему почудилось, что башня смотрит на него пустыми черными окнами. Река повернула, и вдали показался огромный каменный мост. Полуразрушенные перила напоминали оскаленный щербатый рот. Несмотря на осенние холода, всюду порхали и пели птицы с оперением ярким, как пламя. Воздух звенел от их голосов, и знакомые трели приветствовали Оту, словно рыдания призрака.

То были руины. Мертвый город птиц.

Отряд приплыл в Удун.

28

Маати брел по заросшим улицам, рядом шла Идаан. Она взяла с собой охотничий лук – скорее для защиты от диких собак, чем от Вандзит, но Маати был уверен, что рука этой женщины в любом случае не дрогнет. Слева, из канала, несло гнилью и протухшей водой. Справа тянулись целые и разрушенные стены, дома с просевшими или рухнувшими крышами. Через каждые двадцать шагов попадалось новое свидетельство того, как война может уничтожить лучшие творения людей. Над развалинами, словно гора, темнели за влажной дымкой руины дворца. Точно видения, проступали сквозь легкий туман башни и террасы из глазурованных кирпичей.

Эю он тоже потерял.

Маати видел, как она прильнула к Оте, снова стала его дочерью, а не изгнанницей. Она больше не верила в мечту, и Маати ее понимал. Эя была так рада, что гальтская девушка понесла, будто не этого они боялись, не этому стремились помешать.

Маати хотел вернуть прошлое. Хотел сложить осколки мира, сделать его таким, каким помнил с детства, когда еще не растратил силы впустую. Эя тоже хотела этого. Об этом думали все они. Но с каждой необратимой переменой прошлое ускользало. С каждым новым увечьем, которое наносил поэт миру, с каждым потерянным другом, с каждой из бесчисленных неудач надежда гасла. Теперь, когда Эя перешла на сторону отца, терять стало нечего. Отчаяние, подумал он, сродни покою.

– Налево или направо? – спросила Идаан.

Маати поморгал. Он и не заметил, как они подошли к развилке. Дозорный из него получился хуже некуда.

– Налево, – сказал поэт, пожав плечами.

– Думаешь, мост нас выдержит?

– Тогда направо. – Маати свернул, пока она не успела возразить.

С войны миновало пятнадцать лет. Казалось, он служил библиотекарем в Мати совсем недавно. Однако с тех пор успело вырасти вот это дерево с белой корой, и его корни раскололи мостовую, подняв камни. Всего лишь пятнадцать лет назад каналы были чистыми, стены – не заросшими мхом. Кажется, и вздоха не прошло, а лес и река уже съели труп города. Или, может, библиотека и посланники дая-кво, долгие беседы с Семаем и Размягченным Камнем были в какой-то другой жизни?

Издалека послышались яростные удары – что-то колотило по дереву или камню. Маати огляделся. Они с Идаан стояли на площади, вымощенной широкими, плоскими камнями, между которыми вытянулись длинные стебли желто-серой травы. В середине был низенький фонтан, вместо воды его чашу наполняла черная жижа. Женщина сняла с плеча лук и натянула тетиву.

– Что это? – спросил поэт.

Черные глаза Идаан перебегали с одной развалины на другую. Маати следил за ее взглядом. Что было в этих домах? Может, чьи-то жилища, а может, лавки. Впереди, левее, опять послышался удар. Идаан бесшумно, как кошка, двинулась на звук. Маати шел следом. Поэт вспомнил, что за поясом у него нож, и вытащил его.

В садике с кованой оградой, оплетенной плющом, оказался раненый олень. В боку животного зияла рана, шерсть вокруг почернела от засохшей крови и мух. Благородные ветвистые рога с одной стороны обломились, вместо них торчал лишь уродливый зазубренный пенек. Женщина подошла поближе. Олень отпрянул, ударил копытами в забор и повесил голову. Обессилевший, обреченный.

Слепой.

– Бедняга, – сказала Идаан.

Олень вскинул голову и фыркнул. Маати сжал рукоять ножа и приготовился, хоть и не знал, к чему. Женщина почти с отвращением подняла лук. Первая стрела глубоко вошла в шею оленя. Он заревел, рванулся, налетел на ограду и запутался в плюще. Вторая стрела попала в бок, и ноги оленя подогнулись. После третьей он захрипел и застыл.

– Что ж, теперь понятно, как твоя девочка-поэт решила добывать пищу, – едко заметила Идаан. – Калечить любое животное, которое попадется на глаза, а потом ждать, пока оно не подохнет в мучениях. Ай да охотница.

Она повесила лук на плечо и направилась по истоптанной траве к забору. Над оленем жужжащим облаком поднялись мухи. Идаан положила руку ему на бок.

– Жаль, нет веревки и хорошего ножа. Освежевали бы тушу, на ужин было бы свежее мясо. Не хочется оставлять его лисам и крысиному племени.

– Тогда зачем ты его убила?

– Из милосердия. Кстати, ты угадал, Вандзит где-то в городе. Не зря мы сюда плыли.

– Я почти жалею, что вообще заговорил об этом. Ведь ты и ее убила бы не дрогнув, как этого оленя.

– Надеешься ее умаслить, чтобы сняла свое проклятье? Я мешать не стану.

– А потом?

– А потом сделаем то, что решили. Все видят, что Вандзит слишком опасна. В живых ее оставлять нельзя.

– Я знаю, что собирались делать мы с Эей. А это козни андата. Есть и другой выход.

Идаан посмотрела на него, встала.

– Тебе под силу вернуть ей родителей? Братьев и сестер, которых она потеряла? Отстроить Удун?

Маати принял позу отказа, не желая продолжать разговор, но Идаан шагнула к нему, стала вплотную, дыша в лицо. Ее взгляд сделался холодным и злым.

– Думаешь, после того, как она погубила гальтов, еще можно наставить ее на путь истинный? Что было, то прошло. Она никогда не станет той, кого ты хочешь видеть. Уверять себя в обратном – хуже, чем глупость.

– Если она согласится все исправить, – сказал Маати, – ее нужно будет пощадить.

Идаан прищурилась и склонила голову набок.

– Предлагаю уговор. Если ты убедишь девчонку, чтобы она вернула зрение гальтам, Эе, Ашти Бег, всем. И если она потом отпустит андата, я не стану ее убивать.

– Помилует ли ее твой брат?

– Спроси у него. Как показала жизнь, мы с ним по-разному смотрим на милосердие.

К полудню они вернулись в лагерь. Лодка стояла у скользкого от плесени старого причала. От реки шел тяжелый, неприятный запах. Две другие группы уже пришли, но Данат с одним из воинов задержались. Ота в шелковых одеждах и халате из плотной шерсти сидел за походным столом, набрасывая по памяти карту города. Идаан рассказывала, что они видели, поэт молча стоял рядом. Он попробовал представить, как будет просить императора о снисхождении к Вандзит. Если она вернет своим жертвам зрение и отпустит андата, пообещает ли Ота не трогать ее, как это сделала его сестра? Иными словами, если поэт не в силах спасти весь мир, сможет ли он спасти одну девушку?

Маати промолчал, а женщина об уговоре не вспомнила.

Данат и его спутник вернулись, все перекусили хлебом и сушеными яблоками. Ота, юноша и начальник стражи склонились над картами, обсуждая план дальнейших поисков. Идаан ухаживала за Аной, обе смеялись, веселые голоса странно звучали в мрачной тишине лагеря. Эя одиноко сидела у воды, подняв лицо к солнцу. Маати подошел к ней.

– Ты пил утром свой чай? – спросила она.

– Да, – обиженно солгал он.

– Тебе без него нельзя.

Маати пожал плечами и бросил последний ломтик сушеного яблока в реку. Кругляш поплыл, мякоть в темной воде казалась почти что белой. На поверхность вынырнула черепаха и куснула его. Эя поманила к себе Маати. Он сжал ее руку и даже смутился немного, заметив, как легко стало от этого на душе.

– Ты была права, – сказал поэт. – Я до сих пор хочу спасти Вандзит. Понимаю, что это глупо, и все равно ничего не могу с собой поделать.

– Знаю. Ты часто видишь все, как хотелось бы тебе, а не так, как оно есть на самом деле. Это твой единственный недостаток.

– Единственный?

– Если не считать, что ты врешь своему лекарю.

– Иногда я напиваюсь.

– Когда это было в последний раз?

Маати пожал плечами и улыбнулся:

– Я много пил, когда был моложе. И сейчас продолжал бы, если бы не навалилось столько дел.

– Вот видишь? Теперь пороков у тебя меньше. С возрастом ты стал мудрее.

