Сцена первая

Фирин

Сейчас

В маленькой квартирке пахло смертью.

Закрыв рот рукавом льняного платья, я чуть приоткрыла занавески и выглянула наружу. Внизу по улице маршировал отряд ставских солдат, разгоняя снующих перед ними торговцев. Вверх солдаты не смотрели, да и непохоже было, чтобы меня кто-то преследовал, но сердце мое колотилось по-прежнему. В этом городе кто угодно мог быть агентом ставского режима.

Опустив занавеску, я повернулась и еще раз оглядела комнату. На высокой кровати в углу невнятно стонала сквозь синеющие губы женщина. Пот стекал по ее пожелтевшей коже прямо на скомканное одеяло. К утру она умрет, а вместе с ней и последнее свидетельство моего нахождения здесь.

А пока что ее смерть давала мне фору.

Мои планы уже оказались у ставов в руках, а если бы в них оказалась и я сама, висела бы в петле еще до рассвета. Надо было убираться с острова этой же ночью.

Уверенными, отточенными движениями я обыскала каждый уголок квартиры. Простые, но крепкие шкаф и стол. Раскрашенные глиняные горшки, украшающие нишу в стене. Шкаф набит одеждой, сшитой на заказ и идеально чистой. Как гротескно смотрелись эти следы обеспеченной жизни представительницы Округа торговцев рядом с черным облаком близкой смерти, нависшим над женщиной. Но смерть не делает исключений.

Натянув милую курточку из кротового меха – фиолетовую с зеленой вышивкой, – я перешла к комоду. Ящик выдвинулся без скрипа. Внутри на стопке одежды лежал аккуратно сложенный лист плотной бумаги. На нем я прочитала:

Запихнув документ в карман курточки, я осторожно шагнула в облако близкой смерти, окутавшее ткачиху. Я уже переболела солянкой в детстве, так что заразиться мне не грозило, но я все равно закрыла рот рукой из чистого суеверия. Женщина что-то бормотала в подушку, морщась от боли. В черных волосах, прилипших к бледному лбу, блеснула пара седых. Умирающей было около сорока, и жить ей оставалось лишь несколько часов.

Медики, работающие на высшее общество, могли ее вылечить, но, конечно же, не стали бы. По крайней мере, у нее был свой угол, кровать, подушка. В Рабочем округе ее бы выкинули помирать на улицу. А в округе Зет и вовсе бы спалили все здание вместе с ней и остальными его обитателями.

На костлявом запястье висел браслет из зеленой кожи, обозначающий ее принадлежность к торговому классу. Я сняла его.

На моей руке сомкнулись пальцы.

Я качнулась назад, но ткачиха пригвоздила меня к месту ясным взглядом голубых глаз. Она смотрела на мое лицо – лицо ее дочери, с которой они уже давно не разговаривали, – и во рту у меня пересохло. Облик ее дочки я приняла лишь как меру предосторожности – на случай, если кто-то увидит меня входящей в ее дом, – но она не была мне матерью. Ее ладонь на моей коже была мокрой от пота.

– Ты здесь, – прохрипела она сквозь окровавленные губы.

Я отступила, и ее рука со стуком упала на матрас.

– Ты правда пришла.

Когда по ее ресницам пробежала слеза и исчезла в потоках текущего с нее пота, со дна лихорадочно блестящих глаз поднялось чувство, давящее, как все воды океана. Никто не смотрел так на меня уже много лет – да, может, и вообще никогда. Я убрала торговый браслет в карман, к документам. Время стремительно таяло, и я больше не могла терять ни секунды.

– Подожди! – выдохнула она.

Слово отдалось эхом в черепной коробке и заставило замереть на пороге. Вспомнился отец, пресмыкающийся передо мной по ту сторону двери тюремной камеры.

– Пожалуйста, прости меня, – жалобно сказала ткачиха.

Когда я закрыла глаза, с той стороны век на меня взглянуло множество оскаленных лиц отца. Я резко распахнула глаза. Он не заслуживал места в моих мыслях. Да и она тоже. Я мало что о ней знала, а уж тем более о ее дочери или о причине их ссоры. Меня не должно это волновать. И не волновало. Но она умирала.

– Прощаю, – пробормотала я.

А потом выскочила из комнаты и захлопнула за собой дверь, словно крышку гроба.

Жители Округа торговцев уже разошлись по рабочим местам, так что в туманном, залитом солнечным светом коридоре здания витала лишь пыль. Сбегая вниз по лестнице, я крепко сжимала документы и браслет ткачихи. Если все выгорит, уже этим вечером я смогу оказаться в Кунсии, с новым именем, новым прошлым, новой жизнью. Свободной от треклятого отцовского наследия.

Распахнув входные двери, я чуть не врезалась в широкую грудь, обтянутую черной кожей.

Я отшатнулась. Только нодтакты, тайная полиция ставского режима, носили кожу в Луисонне.

– Все в порядке? – спросил мужчина знакомым хриплым голосом и окинул взглядом коридор за мной.

Солнце осветило кривой шрам, крюком изгибающийся сквозь его бородку, и нож из рукава сам скользнул мне в руку.

Это был не просто какой-то там нодтакт. Это был тот, кто охотился за мной.

Я опустила глаза:

– Да, сэр. Прошу прощения.

Когда я обогнула его, он не стал меня останавливать, так что я прибавила шагу и свернула в ближайший переулок. Несколько кварталов я бежала и только потом позволила себе передышку, спрятавшись в самом темном уголке, который смогла найти. Кожа покрылась холодным потом.

Почти попалась.

Что он вообще делал здесь, да еще и именно сегодня? Неужели сел мне на хвост? Прижав руку к животу, я силой заставила себя дышать глубже. Нодтакт видел во мне дочь ткачихи, но если бы ему вздумалось обыскать здание и он обнаружил бы пропажу документов умирающей женщины, то вполне мог бы догадаться, что к чему. Я утерла рот рукавом. Выбора не было – нужно было рискнуть.

Дрожащими пальцами я вытянула из-под воротника платья серебряное карманное зеркальце. Из него на меня, моргая, взглянула дочка ткачихи. На секунду я представила лицо, скрытое за этим, то, которое уже четыре года не видело солнца – с тех самых пор, как нодтакты раскрыли мое имя и мои преступления.

Скоро. Там, за морем, я стану свободной. Но туда сначала нужно добраться.

Сосредоточившись на ниточке иллюзии сразу за сердцем, я напрягла ее, словно мышцу. Представив себе новое лицо – и потянула за нее. Моя кровь вскипела. Кожу стало покалывать, кости затрясло, а лицо в зеркале начало меняться. Когда я закончила, плавный изгиб молочно-бледной челюсти обрамляли темные волосы с парой седых вкраплений. Под левым глазом проступило несколько веснушек.

Теперь я была ткачихой. Здоровой, целой, живой.

Пора было купить себе билет с этого острова.

Сцена вторая

Фирин

Тогда

Мой отец преображался с каждым восходом солнца. И каждый раз для меня, ребенка, запертого в стенах без окон, самой важной целью становилось как можно быстрее узнать, кем он был на этот раз.

Однажды утром, когда мне было шесть, а может быть, семь, я выбралась из колючих объятий горы одеял, служивших мне постелью, и стала на ощупь пробираться к выходу сквозь вешалки с костюмами, болтающимися под потолком, подобно подвешенным трупам. Типичный для округа Зет многоэтажный дом скрипел, наполненный звуками раннего зимнего утра: в соседней квартире шептались мальчишки, сверху кто-то метался туда и сюда, вдали смеялась пьяная уличная толпа.

Я замерла, коснувшись пальцами ледяной задвижки, и представила себе ждущую за дверью картину. Там мерцала газовая лампа, не освещая ничего, кроме отцовского лица, словно весь мир был холстом, а он – пятном краски на нем. Меня мог встретить крючконосый пират, усатый бизнесмен или тощий трубочист. Пальцы ног стремительно леденели в порванных носках, а я лишь молилась, чтобы на этот раз отец был в каком-нибудь из своих безопасных образов, а не в том, который так меня пугал.

Приоткрыв дверь, я выглянула наружу. В отблеске золотого света сияло странное округлое лицо. Я замерла. Этот образ был мне незнаком.

– Доброе утро, милая, – сказал отец, сидя за нашим столом, и повел своими новыми усами.

На полосатом пиджаке блестела цепочка часов, а под рукой примостился небольшой цилиндр. Шикарные детали мужского костюма кого-то из управляющего класса. В этих прокуренных стенах он выглядел слишком чистым, слишком чинным на фоне пустой корзины из-под пайков. Но папа вообще редко казался на своем месте в нашей квартире, какое бы лицо ни надевал.

Я посмотрела ему в глаза. Они были тускло-карего цвета, как и мои. Иллюзия не могла менять цвет радужки, так что я всегда искала в них другие знаки: отблеск злости, вспышку нестабильности, туман покоя. Но тем утром они мерцали чем-то новым и странным. Мои пальцы сжались на дверном косяке.

– Кто ты? – спросила я.

Улыбка на лице необычной новой личности смягчилась.

– Меня зовут мистер Финвейнт. А ты сегодня Афина, моя дочь.

Закружилась голова. Вот оно. Я тренировалась так долго, что уже сама не помнила, когда начались мои тренировки, и вот наконец-то он был готов взять меня с собой.

Я не пошевелилась, и папа встал и обошел стол. Когда он присел передо мной на корточки, я отшатнулась, но он взял меня за руку, да так нежно, что я поежилась.

– Пора, Фирин, – сказал он, доставая из кармана синюю ленту управляющего класса.

Согласно ставскому режиму, все зарегистрированные жители города были обязаны носить ленты-браслеты, отмечающие их класс. У нас с отцом регистрации не было, зато имелись ленты всех цветов.

Повязав браслет мне на руку, он задрал рукав моей ночной рубашки, обнажив тонкий шрам в форме креста на плече:

– Что это такое?

– Моя иллюзорная метка. – Этот шрам давал нам способность менять свое лицо. Помимо цвета глаз, это было единственным, что я унаследовала от отца, и единственным, что иллюзия не могла изменить.

– И?

– Ни ее, ни мои иллюзии никогда и никому не показывать, – отчеканила я.

Это было первым отцовским правилом. Всего их у него было десять, и я их уже давно выучила наизусть. Но это было самое важное.

– Именно. – Он опустил мой рукав. – Знаешь почему?

– Потому что люди захотят причинить нам вред.

– Точно. Если люди узнают, что мы можем делать то, о чем они слышали лишь в легендах, они захотят либо использовать тебя, либо убить. Понимаешь?

Я не понимала, потому что эти самые легенды отец мне ни разу не рассказывал, да и выходить из квартиры мне было нельзя, но я все равно кивнула.

– Покажи.

Закрыв глаза, я поискала в себе нечто похожее на веревку где-то рядом с сердцем. Представила себе, как мои мышиного цвета волосы становятся черными, и напрягла мышцы груди, натягивая нить, как учил отец. Тепло разлилось по венам, раскалило мои ребра, хлынуло по костям. Когда макушке стало щекотно и я открыла глаза, на моих костлявых плечах лежали пышные смоляные кудри Афины.

Усы отца дрогнули в улыбке: зрелище столь же редкое, как и звезды на затянутом дымом небе Луисонна.

– Держать сможешь?

– Да.

Всю жизнь, что я себя помнила, я тренировалась каждый день и держала свои трансформации часами, надеясь, что однажды он возьмет меня с собой. В ледяной пучине той зимы я уже почти было сдалась. Но вот он был передо мной, мистер Финвейнт, и наконец-то наступил день моего экзамена – по результатам которого станет ясно, готова ли я помогать ему, или же мне предстоит и дальше месяцами безвылазно сидеть в комнате.

Я не собиралась проваливать эту проверку.

Так как иллюзии хватало только на кожу и кости, отец все утро потратил на мою подготовку. Тер меня мочалкой, пока моя кожа не начала гореть, а ногти не стали абсолютно чистыми, нарядил в самый красивый костюм из наших запасов и натянул капюшон на волосы.

Два часа спустя он провел меня вниз по винтовой лестнице нашего дома на задыхающиеся от угольной пыли улицы Дна – района округа Зет, куда ставы сгоняли всех жителей без лент, словно свиней в слишком тесный загон.

Под кроваво-красным небом отец вел меня по узкому переулку между покосившимися многоэтажками и гниющими пристройками. За исключением пары раз, когда он позволял мне оттащить наш ночной горшок к каналу, я не появлялась на улице с самого лета. Тогда, в жутко жаркий день, он взял меня с собой в порт, где стояли корабли с континента. Весь день он учил меня, на кораблях какого типа перевозят какой товар. Я помнила тот урок до сих пор.

Гвинитаид высылал нам еду на грузовых кораблях под алыми парусами. Из Кунсии присылали механизмы и прочие изобретения на огромных пароходах. А лодки с синими парусами из Иакирру снабжали нас углем, шелком и табаком. Корабли Ворстава из темного дерева и под черными парусами большинство своих товаров доставляли на юг империи, не доплывая до островов Икет.

Тот день я прокручивала в голове месяцами – кипящая энергией пристань, странные новые запахи и виды. Я умоляла отца сводить меня туда еще раз, научить чему-нибудь еще, но он не соглашался. До этого дня.

Впрочем, отец шел отнюдь не к Пристани. Вместо этого он направился на север, к Центральному каналу. Я крепко сжимала его руку, чтобы не упасть, и вместе мы протиснулись мимо женщины, замотанной в несколько слоев аляповатой одежды и стучащей зубами на холоде, а потом обогнули кого-то спящего с синеющими ногами.

Я вцепилась в отца сильнее, когда мы пошли вдоль канала, петляя между людьми зет-класса, стоящих в очереди за едва съедобными пайками из отбросов богатых округов. Каждое утро я наблюдала за этой очередью из окна нашей кухни. Вблизи она оказалась куда больше, чем я думала, и даже морозный воздух не спасал от телесной вони.

Обернувшись, я попыталась найти глазами окно нашей квартиры. Наше здание когда-то было жилищем пиратов, но за последние сорок лет под оккупацией империи Ворстава оно прогнило насквозь. Ставский режим мало волновала даже жизнь рабочего класса, чей заводской труд набивал их карманы деньгами, а уж до безработных зетов им никакого дела не было. Я так и не смогла понять, которое из когда-то прекрасных зданий было нашим.

Прижавшись к отцу, я вместе с ним выбралась из голодной очереди, и он жестом подозвал к себе одну из утренних гондол. Когда мужчина на ней подгреб к нам, отец сверкнул ему золотой монетой – из тех, что можно было тратить лишь в богатых районах. Эти деньги он принес вчера с одного из своих заданий – и в этот день нам предстояло эту трату восполнить.

Выглянув из-под капюшона, я наблюдала, как перепачканный в угле гондольер рассматривает отцовский роскошный наряд. Он вскинул бровь. Я напряглась, ожидая, что он потребует у отца документы, но мужчина лишь со свистом втянул воздух сквозь зубы и взял деньги.

Папа пересадил меня в лодку, и мы выплыли на середину канала. Гондольер вел нас против течения, сквозь плотную пелену смога. Когда отец присел передо мной, из-под капюшона на мена вновь посмотрело его странное новое лицо.

– Сейчас, Фири, – прошептал он.

Я натянула иллюзорную нить, и мои тонкие мокрые волосенки превратились в пышные, едва сырые кудри Афины. Они жгли холодом шею, а щеки все еще горели от отцовского умывания, но мне было все равно. Куча шерстяных юбок, которые натянул на меня отец, прекрасно грели, а главное, я была снаружи. И мы направлялись в какое-то новое место. Я крепко стиснула нить.

Несколько минут спустя над каналом показался мост, украшенный свежими трупами. Фиолетовые ленты свисали с лодыжек нескольких несчастных, а один из них даже был моего возраста. Фиолетовый означал воровство. Я покрутила браслет управляющего класса, который отец повязал мне на запястье.

Мы не крали.

«Это не воровство, если они отдают все добровольно», – всегда говорил отец.

Гондола проплыла под ужасающей картиной и выплыла из Дна в Округ рабочих – куда дальше, чем я когда-либо была. Я снова и снова повторяла в голове сценарий. Нужно было отыграть все идеально. Доказать отцу, что могу помогать. Над огромными заводами, выплевывающими черный дым вдоль канала, вставало солнце. Затем заводы сменились парками и жилыми домами с вычурной архитектурой.

Когда мы остановились у Закоулков – перекрестка между Округами рабочих, торговцев и управляющих, отец вытащил меня из лодки, снял с меня капюшон и поправил рукава наряда. В центре огромной площади возвышалась статуя императора Дрезнорьпроскаеднова, отбрасывающая длинную тень на шумную толпу. Он управлял империей Ворстава на южном материке и возглавлял ставский режим, который оккупировал нас. На каждой площади города стояли его статуи. Эта, например, была высотой с дом. Одна только его борода была длиной почти со всю меня.

Вместе с другими новоприбывшими мы опустились на колени у подножия статуи под наблюдением ставских солдат. А когда встали, отец взял меня за руку и уверенно зашагал по направлению к Округу управляющих, словно всегда вертелся среди бизнесменов-предпринимателей, владельцев заводов и представителей правительства. Проходя мимо группы солдат на контрольном пункте, он лишь сверкнул им синей лентой, и они пропустили нас кивком головы, не задавая вопросов.

Отец вывел меня в ухоженный сквер. Вся моя кожа звенела. В Округе управляющих не было раздутых от голода тел и вездесущей вони. Зимний воздух был чист. Даже небо казалось более синим. Я завертела головой, разглядывая каждый яркий магазинчик и каждого аккуратного жителя.

В животе заныло от сладкого запаха. Я обернулась. За самым чистым окном, что я видела в своей жизни, сверкали целые полки горячей выпечки, умоляющей, чтобы ее забрали домой. В округ Зет еда попадала на лодках с пайками, и пахла она плесенью, а не сахаром. Внутри лавки подскакивала на месте маленькая девочка в пышной юбке. Она показала на одну из булок, ее мама рассмеялась. В мою грудь вонзилось что-то острое. Они что, жили тут?

Отец поймал меня за подбородок.

«Что бы ты ни делала, не выходи из образа». Шестое правило.

Я прикусила губу. Сейчас я тоже жила здесь. Для Афины, дочки мистера Финвейнта, в этом месте не было ничего удивительного. У большинства личин отца дочерей не было, так что я прижалась ближе к нему, шагая по скверу.

Наконец отец остановился под навесом одного из магазинов.

– Надо быстро кое с кем встретиться, – сказал он с легким гвинским акцентом.

Первая строчка нашего сценария. Я выпрямилась. Кто же был целью?

Отец заправил локон мне за ухо, обращая внимание на себя:

– Обещаешь подождать и вести себя хорошо?

– Обещаю, – наизусть ответила я.

– А если будешь паинькой, я потом покажу тебе один сюрприз.

Я послушно ахнула:

– Какой сюрприз?

– Если скажу, то какой же это будет сюрприз?

На самом деле никакого сюрприза не было, но моя кожа все равно покрылась мурашками. Мы много раз репетировали этот разговор в нашей квартире, но он всегда был в одном из своих тренировочных образов. А теперь мы стояли снаружи, на волшебных улицах Округа управляющих, и отец был мистером Финвейнтом.

Его взгляд скользнул куда-то мне за спину, и, проследив за ним, я увидела мужчину, идущего в нашем направлении по тротуару. Оранжевый браслет сверкал из-под рукава его потрепанной, но ухоженной фланелевой рубашки и шерстяного пиджака. Гвинская мода рабочего класса. Других рабочих поблизости не было. Мясистые обветренные щеки, недовольный рот, зачесанные назад волосы. Он то и дело вытирал руки о штаны, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Когда рабочий подошел ближе, отец сделал шаг и столкнулся с ним.

– Смотри, куда идешь! – рявкнул он.

Мужчина ахнул и начал торопливо извиняться, спотыкаясь о собственные ноги в попытках отойти быстрее. Отец фыркнул. Я прижалась к нему, словно мне было страшно, но лишь ждала следующего шага. Мысленно я вела отсчет в ожидании следующей реплики.

Раз, два, три...

Отец похлопал себя по карманам.

– Ах ты вор! Мой кошелек! – Он ткнул пальцем в рабочего, который только и успел, что вытаращиться на нас, как на него тут же налетели солдаты с пропускного пункта.

– Да я не... я же ничего... – оправдывался он, пока солдаты обыскивали его карманы.

– Слезы, Фири, – прошептал отец.

Из моих глаз хлынули горячие слезы, прямо как мы репетировали, прямо как я тренировалась.

– Кожаный! – воскликнул отец, перекрикивая мой рев, и положил руку мне на затылок. – Отан Финвейнт. Мое имя. Имя. Выгравировано...

– Да не брал я никакого кошелька! У меня документы есть, – сопротивлялся мужчина. – Меня официально вызвали в квартал Пекарей. – Он попытался залезть в карман пиджака, но солдаты заломили ему руки за спину. А потом один из них достал из его кармана отцовский дорогой кожаный кошелек – кошелек, который отец ему подбросил, когда они столкнулись.

Рабочий выпучил глаза:

– Это не мое. Я клянусь. Это...

Ставский солдат ударил его в челюсть, и у мужчины подломились колени.

– Одно приглашение в Округ управляющих, и ты уже воруешь? Дерьма кусок. – Когда рабочий поднял голову, его верхняя губа окрасилась в алый.

Живот скрутило, но совсем не от голода.

Отец открыл кошелек. Внутри были лишь его поддельные бумаги.

– Мои деньги. – Отец ткнул кошельком в сторону солдат. – Внутри было десять золотых. Верни обратно деньги, ты, вшивый...

Я взвизгнула. Иллюзорная нить дрогнула, повергая меня в панику. Если бы мои кудри стали меньше или начали отдавать каштановым хоть на секунду, отец бы больше никогда не позволил мне ему помогать. Слезы хлынули сильнее.

К нам подошел солдат, примирительно поднимая перед собой ладони.

– Прошу вас, сэр, – сказал он на ломаном иакунском. Все ставские солдаты были родом с южного континента, и мало кто из них хорошо говорил на северных языках. – Я достану ваши деньги. Отведите дочку в безопасное место.

Раскрасневшийся отец помедлил, но отвел меня подождать на тротуаре. За нашими спинами рабочий пытался спорить с допрашивающими его солдатами. Управляющие со всей площади наблюдали за этой картиной, выпрямив спины и задрав носы. Я вцепилась в свою ускользающую иллюзию. Лоб покрылся испариной. Провались я сейчас, никогда больше не выйду из своей комнаты.

Загрубевшие ладони коснулись моих мокрых щек. Я вздрогнула, ожидая, что на моей челюсти сомкнутся раздраженные пальцы, но ничего такого не случилось. Когда я подняла взгляд, глаза под нахмуренными бровями мистера Финвейнта были мягкими.

– Ты в порядке? – спросил он, проводя пальцем по моей щеке.

Никогда он еще так не смотрел на меня. Ни в одном из обличий.

Когда он поцеловал мой лоб, реальность стала проще. Я забыла, что мистер Финвейнт и его дочь ненастоящие, что в том кошельке никогда не было никаких денег, что рабочий ничего у нас не крал. В тепле его заботы я превратилась в Афину, дочь Отана Финвейнта, и отцовская любовь тоже стала настоящей. Я напрягла все мышцы в груди. Ни за что не собиралась отпускать Афину.

– Вот, сэр, – сказал молодой солдат, возвращаясь с отцовским кошельком.

За его спиной другой солдат ударил извивающегося мужчину коленом в живот. Внутри опять все сжалось, но я заставила себя всхлипнуть. Афине было страшно. Афину только что обокрали.

Все еще сжимая мою руку, отец взял кошелек, потяжелевший на десять монет, которые никогда нам не принадлежали, – монет, которые ставы ошибочно приняли за собственность богатого мистера Финвейнта, а не рабочего бедняка. Наверное, это была бо́льшая часть его сбережений. Интересно, сколько на это можно было купить еды.

– Оттащите его в центральную, – приказал отец. – Я лично позвоню адмиралу, чтобы подать заявление. – Мужчина задрожал. Он брыкался и кричал все то время, что его тащили прочь из сквера.

Отец присел на колени, загораживая мое поле зрения.

– Ну что же, на встречу мы уже опоздали, но, может, это не так и важно. Может, ты куда важнее. – Он легонько щелкнул меня по носу, продолжая игру, пусть солдаты уже и уходили. «Всегда считай, что за тобой наблюдают». Четвертое правило.

– Правда? – по сценарию ответила я.

По телу пробежала дрожь, за ней последовало чувство грусти. Сюрприз был ненастоящим. Это всего лишь была последняя строчка нашего сценария, знак, что пора было возвращаться домой. Но мне не хотелось прекращать эту игру.

Взяв меня за руку, папа повел меня по площади. Ноги стали тяжелыми. Сделала ли я достаточно? Возьмет ли он меня с собой завтра?

И тут со вспышкой удивления я осознала, что отец шагал в гору, прочь от округа Зет. Мы подошли к мраморным ступеням самого огромного здания, что я когда-либо видела. На входе сияли внушительные изящные колонны. Между ними было натянуто большое объявление с изображением двух танцоров из Ворстава, кружащихся в танце. Отец начал подниматься по лестнице.

Я обернулась назад. Мы должны были идти домой.

– Это «Рояль», танцевальный театр азы Весканоры, – сказал отец, следуя за цепочкой управляющих внутрь прохладного фойе. Гул восторженных голосов отдавался от мраморных стен.

«Кто такая аза Весканора?» – хотелось спросить мне, но это не входило в сценарий.

Стуча отполированными ботинками, отец подошел к кассе и сказал:

– Два, пожалуйста. – И протянул девушке часть монет, только что полученных от рабочего.

К тому времени, как мы вошли в залитый приглушенным светом театр, голова у меня кружилась. Горло щекотало вопросами, но я боялась выйти из образа, сказать что-то не то.

– Тут показывают сердзатские постановки, – сказал мистер Финвейнт и жестом велел мне сесть в бархатное кресло. – Очень изящный стиль танца, родом с основного ворставского материка.

У меня не было слов.

Отец коснулся моей щеки:

– Мы пришли посмотреть. Ты заслужила.

Из меня словно вышибло весь воздух.

– Настоящий сюрприз?

Его странный, тихий смех лег мне на плечи, и я выпрямилась как можно выше. Отец посадил нас на самом последнем ряду, у выхода, но я могла видеть всю сцену поверх дорогих шляп и вычурных причесок.

Когда погас свет, уши сдавило тишиной. Я прижалась к отцу и соприкоснулась с ним руками. Он сжал мое запястье, и я чувствовала теплый вес его ладони.

– Смотри внимательно: они будут рассказывать историю.

Взметнулась музыка, вспыхнули огни. А потом отцовское прикосновение осталось моим единственным якорем в этом мире, потому что впорхнувшие на сцену танцоры унесли меня прочь.

Они двигались с отточенным совершенством, сплетаясь телами и выстукивая каблуками сюжет прямо перед моими глазами. Я стиснула свою иллюзорную нить так сильно, что заныли ребра. Пальцы сжались на подлокотнике кресла до проступивших белых костяшек. Я никогда не знала, что что-то столь прекрасное вообще существует. Мне хотелось задержаться здесь, поглотить все это и сделать частью себя.

Но моя нить словно бы превратилась в угря, вырывающегося из маленьких детских ладошек. К середине спектакля меня начало трясти.

– Афина, – пробормотал отец.

Танцовщица на сцене кинулась в объятия своего любимого.

– Афина. – Его лицо расплывалось перед глазами. Для сторонних наблюдателей он наверняка выглядел обеспокоенным отцом, но на самом деле он искал признаки.

Кончики волос на миг стали бурыми. Я покачала головой. Я могла удержать нить. Нужно было просто сжать ее сильнее. Изогнувшись, я попыталась снова увидеть сцену.

Отец встал. Его хватка стала железной. Я инстинктивно проглотила собственный вскрик. Зашуршала ткань, и сидящие рядом начали коситься на нас, но когда отец поднял меня на ноги, я попыталась вырваться. Еще немного. У меня бы получилось.

Но он уволок меня к выходу.

Сцена третья

Фирин

Тогда

Шаги модных отцовских ботинок эхом отдавались среди пустых коридоров, и я ковыляла за ним, спотыкаясь, булькая и захлебываясь от горя.

– Ну, ну. Это лишнее, – сказал он, вытаскивая меня обратно на улицу.

Нас залило солнечным светом: его лучи путались в моих ресницах и застревали в слезах. Я не поднимала глаз от каменной мостовой, боясь того, что он сделает, если другие управляющие заметят мой плач.

Помахав поддельной лентой управляющего класса солдатам на проходной, он спустился со мной вниз под горку, в Округ торговцев. Там, в темном переулке, он посадил меня на перевернутый ящик и повязал мне зеленую ленточку торгового класса вместо синего браслета управляющих.

– Ты отлично справилась, Фирин, – сказал он.

Я коротко и напряженно дышала. Я не хотела быть ею. Фирин отец запирал в квартире. Фирин он тренировал, но никогда не позволял помогать ему. Когда я была Фирин, то отец был кем-то грубым, чьи прикосновения жгли.

Я хотела быть Афиной. И чтобы он остался мистером Финвейнтом.

– А мы еще раз сюда придем? – всхлипнула я.

– Конечно. – Он поднял меня на ноги.

Сняв с нас самые запоминающиеся части гардероба, отец провел меня обратно на восток через Луисонн. На каждом проверочном пункте он надевал на меня новый браслет, а ставским солдатам показывал новый набор документов.

Широкие улицы стали узкими. Холодный зимний ветер сделался жестче. Камни мостовой сменились грязной землей, а здания покосились, словно бы их тянуло друг к другу веревками с бельем. Когда мы добрались до окраины округа Зет, у меня дрожали ноги, так что отец поднял меня на руки и понес – мимо замороженных попрошаек и трупов, покрытых грязью и угольной пылью, обратно в тот кошмар, в котором мы жили.

Я уснула раньше, чем мы добрались до квартиры.

* * *

На следующий день я проснулась до рассвета.

Отколупывая со стен штукатурку, оставшуюся еще с прошлой жизни здания, я ждала, пока отец подаст какие-то признаки жизни. Мальчишки за стеной перестали ругаться, чтобы пробормотать утренние молитвы святым Гвинитаида, и я к ним присоединилась. Ставы запретили публичное поклонение каким-либо богам, кроме своих, и хотя отец не молился никому из известных мне божеств, но он все равно рассказал мне о них. По сравнению с мстительными богами Кирру, жуткими предками Ворстава и надменными Просвещенными Кунсии, на мои молитвы могли ответить разве что святые защитники Гвина.

Тем утром я умоляла: пусть отец снова будет мистером Финвейнтом.

Когда в щелку под дверью пробился свет свечи, я скинула с себя одеяла. Отец сидел, ссутулившись, за кухонным столом. Услышав скрип дверных петель, он повернул голову, и поверх крючковатого носа на меня хмуро взглянул один из его наиболее частых образов. Внутри все оборвалось.

Сник был одним из моих учителей. Эта личность когда-то жила в цирке Кунсии. Я в этой иллюзии ненавидела все: от лохматых волос до кривых ног. Он пододвинул ко мне полотенце с лежащими на нем свежими булками, и в холодном воздухе заплясал пар. Живот отозвался урчанием. Умом я понимала, что в его оскаленной улыбке играла доля гордости – ведь я помогла нам добыть эту еду – но я осталась стоять в дверях.

– Расскажи мне о соседях, – сказал Сник.

Стандартный вопрос. Каждое утро я отчитывалась отцу о том, что происходило у соседей. Чтобы тренировать наблюдательность.

Хотелось спросить о вчерашнем, но ослушаться было нельзя, так что, сглотнув, я ответила:

– Третий брат устроился на работу трубочистом. Его па очень этому рад.

Сник крякнул:

– И почему же его па так этому рад?

Ответ был очевиден, но отец всегда спрашивал меня, почему люди говорят то, что говорят, и делают то, что делают.

– Потому что, если он хорошо себя проявит, его могут перевести в рабочий класс.

Сник кивнул, достал сигарету из кармана полосатой рубашки и зажег ее. В окно прорвался холодный зимний сквозняк, разгоняя дым. В нос ударил тошнотворный запах отбросов, обнажившихся в канале после отлива.

Поджимая пальцы ног, я пожалела, что не надела носки, и постаралась не дышать слишком глубоко. В моем горле застрял вопрос. Как я ни приказывала себе не произносить его, голос меня не послушался:

– Почему ты не можешь опять быть мистером Финвейнтом?

Сник опасно замер. Потом затянулся сигаретой.

– Что я тебе говорил про лица?

– Ты слишком много меняешься, – выдавила я. – Так нечестно. Почему нельзя просто...

– Что я тебе говорил?

– Ну пожалуйста...

Он ударил кулаком по столу. Встал.

– Что мы говорим?

Он навис надо мной, и я стиснула зубы.

– Скажи. – Жуткие поломанные ногти Сника впились в мой подбородок.

– Это опасно, – пробормотала я.

– Что опасно?

– Иметь одно лицо. Нельзя... нельзя быть предсказуемым. – Это было третье правило.

Сник шмыгнул носом. Что-то мягкое и совершенно непохожее на Сника промелькнуло в выражении его лица, но стоило ему выдохнуть, как оно испарилось.

– Ты же сказал, мы еще вернемся, – не унималась я.

На мое лицо опустилось теплое облако дыма.

– Ты вчера была... сносной.

Я нахмурилась. Мистер Финвейнт сказал, что я справилась отлично.

– Афина – это опасная роль. Если хочешь ею быть, то тебе придется ею стать. Слышишь меня?

– Да. – Я и так хотела этого больше жизни.

– Хорошо. А теперь мне пора на работу. Ты оставайся тут и тренируйся. – Потянув меня за косичку, он взял любимый красный пиджак Сника.

Когда он шагнул к двери, у меня вырвался еще один вопрос, не дававший мне покоя всю ночь:

– Но что будет с тем рабочим?

Сник прищурился, глядя на меня:

– Да ничего с ним не будет. Он рабочий. У него есть настоящие документы, которые ставы могут проверить по своим записям. А значит, он может работать на заводе. А вот мы не можем. Поэтому приходится делать то, что приходится. – Еще раз шмыгнув носом, он присел передо мной на корточки. – У нас, Фирин, в этой жизни два выбора: мы можем пресмыкаться перед ставами и пытаться пробиться в рабочий класс, как те мальчишки за стеной, а можем проворачивать работу вроде вчерашней и накопить достаточно, чтобы уплыть от ставов куда подальше. Разве это не лучше звучит?

– Лучше, – сказала я, сжимая ладошки в кулаки.

– Хорошо. Будут деньги – уплывем туда, куда ты захочешь, и будешь ты там той, кем тебе вздумается. А теперь иди и тренируйся.

Дослушав, как он тяжело спускается по лестнице, я схватила оставленную мне булку и масляную лампу. Жадно жуя, я зарылась в одеяла и нашла в них серебряное карманное зеркальце, которое отец подарил мне давным-давно. Поставив лампу поудобнее, я уселась на пол скрестив ноги. Из маленького стеклянного кружка на меня щурилось лицо Фирин. Ее жидкие бурые волосы торчали во все стороны из двух косичек, круглый нос напоминал кнопку между острыми скулами. Она выглядела как что-то, что живет в темноте. Закрыв глаза, я приказала ей уйти. Иллюзорная нить внутри меня задрожала. По шее взобралась волна мурашек, перебежала на макушку, и вот, когда я открыла глаза, в свете лампы уже сияли смоляные кудри Афины.

Шли часы. Взошло солнце. Мои губы пересохли от жажды. Шея покрылась потом, все мышцы в моем теле ныли, но я держалась за эти кудри, пока перед глазами не поплыло и меня не начало трясти.

Я хотела довести свою иллюзию до идеала. Стать помощницей отца – а потом и самой Афиной, по-настоящему, чего бы мне это ни стоило.

Сцена четвертая

Фирин

Сейчас

Девять человек.

Девять человек отделяли меня от шанса выбраться с островов Икет. Стиснув в пальцах ремень сумки, я наблюдала, как семья в начале очереди предстает перед пристальным взглядом квартирмейстера.

Теперь шесть человек.

Рискнула посмотреть назад. Поверх голов орущих бедняков, работающих в порту, и суетливых, хорошо обеспеченных пассажиров я насчитала по крайней мере двадцать ставских солдат. Их в портовой толпе было полно, как мелких камней в приливе. По меньшей мере четверо из них были одеты в черную униформу нодтактов. То там, то тут вспыхивал хаос, потому что они грубо выдергивали очередного человека из очереди. При каждом обыске находился повод осмотреть плечи.

Они искали меня.

Отвернувшись от них, я попыталась дышать ровно, комкая в кулаке удостоверение личности ткачихи в кармане фиолетовой куртки. Нодтакта с кривым шрамом видно не было. Пока он не проверил квартиру ткачихи, им оставалось лишь гадать, какое лицо я надела на этот раз.

К счастью, порт был переполнен жителями среднего и богатого классов, объединенных желанием спастись от морозов ранней весны. Большинство людей не знали, что старое антиставское движение реформистов втайне набирало силу, но они что-то чувствовали и бежали прочь, как животные, почуявшие смену давления перед бурей. Было ясно, что, как только реформисты решат нанести удар, империя Ворстава пошлет еще больше солдат и нодтактов с материка – и начнет наказывать любого, кто косо на них посмотрит. И я лично собиралась убраться куда подальше до того, как все это начнется.

Портовые часы тикали. В воде под досками, на которых я стояла, плавала ставская газета, объявляющая о введении новых налогов для рабочего класса, сообщающая об арестах и казнях и напоминающая о комендантском часе. Впереди меня оглушительно взвизгнул ребенок из торгового класса. Я поморщилась.

– Но я не хочу в Кунсии, – всхлипнул он.

Эти рыдания продолжались уже несколько часов.

– Знаю, милый, – ответила его молодая и очень уставшая мать, присаживаясь на корточки. – Но это будет наше с вами приключение.

Позади нее мальчишка помладше сжимал булку в мясистых ручонках, едва выглядывающих из-под рукавов теплого шерстяного пальто. С того самого момента, как я встала в очередь, он все не мог перестать таращиться на меня своими огромными глазищами.

Стиснув в пальцах сумку, я посмотрела было на запад, в сторону Дна, но быстро отвернулась, пока голову не успели заполнить ядовитые мысли об отце. Горизонт залива был усеян сотнями кораблей. Большинство перевозили импортное сырье и еду из стран северного континента: топливо, питающее заводы, рабочих на этих заводах и жадность Ворстава. Большинству этих кораблей предстояло плыть дальше, на юг, в империю, но некоторые готовились возвращаться на север и заполняли опустевшие грузовые трюмы пассажирами. Скоро к ним должна была присоединиться и я – чтобы отправиться в Кунсии, наконец-то перестать выживать и начать жить.

К квартирмейстеру подошла пожилая пара.

Четыре человека.

Портовый шум разорвало искренним перепуганным воплем. Даже ребенок ошарашенно замолк. Его младший брат поморщился. Всего в четырех причалах от нас ставский солдат выволок из очереди женщину из торгового класса и дернул воротник ее платья, срывая пуговицы на спине. Я едва сдержалась, чтобы не схватить себя за плечо, прикрыть шрам. Костяшки на ремне сумки побелели.

Делая шаг вперед, я пропустила мимо полную чемоданов телегу, бодро пробиравшуюся сквозь толпу.

– Что-то порт сегодня кишит этими. Думаешь, унюхали чего? – пробормотал один из портовых рабочих, толкавших телегу, и пожевал зажатую в зубах зубочистку.

– Да нет, они кого-то конкретного ищут, – хрипло ответил второй.

Я развернулась, глядя вслед его мокрой от пота спине.

– Как по мне, так не в ту сторону они роют. Все сегодня будут у «Игроков». Ты идешь?

– На площадь Совеста? Ну конечно.

Их проглотила толпа.

А я забыла, как дышать.

«Тайные Игроки».

Название старой нелегальной театральной труппы – которую все звали просто «Игроками» – словно застряло поперек трахеи. Много лет назад, до того, как ставы разнюхали, что я натворила и на что была способна, я не пропускала ни одного их тайного выступления. Но с тех пор, как четыре года назад они испарились вместе с реформистами, я больше ничего о них не слышала.

В кожу впились острые осколки прошлой жизни: запах масляных ламп; звуки скрипок; понимающая кривая усмешка на веснушчатом лице; прикосновение мозолистых рук к коже. Я вздрогнула всем телом.

Площадь Совеста.

Если Бреган был еще жив, то впервые за последние четыре года я знала, где его искать.

– Мадам? – Мать-торговка нахмурилась, глядя на меня. – Мадам, вы в порядке?

– Да, я... в полном.

Ее старшенький издал очередной вопль и дернул ее обратно к земле за юбки. Младший продолжал таращиться на меня.

– Следующий! – крикнула квартирмейстер.

Молодой человек, стоявший в очереди перед матерью с детьми, шагнул вперед. Прежде чем обратиться к нему, квартирмейстер добавила:

– Осталось четыре билета! Только четыре!

Внутри меня что-то оборвалось. Очередь за мной застонала. Мать и два ее ребенка должны были забрать последние билеты.

Бросив взгляд назад, я замерла.

Нодтакт с кривым шрамом возвышался, подобно широкой колонне, на самом краю порта, окруженный ставскими солдатами. Что-то говорил, активно жестикулируя, изображая высокую прическу, сумку на ремне. Он рассказывал им обо мне, о том, как я выглядела в образе ткачихи. Непрекращающийся монотонный вой ревущего ребенка продрал меня холодом по спине.

Нужно было попасть на этот корабль, сейчас же.

К нам приближалась еще одна телега, на этот раз полная мешков с едой. Я посмотрела в пугающе немигающие глазенки молчаливого мальчика. Пока его мать отвлеклась на второго сына, я присела на корточки и, ненавидя себя с ног до головы, и тихо сказала:

– Смотри-ка.

Поиграла монеткой в костяшках пальцев, гипнотизируя его. А потом закинула ребенка в телегу.

Он утонул в мешках с мукой, и горестные вопли его брата заглушили удивленный вскрик. Телега с грохотом удалилась дальше.

– Следующий! – крикнула квартирмейстер.

Молодая мать поднялась на ноги, взяла сына за руку и развернулась к младшему. Ее лицо мгновенно побледнело, и она начала звать его по имени.

Я схватила ее за плечо:

– Мадам, мне кажется, он забрался вон в ту тележку. – Я показала пальцем на другой конец порта, где было еще едва видно телегу.

Подхватив второго ребенка, девушка бросилась бежать. Она без труда найдет его, но не раньше, чем я заберу билет. Они были из торговцев. Им будет просто найти другой корабль. А вот мне нет.

Когда я доковыляла до квартирмейстера, по моим вискам текли ручьи пота.

– Куда направляетесь? – спросила она.

– Кунсии. – Я протянула ей украденные документы.

Она прищурилась, глядя на них – а потом на мое, то есть ткачихи, лицо.

– Восемьсот.

Я достала деньги, которые копила четыре года: сотни монет, обменянные в банке на четыре блестящих золотых слитка. Квартирмейстер пересчитала их, кивнула и вручила мне обратно мои документы вместе с билетом. Я уставилась на него, чувствуя внезапное и странное желание швырнуть его в воду, плещущуюся под нашими ногами.

– Отплываем на рассвете.

– На рассвете? – задохнулась я. Столько времени у меня не было.

– Раньше отплывать разрешения нет. Возникли какие-то проблемы?

– Нет, – выдавила я. – Нет, проблем никаких. – Другого корабля в этот день мне было уже не найти. Надо было работать с тем, что имела.

Натянув на голову капюшон, я отошла к краю порта. Петляя сквозь толпу на берегу, двинулась на запад, где реже попадались ставские патрули. Не смея даже поднять взгляда от каменной мостовой, я тянула за нитку иллюзии, прочерчивая морщины на щеках и утончая волосы. При должной удаче я могла бы даже убраться с площади живой, но, если нодтакты пронюхали, что я украла личность ткачихи, успеют ли они проверить список пассажиров каждого корабля на наличие ее имени?

В голове, подобно цветку посреди самой морозной зимы, распустилась ужасная идея. Можно было бы пойти на площадь Совеста и пересидеть на выступлении «Игроков», пока мой корабль готовится к отплытию.

Разбитое сердце заныло, бередя многолетние раны, но я отодвинула боль в сторону, пытаясь найти в этой мысли логику. Нелегальный театр со всей его защитой и специальными протоколами обещал быть этим вечером куда безопаснее большинства городских закоулков. А еще я могла бы в последний раз взглянуть на Брегана, если он все еще был там конечно. Главное – ни с кем не разговаривать и никому не показывать настоящего лица, и все будет нормально.

Я подняла глаза. Портовые часы показывали двенадцать часов до рассвета. Мне бы только...

Со звоном боевой стали мой взгляд столкнулся со взглядом покрытого шрамами нодтакта на другой стороне порта. Поморщившись от неожиданности, я вдруг осознала, что, пусть лица ткачихи на мне больше и не было, я забыла избавиться от ее фиолетовой куртки.

Нодтакт вскинул брови.

Прежде чем с его губ успели сорваться приказы, я бросилась бежать.

Сцена пятая

Фирин

Тогда

Одним унылым весенним вечером, когда мне было шестнадцать, я кралась по переулку между Рыбацкой пристанью и Банковским кварталом. Дорогие расшитые юбки и длинные рукава шелкового платья уже помялись. Глядя в карманное зеркальце, я чуть подправила иллюзию – брови погуще, подбородок поострее, – чтобы как можно точнее походить на давно уже покойную сестру моей цели.

Сегодняшней работой было поддельное деловое соглашение, требовавшее от меня уйму обаяния. Если повезет, она могла стать последней нашей с отцом аферой.

Я заглянула за угол. На кораблях из Гвинитаида к нам прибыл первый большой урожай этого года. На скалистых берегах островов Икет ничего толком не росло, так что это был один из самых оживленных портовых дней в году. Серое небо наблюдало, как люди текут на север по изгибающимся над Закоулками мостам и несут в город товары с пристани. Торговцы, управляющие, их рабочие-слуги – все вставали на колени перед статуей императора, а затем расходились по своим округам.

В поисках цели я наткнулась взглядом на плакат, развевающийся на холодном ветру.

«Дебютантка Терзата, – гласил он, – в „Рояле“». Позади букв виднелся набросок улыбающейся девушки из Ворстава, запечатленной посреди пируэта. Это было главное представление года, с участием нового таланта азы Весканоры, танцовщицы по фамилии Сочьятова. Если этим вечером все пройдет по плану, то мы с отцом собирались взять туда билеты – отпраздновать.

Я выучила каждый танец, который мы видели за все это время, оттачивала движения в квартире, пока отца не было дома. Как только мы выберемся из Луисонна, я планировала стать танцовщицей. Не сердзата конечно, ведь так танцевали только в Ворставе, но я могла исполнять похожий танец в стиле Кирру – о нем я узнала от торговца, которого мы облапошили несколько месяцев назад. Вот как только доберемся до Иакирру, сразу начну учиться.

Нам с отцом понадобилось куда больше времени, чем я надеялась, чтобы накопить денег на поездку из Луисонна – на подготовку и исполнение задач уходило почти столько же денег, сколько они нам приносили.

Но только не в этот день.

Много лет тренировки и работа занимали все мое время. Я стала ученицей десятков отцовских личностей – фокусников, художников, солдат, шпионов. Под их руководством я научилась идеально менять текстуру волос, углы лица, форму тела. Учила основы ворставского языка и оттачивала дикцию, пока не смогла легко говорить на иакунском – языке северного континента – с кунсиианским, киррским и гвинским акцентами.

Я терпела снисходительность, гнев и безразличие образов-учителей, а взамен иногда после самых искусно провернутых авантюр мы позволяли себе выйти в свет как мистер Финвейнт и Афина. Только в эти моменты я могла просто быть.

С нашей последней большой работы прошло уже несколько месяцев, и за это время отец больше отсутствовал, чем появлялся дома. Он никогда не объясняет мне, чем занимается, когда оставляет меня одну, но я подозревала, что он планирует нашу поездку. После сегодняшней работы у нас должно было хватить денег, чтобы отплыть на север. Там отец мог бы найти работу, а я – стать танцовщицей, и мы наконец-то смогли бы дышать.

Комкая шаль в пальцах – с иллюзией аккуратного маникюра, свойственного торговкам, – я осмотрела Закоулки. Казалось, искать одно лицо в целом море набитых карманов – глупость, но мы уже давно не занимались мелкими трюками с кошельками. Более прибыльные бизнес-задания отца порой требовали нескольких месяцев подготовки. Он заставлял меня узнавать о наших целях все: расспрашивать о них в городе, следить за ними, чтобы узнать их прошлое, интересы и самые заветные желания. Мне нравилась эта работа – в основном потому, что для нее мне разрешалось выходить из квартиры.

За последний месяц я выяснила, что сегодняшняя цель барон Ихан Хулей владел самым большим заводом на верфи Луисонна, икетским островным отделением бизнеса его кунсиианца-отца и еще театром на континенте. В Кунсии у него было три брата и одна сестра, умершая в детстве. Я даже прочитала, что несколько лет назад его жена спилась, а сын погиб в кораблекрушении. Пока происходили все эти трагедии, он успешно отмылся от последствий гибели маленькой девочки на одной из его фабрик. Просто повысил зарплату всем рабочим, чтобы они молчали.

Сначала я думала изобразить из себя его мертвую жену, но мне нужно было скорее сочувствие, чем скорбь, так что выбор пал на его сестру. Я нашла старый портрет и подправила иллюзию так, чтобы быть похожей на нее ровно настолько, сколько нужно было, чтобы привлечь его внимание.

Бароны обычно не спускались из своих особняков в Баунти-Хилл, так что возможность подвернулась редкая. Если все пройдет по плану, то отец должен был пригласить его на ужин, там застать врасплох вымышленным бизнес-предложением, а оно уже принесло бы нам достаточно денег, чтобы уплыть с островов. А победу мы должны были отпраздновать в «Рояле».

Люди на площади то и дело бросали взгляды себе за спину, набирающий силу ветер трепал волосы и одежду. Вся моя кожа звенела от напряжения, но дело было не только в приближающейся буре: ощущение было такое, словно за маской праздника урожая ворочалось нечто опасное. А потом я увидела и причину.

Ставские солдаты были повсюду. Стояли на каждом углу, нарушали естественный поток толпы, потому что люди обходили их стороной. В ответ на недавние протесты рабочих империя Ворстава прислала с материка еще больше солдат. Но сердце у меня сжалось не от вида служащих в синей униформе. Нет, дело было в десятке нодтактов в черной коже, хмуро осматривающих площадь. Имперская служба безопасности обычно работала под прикрытием, но в связи с участившимися протестами и забастовками они начали показываться на людях как есть, чтобы запугать жителей до полного подчинения. Если нашу с отцом схему кто-то и мог вынюхать, то это точно были они.

«Если рядом нодтакт – бросай все, каким бы ни было задание». Восьмое правило.

Несколько лет назад я по ошибке обдурила торговца прямо под носом у нодтакта. Отец тогда бросил всю затею, отволок меня домой и запер в квартире, как будто мне снова было семь. Три месяца я пялилась в кухонное окно, а потом и вовсе перестала по несколько дней кряду вылезать из кровати.

Но это была наша первая работа с бароном. Бароны были самыми богатыми жителями Луисонна. Они владели конгломератами бизнесов, часто интернациональных. У большинства их основные резиденции находились в других странах. Это был наш лучший шанс достать нужные деньги. Я поправила рукав со спрятанным в нем ножом. Нет, отступать было нельзя.

Вон он.

С моста вальяжно спустился мужчина. Густые волосы цвета соломы и бледная кожа. Блестящий цилиндр, отглаженный синий костюм и ярко-зеленый жилет. Даже без сверкающей белой ленты на запястье барон Хулей бы выделялся из толпы, как мраморная колонна посреди сорняков.

Прикусив губу, я покосилась на нодтактов. Мой пульс предупреждающе забился, но я сделала глубокий вдох и вызвала в памяти воспоминание о девочке из рабочего класса, которую я однажды заметила во время разведки. Ее брат огрызнулся на ставских солдат, и они избили его до полусмерти – и все это время от нее исходил чистый, завораживающий, корежащий ужас. Как и учил отец, я впитала память о ее панике в свое тело, а затем кинулась на площадь.

И врезалась прямо в свою цель.

– О нет, простите! – ахнула я, роняя шаль.

Барон поймал меня за плечо, и стоило мне поднять глаза, как его рот пораженно приоткрылся от вида призрака наяву. Внутри меня вспыхнул охотничий азарт.

– Не стоит извинений, – сказал он с плавным, отточенным кунсиианским акцентом. – Вы в порядке? – Он был старше, чем я ожидала, и его круглое мясистое лицо было совсем не похоже на картинки в новостях.

Покосившись на его ленту, я подошла ближе и заговорила с мелодичным тембром уроженки Гвина:

– Нет, совсем нет. Я потеряла отца. Я не... не знаю, куда он...

– Расслабьтесь. Теперь вы в безопасности. – Он снял с себя высокий цилиндр.

Ближайший к нам нодтакт – женщина с косой потолще любого каната – бросила на нас взгляд, а затем вернулась к разговору с парой ставских солдат. Я выдохнула.

– Где вы видели его в последний раз? – спросил барон, поднимая с земли мою шаль и отряхивая ее. Его глаза сверкали подобно синему небу над лазурным морем.

Мои навыки импровизации существенно улучшились, так что мы с отцом больше не пользовались сценариями, но я все равно обратилась к оговоренной заранее версии.

– Он сказал, что ему нужно к ювелиру, но я отвлеклась и зашла в книжный, потому что увидела у них экземпляр Сумни, – залопотала я. – Заглянула-то всего на минуту, а потом вышла – а его уже нет.

– О, думаю, я знаю, куда он пошел. Давайте я провожу вас.

Он зашагал по площади с непринужденной уверенностью человека, в кошельке которого находились ответы на совершенно все вопросы. Покосившись, я заметила, что женщина из нодтактов и вовсе ушла. Все складывалось. Жалко всхлипнув, я закуталась в шаль.

– Так вам нравится Сумни? – Барон постучал пальцем по краю цилиндра, все еще держа его в руке.

– Да. – Я читала, что Сумни был его любимым философом. – Мой дедушка был родом из Кунсии.

– Понимаю. Так вот, лавка ювелира находится...

Над площадью прогремел крик.

– Афина? Афина! – Отец кинулся ко мне – дорогой костюм перекошен, волосы всклокочены.

– Папа! – ахнула я, когда он сгреб меня в отчаянные объятия.

– Ох, Афинушка, я повсюду тебя искал, – сказал он, отстраняясь на длину вытянутой руки. Его лоб весь сморщился от беспокойства. – Что случилось?

– Я потерялась. Вот этот человек мне помог. – Я затаила дыхание, но отец, кажется, не заметил остановившегося неподалеку нодтакта.

Взгляд отца метнулся к белому браслету барона, и он поклонился:

– Моя благодарность не знает границ. Отан Финвейнт. – Он протянул руку.

Склонив голову, барон вернул рукопожатие:

– Ихан Хулей. Уверяю вас, я ничего и не сделал.

Приглушенный вечерний свет померк, скрытый от нас длинной тенью.

– Какие-то проблемы?

Глубокий голос принадлежал мужчине, сложенному подобно каменному зданию. Рваный шрам на лице изгибался крюком, разрезая густую бороду. Когда я поймала взгляд его темных глаз, внутри меня все разлетелось вдребезги, как лед под ударом молотка. За его спиной еще двое агентов Нодтакта, облаченных в черную кожу, положили руки на кобуры пистолетов. В мою вспотевшую ладонь скользнул нож.

Отцовская рука на моем плече содрогнулась.

– Нет, мы просто...

– Нет, – ответил барон, прищурившись. – Все в порядке.

На виске нодтакта заиграла венка. Ветер хлестал по нам. Отец переводил взгляд с одного мужчины на другого.

– Это правда. Моя дочка просто немного невнимательная. Все в порядке. – И он улыбнулся нодтакту со всей присущей наивностью путешественника из Гвина, незнакомого с опасностью нового режима. Я затаила дыхание.

– Документы. – Нодтакт протянул к нам могучую ладонь.

– Конечно, конечно. – Отец полез в карман пиджака.

Когда я достала свои поддельные документы вслед за ним, мои пальцы дрожали.

– Это лишнее, – настаивал барон.

Я подняла взгляд. Он не растерял своей собранной уверенности, но в его глазах появился резкий свет, словно солнце заглянуло в замочную скважину. Может, в Луисонне бароны и были высшим классом, но барон Хулей был кунсиианцем, а не ворставцем. Нодтакты служили лично императору Ворстава и не подчинялись даже законам ставского режима. В данной ситуации было неясно, на чьей стороне сила – и тем не менее этот барон заступался за нас, чужаков на класс ниже него. Словно поведение нодтакта оскорбляло его лично.

– Документы, – повторил нодтакт.

– Все в порядке, все в порядке, – сказал отец, протягивая наши поддельные документы.

Нодтакт осмотрел их, затем шмыгнул носом.

– Добро пожаловать в Луисонн. – Еще раз окинув нас мрачным взглядом, он испарился.

У меня вырвался вздох облегчения. Барон опустил взгляд, и буря его ярости утихла, словно задули свечу. В уголках глаз собрались морщинки.

Я заставила себя улыбнуться ему:

– Спасибо вам, сэр. За помощь.

Отец смотрел вслед удаляющемуся нодтакту. Напускная наивность заледенела маской на его лице.

«Пожалуйста, только не отступай», – мысленно взмолилась я. Мы все еще могли пригласить барона на ужин, провернуть сделку, отпраздновать в «Рояле».

– Что же, всего хорошего, – сказал барон, надевая цилиндр.

– У вас знакомое лицо, – сказала я, импровизируя, и наклонила голову, давая ему хорошенько рассмотреть все черты, подобранные, чтобы быть похожей на его сестру. Нельзя было позволить ему вот так уйти. – Кажется, я видела вас в газетах?

Ну же, отец.

– А вы и газеты читаете? Умная девочка.

– Так вы же Хулей! – ахнул наконец отец, возвращаясь к плану. Слава святым. – Из Кунсии?

– Да. – Глаза барона заблестели. Я подавила волнение.

– Какая удача, – сказал отец. – Я из «Тейн Юнайтед», из Гвинитаида. Управляю новой компанией по переработке леса. С удовольствием бы с вами пообщался. К тому же я вам должен за помощь моей дочке. Не поужинаете со мной?

Барон бросил взгляд на золотые карманные часы:

– Хорошо. Как вам ресторан «У Атцуи»? Тут за углом, на Семнадцатой.

Моя радость взмыла вверх, словно рыба, выскочившая на поверхность воды.

– Отлично. – Отец прищурился, глядя на собирающиеся в небе облака. – Там и встретимся тогда. Позвольте я сначала отправлю дочь обратно в отель.

Чего? Нет. Отец должен был взять меня с собой. Мне полагалось отвлекать барона на случай, если он что-то заподозрит.

– Пойдем, Афина, – сказал отец.

– А с вами мне нельзя?

Отец рассмеялся, но в его смехе проскользнуло что-то острое.

– Нет, это джентльменский разговор. До встречи. – Кивнув барону, он вывел меня с площади.

Как только мы завернули в переулок, я сорвала с себя безумно дорогую шаль:

– Почему ты не берешь меня на ужин?

– Ты ведешь себя неосторожно! – огрызнулся он, позволяя такой несвойственной мистеру Финвейнту нетерпимости просочиться сквозь маску.

– Ты про нодтакта? Да я их даже не заметила, – соврала я. – Да и какая разница: мы же обманули и его, и барона. – Двоих самых опасных людей в Луисонне.

– Ты, может, думаешь, что все на свете знаешь, – сказал отец, – но это не так. А теперь иди домой, пожалуйста. – Он одернул лацканы пиджака и повел плечами, словно поправляя на себе личность мистера Финвейнта.

В животе свернулось нехорошее чувство.

– Ты же доведешь работу до конца, так? – Нам нужны были деньги.

– Да.

– А «Дебютантка»?

Его карие глаза вспыхнули, как искра кремня о сталь.

– Это в планы больше не входит.

Наказание, значит.

Несколько болезненных сердцебиений мы разъяренно смотрели друг на друга. Каждый удар угрожал сломать мне ребра.

Я была хороша в своем деле и могла держать Афину еще несколько часов. Могла помочь ему закрыть дело и убраться с этого паршивого острова. Но когда отец что-то решал, то никаким словом или действием переубедить его было нельзя. Спорами я только ухудшала себе жизнь.

По телу прокатилась знакомая волна усталости, и, стиснув кулаки, я превратилась обратно в Фирин.

– Вот и хорошо. – Он скрестил руки на груди. – Вернусь утром.

Развернувшись на каблуках, я зашагала прочь из переулка, чувствуя, как его взгляд буравит мне спину. Как он и ожидал, я отправилась в сторону округа Зет, но я продолжала обводить пальцами края документов Афины у себя в кармане.

Не хотел моей помощи – ну и пожалуйста.

Но «Дебютантку» я пропускать не собиралась.

Сцена шестая

Фирин

Тогда

Я прошла половину пути до Дна, прежде чем рискнуть свернуть с пути. К тому времени облака набухли настолько, что грозили вот-вот разразиться дождем. Петляя из переулка в переулок, я вернулась в Округ управляющих. За каждый угол я заглядывала с опаской, высматривая отца. Мистера Финвейнта нигде видно не было, но на всякий случай я все равно надела новое лицо – не Афины и не свое собственное, – превратившись в обычную девушку из управляющих, с идеальной гладкой кожей.

Когда я ступила на отполированную мостовую Регентского холма, показалось, словно даже воздух вокруг меня стал спокойнее. Меньше разговоров. Меньше людей. Даже гроза, казалось, раздумывала – а не обойти ли это место стороной. Задрав подбородок, я старалась подражать другим управляющим вокруг меня, но что-то в моей маске напускного равнодушия дрогнуло. Ставский солдат, курящий у межрайонного контрольного пункта, оттолкнулся от стены и выпрямился, когда я подошла ближе. Задрав рукав, я показала ему синий браслет, и он снова ссутулился, потеряв интерес.

Поспешно пройдя мимо него, я выдохнула и опустилась на колени перед небольшой мраморной статуей императора, украшавшей площадь. На другой ее стороне развевался на ветру огромный рекламный плакат «Дебютантки», заставляя нарисованную на нем женщину плясать.

Все это было рискованно. Я уже несколько раз пробиралась в «Рояль» тайком, но только когда отец уходил на несколько дней. А на этот раз он был всего в паре кварталов от меня. Если бы меня поймали ставы, то посадили бы за нарушение границ или повесили за воровство. Но от них я умела ускользать. А вот если отец узнал бы, то просто убил бы меня своими же руками.

«Паника – твой враг, – говорил он всегда. – Уверенность – твой ключ». Вытерев потные ладони о юбку, я выпрямилась и взглянула на «Рояль». Все у меня было под контролем.

Цепочка хорошо одетых зрителей просачивалась в дверной проем, охраняемый ставскими солдатами. Расправив плечи, я, излучая непоколебимую уверенность, вплелась в очередь. Было непросто заставить себя идти медленно, не привлекать к себе лишнего внимания. Казалось, прошла целая вечность, но я наконец-то завернула за угол здания и подскочила, хватаясь за пожарную лестницу.

Деревянные ступеньки стонали под ногами. Добравшись до верха, я уцепилась за край водостока и вылезла на крышу. Сразу над моей головой оказалось пять небольших окошек, украшающих следующий ярус. Петли на самом левом из них жалобно скрипнули, а затем поддались – замок все еще был сломан. Просунув голову между занавесками, я пригляделась к темному коридору с низким потолком, а потом спрыгнула на недостроенный пол. Запах вельвета и масла, смешанный с потом и духами, делал воздух душным, пыльным и пьянящим. Доски пола пели под сапогами. Занавески упали, погружая меня в темноту, и я пошла вперед, ведя рукой по внешней стене коридора, пока пальцы не нащупали служебную дверь. Необработанная древесина укусила занозой, и я зашипела, посасывая палец.

За открытой дверью не было ничего – словно обрыв скалы на краю океана. Внизу ходили люди. Мурчали голоса, шелестела одежда. На позолоченной сцене сияли зажженные в полную силу масляные поддоны. Я поежилась от предвкушения. Успела.

Прямо передо мной в пространство над зрителями выдавалась широкая балка, часть несущей конструкции здания. Выбравшись на нее, я села и прижала колени к груди. С такой высоты мне было прекрасно видно сцену – куда лучше, чем если бы мы сидели в зале с отцом. От этой мысли больно закололо в груди, но я стиснула зубы.

Он меня бросил. Он не хотел тут со мной быть. Я не собиралась по нему скучать.

Еще одно преимущество такого зрительского места – никому не было видно моего лица. Отпустив иллюзию, я с наслаждением почувствовала, как разливается по костям облегчение. По крайней мере, мне не нужно было тратить половину сил и внимания на то, чтобы поддерживать этот образ все представление.

В театре погас свет. Зрители притихли. А потом огни сцены вспыхнули, приветствуя дебютантку. Сочьятова похитила мое сердце с первого же пируэта. Она порхала от кавалера к кавалеру, подстраивалась под шаг каждого партнера, а затем оставляла их, и я чувствовала их страсть каждой клеткой тела. Вздохи и смех прокатывались по зрительскому залу волнами, словно вода под портовыми досками. Я впитывала в себя каждое движение, откладывала в памяти, чтобы позже попробовать повторить. В какой-то момент я повернулась к мистеру Финвейнту, чтобы спросить, что это за стиль такой, сердзат, и чем он отличается от танцев Кирру, но меня встретила лишь темнота. Сжав кулаки до вонзенных в ладони ногтей, я вернулась глазами к сцене.

Когда на сцену наконец вырвалась настоящая любовь дебютантки, музыка замедлилась. Движения танцовщицы стали плавнее, словно само время приостановило ход. Новоприбывший подхватывал каждое движение Сочьятовой, и робость сквозила в каждом их синхронном па.

– Ты что тут делаешь?

От внезапного шепота я чуть из кожи не выпрыгнула.

Из маленького проема на меня щурился мужчина. В мою грудь впились изогнутые когти страха. Быстро рванувшись обратно по балке, я попыталась проскочить мимо, но он схватил меня за шаль, и та затянулась на горле. Вывернувшись, я бросилась бежать, бросив его с куском ткани позади.

– Стой! – По деревянному полу застучали ботинки.

Я зашарила в темноте, ища нужную занавеску. Если поймает, точно сдаст меня ставам.

– Эй, стой!

Распахнув сломанное окно, я вывалилась на мокрую крышу и душный от прошедшего дождя воздух. Оставалось только скатиться по влажной черепице к пожарной лестнице, но прежде, чем я успела добраться до края, на моем запястье сомкнулись чужие пальцы. Подошвы сапог заскользили. Я выгнулась навстречу преследователю, чтобы не упасть. Колени дрожали.

– Что ты тут делаешь? – требовательным тоном повторил он.

Моя шаль свисала из ладони с ободранными пальцами и поломанными ногтями. На запястье болтался выцветший оранжевый браслет. При взгляде на пару уставших глаз меня накрыло волной облегчения.

Он был из рабочих.

Он был молод, всего на пару лет меня старше, с торчащими из-под кепки кудрями цвета ржавчины. Все его щеки были усыпаны темными веснушками.

– Тебе тут быть нельзя, – сказал он.

– Так и тебе тоже, – ответила я с гвинским акцентом Афины.

– Ну конечно нет. – Его усмешка вспыхнула полумесяцем. – Но я все равно все спектакли уже видел. А вот тебя еще нет.

Я потянула руку:

– Пусти меня, а то закричу.

Он рассмеялся:

– И дальше что? Ты же явно не из управляющих. Любой став это сразу поймет. – Он провел глазами по моим дорогим сапогам, расшитым юбкам и, наконец, дошел до мозолистых рук – не рук Афины, – и только тогда я вспомнила.

Я сняла иллюзию.

Он смотрел на мое настоящее лицо.

Я отшатнулась назад, к краю крыши, к улицам – куда угодно, лишь бы убраться подальше от этой непростительной ошибки.

– Я бы не советовал, – сказал он.

Я замерла, занеся одну ногу над краем.

– Все зрители сейчас внутри, так что площадь будет полна солдат. Нодтакты тоже там. Увидят, как ты спускаешься, и им станет очень интересно, что такая милая управляющая делала на крыше. – На веснушчатой щеке появилась ямочка, но улыбка стала натянутой. – Жаль будет, если они узнают о сломанном окне, не думаешь?

В животе все кипело. Я то и дело переводила взгляд с него на лестницу и обратно. Инстинкты говорили мне шевелиться, бежать, убираться куда подальше. Будь я по-прежнему в полном образе Афины, ставы бы, наверное, даже помогли мне. Особенно увидев со мной рабочего.

«В этом мире каждый сам за себя. Ты тоже». Девятое правило.

Покосившись на парня, я почувствовала, как внутри все свернулось, и воззвала к рассудку. Если бы я выбежала к ставам со своим лицом, они бы увидели меня насквозь. А превращаться в Афину теперь, когда этот рабочий уже увидел мое настоящее лицо и потрепанные руки, было нельзя. Да, я многим рискнула, когда пришла сюда, но показывать кому-то свою трансформацию? Никогда.

Отец отказывался даже разговаривать об иллюзии.

Когда я была маленькой, стоило мне спросить, откуда у нас такая способность и у кого еще она есть, он хлопал дверью и закрывал меня в комнате. Когда он начал отпускать меня на самостоятельную разведку перед заданиями, я пыталась искать сама, но толком ничего не нашла. Казалось, словно мы были единственными людьми на земле, способными менять лица.

Со временем я наткнулась на легенды о восьми богах Кирру, которые могли притворяться другими людьми и передавать божественные вести, притворяясь другом или членом семьи, но мы с отцом не были богами. Сначала я наивно боялась, что отец разозлил одного из богов, что иллюзия была их проклятием. А потом мне стало все равно. Какая разница, откуда мы взяли эту силу, ясно было одно – она была опасной. Ставы жестоко наказывали за поклонение любому богу, кроме их императора. Однажды на моих глазах трое солдат избили женщину, жившую в переулке под нашей кухней, потому что она утверждала, будто может разговаривать с гвинскими святыми.

Если бы ставы знали, что я могу менять лица, то назвали бы меня про́клятой. И разорвали на мелкие кусочки.

Я осторожно вернулась на крышу. Рабочий выдохнул, потом стащил с себя куртку и кинул мне под ноги.

– Садись, – сказал он, плюхаясь на расстоянии чуть дальше вытянутой руки. – Жалко такое платье пачкать.

Мои щеки вспыхнули. Он явно думал, что одежду я украла. Чисто технически это было неправдой. Одежду Афины я покупала у швеи в Округе управляющих. А вот деньги, которыми я за нее платила, – это уже была другая история.

Я села на его куртку. Вокруг нас простирались волны крыш, поднимающиеся к особнякам баронов на холме и спускающиеся к трущобам на краю моря. Уходящая гроза оставила за собой сияющий над водой закат.

Рабочий снял кепку и прищурился, глядя на горизонт. У него было впалое, угловатое сложение, свойственное бедному классу, но было что-то на редкость непринужденное и спокойное в том, как он себя держал, словно ему в его теле было совершенно комфортно. На запястье без браслета сидели наручные часы, сломанные. Повернув голову, он заметил, что я рассматриваю его, и по моим ключицам растекся румянец. В его глазах что-то сверкнуло.

– Из тебя хорошая актриса, – сказал он. – Почти поверил, что ты из управляющих. Я Бреган, кстати.

Я посмотрела на потертый край рукава его куртки. Оливковая кротовая кожа, стандартный для рабочего класса материал – грубый, но плотный и теплый. Я не могла и вспомнить, когда последний раз разговаривала с кем-то без подвоха. Обычно я заводила беседы с людьми только в рамках разведки или работы. Впервые в жизни я была не подготовлена. У меня не было сценария. От этого по коже шли мурашки. Если я здесь ни с кем поговорить не могу, то что будет, когда я наконец-то окажусь в Иакирру?

Бреган откинулся на спину и потянулся словно кот, согнув одну ногу в колене. Когда он сцепил руки за головой, край его льняной рубашки задрался, обнажая полоску веснушчатой кожи. Мое сердце споткнулось.

«Когда не знаешь, что сказать, спрашивай».

– Ты... ты часто сюда приходишь? – спросила я, возвращаясь к своему родному бедняцкому островному акценту. Он и так уже понял, что я не из управляющих и не с континента.

– Каждый спектакль, – сказал он. – Иногда по несколько раз, если он хорош. Ты как окно нашла?

Несколько лет назад, когда отец совсем редко бывал дома, я изучила каждый уголок «Рояля», надеясь найти лазейку внутрь. Несколько недель прошло, прежде чем я обнаружила сломанное окно.

Я пожала плечами:

– Это было просто.

Он тихо хмыкнул. Шли секунды. Стало так тихо, что я чувствовала, как под нами гремит музыка «Дебютантки».

Бреган вздохнул:

– Ненавижу этот балет.

– Почему?

Он фыркнул:

– Дебютантка только и делает, что врет людям, соблазняет их, а потом бросает с разбитым сердцем.

– Она не врет. Она ищет свою пару.

Он вытаращился на меня:

– И как она собирается найти себе пару, если она постоянно подстраивается под чужие движения? Сочьятова хороша, тут не спорю, но история отвратная. Пятый акт вообще дурь полная. Лучше бы трагедию сделали.

Я впилась пальцами в юбки. Я и сердзат-то еле знала, что уж там говорить о пятых актах или трагедиях. Глаза снова метнулись к краю крыши. Если не вернусь домой раньше отца, никаких танцев я больше не увижу.

– А зачем тогда пришел, если тебе так не нравится? – спросила я.

– Просто делать нечего. – Бреган пожал плечами, глядя на садящееся солнце. – Но это все равно плохой балет. Вот, скажем, «Кун и Инсей», – вот это я понимаю, история любви. Или «Сердце свахи». Даже «Слезы вдовы» и то лучше этого, а там такая печаль, что даже став бы расплакался.

Никогда не слышала ни одного из этих названий.

– Откуда простой рабочий столько знает о балете?

– А это не балет. Это театральные постановки.

По спине пробежал холодок.

Любой, кто стал бы играть в чем угодно, кроме сердзата, был бы казнен за измену.

– Театр же запрещен.

– Запрещен. – Лучи заката танцевали на лице Брегана, а он смотрел на меня завороженно, словно это я была балетом и он не хотел упустить и секунды. Никто никогда на меня так внимательно не смотрел.

Я поежилась, но отворачиваться не стала.

– А другие акценты знаешь? – спросил он наконец. – У меня вот вечно с ними проблемы. Ма пытается научить меня Кирру, но это же просто смешно. Как они умудряются произносить все согласные так четко?

Мои губы тронула улыбка.

– Да не так уж это и сложно.

– Значит, знаешь?

Наши взгляды встретились. Все это было очень опасно, но то, что затрепетало внутри меня, почему-то совершенно таким не казалось. Как же чудесно было просто позволять разговору зайти куда угодно. На лбу Брегана появилась морщинка, похожая на вопросительный знак. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, передумал, потом опять открыл.

Бам. Бам. Бам.

Я вздрогнула от раздавшихся вдали выстрелов. Когда же застучали ответные, я вскочила на ноги.

– Просто забастовка на обувном заводе, – сказал Бреган, но его голос тоже дрогнул.

Забастовка. Святые, надо было догадаться. Вот почему солдаты и нодтакты сегодня были повсюду.

– Видимо, начали раньше времени. – Бреган хмуро посмотрел в направлении звуков.

Я моргнула. Он что, был из реформистов? Ставы ненавидели рабочих радикалов.

– Мне нужно домой.

Я свесила ноги с края крыши. Неважно, где был отец и что он делал, – во время забастовок или бунтов он всегда приходил домой. Нужно было возвращаться сейчас же, если я хотела еще раз увидеть свет.

Бреган схватил меня за плечо, прежде чем я успела спрыгнуть на лестницу.

– Где твой дом? По крышам будет быстрее. Я проведу тебя через все контрольные. – В его темных глазах что-то пылало, словно ему правда было важно, чтобы я добралась домой в целости.

Мысли спутались от непривычного прикосновения. На площади под нами что-то кричал солдат. Управляющие разбегались по домам, создавая пробки на улицах. Я могла довериться Брегану, а могла рискнуть попасть под гнев отца.

Я взяла его за руку.

– На краю порта и Заводского, – соврала я. – Угол пятнадцатой и семнадцатой. – Достаточно близко, чтобы дойти дальше самой.

В ответ он сжал мои пальцы, и внутри меня что-то зазвенело.

Наши ноги застучали по черепице крыш. С «Рояля» мы перепрыгнули на соседний жилой дом, затем на следующую крышу. Мы шагали по городу поверху, а небо сменялось с яркого розового на цвет фиолетового синяка. Бреган вел меня хитрыми петляющими путями, скрываясь из виду контрольных пунктов, словно городской потолок был знаком ему как собственные пять пальцев.

Солнце уже давно ушло за горизонт, когда он спрыгнул в пустой переулок и протянул руки, чтобы подхватить меня за талию. Когда он опустил меня на мостовую, его ладони разжались и скользнули на бедра. Голову окутал медовый запах с дымком, почти как от лавки пекаря, и каждую клетку моего тела словно бы опалило огнем.

Его лицо зависло над моим. Дом, о котором я ему соврала, возвышался за его спиной. Жилище для многих, только не для меня. Когда на его лоб вернулась знакомая морщинка, я сделала шаг назад. Он уронил руки, и ночь резко стала куда холоднее.

– Спасибо, – сказала я.

– Да не за... – Я кинулась на улицу.

– Эй, постой!

Несмотря на то, скольким я уже рисковала, я остановилась и обернулась.

Бреган потер шею ладонью:

– Как тебя зовут-то?

Во рту пересохло. В мозгу, видимо, тоже.

– Фирин. – Мое имя, которое так редко произносили вслух, звучало странно, зато на вкус было верным. Запретным, но правильным.

– Фирин, – повторил он, словно тоже пробуя его на вкус.

Голова пошла кругом.

Он шагнул ко мне:

– Завтра открывается новая постановка, через три часа после заката, в нескольких кварталах отсюда. Если хочешь, я тебя проведу.

Было сложно вдохнуть. Нелегальная постановка? Ночью, с кем-то другим. С кем-то, кому я только что назвала свое настоящее имя. С кем-то, из-за кого дрожь пробирала до самых костей. Все это было нереально. Невозможно. Словно танец на сцене «Рояля» – история, которую рассказывают, но не проживают. Уж точно не такие, как я. Но, может, в Иакирру все будет иначе. Может, это был мой шанс попробовать пожить по-настоящему, пока мы не сели на корабль.

– Я... я попробую.

– Хорошо. – Бреган взял мою руку и, глядя в глаза, коснулся кожи губами. – Увидимся завтра. Буду ждать у спичечной фабрики, которая сгорела пару лет назад, на южной стороне Заводского района. – Наклонив козырек кепки, он запрыгнул на какой-то ящик, забрался на крышу и исчез.

В моих венах пульсировал жар.

А потом раздался выстрел, и я бросилась бежать.

Даже мои короткие пути были забиты людьми. Плакали дети, шипели на них родители, хлопали двери. Сироты петляли по улицам. К округу Зет мне пришлось проталкиваться против течения потока бегущих рабочих, но кожа моя на бегу пылала по совсем неправильным причинам.

Когда я перебралась через канал на Дно и на ощупь взобралась по лестнице нашего дома, уже наступила полная темнота. Оставалось только молиться, что я не опоздала.

Я приоткрыла дверь.

На кухне было пусто. Только светили в окно звезды.

У меня вырвался булькающий смешок. Я сходила в «Рояль», завела новое знакомство, поговорила с кем-то как нормальный человек. И все это под носом у отца.

Завтра на закате.

Я должна была попытаться снова.

Сцена седьмая

Бреган

Тогда

Ма будет в ярости.

Множество голосов неразборчиво скандировало что-то по всему Заводскому району: хоровое возмущение перед лицом стремительно темнеющих сумерек. Бреган собирался добраться домой еще до начала забастовки, но уже опоздал по меньшей мере на час. Пробежав по крыше мыльного завода, он спрыгнул на соседний жилой дом и начал пробираться на юг, к себе, стараясь не вздрагивать от предупредительных выстрелов ставов.

Па был где-то там, протестовал ради прав рабочего класса и находился на грани ареста, но Бреган не мог перестать думать о Фирин. О ее упрямом румянце, о блеске в ее глазах, о цитрусовом привкусе кожи ее руки у его губ.

Сидя на крыше «Рояля», она казалась пугливой, как мышка, но за ее нервозностью он почуял нечто с когтями – нечто достаточно храброе, чтобы угрожать ему, достаточно наглое, чтобы своровать дорогую одежду и выдать себя за управляющую, достаточно смелое, чтобы пробраться в «Рояль» тайком.

Но когда началась забастовка, она выглядела удивленной. Он как-то и забыл, что еще остались люди, чьи сердца не бились в такт революции изо дня в день. Люди, живущие, не боясь, что их решение сопротивляться вот-вот опустится гильотиной на шеи членов их семей.

Бреган, как правило, не водился с людьми вне движения реформистов, но ему просто необходимо снова увидеть взгляд Фирин, тот, который был у нее на балке над сценой – до того, как он ее спугнул. Немигающее, завороженное гипнозом обожание. Большинство людей были неспособны так отдаваться зрелищу. И она заслуживала увидеть выступление, достойное такого внимания.

Снова выстрелы, на этот раз ближе. Бреган замедлил шаг.

Через несколько кварталов можно было разглядеть бастующих, набившихся на площадь перед обувной фабрикой. Над их головами торчали деревянные плакаты с лозунгами. Со всех сторон их обступала шеренга ставских солдат, поднявших пистолеты в небо. Из-за фабрики валили густые облака дыма, от которого вся ночь пахла паленой кожей. Бреган стиснул кулаки. Неужели жгли фабричные материалы?

«Все будет мирно», – сказал папа маме утром.

Пустые обещания, каждый раз одно и то же.

Развернувшись спиной к хаосу, Бреган перепрыгнул с пожарной лестницы на крышу таверны – и тут он увидел их.

Два десятка солдат в черной кожаной униформе собрались на крыше шляпной фабрики на другой стороне площади, вне поля зрения протестующих. Нодтакты. Нодтакты были сердцем ставской жестокости, зло в чистом виде, самые преданные и неприступные агенты режима. Они жили ради того, чтобы угнетать. И сейчас у них в руках были винтовки. Дальнобойное оружие, а не пистолеты, служившие предупреждением.

Они собирались стрелять по забастовщикам.

Бреган немедленно сменил маршрут. Кинувшись обратно к лестнице, он побежал к обувной фабрике. Когда он спрыгнул на площадь, безумие проглотило его, заглушая грохот сердца.

– Нет зарплаты – нет работы! – Люди скандировали так громко, что заболели уши.

Со всех сторон давили тела, вонь из пота, сажи и дыма душила. Растопырив локти в стороны, он пытался остаться на ногах, проталкиваясь в конец толпы, ища отца или любого другого лидера реформистов. С каждым толчком шеренги ставов по толпе прокатывалась волна.

Ставы окружали бастующих, сгоняли их в кучу.

Развернувшись, Бреган попытался рассмотреть шляпную фабрику. К горлу подкатила тошнота, все волосы на теле встали дыбом.

– Луисонн – это мы! – выкрикнул чей-то глубокий голос. – Свобода или смерть! Свобода или смерть! – Это кричал румяный мужчина постарше, мокрый насквозь и стоявший на перевернутом ящике с окровавленным гаечным ключом в руке.

У Брегана перехватило дыхание. И почему Таидду вечно надо было накалять ситуацию? Он кинулся туда. Па наверняка был неподалеку.

– Бреган! – крикнул кто-то. – Ну наконец-то ты решил присоединиться. – Аддим Таидд, широкоплечий сын кричащего, улыбнулся ему во все зубы, такой же красный лицом, как его отец. Они выросли вместе, но Бреган не видел его уже несколько месяцев. Намеренно.

– Где па? – крикнул Бреган.

Аддим пожал плечами.

– Идем, надо попытаться оттолкнуть их назад. – Он пихнул что-то Брегану в грудь. Пистолет.

Бреган уставился на оружие. Потом помотал головой.

– Тогда чего приперся? – оскалился Аддим.

– На крыше шляпного завода сидит два десятка нодтактов, – сказал Бреган, указывая в ту сторону пальцем и отходя подальше от пистолета. – И у них у всех винтовки.

Аддим побледнел:

– Уверен?

– Абсолютно. Скажи лидерам.

– А чего сам не скажешь?

Бреган помотал головой:

– Я просто... не могу. – Ему нужно было домой.

Прежде чем Аддим успел возразить, Бреган растворился в толпе.

Он залез на балкон таверны, а оттуда – на относительно безопасные крыши, возвращаясь на знакомый маршрут. Вся кровь прилила к голове, колени ослабли. Через несколько минут трижды прозвонил колокол – сигнал бастующим разбегаться. Повисла пауза – а потом начался сущий ад.

Прогремели выстрелы.

Раздались крики.

Сотни ботинок застучали по дороге.

Бреган не стал оборачиваться. Не позволил себе думать об отце. Не сбавил шагу ни разу, пока не добрался до верфи. Огромные пароходы скрыли из виду залив, и он направился прямиком к пожарному ходу своего здания – вместо главного входа. Основной лестницей Бреган уже много лет не пользовался – с тех самых пор, как ставы арестовали всю семью его дяди, в отместку за неудачно брошенную бомбу. Обычно Бреган старался даже не проходить мимо двери, из которой став вытащил его ни в чем не виноватого двоюродного брата за горло. Чтобы не вспоминать. Но теперь память вернулась: крики, кровь, горестные всхлипы матери.

Взобравшись наверх, Бреган кинулся к окну их квартиры и распахнул его.

– Где ты был? – взвизгнула ма, вихрем проносясь через всю комнату.

– Я...

В плечи впились ногти.

– Ты пошел к ним, да? Пошел на забастовку.

– Ма...

Она встряхнула его:

– Ты не работаешь на фабрике. Это не твое дело...

– Да не ходил я на забастовку, ма! – рявкнул он.

Она замерла, тяжело дыша. У Брегана в груди все похолодело.

– Ох, солнце мое, – выдохнула она, притягивая его к себе.

Он обнял ее в ответ, и что-то в нем расслабилось, когда в нос ударил запах знакомого лавандового мыла. Она была в безопасности. Они были в безопасности. Пока что. Отпустив ее, он не взглянул ей в глаза. Вместо этого он бросил кепку на стол и достал пистолет, который па прятал за ящиком с углем.

Мама за его спиной резко втянула воздух:

– Что случилось?

Проверив патроны, Бреган вставил магазин на место. Па бы пожал плечами, отмахнулся, прикинулся бы, будто утаивание информации держит ее в безопасности или делает ее жизнь проще. Но Бреган не был своим отцом.

– Видел, как с десяток нодтактов идут к фабрике, – сказал он. – С винтовками.

Когда он обернулся, ма словно заледенела.

– А твой па? – Правда плескалась в ее глазах: она все еще любила его, даже если и показывала это лишь перед страхом его смерти. Почему-то это Брегана совершенно не радовало.

– Я предупредил лидеров, – сказал он, садясь за кухонный стол их однокомнатной квартиры. – Уверен, скоро будет дома. – Им оставалось только ждать.

– Хорошо. – Ма запахнула шаль посильнее. – Это хорошо.

Обняв себя за плечи одной рукой, она прижала к губам браслет из четок, который он смастерил для нее много лет назад. Она никогда его не носила, так как это было незаконно, но всегда цеплялась за него во время забастовок. Бабушка Брегана помогла ему сплести этот браслет из рыбацкой лески, когда он был еще ребенком; вместе они освятили четки молитвой святой Чийре – гвинской защитнице дорогих и близких.

Защита для семьи, единой кровью, сердцем и душой.

Одна нить на все три. Бреган не понимал, почему мать все еще хранит браслет. Святая Чийра не помогла его дяде и тете. Или его брату.

