Глава 1

По всем божественным законам он должен был задохнуться в тот самый миг, когда пуповина трижды обвила его шею и он, синюшный и слепой, появился на свет.

Мать, обессилевшая после долгих родов, уснула, оставив корчащегося в муках младенца на грязном полу, залитом водой и кровью. После ночи, проведенной в одиночестве и холоде, он точно должен был умереть, но этого снова не произошло — боги то ли смилостивились над ним, то ли решили оставить его в живых смеха ради, просто чтобы посмотреть, что будет дальше.

Ранние годы своей жизни он помнил смутно, а превратившись в нетвердо стоящего на ногах маленького человека, обзавелся первым приятелем. Старый Пес жил на улице, спал под дырявым навесом и был таким же тощим, как мальчишка, повадившийся есть с ним из одной миски. Пса тот справедливо считал своим братом, делился с ним всем, что имел сам, а Пес, в свою очередь, согревал его по ночам, позволяя зарываться лицом в клочковатый мех.

— Воняешь псиной, — как-то сказала ему мать. — Буду звать тебя Вольфом.

Так у мальчишки появилось имя.

Вольф перенял у старшего названого брата и повадки: рычал, когда ему что-то не нравилось, обнюхивал еду, прежде чем начать есть, и порой очень жалел, что высшие силы не подарили ему хвост, которым он мог бы вилять.

Человеческий язык давался Вольфу плохо. Мать почти не говорила с ним, и он учился выражать свои мысли, запоминая, как общаются люди на постоялом дворе Синего Ганса. Многие завсегдатаи жалели его, отдавали объедки со своих столов, а некоторые и вовсе считали, что он слаб разумом. Лишь немногие видели пытливое любопытство, светившееся в больших карих глазах. Такие люди приглашали Вольфа сесть рядом, говорили с ним медленно, но как со взрослым, и это доставляло ему непередаваемое удовольствие. Пусть речь его была скудной и топорной, в голове роились мысли, от избытка которых он не мог усидеть на месте и то и дело подскакивал. Не умея облекать чувства в слова, Вольф повизгивал и скулил, подражая Псу, но довольно быстро понял, что подобное поведение не встречает ничего, кроме жалости.

Будь Вольф хитрее, он сумел бы использовать это, чтобы получать больше еды и монет, но жалостливые взгляды казались ему невыносимыми. В тщедушном тельце оказалось так много гордости, что, едва заметив на лице собеседника уже знакомую гримасу, Вольф рычал, спрыгивал со скамьи и убегал. Его щеки пылали от стыда, а на глазах выступали жгучие слезы.

Так он понял, что ему совсем не нравится, когда его жалеют.

Зимы Вольф не запоминал — дни превращались в бесконечную борьбу с голодом и холодом. Он много спал, прижимаясь к Псу, но стоило первым по-настоящему теплым солнечным лучам коснуться земли, как жизнь возвращалась в унылый серый город, и Вольф снова шел ко двору Синего Ганса — послушать истории, поглядеть на толстопузых торговцев, остановившихся в каморках на втором этаже, и достать немного еды.

Та ранняя весна выдалась теплой: снег быстро сошел, солнце припекало макушку, но старые сапожки промокли еще до того, как Вольф добрался до постоялого двора. Он хотел снять их, но, поразмыслив, решил, что попросит позволения высушить их над огнем. Пес, наблюдавший за ним, одобрительно рыкнул, будто соглашаясь с его решением.

Порой Вольфу казалось, что названый брат понимает его без слов, но доказать этого он не мог. Однажды он попытался рассказать об этом матери, но та лишь отмахнулась, заявив, что, если Вольф продолжит болтать такие вещи, соседи примут его за подменыша и отведут так далеко в лес, что он не сможет вернуться. Умереть в лесу Вольф не хотел, потому прикусил язык и больше не делился с матерью своими мыслями.

В зале на первом этаже пахло жареным мясом, потом и отсыревшим деревом. За длинными столами сидели люди — Вольф не мог сосчитать сколько, но куда меньше, чем обычно.

Усевшись на край скамьи, он зажал замерзшие ладошки меж колен и начал покачиваться, успокаивая сам себя. Пес улегся под столом, но бдительности не терял: провожал ноги уходивших и приходивших людей внимательным взглядом уставших глаз, кожа вокруг которых покраснела и припухла.