– Вряд ли. Мы с мудростью часто расходимся.

– Ну, ты ведь не умер. У тебя есть время. – Эя помолчала. – Как думаешь, они ее найдут?

– Если Ота-кво прав и Вандзит этого хочет – да. Если, наоборот, прячется, можно плыть обратно.

Она кивнула и отпустила его руку, пожав напоследок. Эя нахмурилась, размышляя о чем-то, но поделиться не захотела. Не бросай меня, хотел сказать поэт. Ты вернешься к отцу, и я останусь совсем один. Или, хуже того, с Вандзит. Он промолчал.

Второй раз они отправились в город после полудня. Теперь каждый маленький отряд получил свою карту, на которой был отмечен путь. Маати выпало идти с Данатом. Уговорились вернуться в лагерь за три ладони до заката, если только не обнаружат что-нибудь важное. Старый поэт покорно выслушал наставления императора, хотя в сердце по-прежнему ворочалась обида.

Стало теплее, молодой человек шагал быстро, и Маати вспотел и запыхался. Они проверяли улочки, которые природа еще не успела завоевать окончательно.

Птицы будто летели следом за ними, столько их было повсюду. Вандзит и Ясный Взор как в воду канули. Поэту и юноше попадались только еноты и лисы, мыши и гепарды, дикие собаки на берегах и выдры в каналах. Маати с Данатом не прошли еще и трети длинной, запутанной петли, которую начертил им Ота, и тут старый поэт взмолился о передышке. Он сел на кирпичную скамью, положил голову на руки и стал ждать, пока успокоится сердце. Молодой человек прохаживался взад-вперед, бдительно поглядывая на густые заросли кустарника.

А ведь ему столько же зим, сколько было его отцу, когда тот жил в Сарайкете, вдруг подумал старый поэт. У Даната не такие широкие плечи, но ведь Ота – тогда еще Итани Нойгу – разгружал корабли в гавани. Маати родился на четыре года позже императора. Когда прибыл к Хешаю и Бессемянному, ему не исполнилось и шестнадцати. Даже Ане Дасин сейчас больше. Неужели он был таким юным?

– Я хочу тебя поздравить, – сказал Маати. – Ана-тя хорошая девушка.

Данат остановился, его лицо вспыхнуло. В гневе он еще больше напоминал отца.

– Не думал, что союз с гальтами придется вам по душе.

– Я тоже не думал. Но я столько раз проигрывал императору, что мне теперь нетрудно смириться с поражением.

Данат вздрогнул. Неужели ответ его задел? Поэт уже хотел спросить, что не так, но тут с кроны дерева, что росло поодаль, сорвалась стайка ярких синих птиц. Маати видел их маленькие черные клювы, блестящие глаза, язычки розовые, как подушечка пальца. Он испуганно зажмурился, а когда взглянул на юношу, тот стоял перед ним на коленях. Лицо Даната покрывала сетка тонких линий, похожих на трещинки в пересохшем русле. Из пор тянулись черные волоски. Когда он моргал, ресницы сталкивались, переплетались, раздвигали друг друга, точно стволы деревьев во время оползня. Маати снова закрыл глаза, надавил на них ладонями. В каждом веке алели ветви кровеносных сосудов, уходя в глубину, почти к самой коже.

– Маати-тя?

– Она заметила нас, – ответил поэт. – Она знает, что я пришел.

Маати отыскал Вандзит не сразу. Пол-ладони он водил взглядом с востока на запад и обратно, рассматривая крыши. Она стояла на самом высоком балконе дворца, сложенном из кирпичей с золотистой эмалью. Издалека девушка выглядела крошечной, словно песчинка, и все-таки он хорошо видел ее распущенные волосы, халат с порванным рукавом. На руках у нее был андат, его черные хищные глаза смотрели прямо на Маати. Вандзит кивнула, опустила ребенка на пол и неторопливо изобразила позу приветствия. Маати ответил тем же.

– Где? Где она? – спрашивал Данат, но поэту было не до него.

Вандзит сложила руки в позе упрека и обвинения. Маати заколебался. Он тысячу раз представлял эту встречу, но всегда думал о том, что они друг другу скажут. Поэт хотел было изобразить раскаяние, однако что-то его удержало. Лицо девушки горело праведным гневом, и, к удивлению своему, Маати осознал, что именно таким и видел себя в мечтах. В тех самых, где он возвышался над Отой, а тот смиренно признавал свою вину.

Маати вдруг понял, почему решил не просить прощения, словно кто-то нашептывал ему на ухо. Она ждет, когда ты унизишься. Сделай это сейчас, и она получит все, чего хотела. Поэт расправил плечи, поднял голову и сложил руки в жесте, которым просят об аудиенции. Маати не вложил в него оттенок превосходства, не показал, что он учитель, а она всего лишь ученица, но и не умалил своего достоинства. Вандзит прищурилась. Поэт ждал, затаив дыхание.

Вандзит ответила позой снисходительного согласия, как знатная женщина отвечает слуге или рабу. Маати не стал ее поправлять и ничего не добавил. Она опустила глаза, словно андат заплакал или сказал что-то, а потом изобразила позу приглашения, которой хозяйка могла бы позвать гостей на ужин. Маати показал, что принимает его, и тут же изобразил позу вопроса. Девушка указала на свой балкон, прибавив жест, означавший уединение или разговор без свидетелей.

Встретимся здесь. На моих условиях. Приходи один.

Поэт изобразил согласие, улыбаясь не столько Вандзит, сколько себе. Ему показалось, что в глаз попала мошка, и необычайная зоркость пропала. Маати повернулся к Данату.

Юноша словно обезумел. Выхватив меч, он озирался по сторонам, будто ему открылось то же, что видел миг назад поэт: как вокруг блуждающих звезд ходят луны, в капле дождя копошатся мельчайшие насекомые, а где-то вдали стоит на балконе девушка. Маати не сомневался, Вандзит по-прежнему на них смотрит.

– Пойдем, – сказал он Данату. – Тут больше делать нечего.

– Вы ее видели?

– Да.

– Где она? Чего хочет?

– Она во дворце, и не стоит бежать туда, словно у нас пятки горят. Она видит все и следит за нами. Легче взлететь, чем застать ее врасплох.

Маати вздохнул и зашагал обратно по улочке. Они нашли, что искали. Теперь бы посидеть, выпить вина или поговорить с Эей. Подумать, отчего в груди смешались ужас и восторг, страх и удовлетворение.

– Что ей нужно? – спросил молодой человек, догнав поэта.

– Это с какой стороны взглянуть. В широком смысле того же, что и всем: любви, семьи, уважения. В узком – наверное, чтобы я перед смертью валялся у нее ног. Самое любопытное, что даже это не принесет ей покоя.

– Почему?

Поэт остановился. До него только сейчас дошло: один промах, одна неверная поза, и они с мальчиком сейчас искали бы лагерь по запаху. Маати положил руку на плечо юноши.

– Я попросил Вандзит встретиться со мной вечером. Она согласилась, но поставила условие – я должен прийти один. Скоро мы узнаем, есть ли у нас надежда.

29

– Нет, – покачал головой Ота. – Нет и еще раз нет.

– Прости, – возразил Маати. – Ты, конечно, правитель Империи, но это не твое дело. Мне твое дозволение не нужно, а уж Вандзит и вовсе плевать на него хотела.

– Я прикажу тебя схватить.

– Не прикажешь.

Он ведет себя так уверенно, потому что прав, подумал Ота.

Когда Маати и Данат вернулись раньше времени, император сразу понял, что это неспроста. После обеда на пристани, где они устроили лагерь, стало тихо. Ана и Эя поспали в тени невысокой стены, потом Эя начала складывать восковые осколки – все, что осталось от ее пленения. Лодочники разобрали механизм, соединявший котел с гребным колесом, и начистили каждую шестеренку. Медные, бронзовые, чугунные и стальные детали посверкивали на серых тряпицах, как драгоценности. Голоса воинов, неумолкающий шум реки, птичьи трели – в другое время эти звуки наполнили бы душу покоем. А теперь Ота, сидевший за походным столиком, еле сдерживался. Хотелось вскочить, расхаживать из стороны в сторону, или орать, или швырять в воду камни. Император ломал голову, припоминая все углы и закоулки, где не был уже тридцать лет, и гнал от себя мрачные мысли. Его сковывало оцепенение и одновременно била нервная дрожь. Он чувствовал себя точно бурлящий котел гальтской телеги, который вот-вот взорвется.