Сквозь стены очередная волна криков и выстрелов вдали казалась приглушенной, словно они сидели под водой, и ма снова развернулась к окну. Ее глаза стали стеклянными, отрешенными. Она часто так уходила в себя, когда не была на сцене или не ругалась с па. Иногда на несколько часов. Или дней.

Бреган винил во всем отца.

Несколько лет назад, когда ма узнала, что он вернулся к реформистам, па пообещал ей, что не будет делать всего того, за что прадедушку Брегана повесили, тетю изгнали, а всю семью дяди расстреляли. Пообещал, что бороться со ставами будет как можно более ненасильственными методами – забастовки, а не бомбежки, протесты, а не нападения.

Но последнее время забастовки все сильнее становились похожи на восстания, а реформисты снова начали шептать о революции. Пару недель назад, когда Бреган спросил об этом па, тот ответил: «Луисонн живет на деньги богачей. Если на этот раз у нас получится переманить их на свою сторону, может, мы сможем изгнать ставов отсюда полностью, почти без кровопролития».

Бреган в такое не верил. У ставов все кончалось кровопролитием, и если па до сих пор этого не понял, то, вероятно, ему этого было не понять никогда. Уже три волны реформистов пыталось свергнуть этот режим, и каждый провал заканчивался пролитой кровью их семьи.

Ма не была глупой. Она отказывалась связываться с реформистами, но знала, что происходит. Видела насквозь папины неубедительные обещания и недосказанности. Недоверие сжирало ее изнутри. Па обещал Брегану, что расскажет ей о новых планах продвижения революции, но пока так и не рассказал.

Если так пойдет и дальше, Бреган собирался сделать это сам.

– Я ходил в «Рояль», – подал он наконец голос. – Прости, что задержался.

Она отвела взгляд от окна:

– Смотрел «Дебютантку»?

– Ага.

В ее глаза вернулся огонек, и она села напротив, опершись локтями о стол.

– Ну разве концовка там не ужас полный? – Она улыбнулась ему, и он не мог не ответить ей тем же, даже если и вышло у него криво.

– Я на самом деле не знаю, – сказал он, пытаясь вдохнуть глубже. – Не видел концовку. Я, ну... – Он потер ладони о штаны. – Встретил кое-кого.

– Тебя заметили? – прошипела она.

– Нет, нет. Она под крышей сидела. Нашла сломанное окно, я так понял.

– А, вот как? – Ма вскинула брови. – Симпатичная?

Бреган не удержался и покраснел.

– Ну мам!

Ее улыбка стала шире.

– Расскажи мне все.

Бреган повертел пистолет на столе:

– Она не из наших.

– И что? У тебя может быть жизнь вне этого движения, Бреган.

Вот только он не был так в этом уверен.

Сцена восьмая

Фирин

Сейчас

Грохочущие за спиной крики преследовали меня всю дорогу от порта, но я всю жизнь водила нодтактов за нос. Куртку ткачихи я бросила, волосы распустила, сменила лицо и скрылась знакомыми путями по крышам города. Взбираясь на одно здание за другим, я удалялась все дальше от воды. Солнце опустилось за горизонт. Резко похолодало.

Дурное предчувствие тянуло меня к земле, словно якорем. Если нодтакты узнают, на какой корабль я купила билет, сбежать будет куда сложнее. Но об этом можно было поволноваться утром.

Сначала нужно было пережить ночь.

Добравшись до площади Совеста и присев в тени складской крыши, я очень быстро нашла место проведения нового спектакля «Игроков». Огромный заброшенный киррский храм и его длинная, узкая колокольня занимали собой значительную часть района. Витражи на окнах были заколочены досками, но сквозь них пробивался еле заметный свет. В воздухе дрожало эхо беспокойных ног и голосов.

Я наблюдала за храмом около часа, старательно изучая каждое лицо, появляющееся из боковых дверей или исчезающее за ними. Некоторые оказались мне до боли знакомы. Большинство, впрочем, были новыми. Брегана среди них я не увидела. Узел в моей груди затягивался все туже с каждой секундой, что я не находила его, но я игнорировала это ощущение.

Место точно было то, но что-то на задворках моего сознания беспокойно ворочалось. Директор «Тайных Игроков» всегда свою сцену скрывала с огромной тщательностью, а здесь знаки их пребывания сквозили из всех щелей. Труппа либо разболталась, либо обнаглела.

Зрители приходили парами или небольшими группами, заходя внутрь через задние и боковые двери с неравными промежутками. Достав зеркальце, я сменила лицо под стать девушке, которая уже несколько раз входила в храм и выходила обратно: мягкие изгибы, некрупные черты, тонкие светлые волосы. Увидь меня кто при свете, точно заметили бы отличия, но я не собиралась никому показываться.

Покинув укрытие, я обошла площадь по крышам, подбираясь ближе к храму. Взобравшись по крутой черепице, прошмыгнула в колокольню и открыла тяжелый люк под отполированным колоколом. Тот заскрипел, выпуская на свободу рев зрительского зала и поток воспоминаний: крутящиеся друг вокруг друга актрисы, целая комната сердец, которые словно тянули за одну единую ниточку, жар тела Брегана, прижимающегося к моей спине. Каждая картинка кололась тысячей иголок, но я стряхнула их все.

Мое будущее было по ту сторону моря.

У подножия колокольной лестницы светился контур двери. Она была чуть приоткрыта и вела на балкон: идеальное место, чтобы посмотреть спектакль. Но стоило мне толкнуть ручку, как стены перестали дрожать. Толпа затихла.

– Леди и джентльмены, – сказал кто-то. – Наконец-то настал день возмездия.

Повисшее в воздухе напряжение лопнуло от радостных криков. Сквозь щелку двери едва получалось разобрать мужчин и женщин в костюмах, важно взирающих на ряды скамей с рабочими, зетами и даже управляющими, – все они улюлюкали, вскидывая к разбитым витражам оружие. Гарпуны, ножи. Более десятка разных видов огнестрела.

Я отшатнулась. Это был не спектакль.

– Скоро здесь будет еще больше ставских тиранов! – закричал мужчина внутри. – Но на этот раз мы готовы. На этот раз с нами наши соседи. Мы захватим их лидеров. И сделаем их кровавым примером. – От хора голодных голосов содрогнулся весь храм – и моя грудная клетка.

Это был не просто реформистский мятеж.

Это был переворот.

Нужно было попасть на корабль. Если капитан почует неладное – она может уплыть и раньше, наплевав на портовые разрешения. Может, у меня даже получилось бы проскочить на борт, пока ставы заняты другим. Не стоило сюда приходить. Вообще не надо было так далеко уходить от порта. Поспешно взбираясь вверх по лестнице, я чуть не сорвалась на половине и ударилась подбородком о ступеньку.

Сосредоточься, Фирин. Облизнув разбитую губу, я выскочила из башни.

– Шури?

Споткнувшись, я чуть не упала с крыши. Рухнув на четвереньки, я подняла голову. На коньке крыши сидел, настороженно замерев, рыжий мужчина. В глазах потемнело.

Бреган.

Он был так близко, впервые за очень долгое время, что меня встряхнуло, словно от встречи с самой смертью. В первый раз за последние четыре года я чувствовала себя по-настоящему, непередаваемо живой. Словно повинуясь какому-то неземному притяжению, я встала ему навстречу.

– Ты что тут делаешь? – Он прищурился, и я замерла. – Я думал, ты с Мезуей в порту.

Шури. Лицо, которое я украла. Лицо, которое было на мне надето.

– Уходи лучше. Ставы вот-вот попадутся в нашу ловушку.

Я бы не смогла ответить ему, даже если бы попыталась. Не могла пошевелиться. Не могла думать. Могла только смотреть на то, каким он стал непривычно широкоплечим, на новые морщинки у бровей, на кудри под кепкой, ставшие короче, чем я когда-либо их видела, на веснушки, покрывшие лицо, такие печальные и чужие. Оливковая куртка была до боли знакомой, но рабочая одежда оказалась грязной и рваной, словно он совсем перестал о ней заботиться. Это был он, но не он.

Боль пробрала меня до самых костей. Как же мне хотелось коснуться его, изучить его новый облик, придать смысл всем его неправильным чертам.

– Иди, Шури. – Он закинул ружье на плечо с такой легкостью, словно всю жизнь держал в руках оружие.

Я сломалась. Сердце обожгло кислотой, и ее ядовитые пары ударили мне в глаза. Я не могла отпустить его. Я не могла уйти. Как же глупо было думать, что я смогу прийти сюда и не захотеть остаться на этом проклятом святыми острове.

Ниточка иллюзии начала выскальзывать из пальцев.

– Бреган...

– Черт. Пришли.

Он посмотрел мне за спину, и моя голова сама по себе развернулась в том же направлении, словно за брошенной наживкой. Корабли. Десятки кораблей, пестрящие радугой разных парусов и знамен, окрасили горизонт. С них в залив спустились сотни лодок. С тех в порт хлынула тысяча солдат.

Залп пушечного огня разорвал ночь, словно гром и молния.

А ближе к нам, гораздо ближе, на площадь Совеста, ворвалась темно-синяя волна ставских солдат. Двери храма распахнулись, озаряя нападающих кроваво-оранжевым светом. Один из ставов вскинул оружие и выстрелил. В ответ прогремел десяток выстрелов реформистов.

– Уходи, Шури! – рявкнул Бреган.

На площади под нами схлестнулись две враждующие стороны.

Сцена девятая

Фирин

Тогда

На следующее утро после авантюры с бароном Хулей отец так и не пришел домой.

Впервые на моей памяти он не заглянул проведать меня во время забастовки. Сначала я решила, что он просто с бароном. Уважительная причина, чтобы задержаться. Но к обеду я начала метаться по комнате. К вечеру мне было тяжело дышать. Жар паники почти целиком затмил собой восторг от знакомства с Бреганом – и тут в коридоре раздались шаги.

Знакомый неровный ритм. Адреналин в венах превратился в колючую проволоку. Мизак, образ портового рабочего. Мизак был опекуном, никак не отцом и не тренером. Он для меня был никем, я для него тоже. Мы просто существовали в одном пространстве.

Если отец был Мизаком, значит, он совершенно не собирался разговаривать со мной о бароне – и о том, как он меня прогнал.

– Гребаные реформисты... – невнятно протянул он, вваливаясь в дверь и качаясь на пороге.

Волосы его иллюзии были грязными, в складках рваной одежды собралась сажа. На меня он взглянул мутными глазами. В то, что он был по-настоящему пьян, я не верила, так как отец никогда не позволял себе терять контроль, но от одного его вида я все равно стиснула зубы.

Ты где был? Вот что мне хотелось крикнуть. Но провоцировать эту личность было опасно.

Мизак тяжелым неровным шагом направился ко мне, и я отскочила в сторону, пропуская его в спальню. Там он должен был открыть тайник под половой доской и спрятать туда собранные деньги, хоть как-то показать мне, успешно ли все прошло с бароном накануне, но нет. Только сорвал с одной из вешалок фланелевую рубашку и натянул ее.

– Я пошел. Утром увидимся.

И он действительно ушел.

Я уставилась на закрывшуюся за ним дверь. Дело провалилось? Как долго нам еще предстояло торчать в Луисонне? Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Порой для удачной сделки требовались дни, даже недели переговоров с целями. Может, он просто еще не закончил.

Вопросы без ответов лежали в груди тяжелой горой угля.

И если бы я осталась сидеть там, в тишине, они прожгли бы во мне дыру.

Пинком открыв дверь в спальню, я влезла в платье, нанесла на запястья немного духов из лимонного масла – такое носили рабочие девушки. Потом поставила карманное зеркальце на стол и скрутила непослушные волосы в гладкую косу. Закончив, я окинула себя взглядом: льняное платье в гвинском стиле, тонкий коричневый свитер, оранжевый браслет.

Фирин, рабочая девчонка.

Поежившись, я закрыла зеркальце.

Спустившись по темной общей лестнице на ощупь, я вышла навстречу вечеру. Обычно в это время на Дне кипела жизнь, но после вчерашней забастовки на обувной фабрике на улицах повисла мертвецкая тишина. Не было слышно играющих детей или хохота гуляк. Несколько людей расходились по домам, с хмурым видом глядя себе под ноги. Улицу поспешно перебежал пес.

Легкий дождь сопровождал меня по грязной дороге в сторону рабочего района. Нужно было торопиться, если я хотела встретить Брегана до начала спектакля. Чем ближе к границе, тем становилось тише. В животе все сводило. Забастовки реформистов обычно длились днями. Эта же закончилась, не успев начаться.

– Эй. – Слово ударило меня, словно брошенный из тени камень, и я замерла на месте. Из дыма вынырнул тощий ставский солдат с мокрыми волосами, прилипшими к щекам. – Куда собралась?

Контрольный пункт на границе районов.

Я вытащила из кармана свитера поддельные рабочие документы, но он толком на них и не взглянул.

– И что рабочая девушка делает в Зете? – Он обвел меня взглядом от косы до ботинок.

Я покосилась на улицу, но мы были совершенно одни. Капли дождя скатывались с подбородка.

– Потерялась.

Солдат хмыкнул:

– Да что ты.

Когда он шагнул вперед, я отшатнулась назад, и тут мне стало видно их: десятки тел, покачивающихся перед обувной фабрикой, так близко друг к другу, что они сталкивались плечами. Ставы повесили бунтарей.

– Меня отец ждет! – выпалила я, как будто это могло мне как-то помочь.

Не в силах оторвать взгляда от трупов, я даже не заметила движения, пока не стало уже слишком поздно. Пальцы солдата сомкнулись на моем горле.

– Ничего, подождет твой отец, – сказал он, вжимая меня в кирпичную стену.

Его вес навалился на меня, в рот хлынул запах виски, грубые пальцы скомкали воротник платья и, даже не успев толком осознать, что происходит, я обнажила спрятанный в кармане нож, словно кошка когти.

И ударила вслепую.

Он взревел, когда лезвие вспороло ткань и кожу. И еще раз, и еще. Хватка ослабла, и я бросилась бежать. Плеща ботинками по лужам, я неслась к ближайшему повороту, пытаясь обогнать биение собственного сердца. Бежала, не задумываясь куда, поворачивая и поворачивая, пока не осознала, что поднимаюсь выше по холму. Нужно было развернуться, идти домой, но я не хотела рисковать наткнуться на того же солдата снова. Впереди было безопаснее.

Когда я добралась до площади, на которой должна была встретиться с Бреганом, то едва могла думать. Спотыкаясь о скользкие камни мостовой, я отчаянно искала его, но на улицах было пусто. Заводы и фабрики возвышались вокруг меня, словно дремлющие чудовища из гвинских сказок. Где-то неподалеку стукнули подошвы о камень. Споткнувшись окончательно, я упала на стену здания и шлепнула рукой о кирпич, чтобы удержаться на ногах.

Рука была красной.

Пошатнувшись, я уставилась на свои алые ладони. Дождь чертил в крови ручейки. Я ударила ставского солдата ножом. Даже не знала толком куда. Нож у меня был маленький, но под правильным углом мог нанести существенный урон. Стянув с себя свитер, я принялась отчаянными, дергаными движениями оттирать с рук кровь.

Святые, я же была умнее этого. Не просто же так я никогда не гуляла одна в рабочем образе. Горло обожгло кислотой, я зарычала. Ставы брали что хотели, делали больно любому, кто пытался сопротивляться, прямо как их император. Если бы тот солдат был не один...

Я ненавидела этот город.

В темноте кто-то засвистел. На крышу поблизости спрыгнула фигура, и я отшатнулась прочь, пока не услышала голос Брегана:

– Фирин? Я уже подумал, ты не... Твою ж, что случилось? – Он подбежал ко мне, глядя на окровавленный свитер.

При виде него внутри меня сломалась какая-то стена и по всему телу разлилась дрожь. Он выглядел не так, как до этого, – теперь его волосы были чисто вымыты, а вместо одежды рабочего на нем была туника с сине-желтым узором. Шнурки на груди были развязаны.

Он медленно поднял руки перед собой:

– Ты ранена?

Говорить было сложно, так что я покачала головой.

– Ставы? – спросил он.

Я кивнула.

– Ублюдки. Иди сюда. – Стоило ему осторожно коснуться моей руки, как клетка ребер разжалась, вновь пропуская в легкие воздух.

Он отвел меня к одному из зданий, массивному силуэту спичечной фабрики, сгоревшей пару лет назад. Завернув в боковой проход, он посадил меня на сломанный ящик. Здесь все пахло старым сырым пеплом, и вокруг ничего не было видно, кроме небольшого участка, залитого приглушенным лунным светом из открытой двери.

– Вот от этого придется избавиться, – сказал Бреган, забирая свитер, словно уже делал так бесчисленное количество раз.

Когда он начал расшнуровывать тунику, я дернулась. Он приостановился.

– Твое платье, – тихо сказал он.

Я опустила взгляд на себя. Весь мой торс был забрызган кровью. Нужно было как-то избавиться от костюма так, чтобы не заметил отец.

Когда Бреган протянул мне свою рубашку, в груди все сжалось. Я влезла в поношенную цветную ткань, и от его сладкого запаха с ноткой дыма защипало глаза. Полностью зашнурованная, туника скрывала кровь целиком. Бреган быстро вернулся с мокрым платком.

– Уверена, что не ранена? – спросил он, присаживаясь на корточки.

– Уверена, – выдавила я из себя.

Забрав платок, я стерла остатки крови с рук, а потом отчистила нож и спрятала его в рукав. Бреган наблюдал за мной. Я ждала, пока он начнет задавать новые вопросы, но он молчал. В тусклом свете были видны открытые майкой стройные, но сильные руки, усыпанные веснушками. Ладони он сжал в кулаки на коленях, словно не зная, куда их деть. Они дрожали. Я впервые задумалась, знал ли он кого-нибудь из людей, повешенных у обувной фабрики.

– Прости, – тихо сказал он. – Надо было зайти за тобой самому.

Я моргнула:

– Но ты ни в чем не виноват.

Он сглотнул, словно бы не соглашаясь.

Увидь меня сейчас отец, он бы кричал, обвинял и поучал. Это была моя вина, что я заявилась на контрольный пункт ночью. А Бреган почему-то винил себя.

– Нет, правда, – настойчиво повторила я. – Если бы я не...

– Покажу тебе путь по крышам сегодня, – перебил меня он. – Так безопаснее.

Поколебавшись, я скомкала в пальцах края рукавов платья.

– Хорошо. Спектакль уже начался?

– Еще нет. Все еще хочешь посмотреть?

Я кивнула, и на его щеке появилась ямочка. Поднявшись на ноги, он протянул мне руку. Когда я взяла ее, его мозоли щекотали ладонь.

Так, держась за руки, мы направились глубже в фабричные руины. Было так темно, что я не видела даже собственного носа, но он шел с отточенной уверенностью. Вскоре пол задрожал от гула.

– Сейчас вверх, – сказал он.

Заскрипели ступени. И мы вышли в залитый светом мезонин, набитый людьми.

– Пардоньте, – повторял Бреган снова и снова, расталкивая всех локтями.

Меня он чуть приобнял за талию, чтобы провести сквозь толпу, и я склонилась к его груди. Никогда раньше не показывала свое настоящее лицо там, где было так много людей. Без иллюзии я чувствовала себя настороженной, живой, обнаженной, словно стояла на берегу совершенно голой.

Мы пробились к самому ограждению, откуда открывался вид на старый фабричный зал, тоже забитый народом, за исключением прямоугольника посередине, где возвышалась грубо вытесанная башня замка.

– Так, а ну-ка, погодите, – сказал кто-то с сильным ворставским акцентом, и мое поле зрения заслонила седеющая борода. – Это еще кто?

Рациональное мышление меня покинуло.

– Вота, сэр, – выпалила я. Имя с поддельных документов, которые я взяла с собой.

Огромный мужчина нахмурил брови... а потом разразился громким смехом. Я аж подскочила, и гулкий звук точно привлек внимание всех стоящих на мезонине. Вся суровость ушла из его лица.

– Новые друзья, – сказал он, обхватывая мою ладонь своей. – Вы только посмотрите. Я Тэз. Рад встрече, юная аза.

Я вспыхнула, услышав ворставское обращение к женщинам выше классом. Он не был ставским солдатом – он просто был из Ворстава. В Ворставе количество слогов в вашем имени означало ваш класс. Он был зетом. А не угрозой. Я попыталась выдохнуть.

– Ваши родители из Ворстава? – спросил он, улыбаясь до самых глаз.

Я сглотнула. Вота была ворставкой, из рабочего класса.

«Детали становятся правдой, когда их замечают».

– Да.

Покосившись, я поняла, что Бреган смотрит на меня, вопросительно нахмурившись. Ему я представилась как Фирин.

«Пожалуйста, не говори ничего», – взмолилась я мысленно.

Прошла доля секунды; он повернулся к Тэзу:

– Она никогда не была на спектакле.

Тэз ахнул:

– Ни разу?! Ну, тогда вам повезло. Мне пора за сцену, но твоя ма передавала, чтобы ты зашел к ней после выступления. Бреган, хорошо?

Как только он ушел, вопросительный взгляд Брегана прожег мне затылок. Я знала, что мне нужно что-то сказать. Как-то объяснить.

– Садись, – сказал он, просовывая ноги сквозь прутья ограждения и болтая ими над головами зрителей внизу.

Протянув руку, он коснулся моего оранжевого браслета рабочей:

– Можешь снять. Тут их никто не носит. Общеклассовое место.

Общеклассовое? Я вспомнила тела, болтающиеся перед обувной фабрикой, почувствовала пальцы солдата на своей шее. Руки покрылись мурашками, но я убрала браслет в карман. Опасно, да – но выделяться было бы еще хуже.

– Вота? – спросил Бреган, заглядывая мне в лицо.

Я просунула ноги сквозь прутья.

– Занервничала. Он звучал как...

– Ставский солдат? – Он лениво приобнял один из прутьев. – Тэз один из наших лучших актеров. Играет с тех пор, как Мезуя собрала труппу.

– А, – сказала я. И задержала дыхание, думая, что он начнет копать дальше, но он только пихнул меня локтем и показал на декорацию замка внизу.

– Помогал мастерить эту штуку, – сказал он. – Одна из наших самых больших декораций. Много их делать сложно, так как мы постоянно переезжаем. Смотри, свет уже гасят.

Фабрика погрузилась во тьму. Нога Брегана прижалась к моей. Посреди комнаты внезапно вспыхнул круг света. Взвыла скрипка. В круг впорхнули две одинаковые танцовщицы. Смоляные волосы спадали волнами на крепкие, фигуристые тела обеих смуглых женщин, и они кружились, кружились так, как не двигался ни один танцор сердзата. Они были похожи на два языка пламени, мерцающего и соблазнительного.

– Шаста, дорогая моя, слышала ли ты новости? – На сцену вышла потрясающе красивая женщина с элегантной осанкой и темными острыми скулами.

– Это Мезуя, – прошептал мне Бреган, обжигая дыханием ухо, – а вот это моя ма.

К первой женщине вышла вторая, веснушчатая и рыжая, совсем как он. Я наклонилась, пытаясь найти угол обзора получше, и столкнулась с Бреганом руками.

Дыхание перехватило. Я не пошевелилась, и его пальцы осторожно накрыли тыльную сторону моей ладони. Мы уже держались раньше за руки, когда он вел меня, но это было что-то другое. Почему-то закружилась голова, и я перевернула руку ладонью вверх, переплетая наши пальцы на его колене.

– Лучше шанса и представить нельзя, – промурлыкала мать Брегана, негромко, но достаточно, чтобы ее голос отдался от стен, и запрокинула голову, озаряя свое безумие светом прожектора. – Сами боги улыбаются нам!

В вихре мести, разочарований и вкуснейшей трагедии я словно бы ожила. Не могла глаз оторвать от актрис, от того, какими очевидными, но реальными были их маски. Они вставали в странные, ненатуральные позы, чтобы их лучше было видно зрителям. Их голоса были слишком громкими – чтобы слышно было всем.

Это было так непохоже на трансформации отца. Это не было иллюзией. В очевидности лжи заключалась правда. Зрители знали, что перед ними маски. В этом знании была магия. Это было самое прекрасное, что я видела в своей жизни.

Бреган смотрел на меня больше, чем на сцену. Улыбался каждый раз, когда я подпрыгивала, шептал мне разные факты об актерах и технической стороне постановки и не переставал гладить большим пальцем тыльную сторону моей ладони, рассыпая залпы искр по руке.

Овации пришли куда быстрее, чем мне хотелось бы. Вспыхнули газовые лампы. Оторвав взгляд от сцены, я подняла глаза. За время спектакля мы словно срослись вместе. Моя спина наполовину лежала на его груди. Глаза Брегана стали темными, словно небо между звездами. Взгляд опустился на мои губы, поднялся обратно.

– Тебе понравилось? – спросил он, проводя пальцем по моей ладони.

Внутри свернулось что-то горячее.

– Понравилось? – выдохнула я.

Мне казалось, словно я всю жизнь страдала от жажды и впервые попробовала воду. Когда я улыбнулась, он ответил мне тем же, словно моя радость перекинулась на его собственное лицо. Мое сердце забилось сильнее, наполнившись чем-то похожим на голод.

Вот что я могла бы делать. В чем я могла быть хороша.

Я хотела быть актрисой.

Хлопки стали громче, обращая наше внимание обратно к сцене. Актеры выходили на сцену по одному и кланялись, пока ведущий объявлял их имена. Самые звездные актрисы – «Мезуя Бентея!» и «Эсмаи Нимсаирт!» – вышли на поклон последними.

Когда они выпрямились, то перевоплотились. Это не было сбросом иллюзии, но было очень на то похоже. Плечи Мезуи расслабились, улыбка Эсмаи смягчилась, их осанки стали чуть менее прямыми. А затем, с усмешкой, граничащей с хихиканьем, Эсмаи сгребла Мезую в объятия.

Поток зрительской любви хлынул вновь, разделяемый смехом, словно волны, разбивающиеся о каменистый берег и накатывающие с силой прилива.

Мезуя изящно вывернулась из хватки Эсмаи.

– Спасибо! – сказала она уже с киррским акцентом. – Мы очень благодарны.

Когда овации начали стихать и восторг сменился разговорами, я уставилась на свои пальцы в руке Брегана, на веснушки на его коже. Я чувствовала себя такой живой, какой бывала, только когда работа шла не по плану, когда казалось, что от моего следующего действия перевернется вся моя жизнь. Но, для разнообразия, на этот раз моя жизнь не была под угрозой – и я никого не обманывала. Вот такая вот жизнь ждала меня в Иакирру?

– Лучше «Рояля», скажи? – Бреган отстранился от меня.

Я резко развернулась к нему:

– Ты... ты за кулисы пойдешь?

Он наклонил голову набок:

– А что, хочешь со мной?

– Да. – Отчаянно.

Мелькнула ямочка на щеке, и он помог мне встать. Держа ладонь на моей спине, он провел меня сквозь забитый мезонин к выходу, но не к тому, через который мы вошли.

– Спасибо, спасибо, – сказала со сцены Мезуя, когда мы нырнули в коридор. – А теперь, прошу, давайте почтим минутой молчания мужчин и женщин, которых мы потеряли во вчерашнем...

Рука Брегана чуть сорвалась, и я поняла, что остановилась.

– Что? – спросил он, лишь силуэт в темноте.

Театр был частью движения реформистов. Надо было догадаться. Его рука дрогнула.

– Блин. Надо было сказать тебе вчера, но в суматохе я...

– Все нормально.

– Нет, не нормально. Ты заслуживала знать, чем рискуешь, приходя сюда.

– Да нет, правда, все нормально. – Я и так рисковала, приходя на нелегальный спектакль. Надо было просто быть осторожнее со своим образом – осторожнее, чем до этого.

С каждым шагом зрительский зал оставался позади, зато впереди раздавались новые голоса. Радостный смех, высокий, низкий. Расслабленные, восторженные голоса щекотали кожу и манили к себе. А потом Бреган толкнул вращающуюся дверь, и мы попали в ошеломительную бурю ощущений.

От стены до стены здесь висели костюмы, такие яркие, что даже сигаретный дым и облака пудры не могли их заглушить. У десятков зеркал суетились десятки людей. Ближе всего к нам сидели танцовщицы-близнецы, и под их распахнутыми халатами виднелись красные сорочки, пылающие на обнаженной коже. Все мое тело вспыхнуло, но Бреган протащил меня дальше.

– Бреган! Вота! – прогудел Тэз.

Его расстегнутый костюм являл взору белый лохматый живот.

– Ма видел? – спросил Бреган.

– Ну здравствуйте.

Бреган развернулся, хватая меня за руку:

– Ма, это...

– Вота, – сказала я.

Эсмаи Нимсаирт расплылась в такой яркой улыбке, что мне пришлось заморгать. Если Бреган был огнем в очаге, то она была восходом солнца над морем.

– Приятно познакомиться, Вота. – Она поправила тонкий халатик на плечах, и ее глаза метнулись к рубашке Брегана – которая все еще была на мне, – а потом к сыну. – Откуда ты, милая?

– Мой па в текстилях работает. – Ложь вышла легкой, словно мед, сваренный на задворках сознания после ошибки с Тэзом. Хлопковая фабрика как раз была неподалеку от места, где Бреган оставил меня прошлой ночью.

– Понимаю. Ну и как тебе?

– Это было великолепно. В смысле ваша игра. То, как вы притворились подругой королевы, хотя просто использовали ее, чтобы подобраться поближе к королю.

Она вскинула брови:

– Как наблюдательно. А что же королева? Не думаешь, что она тоже немного использовала меня?

– Ладно тебе, ма. Не допрашивай ты ее. – Бреган коснулся моего локтя. – Пойдем.

Но Эсмаи пригвоздила меня к месту глазами цвета морского стекла. В ее внезапной внимательности было любопытство, был вызов. Словно весь мир не кружился вокруг нас ураганом звуков и красок. Ей был важен мой ответ.

Я попыталась придумать что-то умное.

– Ну, я...

– Эсмаи, Эсмаи, Эсмаи, – раздался голос Тэза. Все веселье большого ворставца испарилось. – Барон с верфи пришел поговорить с лидерами.

– Ч-что? – заикнулась Эсмаи. Кожа под веснушками побледнела.

– Проклятье, – выдохнул Бреган, словно во что-то влип.

Мать быстро поймала его взгляд. Он сглотнул.

– Где? – Эсмаи развернулась, но это было очевидно.

Вся комната смотрела на второй выход, где другая актриса и директор, Мезуя, стояла в полутьме рядом с мужчиной с зачесанными волосами цвета соломы. Идеальный костюм, цилиндр в руках.

Барон Хулей.

Внезапно все цвета в комнате стали ослепительны. Запахи удушали. Слишком много людей. Слишком много глаз.

Только прошлым вечером папа дурил этого барона, и я ему помогала.

– Эй, – пробормотал Бреган, – ты в порядке? Ты что-то...

Расталкивая людей, я протиснулась к противоположной двери и выскочила в коридор. Лицо горело, словно бы напоминая мне, что оно обнаженное, настоящее. На мне не было иллюзии. Барону никак было меня не узнать. Но паника все равно билась в моей груди встревоженной колибри.

– Фир... Вота, – окликнул меня позади Бреган. – Погоди.

«Паника – это враг». Правило замедлило мои ноги, мой пульс. Это не было работой, я не дурила Брегана, но отцовская школа все равно помогала успокоиться.

Дыши. На мне не было того лица. Все было в порядке.

– Что такое? – спросил Бреган, догоняя меня.

Потребовались огромные усилия, чтобы улыбнуться.

– Ничего, просто душно стало. – В темноте было сложно разглядеть выражение лица Брегана. Оставалось лишь надеяться, что и он мое толком не видел.

После паузы он сказал:

– Пойдем, тут можно вылезти на крышу.

Он подвел меня к окну, и мы выбрались наружу. Влажный ветер взъерошил пряди моих волос, дуя на восток, к округу Зет. Мы сели на сухой участок под карнизом, и оба прижали колени к груди, соприкасаясь плечами.

– А что тут делает барон? – спросила я. Нужно было понять, какое отношение барон Хулей имел к театру, к Брегану.

Бреган ответил не сразу, молча глядя на город, и я уже успела пожалеть, что спросила, но тут он вздохнул:

– Пришел встретиться с лидерами реформистов. Моим па и другими. Они пытаются заручиться его поддержкой. – У меня глаза полезли на лоб. То, что Бреган был из реформистов, я уже и так поняла, но, если его па был лидером, значит, он был в самом центре движения. – Па думает, что если богачи станут на нашу сторону, то мы сможем победить ставов, – добавил Бреган.

– Победить? Я думала, бастуют ради зарплаты повыше?

Он оперся щекой о ладонь и закинул вторую руку мне за спину. От него пахло пекарней, и этот запах щекотал мне нос и окутывал сердце облаком.

– Так и есть, но па и несколько других лидеров хотят свергнуть весь режим целиком. Избавиться от классов и округов, чтобы мы все жили свободно.

По позвоночнику пробежала дрожь. Уставившись на упрямую звезду на небе, я попыталась представить себе Луисонн без ставского режима, без контрольных пунктов, очередей за едой и нодтактов на каждом углу. Такую жизнь я мечтала обрести на континенте – там, где мы с отцом сможем перестать воровать и устроиться на любую работу, – но никак не представляла здесь, на островах Икета. Я опустила глаза на рубашку Брегана, все еще скрывающую уже засохшую кровь на моем платье.

Даже мечтать о таком казалось чем-то опасным, предательским.

– Думаешь, это возможно? – спросила я.

– Па верит.

Я снова посмотрела на город, чувствуя странный, противный привкус во рту. Бреган и его отец пытались добиться лучшего будущего для всех рабочих, несмотря на риски, в то время как мы с моим отцом лишь лгали, чтобы сбежать.

Бреган тихонько кашлянул:

– Я тут принес тебе кое-что. – Он достал из заднего кармана потрепанный, свернутый в трубку буклет.

Когда я развернула его, лунный свет явил мне картину мужчины и женщины, сплетенных в поцелуе. «Кун и Инсея», было написано рядом.

– Это сценарий моей любимой постановки.

Стало очень сложно дышать.

– Твой? – Я провела пальцем по любовно зачитанным страницам. Ставы бы его повесили, если бы знали, что он такое хранит.

Он откинулся назад, опираясь на обе руки.

– Ага. История о двух влюбленных, нечаянно потерявшихся во времени. Они притворяются разными историческими фигурами, пытаясь найти друг друга. В Кунсии говорят, что она такая сложная, что сам король ее проклял. Тебе придется потом вернуть ее, чтобы я мог репетировать, но я подумал: может, тебе захочется прочитать.

Что-то треснуло где-то под моими ребрами. Хаос закулисья лип к коже пленкой из духов и сигаретного дыма. Меня обдало теплом тела Брегана. Когда я подняла глаза, он снова смотрел на меня, слегка нахмурившись, будто бы пытался увидеть все мои слои насквозь, словно бы уверенный, что ему понравится то, что он там найдет.

Но как бы он смотрел на меня, если бы знал правду? Если бы знал, что мы с отцом делали каждый день с людьми вроде барона?

Я с усилием сглотнула. А было ли это важно?

Брегану не обязательно было знать, что я воровка. Мы с отцом все равно скоро уезжали, как бы там ни закончилась вчерашняя сделка с бароном Хулеем. А до тех пор, может быть, я могла быть просто этой версией – обычной рабочей девчонкой с отцом с хлопковой фабрики. Начало новой истории, пустая страница, на которой я смогу писать. Шанс узнать, кем я хочу быть там, за морем.

– Будут еще спектакли скоро? – спросила я.

– Только в следующем месяце. Но если хочешь, можешь как-нибудь зайти в гости. Мы с ма репетируем днем.

Я села прямее:

– Правда?

– Я покажу тебе, как добраться к нам по крышам.

– Хорошо, – сказала я.

Будет сложно снова ускользнуть, но я что-нибудь придумаю.

Когда он улыбнулся, я впервые в жизни понадеялась, что мистер Финвейнт не появится.

Сцена десятая

Бреган

Сейчас

Все было залито кровью. Руки Брегана скользили в ней, пытаясь ухватиться получше. Выстрелы эхом отдавались в каждом уголке Луисонна.

– Твою ж, – простонал Сидд.

Алые капли с его тела пятнами расплывались по штанам Брегана и сапогам Жака, пока они волокли бойца по улице. Пуля вспорола Сидду бок во время наступления на центральный ставский штаб.

– Все в порядке будет, – пообещал Жак, неубедительно щуря глаза под стеклами круглых очков.

Бреган бросил взгляд через плечо. До офисного здания, где засели медики реформистов, оставалось всего несколько метров.

– Залатаем тебя, и делов-то, – сказал он, мысленно надеясь, что Шури еще не внутри.

Они должны были встретиться с ней там перед наступлением на тюрьму, но она бы сошла с ума, увидев Сидда в таком состоянии.

Если она, конечно, вообще явится. В начале вечера ее не было в порту, где ей приказано было быть. Она была в храме.

Дверь медпункта распахнулась, и стоящий на страже мальчишка отпрыгнул в сторону, пропуская их внутрь. В воздухе висел отвратительный запах телесных жидкостей вперемешку с криками боли и громкими приказами.

– Сюда! – Кто-то указал им на свободный участок на полу.

Они уложили Сидда, и Бреган стал стаскивать с него куртку.

– Ты не забудь, тебе еще завтра... – Он замер.

Пуля не прошла вскользь.

Бреган моргнул, и коричневая рубашка Сидда вдруг превратилась в желтую рубаху его двоюродного брата, и красное пятно под сердцем становилось все больше, стекало на пол...

Сидд пошевелился, выдергивая Брегана из воспоминания, и он поймал парня за подбородок, не давая ему взглянуть на страшную рану.

– Тебе еще завтра Сеорсуса играть, – сказал Бреган. – Потому что я эту проклятую роль ненавижу, а если ты не сможешь, то Мезуя заставит меня. – Каким-то чудом его голос не надломился ни разу.

Сидд попытался рассмеяться:

– Да она бы никогда тебе эту роль не доверила.

– Ой, да иди ты.

Рядом появилась медсестра с белой повязкой на рукаве.

– Надо достать пулю, – заявила она, жестом показывая другому медику прижать мужчину к полу.

Бреган перекатился на корточки, и Сидд опять застонал. Он был с реформистами меньше года, но дружба крепнет невероятно быстро, когда вы сражаетесь бок о бок во имя свободы. Несколько недель назад Сидд даже присоединился к «Игрокам» в качестве актера.

Даже когда Брегану казалось, что ему больше нечего и некого терять, ставы находили способ отнять у него еще больше.

От этой мысли железный занавес, за которым он закрыл свое прошлое, приоткрылся, и из-за него выглянула Фирин. Вдавив кулаки в зажмуренные глаза, он приказал ей убираться.

Фирин погибла в Кровавый Пятдень, как и все остальные.

Четыре года назад ставы накрыли «Игроков» во время постановки «Мести Скарнти». Хлынули в зрительский зал с оружием наготове и разбили все движение реформистов вдребезги. С десяток человек погибло. Множество десятков были ранены, арестованы или попросту исчезли. Пятеро из лидеров движения, включая отца Брегана, были заперты в тюрьме строгого режима.

Бреган больше никогда не видел Фирин.

С тех пор он ушел в подполье вместе с остальными повстанцами. Четыре года они втайне восстанавливали движение заново. Месяц назад они наконец-то смогли заручиться заморской поддержкой, необходимой для успешного переворота. Если и это не сработает, то других вариантов Бреган больше не видел.

С болезненным ощущением зашиваемой по живому раны он прогнал от себя мысли о Фирин. Ему нужно было добраться до тюрьмы, пока ставы не решили убить его па и других лидеров старого движения из чистой мести. Ободряюще сжав руку Сидда, он поднялся и пошел на выход.

Жак последовал за ним, вытряхивая пепел из коротких и тугих темных кудрей.

– Брег, а нам не стоит...

– Сидд? – пробился сквозь шум голос Шури.

Она шагнула в комнату с противоположного входа. Бреган перешел на бег, петляя между кишащими телами медиков и раненых, чтобы преградить ей путь.

– Бреган. Жак. Вот вы где! – ахнула она. – Где Сидд? Нам пора идти. – В руках она держала дробовик почти с себя размером. На ремне штанов болтался пистолет.

Бреган присмотрелся к ней еще раз. Тогда, на крыше храма, она была в платье.

– Ты что делала в храме? – спросил он.

– Чего? Я была в порту, с Мезуей.

Неправда. Он видел ее несколько часов спустя, после того как Мезуя ушла.

– Ты была в храме. Когда ставы начали наступление.

Она наморщила нос:

– Не было меня тут. Слушай...

– Я тебя видел. Мы говорили на крыше.

Маленькие ладони схватили его за плечи.

– Да послушай ты меня. Казармы пали. – От ее широкой улыбки из легких Брегана вышел весь воздух. – Флот Кунсии захватил залив. Киррцы и Таидд уже в центральном районе. Еще немного – и ставскому губернатору не жить.

Бреган уставился на нее. Если бы погиб губернатор, то ставские солдаты – да все с материка Ворстава – наверняка бы сдались.

– Сработало, – выдохнула Шури.

Бреган прищурился, чтобы лучше видеть ее сквозь дым.

Сорок лет.

Четыре десятилетия прошло с тех пор, как Ворставская империя завоевала острова Икет, ранее принадлежавшие пиратам. Прадедушка Брегана лишился головы в Первом Восстании. Во Втором – казнили его дядю. Затем за оружие взялся его па. Четыре поколения борьбы стоили Брегану кузена, матери, четырех лет без отца, целой жизни без Фирин. Хаос полевого госпиталя давил на него, удушал. Он стиснул в руках дуло ружья.

Сегодня всему этому должен был прийти конец, так или иначе, но его отец мог стать свободным, лишь выйдя за ворота тюрьмы.

– Надо найти остальных, – сказал он. – Пора...

Сидд взвыл от боли. Глаза Шури вспыхнули.

– Шури...

Она сорвалась с места и рухнула на колени рядом с раненым. Они присоединились к реформистам вместе – ближе, чем семья, ближе, чем любовники. Так же, как «Игроки», стали семьей для него: связанные вместе кровью, болью и одиночеством. Увидев состояние раны Сидда, Шури издала такой знакомый Брегану крик. Душераздирающий, оглушительный звук, с которым часть твоего сердца отрывается навсегда. Гармонично слившись с общей симфонией потерь, звучавшей в клинике, он ударил Брегана прямо в дыру в его собственном сердце, оставленную Фирин.

Бреган встряхнулся. Нельзя было терять время. Нужно было освобождать заключенных – даже без Шури и Сидда. Закинув ружье на плечо, он направился к двери.

Его отец обязан был быть жив.

Он отказывался терять еще хоть кого-то из-за этого проклятого святыми режима.

Сцена одиннадцатая

Фирин

Сейчас

Хаос восстания был оглушительным. Всю дорогу до порта мои кости вздрагивали от раздающихся поблизости выстрелов. Кожу продирало холодом от криков. От залпов пушек вдалеке тряслась мостовая. Легким не хватало воздуха, но я продолжала бежать. Если корабль уйдет без меня, я навсегда застряну на этом острове, бегая по кругу в попытке не попасться ставам.

Пустое небо, подернутое пеленой дыма, взирало, как я петляю сквозь толпу перепуганных горожан, вынужденно сворачивая на обходные пути, пока наконец на языке не проступила соль океана. Завернув за угол, я чуть не врезалась в мать с орущим ребенком на плечах. За ней начиналась плотная стена людей. Целый поток отчаявшихся волнами перекатывался к порту.

Если бы я не ушла аж до самой площади Совеста, если бы я не пошла посмотреть на «Игроков», я бы уже была в порту и прошмыгнула бы на корабль под завесой этого безумия. Если бы я только не пошла туда, я бы не увидела...

Встряхнула головой. Нельзя было думать о том, кого я только что бросила позади.

Корабль был единственным, что еще имело какое-то значение.

Оттолкнув с дороги старика со стеклянными глазами, я попыталась протиснуться мимо всхлипывающей матери, но толку не было никакого. Так мне до порта было не добраться. Отступив назад, я поправила было сумку на плече, только чтобы осознать, что ремень лопнул. Все мои пожитки проглотила толпа. Матерясь, я нашла ближайшую пожарную лестницу и подтянулась. Оставляя за собой следы в слое пепла, я взобралась на крышу.

Сверху было прекрасно видно воду. Восход подкрашивал горизонт цветом свежего кровоподтека, заливая серыми отблесками боевые корабли, набившиеся в туманный залив. От зданий и кораблей, в которые целились пушки, поднимались облака дыма.

Луисонн прогибался под собственным весом. Разоренный, сгоревший, разбитый. Молясь гвинским святым и киррским богам – кому угодно, кто услышит, – я присмотрелась к пристани. Без толку.

Корабль ушел.

У меня вырвался крик, рваный звук, который даже я сама не расслышала на фоне яростной, ужасающей скорби города. Годы подготовки, и я все потеряла за один вечер.

Внезапная животная потребность бежать ударила о стенки черепа, поднимая меня на ноги и прогоняя прочь от порта. Сначала я спотыкалась, потом перешла на трусцу, а затем неслась от здания к зданию не останавливаясь, пока не кончился воздух.

И только потом вспомнила, что мне некуда идти.

Прислонившись к чьей-то кирпичной трубе, я попыталась взять себя в руки, но меня накрыло беспощадной реальностью. Ни одна комната, ни один переулок или угол Луисонна не был безопасным. В них было не скрыться от ставов – уж точно не мне. На секунду сердце заныло, желая вернуться в старую отцовскую квартиру. Я зарычала.

Даже в той жизни я никогда не была в настоящей безопасности. А потом ночь разорвало смехом.

Это был чересчур радостный звук, слишком искренний для этого кошмара. Тяжело и хрипло дыша, я глянула вниз через край крыши. Улица подо мной была полна народа, но никто не толкался и не кричал. Вместо этого они радостно смеялись, обступив костер, выплевывающий искры в и так затянутое дымом небо.

Они сжигали гору браслетов.

Мужчина из рабочих торжествующе взревел. Люди стекались с соседних улиц, спотыкаясь и хохоча. Вдали, на Регентском холме, центральный штаб ставов пылал жадным пламенем.

Я пошатнулась. Реформисты победили.

Радостные вопли с севера схлестывались с ужасом людей, пытающихся убежать с юга. Новости еще не дошли до всех, не впитались в фундамент города, но они просачивались в рассвет и должны были достигнуть всех с лучами солнца.

«Луисонн, в котором мы будем свободны» – так говорил Бреган.

Это всегда казалось мне детской мечтой. Чем-то наивным, недостижимым.

Внизу, на площади, седая пожилая женщина со стиснутыми зубами сняла с себя браслет рабочего класса и трясущимися руками швырнула его в огонь вместе с документами. Я достала из кармана украденные документы ткачихи и посмотрела на воду, на горизонт за ней.

Всю жизнь я танцевала от тени к тени, от лица к лицу, пытаясь сбежать от преступлений отца и удавки ставов. Я так мечтала о новой жизни за морем, о жизни, в которой мне не придется пользоваться своей иллюзией, в которой я смогу похоронить все те жуткие вещи, что мне пришлось сотворить, того человека, в которого я превратилась. Наконец начать жить. Но если реформисты победили, если ставскому режиму и правда пришел конец...

Дальше думать стало так больно, что показалось, я сама сейчас тресну пополам.

– К Закоулкам потащили! – На площадь ворвалась стайка детей, верещащих со всей силы. – Ставов вешают! – Ребятня смела празднующих рабочих за собой, словно пойманных в сети рыб, и все двинулись в одном направлении.

Я шла за ними по крышам, пока мы не добрались до канала; там я присела на корточки на крыше башни с часами.

Забитые народом Закоулки ревели от праведного гнева. Люди толпились вокруг огромной статуи императора Дрезнорьпроскаеднова. Некоторые даже сидели на его плечах и болтались на скрещенных руках. Позади стена рабочих закрывала выходы со всех мостов над каналами, заводя пойманных ставов на мосты, как овец в загоны. Нодтактов в черной коже, солдат в униформе, официальных представителей в костюмах, даже обычных горожан.

На одном пустом мосту несколько рабочих готовили веревки для самодельной висельницы.

А потом из ряда солдат вышел мужчина и поднял в воздух покрытый пеплом цилиндр, обнажая густые волосы цвета соломы.

Моя кожа покрылась льдом, а барон Хулей крикнул:

– Сегодня мы забираем то, что по праву наше!

Взмахнув рукой, он подал сигнал группе рабочих бойцов, и они зашагали вперед, ведя к висельнице огромного пленника: мужчину с кривым шрамом, прорезающим бороду.

Нодтакта, который охотился за мной.

Сцена двенадцатая

Фирин

Тогда

Слиток золота казался ледяным на ощупь.

Стоя на коленях на полу, я долго смотрела в тайник, в котором отец хранил наши деньги. Пятьдесят золотых слитков, выданных банком, блестели в толстой кожаной сумке. Столько мы еще ни разу не собирали. Столько торговцы не видели за год, а рабочие – за всю свою жизнь.

Несколько дней тишины и хлопков дверью, а потом раз – и деньги просто сами собой появились под половицами. Я не видела, как он их туда клал. Он мне ничего не сказал. Но взяться такая сумма могла только от барона Хулея.

Отец закончил дело, даже не сказав мне.

Я бросила слиток обратно в сумку. Моя кровь пела. Столько лет обманов и авантюр, и вот наконец у нас было достаточно. Можно было отправляться в Иакирру хоть на следующий день; начать наконец заново. Так почему же утром он опять ушел, ничего не сказав? Почему мы ничего не планировали?

Почему мы все еще были здесь?

Отец что, передумал уезжать?

Я покосилась на рабочее платье, в котором ходила в театр и которое собиралась снова надеть сегодня, чтобы пробраться в квартиру Брегана. Оно молчаливым вопросом взирало на меня с вешалки. Я запихнула половицу на место. Если отцу можно постоянно уходить святые знают куда, ничего не объясняя, то почему мне нельзя?

Час спустя я уже ковыляла по крышам рабочего района. Солнце палило с на редкость синего неба, первый вкус еще не наступившего лета. Я четко следовала указаниям Брегана, и по мере приближения к цели горизонт заслонили огромные пароходы. Я нервно сглотнула, осознав, что это были квартиры при верфи, принадлежащие барону Хулею. Отец Брегана не просто сотрудничал с бароном – он на него работал.

Глубокий вдох. Барон не знал моего настоящего лица. Мне ничего не угрожало.

Я услышала их раньше, чем увидела. Смех Эсмаи сверкал подобно солнечному свету, а в голосе Брегана сквозило добродушное раздражение.

Я спряталась за трубу. Пальцы на кирпиче были влажными, выдавая нервозность, какая обычно посещала меня перед сложной работой. Но это ведь была не работа.

Эсмаи сидела, скрестив ноги, на потрепанном лоскутном одеяле и размахивала в сторону Брегана ботинком. Он закатал грязные брюки по колено, а полурасстегнутая рубашка являла миру множество веснушек. И он был босым. При ярком солнечном свете он казался еще более настоящим, словно ставший реальностью сон.

– Ты не пользуешься акцентом как надо, – сказала Эсмаи.

Бреган закатил глаза. Если бы я с таким возмутительным неуважением отреагировала на отца, то оказалась бы битой и голодной, но Эсмаи лишь вскинула бровь.

– Давай еще раз, – сказала она.

Бреган вздохнул и отодвинулся.

– А теперь позвольте отметить, – зачитал он, выставив указательный палец, – что это я взошел на борт корабля Ужасного Скарнти первее всех. И...

– Ч-то, – перебила его Эсмаи. – И «это я взошел».

Бреган застонал:

– Звучу как какой-то дурак. – Он так-то был прав. Киррцы сильно чеканили согласные, но он так с этим перебарщивал, что превращался в пародию.

Я вышла на свет:

– Дело в ударении.

Они обернулись.

– Вота! – воскликнула Эсмаи.

Бреган с широкой улыбкой встретил меня на краю крыши, помогая перешагнуть, и от его запаха у меня закружилась голова. Солнце играло на его кудрях, словно огонь среди углей. Он не сразу убрал руку с моей талии.

– Ты все-таки пришла.

– Прости, что не получилось сразу, – сказала я.

За его спиной сидевшая на одеяле Эсмаи прищурилась, глядя на нас, и я вспыхнула, выскальзывая из его хватки. Без грима ее глаза казались более впалыми, а кожа бледнее, но улыбка у нее была все такая же искренняя.

– Вота права, Бреган, – отметила она. – Дело и правда в ударении.

– Да нет же, просто слова дурацкие, – уперся он.

Я подавила улыбку:

– Предложение и правда странное, но только потому, что ты не туда ставишь ударение.

«Цепляй их ударением, – ворковал отец резкими, сухими голосами тренеров. – Показывай, на что обратить внимание».

– Да? – Бреган втянул воздух сквозь зубы. – Ну что, Вота. Ты тогда попробуй.

Я замерла. Никто, кроме отца, не становился раньше моим зрителем, и он уж точно не называл это актерством. Но Бреган светился добродушным любопытством, а я хотела учиться, так что я вытерла ладони о юбку. Глубоко вдохнула, как и он, а затем расправила плечи и наморщила нос.

– А теперь позвольте отметить, – сказала я, отбивая каждое т, – что это я взошел на борт корабля Ужасного Скантри первее всех.

Бреган покачал головой, сверкая ямочками. Мои внутренности пустились в странный, незнакомый мне пляс.

– Блестяще! Видишь, как она использовала напыщенность? – рассмеялась Эсмаи.

Не сводя с меня глаз, Бреган попытался зачитать реплику снова, а потом снова. Вместе с матерью они прогнали несколько предложений, затем целых сцен, и после каждой попытки Эсмаи спрашивала моего мнения. Тепло лилось с неба и отражалось от крыши. Минуты становились часами. Они научили меня важности освещения, объяснили, что такое мизансцена, и поделились разными историями об авторе пьесы. И все это время Бреган прожигал меня взглядом, раскаленным солнечным светом, словно я была каким-то чудом.

Такого дня у меня еще ни разу в жизни не было. Простого, понятного. На крышах Луисонна не было движения реформистов. Меня не могли достать там ни ставы, ни отец. Каждый момент был импровизацией, над которой не нужно было думать.

Наконец солнце коснулось края горизонта. Эсмаи поднялась на ноги.

– Пойду ужин готовить. Вота, кажется, ты смогла хоть что-то вбить в его дубовую голову. Завтра на репетиции с Мезуей ей даже не придется меня отчитывать.

– Я могу еще зайти, – сказала я.

Она замерла, на секунду перестав отряхивать простую юбку гвинского покроя.

– А работы у тебя нет?

Сердце забилось сильнее.

– Я шью для портнихи в нашем доме, – соврала я. – Но каждый день я ей ни к чему.

После короткой паузы Эсмаи улыбнулась:

– Тогда конечно. Завтра можешь даже сразу в театр заглянуть. Уверена, Мезуя...

Бреган кашлянул, перебивая, и поймал ее взгляд.

– Я сказал Мезуе, что зайду во втордень, – отметил он. А потом, повернувшись ко мне, добавил: – Но ты же сможешь прийти завтра? Может, останешься поужинать?

Эсмаи окинула сына оценивающим взглядом, и я нервно сцепила пальцы. Может, она не хотела, чтобы я оставалась ужинать? Я ни разу не была за настоящим семейным столом. Никто из папиных образов не умел готовить. Но тут Эсмаи посмотрела на меня и снова просияла. Холодок этого странного мимолетного момента улетучился так быстро, что, может, его и вовсе не было.

– Да, обязательно заходи завтра на ужин. Сделаю рагу. – Направившись к пожарной лестнице, она добавила: – Не задерживайся долго, Брег. – И исчезла за краем крыши.

Бреган схватил меня за талию, и я взвизгнула. Он закружил меня, и мир расплылся цветным вихрем.

– Ты где научилась так играть? – требовательно спросил он.

Мои щеки пылали.

– Нигде.

– То есть ты просто от природы так хороша?

– А я хороша?

– Смеешься, что ли? – Он поставил меня на ноги, уже открывая рот для следующего вопроса.

Я достала из свитера его экземпляр «Куна и Инсеи» и выставила перед собой.

– Вот, возвращаю.

За последние несколько дней я перечитала сценарий сотню раз. В эпической истории было рассказано о таких отношениях, каких я никогда раньше не видела – ни в ночных развлечениях зетов по соседству, ни в сдержанных прикосновениях пар из высшего света, даже в танцах на сцене «Рояля». В каждой черточке чернил пылала любовь. Я сожгла множество часов масла, забываясь в истории о кунсиийской паре и их путешествиях во времени. Снова и снова каждый раз представляя, как это выглядит на сцене.

Я хотела увидеть это представление. Нет, я хотела быть Инсеей.

И если Бреган, тот, кто постоянно видел, как играют Эсмаи и Мезуя, считал, что у меня талант, то, может, у меня даже были все шансы.

– Уверена, что не хочешь оставить у себя подольше? – спросил он.

Я бы оставила ее у себя навсегда, но он явно любил эту пьесу, а я боялась, что ее найдет отец – или став.

– Не нужно. Я запомнила ее наизусть.

– Запомнила... наизусть?

Я осеклась. Это что, было странно?

Он рассмеялся, прижимая меня к груди. Когда я подняла глаза, он прикрыл веки. Уголки губ смягчились. Внезапно мы оказались так близко, что я едва могла четко его разглядеть. Его кудри щекотали лоб. Весь мир замедлился, сжавшись в размерах до моего сбившегося дыхания и его быстрого тихого вздоха. Мы столкнулись носами, и в животе свернулось что-то острое.

– Фирин, – пробормотал он. – Можно тебя поцеловать?

Я замерла. Поцеловать меня?

Бреган был первым, кому я сказала свое имя, первым, с кем я стала проводить время, первый, кого я вообще узнала, – и он хотел поцеловать меня. От кончиков пальцев ног до макушки пронеслась волна головокружения, и, может, я даже покачнулась, потому что его пальцы на моей талии сжались сильнее.

– Прости, – кашлянул он, заливаясь краской. – Если ты не...

Я перебила его, прижавшись к его губам своими.

Поцелуй был нежным, даже любопытным. Я не знала, целовался ли он уже раньше, ожидал ли какого-то опыта от меня. Когда мои ладони легли ему на грудь, его сердце бешено колотилось. Скомкав в пальцах ткань его рубашки, я привстала на цыпочки, чтобы быть ближе, изучить форму его губ своими. На вкус он был как на редкость безоблачный горизонт, как приключение, которое я не прочь была пережить. Его тело расслабилось, подстраиваясь под мое, а пальцы скользнули в мои волосы. Все мое внимание резко сузилось в точке, где его большой палец провел по моей ключице.

Когда он отстранился, мне до странного сильно захотелось вцепиться в него и не отпускать, а когда он с улыбкой прижался губами к моему лбу, что-то внутри меня треснуло. Впервые в жизни у меня появилось в Луисонне что-то, что я никак не хотела терять.

Сцена тринадцатая

Бреган

Сейчас

На горизонте появилась луисоннская тюрьма, окутанная дымом со всех уголков города и мрачно возвышающаяся над юго-западными приморскими скалами. Ноги Брегана горели, но они с Жаком продолжали взбираться вверх по наклонным улицам.

Добравшись доверху, они нырнули в переулок, где уже ютились другие вызвавшиеся идти на штурм бойцы, скрывшись из виду и закрыв лица воротниками курток. Их с Жаком встретили прищуренные взгляды. Без Сидда с Шури их осталось восемь.

Том Дрейфи, рабочий среднего возраста, неуклюже двинулся вперед. С его губ, сразу под шрамом от ожога, занимавшего половину его лица, свисала сигарета.

– А сироты где? – спросил он.

– Ранены, – сказал Бреган.

Дрейфи втянул носом воздух, но прежде, чем он успел начать свою речь, Бреган отвернулся к остальным:

– Думаю, в башню стоит идти только нам с Жаком. А остальные...

– У нас недостает четверых. – Дрейфи мокро откашлялся. – Надо менять план. Если вы с Жаком пойдете в башню, то мы окопаемся во дворе снаружи, отвлечем внимание охранников.

Бреган скрипнул зубами. Именно это он и собирался сказать.

Ему не нравился Том Дрейфи. Рабочий присоединился к реформистам два года назад и показал себя заносчивым и непредсказуемым. С самого начала он на каждом шагу спорил и перечил новым лидерам движения, почем зря заводя самых кровожадных из участников и внося в коллектив раздор, в то время как от единогласия зависел весь их успех. Но он был отличным стрелком и стратегом, так что Бреган согласился принять его помощь этим вечером. Другие бойцы были новичками, из тех, кого так и тянуло сплотиться вокруг Дрейфи. Они вызвались только потому, что вызвался он.

– Согласен, – сказал Бреган. Нельзя было терять времени. – Пошли. – Натянув рубашку на рот, он шагнул обратно на главную улицу.

Тюрьму изначально построили пираты, но за время оккупации ставы ее здорово укрепили. Три ряда концентрических стен разделяли заключенных по тяжести их преступления. Внешние слои занимали легкие нарушения, а вот особо серьезных преступников держали в отдельной башне по центру – в башне, в которой отец Брегана сидел с самого Кровавого Пятдня.

Бреган стиснул крепче ружье. Па был жив. Обязан был быть жив.

За пару зданий до входа Дрейфи прорвал тишину свистом. Поднял руку. Все замерли. Когда он опустил ладонь, они разделились. Бреган последовал вслед за Жаком по самому краю улицы, пока сквозь завесу дыма не проступили тюремные ворота. Жак обернулся, подал сигнал, и они нырнули в укрытие за перевернутой рыночной телегой.

Бам, бам, бам.

Телега затряслась под градом пуль.

Как только ставы прекратили стрелять, Бреган и Жак развернулись, положив дула ружей на край телеги. На тюремной стене маячили размытые силуэты. Бреган нажал на курок. Жак тоже. Силуэты исчезли.

– Кажется, попали, – хрипло сказал Жак, утирая стекла очков.

Бреган кивнул.

На другой стороне улицы из дыма появился Дрейфи и показал им двигаться вперед. На подходе к воротам Бреган вскинул ружье, готовый к новому сопротивлению, но ничего не произошло.

Ночь молча наблюдала, как они готовят веревку, залезают на стену и спрыгивают с другой стороны. Их встретила огромная арка, ведущая глубже внутрь тюрьмы. Ничего не шевелилось.

– Сработало, – сплюнул один из бойцов. – Твари все умотали защищать Центральный.

Бреган провел остальных мимо открытых дверей, в бесконечные коридоры камер. Тюрьма была сырой, ледяной и темной, как дно океана. Крики заключенных эхом отдавались от стен без окон, но он не обращал на них внимания, прибавив шагу.

Охраны нигде не было. Ни души, кроме тех, что за решетками.

Грудь сдавило – впереди наконец показался тусклый свет, выход во внутренний двор. Бреган выбежал обратно в ночь, озаренную пожарами вдалеке. Башня строгого режима высилась посреди площадки, подобно монарху, отделенная от остальной тюрьмы и подчеркнутая океаном на фоне.

Бам.

Пуля врезалась в стену, засыпая Брегана кусочками камня. Он рухнул на землю, дрожа всем телом, и со всех сторон одновременно раздались десятки выстрелов.

Ружье вылетело у него из рук, завертевшись по плотно сбитой щебенке. Он поднял взгляд. На внешней стене двора сидел ставский солдат с песочного цвета волосами и смотрел на него в прицел винтовки. У него был кривой нос, словно его сломали и так и не вправили обратно.

Ловушка. Ставские охранники знали, что реформисты придут к башне, чтобы освободить Пятерку. Пропустили их внутрь и заперли во дворе.

Мир замер. Бреган ждал, пока солдат спустит курок.

И тут во двор ворвался Дрейфи в облаке сотен выстрелов. Реформисты обрушили на стены град пуль, и охранник испарился.

– Внутрь давайте! – рявкнул Дрейфи, перезаряжаясь.

Бреган подхватил ружье и кинулся к башне. Жак прострелил замок, рассыпая повсюду щепки дерева и металла. Они ударились в дверь плечами, и перед ними открылся сырой, темный проход.

– Па! – крикнул Бреган, взлетая по единственной лестнице.

Когда он дошел до четвертого этажа, до него донеслось его собственное имя.

– Бреган! – хрипло, но узнаваемо.

Бреган споткнулся о ступеньку, привалился к стене, чтобы перевести дух. Отец был жив. В кои-то веки святые присмотрели за ним. В кои-то веки ему не нужно было терять кого-то еще. Дойдя до самого верха, он оказался в коридоре с заколоченными окнами. Выглядывали лица, в воздухе звенело удивление, но он сосредоточился лишь на паре темных глаз, таких же, как у него, и кинулся к двери, за которой эти глаза были заперты.

– Ключи! – крикнул Жак, звеня железом.

Бреган вырвал их из его руки и трясущимися руками стал пихать их в замок, один за другим.

– У тебя получилось, – пробормотал па из-за решетки.

Замок щелкнул. Бреган кинул ключи обратно Жаку, чтобы тот освободил остальных, распахнул дверь и обхватил отца руками. Казалось, он мог пересчитать его кости через рубашку.

– Что случилось? – спросил па. – Как вы сюда пробрались? Охранники ушли, потом мы слышали пушки и стало пахнуть дымом, но...

– Мы добились помощи с континента, – выдавил из себя Бреган, с трудом держа голос ровно, оказавшись лицом к лицу с отцом. – Остальные сейчас штурмуют Центральный. Как...

Кожа свисала со слишком тонких рук отца. Осунувшееся лицо было покрыто шрамами: старыми, новыми, поглубже. Тонкие прямые разрезы от клинков. Некоторые уходили дальше на голову, чертя линии в бритых волосах. Горло Брегана обожгло желчью.

– Что они...

Па покачал головой:

– Неважно. Я в порядке. Как... где твоя мать?

Резко похолодало.

– Надо вас вытаскивать, – сказал Бреган, отступая к двери. – Спрятать тебя в тылу, пока мы не знаем точно...

– Скажи мне. – В его плечо впились костлявые отцовские пальцы. Одного из них недоставало.

Брегану очень не хотелось говорить об этом именно здесь и сейчас.

– Па...

– Где она, сын?

– Ее нет.

Ресницы отца дрогнули.

– В каком смысле?

Бреган хотел было сказать, что она умерла, но отец бы сам все узнал со временем. Соврать сейчас значило сделать ему больнее потом.

– Это из-за нее ты здесь. Она предала нас.

– Нет. – Па наморщил нос.

– Да.

Четыре года назад, в Кровавый Пятдень, ма пошла на поводу у своей трусости. В обмен на защиту она сдала реформистов ставам. Из-за нее ставы нашли театр в заводе, из-за нее развалилось движение, из-за нее поймали отца и убили стольких людей. Из-за нее он потерял Фирин.

Па покачал головой:

– Ставы говорили... но я не...

– Это правда. Она сама мне все рассказала, прежде чем собрать сумки, сесть на корабль и сбежать в Кунсии.

У па вырвался звук, похожий на стон ветра, словно из него вышел весь воздух.

Он шагнул назад, обратно в камеру. Бреган поймал его за руку.

– Надо идти, – рыкнул он. Вышло куда грубее, чем он хотел. Но он пожертвовал всем за эти четыре года, лишь бы попасть сюда, в эту тюрьму. Он не собирался рисковать их жизнями ради споров о матери. Особенно учитывая, что все это была ее вина.

– Выстрелы затихли, – заметил Жак.

Вместе с другими заключенными он стоял снаружи камеры, глядя на Брегана с отцом. Пятерка – так люди звали предыдущих лидеров реформистов до их ареста – превратилась в призраков тех бесстрашных революционеров, которых Бреган однажды боготворил. Грязная форма, шрамы, осунувшиеся лица.

Он сглотнул. Дрейфи с остальными остались во дворе.

– Пошли, – сказал он, протягивая свой пистолет отцу.

Вниз они спускались в тяжелой тишине. Впереди шел Бреган с ружьем, через шаг от него – отец. С барабанной дробью в голове он подошел к бойнице, выглядывающей на север, просунул в отверстие ружье и прищурился, глядя наружу.

Дрейфи стоял посередине двора, живой, держа руку крючконосого става. Другой ставский солдат с ослепительно-белыми волосами стоял рядом. Бреган моргнул, ожидая выстрела, удара – но Дрейфи пошевелился и разжал пальцы.

Став кивнул реформистам и выбежал со двора вместе со своим дружком, совсем рядом с тем местом, где его пуля чуть не вошла Брегану в лицо. Еще две фигуры на стене метнулись на юг.

Четверо ставских охранников. И Дрейфи всех их отпустил.

Тяжело ссыпавшись вниз по лестнице, Бреган выскочил во двор, стуча ружьем о бок.

– Это куда они собрались?

Дрейфи утер подбородок:

– Они сдались.

– Сдались? – Остальные бойцы – люди Дрейфи – переводили взгляд с одного из них на другого.

По позвоночнику Брегана пробежал холодок.

– Они никого даже не подстрелили. – Дрейфи сплюнул на песок. – Перестали сопротивляться, как только вы зашли внутрь. Сказали, что ослушались приказов, оставили их вот в живых. – Он дернул подбородком в сторону Пятерки. – Большая честь познакомиться с вами. Я Том Дрейфи, один из заседателей Совета нового правительства.

Бреган едва мог говорить.

– То, что они оставили в живых заключенных, чтобы прикрыть собственные задницы, их преступлений не отменяет. Не делает их невиновными. – Он покосился на самый свежий рваный шрам на голове отца, и зрение заволокло алой пеленой.

– Не нужно еще больше смертей сегодня, сынок, – сказал Дрейфи. Он был слишком спокойным, слишком собранным.

– С каких это пор у нас выбор между свободой и смертью? Надо было их арестовать, расследовать...

– Все кончено, – сказал Дрейфи тоном взрослого, пытающегося успокоить маленького ребенка.

Бреган оскалился. Все это было какой-то дуростью. Ставские охранники были в выгодном положении. Могли сбежать, раствориться в хаосе, ускользнуть от поимки самостоятельно. С чего это вдруг они спустились со стен, чтобы пожать Дрейфи руку? Зачем сдаваться, когда это было не нужно? Остальные бойцы переступали с ноги на ногу, не поднимая глаз.

– Я что-то пропустил? – спросил Бреган.

– Нет, сынок. С холмов только что гонец прибежал, все подтвердилось, – ответил Дрейфи, нагло притворяясь, что не так понял его вопрос, и показал рукой на мальчишку, жадно глотающего воду из фляжки одного из бойцов. – Губернатор мертв. Мы победили. Официально.

Пятерка переглянулась с открытыми от удивления ртами, но Бреган никак не мог успокоиться. Дрейфи врал – и другие реформисты знали об этом.

Бреган шагнул было вперед, но на его спину успокаивающим весом легла рука. Обернувшись, он взглянул в усталое лицо отца.

– Забудь, Брег.

Заключенные и бойцы смотрели на него. На них давила усталость. В глазах блестело нетерпение. Они хотели, чтобы все закончилось. Хотели пойти домой.

Бреган выдохнул, глядя на отцовскую ладонь на своем плече, на его недостающий палец.

Ладно. Но просто так он это спускать не собирался.

Сцена четырнадцатая

Фирин

Сейчас

Над новым Луисонном взошло солнце.

Под алым небом реформисты казнили всех нодтактов и ставов, желавших мне смерти. Громко объявлялись приговоры за преступления против мира, человечности и свободы, пятерками выводили на мосты обвиняемых. Им на головы натягивали черные мешки. На шеях затягивали удавки.

Барон Хулей, новый временный президент Луисонна, командовал казнью, словно дирижер оркестром. Солнце золотом сверкало на волосах, делая его похожим на те золотые слитки, которые мы с отцом когда-то украли у него – та кража, которая поставила крест на всем, перерезала первую нить в моей расходившейся по швам жизни. Я уверена была, что после Кровавого Пятдня он бросил движение реформистов, но нет. Вот он был в их главе.

Сидя на крыше башни с часами я наблюдала, как барон приказывал столкнуть нодтактов с мостов, как падали их тела на заготовленные снизу лодки. Меня бы он убил так же легко и быстро, за все то, что я причинила ему.

Но он не знал моего настоящего лица.

Только луисоннские нодтакты раскрыли мою иллюзию, и все они умирали у меня на глазах.

К окончанию расправы я чувствовала себя совершенно опустошенной.

Мысли бегали где-то по поверхности моего ступора, словно снежинки на замерзшем пруду. Мир замедлился. Звуки восстания утихли. Осколки моего прошлого парили в воздухе вокруг, ожидая, какие из них я выберу. Что решу сохранить, а от чего избавиться.

Отъезд в Кунсии, создание себя заново, – все это было сырой мечтой, рожденной из отчаяния, как и все мои детские фантазии. Но на самом деле я не хотела садиться на тот корабль. Только одну жизнь я хотела по-настоящему: жизнь среди «Игроков», на сцене, рядом с Бреганом. Я думала, что все те мечты погибли в Кровавый Пятдень, но, может быть, в этот день они могли воскреснуть на рассвете, как и весь город.

Закрыв глаза, я увидела Брегана на крыше площади Совеста, с ружьем в руках. Сердце болезненно сжалось. В то лето он не хотел участвовать в жестокости реформистов, но стало очевидно, что Кровавый Пятдень все изменил. Для нас обоих. Судя по всему, как и я, он пожертвовал частью себя, чтобы выжить.

За последние четыре года, задыхаясь в тисках отцовского наследия, я натворила много ужасного – такого, за что Бреган бы меня возненавидел, за что меня отвергла бы труппа, за что меня бы убил Хулей. Но теперь ставского режима не стало, так что, может быть, никому и не нужно было обо всем этом знать.

Я поднялась на ноги. Отряхнула платье.

Карманное зеркальце, потайной нож и платье – вот и все, что у меня осталось. Денег на отъезд у меня больше не было, даже если бы я и хотела уплыть. А я не хотела. Только не теперь. Твердой рукой я сорвала с себя браслет ткачихи, скомкала ее документы и скинула их с крыши.

Крышка моего старого зеркальца была залита кровью. Я смазала ее пальцем, отчищая последний кусок моего детства, и открыла зеркало.

На меня взглянула Шури, светловолосая девчонка из реформистов. Покосившись на барона, я помедлила. Главное, чтобы он никогда меня не разгадал. Тогда все сработает.

Я отпустила нитку иллюзии. Облегчение накрыло меня волной, заставляя рухнуть на четвереньки, задыхаясь после нескольких лет непрерывного напряжения. Когда перед глазами перестали плясать пятна, я снова подняла зеркало.

Оттуда на меня смотрело мое собственное лицо.

Сцена пятнадцатая

Бреган

Сейчас

Весь город вывалил на улицы Луисонна.

Дрейфи со своими бойцами отправился к Регентскому холму, проверить, как там Аддим Таидд, а Бреган с Жаком остались проводить Пятерку обратно к храму на площади Совеста. Всю дорогу их сопровождали черные хлопья пепла, танцующие в тумане на фоне насыщенного победного рассвета. И впервые за долгое время людям хотелось смотреть на город, а не на горизонт. Брегану хотелось бы расслабиться вместе с ними, но он никак не мог перестать думать об освобожденных ставских охранниках.

Дрейфи отпустил их, а затем соврал о причине. Это Брегану было кристально ясно. Он только все никак не мог понять, что выигрывал сам Дрейфи, отпуская четверых ставов. Обычно заведенный, мужчина на этот раз вел себя исключительно расслабленно. Ни он, ни его бойцы не смотрели Брегану в глаза. Они что-то скрывали, и временному президенту следовало об этом знать.

По мере приближения к площади вокруг пополз нарастающий, словно ветер, шепот.

– Смотрите, вон они.

– Пятерка жива.

Множество глаз следило за заключенными, их тюремной одеждой, потрепанными лицами и истонченными костями. Бреган дергался от каждого нового шепотка, наблюдая за отцом. Па безэмоционально смотрел на каблуки ботинок Жака, и что-то Брегану не казалось, будто он чувствовал себя героем. Бреган так точно не чувствовал. Ни один из них не вступал в движение реформистов ради славы. Никто из их семьи. Они вступили в движение повстанцев из отчаяния, из желания написать свое будущее самостоятельно, ради шанса жить в мире, где можно будет говорить свободно и делать, что захочется, не обрекая при этом своих любимых на смерть.

И вот они наконец-то достигли всего этого, но Бреган чувствовал лишь опустошение.

– Мы победили, – тихо сказал он не то отцу, не то самому себе.

Па поднял глаза, пару раз моргнул. Бреган не стал отводить взгляд. Он потерял Фирин, они оба потеряли ма. За эти годы им пришлось делать такое, чем не приходилось гордиться, такое, что Брегану было не забыть до конца жизни, но по крайней мере они убедились, что его прадедушка, дядя, кузен и бесчисленное количество других людей не погибли почем зря. А это уже было что-то. Может, этого даже было достаточно.

После долгой, тяжелой паузы па кивнул:

– А что за Совет?

– Все движение в прошлом месяце проголосовало за учреждение временного правительства, – сказал Бреган. – Нам нужно хоть какое-то руководство, чтобы обеспечить стабильность, раз уж мы ее выиграли. Утвердили следующую схему: президент во главе Совета из пяти членов – по одному от баронов, управляющих и торговцев и двое от рабочих. Один рабочий представлял округ Луисонна, в том числе и зетов, а второй – остальные части островов Икета, которые были в основном заполнены жителями рабочего класса. Со временем им предстояло переименовать все районы и придумать новые определения, но все по порядку. Через пару месяцев устроим выборы президента, – добавил он, – а потом еще одни, для Совета. До тех пор Дрейфи с остальными будут их заменять.

– А ты не с ними? – спросил па.

– Нет. Я не стал вызываться. – Бреган не хотел быть политиком. Он и реформистом-то быть никогда не хотел.

Раннее утро звенело криками, когда они вышли на площадь Совеста.

Перед заброшенным храмом, убежищем «Тайных Игроков», трещал огромный костер. С десяток молодых рабочих сидели на опрокинутой статуе ворставского императора, передавая друг другу напитки, и призывали людей кидать браслеты и документы в огонь.

– Тогда чем займешься? – спросил па.

Бреган уставился в танцующее пламя. Кожа дымилась, бумага скручивалась в комки.

Будущее всегда было чем-то неуловимым. Каждый раз, стоило ему хоть начать его представлять, ставы все разрывали на части. Последние четыре года, живя под землей и скрываясь от режима, он сосредоточился на освобождении отца из тюрьмы. Что-то дальше представить было просто невозможно. Бо́льшая его часть вообще не ожидала, что он доживет до конца. И вот он дожил. И, честно говоря, не знал, что ему делать.

На краю зрения мелькнуло лицо Фирин, и он потер глаза, прогоняя ее. Вместо того чтобы ответить отцу, он заозирался, пытаясь найти на площади барона Хулея. Не нашел. Не нашел вообще никого из Совета реформистов.

Кто-то схватил его за плечо. Когда Бреган обернулся, широкая улыбка Тэза словно ударила его в грудь. Актер сгреб его в сокрушительные объятия, и Бреган вцепился в него в ответ. До этого момента он даже и не замечал, насколько сильно старался не думать о том, кто выжил в этой ночи, а кто нет. Большинство из труппы вызвались помогать раненым во время восстания – когда Тэз отстранился, его льняная рубашка была вымазана в чужой крови.

– Слава предкам, ты в порядке, – сказал Тэз, утирая красные глаза.

– Взаимно, – сказал Бреган. Хотел было спросить о других «Игроках», но не смог найти слов. Вместо этого он спросил: – Не знаешь, где барон Хулей?

– Я нигде не видел. Можешь спросить у Мезуи.

Стиснув плечо Тэза еще разок напоследок, Бреган взобрался по главным ступеням храма, вместе с волонтерами, помогающими раненым. Когда он ступил через порог, весь мир переменился подобно зимнему ветру.

Вдоль стен штабелями лежали завернутые в простыни трупы. За следующей дверью виднелась внутренняя часть храма, усеянная стонущими пациентами. Они лежали на скамьях, сворачивались клубками на подоконниках, сидели в каждом углу. Бреган замер, окруженный мертвыми. Странный вес свернулся в животе, притягивая его к земле.

Вот она, цена, которую они заплатили за свободу.

Нет. Цена, которую ставы заставили их заплатить.

– Да вы издеваетесь! – прорычал за его спиной па.

Переход от отчаяния к злости был так внезапен, что Бреган даже не сразу понял – он прожигал взглядом директора «Игроков», Мезую, которая помогала уложить на скамью раненую женщину.

Внутри Брегана что-то оборвалось.

– Па...

Его отец пронесся мимо.

– Это ты во всем виновата, да? – Его крик отдался эхом, привлекая внимание всех вокруг.

Па с Мезуей никогда не ладили, даже когда оба были с реформистами. Па так и не простил Мезуе, что та завербовала ма в свою нелегальную труппу, а Мезуя обвиняла его в недостаточной поддержке.

Но ма не было. Революция окончилась. У их ног лежали мертвые люди.

Мезуя уложила раненую, а потом вышла в проход, утирая руки о безнадежно испачканные юбки. Пыль и пепел липли к ее куртке, марали щеки, покрывали тугие кудри, нимбом обрамляющие голову, заставляя ее выглядеть куда старше настоящего.

– Привет, Дэк. – Ее взгляд был стальным.

– Святыми клянусь, если это ты подбила ее...

Бреган преградил отцу путь:

– Па, потише.

– Если твоя ма и сдала нас ставам, то она тут точно руку приложила.

– Нет, это не ее вина.

– Никогда ей не доверял. – Па ткнул пальцем в ее сторону, и его голос сломался на высокой ноте. – Говорил же твоей ма – она только себя бережет. Говорил ей, что она...

– Прекрати, па, – сказал Бреган, хватая отца за плечи. – Я жил под землей с Мезуей и остальными реформистами с самого твоего ареста. То, что натворила ма, к ней никак не относится.

– Ты с ней живешь?

– А куда еще мне было идти? – Не то чтобы ма оставила ему выбор, когда уплыла в Кунсии, оставив его с отцом в тюрьме и назначенной за его голову наградой.

Что-то в глазах отца потухло, и Брегана замутило. Как же ему хотелось просто забыть уже об этих проклятых четырех годах.

– Иди поешь, переоденься, дух переведи, – сказал он. Потом повернулся ко входу, где стоял Тэз, хмурясь на па и Мезую. – Тэз? Найдете ему чистой одежды?

Па последовал за Тэзом, но так и не спускал глаз с Мезуи.

Утерев пепел с лица, Бреган развернулся к директору Игроков:

– Простите его...

Мезуя коснулась его щеки:

– Не извиняйся. Ты за поступки отца не отвечаешь, равно как и за поступки матери. Слава богам, что ты жив.

Сглотнув ком в горле, Бреган кивнул.

– Где барон?

– Победное заседание перенесли в торговый павильон. Он уже несколько часов как ушел к Закоулкам. Но, Бреган, нам надо поговорить о Сидде.

– А что такое?

Она отвела взгляд:

– Он в левом крыле, с Шури. Но так как он не может... играть Мудрого Короля, тебе придется подхватить роль. Хоть я и знаю, что ты ее не любишь.

– Что? – Слово вышло хриплым, завернутым в колючую проволоку.

– «Сеорсус». Мне нужно, чтобы ты подхватил роль Сидда.

Эти слова словно прорвали в Брегане дыру. Внезапно ему только и хотелось, что уйти на кухню храма, рухнуть рядом с другими членами труппы, забыть все это насилие и утонуть в строчках пьесы. Но даже этого он не мог себе позволить – только не сейчас, когда умирали дорогие им люди.

– Я сейчас не могу думать о театре, – выдавил он.

Мезуя сжала его плечо:

– Нужно напомнить людям, что сегодняшняя трагедия выиграла нам лучший мир.

Он покачал головой:

– Не могу.

Именно из-за трагедии. Бреган отнимал жизни, не успевал спасти жизни, разрушал жизни – все, лишь бы добраться до этого момента. Не только сегодня: все эти четыре года. Может, Мезуя и могла праздновать этот день, но он не мог стоять и разговаривать о «Сеорсусе», пока подозрения насчет Дрейфи сновали у него по спине, словно мурашки. Они слишком многим пожертвовали, чтобы сейчас оставлять хоть какие-то риски. Временному президенту нужно было знать о сбежавших ставских охранниках и опасениях Брегана касательно лжи Дрейфи. Вот тогда, может быть, Бреган бы смог наконец-то подумать о том, что будет дальше.

Он нашел отца с медиками в дальней части комнаты – тот трясущимися руками перебирал гору чистых рубашек. На Брегана па глаз не поднял.

– Мне надо дойти до Закоулков, – сказал Бреган. – Туда барон Хулей перенес победное заседание. Вам с остальными тоже стоит появиться. Пойдешь?

Па поиграл желваками. Потом кивнул.

Сцена шестнадцатая

Бреган

Сейчас

От Закоулков несло смертью.

Мосты над Центральным каналом должны были служить временными камерами, но их превратили в виселицу. На каждом поручне болтались тела. Лодки в воде были полны трупов. Сотнями трупов. Кто-то в форме, многие в гражданском. Расходящаяся толпа словно искрила электричеством. Бреган смотрел на это все, стоя на краю, и едва мог что-то расслышать сквозь звон в ушах.

Реформисты убили всех пойманных ставов.

– Чтоб меня, ты все-таки дополз. – К нему вразвалочку подошел Аддим Таидд. Его широкие плечи были совершенно расслаблены, словно такой уровень жестокости был чем-то совершенно обыкновенным. За эти годы Аддим стал таким же импульсивным и злым, как его отец. Брегану хотелось сбить довольную ухмылку с его лица кулаком.

– Что это за хрень? – Он отвел Аддима подальше от па и остальной Пятерки.

Аддим шмыгнул носом:

– Поймали всех ставских солдат и офисников, нодтактов всех, большинство их шпионов заодно.

– А право на суд у нас куда делось? – спросил Бреган.

Аддим едва слышно рассмеялся. От этого звука мурашки побежали по спине Брегана.

– Барон об этом знает?

– Ну конечно.

– И где он?

Аддим проигнорировал его, разворачиваясь к Пятерке.

– Совет уже ждет встречи с вами. Они в восточном кабинете. – Он показал на дымящиеся останки торгового павильона.

От Брегана не укрылось то, как он вытер руки о штаны, не смотря никому из Пятерки в глаза. Отец самого Аддима Кровавый Пятдень не пережил, так что среди заключенных его не было. Бреган проглотил укол сочувствия. В данный момент Аддим его не заслуживал.

Он направился к павильону. Па шел на полшага позади него. Под рев крови в ушах Бреган вошел в позолоченный, оклеенный обоями зал, набитый бойцами реформистов, столпившимися в ожидании победной речи Совета. Пропихнувшись сквозь них, он направился к двери на другой стороне зала.

Когда Бреган шагнул в маленькую боковую комнату, к нему развернулось с полдесятка голов. Все члены временного Совета развалились на расшитых креслах и диванах. Дрейфи у барной тележки наливал себе стакан виски. Его потрепанное, покрытое шрамами лицо и перепачканная в крови и пепле одежда ярко выделялись на фоне интерьера, но, когда он повернулся и вскинул бровь, глядя на Брегана, каждая черта его тела выражала исключительное расслабление.

– Дэк Нимсаирт, какое счастье видеть вас в здравии. – Барон Хулей поднялся навстречу па, вставшему сбоку от Брегана.

Выделенная ему Тэзом одежда болталась, как на скелете. Двое мужчин пожали друг другу руки – они были союзниками еще до ареста па. Это он привел к реформистам барона.

– Бреган, очень рад, что ты цел. – Казалось, будто временный президент за одну ночь постарел лет на десять, но, несмотря на усталые глаза и лохматые волосы, костюм на нем сидел безупречно.

– Что происходит? – требовательно спросил Бреган.

– Ты о чем?

Дрейфи хмыкнул, падая в расшитое золотом кресло:

– А разве не очевидно? Его казни расстроили.

– Эти люди заслуживали суда, – сказал Бреган.