В животе заурчало, Вольф сжался, опустил голову и почувствовал, как краснеют уши. В последний раз ему довелось поесть пару дней назад, когда Пес притащил украденный мешок, в котором лежала пара грязных реп, чудом не выпавших по пути, — мыши прогрызли мешковину и оставили в ней несколько дыр. Вольф был так голоден, что вцепился зубами в плотную кожуру, — и тут же получил подзатыльник от матери. Она отобрала мешок, сварила репу и вынесла ее на улицу в грубой миске. Пес набросился на еду, поглядывая на замешкавшегося младшего брата. Вольф же кусал губы, ощущая что-то доселе неведомое.

Унижение — вот что это было. Но такого слова он еще не знал.

Сидя в теплом зале, вдыхая ароматы, доносившиеся из кухни, Вольф ощущал сводивший нутро невыносимый голод, но не решался попросить еды. Сжав край старой войлочной накидки, он смотрел на побелевшие кончики пальцев, стискивал зубы и сам не заметил, как начал дрожать.

Хлопнула дверь. Вольф очнулся: подскочил от неожиданности и уставился на вошедшую женщину. Невысокая, закутанная в пыльный дорожный плащ, незнакомка прошла к свободному месту, села на скамью и обвела зал задумчивым взглядом. Ее лицо оказалось столь обычным, неприметным, что, наклонившись почесать Пса, Вольф тут же забыл все черты.

Девчонка-подавальщица поставила перед незнакомкой грубую кружку и ушла. Из-под широкого рукава дорожного плаща показалась тонкая кисть с длинными пальцами, и Вольф заметил, как ноготь на одном из них почернел и превратился в загнутый коготь. Женщина опустила его в кружку и стала помешивать пиво, что-то бормоча.

Вольф никогда такого не видел, но мать порой пугала его рассказами о злых старухах, живущих в горах. Она говорила, что Светоч отвратила от них свой лик и потому, лишенные ее благостного сияния, они научились говорить с неразумными тварями и служить господину Блицерону.

Пес выбрался из-под стола и потрусил прямо к незнакомке, стоило той едва заметно поманить его. Вольф попытался поймать названого брата за хвост, но лишь потерял равновесие и неуклюже свалился на пол. Сидевший рядом мастер Фило, хозяин крошечной хлебной лавки, который всю зиму подкармливал Вольфа черствыми корками, схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги.

— Убьешься ведь, — пробасил он.

Вольф лишь кивнул, не отрывая взгляда от женщины, тонкие пальцы которой уже ерошили шерсть на большой голове Пса.

«Если Пес признал ее, бояться нечего», — рассудил Вольф и тоже пошел вперед.

Медленно, шаг за шагом, он приближался к незнакомке на полусогнутых ногах, всем своим видом выражая уважение и покорность. Будь у него хвост, он бы трусливо его поджал. Никто и никогда не относился к Вольфу откровенно плохо, людей он не боялся, но она...

Взгляд светлых глаз, казалось, прожигал дыру прямо в центре лба. Вольф даже потер это место потемневшими от грязи пальцами — вдруг на коже появилась рана?

Незнакомка же, вглядываясь в его чумазое лицо, продолжала поглаживать Пса.

* * *

Она пришла сюда не просто так. Будь ее воля, ни за что бы не покинула уютный дом в корнях госпожи, но пару дней назад они с Хедой бросали кости, и боги оказались не на ее стороне. Проиграв и отругав соперницу всеми бранными словами, которые только знала, Герда собрала дорожный мешок и отправилась в путь.

Как строился Альтфурт, Герда видела: сперва толпа грязных оборванцев обосновалась недалеко от брода, по которому можно было пересечь реку Айбенфлусс верхом, затем к ним наведались люди в одеждах почище. На сюрко^[1] тех людей горело красное солнце, и, едва разглядев их, Хеда сказала: «Запомни мои слова: глазом моргнуть не успеешь, как они загадят все вокруг!»

И Хеда оказалась права.

Сперва лагерь грязных оборванцев разросся и стал походить на деревню. Затем люди с солнцем на груди заявились снова, а с ними — десятки груженных камнем повозок. Закипела работа. Довольно скоро в тогда еще безымянном поселении появилась Часовня Пламени, а вместе с ней и служители Светочи. Жалкому подобию города дали название Альтфурт, жители устроили шумную пирушку, затем драку, а спустя несколько дней люди короля и Прелаты Пламени уехали, оставив на службе одного тощего, испуганного Факельщика.

Годы шли, жителей в Альтфурте становилось больше, но Хеда любила повторять: «Городишко как был смрадной дырой, так и остался».