Если бы Данат и Маати следовали карте, они вернулись бы в лагерь по дороге, что вела на юг вдоль берега реки. Однако пришли они с запада. Данат с мечом в руке спустился по широкой каменной лестнице. Юноша выглядел растерянным, даже клинок в ножны спрятать забыл. Следом плелся усталый, но довольный Маати. Император отложил перо.

– Вы ее нашли?

– Она сама нас нашла, – ответил поэт. – Думаю, Вандзит наблюдала за нами с того момента, как мы сошли на берег.

Их окружили воины. Ана и Эя встали, поддерживая друг друга. Маати вышел на середину причала, будто актер на сцену, и рассказал, как им явились девушка и андат. Старый поэт в лицах изобразил свои переговоры с Вандзит, а потом сказал, что она хочет видеть его – и только его – сегодня вечером.

– Она тебя не знает, – продолжил Маати, – а если что и слышала, то ей до этого нет никакого дела. Для нее ты человек, предавший свой народ. А я учитель, который дал ей силу маленького бога.

– А потом решил ее убить, – съязвил Ота, хоть и видел, что битва проиграна.

Маати прав: не им диктовать условия. Нравится им это или нет, но они целиком зависят от девушки и ее андата. Она может потребовать все, что угодно, и поэт для нее важнее императора.

В этой беседе решится, жить миру или умереть. Ота скорее отправил бы к Вандзит первого встречного, чем Маати.

– Что вы ей скажете? – с надеждой спросила Ана.

Она так долго жила в тумане, а теперь может снова стать зрячей.

– Скажу, что я раскаиваюсь. Объясню, что андат играл нами, зная, чего мы боимся. Потом, если Вандзит разрешит, приведу Эю, чтобы она тоже попросила прощения.

Ота видел, как дочь подняла голову, будто насторожилась. По ее лицу скользнула тень тревоги или недоверия. Эя замерла, будто обратилась в камень. Она верила в Маати не больше, чем отец. И, судя по молчанию, тоже не знала, что делать.

– Вандзит погубила тысячи невинных людей, – произнес Ота. – Искалечила даже своих подруг. По-моему, раскаяние тут не очень уместно.

– А чего вы от меня хотите? – спросил Маати с позой недоумения и вызова. – Чтобы я обвинил ее во всем? Сказал, что она опасна и всегда будет для нас угрозой?

Ответила ему Идаан:

– Тебе нечего ей сказать. Рассуждаешь так, будто она в здравом уме, а она безумна. Что бы ты ни придумал, она истолкует это по-своему. С таким же успехом можно прислать ей куклу – Вандзит будет говорить и за себя, и за нее.

– Ты ее не знаешь. – Лицо Маати вспыхнуло. – Ты никогда с ней не встречалась.

– Я была ей, – сказала Идаан, спускаясь по лестнице на причал. – Дай ей все, чего она хочет, если тебе так угодно. Это не принесло ей счастья раньше, не принесет и теперь.

– Что посоветуешь? – спросил Ота.

– Маати ее отвлечет. А мы подберемся поближе и всадим стрелу в основание черепа.

– Нет! – вскрикнул Маати.

– Нет, – сказала Эя. – Может, ее и стоит убить, но подумайте, как это опасно. Что, если она заподозрит неладное и ослепит всех? У нас нет от нее никакой защиты.

– А тут и ничего подозрительного не нужно, – заметила Идаан. – Если она испугается тени, сделает то же самое.

– Значит, о Гальте решили забыть, – произнесла Ана спокойным, ровным голосом. – Сколько слушаю этот разговор, никто не упомянул о людях, чья вина лишь в том, что они родились в моей стране.

Маати шагнул к девушке и взял ее за руку. Ота подумал, что Ана вряд ли нуждается в утешении. На ее лице была написана не боль и не скорбь, а решимость.

– Они думают, что уговаривать Вандзит бесполезно, – сказал поэт. – Я очень постараюсь, Ана-тя. Клянусь, я...

– Возьмите меня с собой, – сказала Ана. – Меня она не испугается. Я хочу обратиться к ней от лица всех гальтов. Только я могу это сделать.

Все молчали. Идаан не то кашлянула, не то усмехнулась.

– Она сказала, чтобы я пришел один, – покачал головой поэт. – Если я приведу гальтскую девушку...

– Вандзит имеет право узнать о своих ошибках, – произнес Ота. – Пусть посмотрит, что натворила. Всем нам стоит задуматься о том, какие поступки привели нас сюда.

Маати взглянул на него так, словно впервые видел. На лице поэта было написано глубокое замешательство. Ота изобразил позу просьбы, обращаясь к нему как равный. Как друг – к старому другу.

– Возьми Ану.

Маати подвигал челюстью, будто пережевывал возможные ответы.

– Нет.

Ота сложил руки в жесте вопроса, давая поэту время подумать. Маати покачал головой.

– Я всегда верил тебе, Ота-кво. С детства приходил к тебе со всеми своими бедами, а когда тебя не было рядом, представлял, что сделал бы на моем месте ты. Но сейчас ты не прав. Я знаю.

– Маати...

– Положись на меня, – прошипел тот. – Хоть раз в жизни поверь мне. Ану-тя брать нельзя.

Император открыл рот, но так и не нашел, что сказать. Поэт стоял перед ним, тяжело дыша, точно мальчишка, который только что бегал с кем-то наперегонки или прыгнул в море с утеса. Маати бросил вызов Оте. Предал его. За всю жизнь он еще ни разу ему не отказывал.

На вздох Оте показалось, что они снова всего лишь дети. Он увидел в Маати ребенка, что замер, сжав кулаки и выпятив челюсть, перед старшим мальчишкой, испуганный и гордый своей неожиданной смелостью. Оте стало грустно и стыдно.

Он изобразил позу согласия, признавая решение Маати. Тот помедлил, кивнул и пошел к берегу. Идаан шепотом рассказала Ане, что случилось.

Когда солнце зашло, Маати собрался в путь. На востоке мерцали первые звезды и черным рассветом вставала темнота, на западе небо из синего стало золотым и погасло. Трели и жалобные песенки дневных птиц сменились уханьем сов и таинственными ночными звуками. Река словно выдыхала, от нее веяло холодом, тиной и гнилью. Все окружили поэта. В сумерках и дрожащем свете факелов он выглядел старше Оты, а тот чувствовал себя древней развалиной.

Император смотрел в глаза Маати. Все хотел увидеть в нем подростка, с которым пил в чайных шумного ночного Сарайкета, но тот мальчик исчез без следа. Оба они исчезли.

– Я сделаю все, что в моих силах, Ота-кво, – сказал Маати.

Император хотел ответить, передумал, снова открыл рот, но слова не шли с языка.

– Никто не знает, что принесет нам завтрашний день, Маати-тя, – наконец произнес Ота.

Поэт кивнул. Они знали друг друга с детства, столько пережили вместе, что разойтись просто так было нельзя. Ота вспомнил Синдзю. Ему он так и не сказал последнего прости. Если им с Маати не суждено больше увидеться, нужно добавить что-то еще. Пусть хоть это расставание пройдет как надо.

– Мне жаль, что все так вышло.

Маати изобразил позу согласия, такую же неопределенную, как слова Оты. Воин вскрикнул и поднял руку, указывая вдаль, на темную зловещую громаду дворца. В широком окне, как раз над рекой, мерцал, будто упавшая звезда, золотистый огонек.

Ана и Данат держались поодаль, обняв друг друга. Идаан с мрачным лицом стояла среди воинов. Эя одиноко сидела у воды и прислушивалась к разговору. Ота заметил, что поэт задержал на ней взгляд, полный затаенной печали.

Маати зашагал прочь по разрушенным улицам, что тянулись вдоль реки. Фонарь в его руке подрагивал. Ота подсчитал, что поэт будет во дворце примерно через пол-ладони.

– Все, – сказала Идаан. – Ушел.

Ота хотел уже невесело пошутить, однако увидел, что сестра обращалась вовсе не к нему. Она присела на корточки рядом с Эей. Дочь смотрела перед собой, но при этом искала что-то в своей лекарской сумке. Данат в замешательстве поглядел на отца. Эя один за другим начала выкладывать на мостовую плоские камни.

Нет, не камни. Воск. То, что осталось от разбитых дощечек, исписанных ее рукой.

– Присоединяйся. – Идаан показала на осколки. – Тут одного недостает, а я не вижу, где он.

– Вы и так мне очень помогли, – сказала Эя, быстро складывая разрозненные кусочки. Они постепенно принимали форму пяти квадратов, буквы соединялись в слова. – Я и мечтать не смела, что вы отправитесь в лагерь и принесете мне обломки.