Барон вздохнул:

– В идеальном мире – да. Но нам пришлось сделать сложный выбор.

– Нам?

– Совету. Голосовали вчера вечером.

Все члены Совета очень внимательно рассматривали свои ногти или носы ботинок, кроме Дрейфи. Он закинул руку на спинку кресла, позвенел льдом в стакане и взглянул Брегану прямо в глаза, явно бросая ему вызов. Бреган вскипел. Дрейфи все это время знал о грядущих казнях и ничего не сказал.

– Наедине можем поговорить? – спросил Бреган барона.

Хулей кивнул.

– Прошу меня простить. Можете начинать. Идите к народу, я буду сразу за вами. – Он указал рукой на зал, где ждали бойцы. Члены Совета и бывшие заключенные посмотрели на них с Бреганом, а потом начали подниматься на ноги. Распахнулись двери, зашумели голоса.

– Итак, слушаю, – сказал барон.

– Мы же договорились: никаких казней без суда. Реформисты, пьяные от победы и жадные до мести, наверняка смели среди прочих и невиновных людей.

– Знаю. – Барон смерил его усталым, но стальным взглядом. – К этому мы и стремимся, но стремиться будет некуда, если мы не укрепим свои позиции сейчас. Оставить ставов в живых значило пойти на риск, который мы себе позволить не можем.

– Так что вы просто схватили всех, кто показался подозрительным, и убили их?

– Нельзя было рискнуть упустить хоть одного нодтакта, – сказал барон. – Нужно было поймать и избавиться от них всех, как можно быстрее.

Бреган ненавидел ставскую тайную полицию посильнее многих. Они повесили его прадедушку, деда вышвырнули из дома. На его глазах вытащили его двоюродного брата – ребенка – из кровати и расстреляли в упор. Превратили его мать в шпионку, убили множество реформистов, которые были Брегану дороги. Скорее всего, убили и Фирин. За весь тот ужас, всю ту боль, что они причинили, они заслуживали умереть. Мир был лучше без них. Но все это должно было быть не так.

Если жители этой страны не могли быть уверенными, что новое правительство докопается до правды, прежде чем приговаривать их к смерти, то чем они были лучше ставов? По крайней мере ставы не скрывали, что убивают невинных.

– Вы не можете знать наверняка, были ли все эти люди в чем-то виновны, – тихо сказал Бреган. – А если и были, то стоили ли их преступления казни.

– Знаю, – повторил барон. – Но у нас еще нет судебной системы. Мы не взяли до конца под контроль тюрьмы и суд. Как мы должны были держать всех ставов под замком без организованной армии? Как нам было убедиться, что ставы не пойдут в ответное наступление?

– У нас есть поддержка с континента.

Вся гавань была полна кораблями с севера.

Хулей повертел в пальцах цилиндр.

– Киррцы и кунсиийцы согласились остаться лишь на пару недель. Гвинцы будут патрулировать море еще несколько месяцев, но полагаться на них нельзя. Чтобы обеспечить продолжительную стабильность, мы должны справиться сами.

– А полиция что?

– Этой ночью мы потеряли троих из людей, согласившихся встать во главе полиции. Комиссар еще на месте, но остальное придется собирать заново.

– Он прав, Брег, – сказал па, и Бреган подскочил: он даже не заметил, что отец остался стоять за ним. – Если бы ставов оставили в живых, если бы нодтакты смогли сбежать, – это был бы риск потерять все достигнутое.

– И скольких невинных мы только что убили ради этого? – спросил Бреган.

Па сглотнул. Хулей отвел взгляд.

Пальцы Брегана сжались в кулаки. Наивная часть его надеялась, что революция закончится за одну ночь, но реформисты вчера запалили костер, и теперь им предстояло разбираться с углями и тушить искры.

В холле эхом отдался гулкий смех Дрейфи. Вокруг него столпилось с полдесятка лиц, и он что-то рассказывал им, жестикулируя сигаретой.

– Если вас так волнует месть, – сказал Бреган, – то вам стоит найти тюремных охранников, которых Дрейфи отпустил.

Барон сверкнул глазами.

– Что-что Дрейфи сделал?

– Сказал, они сдались, но что-то тут не сходится.

– Проклятье, – пробормотал барон. Утерев лицо, он развернулся к па: – Дэк, я знаю, ты этого не хотел, но полиции бы здорово помогло...

– Нет, – сказал Бреган. Ни за что. Па и так уже достаточно чем пожертвовал.

Па переступил с ноги на ногу.

– Сынок...

– Я сам. Я найду их, – сказал Бреган. Заодно разберется, что там прятал Дрейфи. – А когда найду, их мы будем судить.

Сцена семнадцатая

Фирин

Сейчас

В медицинском лагере внутри храма разворачивалась своя битва. Из открытых дверей бил запах крови и желчи. Поднимаясь по ступеням и отскакивая с дороги множества волонтеров, несущих трупы и раненых, я думала, что вот-вот подавлюсь страхом насмерть. Увидев Брегана несколько часов назад, я поняла, что все еще нуждаюсь в его любви, как в воздухе. Если после всего этого он не пережил эту ночь, то мне, скорее всего, тоже было не жить.

Шагнув внутрь, я огляделась в поисках его кудрей, и чем дольше я их не находила, тем сильнее дергало вонзившийся в мои внутренности острый крюк.

У дверей во внутренние помещения стояла темноволосая пышная женщина, молча смотрящая на всеобщие страдания. В ее руках высилась башня из одеял.

– Извините пожалуйста! – хрипло окликнула ее я.

Когда она обернулась, глаза под пушистыми ресницами были мне до боли знакомы. Одна из танцовщиц «Игроков». Найф, точно, она, потому что сестру ее ставы убили в набеге перед Кровавым Пятднем. Не отражаясь больше в близняшке, она казалась потерянной.

– Вам как-то помочь, дорогуша? – Она перехватила гору одеял, оперев их о бедро, и нахмурилась. Пыталась вспомнить, где меня видела.

– Я ищу Брегана.

Она тихо охнула, узнавая меня:

– О, конечно. Вон он, там, в задней части.

У меня чуть не подкосились ноги. Я развернулась в указанном направлении, к правому крылу храма, где рядом с Тэзом стоял Бреган. Он потерял кепку. Его рубашка была залита засохшей кровью, оливковая куртка была перемазана в пепле, но он размахивал руками, что-то яростно доказывая Тэзу, и не выказывал признаков боли. На дрожащих ногах я двинулась к ним.

Тэз увидел меня первым. Бледные глаза за заметно поседевшими густыми космами вспыхнули, и он схватил Брегана за локоть. Что-то сказал. Бреган обернулся. Я замерла посреди прохода.

Еще секунду никто не шевелился.

Потом Бреган приоткрыл губы, его ресницы дрогнули, и вот он уже шел ко мне, не моргая, словно бы паря на силе собственного шока. Под его глазами цвели синяки, да и сами они казались темнее, чем раньше, словно беззвездное небо. Я вцепилась в ближайшую скамью до побелевших костяшек, едва чувствуя собственный пульс, – мне впервые пришла в голову мысль, что он, возможно, изменился слишком сильно.

Он замер на расстоянии двух протянутых рук.

– Привет, – прошептала я.

Взгляд красных глаз метнулся по моему телу, обвел контур моего силуэта, пробудил заново жизнь в каждой клетке. Я не знала, что он увидел, искал ли он тоже в моих очертаниях остатки былого. Не знала, нашел ли он во мне ее, ту старую версию меня.

Он запустил пальцы в свои волосы:

– Ч-что... что ты... Я думал ты...

Мертва.

Болезненный надлом в его голосе сказал мне все, что я хотела знать.

Все изменилось, и в то же время не изменилось ничего.

Его глаза заволокло пеленой, и меня накрыло волной скорби в ответ. Я бросила его. Испарилась. Должна была – ради его же блага, но это ничего не меняло. Все это время он думал, что я мертва. Четыре года жил с потерей, которой я так боялась по дороге сюда.

– Прости, – смогла выдавить я.

С его губ сорвался рваный вздох, не то всхлип, не то смешок.

– Фирин? – Имя ударило меня прекрасным сверкающим мечом в живот.

– Бреган... – Мой голос сломался.

Он притянул меня к груди одним быстрым, плавным движением. Его пальцы устроились в моих волосах, а я обхватила руками его затвердевшую спину, и объятия казались одновременно знакомыми и чужими. Под несколькими слоями крови, пота и дыма он пах совсем как раньше. Когда я закрыла глаза, то почти поверила, что времени вообще не прошло.

– Как так может быть? – Мозолистые руки скользнули по моей шее, по рукам, остановились на бедрах, словно убеждаясь, что я правда существую.

Я вцепилась в знакомую грубую шерстяную ткань его куртки, чувствуя соленые слезы на губах.

Когда он чуть отстранился, то возвышался надо мной, широкоплечий, сильный. Как только наши взгляды встретились, его глаза словно бы прожгли меня насквозь, пробились через все слои, раскрыли меня, увидели каждый синяк на моей изломанной душе.

Ничего такого он, конечно, не увидел.

Он и понятия не имел, во что меня превратили последние четыре года.

Кровавый Пятдень загнал нас обоих в подполье. Мне не обязательно было знать, через что именно он прошел, чтобы понимать, что мы оба подавили себя настоящих, наши желания и принципы, лишь бы выжить. Жар нарастал, заполняя каждый уголок моего сознания обжигающей надеждой – может, мы могли бы выкарабкаться из этой ямы вместе. Может быть, из обломков меня было не поздно сварить что-то новое, такое, какое Бреган смог бы любить.

– Ты настоящая? – прошептал он.

– Я настоящая.

Он словно не мог на меня наглядеться, а я положила ладонь на окровавленную рубашку, чувствуя биение его сердца – живое доказательство, что он был потрясен не меньше меня, что ему было не наплевать. Собрав всю храбрость в кулак, я задала вопросы, которые пугали меня больше всего:

– Твой па в порядке?

Бреган кивнул:

– Вытащили его и остальную Пятерку прошлой ночью.

Медленный выдох.

– А ма?

Он напрягся.

– Ее... нет.

В животе свернулся комком ужас.

– В каком смысле?

– Она была шпионкой. Ставов. – Отрывистые предложения, факты – словно забиваемые гвозди. – Теперь в Кунсии живет.

– Ч-что? – выдохнула я.

– Долгая история. – Его слова были словно стальные.

Мне хотелось узнать детали, понять, как могла Эсмаи пойти на такое предательство, но ярость, внезапно вспыхнувшая в глазах Брегана, разверзла под моими ногами яму. Я понимала, как далеко люди могут зайти, чтобы выжить, чтобы сохранить жизнь своим родным, – но если Бреган и понимал, что сделала его мать, то сочувствия в нем было мало, а прощения и вовсе ни капли.

Надо было догадаться, что даже Кровавый Пятдень не изменил его принципов. Сердце Брегана делало его тем, кто он есть.

И тот, кто он есть, никогда бы не простил того, что натворила я.

Я убрала руки из складок его куртки:

– А Мезуя здесь?

Он опустил взгляд, глядя на внезапно образовавшееся между нами пространство.

– Нет, она помогает перевозить раненых в больницу Просвещения. А что?

– Хочу записаться на пробы.

Бреган поджал губы, и на одну ужасную секунду мне показалось, что он станет меня отговаривать, как раньше. Но он сказал лишь:

– До утра ее не будет. – Пауза. – Фирин... я ведь искал тебя. Что случилось?

По дороге к храму я составила в голове логичное объяснение, но под отчаянным и требовательным взглядом Брегана мысли путались, как рыбацкая леска.

– Я просто... я...

– Аза Вота! – За спиной Брегана появился Тэз с полной охапкой бинтов.

Я со стуком зубов захлопнула рот.

«Всегда думай, прежде чем говорить», – прошептал на задворках сознания отец.

– Тэз, – со слабой улыбкой откликнулась я.

Бреган потянул меня к скамьям, чтобы дать пройти. Рук с моей талии он не убрал. У входа в храм Найф шептала что-то другой темноволосой женщине. Они показывали на нас. По всему храму люди украдкой косились. За то лето, что мы провели вместе, я мало пересекалась с «Игроками», но они явно знали, кто я такая. Мои щеки вспыхнули.

– Рад вас видеть! – подмигнул мне Тэз.

Когда он прошел мимо, Бреган отпустил меня. В храме резко похолодало, словно над нами повисло грозовое облако.

– Вота? – тихо спросил он.

– Тут меня только так знают, – сказала я, чувствуя, как учащается пульс.

Бреган всегда позволял мне притворяться Вотой перед другими, называя меня Фирин только наедине.

Он потер лицо ладонью.

– Где ты была, Фирин?

– Я пыталась найти тебя, – соврала я, – но не знала, куда ты спрятался, да и жив ли ты был вообще. Решила, что ты ушел в подполье, но сегодня услышала, что Пятерка вернулась, и подумала, что уж рядом с отцом-то я тебя точно найду.

Бреган прищурился, ища правду в углах моего лица.

– Ну да, – сказал он, явно не удовлетворенный моими объяснениями.

Он достал старые наручные часы прадеда, и я почувствовала, что он ускользает от меня. Когда он посмотрел на часы, что-то в моем сердце екнуло. Они работали. Он починил их. Еще одна из множества неизвестных мне перемен в его жизни.

– Слушай, мне надо в верхнюю часть на собрание, – сказал он. – Задержусь там на какое-то время, так что можешь занять мою койку. В подвале.

– А Мезуя что? – спросила я.

– Утром с ней поговорю. – Он нежно провел по моей щеке большим пальцем. – Моя койка, ладно? Я сам тебя найду.

Когда он вышел в проход, расстояние между нами натянулось, словно резиновое, и мне так хотелось притянуть его обратно, но я заставила себя разжать пальцы. Чуть улыбнувшись мне, он поднял воротник куртки, развернулся и ушел – а я только и могла, что думать: старый Бреган никогда бы меня не отпустил.

Сцена восемнадцатая

Бреган

Сейчас

Фирин была жива.

Взбираясь по крутым улочкам в сторону Регентского холма, Бреган запахнул поплотнее куртку, спасаясь от резкого прибрежного ветра, и от ее стойкого аромата, впитавшегося в куртку, у него перехватило дыхание.

Он ведь пытался найти ее.

Когда она исчезла после Кровавого Пятдня и все движение было вынуждено уйти в подполье, он рисковал жизнью, чтобы искать ее. Нарушал приказы Мезуи и все доводы здравого смысла. Но ее и след простыл. Много месяцев он спрашивал о ней повсюду, но вечно заходил в тупик. Владельцы жилых домов никогда ее не видели, рабочие никогда не слышали о ее отце. Словно ее и не существовало. В конце концов он свыкся с мыслью, что она, вероятно, погибла в налете, стала еще одной жертвой предательства его матери. А она все это время была где-то там.

Каждую ночь, что он провел, оплакивая ее, она была жива.

В его животе словно пылал раскаленный камень, вторя такому же, но в груди. Он завернул за последний угол. Все это восстание было одной сплошной отвратительной чередой насилия и смерти, а потом она вошла в храм в ореоле солнечного света, бьющего сквозь открытые двери, словно подарок от проклятых святых лично ему. Каждая косточка его тела хотела развернуться и броситься бежать обратно, обнять ее, убедиться, что она не какая-то там галлюцинация. Может, так и следовало сделать.

В прошлый раз, когда он оставил ее одну, она исчезла на четыре года.

Но после кровавой бойни, лжи Дрейфи и бесконечных казней нового Совета он и так хотел вылезти прочь из кожи. Когда Тэз назвал ее Вотой и она не стала его поправлять, Бреган видел, как в ее глазах появляется знакомый отблеск лжи, и какая-то истонченная ниточка внутри него лопнула.

Он потер дрожащие ладони. С Фирин – и всем, что ее возвращение значило, – он мог разобраться потом, после встречи с Дрейфи.

Штаб нодтактов черным прямоугольником прорезал сумрачное небо, и с каждым шагом ноги Брегана наливались свинцом. Эти стены видели немыслимые страдания. Оборванные жизни. Сломанные души. Он представил себе, как его мать поднимается по этим ступеням, чтобы получить новые приказы, потом сморгнул картинку прочь. Это было просто здание.

Убрав руки в карманы, он вошел внутрь. При входе яростно кипела жизнь. Повсюду мелькали солдаты в ярких гвинских и кунсиийских униформах, двигая мебель, таская ящики. Несколько человек оттирало с мраморного пола кровь.

– Мистер Нимсаирт. – Перед ним появился мужчина и протянул ему мясистую руку. – Рад вас видеть.

– Комиссар, – удивленно откликнулся Бреган, заметив значок на куртке нового знакомого.

У того была добродушная улыбка и внушительная фигура. За эту должность боролись многие реформисты, включая Аддима Таидда, но временный Совет назначил вместо них кунсиийца. Он не был уроженцем островов Икет, а значит, не хранил обид или классовых предрассудков, как кто-нибудь вроде Аддима.

– Вчера мы потеряли бо́льшую часть нашего руководства, – продолжил комиссар с акцентом, похожим на стук гладких морских камней, – так что благодарю вас за помощь в это непростое время. Вот ваш жетон. – Он протянул металлический значок с надписью «Инспектор Свободных Островов Икет». Тот оказался тяжелее, чем Бреган ожидал. – Будете отчитываться ежедневно лично мне, так как формирование официального следственного комитета мы пока отложили. Пойдемте, покажу вам офис, которым можно воспользоваться. – Комиссар провел его по ледяному коридору с заколоченными камерами.

Когда он открыл последнюю дверь, Бреган пошатнулся от волны вони, испражнений и плесени. Он стоял в дверях комнаты для допросов, и чем больше его зрение привыкало к темноте, тем четче проступало большое темное пятно на дальней стене. Комиссар поставил лампу со свечой на простой стол с двумя стульями возле.

– Это одна из более чистых комнат, если поверите, – извиняющимся тоном сказал он. – Я пришлю заседателя, когда он придет.

Он ушел, а Бреган медленно сел на один из стульев. Несколько минут он просто тер виски. Как его вообще сюда занесло?

– Вот это сюрприз. – В открытой двери появился Дрейфи.

Бреган встал.

– Заседатель.

Дрейфи чуть нахмурился, разглядывая грязную камеру. Как и Бреган, он до сих пор не сменил перепачканную в крови одежду.

– Я думал, ты не собирался вступать в полицию.

– Я и не вступаю, просто помогаю, пока все налаживается. – Бреган жестом указал на второй стул. – Прошу простить за состояние комнаты. У меня есть пара вопросов об отпущенных охранниках. Это много времени не займет.

Дрейфи не пошевелился.

– Ты ведь мог бы быть комиссаром, знаешь.

– Я не выдвигался.

– Тогда что ты тут делаешь?

Бреган стиснул зубы:

– Потому что те сбежавшие охранники представляют собой угрозу.

– Для кого?

– Они могли быть из нодтактов, они могут планировать ответный удар, они...

Дрейфи крякнул:

– Зря только время тратишь, парень.

Лишь годы актерской выдержки помогли Брегану сохранить спокойное, равнодушное выражение лица. Эти солдаты держали его отца и всю Пятерку взаперти просто за то, что те хотели свободы. Не допросив их, было не узнать, какие зверства они совершили. Это могли быть те солдаты, что пытали его отца, или те, что вытащили его двоюродного брата из дома и расстреляли всю семью его дяди.

– Почему ты их отпустил? – спросил Бреган.

Заседатель Совета прислонился к дверному косяку.

– Они ослушались приказов и оставили твоего отца с остальной Пятеркой в живых. Они сдались.

Брехня, подумал Бреган. Может, Дрейфи знал одного из них лично? Его чем-то запугали? Что-то пообещали?

– Их все равно можно было арестовать, – сказал он.

– Предпочел бы, чтобы их убили?

– Это не единственный выбор.

– Прекрасно знаешь, что в тот момент он был единственным.

Тишина царапала края их схлестнувшихся взглядов, но Бреган не собирался позволять Дрейфи использовать вчерашние казни в качестве оправдания. Если ему не нравился план Совета казнить каждого треклятого става, то нечего было за это голосовать.

– Мне нужно поговорить с остальными бойцами, которые были с тобой той ночью, – сказал Бреган наконец.

Дрейфи вскинул бровь:

– Тебе лет-то сколько, двадцать три? Четыре?

– При всем уважении, сэр, вопросы здесь задаю я.

– Если думаешь, что поимка четырех ставских солдат укрепит этот режим настолько, что ты сможешь уйти на покой с чистой совестью, то ты куда наивнее, чем я думал.

Маска спокойного детектива треснула.

– Что, прости?

– Знаешь, откуда у меня этот ожог? – Дрейфи махнул в направлении своего лица, потом шагнул в комнату. (Зрение Брегана пульсировало от усталости.) – Я был на пару лет младше тебя, работал на одном из сталелитейных заводов в Заводском. Я хорошо управлялся с машинами, но мальчишкам из зала не позволяли изобретать. – Дрейфи осмотрел пятно на стене. – Смотрители у нас были ужасные. Рабочие, как и мы сами, но вроде как главные. Если мы не выполняли норму, то спрашивали с них, а они потом срывались на нас. Любили доводить нас до предела. Однажды один из котлов сломался, прежде чем мы успели закончить. Не было времени давать ему остыть, чинить его, заводить снова – мы бы сбились с расписания. Так что я поспорил со своим начальником: если я смогу починить котел, не выключая его, то он попросит управляющего заводом меня повысить. – Развернувшись, Дрейфи драматично оперся ладонями о стол. – Он думал, у меня не получится, решил, что я просто пытаюсь что-то доказать. Но мне не нужно было его уважение. Я хотел его место. И я увидел свой шанс, а он недооценил меня и не подумал дважды. Чуть половины лица не лишился, чтобы получить то повышение, зато у меня появилась сила, возможность защищаться. По крайней мере, от него и от других смотрителей.

По затылку Брегана пробежал холодок. Смелость Дрейфи впечатляла, но ему не нравилось самодовольство в этой улыбке.

– Это и была революция, – осторожно сказал Бреган. – Теперь сила за нами.

Дрейфи фыркнул:

– Нет, Бреган. Прошлая ночь была только началом.

– Она должна была быть концом.

– Ставы нам больше не угрожают. Их империя и так разваливается, мы только что отрубили им их единственный торговый путь, да еще и казнили большинство опытных солдат. Если тебя волнует успех нового режима, то бояться нужно будущих угроз, а не прошлых.

– Это еще что значит?

Дрейфи наклонился над столом:

– Сынок, до тех пор, пока у власти тот барон, ты тут ничего не решаешь. Как и остальные рабочие.

У Брегана не было слов. Это была та же риторика классовой предвзятости, что превратила Кунсиийскую Народную Республику в тиранию, вплоть до многолетней резни любого, у кого оставались деньги или хоть капля королевской крови. Свободные нации не строились на ненависти.

– Что ж. – Дрейфи выпрямился. – Ты зря тратишь время, но вот список тех, кто был с нами в ту ночь. – Он бросил на стол сложенный лист бумаги, потом остановился в дверях. – И да, Бреган, если ты когда решишь перейти к следующему шагу, найди меня.

Бреган стиснул список имен в кулаке. Он смотрел на опустевший дверной проем, и каждый удар пульса эхом отдавался по всей его голове. Потом он вышел в холл, где барон Хулей с комиссаром перебирали бумаги на стойке ресепшена.

– А, Нимсаирт.

За прошедшие с их утренней встречи часы временный президент успел превратить себя во что-то человекоподобное. Отглаженный костюм. Вычесанные волосы. Лишь фиолетовый оттенок под глазами напоминал об этих днях.

Он оглядел Брегана и задержался взглядом на новом жетоне:

– Вам бы привести себя в порядок, инспектор. Мы должны подавать людям пример силы и стабильности.

– Сэр, я считаю, что Том Дрейфи организовывает кампанию против вас.

Барон вспыхнул.

– Считаете? – Он потянул за галстук, расслабляя узел. – У него, конечно, есть полное право выдвигаться, но...

– У него вся риторика построена на различиях классов, сэр.

Вот только ненужной классовой войны на заре этой свободной эры им не хватало.

Барон похлопал его по спине:

– Спасибо, Бреган, но лучше сосредоточьтесь на охранниках. Не теряйте цели из виду. Пока вы их не найдете, мы не можем быть уверены в будущем. И прошу вас, поспите. Выглядите так, словно вас сдует с места летним ветерком.

К тому времени, как Бреган добрался обратно до площади Совеста, и правда казалось, что он вот-вот рухнет. Хотелось лишь найти Фирин и окунуться в ощущение ее присутствия, в доказательство ее существования. Но на подходе к храму он замедлил шаг, увидев Жака, сидящего на залитых лунным светом ступенях с дочкой на руках.

Одна из музыкантов труппы, Джаари, сидела рядом, приобняв его за плечи.

– Тебя где носило? – требовательно спросила она.

Жак поднял глаза, и Бреган замер. На смуглых щеках его друга блестели дорожки слез – зрелище, которого никто не видел с момента смерти его жены, Таиры, четыре года назад. Очков на нем не было.

– Что случилось? – спросил Бреган.

Малышка обнимала отца тонкими ручонками, но выглядела здоровой. И крепко спящей.

– Сидда больше нет, – сказал Жак.

Бреган приготовился к волне скорби, может, даже к слезам, но ничего не произошло.

Еще пару дней назад Сидд танцевал в храме, на силе виски выводя шаткие пируэты и хохоча, ужасно разыгрывая сцену из «Сеорсуса», лишь бы порадовать труппу перед грядущим восстанием. Тогда они позволили ему отвлечь их от натянутой, бесконечной агонии ожидания, а Бреган смотрел на улыбающиеся лица и знал, что выживут далеко не все.

Тогда под его кожей бушующим пламенем ревел страх, но теперь он чувствовал лишь глубокую, опустошающую усталость, словно сражение высосало из его вен всю кровь.

– Жак, – сказал он, – кажется, Том Дрейфи будет выдвигаться в президенты.

Джаари фыркнула:

– Тот козел? Он женщин бросает, как докуренные бычки. Я бы к нему и длинным веслом не притронулась.

Бреган не обратил на нее внимания. Жак был рядом, когда Дрейфи отпустил охранников. Может, он заметил что-то, что Бреган упустил.

– Я ему не доверяю. Никак не избавлюсь от чувства, что он соврал о том, почему отпустил тех ставов. Может быть...

– Ты все об этом? – спросил Жак, обнимая дочку крепче, словно потерял ее.

– Ну да. Он же в Совете. Я хочу знать, почему он защищает ставских солдат.

– Мы победили, Брег. Все кончено.

Бреган напрягся. Да неужели?

Джаари встала:

– Кончайте, сейчас не время. – Она примирительно протянула к нему руку, но Бреган скинул ее ладонь со своего плеча и направился внутрь.

Сложно было винить Жака в том, что он хотел, чтобы все это кончилось, но не ему было это решать.

– Погоди. – Джаари прошла за ним. – Поговорить надо.

Он открыл дверь, но ее пальцы железной хваткой сомкнулись на его руке.

– Кто она такая? – Музыкантша из Кунсии, пробывшая с «Игроками» почти столько же, сколько он, была так непохожа на свой обычный приукрашенный образ. Небрежный пучок волос торчал во все стороны, обрамляя круглое лицо, словно заряженный статикой. Темные пряди липли к неглубокой царапине на бледном лбу. Широко посаженные узкие глаза были красными, испачканное тряпье болталось на костлявой фигуре. – Это же та девчонка, да? С которой ты водился?

– Да, она.

– И что она тут делает?

– А есть какая-то разница?

– Тебе не кажется странным, что она заявилась ровно в день революции?

Бреган вздохнул. У него не было сил на подозрения Джаари.

– Мы были в подполье, забыла? Как она должна была нас найти?

– Ты мне зубы не заговаривай. Я помню, как ты ее искал. Не можешь же ты...

– Что, ревнуешь?

– Ну ты серьезно сейчас? Не уходи от вопроса. Нельзя же взять и притащить в труппу чужого человека, да еще сразу после, мать ее, революции. Нужно быть осторожными с тем, кого мы...

– Не все вокруг злодеи, Джаари.

Прежде чем она успела возразить, он проскочил внутрь. Стоны раненых в зале стали громче, лишь накаляя пульсирующую боль в голове. Он нырнул в боковой коридор, стараясь не присматриваться к телам, мимо которых проходил. Спускаясь по лестнице в подвал, он чувствовал, как сердце встало комом в горле. Деревянные ширмы и коробки делили огромное помещение на жилые закутки с тесными коридорами между ними. К тому времени, как он добрался до своего места в заднем углу, он уже не мог дышать.

Свет из маленького окошка у потолка заливал его койку. Старое лоскутное одеяло матери путалось с юбками Фирин вокруг ее ног. У Брегана чуть не подкосились ноги. С бешено бьющимся сердцем он прислонился к своему комоду.

Она все еще была здесь.

Четыре года мечтаний не могли сравниться с тем, как она выглядела в реальности: женщина, переросшая неловкую подростковую угловатость. Что-то сверкнуло на полу, привлекая его внимание. Бреган опустился на колени у кровати и провел большим пальцем по крышке серебряного карманного зеркальца: того, что она всегда носила с собой.

Фирин на кровати вздохнула, не просыпаясь. Подняв взгляд, Бреган обнаружил себя на расстоянии ладони от ее спящего лица, такого умиротворенного, такого живого. Что-то горячее лопнуло под его ребрами. Сев на пол, он прижал тыльную сторону ладони к губам. Сжимая в руке зеркальце, смотрел, как подрагивают ее пальцы.

Он думал, что она погибла.

Винил во всем себя.

Но теперь она была здесь, а вот ставов больше не было. Ему хотелось забраться к ней в кровать, выпутать ее из одеяла, поцеловать каждую новую черточку ее тела. Хотелось разбудить ее и трясти, требуя в деталях рассказать, где она была.

Но он не мог даже пошевелиться, боясь, что спугнет ее и она исчезнет. Очень долго он лишь смотрел, как она дышит. Со временем его дыхание сравнялось с ее, и он взмолился всем святым на свете, чтобы в конце концов все это того стоило.

Сцена девятнадцатая

Фирин

Тогда

Карманные часы отца тикали на столике кафе. Вытянув шею, я попыталась рассмотреть время, но с моего ракурса ничего не было видно. Спустя несколько недель наказания тишиной я проснулась утром и была встречена мистером Финвейнтом. И он впервые взял меня с собой в Округ управляющих без какой-либо причины. Это не было работой. Мы не отмечали победу. Мы просто... пили чай.

Золото барона Хулея так и лежало под половицами.

И мы так и не поговорили об этом.

Я была уверена, что что-то пошло не так. А как еще было объяснить, что мы до сих пор не перемахнули на ту сторону моря или скрытное поведение отца?

Со всех сторон доносился стук блюдечек. Отец, хмурясь, перевернул страницу «Ставского наблюдателя». Я отрезала себе кусочек сахарной булочки, стиснув в зубах вопросы. Было ли это попыткой извиниться за несколько недель молчания? Потому что в таком случае я бы лучше провела время с Бреганом.

Уже несколько недель я сбегала из дома, чтобы увидеться с ним. Он не водил меня снова в театр и не представлял меня никому, кроме Эсмаи, но мы проводили целые дни, разыгрывая сценки и целуясь на крышах, словно проживая свою собственную версию «Куна и Инсеи».

Отец не замечал моих исчезновений.

За столик у окна, виднеющийся из-за его спины, села молодая пара управляющих, сцепив руки в замок возле чашек. Я отвлеклась от своего недовольства, наблюдая, как они упиваются друг другом, касаясь друг друга скромно, как у управляющих было принято выказывать близость: провести большим пальцем по костяшкам руки, понимающе улыбнуться, поцеловать в висок. Я представила, как Бреган целует контур моего уха, и меня пробрало дрожью.

– Рад, что ты голодная.

Я резко выпрямилась:

– Что?

Мистер Финвейнт напротив меня сложил газету.

– Ты не съела ужин.

Я чуть не выронила вилку. Вчера меня накормила Эсмаи, и я совершенно забыла проверить, что мне оставил отец.

Затолкав удивление куда поглубже, я прикрыла все маской Афины:

– Мне было нехорошо.

– Да? – Он поднес кусок булочки к губам.

Я не отвела глаз. Откуда ему было знать, правда ли я болела. С той самой работы с бароном он почти не появлялся дома. Мои ладони под столом начали трястись.

– Ну, я рад, что к тебе вернулся аппетит.

– Как прошел твой ужин с бароном? – вырвалось у меня.

Улыбка отца стала натянутее.

– Неплохо. В «У Атцуи» заметно усовершенствовали меню.

– Барон же кунсииец, так? – Я наклонилась вперед, чувствуя непривычный жар в венах. На людях он бы меня наказывать не стал, но это еще не значило, что мне не досталось бы потом. Но я все равно добавила: – Слышала, там чудесный климат в это время года. Может, нам стоит съездить? Денег у нас хватает.

Отец сверкнул глазами. Опустил вилку.

– Нам пора. У меня этим вечером встреча. – Он встал.

Может, мне было положено испугаться, но страха не было.

В руку вжался спрятанный в рукаве нож, тот самый, которым я ударила ставского солдата. По позвоночнику пробежал холодок.

– Нам нужно поговорить, – сказала я, не поднимаясь с места.

Схватив меня за руку, он рывком поставил меня на ноги.

– Ну же, не надо сцен, милая, – пробормотал он, уводя меня сквозь очередь покупателей, прочь от недоеденных дорогущих булочек.

Стоило нам подойти к двери кафе, как она распахнулась и проход наполнился чернотой. Мы с отцом уставились на нодтакта в черной коже: того же бородатого мужчину с кривым шрамом, который проверял наши документы в деле с бароном Хулеем. Сахарная булочка встала у меня поперек горла.

– А. – Губы мужчины изогнулись. – Отан Финвейнт, так?

Сердце замерло. Он запомнил поддельное имя отца?

– Приветствую, – сказал отец, впиваясь пальцами в мое плечо.

– Слышал, что найду вас здесь, – сказал нодтакт. – Можем поговорить?

Отцовские пальцы грозили оставить на мне синяки. Когда он бросил взгляд на меня, за вежливой улыбкой мистера Финвейнта блестело что-то пугающее. Отец никогда не позволял своим настоящим эмоциям пробиться на поверхность, но на долю секунды из него выплеснулось что-то незнакомое. Острое, болезненное. От этого кровь застыла в жилах.

– Ну конечно, – сказал он. – Иди домой, Афина, тебе на уроки пора.

– Но...

– Сейчас же.

Как только его пальцы разжались, исчезли и какие-либо следы его нервов. Он дружелюбно показал нодтакту на улицу и спросил его о какой-то повседневной бессмыслице, выходя следом. Я направилась в противоположную от них сторону, раздираемая эмоциями изнутри. На краю площади я замерла и бросила взгляд назад. Отец с нодтактом испарились.

До дома я бежала.

Оказавшись в квартире, заперла дверь и начала метаться по комнате. Дважды проверила тайник. Оба раза количество оставалось тем же.

Пятьдесят слитков золота.

Что случится, если нодтакты арестуют отца? Придут ли они в наш дом? Я уставилась на золото. Можно было взять его, купить билет, сбежать одной, испариться, пока нодтакты еще не узнали, где меня искать. Так и стоило сделать.

Но я не могла заставить себя поднять сумку.

У нодтакта были какие-то вопросы. Это еще не значило, что отца арестовали. А если все-таки арестовали? Что им было известно? Могли ли они узнать о нашей иллюзии? Это казалось нереальным, если только, конечно, отца не застали в момент превращения. Разнюхали ли они о наших кражах?

Даже если так, отец бы меня не сдал. Ни за что.

Солнце опустилось к закату, затем село.

Придвинув стул к кухонному окну, я смотрела на улицы у канала, высматривая либо отца, либо нодтактов, но никто так и не появился.

Спустя некоторое время одна из работниц борделя по соседству зашла в переулок сразу под моим окном. Спустя пару минут появился и ее любовник. Они сплелись вместе, и я смотрела, уже далеко не в первый раз, как он развязывает ленты ее платья и целует ее ключицы и ниже, вызывая стоны.

Я прикусила щеку. Если бы отец не вернулся, может, я могла бы пожить у Брегана. Делов-то, перестать воровать и придерживаться истории с Вотой. Пока отец не расскажет обо мне ставам, я буду в безопасности, так ведь?

В небе появилась луна. Затем погасла.

И тут дверь содрогнулась, как будто в нее ударили осадным орудием.

Я упала со стула, спросонья ударившись подбородком о подоконник. Горизонт отсвечивал фиолетовым, предвещая рассвет. Кто-то снова постучал, и я вспомнила об отце – и о нодтакте. Сердце ушло в пятки.

– Открывай! – взревел голос.

Знакомый голос. Рестув. Один из образов отца. Колени затряслись.

– Впусти меня!

Я открыла замок, дрожа с ног до головы. Рестув был беспощадным ставским солдатом и появлялся только тогда, когда я в чем-то жутко провинилась. С чего отцу было надевать его сейчас? Пришлось ли ему превратиться в Рестува, чтобы спасти нас обоих?

Когда я открыла засов, дверь распахнулась. Отец вошел внутрь в полном ставском обмундировании, выше двух метров ростом.

– Сядь! – приказал он.

Я подчинилась.

Он налил себе стакан виски и швырнул что-то на стол. Тряпка с засохшей кровью. Нет, не тряпка. Мое платье. Рабочее платье, которое я надела, когда первый раз выбралась на встречу с Бреганом. Платье, измазанное в крови ставского солдата. Платье, которое я выбросила в мусорку борделя.

– Это я нашел несколько недель назад, но до этого момента не знал, что оно значит.

Я не могла дышать.

– Ты чем думала вообще? – прорычал он так низко и неровно, что слова было едва слышно. – Ты ударила ставского солдата ножом?

Я поежилась:

– Он напал на меня.

При чем тут был нодтакт в кафе?

Рестув выпучил глаза:

– Ночью, в рабочем районе и со своим родным проклятым лицом? У них есть твой портрет, Фирин. Он тебя подробно описал. Вплоть до родинки на щеке. – Он взмахнул стаканом. – Куда тебя понесло? Посмотреть на проклятую «Дебютантку»?

Он не знал о Брегане.

Осознание накрыло меня, словно штиль посреди океана, наполняя тело спокойствием. Когда я ответила, моя полуправда была твердой.

– Ты меня вышвырнул из дела с бароном, так что да, я пошла посмотреть «Дебютантку» сама.

– Надеюсь, она того стоила, – прорычал он. – Все твои образы на свалку. Никаких больше работ, никаких больше авантюр.

– Ну и ладно, у нас же есть теперь деньги, нет? Нам больше не нужно всем этим заниматься.

Отец замер.

– Ставы знают тебя в лицо, Фирин.

– И что? – Я повысила голос. Ставы уже несколько недель как знали мое лицо, и что-то ничего не случилось. – Я думала, мы собирались уехать. Когда ты вообще собирался мне...

Он грохнул стаканом о стол, и алкоголь выплеснулся на деревянную столешницу и мне на рукав.

– Ты все испортила. – Он наклонился ближе, сжимая стакан до побелевших костяшек, а второй рукой схватив спинку моего стула. Я перешла черту. Но мой страх зашипел, словно капли воды на раскаленных углях, и испарился, не успев заняться.

Всю жизнь у меня не было никого, кроме отца. Но теперь это изменилось. Осознание того, что кто-то еще знает мое имя и лицо – и этому кому-то на меня не наплевать – вырастило сталь в позвоночнике, который устал прогибаться.

– Да что ты? – прорычала я. – А дело точно в ставе, которого я пырнула? Или в деле с бароном, которое ты провалил? А то что-то кажется, ты уже несколько недель как передумал уплывать. Что случилось? Что ты...

Стакан с виски разлетелся о стену.

Я рухнула на пол, закрывая голову руками.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! – прорычал Рестув, пиная мой стул и опрокидывая его.

Он навис надо мной, пылая пунцовыми щеками.

– Потому что ты мне ничего не рассказываешь! – Я вскочила на ноги, готовая накинуться на него, вытрясти Рестува прочь из его тела, но было уже поздно.

Хлопнула дверь, и он ушел.

Я опустилась на колени, чувствуя, как грохочет в груди. Впившись ногтями в ладони, я резко втянула воздух через нос. Не собиралась рыдать. Не собиралась кататься по полу, как уличная шавка, которую пнули сапогом. Я прожгла взглядом осколки стакана, блестящие на ковре, словно россыпь звезд. Виски стекал по стене над небольшим камином, который мы никогда не зажигали.

Если отцу так хотелось жить в страхе, пожалуйста. Я не собиралась присоединяться к нему.

На трясущихся ногах я вышла из дому. Солнце еще не встало. Каждое очертание Дна было поглощено чернотой. Обняв себя руками, я соскальзывала с крыши на крышу, пока не добралась до рабочего района.

Спустившись по пожарной лестнице квартиры Брегана, я нашла нужное окно и постучала по стеклу. Бреган перевернулся на матрасе, заметил меня и скинул с себя потрепанное лоскутное одеяло, на котором мы репетировали на крышах. Покосился на две темные фигуры на матрасе побольше. Его родители медленно и размеренно дышали.

Мастерски тихо открыв окно, Бреган вылез на пожарный ход. Дышать тут же стало легче.

– Фирин? Ты что... плачешь?

– Нет.

– Фирин...

– Пойдем, – сказала я, хватая его за руку.

Я вытащила его на крышу. Мрачно светлеющий горизонт сулил скорую грозу.

Бреган замер на верхней ступеньке, смаргивая сон.

– Фирин, погоди...

Я поймала его вопрос губами. Мы прильнули друг к другу уже знакомым движением, выученным за все украденные моменты последних недель. Когда он наклонился ко мне, я провела ладонями по его спине, запустила пальцы в волосы, потом толкнула его на ступеньку и уселась ему на колени.

Когда его ладони нашли мои бедра, притягивая меня ближе, горло сдавило. Как долго еще он будет мириться с моими полуправдами? Если бы он знал, что я сделала с бароном, что я всю свою жизнь делала с невинными людьми, он бы меня возненавидел. Прогоняя эти мысли, я закрыла глаза и запрокинула голову, обнажая шею. Но его губы не коснулись моей кожи.

Вместо этого он отстранился, тяжело дыша. Воздух был душным и влажным.

– Ты уверена, что все в порядке?

– Да, – прошептала я.

Словами это было не объяснить, но почему-то, несмотря на все, я и правда была в порядке. Один только вид его наполнял меня светом яркого, влажного летнего дня, одновременно притягивая к земле и заставляя парить в облаках. Где-то в глубине себя я знала, что он был единственной причиной, по которой внезапная тишина и отвержение отца не сломали меня.

Я потянулась к завязкам на спине платья. Бреган замер, завороженно глядя, как я дергаю за первую, затем за вторую, распуская их сверху вниз. Когда воротник скользнул вниз, моего обнаженного тела коснулся рассвет. Кожа покрылась мурашками. Взяв его за руку, я медленно положила его ладонь на свои ребра. Еще мгновение единственным звуком этого утра было наше тяжелое дыхание. Потом его мозолистая ладонь скользнула вверх, изучая мои формы, и у меня вырвался легкий вздох.

Его глаза метнулись вверх, ловя мой взгляд. Я улыбнулась.

На следующее утро золото барона исчезло из тайника.

Сцена двадцатая

Бреган

Тогда

Солнце всходило слишком медленно.

Бреган прислонился к окну своей квартиры, стуча ногой по ступеньке пожарной лестницы. На улицах под ним было тихо. До звонков начала рабочего дня была еще пара часов, но стояло как раз то самое время, когда дни становились длиннее всего, так что уже светало. Оставалось только дождаться, когда солнце выглянет из-за горизонта – и он пойдет искать квартиру Фирин. По темноте он ходить не решался – ставские патрули стали хуже прежнего, а рабочие пропадали направо и налево, – но хотел успеть зайти к ней, прежде чем идти на работу.

Три недели ее не видел.

Три.

До этого она появлялась каждые несколько дней. О домашней жизни она молчала, но по знакам и оговоркам Бреган догадался, что отца она боится. Стоило ему спросить, как она тут же замыкалась. В последнюю их встречу у нее глаза были на мокром месте, и все равно она уворачивалась от расспросов. А потом и вовсе пропала.

Сначала Бреган волновался: может, они зашли слишком далеко, может, она об этом пожалела. Потом думал: может, она обиделась, что он в очередной раз выдумал повод не знакомить ее с «Игроками». Но вот прошла неделя, другая. Он не мог спать. Стоило ему закрыть глаза, как он видел ее, стоящую у завода с театром, в крови. А если он проваливался в сон, то ее образ смешивался с картинкой его двоюродного брата и они оба истекали кровью из пулевых ран.

Прошлой ночью Джаари его подловила.

«Выглядишь отвратительно, – сказала она. – Что, та девчонка, которую ты все от нас прячешь, разбила тебе сердце?»

Бреган потер в пальцах кожаный ремешок дедушкиных часов – вещицы, которую тот украл в стародавние пиратские времена. Потускневший циферблат не работал, зато на коже была выбита молитва Сиагу, небольшому гвинскому святому, защитнику морей – святому, которому поклонялись его предки-пираты. Перевернув часы, Бреган провел пальцем по выбитым словам, спрятанным от взгляда ставов на внутренней стороне ремня и стершимся со временем.

Хотела Фирин его видеть или нет – ему нужно было знать, что она в порядке.

Пожарная лестница вздрогнула под чьими-то шагами, и сердце подпрыгнуло в груди. Он уже понадеялся было увидеть ее, но это была не Фирин. Это был па.

– Так и думал, что ты тут, – сказал па, садясь рядом.

За последние несколько дней Бреган едва видел отца. Тот перестал возвращаться домой после работы. Порой не появлялся вообще. Бреган знал, что он собирает силы, встречается с потенциальными сочувствующими, привлекает к общему делу деньги и внимание, спорит с оппозицией – но правильность этого всего никак не уменьшала его раздражения.

– Ма спит? – спросил па.

Бреган не стал ему даже отвечать. Они оба знали, что она уже несколько дней не могла встать с кровати. Когда она узнала, что па пытается убедить барона с верфи помочь реформистам свергнуть ставский режим, устроить настоящую революцию, она чуть с ума не сошла. Ма уже пережила революцию в Кунсии. Из-за этого она бежала из дома в Гвинитаид, а потом и вовсе застряла в Луисонне. О своей старой жизни она мало говорила, но это было источником ее страха. Несколько дней она кричала и рыдала, но па отказывался отступать. В конце концов она замкнулась и ушла в самую тяжелую хандру за последние несколько лет.

– Где ты был? – спросил Бреган. Он уже и не помнил, когда они с отцом последний раз говорили дольше тридцати секунд.

– На встрече, – вздохнул па, потирая большим пальцем колено снова и снова. Покосившись на старые часы, все еще в руке Брегана, он добавил: – Барон наконец-то согласился поддержать нас.

Бреган перестал дышать. Улыбка отца была такой тонкой. Несмотря на все споры родителей и решительность па, Бреган не верил, что у него получится. Он ожидал, что барон оценит риск, которому подвергнется его роскошная жизнь, и откажет им в поддержке.

Это все меняло.

– И когда? – выдавил он.

– Не уверен, – ответил па. – Некоторые еще сопротивляются. Не доверяют ему из-за его класса. – Он кашлянул. – Аддима давно видел?

Бреган напрягся.

– Почему? Его отец сопротивляется?

– Гауф отвергает все, что не предложил сам. – Взгляд па был ясен: он хотел, чтобы Бреган поговорил с Аддимом, может, убедил бы отца через сына.

Бреган чуть не рассмеялся. Они с па толком не разговаривали несколько месяцев. Ну разумеется ему просто нужно было что-то ради дела.

– Не думаю, что Аддим станет меня слушать, – сказал Бреган.

Па развернулся, глядя на него прямо:

– Это огромная возможность, сынок. Это может стать поворотным моментом, может, даже нашим единственным достойным шансом. Нам бы очень помогло...

– Совсем рехнулся?! – прорычала ма.

Оба подпрыгнули, оборачиваясь к окну, которое Бреган не закрыл до конца. Взлохмаченная ма прожигала па взглядом. В припадке ярости она выглядела более живой, чем когда-либо за последние недели. – Даже твоему брату хватило совести не тащить в движение сына.

От упоминания двоюродного брата в груди Брегана что-то кольнуло. Может, дядя и не впутывал семью в свои махинации, но поплатились-то они в любом случае.

Ма развернулась и растворилась в темноте квартиры, но Бреган успел заметить, как она стащила с себя старый браслет с молитвой святой Чийре, который он для нее сделал, и швырнула его в сундук с одеждой. Сердце сжалось. С тех самых пор, как выяснилось, что он знал об отцовских планах на барона и ничего ей не сказал, она была на него обижена.

– Он не маленький ребенок. – Па распахнул окно целиком. Спрыгнув внутрь, он поймал взгляд Брегана. – Бреган, это твое будущее. Если ты хочешь за него сражаться, тебе не нужно разрешение.

– Да не будет у него никакого будущего, если ты втянешь его в свое дерьмо, – сплюнула ма. – Дэк, барону доверять нельзя. Вот что мне сделать, чтобы ты это понял?

Бреган встал и застегнул дедушкины часы на запястье.

– Я думал, ты выше классовой ненависти. – Шепот отца перешел на тихий крик.

– Классовая ненависть тут совершенно ни при чем! – прорычала ма.

Бреган захлопнул окно, молясь, чтобы соседи не услышали лишнего, и быстро взобрался по пожарной лестнице. Ссора растаяла вдали, но продолжила извиваться под кожей. Желание драться. Отчаянная надежда остаться в безопасности. И то и другое было правильным, и неправильным тоже, и казалось, что это противоречие вот-вот разорвет его пополам.

Солнце еще не взошло до конца, но Бреган все равно направился к хлопковым фабрикам. Война. Вот что предлагал отец. Полноценное нападение на ставов, на топливе из денег богачей и крови бедняков.

Не прошел он и пары крыш, как заметил Фирин.

Сначала она была лишь серым силуэтом на фоне светлеющего неба, но он знал ее фигуру, знал ее движения. Бреган замер, наполовину уверенный, что спит, но она подняла на него глаза и расплылась в улыбке, сияющей ярче полуденного солнца.

Фирин перешла на бег и вскоре обхватила его руками, вышибая весь оставшийся воздух. Он зарылся пальцами в ее волосы, сбивая косу.

– А ты куда идешь? – спросила она, почти смеясь.

– Тебя искать! – сбивчиво воскликнул он. – Ты где была? – Его голос сломался под конец, и она немного отшатнулась.

– Работы было много. – Ее голос похолодел.

Бреган ей не поверил.

– Могла бы и сказать.

Она заправила шальные прядки волос за ухо.

– Прости, замоталась просто.

– Твой отец...

– Работы было много, – слишком резко перебила она.

Пальцы Брегана сжались в кулаки. Что ее отец с ней сделал, что она так боялась даже говорить о нем? Ему хотелось докопаться до правды, но Фирин прищурилась на солнце, комкая в руках юбки, и стала очень похожа на испуганную птичку, которая вот-вот сорвется прочь.

Бреган с дрожью выдохнул.

– Я переживал за тебя, – сказал он.

Когда он протянул к ней руки снова, она прижалась к его груди.

– Прости, – сказала она. Потом подняла глаза, и ее лицо смягчилось. – Ты в порядке?

Он обернул одну из лент на ее спине вокруг большого пальца. Держа ее в руках, он чувствовал, как успокаиваются нервы.

– Не знаю, – признался он. По крайней мере, рядом с Фирин ему не нужно было притворяться. Наконец-то он мог быть с кем-то честным, наконец-то кто-то не навязывал ему то, чего он не чувствовал. – Па убедил барона Хулея поддержать революцию, – сказал он, и слова повисли в воздухе, где он мог их видеть.

Фирин с нечитаемым выражением лица смотрела на рассвет.

– И это... хорошо?

Это давало реформистам неплохие шансы на удачу. С помощью барона они могли достать ресурсы, заручиться поддержкой из-за океана. Но что, если эти шансы были лишь шансами? Что, если у них ничего не получится? Бреган закрыл глаза, и солнечный свет прожег веки, сгущаясь до цвета алой крови.

– Луисонн без деления на классы. Можешь вообще представить? – прошептала Фирин.

Когда он посмотрел вниз, она прижалась виском к его ключице, и ее лицо было совершенно спокойным.

– Мы с тобой на сцене. Стали бы такими знаменитыми актерами и заработали столько денег, что выбили бы себе квартиру в Округе торговцев, из тех, которые только для торгового класса, с двумя комнатами и большими окнами на залив.

Она сказала это так легко, словно это было возможно. Словно это уже было настоящим.

– Можно было бы всю ночь выступать, а весь день спать, – тихо сказал он.

– И просыпаться без забот. – Она расплылась в улыбке. – Святые, как же хорошо звучит.

Бреган положил подбородок ей на макушку, стараясь не сжимать ее слишком сильно, и в груди словно раздулся болезненный шар. Он бы почти все отдал, чтобы сделать это видение реальностью. Ради нее. Увести ее подальше от отца, построить вместе жизнь.

Но что, если в борьбе за это будущее он потеряет ее раньше срока?

Схватив собственное запястье за спиной Фирин, он сжал в пальцах старые часы.

«Молитву ты, может, сам и не прочтешь, – сказал дед, когда передавал маленькому Брегану сломанную семейную ценность, – но знай, что там написано: „Пусть воды за неизведанными горизонтами будут спокойны“».

«Это твое будущее», – раздался в голове голос па.

Впервые он видел его, это будущее. Мог представить себе, как выглядела бы его жизнь, какой он хотел ее видеть.

И это пугало его больше всего.

Сцена двадцать первая

Фирин

Сейчас

Я проснулась, задыхаясь, словно утопленница, которую только что вернули к жизни.

– Все в порядке, Фирин.

Меня всегда мучили кошмары – в них я проживала заново наихудшие свои решения, или детство, или Кровавый Пятдень, – но хуже всего были сны, в которых были солнечный свет и Бреган. При звуках его голоса мое сердце ухнуло с обрыва, потому что, просыпаясь, я всегда теряла его.

Но на этот раз, когда я открыла глаза, он все еще был рядом.

Сидел на краю койки, положив ладонь мне на бок. В чистой льняной одежде, типичной для рабочих, с мокрыми волосами, он так был похож на старого себя. Меня окутал знакомый запах жженого сахара, и на глаза чуть не навернулись слезы.

– Сколько времени? – хрипло спросила я еще не проснувшимся голосом.

– Полдень, – ответил он, проводя большим пальцем по моим ребрам.

От его прикосновения последние остатки сна улетучились, и на меня водопадом обрушились события последних нескольких дней.

Я села, и его рука упала мне на талию. Он не стал ее убирать. Весь жар в моем теле собрался внизу, у зажатого между нами одеяла. Вспомнив его вспышку ярости при упоминании Эсмаи, я напряглась, но не стала отстраняться.

– Мезуя вернулась?

– Я с ней уже поговорил. – Он задумчиво потер пальцем мое бедро. Каждое касание обжигало. – Она сейчас новичков не берет, но сказала, ты можешь остаться на несколько дней.

Тело свело судорогой.

– Эй... – Он приподнял мое лицо за подбородок. – Что не так?

– Мне просто... больше некуда идти. – Признание вырвалось само собой. Да, я хотела присоединиться к «Игрокам», но на самом деле мне было это нужно. У меня не было денег, не было знакомств, за исключением Брегана, не было навыков, кроме лжи и притворства.

– Разберемся. – Пальцы на моем бедре сжались крепче. – Я тебя только нашел. И снова не потеряю.

Хотелось бы, чтобы его уверенность меня успокоила, но узел в груди не стал менее тугим. Бреган всматривался в мое лицо, и его выражение было таким знакомым. В уголках глаз собрались обожание и волнение. Никто другой никогда не смотрел на меня так, словно им правда было не плевать. Я провела пальцем по тыльной стороне его ладони. В горле встал ком.

– А что твой отец? – спросил он.

Я дернулась:

– Мертв.

Бреган не спускал с моего лица тяжелого, полного ожидания взгляда, но я не могла смотреть ему в глаза. Страшно было, в чем я нечаянно сознаюсь, если посмотрю. На другом конце улицы зазвонил колокол, отмечая поздний час. Когда он затих, с верхних этажей донесся смех.

– После налета я везде тебя искал, – сказал Бреган. – Что случилось? Куда ты ушла?

– Сначала жила с отцом, – ответила я, тщетно стараясь не звучать так, словно мне снова семь лет и я зачитываю сценарий. – Потом работала на швею на торговом рынке.

Он чуть отстранился:

– Я искал на рынке.

– Видимо, разминулись.

Свет в глазах Брегана дрогнул.

– Видимо.

Пульс сбился. Я коснулась небольшого шрама в форме полумесяца на его виске, пытаясь перевести тему.

– А это откуда?

Он стиснул зубы:

– Пулей задело пару лет назад.

Я уронила руку. До Кровавого Пятдня он старался держаться как можно дальше от реформистского насилия. Что случилось, когда он узнал о предательстве матери? Что он видел с тех пор? Что был вынужден делать? Полные неуверенности вопросы роились в моей груди. Когда-то я знала его целиком и полностью. Теперь же было неясно, как пересечь разверзшуюся между нами пропасть, не подписав при этом приговор самой себе.

– Мне опять надо на встречу на холме, – сказал он, проводя пальцем по моей щеке. Задел губу. Дыхание перехватило. Он покосился на мой рот, и притяжение его стало могучим приливом, течением, в котором можно было бы и утонуть, наклонись я ближе.

– Встречу? – переспросила я, едва дыша.

– Есть одна проблема. Пообещал Хулею, что все решу.

Не «Барону Хулею». Просто Хулею.

По позвоночнику пробежал холод. Я отодвинулась назад, разбивая все точки соприкосновения между нами.

– Ты... ты работаешь на президента?

– Пока что. Ненадолго.

– И над чем? – Я разгладила юбки, пытаясь скрыть пылающую под кожей панику.

– Расследование веду, – медленно сказал он, наблюдая за моей дрожью. – Мы весь день допрашивали свидетелей, но они рассказывают одну и ту же историю, дословно.

– Если у них настолько одинаковые истории, значит, они что-то скрывают, – сказала я.

– Знаю.

Что-то в комнате изменилось.

Лицо Брегана стало натянутым, в нем проступили странные, подозрительные линии, и он стал так похож на отца, что у меня дыхание перехватило. Внезапно я поняла, как рисковала, придя сюда.

Раньше Бреган никогда не присматривался к моей лжи. Никогда не лез глубже. Мы жили в нашем собственном мире, полном теплых крыш, мягкой кожи и осторожности. Прятались от реформистской реальности, от моего отца, обходили стороной боль, чтобы найти радость.

Но та самая реальность проглотила нас обоих целиком.

Мужчина передо мной потерял больше, чем я могла себе представить, сражался в войне, был предан собственной матерью. Я же чуть не потонула в темных водах отцовской лжи, пошла на ужасные вещи ради выживания. Тех детей, которыми мы были, теперь не стало. Как бы мне ни хотелось вернуться назад во времени, те версии нас было уже не спасти. Я была преступницей, Бреган был революционером, к которому прислушивался сам президент – президент, который казнил бы меня, знай он, кто я такая и что натворила. Только одно не изменилось – способность Брегана видеть меня насквозь.

Много лет назад его любовь спасла мне жизнь.

Теперь она могла меня прикончить.

Когда он встал, я не стала его останавливать.

– Ты уронила вчера, – сказал он, протягивая мне отцовское серебряное зеркало.

Я напряглась, но забрала его. Холодный металл впился мне в ладонь.

– Спасибо.

Он подождал, словно надеясь, что я скажу что-то еще. Но я молчала, так что он убрал руки в карманы.

– Позже вернусь, – сказал он. И ушел.

Когда я вытащила ноги из-под одеяла, они дрожали. Казалось, весь пустой подвал вокруг меня пульсирует. Платье было покрыто пятнами – засохшей кровью и пеплом. На задворках сознания плавали ядовитые мысли о вчерашнем, но я прогнала их прочь.

Впившись ногтями в колени, заставила себя сосредоточиться. Пока Бреган рядом с бароном Хулеем, сближаться нам было опасно, но с этим можно было работать. Необходимо было. «Тайные Игроки» были моим лучшим шансом на новую жизнь в новом мире этого города.

Надо было найти Мезую.

Если доказать, что я того стою, она может и передумать.

Убрав зеркало в карман, я прошла по коридору из ящиков и деревянных ширм. У подножия лестницы были свалены в кучу несколько каменных статуй примерно по пояс мне высотой – восемь киррских богов. До того, как ставы пришли и запретили все северные религии, эти статуи стояли у входа в храм. Они смотрели на меня пустыми лицами. Ни глаз, ни ртов – один камень. Торопливо проскочив мимо них, я вышла на главный этаж, чувствуя себя так, словно схожу с корабля на неизведанный берег.

За арочными дверями, ведущими в главный зал, виднелись лучи света, пробивающиеся сквозь заколоченные витражи. Они освещали последствия восстания. Почти на каждой скамье висели кровавые тряпки. В каждом проходе были свалены одеяла и медицинские запасы. С десяток людей суетились в разных частях помещения, убираясь и отмывая грязь.

Мезуи среди них не было, но я заметила копну светлых волос у одной из передних скамей. Шури. Та девушка, чью внешность я украла прошлой ночью. Актриса, которую, по словам Брегана, Мезуя недавно наняла. Можно было попробовать узнать как, когда и почему – вычислить, что именно было нужно директору.

Я подошла ближе. Она была такой маленькой и стояла, свернувшись калачиком, на коленях.

– Извини, пожалуйста, – начала я, подступая к скамье.

Шури развернулась так быстро, что на секунду превратилась в размытое пятно.

– Ты его не заберешь.

Я замерла, чувствуя, как к моим ребрам прижался нож. На скамье лежал бледный молодой человек без рубашки. Его тело было обмотано огромным количеством вымокших насквозь бинтов. Рядом лежали два брошенных зеленых кожаных ботинка, забрызганных кровью. Он не дышал.

Я медленно подняла руки вверх:

– Я просто Мезую ищу.

Шури сморгнула слезы с ресниц. Нож исчез обратно в ее рукав.

– Не видела ее, – выдавила она.

В мгновение ока ее озверелая паника превратилась в детское отчаяние с широко раскрытыми глазами, словно бы она спрятала свою истинную суть за маской.

Покосившись на тело, она отвела взгляд:

– Не поможешь мне надеть на него рубашку?

Я снова бросила взгляд на тело. Мне доводилось видеть немало мертвых и умирающих, и этот паренек был мертв уже много часов. Я подошла ближе. Кожа у трупа была холодной и липкой. Заведя руку под его спину, я приподняла его, а Шури натянула через его голову чистую рубашку, заливаясь слезами.

– Ты у «Игроков» новенькая? – спросила я.

Натягивая рубашку дальше, она начала трястись.

– Ты в порядке? – Я коснулась ее плеча.

И она сломалась, словно травинка под сапогом. Осела на пол безвольным мешком.

– Я просто... у м-меня больше никого нет. – Беспомощная наивность, может, и была маской, но вот ее скорбь точно была настоящей.

От ее всхлипов в груди что-то потянуло, словно она тонула и утягивала меня за собой. Тело в моих руках стало тяжелее. Я моргнула, и под закрытыми веками вспыхнула картинка повешенных ставов. Прямо сейчас реформисты собирали их в лодки. Сбрасывали в океан.

Я встала, уронив тело на лавку:

– Пойду помощь поищу.

Когда я отошла, Шури словно бы и не заметила. Сглотнув подступившую к горлу желчь, я быстро зашагала к западному коридору. Там, в темном, прохладном холле, я утерла губы. Да что со мной не так? Смерть не была ничем новым. Прислонившись затылком к стене, я глубоко вздохнула.

Новая актриса Мезуи была в ужасном состоянии. Бурная скорбь Шури была ее слабым местом. Этим можно было бы воспользоваться, если бы получилось лишить ее способности играть. Но сначала мне надо было узнать о Шури больше: какие у них были отношения с мертвым и с Мезуей, какую роль она занимала в труппе.

– Аза Вота, вы в порядке? – с тихим рокотом спросил Тэз. Он стоял в тени, одетый в желтый фартук и держа в кулаке деревянную ложку.

– В порядке, – ответила я. – А вот она, кажется, нет.

Нахмурившись, он заглянул в зал, где Шури всхлипывала над трупом.

– Тяжело она это переносит.

– И вряд ли скоро оправится.

Тэз с любопытством посмотрел на меня.

– Там суп. Сходите поесть. – Утверждение, не вопрос. Я уже и не помнила, когда последний раз ела, так что прошла за ним по коридору.

– Они были близки?

– Шури с Сиддом? О да. Всегда вместе. Как вы с Бреганом когда-то. – Он показал мне нужную дверь.

Старый киррский храм, может, и просел, словно уставший раненый солдат, но кухня открывала мне любящие объятия. Стоило зайти внутрь, как меня окутало теплом. Длинный стол, тянущийся от стены до стены, и лавки вдоль него были освещены мягким золотистым светом ламп. Деревянная поверхность блестела, отполированная постоянным использованием. На полу лежала гора ботинок. На крючках у двери слоями висело множество курток. На косых полках высились стопки разнообразной посуды, а под ними на огромной железной плите Найф мешала в кастрюле что-то травянистое и мясное. Живот тут же заурчал, и она обернулась, будто услышала.

– Ради всех святых, Вота! – ахнула она, сверкнув глазами при виде моего рваного, грязного платья. – Нельзя же и дальше в этом ходить. Пойду найду тебе новое. – И она испарилась.

– Садись, – сказал Тэз, отодвигая от стола лавку.

Он налил плошку супа, поставил ее передо мной. От этого простого жеста мои руки покрылись мурашками. И вспомнить не могла, когда кто-то последний раз подавал мне еду. Наверное, на ужинах у Брегана на квартире. От воспоминаний о теплом душном воздухе, его улыбках и смехе Эсмаи защипало глаза.

Тэз сел напротив меня, и пусть мы и были едва знакомы, в наклоне его головы сквозило беспокойство. Пока он не успел начать задавать вопросы, в ответ на которые мне пришлось бы врать, я сказала:

– Известно уже, какой спектакль будете ставить теперь, когда с революцией все?

Широкая грудь надулась на вдохе.

– Ну, получается...

– Тэз, – прошипел кто-то из коридора. – Ты слышал вообще?

В комнату ворвалась маленькая, смутно знакомая мне женщина. Под фартуком у нее был надет брючный костюм в кунсиийском стиле, кажущийся совершенно не к месту на уютной кухне. При виде меня она замерла, и ее раскосые разъяренные глаза сузились.

– Ты.

Я замерла, не донеся ложку до рта.

– Джаари, – сказал Тэз, – это Вота.

– Да знаю я, кто она, – сказала Джаари. Под ее безупречно уложенным каре виднелся полузаживший порез на лбу. – Это ты его заставила?

– Что, прости? – переспросила я.

– Бреган.

Она сделала драматическую паузу, как будто мне полагалось знать, о чем она говорит. Я выдержала ее презрительный взгляд с бешено колотящимся сердцем. Даже разозленной, она была очень симпатичной. Они с Бреганом что, были вместе? Но если бы он был с ней, то не стал бы касаться меня так, как утром, правда же? Мысли зависли надо мной угрожающим топором, готовым расколоть остров под моими ногами.

– Он не собирается играть в «Сеорсусе», – сказала Джаари. – А значит, у нас нет треклятого спектакля. Позволила ему несколько лет думать, что мертва, а теперь впорхнула обратно, как только стало безопасно, и думаешь, что можешь...

– Хватит, – тихо сказал Тэз.

Руки покрылись мурашками. Бреган отказался играть?

– Ты знал? – спросила Джаари Тэза.

Тот покачал головой.

– Оказывается, он этим утром Мезуе сказал. Теперь она опять меняет нам постановку на что-нибудь, в чем Шури сможет играть.

Я поерзала на стуле. Не может быть, чтобы Мезуя все свои надежды возлагала на Шури, сразу после того, как та потеряла дорогого ей человека.

– Думаете, она сможет? – спросила я.

Тэз нахмурился.

– А у нее выбора нет. – Джаари снова посмотрела на Тэза, и ее ярость немного утихла. На следующих словах ее голос задрожал. – Если этот спектакль не выстрелит, нам крышка.

– Мезуя что-нибудь придумает, – твердо сказал Тэз.

– Уверен? – спросила Джаари. – «Рояль» только что объявил, что они будут ставить спектакль. Веска же не может только с танцами своими сидеть, ей обязательно надо с нами бодаться.

– Ну, этого все ожидали, – отметил Тэз.

– Это почему? – спросила я.

Он вздохнул:

– У Мезуи с Веской... своя история.

– История? – Понятия не имела, что владелица «Рояля», будучи из класса управляющих, вообще знала о нелегальной подпольной труппе, не говоря уже о Мезуе лично.

Тэз хрустнул костяшками поверх стола.

– Они работали вместе, давно, когда впервые...

– В курсе, что Жаку предложили позицию инженера на новом сталелитейном? – перебила его Джаари.

Тэз побледнел.

– Да, я вот тоже не знала. Люди строят запасные планы, Тэз.

Я переводила взгляд с одного на другого. «Тайные Игроки» столько лет сидели в подполье, сражались за право ставить спектакли легально. Они заслуживали процветать в этом новом Луисонне. От одной только мысли, что они могут развалиться из-за банальной нехватки денег, становилось так жутко и обидно, что у меня закружилась голова. Да и куда я пойду, если «Игроков» не станет? Продолжит ли Бреган работать на Хулея?

– Кто-нибудь видел Шури? – Снова появилась Найф, на этот раз со взволнованным лицом. – В зале нет, и я не смогла нигде ее найти.

– Блин, – пробормотала себе под нос Джаари, сорвала фартук и швырнула его на стол. – Пойду поищу ее. – Оскалившись в мою сторону, словно это я была виновата в пропаже Шури, она скрылась за дверью наружу.

Тэз повернулся ко мне:

– Прости уж ее...

– Никаких проблем, – заверила его я и повернулась к Найф. – Я могу помочь чем-нибудь?

«Игроки» не могли позволить себе полагаться на Шури.

Надо было придумать, как занять ее место.

Сцена двадцать вторая

Бреган

Сейчас

Шейный платок, заткнутый под воротник куртки владельца шерстяной фабрики, был того же цвета, что ставские браслеты управляющего класса. Бреган надеялся договориться обо всем с начальником смены, но столкнулся с управляющим, технически – бывшим управляющим, на входе, когда тот как раз уходил. Мужчина сморщил нос, с презрением высшего класса во взгляде посмотрев на инспекторский жетон Брегана. Что-то корчил из себя. Бреган сомневался, что тот посмеет напрямую перечить новому правительству, но на нервы это все равно действовало.

Внизу, под балконом, скрипели и грохотали механизмы. На улице было холодно, но здесь, внутри, воздух был горячим и едким. Воспоминания маленькими пауками забегали по коже. Он работал на заводе всего несколько месяцев, еще когда ему было двенадцать, но усталые лица и лежащая повсюду пыль казались знакомыми, словно он ушел отсюда вчера. То были трудные времена – его мать еще не нашла театр, а он еще не встретил Фирин. Больше всего Брегану хотелось развернуться, уйти и не возвращаться.

Он и так еле заставил себя прийти.

За это утро он допросил большинство реформистов, участвовавших в штурме тюрьмы, но добился от них только размытых ответов и невнятного вранья. К полудню он вернулся в театр проведать Фирин, и стоило ей открыть глаза, как он тут же решил плюнуть на допросы и остаться с ней. Он все равно не надеялся, что последний реформист в списке Дрейфи расскажет ему что-то новое.

И тут Фирин нагло соврала ему.

Он искал ее повсюду после Кровавого Пятдня, в том числе на торговом рынке. Возвращался туда снова и снова, годами, лишь бы проверить, не слышал ли кто новостей. Если бы Фирин там работала, он бы ее нашел.

Ее секретность не была чем-то новым. Тем летом она постоянно отказывалась говорить об отце или своей домашней жизни, но она была единственным пятнышком света в бесконечном хаосе насилия, так что он прощал ей это. Но если теперь ее отец мертв, то почему она продолжала что-то скрывать?

Начальник фабрики шмыгнул носом и, не удостоив Брегана словом или жестом, пригласил его к лестнице, очевидно решив, что жетон выглядит убедительно.

Спускаясь на рабочий этаж, Бреган чувствовал давно зажившие раны на руках, те, которые мать перевязывала ему каждый вечер и которые открывались снова еще до рассвета. Даже во сне его руки отрабатывали заученные движения, грохот машин не стихал даже по ночам. Отчаяние навалилось на него, словно сугроб снега, мягко и медленно, грозя со временем похоронить его и заморозить насмерть.

Вслед за управляющим он шел мимо множества столов и скрючившихся над ними рабочих, и гора тяжести на его плечах шевелилась, принимая новую форму. Они выиграли целую битву за свободу этих рабочих, и тем не менее в этой комнате не изменилось ничего, кроме пропавших с их запястий браслетов.

Может, в чем-то Дрейфи был и прав. Революция стала лишь началом.

Оставалось лишь уточнить, началом чего.

Управляющий фабрики остановился. На противоположном конце ряда одна из реформисток, помогавшая с освобождением Пятерки, сосредоточенно управлялась с силовым ткацким станком.

– Эспурра? – окликнул ее Бреган поверх всеобщего шума. – Поговорить надо.

Темноволосая женщина средних лет дернула за рычаг, и механизм с дрожью остановился. Поджатые губы натянули каждую морщинку на ее лице, как якорь сеть.

– На пять минут могу ее отпустить. – Владелец фабрики показал на часы на стене.

– Отдельную комнату можно нам? – спросил Бреган.

Губы мужчины изогнулись в улыбке.

– Пять минут.

У Брегана не было времени ставить гада на место, так что он позволил ему уйти и развернулся к Эспурре. Она присоединилась к реформистам около шести месяцев назад и была одной из тех, кто сплотился вокруг Дрейфи. Во время восстания она штурмовала ставскую тюрьму с винтовкой на спине. Одна из лучших снайперов во всем движении – и вот теперь она стояла перед ним, крутя в пальцах складки рабочего фартука. В животе у Брегана свернулось что-то тяжелое. Столько всего еще надо было изменить.

– Пара вопросов про тюремный налет, – сказал он. – Что там произошло с охранниками, когда я зашел в башню?

– Их было четверо, – ответила она, достаточно резко, чтобы ее было слышно сквозь шум. – Трое мужчин, одна женщина. Они прекратили стрелять. Потом тот, который со сломанным носом, – она показала на свое лицо, – и молодой белобрысый спустились, одни, с поднятыми руками. Поговорили с мистером Дрейфи.

– И что сказали?

Она пожала плечами:

– Что они сохранили заключенным жизнь и хотят быть оставлены в покое.

Эту историю Бреган уже слышал от других бойцов, почти дословно. И он в нее не верил.

– Я знаю, что Дрейфи собирается выдвигаться в президенты, – сказал он, меняя подход.

Она моргнула:

– А при чем тут охранники?

– Вот это я и хочу понять.

– Прости. Ничем не могу помочь. – Последние слова Бреган не расслышал, а прочитал по ее губам, потому что ее станок снова взревел.

– Эспурра! – крикнул он.

Она снова дернула рычаг и посмотрела на него в упор.

– Они оставили твоего отца в живых, Бреган. Им тоже хотелось жить. Тебе так хочется их за это наказать? – Я не собираюсь никого наказывать.

Она дернула подбородком на часы, висящие на перилах балкона, откуда за ними наблюдал управляющий фабрики, и сняла со станка челнок, чтобы продеть в него новые нитки.

– Когда освободимся, можем еще поговорить? – спросил Бреган.

– Нет. Я больше ничего не знаю.

Управляющий направился к лестнице. Бреган тихо рыкнул. Можно было попросить Эспурру зайти завтра в участок, расспросить ее еще, но разве она бы ему что-то сказала? К тому же если она и правда в сговоре с остальными, то за ночь они придумают еще больше историй.

Бреган преградил дорогу управляющему:

– До которого часа ее смена?

Мужчина наморщил нос, но ответил.

К нужному часу Бреган стоял в тени заколоченного продуктового на другой стороне улицы. Вместе с другими рабочими Эспурра перешла в серое фабричное общежитие за углом. Когда она скрылась внутри, он последовал следом.

Слившись с потоком рабочих, он дошел до пятого этажа. Там она нырнула в комнату, но, прижав ухо к двери, он смог разобрать только смех и визг маленьких детей. Ничего подозрительного. Запомнив, в какой части здания находится ее квартира, он нашел ближайший выход и уселся на карнизе поблизости, наблюдая за входящими и выходящими людьми. Какое-то время по другую сторону занавесок плясали силуэты семьи Эспурры, потом свет погасили.

Бреган уже почти успел сдаться, когда Эспурра вышла из черного хода здания. Покрутив головой, она поправила на плече лямку тяжелой сумки и направилась вниз по улице.

Он последовал за ней.

Выйдя прямиком к Центральному каналу, она поймала идущую вверх по течению лодку. Бреган подозвал к себе гондолу и заплатил ее владелице, чтобы она плыла следом. Когда Эспурра спрыгнула на берег на западной окраине Округа рабочих, Бреган проследил за ней до заброшенного здания, где она спустилась по лестнице в подвал. Выглянув из-за края перил, Бреган разглядел ее затылок. Она постучала пять раз. Дверь открылась. И прежде чем отскочить из поля зрения, Бреган успел увидеть вспышку пепельно-светлых волос.

Один из тюремных охранников.

Сцена двадцать третья

Фирин

Сейчас

Мы с Найф обыскали весь храм сверху донизу, но Шури так нигде и не нашли. Прошло уже несколько часов, а от нее все еще не было ни слуху ни духу.

– Сидд с Шури давно вообще с труппой? – спросила я, пока мы складывали белье на задних скамьях. Многие из них все еще были покрыты зловещими бурыми пятнами. Льняное платье, которое Найф мне отдала – одно из ее собственных, – было мне немного велико и болталось. Оно пахло теми же лавандовыми духами, которыми всегда пользовалась Эсмаи, и несмотря на то, какой мягкой и чистой была ткань, мне хотелось чесаться.

– Они сначала были только с реформистами, потом уже с нами, – ответила Найф. – Толку было мало, так как мы не могли ничего поставить, но Сидду стало интересно, он обратился к Мезуе. Она согласилась дать ему попробовать, и вот где-то три недели назад они переехали к нам в подвал.

Устало вздохнув, она обвела взглядом пустой храм. Волонтеры растащили всех мертвых по похоронным кораблям, а раненых перенесли в больницу. Теперь зал казался куда больше, чем был накануне.

– Все это похоже на какой-то дурной сон, да? – тихо спросила она.

– Похоже, – согласилась я.

Она похлопала меня по руке:

– Ну, я рада, что ты тут. Особенно ради Брегана.

– Я тоже рада, – ответила я, складывая последнюю простынь на стопку.

Я в состав труппы никогда не входила, но все они, судя по всему, знали, кто я такая и как связана с Бреганом. Странно это было, что меня помнят. Словно, глядя на меня, люди видели старую версию. Как иллюзия, которую невозможно снять. Не могла решить, что я по этому поводу чувствую.

Найф подняла стопку белья:

– Это надо в подвал отнести.

– Давай я, – предложила я.

Чтобы придумать неподозрительный способ занять место Шури, надо было узнать о ней побольше – а люди всегда оставляют частички настоящих себя там, где спят.

Сложив белье в шкаф, как мне и было сказано, я прошлась по коридорам между самодельными спальнями, пытаясь найти место Шури. Каждый уголок подвала был забит небольшими воспоминаниями: приколотыми на стены рисунками, сломанными музыкальными инструментами, потрепанными книгами в кожаных переплетах. Я провела пальцами по деревянной ширме, украшенной изображением Великой Катастрофы – события, упомянутого в каждой религии. На этом рисунке из-под земли бил похожий на солнце огонь и его лучи расщеплялись на концах, превращаясь в реки, холмы и цветы, словно любовное послание новым началам. Кунсиийская версия истории.

Комнату Шури я нашла на противоположной от Брегана стороне подвала. На полу лежали два бугристых матраса, набитые соломой. Возле левого из них на полу валялись зеленые кожаные ботинки, на боку, словно их бросили. Их носы были усеяны темными каплями. По кровати Сидда была разбросана мужская одежда, сваленная в кучу вместе с одеялом, словно он уходил второпях. В маленькой коробочке у изголовья лежала коллекция камней, разложенная с заботой, какую проявляют, лишь пытаясь сделать место домом. Рядом книга, раскрытая на странице, которую ему уже было не прочесть.

На втором матрасе не было ничего. Только подушка и аккуратно сложенное одеяло с краю. Я подобрала подушку. Если Сидд с Шури были так близки, как рассказывал Тэз, наверняка у них и комната была общая.

Может, она не пропала.

Может, она ушла.

Я уже шагнула было в коридор, но тут мой взгляд зацепился за ремень, торчащий между пустым матрасом и стеной. Потянув за него, я достала сумку. Потрепанная кожа, покрытая заплатками, казалась древней. Сначала я достала свитер, старый, расползающийся на нитки, в самый раз по размеру Шури. Значит, не ушла – вещи бы она здесь не бросила. Но если она жила здесь три недели, то почему ее кроватью словно никто не пользовался? Зачем прятать собранную сумку? Может, она думала, что ей придется уйти.

Порывшись глубже, я нашла деревянный мячик, вроде тех, которые дети катали на улице палками. Поднеся его к стремительно угасающему свету дня, я провела пальцем по стертой эмблеме – не то молот, не то лошадь. Снизу были выбиты слова: «Святой Хекет». Важный гвинский покровитель труда и упорства. Храм? Магазин? Я нахмурилась. Шури не было гвинским именем.

В сумке осталась только маленькая записная книжка. Пустая. Ни рисунков, ни записей. Только пустые засаленные страницы. Я бросила ее на матрас – и оттуда выпали засушенный цветок и старая листовка.

– Чтоб тебя, – пробормотала я.

На островах Икета не росло диких цветов. Это была диковинка с материка. И если он развалился бы, то Шури точно бы поняла, что в ее вещах кто-то рылся. Осторожно подцепив пальцами хрупкий цветок, я положила его обратно в книжку.

Листовка была рекламой танца сердзат в «Рояле». «Привидение из Первотока», месяц назад. На задней стороне смазанными чернилами был написан адрес, знакомый мне по изучениям «Рояля» много лет назад – адрес дома Весканоры в Наскальных усадьбах. Я повертела листовку в руках.

Тэз намекал, что намечающаяся конкуренция между «Роялем» и «Тайными Игроками» была делом личным. Если так, то откуда у Шури домашний адрес владелицы «Рояля»?

Раздавшиеся на лестнице шаги грохнули, словно выстрелы. Со вставшим поперек горла сердцем я затолкала листовку и книжку обратно в сумку и все это на место между матрасом и стеной. Шаги становились громче. Выскочив в коридор, я врезалась в Найф.

Танцовщица ахнула:

– Вот ты где, Вота. Шури нашлась.

В кухню наверху было невозможно протолкнуться, даже если бы мы попытались. Там собралась вся труппа, за исключением Брегана, и их тянуло к Шури, как мотыльков к свету. Та сидела, ссутулившись, за столом рядом с Джаари и выглядела как сама смерть. Ее туника и штаны были целиком заляпаны кровью Сидда. Впалые щеки, прилипшие ко лбу грязные волосы.

В дальнем углу комнаты стояла Мезуя, скрестив руки на груди, и наблюдала за ней. За несколько лет с труппой я видела директора неоднократно, но мы ни разу не разговаривали. Правда, когда наши взгляды встретились, она поджала губы. Прекрасно помнила, кто я такая. Оставалось надеяться, что мое актерское мастерство ей тоже запомнилось.

– Во имя мудрейшего короля, где тебя носило? – спросила Джаари, заключая Шури в объятия, которых та, казалось, не очень-то и хотела.

На долю секунды, так быстро, что мне могло и померещиться, Шури поймала мой взгляд. А потом она выпуталась из рук Джаари и взяла предложенную Тэзом тарелку похлебки.

– Просто прогуляться ходила, – сказала она. Пальцы на ручке ложки дрожали.

– Ну, мы рады, что ты вернулась, – сказала Мезуя. Все развернулись к ней. – Итак, прошлой ночью мы потеряли многих. Нам всем больно. Понимаю, никто из вас не хочет сейчас думать о театре, но придется. Впервые за полвека мы можем поставить спектакль, не боясь казни. То, что мы сидим сегодня здесь, живые, – это привилегия. И мы признаем ее, воспользовавшись новообретенной свободой как следует.

– А в «Рояле» правда собираются ставить «Пиратскую вдову»? – спросил кто-то.

– Да, – спокойно ответила Мезуя. – Но мы и так знали, что если ставов свергнут, то Весканора добавит в свой репертуар и обычный театр, помимо сердзата. Мы тут можем только переиграть ее. Но «Сеорсуса», к сожалению, придется отложить.

По кухне пробежался взволнованный шепот.

– И что мы ставим вместо него? – спросила Джаари.

– Мы ставим «Милый зимний вечер», – ответила Мезуя. – Тэз будет отцом, я – королевой, а Шури – Гайдрой. Остальным достанутся эпизодические роли.

Пока она говорила, Шури ела на автопилоте, словно утонувшая в скорби, но за ее невинной маской кипели мысли. У меня закололо в затылке. Она явно не собиралась цепляться за эту работу. А что тогда? Уйти из «Игроков»? Или все было куда хуже? Может, она собиралась их предать? В голове всплыла листовка. Адрес. Могла ли она быть шпионкой из «Рояля»? Сколько денег могла заплатить Веска за планы Мезуи?

– Шури? – спросила Мезуя.

Шури чуть из кожи вон не выпрыгнула:

– Да?

– Будешь играть Гайдру.

– Хорошо.

Мезуя нахмурилась:

– Ну тогда на этом все. Завтра приступаем.

Кухня взорвалась шумом голосов, скрипом лавок и звоном ложек. Во всеобщем хаосе, пока все выстраивались в очередь за ужином, Шури положила ложку, утерла подбородок и проскочила между людьми, словно призрак. Проходя мимо в зал, она даже не удостоила меня взглядом. Мезуя наблюдала за тем, как она уходит.

Опять уходит, прямо посреди ужина.

Я вышла за ней, но потом услышала Найф:

– Уверена, что она потянет? – Танцовщица присоединилась к директору в стремительно растущей очереди.

– У нее нет другого выбора, – ответила Мезуя.

Вот только это было не совсем так. Сердце бешено заколотилось, на задворках сознания раздался голос отца: «Ничего не оставляй на волю случая». Еще одно правило, благодаря которому я была до сих пор жива.

Можно было предложить подменить Шури, пока она скорбит, даже получить временное место среди «Игроков», но дальше-то что?

Мне нужна была безопасность, позиция, на которую я могла рассчитывать. Без «Игроков» мне было больше некуда идти.

Если Шури и правда планировала предать труппу, нужно было найти доказательства. Ухватиться за шанс избавиться от нее с концами.

Я прошла глубже в зал. Стоило мне завернуть за угол, как из подвала выскочила фигура. Скрывшись в тенях, я разглядела силуэт Шури. Она держала в руках сумку. Выйдя в зал, она прокралась по проходу и нырнула за дверь.

Дойдя до края площади Совеста, она бросила взгляд через плечо и свернула в переулок. Я кинулась за ней.

Сцена двадцать четвертая

Фирин

Сейчас

Шури направилась на северо-запад, петляя запутанным сумасшедшим маршрутом через Округ торговцев. Следуя за проблесками светлых волос вдалеке, я пробиралась через переулки, полные обломков, и бульвары, засыпанные осколками стекла и щепками после восстания. Уже начали закрадываться подозрения, что Шури заметила слежку, но тут она вышла в Коммерческий район, всего в одной улице от «Рояля».

К театру она, впрочем, не направилась. Вместо этого подбежала к небольшой группе людей, топчущихся у входа в «Воронье Гнездо» – заведение, славящееся своими приватными обеденными залами. Было ясно еще издалека, что стояли там в основном рабочие и зеты, а вовсе не управляющие, как бывало раньше. Когда группа зашла внутрь, Шури нырнула за ними.