И она снова была права.

Герда убедилась в этом, едва приблизившись к переброшенному через Айбенфлусс шаткому мосту: в нос ударил запах нечистот, скотины и рыбы, которую ловили местные выше по течению. Ночные горшки опорожняли прямо в реку, на берегу которой женщины стирали белье и одежду, из реки же брали воду для домашних нужд. У деревянных стен, возведенных вокруг города, скопился мусор, над которым кружили мухи.

«Лучше бы меня просто бросили в яму со змеями!» — думала Герда, пробираясь по узким улицам к постоялому двору.

Ее нрав с годами становился только хуже, а необходимость выйти из леса к людям портила и без того далеко не благостное расположение духа.

Мутное пиво, поданное девчонкой, воняло кислятиной, и пить его Герда не собиралась. Нашептав пару слов, она отставила кружку в надежде, что хозяйка двора окажется скрягой и, увидев, что напиток не тронут, велит подать его кому-то еще. Этому «кому-то» не поздоровится — Герда всегда знала, что делала.

Старый тощий пес снова боднул ее тяжелой головой, требуя внимания. Его хозяин, такой же грязный и худой, прижался спиной к соседнему столу и таращился на Герду, поджав потрескавшиеся губы. Несуразный, большеголовый... Герда фыркнула и хотела было отвернуться, но вспомнила, зачем пришла. Медленно, нехотя она протянула мальчишке руку и тихо приказала:

— Подойди.

Тот бросил вопросительный взгляд на пса и сделал несколько робких шагов. Двигался он странно: на полусогнутых ногах, втянув голову в плечи. Вокруг больших глаз залегли тени, а на покрасневших веках Герда разглядела болячки. Густые черные лохмы скатались в колтуны, шея посерела от грязи. Казалось, ребенок никогда не видел ни воды, ни мыльного корня^[2].

— Сколько тебе лет? — Герда поморщилась, унюхав вонь давно не мытого тела.

— Не знаю. — Говорил мальчишка тихо и хрипло.

«Больной наверняка. Умрет еще до того, как я покажу его Хеде, — подумала Герда. — Еще и вшей притащит, а то и блох... К тому же он слишком взрослый».

— У тебя есть братья?

Мальчишка мотнул головой, открыл рот, но тут же захлопнул его, так ничего и не сказав.

«Еще и разумом больной. — Герда поморщилась. — Нет, так не пойдет».

Достав из мешочка на поясе монету, она дала ее мальчишке, стараясь не касаться его грязных ручонок пальцами.

— Поешь, — бросила Герда, поднявшись со скамьи.

В зал ввалилась толпа мужчин. Громко переругиваясь, они направились к дальнему столу, расталкивая не успевших отойти в сторону подающих девок и пихая в спины завсегдатаев. Один из мужчин толкнул мальчишку, тот упал, монета покатилась по полу. Он потянулся за ней, но еще один громила, проходивший мимо, сперва пинком загнал монету под соседний стол, а затем придавил каблуком пальцы ребенка.

Пес подобрался, готовясь напасть, но Герда первой отпихнула мужчину, услышав жалобный стон. Тот пошатнулся, но, вернув равновесие, осклабился и лишь пожал плечами:

— Не заметил его.

Дождавшись, пока старшие рассядутся и освободят проход, мальчишка встал на колени и заполз под стол. Герда наблюдала за его тщетными попытками достать монету со смесью стыда и отвращения к окружавшим ее людям. Как плохо должен жить ребенок, чтобы покорно терпеть такое отношение?

Она сама не поняла, как снова уселась на скамью и придвинула к себе кружку с кислым пивом. Мальчишка выбрался из-под стола и наблюдал за ней, приоткрыв рот. Пара слов, несколько шепотков, плевок в мутную дрянь, которую ей подали, — вот и все, что сделала Герда, но спустя несколько мгновений мужчина, едва не сломавший мальчишке пальцы, вдруг выскочил из-за стола и бросился на улицу.

— Пойдем, — приказала Герда. — Покажешь, где живешь.

Плотнее запахнув плащ, она сделала несколько шагов, но ни пес, ни ребенок за ней не пошли. Развернувшись, Герда вперилась в чумазое лицо мальчишки своим самым грозным взглядом и повторила:

— Иди за мной, если не хочешь гнить здесь до самой встречи с господином Блицероном.