– Что это? – спросил император, хотя уже знал ответ.

– Моя работа. Андат. Я только ждала удобного случая. Пока мы не нашли Вандзит-тя, я боялась, что она за нами следит. Она давно хочет отвлечь меня во время пленения и тем погубить. Но теперь – по крайней мере, на следующие полторы ладони, – она забудет обо всех, кроме Маати-кво. Поэтому...

Идаан тряхнула головой, отгоняя какую-то мысль, и махнула начальнику воинов.

– Принесите факелы. Может, Эе и легко складывать головоломку во мраке, но мне со светом проще.

– Я думал, ты не готова. – Ота опустился на колени рядом с дочерью.

– Ну, андата я еще ни разу не пленяла, – усмехнулась она. – С другой стороны, я же училась у лекарей. Многое приходилось держать в уме, так что я легко все запоминаю. А на этих дощечках достаточно подсказок, что бы там ни думал Маати-кво.

Идаан довольно крякнула и положила на место последний кусочек воска. Эя ощупала его и кивнула. Подошли воины, и все осветил дрожащий свет факелов. Символы на дощечках потемнели, словно впитали тень.

– А ты не забыла, о чем предостерегал Маати? – спросил Ота. – Что, если твой андат схлестнется с Ясным Взором?

– Такого не будет. Я все продумала, папа-кя, и знаю, что делаю. Тут был еще кусок. Почти квадратный, с отколотым уголком. Никто его не видел?

– Поищи в сумке, – сказала Идаан.

Ота взял осколок с подола дочери и вложил ей в руку. Эя провела пальцами по восковым буквам, приставила его ко второй дощечке. Та была почти закончена. С тех пор как Ота встретил дочь на постоялом дворе, он еще не видел, чтобы она улыбалась так тепло. Он погладил Эю по щеке.

– Выходит, Маати не знает, что ты собралась делать?

– Мы и не думали его спрашивать, – сказала Идаан. – Не хочу обижать Эю-тя, но у старика с головой не лучше, чем у его девчонки-поэта.

– Нет, он не безумен, – возразила Эя, не переставая ощупывать кусочки воска. – Он просто слишком тяжелую ношу взвалил себе на плечи. Он хотел всем только добра.

– Горстку выживших гальтов это, конечно, утешит, – съязвила Идаан и добавила уже мягче: – Не важно, какие сказки ты себе рассказываешь. Мы сделали, что сделали.

– Прекратите, – сказала Эя.

Идаан онемела от удивления. Эя покачала головой и с упреком продолжила:

– Вы постоянно вспоминаете, что убили моего деда. Все знают, что вы это сделали и раскаиваетесь. Ваши деяния тут ни при чем. Любовь и ненависть между папой-кя и Маати – тоже. Маати не разглядел Вандзит вовремя. Эта ошибка его сломила. Может, у него и хватило бы сил выстоять, если бы не гибель Найита. Если бы не было Неплодной и Бессемянного.

Идаан выглядела так, словно ей дали пощечину. Над головой тихо плескалось на ветру пламя факелов. Воины стояли рядом, но делали вид, что ничего не слышали.

– Прошлое не имеет значения, – сказала Эя. – Не важно, когда что-то случилось – поколения назад или только вчера, – этого больше нет. Я должна пленить андата и хочу сделать это прежде, чем Вандзит ослепит Маати и заманит его куда-нибудь повыше, чтобы он упал. Думаю, у нас есть пол-ладони.

Они молча взялись за работу; три пары рук быстро складывали осколки. Некоторых так и не нашли, другие Вандзит раскрошила настолько, что восстановить записи было невозможно. Эя, нахмурив брови, медленно проводила пальцами по каждой дощечке и что-то беззвучно говорила одними губами. Ота не знал, молитва это или слова пленения.

Идаан наклонилась к нему и шепнула, согрев ухо теплым дыханием:

– Полагаю, такт она унаследовала от матери?

Сестра не шутила, но от страха и напряжения Оту стал разбирать нервный смех. Император еле сдержался, чтобы не прыснуть. Вокруг не было видно ни зги. Яркий свет факелов не давал глазам привыкнуть к темноте. Мир сжался, в нем не осталось ничего, кроме клочка мостовой с камнями, поросшими лишайником, огонька в далеком окне и неисчислимых звезд.

– Готово, – сказала Эя. – Во время пленения беспокоить меня нельзя. Лучше, если воины окружат нас. Мне совсем не хочется, чтобы в самое неподходящее время откуда-нибудь выскочил дикий кабан.

Начальник стражи не стал ждать приказания. Люди встали в кольцо, Идаан и Данат присоединились к ним. Не ушел только император. Эя изобразила позу непонимания, будто видела, что он еще здесь.

– Ты можешь погибнуть, – сказал Ота.

– Знаю. Но другого выхода у нас нет. Ты ведь и сам понимаешь.

– Да.

Она улыбнулась и от этого снова стала юной.

– Я тоже очень тебя люблю, папа-кя.

– Можно мне посидеть с тобой? Пожалуйста. Я не буду отвлекать.

Он погладил ее по тыльной стороне кисти. Эя нащупала его рукав, потянула к себе. Они сплели пальцы, помолчали, слушая, как речные волны плещут о камни, как шипит поодаль пламя факелов, как ухают совы. Потом Эя наклонилась и нащупала первую дощечку. Император отпустил дочь, она провела руками по восковой поверхности и начала читать нараспев.

Это были только слова. Ота смутно помнил некоторые из них, слышал знакомые выражения. Голос Эи летел в холодную ночь. Она медленно проводила пальцами по каждой дощечке. Прочла все и вернулась к началу.

Вокруг не было стен или скал, и все же речитатив стал гулким, а потом на него откликнулось эхо.

30

Маати шел по темным улицам один. Неужели все это правда? Он отказал Оте Мати, императору Хайема! Отказал Оте-кво. Долгие годы, да, пожалуй, всю жизнь поэт то восхищался им, то презирал его. Маати разрушил мир дважды. В первый раз по велению Оты, во второй – когда восстал против него и доверил силу андата Вандзит. Но теперь, в кои-то веки, Ота заблуждался, а он, Маати, был прав. И Ота это признал.

Казалось бы, пустяк, но какое удовлетворение он принес. Теперь даже шагалось легче и плечи почти расправились. Маати с изумлением понял, что всю жизнь, сам того не замечая, тащил тяжелую ношу, а сбросил ее только сейчас.

Поэт шел по темным улицам один, потому что решил так сам.

Ветерок шелестел сухими листьями плюща, покачивал голые ветки деревьев. Тут и там порхали крылышки невидимых птиц. В холодном воздухе дыхание клубилось белыми облачками. Шептала, не умолкая, река. Свет фонаря выхватывал из тьмы то ржавый топор, то дверь, повисшую на гнилых кожаных петлях, то зеленые глаза какого-нибудь зверька. Из-под ног выбегали трещины, будто не время и запустение, а шаги Маати разрушали камни мостовой.

Они с Вандзит многое пережили вместе. Понимали и поддерживали друг друга. Она увидит, что это андат настроил Маати против нее. Дворец хая вырастал, но не становился ближе. Наконец – кажется, всего удар сердца спустя – Маати вошел в огромный внутренний двор. Мох и лишайники почти скрыли извивы узора из белых, красных и золотых плиток. Маати остановился и поднял фонарь повыше.

Когда-то все здесь было воплощением силы, великого искусства и непомерной гордыни. В черное небо уходили гигантские колонны. По обе стороны от входа возвышались бронзовые статуи мужчин, женщин и зверей, съеденные серо-зеленой патиной. Маати ступил под своды огромного зала, и огонек фонаря утонул во тьме, не осветив ни потолка, ни стен. Здесь не слышно было плеска реки. Где-то высоко прошумели крылья.

Поэт глубоко вздохнул – тлен, пыль, едва уловимая горечь дыма, которая не выветрилась даже спустя пятнадцать лет. Так пахнет мертвое тело прошлого.

Он пошел вперед. Пол был выстлан дубом и черным деревом. Влага и время сделали свое дело – лакированные дощечки покоробились, выскочили, и узор распался. Маати думал, что здесь должно быть эхо, но так и не услышал отзвука своих шагов.

Высоко слева мерцал огонек. Маати остановился, поводил фонарем. Огонек не сдвинулся. Значит, не отражение. Поэт направился к нему.

В сумраке уходила ввысь широкая лестница, на самой вершине горела свеча. Маати стал медленно подниматься, сберегая силы. Ему открылся новый зал, уже не такой огромный – поэт видел и свод, и стены. На другом конце горел еще один огонек.