Потянув за нитку иллюзии, я удлинила нос, добавила щекам округлости. Подходя ко входу, я превратилась в неприметную заводскую рабочую в великоватом платье Найф и свитере с заплатками. У двери стоял, привалившись к стене, рабочий, словно бы охраняющий проход, но он почти не обратил на меня внимания. Я шагнула внутрь.

Все столы таверны были отодвинуты к стене, чтобы дать место толпе из самых разных классов – в основном, впрочем, бедных. На фоне отполированной комнаты люди казались спутанным цветным ковром. Воздух был мутным от сигаретного дыма.

Шури стояла у бара с несколькими молодыми людьми, вцепившись в лямку сумки. Я подошла, скрываясь за спиной высокого мужчины в оливковой кротовой куртке, почти как у Брегана.

– Сочувствуем насчет Сидда, – сказал он.

Ответа Шури я не расслышала, так как она пробубнила его, уткнувшись в чью-то грудь.

– Он был хорошим бойцом, – добавил мужчина.

Складывалось впечатление, что они были не очень-то хорошо знакомы.

Рискнув подсмотреть, я разглядела, как Шури утирает лицо рукой.

– Спасибо. Я знаю, он хотел бы быть сегодня здесь. Он считал вас всех...

– Как думаешь, есть вообще шансы, что он победит? – спросил другой мужчина поверх ее головы.

Тот, что стоял рядом со мной, фыркнул:

– Обязан. Иначе зачем все это?

– Говорят, голосование может быть нечестным.

У Шури задрожал подбородок, но никто не обратил внимания, уже перейдя от ее скорби к какому-то политическому обсуждению. Один из мужчин даже встал перед ней. Отвернувшись, я помахала бармену. В двери с порывом ветра ввалилось еще больше рабочих, активно что-то обсуждающих. Это поэтому Шури была такая странная весь день? Потому что планировала прийти на политическую встречу? Потеребив в пальцах рукав свитера, Шури отошла от компании. Бармен протянул мне стакан эля.

Я почти было пошла за Шури, но передумала. Вместо этого я взяла стакан, сползла вниз по стойке и столкнулась с ближайшим ко мне мужчиной. Немного эля выплеснулось ему на бок.

– Ох, простите меня, – ахнула я с певучим гвинским акцентом. – Простите, пожалуйста.

Он развернулся, не оставляя между нами почти никакого пространства.

– Ничего страшного. – Заметив, что я не отстраняюсь, он улыбнулся. От него пахло соляркой.

– Та девушка, с которой вы говорили только что, – сказала я. – Вот точно же где-то ее видела, но никак имя вспомнить не могу.

– Шури?

– Точно Шури?

– Да, Шури Сааинс. Она зетка.

– Понять не могу, откуда ее знаю.

Он пожал плечами, явно больше заинтересованный в моем лице, а не словах.

– Они вечно вместе ходили с другим зетом, парнишкой Сиддом. Вроде как вместе из Колыбели сбежали.

Эмблема на мяче в ее сумке.

Колыбелью называли район заводских детских приютов. Один из них был назван в честь святого Хекета. Вот откуда я знала ту картинку. Шури была сиротой.

– Вы, случаем, не наверх идете? – спросил мужчина.

Я залпом осушила стакан:

– Возможно.

Он чуть отстранился, и его куртка распахнулась, открывая край блестящего жетона на рубашке:

Он был одним из новых полицейских барона Хулея.

Вскинув подбородок, я подмигнула и спиной вперед отошла в растущую кучу рабочих. Благословляя святых, что в таверне была такая толпа, я нашла взглядом самую богатую женщину, какую смогла: торговку, смеющуюся над чем-то с мужем и компанией рабочих. Я стащила со спинки ее стула милую шерстяную курточку.

Шури была сиротой и бунтаркой, а значит, у нее, вероятно, было так же пусто в карманах, как у меня. А если так, то вряд ли она собиралась добровольно уходить из «Игроков».

Накинув украденную куртку и подняв капюшон, я потянула за иллюзорную нить. Пока я шла за Шури на другой конец таверны, под ребрами вспыхнул жар, по коже пробежалось легкое покалывание, делая ее чуть смуглее. Кости ныли, растягиваясь, перспектива изменилась – я стала выше. Волосы стали длиннее, сползая ниже по спине под курткой.

– Шури Сааинс? – окликнула я.

Она обернулась, увидела мое лицо и торопливо заморгала. Ее щеки были мокрыми от слез.

– Аза Сочьятова?

– Да, – сказала я с надменным ворставским акцентом звезды «Рояля».

– Чем... могу помочь? – заикнулась Шури.

Я осмотрела комнату из-под капюшона и наморщила нос. Сочьятову бы и силой в такое место, в толпу рабочих, не затащили. Только если по очень важной причине.

– Аза Весканора хотела узнать, когда увидит тебя снова, – сказала я.

Шури резко расплылась в истеричной улыбке, острой, словно приготовленный к защите нож.

– Никогда. Передайте, что я ее прекрасно поняла, как и Сидд. – Ее голос надломился. – Мы нашли работу в другом месте.

Я спрятала удивление за презрительным фырком:

– Ясно.

– А, и да, Со-чья? – добавила она, разбивая фамилию женщины торгового класса пополам, чтобы подчеркнуть свое неуважение. – Передай, что работать в этой яме классовых ненавистников мне не очень-то и хотелось.

Развернувшись, она растворилась в толпе.

Я прикусила губу, наконец-то сложив все кусочки правды. Шури была сиротой из Колыбели. Сидд, тоже сирота, был ее близким, возможно, ее единственным близким человеком. Они оба обратились к Весканоре в поисках работы, получили отказ и оказались у Мезуи. Судя по пустой кровати, Шури не привыкла иметь свой дом. Скорее всего, сумку она носила с собой, чтобы защитить свои вещи.

Я покосилась на компанию у бара. Непохоже было, чтобы Шури пришла сюда ради разговоров о политике. Оставалось предположить, что она пришла к людям, которые знали Сидда и боролись с ним плечом к плечу. Людям, которые, в отличие от тех, что в театре, не давили на нее. «Игроки» были добры, но им было необходимо, чтобы она сыграла на отлично, несмотря на скорбь.

Сняв с себя дорогую куртку, я сменила ее на другую, со спинки стула уже другой женщины. По дороге к подсобке в прихожей я прихватила еще и шарф молодой рабочей, для полного образа. Скрывшись из поля зрения главного зала, я накинула новые вещи – толстые и шерстяные, практичные, но некрасивые.

«Ключ к цели хранится в самых потайных желаниях твоей жертвы».

Шури жаждала человеческой близости. Раз Веска отказала ей в работе, то вряд ли она собиралась бросать роль в «Игроках», как бы дурно ей ни было. В конце концов, они были последним подобием семьи, оставшимся у нее после смерти Сидда.

Если только я не предложу ей кое-что получше.

Сцена двадцать пятая

Бреган

Сейчас

С каждой проходящей секундой становилось все сложнее стоять смирно. Бреган прислонился к деревянным перилам подвальной лестницы – достаточно близко, чтобы видеть свет за тонкими занавесками единственного окна, но достаточно далеко, чтобы быстро скрыться за углом, если кто-нибудь выйдет наружу.

Еще когда Эспурра только спустилась в подвал, он нашел мальчишку-посыльного и отправил его с сообщением для ближайшего полицейского. В подвал был только один вход, так что все причастные все еще были внутри, но он не хотел врываться туда в одиночку.

Рука сама потянулась к бедру, но пальцы схватили лишь пустоту. Четыре года мечтал поскорее избавиться от спрятанного под одеждой оружия, и вот всего два дня – и он уже тянется за пистолетом. Так как его не было, Бреган достал выделенную ему правительством дубинку и повертел отполированное дерево в ладони.

Хрустнул под ботинками гравий. В конце переулка появился вернувшийся посыльный, а вслед за ним знакомая фигура. Аддим Таидд. Бреган мысленно выругался. Ему совершенно не улыбалась встреча со вспыльчивым, жестоким Аддимом, но для налета он был не худшим человеком. Ставы убили еще больше членов его семьи, чем у Брегана.

Наклонившись, Аддим сказал что-то мальчишке, и тот торопливо скрылся. Аддим выпрямился:

– В чем дело, Бреган?

– Тише ты. – Брегану в нос ударил терпкий запах эля. – Ты вообще на службе сейчас?

После смены режима Аддима назначили одним из начальников полиции в восточных кварталах Округа рабочих – то есть на противоположной стороне острова. Это был не его участок.

– А ты? – парировал Аддим. – Я думал, ты вообще в наши ряды не собирался.

Бреган сверкнул ему инспекторским жетоном:

– Я проследил досюда за Эспуррой Беспе. Она в подвале с одним из сбежавших ставских охранников. Я хочу их допросить.

Аддим посмотрел на здание.

– Но Эспурра же с реформистами.

– И она прячет беглеца.

– Я думал, те охранники сохранили жизни Пятерке.

Бреган чуть не рассмеялся. Что-то Аддим не очень волновался о виновности тех ставов, которых пачками казнили в ту ночь.

– Так ты поможешь или нет?

– Это тебя барон надоумил?

С тех пор как Аддиму отказали в роли комиссара, он затаил дурацкую обиду на барона Хулея, как будто это было его решение, а не голосование всего Совета.

– Никто меня ни на что не надоумил, – ответил Бреган. – Я выполняю приказ. Пошли.

Когда он направился к двери подвала, Аддим последовал за ним. Перед тем как с грохотом спуститься по ступенькам, он пробормотал что-то со словами «целовать» и «задницу», а потом, прежде чем Бреган успел схватить его за локоть, постучал в дверь, пять раз быстрой чередой.

– Открывайте.

Брегану хотелось его придушить. Дверь приоткрылась, показывая комнату едва больше каморки, освещенную тусклыми углями костра без печи.

– Аддим? – в проеме появилось усталое лицо Эспурры.

При виде Брегана ее слезящиеся глаза округлились, словно монетки. За ее спиной мужчина с угловатым лицом и светлыми волосами отступил назад, будто загнанный в угол зверь – второй став, который пожал Дрейфи руку в тюрьме. На полу комнаты лежала гора одеял, а рядом – сумка, полная еды и всяческой провизии.

Бреган обошел Аддима.

– На Свободных Островах Икет утаивание информации и покрывание преступников – это уголовно наказуемые нарушения.

Эспурра вскинула руки:

– Мы все можем объяснить.

– Он хочет сказать, – влез Аддим, – что у нас просто есть несколько вопросов.

Оба обвиняемых посмотрели на Аддима, и что-то запульсировало в воздухе. У Брегана остановилось сердце. События последней пары минут встали на свои места: то, как Аддим встал на защиту ставских охранников, как постучал первым, как явно пытался взять допрос на себя.

Было ли Аддиму что-то известно?

– Вообще-то нет, – сказал Бреган, доставая наручники, – вы оба арестованы за предательство правительства.

– Пожалуйста, – ахнула Эспурра.

За ее спиной охранник покосился на дверь.

– Пакуй его. – Бреган бросил вторую пару наручников Аддиму.

– Бреган, – сказала Эспурра, пытаясь спрятать руки за спину, – прошу, дай нам объяснить. Мне нужно домой, мои девочки там совсем одни, пожалуйста...

Бреган постарался не думать о смехе за дверью ее квартиры. Ему нужна была полная, настоящая история, и что-то ему подсказывало, что в присутствии Аддима он ее не получит.

– Руки, Эспурра, – сказал он.

* * *

Фирин

Сейчас

Стоя в коридоре у подсобки «Вороньего Гнезда», я подняла перед собой зеркальце. Углы моего лица заострились, волосы стали светлее – я стала почти Шури, но искаженной версией, словно бы потревоженным отражением в воде.

– Ну все, – раздался гулкий голос в глубине таверны. – Кто пришел на встречу, подходите по одному и называйте имя у двери. Вход только по приглашению.

Я нырнула обратно в забитый общий зал и пробралась к открытой лестнице в задней части комнаты. Шури уже поднялась наполовину, когда я оказалась у подножия.

– Шури? – окликнула я, на этот раз с хриплым акцентом с внешних островов.

Она замерла, перегнулась через перила, а потом побледнела. Люди торопливо проходили мимо нее, с любопытством косясь на нас.

– Мы можем... можем поговорить?

– Кто вы? – требовательно спросила она.

– Меня зовут Нира... Нира Сааинс.

– Ч-что? – Шури сбежала вниз, проталкиваясь против потока посетителей, и вгляделась в мои иллюзорные черты, так похожие на ее. – Это невозможно, – сказала она. Ее глаза были окружены паутинкой красных пятен.

Я скомкала в пальцах конец украденного шарфа.

– Ты так на нее похожа. На нашу ма.

– Моя ма умерла при родах, – резко сказала она.

По центру грудной клетки вспыхнул горячий узел, но я не обратила на него внимания.

– Может, так тебе сказала мать Джехма. Она не показалась мне честной женщиной.

– Вы знаете мать Джехму?

Лично не знала, но я слышала о печально известной матери Индустриальной школы святого Хекета.

– Встретила ее, пока искала тебя. Приплыла сюда с Нусиаса.

Услышав упоминание соседнего острова, всего в паре дней от Луисонна, Шури стиснула в пальцах края рукавов. Она узнала мой поддельный акцент.

– Но я и следа твоего найти не могла, – добавила я. – Даже когда поговорила с матерью Джехмой...

– Я была в подполье, – сказала Шури, – с реформистами.

Я кивнула:

– Кто-то сказал мне, что в труппе «Тайных Игроков» была Шури, что ты живешь в киррском храме. Я... видела, как ты вышла оттуда, и пришла сюда за тобой. Прости, если напугала.

Мы смотрели друг на друга, стоя посреди бурного хаоса таверны. И тут часы пробили позднее время.

Я подскочила:

– О нет, мне нужно бежать.

– Что? Почему?

– Мой корабль отплывает с первыми лучами. Нужно вернуться в порт. – Я схватила ее тонкие, костлявые ладони и почувствовала, как от прикосновения ее пробрала дрожь. – Я не думала, что поиски займут столько времени, и пообещала ма, что скоро вернусь. Она не... она не хотела тебя отдавать. Ставы, вот кто тебя забрал.

Довольно-таки распространенная история. Пусть официально на это разрешения никто и не давал, но все знали, что ставы набивали приюты Колыбели украденными детьми – особенно с внешних островов. Глаза Шури заволокло пеленой, и ее скорбь по Сидду превратилась в расплавленный металл. В животе что-то свело, но я заставила себя не отводить глаз.

Может, это и было ужасно – так обманывать ее в минуту страдания, – но я совершала вещи и похуже за награду поменьше. Шури не была шпионкой или бандиткой, но она была не в себе. Я должна была это сделать ради «Игроков», ради себя самой. «Милый зимний вечер» должен был увенчаться успехом.

– Поверить не могу, что нашла тебя, – прошептала я.

– Пойдем вместе, – сказала она, сжимая мои пальцы.

Я покачала головой:

– Не выйдет. Корабль набит под завязку. Но завтра будет следующий. Я бы подождала, но я уже заплатила, да и ма болеет. Я обещала ей... – Я проглотила конец фразы. – Ты приедешь?

Если бы Шури отплыла в Нусиас, ей бы потребовалась неделя, чтобы добраться туда, понять, что все это неправда, и вернуться.

Она бы пропустила больше половины репетиций «Милого зимнего вечера». За это время я смогла бы зарекомендовать себя в роли Гайдры, а потом уже думать о последствиях. Неидеально, но уж что есть.

Шури нахмурила бровь. Подняв ее руки, я притянула ее ближе, позволяя увидеть мое совершенно искреннее отчаяние.

– Ма и сама приезжала, искала, и не один раз, но она теперь так ослабла. Могу подождать тебя сутки в порту Нусиаса. Пожалуйста, приезжай.

Шури прикусила губу, затем кивнула:

– Конечно.

У меня вырвался дрожащий вздох.

Отпустив ее руки, я кинулась в толпу, притворяясь, что не слышу ее крика «Подожди!». К тому времени как она добралась до выхода, я уже исчезла в переулке. Грохоча ботинками о мостовую, я бросила взгляд назад убедиться, что она меня не преследует, и тут же влетела в целую группу людей.

В воздухе раздалось сразу несколько матерных восклицаний. Кто-то поймал меня за плечи. В поле зрения появились знакомые веснушки, и я замерла, словно деревянная.

– Бреган? – заикнулась я.

– Что... Шури?

На мне все еще было лицо Ниры Сааинс.

– Отпустите меня! – прорычала я.

Он отдернул руки, как от горячих углей, и я качнулась назад, замечая еще троих людей за его спиной. Двое были в наручниках, заключенные, а третьим был начальник полиции в оливковой куртке. Мужчина из бара.

Святые бы все побрали.

Я бросилась бежать.

Сцена двадцать шестая

Бреган

Сейчас

Дверь камеры с грохотом закрылась, скрывая из виду полные страха глаза светловолосого става и вторя крикам Эспурры ниже по коридору. Бреган повертел в руке ключ. Что Шури делала сегодня в Коммерческом районе? И почему сбежала от него?

Крики Эспурры резко оборвались, выдергивая его из раздумий. Через несколько камер от него Аддим прошептал что-то ей на ухо, прежде чем запереть дверь.

– Что это было? – требовательно спросил Бреган.

– Ты о чем?

– Ты только что что-то ей сказал.

– Ничего я не говорил.

Бреган знал Аддима с самого детства. И они достаточно часто играли в карты, чтобы он видел, когда парень врет. Аддим знал что-то об Эспурре и охранниках. Бреган готов был деньги ставить на то, что он и о планах Дрейфи на выдвижение был в курсе. Все складывалось. Аддим вечно искал драки, а ненависть к барону Хулею делала его прекрасной жертвой для предвзятой риторики Дрейфи.

Бреган помедлил, подумал, может, стоит попробовать вытрясти из него правду, но вместо этого развернулся к главному залу. Нужно было избавиться от Аддима, а не ругаться с ним.

Пустой ночной штаб гулко звенел эхом их шагов.

– И какой план? – спросил Аддим. – Выдашь им адвокатов? Будет суд?

Бреган замер.

– Да как тебе совести вообще хватает притворяться, что тебя интересуют их права? После Бакуита? После недавней казни?

– Так вот из-за чего у тебя хрен узлом завязался. Из-за Бакуита? Это два года назад было.

– Ты его хладнокровно убил. – Бреган моргнул, вспоминая гримасу боли на старческом лице.

Пистолет. Забрызганная кровью комната. Два года назад старый друг его дедушки предал реформистов во время первой попытки освободить Пятерку. Аддим застрелил его в упор, никого не спросив.

– Бакуит был обузой, даже не надо мне тут... – Аддим подавился, заметив кого-то за спиной Брегана.

Обернувшись, Бреган оказался нос к носу с собственным отцом.

– Па?

Па не мигая смотрел на Аддима. Впалое лицо побледнело. Бреган еще не говорил ему, что старый друг их семьи был мертв или что Бакуита казнили как шпиона.

– Что ты тут делаешь? – спросил Бреган. Ночь была в самом разгаре.

– Тебя ищу.

Аддим тяжелым шагом удалился к стойке ресепшена, и Па проводил его взглядом. Вид у него был такой, словно он не спал с самого восстания.

– Как твое расследование?

Два дня назад Бреган оставил отца в квартире, выделенной ему новым правительством. Накануне он пытался зайти в гости, но па там не было.

– Прости, что я вечно занят.

– Не извиняйся. Я в порядке. Как дело продвигается?

Бреган вздохнул, чувствуя, как опускаются плечи под весом его открытия.

– Вот только что поймал реформистку с одним из ставских охранников. Одну из тех, что вечно вьются вокруг Дрейфи. – На него резко навалилась огромная усталость.

– Это хорошо. Дальше что?

– Допрос. Но мне нужно убрать Аддима с дороги.

Па прищурился:

– Думаешь, он что-то знает?

– Да.

– На каких основаниях?

– Чуйка, – признался Бреган.

Голос Аддима эхом отдавался от отполированных стен зала, становясь все выше, – он активно жестикулировал, разговаривая с комиссаром, который только что появился из противоположного коридора.

– Доверяй себе, – сказал па. – Таидды преданы делу, но на них не всегда можно положиться.

Брегану тошно было от того, какая это была правда. Четыре года назад отец Аддима самовольно взорвал личный корабль ставского политика, вместе со всей его семьей, включая женщин и детей. Ответ ставов был жестоким, длился месяц и завершился Кровавым Пятднем. Бреган надеялся, что Аддим успокоится, когда сам станет отцом, но его сыну был уже год, а Аддим стал лишь более агрессивным. Как и Том Дрейфи.

– Вы разделили арестованных? – спросил па.

Бреган кивнул.

– Их всего двое.

– Когда нас впервые поймали, ставы изолировали нас на неделю, прежде чем начали допрос, – сказал па, глядя на ряды тюремных камер. – Изоляция была чуть ли не хуже пыток.

Бреган постарался не смотреть на рваные шрамы на голове отца. К горлу подступила желчь вперемешку с отвращением. Как говорить с человеком о пытках, которые он перенес?

– Это ужасно, – жалобно сказал он.

– Это эффективно.

У Брегана сбился пульс.

– Считаешь, мне стоит их изолировать?

– Думаешь, Дрейфи что-то замышляет и они в деле? – Па стоял неподвижный, как статуя, заперев все эмоции за чувством цели.

– Ну да, но...

– Но у тебя нет доказательств.

– Еще нет. – Бреган утер ладонью лицо, словно вес предлагаемого отцом можно было вот так взять и стереть. Па был прав. Ему нужно было заставить заключенных говорить, а изолировав их, он еще и проверил бы верность Аддима.

Бреган направился к Аддиму и комиссару.

– Надо допрашивать их сейчас, пока они еще в шоке, – размахивал руками Аддим. – Было бы...

– Отличная работа, Нимсаирт. – Комиссар обошел Аддима, чтобы крепко пожать Брегану руку. – Один из четверых, да еще и соучастница.

Бреган расправил плечи:

– Сэр, хочу оставить заключенных в изоляции до завтра. С едой, но без контакта с людьми.

– Что? – Взгляд Аддима метнулся к Брегану, как дуло пистолета, но Бреган не отвел глаз. Это было его дело.

– Идите домой, Таидд, – сказал комиссар. – Ваша смена окончена.

Аддим помедлил, но в конце концов удалился. Хлопнула входная дверь. Во внезапной тишине голова Брегана начала пульсировать от боли.

Он повернулся к комиссару:

– Сомневаюсь я насчет чистоты намерений Таидда.

Мужчина тяжело вдохнул, потом выдохнул:

– Серьезные обвинения, инспектор.

– Никого ни в чем не обвиняю, сэр. Просто волнуюсь. Пока заключенные в изоляции, пусть все посещения и попытки войти в их камеры записываются.

– Хорошо. Я отдам приказ.

Когда Бреган вернулся к отцу, на его спине будто бы лежало уже целое здание. Па смотрел на него, убрав руки в карманы. Бреган выдавил подобие улыбки.

– У тебя жетон, – сказал па.

Улыбка испарилась, и Бреган запахнул куртку, скрывая предательский кусок металла.

– Временная работа.

– Я слышал, у них сейчас полно мест. Сделают тебя нача...

– Нет.

Па уставился на него:

– Ты собираешься вернуться в труппу.

Бреган не ответил. Ну разумеется, он собирался вернуться.

Лицо отца исказилось тенями. Он никогда не понимал любовь ма к театру, не одобрял участие Брегана в постановках. Он хотел от Брегана поддержки реформистского движения, и Бреган в результате присоединился к нему, но теперь он от всего этого устал. Ему просто хотелось насладиться такими трудами выбитой свободой, но он не знал, как объяснить это так, чтобы па понял. После всего, что случилось этой ночью, он уже одной ногой стоял в объятиях усталости.

– Это все из-за девчонки, да?

Бреган напрягся:

– Что?

– Той, с которой ты водился. Я слышал, она вернулась. Что, упустишь такую возможность ради развлечения?

– Так вот чем ма для тебя была? Развлечением? – Острое как нож обвинение вырвалось у него нечаянно – и ударило отца ровно в грудь.

Бреган сделал шаг назад, сжав кулаки и чувствуя взбирающийся по шее жар. Па попал в тюрьму по вине ма, но это никак не меняло того, что бо́льшую часть детства Брегана реформисты получали куда больше внимания и верности отца, чем его собственная семья. Годы отсутствия, недоговорок, страха казни это тоже не отменяло. Еще несколько лет назад Бреган поклялся, что никогда не поступит так с Фирин.

На отчаяние на лице па было так же больно смотреть, как на полуденное солнце, но у Брегана не было сил извиняться. Он просто ушел.

* * *

Фирин

Сейчас

Вернувшись в храм, я вертелась на койке Брегана, пытаясь расслышать среди шелеста тихого дыхания шаги Шури. В конце концов, поняв, что уснуть не смогу, я стащила помятый экземпляр «Милого зимнего вечера» с чьей-то полки. Но даже разучивание роли при свете свечи не могло успокоить током бегающее по позвоночнику ожидание.

Глубокой ночью раздались знакомые шаги – слишком тяжелые, чтобы принадлежать Шури. Я нырнула под старое одеяло Брегана и закрыла глаза – за секунду до того, как он остановился у входа в свою спальню. Шурша тканью, он подошел ко мне.

Он опустился на колени, окутывая меня своим запахом. Я постаралась дышать медленнее. Когда он отвел волосы с моей шеи, я едва смогла справиться с инстинктом и не перекатиться на спину. Но потом он подтянул одеяло повыше и поцеловал меня в лоб, и мое сердце разбилось.

Он арестовал кого-то этой ночью. Я видела его с одним из новых полицейских. Мне нельзя было сейчас оставаться с ним наедине. Только не пока он работает на барона Хулея и при этом умеет видеть меня насквозь. И все же это расстояние между нами было таким неправильным.

Он отстранился, и было слышно, как он ложится на пол. Когда его дыхание выровнялось, я рискнула приоткрыть глаза. Он лежал у самого входа в комнату, подложив сумку под голову вместо подушки. Темные ресницы ярким контрастом выделялись на бледной коже. Одна рука сложена под головой. Меня пробрало болезненной дрожью.

Где-то в подвале кто-то пошевелился.

Я приподняла голову, прислушиваясь, не Шури ли это, но звуки доносились не от лестницы. Зашуршала одежда. Кожа к коже. Учащенное дыхание, приглушенные стоны. Внутри свернулся жар – по подвалу пронеслись узнаваемые звуки занятий любовью.

Бреган тихо вздохнул и чуть повернулся. Край рубашки задрался, обнажая полоску веснушчатой кожи, с которой мы когда-то были так близко знакомы. Стало трудно дышать. Я обвела взглядом его силуэт, мерно вздымающуюся во сне грудь, представила, каково было бы лежать с ним рядом. Были бы его касания такими же? Подошли ли бы мы друг другу так же идеально, как тогда? Или мы нашли бы что-то новое, может, даже смелое там, где успели повзрослеть? Я поерзала под одеялом, словно мне стало тесно в собственной коже. Четыре года я мечтала о нем, представляла его на месте других, жаждала его во всех возможных смыслах, и вот он был совсем рядом. Его запах витал в комнате, словно наркотик.

Где-то вдалеке соитие любовников достигло пика. Я зарылась лицом в подушку Брегана. Так продолжать было нельзя. Я не могла сопротивляться ему.

Нужно было как-то убрать его подальше от барона.

Сцена двадцать седьмая

Фирин

Тогда

Моей страстью стало вождение за нос отца.

Узнав, что я пырнула ставского солдата, он превратился в еще большего параноика. Первые несколько недель он следил за мной, словно одержимый, но потом снова стал отдаляться, понемногу, день за днем. И вот он уже снова пропадал на несколько дней за раз. Я стала следить за его расписанием, закономерностями, заучила, какие из его личностей ходили в какую часть города, начала идеально разыгрывать отчаяние, когда он возвращался. Вскоре он начал казаться мне привидением, а не человеком. Шли месяцы, а я не слышала ни слова о бароне Хулее или ищущих меня ставах. Но старательно держалась подальше от контрольных пунктов. На всякий случай.

По ночам, пялясь в потолок квартиры, я ненавидела себя за то, что не стащила деньги барона, когда еще могла. Начинало казаться, что отцовские обещания жизни за морем всегда были ложью. Но приходил день, я сбегала в рабочий район, и в объятиях Брегана моя злость угасала.

– Смотри за ногами, – сказал он одним летним вечером на крыше его дома. – Я шагаю вперед, ты назад, вот так. Мы словно зеркалим друг друга.

– Покажи еще раз, – попросила я, запоминая его шаги.

Мы уже несколько недель репетировали чечетку для приближающейся постановки «Тайных Игроков» – «Мести Скарнти», в которой Брегану досталась главная роль. Я упивалась возможностью сосредоточиться на чем-то одном без остатка. У края волос собирались капли пота, мышцы приятно болели. Стремительно темнеющее небо заволакивало светло-серыми облаками. В виднеющемся вдали заливе возвышались недостроенные корабли барона Хулея, похожие на выброшенных на берег китов.

После третьей демонстрации я сказала:

– Ладно, кажется, поняла.

– Уверена?

– Да, – прошипела я с ухмылкой.

Мы превратились в две пары отбивающих ритм ног, порхая над крышей в безупречной гармонии. А когда закончили, за нашими спинами раздались хлопки.

– Ну что, можем звать тебя мастером и профессором, Бреган, – сказала Таира.

Танцовщица сидела на лоскутном одеяле, скрестив ноги, и кормила грудью ребенка, пока Эсмаи расслабленно лежала рядом. Длинные густые волосы спадали по обнаженному смуглому плечу Таиры и увивались вокруг бедер. Она была одной из немногих «Игроков», которых мне довелось встретить.

– Хореография очень красивая, – сказала я. – Кто, говорите, ее ставил?

Таира просияла:

– Моя сестра, Найф. Поверить не могу, что вы до сих пор незнакомы. Надо показать им с Мезуей, как ты танцуешь.

Я покосилась на Брегана, который уставился на носки своих ботинок.

– Давай еще раз пройдемся, – увильнул от темы он.

Я вспыхнула. Сколько бы раз я ни намекала, что умираю, как хочу встретить остальную труппу, он вечно держал меня подальше от своей жизни. И я не понимала почему.

Когда мы встали в позицию, ребенок Таиры начал плакать.

– Ну привет, Финнин, – проворковала Эсмаи, легонько щелкая крошечный сверток по носику. – Давай возьму ее; скоро подгузник менять. Все равно уже считай стемнело.

Таира благодарно улыбнулась, и у меня внутри все сжалось. Любовь членов труппы друг к другу сияла, словно солнце, так ярко, что невозможно было смотреть. Как же сильно мне хотелось погреться в этом свете, стать его частью.

Бреган обнял меня со спины. Я напряглась, но он и не заметил.

– Останешься подольше? – пробормотал он.

Я кивнула. Отца не должно было быть до завтра. Бреган уткнулся носом позади моего уха, но у меня внутри все было неспокойно. Почему он не подпускал меня ближе?

Пожарная лестница вздрогнула от торопливых шагов.

Через край крыши перемахнул мужчина.

– Эсмаи?

Пусть я его никогда и не встречала, я тут же узнала отца Брегана. Потрепанное лицо с темными кругами, буйные кудри цвета ночного неба, глаза как давно погасшие угли. Я содрогнулась от немедленного желания исчезнуть. Он работал на верфи барона Хулея.

Эсмаи поднялась:

– Все в порядке?

– Мы нашли тело Куана, – ответил Дэк.

Таира ахнула. Бреган побелел. Куан? Знала ли я это имя?

– Он все это время был у ставов. Кто-то разнюхал, что он в движении, неясно как. Его пытали... – Он заметил меня. – Ты еще кто такая?

– Подруга, па, – сказал Бреган, заслоняя меня собой.

Щеки вспыхнули. Он никогда не говорил отцу обо мне?

За три коротких шага Дэк оказался перед нами.

– Какого ты класса, девочка?

– Рабочего, сэр, – сказала я.

– Область какая?

Эсмаи схватила мужа за руку:

– Успокойся.

Он развернулся к ней:

– Как вы могли привести сюда чужую? И много она знает?

Я моргнула, глядя на Брегана. Он не подпускал меня ближе, потому что не доверял мне?

– Я пойду, – пробормотала Таира, потирая спинку Финнин.

Она испарилась за краем крыши, оставив меня наедине с семьей Брегана. Хотела было кинуться за ней, но тогда меня бы точно все заподозрили.

Я вышла из-за Брегана:

– Меня зовут Вота, сэр. Мой па работает в текстильной промышленности. Я просто помогаю с...

– Текстильная? Которая фабрика?

– Хлопковая.

– Которая машина? Как зовут?

– Дэк, – сказала Эсмаи.

У меня затряслись руки. История. Мне нужна была история. У меня уже должна была быть история, но я жила на размытых границах того, что изначально сказала Брегану, не желая добавлять деталей, которые могла бы потом забыть. И вот теперь Бреган смотрел на меня, ожидая ответа, и все мое вранье путалось в комок. Сосредоточься, Фирин. Мы только переехали? Или, может...

Дэк шагнул вперед:

– Кто твой па?

В мыслях пронеслись лица.

Сник. Рестув. Мизак. Мистер Финвейнт.

– Отвечай.

Я не знаю.

– Это абсурд уже какой-то! – рявкнула Эсмаи.

– Серьезно, па. Нормально с ней все.

Дэк вздернул верхнюю губу, похожий на загнанную уличную собаку. Больше страха, чем злобы.

Он снова развернулся к Эсмаи:

– Я знаю, ты не веришь в наше дело, но можно хотя бы постараться не подвести нас всех под монастырь?

– Пожалуйста, – сбивчиво выдавила я, – я просто...

– Пошли. – Бреган взял меня за руку, но мне нужно было убедить его отца, что мне можно доверять.

– Моего па перевели из порта пару месяцев назад, сэр, – сказала я. – Местный управляющий его уволил. Так что на текстильной он новенький.

Дэк нахмурился, но отец хорошо научил меня луисоннской политике, даже среди рабочего класса. Все знали, что управляющий в западном порту был беспощаден. Он нанимал людей и увольнял их так же часто, как пил. Дэк не мог знать всех новичков на текстильной фабрике. Пока что ему нечем было доказать мою ложь.

– Бреган, проводи Воту домой, – сказала Эсмаи. Приказ и предупреждение одновременно.

Бреган прожег отца взглядом, а потом потащил меня к краю крыши. Когда мы отошли на добрых четыре дома, он отпустил мою руку и запустил пальцы в кудри.

– Прости, пожалуйста. Надо было рассказать ему о тебе.

Я смотрела, как последние лучи солнца исчезают за горизонтом, превращая корабли на верфи в двухмерные силуэты. Руки тряслись. Впервые в жизни импровизация меня почти подвела.

– Так почему не рассказал? – спросила я. – Не хочешь видеть меня частью своей жизни?

Он развернулся ко мне лицом:

– Что?

Руки тряслись. От одной только мысли, что он может разозлиться, может уйти, начинали ныть кости, но я уже задала вопрос.

– Ты держишь меня где-то в сторонке, – тихо сказала я. – Не доверяешь?

Он моргнул.

– Нет, Фирин. Дело не... – Он подошел ближе, взял мое лицо в прохладные ладони. – Все совсем не так. Я просто... жутко боюсь. – Он притянул меня к себе, и следующие его слова гулом отдавались в его груди. – Когда я был маленьким, мой дядя присоединился ко Второму Восстанию. Они попытались взорвать Центральный, но порох подвел. Все провалилось, ставы его поймали, и... – Его голос надломился. – Я видел, как нодтакты вытаскивают моих тетю и брата – ребенка, который не имел к этому никакого отношения, – и ставят их к стенке. Ставы застрелили их у него на глазах. А потом и его самого.

По коже пробежала дрожь. Я знала, что он потерял часть семьи из-за ставов, но убийство ребенка ради принципа было отдельным уровнем зла.

– Святые, Бреган...

Когда я отстранилась, он не смотрел мне в глаза.

– Когда па присоединился к новой волне реформистов, он обещал, что такого не повторится. Что они будут давить на ставов без провокаций, бороться за постепенные перемены. – Он рассмеялся. – Разумеется, все это было брехней, и теперь они с бароном Хулеем планируют полноценное восстание.

Мои пальцы смяли его рубашку. Каждый раз, когда он упоминал, что барон Хулей с реформистами, у меня кровь стыла в жилах. Я до сих пор не знала, что случилось между бароном и отцом, куда отец дел деньги, но прямо сейчас Хулей мне угрожал меньше ставов. Ставы знали мое настоящее лицо. А он нет.

Бреган прокашлялся.

– Я много лет клялся себе, что никого не подпущу даже близко к реформистам. Отказывался давать ставам даже шанс забрать у меня кого-то еще. Но потом я встретил тебя. – Сердце сбилось с ритма. – Я не пытаюсь отстраниться от тебя, Фирин. Я пытаюсь тебя защитить.

Где-то за глазными яблоками вспыхнула горячая волна. У Брегана была семья, были люди, которые зависели от него, заботились о нем. Когда он встретил меня на крыше «Рояля», я не была необходима ему так, как он мне. И все равно он нарушил данное себе обещание, чтобы подпустить меня ближе. Я прижалась к нему.

Но он чуть отклонился назад:

– Ты не говорила, что твой па в порту работал.

Внутри меня все вздрогнуло, но я лишь запустила пальцы ему в волосы.

– Я думала, это неважно, – сказала я, проводя кончиками ногтей по коже его головы. Обычно от этого он всегда закрывал глаза, но на этот раз он оставил их открытыми, не отводя от меня взгляда.

– Ну конечно же важно. Я хочу знать о тебе все. На что похож твой день, чего ты хочешь, чего ты боишься... – Он провел пальцем по родинке на моей щеке. – Я хочу знать тебя, Фирин. Настоящую тебя.

Меня растили на импровизации. Я знала каждый акцент в Луисонне. У меня в кармане было множество лиц, но я не знала, что ему ответить. Я не была той, кем меня посчитал его отец, я больше не была воровкой, но кем меня делала жизнь, наполовину состоящая лишь из украденных деньков с ним? Когда я подняла взгляд, глаза Брегана были такими темными, что я видела в них свое отражение – ту, кем меня видел он.

Что-то внутри меня изменилось, словно осел фундамент под островами. Впервые в жизни я точно знала, кем хочу быть. Я не хотела плыть в Кунсии или Иакирру. Не хотела начинать заново. Я хотела быть здесь, с ним.

Он стал моим новым горизонтом.

– Я твоя, – сказала я, – и ты меня не потеряешь.

Его губы накрыли мои решительно, собственнически, и мы врезались в печную трубу. Между нашими телами сверкали искры.

– Фирин, – простонал он едва слышно, развязывая ленты на моем платье.

Я не стала его останавливать. При дневном свете я старательно прятала крестовидный шрам под тканью – не хотелось в очередной раз врать, чтобы объяснить его, – но ночью я выбрасывала осторожность на ветер. Поцелуи спустились ниже, вырывая у меня тихие вздохи.

За последние несколько месяцев я выяснила, что такое желание. Надевая разные лица, я узнавала о нем от женщин в борделе под нашей квартирой, а потом изучала каждый его аспект с Бреганом. Каждый, кроме одного.

Когда он опустил руку, чтобы запустить ее под мои юбки, я остановила его. Не отводя взгляда от его глаз, я скинула платье с себя до конца.

Я хотела его целиком.

Я хотела принадлежать ему полностью.

Сцена двадцать восьмая

Фирин

Сейчас

Когда я проснулась, Брегана в комнате не было.

Потерев глаза руками, я прогнала остатки сна – и легкую боль от его отсутствия – и пробралась на другую сторону подвала. Кровать Шури была пуста, ее сумки нигде не было. Либо она уже уплыла на Нусиас, либо не вернулась, но мне надо было убедиться, что ее нет.

Свет мерцал в щелке под дверью кухни на первом этаже. Внутри Найф и Тэз стояли у плиты в пижамах, готовили суп. Комнату окутывало облако тепла. Когда я перешагнула порог, на меня из угла выскочил комок темных кудрей. Я отпрыгнула в сторону, а маленькая девочка в штанишках и слишком большой для нее кожаной куртке ткнула в мою сторону деревянным мечом:

– Защищайся!

– Тише, Финнин, – сказала Найф. – Все спят еще.

Мои колени словно закостенели. Я уставилась на маленького пирата перед собой. Дочка Таиры. Тот карапуз. Финнин посмотрела на меня своими большими карими глазами, и внезапно эти четыре года показались пропастью длиной в целую жизнь. Я потерла плечи.

– А ты кто? – Она потянула меня за юбку.

Присев на корточки, я подмигнула:

– Можешь звать меня Вотой. Но на самом деле меня зовут Старки.

– Ну нет, Ужасная Старки тут я!

– Финнин, – шикнул кто-то еще. – Позже в пиратов поиграем.

Над корытом в задней части комнаты склонился незнакомый мне мужчина. Заправив огромную ночную рубашку в рабочего вида штаны, он оттирал обнаженные шею и грудь. Я обхватила себя за локти под платьем Найф. Все члены труппы, в том числе Бреган, так комфортно чувствовали себя друг с другом, словно были родными по крови.

– Поиграешь со мной в пиратов? – спросила меня Финнин уже тише. – Красивая родинка. – Она легонько коснулась моей щеки пальчиком. Кожу словно обожгло.

Мужчина вытер смуглую кожу досуха и надел круглые очки. Даже после умывания его руки остались перепачканы чернилами.

– Уж прости ее, – извинился он, отцепляя Финнин от меня. – Я Жак.

– Жак – наш дизайнер декораций, – сказал Тэз от плиты.

– Он мой па, – серьезно добавила Финнин, когда отец усадил ее на скамейку рядом с ним.

На столе перед ними высилась стопка плакатов для «Милого зимнего вечера». Пока что на них напечатали только фон – изображение ребенка за пианино. Имя исполнительницы главной роли все еще можно было изменить.

– Я Вота, – представилась я.

– Знаю, – ответил он.

Чтобы скрыть смущенный румянец, я повернулась к Найф:

– Подумала, вам не помешает лишняя пара рук.

Тэз с благодарной улыбкой бросил на стол пакет с картошкой. Найф положила рядом нож.

– Может, умоешься сначала? – предложила она. – Вода еще теплая.

Судя по спокойным лицам, Шури явно никому не говорила, что собирается уезжать. Но если она планировала попасть на ближайший корабль до Нусиаса, то ей нужно было уходить совсем скоро. Оставалось надеяться, что я в ней не ошиблась.

– А Шури кто-нибудь видел? – спросила я, подходя к корыту и беря в руки полотенце, которое Жак повесил на краю. Сырая ткань была теплой на ощупь.

– Да вот только пару минут назад вернулась, – ответила Найф.

– Откуда?

– Кто знает, – сказала она.

Тэз покосился на меня, потом обратно на плиту. Я проглотила остальные вопросы, чтобы не вызывать подозрений излишним беспокойством о девушке, которую только что встретила. Опустив полотенце в теплую воду, я почувствовала, как мои кости вздохнули. И вспомнить не могла, когда последний раз мылась в воде, которая не была ледяной; обычно не видела смысла тратить ограниченные ресурсы на подогрев. Но здесь, где плита работала почти беспрерывно, горячая вода казалась чем-то само собой разумеющимся.

Рукава платья скрывали из виду шрам, но я все равно развернулась к остальным неотмеченной рукой, отжала полотенце и утерла лицо и шею. Закончив с этим, села перед пакетом с картошкой. Придумать, как бы уточнить, где Шури сейчас, я не успела, потому что дверь резко распахнулась.

В комнату вошло новое лицо с лохматыми светлыми волосами и подведенными сурьмой глазами, держа свернутую в трубку газету под мышкой красного вельветового пальто.

– Лука! – радостно воскликнула Найф. – Вы с Вотой уже знакомы?

Газета грубо шмякнулась о грудь Тэза.

– Взгляните-ка на это. – У Луки был резкий, четкий акцент, характерный для жителей деревень Иакирру.

– «Ежедневник Луисонна»? – Тэз нахмурился. – У нас уже и новую газету запустили?

– Смотри. – Палец Луки уперся в первую страницу.

Тэз охнул:

– О нет...

Жак отложил печатный блок:

– Что там?

– У них премьера в тот же день, что и у нас.

– У кого?

– У «Рояля».

Найф ахнула. Мой нож остановился посреди картофелины. Давая премьерные выступления в один вечер, «Тайным Игрокам» и «Роялю» пришлось бы сражаться за зрителей и спонсоров. Если у Вески с Мезуей была личная вражда, то она наверняка сделала это нарочно и точно знала, к каким спонсорам обращаться. Я повернулась к Тэзу, собираясь спросить, что ему было известно о двух директорах.

– Знаю, ты против, – выпалила Найф, с отчаянием глядя на Жака, – но, может, тебе стоит согласиться.

– Нет. – Тэз развернулся к Жаку, и возрастные морщины на его лице стали глубже обычного. – Ты нам нужен. Если сейчас устроишься на сталелитейный, они тебя оттуда днями и ночами выпускать не будут. Ты ей нужен. – Он покосился на Финнин, которая царапала что-то кусочком угля на забракованном плакате.

– А еще ей нужна еда, Тэз. Одежда. Крыша над головой. – Жак покосился на корзину с рационами у плиты. Та была почти пуста. – Если Мезуя не сможет выбраться из этой ямы, то мне придется перейти к запасному плану. Ради нее. – Он снова посмотрел на дочь, и его любовь к ней была столь острой – то, как важно ему было обеспечить ее безопасность, – что я отвернулась.

Вместо этого уставилась на картошку. Если «Игроки» собирались бороться с «Роялем» за самых богатых спонсоров Луисонна, премьеру нужно было переносить.

Из общего зала раздался громкий голос, чистый, словно звон колокола.

– Шури, ну подумай же ты головой, – сказала Мезуя. – У нас меньше трех недель до премьеры. Ты нужна нам. – Дверь распахнулась, и из нее вылетела Шури. Директор следовала за ней по пятам. – И надолго ты?

Почти на неделю, подумала я. По меньшей мере столько понадобилось бы Шури, чтобы узнать, что ее потерянной сестры не существует. К тому времени, как она вернется, репетиции уже будут в самом разгаре, особенно если Мезуе придется перенести дату. Наверное, мне следовало чувствовать себя виноватой, но разговоры «Игроков» давили, укрепляли в решительности. Если у них и правда все было так плохо с деньгами, Шури надо было убрать с дороги.

– Шури, прошу тебя, – умоляющим тоном сказала Мезуя, стоя в ночной рубашке и обнимая себя за плечи. – Что бы там ни было, разве не может оно подождать хоть месяц?

– Не может. Я просто... – Губы Шури задрожали, и она молча ушла.

Все присутствующие на кухне уставились ей вслед.

– Куда Шури собралась? – В дверном проеме появилась Джаари.

Глаза мутные, губы припухшие. Первым делом она посмотрела на Луку, и я подумала о лохматых волосах, о смазанном макияже, о звуках любовных утех, которые слышала накануне.

Я поерзала на месте.

– Не знаю, – призналась Мезуя.

– В смысле не знаешь? – рыкнула Джаари.

– И что нам теперь делать? – спросила Найф.

Мезуя прижала ко лбу дрожащий кулак:

– Может, стоит перенести премьеру.

– Вам бы и правда стоило ее перенести, – сказала я.

Все посмотрели на меня. Я протянула Мезуе газету, и при виде даты премьеры «Рояля» в ее лице что-то угасло.

– Но мы не можем ставить «Милый зимний вечер» без Шури, – сказал Тэз.

– Пойду догоню ее. – Джаари направилась к двери.

– Я могу ее заменить, – сказала я.

– Что? – Джаари замерла на месте.

Луке, кажется, впервые стало интересно мое существование.

– Ты готова играть Гайдру? – спросила Мезуя.

Я кивнула.

Джаари фыркнула:

– Мы тебя даже не знаем.

– Меня учила Эсмаи.

В комнате резко похолодало. Раздался гулкий удар, словно кто-то что-то уронил. Я напряглась. Да, Эсмаи предала их, но талант у нее был неоспоримый.

– Какая ты у нас особенная! – прорычала Джаари.

– Спокойно. – Рука Луки легла ей на талию, но Джаари стряхнула с себя ладонь и развернулась к Мезуе:

– Она же даже не пробовалась.

Но директор смотрела на меня.

– А у вас есть выбор? – тихо спросила я.

Мезуя стиснула зубы.

– Вота заменит Шури. Премьеру переносим на четвердень. – Она кивнула на плакаты Жака. – Не забудь отразить все перемены. Это значит, что у нас на все две недели. После завтрака общий сбор в главном зале, будем начинать.

Когда директор вышла из комнаты, я уронила нож и пошла за ней. За моей спиной на кухне вспыхнула яростная дискуссия.

– Мезуя?

Она остановилась у двери своего кабинета:

– Да?

– К каким спонсорам вы будете обращаться?

– Прошу прощения?

– Каких спонсоров вы собираетесь пригласить на премьеру? – Нужно было убедиться, что она захватит некоторых, к которым Веска обратиться не подумает.

Какое-то время она просто смотрела на меня, потом зашла в кабинет, оставив дверь открытой. В тяжелой тишине она села за стол.

– Эсмаи много о тебе рассказывала, – заговорила она наконец. – Все болтала о талантливой рабочей девчонке, с которой подружился Бреган. Скажи мне, Вота, много знает рабочая девчонка о спонсорах в Луисонне?

Я заледенела. Что Мезуя знала обо мне? Сколько ей рассказала Эсмаи? Ее взгляд прошелся по моему лицу, оценивая мою реакцию, и что-то внутри меня оттаяло. Она меня проверяла, пыталась понять, скрываю ли я что-то. Если бы она знала правду – или даже догадывалась о ней, – меня бы здесь не было.

– Ничего, – соврала я. Последние несколько дней я то и дело оказывалась в высших слоях луисоннского общества. Я знала имена всех ценителей искусства в городе, кого они предпочитали брать под крыло – здесь и за океаном – и кого презирали. Но сказать я об этом не могла, не открыв о себе слишком многого. – Простите, – добавила я, почесывая локоть.

Мезуя сложила руки на коленях:

– Я ценю твой энтузиазм, но если постановка не будет идеальной, то уже без разницы, кто придет на премьеру. Сосредоточься на Гайдре. Я позабочусь об остальном.

Спорить тут было не с чем, так что я вышла из кабинета. Может, я и не могла напрямую советовать Мезуе, к кому обратиться, но такую информацию можно было подбросить и другим путем.

Сцена двадцать девятая

Бреган

Сейчас

Фирин сияла на сцене. Бреган привалился плечом к дверному косяку. Спину все еще ломило после ночевки на полу.

Утром, уходя в участок, он забыл жетон, так что пробрался обратно, надеясь стащить его, пока все на репетиции. Уже уходил опять, когда услышал на сцене Фирин.

Она мастерски подавала каждую строчку, ее акцент был идеальным, но была в ее игре какая-то осторожность, словно она боялась окунуться в эмоции спектакля целиком. Фирин, которую он когда-то знал, уворачивалась от вопросов, как птичка от чужих рук, но никогда не была закрытой – не настолько. Эти четыре года изменили ее.

Мезуя, сидящая в первом ряду, наблюдала за ее игрой, скрестив руки, словно поставив барьер на собственных мыслях. Еще вчера она отказывалась давать Фирин шанс. Интересно, что изменилось.

Сцена подошла к концу, и Мезуя объявила перерыв. Бреган выпрямился. Пока что ему удавалось избегать вопросов труппы о том, почему он отказался играть, и уж тем более у него не было на это времени сейчас. Но выскочить за дверь он не успел – Фирин заметила его и пронеслась по проходу.

– Ты вернулся, – сказала она.

Со всех уголков комнаты в него вонзился с десяток обвиняющих взглядов. Проигнорировав их, он сосредоточился только на ней.

– Кое-что забыл. А ты хороша.

– Не уверена, согласна ли с тобой Мезуя.

– Талант она не проглядит.

На губах Фирин появилась легкая улыбка.

– А Шури где? – спросил он. Девушки нигде не было видно.

Фирин пожала плечами:

– Ушла.

– Ушла? Куда?

– Не сказала. Просто собрала сумку с утра. Я вызвалась помочь с Гайдрой.

Шури несколько месяцев добивалась роли в труппе. Сердце болезненно кольнуло. Бреган мог лишь надеяться, что она не натворит ошибок после смерти Сидда, как сделал он, когда думал, что потерял Фирин. Был ли ее уход как-то связан с их встречей в Коммерческом районе вчера? Бреган потер рукой лицо. Последние несколько дней сливались в одно большое пятно. У него не было времени даже спросить Шури, что она делала в храме во время восстания, а уж тем более поддержать ее в минуту скорби.

– А откуда Мезуя с Веской друг друга знают? – спросила Фирин.

Бреган нахмурился:

– Они несколько лет назад вместе играли. Когда Мезуя впервые приплыла в Луисонн, кажется. Она о том времени не рассказывает. – Веска была темой, которую никто в труппе при директоре не поднимал. Он мог лишь предположить, что они, возможно, вместе работали в подполье и Веска предала Мезую, чтобы взобраться по ставской классовой лестнице.

– А о спонсорах ее знаешь что-нибудь? – спросила Фирин.

– Мезуи? – переспросил он. – Ничего. А что?

– Не знаешь, она говорила с руководством торгового рынка?

– Не уверен. – Мезуя всегда скрывала личности своих покровителей, чтобы защитить их от ставов. – А что?

Фирин скрестила руки на груди:

– Бреган, у театра все очень плохо с деньгами.

– Ну разумеется. Мы же в подполье были.

– В труппе волнуются, что ты не вернешься.

Он напрягся.

– И что теперь, я виноват в отсутствии денег? – Не то чтобы он не хотел быть здесь, на сцене, с остальными. Главным образом он держался подальше от храма, чтобы избежать вопросов, это правда, но сложно было притворяться, будто ему не было больно смотреть, как они играют, наконец-то свободные, впервые в жизни, и без него. Но загадка вранья Дрейфи становилась все более подозрительной день ото дня. Он не мог взять и бросить свое расследование.

– Конечно же нет. Но ты им нужен. Здесь.

– Что ж, где-то еще я тоже нужен. – Судьба «Тайных Игроков» не была его ответственностью. По крайней мере, теперь они могли спокойно выступать. Все остальное предстояло решать Мезуе. Бреган посмотрел на часы. Надо было вернуться в участок раньше Аддима.

– Ты отцу ничего не должен, – сказала Фирин.

У него вырвался лающий смешок.

– Он тут вообще ни при чем.

Она вскинула бровь. В воздухе повисло напряжение, которое разорвала внезапно раздавшаяся с балкона музыка – отчаянная, тоскливая трель. Маленький оркестр труппы подчинялся взмахам рук Луки, их дирижера. Вельветовое пальто развевалось с каждым изящным движением. Джаари прожгла Брегана взглядом поверх скрипки, ни на секунду не сбившись с мелодии. Он поборол желание закатить глаза.

– Джаари я не нравлюсь, – сказала Фирин.

Бреган фыркнул:

– Джаари никто не нравится.

Фирин прикусила губу.

– А она не... вы с ней...

– Мы с Джаари? Святые, нет. – Бреган выдохнул с легким смешком. Они с Джаари были как масло с водой. Это они выяснили на печальном личном опыте, глубоко под землей, запертые от внешнего мира без особой надежды на будущее. Но те ночи были наполнены отчаянием и болью и призраком Фирин, преследовавшим его повсюду. Бреган убрал руки в карманы. – Она с Лукой, дирижером. Больше в этом мире ни у кого на нее терпения не хватает, пожалуй.

Фирин чуть покраснела. Его грел тот факт, что ее это интересовало.

– Прости, если она тебе покоя не дает, – добавил он.

Фирин покосилась на него, но продолжила наблюдать за музыкантами.

– Джаари была в Кунсии, когда народное восстание превратилось в тиранию. Они обезглавили всю ее семью просто за то, что они были по крови связаны с королевской линией. Так что ей сложно доверять людям. Она просто...

Сверкнув кошачьей улыбкой, Фирин схватила его за руку:

– Потанцуй со мной. – Она вытащила его в коридор. – Они же играют «Королевский вальс», так? Научи меня.

По спине пробежал холодок. Опять это избегание. В прошлом она часто играла в эту игру: почти никогда не врала напрямую, просто переводила тему. Что же, если она хотела сыграть снова, пусть так. Он знал каждый шаг.

Бреган без предупреждения дернул ее к себе, тело к телу, и закружил по коридору. Фирин только и успела, что ахнуть. Споткнулась, но он подхватил ее и вернул обратно в ритм танца, и их тела соприкоснулись так бесцеремонно, что он весь вспыхнул. Ее изгибы идеально вписывались в его ладони, прямо как он помнил, словно она была создана для него. Но в то же время плоть под его руками была плотнее – сильнее – и лишь напоминала о том, что он толком не знает, где она была.

– А ты давно не практиковалась, – отметил он.

Она нарочно наступила ему на ногу.

Он тихо рассмеялся ей в шею, пытаясь не забыться полностью в цитрусовом аромате, что мерещился ему годами. Ее дыхание сбилось. Так ей и надо.

– Это гвинитаидский вальс в три шага, – объяснил он ей на ухо. – Похож на тот номер, которому мы заставили Таиру нас научить. Из «Куна и Инсеи».

– Тот танец был той еще занозой.

Его ладонь скользнула ниже, легла на ее бедро, и волна воспоминаний толкнула его ближе к ней. Как же сложно было не слиться с ней целиком.

– Расслабься, – прошептал он, не то ей, не то самому себе. – Шаги похожи, но все не так сдержанно, как в кунсиийской версии. Интимнее.

Струнная музыка отражалась от каменных стен, наполняя проход легкостью, но с каждым шагом Брегану становилось все сложнее и сложнее сосредоточиться на чем-то, кроме тела Фирин. В тот момент, когда ему уже казалось, что он сейчас развалится под притяжением ее близости, она вскинула подбородок:

– И разворот под конец, так?

– Да, там...

Ее губ коснулась улыбка, и она крутанулась на месте сама, совершенно невпопад с ритмом, но так бесконечно изящно. Бреган чуть не споткнулся, останавливаясь, и едва успел поймать ее, когда она порхнула обратно. От ее смеха могла растаять даже самая суровая зима.

Прижавшись спиной к его груди, она подняла взгляд, и Бреган замер. Вот какую Фирин он помнил. Розовые щеки, коварство на губах. Стальной стержень, окутанный солнечным светом. Тьма в обертке из радости.

В эту женщину он влюбился.

Эта женщина научила его жить.

Она правда была здесь.

Эта неоспоримая правда просочилась сквозь трещины пессимистичного ледника, в который он превратился, и на свободу с первым вдохом пробилась часть него, которую он похоронил несколько лет назад.

Бреган наклонился к ней. Фирин замерла словно статуя, когда он провел большим пальцем по ее щеке, ее шее, ключице. Она была прекрасна, она была невыносима, он видел ее насквозь, и он не знал о ней ничего. Когда она прикусила губу, он почти сломался – как ему и было положено, – но Брегану внезапно расхотелось играть в игры.

– Фирин... – выдохнул он в сантиметре от ее губ, – что бы там ни случилось с твоим отцом, что бы ты ни пыталась скрыть, ты же знаешь, ты можешь рассказать...

Она уронила его руку, словно камень:

– Нечего рассказывать.

Он почти слышал, как щелкают замки на ее броне.

Тело прошило болью. Он схватил ее за руку:

– Фирин.

– Тебе пора. У тебя работа. – Спрятала обиду за железной маской, прямо как его мать, когда отец в очередной раз показывал, что движение реформистов было важнее нее.

– Подожди! – окликнул он, но ее юбки уже скрылись за углом.

Он сделал было шаг вслед, но колокола где-то в городе отбили новый час. Эспурра Беспе сидела в темной камере, отрезанная от дочерей, и ждала допроса.

Пока он тут отплясывал вальс.

* * *

В прихожей полицейского участка кипела жизнь. Остановившись у секретаря, Бреган проверил список запрошенных визитов и нашел имя Аддима ровно посередине.

Он с горьким смешком убрал бумагу в карман, чтобы показать комиссару, и проверил расписание патрулей на доске. Аддим все утро был в Заводском районе. Его не должно было быть еще несколько часов. Бреган направился прямиком к тюремным камерам.

Когда он вошел, Эспурра заморгала, привыкая к солнечному свету, а потом вскочила на ноги:

– Мои девочки. Прошу тебя. Они в порядке?

– Наручники, – сказал Бреган, жестом подзывая одного из охранников.

Накануне он отправил человека присмотреть за ее детьми, но ему нужна была ее разговорчивость.

Эспурра что-то залепетала, когда металл сомкнулся на ее запястьях. Они отвели ее в комнату допросов, такую же отвратительную и вонючую, как та, в которой он допрашивал Дрейфи. Показав охраннику усадить Эспурру за стол, Бреган зажег лампу на стене. От пламени получалось больше теней, чем света. Увидев пятно на задней стене, реформистка вздрогнула всем телом. Дверь закрылась.

Бреган оперся ладонями о стол.

– Сбежавшие тюремные охранники – это проблема национальной безопасности. Остальных я найду, с твоей помощью или без, но тебя поймали за укрыванием преступника. Тебя ждет суд, и какой он будет – напрямую зависит от того, что случится сегодня в этой комнате.

Эспурра нервно сцепила пальцы на коленях:

– Воркот не опасен.

– Кто он?

– Б-брат моего мужа.

– Получается, ты его прикрывала?

Она подняла скованные руки, чтобы утереть нос.

– Он влез, куда не следовало. Я просто пыталась помочь. Я просто...

– Просто что?

Казалось, будто ей сдавило грудь и она не может дышать.

Бреган оттолкнулся от стола.

– Приведите второго! – крикнул он.

Вдалеке звякнули цепи, щелкнули замки. В комнату хлынул яркий свет. Ставский охранник и Эспурра переглянулись, потом посмотрели на Брегана. Тот сел на угол стола.

– Воркот, твоя сестра жизнью рискует, чтобы защитить тебя. Чем дольше она сидит здесь, тем дольше твои племянницы не видят мать.

Став выпрямился:

– Я расскажу вам, что вы хотите знать. Только оставьте их в покое. – Его ломаный иакунский сильно отдавал материковым ворставским акцентом.

Бреган дернул подбородком, показывая охраннику на Эспурру. Когда ее увели, Воркот рухнул на стул и спрятал лицо в скованных ладонях.

– Мой брат сюда приехал из Кетчзы, – сказал он. – Думал, так далеко от императора все будет иначе. Оказалось только хуже. Император шлет сюда худших из своих солдат и нодтактов. Но, когда брат заболел, он написал мне, попросил о помощи. Я приехал. Год назад он умер, и я устроился охранником в тюрьму, потому что девочкам нужны были деньги. Только когда я начал работать, мы осознали всю опасность. При победе реформистов вы бы убили всех нас, кто работал в тюрьме, и не стали бы разбираться, нравится нам император или нет.

Бреган хотел было поспорить, но не смог. Поймай они в ту ночь Воркота, он был бы мертв.

– Кто такие «мы»? – спросил он.

– Я и трое других охранников. Мы придумали план, как нам выжить. Через Эспурру мы передали весточку реформистам – Тому Дрейфи, – что если вы скажете нам заранее, когда нападете, то мы убедимся, что это будет наша смена, и оставим Пятерку в живых в обмен на свободу.

Сердце Брегана пропустило удар.

– Дрейфи сказал вам, когда мы планировали напасть?

– Да, но тогда я еще не знал, что один из других охранников был нодтактом.

– Что? Уверен?

– Абсолютно, – сказал Воркот. – Я слышал, как он говорил с Дрейфи, когда мы встретились, чтобы подтвердить план. Дрейфи спросил: «А другие нодтакты?» – и тот охранник ответил: «Я работаю над начальством».

– Дрейфи знал, что это был нодтакт?

– Да.

Бреган не упал только потому, что опирался руками о стол. Дрейфи рассказал о планах реформистов нодтакту. Если ставские начальники знали, что грядет восстание, то неизвестно, сколько из них успели сбежать от справедливости. Победили реформисты, несмотря на то что ставы знали обо всем, или же ставы им это позволили? Решили ли они просто поддержать выдвижение Дрейфи в президенты вместо того, чтобы драться насмерть?

– Который из них нодтакт? – спросил Бреган.

– Волосы как песок и...

– Сломанный нос?

– Да.

Став, который стрелял в Брегана. Который пожимал руку Дрейфи.

– Рассказывай все, что знаешь, – сказал Бреган. – Имена, где прячутся, места встреч – все, что слышал.

Воркот вздохнул:

– Толку не будет.

– Почему?

– Потому что все уже изменилось. Второй полицейский, Аддим Таидд, – он из людей Дрейфи. Уверен, он уже всем сообщил, что я здесь.

Бреган ударил кулаком по столу. Вот же сволочь.

– У Дрейфи была встреча, – едва дыша продолжил Воркот, с явным облегчением, что ему верят. – Прошлой ночью в таверне «Воронье Гнездо» Эспурра собиралась помочь мне сбежать в Кунсии, пока все отвлеклись.

– И много там было народа?

– Не знаю. Приглашения передавали от человека к человеку, чтобы не...

За дверью камеры раздались грохочущие шаги. Бреган с Аддимом столько работали вместе, что он узнал бы его походку где угодно. Воркот широко распахнул глаза.

– Ничего не говори, – приказал Бреган.

Застонал металл, с визгом распахнулась дверь.

– Что тут происходит? – требовательно спросил Аддим.

– Закончился допрос. – Бреган жестом показал охраннику увести Воркота, потом сел на край стола.

– И что он сказал? – спросил Аддим.

– Ничего. Рот на замке. – Бреган призвал на помощь все свое актерское мастерство, чтобы держать плечи расслабленными, а лицо спокойным. Костер внутри бился о его сдержанность, как огонь о стекло. – Это же не твое расследование, Аддим. С чего такая заинтересованность?

Аддим рассмеялся:

– Что, подозреваешь меня? В чем, интересно знать?

Бреган смотрел на него. Они с Аддимом никогда ни в чем не могли согласиться. Прямо как их отцы. Но Аддим всегда был предсказуемым, жестоким человеком, ведомым жаждой мести против ставов. По крайней мере, они были на одной стороне. Раньше.

«Воронье Гнездо» было совсем рядом с тем местом, где они накануне арестовали Воркота и Эспурру. Вероятно, Аддим потому и откликнулся на просьбу Брегана о помощи так быстро, что был на встрече с Дрейфи на другом конце улицы.

Не могло же быть так, что Аддим знал, что Дрейфи работает с нодтактами? Святые, у него же сын. Нодтакты убили его отца. Но даже если он и не знал, то все равно врал, чтобы прикрыть Дрейфи. Что-то он скрывал.

Обвинения вертелись на кончике языка. Брегану очень хотелось бросить их, посмотреть, как Аддим отреагирует, но на его честность полагаться было нельзя. Он встал.

– Пошлешь кого-нибудь в тот подвал, где мы их нашли? Собрать улики.

Глаза Аддима превратились в щелочки. То Бреган всячески его отгонял, а то теперь внезапно давал ему задание – и возможность замести следы Дрейфи. Шмыгнув носом, Аддим ушел.

Как только руки Брегана перестали трястись, он направился прямиком в кабинет комиссара.

– Его там нет, сэр, – выпалил секретарь, когда он прошел мимо.

– Позвать можно?

– Боюсь, нет. Он с президентом на «Восточной Этерии», личная встреча в заливе. До завтрашнего вечера не вернется.

– А весточку на корабль послать можно?

– Встреча тайная. Мы не знаем точно, где они.

Бреган подавил желание разразиться матерной тирадой.

Сцена тридцатая

Фирин

Тогда

Бреган научился касаться меня в самых правильных местах.

Поздний летний закат раскрашивал облака над нами в цвета лесного пожара. Бреган навис надо мной, раскинувшейся на лоскутном одеяле на крыше над его квартирой. С каждым движением его руки между моими ногами у меня вырывались стоны, которые он тут же сглатывал с моих губ. Напряжение в теле становилось все сильнее и сильнее, почти до точки отчаяния, но еще было рано. Мы давно не оставались наедине. Я хотела насладиться им.

Вслепую нашарила пояс его брюк. Пока я путалась в пуговицах, он убрал руку и спустился цепочкой поцелуев по моей шее, расстегивая платье.

– Сними его, – пробормотал он, чуть потянув за рукава.

Я замерла. Еще было слишком светло.

– Холодно.

– В прошлый раз тебе холодно не было, – сказал он.

В прошлый раз была середина ночи. Сними я платье сейчас, он бы увидел мой шрам иллюзии. Ну и пусть, прошептала какая-то крохотная часть меня, умоляя избавиться от последней крохи отцовской паранойи.

Вечер разорвал звук шагов по дребезжащей пожарной лестнице.

Мы шарахнулись друг от друга, словно испуганные чайки.

Бреган кое-как вскочил на ноги, потянул меня за собой, стал поспешно застегивать штаны. Я расправила юбки и натянула свитер поверх раскрытого спереди платья. Едва мы успели прикрыться, как на краю крыши появилась Эсмаи, почти невидимая в коричневом платье на фоне кирпича.

Ее взгляд тут же метнулся от наших взлохмаченных волос к пунцовым щекам, и у меня перехватило горло. Мы ей сказали, что будем репетировать перед завтрашней премьерой «Мести Скарнти», где играл Бреган. Хмурые брови не были чем-то новым – за последние недели, пока среди реформистов зрел хаос, Эсмаи улыбалась все реже и реже – но я не могла рисковать ее расстроить. Только не сейчас.

– Ужин скоро, – сказала она.

Я подавила желание покоситься на Брегана. Эсмаи никогда не приходила искать нас перед едой.

– Что такое? – спросил Бреган. – Что-то случилось?

– Ничего. Сбегаешь к Окене? Будет суп, хочу хлеба к нему купить. Вота пока поможет мне на стол накрыть. – Скрипнув лестницей, она испарилась.

– И что это было? – спросил Бреган, приглаживая волосы.

Я попыталась пожать плечами, одновременно застегивая платье, но мой пульс грохотал как бешеный. Три дня назад, после нескольких месяцев терпеливого выжидания, пока Бреган перестанет так волноваться, я наконец-то сказала Эсмаи, что хочу присоединиться к труппе. Она пронзила меня острым взглядом, но согласилась поговорить с Мезуей. У меня не было ни малейшего понятия, что я собиралась делать с отцом, но с этим можно было разобраться потом, когда попаду в коллектив. Больше мы об этом не говорили.

Брегану я так и не сказала.

Его страх я тоже понимала. Труппа была тесно повязана с движением реформистов, которые последнее время становились все более и более неосторожными. Забастовки кончались кровопролитиями, требования превратились в угрозы. Отец Брегана все еще пытался убедить других реформистов вступить в сотрудничество с Хулеем и другими представителями богатого класса, но рабочим не очень-то хотелось работать бок о бок с владельцами тех же фабрик, на которых с ними так ужасно обращались, – даже если те и не были ставами. Я долгое время старалась держаться подальше от барона Хулея, но так и не слышала, чтобы он искал меня. И я не знала, сколько еще смогу выживать в пучине отцовского безразличия.

Мне нужна была эта новая жизнь, целиком и полностью. Время пришло.

– Я быстро, – пообещал Бреган и, поцеловав меня на прощание, быстро спустился по лестнице вниз.

Я добралась до открытого окна его квартиры, путаясь пальцами в юбках. Комната была бедной, но чистой. У одной стены два матраса. Шаткий столик у другой. На углях в небольшом камине кастрюля источала запах мяса. Из окна лениво веяло теплом, зазывая меня внутрь.

– Заходи, – сказала Эсмаи. – Поговорить хочу. – Она осторожно села за стол, словно такое простое действие ее уже утомило.

Я спрыгнула внутрь, но осталась у подоконника.

– Что-то про Мезую?

– Да. – Она всмотрелась в мое лицо. – Бреган знает о твоей просьбе?

Я сглотнула:

– Нет. Я хотела сперва попробовать.

После долгой паузы она кивнула, словно бы самой себе.

– Ну, Мезуя согласилась на тебя посмотреть. Я сказала ей, что ты невероятна и что я не видела такого врожденного таланта с тех пор, как покинула Осив. И это правда.

Даже если бы я и не потеряла дар речи, я все равно бы не нашла, что сказать. На языке зависло слово «спасибо», но оно казалось таким никчемным. Я рухнула на соседний с ней стул.

Наклонившись ближе ко мне, она продолжила:

– Если Мезуя тебя возьмет – а она возьмет, – у тебя будет еда, кровать и зарплата. Но Вота... – Что-то в ее лице переменилось, будто игра теней. – Если ты от чего-то бежишь, то мне надо об этом знать.

Когда она взяла меня за руку, я не могла пошевелиться. Эсмаи думала, что я рабочая девчонка без матери, боящаяся отца. Простая. Невинная. Которую еще можно спасти. Ей и в страшном сне бы не приснилась моя настоящая жизнь.

– Я не бегу.

– Твой отец...

Я вырвала руку.

– Вота.

Дверь распахнулась. Внутрь вошел Бреган, а сразу за ним его отец. Я встала. За это лето Дэк привык терпеть мое присутствие, но я все равно старалась его избегать.

– Что случилось? – Голос Эсмаи треснул.

Ее муж был покрыт сажей с ног до головы, что делало белые яблоки его перепуганных глаз лишь ярче.

– Гауф Таидд самодеятельностью решил заняться. Взорвал корабль ставского политика вместе с его женой и детьми.

Мое сердце сбилось с ритма. Я не видела отца уже три дня, но, если произошло что-то подобное, он мог вернуться домой пораньше.

– Вы оба, уйдите, – велела Эсмаи.

Я шагнула к окну и лестнице за ним, но Бреган не пошевелился. Когда я попыталась взять его за руку, он отшатнулся.

– Я хочу знать, что происходит, – сказал он.

– Ты и так знаешь, – горько ответила Эсмаи.

– Хочу все знать. Если будет нападение, то мне надо...

– Бреган, уйди сейчас же, – повторил Дэк.

– Но...

– Пошли, – потянула его я.

Бреган поморщился от моего прикосновения, прожег родителей взглядом и выскочил на пожарную лестницу. Я поспешно вылезла за ним. Нельзя было давать отцу повода меня в чем-то заподозрить, особенно если я надеялась в скором времени сбежать. Если уйти сейчас же, через полчаса можно было быть дома.

Бреган, спускаясь, остановился так резко, что я споткнулась о ступеньку и чуть не рухнула на него.

– Они решат, что Таидд убил семью того става от имени всех реформистов, – сказал он. – Никто из остальных этого не хотел, но они все равно обвинят нас всех.

– Думаешь, будет ответная атака?

– Знаю, что будет. – Его темные глаза мерцали, словно огоньки в углях. – Па думает, что они нападут сегодня ночью, попытаются нас уничтожить. Но ма не разрешает ему ничего мне рассказывать. – Он уселся на ступеньку, схватив голову руками. – Понимаю, ей страшно, но неведение же тоже опасно.

Шестеренки в моем мозгу застряли на слове «уничтожить».

– Что там ма от тебя хотела, кстати? – спросил он.

– Ничего, – чересчур быстро ответила я.

Он фыркнул:

– Ну конечно.

Я положила руку ему на плечо:

– Правда, там...

– Останься сегодня с нами, – со стальной решительностью сказал он.

Я уставилась на его колено:

– Не могу. Меня отец ждет.

– И?

– И если я опоздаю, то он...

Бреган поднялся на ноги и взял меня за подбородок.

– Что он сделает?

Нельзя было рисковать и давать отцу повод для подозрений. Неизвестно было, что он сделает, если обнаружит, что меня нет дома. Нужно было быть осторожной, пока еще не было уверенности, что «Игроки» возьмут меня к себе. Успешный побег можно было спланировать потом.

Я вывернулась из рук Брегана:

– Увидимся завтра на премьере.

– Не уверен, будет ли премьера.

– Значит, просто встретимся на заводе.

Он стиснул зубы. Было очевидно, что ему хотелось поспорить, но он просто смотрел на мое лицо.

– Обещаешь?

– Обещаю. – Я ушла, а это слово так и осталось висеть в воздухе за мной.

По улицам лились потоки людей, обтекающие ставских солдат стороной, словно вода камни. Несмотря на жаркий день и толпу тел вокруг, я не могла перестать дрожать. Нырнула в один переулок, в другой, бежала до самого Дна, будто от судьбы можно было убежать. Вернись отец домой раньше меня, я могла никогда больше не увидеть ни Брегана, ни театра. Мой шанс на жизнь среди «Тайных Игроков», на единственную жизнь, которую я точно хотела, ускользнул бы навсегда.

Где-то в Заводском районе группа рабочих женщин нечаянно сбила меня к стене.

Уставившись на пистолеты на их поясах, я подавила волну тошноты. Будет ли Бреган сражаться? Нет, он ведь останется дома с Эсмаи, верно?

Я прогнала мысли прочь. Просто нужно было вернуться домой раньше отца. Бреган переживет эту ночь, «Игроки» переживут эту ночь, а когда все успокоится – я сбегу и присоединюсь к ним.

Я так глубоко провалилась в мысли, что заметила их слишком поздно. Выскочив из-за угла, я замерла на месте. В конце переулка в тусклом свете сумерек стоял отец – вернее, его портовая личность, Мизак.

Он разговаривал с Эсмаи.

Я вылетела прочь из их поля зрения. Ударилась спиной о кирпичную стену.

Отец разговаривает с Эсмаи.

Вдалеке раздался выстрел; а затем и весь город взорвался звуками перестрелки и пронзительными криками. Я кинулась бежать. Отец меня не заметил. Не мог заметить. Нужно просто было добраться до дома раньше него.

Но он разговаривал с Эсмаи.

У семьи Брегана не было денег. Единственное, о чем отец мог говорить с Эсмаи, – это обо мне. Прорываясь сквозь густой дым, через который было не разглядеть даже собственную вытянутую руку, я выбралась на Дно и только на силе многолетней мышечной памяти нашла наш дом и взлетела по лестнице на ощупь. Пожалуйста, пожалуйста, пожа...

В квартире никого не было.

Я врезалась в стол. Дрожащими пальцами стащила пропахшую дымом верхнюю одежду. Нужно было прикинуться обычной. Спокойной. Может, озадаченной.

Скрипнула древесина.

Я перестала дышать. Когда я обернулась, отец стоял в дверях, сжав кулаки. Не Мизак, а ставский солдат Рестув.

– Ты о чем, мать твою, думала? – спросил он самым тихим угрожающим голосом, что я когда-либо слышала.

С накатывающим чувством ужаса я осознала, как глупо было возвращаться домой. Он говорил с Эсмаи. Он наверняка все знал.

Я открыла рот, но мой мозг отказывался работать. В тот же день, в который Эсмаи предложила мне билет в другую жизнь, он раскрыл меня. Дверь хлопнула, отдавшись дрожью в моих костях. Снаружи грохотали выстрелы. Я попыталась отскочить, как загнанный в угол зверек, но отец схватил меня за ворот платья. У него были дикие глаза.

– Ты понятия не имеешь, что я для тебя сделал. Чем ты рискнула.

– Ничем я не рисковала! – вскрикнула я. – Я просто хочу жить. Я хочу быть актрисой.

– Чего?

– Актрисой. Я просто хочу...

Он с такой силой швырнул меня в спальню, что я рухнула в ряды вешалок. Дверь закрылась, оставляя меня в темноте. Пол задрожал от тяжелого скрежета – он что-то двигал по кухне. Легкие перехватило. Я кинулась к двери, но та врезалась в сундук с углем. Я не могла его сдвинуть.

– Ты не можешь меня здесь запереть! – крикнула я.

Он всегда оставлял меня на кухне. Окно. Свет.

Стук ботинок. Скрип входной двери. Щелчок замка. Темнота навалилась на меня со всех сторон, слезы хлынули по щекам, превращая меня в кучу тряпья на полу и утягивая мое сердце вниз, сквозь этажи, пока я не ухнула в бесконечную бездну безнадежной ненависти.

Сцена тридцать первая

Фирин

Сейчас

– Так, остановись, – в очередной раз сказала Мезуя. Она сидела, откинувшись на спинку первой скамьи и крепко обхватив себя руками, словно пытаясь сдержать в себе все, что хотелось сказать. Сценарий лежал у ее ног.

Я репетировала сцену из финала «Милого зимнего вечера», решающий момент, в котором Гайдре предстоит сыграть на пианино для самой королевы и ей становится так страшно, что она едва попадает по клавишам. Мы сидели над этой сценой уже несколько часов, и Мезуя отвергала все мои попытки. Нервы были на пределе. Я не могла понять, что я делаю не так.

За завтраком она сказала, что пойдет в город, встречаться со спонсорами, но вместо этого все утро провела, занимаясь со мной. Какие шансы она упускала только потому, что я никак не могла освоить эту сцену?

Она вздохнула:

– Я должна тебе поверить. Попробуй еще раз, не так драматично. Гайдра не спектакль перед отцом разыгрывает, не притворяется, что боится. Ей правда страшно.

Игнорируя взгляды других членов труппы, оценивающие, наблюдающие, выжидающие, я встряхнула руки. Может, воспоминания вредной, нервной девчонки из управляющего класса, на которые я опиралась, тут не подходили. Если ей нужен был страх, я могла попробовать взять воспоминание со своей самой первой работы – об ужасе того рабочего, которого арестовали ставы.

Брать эмоции из воспоминаний – просто и знакомо, как надеть старое пальто. Два вздоха, и по венам хлынул адреналин.

– Прошу, отец, – произнесла я хрипло, отчаянно, – ты не понимаешь. Словно... словно чем дольше я играю, тем больше в моих пальцах п-паники.

– Ладно, ладно. – Мезуя взмахнула рукой. – Страх хороший, но теперь его слишком много. Ее же не похищают.

Я резко втянула воздух через нос, потом заметила Брегана. Он развалился на одной из задних скамей, наблюдая за мной с безэмоциональным, нечитабельным выражением лица, от которого мне захотелось уменьшиться и убежать со сцены.

– Можем взять перерыв? – спросила я.

Мезуя посмотрела на часы:

– Хорошо. Подумай об эмоциях Гайдры. Поделай упражнения, о которых мы говорили. Завтра утром продолжим.

Когда я подошла к Брегану, он сидел, закинув ступню на колено второй ноги, а руку за спинку скамьи, но выглядел при этом совершенно не расслабленным.

– Мезуя сегодня со спонсорами встречается, – сказала я. – Не знаешь с кем? – Директора уже и след простыл.

– А чего у нее самой не спросишь? – Даже голос у него был сжатый.

– Спрашивала, она сказала мне не лезть.

– Тогда не лезь.

Меня не должно было так задевать то, что он не подпускал меня близко. Радоваться надо было. Опасно было сближаться, пока он работал на барона Хулея. Все это к лучшему. Но порой что-то в его лице менялось, и я замечала проблеск того обожания, которым он когда-то осыпал меня, и сложно было сдержать обиду, когда оно исчезало вновь.

– Что такое? – спросила я.

Он подцепил пальцем край носка на поднятой ноге.

– Ничего. Тебе бы на Гайдре сосредоточиться. Какая разница, кто придет, если у тебя не получится хорошо выступить.

Я наморщила нос:

– Какая разница, как я выступлю, если правильные люди не придут.

– Мезуя разберется со спонсорами. А вот свою роль сделать лучше можешь только ты.

– Мезуя вчера сказала, что со мной все нормально. Только эта вот...

– «Нормально» на языке Мезуи значит «ну, это не то, чего я хотела, но сейчас некогда придираться».

– Как бы ты тогда это сыграл? – огрызнулась я.

Он окинул меня взглядом, потом пришел к какому-то решению.

– Я тебе покажу, но сначала дай посмотреть на твою версию еще раз. – Он оглядел зал, в котором все еще было немало членов труппы, и кивком показал на лестницу на колокольню.

Я замешкалась. Да, мне нужна была помощь, но оставаться наедине было рискованно.

– А у тебя разве работы нет?

– Все равно ничего сделать не могу, пока президент не вернется.

– Откуда?

– Не уходи от темы, – сказал он, уходя от темы.

Хотелось продолжать спрашивать, хотя бы чтобы понять, с чего у него такое дурное настроение, но чем меньше вопросов задавала я, тем меньше шансов у него было спросить что-то в ответ.

– Ладно.

На плоской, квадратной крыше колокольни, перед единственным хмурым зрителем и под таким же хмурым небом я в сотый раз отыграла сцену, на этот раз попытавшись изобразить страх того рабочего, но послабее, как предлагала Мезуя. И все равно что-то было не так.

– Прошу, не заставляй меня, – закончила я дрожащим голосом слезную мольбу Гайдры.

Бреган откинулся назад, опираясь на ладонь, и закрыл глаза от позднего пасмурного света локтем.

– Ты слишком поверхностно играешь. Эмоция получается зажатой.

Я застонала. Он звучал прямо как Мезуя.

– Те сцены, которые легко получаются, как ты к ним подходишь? – спросил он.

– Не знаю.

– Как насчет «Куна и Инсеи»? Тебе раньше нравилась сцена их первой встречи. К ней ты подходила как?

Сердце сбилось с ритма, расплескивая повсюду раскаленные воспоминания. Столько часов, проведенных за его любимой, «проклятой, невозможной» пьесой. Я знала все строчки наизусть, но то было другое время. Я даже не знала, был ли у меня тогда какой-то подход.

– Давай сыграем, – выпалила я. – Ту сцену из «Куна и Инсеи». – Если у меня и сейчас она получится хорошо, может, я смогла бы разобраться, что не так с Гайдрой.

Бреган уставился на меня, все еще под властью того, что его там так беспокоило. Потом вздохнул и поднялся на ноги. Темно-рыжие кудри ярким контрастом проступали на сером небе.

Я крутанулась на месте, легко вспоминая строчки.

– Ну должно же в этой жизни быть что-то, кроме долга, – произнесла я, превращаясь в Инсею, страдающую о своем наследном положении. – Ну за что мне все эти мечты и желания, если им не положено идти навстречу?

– О чем остается мечтать герцогине?

Я развернулась – как и положено Инсее, ошарашенной, что ее подслушали, – но в мою грудь ударило настоящее удивление, потому что акцент Брегана стал четче. Его ледяная раздражительность исчезла, и он оттаял в мальчишку-конюха с чудесными мечтами в глазах.

– Прошу прощения? – ахнула я. – Вы кто такой?

Он поприветствовал меня наклоном воображаемой шляпы.

– Всего лишь Кун, миледи. Конюх в вашем особняке. – Он замер на уважительном расстоянии, стуча пальцами по ноге. – Что стряслось? Если мне позволено спросить.

Я выпрямилась.

– Мир так несправедлив. Нам всем предписаны роли, мы связаны правилами, и никто никогда не спросит, чего хотим мы сами, чего жаждут наши сердца.

– Вечная проблема.

– Что вы хотите этим сказать? – Наклонив голову, я шагнула вбок.

Он качнулся в противоположную сторону, вторя мне, и вот мы уже ходили кругами друг вокруг друга.

– Стенания о положении – самые простые из стенаний. Но правила лишь правила и существуют по одной причине. – Он шагнул ближе.

– И какова же причина?

– Чтобы быть нарушенными. – Его лицо расцвело в улыбке, ярче солнца, шаловливее ребенка. Она пронзила меня, словно нож.

– Вы так не думаете. – Неясно было, это мое сердце колотится так бешено или Инсеи.

– Еще как думаю. И я клянусь вам, миледи, я нарушу все правила мира. Я не позволю ему помешать мне стать тем, кем мне положено быть.

– Это кем же?

– Я пока не решил.

Мы в шаге друг от друга.

– Завидую, – вздохнула я, – вашей возможности выбирать.

Одним движением он сократил остаток расстояния между нами. Он смотрел на меня так, словно я была закатом или произведением искусства, и по моей шее пробежала волна жара, которая в роль не входила. Я боялась моргнуть. Став Куном и Инсеей, мы как-то смогли вернуть ненадолго то самое лето, и я хотела остаться в нем навсегда.