Она видела, как в несуразно большой голове крутятся мысли, как тонкие пальчики теребят край накидки. Заметила Герда и полный смятения взгляд, брошенный мальчишкой на пса. Удивительно, но тощий кобель, изобразив подобие кивка, поднялся с пола и потрусил к Герде. Мальчишка пошел за ним.

Они вместе покинули постоялый двор. Солнце скрылось за тучами, начал накрапывать дождь. Герда брезгливо переступила через растянувшегося у порога мужчину, заблевавшего все вокруг. Из его рта лезли черные жабы.

* * *

Сперва Вольф шел за незнакомкой молча и безропотно, но, когда впереди замаячили городские ворота, он остановился и потянул Пса за хвост. Тот замер рядом, посмотрел на маленького названого брата, затем — на шагавшую впереди женщину в плаще, и гавкнул. Его хриплый голос Вольф слышал нечасто: мать запрещала Псу лаять, а когда тот не слушался, колотила его всем, что попадалось под руку.

Незнакомка резко развернулась и уставилась на переминающегося с ноги на ногу Вольфа.

— Что? — спросила она. — Тебе лучше не отставать.

Он лишь пожал плечами и мотнул головой. На его языке это означало что-то вроде «не могу идти дальше», но, как и ожидалось, женщина его не поняла.

— Или говори, или проваливай.

Проваливать Вольфу совсем не хотелось. Его крошечное сердечко сжалось, когда он подумал о том, что приключение закончится, так и не начавшись, но странное, щемящее чувство все же тянуло его домой.

— Мама, — выдохнул он, поморщившись от звука собственного голоса.

Текучее, незапоминающееся лицо незнакомки не смягчилось, но в глазах появилось что-то вроде понимания. Она подошла ближе, присела перед Вольфом и брезгливо отпихнула морду Пса, из пасти которого капали слюни.

— Значит, ты не сирота?

Он не знал, что такое «сирота», потому буркнул:

— Я Вольф.

— Вольф... — повторила женщина, будто смакуя его имя. — А я Герда.

Важно кивнув, он попытался присесть и поклониться одновременно — видел, что так делали люди в тяжелых железных одеждах, время от времени приезжавшие в город. Но он наблюдал за ними недостаточно внимательно, потому не был уверен в правильности своих движений. Вольфу казалось, что нужно понравиться Герде, и, когда та рассмеялась, он смущенно спрятал руки за спину и отступил на шаг. К щекам прилило горячее, в носу защипало.

— Манерам тебя не обучали, — сделала вывод Герда, отсмеявшись. — Но попытка вышла неплохая, звереныш.

Она выпрямилась, поправила капюшон и обвела взглядом улочку. Вольф заметил, как ее лицо скривилось, словно она наконец учуяла запах гниющей рыбы и дерьма, сегодня почему-то особенно мерзкий. Ему стало мучительно стыдно перед ней, ведь он тоже жил в этом городе, а значит, был его частью.

— Слушай внимательно, — вдруг начала Герда, уставившись на него своими странными меняющимися глазами. — Я могу забрать тебя отсюда, забрать туда, где нет ни каменных стен, ни Часовен Пламени, ни матери. Я обучу тебя всему, что знаю, а после отправлю туда, куда попасть ты даже не мечтал. Твоя жизнь обретет смысл, звереныш. — Помолчав, она добавила: — Ты можешь пойти со мной, а можешь остаться здесь, решать тебе.

Вольф не понимал, что такое «смысл», но слова Герды счел важными. О будущем он никогда не думал, ему казалось, что жизнь — это бесконечные скитания по улицам, борьба с голодом и редкие посиделки на постоялом дворе. Он видел взрослых, видел их усталые лица, мозолистые руки, не знал наверняка, но чувствовал, что каждый день они выживают так же, как выживает он сам, и картина эта казалась безрадостной. О том, что будущее можно изменить, Вольф не только не мечтал — даже не подозревал.

— Мама, — повторил он, махнув рукой в направлении дома.

— Беспокоишься, значит, — заключила Герда. — Что ж, отведи меня к матери. Мне есть что ей предложить.

На мгновение Вольф замешкался — вспомнил, как выглядит их дом. Как наяву почувствовал запах прелой соломы и сырости, будто со стороны увидел свой прохудившийся тюфяк, брошенный в углу, едва теплящийся огонь в очаге, вдохнул кислую вонь ночного горшка, смешанную с вонью пива...

Герда сжала его плечо, сильными пальцами подцепила подбородок и заставила Вольфа поднять глаза.

— Стыдишься, — выдохнула она. — И откуда это в тебе?..