Ковры под ногами давно истлели. Всюду лежали осколки зеркал и хрусталя – может, их не пощадили время и непогода, а может, враг. Следующая лестница, такая же длинная и трудная, сразу напомнила о жестокой бойне. В центре каждой ступеньки лежал человеческий череп. Когда Маати проходил мимо, в пустых глазницах скользили тени. Поэт надеялся, что эти страшные метки оставлены воинами Джайса, надеялся, но не верил.

Смотри, каждый из этих черепов – чья-то жизнь, прерванная гальтами, как будто говорила Вандзит. Мертвые головы были доказательством ее правоты. Ее почетной стражей.

Поэт мог бы и догадаться, куда приведут свечи. Величественные двери тронного зала были закрыты, но в щелки сочился свет. Глаза так привыкли к темноте, что Маати представилось, будто за створками полыхает пожар.

Когда-то чертог поражал своим величием. Он и теперь его не утратил. Арки, углы стен, тонкие, словно кружево, кованые решетки, в которых на подставках горело множество свечей, – все было продумано так, чтобы притягивать взгляд к возвышению и черному лакированному креслу. За ним открывалось огромное, от пола до свода, окно. Раньше, когда на троне восседал хай, город, точно плащ, простирался у него спиной. Сейчас этим плащом была тьма, а в черном кресле гулькал Ясный Взор.

– Не думала, что ты придешь, – послышался сзади, из полумрака, голос Вандзит.

Маати вздрогнул и развернулся.

Девушка совсем исхудала. Ее волосы были стянуты на затылке, но грязные прядки выбились, обрамляя бледное лицо.

– Что бы меня остановило?

– Страх перед возмездием.

Она вышла на свет. На плечах болтались шелковые лохмотья – истлевший за четырнадцать лет халат какой-то утхайемки. Голова девушки никла под невидимой тяжестью. Вандзит двигалась, точно дряхлая, измученная многолетней болью старуха. Она стала Удуном. Вобрала в себя войну, разруху и смерть. Дитя – нет, существо с телом ребенка – радостно взвизгнуло и захлопало в ладошки. Она содрогнулась.

– Вандзит-тя, – начал Маати, – давай поговорим. Не все еще потеряно.

– Вы хотели убить меня. Ты и твоя любимая отравительница. Если бы вам это удалось, сейчас я была бы мертва. О чем нам с тобой говорить, Маати-кво?

– Но ведь... должен... должен у нас быть какой-то выход.

– Чего ты ждал от меня? – Вандзит пошла к черному креслу, в котором сидел ее крошечный зверь. – Ты знал, что сделали со мной гальты. Неужели думал, что я получу такую власть и все забуду. Прощу? Надеялся, что это меня утешит?

– Нет. Конечно нет.

– Нет. А ведь когда я их ослепила, тебя это нисколько не волновало, правда? Это был мой выбор. Моя ноша. Если уж я решила взвалить ее на плечи, то мне ее и нести. Невинные женщины. Дети. Я их погубила, и ты видел в этом лишь справедливую кару, но я зашла слишком далеко. Я ослепила тебя. Всего лишь на пол-ладони обратила силу против тебя – и заслужила смерть.

– Это андат, Вандзит-кя, – сказал Маати. Голос его не слушался. – Они всегда строили козни поэтам, водили всех за нос. Коварство андатов ужасно. Мы с Эей...

– Ты слышишь? – спросила Вандзит, взяв на руки Ясного Взора, и тот посмотрел ей в глаза. – Это ты виноват.

Ребенок залепетал и взмахнул ручками. Девушка улыбнулась, словно какой-то невысказанной шутке, понятной только им двоим.

– Я думала, все встанет на свои места, – сказала Вандзит. – У меня будет ребенок, семья.

– Думала, что спасешь этот мир, – прибавил Маати.

– Что его спасешь ты, – ответила она голосом, полным холодного презрения. – Посмотри на меня.

– О чем ты?

– Смотри!

Ее лицо проступило отчетливей. Маати увидел пыль на щеке, поры, волоски тоньше паутинок. Сосуды красными лабиринтами покрывали белки ее глаз, а зрачки светились, как волчьи, отражая пламя свечей. Кожа девушки стала мозаикой, с каждым вздохом на ней трескались и рассыпались крошечные чешуйки. У корней волос и ресниц ползали мельчайшие насекомые.

Желудок Маати сжался, и поэта едва не стошнило. Он закрыл глаза и прижал к ним ладони.

– Умоляю, хватит!

Вандзит оторвала его руки от лица.

– Смотри на меня! – крикнула она. – Смотри!

Поэт осторожно приоткрыл глаза. Это было уже слишком. Перед ним стояла уже не девушка, а бескрайнее поле, на котором все двигалось, раскалывалось, дрожало. Маати чувствовал себя так, словно его швырнули в океан.

– Ты видишь мою боль? Видишь?

Нет, хотел сказать он, но горло сдавило. Вандзит оттолкнула поэта, все завертелось, несметные полчища мелочей хлынули в глаза. Маати упал, и его вырвало.

– Так я и думала, – сказала Вандзит.

– Прошу тебя, сжалься!

– Милосердия во мне больше нет. И отняли его вы – ты, Эя, все остальные. Ради вас я могла пожертвовать чем угодно. Я умереть была готова! А ты меня даже не знаешь.

Она усмехнулась.

– Мои глаза, – простонал Маати.

– Ладно, – сказала девушка, и он ослеп, снова очутился в непроглядном тумане. – Так лучше?

Маати пополз на голос, упал. Вандзит пнула его в ребра. От изумления он даже забыл о боли.

– Твои уроки мне не нужны, старик. Теперь я знаю все, что знал ты. Я все поняла.

– Нет. Не все. Я еще могу тебе кое-что рассказать. О том, каково терять любимых. Как горько предательство друзей.

– Значит, ты уже понял, что мир спасать не стоит.

Наступила тишина. Маати силился встать, но не мог, воздуха не хватало; он с присвистом, тяжело и часто дышал. Сердце колотилось, в ушах шумела кровь.

– Нет, – выдохнул поэт. – Стоит...

– Ну что у нас тут? Эймон? Пожалуйста! Все в Эймоне слепы, точно кроты. Эдденси? И Эдденси больше нет. Бакта. Но зачем останавливаться, Маати-кво? Птицы. Все птицы на свете. Рыбы и звери. – Она расхохоталась. – Мухи! Я только что ослепила их. И пауков тоже. Оставим этот мир деревьям и червям, великому племени безглазых.

– Вандзит, – простонал Маати.

Спина болела так, словно в нее всадили нож. Мысли разбегались, поэт лихорадочно искал слова.

– Не надо. Я не учил тебя этому.

– Я сделала, как ты сказал! – визгливо прокричала девушка, и андат зашелся в крике, полном ярости, муки и торжества над погибшим миром. – Я сделала, как ты хотел. И это не все, Маати-кво. Я сделала то, чего не мог ты, и ты возненавидел меня за это. Ты хотел моей смерти? Хорошо. Я умру. И пусть со мной умрут все.

– Нет!

– Я не чудовище, – сказала она.

Внезапно, как гаснет свеча, которую задули, вопль андата стих. Вандзит рухнула, точно кукла с обрезанными ниточками.

Послышались голоса Оты, Эи, Даната, Аны. Воинов. Маати перевернулся на спину и закрыл глаза. Он не знал, что произошло. Сейчас ему было не до того. В тело хлынула невыносимая боль. И вдруг она прекратилась, только в груди по-прежнему ломило. Маати открыл глаза. На него смотрел незнакомец.

Белоснежная кожа, волнистые, черные волосы. Карие глаза, ласковые, будто мех, и теплые, как чай. Халат синего шелка с золотой вышивкой. Бледный человек с улыбкой изобразил позу приветствия. Маати по привычке ответил. Вандзит лежала на полу. Ее рука неестественно вывернулась, взгляд застыл.

– Убил... – произнес Маати. – Ты... ее убил.

– Вообще-то, не совсем так. Мы ее сильно ранили, и она умерла. Но это уже тонкости. Главное, результат один.

– Маати!

Поэт приподнял голову. К нему бежала Эя, полы халата летели за ней, как флаг по ветру. Следом шли Ота и его сестра. Ана с Данатом стояли, крепко обняв друг друга. Маати приветственно поднял руку. Эя остановилась, глядя на Вандзит. Бледный мужчина – Израненный – жестом поздравил ее с победой, но в движении его кистей проскользнула ирония. Эя опустилась на колени и спокойно, как целительница, коснулась мертвого тела.