– Вы тоже вольны выбирать, – прошептал он.

– Не знаю, верю ли я в это.

– Ну что же, – сказал он так тихо, что не расслышал бы ни один зритель, – выберете ли вы хотя бы снова встретиться со мной?

– Да.

Наше дыхание смешалось, он прикрыл глаза, и меня охватило пламя. Казалось, сама земля под ногами наклонилась, толкая меня к нему, и я знала, без сомнения знала, что это конец. Я не могла себя остановить. Но тут, сделав резкий глубокий вдох, он шагнул назад и забрал с собой все тепло.

– Видишь? – Он развернулся на каблуках, снова покрываясь серыми красками, словно его этот момент и вовсе не тронул.

Я покачнулась:

– Бреган...

– Вот это было по-настоящему.

– Это совсем другое, – сказала я, не в силах даже скрыть дрожь в голосе.

– Да нет, то же. К чему ты обращалась? К какому воспоминанию?

Я моргнула, и перед глазами встал тот вечер, когда я встретила его. Любопытный рабочий мальчишка на крыше «Рояля».

Его губы тронула легкая улыбка.

– Так и думал. Сцена из «Куна и Инсеи» дается тебе легко, потому что ты полагаешься на настоящую эмоцию. Ты полностью сочувствуешь Инсее. Надо только придумать, как так же сделать с Гайдрой. Что она чувствует в этой сцене?

– Страх, – в очередной раз ответила я. Мне не особенно хотелось повторять наш с Мезуей спор.

– И чего она боится?

– Боится, что провалит концерт.

– Звучишь не очень-то уверенно.

– Честно говоря, я ее не понимаю. Она отлично играет, так о чем волноваться?

Он рассмеялся, но от этого звука у меня лишь заныли зубы.

– Вот в чем твоя проблема. Видно, что ты не понимаешь. Почему она боится?

– Не хочет провалиться.

– Почему?

– Потому что, если не получится, ее родители будут расстроены.

– И почему она так думает?

Я вскинула руки:

– Потому что они так себя с ней ведут?

– Именно. – За три широких шага он снова оказался передо мной. Над нашими головами солнце силилось вырваться из облаков. – А теперь вспомни, когда ты последний раз боялась потерять кого-то, потому что у тебя что-то пошло не так.

Нависший надо мной на кухне Рестув.

– Вот. То, о чем ты сейчас подумала. Это оно.

Я резко отвернулась:

– Нет.

– Ну должно же быть хоть одно воспоминание, на которое можно опереться. Может, что-нибудь с отцом?

Перед глазами потемнело, затем вспыхнуло красным.

– Ты ничего не знаешь о моем отце.

– Ну конечно же не знаю. И кто в этом виноват?

Я отшатнулась.

– Что, прости?

– Ты прячешься, Фирин, – сказал он так близко, что мне пришлось поднять взгляд. – И пока ты прячешься от самой себя, сцена тебе не подчинится.

Тело прошило болью.

– Тебе-то откуда знать? Тебя вечно здесь нет.

– Думаешь, я не заметил? Все твои полуправды и недосказанности. Да и не только твои.

Издевательство какое-то. Я не заслужила, чтобы на мне срывали злость, досаду или что там у него было. И вообще он был неправ. Не было в моих воспоминаниях ничего, подходящего Гайдре. Родители ее любили. Поддерживали ее, подталкивали достигать новых высот, вот и все их преступление. А ее самым страшным проступком было перепутать ноты на пианино. Как я должна была этому сочувствовать? Колени начали подкашиваться, так что я рывком открыла люк.

– Святые, да что толку? – Бреган вцепился в свои волосы. – Ты же явно не хочешь мне открываться. Не знаю, зачем я пытаюсь вообще.

– А я тебя и не просила, – огрызнулась я и спрыгнула к колоколу.

– Фирин, постой!

Его слова отдавались эхом, но я уже слезла во второй люк и обратно в храм. Когда я выбежала в главный зал, следуя на кухню за запахом ужина, меня всю трясло. Потому что, несмотря на прошедшие годы и все недосказанное, я его знала. Я точно знала, в чем его проблема, почему он избегал меня, почему был так расстроен... почему перестал быть тем мальчишкой, которого знала я.

Бреган всегда боялся потерять тех, кого любил: мать, меня, театр. Да и как не бояться, когда ставы убивали дорогих ему людей каждый день. Тогда, когда он потерял меня, Эсмаи, отца и бесчисленное количество других, страх его парализовал, и теперь он боялся перестать бояться, боялся снова открыть свое сердце, потому что ему было до ужаса жутко, что это самое сердце просто разобьют опять.

Проблема была в том, что я даже не могла обещать ему обратного.

Я прошла половину кухни, прежде чем осознать, что труппа собралась вокруг кого-то сидящего за столом. Сердце в груди замерло.

– Вота, смотри кто вернулся! – радостно взвизгнула Найф.

– Шури? – спросил из-за моей спины Бреган.

Сцена тридцать вторая

Фирин

Сейчас

Дальше я двигалась, словно марионетка на ниточках отцовской школы.

– Шури, – ахнула я, расталкивая всех локтями и пробираясь к столу, за которым, ссутулившись, сидела она, – слава святым, ты вернулась.

Вид у нее был потрепанный дорогой – волосы спутаны, одежда испачкана, слой сажи повсюду. Может, у нее не получилось сесть на корабль до Нусиаса? Но где она тогда была?

– Ты же остаешься? – спросила Финнин от бедра Найф.

– Ну конечно, – ответила Шури с натянутой улыбкой, которая вызывала больше беспокойства, чем доверия. – Кому-то же надо играть Гайдру.

Все покосились на меня.

Я села на скамейку рядом с ней, спиной к столу.

– Все так волновались. Хорошо, что ты быстро вернулась: теперь «Милый зимний вечер» можно репетировать спокойно.

Комната словно бы выдохнула с облегчением. Шури, казалось, и не обратила внимания.

– Спасибо, – сказала она, поднимаясь.

Я встала за ней в очередь за едой. Джаари пристроилась прямо за нами – если бы ее уши могли, то стояли бы торчком, как у собаки.

– Благодаря Луке у Гайдры теперь такие красивые гвинские композиции, – сказала я Шури. – Забавно притворяться, будто играешь на пианино, когда на самом деле это делает кто-то другой за сценой.

Половник замер на полпути в кастрюлю. Шури впервые посмотрела на меня прямо.

– Ты играла Гайдру?

– Ой... я думала, тебе сказали. Мы же не знали, когда ты вернешься.

Она долго смотрела на меня, активно что-то обдумывая. Потом плюхнула порцию похлебки в тарелку и вернулась за стол. Я последовала за ней, не взяв еды. Труппа нервно косилась на нас.

– Ну теперь, раз ты вернулась, роль конечно же твоя, – сказала я, садясь на лавку. И, наклонившись поближе, тихим шепотом добавила: – Вот только в ночь премьеры на сцене будешь не ты.

Шури звякнула ложкой о тарелку:

– Что, прости?

Я разгладила косу:

– Говорю, с удовольствием поделюсь наработками, чтобы ты быстрее наверстала упущенное.

– Ты к чему клонишь?

– Ни к чему, просто помочь хочу.

– Если ты думаешь, что можешь так просто...

На кухне повисла тишина. Все переводили взгляды с нее на меня, пытаясь понять, насколько все плохо. Когда Шури встала, ее грудь тяжело вздымалась.

– Пойду умоюсь.

Все подбородки развернулись ей вслед. Тарелка с похлебкой дымилась на столе, нетронутая.

Я ошарашенно повернулась к Найф:

– Я только помочь хотела...

– Ну конечно. Она просто немного не в себе после Сидда, вот и все.

– Да какая разница, в себе она или нет, – раздался от плиты голос Луки. – Это уже перебор.

Джаари прищурилась, но на этот раз в сторону двери, а не на меня. Я стиснула в пальцах под столом пустую миску. Раз Шури вернулась быстро, а я сегодня опозорилась на сцене, Мезуя точно отдаст роль обратно ей. Но это будет ошибкой. Шури выглядела наполовину мертвой, а я точно знала, что я смогу сыграть отлично. Сцена из «Куна и Инсеи» лишь подтвердила это. Так как сама она не ушла, мне оставалось лишь заставить остальную труппу ее выгнать.

Для следующего шага я дождалась глубокой ночи. Финнин уложили спать, Тэз ушел с кухни, легли Джаари и Лука – и только потом я встала с койки Брегана. Он так и не вернулся, и от этого было больнее, чем должно бы. Оставшись босиком, я тихо прокралась по подвалу.

Когда я дошла до огороженного участка, принадлежавшего Джаари, под ногой скрипнула половица. Я замерла. За ширмой кто-то пошевелился. Послышался шепот.

Я бегом кинулась наверх, мимо брошенных статуй, стараясь не представлять себе, как осуждают меня эти безликие боги. Схватив лампу с крючка в коридоре, я выскочила в главный зал. Оборачиваясь через каждые пару шагов, взобралась на сцену.

Там Жак уже собрал внутреннюю часть декорации замка с башней и балконом. Пригнувшись под балкон, я осмотрела аккуратную деревянную конструкцию, закрепленную несколькими железными болтами. Протянув руку к одному из них, я замерла от странного укола внутри. Сжала кулак, впиваясь ногтями в ладонь.

У меня не было другого выбора.

Все было бы куда проще, если бы Шури уплыла на Нусиас, но она осталась. Я потянула за пару болтов, удерживающих деревянные стойки под сценой, и после некоторых усилий смогла их вытащить. Задержала дыхание на секунду-две, но конструкция держалась. Пока что. Убрав болты в карман, я нырнула обратно в коридор, подобно призраку.

– Кто там? – передо мной появилась Джаари, закутанная в одеяло, которое никак не делало ее хмурое лицо теплее. При виде меня она широко распахнула глаза. – Ты что тут делаешь?

– Не спится, – пробормотала я, кидаясь вниз по лестнице.

Сердце громыхало в ушах, но она, судя по всему, не пошла за мной. Выдохнув с огромным облегчением, я нырнула в спальню Брегана.

С его койки меня прожигала взглядом Шури.

Я замерла на месте.

– Это все ты, да? – Она медленно поднялась на ноги.

– Чего?

– Я все понять не могла, кто это мог сделать, зачем. Но это ты как-то ее послала. Чтобы избавиться от меня. Так?

Нира.

– Не понимаю, о чем ты.

Она бесшумно сократила расстояние между нами. Образ милой девочки исказился, обнажая беспощадность, которую я заметила в ней еще в первую встречу.

– Будь осторожна. – Она потянула себя за рукав свитера. Рукав, в котором она прятала нож.

Я подавила желание рыкнуть, пригласить ее попытаться. Вместо этого с нервной улыбкой ответила:

– Мне кажется, ты что-то не так поняла.

Она фыркнула:

– Спокойной ночи, Вота.

И тебе, подумала я. Это была ее последняя ночь в этом храме.

Сцена тридцать третья

Фирин

Сейчас

На следующее утро я проснулась до рассвета и помогла Найф и Тэзу готовить завтрак. Пока все ели, я развлекала Финнин отцовскими фокусами с монеткой. Когда Жак попросил помощи со смешиванием краски для стен замка, я вызвалась первая. К тому времени, как начался полноценный рабочий день, Мезуя нашла меня, перепачканную краской и промокшую от пота, в задней части храма, помогающей Тэзу таскать коробки с костюмами и реквизитом из гардероба к Найф, чтобы она могла в них порыться.

Мезуя с профессиональной искренностью поблагодарила меня за помощь и предложила остаться еще на несколько дней. Даже не на неделю.

– Мы правда очень благодарны, – настаивала она.

– Понимаю, – сказала я.

Кивок ее был сдержанным, но сцепленные за спиной руки немного расслабились.

– Может, я могу помочь? Была бы рада показать Шури, над чем мы уже работали. Танец на балконе, например?

Мезуя вскинула брови:

– Очень щедро с твоей стороны. Спасибо. – Она жестом подозвала к себе Шури, которая стояла возле утонувшей по колено в костюмах Найф. – Вота предлагает показать тебе танец на балконе.

– Да ну? – Шури успела умыться, переодеться в чистые брюки и завязать волосы в хвост. Она вся сочилась скептицизмом. – Может, тогда начнем с моего монолога перед танцем?

Я напряглась. Не рассчитывала, что Шури пойдет на сцену первая, но Мезуя жестом пригласила ее наверх, и я могла лишь сесть в первом ряду и смотреть. Недоделанный замок казался таким огромным, пока она взбиралась на балкон в окружении башенок.

Конструкция заскрипела.

По команде директора она приступила.

– Да что со мной не так? – простонала она. – П-почему я не могу играть? Папа, прошу тебя, ты не понимаешь. – Она встряхнула руками, глядя на них, будто они были чужими. – Словно... словно, чем дольше я играю, тем больше в моих пальцах п-паники.

Она была хороша.

Я сжала в кулаке лежащие в кармане болты. Когда я поднимусь на сцену, о ее талантах все забудут. Пока все были поглощены выступлением Шури, я достала болты и вложила их в складки ее куртки, лежащей на скамье рядом со мной.

Когда Шури закончила монолог, кто-то свистнул. Она встала, декорация скрипнула. Я похлопала вместе с остальными. Спрыгнув со сцены, она сухо торжествующе улыбнулась мне. Выслушала комментарии Мезуи, развернулась:

– Там наверху тесновато для двоих. Покажешь танец? А я потом попробую.

Я широко улыбнулась ей:

– С радостью.

Шури села на первую скамью, не сводя с меня глаз. Осторожными, выверенными шажками я забралась наверх и встала на балконе. Древесина застонала. Волосы на руках встали дыбом, но отступать было поздно. Я уже все решила.

– Готова, – крикнула я музыкантам.

Смычки взлетели к струнам. Зазвучали чистые ноты. Я отбила вбитый мне в голову Найф ритм. Развернулась на месте, прыгнула – и всадила каблук ровно в центральный шов балкона.

И тот раскололся.

Дерево треснуло, переломилось, и вот я уже падала, неконтролируемо, едва успев выставить перед собой руки, прежде чем рухнуть прямо по центру обломков декорации. Легкие перехватило, воздух покинул меня, и я отчаянно попыталась перевернуться.

Пару секунд спустя кислород потоком хлынул обратно в легкие, а вслед за ним пришла пронзительная боль. Из моей левой руки сквозь порванный рукав торчали окровавленные обломки. Что-то внутри меня кричало, что я переборщила, но я сосредоточилась на теплой ниточке иллюзии в своей груди и, глубоко дыша, притупила ощущение боли – научилась этому за последние несколько лет. Спектакль еще не был окончен.

– Вота! Вота! Ты в порядке? – Тэз отшвырнул прочь пару останков декорации, пытаясь откопать меня. – Святые, у тебя кровь. – За его спиной показался Жак, зажав рукой рот.

– Нормально, – соврала я, вылезая из обломков с помощью Тэза.

Вся труппа смотрела на меня. В ушах звенело.

– Что случилось? – воскликнула Мезуя.

Снова появился Жак, вцепившись руками в волосы:

– Нескольких несущих болтов не хватает. Клянусь, они были на месте.

Джаари оставила скрипку и сбежала вниз с балкона храма, направляясь прямиком к Шури в первом ряду.

– Твоих рук дело?

Шури подскочила:

– Что?

– Ты поэтому здесь шныряла вчера ночью? – Голос Джаари стал выше на октаву. – Болты выкручивала?

– Не было меня здесь ночью.

– Я тебя видела, – взвизгнула Джаари.

Сработало. Все шло по плану. Прошлой ночью к сцене я ходила с лицом Шури, и Джаари купилась на мою уловку.

Шури встала:

– Если тут кто и виноват, то это она. – Она ткнула пальцем в мою сторону.

Я попятилась, врезаясь спиной в Тэза:

– Что? Я ничего не делала.

– Ну очевидно же, что она! – рявкнула Шури. Но это никого не убедило. Моя рука истекала кровью. Кто бы поверил, что я сделала это с собой сама? Я бы рассмеялась, если бы глаза не жгло от болезненных слез.

– Все успокойтесь, – сказала Мезуя. – Не будем кидаться обвинениями.

Откуда ни возьмись, появилась Найф с корзиной медицинских припасов.

– Иди сюда, – прошептала она, помогая мне сесть на корточки, и прижала толстую тряпку к самой глубокой ране. Стиснув зубы, я терпела, пока она доставала из меня щепки.

– Не делала я ничего. – Шури схватила свою куртку.

Болты со звоном рассыпались по полу.

Джаари поджала губы:

– Да что ты?

– Она небось мне их и подкинула! Ну вы же не думаете, что...

Скрипнули входные двери. Застучали шаги. В основной проход хлынул солнечный свет, и в храм вошел не кто иной, как временный президент Хулей в сопровождении нескольких полицейских с сияющими жетонами. Бреган в их числе.

Все мое тело содрогнулось.

– Добрый вечер, – поприветствовал президент ошарашенный зал.

Я попыталась встать, но Тэз тяжело опустил руку мне на плечо, удерживая меня на месте, пока Найф перебинтовывала мою руку.

Президент окинул взглядом сломанную декорацию, затем меня. И развернулся к Шури. Она замерла.

– Шури Сааинс, – сказал Бреган, – ты арестована.

Сцена тридцать четвертая

Фирин

Тогда

Тридцать четыре дня мне потребовалось, чтобы вырваться из спальни.

Тридцать четыре дня прошло с тех пор, как я увидела отца с Эсмаи и он запер меня в комнате. Тридцать четыре дня я слушала, как на улице реформисты сражаются со ставами. Я снова и снова колотила по половой доске, которую умудрилась оторвать и всадить между дверью и косяком. Умоляла: Пожалуйста. Отца не было дома, но кто знал, когда он собирался вернуться.

Хрясь. Поставленный на дверь замок наконец-то отлетел. С оглушительным грохотом я вывалилась в кухню и заморгала, щурясь от тусклого света. За окном пылал закат. Столько дней в кромешной темноте, прерываемой лишь визитами отца с едой и чистым горшком. Голова шла кругом от отрывков мыслей и полубредовых порывов, спутанных в одной сети из перезревшей ярости.

Умыться. Надо умыться.

Доковыляв до отцовского умывальника, я окунула руки в ледяную сточную воду. Сжеванные до мяса ногти жгло, но я упрямо соскребла с себя засохший пот и слезы. Утерев грязные холодные капли с подбородка рукавом свитера, заставила себя сделать глубокий вздох.

Нужно было убедиться, что Бреган еще был жив.

Целый месяц моими единственными соседями были крики и звуки выстрелов. Каждую ночь меня в кошмарах преследовал вид его тела, болтающегося на мосту над каналом. Но реформисты продолжали бунтовать, от рассвета до заката, а значит, они еще держались. Их не победили. Надежда не была потеряна.

Он жив, повторяла я себе, как мантру. Просто обязан быть жив.

Но я понятия не имела, что отец мог сделать с Эсмаи.

Отвернувшись от последствий своего побега, я кинулась вниз по общей лестнице. Ноги подкашивались от долгого бездействия. Если Бреган где и был, то на руинах завода с театром. Там реформисты всегда собирались во время забастовок.

Выбегая со Дна, я наглоталась дыма и болезненно прокашлялась. Рассвет подсвечивал мутные облака, раскрашивая все в оттенки оранжевого, но на улицах никого не было. Ни бунтарей, ни ставов, ни обычных горожан.

К тому моменту, как я добралась до тихого, пустого спичечного завода, узел в животе уже натянулся с такой силой, что меня едва не стошнило. Шагнув в темную пасть развалин, я изо всех сил прислушалась, пытаясь различить что-то кроме собственного свистящего дыхания. Смех донесся издалека по коридору, ударил меня, словно волной, такой прекрасной, что пришлось опереться о стену, смаргивая слезы.

Труппа была в порядке.

А значит, и Бреган мог быть в порядке.

Следуя за голосами, я дошла до дверей, за которыми мелькали яркие огни и тени. Гримерка. Я остановилась. Все эти тридцать четыре дня только и думала о том, как добраться до Брегана, но не о том, что делать, когда наконец-то его найду. Что я собиралась ему сказать?

За моей спиной шаркнули чьи-то ботинки, и я подскочила.

– Аза Вота? Вы в порядке? – сверху вниз на меня смотрел Тэз.

В горле встал комок. Столько месяцев спустя он все еще помнил мое имя.

– Брегана ищете? Я позову, подождите тут.

Я немного осела, привалившись к стене. Несмотря на жуткую усталость, вены словно покалывало иголками. Рано или поздно отец вернется домой. Найдет ли он меня здесь?

– Фирин? – Шепот Брегана разодрал в клочья мое и без того распадающееся на нитки сердце. Стоя в свете гримерной, в наполовину застегнутом костюме, лохматый, он был моим домом.

Колени подкосились. Он внезапно оказался совсем рядом, целуя мой лоб, мои глаза, утирая слезы с моих щек.

– Фирин. – Его голос сломался. – Где ты была? Ты не пришла на спектакль, я не смог тебя найти. Ходил к тебе домой, но тебя там не было. Даже проверял хлопковую фабрику, не нашел твоего отца. Что случилось? – В тусклом коридоре он казался худым, с заостренными чертами.

– Твоя ма в порядке? – спросила я. – А па?

Его подбородок задрожал.

– В порядке. Но столько народу погибло. Таиру... убили.

Я вцепилась в рукава его рубашки.

– Ч-что?

– Накрыли ее на рыбацкой пристани, вместе с десятком других женщин с мыльного завода.

Милая, добрая Таира. Я представила ее с нами на крыше, сияющую на солнце, терпеливо показывающую нам танцевальные па, любяще держащую на руках дочь. И она была мертва. Это слово отскакивало от стенок черепа, словно мячик. Я много смертей видела в Луисонне, но никогда не знала мертвых лично. Раньше мне всегда было плевать. Сердце сжалось.

– А Финнин как?

– В порядке. С отцом. – Он утер лицо. – Но это кошмар какой-то. С тех пор как ставы сожгли тот жилой дом, все только и хотят что крови, но никак не могут договориться, насколько много.

– Жилой дом? – пробормотала я.

– Квартиры при шляпной фабрике. – Увидев мой взгляд, он моргнул. – Фирин, ты где была?

– По местам! – прогремел по коридору глубокий голос Мезуи. – Двухминутная готовность. Бреган? Где Бреган?

– Вы все еще играете? – спросила я. То, что спектакли продолжались, казалось чем-то невероятным.

– Сегодня последний, – сказал он, прижимаясь лбом к моему. – Финальный акт остался. Но я могу и...

– Нет, иди, – сказала я.

Его пальцы впились в мои бока, словно готовые вытащить меня на сцену вместе с ним. Отчасти мне даже хотелось ему это позволить. Но если бы он испортил постановку из-за меня, то плакал бы мой шанс напроситься к Мезуе в труппу.

– Ты нужен им, – заставила я себя сказать. – Буду на балконе. Потом найдемся. – Оторвала его пальцы от своей талии. Пообещала: – Никуда не уйду.

На балконе было так тесно, что я едва смогла протолкнуться к ограде и просунуть ноги между прутьями. Свет погас. Зрители затихли. Но когда прожектор снова вспыхнул, то осветил совсем не спектакль.

В центре сцены стояла Мезуя в современном облегающем платье.

– Добрый вечер, – сказала она. – Поверьте, мы горим желанием продолжить «Месть Скарнти», но перед этим я имею честь представить вам барона Ихана Хулея. Поприветствуем на сцене.

Моя ладонь сама собой взлетела ко рту, когда изящный барон с глазами цвета океана отсалютовал цилиндром залу. Неужели реформисты наконец-то договорились с ним о сотрудничестве? Кожу начало покалывать. Если они решат по-настоящему попытаться свергнуть ставов, будет ли участвовать в этом Бреган?

– Добрый вечер, леди и джентльмены, – сказал барон.

Рабочие и зеты прожигали его взглядами, напряженные, как овцы перед волком.

– Друзья, я не буду отрицать, что мы с вами очень разные. Но в то же время мы очень похожи. Мы все знаем боль поражения, но продолжаем сражаться. Это наши острова. Мы посвящаем островам Икет свои жизни, в то время как ворставский император сидит на троне за тысячи миль на другом берегу моря и затягивает туже ставский поводок на нашем горле. Там, снаружи, – он взмахнул цилиндром, – сотни рабочих, пахавших на износ ради успеха этого города, сейчас умирают во имя простейших требований, ради справедливых зарплат и налогов. И ничего не получается. Потому что они действуют мелко.

Словно разряды в воздухе перед грозой, в комнате затрещал шепот. Я прижалась к прутьям ограды.

– Предлагаю сотрудничество. Между мной и вами. – Медленно развернувшись на каблуках, барон Хулей заглянул в глаза каждому зрителю. – Если права не даются честно, их нужно отбирать силой. Нельзя требовать от капитана того, чего он дать не готов. Его нужно сместить. И этот корабль, – он выкинул руку с цилиндром перед собой, – Луисонн, это наш корабль, на котором...

Вечер разорвало звуком выстрела.

Барон Хулей отлетел в сторону, тяжело падая на сцену. Я ударилась лбом о перила. Спустя секунду он пошевелился, с трудом поднялся на ноги, выставив согнутую руку перед собой, словно щит. Между складками голубого пиджака расплывалось алое пятно, марая белую рубашку.

Из теней хлынули ставские солдаты.

Они заполонили собой сцену. Грохнул еще один выстрел, потом взметнулись крики, и все кинулись бежать, пихаться, отчаянно прорываться к выходу. Я вскочила на ноги. Нужно было найти Брегана. Кто-то толкнул меня на перила, и я посмотрела вниз.

Сердце остановилось.

Отец, Рестув в ставской униформе, смотрел на меня из самого центра хаоса. Наши взгляды встретились, и он опустил пистолет. Его губы скривились. Все во мне отшатнулось от него: вверх, назад, куда угодно, лишь бы подальше. По венам разлился ужас.

Нет, нет, нет. Что тут делал отец?

Присоединившись к убегающей толпе, я кинулась прочь по коридору, спотыкаясь о незаметные в темноте препятствия, врезаясь в стены, задевая углы на поворотах. Повсюду паниковали люди, их ужас эхом отдавался от стен. Ставы наступали. За углом замерцал ряд окон. Я дернула одну из створок и перекинула ноги через подоконник, пытаясь найти землю.

Где-то неподалеку кто-то закричал.

А потом все мое зрение заволок черный цвет нодтактской униформы. В талию вонзились пальцы.

– Вот и крысы с корабля бегут, – сказал глубокий ставский голос.

Кости словно молнией прошило.

– Отпустите меня! – завизжала я, царапая и пиная толстую, непробиваемую кожу.

Крякнув, мужчина резко развернул меня и приложил головой о кирпич. Перед глазами заплясали искры, меня повело вбок. Когда я попыталась бежать, он схватил рукав моего свитера и порвал его, раздирая ворот. Холодный ночной воздух обхватил плечи, украл из рук все тепло. На голом плече сомкнулась рука. Прямо на метке иллюзии.

– Ну, ну, – хрипло сказал он, хватая меня за подбородок. Тот самый нодтакт с кривым шрамом. – И какого это черта ты от меня...

– Фирин! – раздался крик отца, полный эмоции, которой я никогда от него слышала.

Нодтакт широко распахнул глаза. Посмотрел в направлении отцовского голоса, потом опять на меня. Когда отец снова прокричал мое имя, оскал этого мужчины был способен заморозить океаны.

– Быть не может, – прорычал он, а я понятия не имела, о чем он говорит.

Пока в сантиметрах от моего лица он весь не пошел волнами. Его волосы побелели, пропала борода. Затем, не пошевелив и мускулом, он округлил лицо, сделал волосы темными. Снова и снова он превращался.

Иллюзия.

Я обмякла в его руках. У нодтакта была иллюзия.

– Фирин, где ты? – Из-за угла выскочил отец.

Нодтакт развернул меня, зажимая в захват мускулистой рукой. Отец затормозил, останавливаясь на месте.

– Ты, – сплюнул в его сторону нодтакт и встряхнул меня. – Ты все это время прятал нашу собственность.

Рестув приоткрыл рот. Я смотрела в светлые карие глаза, в единственное постоянство в моей жизни, умоляла его хоть о каком-то намеке, что я что-то поняла не так. Но его взгляд был бескрайним небом, полным мерцающего отчаяния. Ничего страшнее я в этой жизни не видела.

Когда рукоять пистолета встретилась с моим виском, я не сопротивлялась. Не могла. Не чувствовала собственного тела.

Отец был нодтактом.

Сцена тридцать пятая

Фирин

Тогда

Меня разбудило рвотным позывом.

Содержимое желудка взобралось по горлу и выплеснулось на мокрый каменный пол, воняющий мочой. Мысли тщетно пытались за что-то ухватиться, словно утопающий в поисках берега. Что это было за место?

– Бреган, – простонала я, пытаясь сесть. Висок пульсировал болью, выводя меня из себя. Отчаянно моргая, я переборола это чувство. Одна из стен комнаты была сплошным рядом прутьев. Тюремная камера.

Нападение на театр.

Надо было выбираться. Искать Брегана.

– Пожалуйста, – отдался эхом от стен знакомый голос. Рестув. – Дайте мне с ней поговорить.

– После того, сколько лет ты прятал ее от нас? – Нодтакт, который меня поймал. – Ты сказал, она умерла. И сейчас не болтаешься под мостом только потому, что...

– Я могу ее убедить, – настаивал отец.

Содрогаясь в конвульсиях, согнувшись над полом, я попыталась разогнать облако боли в голове и сосредоточиться на новых фактах, мечущихся, словно чайки в бурю. Отец был нодтактом. Одним из тех, что работают под прикрытием. Должна ли я была тоже стать одной из них? Поэтому у меня была иллюзия? «Ты понятия не имеешь, что я для тебя сделал», – сказал тогда он. По костям разливался колкий мороз.

Боль заставила зажмурить глаза. Брегана с другими бунтарями тоже бросили в тюрьму?

– Пять минут, – сказал нодтакт.

Заскрежетал металл. В камеру вошел Рестув, и все мое тело содрогнулось от ярости. Я отползла подальше от него, врезалась спиной в стену. Пальцы сжимались и разжимались, комкая юбку, отчаянно мечтая вцепиться ему в лицо. Выцарапать глаза. Я ненавидела его за то, что запирал меня. Что врал мне. За то, что довел меня до этой камеры. За то, что работал на ставов и не сказал мне. За то, что помогал людям, которые нападали на реформистов, убили Таиру. За то, что превратил всю мою жизнь в один большой обман.

– Что с остальными? – рявкнула я. – С теми, кто был в театре?

– Так ты все это время сбегала в тот реформистский театр? – спросил он. – Что, воображала себя актрисой?

– Что они с ними сделали?

Рестув присел передо мной на корточки:

– Нет никаких «они», Фирин. Ты тоже нодтакт.

– Скажи мне, где они. – Я попыталась проползти мимо него. Если Бреган был здесь, мне надо было его освободить.

Отец дернул меня назад:

– Реформистов здесь нет.

– А где они тогда? Клянусь, я...

Его ногти вонзились в мой подбородок.

– Что? Что ты сделаешь? Те реформисты убили бы тебя, если бы знали, кто ты такая.

– Я не нодтакт, – сплюнула я.

– Ты родилась нодтактом, им же и умрешь. Эта метка значит, что ты их собственность. – Он покосился на крестовидный шрам, виднеющийся сквозь порванный свитер. А мне говорил, что это метка иллюзии. Очередная ложь. – Я пытался, – сказал он шепотом. – Пытался уберечь тебя от этой участи. Мы почти смогли уплыть, но ты привлекла к себе внимание во время работы с бароном, потом ранила ставского солдата. Я попытался замести твои следы, но ты ведь просто не могла сидеть на месте, да? Дала им найти себя. Теперь живи с этим.

– Отпусти меня, – прорычала я. Он не имел права винить во всем меня. Притворяться, будто это все моих рук дело.

– Ставы злятся, что ты так долго пряталась от них, – сказал отец, – но, если ты поделишься со мной чем-нибудь полезным о лидерах реформистов или их планах, мы можем дожить до рассвета.

Злятся на меня? Ну нет. Ставы злились на отца, а не на меня.

– Что ты наплел Эсмаи? Чтобы она тебе доверилась? – требовательно спросила я. Небось развел ее на информацию, как обычно.

На лице отца промелькнула жестокая усмешка.

– Девочка моя, я же тебя столько учил. Ее и не нужно было убеждать.

Я оскалилась. Нет. Эсмаи бы никогда не стала помогать ставам.

– Врешь.

– Уверяю, не вру. Так вот, можешь ненавидеть меня, можешь притворяться, что ты не такая, как я, но в глубине души ты знаешь, что это не так. Мы с тобой одинаковы, Фирин.

– Ничего подобного.

Он дернул меня к себе с такой силой, что мир покачнулся, и вцепился в мой подбородок, удерживая меня в сантиметрах от своего лица.

– А как же Куан? – Его волосы стали черными, нос удлинился, оскаленные губы изменили угол. Он превратился в Кенкиту – купца, который привел дочку на ужин к добродушному торговцу из Иакирру. Тому, что рассказал мне все о киррских танцах. – Его несколько недель пытали, знаешь, – сказал отец. – Потому что он связался с бунтарями.

Словно сдвинувшая камень река, в голову хлынуло воспоминание.

«Мы нашли тело Куана, – сказал отец Брегана. – Он все это время был у ставов». Тогда я узнала имя, но не сопоставила точки. Желудок снова свело, но внутри уже ничего не было, так что я лишь засипела в отцовскую рубашку.

Его лицо снова изменилось.

– А Шистай? – Он стал Ундуиком, рабочим-рыбаком.

– Или Зукст? – А теперь Охеро, гвинский беглец.

– Или Хойтин? – Превратился в Лустовна, ювелира из торговцев.

– Прекрати, – простонала я. Каждое лицо словно било меня ножом, выпуская с кровью воспоминания о людях, которых мы обманули, пока отец носил эти маски.

– Все наши цели были предателями ставов, – сказал он.

Он говорил, что мы работали ради денег. Чтобы выжить. Скольких из них Бреган знал? Сколько потерь я принесла в его жизнь, в жизни других реформистов?

– Зачем ты брал меня с собой? – всхлипнула я. Если он прятал меня от ставов, так зачем использовал в работе?

– Потому что ты была хороша, – сказал отец, переходя на медовый гвинский акцент мистера Финвейнта. – Вместе мы зарабатывали больше, чем я бы смог один. На эти деньги мы могли бы сбежать. Но теперь это уже невозможно. – Он положил руку на мою щеку, и когда я подняла взгляд, на меня смотрело строгое, но любящее лицо, за которое я цеплялась всю жизнь. – Дай ставам то, что они хотят, и мы сможем уйти отсюда. Но если откажешься, тебя повесят. А я не хочу видеть тебя на виселице, Фири.

Ласковое прозвище сомкнулось ошейником на сердце. Несколько лет назад я бы растаяла, позволила мистеру Финвейнту убаюкать меня рассказами, раскрасить реальность в новые краски, взбить для меня перину из лжи. Но теперь я видела, что таилось за занавесом. И ему больше никогда было меня не провести.

– Не сработает, – выдохнула я. – Афина мертва, забыл?

От пощечины меня качнуло, щека вспыхнула огнем, но я не почувствовала ничего из этого за ревущим пламенем ярости, выжигающим из меня все остальные эмоции.

Ключ к цели хранится в самых потайных желаниях твоей жертвы.

Я была жертвой отца. Он умолял, чтобы его пустили ко мне, дали меня «убедить», чтобы спасти собственную шкуру. А это означало две вещи: ставам от меня было что-то нужно, а отец не мог меня отсюда вызволить. Если я хотела найти Брегана, то отец не был мне нужен. Только мешался под ногами.

– Охрана! – закричала я.

В поле зрения появился нодтакт, словно акула в ночной воде.

– Дайте мне поговорить с кем-нибудь.

– Фирин, – сказал отец, – не надо.

«В этом мире каждый сам за себя. Ты тоже». Его же собственное правило.

Если я хотела выбраться отсюда, мне нужно было сделать это самостоятельно.

Нодтакт жестом сказал мне подойти. Девушка из ставских тюремщиков заломила мне руки за спину и вывела в тесный темный коридор. Между каждым вдохом и выдохом меня трясло. Вонзив ногти в ладони, я осмотрелась по сторонам.

Каменный коридор, полный камер, большинство с железными дверьми. У последней из них нодтакт позвенел ключами. Если отсюда и был выход, то в прямо противоположном конце коридора. Ускользнуть бы не получилось. Нужен был рычаг давления. Может быть, информация?

От комнаты допросов несло гниющей смертью. Посередине стоял небольшой стол и два стула, освещенные одной свечой. Охранница усадила меня на один из стульев и ушла, оставив наедине с грузным нодтактом. Тот сел.

– Чего вы хотите? – требовательно спросила я.

Он смотрел на меня поверх иллюзорной бороды, совершенно нечитабельный. Кривой шрам мерцал на свету. Тишина затягивалась, начинала звенеть.

– Можешь звать меня Эзнур, – сказал он.

Поддельное имя наверняка. Были ли у нодтактов вообще настоящие? Я присмотрелась к его щербатому лицу. Всегда хорошо читала людей. Даже у отца были свои слабости. Но этот мужчина был непробиваемой статуей.

– Вам нужна информация о реформистах, – предположила я.

– О нет, это нас не интересует.

Я сцепила вместе потные пальцы:

– Тогда что вам нужно?

– Ты.

Сцена тридцать шестая

Фирин

Сейчас

Бреган арестовывал не того человека.

– Ты арестована за работу против Свободных Островов Икет в качестве агента нодтактов и ставского режима, – сказал он, не глядя никому в глаза, и заломил Шури руки за спину.

Я покачнулась, все еще сидя на корточках возле Найф. Слово «нодтакт» эхом отдавалось в голове. Барон Хулей что-то сказал Мезуе, и они исчезли в коридоре. На Шури она взглянула лишь раз.

– Да никакой я не нодтакт! – взвизгнула Шури. – Клянусь, не трогала я сцену!

Внимание Брегана резко переключилось на сломанный балкон, впервые замечая его, а потом его взгляд нашел меня. Он толкнул Шури в руки полицейскому.

– Отведи ее к повозке.

Запрыгнув на сцену, он спросил:

– Что случилось?

Я отшатнулась от его прикосновения. Крики Шури эхом отдавались от стен храма.

– Шури сломала декорацию, – пробормотала Найф.

Все лицо Брегана некрасиво перекосило при виде моих ран, которые он напрасно приписывал рукам Шури.

– Откуда вы знаете, что она нодтакт? – спросила я.

– Скоро проверим наверняка.

Шрам. Единственный способ узнать точно. Он знал о шраме, о его значении, о том, какую гниль эта метка обличила бы во мне. Полицейские как-то догадались обо всем этом. Учитывая, сколько нодтактов казнили после восстания, вряд ли думать пришлось долго.

– Мне надо отойти! – выпалила я.

Вывернувшись из рук Найф, я скрылась в коридоре храма. Плечо, которое она едва успела перебинтовать, адски болело, но это было не сравнить с тем тесаком мясника, что вонзился в мой живот, вспорол грудную клетку, вывернул меня наизнанку.

Шури не была нодтактом.

Бреган так думал только потому, что я притворялась ей. В этом я не сомневалась. Дважды он видел меня с ее лицом в подозрительных местах: на крыше храма во время восстания и недавно ночью у «Вороньего Гнезда». Как только он не найдет на ней метки и поймет, что она невиновна, примется искать снова.

Нужно было убедиться, что если он дойдет до меня, то не найдет никаких доказательств.

Потому что если найдет, то никогда не поймет. И не простит.

– Вота? – окликнула с другого конца темного коридора Найф.

Нож в трясущейся, покрытой кровью руке был похож на маленький и бесполезный меч. Во всем проклятом здании не было ни одного укромного уголка. Можно было выбежать на площадь, попытаться снова исчезнуть, но я так устала отчаянно пытаться уцепиться за край скалы в шаге от разоблачения, только чтобы меня снова столкнули туда.

Распахнула ближайшую дверь.

Камин в кабинете Мезуи зловеще освещал ее стол. Сама она была где-то еще, разговаривала с бароном Хулеем. Остальные – в основном зале. Опустившись на колени перед огнем, я стащила платье через голову. Поморщилась от боли в ранах, но мне доводилось терпеть вещи и похуже, уж нодтакты об этом позаботились.

Кровь сочилась сквозь наложенный Найф бинт и капала на сорочку, но я поднесла нож ко второй, неповрежденной руке.

К метке нодтактов, мерцающей в свете огня.

Грудь словно бы сдавило парой крепких рук. Наконец-то я добилась жизни, которой хотела, но, чтобы сохранить ее, мне нужно было отрезать прошлое и сделать это сейчас, пока рану еще можно было свалить на происшествие со сценой. Стиснув зубы, я прижала кончик лезвия к коже. Но стоило крови запузыриться над шрамом, рука замерла.

Шрам давал мне иллюзию. Избавившись от него, я бы навсегда застряла со своим родным лицом. Пламя танцевало и расплывалось перед глазами. Рука отказывалась двигаться.

И тут дверь в кабинет распахнулась.

– Вота? – Мезуя замерла на месте.

Нож со звоном упал на пол.

Я со шлепком закрыла плечо рукой, но было уже слишком поздно. Она увидела мой шрам. Три сердцебиения, то есть целую вечность, мы просто смотрели друг на друга. Она не двигалась, только грудь вздымалась с каждым вдохом, но осознание в ее глазах было ни с чем не спутать.

Она тоже знала значение шрама. Каким-то непостижимым образом, но знала.

Ее нога шевельнулась назад.

– Коснетесь двери и пожалеете, – прорычала я. Нельзя было дать ей уйти.

– Это тебя они ищут, – сказала она.

Я кинулась к ножу.

– Президент убьет вас за то, что покрывали меня. Если узнает, вся труппа пойдет ко дну.

– Послушай меня. Мы можем...

Ее спина врезалась в дверь, а мой нож оказался у ее горла.

– Ничего мы делать не будем, – прорычала я. Рука тряслась. – Вы ничего не видели.

Мезуя медленно подняла руки, глядя мне в глаза. Ее взгляд был резким, словно ледяная рука на моем затылке.

– И что ты собираешься делать, Вота? Срезать свои силы?

Я моргнула. Ни разу не встречала за пределами штаба нодтактов человека, знавшего о способности менять лица, которую даровали нам наши шрамы. Может, Мезуя была нодтактом? Ну нет. Я была бы в курсе.

– У меня однажды была подруга, – объяснила она, – которая умела менять свою внешность. Но когда она попыталась убрать эту метку, то лишилась своей способности. Уверена, что хочешь этого? Ей это принесло много страданий, когда...

Моя рука задрожала так сильно, что лезвие ножа задело кожу директора. Она поморщилась.

– Вы понятия не имеете, чего я хочу, – выпалила я.

– Да нет, Вота, думаю, еще как имею. – По ее горлу стекла капля крови. – Эсмаи всегда боялась, что у тебя темное прошлое, но такого я себе не представляла.

– Да заткнитесь вы. – Так я и позволила милыми речами завести себя на эшафот, как муха в паутину. Ну уж нет. – Я знаю, что вы сделали. Что вы помогали Эсмаи шпионить для ставов.

Все тело Мезуи под моей хваткой резко замерло.

Много лет назад Эзнур рассказал мне, что Эсмаи и Мезуя сговорились против реформистов в попытке защитить театр. Набег в Кровавый Пятдень был виной их обеих. Тогда я приняла его за лжеца, пытающегося извратить мою любовь к ним в поводок, чтобы контролировать меня, но сейчас зрачки Мезуи резко расширились.

Горло под ножом дернулось.

– Ты даже не знаешь, о чем ты...

– Я расскажу президенту, – сказала я, прижимаясь ближе. – Он вон там, совсем рядом. Все ему расскажу, если не поклянетесь забыть о том, что видели.

– Тебе не обязательно это делать, Вота, – тихо ответила она.

Серые глаза внезапно превратились в зеркало, показывая, какой она видела меня: бешеная женщина с криминальным прошлым, угрожающая уничтожить всех и все, что она так хотела любить.

Что я творила? Шантажировала, предавала, обманывала, только чтобы попасть в тот мир, частью которого так отчаянно желала стать? Угрожала разрушить его, лишь бы мне разрешили остаться? Так бы поступил отец. Это именно то, что я поклялась оставить позади тогда, на закате, над горящим трупом Луисонна. Я пришла сюда начать заново, построить жизнь, в которой могла бы стать лучше, – и провалилась с самого начала.

Я отшатнулась.

Мезуя утерла кровь с шеи. Элегантные пальцы чуть дрожали. Я уронила нож на ее стол, и звон металла отдался по комнате как сигнал поражения. Отвернувшись к камину, я обхватила себя руками за плечи.

– Я могу помочь вам спасти театр, – сказала я, не отводя взгляда от огня. Повисшее между нами напряжение изогнулось вопросительным знаком.

– Можешь? – осторожно переспросила она.

– Надо замахиваться выше. Заручиться спонсорством президента.

– Это не вариант. – Ее голос был спокойным и полным горечи. – Он ясно дал понять, что не собирается нас поддерживать, даже несмотря на наше участие в свержении ставов.

– Ихан Хулей – это человек, который не делает одолжений. Только ждет конкретной выгоды. – Несколько лет я следила за бароном по указанию нодтактов. Шпионила за ним на балах, встречах, кораблях, барных вечеринках. Из всех жителей этого города – а может, и всего мира – я, скорее всего, знала его лучше всего.

– А еще Ихан Хулей – это один из самых крупных спонсоров в Кунсии, – объяснила я. – Искусство его влечет куда сильнее политики, но он считает, что ничто в Луисонне не сравнится с кунсиийским творчеством. Если докажете ему обратное, он вас озолотит.

– Я уже приглашала его стать спонсором «Милого зимнего вечера». Он отказал.

– Потому что его не впечатлило.

Мезуя посмотрела на кровь, стекающую по обеим моим рукам.

– Я обещала труппе, что мы больше не будем участвовать в политических махинациях. В прошлый раз нас это чуть не уничтожило.

Я шмыгнула носом.

– Политика сейчас везде. Взять тот же «Рояль». У азы Весканоры все ресурсы и вся власть. Вам с ней за богатых спонсоров не потягаться, точно не без помощи барона Хулея. По одному его слову весь остальной город выстроится в очередь. У вас появится столько денег, что не будете знать, на что тратить.

– Что ты предлагаешь?

– Дайте мне выяснить, чего он хочет. А потом мы именно это ему и преподнесем.

Повисла долгая пауза. Мезуя смотрела на меня, пытаясь оценить угрозу. Я могла сдать ее Хулею, рассказать всем, что они с Эсмаи натворили, спасти свою шкуру, но я так устала мухлевать. Устала разрушать. Мне хотелось создать что-то прекрасное. Работать с людьми, а не против них. Заслужить свое место среди «Тайных Игроков», а не украсть его.

«Каждый сам за себя», – прошептал в голове отец.

Я его проигнорировала.

– Это не шантаж, – тихо сказала я. – Что вы теряете?

Наконец она кивнула.

Взяв нож, я влезла обратно в рваное платье, поморщившись, когда рукав коснулся раны.

– Лучше сходи к Найф, пусть зашьет, – сказала Мезуя, садясь в кресло и прижимая платок к царапине, которую я оставила на ее горле. – И да, Вота?

Я замерла у двери.

– Я знаю человека, который может перекрыть шрам татуировкой. Он проверен, он очень дорого стоит, но, если провернешь это дело, сможем избавиться от метки. Безопасно.

Когда я обернулась, у нее был теплый взгляд, словно она правда хотела помочь. Я уже давно уяснила, что людская щедрость заканчивалась там же, где твоя полезность, и любые попытки верить в лучшее вели лишь к разбитому сердцу. Но, когда я вышла из комнаты, меж моих ребер заворочалось что-то горячее и опасное. Что-то до ужаса похожее на надежду.

Сцена тридцать седьмая

Фирин

Тогда

В Кровавый Пятдень Эзнур поставил меня перед выбором: я могла работать на нодтактов, а могла умереть.

Он дал мне ночь на раздумья, и я провела ее, петляя по улицам Луисонна, словно от разверзшейся внутри меня беззвездной черноты можно было сбежать. Осознание того, кем я была на самом деле, всех тех ужасных вещей, что я сотворила, лежало на коже масляным слоем, который невозможно было стереть.

Глаза следили за мной повсюду. Сверкали в темных переулках, со ступенек таверн, из-за занавесок на окнах. Куда бы я ни шла, сколько бы лиц я ни надевала, я не могла избавиться от преследовавших меня нодтактов.

С наступлением сумерек из рабочего района повалили клубы дыма, заволакивая небо на востоке. Старая фабрика пылала, словно предупреждение, яркое и бесповоротное. На грудь лег отвратительный, тяжелый груз.

Реформисты были побеждены. Театра больше не было.

И мне было никак не избежать того, что предстояло дальше.

Когда солнце взошло над горизонтом, я вернулась в штаб нодтактов. Монстрообразное здание заслоняло собой солнце, и когда я шагнула в тень, по позвоночнику пробежали мурашки. Отец свой выбор пресмыкаться перед ставами сделал, и сделал его давно, но мне не обязательно было прогибаться, как он. Да, я готова была работать на них какое-то время, но рано или поздно я собиралась сбежать.

Пока что я вынудила себя подняться по ступенькам.

В фойе тощая, сурового вида женщина наклонилась над стойкой регистрации, хмурясь и убрав искаженные возрастом руки за спину.

– Ну здравствуй, – сказала она на ворставском. – Эзнур ждет тебя. – Стуча каблуками, она провела меня по другому коридору – напротив того, в котором заперли нас с отцом. Я держала голову высоко поднятой.

Мы вошли в светлый офис. Эзнур откинулся на спинку кресла у отполированного деревянного стола – небось прислали с материка – и кивнул женщине, пришедшей со мной:

– Генерал Скавкатова.

Она дернула в мою сторону острым подбородком:

– Это она?

– Да, – ответил Эзнур.

Ее губы скривились в подобии оскала.

– И как мы будем ее в узде держать?

– С материка уже все одобрили.

– Твоему отцу бы над каналом болтаться, – сказала она мне.

– Согласна, – ледяным тоном ответила я на чистейшем ворставском.

Скавкатова вскинула одну идеально выщипанную бровь, потом повернулась обратно к Эзнуру.

– Если ума хватит, избавьтесь от нее как можно быстрее. – И она испарилась, взмахнув юбками.

Эзнур достал из кармана сигарету. Пока он поджигал ее, на задворках моего сознания металось множество эмоций, но все их удерживало разлившееся по костям онемение. Я расправила плечи.

Чтобы сбежать от нодтактов, мне нужна была информация. Чего они хотели, кто на них работал, как была устроена их система слежки. И добиться этой информации можно было только одним способом.

С нарочитым скрипом ножек о каменный пол я выдвинула стул:

– Согласна.

Эзнур затянулся:

– Я же сказал тебе прийти с отцом.

Я села:

– Я буду работать на вас, но я не буду работать с ним.

– С чего вдруг передумала?

– Он врал мне всю мою жизнь. – Яд в голосе даже не нужно было подделывать. – Я никогда не знала, кто я, что я, почему могу делать то, что могу. А вот вы знаете.

– А как же реформисты?

– От них ничего не осталось, а значит, и мне с ними делать нечего.

Мы смотрели друг на друга. Шли секунды. Куда убедительнее было бы сказать, что я поддерживала Ворставскую империю, что я хотела служить их правительству. Но эти слова обжигали, словно кислота. Я не могла заставить себя их произнести.

– Хорошо, – сказал он. – Присоединишься к вторам, кадетам нодтактов.

Я моргнула. И это все?

Эзнур оперся локтями о стол и помахал сигаретой.

– Как докажешь верность и проявишь таланты, повысим до островного подразделения. В сфере наблюдения их три. Первое работает за границей, на северном континенте. Второе управляется с народом здесь. Третье – внутреннее. Все поняла?

Я вцепилась в колени под столом. Если у нодтактов было целое подразделение, сосредоточенное исключительно на вынюхивании предателей среди своих же, то мне нельзя было даже пытаться искать Брегана. Иначе я бы подвергла его смертельному риску.

– Да, сэр. – Побег казался почти невозможным, но я должна была попытаться.

– Хорошо. Если мы хоть раз усомнимся в твоей полезности или верности, от тебя избавятся. Как тебя называть?

Я помедлила. Должен же он был знать имя, которое мне дал отец?

– Афина, – сказала я наконец. – Афина Вейнрайт.

– Что же, Афина. Приступим. – Он встал.

Я проследовала за ним в коридор. Голова шла кругом.

– Что я буду...

– Никаких вопросов. – Два категоричных, тяжелых слова.

Подняв воротник, он быстро зашагал в сторону холла. Провел меня мимо недоброго взгляда Скавкатовой обратно к коридору с камерами, до самого конца.

Когда он распахнул дверь в ту же комнату, в которой говорил со мной накануне, меня прошиб пот. Дальнюю стену по-прежнему украшали пятна и цепи. Лампа и стол ждали посередине комнаты. Теперь к ним добавились тетрадь и чернильница.

Эзнур придержал дверь. Улыбка делала его шрам еще кривее.

– Сначала выясним, что ты умеешь.

С комом в горле я шагнула в комнату. Если он ожидал от меня таланта и беспрекословного подчинения, я могла дать ему и то и другое.

Нужно было добиться его доверия, чтобы получить возможность его предать.

Сцена тридцать восьмая

Бреган

Сейчас

Шури сама напросилась.

Как только Бреган увидел ее на кухне, все встало на свои места. В ночь восстания она была на крыше храма – ровно в тот момент, когда ставы атаковали. Потом она столкнулась с ним в Округе торговцев, всего в одном переулке от «Вороньего Гнезда», где проводили собрание люди Дрейфи. Бреган чуял, что что-то здесь было не так.

Если на Дрейфи работал один нодтакт, то почему бы не быть и другим?

Как только «Восточная Этерия» причалила к берегу, он сообщил президенту о своих подозрениях касательно Шури и ее причастности к ставам. Когда Хулей уточнил, точно ли Бреган хочет взять арест и допрос на себя, Бреган не колебался ни секунды. Что бы она там ни натворила, это была не его вина, пусть ему и было крайне сложно не обращать внимания на ошарашенное лицо Тэза или отвращение Джаари. Если он угадал, то труппа скоро должна была все понять.

В штабе было так холодно, что казалось, кости промерзнут насквозь. Шагая к комнате допроса, Бреган запахнул куртку получше. Внутри Шури брыкалась и извергала тонны ругательств, пока несколько полицейских пытались приковать ее к стулу.

– Хватит! – рявкнул Бреган. – Дальше я сам.

Охранники отдали ему честь и удалились. Звуки их шагов уже стихли, а Бреган все еще стоял и смотрел на девушку, которую когда-то считал союзницей. Чуть меньше года назад он поймал их с Сиддом на воровстве у торговца, который сотрудничал с реформистским подпольем. Оголодавшие и обозленные, два зета собирались убить Брегана, но он предложил им другой путь. Они присоединились к реформистам и сыграли огромную роль в планировании успешного восстания. Он думал, что может им доверять.

Шури с оскалом прижала скованные руки к груди, и на краю памяти Брегана вспыхнули алым обломки декорации, перепачканные в крови Фирин. Если Шури работала на ставов, то зачем нападать на Фирин? Театральная зависть или что-то другое?

– Никакой я не нодтакт, чтоб тебя святые побрали! – рыкнула Шури. Взъерошенные светлые космы пылали в свете лампы.

– Мне нужно увидеть твои руки.

– Зачем?

– Снимай свитер. Или я позову их обратно, они помогут.

Во время свержения ставов реформисты обнаружили, что те помечали всех нодтактов крестовидным шрамом в районе бицепса. Ставить на агентов под прикрытием такую очевидную метку – смешная, но не удивительная ошибка, учитывая заносчивость ставского режима. Бреган дождался возможности проверить Шури наедине, потому что это открытие не стали разглашать никому, кроме высших чинов полиции, чтобы не спугнуть потенциально скрывающихся в городе нодтактов или тех, кто попытается пробраться с материка. Нельзя было дать им понять, что они знают.

– Ладно. – Скованными руками Шури неловко стащила свитер через голову. Когда Бреган потянулся проверить оба ее плеча, она поежилась, но не стала вырываться.

На бледной коже ничего не было.

Бреган уронил ее руку. Заворочалась совесть, но он ее быстро придушил. Отсутствие шрама лишь значило, что она не нодтакт. У его матери шрама не было, но она все равно шпионила для ставов. Он сел.

– Можешь одеваться.

Шури нырнула обратно в свитер.

– Какого хрена происходит вообще?

– Где ты была в ночь восстания?

– В порту.

– Что ты делала в храме?

– Я там была только до того, как мы пошли встречать гвинских солдат в порту.

Бреган сложил руки на коленях:

– Но ты не пошла в порт.

– Нет, пошла.

– А пару дней назад?

– А что?

– Ты встречалась с людьми Дрейфи в «Вороньем Гнезде».

Шури побледнела:

– Я не... я не была на собрании.

– Так была или нет?

Она поджала губы, и Бреган наклонился вперед, ткнул пальцем в стол:

– Я тебя дважды видел в местах, где тебя быть не должно было. Потом ты пропала на несколько дней без какого-либо объяснения.

– Бреган...

– Это я тут хочу понять, какого хрена происходит.

Она сглотнула. Потом еще раз.

– Ты мне не поверишь.

– А ты попробуй.

Ее сомнения натянулись до упора, затем лопнули. Она подняла лицо к потолку:

– Да, я была в «Вороньем Гнезде», но знала о собрании только потому, что Сидд собирался идти. Когда его... – Отсутствующий взгляд подернулся пеленой. – В общем, без него смысла идти особо не было, так что я и не собиралась, но театр превратился в проклятый мавзолей. Все пропахло смертью, а разговоров только и было что о дурацком «Милом зимнем вечере». Так что я пошла на собрание. Думала, мне полегчает, если я встречусь с другими, кому Сидд был важен.

У Брегана свело живот. Аддим и Сидд. Сколько еще людей втайне знало, что Дрейфи обернется против Хулея? Знал ли Жак? В курсе ли они, что он работает с нодтактами?

– Ты знала, что Дрейфи собирался отпустить ставских охранников? – спросил Бреган.

– Чего? Нет. Я знала только, что в «Вороньем Гнезде» будет собрание, если мы победим.

– А Аддим в «Вороньем Гнезде» был?

– Ну конечно. Это он Сидда в дерьмо Дрейфи и втянул.

Бреган постучал пальцами по столу:

– И что было на собрании?

– Не знаю. Меня-то на нем не было. Когда я пришла в «Гнездо», ко мне подошла девушка... – Она потерла ладони о колени.

– Кто?

Когда Шури посмотрела ему в глаза, в ее взгляде была агония.

– Она... она сказала, что моя сестра. Выглядела один в один как я. Сказала, что приплыла из Нусиаса искать меня, потому что моя мать больна и просит меня увидеть. Сказала встретить ее в порту Нусиаса, потом сбежала. Я пыталась ее догнать, но она испарилась.

– И поэтому ты пошла покупать билет? – спросил Бреган.

Она кивнула:

– Но, когда добралась до порта, почувствовала, что что-то не так. Она говорила, что встречала мать Джехму, так что я зашла в приют уточнить... и ее там никогда не видели. Клянусь, больше ничего не знаю. Может, это ее ты видел на крыше и у таверны? Потому что я тебя не видела ни там, ни там.

Шури утерла лицо. Бреган смотрел на нее. Рассказы о двойнике были чем-то из иакиррских легенд, но в настолько абсурдное алиби сложно было не поверить. А если она говорила правду, тогда что это была за девушка? И что ей надо было от Шури?

– Мне кажется, я с ума схожу, Брег, – прошептала Шури.

Он откинулся на спинку стула и запустил руку в волосы.

– А о Дрейфи что-нибудь знаешь?

Она пожала плечами:

– Сидд по большей части ничего мне не говорил. Поклялся в секретности или вроде того.

– Когда будет следующее собрание?

– Не знаю.

– А о том, что Дрейфи работает с нодтактами?

Ее глаза полезли на лоб.

– Что?

Раздался резкий стук в дверь.

– Сэр? Президент требует срочной встречи.

Бреган повернулся в сторону голоса.

– Я все еще под арестом? – спросила Шури, поджав губы, будто изо всех сил стараясь не заплакать.

Бреган замешкался. Казалось, она говорила правду. Холодок незнания неприятно щекотал шею, но доказательств у него не было, а заставлять президента ждать было нельзя.

– Можешь идти. – Едва удержался, чтобы не извиниться. Он выполнял свою работу. Вот и все.

Пару минут спустя комиссар торопливо пригласил Брегана в свой просторный кабинет, где временный президент метался взад и вперед возле большого отполированного стола. Обычно приглаженные волосы стояли дыбом, галстук сбился в сторону. Он выглядел еще более встревоженным, чем несколько часов назад в порту, когда Бреган рассказал ему о связи Дрейфи с нодтактами и своих подозрениях насчет Шури.

Услышав скрип двери, президент остановился:

– Что узнали?

– Доказательств вины нет, – сказал Бреган, – но ее показания подтверждают, что Дрейфи что-то замышляет и что Аддим Таидд в этом замешан. Работают ли они со ставами, она не знает. Нужно как можно быстрее допросить Аддима...

Двое мужчин переглянулись.

– Что такое?

Комиссар поправил ремень с кобурой:

– Таидд несколько часов назад сдал жетон, еще когда мы все были в храме. Его нет. Никто не знает, куда он скрылся.

– Что? – вырвалось у Брегана.

Аддим наверняка услышал, что они арестовывают Шури. Знал, что она сдаст его, вот и кинулся в бега.

Хулей оперся руками на край стола и опустил голову. В комнате сгустилась неприятная тишина. Спустя целую вечность он выпрямился снова. В его глазах бушевал целый шторм.

– Должен извиниться, Бреган. Мне стоило серьезнее отнестись к вашим подозрениям насчет Дрейфи.

– Это не ваша вина, сэр.

– Неважно, чья это вина. Суть в том, что мой соперник работает с нодтактами и половина проклятого города на его стороне.

Бреган выпрямился:

– Он выдвигается? – Он и не знал, что о кампании Дрейфи уже знали все.

Барон подтолкнул к нему лежащую на столешнице грязную листовку.

«Рабочий Луисонн», – гласила она. Ниже были нарисованы Дрейфи и целая толпа заводских рабочих в фартуках, раскрашенные в те же оттенки красного и черного, которыми пользовалась пропаганда ставского режима.

Бреган уставился на дату и время.

– Он проводит предвыборный митинг? Сегодня?

– И весь проклятый рабочий район уже там, – крякнул комиссар. – Жрет обещания тирана в обертке из классовой ненависти.

– Надо его арестовать, – заявил Хулей.

– Но мы ничего не знаем наверняка, – возразил Бреган.

– Я думал, вы знаете, что он работает с нодтактами?

Бреган перенес вес на другую ногу:

– На основании показаний одного человека.

– Но этого достаточно, чтобы допросить его, разве нет?

– Тогда у его людей будет время спрятать все доказательства и нам нечем будет крыть. Нодтакты профессионально умеют испаряться.

Хулей выкинул руки перед собой:

– Тогда обратимся в газеты. Та, новая, «Вестник Луисонна», точно напечатает.

– Но у нас нет доказательств, сэр.

Хулей ударил кулаком по столу и ткнул пальцем в направлении юга.

– Там сейчас, прямо сейчас, тысячи людей ведутся на рассказы этой лживой змеюки о том, как он их якобы хорошо понимает. Что это он будет представлять их интересы, а не мы – те, кто десятилетиями сражались за свободу этого острова. Они понятия не имеют, что он работает со ставами. Либо мы обличим его, либо он выиграет эти выборы.

– Сэр...

– А потом сдаст нас обратно ставам – и мы потеряем вообще все.

– Если мы хотим его остановить, – сказал Бреган, – то нужно дождаться, пока у нас будет достаточно информации, чтобы доказать его вину железно. Нужно выяснить точно, что он планирует со ставами.

– Парнишка прав. – Комиссар скрестил руки на груди. – Пока у нас нет дымящегося пистолета, чего-то неоспоримого, мы не можем никому рассказать.

Грудь президента тяжело вздымалась.

– Я могу за ним проследить, – предложил Бреган.

– Нет, – сказал комиссар. – Пошлю кого-нибудь другого. Кого Дрейфи не будет ожидать. А вы ищите доказательства.

Хулей провел рукой по лицу:

– Завтра Дрейфи будет на первом заседании Совета, как и многие из его окружения. Вы придете тоже, посмотрите, что он делает, с кем говорит, о чем разговаривают его люди. Поищете зацепки.

– Да, сэр, – сказал Бреган, подавив вздох облегчения.

Хулей надел цилиндр:

– А мне пока что нужно выиграть выборы. Если понадоблюсь, я этим вечером в «Рояле», заручаюсь поддержкой некоторых людей. – Поставив точку стуком дорогих каблуков, он обернулся в дверях: – Доказательства есть, Бреган. Вам просто нужно их найти.

Сцена тридцать девятая

Бреган

Сейчас

Шагая по центральному проходу храма, Бреган чувствовал себя слепым и сбитым с толку, словно рыбак на пирсе во время бури. Жак сидел на корточках у обломков декораций «Милого зимнего вечера». Свет лампы дрожал вокруг него, освещая разбросанные по полу чертежи. За последние четыре года, с момента предательства матери Брегана и смерти жены Жака, они стали близки, словно братья, повязанные скорбью и обстоятельствами. В отличие от части других членов труппы, их лица и имена были известны ставам, так что они не могли работать. Помогали друг другу в самые сложные часы жизни под землей.

Больно было даже думать, что Жак, подобно Сидду и Аддиму, мог поддерживать махинации Дрейфи. Но и отбрасывать такую вероятность было нельзя.

– Все плохо? – спросил он.

– Ну да, не очень, – признался Жак. – Будут нужны новые материалы и больше времени, а у нас ни того ни другого. Сложно поверить, что Шури на такое способна... – Он поднял взгляд. – Она, кстати, вернулась час назад.

Бреган потер шею:

– Подозрения не оправдались.

– Ну хоть это хорошо. – Жак отвернулся обратно к чертежам.

Повисла тишина. Брегану больше всего хотелось рухнуть на ближайшую скамью и вывалить все свои переживания, но после восстания Жак замкнулся, и Бреган не знал, что с этим делать. Так что просто убрал руки в карманы. Там ему попалась листовка о митинге.

– Знал, что Дрейфи связывался с теми тюремщиками за несколько дней до восстания? – спросил он.

Жак медленно поднял глаза. Очки блеснули в свете лампы.

– Не знал.

Бреган ему верил.

– А о том, что Сидд и Аддим предали нас ради Дрейфи?

Жак перевернул чертеж:

– Разве поддержка другого кандидата – это предательство?

– Правда веришь, что Дрейфи – обычный кандидат?

– А что такое «обычный» кандидат? – Жак отложил ручку. – Сам подумай, Бреган. Люди устали, что на них постоянно наживаются богачи. Нас же не только ставы угнетали. Бароны и управляющие с радостью им помогали. Для многих Хулей ничуть не лучше ворставского императора.

– Хулей всем рискнул ради нашего дела. – Даже получил пулю в Кровавый Пятдень.

– Знаю. Но, когда он стоит рядом с Дрейфи, рабочие не видят ничего, кроме классовых браслетов.

Кровь застучала в голове. Когда Жак начал симпатизировать Дрейфи, до или после восстания? Ведь не стал бы его поддерживать, если бы знал, что Дрейфи работает с нодтактами – с людьми, которые убили его жену.

Но Жак не знал. Никто не знал.

В этом-то и была вся проблема.

Бреган скомкал листовку в кулаке. Столько лет ставский режим подыгрывал капризам богатых слоев островов Икет, но луисоннские бароны и управляющие не были им необходимы. Им нужна была только островная рабочая сила – чтобы набивать имперскую казну. Используя Дрейфи, чтобы натравить бедняков на богачей, ворставцы легко могли прогнать всю элиту, а потом вернуться и захватить обратно свои экономические вложения. Получили бы еще больше власти, чем у них было до этого.

Жак вздохнул:

– Мы же за это и боролись, Бреган. За свободу спорить, не соглашаться, выбирать лидеров, разрушать классовые рамки. Чего в этом плохого?

Как же Брегану хотелось рассказать Жаку правду, показать ему, как он ошибается. Но он не мог открыть другу свои подозрения, как не мог и газетам. Нельзя было дать Дрейфи понять, что они у него на хвосте.

Бреган выкинул листовку на ближайший ряд скамей.

– Не знаешь, где Вота?

Жак помедлил.

– В кровати, мне кажется.

Бреган направился в подвал. Каждый шаг отдавался в нем разрядом электричества, словно он очутился посреди облака молний. Коррупция, предательство – все это давило на него, удушая, прямо как детство, проведенное под контролем ставов, и последние четыре года под землей. На полпути в подвал он замер. Даже не подумал, прежде чем идти к Фирин. Она всегда была глотком свежего воздуха посреди тумана, огоньком света в темноте.

Но сейчас она все еще была на него обижена.

Остановившись на ступеньках, он смял в руках кепку. За исключением мимолетной встречи на разрушенной сцене, он не видел ее с тех пор, как они разыграли «Куна и Инсею» на крыше храма.

В образе Инсеи она ожила, и Брегана словно бы перенесло обратно во времена до Кровавого Пятдня, в дни, когда он репетировал на вершине мира с девушкой с сияющими глазами. Утонув в глупом, неуемном оптимизме Куна, он почувствовал на языке нотки сладкой надежды – и теперь не знал, что с ней делать. Впервые с Кровавого Пятдня Брегану захотелось делать что-то, что не было ни насилием, ни местью, ни справедливостью. Но когда он позволил себе надежду в прошлый раз, Фирин пропала. Дважды. Зато сейчас она была здесь, а он как-то плохо показывал ей, что ему не все равно. Может, Фирин и не хотела его видеть, но это он все испортил. Ему и исправлять.

Он нашел ее на своей койке, всю покрытую бинтами. Вокруг нее на лоскутном одеяле были разбросаны газеты и сценарии. Услышав шаги, она подняла глаза.

– Привет, – сказал он, замерев у входа. – Ты как?

Она сложила газету:

– Найф меня подлатала. – Слои бинтов распирали рукава платья. Суровый синяк расплылся на ключице. – Что там с Шури? Она... правда нодтакт?

– Нет, – сказал он.

– Вот как... ну, это хорошо. – Ее нахмуренные брови запечатывали эмоции на замок.

– Поверить не могу, что она с тобой так, – сказал он, борясь с желанием проверить каждый ее сантиметр на предмет ранений.

– Не страшно.

– Еще как страшно.

Она вздохнула:

– Бреган...

– Прости, – сказал он. – Ты была права. Меня вечно нет. Я кинул тебя труппе и ушел. И не имел никакого права так на тебя огрызаться. – Еще недавно он отчитал отца за то, что тот относился к ма, как к помехе. А сам делал то же самое с Фирин с самого момента ее возвращения. Как он мог ждать, что она ему откроется, если не обращал на нее внимания?

– Все в порядке.

– Нет, не в порядке. Я вел себя так, как будто мне плевать, что ты здесь, хотя на самом деле я только об этом и думаю.

Легкая улыбка на лице Фирин была соломинкой, за которую он смог уцепиться.

– Ты... сам-то нормально?

Он разжал белеющие на кепке пальцы:

– Теперь лучше.

Ее щеки едва заметно порозовели. Святые, как же сильно он по ней скучал. В послереволюционном хаосе он оперся на нее всем весом, даже не боясь, что она не выдержит, но она никогда не отвечала ему тем же. Он облокотился на свой комод.

– Я всегда готов выслушать, – сказал он. – Ты же знаешь это, правда?

– Знаю, – тихо сказала она. – Всегда знала. – Сминая косой пучок волос, она прислонилась затылком к стене, не сводя с него глаз. – Мой отец был... непредсказуемым. Всего боялся. На него нельзя было положиться. Среди всего этого ты был единственным источником света, и ты даже не представляешь, сколько это для меня тогда значило.

Бреган поморщился. Он не заслуживал благодарности в ее тихих словах. Что бы он там, как ей казалось, ни сделал, этого было мало. Он мог бы – должен был – защитить ее от отца. Может, если бы он это сделал, последние четыре года были бы совсем другими.

Он вздохнул:

– Фирин...

– Бреган, пожалуйста. – Ее голос треснул на его имени. – Об этом сложно говорить.

Святые, он ведь чувствовал, как приоткрылась в ней дверь, но не мог до нее дотянуться. Никогда она еще так близко не подходила к разговору об отце. Очень хотелось распахнуть эту дверь пошире, но он знал, что она лишь захлопнется перед его носом. Может, еще и на замок.

– Ладно, – выдавил он.

У нее задрожали губы.

– Как там твое расследование?

– Да... дерьмово, – признался он.

Она расчистила место среди сценариев и газет, чтобы он смог сесть рядом с ней. Устроившись поудобнее, он чувствовал, что она рядом, но ее было не коснуться.

– Начинаю сомневаться, что новое правительство такое крепкое, как хотелось верить. Барон должен выиграть на этих выборах.

– Думаешь, у него получится?

– Надеюсь. Он сейчас в «Рояле» – пытается заручиться поддержкой для кампании.

Фирин выпрямилась:

– Он в Большом? Будет их спонсировать?

– Я... не знаю. – Бреган хрустнул костяшками. Даже и не задумывался о том, что если президент станет спонсором «Рояля», то большинство богачей города последуют его примеру, лишая «Игроков» множества ресурсов.

Фирин подтянула колени к груди и рассеянным взглядом уставилась на противоположную стену.

Бреган легонько коснулся ее ноги:

– Он там встречается с потенциальными избирателями. Это еще не значит, что он спонсирует «Рояль».

Когда она посмотрела ему в глаза, в ее взгляде вихрилось золото от света лампы. Ее нога была теплой под его ладонью, воздух трещал от ее цветочно-цитрусового запаха. Было бы так просто сократить расстояние между ними, опрокинуть ее на кровать, утопить все волнения в ощущении ее кожи. Несколько лет назад она бы ему позволила. Уже даже взяла бы инициативу на себя. Но теперь все было каким-то другим, натянутым, и он не мог понять почему.

– Пойдем погуляем, – сказал он.

Она вскинула бровь:

– А тебе не надо работать?

– Нет. – Будущее Луисонна тенью нависло над ним, но он мало что мог сделать до встречи Совета. Он взял ее за руку. – Давай повеселимся.

Она пожевала губу.

– Тогда давай проберемся в «Рояль».

Бреган моргнул.

– Фирин, я полицейский. А там сейчас президент.

– И что? – Поднявшись с кровати, она встала между его коленями. – Пойдем. Мы раньше постоянно туда ходили. Хочу посмотреть, какие сюрпризы нам готовит Веска.

Бреган провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони. Она была права. Они тысячу раз уже пробирались в «Рояль» тайком. Никто бы их не поймал.

Улыбка провозгласила его поражение прежде, чем он сам успел его осознать. Фирин потянула его с кровати и издала редкий летний смешок, и Бреган сам не знал, существовало ли на этом свете что-то, на что он бы не пошел, лишь бы услышать этот звук снова.

Сцена сороковая

Фирин

Сейчас

Окошко в «Рояле» так и осталось сломанным. Приоткрыв его и заглянув за бархатные занавески, я прислушалась. Прошло несколько секунд тишины, так что я обернулась назад. За спиной Брегана город простирался к берегу темными волнами, постоянными, неизменными, и неважно, сколько всего произошло. Наши с Бреганом взгляды столкнулись, и ладонь на подоконнике свело судорогой.

Не надо было брать его с собой. Теперь шпионить за бароном Хулеем будет куда сложнее. Но Бреган был течением, которому я не могла сопротивляться.

Он спрыгнул внутрь первым, глухо ударив ногами о ковер. Потом подхватил меня за талию, чтобы помочь спуститься следом. Когда я приземлилась, он меня не отпустил. Сквозь занавески прорывалась полоска лунного света, очерчивающая изгиб веснушчатой челюсти. Его ладони внезапно стали обжигающими.

Он арестовал Шури, даже не моргнув. Он мог бы убить меня за то, кем я была. Возненавидел бы, если бы знал. И все равно мне так сложно было оторваться от него.

«Я знаю человека, который может перекрыть шрам».

Надежда, подаренная Мезуей, казалась приставленным к спине ножом, готовым зарезать меня за один неверный вдох. Если бы я только нашла способ убедить Хулея стать спонсором театра и скрыла шрам, я могла бы получить все, чего желала. Но до тех пор моя метка была смертным приговором. Я не могла подпустить Брегана к себе близко, не рискуя разоблачением.

Стащив фляжку с виски из кармана Брегана, я усмехнулась и сделала добрый глоток – прочистить мысли. А потом направилась к служебной двери. В облаке знакомого запаха старого дерева и пыльных ковров я толкнула ее, и та с легким щелчком открылась, ведя в темноту.

Пока мы смотрели на зал внизу, тепло тела Брегана согревало мою спину. Под балками раскинулась сцена, лишенная цвета. Танцоры в мрачных черных и белых шелках кружились, словно клубы дыма, подчиняясь напряженной музыке. Посередине порхала Сочьятова – само изящество во плоти.

Усаживаясь на балку, я смотрела на танцовщицу и вспоминала, как надела ее лицо, чтобы провести Шури. Живот свело. Бреган ее не посадил, и она не могла доказать, что это я виновата в ее аресте, но она знала, что это я подстроила обрушение декорации. Надо было как-то наладить с ней отношения, пока ее злость не успела невозвратно перезреть.

Бреган скинул с себя куртку. Придерживаясь одной рукой за потолок, он вылез на балку вслед за мной. Рукав рубашки сполз, обнажая веснушчатое плечо. Я сглотнула. На балке было теснее, чем я помнила.

Под нами было много свободных мест. Ворставские танцы «Рояля» явно страдали после восстания, но, как только начнется «Пиратская вдова», жители Луисонна будут биться в двери Вески, желая посмотреть на настоящую театральную постановку. Если только «Тайные Игроки» не предложат им что-то более заманчивое.

Это самое «что-то» мне и нужно было найти.

Напротив сцены на закрытом балкончике для особых гостей сидел барон Хулей в окружении двадцати аккуратных зрителей. Щурясь сквозь темноту и приличное расстояние, я попыталась разглядеть лица его гостей, чтобы выбрать подходящее. Нужно было выяснить, пообещал ли он уже «Роялю» свое спонсорство. Публично пока ничего не объявляли, а значит, еще был шанс его переманить, но сделать это будет куда проще, если он еще ничего не обещал.

Огни на сцене сдвинулись и выхватили из темноты блондинку, прижимающуюся к его боку. Хекита Ниттару. Мои губы тронула улыбка. Хекита уже много лет была одной из любовниц барона. Дочка богатого торговца нефтью из Иакирру по несколько месяцев проводит в путешествиях между Луисонном и столицами. Недалекая и неуклюжая, как птенец. То есть идеальная.

– Все еще поверить не могу, что Веска собирается ставить здесь спектакль, – прошептал Бреган, глядя на сцену внизу. – Кажется каким-то миражом. – Он сгорбился, опустив плечи, и я знала, что он говорит не только о «Рояле» и театре.

– Но это реальность, – сказала я. – Благодаря тебе.

– Мне и множеству других людей. Многие из которых мертвы.

Я чуть развернулась к нему:

– И ради чего они погибли, если ты не будешь жить?

Он поднял взгляд, и мое сердце разбилось от мучительного блеска в его глазах.

– Ты имеешь право наслаждаться этим, – сказала я.

Не отводя глаз, он убрал прядь волос с моего лица. Потом его ладонь опустилась, скользнула мне за спину, коснулась помеченной руки, спрятанной под бинтами. Всего лишь какая-то тряпка, хлипче, чем вся моя решительность, – вот и все, что скрывало мою смертельную тайну. Когда его рука остановилась на моем бедре и подтянула меня поближе к нему, внутри все сжалось.

– Думаешь, Веска поставит Сочью играть? – спросил он у меня на ухо.

– Святые, надеюсь, нет, – пробормотала я, глядя на танцовщицу на сцене. – Сердзат она танцевать умеет, но эмоциональный диапазон у нее как у овцы.

Он хмыкнул. Будучи прижатой так близко к нему, я чувствовала, как бешено пляшет пульс под его рубашкой. Мое сердце подскочило в ответ, словно пытаясь угнаться за ним в гонке, которую я уже заранее проиграла.

Музыка стала громче. Танцоры вертелись. Подбородок Брегана оказался на моем плече, у самого изгиба шеи. Он выводил большим пальцем круги на моем бедре, как всегда делал это раньше. То, что я не поворачивалась к нему лицом, казалось чем-то противоестественным, словно я сопротивлялась приливу океана. Казалось, кости треснут от усилий.

Какое-то время спустя танец достиг эмоционального пика, на котором я не могла сосредоточиться. Мое внимание было растерзано в клочья.

– Эй, – прошептал Бреган.

И, как полная дура, я посмотрела на него.

Огни сцены играли среди веснушек его лица, рисовали созвездия, в которых хотелось потеряться. Когда уголки его губ дрогнули, потребность в его ласке обвила меня колючими стеблями. Его взгляд опустился на мои губы. Я перестала дышать.

Огни в зале вспыхнули, подобно взрыву.

Антракт. Я дернулась назад, пытаясь прийти в себя. Что я делала вообще? Нельзя. Еще рано.

Снова нашла глазами барона Хулея. В свете ламп было хорошо видно, как он поднялся на ноги, как последовали за ним его гости, толкаясь плечами, чтобы оказаться поближе к нему. Ради него я пришла сюда. Он был моим билетом в мир, в котором я смогла бы любить Брегана без страха и сомнения.

Любовница барона, Хекита, изящно поднялась на ноги и подхватила отороченное мехом пальто последней кунсиийской моды. Что-то сказала барону, направилась к дальней стороне балкона. Это был мой шанс.

– Мне надо отойти, – выпалила я.

– Чего? – переспросил Бреган.

– Мне просто... просто дай пройти. – Я стала пихать его локтем, пока он не подчинился. Коснувшись ногами пола коридора, я стряхнула с юбки пыль. – Мне надо уборной воспользоваться.

– Там сейчас все зрители ходят.

– Вот именно. Никто и не обратит на меня внимания.

Прежде чем он успел что-то возразить, я скрылась в темных объятиях коридора. С лицом Хекиты я заполучила бы лишь несколько драгоценных минут. Сбегая по ближайшей лестнице, натянула иллюзорную нить. Выскочив на первом этаже, я уже была незнакомкой. Платье Найф было слишком бедным, чтобы сойти за гостя, но я вполне походила на одну из десятка работниц закулисья. Из-за угла в конце коридора появилось несколько танцоров, и они даже не заметили меня. Справа раздался гул громких, эмоциональных голосов, и в мраморный холл высыпали зрители. Сколько же раз мы с отцом были среди них.

Вон она. Спутница барона шла в сторону уборной, громко цокая каблуками. Длинное темное пальто висело у нее на руке. Я начала петлять сквозь растущую толпу.

И тут, словно подарок святых, в холл выскочила официантка. Балансируя целым подносом с вином, она шла как раз в направлении Хекиты. Замедлив шаг, я начала отсчет и, как только они поравнялись, врезалась в официантку сбоку.

Хекита взвизгнула, отпрыгивая назад, но ее это не спасло – сразу несколько бокалов выплеснулось прямо на ее расшитое шелковое платье. Осколки стекла разлетелись по мраморному полу.

– Ох, аза! – охнула официантка. – Простите меня, мне так...

– Не подходите ко мне! – рыкнула Хекита, выставив в сторону руку с непострадавшим пальто.

– Давайте подержу, – сказала я.

Подлетела еще одна официантка, с полотенцами, и я схватила пальто. Хекита толком и не обратила внимания.

Мое платье не было киррского покроя и уж точно не из расшитого шелка, но оно было синим, так что под пальто должно было смотреться сносно.

Пока Хекита крыла бедную официантку на чем свет стоит, я взбежала по лестнице на закрытые балконы. На втором этаже я уже облачилась в пальто длиной по колено, выросла на несколько сантиметров и превратилась в Хекиту Ниттару.

С полдесятка богатых мужчин и женщин топтались в коридоре у входа на балкон барона. Смерив их взглядом с высоты своего нового роста, я шагнула сквозь занавески, не удостоив никого вниманием.

– А, милая. – Знакомый баритон Хулея скользнул змеей по моей коже. Вслед за ним затылка коснулась холодная рука, а затем мясистые губы барона прижались к моему виску. – Я заказал нам еще вина, – проворковал он, вкладывая ножку бокала мне в руку.

Оставалось надеяться, что он не чувствовал, как спотыкается мой пульс.

Я отпила вина – кстати, невероятно вкусного – и обвела взглядом балкон. За небольшими столиками и на бархатных диванах сидело множество богато одетых людей. Некоторых из них я знала – торговцы и владельцы заводов. Их галстуки и платья были украшены едва заметными узорами синего и белого, отмечая их как управляющих и баронов даже после отмены браслетов.

На барона я смотреть не смела, чтобы он не обратил внимания на неправильный оттенок глаз, но прижалась к нему ближе, проявляя ожидаемое количество любвеобильности. Всего несколько минут, и мне снова понадобится повод уйти. Надо было быстро перевести тему на театр.

– В коридоре столько народа, – сказала я с резким, ритмичным киррским акцентом Хекиты. – Что мы...

– Так вот, – перебил меня барон, – Дрейфи провоцирует рабочих. Кормит их лживыми обещаниями, чтобы вдохновить на новое насилие. Боюсь, такой президент лишь приведет нас к новой тирании.

– Да-да, Дрейфи отморозок. А вы что планируете делать, чтобы заручиться поддержкой?

Все затихли.

Я с удивлением узнала говорящую – видела ее среди списка целей нодтактов. Она была реформисткой, одной из членов нового временного Совета, из торгового класса. Одета она была не хуже любого управляющего вокруг.

– Люди и так поддерживают меня, – тихим стальным тоном ответил Хулей.

Советница поиграла вином в бокале.

– Да, но Дрейфи не единственный, кого в народе приравнивают к тирану.

Рука Хулея на мне сжалась крепче.

– Что же, – вмешалась я с изяществом хорошей хозяйки, – а что вы думаете о сегодняшнем выступлении? Слышали, что Весканора на следующей неделе ставит «Пиратскую вдову»?

Хулей фыркнул:

– Ну, она попытается.

– Старую собаку новым трюкам не научишь, – сказал сидящий позади грузный мужчина из управляющих. – Веске бы и дальше танцами заниматься.

– Ну вот и посмотрим, – сказала я, чуть ослабив хватку на бокале. Если Хулей относился к «Роялю» так пренебрежительно, то он не мог спонсировать их. – Мне вот интересно посмотреть, что «Тайные Игроки» поставят.

Хулей пошевелился и посмотрел на меня пристальнее.

– А ты откуда об этом знаешь?

Сердце пропустило удар. Я прикрыла ресницы:

– Ну, я...

– Труппа Мезуи Бентеи? – рассмеялся управляющий. – И что они ставят?

– «Милый зимний вечер», – сказал Хулей, все еще глядя на меня. – Утилитарное гвинское дерьмо. «Игроки» когда-то были впечатляющей командой, но у Мезуи проблемы с актерами, да и пьесы, которые она выбирает, всё только портят.

У меня внутри все рухнуло. Ну конечно. Хулей был беспощадным кунсиийским бизнесменом, который прежде всего ценил индивидуализм и дух соперничества. «Милый зимний вечер» был гвинской драмой об общности, о победе любви над идеалом. Неудивительно, что он отказал Мезуе. Ей следовало это предвидеть. Мне следовало это предвидеть.

– Милый, тебе так сложно угодить. – Я положила руку ему на грудь.

– Да чего тут сложного? – фыркнул он. – В Осиве актеры «Куна и Инсею» ставят за неделю. Чем меня могут впечатлить те, кто даже какую-то гвинскую пропаганду связать вместе не могут?

Я чуть не выплеснула вино из бокала.

«Кун и Инсея». Вот мой ответ.

Качнулись занавески на входе.

– Мистер президент? – Этот изящный ворставский голос я раньше слышала лишь со сцены.

Обернувшись, я поняла, что на меня взирает сама аза Весканора.

Проклятье.

– Да, аза? – Взгляд Хулея метнулся с меня на владелицу театра.

– Я просто хотела сообщить вам о ситуации с Хекитой, но она, видимо, меня обогнала. – Ее глаза блестели, словно кинжалы. Густая седеющая коса обвивалась вокруг талии, будто готовая к броску змея.

Я кашлянула:

– Я просто...

Взгляд Вески – а за ней и барона – скользнул по пальто Хекиты, ниже моей груди, ниже колен, к синему краю платья, торчащему у пола.

Краю, который был совсем не из шелка.

Сцена сорок первая

Фирин

Сейчас

Вскочив на ноги, я поцеловала Хулея в щеку, чтобы привлечь его внимание обратно к своему лицу.

– Мисс Ниттару? – ядовито переспросила Веска.

Хулей уже начал хмуриться.

– Пойду улажу все с азой, – сказала я ему.

Когда я выскочила из комнаты, Веска быстро поравнялась со мной. Святые, какая же она была высокая. Ее каблуки щелкали, как осечки пустого пистолета.

– Мисс Ниттару, – повторила она.

– Все в порядке, – сказала я, поспешно сбегая по ступенькам в холл. – Спасибо за помощь.

– Хекита, да можете же вы...

Я кинулась бежать. Нырнув в поток людей, расходящихся по своим местам, скинула пальто на пол и тут же превратилась. Кости вздрогнули, делая меня ниже. Волосы снова стали каштановыми. Когда я очутилась на другом конце зала, Веска меня уже потеряла. Пока добралась до служебного коридора, думала, из кожи выпрыгну.

– Фирин? – От стены отделился Бреган, лишь силуэт в темноте.

– Меня заметили. Уходим. – Совершенно не собиралась все еще быть здесь, когда Хулей с Веской найдут настоящую Хекиту.

Распахнув окно, я поспешно вылезла наружу, цепляясь платьем Найф за рваные края рамы. Как только ноги коснулись черепицы, перешла на бег. Когда пальцы Брегана коснулись руки, я вцепилась в него как в спасательный круг. Мы перелетали с крыши на крышу, со всех ног улепетывая прочь от «Рояля», так быстро, как только позволяли наши легкие, словно мы снова превратились в непослушных подростков.

Пять кварталов спустя мои колени чуть не подкосились, и мы упали, привалившись к печной трубе. Грудь свело, ударив внезапной инерцией. Потом задрожали губы, и из них вырвался смешок, осветивший каждый уголок меня. Смех Брегана, такой искренний и свободный, сплелся с моим, и я прижалась лбом к его рубашке, пытаясь остановить головокружение.

Я знала, что делать.

Если поставим «Куна и Инсею», Хулей поддержит нас незамедлительно.

– Черт, – выдохнул Бреган, – я уже лет сто себя таким живым не чувствовал. – Когда он отстранился, то встретился со мной взглядом, и его улыбка чуть угасла. – А можем мы перестать играть?

Резко похолодало.

– Бреган... – тихо сказала я.

– Я люблю тебя, Фирин. Всегда любил. И этого ничто не изменит.

Его слова накрыли меня бурной волной. Нет, подумала я, кое-что изменит. Он снова обжигал меня обожанием, которого я совершенно не заслуживала. Глядя на меня, Бреган не видел меня настоящую. Он видел кого-то, кем я вовсе не была. Кого-то приличного. Но сейчас, глядя на его благоговение, все еще ощущая эхо нашего смеха в тяжело вздымающейся груди, я посмела вспомнить старую мечту.

Может, я могла бы стать тем человеком, которого он видел?

Если бы только получилось заручиться спонсорством Хулея, поставить «Куна и Инсею», обеспечить театр деньгами на десятилетия вперед, я смогла бы избавиться от шрама. Стереть прошлое, начать заново по-настоящему. Бреган мог бы стать моим. Театр мог бы стать моим. «Тайные Игроки». Я могла бы получить все. Нужно было только протянуть еще пару недель.

Бреган провел большим пальцем по моей щеке, и все тело пробрало дрожью. Я пошатнулась над обрывом желания, не видя внизу дна. Живот сводило на грани между осторожностью и безрассудством. Здесь и сейчас у меня был единственный настоящий шанс на жизнь без маски.

Но не существовало Инсеи без Куна.

Без него у меня ничего бы не получилось, а Бреган не принимал бы полумер. Чтобы это сработало, я должна была отдаться на все сто. Нужно было прыгнуть.

Волна ноющей боли прокатилась от макушки до пальцев ног, и я поднялась на цыпочки, встречая его губы своими.

* * *

Бреган

Сейчас

Все во вселенной встало на свои места.

Когда Фирин яростно ответила на его вопрос, диссонанс ощущений вышиб из Брегана весь воздух. Новое и знакомое. Яркое и контрастное, словно он открыл глаза впервые за последние четыре года. Он вдохнул, чувствуя ее вкус, и когда его рука легла на ее затылок, она едва заметно поежилась, словно успокаивающаяся в ладонях птичка.

Ее улыбка сверкнула, подобно упрямым весенним ноткам, пробивающимся сквозь серые трещины, и его перенесло назад во времени. В воспоминание такое старое, что оно было скорее картиной, чем сюжетом: ма и па танцуют под музыку запрещенного скрипача посреди Шпилей, кружатся вместе, как всполох пламени в ночи.

Он поцеловал Фирин в лоб, в уголок глаз, в изгиб шеи. Впитал в себя ее едва слышный стон, провел ладонями по ее бедрам, бокам, спине, вспоминая контур ее тела. Ее ногти царапнули его грудь, наполняя все части его тела напряжением.

Ее спина ударилась о трубу, его нога оказалась промеж ее бедер, и ему хотелось лишь упиваться ее близостью до полнейшего опьянения. Святые, ее тело было таким же мягким, каким он его помнил, ее кожа жгла его ладони, скользнувшие под юбку. Прижавшись к стене, она выгнулась ему навстречу, зажигая искру, которая...

Фирин зашипела.

– Блин... – тяжело выдохнул он, осознав, что схватил ее за руку, где под бинтами все еще скрывались раны после падения с декорации.

Отпрянув, Бреган поставил ее на ноги. Сердце бешено колотилось.

– Прости.

Фирин, крепко зажмурившись, помотала головой:

– Все в порядке.

– Уверена? – спросил он, целуя ее ключицу.

Рука, которой она обхватила себя поперек груди, напряглась, словно отгораживаясь от него.

– Немного забылся, но мы можем...

– Я знаю, как спасти театр.

Бреган поднял глаза:

– Те... атр?

Она оттолкнулась от стены, юбка упала на место. Бреган смотрел на нее, не мигая.

– Нужно поставить «Куна и Инсею», – сказала она.

Он сглотнул, поправил брюки.

– Это же невозможно. – «Кун и Инсея» была до смешного сложной постановкой. Постоянные смены костюмов и декораций, большое количество актеров, сложная музыка, безумный сценарий. В Кунсии говорили, что пьеса проклята.

– Станет возможно, если ее проспонсирует президент.

Мозг Брегана, все еще затянутый дымкой возбуждения, никак не мог осознать, что ему говорят.

– Хочешь, чтобы «Игроков» спонсировал Хулей?

– Если нас поддержит президент, то в двери хлынет столько спонсоров, что не будем знать, куда тратить деньги. А если на сцену выйдем мы с тобой...

– Нет. – Расстояние между ними обдало холодным ветром, встряхнув его рубашку и сдув последние остатки похоти.

– Сам подумай. Если «Игроки»...

– Я сейчас не могу играть. – Их поцелуй, который она, между прочим, начала, казался помутнением, таким далеким, что он, может, вообще его нафантазировал.

Фирин поджала губы:

– Это не значит, что ты ее простишь, Бреган.

– Что?

– Выйдя на сцену. Став актером, как она хотела.

У Брегана вырвался лающий смешок.

– Моя мать тут вообще ни при чем.

– Да? Тогда в чем дело? Вы победили, Бреган. Ставы не могут навредить тебе, театру или мне. Больше никогда.

– Если бы все было так просто. – Он сделал шаг назад. – У меня работа есть. Я не могу просто закрыть на нее глаза и идти скакать по сцене.

Ее вздох был острым от отчаяния.

– Хорошо, тогда не закрывай. Спонсорство «Куна и Инсеи» барону тоже пойдет на пользу. Он теряет поддержку народа. – Ее взгляд метнулся к горизонту. Потом она выдохнула уже мягче и выпрямилась. – Всю жизнь мне приходилось сражаться. С моим отцом, с моим проклятием, с дорогой, что была мне предписана. – Она положила ладонь поверх его бешено колотящегося сердца. – Но, когда мы были вместе, у меня появлялось за что бороться. Пусть через «Куна и Инсею» Хулей покажет городу, что он готов сделать то же самое ради нас.

У Брегана перехватило горло. Сколько он себя помнил, он защищался, отбивался от угроз своей жизни, своим любимым, их новому режиму. Лишь один раз он позволил себе мечтать – тем летом, с Фирин, когда она подарила ему цель. Он подумал о листовке Дрейфи, о рабочих с поднятыми к небу кулаками. Может, Фирин была права.

Острова Икет так долго защищались от ставов, что, получив свободу, лишь начали искать следующую угрозу. По привычке обернулись против других классов. И где был этому конец? В чем был смысл свергать ставов или выигрывать выборы, если страна лишь продолжала разваливаться?

– Ладно, – сказал он. – Поговорю с ним об этом.

Она рассмеялась, и он в жизни не слышал звука теплее. Схватив его за щеки, она снова поцеловала его – глубоко, радостно. Когда он отстранился, океан в ее глазах был куда прекраснее того, что сиял под луной на горизонте. Он медленно протянул к ней руки. На этот раз она не отшатнулась. Когда он посадил ее на ограду крыши, осторожно, чтобы не потревожить ее раны, она обхватила его руками и ногами.

– Спасибо, – прошептала она ему в губы, и почему-то, когда его руки сжались на ней крепче, в его груди разверзлась дыра, словно эхо былых потерь, напоминая, что, когда ты чего-то хочешь, когда ты чем-то обладаешь, это лишь значит, что тебе есть что терять.

Сцена сорок вторая

Бреган

Сейчас

Толпа снаружи старого ставского суда пульсировала, словно набитая в бочку рыба. Пока Бреган пробирался ко входу, журналисты кричали на членов Совета, взбирающихся по ступеням на первое собрание нового правительства. Вопросы и обвинения сливались в неразборчивую какофонию, похожую на порт в дни завоза товара.

Впереди толпы целая стена полицейских в новых серых униформах удерживала волны людей, подобно прочной каменной стене. Брегану кивком головы было сказано проходить, и он наконец-то вспомнил, как дышать.

Комиссар поднялся по лестнице рядом с ним.

– Хорошо отдохнули?

– Вроде того, – ответил Бреган, глядя прямо перед собой.

Они с Фирин наконец-то провели ночь вместе – на его койке, полностью одетые. Впервые ему пришлось держать ее так близко и так долго, не имея возможности уткнуться в ее кожу. Это было так странно, что он всю ночь не спал, наблюдая за ней, пытаясь угадать, что ей снится. Он так устал искать ответы и находить только запертые двери – что с Дрейфи и Аддимом, что с ней. Но ему не хотелось портить ночь вопросами, на которые она бы все равно не ответила.

Мраморное здание суда сочилось богатством позолоченных украшений, сияя налогами, которые ставы стрясли с островов Икет. По крайней мере, теперь это безвкусное строение принадлежало народу. Большие двойные двери с грохотом захлопнулись, и шум снаружи сменился тихими разговорами советников и их сотрудников.

– Дрейфи уже здесь? – тихо спросил Бреган.

– Пока нет.

Он кивнул.

– А где президент? – Надо было спросить барона Хулея о «Куне и Инсее» до начала заседания.

Шмыгнув носом, комиссар указал в нужную сторону:

– Там, дальше по коридору. Только имейте в виду, он немного... не в себе. Вчера на него совершили попытку покушения.

Сердце Брегана замерло намертво в груди.

– Что? Где?

– Кто-то попытался проникнуть на его балкон в «Рояле». Считаем, это был нодтакт. Он в порядке – просто раздражен. Собирается предупредить остальной Совет сегодня.

Брегана прошибло едким потом. Видимо, они с Фирин как раз пропустили весь хаос. Да, он был не на службе, но все равно. Не стоило им рыскать в тени, как какие-то воришки.

– Он думает, это Дрейфи?

– Или ставы, – сказал комиссар. Или и то и другое подразумевалось само собой. – Он здесь.

Бреган замешкался перед небольшим кабинетом. Казалось бестактным просить президента спонсировать постановку, когда его только что пытались убить, но Фирин была права. Нельзя было делать все ставки на гибель Дрейфи. Хулей должен был выиграть эти выборы.

Когда Бреган зашел внутрь, президент с громким визгом ножек стула вскочил на ноги.

– Вы это видели? Дрейфи сегодня не придет.

Хулей протянул ему свежую газету. По сравнению со своей обычной аккуратностью он выглядел просто дико. Волосы стояли дыбом, как взлохмаченная солома, мятые рукава рубашки закатаны по локоть, даже галстук сидел криво.

Комиссар расправил «Вестник Луисонна» на небольшом столе.

Бреган смотрел на сырые чернила. Голова шла кругом.

Не то чтобы Дрейфи был неправ. Да, они послали кого-то следить за ним, хоть это и была лишь мера предосторожности. Да, Воркот и Эспурра исчезли, но они просто отправили их в защищенный тайник на западном краю города, опасаясь, что от них попытаются избавиться. Дрейфи взял факты и исказил их в свою пользу.

– Сначала вчерашнее, теперь это. – Хулей ткнул пальцем в газету, смазывая заголовок. – И теперь я, конечно же, не смогу объявить о покушении, потому что это будет выглядеть как жалкая попытка изобразить невинную жертву.

Брегану нечего было ответить. Он был прав.

Хулей развернулся к комиссару:

– У Дрейфи, может, ни класса, ни изящности, но он явно не тупой. Теперь историю пишет он. – Глаза барона пылали, словно у загнанного в угол животного, готового броситься на любого, кто попадется под руку. Дрейфи опубликовал статью, чтобы вывести его из равновесия, и у него это получилось.

– Ничего Дрейфи не пишет, – быстро сказал Бреган. – Он просто изменил угол зрения.

– Это еще что значит?! – рыкнул Хулей.

– Он рассчитывает, что вы ему ответите и тем самым разожжете огонь еще сильнее. Но люди устали. Больше всего они хотят мира. Просто покажите им другую историю.

– Что вы предлагаете?

– Дайте им то, что обещала революция: мир и процветание для каждого класса. Обеспечьте поддержку бедным. Объедините баронов, проведите благотворительность для районов рабочих и зетов. Объявите планы по реформам образования. Станьте спонсором искусства, которое ставы пытались уничтожить. «Тайные Игроки» сейчас ставят «Куна и Инсею», с этого можно и начать.

Хулей наморщил нос:

– «Куна и Инсею»?

– Если будет достаточно финансов, то у них получится.

– Это с какими это талантами?

– У них новая актриса.

Хулей покачал головой:

– Я могу поговорить с торговыми баронами касательно благотворительности и ускорить запланированные перемены в образовании, но «Кун и Инсея» – это просто нелогично. Если бы у Мезуи все еще был ты, тогда бы у нее были какие-то шансы. Но нам надо...

– Я играю Куна, – ляпнул Бреган не подумав.

Президент нахмурился:

– Да ну?

Повисла пауза. Прошлой ночью он Фирин ничего не обещал. Репетиции будут отвлекать его от расследования, – это да, но никто не запрещал ему взять роль. Если так было надо, чтобы завоевать интерес барона, то пусть будет так.

– Да, сэр. «Кун и Инсея» могут напомнить людям, что именно вы для них выиграли. Вложите деньги в театр, который страдал под гнетом ставов. Прославьте героев реформистов на сцене, пролейте свет на постановку, за которую еще месяц назад нас бы всех убили. Откройте зрительский зал для бывших рабочих. Докажите людям, что вы не злодей, каким вас малюет Дрейфи, дав им новое будущее.

Хулей потер лоб ладонью:

– Я подумаю.

Раздался стук в дверь. Вошла секретарша.

– Прошу прощения, мистер президент, Совет просит о личной встрече перед началом заседания.

Быстро одернув пиджак и проведя рукой по волосам, барон сменил раздражение на сияющую улыбку:

– Ну конечно.

– Так что касательно спектакля, сэр? – настоял Бреган. Чтобы у «Игроков» все получилось, деньги были нужны им как можно скорее.

– Вернемся к этому вопросу, – сказал Хулей, уходя.

Комиссар поспевал за ним по пятам.

– Мистер Нимсаирт? – добавила секретарша, все еще стоя у двери. – Вас в холле ожидает посыльный.

В холле у стены стоял рабочий мальчишка с нервно подергивающимися руками. При виде Брегана он облегченно просиял:

– Сэр, вам сообщение со Стипл-стрит, восемьдесят девять. Просят как можно быстрее встретиться.

По этому адресу Бреган спрятал Воркота и всю семью Эспурры. Он не знал, что им могло понадобиться так срочно. Поблагодарив и отпустив мальчишку, он покосился на комнату Совета. Если Дрейфи там не будет, то и он был больше не нужен. Придется постараться, чтобы вернуться в театр до начала собрания труппы, запланированного Фирин, но нужно было как-то умудриться. Он вышел в город.

Час спустя он взобрался по ступенькам восемьдесят девятого дома по Стипл-стрит и постучал в дверь.

Нанятый им хозяин выглянул наружу:

– Сюда, сэр.

Они прошли по темному коридору с проседающим полом, миновали комнату, из которой доносился звонкий смех, и вошли на маленькую кухню в задней части дома. Воркот вскочил на ноги. Его светлые волосы были сбиты набок, словно он снова и снова проводил по ним пальцами. Он показал Брегану газету, ту же, которую только что читал Хулей.

– Сэр, – задыхаясь, воскликнул бывший тюремщик, – я знаю, где вам найти людей Дрейфи! Они встречаются в пятдень, на закате. – Он показал на статью. – Он воспользовался старым кодом, которым мы общались, когда еще были в тюрьме. «Под взорами богов и святых» – так мы называли склады, на которых встречались с Дрейфи.

– И с чего ему использовать старый код? – спросил Бреган.

Воркот пожал плечами:

– Наверное, думает, что я мертв. – Он снова показал на статью. – Он упомянул пятдень и закат, потому что это дата и время. Эта статья – клич для его последователей. Они встречаются в Шпилях через шесть дней.

Сцена сорок третья

Фирин

Сейчас

Храм трещал от предвкушения. Труппа рассаживалась по местам – наше первое собрание с момента происшествия со сценой. Входя, все они переводили взгляды с моих забинтованных рук – открытых платьем без рукавов, которое я одолжила у Найф, – на Мезую рядом со мной, а затем на разрушенный балкон «Милого зимнего вечера» за моей спиной. Все, кроме Жака. Он сидел с Финнин, свернувшейся у него на коленях, и пустыми глазами смотрел на останки своего творения.

Шури зашла одной из последних, обхватив себя руками, словно отгородившись ото всех щитом. Остальные обходили ее стороной. Когда наши взгляды встретились поверх голов, ее обиженная детская маска исказилась, обнажая пылающий взгляд. По спине пробежал холодок.

– Где Бреган? – едва слышно спросила Мезуя.

– Не знаю, – ответила я, вытирая потные ладони о юбку. Он обещал, что вернется с собрания вовремя, чтобы помочь нам объявить труппе планы на «Куна и Инсею».

– Уверена, что он в деле? – спросила она.

– Да, – сказала я, но живот нехорошо скрутило.

Да, он пообещал помочь, но я только сейчас поняла, что он так и не сказал прямо, что будет играть Куна. Мои забинтованные руки расслабленно свисали по бокам, я держала плечи расправленными. Чтобы сработало, труппе нужно было видеть во мне железную уверенность. Нельзя было позволить себе даже тени сомнений. Если придется его убеждать, я справлюсь. Бреган не бросит «Тайных Игроков» в беде, особенно если будет единственным спасителем.

– Придется начинать без него, – сказала Мезуя, едва слышно за шумом дружелюбных разговоров. – Президента упоминать не будем.

Я оторвала взгляд от зала.

– Почему? – План привлечь спонсорство Хулея был единственной причиной, по которой мы могли хотя бы надеяться поставить «Куна и Инсею».

– Им и саму постановку-то будет сложно переварить.

Не успела я возразить, как от остальных отделилась Джаари и кинулась ко мне.

– Вота! – воскликнула она. Подойдя даже как-то слишком близко, она посмотрела на мои бинты, потом коснулась запястья. – Ты как себя чувствуешь? Напугала нас, когда не пришла завтракать.

От ее прикосновения по руке пробежали мурашки. Без того презрения, которым она сочилась несколько дней до этого, она теперь сияла. Улыбка освещала круглое лицо и морщила веснушчатый нос, и она моргала на меня своими возмутительно длинными ресницами. Наверное, мне полагалось обижаться на нее подольше, но ее виноватый взгляд был искренним до боли.

– Я поправлюсь, – сказала я, беря ее за руку. Когда она стиснула мои пальцы в ответ, я почувствовала, как меняется мой статус в труппе, медленно, словно падающие на место песчинки.

Наклонившись ближе, она пробормотала:

– Полиция вчера отпустила Шури. Я Мезуе сказала, что нужно от нее избавиться. Не знаю, чего она до сих пор здесь.

– Уверена, все это был просто несчастный случай, – сказала я.

Джаари нахмурилась, явно не согласная со мной, но в этот момент Мезуя помахала ей рукой, говоря садиться, и Джаари вернулась на скамью рядом с Лукой. Я осталась стоять, а Мезуя шагнула вперед и раскинула руки, приветствуя труппу.

– Всем доброе утро. Вчера произошло множество недоразумений, но нам, к счастью, повезло, и никто серьезно не пострадал. – Все покосились на Шури, но та смотрела только на меня, поджав губы. – Теперь к делу. Да, это прервало нашу подготовку к «Милому зимнему вечеру», но я считаю, это хороший шанс изменить планы.

Жак оторвал взгляд от обломков декораций:

– Опять?

Я встала рядом с Мезуей:

– Чтобы впечатлить необходимых спонсоров, нам нужно что-то ярче, что-то, что попадет на первую полосу.

– Например, что? – крякнул Тэз.

– «Кун и Инсея», – сказала я.

Все ахнули, словно лопнуло сразу несколько хлопушек.

– Да это же смешно просто.

– Там хореография – жуть.

– У нас нет столько костюмов.

– Да там одна только музыка и та проклята.

– «Кун и Инсея» – это одна из самых знаменитых постановок в мире, – сказала я, заставляя всех утихнуть. – Уже одно то, что мы рискнем попытаться, разожжет интерес.

– А мне кажется, отличная идея, – встряла Джаари и подмигнула мне. – Почему бы не навести шороху?

– Потому что это дорого, – сказал Тэз. – И у нас мало времени. Даже если бы у нас были деньги и мы бы работали без продыху, мы не успеем раньше «Рояля».

– А нам и не надо, – сказала я. – Главное, объявить нашу премьеру раньше премьеры в «Рояле». Самым богатым спонсорам города станет слишком любопытно, и они не станут ничего обещать Весканоре, пока не увидят, как справимся мы.

– Или они посмеются над нашей наглостью и пошлют куда подальше, – раздался голос Луки поверх закинутых на стену ног.

Издевательская усмешка подожгла в моей груди искру. Сомнения – это плесень, и они очень быстро распространяются. Нам нужна была полная, беспрекословная вера всей труппы, иначе ничего бы не получилось.

– Не посмеются, – сказала я, шагая вперед и избегая взгляда Мезуи. – Потому что мы заручимся поддержкой президента.

Повисла долгая ошарашенная пауза, а потом ботинки Луки с раскатистым стуком ударились об пол.

– Хулей? – Обвиняющий взгляд на Мезую. – Ну уж нет. Ты сказала, больше никакой политики.

– Это не политика. – Мезуя вздохнула и посмотрела на меня, как бы говоря: «Вот этого-то я и боялась».

– Нам нужна поддержка богачей, – сказала я. – А они все последуют примеру барона Хулея.

Руки Луки взлетели к волосам.

– Мы жизнью рисковали ради Хулея, четыре года из-за него жили под землей, а взамен что?

– Наша свобода, – тихо сказал Жак, покачивая на колене Финнин, наблюдающую за нами огромными глазами.

– Он нас уже кинул, когда отказался спонсировать «Милый зимний вечер». Я отказываюсь трясти у него перед носом «Куном и Инсеей», как будто мы какие-то отчаявшиеся дети.

– Сядь! – рыкнула Джаари, потянув дирижера за рукав. – Устраиваешь скандал на ровном месте.

Не сработало.

– Революцию выиграли рабочие, а не Хулей.

– Хватит, – сказала Джаари, но Луки у скамьи уже не было. Только хвосты красного вельветового пальто удалялись прочь по центральному входу, унося мое спокойствие за собой. Мезуя согласилась на «Куна и Инсею» только потому, что знала, что Лука справится со сложными мелодиями. Без Луки у нас шансов не было.

И тут двери в храм скрипнули, впуская внутрь проблеск утреннего света.

Вошел Бреган.

Он перехватил Луку в проходе. Выслушал. Что-то ответил. Хлопнул Луку по плечу, развернул обратно.

– Доброе утро, – сказал он.

Труппа настороженно смотрела на него. Его было толком не видно всю предыдущую неделю.

– Простите, что опоздал. Вам уже сказали, что Куна играю я?

Все актеры вскочили на ноги, взорвавшись хором разных вариантов: «Серьезно?» и «Ты шутишь?». Я чуть не упала от облегчения. Луке, казалось, лимон в рот положили, но по крайней мере Бреган вернул дирижера труппе. Мезуя стиснула мою руку.

– Кто будет играть королеву? – спросила Найф, перекрикивая шум.

Мезуя улыбнулась:

– Я буду. Вота играет Инсею.

– Тэз играет Мудрого Короля, – добавила я, – а Шури будет сестрой Инсеи.

Шури подняла голову. Пока Мезуя перечисляла остальные роли и позиции, я слегка улыбнулась ей. Она была нужна нам, чтобы все прошло как надо. Шури не улыбнулась в ответ.

В храме закипела жизнь. Люди перепрыгивали через спинки скамей, чтобы добраться до Брегана, обступили его, словно чайки хлеб. После его возвращения все сомнения испарились, как утренняя роса, и я вдруг почувствовала себя снова ребенком, наблюдающим за миром снаружи через окно квартиры.

– Привет, – сказал Бреган, сбежав от остальных, чтобы поцеловать меня, и ощущение тут же пропало.

– Ты где был? – спросила я, отходя в сторону, чтобы пропустить Луку и что-то яростно тараторящую Джаари.

Когда Бреган расслабленно положил руку мне на бок, я поборола желание прижаться к нему. Я почти не спала этой ночью, потому что мы были так близко друг к другу. Тысячу раз думала разбудить его поцелуем. И даже можно было бы, пока мой шрам скрыт под бинтами, но дальше что? До настоящей безопасности было терпеть еще несколько недель.

– Надо было кое-что сделать на другом конце города, – сказал он, – но теперь у меня есть зацепка, которой смогу воспользоваться через пару дней.

Сердце подскочило.

– Значит, пока можешь остаться репетировать?

– Сегодня точно.

Я понизила тон:

– С Хулеем говорил?

– Говорил... его будет сложно убедить.

– Почему? – Барон Хулей должен был слюной исходить от упоминания «Куна и Инсеи».

– Кажется, в актеров не верит. И волнуется, что это будет отвлекать от предвыборной кампании и расследования. Я сделал что смог, но стоит поискать и других спонсоров на всякий пожарный.

Убедить его в актерах было как раз просто. Надо было только заманить Хулея в храм.

– Бреган? – Мезуя появилась за нашими спинами, как привидение. – Поможешь Жаку с набросками для декораций? – Когда он ушел, она села на его место. – Что он узнал? – тихо спросила она.

Впереди комнаты Жак размахивал руками перед сценой, обрисовывая Брегану картину. В среднем проходе отчаянно спорили Лука и другие музыканты. Найф вытаскивала Шури из зала, чтобы та помогла с костюмами. Я замешкалась. Они все были рады, полны надежд. Хотели верить, что это возможно. Оно и было возможно – но только пока они в это верили.

Я могла разобраться с Хулеем сама. Не было причин наводить смуту.

– Президент заинтересован, – соврала я. – Надо будет только подготовиться к его визиту хорошенько.

Мезуя выдохнула:

– Замечательно. Как только Бреган с Жаком закончат, пойдете на сцену.

– Пока помогу Найф с костюмами, – предложила я.

В западном коридоре уже происходило извержение коробок из костюмерной. Внутри от стены до стены простирались стеллажи – сокровищница разных размеров, культур и эпох. Найф стояла на коленях посреди кучи на полу, поднимая перед собой различные варианты.

– Надо найти что-нибудь из кунсиийского пятого века, что подойдет Воте! – крикнула она Шури, скрывающейся где-то среди рядов. – И что-нибудь из седьмого для Брегана. О, Вота! Посмотришь, нет ли у нас пиратского костюма для иакунца из третьего века? Вон там, сзади.

Я нашла Шури, которая передвигала вешалки из стороны в сторону.

– Шури?

Не оборачиваясь, она откликнулась:

– Что?

– Я надеюсь, мы без обид из-за вчерашнего, – сказала я. – Ну, со сценой. – Она вскинула бровь. – Ты нужна нам для «Куна и Инсеи». Ты талантлива, сестра у тебя выйдет отлично. Думаю, мы согласны, что обе хотим для труппы лучшего. Это может дать нам будущее. Нам обеим.

Она безэмоционально посмотрела на мои бинты, и я мысленно взмолилась, чтобы она подошла к вопросу рационально. Если она правда хотела быть среди «Игроков», если она хотела, чтобы «Игроки» выжили, то у нее не было другого выбора, кроме как подыграть мне. Мы обе это знали. Но я встречала людей, которые выбирали месть и в ситуациях похуже. Злость часто брала верх над рассудком.

Не хотелось избавляться от нее, пусть попытки оставить ее здесь – когда она видела мою истинную суть и ненавидела меня – и шли против всех моих правил самосохранения. Нам нужна была актриса для сестры Инсеи, – это правда, но это не обязательно должна была быть Шури. Сложно было отрицать, что моя мотивация была куда глубже. Что это какая-то опасная часть меня пыталась доказать, что в будущем все может быть иначе. Что я могу быть иной.

– Рада, что ты не сильно пострадала, – сухо сказала она. – Ради труппы.

– Святые помиловали, – ответила я.

Она тихо фыркнула, передвигая очередную вешалку. Когда я развернулась уходить, она добавила:

– Если уж на то пошло, я считаю, это хорошая идея. «Кун и Инсея».

– Спасибо, – откликнулась я, старательно не показывая ничего на лице, но, когда я зашагала дальше по рядам, напряжение покинуло меня, словно туман сдуло утренним ветерком.

Ведя пальцами по разным тканям, я искала, пока взгляд не наткнулся на то, что было нужно: красно-желтый полосатый костюм. Я улыбнулась.

Сцена сорок четвертая

Фирин

Тогда

Почти все столики в «У Атцуи» были заняты. Чувствуя, как бегают по коже мурашки, я обвела взглядом ресторан. Моя цель, мужчина из управляющих, заведующий каретной фабрикой, сидел за столиком у окна и разговаривал с коллегой в дорогом костюме. За последние несколько месяцев я выяснила, что они оба заказывают материалы на одном и том же черном рынке в Иакирру.

И мне нужно было имя их поставщика.

Бесконечные месяцы я шпионила в составе низших рангов нодтактов. Год назад меня наконец-то прикрепили ко Второму подразделению, ответственному за раскрытие революционеров и предателей Луисонна. Несмотря на официальное положение, мой хвост из Третьего подразделения – вынюхивающего предателей внутри ставских организаций – стал только больше.

Скавкатова, моя руководительница, не давала забыть, что не доверяет мне. Как бы я ни старалась определить посланных за мной шпионов и избегать их, она всегда знала больше, чем ей полагалось. Если у меня и оставалась хоть какая-то надежда покинуть Луисонн, то мне надо было выбраться из-под ее гнета. А для этого необходимо добиться повышения.

Узнав имя поставщика с черного рынка, я могла бы привлечь внимание высших чинов своего подразделения, после чего у меня появился бы шанс схватить дело посложнее, а там, глядишь, и хвост бы стал поменьше, и поводок посвободнее.

К сожалению, все места рядом с моими целями были заняты.

– Сюда, пожалуйста, – сказала официантка, показывая рукой дальнюю часть ресторана.

Я вцепилась в руку своего спутника:

– Но я хочу сидеть у окна.

– У нас сейчас нет свободных мест рядом с окном, – ответила девушка.

Мой спутник вздернул губу, глядя на нее поверх острого носа. Его расшитый пиджак и надменная осанка так и сочились деньгами. Он был из класса управляющих, и весь мир был обязан об этом знать.

– Найдите, – потребовал он.

Официантка побледнела, но быстро сдалась. Заламывая руки, она направилась к паре торговцев, сидевших возле моей цели. Я отвела взгляд, чтобы не видеть их огорчения, и тут же заметила барона Хулея.

Моргнула несколько раз, но это точно был он. Бывший реформист с комфортом расположился в самой дальней части ресторана с собеседником в ярко-красном полосатом костюме. Хулея я не видела с тех самых пор, как ставы подстрелили его в Кровавый Пятдень. В «Ставском наблюдателе» потом писали, что после этого его изгнали в Кунсии. Пульс забился чаще. Зачем он вернулся?

– Погодите, – выпалила я.

Официантка замерла между столами. Мой спутник вопросительно вскинул брови, и я убрала дрожащие ладони за спину.

– Ничего страшного. Можем и там сесть. – Совсем рядом с бароном был пустой столик. Узнай я что-то важное насчет него, на меня обратят внимание все подразделения нодтактов.

Официантка с заметным облегчением отвела нас в дальнюю часть. Мой спутник пробормотал себе под нос, что это «другое дело», как будто столик торговцев был бы неудобством для него, а не для них. Я его уже не слушала. Голова кружилась.

Я шла на риск. Заметный.

Скавкатова узнает, что я бросила свое задание. Если у меня будет что-то хорошее на Хулея, она не станет меня наказывать. Но это «если».

Мы подошли так близко к столику барона, что я могла его коснуться. Мужчина в красном поднял взгляд. Заметив, что я смотрю, он сверкнул мне очаровательно кривоватой улыбкой. Его карие глаза, совпадающие по цвету со смуглой кожей, обвели меня с ног до головы, и он откинулся на спинку стула, поправляя кроваво-красный полосатый пиджак. На его плече свернулась коса темных волос.

– Кхем, – кашлянул мой спутник.

Барон Хулей прервался на полуслове, замечая нас. Мой спутник шмыгнул носом, как недовольный школьник. Красивый незнакомец улыбнулся еще шире.

– Прошу прощения, – сказала я, сделав полуреверанс и усаживаясь на стул сразу за Хулеем.

Всегда привлекала взгляды, когда надевала это лицо прекрасной дочки киррского бизнесмена. Внимание чужих ничего не значило, но мое сердце все равно пустилось в пляс.

– Прошу прощения, мистер Диоси, – сказала официантка за моей спиной. – Это вино, к сожалению, закончилось.

Я запомнила его имя. Кунсииец.

– Так, значит, твой отец работает в минералах? – спросил мой спутник.

Он неплохо выглядел. Темные волосы, аккуратно подстриженная короткая борода. Иногда, надевая это лицо, я позволяла мужчинам привести меня домой. Принимала дорогие подарки, чтобы продать потом, а затем забывалась в их руках. На несколько жарких секунд это помогало мне забыть о пустоте, которая пожирала меня изнутри с самого Кровавого Пятдня. Но у моего сегодняшнего спутника был нехороший блеск в глазах, будто я была кораблем, который он планировал купить. К нему домой я идти не собиралась.

– Да, добывает золото в Иакирру, – сказала я.

Он усмехнулся.

– Ну а я как раз веду переговоры с поставщиками драгоценных камней из Кунсии... – Воздух заполнился бессмысленным самодовольным трепом.

Я открыла меню.

– Она играла в «Сердце ведьмы» еще в университете, – говорил мистер Диоси. – Лучшая игра, что я видел за последнее десятилетие. Алмаз.

– Вот оно как, – ответил Хулей.

Ладони вспотели. Если я ослушалась приказов, только чтобы подслушать разговор о какой-то актрисе, Скавкатова будет в бешенстве. Поставит под вопрос мою верность, учитывая, что барон раньше был реформистом.

Края зрения подернулись туманом. Призрачное ощущение воды залилось в уши, в нос, обожгло горло. Язык вспомнил вкус соли и крови. Голос Скавкатовой эхом отдавался в голове, словно от стен тюремной камеры: «Ты точно что-то знаешь».

Ногти впились в ладони.

Сосредоточься, Фирин.

– Доводилось бывать? – спросил мой спутник.

Я совершенно потеряла нить его монолога.

– Да, конечно, – соврала я. – Прошу прощения, все никак не могу решить, что заказать.

Он сверкнул ослепительно-белыми зубами.

– Я раньше пробовал тут устрицы. Сносно, но никак не сравнится с тем, как их готовят на северном берегу... – Он пустился в новые разглагольствования, и я старательно изобразила на лице легкий интерес.

В другой части ресторана, у окна, мои изначальные цели склонились друг к другу над столом, погруженные в тихую беседу. Еще было не поздно сменить столик.

– Да неважно, – сказал Диоси за моей спиной. – Говорю тебе, она невероятна.

Скрипнул стул. Хулей вздохнул.

– Просто не люблю вкладывать деньги в то, чего не видел сам.

– Даже если ее отец – директор «Д. Джунсай и Ко.»?

Я наклонилась назад. Кунсиийский стальной барон, Д. Джунсай, недавно навел много шума в газетах своими новыми изобретениями.

– Этот шарлатан? – переспросил Хулей. – Он мне, считай, сам признался, что уклоняется от ставских налогов, сотрудничая с теми киррскими шахтами. Мне новых проблем не нужно, Хейнри. Он тот же реформист, только с новым лицом и набором моралей.

– Мэм?

Я чуть из кожи не выпрыгнула. Наша официантка вернулась и была готова принять мой заказ.

– Устриц, пожалуйста, – тихо сказала я.

Вот с этим можно было работать. Если Д. Джунсай уклонялся от налогов, то это уже было почти так же интересно, как поставщик моей изначальной цели, – а если у него еще были и антиставские взгляды, тем лучше.

Я кивала в такт запутанной истории моего спутника, одним ухом подслушивая спор за моей спиной. Впрочем, когда я приступила к устрицам, сложно было не задуматься над тем, как эту информацию можно было использовать, сколько доверия можно было заработать. Внутри появилось редкое тепло, изгоняя часть укоренившегося там льда.

За эти годы, проведенные со ставами, я столько энергии вложила в свою внешнюю оболочку – лживые лица, истории, желания, – что заморила голодом себя настоящую. Фирин чахла внутри меня, пока наконец не испарилась, оставив лишь пустую раковину. Единственное, что эхом отдавалось в этой пустоте, – это мечта о свободе. Покинув Луисонн, я смогу наполнить себя заново, стать кем-то новым. Актрисой, фермером, торговкой. Неважно, главное – свободной.

Когда ужин наконец подошел к концу, меня уже потряхивало. Очень хотелось поскорее вернуться в штаб. Мой спутник отодвинул для меня стул, подхватил меня под руку.

И тут Хейнри Диоси прошептал:

– Они с тобой не связывались?

Мое сердце дрогнуло.

– Связывались, – также тихо ответил Хулей. – Их раскидало по городу, но они думают, что смогут собраться снова. Я им сказал, что не заинтересован.

Они говорили о реформистах.

– Ты в порядке? – спросил мой спутник.

– Да, я просто...

– Кажется, большинство из них осело на рыбацкой пристани, – продолжил Хулей. – Прячутся по забытым святыми подвалам, притворяются, что смогут оправиться после такого.

Каждый уголок моей пустой оболочки наполнился звоном, визгливым и фальшивым. С самого Кровавого Пятдня от выживших реформистов ничего было не слышно. Я наткнулась на них однажды, так что знала, что они где-то есть, но мне было неизвестно, был ли среди них Бреган. Даже не знала, был ли он вообще жив. Я поежилась, и дыра в груди отдалась болью такой старой, что она уже давно стала частью меня, как пуля, заросшая в коже.

– Мне нужен свежий воздух, – сказала я, вытаскивая спутника наружу, пока Хулей или Диоси не сказали чего-нибудь, что я бы не смогла расслышать. Нодтакты уже допрашивали меня касательно реформистов раньше, ничто не мешало им сделать это опять.

Информация о неуплате налогов и бунтарских мыслях – это одно. Данные о местоположении реформистов, даже если очень расплывчатые, завладели бы вниманием всей организации. Сняли бы с меня поводок раз и навсегда. Но что, если Бреган все еще был среди них?

«Каждый сам за себя, – раздался в голове голос отца. – И ты тоже».

Но я так не могла. Не могла этого сделать. Если был хоть какой-то шанс, что Бреган был жив и среди реформистов, то я не могла.

Как в тумане, я позволила спутнику отвести себя «домой», в квартиру на Регентском холме. Согласилась на еще один ужин, на который не приду. К тому моменту, как я добралась до штаба, уже едва могла дышать. Надев новое лицо, я влетела в кабинет Скавки, и она оторвала взгляд от бумаг.

– Что такое? – рявкнула она на ворставском.

– Барон Хулей вернулся.

– Знаем, – ответил низкий голос.

Я подскочила.

В одном из кресел у двери развалился Эзнур. Кривой шрам сверкал, словно вторая улыбка.

– Как раз об этом говорили.

– Он встречался с человеком по имени Хейнри Диоси, – сказала я и вывалила все, что услышала об актрисах, Д. Джунсаи и уклонении от налогов.

Реформистов я не упомянула.

Пока я говорила, Эзнур расплылся в улыбке, а Скавка оскалилась. Когда я закончила, она спросила:

– А что касательно твоей цели?

– Я посчитала, это важнее, – ответила я.

Она раздула ноздри.

– Еще что-нибудь? – спросил Эзнур, вглядываясь в мое лицо.

– Это всё. – Я надеялась, что он не видел, как бешено колотится в моем горле пульс.

– Она справится, – сказал он.

– Что? – рыкнула Скавка.

Эзнур встал, заполняя собой комнату.

– Я ее забираю. Передай ее дело в мой кабинет.

Я уставилась на него. Он жестом показал в сторону двери:

– Теперь будешь отчитываться мне. Я поручаю тебе следить за бароном Хулеем.

Сцена сорок пятая

Бреган

Сейчас

Соленый ветер щипал лицо Брегана, словно море злилось, что он его бросил. Мокрый песок проваливался под ботинками. Он присел за горой рыбацких ловушек и жестом показал своему отряду полицейских последовать его примеру. Впервые со дня восстания гладкое, холодное дуло пистолета тянуло весом руку, словно обещание.

Сегодня он собирался загнать Дрейфи в угол.

Сквозь веревки ловушек виднелись Шпили, башни покосившихся деревянных квартир, пристроенных к северным скалам вдоль рыбацкой пристани. У подножий зданий простирался скалистый пляж, усеянный каменными пристанями, построенными еще во времена до ставов предками па.

Бреган уже много лет не заходил в эту часть города. За сотнями окон Шпилей мерцали лампы, и их мягкий желтый свет бередил в нем что-то уязвимое, раненое. Когда-то давно, до всего этого, ему знакомо было истинное счастье в теплых, шершавых стенах дома бабушки и дедушки в Шпилях. Рай из морской соли и домашнего хлеба, костлявых объятий и добрых морщин. Место, где он видел сны, мечтал, верил. Но потом его дядя присоединился к реформистам, и всю его семью казнили за это, а ставы забрали квартиру его бабушки и дедушки, объявив их «непригодными» для рабочего класса. Они были виноваты лишь в том, что постарели.

Сложно было смотреть на Шпили, даже в темноте, и не думать о двоюродном брате – погонях за кошками, швырянии камней, беге наперегонки до пристани. А когда он думал о брате, то тут же видел алое пятно, расцветающее на его груди.

Стиснув зубы, Бреган оторвал взгляд от квартир сверху и перевел его на нижние этажи причудливого преступления против архитектуры, где фундамент башен состоял из просторных, открытых рыночных рядов. Днем это место полнилось рыбы, рыбаков и покупателей. Ночью там было пусто. Идеальное место для тайной встречи.

После того как Воркот разгадал место собрания по статье в «Вестнике», полицейские чуть сбавили обороты – чтобы Дрейфи не догадался, что они у него на хвосте. Хоть дни Брегана и были заняты репетициями «Куна и Инсеи», ожидание все равно сводило его с ума. Точнее, ожидание и Фирин. Он думал, тогда у «Рояля» они сломали стену между ними, надеялся, что она наконец-то откроется ему, но стоило им остаться наедине, как она находила причину уйти, словно все еще избегала его.

Белки множества глаз таращились сквозь темноту, ожидая его приказов. Большинство молодых полицейских были вчерашними мальчишками и перевелись сразу с фабрик. Никто из них не был реформистом. Оставалось только надеяться, что шесть дней тренировок было достаточно, чтобы удержать их в строю, если что вдруг пойдет не так.

Окружить здание и подслушать собрание – вот какой был план. Услышав доказательство предательства Дрейфи, они должны были ворваться и арестовать его. Так как Дрейфи их не ждал, Бреган надеялся обойтись без дальнейшей драки.

На другом конце пляжа трижды качнулась из стороны в сторону лампа. Сигнал комиссара. Согласно показаниям Воркота, их цель была в третьем рыночном зале с востока. Двери были намертво закрыты.

Бреган показал отряду выдвигаться в туманную ночь. Они шагали к Шпилям в рабочей одежде, шутя и перекрикиваясь, словно портовые мальчишки после работы, но голоса были натянуты, глаза нервно бегали по сторонам. Он провел их к следующему залу после нужного – там двери были распахнуты настежь. Они проскочили внутрь, шлепая ботинками по рыбьей крови и потрохам, и обогнули столбы ящиков, ожидающих утренней разгрузки.

Впереди показался свет лампы. Бреган замер. Поднес палец к губам, показал всем присесть. Прицепив пистолет на ремень за спину, он осторожно прошел дальше один.

У боковой двери, вероятно как раз ведущей в нужный им зал, стоял рыбак. У него в руках были лампа и старый ржавый пистолет. Бреган узнал его немедленно – один из старых друзей деда. Сердце билось медленно, с сожалением. Он шагнул на свет.

Рыбак оттолкнулся от стены. Его морщины были знакомы, словно история на ночь, словно те легенды, которые он рассказывал Брегану на ступеньках дома его бабушки и дедушки.

– Бреган? – спросил он, широко распахнув глаза.

– Роки. А я все гадал, встречу ли тебя здесь.

Тот помотал головой:

– Сынок, ты что тут делаешь? Тебе не...

Желчь подступила к горлу, и рукоять пистолета впечаталась в висок Роки. Когда тот рухнул, Бреган его поймал. Старик чуть застонал, и Бреган посадил его у стены. С ним все будет в порядке. Он проснется с больной головой, а их уже здесь не будет. Так должно было быть. По крайней мере, Роки будет в безопасности снаружи, если что-то пойдет не так внутри.

Подняв лампу, Бреган прижался ухом к двери. Гул голосов на другой стороне был таким громким, что нельзя было отличить один от другого. Это было не какое-то маленькое собрание. На брови повисли капли пота. Он приоткрыл дверь.

Внутри пылал пожар из ламп, освещающих сотни грязных, мрачных лиц. Казалось, здесь собралась половина проклятого рабочего района. Бреган закрыл дверь, чувствуя, как его прошибает пот, и поманил остальных полицейских рукой. С этой стороны им ничего было не расслышать.

– Идите внутрь, рассредоточьтесь по комнате. Попытайтесь слиться с толпой, – сказал он. – Вы здесь за тем же, зачем все остальные, поняли? Ничего не делать без моей четкой команды.

У них было меньше шансов, что их узнают, поэтому он и посылал их первыми.

Заходя последним, Бреган сгорбился, опустил глаза. Пусть он и провел несколько лет под землей, люди – такие как Роки – все еще могли его узнать.

Они подошли ближе к центру зала. Недалеко от них на стопке ящиков стоял Аддим Таидд, громогласно обращаясь к толпе:

– Этот Луисонн – это не то, что нам обещали. Мы не будем свободны, пока не сможем сами жить на Регентском холме, а не под ним.

Согласные крики загремели в ночи, словно фейерверки.

Надвинув кепку пониже, Бреган чуть поднял взгляд. Дрейфи облокотился на стену на другом конце зала, усмехаясь с сигаретой в зубах. Недалеко от него стоял комиссар, тоже в маскировке, со своим отдельным отрядом за спиной.

Они встретились взглядами, и Бреган покачал головой. Не время и не место для ареста. Слишком много людей. Случись перестрелка, пострадает множество невиновных. Куда лучше было набрать информации и убраться отсюда.

К его облегчению, комиссар кивнул. Потом дернул подбородком, показывая на запертую дверь со стороны Брегана. Кабинеты. Если Дрейфи проводил на складе собрания, здесь вполне мог быть и его штаб.

Бреган жестом показал своим ждать – и понял, что все они пялятся на него. Святые их побери, мальчишки же сами себя спалят. Он резко махнул рукой, и они опустили головы, словно он их ударил, а потом наконец разошлись. Тогда он отошел к кабинетам, убрав руки в карманы, как бы между прочим.

– А сейчас, – сказал Аддим, – я приглашаю сюда самого Тома Дрейфи. Он хочет с вами поговорить.

Толпа взорвалась радостным улюлюканьем, и Бреган воспользовался этим моментом, чтобы проскочить в темный кабинет – такой маленький, что он мог коснуться всех четырех стен, просто стоя посередине. Стол без стула был завален бумагами и чеками. С бешено колотящимся сердцем Бреган пролистал их, но не нашел ничего интересного.

Потом он заметил целый ящик с бумагами под столом. Схватил самую верхнюю: чек за перевозки. Ниже лежал расчет бюджета, размашисто подписанный как «Расходы кампании», и дальше – несколько вырезок статьи Дрейфи и пара заметок о Хулее.

Бреган снова посмотрел на чек за перевозки и понял, что это не чек – это квитанция на будущую оплату. Сверху было написано: «Соляные поставки Силисии», ниже стояли дата и место отгрузки, а еще ниже – запрос на оплату через банк Луисонна. Бреган уставился на астрономическую сумму. С чего вдруг кампании Дрейфи могло понадобиться такое огромное количество соли?

– Эй, – раздался голос снаружи.

Бреган уронил чек.

– Кто здесь...

Он с удовольствием всадил кулак Аддиму в живот. Тот крякнул, выпучив глаза, и Бреган проскочил мимо, оттолкнув его с дороги. И тут Аддим достал пистолет.

Бреган кинулся в толпу, шныряя между широкими плечами рыбаков и заводских рабочих. Аддим не стал бы стрелять в такое количество невинных. Проталкиваясь сквозь тела, он пытался добраться до противоположной боковой двери, если она там вообще была.

Бам.

Выстрел отдался эхом. Кто-то закричал. Какой-то старик упал на Аддима с расплывающимся на груди алым пятном. Один из молодых полицейских – которые должны были вести себя тихо – таращился на умирающего, держа в дрожащей руке дымящийся пистолет.

Повисла пауза.

Потом выстрелы раздались со всех сторон. Рабочие толкали друг друга, словно бегущие с корабля овцы. Прежде чем Аддим смог выпутаться из-под бедняги, принявшего за него пулю, Бреган слился с паникующей толпой.

Ища глазами выход, он увидел его – светловолосого става со сломанным носом. Тюремщика, которого отпустил Дрейфи. Человека, который, по уверениям Воркота, был нодтактом.

Тот нырнул в боковую дверь, ведущую в следующий торговый зал. Бреган кинулся за ним, обратно в лабиринт из ящиков, сиявших серебром в свете луны, лившемся из открытых дверей.

Справа хрустнула щебенка. Бреган погнался за звуком мимо бесконечных башен из ящиков и выскочил в широкий центральный проход, подняв пистолет.

Бам.

Руку обожгло огнем. Он взревел, споткнулся и рухнул на пол за горой бочек, зажимая ладонью раненое плечо. Стрелок из тюремщика был отменный, а значит, тогда в тюрьме он и правда сохранил Брегану жизнь. Повторять это сейчас он, впрочем, не собирался.

Следующий выстрел чиркнул по бочке над его головой.

Шаги приближались.

Бреган сжал пистолет в окровавленных кулаках. Нужно было с этим кончать немедленно. Сделав глубокий вдох, он выстрелил в потолок и, воспользовавшись секундной заминкой, швырнул себя на щебенку, упал на раненое плечо и прицелился ставу ровно в грудь.

Подонок рухнул словно мешок.

Бреган торопливо вскочил на ноги, не опуская пистолета. Если тот все еще был жив, можно было бы убедиться, что Дрейфи работает с нодтактом. Дрожа от адреналина, он подошел ближе, пинком отшвырнул пистолет врага, попытался расслышать сквозь грохот собственного сердца, нет ли рядом кого-то еще.

Тюремщик издал ужасный булькающий звук. В свете луны, прорывающемся сквозь двери рынка, пузырящаяся кровь на его губах казалась черной. Бреган достал нож и распорол рукав умирающего. На внутренней стороне его плеча красовался крест. Умирающий нодтакт ахнул. Поймал взгляд Брегана.

Его сломанный нос выпрямился.

Бреган замер.

Вот волосы става еще были песочными, а вот они уже стали седыми. Его подбородок округлился, затем стал квадратным. Нос снова стал сломанным, снова выпрямился.

– Нимсаирт. – Голос комиссара казался таким далеким.

Бреган упал на колени. Красные глаза нодтакта были единственной постоянной точкой на лицах двух мужчин, сменяющихся с одного на другое так быстро, что Брегана замутило. Потом мужчина ахнул, дернулся и умер.

Престарелый мужчина с квадратной челюстью, лежащий на полу, был ему незнаком.

Сильные руки схватили Брегана за плечи. Комиссар поставил его на ноги. Бреган слышал отрывки фраз – доказательств нет... мальчишки погибли... надо бежать, – но не мог отвести взгляд от тела.

Холодные пальцы схватили его за подбородок. Бреган уставился в забрызганное кровью лицо начальника.

– Что случилось? – требовательно спросил комиссар.

Но у Брегана не было слов.

Сцена сорок шестая

Фирин

Сейчас

В «Соленой Короне» было так душно, что казалось, будто воздух можно резать ножом. Отполированные темные полы жадно впитывали золотистый свет ламп. Сидя в ближайшем к выходу углу, я затянулась сигаретой. За каждым столиком и на каждом стуле мужчины кашляли, кричали и бахвалились. Обычно любая женщина, кроме официантки, сразу же привлекла бы к себе в этом месте уйму внимания.

Я в этот вечер не была официанткой. Но и женщиной тоже.

Выдохнув дым, я бросила взгляд на свое отражение в мутном окне. Кожа Хейнри Диоси сверкала бронзой в приглушенном свете таверны. Темная коса лежала на красном костюме, который я стащила из костюмерной Найф. Ткань была слишком дешевой для настоящего Диоси, но покрой и цвет были подходящими, а значит, на вечер должно было хватить.

За те три года, что я шпионила за бароном Хулеем для нодтактов, я следовала за ним хвостом по всему Луисонну, куда бы он ни отправлялся. Со встреч на танцы, с ужинов на переговоры. И чаще всего с ним рядом был Хейнри Диоси.

Диоси был для барона не просто знакомым. Кунсииец был ему скорее братом вперемешку с бизнес-партнером. Половину времени они обсуждали, кого спонсировать в Осиве, а вторую половину – бизнес-перспективы на островах Икет. Не было в этом мире человека, чьему мнению в вопросах искусства Хулей доверял больше.

Когда часы показали семь, личная черная карета Хулея остановилась у входа. Он всегда приходил в «Соленую Корону» в одно и то же время по пятдням, чтобы встретиться с людьми из банковского квартала. Судя по всему, эта привычка не изменилась даже после восстания и получения президентского статуса. Банкиры уже были на месте – в своем обычном углу в дальней части таверны.

Я осушила бокал наполовину. Когда дверь открылась, я развернулась на стуле. Барон вытирал ботинки о коврик.

– Ихан! – воскликнула я, понизив голос до мужского измененными иллюзией связками – этому фокусу меня научили нодтакты. – Вот это сюрприз.

Барон вздрогнул и подлетел ко мне:

– Что? Что такое?

Я чуть не выронила бокал. Не такой реакции я ожидала.

– Остановился в городе по дороге обратно в Осив. Так и думал, что найду тебя здесь.

Барон замешкался, потом помотал головой. На воротнике пиджака каплями проступил конденсат.

– Хейнри! – сказал он, расслабляясь. – Прости. Денек был тот еще. Я просто... не ожидал тебя увидеть.

Он отошел к бару. Потный бармен налил ему виски.

– Занесло на внезапные переговоры, – сказал я. – У меня скоро встреча, но не мог же я не поздравить тебя с победой... – сверкнув характерной кривоватой улыбкой Диоси, я наклонилась ближе, – и не спросить, слышал ли ты что-нибудь про эту постановку «Куна и Инсеи» в Луисонне.

Диоси вынюхивал таланты под каждым камнем. Он вполне мог знать о «Тайных Игроках». Да, настоящий Диоси потом этого разговора не вспомнит, и это проблема, но этот очаровательный весельчак вообще редко думал о чем-то одном долго.

Хулей взял свой стакан:

– Да вот, кстати, слышал.

Я поправила пиджак:

– Говорят, у труппы огромный потенциал. Как думаешь, вытянут?

Отпив виски, барон помедлил.

– Пока что не уверен. И вообще...

Дверь резко распахнулась.

– Сэр! – прогремел до боли знакомый голос, и весь зал притих.

Бреган ввалился в таверну вместе с другим мужчиной, похожим на скалу. Он был бледнее луны и дрожал с ног до головы – выглядел так, словно увидел призрака, а его куртка... его куртка была покрыта кровью.

Я вскочила на ноги одновременно с Хулеем.

– Инспектор? Комиссар?

Бреган посмотрел на бармена:

– Нам нужна отдельная комната... немедленно.

Его перепуганный взгляд столкнулся с моим, и в нем не было ни капли узнавания. Потому что я не была Фирин. Я была Хейнри Диоси.

У меня не было причин оставаться.

– Похоже, мне пора, – выпалила я, сверкнув улыбкой Диоси, и чуть поклонилась барону. – Дай знать, если что-нибудь услышишь.

– Сэр, пожалуйста, – настойчиво сказал Бреган, пытаясь утащить барона за собой. Но Хулей смотрел на меня.

Прошла секунда, другая. Его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая мою иллюзию Диоси, зацепился за дешевый шов костюма.

– Доброго вечера, – сказала я.

Обошла комиссара и вышла в ночь.

* * *

Бреган

Сейчас

– Что происходит? – прошипел Хулей.

Они с комиссаром оба смотрели вслед мужчине в красном костюме.

– Нужно поговорить... где-то без посторонних, – сказал Бреган, стискивая зубы и борясь с ослепительной болью, бьющей в его руке. Самодельный бинт, которым была затянута рана от выстрела, едва сдерживала бурный поток крови. Нужно было наложить швы, но это могло подождать.

Президент что-то сказал бармену, а потом отвел их в заднюю часть таверны. Дым хлынул в легкие Брегана, словно пытаясь его удушить. Хулей, казалось, даже не замечал этого. Комиссар не сводил тяжелого вопросительного взгляда со спины Брегана.

У них вышло сбежать из Шпилей с немногим более чем половиной своих ребят. Десять парнишек пропали без вести, как минимум трое были мертвы. Возможно, остальные улизнули и собирались встретиться с ними в штабе, но Бреган боялся даже надеяться.

Комиссар хотел сразу же направиться на холм, но Бреган настоял, что сначала им нужно было найти президента. После увиденной им способности нодтакта весь мир пошатнулся. Опасаясь, что дважды он это описать не сможет, он отправился на поиски Хулея. Чтобы рассказать им обоим.

Бармен завел их в тесную комнатку. Вдоль стен тянулись лавки, пространство посередине занимал стол.

Как только дверь закрылась, Бреган сказал:

– Это была катастрофа.

– Дрейфи поймали? – спросил Хулей, садясь на лавку.

– Нет, – крякнул комиссар, усаживаясь напротив.

Бреган остался стоять.

– Это было не собрание, это был митинг. Сотни людей, может даже больше тысячи. Десятеро полицейских пропали, трое убиты. Как минимум один горожанин погиб в перестрелке.

– Что? – Хулей развернулся к комиссару. – Я думал, план был послушать, а не стрелять.

Комиссар скрестил руки на груди в рабочей одежде.

– Это был...

– Мы же вроде маленькой группы ожидали.

– Ожидали.

– Вот «Вестник» с этим развлечется, – сказал Хулей. – Если Дрейфи сейчас надавит на жалость масс, потому что вы...

– Я застрелил нодтакта, – перебил их Бреган.

Оба моргнули.

– Тюремщик, который помогал остальным сбежать, он был нодтактом. У него метка была.

Хулей поправил галстук:

– Ну, это уже доказательство. Дрейфи работает со ставами.

– Это ты не мог мне сказать по дороге сюда? – Комиссар нахмурил густые брови.

– Нет... – Бреган помедлил.

Изменчивое лицо умирающего нодтакта словно бы выжгло у него на сетчатке, как будто он слишком долго смотрел на солнце. Он знал, что видел, но говорить такое вслух? Да он звучит словно сумасшедший.

– Что такое, Нимсаирт? – спросил Хулей.

– Я видел нечто невозможное, сэр.

Свет лампы играл на мясистых лицах обоих мужчин.

– В каком смысле?

– Когда он умер, его лицо... изменилось. – Бреган был готов к недоумению, смеху, сомнениям насчет его вменяемости. Он никак не ожидал, что они переглянутся с поджатыми губами. Сердце споткнулось. – Вы уже знаете.

Никто из них не стал отрицать.

По венам Брегана разлился жар.

– Кто еще в курсе? – спросил он.

– Только присутствующие в этой комнате, – сказал комиссар. – И некоторые из людей Дрейфи, может быть. После восстания мы допросили нескольких нодтактов и выяснили, что у ставов есть то, что они называют иллюзией. Что-то вроде... магии или проклятия, которое они выдают агентам нодтактов, чтобы те могли менять лица. Мы не знаем точно, как это работает, но думаем, что это связано с их метками.

– Той ночью в «Рояле», – добавил барон, – убийца использовал иллюзию.

Стены словно бы прогнулись вовнутрь.

– Вы знали с самого восстания? – спросил Бреган. – Надо же что-то делать.

Президент оперся локтями о стол:

– А мы и делаем. Мы разоблачим Дрейфи.

– Надо сказать людям. – Бреган смотрел на лидеров Луисонна, на президента и комиссара. Ставы могли быть кем угодно, где угодно. Они могли менять личины, как проклятые киррские боги, и никто об этом не знал.

– Сделай глубокий вдох, сынок, – сказал президент, косясь на пропитанный кровью рукав Брегана. – Ты правда думаешь, что это хороший ход – идти к журналистам и заявлять, что ставы владеют магией?

– Но это правда.

– У нас нет доказательств.

– А что те нодтакты, которых вы допрашивали?

Комиссар поерзал на скамейке.

– Они... не дожили.

– Ты был прав, когда не дал мне идти к газетчикам без неопровержимых доказательств против Дрейфи, – сказал Хулей. – Тут та же ситуация.

Бреган не мог дышать. Без конкретного примера того, что он видел, писать в газеты про иллюзию значило лишь поставить под вопрос вменяемость президента и обрушить всю его кампанию.

Но Хулей с комиссаром скрыли эту критично важную информацию даже от него. Эта деталь могла изменить все его расследования, бросала совершенно иной свет на показания Воркота и Шури.

К чему еще он, по их мнению, был не готов?

– Сынок, ты себя нормально чувствуешь? – спросил Хулей.

Бреган сам не знал. Вжав ладони в столешницу, он наклонился вперед. Пулевое ранение пульсировало. С бинта сорвалось несколько капель крови и разбилось о пол. Если они сказали бы ему об иллюзии, поверил бы он им? Президент и комиссар рассказывали ему обо всем остальном, на каждом шагу доказывали, что честны с ним. Он заставил себя сделать вдох. Именно такие раздор и подозрения Дрейфи хотел посеять среди них.

Он сел на скамью.

– Но просто молчать тоже нельзя.

Хулей вздохнул.

– Мы не можем сказать газетам, что ты видел, но мы можем доказать, что Дрейфи работает с нодтактами. Арестуем его.

– Мы не смогли забрать тело нодтакта, – признался комиссар. – У нас достаточно поводов привести Дрейфи на допрос, но нам нечего ему предъявить.

– Да святых ради! – рыкнул Хулей. – Что у вас тогда есть?

А что у них было, кроме тринадцати мертвых парней?

Грузовая квитанция. Бреган и забыл об этом.

– Вообще-то, я кое-что видел, – сказал он. – В куче реформистских документов лежала квитанция на поставку в четвердень. Написано, что там соль, – но больно уж большая сумма уплачена.

Комиссар прищурился:

– Кстати, да, я тоже слышал, как кто-то из людей Дрейфи говорил о поставке перед началом перестрелки. Что-то на южной пристани?

– Да, там так было написано. А значит, вероятно, это какая-то контрабанда. – Южная пристань славилась уклонением от налогов и нелегальной торговлей. – Надо ее перехватить, – добавил Бреган.

– До этого еще шесть дней, – сказал Хулей.

– А это нам на пользу, – заметил Бреган. Впервые после выстрела он почувствовал твердую землю под ногами. – Дрейфи после сегодняшнего уйдет в подполье. Будет ждать, что мы сразу кинемся его искать. Но если мы затихнем до семьдня, то он расслабится. И тогда мы перехватим поставку, и – если святые нам улыбнутся – та приведет нас прямо к нему.

Комиссар крякнул:

– Неплохая идея.

– Целых шесть дней бездействия, – сказал Хулей.

– А вам необязательно бездействовать, – сказал Бреган. – Пока выиграете симпатии публики через «Куна и Инсею».

Президент покосился на комиссара. У Брегана закололо в затылке. Это был хороший план. Если они завоюют любовь публики и поймают Дрейфи одновременно, то выиграют выборы без вопросов, даже если суд над Дрейфи затянется и он технически останется кандидатом.

– Ладно, – сказал президент наконец. – Поговорю сегодня с «Вестником», дам им понять, что вы были на собрании по причине подозрений ставского вмешательства. Дрейфи в качестве подозреваемого называть не буду, пусть думает, что мы отступили.

– А спектакль? – спросил Бреган.

Хулей откинулся назад, сцепив руки на коленях:

– Если «Игроки» и правда смогут поставить «Куна и Инсею», я подумаю. Но сначала мне нужен предпоказ.

Сцена сорок седьмая

Фирин

Сейчас

– Вота? – Сидящий за кухонным столом Тэз поднял на меня взгляд поверх своей копии сценария.

– Да, прости, – ответила я, пытаясь сосредоточиться на своих репликах. – Я вижу твои раны. Вижу всю ту боль, что ты причинила... ай. – Руку прошило уколом боли, потому что Найф прижала мокрую тряпку к самой большой и лишь наполовину зажившей ране.

– Прости, прости, – сказала она.

– Там «всю ту боль, что они тебе причиняют», – тихо заметил Тэз.

Найф покосилась на меня, потом вернулась к делу. Я поерзала на скамье. За эти дни они уже заметили, что я никогда не ошибаюсь в репликах, особенно в «Куне и Инсее», но сегодня я то и дело спотыкалась о слова в сцене, словно пьяный моряк о мостовую по дороге от таверны до дома. Это должна была быть последняя сцена Инсеи, та, в которой она навещает свою умирающую мать-королеву и отказывается наследовать титул. И почему-то эта сцена действовала мне на нервы.

– Простите, – сказала я. – Я немного устала.

– Хватит извиняться, – сказала Найф, постучав меня по руке.

Я подняла ее, чтобы она могла обернуть рану в свежий бинт.

– Неделька была ужасная. Я вообще удивляюсь, как ты что-то помнишь. Ты имеешь право отдохнуть, Вота.

Отдохнуть. Я чуть не рассмеялась. Никто никогда мне раньше не говорил стараться меньше. Но, даже если бы я и могла окунуться в тот комфорт, который Найф мне предлагала, я физически не смогла бы расслабиться. Несколько часов назад я оставила Брегана в таверне, окровавленного и перепуганного, и его до сих пор не было дома. Я хотела было пойти его искать, но тогда стало бы очевидно, что я что-то знаю. Можно было только ждать и молиться, чтобы никакой произошедший там ужас ничего не изменил. Он только согласился сыграть в «Куне и Инсее». Надо было убедиться, что он не передумал. Я вжала ногу в пол, чтобы она перестала подпрыгивать.

Тэз опустил сценарий:

– Может, стоит...

– Как будто ты еще не решила, на чьей ты стороне! – раздался крик Луки на другом конце коридора. Дальше последовал стук каблуков. – Мир не вертится вокруг тебя, Джаар.

– Это еще что значит? – ответил голос Джаари.

– Да неважно. – В тоне Луки была добрая доля досады.

– Неважно? – взвизгнула Джаари.

Когда я развернулась, Найф аккуратно придержала меня за руку.

– Они так ругаются минимум раз в неделю. Лучше не лезь.

– И куда ты пошла?

– А какая разница? Я же, очевидно, не стою твоего внимания.

– Вот ты серьезно сейчас? – Взбешенный голос Луки затих по мере удаления от кухни.

Тэз крякнул, вставая:

– Пойду прослежу, чтобы они ничего не сломали.

Дверь хлопнула за его спиной, и Найф вздохнула:

– Не волнуйся. Джаари любит с дикой страстью, но у нее проблемы с доверием. Она иногда... проверяет верность Луки на прочность. А Лука ей позволяет, потому что видит ее насквозь. Через час уже помирятся.

Я не знала, что на это ответить. Пока она складывала все обратно в аптечку, шорох бинтов лишь подчеркивал повисшую тишину, а не заполнял ее.

Я впервые обратила внимание на кулон, болтающийся на кожаном шнурке на ее шее – молитвенный символ святой Аиддвин, гвинской святой дома и очага. Ставы убили бы ее за этот кулон.

Закончив укладывать аптечку, Найф поставила ее на стол.

– Это очень страшно – подпускать кого-то близко.

Я дернула за ниточку распускающегося края юбки.

– Ты о чем?

– Знаешь, когда мы с Таирой переехали сюда из Гвинитаида, то у нас ничего не было, кроме друг друга. Все потеряли в революции там. Через все прошли вместе. Она меня понимала, принимала, и мне казалось, никто другой так не сможет. Когда через несколько лет я влюбилась, то так и не смогла подпустить к себе близко. Боялась, чужой человек не примет меня так бескорыстно, как сестра. Вдруг откроюсь, а ему не понравится то, что внутри? К тому времени, как я передумала, было уже поздно. – Она вздохнула и откинулась на спинку стула. – Бреган тебя обожает, Вота. Чтобы ты ни...

Я схватила Найф за руку. Сердце встало комом в горле.

– Спасибо, – выдавила я. Готова была поспорить, что то, чего стыдилась она, и рядом не стояло с моими грехами, и как бы я ни была рада открыться ей, я бы никогда не смогла.

Мозоли от множества дней стирки, готовки и заботы о труппе вжались в мою ладонь, когда она сжала мою руку в ответ.

– Второй бинт надо менять?

– Нет, там уже все зажило, – ответила я. Сняла повязку с отмеченной руки еще накануне, чтобы она больше не спрашивала.

В дверь что-то грохнуло, и мы обе подскочили. Потом она распахнулась, и внутрь ввалился Бреган. Его куртка затвердела от слоев засохшей и свежей крови. Веснушки ярко выделялись на бледных щеках. Слишком ярко. Сколько крови он потерял?

– Святые! – воскликнула Найф, хватаясь за подвеску святой Аиддвин.

Бреган снял кепку, утер ей лоб и почти рухнул на стол.

– У тебя кровь идет, – сказала я, подбегая к нему.

Он заморгал, глядя на порванный рукав куртки.

Я взяла его лицо в руки:

– Что случилось?

– Налет пошел не по плану, – тяжело дыша, ответил он.

– Дай посмотрю. – Найф схватила аптечку.

– Я сама, – сказала я, забирая у нее корзину.

Она вручила мне чистую влажную тряпку, и я отвела Брегана в подвал, придерживая его за локоть. Спотыкаясь, он спустился по ступенькам, словно в тумане, но скорее задумчивом, чем бессознательном. Случилось что-то ужасное. Что-то, что его напугало. Усадив его на койку, я помогла ему снять куртку, все ту же, оливковую, которую он носил столько лет. Она была так перепачкана, что было неясно, получится ли ее вообще отмыть. От одной только мысли защипало глаза. Порванный рукав его рубашки был пропитан кровью.

– Голова кружится? – спросила я, садясь рядом.

Он покачал головой.

Ножницами Найф я срезала рукав, открыв рану на внутренней стороне его плеча. Пулевое. Прошла вскользь.

Я могла его потерять.

Эта мысль вонзила когти в мою кожу. Пока я протирала рану от грязи мокрой тряпкой, мои руки дрожали.

– Жесть как больно, – прошипел он.

– Не шевелись.

Он прижался затылком к стене и закрыл глаза.

Когда рана была очищена, а мои руки перестали трястись, я достала из корзины иглу. Прижала кончик к его коже.

– Что случилось? – Вышло более резко, чем я хотела.

– Пробрались на тайное собрание. Один из новеньких выстрелил раньше, чем следовало. Началась кровавая баня. – Кратко, по делу, уклончиво.

– Наше будущее уже здесь, – тихо сказала я. – За что ты все еще борешься?

– Свободы за один день не добиться, Фирин.

– Ты разве не достаточно уже сделал? Может, пора уступить кому-нибудь еще?

– И кому же? – Он приоткрыл глаза. – Если это правительство развалится, все это было бессмысленно.

– Если ты умрешь, то и правда было.

– Дело тут не только во мне.

Для меня – только, подумала я. Для меня он был единственным, кто имел какое-то значение. Но прямо как той ночью, когда он признался мне в любви, я не смогла заставить себя сказать то, о чем потом могла пожалеть. Еще рано. Может, я трусиха, но так было лучше для нас.

И что-то скрывала тут не я одна.

– Если это была просто встреча, – сказала я, – то почему у тебя вид, как будто ты встретил призрака Ворстава?

Пока я его зашивала, он молчал. Я уж думала, он вообще не ответит, но когда я отрезала нитку, он сказал:

– Ты мне все равно не поверишь.

– Ты удивишься, во что я способна поверить. – Я осторожно наложила на швы свежий бинт.

Вместо ответа он обернул вокруг пальца прядь моих волос. Когда я закончила с его раной, в поле моего зрения попало и все остальное. Капли пота на брови. Рельеф новых мышц под веснушчатой кожей торса. Когда он нежно потянул меня за ту же прядь к себе, я наклонилась ближе, словно мотылек, подлетающий к огню. Достаточно близко, чтобы сгореть.

А что, если бы он сегодня не вернулся?

Если бы оказалось, что я потратила впустую наши последние дни вместе?

От этих мыслей было больно дышать.

– Иди сюда, – сказал он, пересаживая меня к себе на колени.

Я не стала сопротивляться.

От первого поцелуя в голове раздался тревожный звоночек. Он уходил от вопроса. А Бреган никогда не избегал неприятных вопросов. Но его язык скользнул между моими зубами, большие пальцы очертили мои ребра, края груди, и я перестала слышать что-либо за визгом собственного желания.

Мы сталкивались зубами. От него пахло потом и кровью, но в то же время и им самим. Одновременно сладкий и дымчатый. Опьяняющий. Когда он пошевелился подо мной, все мое тело вспыхнуло пламенем. Я прижалась ближе, запустила пальцы в его волосы, в его запах.

– Фирин. – Вибрация его голоса пробежалась по мне изнутри, утягивая в пучину, прочь от доводов рассудка.

Здоровой рукой он положил меня на кровать, спускаясь губами по обнаженному участку груди, оттягивая все дальше воротник платья. Загрубевшие руки нырнули под юбку, и я выгнулась навстречу обоим прикосновениям.

Он был мне нужен. Он был нужен мне всегда, и в то же время он никогда еще не был мне нужен так сильно.

Я провела ногтями по обнаженной спине, царапая веснушки, которые когда-то знала наизусть, и сердце болезненно разбухло. Потому что это был он. За эти годы порознь я забывалась во множестве рук, но, закрывая глаза, я всегда представляла его. На этот раз мне не нужно было представлять.

Глаза жгло. Его губы нашли внутреннюю сторону бедра, дыхание окутало меня между ногами, и я подумала, что сейчас с ума сойду от желания. Осторожно стянув белье, он поцеловал мою кожу. Каждое касание было до ужаса медленным и терпеливым, накаляя напряжение до такой степени, что я была готова вдребезги разлететься без разрядки. А потом его язык скользнул между моими ногами.

Мои глаза закатились.

– Бреган, – простонала я, пока он выводил круги, как не умел никто другой.

Годы таяли. Я снова была ею, полной надежд девчонкой, лежащей на крыше под мальчишкой, которого любила всем сердцем. Но этого было мало.

– Погоди, – ахнула я, зарываясь пальцами в его волосы и возвращая его вверх, к своим губам.

Нашарила пуговицы его брюк, резко расстегнула их. Он рыкнул, когда я оседлала его и запустила руку ниже его пояса. Наклонилась вперед, вжимая его спину в стену.

Его пальцы, спотыкаясь, шарили по моей спине.

– Святые, Фирин, я...

Я заглушила его слова поцелуем, двигаясь, освобождая место, отчаянно желая ощутить его внутри себя. И тут за спинку платья потянули. Холодный воздух заколол плечи, растекся по рукам.

Он снимал с меня платье.

Я дернулась назад так резко, что чуть не упала с койки.

– Стой.

Бреган поймал меня за талию:

– Что? Что такое?

Не будь моя голова такой туманной от похоти, будь у меня лишняя секунда на подумать, я бы придумала, как продолжить, не снимая платья. Но за краткий момент замешательства вся маска разлетелась вдребезги.

Его глаза сверкнули.

– Нет. Не надо.

Сердце колотилось так сильно, что грозило сломать ребра.

– Отпусти меня.

– Почему? – требовательно спросил он.

– Потому что... ты просто пытаешься отвлечься.

– Издеваешься?

Я вскочила на ноги, поправила юбку. Кожа пылала огнем.

– Что случилось сегодня?

Когда он сел на край койки, лохматый, раскрасневшийся, в его глазах пылал незнакомый мне расплавленный металл.

– Хочешь знать, что случилось? – рыкнул он. – Я сегодня пристрелил нодтакта, и когда он умер, его лицо изменилось на моих глазах. А у тебя какая отмазка, а, Фирин?

Я замерла.

– Ч-что?

– Да, я думал, у меня галлюцинации начались. Но Хулей сказал, что это какая-то особая ставская магия, так что уж извини меня, пожалуйста, если мне хотелось хоть одну проклятую секунду об этом не думать. Мы оба знаем, ты меня использовала точно так же. Или наконец пришло время тебе рассказать, что случилось с тобой?

Течение утащило меня на дно. Губы Брегана еще двигались, но я его уже не слышала. Только видела его перекошенное лицо, ошарашенный ужас в его глазах.

Он знал об иллюзии.

– Фирин.

Я дернулась. Следы его губ и пальцев горели на коже, по всей спине, по рукам, между ногами, словно я расклеивалась по ним, как по швам. Мое тело внезапно стало таким горячим, что казалось, я сейчас взорвусь.

Если Бреган увидит мою метку, он не просто поймет, кто я.

Он будет знать, на что я способна.

И больше никогда на меня даже не посмотрит.

– Фирин, стой. Ты не можешь вот так вот уйти.

Я вылетела прочь из подвала.

Когда я вбежала в кабинет Мезуи, она сидела за столом в банном халате.

– Бреган и Хулей знают, – запыхавшись, сказала я. – Знают, что нодтакты умеют менять лица.

Мезуя медленно поднялась на ноги:

– Они тебя подозревают?

– Я... не знаю. Бреган нет, но вот Хулей...

Святые, я только что обманула барона с помощью иллюзии, несколько часов назад. Там, в «Соленой Короне», он остановился и вгляделся в мой образ Диоси. Что-то мелькнуло в его глазах. Подозрение или недоумение?

– Тебе необязательно это делать, – сказала Мезуя. – Можешь идти.

– Что?

– Ты же это мне пришла сказать? Что ты уходишь?

Я уставилась на нее. Я сюда пришла не затем, чтобы убежать. В кои-то веки мне не хотелось бежать. Я наконец-то нашла свое место, и, стерев прошлое, я даже могла стать тут своей. Я подумала о руке Найф в моих пальцах, о беспокойстве в глазах Тэза, о смехе Финнин. Теперь вся труппа была замешана в моих делах, и ставки внезапно стали выше, чем когда-либо в моей жизни.

Но что с ними станет, если я не пойду на этот риск? Без Хулея труппа распадется. Нам были нужны его деньги. Мне они нужны были, чтобы избавиться от нодтактского шрама.

– Нет, – сказала я. – Но надо быть осторожнее.

Бреган и Хулей знали об иллюзии, но это мало что меняло. Даже если Хулей и заподозрил, что кто-то изобразил Диоси иллюзией, то он решит, что это кто-нибудь работающий на ставов или на Дрейфи, а никак не девчонка из театра. Главное, чтобы Бреган не увидел мой шрам. Тогда я в безопасности. Тогда труппа в безопасности.

Нужно было только пережить спектакль.

Сцена сорок восьмая

Фирин

Сейчас

Лучи утреннего солнца яркими лентами струились в храм сквозь вновь открытые витражные окна, разноцветным прожектором освещая сцену, на которой абсолютно все шло не так.

– Что случилось? – ахнула я, приподнимаясь над полом на дрожащих руках.

Инсея и Кун только что выпили зелье убеждения, чтобы уговорить мою мать-королеву позволить мне выйти за него замуж. Вот только, выпив, мы потеряли сознание, и я очнулась на пляже... одна.

Ко мне развязным шагом подошла Найф, изображающая путешествующего во времени пирата.

– Вспышка света. Землю немного тряхнуло. И вот вы на моем пляже.

– Мужчина. Был со мной мужчина? – Я огляделась, пытаясь найти на искусственном пляже Куна.

– Никак нет, – ответила Найф.

Я поспешно вскочила на ноги, оправляя юбки, как положено принцессе вроде Инсеи.

– Прошу, помогите мне вернуться в Ресовию!

– Что такое Ресовия? – спросила Найф.

Я сделала глубокий вдох, готовясь изобразить шок, но тут с передней скалы поднялась Мезуя:

– Так, стоп. Вота, мне нужно от тебя больше вины.

– Но Инсея еще не знает, что ведьма обманула их! Пираты должны сначала сказать ей, какой сейчас год, – возразила я.

– Она выпила зелье убеждения, а оказалась на пляже, – сказала Мезуя. – Ей не обязательно знать, что она переместилась во времени, чтобы тут же понять, что ведьма ее провела. Нужно, чтобы чувство ужаса нарастало в ней с самого пробуждения, как семя, из которого потом прорастет сокрушительная вина.

Я застонала сквозь стиснутые зубы.

В задней части храма, в облаках витающей в свете солнца пыли, Бреган стоял, прислонившись плечом к стене, скрестив руки, и разговаривал с Шури. Они оба наблюдали за мной, но не имели никакого права осуждать. Проблемы этим утром были не только у меня.

Мезуя вздохнула:

– Мне надо заняться Джаари и Тэзом, но тренируйся, Вота.

Опасаясь, что сорвусь, я решила не отвечать. Спрыгнула со сцены и пошла по боковому проходу. Скамьи вокруг меня были завалены костюмами, кусками декораций и материалами для сцены. Все было наполовину. Наполовину отрепетировано, наполовину построено, наполовину готово. Мы пошли на огромный риск, объявив «Куна и Инсею» в газетах пару дней назад, не будучи даже уверенными в спонсорстве Хулея. Оставалось только надеяться, что такая публичность хотя бы заставит временного президента войти в наши двери. У нас было мало музыкантов. Ни одной полноценной декорации, только половина костюмов. «Кун и Инсея» славились своей зрелищностью: минимум тут бы не сработал.

Меньше недели оставалось до премьеры «Пиратской вдовы» в «Рояле». Нам нужно было анонсировать спонсорство Хулея до этого, иначе все самые богатые спонсоры города были для нас потеряны. Да, Бреган сказал мне, что барон выказал интерес, но он так и не пришел посмотреть на нас. Терпение Мезуи было на исходе, во всех вопросах разом.

– Она права, – сказал Бреган за моей спиной.

Подскочив, я обернулась. Утреннее солнце играло между его веснушками. На щеке у уха виднелось пятно краски. Несмотря на круги под глазами, он был прекрасен с головы до пят. Хотелось кричать.

Мы толком не говорили вне сцены с тех пор, как я сбежала от него. Я старательно не позволяла ему застать меня в одиночестве. Когда очередной ночью я прокралась в кровать первой, то, проснувшись, обнаружила его снова спящим на полу. Лежала и смотрела, как он дергается от кошмаров ночь за ночью, боялась будить, боялась, что ему снится тот, кого он убил, тот, чье лицо умело меняться. Расстояние между нами казалось океаном, и мы стояли на разных берегах.

Я умела прятаться. Я умела убегать. Здесь все было иначе.

Всю жизнь я скрывалась за историями и лицами, но мой шрам – чье истинное значение Бреган теперь знал – можно было прикрыть только тканью. Пока спектакль не состоялся, пока я не смогла позволить себе татуировку, я могла лишь держать его на расстоянии.

Я отвернулась, оставляя Брегана за спиной.

– Что там Шури говорит? – Не вышло скрыть язвительность в голосе.

С момента нашего шаткого перемирия мы ходили друг вокруг друга кругами. Ее игра была хорошей, не замечательной, но зато постоянной. Я была либо великолепна, либо ужасна, в зависимости от сцены.

– Комплименты тебе делала. Сказала, что когда ты хороша, то ты очень хороша. Но когда нет...

– Можешь не продолжать.

На сцене Мезуя прогоняла сцену с Джаари и Тэзом. Найф куда-то испарилась. Может, в костюмерную. Я зашагала к западному коридору.

– По тебе же видно, что ты все еще просто подражаешь эмоциям, – сказал Бреган, следуя за мной. – Тебе надо не просто изображать Инсею, тебе надо ее понять, почувствовать то, что чувствует она.

– Я ее понимаю, – безэмоционально ответила я. – Она хочет убежать с Куном, но не хочет расстраивать мать, поэтому пользуется зельем убеждения. А когда оказывается, что ведьма обдурила их эликсиром путешествия во времени, то она вся такая виноватая, потому что это была ее идея. – Черным по белому же все написано.

– Почему тебя это так раздражает?

Я развернулась к нему:

– Потому что бесит! – Слова отдались эхом по коридору.

Лука и несколько музыкантов покосились на нас.

Я понизила голос:

– Бреган, я люблю эту пьесу, но Инсея же вообще ничего не делает всю вторую четверть своей истории. Тратит дурацкое количество времени на нытье по поводу тупой ошибки, которую вообще совершать не стоило, в то время как Кун все это время делает хоть что-то, чтобы вернуть ее.

Бреган издал колючий смешок:

– Какая ирония.

Меня словно молнией ударило. Он что, намекал, что я ничего не делаю, чтобы вернуть его?

Но прежде чем я успела среагировать, он продолжил:

– Неважно, согласна ли ты с ней и стала ли бы ты себя так вести. Главное, чтобы ты понимала, почему оно так.