– Да. – Андат скрестил руки. – Мертвее некуда.

– Вот и славно.

– Про него не забудь. – Идаан кивнула на Маати.

Эя развернулась к поэту и побледнела.

– Мне бы только... дыхание... перевести.

– У него сердце останавливается, – сказала Эя. – Так я и знала. Говорила же тебе, Маати, пей отвар.

Поэт отмахнулся. Он и не видел, как подошли Данат с Аной. Просто вдруг оказались рядом. Глаза девушки стали карими. Они были прекрасны.

– А мы... можем как-нибудь ему помочь? – спросил молодой человек.

– Нет, – ответил Израненный.

– Да, – одновременно сказала Эя. – Где мои вещи?

Данат бросился к дверям и вскоре принес лекарскую сумку. Эя схватила ее, вытащила мешочек и стала рыться в пучках целебных трав. Для Маати все они выглядели одинаково.

– Был еще один мешок. Желтый. Где он?

– Кажется, мы его не взяли, – ответил юноша.

– Тогда он на пристани. Скорее!

Данат убежал. Она бережно взяла Маати за руку. Он подумал, что Эя хочет его утешить, но она сжала его запястье и потянулась за другим. Поэт отдался ее заботам. Что еще было делать? Идаан опустилась рядом на корточки, Ота присел на край возвышения с троном. Андат отошел и стал рядом с Аной, будто из уважения.

– Есть надежда? – спросила Идаан.

– Он еще не умер, больше ничего не могу сказать, – ответила Эя. – Маати-кя, открой рот. Заваривать чай нет времени, но эта травка поможет, а скоро мне принесут остальные. Сначала будет сладко, потом горько.

– Ты сумела, – промямлил Маати, ворочая на языке комочек листьев.

Эя недоуменно посмотрела на него. Поэт улыбнулся:

– Ты пленила андата. Вылечила всех от слепоты.

Она подняла глаза на свое творение, своего раба. Тот кивнул.

– Нет. То есть да, я его пленила. Я вернула зрение себе и Ане. А потом тебе, когда увидела, что сделала Вандзит.

– А гальтам? – спросила Ана.

– Нет... Об этом я и не подумала. Боги! А как это сделать? Всему народу сразу?

– Тут не одни гальты, – сказал Маати. – Птицы. Звери и рыбы. Все на свете. Поспеши. Это всего лишь мысль.

От целебной травы язык начало пощипывать, а потом и жечь, но боль в груди утихала.

– Просто подумай.

Эя повернулась к Израненному. Его доброе бледное лицо стало жестким и непреклонным. Как бы там ни казалось, в этом существе не было ничего человеческого. Но андат не мог ослушаться своей хозяйки. Спустя удар сердца Эя вздохнула.

– Всё, – удивленно сказала она. – Теперь они видят. Те, кто выжил.

Ана опустилась рядом на колени и обняла ее. Эя закрыла глаза, прижалась к девушке. Они замерли всего на два вздоха, но это мгновение вобрало в себя тяжесть долгих лет. Эя вдруг подняла голову, андат вздрогнул. Идаан подскочила, вскрикнув, и прижала к животу ладонь.

– Ну и напугала ты меня. Предупреждать надо.

– Неплодная? – тихо и без всякой радости спросил Ота.

– Проклятья больше нет, – кивнула Эя. – Наши женщины теперь могут забеременеть, а мужчины Гальта – зачать ребенка.

– А меня в покое оставить было нельзя? – спросила Идаан.

– Значит, все по новой, – вздохнул император. – Вернулись к тому, с чего начали. Только несколько имен поменяли. Что ж...

Израненный усмехнулся, глядя на Эю. Ота изобразил позу недоумения, но те словно и не заметили.

– Всех? – спросил андат.

– Всех и всюду, – сказала Эя. – Это ведь просто мысль. Надо лишь подумать.

– Что ты делаешь? – спросила Ана с любопытством.

– Лечу людей. Если на Бакте девочка ударилась о камень, ее рана заживет. Если какой-то эймонец в юности сломал ногу и кость плохо срослась, утром он встанет и не почувствует боли. Пусть исцелятся все. Повсюду. Сейчас.

– Эя Мати, – с улыбкой произнес Израненный, – девочка, которая спасла мир. Ты и в самом деле желаешь всем добра? Или тебя просто мучает раскаяние за то, что вы погубили целый народ?

Она не ответила, и андат снова замер. В его глазах сверкнула злоба. Маати тронул Эю за руку, но та рассеянно отмахнулась, точно от собаки, которая не вовремя поластилась к ней. Израненный зашипел и отвернулся. Только сейчас поэт заметил, что зубы у существа острые. Эя расслабилась. Маати сел; теперь дышать было намного легче. Израненный повернул к нему голову. Белки андата налились чернотой, глаза стали похожи на акульи. Поэт содрогнулся. Он никогда не видел, чтобы андаты меняли облик. Ему стало жутко. Эя неодобрительно хмыкнула, и ее раб изобразил позу раскаяния.

Поэт задумался, каково это – управлять мыслью, столь изменчивой и гибкой, столь яростной и жестокой. И как только мы могли подумать, что эта сила способна творить добро? Пока Эя владеет андатом, ей придется непрестанно его сдерживать. И за эту жертву тоже в ответе Маати.

Но Эя решила иначе.

– Это все, – сказала она. – Ты свободен.

Андат исчез. Его халат, струясь, лег на пол сине-золотой лужицей. Пахнуло раскаленным камнем, точно в ночь вырвалось дыхание ада. Все молчали. Маати опомнился первым.

– Что ты наделала? – прошептал он.

– Я целительница, – твердо сказала Эя. – Если бы рядом все время была эта мерзость, я не смогла бы работать. И кто разрешил тебе сесть? Ложись немедленно, или я прикажу воинам силой тебя удерживать. Нет, молчи, пусть тебе хоть в тысячу раз лучше. Давай-давай.

Поэт улегся и стал смотреть в потолок. В голове была дурманная пустота. Кирпичики, покрытые эмалью, расплывались – то ли света факелов не хватало, то ли глаза опять стали подслеповатыми. Слабенький ветерок приятно гладил лицо, каменный пол совсем не казался жестким. Все говорили вполголоса – наверное, оберегали покой Маати, а может, еще не пришли в себя. Мир доселе не знал такой ночи, как эта. И вряд ли узнает.

Эя освободила андата. Боги! Сколько усилий они потратили, сколько всего пережили, а она просто отпустила его!

Вернулся Данат. Эя впихнула в рот Маати пригоршню разных трав, которые оказались еще противнее первой, и велела держать их под языком. Идаан с воином выволокли тело Вандзит. Утром его надо сжечь, подумал Маати. Эта несчастная безумица принесла миру много зла, и все-таки нельзя оставить ее без погребения. Даже олень заслуживает милосердия, Идаан ведь говорила что-то такое.

Он не заметил, как уснул. Эя тихонько потрясла его за плечо, помогла сесть. Пока она сравнивала пульс в его запястьях и проверяла, как приливает к пальцам кровь, поэт выплевывал черные листья. Рот совсем онемел.

– Мы сделаем тебе носилки, – сказала Эя и прежде, чем Маати успел возразить, прижала к его губам ладонь.

Он изобразил позу подчинения. Женщина встала и пошла к огромным бронзовым дверям.

Сзади послышались шаги, знакомые, как старая песня.

– Ота-кво, – позвал Маати.

Император сидел на краю возвышения, уперев локти в колени, сгорбленный, бледный.

– Никогда не получается, как я задумал, – обиженно проговорил он. – Никогда.

– Ты устал.

– Да. Боги свидетели, у меня больше нет сил.

Начальник стражи открыл тяжелые двери. Вошли четверо воинов с носилками из веток и веревочной сетки. Рядом шагала Эя. Один из тех, кто держал носилки сзади, попросил остановиться, и старший, бранясь, покрепче завязал несколько узлов. Поэт наблюдал за ними, точно это были танцоры и акробаты, развлекающие гостей на пиру.

– Прости меня, Ота-кво, – сказал он. – Я не хотел, чтобы все так вышло.

– Не хотел? А мне казалось, вы решили одолеть проклятие любой ценой.

Подмывало заспорить, но Маати сдержался. В темноте за огромным окном упала звезда – белой вспышкой чиркнула по небу и погасла.

– Я и представить не мог, как далеко все это зайдет.

– А если бы мог? Если бы предвидел, какой будет расплата, бросил бы свою затею?