Я фыркнула. Как будто это было так просто.

По пути в костюмерную он не отставал от меня.

– Начни с того, почему она вообще выпила зелье. Тебе никогда не доводилось совершать ошибок, которые ранили тех, кто тебе дорог?

Я замерла с дверной ручкой в руке. Зашевелилось ужасное воспоминание, покрытое кровью и пеплом, похороненное так глубоко, что уже давно заросло кожей. Казалось, меня сейчас разорвет на части, словно, потянув за эту нить, Бреган мог содрать с меня внешний слой и обнажить кровавую плоть.

Как же зря я дала ему загнать себя в угол.

Я распахнула дверь в гримерку.

– Какой ты у нас критик. Сам-то ушел со сцены утром, потому что свой эпизод не мог нормально отыграть.

– Ну да, потому что это снова предательство моей матери.

Я замерла между рядами вешалок.

– Ведьма для Куна как мать, – сказал Бреган, стоя прямо за моей спиной. – Он ее любит, он ей доверяет. Чтобы правильно отыграть его реакцию на ее предательство, мне надо дать себе снова прочувствовать предательство ма. Я знаю, что делать, просто сегодня утром не было сил.

Когда я обернулась, в темных океанах его глаз сверкали осколки разбитого сердца. Его запах ударил в нос, заполняя все мои чувства.

Я обняла себя за плечи, словно могла отогнать его, как легкий мороз. Может, его воспоминания и были болезненными, но мои были чистым ядом.

Бреган огляделся. Костюмерная была пуста.

Мы были одни.

– Пойду поищу Найф, – выпалила я, выскакивая обратно в зал.

Часть меня ожидала, что он попытается схватить меня за руку, окликнет меня, но он ничего не сделал. Шагнув обратно в храм, полный голосов, стука молотка и других людей, я хотела было вздохнуть с облегчением... и тут увидела барона Хулея, стоящего в задней части храма.

Все тело свело судорогой. Он облокотился о последнюю скамью, одетый в голубой костюм с оранжевым жилетом, и, нахмурившись, наблюдал за Тэзом и Джаари на сцене. Как давно он был здесь? Видел ли мой позор? Пока я пялилась на него, он развернулся уходить.

– Мистер президент! – завопила я, хватаясь за эту возможность как за соломинку.

Хулей был ключом ко всему.

Тэз поперхнулся на середине реплики. Весь храм затих. Все до единого обернулись, ища глазами президента. Пока я бежала по проходу, он развернулся обратно на каблуке.

Я опустилась в реверансе:

– Сэр, мы не знали, что вы смотрите.

– Предпочитаю оставаться незамеченным, – сказал он, кидая взгляд на золотые карманные часы.

Что бы он там ни успел увидеть, ему явно не понравилось. Я обернулась, но Брегана нигде не было видно. Он не мог уйти далеко.

– Если останетесь еще ненадолго, мы были бы рады показать вам несколько вступительных сцен.

Романтичные моменты у нас были безукоризненны. Обычно.

– Не думаю, – сказал барон и направился обратно в прихожую, стуча кожаными ботинками по деревянным полам.

Я последовала за ним.

– Сэр, прошу. Я бы хотела рассказать вам...

– Вы любите осивскую кухню? – спросил он, распахивая двери.

– Простите? – Я заморгала, ошарашенная резкой волной солнечного света.

– Обед, – сказал он, спускаясь по главной лестнице к припаркованной черной карете.

Кучер открыл дверь. Прежде чем сесть, Хулей обернулся и пронзил меня взглядом голубых глаз.

– Составите мне компанию?

Сердце подскочило.

– С огромным удовольствием.

* * *

Мы вошли в вычурный, изящный «У Атцуи», и я поежилась. Была здесь сотни раз, пока шпионила за Хулеем, но ни разу со своим лицом, и уж точно не с ним вместе.

Барон заказал скотч. Я заказала вино.

Когда я попросила малоизвестный, но очень высоко ценящийся винтажный сорт, уголок губ барона дернулся вверх. Кунсийцы считали предпочтения в алкоголе признаком уровня интеллекта, вне зависимости от вашего богатства. Хулей ценил амбиции, и я собиралась нарисовать для него завораживающую картину: девчонку-рабочую, пытающуюся выцарапать себе билет из неизвестности.

Вокруг нас ужинали и выпивали самые богатые люди Луисонна. О революции напоминали лишь усиленная охрана у дверей и отсутствие классовых браслетов на запястьях. Я то и дело ненароком бросала взгляды по сторонам, словно была очарована, но в то же время пыталась этого не показать. Как и было положено рабочей, что ни разу не была внутри.

За годы наблюдений за Хулеем я выяснила, что он любит, когда люди не мнутся вокруг да около. Так что я сразу перешла в нападение:

– Я верю, что эта постановка – шанс, который вам не стоит упускать.

Он отпил скотча.

– В том, что вы в это верите, я не сомневаюсь.

– Нас с Бреганом тренировала Эсмаи Нимсаирт.

– Талантливая женщина. – Хулей покачивал виски в стакане, глядя на меня.

Я видела, как люди ломаются под весом его взгляда. Не собиралась входить в их число.

– Лука, наш дирижер, – знаменитый композитор Иакирру и Гвинитаида, до ареста во время гвинской революции. Тренирует собственных музыкантов, особенно Джаари Усенма, а она начинала в университете Осива.

Хулей фыркнул:

– Я в курсе ваших квалификаций. Эсмаи была талантливой актрисой, но не учителем. Лука – самоучка, а значит, не знает основ теории, хотя таланта я отрицать не буду. А вот Джаари Усенма свое обучение в Осиве забросила еще ребенком.

Я попыталась заглушить вспыхнувший в груди жар. Если он разузнал столько о труппе, значит, хотя бы обдумывал спонсорство. Но что у него было на меня?

– Вы родились в Заводском районе, так? – продолжил он, словно бы услышав мои мысли. – Отец был на хлопковой?

Размытые страницы истории, которую я много лет назад скормила труппе.

– Уж не осуждайте, – с улыбкой сказала я.

– Отчего же, это впечатляет. – Он смотрел на меня поверх стакана.

Я стиснула кулаки на коленях. Если бы он думал, что я нодтакт, то я бы уже сидела в другой карете с обнаженным шрамом и в наручниках.

Пора сменить тему.

– «Кун и Инсея» – это одна из самых знаменитых постановок в истории. Все в Луисонне знают о ней, даже после многих лет ставского гнета. Если мы сможем...

Хулей поднял ладонь. Поставил стакан, облокотился о стол. Его голубые глаза стали чуть серее, словно бы задумчивее.

– Вота, вы умна, это я уже понял. Уверен, это вы подали Брегану идею с «Куном и Инсеей». Хитро, я согласен. Мне и правда нужно исправить то, каким меня видит город, и постановка была бы гениальным способом.

Если он думал, что спектакль ему поможет, то почему мы были здесь?

– Таланты вашей труппы, способность этой пьесы поддержать мой имидж – вы не говорите мне ничего, о чем я уже не подумал сам. Я вот в чем пока не уверен: как вы можете помочь мне?

Я напряглась.

Он откинулся на спинку стула и закинул ногу на колено.

– Вы надеетесь использовать мое влияние, чтобы набить карманы театра. Я хочу использовать ваше, чтобы наполнить свой ящик на выборах.

При всех его недостатках, Хулей был бы куда лучшим правителем, чем ставский император. Если его ценой была поддержка, то я готова была ее заплатить.

– Слушаю, – сказала я.

– Вон тот человек... – Он указал на элегантный бар в углу, где сидел мужчина в костюме и с чемоданом у ног. – Это новый журналист «Вестника». Я хочу, чтобы вы рассказали ему свою историю... что-то, во что люди смогли бы впиться зубами.

Волосы на затылке зашевелились. Я подозревала, что новый «Вестник Луисонна» сидит на поводке Хулея после недавней статьи о налете Брегана, где виноватыми в перестрелке выставили рабочих Дрейфи. Когда Бреган обличил его в этом, Хулей заявил, что газета пошла в печать, когда у них еще не было полной информации, но я в это не поверила. Барон знал, как использовать точку зрения публики себе на пользу – и это был хороший план. Я покосилась на журналиста. Эту ложь я уже не смогу взять назад, но, если я подарю народу сагу, достойную сплетен, они все заговорят о постановке, и билеты разлетятся.

– Хорошо, – сказала я. Что-нибудь придумаю.

– Отлично. После интервью публично объявите поддержку моей президентской кампании на грядущем митинге. Через неделю после пятдня.

Я поджала губы, словно бы задумалась, но это тоже было просто. Митинг всего за несколько дней до премьеры, как раз вовремя, чтобы подогреть интерес публики и привести ее к нашим дверям. Если представитель театра появится, да еще и даст речь, это пойдет на пользу не только барону, но и нам.

– Идет, – сказала я, наклоняясь вперед. – Но взамен вы переведете полную сумму бюджета «Игроков» Мезуе сегодня же и объявите официальное спонсорство «Куна и Инсеи» завтра в «Вестнике».

На лбу Хулея дернулась венка. Я ждала.

– Хорошо. И последнее. – Он достал из кармана конверт. Воздух в комнате переменился, поредел. – Мне нужно, чтобы вы доставили этот конверт в порт как можно быстрее. Вот место и человек, которому его нужно будет отдать. – Он положил конверт и сложенный клочок бумаги на стол.

Я их не взяла.

– Почему не послать гонца? – спросила я.

Люди Дрейфи были в порту повсюду. С кем там было говорить Хулею? Была это жутко секретная или же предательская записка?

Хулей допил скотч.

– Считайте это доказательством, что я могу вам доверять.

Бумага конверта была плотной, печать пустой. Вероятно, я смогла бы вскрыть его горячим ножом, но я прогнала эту мысль, не успела та появиться.

Делишки Хулея меня не касались.

До тех пор, пока у нас были его деньги.

– Договорились, – сказала я.

Сцена сорок девятая

Бреган

Кровавый Пятдень

С выстрелом остановилось время.

Бреган стоял перед выходом на сцену в полном костюме пирата и ждал, пока барон Хулей скажет речь, чтобы выйти продолжать «Месть Скарнти». Но Хулей лежал на спине, и на его рубашке расплывалось кровавое пятно. Бреган моргнул, и Хулей превратился в его двоюродного брата, прикованного к стене для расстрела. Моргнул еще раз, и театр рухнул в сущий хаос.

Ставские солдаты заполонили сцену, словно инфекция, вторгшаяся в пространство, столько лет остававшееся безопасным. Кто-то схватил Брегана за руку – Мезуя тащила его к ближайшему выходу.

– Стойте! – крикнул Бреган.

Фирин все еще была там, на балконе. Он знал точно, где именно она сидит. Но ногти Мезуи впились в его кожу, он обернулся, и Фирин уже не было.

Пуля вонзилась в стену рядом с ним.

Он побежал.

Разрушенный спичечный завод был кромешным лабиринтом из коридоров и механизмов, но Бреган знал путь как свои пять пальцев. Рвано дыша, он следовал за Мезуей. Инстинкты толкали его вперед, в то время как сердце кричало развернуться.

Он только нашел Фирин.

Она пропала месяц назад, сразу после того, как Гауф Таидд подорвал личный корабль ставского политика и все полетело в ад. Бреган ходил в квартиры при хлопковой фабрике, спрашивал, но не нашел ни следа. Он столько винил себя за то, что не расспросил подробнее о ее отце, что не потребовал остаться с ним, где было бы безопаснее. Но она вернулась сегодня в антракте, с лицом, залитым слезами и полная отчаяния.

Не надо было отпускать ее даже на секунду.

Когда Бреган с Мезуей взбежали вверх по ступенькам на крышу фабрики, звездное ночное небо словно бы ударило его по лицу. Ноги перестали идти.

– Мне надо назад, – прохрипел он.

– Нельзя. Тебя убьют, – сказала директор, сжимая его руку с такой силой, что он не чувствовал пальцев. Шелк ее платья казался таким странным на открытом воздухе, в реальном мире.

– Но...

– Нас кто-то предал, – сказала Мезуя, и ее всегда твердый голос дал внезапную трещину. – Ставы наверняка знают твое имя, твое лицо. Тебе нужно спрятаться.

– Я должен найти ее, – сказал он.

Мезуя тронула его щеку холодной ладонью:

– Если Вота жива, она либо уже на пути в тюрьму, либо в безопасном месте. Куда бы она пошла?

Из Брегана вышибло весь воздух.

Мезуя вздохнула, словно бы прочитав его мысли.

– Иди. Будь осторожен. Встретимся в убежище, хорошо?

Убежище, о котором знали только «Тайные Игроки». Бреган никогда не думал, что им и правда придется им воспользоваться.

Чуть хлопнув его по щеке на прощание, Мезуя направилась на север. Бреган развернулся и кинулся на юг, домой. На улицах внизу зрители, реформисты, актеры и музыканты разбегались прочь от спичечного завода. Ставы ловили их, вязали. Бреган старался не смотреть вниз, старался не думать о Тэзе и Жаке, Финнин и Найф. Джаари. Собственной матери.

Он думал только о Фирин.

Если этой ночью ее поймают, это его вина. Из-за него она пришла. От этой мысли ноги споткнулись, и он чуть не поскользнулся на черепице. Добравшись до своей квартиры, он уже не мог дышать. Увидев женский силуэт, почти подавился воздухом – но она обернулась, и это была не Фирин.

– Ма, – ахнул он, заключая ее в крепкие объятия.

– Бреган, – всхлипнула она, впиваясь ногтями в его спину.

– Ты что здесь делаешь? – спросил он. Она должна была направиться сразу в убежище.

– Я видела Фирин в зале. Знала, что ты будешь искать ее здесь.

Он отпрянул:

– Она...

– Ее тут нет. – Щеки ма блестели от слез. Губы дрожали. Как и он сам, она все еще была в костюме из «Мести Скарнти». – Надо уходить, Брег. Нельзя ее ждать.

Он потряс головой. Он так не мог. Он отказывался.

– Бреган...

Вырвавшись из объятий матери, Бреган перескочил через край крыши вниз по пожарной лестнице. Может, Фирин пошла в саму квартиру за ним. Если нет, значит, надо было идти искать ее у хлопковой. Он должен был найти ее, чего бы это ни стоило.

– Бреган, – окликнула его ма. – Надо переодеваться и идти в убежище.

Бреган распахнул окно квартиры. Спрыгнул внутрь, но там было пусто. Сердце сдавило сильнее.

Ма швырнула ему одежду. Он поймал.

Дверь распахнулась.

Па ввалился внутрь, словно вернувшийся с войны солдат. Весь в крови. В дрожащем кулаке пистолет.

– Что вы двое тут делаете? Мезуя сказала... – Ма оборвала его, обняв.

Он уткнулся в ее волосы:

– Нужно идти. Убежище «Игроков» – единственное, о котором они не знают.

– Я не пойду, – сказал Бреган, скидывая костюмный камзол.

– Еще как пойдешь.

– Нет, я...

На лестнице загрохотали сапоги. Звук прямиком из его ночных кошмаров. Все трое замерли. Глаза родителей стали больше, кровь отлила от их лиц.

Ставские солдаты.

– Окно! – прорычал па, разворачиваясь к двери с пистолетом.

Бреган шагнул перед матерью, расставив руки. Она потянула его за запястье к окну, но он не мог сдвинуться с места. Слетела с петель дверь, отцовская пуля ударила первого става в грудь. Второй взмахнул дубинкой, попал па в затылок. Тот рухнул. Пистолет упал на пол.

Ма закричала.

Бреган кинулся к пистолету. Упал на колени, но, прежде чем его пальцы сомкнулись на рукояти, ставский солдат пинком отшвырнул пистолет на другой конец комнаты, а затем всадил сапог Брегану в живот. Весь воздух вышел из него, и он рухнул на плечо.

Они выволокли отца за дверь.

Бреган кое-как вскочил на ноги, задыхаясь. Ма схватила его поперек талии, прямо как много лет назад, когда на его глазах став вытаскивал его брата из квартиры за горло.

– Нет, – всхлипнула ма, – не смей...

Бреган вывернулся из ее хватки. На этот раз он не собирался оставаться в стороне. Он сбежал вниз по лестнице, мимо приоткрытых дверей и любопытных взглядов.

Во дворе па стоял на коленях закованный в наручники.

– Па! – крикнул Бреган, кидаясь к нему, но на пути возникли солдаты, неподвижные, как ледники.

Бреган ударил одного в челюсть, но получил от второго в живот, туда же, куда его пнули. Перед глазами все вспыхнуло. Он согнулся пополам. Вся его жизнь ускользала сквозь пальцы, словно песок через сито.

– Стойте! – взвизгнула ма, выбегая за ним. Она выглядела словно сама пылающая любовь.

Сердце Брегана было готово взорваться. Он не мог потерять еще и ее.

Пока солдаты заталкивали па в карету, она подбежала к самому крупному из них – нодтакту в черной униформе, высокому и широкому, словно корабельная мачта. Солдат поймал ее за талию прежде, чем она достигла цели, но она продолжала извиваться и плеваться.

– Отпустите его! – потребовала она.

Нодтакт уронил сигарету и раздавил каблуком.

– Ты нарушила условия сделки.

Бреган перестал вырываться, перестал дышать.

Его проклятое святыми сердце перестало биться.

– Вы обещали. – У ма дрожал голос.

– Ну да, вот только ты не сказала нам, что твой муж – лидер движения.

Кучер хлестнул поводьями.

Бреган воскрес.

– Нет! – взревел он.

Костяшки пальцев взвыли, врезаясь в челюсть того, что держал его. Он вывернулся из хватки, кинулся к карете, ударил рукой о деревянную дверь, словно бы мог ее сломать. Но водитель стегнул лошадей, и тюрьма на колесах пришла в движение.

Бреган поскользнулся на камнях мостовой. Рухнул на спину.

Карета исчезла вдали.

Сапоги шлепали по улице, окатывая его брызгами, – солдаты уходили. Ребра ныли, словно они раскололись и впились в него изнутри, разрывая его на части. Неправда. Невозможно. Его мать не могла...

Надрывный всхлип ма подцепил его сердце, словно крюком, и выдрал прочь из груди. Повернувшись на звук, он увидел, как изломанные черты ее лица источают вину. Что-то внутри него взорвалось.

– Твоя вина, – прохрипел он. – Театр...

Это она их предала.

– Я не знала, что они нападут сегодня, – всхлипнула она. – Клянусь. Это ради тебя, это ради «Игроков». Я думала, они...

– Замолчи, – сказал Бреган. Какая разница. Не имело значения, что она там хотела сказать.

Он собрал в кучу обломки себя, раскиданные по земле, и поднялся на ноги.

– Бреган, пожалуйста. – Ее алые волосы спутались узлами. Красные глаза блестели.

Она протянула к нему руку, и бордовое платье раскинулось у колен, словно лужа крови на мостовой.

При виде молитвенного браслета святой Чийры на ее запястье внутри него лопнула последняя нить, соединявшая сердце с телом.

«Защита для семьи, единой кровью, сердцем и душой», – услышал он молитву бабушки.

Ма всегда боялась риска, связанного с движением реформистов. Бреган знал, что она боялась потерять его, так что держался подальше. Понимал, что она боится за жизнь отца, и ругался с па постоянно, снова и снова, спорил насчет опасности. Бреган понимал ее, потому что тоже все это чувствовал.

Но бояться революции – это одно. Работать против нее – совсем другое.

Это была трусость, которую он оправдать не мог.

– Прошу тебя, – сказала она, протягивая руку.

Бреган отшатнулся:

– Я тебя никогда не прощу.

Сцена пятидесятая

Бреган

Сейчас

Тяжелые серые облака над штабом грозили разразиться скорым дождем. Бреган поднял воротник куртки – которую Найф каким-то чудом умудрилась зашить и отмыть после налета – и поспешно спустился по ступенькам. Задумавшись, коснулся бедра, схватил пальцами воздух, утер пустую ладонь о штаны. Сегодня ему не нужен был пистолет. Главное – придерживаться плана. Несколько полицейских ждало в таверне неподалеку от причала, где должны были выгрузить поставку Дрейфи. Их можно было позвать, если понадобятся, но он должен был только проследить, кто придет за грузом, а не нападать.

Как же хорошо было наконец-то заняться делом.

Пять дней в засаде. Казалось, он стоял на краю прилива, и с каждой волной его ноги уходили все глубже в песок. Он едва мог сосредоточиться на «Куне и Инсее», плохо спал на полу в окружении запахов и звуков присутствия Фирин, а та игра, что она вела, и вовсе сводила его с ума.

Он думал, что, решив поставить «Куна и Инсею», сражаясь за лучший Луисонн, они боролись и друг за друга. Святые, он ведь сказал, что любит ее. А она вместо ответа поцеловала его, убедила сыграть в «Куне и Инсее», а потом оттолкнула, словно ничего этого и не было. Он даже начал думать: может, это из-за того, что он сказал ей о том нодтакте; может, она решила, что он сходит с ума, но в глубине души он знал, что дело не в этом. Каждое утро его сердце замирало, просыпаясь, уверенное, что он откроет глаза, а она испарится, и на этот раз навсегда.

Бреган не узнал отца, пока чуть не врезался в него.

Они замерли посреди площади перед штабом, выдыхая облака пара. Бреган не видел отца почти две недели. Он спать-то едва успевал между полицейской работой и репетициями. Казалось, они поругались в том холле в прошлой жизни.

– Вот это сюрприз, – ворчливо сказал па. – А я-то думал, ты решил все свое будущее протанцевать.

– Если ты это про «Куна и Инсею», то говори прямо, – сказал Бреган.

Отец наверняка читал о постановке в газете, как и все остальные. О решении Хулея спонсировать «Тайных Игроков» говорил весь город.

Где-то вдалеке заворчала гроза. Па переступил с ноги на ногу:

– Не доверяй этой женщине.

– Кому? Мезуе?

Тюрьма высекла на лице па глубокие морщины. В глазах блестела новая паранойя.

– Испортит она твою девчонку, прямо как твою ма.

Его слова сомкнулись на горле Брегана, словно рука.

– Не собираюсь это обсуждать.

Па преградил ему дорогу:

– Ты совершаешь ошибку, сынок. Твое будущее – в полиции. – Все тот же затертый до дыр спор. – Неужели сам не видишь, что девчонка тебя уже использует?

Бреган обошел отца:

– У меня дела.

Доехав до места на повозке, он нырнул на бурные абсурдные улицы Пальцев – куска Округа рабочих, идущего вдоль южного берега Луисонна. Сотни причалов и пристаней тянулись в сумрачный залив, похожие на поднятые руки толпы или на бунт. Бреган направился в западную часть, где должны были выгрузить поставку Дрейфи.

Несмотря на ливень, на Пальцах кипела жизнь. Люди маршировали взад и вперед по доскам причалов, периодически останавливаясь, чтобы пропустить рабочих, выносящих ящики с кораблей на береговые склады, выдыхая облака пара.

По адресу на квитанции Бреган нашел несколько складских блоков, выставленных невысокими рядами, словно армия, готовая атаковать океан. Во главе стоял тощий домик с офисом. С косой крыши лил водопад.

Внутри при свете тусклой лампы сидел принимающий офицер и разговаривал через маленькое окошко с моряком. Тот стоял с непробиваемым спокойствием человека, который больше не замечал дождя в принципе. За грозой было неслышно, о чем они говорят.

Моряк кивнул, потом крикнул в сторону причала:

– Выгружаем в пятьдесят шестую!

Поставка Дрейфи.

Несколько моряков в одинаковых торговых униформах вытащили с шатких лодок ящики. Бреган остановился, чтобы дать им пройти, и взглянул на залив. Было неясно, с какого корабля спустили груз, но это вряд ли имело значение. Судя по одежде, это были просто нанятые перевозчики. Если Дрейфи хватило мозгов, он вряд ли сказал им, что внутри.

Брегану даже не пришлось топтаться вокруг долго, чтобы вызвать подозрение, потому что моряки быстро закончили и вернулись. Нырнув под карниз заброшенной лавки, он стал ждать. Квитанция гласила, что платить будут во время выгрузки, так что он наблюдал за домиком принимающего офицера.

Но никто не пришел.

Он ждал, пока не онемели пальцы, пока не кончился дождь. Облака стали гуще, берег опустел. Рабочие и моряки разошлись на ночлег. Когда принимающий офицер погасил лампу, отрицать стало бесполезно. Никто не собирался приходить.

По замороженной и без того покрытой мурашками коже пробежала дрожь. Мог ли Дрейфи бросить груз? Проболтался ли кто-то, что полиция в курсе?

Потерев пальцы, Бреган направился к офису. Когда он постучал по окошку, то немедленно распахнулось.

– Что? – спросил скрипучий старческий голос.

– Я по поводу пятьдесят шестой.

– Ну наконец-то. Деньги с собой?

Лампа снова вспыхнула, освещая морщины торговца, не видевшие морской соли за годы под защитой стен его каморки. При ставах только торговцам разрешалось владеть жильем в порту. Рабочие могли только грузить и разгружать товар. Теперь и это могло со временем измениться.

Бреган достал из-под одежды полицейские документы. Даже будучи в кожаном кошельке, они отсырели. Он протянул удостоверение офицеру.

– Я здесь от имени временного президента. Мне нужна информация об этом грузе.

Мужчина присмотрелся к бумагам. Взгляд маленьких слезящихся глаз стал острее.

– Там просто соль из Силиаса.

– Для кого?

– Написано, для какого-то Оски.

Оска – ворставское имя, которое могло принадлежать сотням мужчин любого класса.

– Дайте документы посмотреть.

Помедлив, мужчина поднял лампу. Пошуршал в стопке бумаг и протянул одну Брегану.

– Написано, сегодня, но мы никого не видели. Еще заплатить должны, только потом получать.

Цена на документах совпадала с квитанцией. По коже Брегана забегали нехорошие мурашки.

– Соберите все, что у вас есть на эту поставку. Я ее конфискую.

Он отошел, прежде чем офицер успел возразить, и повертел головой в поисках посыльного. Один тут же появился рядом, словно бы из воздуха. Портовая пристань была прибыльным местом для передачи сообщений. Вложив в руку девочки монету, Бреган послал ее за остальными полицейскими в таверну на другом конце дороги. Сам он направился за принимающим офицером к длинным рядам низких каменных ячеек. Огромная связка ключей позвякивала при каждом шаге старика.

Без шума дождя ночь казалась угнетающе тихой. Почему-то Бреган то и дело представлял, что ячейка окажется пустой, что Дрейфи как-то смог увести груз прямо у него из-под носа. Звякнули ключи. Застонал металл. Офицер осветил лампой пятьдесят шестую ячейку. Ящики, которые разгружали на глазах Брегана, аккуратным штабелем стояли посреди комнаты.

Гравий захрустел под шагами полдесятка сапог, и отряд Брегана вырос за его спиной.

– Приказы, сэр? – спросил один.

– Конфискуем эти ящики, – сказал Бреган. – Но сначала я их открою. Вы стойте здесь. Если что-то случится, идите сразу к комиссару.

Один из молодых полицейских нервно сверкнул глазами:

– Сэр?

Бреган схватил с крюка на стене гвоздодер и взял у офицера лампу. Если Дрейфи знал, что они придут, то мог подготовить ловушку. И Бреган не хотел, чтобы пострадал кто-то еще.

Он медленно зашел в ячейку, обвел пистолетом каждый угол. Никого. Поставив лампу, он легонько ощупал края первого ящика, всадил гвоздодер под крышку и оторвал ее. В ушах зазвенело.

Новенькие пистолеты.

Десятки. В новом, свободном Луисонне существовала только одна причина, по которой Дрейфи могло понадобиться такое оружие. Если он не выиграет выборы – а может, вне зависимости от выборов, – этот гад собирался захватить острова силой.

– Открывайте остальные.

Полицейские разворотили остаток ящиков. Еще больше пистолетов. Дробовики.

Костяшки Брегана побелели на краю последнего ящика. Он смотрел на аккуратные пакетики с порохом, о котором слышал лишь истории от бунтарей с северного континента. Взрывчатка. Та, которой пользовались шахтеры на материке. Которая могла рвать на части камень и фундамент зданий, могла накромсать человека на ленточки. Реформисты такую заполучить не смогли, даже несмотря на поддержку барона Хулея.

Проклятье, Дрейфи, да что же ты творишь?

– Это для кого-то из политиков?

Бреган подскочил. Принимающий офицер подошел к нему со спины. Судя по всему, Бреган свои мысли озвучил вслух, потому что старик стремительно бледнел.

– Разберемся, – пообещал Бреган и помахал остальным. – Пакуйте все ящики в комнате. Пометьте, где что, пересчитайте и закройте в штабе как доказательства. – Он развернулся к принимающему офицеру. – Остальные документы.

Старик прищурился, глядя на него с пугливым, черным любопытством, словно на мертвого или умирающего, а потом протянул ему стопку квитанций.

– Вот обычные квитанции, и вот еще нашел. – Он положил сверху маленький конверт. – Должен был отдать тому, кто заплатит.

Красная печать была тонкой и чистой. В углу конверта кто-то подписал: «Для забирающих». Других меток на конверте не было.

Бреган жестом попросил одного из полицейских поднести ближе лампу и разорвал конверт одной рукой. Просмотрел содержимое, немедленно перечитал его заново. На третий раз пришло понимание, и остров разверзся под его ногами.

Пистолеты указывали на нападение... но это?

Это подтверждало захват власти.

Сцена пятьдесят первая

Фирин

Сейчас

Храм гудел звуками метаморфоз. Западный коридор был забит нанятыми портными. В кухне толпились повара. В главном зале стучали десятки молотков, словно сердцебиение. Рабочие суетились на сцене, среди скамей, на балконах, словно муравьи, – чинили и полировали все здание до блеска. В самом центре этой какофонии Лука и Джаари морщились, пытаясь репетировать с новыми музыкантами.

Барон выполнил свои обещания. После обеда он наполнил карманы «Тайных Игроков», а следом к нему присоединилась еще парочка спонсоров. Теперь у нас было достаточно денег, чтобы преобразить не только спектакль и сцену, но и весь храм. Если премьера пройдет успешно, труппа могла плавать в таких деньгах постоянно.

Шныряя между рядами, я искала Брегана.

– Жак? – Я вскочила на сцену, где наш дизайнер декораций наносил последний слой краски на искусственный пиратский корабль. – Брегана не видел?

Найф он был нужен на примерку костюма, а я нигде не могла его найти. В комнату он прошлой ночью не вернулся, а днем мы с ним толком не разговаривали вне репетиций.

Было видно, что он не понимает моего молчания. Он ускользал все дальше от меня, отступал, словно ночной отлив. Но у меня не было выбора. Еще несколько дней, и я смогу перекрыть свой шрам, свалю свое поведение на нервы перед постановкой и наконец-то отдамся ему так, как он того заслуживает.

Жак покачал головой, сосредоточившись на краске. Вместе с Лукой и еще несколькими другими он немного сторонился меня с момента анонса «Куна и Инсеи». Всех раздирало между принятием благословенной поддержки барона Хулея и желанием винить меня за то, что теперь они застряли на политической стороне, которую не поддерживали. Но когда все закончится и они будут купаться в деньгах, то тогда все поймут, что мы поступили правильно.

– Не видел, – сказал Жак наконец. – Но про него сегодня в газете писали. – Он показал подбородком на «Вестник Луисонна», сложенный на скамье.

Я прочитала первую полосу.

– А вот и он, – сказал Жак.

Я подскочила. Бреган брел по среднему проходу, убрав руки глубоко в карманы. Я снова посмотрела на газету. Вернуть ставский режим? Все их лидеры были мертвы. Ворставская империя трещала по швам. Это же было невозможно, разве нет? В животе все перевернулось, словно меня столкнули со скалы. Сколько еще нодтактов сбежало с островов Икет? Я никогда не показывала настоящее лицо никому, кроме отца и Эзнура, и они оба были мертвы. Но если Хулей объявит на нас охоту, прятаться станет сложнее.

Я поймала взгляд Мезуи, стоявшей в задней части храма. Поджав губы, она покосилась на газету в моей руке. Сердце пропустило удар. Она бы не стала меня сдавать, ведь верно же? Я была ей нужна. Пока что.

Бреган вскочил на сцену.

Я встретила его сразу на краю:

– Что вчера случилось?

– Эй, можем поговорить? – спросил он, проходя к Жаку, словно меня здесь и не было.

– Это что такое? – Я протянула к нему газету. – Дрейфи работал с нодтактами?

– Разобрались уже. – Он даже не смотрел на меня. – Жак?

Со всех сторон летели любопытные взгляды. Рабочие в рядах превратились в наших зрителей. Краска капала с кисточки на рабочий фартук Жака. Он замешкался.

– Может, вам стоит...

– Бреган, – встряла я, вставая между ними. – Что случилось?

Он нырнул в дверцу, ведущую за кулисы.

– Поговори со мной, – потребовала я, следуя за ним.

– С чего бы это?

– Да что с тобой не так?

Когда он развернулся, свет из дверцы в отдалении хлестнул его поперек лица. За его спиной дремали темные ящики, коробки и куски декораций.

– Вчера в издательстве «Вестника» меня спросили, не хочу ли я прокомментировать вот это. – Он достал из заднего кармана свернутую в трубку газету, сверкающую свежими чернилами. Не сегодняшняя – черновик завтрашней.

Интервью, которое меня попросил дать Хулей. Я старалась особо не врать, сосредоточившись на нашем совместном прошлом, а не на собственном детстве.

– Это просто статья, – сказала я.

Бреган рассмеялся и покачал головой:

– Это же неправда. Сплошная брехня, которую ты им втерла. Мой отец ведь говорил, что ты меня используешь ради славы, прямо как моя ма.

– Я не твоя мать, – огрызнулась я.

– У меня больше нет сил это терпеть. – Он двинулся дальше за кулисы.

– Терпеть что? – Я ударилась коленом о деревянный ящик.

– Да все. Слушай, у меня после вчерашнего дел по горло.

– Это просто статья для публики. Она поможет Хулею набрать рабочих голосов. Разве не в том весь смысл?

– Да не в статье дело. – Он развернулся ко мне так резко, что я отпрянула, вжимаясь в домик ведьмы. От него пахло морем, солено и опьяняюще.

– А в чем тогда? – рыкнула я. – Злишься, что я с тобой сексом не занимаюсь?

Он моргнул.

– Чего? Нет. Я злюсь, что ты ничего мне не рассказываешь. Что с тобой случилось, что происходит сейчас, чего ты хочешь. Фирин, я тебе в любви признался, а ты со мной даже не разговариваешь. Для чего это все, только чтобы заманить меня сыграть в «Куне и Инсее»?

Из меня словно весь воздух вышибли.

– Ну конечно же нет. – Я не обращалась с ним, как с целью на работе, правда ведь? От одной только мысли стало тошно. Может, я и правда умела только использовать людей.

Один шаг, и он сократил расстояние между нами, встал между моими ногами, зажал меня у декорации домика.

– Тогда что мы делаем, Фирин? Потому что вот это вот, чем бы оно ни было, это не то, что ты рассказала журналисту. – Он смотрел на меня, словно я была раздражающей загадкой, которую он никак не мог отпустить, и по моим венам растекся предательский жар.

Хотелось прижаться к нему всем телом, доказать, что я люблю его, что я ничего в этой жизни никогда так не любила, но сейчас это было бы худшим вариантом.

Когда он запустил пальцы в мои волосы, мягкость его прикосновения была так непохожа на огонь в его глазах.

– Все же так очевидно, – выдохнул он. – До боли очевидно. С тобой случилось что-то, или ты что-то сделала, и теперь ты стыдишься этого. Оно тебя удерживает. Душит.

Мой смешок вышел натянутым.

– Так дело в нас или в моем прошлом?

– Может, и в том и в другом. Может, ты не можешь...

– Прекрати уже. – Внутри меня сломалось что-то хрупкое. Мне нужно было всего несколько дней. – Можешь ты хоть раз проявить терпение?

– Терпение? Фирин, я думал, ты была мертва. Четыре года.

– Я тебе ничего не должна, – ответила, скорее выдохнула я.

– Мне – нет. А как насчет самой себя?

На этих словах речь меня покинула.

Он отошел:

– Я так больше не могу.

Мои кости треснули. Я открыла рот, даже не зная, что хочу сказать. И тут я увидела его: письмо, которое дал мне барон Хулей, торчало из внутреннего кармана куртки Брегана. Я несколько дней назад доставила его в порт, надев чужое лицо.

Откуда оно было у Брегана?

– Что вчера случилось? – выпалила я.

– Серьезно? – Он вскинул руки к потолку. – Я сдаюсь.

Я схватила его за руку, не давая уйти.

– Ты не можешь бросить спектакль.

– Конечно, – хрипло сказал он. – Ради труппы и ради президента. А вот ты здесь зачем, я не уверен.

Когда он развернулся и ушел, я выхватила конверт у него из кармана.

Одна, за кулисами, я поднесла письмо к проблеску света. Красная печать была сломана, содержимое прочитано и сложено заново. Дрожащими пальцами я достала бумагу.

Звуки ремонта вдалеке внезапно превратились в оглушительный рев.

Это было не письмо.

Это был список имен и локаций.

Верхняя строчка, перечеркнутая, гласила: «Скавкатова – она же Циси Огве, Преступнедова, Иапиа Куон. Пятьдесят с лишним лет. Последнее известное местоположение: Святого Финвита». Страх полоснул по спине когтями, и они впивались все глубже с каждым знакомым мне псевдонимом.

Это был список имен нодтактов.

Проведя по бумаге пальцем, я нашла его: Рестув. Отцовский список псевдонимов был длиннее многих. Я просмотрела каждый. Отан Финвейнт, Сник Шива, Мизак Осай, Ботвик Перт...

Как и Скавкатова, отец был перечеркнут. Эзнур тоже.

И тут: Афина Вейнрайт.

Имя, которое я назвала Эзнуру в первый день.

Она же Прит, Немира, Жекита. Двадцать с лишним. Последнее известное местоположение: улица Офиля, 56, торговый рынок. Я отшатнулась, врезаясь в стол из декораций. Адрес моей последней съемной комнаты, той, что я бросила, пытаясь сбежать из Луисонна. Я вычеркнута не была.

Я была обведена красным.

Бумага шелестела в дрожащих пальцах. Вычеркнутые – мертвые, а обведенные – живые? Почему барон Хулей дал мне этот конверт? Зачем я отнесла его в порт?

По сцене застучали шаги. Я успела запихнуть список обратно в конверт ровно перед тем, как вернулся Бреган.

– Ты тут не видела...

Я протянула ему конверт.

– Это? Да, ты уронил. – Он выхватил список у меня. – А что это? – спросила я, каким-то чудом держа голос ровным.

– Государственные дела.

– Как-то относится ко вчерашнему?

– Да. Это доказательство, что Дрейфи собирался вооружить своих ставских союзников.

Я уставилась на него. Дрейфи?

Это было их доказательством, что Дрейфи работал со ставами?

На краях сознания забегали оправдания, но это было ничем не объяснить. Список принадлежал Хулею, а значит, и оружие, конфискованное Бреганом, тоже.

Дрейфи не работал со ставами.

Никто не собирался устраивать переворот.

Хулей его подставил.

Одно сердцебиение тянулось болезненную вечность. За прутьями грудной клетки зрело признание. Я могла сказать Брегану о нашем уговоре с Хулеем, о конверте, обо всем. Но дальше что? Бреган не поймет, зачем я все это сделала. Назовет меня лживой интриганкой, прямо как его мать, а потом пойдет предъявит все Хулею, и тогда плакала наша поддержка «Куна и Инсеи».

– Я пошел, – сказал Бреган.

И я его отпустила.

Сцена пятьдесят вторая

Бреган

Сейчас

Тихим утром вокруг Брегана разверзся храм. Деревянная скамья впивалась в бедро, сверху взирал потолок. Небо за отремонтированными витражами еще было темным. Он со вздохом заставил себя сесть. Храм проглотил тихий шелест складываемого одеяла. Уже несколько ночей он спал на скамьях, еще чаще – на полу. Тело ломило. Но он не мог заставить себя вернуться в подвал.

Что бы там Фирин ни прятала, оно гнило и парализовало ее на сцене, но его помощь ей была не нужна. Казалось, он сам ей был особо не нужен. Просто не мог больше находиться так близко к ней, но чувствовать себя так далеко. Ради сохранения собственного рассудка.

Из кухни донеслись тихие голоса. Бреган встал, потянулся, надел кепку. Ему было твердо приказано прийти на сегодняшний митинг в качестве актера, а не полицейского, но он все равно хотел подойти туда пораньше, обсудить меры безопасности с комиссаром. Оружие Дрейфи было под замком в штабе, но самого политика они так и не нашли, да и сочувствующих у него было немало.

На кухне Тэз колдовал над плитой. Лука и Жак склонились над горой бумаг на столе. Стоило Брегану войти, как дирижера тут же и след простыл, только зашелестело пальто.

– Лука все еще злится? – спросил Бреган, направляясь к корыту. Теперь, когда планы Дрейфи были доказаны, он надеялся на смену отношения.

Пар туманом клубился над водой.

Тэз вздохнул:

– Мезуя обещала, что мы больше не полезем в политику.

– Ну, наивно было думать...

Тэз поднял руку:

– Знаю, Бреган. Мы все в курсе, что мы за это получаем. На одни мои запасы посмотри. – Он покосился на выстроенные вдоль стены ящики, ломящиеся от картошки и кабачков из Гвинитаида.

– Да не только в деньгах дело, – пробормотал Бреган, умывая лицо.

Обжигающая вода разогнала часть тумана в его голове. Он вытер руки насухо.

– И тем не менее деньги текут рекой, – сказал Жак, хмурясь на бухгалтерские бумаги. – И президент явно выиграл на том, что открыл зал для бедняков.

Романтичная статья Фирин сделала их любимцами публики – живым примером, что для низших классов теперь возможно все. Когда Хулей объявил эксклюзивную продажу билетов для бывшего рабочего класса, очередь выстроилась длиной в несколько кварталов. В выходные «Рояль» дал премьеру «Пиратской вдовы», но говорили, что зал был наполовину пуст. Зрители и спонсоры копили на «Куна и Инсею».

– Мы уже полностью распроданы, – холодно сказал Жак. – Мезуя хочет добавить еще сеансов в расписание.

– А это плохо? – спросил Бреган, надевая куртку.

После статьи, обличающей планы Дрейфи по захвату, напряжение между ними с Жаком покрылось льдом. Когда Бреган спросил его, знал ли тот что-то, Жак даже не удостоил его ответом. Сложно было винить его – или кого угодно – за желание сделать президентом рабочего. Да даже за негатив к Хулею их винить было сложно. Барон в упор не видел проблем классов. Его пришлось долго донимать, чтобы он открыл двери рабочим, и он до сих пор не понимал, почему обвинение рабочих в перестрелке на митинге Дрейфи, нечаянно выдвинутое «Вестником», вредило их позиции против классовой дискриминации. Но Хулей был лучше возвращения к ставам, а выбор сейчас стоял именно такой.

– Я пойду на митинг, – сказал Бреган. – Передадите Воте, что я там?

– Вы так и не разговариваете? – Тэз привалился к теплой плите. – С тех пор как вы поругались, она и играет хуже, знаешь.

– Мы не ругались. – Чтобы ругаться, надо разговаривать. И вообще, он был не виноват в том, что Фирин растеряла свое актерское мастерство. Она заперла все эмоции в железной коробке, и ключ был только у нее. – Я сделал все, что мог, чтобы до нее достучаться, но она меня не впускает.

– Сложно ее винить. – Жак провел пальцем по строчке вычислений.

– Это еще что значит?

Жак посмотрел на него сквозь круглые очки.

– Брег, мы знаем, что ты желаешь только хорошего, но ты бываешь таким... упрямым.

У Брегана вырвался колючий смешок. Упрямой тут была Фирин, а никак не он.

– Увидимся на митинге, – сказал он, уходя, пока они не успели начать спорить.

Холодный воздух ударил Брегана по лицу, прогоняя остатки сна. Он любил труппу. Они были его семьей. Но порой жить в замкнутом пространстве с десятком людей, которые считали, будто знают о нем все, было словно застрять на проклятом святыми корабле посреди моря.

* * *

Фирин

Сейчас

– Подбородок вверх, – сказала Найф.

Я подчинилась. Пока она трудилась над моими глазами с подводкой, я смотрела на потолок кухни и прогоняла в голове основные части своей речи. Хулей видел потенциал «Тайных Игроков». Как и в случае с реформистами, его поддержка помогла театру процветать. Хулей был кандидатом, демонстрирующим заботу о рабочем классе, и я была живым тому доказательством. Все это было – технически – правдой.

– Все, – сказала Найф.

Я поморгала слезящимися глазами.

– Иакиррская тушь лучше всех.

Когда картинка в глазах стала четче, хитрая улыбка осветила все ее лицо.

– Вот наряд, который тебе прислал президент, – сказала Шури, входя с ярко-красным костюмом в кунсиийском стиле, перекинутым через руку.

Соскочив со скамьи, Найф провела пальцами по ткани:

– Святые, какой шик.

– Брегана не нашла? – спросила я Шури.

– Нет. Жак сказал, он ушел рано утром.

– Ушел? – переспросила Найф. – Но его костюм здесь.

Я отвернулась от любопытного взгляда Шури. Когда я проснулась этим утром, комната вновь была пуста. После нашего последнего спора Бреган явно дал понять, что не хочет иметь со мной больше общего, чем сугубо необходимо. Винить я его тут не могла, но и поделать ничего тоже.

Когда пройдут выборы и «Кун и Инсея», труппа будет богата, политические терки закончатся, а я смогу разобраться со своим шрамом. В конце этого пути ждала безопасность. Для всех нас. Просто надо было с него не сворачивать.

Но сегодня наши натянутые отношения были помехой. Публика ожидала романтичной сказки, а не разбитых сердец. Надо было поговорить с ним, прежде чем выходить на подиум к президенту.

– Наверняка пошел проверять меры безопасности, – сказала я, вставая. – Возьмем его костюм с собой.

Я забрала красный костюм у Шури, отказалась от предложений помощи обеих женщин, развернулась отмеченной рукой к стене, стащила свитер и нырнула в прилагающуюся к костюму черную рубашку. Шелк охладил кожу. За много лет я научилась мастерски скрывать шрам нодтакта в тенях и волнах волос. И все равно не могла дышать, пока не застегнула все пуговицы.

Когда я надела брюки и пиджак, Найф поправила лацканы:

– Ох, Вота, выглядишь потрясающе.

Я бросила взгляд в стоящее на столе зеркало. Найф подняла мои волосы в кунсиийскую прическу и чуть подкрасила черты лица. Под макияжем не было видно мою родинку. Несмотря на то что иллюзии на мне не было, прямая женщина с острым взглядом, смотрящая на меня из отражения, была кем-то чужим. В горле стоял комок.

Вота-актриса.

Я была так близка ко всему, о чем мечтала. Так почему же мне было так холодно?

Глаза метнулись к двери, чуть заметной за моей спиной в отражении, и на одну безумную секунду мне жутко захотелось, чтобы в нее вошел Бреган. Но я знала, что не войдет.

Когда Найф и Шури переоделись в свои наряды, мы направились к Закоулкам в сопровождении Жака и Финнин. Бо́льшая часть труппы собиралась встретиться на митинге, проявить благодарность за поддержку президента. Найф несла костюм Брегана в чехле на руке.

Прохладное утро теплело. Люди всех классов стекались, словно ручьи, желая посмотреть на президента, что их освободил. За последние несколько дней с улиц исчезли последние следы восстания. О нем напоминали лишь пулевые отверстия, почерневшие стены сгоревших зданий и исчезнувшая из Закоулков статуя императора Дрезнорьпроскаеднова.

Пока полицейские расчищали для нас путь к подиуму, я изо всех сил старалась не смотреть на мосты над каналом позади, где когда-то болтались повешенные нодтакты. Отвернувшись спиной к воде, я поискала глазами Брегана. Они с комиссаром спрятались за сценой. Бреган размахивал руками, доказывая что-то, на что его начальник особо не реагировал. Когда я подошла, Бреган дернул подбородком, словно хотел отвести взгляд, но не смог. Его глаза очень явно осмотрели контуры подшитого по фигуре костюма. Я подавила желание усмехнуться. Комиссар с поклоном удалился.

– Кажется, все безопасно? – спросила я куда язвительнее, чем собиралась.

Бреган чиркнул ботинком о мостовую.

– Ничего сказать не хочешь? – Я понизила голос.

Он прищурился, глядя на что-то по ту сторону канала.

– Нечего говорить.

– Бреган...

– Ах, Вота, как вы прекрасно выглядите. – Появился Хулей, одетый в черно-желтый полосатый костюм. Издалека он казался простоватым, но вблизи было ясно, что пуговицы на нем из чистого золота. Черный цилиндр жадно впитывал солнечные лучи. – Нимсаирт, ты же не в этом на сцену пойдешь, верно?

– Я принесла его костюм, – сказала я.

– Отлично. – Он сжал наши плечи. – А теперь давайте поговорим о ваших речах. Считаю, пусть Вота пойдет первой. Понимаю, не предупредил заранее, но я хотел бы попросить надавить на то восхитительное интервью, что она нам дала. Вы же оба неплохо импровизируете, так?

– Вы про статью? – Я свою речь строила вокруг Хулея, а не нас.

– Ну да. Люди вас обожают – любовь, триумф, все такое. Дадим им то, чего они хотят, а?

Бреган уставился на свои ботинки.

– Да, конечно, – выдавила я.

– Восхитительно. – Хулей хлопнул в ладоши и отошел к комиссару.

– Мой костюм у Найф? – спросил Бреган. – Пойду переоденусь.

Я преградила ему дорогу:

– Слушай, я понимаю, ты злишься, но...

– Не волнуйся. Я свою роль знаю.

Мои ребра треснули.

– Я не это хотела сказать.

– Разве?

Сжав кулаки, я смотрела ему в спину. Сегодня, сейчас, у нас был шанс навсегда подарить «Игрокам» стабильное будущее, а он вел себя так, словно это я тут эгоистка.

Следующие минуты, а может быть часы, тянулись как лихорадочный сон. Найф поправила мой макияж. Хулей представил меня нескольким бизнесменам, чьи имена я не смогла запомнить. И все это время шум толпы на заднем плане заглушало тиканье часов в моей голове, отсчитывающих секунды до выхода на сцену.

Когда Хулей пригласил нас жестом, я подплыла к нему шагом, давным-давно вышколенным отцом. Стоящий рядом со мной Бреган был сам на себя непохож в дорогом и тесном костюме, подаренном ему Хулеем. Когда мы взошли по ступенькам, я отчасти ожидала, может, он возьмет меня за руку или приобнимет меня за плечи. Ничего из этого он не сделал. Но нам все еще нужно было выиграть любовь публики, так что, когда нас стало хорошо видно, я поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Океан зрителей взревел. Они-то не видели, как он вздрогнул.

Хулей сказал что-то еще, потом предоставил слово мне.

Снаружи я сияла, как Вота, новая любимица Луисонна.

Внутри я не чувствовала совершенно ничего.

Мои губы изогнулись в улыбке. Я подняла руку. В первом ряду маленькая девочка с двумя каштановыми косичками протянула мне букет, сидя на плечах отца.

При виде нее мое горло сдавило, словно кулаком. Вспомнилась другая маленькая девочка, сидящая перед зеркалом скрестив ноги. Словно тяжелый якорь, во мне осела решительность.

Все это было ради нее.

Я опустилась на колени на краю сцены, взяла у девочки цветы, игриво потянула ее за косичку. Толпа возликовала. Сжимая букетик, я вернулась на подиум. Площадь затихла. Флаги нового Луисонна хлопали на ветру вдали, и тот же ветер играл с прядями моих волос. Маленькая девочка улыбнулась мне во все зубы.

Я сделала глубокий вдох...

И сцена взорвалась облаком огня и деревянных щепок.

Сцена пятьдесят третья

Бреган

Сейчас

Спина Брегана врезалась во что-то твердое. Мир потонул в темноте. Одна-единственная высокая нота, словно визгливая скрипка, прорвалась сквозь пустоту, впилась в его кости.

Фирин.

Толстые пальцы президента потянулись его поднять, но он вывернулся, развернулся к подиуму, к пустому месту, где только что стояла Фирин, ослепительная, прекрасная и невыносимая. Его и без того пустые легкие свело.

Если она пострадала...

Если последнее, что он сделал, – это отвернулся от нее...

И тут он нашел ее. Она упала на бок; ее красный костюм и волосы были покрыты сажей и обломками. Когда он поймал ее взгляд, осмысленный, живой, – воздух хлынул обратно в грудную клетку, обжигая морской солью. На дрожащих слабых коленях он прополз к ней через останки сцены, но тут ее лицо со стоном исказилось. Она показала куда-то пальцем.

Взрыв вырвал кусок сцены справа от подиума, и посреди разрухи там лежал па. Бреган уставился на приоткрытые губы отца, на кровь, текущую по его лицу.

Па был здесь. Как?

Тут реальность прорвалась сквозь шок, и у него вырвался вой. Он почти провалился сквозь завалы и присел на корточки рядом с отцом.

– Па, – сказал он, а может, прошептал.

Часть его лица была вспорота, словно бы когтями дикого животного. Рука лежала под невозможным углом. Горло Брегана обожгло желчью. После всего, что они пережили, он не мог сейчас потерять па. Иначе зачем это все было?

Он закричал, прося о помощи. Появились люди. Руки тянули, давили. Когда они подняли па, Бреган обвел взглядом толпу. Полицейские окружили Фирин и президента, но комиссара в дыму, пыли и хаосе видно не было. Как они это упустили? Бреган лично этим утром осмотрел каждый угол сцены.

Пальцы сжались на его руке. Бреган опустил взгляд, взглянул в широко открытые отцовские глаза. Его держали сразу четверо, но он отказывался разжимать хватку.

– Таидд, – выдавил он, дергая подбородком.

Аддим Таидд стоял на краю безумия в серой полицейской униформе и наблюдал за хаосом с леденящей победной улыбкой.

Их взгляды столкнулись. И Аддим бросился бежать.

Бреган перепрыгнул через обломки с отчаянием оголодавшего хищника. Он схватил сломанный кусок дерева вместо дубинки, но, когда выскочил за пределы обломков, Аддима уже не было видно. Дым его проглотил.

Потом появился Жак, покрытый пылью и кровью, словно он переместился во времени прямиком из ночи восстания. В ужасе, застывшем на его лице, была особенная тяжесть, и Бреган знал, без сомнения знал, что Жаку известно больше, чем он говорил.

– Где он?

– Вниз по улице, – выдохнул Жак. – В убежище Дрейфи наверняка.

Они побежали.

– Вон там, – сказал Жак, вылетая за угол. – Он сразу...

Когда Жак указал на ряд домов, маленький мальчик заколотил в одну из дверей, предупреждающе вереща. Когда Аддим вышел наружу, Бреган ускорился. Увидев его, Аддим тоже сорвался с места, в переулок. Когда они были детьми, играли в мяч и бегали наперегонки по улице, Аддим был силен, но Бреган всегда был быстрее.

Они рухнули на землю, путаясь в конечностях.

– Бреган, какого...

Локоть обожгло болью, когда тот встретился с лицом Аддима. Бреган не столько услышал, сколько почувствовал, как сломался его нос. Аддим взревел, и Бреган ударил его еще раз. За па, за Фирин, за всех невинных людей, что только что пострадали от той бомбы.

– Бреган, осторожно, – сказал Жак. – Он тебе в сознании нужен.

– Ты арестован, – сказал Бреган. – За нападение на президента Луисонна.

– Да ты чокнутый, – невнятно сказал Аддим в истекающий кровью нос.

Когда Бреган перевернул его на живот, чтобы заломить руки за спину, Таидд, казалось, был слишком разъярен, чтобы сопротивляться.

– Мать твою, Бреган, да ты глаз от задницы отличить не можешь.

– Жак, иди за подмогой, – приказал Бреган.

Жак убежал.

Аддим взревел:

– Да что бы там ни случилось, это был не я.

Бреган напрягся. Впервые толком посмотрел на Аддима. Тот тяжело дышал, расплескивая кровь по земле. Свободная рубашка, брюки, волосы, лохматые ото сна, он совершенно не был похож на того, кто только что был на сцене. На нем даже униформы не было.

Все мышцы в теле Брегана обмякли одновременно.

Аддима не было на митинге.

Кто-то другой надел его лицо.

* * *

Фирин

Сейчас

Лепестки цветов рассыпались по сцене, припорошенные пеплом от взрыва. Ужас хлынул в меня, липкий, как смола, когда Бреган убежал прочь от отца и исчез во всеобщем хаосе.

И тут я заметила девочку.

Кровь запачкала ее косички, текла жестокой рекой по виску. Она смотрела на отца, превратившегося в гору тряпья посреди обломков дерева, но ее глаза были пустыми.

Стеклянными.

Еще с десяток неподвижных тел лежало в разрухе вокруг нее. Горло обожгло желчью. Закрыв рот рукой, я попыталась встать, споткнулась о покосившийся подиум, рухнула обратно на колени. Рядом в облаке дыма стоял президент. Он стряхнул пепел с пиджака, и на долю секунды его губы тронула улыбка.

Моя ярость была ослепительной.

– Вы что натворили? – прорычала я. Но я знала ответ.

Президент подорвал своих же людей.

Хулей поставил меня на ноги за руку. Притянул ближе, изображая для окружающих заботу, и сказал:

– Я? Ничего. – Его слова искажались в моих ноющих ушах, словно мы были под водой. – Это все дело рук Дрейфи, и именно это вы и скажете остальным.

Надо было догадаться, что успеха постановки и выборов ему будет недостаточно. Что он не остановится, пока судьба Дрейфи не будет прочно сидеть в его кулаке.

Он убил своих же. Детей. Последователей.

И я ему помогла.

– Отпустите меня, – сказала я. – Клянусь, я...

Впиваясь в мою кожу пальцами до синяков, он отдалился ровно настолько, чтобы пронзить взглядом тусклых глаз.

– Вот только не надо теперь притворяться, что у тебя есть какая-то мораль, Фирин.

Я перестала дышать.

Он чуть дернул уголком губ:

– О да, я знаю, кто ты. Я знаю, что ты. И сейчас ты поедешь со мной в больницу и дашь показания против Тома Дрейфи. А потом преподнесешь мне этот город на блюде, идеально сыграв Инсею. А иначе я уничтожу все, что ты любишь. Начиная с «Игроков» и заканчивая твоей жизнью.

Он знал мое имя. Знал, что я нодтакт.

И использовал меня совсем как они.

– Мы оба только что получили все, чего желали, – добавил он, разворачивая меня к группе врачей. – Давай не будем это портить.

– Мистер президент! – крикнул медик. – Вы в порядке?

– Да, в полном. – Он толкнул меня им навстречу.

Кто-то обернул меня одеялом. Кто-то взял меня под руку. В голове пульсировала отвратительная боль.

– Вота, – сказал кто-то, – вы хотите сделать заявление? – Передо мной появилась пара слезящихся глаз.

Я посмотрела на ручку в руке мужчины.

Каким-то образом грань всего, о чем я мечтала, превратилась в ниточку со смертельной пропастью по обе стороны. Я могла сказать журналисту правду, обличить весь этот кошмар, но если отец меня чему и научил, то это читать людей. И барон не блефовал.

Я себя загнала в этот шторм, мне из него и выплывать.

– Да, – сказала я и позволила подбородку задрожать. – Я осуждаю ужасную атаку мистера Дрейфи на свободных жителей этого города...

Сцена пятьдесят четвертая

Бреган

Сейчас

Тяжелые двери больницы Просвещения вели в приемную, полную паникующих семей. Расталкивая людей локтями, с Жаком, следующим за ним по пятам, Бреган пробрался к строю полицейских, закрывающих проход к палатам. Хаос огней и голосов заглушал пульсирующее в его голове подозрение, острым гвоздем бьющееся о стенки черепа.

Аддима он отпустил.

Даже думать не пришлось. Бреган всегда видел, когда Аддим врет, и это был не тот случай. На подиум напал нодтакт, надевший его лицо. В этом Бреган был уверен.

Надо было поговорить с па.

Когда он добрался до полицейских, они узнали его, несмотря на порванный богатый костюм, и жестом показали им с Жаком проходить. Двери захлопнулись, отрезая какофонию приемной и погружая их во внезапную шелестящую тишину. Кровати здесь тянулись рядами, словно причалы в порту, отделенные друг от друга лишь ширмами на колесиках.

– Чудовищное преступление, – сказал голос Хулея. – Ничем не мотивированное нападение на новый порядок.

Бреган замер, ища глазами президента. Голос доносился из-за ширмы, за которой он, видимо, давал интервью. «Писал историю», как сам Хулей это недавно назвал. От одной только мысли Брегана словно в живот ударили.

Мог ли барон подорвать свой же митинг?

Всю дорогу до больницы Бреган старательно избегал этого вопроса, но как только подозрение облачилось в слова, оно вскрыло его, как предательство матери, оставив истекать сомнениями. Возможно ли это? Подорвать сцену и обвинить в этом Дрейфи точно помогло бы президенту продвинуть свою кампанию, но мог ли он правда быть так ужасен? Разве мог Бреган этого не заметить?

Он поймал молодого врача с руками по запястья в крови.

– Мой отец? Дэк Нимсаирт.

Она отвела его к отдельно стоящей кровати в задней части комнаты. Жак встал снаружи ширмы. Бреган нырнул за нее.

Па словно бы закутали в корабельный парус. Его торс, голова и половина лица были покрыты бинтами. Сломанная рука вправлена и зафиксирована. Но когда подошвы Брегана шаркнули об пол, па поднял взгляд осмысленный и ясный.

Упав на колени, Бреган схватил локоть здоровой отцовской руки. Па напрягся, подаваясь вперед, пока они не соприкоснулись лбами.

– Ты в порядке, – выдавил па.

– Святые, па. Зато ты совсем нет. – Бреган отпрянул. – Ты что там делал?

Не закрытый бинтами глаз прищурился.

– Следил за Аддимом.

– Почему?

– Приказ комиссара.

Комиссар нанял па? Брегана замутило.

– Я пошел в полицию, чтобы тебе не пришлось, па.

– Но я хотел этого, – возразил па. – Мне нужно было дело, а Аддим был критично важным доказательством в интригах Дрейфи. До этого утра у меня были только слухи и сплетни, но сегодня Аддим прошел прямо перед таверной, где я завтракаю. Я проследил за ним до митинга, но там он от меня ускользнул.

Бреган потер руками лицо, пачкая их в саже. Неужели тот, кто надел лицо Аддима, заманил па на митинг нарочно?

– И почему мне не сказал? – спросил он. – Я тоже пытался остановить Дрейфи.

– Мне так приказали.

Бреган покачнулся на пятках, не отпуская отцовской руки. Не нравилось ему, как все складывалось. Во-первых, у комиссара не было никакой причины скрывать работу па от расследования Брегана. Это было бессмысленно. Во-вторых, Бреган утром досконально проверил всю сцену на предмет саботажа. Только тот, кому полицейские доверяли, мог заложить бомбу после начала митинга. Бомбу, которая взорвалась с противоположного края сцены от Хулея, Фирин и Брегана – достаточно далеко, чтобы защитить их от серьезных повреждений, но достаточно близко, чтобы это выглядело как покушение на них. И наконец, все знали, что Аддим работает на Дрейфи. Он бы не стал посылать на это дело нодтакта с его лицом.

Мозги Брегана ворочались, пытаясь понять, как все это могло бы быть виной Дрейфи, но все упиралось в простую истину: Дрейфи ничего не выигрывал, убив Хулея. Это бы ополчило на него весь город. Бреган вспомнил пистолеты и взрывчатку, и в животе все скрутило. Мог ли Хулей подбросить и их тоже?

– Па, – медленно сказал он. Надо было выговориться, пока Хулей не узнал, что он здесь. – Президент от нас... что-то скрывает.

Па откинулся обратно на кровать:

– И имеет на то право, Бреган.

– Но не в вопросах безопасности.

– Уверен, у него есть на то причины.

– На такое хороших причин не бывает. – Если Бреган был прав.

– Это не тебе решать.

– Па, я пытаюсь сказать...

Отец показал ему замолчать, подняв руку.

– Послушай меня, сынок. Даже потеряв жену и сына, барон Хулей поставил на кон все, что имел, ради этой страны. Поддержал нас, когда никто другой не стал, пусть у него и не было на то личных причин. Это благодаря ему ставов больше нет. Может, он и не идеальный человек, – продолжил па, – но сейчас он лучшее будущее для этой страны, и от нас ему нужна вера, а не требование идеальных моралей.

Еще только этим утром Бреган злился по этому же самому поводу, поругавшись на кухне с Жаком и Тэзом.

Что, если он нас использовал? Брегану хотелось возразить, но рука отца задрожала со знакомым пылом – так же он спорил с ма много лет назад. Это был знак, что он зарылся каблуками в землю и не сдвинется с места.

– Удивлен, что тебя это вообще волнует, учитывая, что ты решил спустить свою жизнь впустую. – Па отпустил его. – Работая на ту же женщину, что испортила твою ма.

Бреган уставился на него.

– Испортила ее?

– В этом же вся ее суть, разве нет? Она учит людей двуликости.

– Мезуя дала мне кров, одежду и еду, пока ты сидел в тюремной камере.

– Ну конечно, я же это сам добровольно выбрал.

– Да, выбрал.

Па выбрал рисковать жизнью ради движения, и в этом не было ничего плохого, но Бреган отказывался сидеть и позволять ему сваливать всю вину на Мезую, лишь бы не чувствовать себя плохо из-за того, что бросил семью.

– Нет. – Па ткнул перед собой крючковатым пальцем. – Это не было выбором. Только присоединившись к реформистам, я мог защитить тебя и твою ма. Только так я мог дать тебе будущее. Которое ты теперь тратишь попусту с той же неблагодарностью, что твоя мать. Твоя ма – вот кто беспокоился только о себе.

Бреган отшатнулся:

– Тогда почему она осталась здесь с тобой?

Па не услышал – или отказался слышать – его вопрос.

– Мне пришлось врать, скрывать, что я присоединился к реформистам, потому что иначе она бы меня остановила, – прохрипел он. – Она всегда видела в этом угрозу для «Игроков», даже когда я связал движение с труппой, когда сделал это наполовину затем, чтобы ей дали выступать, чтобы она наконец-то могла быть там счастлива.

Бреган поморщился. Столько лет он тоже винил в предательстве ма эгоистичную трусость, потому что так у него была причина ее ненавидеть, а острые края ненависти не давали ему по ней скучать. Но сегодня все, что он вроде бы знал, словно бы снесло ураганом.

– Почему ма так ненавидела барона Хулея? – спросил он.

Па фыркнул:

– Потому что ему не нравилось, как она играет.

– Не верю. – Бреган четко помнил, что ма всегда говорила, мол, барону доверять нельзя, но па всегда отмахивался от нее. Что, если ма знала о бароне больше, чем показывала?

– Ну хорошо, Бреган, – вздохнул па, обмякая на матрасе. – Я ужасный отец, твоя ма была идеальным родителем. Я ее оттолкнул. Я разрушил твое детство. Не стоило мне рисковать жизнью в борьбе за свободу и твое будущее. Это ты хотел услышать?

Сердце внезапно заныло так сильно, что Брегану захотелось вырвать его из груди. Зачем он сюда пришел? На что надеялся?

Па жил и дышал верностью. Если он себя чему-то посвящал, то отдавался делу целиком, не отвлекаясь. Когда-то это были Бреган и его мать, но потом появилось движение реформистов, ма начала скрывать, что присоединилась к театру, и верность нашла себе новую цель. Но, может быть, такая одержимость вела к заблуждениям.

Отец видел только то, что хотел видеть. Когда ма скрыла свою игру в театре, он решил, что она просто одержима славой, лишь бы не признавать, что в одиночку он сделать ее счастливой не смог. Когда услышал, что Мезуя взяла в труппу Брегана, посчитал, что она его использует, потому что так было легче, чем осознать, что это его решения оставили Брегана бездомным. Когда Бреган вернулся на сцену, па посчитал его трусом, потому что иначе бы пришлось понять, что Бреган не хотел быть таким, как он.

И вот теперь столько нехороших знаков указывало на барона Хулея, но па отказывался их видеть. Это бы значило, что он потерял жену, бросил сына и попал в тюрьму ради неправильного человека. Четыре поколения жертв впустую.

Опершись локтями о кровать, Бреган закрыл глаза. Он ведь делал то же самое. Ему так хотелось оставить революцию позади и наконец-то зажить, не будучи вечно начеку, что он стал изо всех сил доказывать, что Хулей – правильный лидер. Позволил своему эгоистичному желанию игнорировать и оправдывать все нехорошие звоночки.

Понятно, почему Аддим с Жаком ему не доверяли. Он бы их никогда не послушал. Точно так же, как не слушал его сейчас отец.

– Нимсаирт, ты живой? – раздался по ту сторону ширмы голос президента.

Бреган подскочил на ноги, когда тот вошел.

– Мистер президент! – сказали они с отцом хором.

Барон пожал руку па. Они оба сияли, словно выиграли битву, а не выжили во взрыве. В перемазанном пеплом костюме Хулей выглядел образцовым заботливым политиком. Сколько же в нем было фальши?

– Рад, что ты в порядке, сынок. – Президент пригвоздил Брегана к полу пронзительным взглядом голубых глаз. – Получилось выследить Таидда?

В щели ширмы появился Жак, явно подслушивая, и Брегану показалось, что он стоит на западном пляже и на него летит первая волна надвигающегося шторма. Если он ошибся насчет взрыва, то рисковал лишиться доверия президента, может быть, даже попасть в тюрьму. Но если он был прав и ничего бы не сделал?

– Таидд ускользнул, – соврал он. – В неразберихе потерял его.

Жак снова исчез из виду.

Президент вздохнул:

– Ничего, скоро поймаем. Пока отдохни, выглядишь как мертвец. Этой стране нужно что-то хорошее для поднятия духа, так давайте подарим им блистательную премьеру.

Бреган оставил президента с отцом. Жак молча прошел за ним из больницы на улицу и половину дороги до театра. Ни один из них так и не заговорил, пока Бреган не нырнул в переулок срезать путь.

– Прости, что не сказал тебе, – выпалил Жак. – Но у меня были подозрения насчет Хулея, а ты был ему так верен. Я вступил в кампанию Дрейфи, чтобы защитить Финнин.

Слова били по нему, словно кулаки.

– Ты ему соврал, – добавил Жак. – Про то, что отпустил Аддима. Почему?

– Потому что сам не знаю, во что верить.

– Это Хулей сам сделал, да? Взрыв?

– Не знаю. Я не могу... – Кожа Брегана казалась такой натянутой, что один неверный вздох грозил разорвать ее по швам и обнажить кости. – Можешь устроить мне встречу с ним? С Дрейфи?

– Он в глубоком подполье, Брег.

– Ну хотя бы передай, что я хочу встретиться.

– Могу попробовать, но не факт, что он захочет.

И будет прав.

– Просто попытайся.

Он вышел из переулка один.

Дойдя до храма, он понял, как отчаянно не хочет сейчас быть среди труппы. Беспокойство, вопросы – все это было бы просто невыносимо. Так что он взобрался на крышу колокольни.

Она уже была там.

Когда Фирин поднялась на ноги, вечернее солнце осветило ее силуэт, подобно картине гвинской святой. Когда она подбежала к нему и зарылась в его грудь, все его острые края размягчились, и он вцепился в нее изо всех своих сил.

– Прости, – выдавила она.

– Тебе не за что извиняться. – Он на все смотрел не так.

Его большой палец замер над фиолетовым синяком на ее виске, подчеркивающим теплый цвет ее глаз и единственную родинку на лице в смазанном макияже. Святые, она была прекрасна. Прекрасна и болезненна. Он был так занят своими скорбью и желанием, что не замечал ее очевидной боли. Не позволял себе обратить внимание. Годами его отец отмахивался от меланхолии ма, оставляя ее на потом, когда пройдет реформа, когда мир станет безопаснее, или сваливая все на дурной характер и эгоизм, лишь бы не чувствовать себя виноватым.

И Бреган делал то же самое, рисуя себе собственные истины касательно Фирин. Было куда проще сделать ее злодейкой, чем признать ее боль и собственную вину в том, что он подвел ее четыре года назад. Что бы с ней ни случилось, она скрывала это от него не из-за недоверия или манипуляций. Она давила это в себе, потому что острые края грозили разорвать ее на части.

Он был таким глупым и таким эгоистом, святые бы его побрали.

Но теперь его глаза открылись, и он собирался начать ими пользоваться.

Сцена пятьдесят пятая

Фирин

Сейчас

Спустя несколько дней после взрыва моя игра была хуже некуда. Прогнав четверть постановки, Мезуя остановила нас, чтобы обсудить небольшие правки в освещении. Мы начали репетировать еще до рассвета, а сейчас солнце уже давно ушло за горизонт. Воздух в комнате был тоньше кружева.

Я старательно раскладывала обратно по местам реквизит, пытаясь игнорировать вонзающиеся в меня со всех сторон взгляды. Спектакль был почти готов, все составляющие были практически идеальны. Кроме меня.

За моей спиной труппа шепталась, что меня травмировал взрыв, что я боялась, будто Дрейфи нападет на нас, чтобы ослабить Хулея, что этот страх препятствует моему таланту. Но они ошибались.

Дрейфи нам ничем не угрожал, а вот Хулей грозил всем и сразу. Но я никому об этом не сказала: ни Брегану, ни Мезуе. У нас не было другого выбора, кроме как плясать под президентскую дудку.

– Эй, ты в порядке? – Бреган положил ладонь мне на спину. Он знал ответ, но в кои-то веки не стал давить.

Я кивнула.

– Ладно, – наконец окликнула нас Мезуя, разворачиваясь обратно к сцене. – Давайте еще раз попробуем сцену с пробуждением Инсеи на пляже. Знаю, уже поздно, но сыграйте на полную. Представьте, что это премьера.

Я вышла на центр сцены, в луч прожектора, и погрузилась в пучину юбок в красно-белую полоску. У меня все получится. Нужно было просто сосредоточиться на Инсее и на том, что чувствовала она. Просыпаясь на пляже и понимая, что она совершила ужасную ошибку. Свет погас. Я закрыла глаза.

И увидела окровавленные косички мертвой девочки.

Именно в тот момент, когда свет вспыхнул, я захлопнула рот ладонью. На несколько долгих секунд театр затаил дыхание; потом из-за кулис раздался шепот Найф:

– Вота? – Стук ботинок по полу. Она опустилась рядом со мной на колени. – Дыши, просто дыши.

Когда она коснулась моего плеча, по хрупкому барьеру между мной и моими эмоциями расползлись трещины. Я отпрянула, пока он не сломался полностью.

Найф развернулась к залу:

– Мне кажется, стоит взять перерыв.

Со всего храма на нас смотрели актеры, музыканты и техники, хмурясь и сверкая красными глазами. У них уже очень давно вышли все запасы сострадания.

– Я в порядке, – настояла я, вытирая губы. – Я могу. Мне просто нужна секунда.

Мезуя вздохнула:

– Перерыв десять минут.

Прежде чем Бреган успел добраться до меня, я нырнула за новый вельветовый занавес, в темный лабиринт закулисного безумия. Выскочила оттуда в коридор, завернула в первую попавшуюся дверь.

В пустой костюмерной я привалилась к двери и заставила себя выдохнуть так, как учил отец, чтобы взять себя в руки, чтобы не дать пустоте сожрать меня изнутри.

Раздался тихий стук.

– Вота? – прошептал тонкий голосок.

Когда я приоткрыла дверь, мне улыбнулась Финнин, облачко пышных юбок и кудрей. Поманив меня пальчиком, она показала мне опуститься.

Я присела на колени:

– Что такое?

– Найф сказала, тебя нужно обнять. – Она обхватила меня маленькими ручонками, и объятия у нее были такие крепкие, что пронзили пустую пещеру моей грудной клетки и достали до самого сердца.

Я прижала ее к себе, отгоняя прочь пульсирующую головную боль. Если спектакль провалится, если я опозорю Хулея, ничто не помешает ему наказать труппу, чтобы наказать меня. Труппу, ставшую для Финнин семьей после смерти Таиры.

– Иди к ним, Фи. – Я щелкнула ее по носу. – Скажи, я скоро вернусь.

– Точно вернешься? – спросила Шури, появляясь в коридоре за ней.

– Иди, Фи, – мягко скомандовала я.

Когда девочка убежала, я поднялась на ноги:

– Чего тебе?

Шури скрестила руки на груди поверх кружевного платья:

– Мы же не тупые, знаешь? С тобой явно что-то не так. – Она звучала искренне озабоченной моим состоянием.

Я не собиралась на это вестись.

– Я в порядке.

– Очевидно же, что нет. Слушай, Вота, если хочешь...

– Поздно уже меняться. – Я уже думала о том, чтобы отдать роль Инсеи Шури. Но у нас не было времени, да и зрители хотели видеть нас с Бреганом.

Шури вскинула бровь:

– Я хотела сказать: если тебе нужно поговорить об этом, чем бы оно там ни было, – я готова выслушать.

Я уставилась на нее.

– Оно тебя душит. Если не выговоришься – продолжишь замирать на сцене, а нам надо, чтобы ты выступила хорошо. – Было понятно, почему остальные ее любили. Образ большеглазой сироты был умилителен.

– Нет, спасибо, – сказала я.

Но, идя к сцене, я знала, что она права. Все уже несколько недель уговаривали меня открыться – просто сделать это, как Бреган говорил. Я боялась, что от одной только попытки сломаюсь, но на данный момент это было наименьшей из проблем.

Шури я довериться не могла, но, может, пришла пора довериться кое-кому еще.

Тому, кто уже давно доказал, что заслуживает доверия.

Я подошла прямиком к Мезуе, разговаривающей посреди сцены с половиной актеров.

– Дайте нам ночь, – сказала я, покосившись на Брегана. – Мы потренируемся.

Он удивленно заморгал.

Мезуя закусила губу, потом кивнула.

Я утащила Брегана на крышу.

Когда мы вышли, над нами сияли звезды. На вершине колокольни Бреган расстелил лоскутное одеяло матери, прямо как раньше. Обняв себя за плечи, я стояла на самом краю крыши, дрожа, несмотря на теплую влажность в воздухе, которая предвещала приближение лета.

Волна его запаха накрыла меня за секунду до того, как на плечи легла куртка. Медленно, словно давая мне время отойти, он обхватил меня руками, положил подбородок мне на макушку. Мы смотрели на город. Сквозь дым над головами нам подмигивали звезды.

В голове вертелись вопросы о технике, но все они были лишь жалкой тратой времени. Он уже дал мне все, что было нужно. Оставалось только решиться этим советом воспользоваться.

– Хочу попробовать, – сказала я. – Использовать мое прошлое.

Он уткнулся носом за моим ухом:

– Начинай, когда захочешь. Я подстроюсь.

Я встала на край одеяла, развернулась к морю. Сделав глубокий вдох, представила себе Инсею во дворе дворца, смотрящую на горизонт, который ей было не достать.

Одинокая и никем не замеченная.

Как только я почувствовала эмоцию, я оказалась под крышей «Рояля» в тот день, когда встретила Брегана. После того, как отец отстранил меня от работы с Хулеем. Мир вокруг стал больше, надавил со всех сторон, пока я не превратилась в тень. Пока я почти не перестала существовать.

– Должно же в этой жизни быть что-то, кроме долга, – сказала я весомее, чем когда-либо. – Ну за что мне все эти мечты и желания, если им не положено идти навстречу?

– О чем остается мечтать герцогине? – зачитал Бреган.

Я развернулась:

– Прошу прощения. Вы кто такой?

Мы погрузились в сцену.

Она всегда выходила у нас хорошо, но на новой эмоциональной глубине все встало на свои места. Когда мы закончили, Бреган издал смешок, сияющий ярче, чем луна над нами.

– Это было великолепно. – Он пылко поцеловал меня. – Что дальше?

Несколько часов мы прогоняли весь спектакль, начиная с более веселых и простых сцен, потом перейдя на сложные. Болезненные. Пока Инсея изобретала себя заново, оказавшись в ином времени, я выхватывала воспоминания, в которых бродила по Луисонну под масками тысяч разных чужаков. Годы работы на ставов, поиска секретов для Эзнура, не видя отца, не зная, жив ли Бреган, забывая, кто я такая.

Я зарывалась глубже и глубже внутрь себя, вытаскивала наружу часы, когда отец оставлял меня сидеть одну в темноте, вызывая моменты, когда я пыталась заставить его полюбить меня, надевая разные лица. Даже дернула за счастье, которое чувствовала после первой встречи с Бреганом. Поначалу казалось, будто я добровольно пью яд, но, когда начинали литься слова, получалось, что я скорее очищаю от гнили рану. Приходило лишь облегчение.

Когда мы затихли, луна уже была высоко в небе. Остались только самые сложные для меня сцены, повисшие в воздухе между нами.

– Что дальше?

Я переступила с ноги на ногу, переминая одеяло голыми пальцами.

– Та, где Инсея присоединяется к пиратам. Где она бросает искать Куна и выбирает новую жизнь, в другом времени, как другой человек, без него.

Я закрыла глаза и представила себе сегодняшнюю сцену, Найф и других членов труппы в пиратских костюмах. Вздрогнула всем телом.

– Что она чувствует? – Голос Брегана был ближе, тише.

– Стыд. – Слово отдалось дрожью в костях. – Ей кажется, это ее вина. Она втащила пиратов в свои проблемы, и теперь ей придется отказаться от поисков Куна, чтобы защитить их.

– Дыши, – сказал Бреган, совсем близко ко мне. Коснулся пальцем моего кулака. – Найди воспоминание. – В животе бушевал ураган.

Я жила в нем прямо сейчас.

«Тайные Игроки» были в опасности из-за меня, и вина гнила под моей кожей. Но началось все не с этого. Я всю свою жизнь жила в стыде. За то, что бросила Брегана, что работала на нодтактов, что помогала отцу.

– Не знаю, смогу ли, – выдохнула я.

– Сможешь. – Он поцеловал меня в лоб. – Сопротивление означает, что ты уже близко. Что ты чувствуешь?

Вспышка, и вот я уже на Регентском холме, втаскиваю себя вверх по ступенькам штаба нодтактов, еле передвигая свинцовые ноги. Когда я впервые встретила Эзнура в его кабинете, чувствовала себя точно так же, как последние несколько дней.

– Холодно. Онемение какое-то. Словно я сама не в своем теле.

– А что под онемением?

– Огонь. – То же чувство, с которым я обняла Финнин. – Но он... горит впустую.

– Останься там. И начинай сцену.

И я начала.

Как в тумане, я читала реплики, принимая и озвучивая решение Инсеи бросить поиски Куна, спрашивая, может ли она присоединиться к пиратам. Моя кожа словно извивалась, будто бы желания чувствовать и быть без чувств боролись между собой, разрывая меня пополам.

Когда я закончила, меня трясло. Подняла взгляд, увидела перекошенное лицо Брегана. Сердце остановилось.

– Так ужасно?

– Что? Нет. – Он что-то достал из кармана.

Я уставилась на его платок.

– Что?

– Фирин... ты плачешь.

Когда я коснулась тканью лица, та стала мокрой и перепачканной в макияже. Я моргнула. И сломалась.

Это чувство вспыхнуло в основании шеи, словно молоток ударил в точку на глыбе льда. Потом жар резко хлынул по рукам и ногам, разбивая меня на части, словно реку перед натиском весны. По подбородку скатилась слеза. Я поймала ее платком. И тут из меня словно исчезли все кости.

– Эй, тише. – Бреган прижал меня к груди.

Всхлипы цеплялись друг за друга, спутывались, пока не начало казаться, что я захлебываюсь. Бреган водил рукой вверх и вниз по моей спине, и с каждым разом что-то во мне начинало таять быстрее, и вот уже я вообще сомневалась, что от меня что-то останется, если его руки меня отпустят.

– Хочешь, остановимся? Нам не обязательно продолжать.

– Нет, – сказала я, сама удивляясь долгому и хрипящему вздоху. Как же было хорошо что-то чувствовать. – Хочу прогнать финал. Когда Инсея возвращается к матери.

Этот момент я ненавидела сильнее всего. Сцену, в которой Инсея рискнула жизнями своей и Куна, лишь бы обличить предательство матери, но, оказавшись лицом к лицу с умирающей, смогла лишь ее простить.

Когда я вышла из его объятий, мои ноги стали крепче. Я вытерла ладони о полосатую юбку простецкого платья Инсеи.

Бреган скрестил руки на груди:

– Что она чувствует, входя в комнату больной?

Я подняла лицо к звездам:

– Сострадание.

Тяжело вздохнув, я выдрала из грудной клетки последний болт, державший на месте мой эмоциональный щит, и шагнула в правду.

Сцена пятьдесят шестая

Фирин

Тогда

Я вышла в совершенно другую ночь, но на той же самой крыше.

Ночь восстания.

– Проклятье, – сказал Бреган. – Они уже здесь.

Сидя на крыше с лицом Шури, я проследила за его взглядом до горизонта, где корабли с материка извергали солдат на берега Луисонна. На площади внизу ставские солдаты волной катились на собравшихся в храме реформистов.

«На этот раз, – сказал всего несколько дней назад Хулей Хейнри Диоси, – наши соседи в деле». Я-то думала, это касалось деловой сделки, а не целой войны.

Бреган схватил ружье.

Чары на мне раскололись. Он собирался драться со ставами. Убивать их. У нас не было будущего. Он бы возненавидел меня за то, кто я есть. И я бы это заслужила.

Двери храма распахнулись.

Реформисты открыли огонь первыми.

– Уходи отсюда! – взревел Бреган, когда выстрелы полились со всех сторон, и спрыгнул в колокольню, оставляя меня одну, завороженную картиной озаренного огнем храма.

И отцом.

Он шел в рядах ставов навстречу пулям с дурацким лицом Рестува. Мы не разговаривали два года. Часть меня хотела бежать, сесть на корабль, но другая, бесполезная часть пошатнулась, покатилась с обрыва.

– Стой! – крикнула я. Может, ему, может, Брегану, может, самой себе.

Безрассудно скатилась вниз по черепице, больно ударилась коленями о площадь. Отец развернулся на звук моего голоса, и пусть на мне и было незнакомое ему лицо, его глаза все равно распахнулись.

Где-то за его спиной Эзнур взревел, приказывая ставам двигаться. Они хлынули, огибая отца со всех сторон, и внутри меня все рассыпалось, когда он нарушил строй и кинулся ко мне.

– Время пришло! – крикнул он, толкая меня к переулку. – Кто бы сегодня ни выиграл, это твой шанс. Иди. Прячься. Стань кем-то другим, кем угодно. И живи, слышишь меня...

Первая пуля прорвала его плечо, орошая меня кровью.

Вторая вошла в спину, толкая его на колени.

Я смотрела на него, чувствуя медь на губах. Не хотела умирать. Уж точно не на этой площади, так и не получив шанса пожить. Но я не могла отвести взгляда от его разгоряченных глаз, тяжело вздымающейся груди, слез на его ресницах. Крови на его губах.

– Беги, Фири, – прохрипел он.

И я побежала.

Нырнула в переулок, швырнула себя на ближайшую пожарную лестницу. Оркестр выстрелов взял новую ноту, и я дернула за нитку иллюзии, стала другой. Я карабкалась и спотыкалась по крышам в сторону порта, но корабль, на который я купила билеты, уже ушел, а реформисты каким-то чудом победили.

И тогда я услышала детей. «К Закоулкам потащили!»

Отец не заслуживал боли в моей груди. Моего сострадания. Он не сделал ничего, ради чего мне стоило рисковать жизнью, лишь чтобы посмотреть, как он умрет. Но мое тело унесло меня к месту казни само собой.

Спрятавшись на башне с часами, я смотрела, как вышел на сцену барон Хулей, понимала, что за все это время, шпионя за ним для Эзнура, даже не заметила его участия в восстании реформистов. Смотрела, как революционеры подводят пленных ставов к краю моста по трое, натягивают им на головы черные мешки и затягивают петли на шеях, как сталкивают их вниз. На поверхности ужаса бегало осознание, но я отказывалась на него смотреть.