Ота не обвинял его и не злился. Он просто не мог найти ответ, и Маати вдруг понял, что и сам его не знает.

– А если бы я попросил у тебя прощения?

– Маати-кя, между нами столько всего было. Не спрашивай, сейчас у меня сил нет. С того момента, как я встал утром, жизнь изменилась по меньшей мере дважды. Я думаю о прощении, но даже не понимаю, что значит это слово.

– А я понимаю.

– В самом деле? Тогда ты мудрее меня.

Поднесли носилки. Эя помогла Маати сесть, дерево и веревки заскрипели под его весом, но выдержали. От шага воинов он легонько покачивался, как ветка под ветром. За ними в темноте следовал император.

31

Свадьба Аны Дасин и Даната Мати состоялась в главном храме Утани в Ночь свечей. Народ заполнил все балконы, а на полу, где лежали подушки, не осталось ни одного свободного места. Тут собрались все, от знатных гальтов и утхайема до последнего огнедержца. Было жарко и душно, точно в амбаре; в воздухе стоял густой запах благовоний и духов. Император сидел в кресле, глядя на море лиц. Многие гальты надели траурные одежды. Как ни странно, их примеру последовали и некоторые из его подданных. Ота подозревал, что дело тут не столько в скорби по умершим, сколько в недовольстве брачным союзом. Правда, это не слишком тревожило императора. Таких забот у него были сотни.

Гальтская церемония уже закончилась – под заунывную песню рис окропили вином, – правда, что символизировало это действо, император так и не понял. Настало время для хайемского обряда. Ота незаметно подвинулся, стараясь не подать виду, что ему неудобно, хоть и знал: все взгляды Утани сейчас прикованы к возвышению.

Фареру Дасину был очень к лицу черный с охряно-красным халат. Рядом сидела Иссандра Дасин в гальтском наряде – желтом кружевном платье поверх алого. Перед родителями Аны стоял на коленях Данат.

– Фарер Дасин из Дома Дасинов, я склоняюсь перед тобой как перед старшим. Я склоняюсь перед тобой и прошу твоего согласия. Я хочу взять в жены дочь твоей крови, Ану. Если ты против, скажи об этом и прими мое извинение.

Храм зашумел, как пшеница под ветром – слова юноши повторяли шептальники. Невеста сидела на подушке по правую руку от родителей, а место Даната было подле отца, слева. Платье Аны стало предметом долгих и горячих споров, поскольку ее живот заметно округлился. Швеям не стоило труда его скрыть, но девушка все-таки выбрала узкое гальтское платье с лентами, что свисали с пояса, и теперь даже самому дальнему зрителю было понятно, что ребенок появится на свет задолго до наступления теплых дней. Мастера этикета обоих дворов целую неделю сражались за соблюдение приличий, точно бойцовые собаки. Ота подумал, что в этом платье с гирляндами из лент девушка прекрасна. Ее отец, очевидно, тоже так считал. Вместо традиционного ответа – «я согласен» – он посмотрел в глаза Данату, затем повернулся к дочери.

– По-моему, спрашивать уже поздновато, – сказал старый гальт.

Ота рассмеялся, тем самым разрешая посмеяться и придворным. Данат широко улыбнулся. Он принял позу благодарности, пожалуй более сердечной, чем требовали правила, а затем подошел к отцу и опустился на колени перед ним.

– Высочайший? – спросил юноша, сдерживая улыбку, но губы все-таки дрогнули.

Ота помолчал, будто раздумывая, и придворные снова засмеялись. Император встал, радуясь возможности размять затекшие ноги, хоть и знал, что скоро будет мечтать о кресле.

– Перед лицом всех собравшихся я благословляю этот союз. Да соединится кровь Дома Дасинов с кровью императорского рода. Пусть те, кто почитает Хайем, чтят этот брак и разделят с нами праздник. Начнем же церемонию.

Шептальники повторили его слова. Вперед вышел жрец, нараспев читая древнюю молитву, смысла которой никто здесь уже не помнил. Глубокий старец смотрел на присутствующих с безмятежной радостью, словно человек, до того напившийся, что и шататься не может. Ота и старик обменялись позами приветствия, а затем император отступил. Начался брачный обряд.

Данат взял длинную веревку с петлей и повесил ее себе на руку. Жрец задал ритуальные вопросы, юноша ответил. Поясницу ломило, но Ота даже не шевельнулся. Другой конец веревки тоже связали петлей и передали жрецу, а тот надел ее на руку Аны. Толпа взревела, и весь мир потонул в ее ликующем гуле. Придворные двух народов славили молодых, забыв о правилах этикета. Данат и Ана, соединенные витым хлопковым шнуром, счастливо улыбались и махали всем руками. Ота подумал, что ребенок, наверное, шевелится сейчас в темноте материнского чрева, слыша эти непонятные звуки.

Впереди стоял Баласар Джайс в одеждах советника. Старый гальт хлопал маленькими ладонями, по его щекам катились слезы. Сердце кольнула печаль. Синдзя не дожил до этого часа. И Киян. Император вздохнул, напомнив себе, что он всего лишь зритель. Его жизнь, любовь и свадьба с хозяйкой постоялого двора из Удуна тут ни при чем. Это праздник Даната и Аны, а они сейчас так прекрасны, что и не описать словами.

Церемония затянулась, и, когда процессия понесла жениха и невесту по улицам Утани, закат давно уже отгорел.

Оту проводили на высокий балкон, с которого открывался вид на город. Воздух был ледяной, но рядом поставили чугунную жаровню с пылающими углями, так что с левого бока императора припекало, а его правый замерз. Завернувшись в плотное шерстяное одеяло, Ота смотрел на праздничное шествие. Каждая улица, на которую оно поворачивало, вспыхивала множеством огней, всюду развевались знамена и ленты.

Вот и начался новый век, подумал Ота. Слава богам, что там, внизу, не я.

На балкон вышла молодая служанка и позой объявила о госте. Ота и не подумал вытащить руки из-под одеяла.

– Кто?

– Фарер Дасин-тя.

– Веди его сюда. И принеси горячего вина.

Девушка изобразила позу повиновения, развернулась.

– Погоди, – остановил ее Ота. – Как тебя зовут?

– Тояни Вауатан, высочайший.

– Сколько тебе зим?

– Двадцать.

Император кивнул. Правду сказать, выглядела она совсем ребенком. Он в ее возрасте уже плыл на Восточные острова, оставив позади две разных жизни. Ота указал на город:

– Мир изменился, Тояни-тя. Теперь ничего уже не будет по-прежнему.

Девушка с улыбкой изобразила позу поздравления. Конечно, она ничего не поняла. И винить ее в этом было бы глупо. Ота улыбнулся и вновь стал любоваться праздником. Он не заметил, как служанка ушла. Свадебное шествие уже свернуло на длинную, широкую дорогу, ведущую к набережной, когда к императору подошел Фарер Дасин. Тояни принесла две чаши с дымящимся вином, а потом стул для гостя. Она двигалась ловко, совсем не привлекая к себе внимания. А ведь это целое искусство, подумал Ота.

– Вот и все, – сказал Фарер Дасин, когда служанка ушла.

– Да, – кивнул Ота. – Правда, я не перестал ждать новых бед.

– Пожалуй, с нас их уже хватит.

Ота пригубил вино. Хмель из напитка не совсем вышел, вкус был пряный и необычный. Император боялся этого разговора, но сейчас, когда пришло время начать, все оказалось не так уж и страшно.

– Говорят, прибыл гонец с докладом, – сказал он.

– Да, мы получили первые вести. Всем членам Верховного Совета доставили сегодня копии. Так не вовремя, прямо в день праздника. Я тогда еще подумал, что это ужасно невежливо. Что ж, зато у нас теперь есть причина напиться и рыдать, уткнувшись в кубки.

Ота изобразил позу вопроса, достаточно простую, чтобы гальт смог ее понять.

– Все города погибли, кроме Киринтона. Там придумали какую-то хитрость: натянули веревки, поставили на улицах людей. Я не совсем понял. Предместья и селения тоже пострадали, но меньше. Прежнюю силу мы обретем, пожалуй, лишь через два поколения.

– Это если ничего больше не случится, – сказал Ота.

В городе запели трубы.

– Вы об Эймоне? Да, они для нас угроза.

– Об Эймоне, Эдденси, Западном крае. О любом государстве.

– Если бы у нас были андаты...

– Их нет.

– Нет, – с кислым видом кивнул Фарер. – Но кто об этом догадывается?

В тусклом свете углей его лицо приобрело такой же сумрачный красноватый оттенок, как луна во время затмения. Гальт улыбнулся, наслаждаясь недоумением императора.