И тут они вывели отца.

Одному из реформистов приходилось держать его на ногах. Было очевидно, что он и так умирает. Ему было не пережить эту ночь, но Хулей все равно делал из него пример.

Когда он посмотрел на толпу, на нем было лицо мистера Финвейнта.

Я провалилась под лед замерзшего озера собственного шока. Вопросы, которые я копила столько лет, вырвались наружу, словно птицы: «Почему ты мне не сказал? Почему мы не сбежали?» Но этим птицам было не суждено достичь суши, потому что рабочий натягивал на голову отца мешок, отнимая у меня последний в жизни шанс узнать его настоящее лицо или историю.

Я была слишком далеко, чтобы услышать приказ, столкнувший его с края.

Слишком далеко, чтобы услышать, как хрустнула его шея.

Но я почувствовала этот звук, увидев, как дернулось его тело, как поморщилась толпа. Как едва заметно вздрогнула земля под моими ногами.

Довольный рев зрителей наверняка слышали даже на континенте. Я сидела на крыше. Все вокруг кружилось. Хулей говорил, объявлял миру готовность отомстить Ворставу, но в ушах так звенело, что его речь была лишь гудением на фоне.

Заглянув в себя, я нашла огонь, который был готов опалить весь мир. Я была так зла. На отца, на ставов, что манипулировали нами, на себя саму за эту предательскую, колючую скорбь. Отец был мертв. Он был мертв из-за своих же ошибок, и мне надо было шевелиться, чтобы избежать той же участи. Скоро реформисты заметят наши метки – если не заметили уже – и начнут прочесывать каждую пристань, проверять каждого, кто попробует уплыть. С острова станет не сбежать.

«Стань кем-то другим».

По венам разлилось отрицание. Стану, решила я, но не так, как это видел отец. Я отказывалась жить, как он, перетекая от истории к истории, от лица к лицу, никогда ни к чему и ни к кому не привязываясь. Не собиралась прятаться от собственных желаний.

Со смертью ставского режима у меня появились новые возможности, и я собиралась ими воспользоваться. Оставить все, чем я была, – мои преступления, ошибки, отца и его предательства – на этой крыше. Найти Брегана, присоединиться к «Тайным Игрокам» и наконец-то стать той, кем я всегда мечтала стать.

Сцена пятьдесят седьмая

Фирин

Сейчас

Воспоминания топили меня, но я боролась с волнами изо всех своих сил.

– Услышь же меня, мама, – зачитала я с ядовитой решительностью. – Я пришла сюда не со зла. Я пришла освободить нас обеих. Ты сделала мне больно. Ты причинила мне столько разной боли... – Реплика натянулась, треснула.

Колени задрожали, и я наконец-то поняла, почему мне было так сложно смириться с прощением Инсеи. Годами я отказывалась прощать отца. В ночь восстания я думала, что веревка на его горле оборвала ответы на все вопросы, что так долго преследовали меня, но на самом деле я лишь отказывалась признавать, что все ответы были мне давно известны. Несмотря на то что отец прятался годами; несмотря на то что я так и не знала его настоящего лица, я знала его.

Отец меня любил.

Своей собственной, ядовитой, неправильной любовью, он любил меня достаточно сильно, чтобы рискнуть жизнью, пряча меня от ставов, выучить меня выживать в мире, который должен был стать моей тюрьмой. Пусть я и не могла одобрить его поступков, я могла понять его мотивы – и если я могла простить его, может, я могла простить себя саму.

Чувствуя, как сердце истекает кровью в груди, я уставилась на точку где-то за спиной Брегана.

– Но я вижу твои раны, – произнесла я. – Я вижу боль, что они причиняют тебе. И зло, которое они заставили тебя совершить. И за это я прощаю тебя, но я больше не намерена страдать от твоего возмездия. Никогда.

– Занавес, – прошептал Бреган.

Ноги подкосились.

Я упала на четвереньки. Он тут же оказался рядом, гладя меня по спине, и у меня вырвался надрывный всхлип. Когда Бреган обнял меня, я уткнулась лицом в его грудь, и моя любовь к нему впилась в него когтями.

– Я так ошиблась, – выдавила я. Поставила под угрозу всех, кого любила, лишь бы защитить саму себя. Спрятаться от своего стыда. – Нельзя было доверять Хулею. Он подставил Дрейфи, Бреган. Это он подорвал митинг.

Повисла тишина. Я заставила себя поднять глаза, но Бреган не выглядел испуганным или хотя бы удивленным.

Он поник головой:

– Знаю.

– Ч-что? – Сидя между его ногами на одеяле, я развернулась к нему лицом.

– У того, кто заложил бомбу, было лицо Аддима Таидда, но это был не он. Звучит как бред, знаю, сам бы не поверил, если бы не видел...

– Я тебе верю, – сказала я, утирая щеки. – Можешь не объяснять.

Он сглотнул.

– Ну, я пытаюсь выйти на связь с Дрейфи, попробовать понять, можем ли мы что-то сделать. Нужно было раньше догадаться. – Он покосился на горизонт, словно бы виня себя, что было просто смешно. Винить тут можно было только меня.

– Я соврала «Вестнику», – сказала я.

– Я тоже сказал газетам, что это Дрейфи.

– Но ты не знал. А я знала. – Я схватила его за колено. – С самого начала подозревала, что что-то тут не так. В обмен на спонсорские деньги Хулей попросил меня доставить конверт, тот самый, что ты нашел в Пальцах. Я не знала, что в нем, но после статьи об оружии поняла, что подложила доказательства против Дрейфи. Он убил их... – Мой голос треснул. – Хулей убил своих же последователей. Что он сделает с нами?

Бреган потер мое плечо:

– Все в порядке.

– Совсем не в порядке. – Все было ужасно. Мне нужно было это до него донести.

Самой большой ошибкой отца было то, что он скрыл от меня правду, опасаясь, что потеряет меня. Но если бы он рассказал мне, мы могли бы работать сообща.

Сделав глубокий вдох, я нырнула.

– Мой отец был вором и обманщиком. Он всем обо всем врал, включая меня. Раньше я не знала, как тебе это объяснить. Я ужасные вещи творила, Бреган.

– Ты была ребенком, – тихо сказал он. – Что бы он ни заставлял тебя делать...

Я рассмеялась:

– Я выросла, но по-прежнему веду себя как он. Соврала всем о своем имени, своем прошлом. Подставила Шури. Это я обрушила декорацию сама на себя, чтобы ее выгнали из труппы, потому что не знала, что буду делать, если не получу ее роль. – Признания лились из меня рекой, столь же очищающие, как только что сыгранные сцены.

– Думаешь, я не знаю, что значит выживать? – спросил Бреган. – Я четыре года провел в подполье, Фирин, руководя революционным движением. Я убивал людей. Смотрел, как хорошие люди погибают из-за моих решений. Я столько всего натворил, чем совершенно не горжусь.

– Это не то же самое, – возразила я. Бреган боролся за нечто большее, чем он сам.

Он покачал головой:

– Ты делала то, что было нужно, чтобы остаться в живых.

Я напряглась:

– Ты этого не знаешь.

– Но я знаю тебя.

Грудь сдавило. Не знаешь, хотелось возразить мне. Другие, более серьезные признания тяжелым грузом давили на язык. Но какая-то давно скрытая часть меня выбивалась наружу, часть, которая верила ему. За всю мою жизнь он был единственным, кто видел меня по-настоящему.

Ветер охладил мои мокрые щеки.

– Я люблю тебя, – сказала я. – Всегда любила. Надо было сказать это тогда в «Рояле», но мне казалось, я должна сначала доказать, что имею на это право. Думала, если «Кун и Инсея» пройдет хорошо, тогда стану достойна.

– Ну это уже смешно, – сказал он.

– Я сделала тебе больно. – Голос надломился.

– Как и я тебе. – Его большой палец скользнул по контуру моей челюсти. – Ты не единственная, кто сдерживал себя, Фирин. Мне было так важно раскрыть Дрейфи и утвердить новое правительство, потому что я не хотел ничего потерять: па, свободу, тебя. Но в итоге я только оттолкнул и тебя, и отца, не заметил проделок Хулея. Я не... – его палец коснулся моей губы, – не хочу больше откладывать жизнь на потом.

Расстояние между нами затаило дыхание. Его взгляд упал туда, где замер его палец, и вспышка жара прорезала мою скорбь, словно комета темное небо.

Не отводя глаз от моего рта, он спросил:

– Хочешь попробовать последнюю сцену? Ту, где Инсея просыпается на пляже?

– Нет. – Теперь я знала, какое воспоминание использовать, и ничто во мне не собиралось покидать тепло его рук. Интимность этого момента.

Когда я прижалась к его губам своими, на вкус он был как родной.

Мы все еще были сплетены вместе на одеяле. Не разрывая поцелуя, я забралась ему на колени, стащила с него костюмную рубаху. Очерчивая руками изгибы моего тела, он целовал мои губы, глаза, щеки. Его ладонь скользнула на мой затылок, и я застонала.

Невыносимо медленно он потянул за ленту в моей косе, и волосы рассыпались по спине, разгоняя мурашки по рукам. Он расстегнул пуговицы со спины платья, и то раскрылось ему навстречу. Едва ощутимым прикосновением он очертил контур моих грудей, и все внутри меня сжалось.

– Я раньше не ценил этого, – сказал он мне в висок. – Не ценил тебя.

Когда его рука обвила мою талию, чтобы уложить меня на спину, мышцы пульсировали желанием отдаться, дать ему поглотить меня так, как ему будет угодно, но вместо этого я положила руку ему на грудь. Его возбуждение билось пульсом под моей ладонью.

– Погоди, – прошептала я.

Все его тело окаменело. Взгляд метнулся к моим глазам.

Не разрывая зрительного контакта, я толкнула его на спину, стащила с него штаны, наклонилась поцеловать его – и мои волосы упали по обе стороны от нас, словно занавес.

Застонав, он расстегнул последние пуговицы на платье. Когда я села, красно-белая ткань соскользнула с моих плеч, а когда я откинулась чуть назад, Бреган стал неподвижен, словно сама ночь. Его глаза забегали, глядя на меня.

На всю меня.

Никакой иллюзии. Никакой маски.

Пульс дико колотился. Я позволила моменту длиться. Шрам на плече, скрытый за волосами, казался таким маленьким и ничтожным по сравнению с выражением его лица, при взгляде на которое вся моя душа грозила треснуть.

– Фирин, – умоляюще сказал он на выдохе.

Я опустилась вниз, впуская его в себя. Он выругался, когда я сжалась вокруг него. В костях пела некая правильность. Я двинулась ниже, вжимаясь в него, и у него вырвался хриплый смех, который я проглотила поцелуем. Хотелось впитать в себя это все – то чувство, когда тебя видят, знают, любят. Как же отчаянно мне было это нужно, как же сильно я боялась, что все это исчезнет перед моими глазами, растает под моими руками.

Я пыталась двигаться медленно, постепенно, но с каждым разом дыхание становилось все быстрее. Время растягивалось. Секунды превращались во вздохи, в движения. Сознание стало блаженно пустым, утонув в ощущениях. Впервые с Кровавого Пятдня я чувствовала себя дома в собственной коже.

Пальцы Брегана царапнули по позвоночнику, схватили бедра, направляя их, замедляя меня. Когда начало казаться, что я сойду с ума от такого темпа, его рука обвила мою спину, притянула меня ближе. Кудри коснулись моего лба, и он зарылся в меня глубже, достигая таких уголков души, о которых я даже не подозревала.

Голова запрокинулась, тело пело, все было готово сломаться.

– Бреган, – ахнула я, достигая края. – Пожалуйста...

– Посмотри на меня, – сказал он.

Я подчинилась, и в открытой, глубокой бездне его глаз меня накрыла волна, пробирая до самых костей. Я отпустила все, каждый страх, каждую мечту, каждое лицо, что когда-либо надевала.

Осталось только здесь и сейчас, остался только он.

Мы рухнули одновременно. Бреган гладил меня по спине, пока я пыталась отдышаться, лежа на нем, согреваемая теплом его потного тела в прохладной ночи. Закрыв глаза, я окунулась в накатывающее расслабление, вдыхая медово-дымчатый запах того, с кем всегда было мое место.

Когда наши пляшущие сердцебиения улеглись, с каждым вздохом на крышу колокольни стала опускаться тяжесть. Бреган накрыл нас краем одеяла, и я свернулась в его руках, сцепившись с ним пальцами ног, пытаясь одновременно ощутить так много его, как только можно. Все тело мурчало, пока он гладил меня по волосам, и я поражалась тому, как спокойно и тихо может быть в самом центре урагана.

– Я думаю, я бы не пережил, – тихо прошептал он какое-то время спустя. – Если бы снова тебя потерял.

Я притянула его ближе, впиваясь ногтями в его кожу, словно это могло как-то спасти нас от грядущего. Потому что там, внизу, в объективной реальности, Хулей все еще строил коварные планы... и в складках одеяла скрывался последний секрет, которым я так и не поделилась.

Сцена пятьдесят восьмая

Фирин

Сейчас

Луисонн разбудил меня, коснувшись солнечной ладонью щеки. Не открывая глаз, я глубоко вздохнула, ощущая тяжесть куртки Брегана и тепло его бедра, вжимающегося в спину. Сразу было понятно, что это будет самый теплый день в году, прямо как той весной, когда мы познакомились. Я утонула в воспоминании о первом визите в квартиру Брегана – когда я первый раз попробовала актерскую игру, когда он первый раз меня поцеловал. Сердце забилось сильнее. Если не шевелиться, то можно было почти поверить, что мы перенеслись назад во времени, в те дни, когда можно было притвориться, что мира под нами не существует. Но теперь от реальности было не скрыться. Даже на крышах.

Поморгав, я открыла глаза навстречу встающему солнцу. Бреган сидел рядом со мной, положив руки на согнутые колени, и смотрел на горизонт, словно моряк, оценивающий приближающийся шторм. Рассвет играл огнями среди веснушек его голой груди.

Когда я села, то просунула руки в рукава его куртки и плотно запахнула ее поверх платья, скрывая свой последний секрет.

– Доброе утро, – прошептала я.

Он провел рукой по моей растрепанной косе, и я наклонилась навстречу его поцелую, нежась в его мягкости, в благоговейных касаниях. Прижавшись друг к другу лбами, мы позволили нашему дыханию путаться в тишине, словно ни один из нас не хотел покидать нашу идеальную ночь.

Я обхватила его запястье пальцами. Пульс подскочил. Ночью я самой луне пообещала, что скажу ему правду, позволю ему узнать меня полностью, чего бы мне это ни стоило. Он этого заслужил. Оставалось только подобрать слова.

– Надо поговорить, – сказал он. Весь мир сжался до пылающих озер в его глазах. – Вчера ты сказала, что знаешь, что бомбы заложил Хулей. Откуда?

Я моргнула. Хулей. Точно.

– Он сам признался. Я обвинила его, когда сцена взорвалась, а он пригрозил навредить всей труппе, если я что-то кому-то скажу.

Бреган прищурился, глядя на океан, словно бросая ему вызов.

– И как мы должны обличить самого влиятельного человека в Луисонне?

– Может, он и самый влиятельный, но он один. – Нужно было просто набрать достаточно оппозиции в противовес. Реформисты сами это доказали, когда свергли ставов.

Бреган почесал щеку.

– Дрейфи со мной пока не разговаривает, так что его сторону я не знаю. Но мы можем рассказать «Вестнику» то, что известно нам.

– Нет. Если пойдем к журналистам, Хулей обо всем узнает еще до публикации. И перепишет историю. Люди должны услышать все лично от нас. – Я схватила его за колено, внезапно осознав ответ. – Премьера.

– Спектакль?

– Все будут там. Он пригласил весь Совет, всех самых богатых спонсоров Луисонна, да еще и сотни рабочих, которые расскажут остальным. Завтра здесь будет весь город. После выступления мы можем разоблачить его, потребовать его ареста и дисквалификации с выборов, а заодно обелить имя Дрейфи.

– Но с чего им нам верить?

– А с чего нет? Мы рискуем потерять все, обличая его, а нам от этого никакой выгоды. Это и последнему дураку понятно будет.

Бреган потер руками лодыжки, хмуро глядя на город. Я погладила его по спине и добавила:

– Ты можешь утверждать, что проверил сцену перед моей речью. Я могу рассказать, что он признался и что просил меня подбросить то письмо на груз.

Бреган просиял:

– Уверен, принимающий офицер в порту что-нибудь знает... Если мы приведем свидетеля и докажем, что оружие подбросили, то произведем большее впечатление. Ты встречалась с ним, когда относила конверт?

– Не совсем. – Встречалась, но на мне было другое лицо.

Бреган вскочил на ноги:

– Уверен, Хулей использовал часть из конфискованной взрывчатки. Если проберусь в участок и докажу, что из моего инвентаря что-то отсутствует, то это тоже будет доказательством.

Я помяла в пальцах манжеты его куртки, укрепленные полосками окрашенного хлопка. Это был зародыш плана, но он пока не был стопроцентным. Хулей был достаточно умен, чтобы выкрутиться из заявлений пары актеров и портового сотрудника. Нужно было что-то еще. Что-то мощное.

– А приближенные его что? – спросила я, глядя, как Бреган мечется по крыше. В утреннем свете веснушки соблазнительно подмигивали мне с контуров его торса. – Как думаешь, кто-нибудь побогаче даст показания?

Он покачал головой:

– Сомневаюсь. Судя по моему па, они все купились на одну и ту же историю. Уверен, комиссар тут тоже в деле, как и вся полицейская верхушка...

Комиссар.

Бреган говорил что-то еще, но я перестала его слышать. Комиссар был с континента, не испытывал преданности ни к ставам, ни к кому-либо из нового правительства, наверняка знал все планы Хулея и рисковал потерять все, дав показания против него.

Он никогда бы на это не пошел... но я могла сделать это за него.

Бреган несколько недель назад сказал мне, что комиссар, как и Хулей, знал об иллюзии. Если он был прав и кто-то правда надел чужое лицо, чтобы подорвать митинг, то у них в кармане был нодтакт. Если бы я надела лицо комиссара, чтобы признаться во всем со сцены, он будет точно знать, что произошло, но ему сложно будет что-либо отрицать, не поставив под угрозу уже своего нодтакта. Если все сработает и Хулея арестуют, то комиссар промолчит, только чтобы не пойти ко дну вместе с кораблем.

Могло сработать... но Бреган никогда бы на такое не согласился.

– Фирин?

Я вздрогнула, выныривая из своих мыслей.

– Прости, что?

– Что насчет Мезуи?

– А что насчет нее?

– Нам не стоит ее хотя бы предупредить?

– Нет. – Мезуя бы ни за что не позволила нам обличить Хулея на ее сцене. У «Тайных Игроков» впервые в жизни появились деньги и стабильность. Она бы не стала ими рисковать.

– Но если у нас не получится, – возразил Бреган, – и Хулей победит, то он может наказать всю труппу.

Грудную клетку сдавило. Он, конечно, был прав. Но барон мог отобрать у нас все в любой момент по любой причине. Он и так уже пригрозил этим, если я не буду себя хорошо вести. Я думала, что его спонсорство обеспечит нам будущее и избавит от забот, но вместо этого лишь отдала нас на волю его капризов и манипуляций. Он убил собственных последователей, лишь бы подставить соперника. Пока он был у власти, «Игроки» были в опасности. Если был шанс свергнуть его быстро и гладко, надо было ухватиться за него – и шанса лучше у нас не предвиделось.

– Именно поэтому и не будем говорить. – Я встала и обняла Брегана. Мышцы его спины были напряжены, как натянутые струны. – Чем меньше Мезуя знает, тем лучше. Если все пойдет прахом, она сможет доказать свою невиновность и свалить все на нас.

Бреган смотрел на меня, нахмурившись, словно ища какого-то разрешения.

– Мы все ей расскажем, – пообещала я. – Потом. Но если мы хотим преуспеть и не подвергнуть всех опасности, ее посвящать нельзя. Пока что.

План должен был быть идеальным. Одна утечка, одно слабое место, и мы пойдем ко дну.

А значит, Брегану я правду тоже сказать не могла.

Он бы никогда не согласился использовать иллюзию для разоблачения Хулея, а топить барона нужно было без тени сомнения. Нам нужно было показание комиссара, а этого можно было добиться, только сыграв его самой.

– Что такое? – спросил Бреган. Я слишком долго молчала.

– Бреган? Фирин? – Голос Найф отдался эхом от колокола под нашими ногами. – Вас все ищут.

– Идем! – крикнула я, разглаживая платье. Найф меня убьет за то, как я его помяла. – У меня есть еще идея, – соврала я Брегану. – Кое-кто среди приближенных Хулея.

Бреган замер, наполовину натянув рубашку:

– Кто?

Я спрыгнула в люк.

* * *

Один последний обман.

Весь день это обещание крутилось в голове снова и снова. Его ритм помогал мне отмывать храм, готовиться к выступлению, выплескивать все раскрытые накануне эмоции на сцену. Каждый раз, когда Бреган улыбался мне из-за кулис или Мезуя сияла из зала, я повторяла это себе, хваталась за слова, как за гвинскую молитву.

Одна последняя иллюзия, чтобы избавиться от Хулея. Потом я все расскажу. Без утайки.

Финальная репетиция завершилась бурным поцелуем и шелестом толстого вельветового занавеса. Очутившись в темноте, Бреган не отпускал меня еще несколько секунд дольше положенного. Его губы скользнули от моих к уху.

– У тебя получилось, – выдохнул он.

Тело восторженно звенело, но не столько от выступления, сколько оттого, что я увидела перед самым закрытием занавеса: улыбающегося от уха до уха Хулея и комиссара, расставляющего охрану в задней части комнаты.

Все фигуры были на местах.

За закрытым занавесом шуршала ткань и шаркала обувь – актеры готовились к финальному поклону. Большой палец Брегана невысказанным вопросом провел по тыльной стороне моей ладони. Весь день избегала оставаться с ним наедине, только чтобы не говорить, кто мой «контакт». Скажу после того, как уберу комиссара из города.

Музыка стала громче, занавес вновь распахнулся. Лампы окатили нас волной теплого света. Бреган взял меня за руку, и вся труппа опустилась в едином поклоне. Когда мы выпрямились, он сжал мои пальцы. «Вот сейчас», – говорил он. Завтра вечером, сразу после финального поклона, мы шагнем вперед и сделаем «особое заявление», а потом я ускользну за сцену, собрать наших свидетелей, а вернусь уже в облике комиссара.

Когда глаза привыкли к свету над зрительным залом, первой я увидела Мезую. Ее глаза светились даже ярче улыбки, а гордость в ее взгляде обжигала кожу.

Хотела бы я чувствовать ее триумф.

Хотела бы я, чтобы Хулей был тем, кем казался.

По крайней мере, мы уже успели отремонтировать на его деньги храм. Когда он окажется за решеткой, наше участие в его разоблачении и успех первого спектакля привлекут новых спонсоров. В итоге все будет стоить того. Обязано будет.

– Невероятно. – Хулей продолжал хлопать дольше всех, шагая по центральному проходу. – Таких «Куна и Инсеи» мир еще не видел.

– Великолепно, ребята, просто великолепно, – сказала Мезуя. – У меня есть только пара замечаний Луке. Остальные, отдыхайте до завтра. – Труппа хлынула со сцены, растекаясь по проходам и коридорам.

– Надо поговорить, – сказал Бреган, хватая меня за руку.

Я покачала головой, не переставая краем глаза следить за бароном.

– Иди. Нельзя терять ни минуты. – Ему нужно было проверить конфискованную взрывчатку, пока комиссар не вернулся в участок. Прежде, чем он успел возразить, я спрыгнула со сцены.

– Вота! – Джаари врезалась в меня, хохоча как безумная. – Это было невероятно.

Я замерла, ошарашенная стальными объятиями, и даже не заметила остальных членов труппы, пока они тоже не налетели на меня. Найф, блестя мокрыми от слез щеками, обняла меня с другой стороны. Финнин вцепилась в мою ногу, вереща от неудержимой детской радости. Гулкий смех Тэза заполонил весь храм, Жак и Шури сдержанно улыбнулись мне. Мне даже достался кивок от Луки со сцены. Уголки губ стоящей рядом Мезуи дернулись.

У меня получилось.

Я чуть покачнулась, опираясь на Джаари. Зарывшись в свое прошлое и вытянув оттуда эмоции, я оживила Инсею, а вместе с ней и всю постановку. Мы создали нечто невероятное, нечто прекрасное. Я создала.

Наконец-то у меня было место, где меня ждали, поддерживали, хвалили – так почему же, пока труппа обнимала меня и шумела, я чувствовала себя так, словно мне снова семь и я смотрю сквозь окно пекарни на мать и дочку, мечтая, чтобы наш с отцом обман был реальностью.

Я сглотнула вставший в горле комок.

Один последний обман.

– Вота, – сказал барон своим громким, требующим внимания голосом.

Труппа прыснула во все стороны, давая ему подойти ко мне.

– Мистер президент, – сказала я. Мы не разговаривали с тех пор, как он кинул мне угрозу на сцене митинга, но труппа наблюдала за нами с пристальным любопытством, так что я добавила: – Спасибо вам за эту возможность.

– Нет, спасибо вам. – Хулей схватил меня за руку, сразу над шрамом. – Вы прекрасно играете.

– Но это стало возможным только благодаря вам, – проворковала я, отводя его обратно в центральный проход. В его конце комиссар – грузный мужчина с крупной фигурой и редкими волосами – разговаривал с другими полицейскими у дверей в прихожую. Это был мой шанс. – Можем поговорить наедине?

Улыбка Хулея не дрогнула.

– К сожалению, мне нужно попасть на встречу на холме.

Я понизила голос:

– Я тут связалась с некоторыми бывшими... знакомыми. Подумала, вам будет интересно. – Когда его взгляд метнулся к моему, я не отвела глаз.

Едва заметно махнув рукой, он показал комиссару присоединиться к нам в пустой прихожей. Комиссар закрыл большие двери, потом с любопытством посмотрел на меня.

– Что такое? – спросил он.

Я мысленно отметила скрипучесть его голоса.

– У Воты для нас информация, – сказал Хулей, растягивая слоги моего ненастоящего имени.

Предположительно, комиссар знал все, что знал Хулей, так что я сказала:

– Я получила весточку от одного из старых ставских коллег, который сейчас прячется среди рабочей партии. Он утверждает, что у Дрейфи есть доказательство того, кто на самом деле подложил бомбу.

– Что? Какое доказательство? – спросил Хулей.

Я пожала плечами:

– Он просто просил меня встретиться с ними. Видимо, думает, у меня есть грязь на вас.

– Встретиться где? – крякнул комиссар.

– На Нусиасе. – Маленький и бедный рыбацкий остров был идеальным местом, чтобы спрятать заговорщиков.

Они обменялись говорящими взглядами. Комиссар кивнул, и я знала, что победила. Никого другого Хулей проверять зацепку на остров не пошлет. Комиссар поплывет сам. Завтра вечером во время премьеры его не будет среди нас, чтобы опровергнуть мою историю.

Сцена пятьдесят девятая

Бреган

Сейчас

Уже стемнело, когда Бреган выскочил из дверей полицейского участка и торопливо сбежал вниз по ступенькам. Комиссар вернулся ровно в тот момент, когда Бреган вышел из хранилища. Каким-то чудом Бреган умудрился не попасться ему на пути.

– Что нашел? – спросил Жак, встречая его в переулке. Ветер нещадно трепал воротник его пальто.

– Три пачки взрывчатки недостает, – сказал Бреган, – но нигде это не прописано.

– Значит, это доказательство. Он использовал оружие, якобы принадлежавшее Дрейфи, чтобы выставить того ответственным за взрыв?

– Похоже на то.

Жак снял очки и потер глаза.

– Проклятье.

Прежде чем они вышли в Коммерческий район, Бреган остановился и развернулся лицом к другу. Жак выглядел таким же уставшим, каким Бреган себя чувствовал, и оставалось только гадать, что он делал, помимо декораций «Куна и Инсеи». Работал ли он на Дрейфи напрямую, как Аддим? Впервые Жак был ему таким чужим, и Бреган был сам в этом виноват. Но сейчас было некогда задавать вопросы.

– Говорил с Аддимом? – спросил Бреган. Чтобы добраться до Дрейфи, сначала ему нужен был Таидд.

– Сказал, будет на месте. – Жак переступил с ноги на ногу. – Брег, что ты задумал?

Ветер трепал их куртки. Брегану не хотелось врать Жаку, но Фирин была права. Безопаснее было не посвящать труппу в их планы. Он не хотел говорить Жаку ничего, что могло бы подвергнуть их с Финнин опасности.

– Уверен, что хочешь знать?

Жак почесал челюсть:

– А ты уверен, что сработает?

– Должно сработать. – Честнее у него ответа не было.

Кивнув, Жак убрал руки в карманы:

– Найди меня, если понадоблюсь.

Под самым чистым ночным небом за последние несколько дней Бреган шел по крутым дорогам и лестницам по направлению к Пальцам. В ярком лунном свете порт казался почти зловещим, заманивая его распростертыми ладонями, уговаривая уйти в море. Оказавшись на берегу, Бреган прошел сквозь редкие группы рыбаков и портовых рабочих, едва волоча ноги. Прошлой ночью он почти не спал, за весь день толком не присел. Но теперь, убедившись, что взрывчатки нет, он не сомневался, что митинг подорвал президент. Без доказательств, впрочем, они с Фирин просили поверить им на слово. Нужны были свидетели.

Хотелось верить, что Фирин разговорит кого-то близкого к Хулею. Бреган считал себя приближенным к президенту и не мог вспомнить никого, кто пошел бы на предательство, но если Фирин вела с ним дела, то, может, у нее были какие-то неизвестные ему связи.

– И какого хрена тебе теперь надо? – Аддим спрыгнул с крыльца таверны, извергающей посетителей на пристань. – Пристрелил бы, если бы Жак не попросил тебя выслушать. – Один из его украшенных синяками глаз заплыл намертво. Бреган поморщился, и его костяшки отдались звоном, но он проглотил извинения. Их пока никто не был готов слушать.

– Есть зацепка, – сказал Бреган, шагая по пристани в сторону домика принимающего офицера. Внутри горел свет. – Кое у кого могут быть доказательства, что взрыв подстроил не Дрейфи. Подумал, ты захочешь поучаствовать в допросе.

Подойдя к офису, Бреган постучал по окошку. То открылось.

– Что за... – Старый торговец заморгал.

– У меня есть вопросы по поводу груза, который я конфисковал пару дней назад, – сказал Бреган.

– Я вам уже все рассказал. – Старик начал закрывать окошко, но то врезалось в ладонь Аддима.

– Я бы тоже послушал, – сказал он, недобро глядя одним глазом. – Впусти.

Втроем они едва помещались в крохотный домик, так что принимающему офицеру пришлось сидеть на табуреточке в их совместной внушительной тени. Крохотные глазки метались от одного лица к другому.

– Вы знали, что то оружие не принадлежало Тому Дрейфи, – предположил Бреган. Все было понятно по поведению старика в ту ночь, он просто не обратил внимания. Принял удивление за страх.

– Я бы не сказал, что я что-то такое знаю, – сказал офицер, покосившись на их запястья, где когда-то висели браслеты рабочего класса. Аддим пошевелился, чуть приоткрывая куртку и показывая висящий на поясе пистолет.

– Тогда что знаете? – быстро спросил Бреган.

Бывший торговец стиснул зубы. Потом сплюнул на пол.

– Слушайте. Все это с самого начала было странно. Как только тот парень занес мне квитанцию, я сразу что-то заподозрил. Кому нужно соли на десять лет вперед? Подумал, опять бедняки что-то мутят...

Аддим мрачно рассмеялся:

– Потому что на черном рынке торгуют только рабочие?

– Я такого не говорил, – крякнул старик, только что сказавший именно это. Владеющие портовой таможней торговцы часто доносили на нелегальную торговлю рабочих, но закрывали глаза на проделки богатых классов.

Бреган прожег Аддима взглядом. Им нужно было, чтобы офицер говорил. Поставить его на место можно было потом.

Торговец шмыгнул носом.

– Я надеялся, мне заплатят, если я в торговый отдел донесу, но, когда я проследил за подонком, он направился сразу на Регентский и там сел в какую-то дорогущую карету. Тут понял, что это не какая-то там рабочая схема. Что-то покрупнее происходило. Опасное даже. Дальше страннее: сначала тот конверт объявился, потом вы газетам рассказали, что оружие было для Дрейфи. Тот парень на рабочего был вообще не похож. Но я не стал вынюхивать. Не хочу в это лезть, чем бы оно ни было.

Бреган положил на стол листок бумаги с адресом храма:

– Завтра вечером дадите показания и расскажете все, что знаете.

Старик выпрямился:

– Так, погодите, я не собираюсь...

– Дело вот какое, – сказал Бреган. – Тот, кто правда заказал те ящики, скоро узнает, что вам известно больше положенного. Учитывая, что он только что убил собственных последователей на своем же митинге, я сомневаюсь, что ему будет сложно заставить вас навсегда замолчать.

– Стойте... – У офицера отвисла челюсть. – Хотите сказать, это президент устроил тот взрыв?

– В ваших интересах нам помочь, – сказал Бреган.

– Почему? Что вы собираетесь делать?

– Неважно.

Офицер поиграл желваками. Посмотрел на пистолет Аддима:

– Хорошо.

Выйдя из домика, Аддим последовал за Бреганом, грохая ботинками по деревянному настилу.

– Какого хрена?

– Я собираюсь рассказать зрителям, что Хулей натворил. Завтра вечером, после премьеры «Куна и Инсеи».

– Погоди-погоди, что?

Бреган показал на заброшенную лавку, где прятался пару ночей назад. Совершенно не обязательно было позволять всему порту их слышать. Когда они скрылись под навесом, он сказал:

– Воркот сказал, что Дрейфи работал с нодтактом.

Аддим напрягся.

– Поэтому я ему и не доверял. Воркот сказал, что слышал, как Дрейфи разговаривал с нодтактом, собирался больше с их стороны переманить на свою.

Матерно вздохнув, Аддим затолкал руки в карманы и прислонился к стене здания, обмякая под собственным весом.

– Один из тюремщиков был нодтактом, – признал он, – но он переметнулся. Помог нам добыть как можно больше имен и локаций разных нодтактов, чтобы мы смогли повязать их во время восстания, пока они не ускользнули. А ты думал, как мы так много поймали так быстро?

Правда была до боли простой.

– Почему не сказать нам? – спросил Бреган. – Или Совету?

– Потому что он им не доверял, и, как выяснилось, не зря. После атаки на Центральный выяснилось, что половина нодтактов из нашего списка были уже арестованы, а значит, у Хулея тоже был свой человек. Скорее всего, тот, что недавно изображал Аддима.

Бреган тоже прислонился к разваливающемуся зданию. Море било по ним резкими, острыми порывами ветра.

– Дрейфи вызвался штурмовать тюрьму, чтобы защитить охранников, в этом ты был прав, – сказал Аддим. – Но они серьезно рискнули, оставив Пятерку в живых и добыв для нас информацию об агентах нодтактов. Дрейфи боялся, что Хулей все равно их убьет. – Именно это Дрейфи и сказал, когда Бреган его допрашивал. Он просто слишком сильно верил тогда в Хулея, чтобы послушать.

Даже в темноте, даже под всеми синяками щеки Аддима были красными от холода. Его волосы были длиннее, чем Бреган когда-либо видел, касались ушей. Борода была неровной, нестриженой. Брегана кольнула боль – за него, за его сына, все еще живущего в подполье, и все только потому, что Аддим поступил правильно.

– Прости за это, – сказал Бреган, показывая на лицо Аддима. – Ты был прав, что не доверял мне раньше, но я пытаюсь все исправить. И мне не помешала бы помощь. Твоя и Дрейфи.

– Все не так просто, Брег.

– Почему?

Аддим вздохнул:

– Вы очернили Дрейфи в газетах, причем откровенной ложью. Думаешь, мы вот так просто тебя примем теперь? Расскажем тебе о наших планах? Только потому, что ты наконец-то притормозил и подумал головой?

Бреган безрадостно рассмеялся:

– Как будто ты никогда ничего не делал сгоряча.

– Ну нет. – Камни и ракушки хрустнули под сапогами Аддима, когда он оттолкнулся от стены. – Я сюда пришел не за тем, чтобы...

Бреган поднял ладони перед собой:

– Клянусь, Аддим. Я пытаюсь работать с вами. У меня три свидетеля, считая меня. Может, даже четыре. Завтра мы обличим Хулея перед всем Советом и большей частью элиты города, самых влиятельных его жителей. И он ничего не сможет сделать, не подставив сам себя. Поднимись на сцену со мной. Дай показания от лица Дрейфи.

Аддим покачал головой:

– Святые меня подери, ты правда думаешь, что это сработает.

– Ну конечно. – Должно было сработать.

– Вот именно поэтому, – Аддим помахал рукой в воздухе между ними, – мы с тобой всегда были такими разными.

Бреган напрягся:

– Что?

– Пока ты скакал по сцене в костюмах и песенки пел, я гнул спину на заводах. Я не могу позволить себе идеализм. Никто из нас, кто с Дрейфи, не может. Рабочие не могут верить в лучшее в людях, не могут надеяться, что совет богачей примет правильное решение.

Бреган поморщился в ответ на намек, что он к рабочим не относится, но Аддим был в чем-то прав. Бреган провел на заводе всего пару месяцев, когда ему было двенадцать, а потом с огромным облегчением бросил эту работу ради театра, а вот у Аддима и других мальчишек такого выбора не было.

– Ладно тебе, Аддим, – сказал он.

– Я в ловушку добровольно не пойду, Бреган.

Ему хотелось возразить, но он сам был виноват в таком недоверии.

– Ладно, я понял. Но мы на сцену выйдем все равно. Может, Дрейфи хоть что-нибудь подготовить? Заявление «Вестнику» со своей точкой зрения? Опубликуете, когда все утихнет. – Когда правда точно восторжествует.

– Ладно. – Аддим развернулся.

– И еще кое-что, – добавил Бреган.

Аддим остановился.

– Можете послать кого-нибудь убедиться, что этот козел завтра дойдет до театра? – Бреган показал подбородком на домик принимающего офицера.

– С удовольствием, – сказал Аддим.

На секунду годы качнулись между ними, словно встревоженные морским ветром, обнажая доверие и несогласие, которые они унаследовали от отцов и дедов. Сомнительные союзники в бесконечной, изнуряющей битве. Бреган внезапно пожалел, что они не осознали куда раньше, что не были своими отцами. По крайней мере, в самом конце они все же оказались на одной стороне.

Несколько часов спустя, когда Бреган притащился обратно в спящий храм, его койка была пустой. На подушке лежала записка.

Кого же искала Фирин?

Сцена шестидесятая

Фирин

Сейчас

В костюмерной кипела жизнь. Вешалки растолкали по сторонам, чтобы освободить место для длинного стола с зеркалами и скамей вдоль него. Полуголые члены труппы ютились на скамьях, словно птицы на сушильных веревках, прихорашиваясь и готовясь к выходу. Облака пудры и духов щекотали нос.

Найф покрутила меня, стоя с краю комнаты.

– Повезло тебе, что я смогла его отгладить, – шутливо заметила она, рассматривая юбки красно-белого полосатого платья Инсеи, которое та надевала, тайком сбегая за стены дворца в образе служанки.

Я покраснела.

– Свитер не великоват? – Потертый свитер, который я изначально собиралась надеть на платье, Финнин с утра залила краской, так что Найф выдала мне новый из своего сундука.

– Нет, идеально сидит. – Лизнув палец, она утерла что-то с моей щеки.

Я постаралась не ерзать. Перед началом нужно было лишний раз убедиться, что костюм комиссара, который я спрятала за кулисами, все еще там.

– Мне надо реквизит проверить, – напомнила я.

– Да, конечно, – сказала она, но, когда я развернулась уходить, она не отпустила мою руку. Ее глаза чуть заволокло пеленой. – Спасибо тебе, Вота.

У меня внутри все вздрогнуло.

– Да я же ничего не сделала.

– Ты сделала все. Мы здесь из-за тебя. Просто хотела сказать, что тебе ничего не нужно нам доказывать. Никогда не нужно было.

Чтобы скрыть фальшивую ответную улыбку, я поцеловала ее в щеку.

– Костюмы должны быть уже готовы! – крикнула Мезуя.

– Иди. – Найф подмигнула мне.

Пока я виляла между вешалками, скамейками и людьми, ребра грозили треснуть под весом моих секретов. Потерев ладонью грудь, я вышла в коридор.

И врезалась прямиком в Брегана. Он был одет в полный старинный иакунский костюм: желтая рубаха с распущенными у горла шнурками, короткие рукава обнажают бицепсы, темные штаны облегают изгибы ног. Глаза подведены углем для большей выразительности.

– Как раз тебя ищу, – соврала я.

– Принимающий офицер...

– Не здесь. – Я завела его за кулисы через занавешенную дверь.

– Принимающий офицер согласился дать показания после выступления, – торопливо отчитался он. – Ты где была ночью?

– Надо было кое-что проверить. – Я проследила за комиссаром от театра до полицейского участка, чтобы запомнить его голос и манеры. Найдя и спрятав подходящий костюм, я легла спать на скамье в главном зале. Если бы пошла в подвал, Бреган бы завалил меня вопросами. По крайней мере теперь, за два часа до премьеры, он уже ничего не мог поделать с правдой. – Комиссар даст показания против Хулея, – сказала я.

– Комиссар? – Его глаза заметались по моему лицу. – Это как?

Я заготовила целую речь о том, как комиссар пожалел о своем решении поддержать президента, что не думал, что во взрыве пострадают невинные, что хотел искупить вину. Но ложь спуталась комком на языке и отказывалась выходить.

– Потом объясню, – сказала я. – Он будет за кулисами после финала, вместе с офицером.

Как только Бреган расслабился, мне стало тошно.

– Кажется, может сработать, – выдохнул он.

– Сработает. Иди найди Тэза, ты был ему зачем-то нужен.

Когда он ушел достаточно далеко, я нашла костюм комиссара там, где спрятала – между стеной и домиком ведьмы, где его никто не заметит, а я смогу быстро переодеться после последнего поклона. Я стиснула ткань в руках, подождала, пока они перестанут дрожать. Все было готово.

Время пролетело, как в тумане.

И вот Мезуя скомандовала нам занять наши места.

В темноте закулисья я притормозила, взяла себя в руки, помяла ладони костяшками пальцев. Храм дрожал от такого громкого гула, что я едва слышала собственное дыхание. По словам Жака, все места были заняты, а некоторые зрители и вовсе стояли.

– Готова? – сказал Бреган мне на ухо.

Я подскочила, потом расслабилась, когда он положил подбородок мне на макушку. От него пахло мылом и маслом для макияжа. В его объятиях мои колени перестали дрожать. Земля перестала качаться. Я была готова. Ко всему.

– Пойдем разобьем им сердца, – сказал он и, поцеловав меня напоследок, растворился в тенях.

Я пробралась за задним занавесом, вскарабкалась на декорацию скалы. Пока я аккуратно раскладывала юбки, огни в зале за главным занавесом погасли. В театре повисла шелестящая тишина. Ботинки Хулея застучали по сцене. Вспыхнул прожектор, и мне стало видно его отполированные каблуки. Он пустился в красивую поэтическую речь о спектакле, кампании, Томе Дрейфи. Зрители хлопали и улюлюкали, пока он плел свою ложь из золотых нитей.

Скоро уже никто не станет ему аплодировать.

Речь подошла к концу, снова стукнули каблуки, в храме стало темно. Пульс грохотал в ушах. Главный занавес распахнулся с хорошо смазанной легкостью, вспыхнул ряд ламп у сцены, и передо мной открылось целое море лиц, заполонившее каждый уголок помещения. Тысячи глаз, и все смотрели на меня. Сосредоточившись на пустой точке вдали, я запахнула великоватый свитер Найф, ежась от несуществующего ветра.

И позволила Инсее унести меня прочь.

* * *

Бреган

Сейчас

Подглядывать сквозь занавес было строго запрещено. Если бы Мезуя заметила, оторвала бы ему уши, но Бреган не мог удержаться. Фирин была невероятна.

Сквозь крошечную щелочку он смотрел, как она просыпается посреди сцены, выпив неправильное зелье. Оркестр завел мелодию, похожую на разбивающиеся о берег волны, и она привстала над искусственным пляжем, озираясь в поисках Куна.

Ее подбородок дрогнул, глаза широко распахнулись, и дрожь пробежала по всему ее телу, когда она, спотыкаясь, вскочила на ноги. Найф, капитан пиратов, вышла к ней, сообщая, что она больше не в родной стране. Ее страны еще даже не существовало. Она оказалась на двести лет в прошлом.

Проступающий на ее лице ужас был идеальным. То, как лег на плечи вес, как надломился голос. Когда ее начало трясти, Бреган почувствовал это: потребность вылезти прочь из кожи, бросить этот разваливающийся на части мир, сбежать от осознания, что все это его вина. Так он чувствовал себя тогда в больнице, после взрыва.

Той ночью на крыше Фирин расколола свою броню, но теперь, казалось, она шагнула вперед из обломков, обнажая себя всему миру.

– Что бы вы там с ней ни делали, это сработало. – Рядом с ним появилась Шури.

Когда Фирин с душераздирающим всхлипом рухнула на колени, Бреган вспомнил, что это была единственная сцена, которую они не репетировали вместе. Интересно, откуда она черпала эту вину. Может, он мог бы спросить ее об этом вечером, когда все закончится. Он даже поверил, что на этот раз она может ему ответить.

Глядя против света, Бреган не мог разглядеть барона Хулея, сидящего на балконе. Но мог представить себе его улыбающимся от уха до уха, уверенным, что он покорил весь мир. Каждый выход охраняли полицейские. Комиссара среди них не было.

Показаний от комиссара Бреган никак не ожидал. Тот помог взорвать митинг, скрыл подброшенное оружие, украл взрывчатку. Он был замешан во всем этом не меньше Хулея, так что обличить барона значило обличить самого себя. Может, он и правда раскаялся, а может, просто почуял, куда ветер дует, и решил попытаться спасти свою шкуру.

«Я не могу позволить себе идеализм», – услышал он голос Аддима.

Так или иначе, Бреган мог лишь молиться, что Фирин была уверена. Очень скоро все должно было проясниться.

* * *

Фирин

Сейчас

Я расколола свою душу на части.

Спектакль нес меня, словно бурное течение. Танец первой любви, приключение с пиратами, падение в бездонную пучину отчаяния. Воспоминания хлестали сквозь меня в Инсею – не столько открытая рана, сколько скрытое пламя, наконец-то получившее воздух. Границы таяли: я не знала, где заканчиваюсь я и где начинается она.

Я забыла о зрителях.

Забыла о Хулее.

Секунды превращались в минуты, в часы, и вот внезапно я уже стояла на краю той же самой скалы в последние моменты истории. Масляные лампы освещали мою бело-красную юбку.

Зрители затаили дыхание.

– И чего ты хочешь? – спросила я Куна.

Бреган взошел на скалу.

– Тебя, – сказал он с той же открытой, пылкой любовью, с какой признался мне после побега из «Рояля». – Только тебя. Рядом со мной, навсегда.

Мы шагнули друг другу навстречу, и его поцелуй был слаще всего на свете, наигранный и реальный одновременно. Его большой палец коснулся моего уха, невидимый для зрителей, и я прижалась к нему, словно могла остаться в этой секунде навечно.

Храм сошел с ума.

Стоячий рабочий партер грохотал. Кричали с балконов. Все здание наполнилось сияющей радостью, такой яркой, что перед ней утихла бы любая буря. Даже когда погасли огни, даже когда закрылся занавес и нас поглотила темнота, аплодисменты не стихали. Я не слышала собственного смеха.

Бреган поцеловал меня снова, сливаясь со мной вместе, и во мне больше не было страха перед грядущим. Все казалось возможным. Даже падение Хулея.

Бреган помог мне спуститься со скалы на ощупь. От восторга у меня кружилась голова, и, шагнув на сцену, я врезалась в пиратский корабль. Что-то острое зацепилось за свитер Найф, укололо кожу, и я дернулась, чтобы освободиться.

Мы вышли в центр сцены, и вся труппа обступила нас темной волной. Распахнулся занавес, и мы опустились в поклоне, как одно целое. Все, кто еще сидел, вскочили на ноги. Хулей начал спускаться с балкона, чтобы дать финальную речь.

Время пришло. Надо было идти за кулисы. Переодеться.

Я потянулась за рукой Брегана, чтобы поклониться еще раз...

Мои пальцы схватили воздух.

Вся кровь отхлынула от его лица, ставшего бледнее луны. Не мигая, он смотрел на мою руку.

На рукав, который я только что порвала.

На шрам нодтакта, блестящий в свете ламп.

Сцена шестьдесят первая

Бреган

Сейчас

Мир покачнулся, словно сцена была кораблем, а ночь морской бурей.

Фирин схватилась за прореху в свитере, и душа покинула тело Брегана, пытаясь ухватиться за что угодно, хоть за что-нибудь, чтобы не утонуть насмерть. Секунду спустя он понял, что ждет. Комиссара.

Но комиссара не было.

В щели заднего занавеса стоял принимающий офицер, ждал приказов, один, и внезапно Бреган понял, костьми почувствовал, что все это было ложью. Фирин собиралась оклеветать Хулея ложными показаниями, надев лицо комиссара.

Она шагнула к нему, и Бреган врезался спиной в Тэза. Вся труппа смотрела на них. На него и на Фирин. Приклеенные к их лицам улыбки начали угасать.

Занавес закрылся, отрезая свет, но не звук. Спотыкаясь, Бреган кинулся за сцену. Аплодисменты искаженным ревом грохотали в ушах, сбивая его с ног. Он хотел было бежать к выходу, любому выходу, но ему было не скрыться от того, что он только что увидел.

Фирин была нодтактом.

«Я ужасные вещи творила».

Он врезался в угол стола, боль отдалась в ребрах. Закрыл рот запястьем, сопротивляясь гравитации, пытающейся утянуть его на колени. Он сказал ей, что знает ее, что любит ее. Он правда в это верил.

Дверь в заднюю часть храма манила его прямоугольником света, и Бреган шагнул туда, но тут перед ним появилась она. В ореоле огня.

Произнесла его имя.

Когда она протянула к нему руку, это была рука его матери, которая умоляла его, стоя на коленях. Но Фирин – не его мать. Она куда хуже.

Его мать шпионила для нодтактов.

Фирин была нодтактом.

– Не трогай меня! – прорычал он, снова отскакивая к столу.

Ее руки взлетели вверх, костяшки побелели. Макияж потек от слез. Ее маска.

Было ли это вообще ее настоящим лицом?

– Я собиралась сказать тебе, – выдавила она. – Клянусь, я просто...

– В тебе вообще хоть что-то правда? – Он хватал ртом воздух, но она весь его украла.

Не позволяла ему познакомиться с ее семьей. Скрывала от людей свое имя, прошлое. Дергалась от прикосновений, исчезала на недели, раздевалась только в темноте. Знаки были повсюду.

– Я могу объяснить. Прошу тебя...

– У тебя было на это полно времени. – Он попытался обойти ее.

– Я не хотела, – всхлипнула она. – Я клянусь, я ничего из этого не хотела. Отец обманул меня. Потом они обманули меня. И я ни за что бы не сказала им про твоего па, но...

Бреган отшатнулся.

– Моего па?

Фирин смотрела на него с бешеной бурей вины и стыда в глазах, и по его телу пробежала дрожь. То же самое выражение было на ее лице на сцене, когда Инсея осознала свою ошибку. Вот откуда она взяла ту вину.

– Это ты, – выдохнул он. – В Кровавый Пятдень ты сдала им па.

Ее губы задрожали, и земля ушла у него из-под ног.

Сцена шестьдесят вторая

Фирин

Кровавый Пятдень

Свет лампы ореолом освещал Эзнура в комнате для допросов, пока он рассматривал меня поверх щербатого носа. Где-то рядом сидел в камере отец, чьи секреты только что вышли на свет.

– Что вам нужно? – требовательно спросила я.

– Ты, – сказал Эзнур.

Он хотел, чтобы я присоединилась к ним.

– Я не нодтакт, – сказала я. Врать Брегану о работе отца это одно, но служить ставам? Этого я делать не собиралась.

Эзнур скрипнул стулом, наклоняясь вперед.

– Спорный вопрос. У тебя есть метка, у тебя есть иллюзия, ты даже помогала нам в работе, пусть и не знала об этом. Твой отец сильно рисковал, конечно, но ты-то умнее его, верно?

Мне не нужно было одобрение этого человека. Мне вообще ничего не нужно было, только чтобы меня отпустили и, может быть, подсказали, где найти Брегана.

– Что случилось с реформистами?

– Многих поймали, некоторых казнили. Я думал, тебя мало волнуют реформисты, учитывая, что это ты помогла нам проникнуть в их ряды. Раскрыла местоположение Куана Кенкиту, собрала важные данные о бароне Хулее, даже привела нас к Эсмаи...

– Я не обманывала Эсмаи.

Эзнур вскинул бровь:

– Нет?

Проклятье. Эсмаи не могла пострадать из-за меня.

– Она не реформистка. Просто актриса.

– В театре, покрывавшем реформистов.

– Нет. Ей это как раз не нравилось. Она не хотела участвовать в движении, всегда говорила, что это слишком опасно. Но Дэк...

– Дэк Нимсаирт?

Мое сердце споткнулось.

– Нет. Дэк не...

Взвизгнули ножки стула.

– Пожалуйста, нет.

– До сих пор ты нас избегала только потому, что мы не знали о твоем существовании. Но теперь знаем. – Эзнур поправил жилет. – Только попробуй сбежать или скрыться, и последствия тебе не понравятся. Мы всегда тебя найдем. Ты теперь одна из нас.

– П-подождите.

Он постучал по двери. Вернулась тюремщица.

– Нет, – ахнула я, когда та силой поставила меня на ноги. – Дэк не реформист.

– Отдайте ее отцу, – сказал Эзнур. – И присматривайте за ними.

– Прошу вас. – Я пыталась вырваться из рук солдата, но та выволокла меня в холл.

– Выдвигаемся на Верфь, – сказал Эзнур бездельничающему отряду.

Квартира Брегана.

Едва поймала рвущийся с языка вопль. Хотелось вырваться из острых ногтей солдата, но я заставила себя обмякнуть, заливая слезами лицо.

– Нет, – простонала я, – пожалуйста...

Она вытолкнула меня в кромешную ночную тьму, и я притворилась слабой и послушной, пока она вела меня к отцу, ждущему на лестнице в образе Рестува. А затем, в долю секунды, когда она попыталась передать меня ему, я вывернулась и кинулась бежать в город. В темноте раздались крики, но я летела по камням мостовой так быстро, как только могла.

«Кто ты, девочка?»

«Кто твой па?»

Паническое недоверие Дэка стучало в голове. Я должна была его предупредить. Всех их предупредить. Если ставы доберутся до него раньше меня, значит, все его слова обо мне были правдой. Они могли даже наказать Брегана. Его двоюродного брата убили за причастность дяди к реформистам.

Я запрыгнула на низкий карниз крыши, перепрыгнула на следующую, дальше, прочь, через весь Округ торговцев, к рабочим улицам, к квартире, что стала для меня домом.

Сначала я услышала крики.

Затормозила на краю крыши, и луна прорвалась сквозь облака, освещая картину на площади перед домом Брегана.

Я опоздала.

Десяток ставских солдат повалили Дэка на землю. Он не стал вырываться. Когда его толкнули, его ноги подкосились. Спина согнулась, когда на него надели наручники. Эзнур наблюдал, стоя у черной тюремной кареты и сцепив руки за спиной. Подняв голову, нодтакт заметил меня и улыбнулся.

Он знал, что я приду. Хотел, чтобы я видела.

– Па! – закричал Бреган, вылетая из дома, подобно сияющему сгустку пламени.

Ставский солдат поймал его поперек тела, ударил кулаком в живот. Я дернулась, готовая бежать к нему, но ничего не могла поделать. Тяжесть нахлынула волной, роняя меня на колени на крыше.

Что же я натворила?

– Стойте! – Эсмаи выскочила вслед за сыном, полыхая спутанным огнем волос, все еще в костюме со сцены.

Солдаты затолкали Дэка в карету.

Эсмаи подбежала к Эзнуру, но солдат оттолкнул ее на мостовую. Она отбивалась от него, как пойманная лисица:

– Отпустите его!

– Ты нарушила условия сделки, – сказал Эзнур, бросая сигарету на землю.

Мне хотелось, чтобы она стала отрицать, послала его в проклятый святыми ад, но она лишь оскалилась на него с ненавистным осознанием.

– Вы обещали, – сказала она.

– Ну да, вот только ты не сказала нам, что твой муж – лидер движения.

Кучер стегнул поводьями.

– Нет! – Бреган вмазал державшему его ставу по лицу, вывернулся, ударил кулаком по двери кареты, но та дернулась с места, и он всем весом рухнул на камни.

У меня вырвался стон. Я хотела крикнуть ему, но голос покинул меня. Контуры его лица исказились так, что я его не узнала, и это зрелище потрясло меня, словно ураган. Медленно, ошеломленно, он развернул пятнистое лицо к матери. Она протянула к нему руку. Он отшатнулся.

У Эсмаи вырвался звук, не то кашель, не то хрип. Я захлопнула рот рукой, глядя, как Бреган что-то сплюнул в ее сторону и вернулся в дом.

На мое плечо опустилась рука.

– За нами смотрит нодтакт, – сказал отец хриплым, протяжным голосом Сника. – Пора идти.

Я скинула его ладонь:

– Нет.

– Фирин, тебе здесь больше делать нечего.

И от этой простой правды я распалась на куски.

Сцена шестьдесят третья

Бреган

Сейчас

За ребра Брегана зацепился крюк, с каждым шагом утягивающий его все глубже в темноту, в которой ему было суждено задохнуться, из которой ему было не выбраться.

Фирин предала его отца.

Это из-за нее па провел четыре года в тюрьме.

– Стой, куда ты? – умоляюще окликнула его она. – Что ты хочешь...

Ему нужен был воздух. Пространство.

За его спиной по коридору тянулись обеспокоенные руки, его окликали голоса, но он стряхнул их всех и скрылся среди штабелей, ящиков, гор всего этого дерьма, которое барон накупил, чтобы они смогли поставить спектакль. Идеальная маска.

Его локоть сшиб коробку с реквизитом. Та раскрылась, разбивая содержимое. Он содрогнулся от звука, чувствуя желание сломать совершенно все, чтобы мир вокруг стал похож на его сердце. Как обычно, он сбежал бы на крышу, но там она бы нашла его в первую очередь, так что вместо этого он пошел на кухню.

Внутри, преграждая путь наружу, стоял Тэз.

– Бреган, тебе надо успокоиться. Давай поговорим.

– Ты знал? – требовательно спросил Бреган.

Тогда на сцене Тэз стоял сразу за его спиной. Он точно так же хорошо видел шрам, скрывавшийся под свитером Фирин. Но Тэз не был удивлен. В нем не было боли. Он не чувствовал предательства.

Тэз развернул руки ладонями вверх:

– Я подозревал, когда она объявилась в ночь восстания. Но это Вота...

– Ее не так зовут.

– Хорошо, ладно. Но что еще ей оставалось делать?

– Она не ребенок.

– Сделай глубокий вдох. Подумай головой, прежде чем сдавать ее, как тогда с Шури.

Бреган дернулся.

Девушка в ночь восстания.

Девушка у таверны.

«Выглядела один в один как я».

Он рассмеялся:

– Она подставила ее. Она подставила Шури.

– Тише, Брег. Уверен, Вота...

– Ее не так зовут!

На этот раз Тэз не стал его останавливать. Бреган вырвался на улицу, пытаясь сбежать от собственного сердца. Нырнул в переулок, рухнул у стены, задыхаясь.

Опять то же самое. Он видел только то, что хотел видеть. Сказал Фирин, что чего бы она там ни стыдилась, что бы она ни натворила, она просто пыталась выжить. Сказал себе, что ее можно было оправдать, потому что хотел в это верить, потому что невнятное описание ее грехов было так легко забыть, не зная деталей, не зная ужасной правды. Но от того, что ты сильно чего-то хочешь, оно не становится возможным. То, во что ты веришь, не становится правдой.

Вокруг сплошные маски.

Хулей. Его мать. Фирин. Тэз.

Он больше не знал, кому и во что верить.

– Бреган? – В переулке появилась Шури.

Звездный свет играл на ее нахмуренных бровях. Из Брегана вышел весь воздух. Как он мог подумать, что она была нодтактом, после всего, что она сделала и потеряла ради их дела?

– Ты в порядке? – спросила она.

– Нет.

Когда он оттолкнулся от стены, Шури поймала его за руку:

– Что происходит?

Он любил Фирин всей душой. Но было ли это любовью? Можно ли любить ту, с кем ты никогда не был знаком? Он утер глаза. Голова пульсировала. Он боялся ответа, но он уже его знал.

В глубине души он знал, что должен был сделать.

Сцена шестьдесят четвертая

Фирин

Сейчас

Когда я выскочила вслед за Бреганом в коридор за сценой, меня снесло к стене горой костюмов, тел, восторженных воплей. Когда я пришла в себя, сжимая в пальцах края прорехи в рукаве, его уже не было.

– Вота? – спросила Джаари, придерживая меня. – Что случилось?

За ее спиной половина труппы удивленно смотрела на меня. Я с всхлипом вывернулась и бросилась бежать в противоположную сторону. Перед глазами все расплывалось от слез. На полпути к ближайшему углу кто-то поймал меня за руку.

– Вота, мне нужно, чтобы ты поговорила со спонсорами. – Мезуя развернула меня к себе, сияя, как само солнце. Она была счастлива. Ну конечно же она была счастлива. Все, чего хотела я, все, о чем мечтала она, все рассыпалось на части, а Мезуя даже не подозревала.

– Что такое? – Ее голос резко стал тверже. – Что случилось?

– Бреган, – всхлипнула я, все еще сжимая рукав. – Он знает.

Тихо выругавшись, она отпустила меня.

Я сбежала в подвал – единственное место во всем здании, где не было толпы людей. Ввалилась в комнату Брегана, и всхлипы посыпались, словно камни. Тусклый лунный свет окрашивал шкаф и койку в полутона. Его старую куртку. Надо мной все дрожало от шагов и голосов.

«В тебе вообще хоть что-то правда?»

Он меня никогда не простит. Я ведь хотела ему сказать. Правда хотела. Но одно дело хотеть, а совсем другое сказать. Из-за меня его семья была разорвана в клочья, я работала на его врагов, врала ему день за днем. Оставшись в храме, я не дожила бы до завтра.

Втянув воздух, словно он мог как-то помочь моему утопающему сердцу, я обвела взглядом комнату – его комнату, которая стала моей тоже.

Вот только в ней не было ни одного следа меня.

Я пришла в храм с пустыми руками, в одном только платье – платье, которое Найф сожгла. Вся моя одежда была одолжена у Найф или Джаари. Все остальное в комнате принадлежало Брегану. У меня ничего не было, кроме отцовского карманного зеркала и потайного ножа, и они и так уже были спрятаны в складках костюма. У меня было меньше имущества, чем у Шури с ее деревянным мячиком и дурацким высушенным цветком. Но это ведь не новость, так?

Всю жизнь я так жила. Как тень.

Я утерла лицо, сгоняя с него последние следы предательской скорби. Стащила коричневое пальто Найф, накинула его на полосатое платье. Украла одну из шляп Луки, пару ботинок Джаари. Пролетела мимо восьми пустых осуждающих лиц киррских богов вверх по лестнице, пытаясь придумать, какую иллюзию выбрать.

Щелкнуло с десяток взведенных курков.

Вдоль коридора выстроились полицейские, направив на меня ружья. Я отскочила назад, чуть не рухнула с лестницы, и ко мне вышел барон Хулей с бритвенно-острой улыбкой.

Он знал.

Каким-то образом он знал, что мы с Бреганом собирались обличить его сегодня. После последних нескольких минут весь наш план казался таким далеким, словно из прошлой жизни, но теперь он пришел отомстить.

В конце коридора стояли Мезуя, Найф и Финнин. Смотрели на меня. Найф перевела взгляд на мое пальто. Ее пальто. Финнин попыталась шагнуть ко мне, но Мезуя дернула ее назад. Я знала, что директор мне не поможет, не могла мне помочь, не подставив всю труппу, но все равно было больно.

– Вота, – сказал Хулей, – ты арестована по подозрению в причастности к нодтактам.

И полицейские накинулись на меня. Десять рук схватили со всех сторон, скрутили, добиваясь подчинения, вытолкнули в холл театра. Как только мы показались из-за угла, еще не разошедшиеся зрители взорвались перепуганным шепотом. Звук искажался в ушах, словно я тонула под водой. Они протащили меня через весь холл, в восточный коридор.

Он собирался меня казнить.

– Туда, – приказал Хулей.

Меня втолкнули в костюмерную. Память вспыхнула, и я снова почувствовала себя маленькой девочкой, которую только что бросил в ряды вешалок отец. Во рту стало кисло от страха.

– Оставьте нас, – сказал барон.

Дверь закрылась.

– Слушайте, – сказала я, – что бы Бреган ни...

Мои слова прервали пощечиной.

– Идиотка. Не знаю, что ты там планировала сегодня провернуть, но проболтаться ему о том, кто ты, – это уже полная дурость.

Я прижала пальцы к звенящей щеке.

Хулей не знал о нашем плане.

Бреган сказал ему, что я нодтакт, но не раскрыл наш план. Пожертвовал мной, чтобы защитить себя. Грудь сдавило, колени задрожали.

Барон встряхнул руками, словно бы успокаиваясь.

– Итак, – сказал он, приглаживая волосы. – План с «Куном и Инсеей» больше не сработает, но есть и другие способы добиться цели. Воту завтра казнят, но тебя убивать не обязательно.

Он не собирался меня убивать.

Он собирался меня использовать.

Ну конечно же.

– Мой коллега настаивает, что у тебя полно полезных навыков. – Он взмахнул в направлении угла комнаты, откуда вышел незамеченный мною ранее человек.

– Рад тебя снова видеть, – сказал комиссар скрипучим голосом.

Я уставилась на бритое мясистое лицо, которое собиралась сегодня надеть. В каком смысле? Мы не были знакомы.

– Разочаровала ты меня, впрочем, – добавил он, и от вида его презрительной гримасы кровь свернулась в моих венах.

Нарочито, мучительно медленно его лицо начало меняться. Раздались скулы, проступили на коже щербинки, выросла темная борода, прорезал ее кривой шрам.

Я отшатнулась, врезаясь в ближайшую вешалку.

– Здравствуй, Фирин, – промурчал Эзнур.

Сцена шестьдесят пятая

Фирин

Сейчас

– Нет, – выдавила я.

Все это было просто ночным кошмаром.

– Ты неплохо справилась, – сказал Эзнур, словно я только что закончила нодтактское задание, словно он все еще мне приказывал. Когда он подошел, его тень проглотила меня целиком.

– К-как... – Я же видела, как его повесили.

Почему он был жив?

Почему он был с Хулеем?

– Эзнур работал на меня много лет, – сказал барон. – Он был ключевой фигурой в успехе реформистов.

– Но... Пятерка, – сказала я. Это Эзнур арестовал Дэка в Кровавый Пятдень.

– У меня не было выбора, – хмуро сказал Эзнур. – Хулей в ту ночь должен был стать руководителем движения, но из-за тебя нам пришлось отложить это на четыре года. Эсмаи шпионила для ставов, но аккуратно скрывала от них многие вещи. Когда ты сказала отцу, что Эсмаи – актриса, он сложил два и два. Передал руководству, что реформисты прячутся среди нелегальной театральной труппы. Когда я услышал про налет, его уже было не предотвратить.

Я потрясла головой. Не могло такого быть.

– Кровавый Пятдень – это твоя вина, Фирин.

Ты нодтакт.

Сколько же грехов может человек совершить, сам о том не зная?

– Почему ты не сказал мне? – спросила я, дрожа. – Почему не шантажировал этим, чтобы заставить работать на вас?

Эзнур улыбнулся:

– Да тебе и вины за арест Дэка Нимсаирта хватило. Ты же на следующий день согласилась присоединиться к нам, помнишь?

– Но ты годами заставлял меня шпионить на него. – Я прожгла Хулея взглядом.

– Нет, – ответил барон, – мы скармливали тебе информацию.

Быть такого не могло. Все те разы, когда я следила за Хулеем, ужины со спонсорами, встречи с Диоси, спектакли и...

Я чуть не упала.

У Эзнура было лицо Хейнри Диоси.

Красивая иллюзия улыбнулась узнаваемой кривой усмешкой, и я врезалась в стол, звеня зеркалами.

– Диоси никогда не существовало, Фирин, – сказал он.

– Мы давали тебе услышать то, что ты должна была услышать, – объяснил Хулей. – Понимаешь, я знал, что рабочие Луисонна рано или поздно нападут на ставов. Я уже видел в Кунсии, что бывает, когда бедняки приходят к власти. Там заводские рабочие свергли монархию, убили каждого, в ком была хоть капля королевской крови, все семьи, что были при деньгах. Луисоннские рабочие ничем не отличаются. Они не хотят равенства, они хотят мести. Я знал, что, если мы хотим избежать очередного бардака, надо взять реформистов под контроль. К сожалению, после Кровавого Пятдня их было очень сложно организовать, потому что ставы не сводили с меня глаз.

– Так что мы тебя использовали, – сказал Эзнур. – С самой твоей поимки было ясно, что верна ставам ты не будешь. Я проверял тебя, подкидывая тебе информацию о реформистах, и каждый раз ты врала Скавке, чтобы защитить их. Так что я приставил тебя следить за Хулеем.

Воспоминания нахлынули волной вспышек. Ночи в полной изоляции. Блеск ножей. Жгущая руки веревка, из которой я не могу выпутаться. Эзнур позволил Скавке выпытывать из меня информацию о реформистах – не потому, что ему нужна была эта информация, а чтобы проверить, смогут ли меня сломать.

– Твои ложные доклады о его действиях помогли нам избежать подозрений других нодтактов, – продолжил Эзнур.

Вот почему я не ожидала восстания, почему не знала, что Хулей с реформистами, пока он не выступил новым президентом посреди революции. Они обдурили меня, как пешку в какой-то омерзительной игре.

– Когда мы свергли ставов, то думали, тебя уже и след простыл. – Хулей сложил руки, словно говорил на простом деловом совещании. – Только в «Соленой Короне» я осознал, что ты скрывалась у нас под носом. Выбрать лицо Диоси было умно, но я сразу понял, что это не Эзнур, а когда ты завела разговор о «Куне и Инсее», я понял, где тебя найти.

Мое горло перехватило и сжимало нечеловеческой силой.

– Вота сегодня умрет, – как бы между прочим повторил Хулей. – Раз теперь Бреган знает, кто ты, в секрете тебя держать не удастся. Но тебе умирать не обязательно. Завтра утром «Вестник» объявит, что я поймал нодтакта в своем же театре, что ты была одной из приспешников Тома Дрейфи, что он работает со ставами, лишь бы свергнуть меня. После этого, если захочешь, можешь выбрать новую личность и помочь мне привести Луисонн к свободе.

Я чуть не расхохоталась. Хулей не хотел свободы. Он хотел власти.

– А я-то что выигрываю? – язвительно поинтересовалась я. – Ну, кроме моей жизни.

– Все на свете. – Хулей широко улыбнулся. – Ты предала реформистов в Кровавый Пятдень. Была соучастницей в бесчисленном количестве их арестов и казней, в том числе отца Брегана. Ты этого уже не исправишь. Воту уже не спасти. Но, – он вскинул палец, – если будешь работать со мной и выберешь новое лицо, сможешь сколько душе угодно играть с «Игроками» или даже в «Рояле». Можешь снова стать любимицей города, даже заново охомутать Брегана. Ты же этого хотела, нет? Стереть свое прошлое?

Грудь давило так сильно, что я удивилась, как мои ребра до сих пор не треснули. С самого восстания я ужом вертелась, пытаясь избавиться от прошлого, надеясь, что тогда мне наконец-то найдется место в мире Брегана, что я стану его достойна. Мне так сильно хотелось получить знак, что я заслуживала того, о чем мечтала. Но поиски искупления лишь посадили меня на очередной поводок.

Когда я была ребенком, отец меня предупреждал: нет такого мира, в котором я буду в безопасности. Люди будут пытаться меня убить. Предать. Использовать.

Я так устала, что мной пользуются.

Еще сильнее устала оттого, что сама потом оказываюсь в этом виновата.

Пусть мир меня не прощает, пусть не понимает, может, мне не суждено было жить в спокойствии, но я отказывалась и дальше стыдиться метки, о которой не просила. Может, прошлое не надо было стирать. Может, пришло время его принять.

И стать той, кем отец меня растил.

– Вы правы. – Я подняла лицо. – Воте надо умереть. Но если мы собираемся убедительно ее убить, вам нужно другое тело. Повесите его на мосту с черным мешком на голове, как после восстания. Пусть будет символично. И быстро. Оденете тело в... это. – Я показала на полосатое платье Инсеи.

Хулей пошевелился первым:

– Да, я дам указания.

Только один из карманов Эзнура топорщился в форме пистолета. Наручников у него, похоже, не было, так что я протянула ему руку.

– Надо уходить, – сказала я. – Уже весь храм наверняка пытается понять, что здесь происходит.

Получив кивок от Хулея, Диоси исказился, перевоплотился обратно в комиссара, взял меня под руку. Хулей открыл дверь навстречу шеренге полицейских, и Эзнур подвел меня к мужчине, у которого на погонах было больше звезд, чем у остальных.

– Наручники, – сказал он.

Мужчина полез в карман. Я отшатнулась, словно бы испугавшись, и Эзнур толкнул меня вперед. А мне только того и надо было.

Потайной нож вонзился ему в руку.

Наручники щелкнули в воздухе, и я нырнула за занавеску на двери, ведущей в темный закулисный лабиринт. Эзнур взревел, приказывая остальным найти меня, и загремело множество голосов. Они спотыкались о коробки и куски декораций, не зная спутанной тропинки, которую я выучила наизусть. Я выскочила на сцену. Несколько задержавшихся зрителей все еще топтались в задней части почти пустого зала. Газовые лампы в передней части сцены горели на полную, облизывая огнем стекла. За спиной грохотали шаги. Мне было от них не сбежать, но я и не собиралась.

– Найдите ее! – приказал Эзнур.

Передо мной раскинулся храм: скамьи, на которых умирали реформисты; кухня, где меня приветствовала труппа; кабинет, где меня приняла Мезуя; подвал, где меня обнимал Бреган; крыша, где я обрела свободу. Все ошкуренное, окрашенное, отполированное до блеска.

Полицейские выскочили на сцену.

Я ударила ногой по ближайшей лампе, отправляя ее прямиком в вельветовый занавес. Тот ярко вспыхнул. Полицейские отшатнулись назад. Жар повалил, словно из кузни.

Потом появился Эзнур.

Что-то монстрообразное взревело внутри меня, и следующая лампа полетела прямиком ему в грудь. Масло расплескалось по рубахе. Огонь лизнул серую униформу. Он взвизгнул нечеловеческим голосом и завалился набок, падая в лужу разлитого масла. Другие полицейские били по пламени, но его крики сливались с ядовитым запахом горящей кожи.

Я смотрела, как он пылает.

Его лицо содрогнулось. Сквозь него проступило лицо худого, темноволосого мужчины. Он ловил воздух, глядя на меня, пытаясь удержать маску так долго, как только мог, но знание его настоящей личности, его настоящего лица наполнило меня едкой радостью. Интересно, как выглядел в конце отец под тем черным мешком? Перед тем, как Эзнур и Хулей его убили?

Его иллюзия умерла вместе с ним.

Я пнула третью лампу. Четвертую. Пока вся сцена не утонула в огне. Пока храм не начал осыпаться под натиском дикого пожара, наконец-то достаточно сильного, чтобы обратить мой стыд в пепел.

Сцена шестьдесят шестая

Бреган

Сейчас

Огонь требовал возмездия.

Он пылал, подобный Великому Катаклизму в описаниях священников и поэтов, взбирался по стенам и потолкам, до блеска натертым маслом, опалял волосы на руках Брегана, жег глаза, обжигал легкие. Как Бреган ни пытался вырваться из рук полицейских, вытаскивающих его из рушащегося храма, они держали крепко. Проволокли его по ступенькам в толпу, окружившую площадь и глазеющую на чудовищный пожар.

Фирин осталась внутри.

Он должен был ее найти.

Когда Хулей с целой армией полицейских завел ее в костюмерную, Бреган немедленно осознал свою ужасную ошибку. Хулей собирался убить ее, не забыв предварительно использовать в своих политических играх. Бреган попытался последовать за ними, остановить, исправить положение, но откуда ни возьмись перед ним появился с десяток полицейских. Они заломили ему руки за спину и выгнали обратно в холл. Его полицейские, мальчишки, которых он тренировал. Хватка у них была стальная.

И когда он потребовал отпустить его, они отказались.

«Приказ президента», сказали.

Даже когда вспыхнул огонь, они его не отпустили.

Но Брегану надо было найти Фирин. Они с ней еще не закончили. Ему нужно было кричать на нее, пока не выкипит вся его злость, пока она его не услышит. Нужно было целовать ее, пока они оба не задохнутся, пока она не сломается, пока он не получит ответы на вопросы, которые пожирали его изнутри. Ответы, которые погибали в пламени.

Бреган отдаленно осознавал, что ему угрожает опасность. Раз Хулей приказал полицейским его держать, значит, наверняка знал, что Бреган планировал этим вечером его обличить. Но каждый раненый осколок его сердца остался внутри храма, и об опасности он думал в последнюю очередь.

От оглушительного треска крыши все на площади присели на колени. Огонь взметнулся к небу. Искры сыпались дождем. Полицейские разжали руки, чтобы защитить лица – и Бреган вырвался на свободу.

Когда он подбежал к главным ступеням, двери со стоном открылись, выпуская облако едкого черного дыма и Хулея с отрядом полицейских, спотыкающихся, кашляющих, давящихся воздухом. Фирин с ними не было. Бреган пробежал мимо, дальше по ступеням.

Тэз поймал его за плечи.

Актер был с ног до головы покрыт сажей. Когда Бреган попытался его оттолкнуть, он сверкнул белками глаз.

– Нельзя. Все сейчас рухнет, – взревел Тэз, и его голос надломился. – Мне так жаль, Бреган.

И только тут он увидел ткань.

Полоски.

Опаленный клочок платья Фирин в руке Тэза.

Бреган ушел под морской лед. Холодная вода поглотила его, отрезая крики и плач, треск ломающегося дерева. Он не мог дышать, не мог ничего чувствовать, не мог думать.

Только плыть по течению.

Тэз увел его от ступеней. Полицейские сковали его руки. Кто-то прижал к его лбу теплую, мокрую ткань. Он внезапно обнаружил, что сидит на ящике у магазина, окруженный вооруженными мужчинами и женщинами.

Пошел дождь. Сначала легкий, затем сильный, как сама скорбь.

Благословение, так люди вокруг говорили.

Пепел стекал по рельефу дымящегося храма, как кровь по ранам истерзанного зверя. Бреган наблюдал, как черные ручьи собираются и обтекают его ботинки. Дождевая вода лилась с подбородка потоком. Когда ветер стегнул по промокшей насквозь рубахе, у него даже не было сил поежиться.

Когда Хулей подошел к нему, облака уже просветлели, стали из черных серыми. Несмотря на застрявший в волосах пепел, президент был в новом костюме, сухой и под зонтом. Встревоженный, но держащий ситуацию под контролем. Страдалец, на которого люди могли положиться.

«Вам бы привести себя в порядок, – сказал он Брегану после восстания. – Мы должны подавать людям пример силы и стабильности».

Все сплошная игра. Спектакль. Маска.

Бреган смотрел на барона, ожидал приказа, наручников. Но Хулей лишь отозвал полицейских взмахом руки.

– Прости, что пришлось тебя задержать, – сказал он чуть громче шума дождя. – Но влюбленные люди способны на глупые поступки. – Он сжал плечо Брегана, и тот даже не смог поморщиться. – Отдохни, сынок. Поскорби. Ты скоро будешь нужен.

Бреган лишь смотрел в спину уходящему президенту.

Хулей направился к покрытым пеплом ступеням храма. Когда его обступили последователи, журналисты и сопереживающие, Бреган заметил «Тайных Игроков», ютящихся под навесом на другой стороне площади. Жак намертво вцепился в Финнин. Найф была покрыта бинтами. Мезуя поймала его взгляд. Поджала губы.

Внутри Брегана вспыхнула искра, последний кремень в снежной буре.

Если Тэз знал о Фирин, то и Мезуя наверняка тоже.

– Спасибо, что пришли, – сказал Хулей журналистам. – Теперь мы уже точно знаем, что звезда «Куна и Инсеи», она же Вота, была нодтактом, агентом бывшего ставского режима. – Искра в груди Брегана стала жарче, словно бы протестуя. – Прежде чем она напала на задержавших ее полицейских и подожгла храм, мы также подтвердили, что она работала на моего конкурента Тома Дрейфи, чтобы восстановить режим ставской империи через его кампанию.

Бреган поднялся на ноги. Что бы там Фирин ни натворила, на Дрейфи она не работала. Даже сейчас Хулей продолжал использовать ее в своих целях.

Он не мог дальше это слушать.

Хрустя обломками, он прошел к дальней части здания. Подошвы сапог начали дымиться, когда он пробрался через острые останки бывшей двери в кухню. Храм разверзся навстречу небу, выжженный, выпотрошенный, пустая оболочка. При взгляде на сожженные лавки зрительского зала во рту собрался пепел.

Половина главного зала обрушилась в подвал. Несмотря на опасность, обжигая ладони о горячее дерево, Бреган спрыгнул вниз, приземлился в пепельное озеро. Прошел к своей спальне.

Его койка все еще была на месте.

При виде кровати, стоящей в луже воды и солнечного света, он почувствовал себя оголенным, раздраженным, словно нечто интимное в нем обнажили всему миру. Края лоскутного одеяла матери обгорели, мокрый пепел замарал оливковую куртку. Он стоял и смотрел на место, где касался Фирин, целовал ее, где она спала, когда он оттолкнул ее, где он смотрел на нее ночь за ночью, пытался представить ее секреты и ни разу не угадал. Когда он увидел ее здесь впервые, то боялся, что она исчезла.

Теперь это стало правдой.

Внутри, подобно заливающей трюм через пробоину воде, взметнулась агония. Он рухнул рядом с кроватью, наклонился над ней, закусил костяшки кулака, словно скорбь можно было вот так просто заткнуть внутри, но у него все равно вырвался всхлип. Потом еще один, покрытый толстым слоем стыда.

Когда у него закончились слезы, дождь уже прошел. Бреган утер с лица мокрые волосы, заморгал, глядя на жестокий утренний свет, который не мог осознать. Надел куртку, даже не став отряхивать пепел, сунул руки в карманы.

Его пальцы коснулись шнурка.

Бреган забыл, как дышать. И достал из кармана браслет из трех веревок, которого там точно раньше не было, посвященный святой Чийре и до боли знакомый ему. Он сплел его еще ребенком, но не видел уже целых четыре года.

Он принадлежал его ма.

Сцена шестьдесят седьмая

Фирин

Сейчас

Хулей победил на выборах.

Сидя на крыше той же часовни, с которой наблюдала за смертью отца, я смотрела, как весь город стекается в Закоулки послушать речь Хулея. Люди со всех районов набились на площадь так плотно, что стояли плечом к плечу – толпа лишь немногим меньше, чем в день восстания. Пока я прожигала взглядом их бурлящий восторг, кровь в моих венах грозила вскипеть.

Никто из них не знал, какого монстра они только что избрали.

На краю канала возвели подиум, ровно там, где раньше стояла статуя императора Дрезнорьпроскаеднова. Свет закатного солнца прожектором освещал Хулея, вышедшего поприветствовать своих избирателей очаровательной улыбкой победителя. Его окружала команда личной охраны, защищая его даже от полицейских, выстроившихся вдоль канала. На прошлой неделе он объявил в газете, что нодтакты были помечены шрамом в виде креста, что некоторые из них все еще были в Луисонне, что он собирался найти каждого из них.

Даже интересно стало, боялся ли он их или же меня.

Потому что ему следовало бояться меня.

Пусть меня и объявили мертвой чуть более месяца назад, я сомневалась, что он сам в это верил. Но, так или иначе, он получил все, чего хотел. Связал мою смерть с предательством Дрейфи, сплел красивую ложь и выиграл выборы с ошеломительным преимуществом. Теперь он был официальным президентом Луисонна.

Но я не собиралась позволять ему оставаться им долго.

– Люди Луисонна! – воскликнул он. – Сегодня мы вступаем в светлое будущее. Совместными усилиями мы очистили наши...

Я перестала его слушать.

Вместо этого я пошарила взглядом по краю толпы и увидела Брегана... впервые с того пожара в театре. Он стоял в боевой готовности среди прочих полицейских, спина прямая, лицо уверенное, словно верил в бредни барона, словно все, что мы узнали, ничего и не значило. Может, он снова стал верен Хулею, может, просто сдался – в конце концов, какая разница.

В том жалком комке, что он оставил от моего сердца, больно закололо. Он говорил мне, что знает меня, что любит меня, и хуже всего было то, что это было правдой. С ним я была более собой, чем с кем угодно в этой жизни. Та, кого он любил, была мной.

И этого было недостаточно.

На подиуме Хулей плел свою собственную иллюзию, и нить внутри меня начала дрожать. Я спрыгнула на площадь, вошла в очарованную толпу, направляясь к Брегану. На краю сознания бегала тревога – я сейчас могла разрушить все планы, что начала постепенно строить, – но ноги продолжали двигаться шаг за шагом, словно неумолимый прилив под властью луны.

Бреган коротко остриг волосы, так коротко, как я ни разу на нем не видела. Он осел под тем весом, что так упрямо вечно нес один, и разглядывал толпу тем самым взглядом, что вечно замечал больше, чем ему было положено.

Когда я подошла достаточно близко, чтобы разглядеть его веснушки, внутри меня лопнула стальная бомба, опаляя изнутри и прожигая иллюзорную нить, пока та не ослабла.

И тут он увидел меня.

Его глаза, темные, как беззвездное небо, широко распахнулись, и я внезапно поняла, почему рискнула прийти сюда сегодня – я хотела, чтобы он был последним в этом мире, кто увидит мое настоящее лицо.

Две секунды спустя я развернулась прочь и стала расталкивать людей. Пробралась через целых три ряда, прежде чем на руке сомкнулись его пальцы. Тело обволокло его теплом. Веснушки заполонили все перед глазами.

Я взвизгнула.

– Стой. Подожди. – Следующим словом он подавился, разглядев мою иллюзию: нечто очень похожее на мое настоящее лицо, но совершенно неправильное в деталях.

– Отпустите меня, – прорычала я с киррским акцентом.

Потребовались неимоверные усилия, чтобы отстраниться, позволить его пальцам разжаться, дать холоду повиснуть между нами. Запахнув посильнее шаль, я согнулась под давлением внезапной, ужасной пустоты, словно за один только вдох из меня вышла вся ненависть, что помогала стоять на ногах.

Только тут поняла, как просто он мог бы дернуть меня за рукав, обнажить мою метку. Арестовать. Даже убить. Но Бреган не двигался, пусть люди вокруг нас и начали опасливо шептаться. Кажется, он разучился говорить. Смотрел на мою аккуратную иллюзию, словно я была призраком.

«Хорошо», – подумала я. Оставалось надеяться, что я буду преследовать его вечно.

Когда я нырнула в толпу, он за мной не пошел.

– Спасибо, – сказал Хулей со сцены. – Пусть боги и святые будут к вам справедливы.

Вдалеке солнце медленно опускалось за горизонт, погружая зрителей в темноту, словно занавес в конце многолетнего спектакля.

Но финал шедевра Хулея был лишь прологом к моему – и в этой истории я не собиралась быть жертвой.