– Мы с вами, – продолжил он. – Верховный Совет. Хайятский Совет, который вы собрали перед отъездом. Ана. Данат. Несколько воинов. Всего-то человек тридцать знают, что на самом деле произошло. И ни один из них не служит эймонцам.

– Вы хотите сказать, нужно притвориться, будто у нас есть андат?

– Не совсем. Если стольким людям известна правда, рано или поздно она откроется всем. Но есть способ устроить так, чтобы враги нас побаивались. Отправьте им послания, напишите, что андат есть, но к его силе решили пока не прибегать, заявите, что гибель некоторых людей и странные происшествия никак не связаны с новым поэтом Империи.

– Гибель людей? Каких?

– Не уточняйте. Они сами все додумают.

– То есть они должны поверить... что андат существует, но мы это скрываем? – Ота рассмеялся.

– В конце концов они поймут, но чем позже это произойдет, тем лучше мы подготовимся к нашествию.

– А его не избежать, – закончил Ота. – Хорошая мысль. Эта мера нам ничего не стоит, а выгоду принесет большую. Иссандра?

Фарер откинулся на спинку стула, положил ноги на перила, взглянул на звезды и полную, тяжелую луну. На удар сердца он показался императору одиноким и несчастным. Дасин хлебнул вина и посмотрел на Оту.

– Моя жена удивительная женщина. Мне очень с ней повезло. И если Ана хотя бы вполовину такая же, она будет править нашими народами, понравится это вашему сыну или нет.

Ота сразу вспомнил о сотне других напастей. Дела Хайема и Гальта шли хуже некуда. Может, Ана и будет императрицей, но сейчас это ничем не поможет. Состав Гальтского Совета постоянно меняется, однако стоит ли проводить выборы и назначать людей на должности? Ведь страна почти опустела. От того, как поступит император, зависит, кем станет он для гальтов. Убийцей или спасителем?

– В том все и дело, – сказал Фарер Дасин, будто прочитав его мысли. – Если держаться врозь, мы обречены. У нас нет военной силы, зато предостаточно врагов.

– А если объединиться, то как? Будет Верховный Совет исполнять мои распоряжения? Или я должен наделить его полной властью?

– Идите на уступки, высочайший, и требуйте уступок от них, – сказал Фарер. – Вопрос этот будет решаться долго, со спорами, нытьем и театральным заламыванием рук. С другой стороны, все лучше, чем война.

– Все лучше, – повторил Ота.

Лишь когда слова повисли в ночном воздухе, точно обрели плоть, император понял: он только что согласился. Один народ. Его Империя выросла в два раза. Управлять ей, заботиться о ее нуждах теперь втрое сложнее, а у него вполовину меньше власти. Ота рассмеялся. Фарер Дасин удивленно вскинул брови.

– Завтра, – сказал император. – Созовите Верховный Совет, а я соберу свой. Начнем с доклада, что прибыл сегодня, и составим план действий. Передайте Иссандре, что я отправлю послания нашим соседям. Лучше сделать это побыстрее, пока нас не начали отговаривать.

Они сидели в тишине. Два мужчины, семьи которых объединил брачный союз детей. Два врага, которым предстояло строить общий дом. Две великие силы, чье золотое время прошло. Они могли бы притвориться друзьями, но оба знали, что узы настоящей дружбы свяжут лишь их потомков.

Фарер допил вино и поставил чашу на пол. Уходя, старый гальт положил руку на плечо императора.

– Ваш сын хороший человек.

– А ваша дочь – сокровище.

– Да, это так, – серьезно ответил Фарер Дасин.

Ота снова остался в одиночестве. Ноги совсем замерзли, уши и нос горели. Император запахнулся в одеяло и ушел с балкона, оставив позади город и шумное празднество.

Во дворцах было тихо, люди сновали туда-сюда, как за сценой во время представления. Слуги бегали с поручениями, шепотом спорили и сразу умолкали при виде императора. Пусть эта ночь идет своим чередом. Процессия уже вернулась в дворцовый городок. Навстречу попадались люди в халатах, к подолам которых прилипли блестки и кусочки цветной бумаги. Лица горели румянцем, тут и там звенел смех. Даже если бы они устроили свадьбу не в Ночь свечей, празднество все равно затянулось бы до рассвета. Сегодня все в Утани, от придворных до последнего нищего, уснут лишь к утру, а проснутся с тяжелой головой. Наверное, запасов вина до весны не хватит.

Зато появятся дети. Император уже сейчас мог насчитать дюжину женщин, которые к лету родят. И так повсюду, во всех городах. Они пропустят всего лишь одно поколение. Империя споткнется, но устоит.

Сейчас они праздновали не просто объединение Хайема и Гальта – начало новой эпохи. Жаль только, среди всего этого веселья Ота чувствовал себя чужим. Наверное, потому что знал, как велика расплата.

Дочь была там, где он и думал, – в доме лекаря, где стояли широкие столы из сланца, пахло уксусом и дымом благовонных курений. У распахнутых дверей покачивались на ветру фонарики из ткани. На ступенях лежали носилки из деревянных шестов и холстины, на которой темнели пятна крови. В покое сидели на низких деревянных скамьях или лежали на полу полдюжины мужчин и две женщины. Один мужчина привстал, попытался изобразить позу почтения, сморщился от боли и сел. Ота вошел в зал. Трое целителей в кожаных фартуках занимались больными, вокруг стояли слуги и помощники. Эя, тоже в фартуке, трудилась у дальнего стола. Перед ней лежал, постанывая, гальт с окровавленным боком. Эя подняла глаза, увидела отца, и сложила перемазанные кровью руки в жесте приветствия.

– Что с ним? – спросил Ота.

– Выпал из окна и напоролся на палку. Вроде все щепки мы из него вытащили.

– Выживет?

– Если не начнется заражение крови. У него дыра в боку – вот и все, что я могу сказать.

Раненый взял ее за руку и, с трудом выговаривая слова, поблагодарил на своем родном языке. Эя подозвала помощника:

– Перевяжите его, дайте три меры макового молочка и уложите спать до утра. Завтра я осмотрю его снова.

Помощник изобразил позу повиновения. Эя подошла к стене, где стояли огромные каменные чаши с водой, и вымыла руки. Какая-то женщина закричала, ее вырвало. Ота поискал ее глазами, но так и не увидел. Дочь и бровью не повела.

– К утру здесь будет сорок таких, как этот гальт, – сказала она. – Все слишком пьяны и счастливы, об опасности никто не думает. Сегодня, чуть раньше, принесли женщину с вывихнутым коленом. Она хотела проползти по канату, который натянули между домами. Ее послушать, так она чуть не упала твоему сыну на голову. Возможно, ей до конца жизни придется ходить с костылем, но сегодня она просто сияет от радости.

– Танцевать ей уже не придется.

– Если сможет подпрыгивать, еще станцует.

– Тут есть где поговорить?

Эя вытерла руки полотенцем, на нем остались розовые пятна. По лицу невозможно было угадать, о чем она думает. Вслед за дочерью Ота вышел в коридор. Поблизости кто-то стонал. Эя привела отца в садик с голыми кустами и облетевшим деревом. Наверное, когда выпадает снег, тут очень красиво.

– Завтра я собираю Совет, – начал Ота. – Мы решили объединить наши государства. Я хотел, чтобы ты узнала об этом от меня.

– Мудрое решение.

– На встрече неизбежно зайдет разговор о поэтах.

– Да. Я об этом думала.

– И наверное, твои выводы – большая тайна? – спросил он будто в шутку.

Эя размяла пальцы на одной руке, потом на другой.

– Нельзя сказать наверняка, что такое больше не повторится. Самое трудное в пленении – понять, что оно возможно. Гальты сожгли все книги, убили всех поэтов, а мы создали новую грамматику и пленили двух андатов. Кто-то попытается сделать это снова. Начнет с основных структур и отыщет свою дорогу.

– Думаешь, получится?

– Прошлого не вернуть. Но андаты – это власть. Всегда найдутся люди, которые желают ее так сильно, что не остановятся ни перед чем. В конце концов кто-нибудь из них добьется успеха.

– Даже без помощи Маати или Семая?

– Или Ирит, Ашти Бег и двух Ке? Без моей помощи? Это будет непросто, займет больше времени. И расплата унесет много жизней.

– Ты говоришь о наших потомках, о тех, кто придет много поколений спустя.

– Пожалуй, так.

Ота кивнул. Он надеялся услышать другой ответ, но и этот его устраивал. Император изобразил позу благодарности. Эя кивнула.