Цокнув языком, Герда смочила слюной край рукава и начала тереть щеку Вольфа.

— Раз стыдишься, значит, не оскотинился, — бормотала она, оттирая грязь. — Удивительно...

Закончив и окинув Вольфа внимательным взглядом, Герда легко толкнула его и снова приказала:

— Отведи меня к матери, звереныш. Не хочу задерживаться в этой дыре ни одного лишнего мгновения.

Пес потрусил вперед, изредка оглядываясь, чтобы убедиться, что Вольф и Герда следуют за ним. Виляя облезлым хвостом, он вел их по улицам, выбирая те, где почти никогда не было людей. Как и Вольф, Пес не любил встречаться с ними вне двора Синего Ганса, справедливо полагая, что такая встреча может закончиться тумаками и болезненными пинками. И если Вольфа предпочитали не трогать, ограничиваясь толчками или плевком под ноги, то Псу доставалось часто.

Всю дорогу Вольф мучительно размышлял. Он бросал на Герду косые взгляды, до крови кусал губы, отрывал кусочки кожи у ногтей, из-за чего пальцы вскоре начали ныть. Только любопытство заставляло его идти вперед, любопытство и слабая, крошечная искра надежды на то, что жизнь может стать лучше. Вольф плохо понимал, как может выглядеть это «лучше», но мысленно цеплялся за зыбкие образы. Вдруг там, в месте, о котором говорила Герда, будут еда и новый тюфяк, набитый свежей соломой?

Мать встретила их на пороге. Она зябко куталась в плащ, который использовала вместо одеяла, и выглядела еще более изможденной, чем обычно.

Вольфа оттеснили в сторону. Несколько мгновений две женщины просто разглядывали друг друга, а затем Герда медленно произнесла:

— В этом доме нет мужчины.

Вольф заметил, как вздрогнула мать. Плотнее закутавшись в плащ, она поджала и без того тонкие губы, горделиво приподняла подбородок и... не ответила. Продолжила молча сверлить Герду тяжелым взглядом.

— Если ты продолжишь увиваться за ним, ничего хорошего не произойдет. — Голос Герды звучал спокойно, уверенно. — Он не оставит жену ради тебя.

Взгляд матери потемнел, брови сошлись над переносицей, но с губ не сорвалось ни слова.

— Былого величия не вернуть подобным путем, — продолжила Герда. — Но теперь я вижу, откуда в мальчишке эти не присущие простолюдинам гордость и стыдливость. Ему шепчет кровь.

— Вёльва, — прошипела вдруг мать.

Это слово Вольф уже слышал от нее и от Факельщика из Часовни Пламени. Старухи, живущие в лесах, старухи, пляшущие на вершинах гор, призывая весну. Страшные, жуткие...

— Не вёльва, — возразила Герда. — Но вам очень нравится называть так всех подряд.

— Я расскажу о тебе Факельщику, — пригрозила мать. — Он призовет Неопалимых.

— И они убьют половину женщин в Альтфурте, а вместе с ними и тебя, когда поймут, что никакой вёльвы здесь нет и не было. — Герда пожала плечами.

— Что тебе нужно?

Вольф притих. Он чувствовал, что вот-вот решится его судьба.

— Мальчишка, — просто ответила Герда.

— Нет, — отрезала мать.

— Я могла просто увести его, и тебе это известно.

— Но не увела.

Вздохнув, Герда подошла к порогу и остановилась прямо напротив матери Вольфа. Несколько мгновений она всматривалась в ее лицо, а затем провела рукой по воздуху на уровне ее живота.

— Вот как... Что-то скверное уже произошло, верно?

На полусогнутых ногах Вольф подобрался ближе и присел на корточки у чахлого куста. Он отчаянно не хотел ничего упустить, его сердце колотилось в груди так сильно, что дрожали руки.

Не дождавшись ответа, Герда продолжила:

— Еще один рот. Подумай об этом.

— Не твое дело, — прошипела мать, неловким движением прикрыв живот. — Убирайся.

— Ты не живешь в чудесном мире, где мужчины бросают жен ради таких, как ты, — неожиданно жестко сказала Герда. — Я предлагаю тебе выход. Выход и...

Порывшись в складках плаща, она вытащила позвякивающий мешочек и протянула матери Вольфа. Та уставилась на него с недоверием, а затем выпалила:

— С рассветом монеты превратятся в дерьмо! Я не попадусь на эту уловку.

— Дерьмом набита твоя голова, — проворчала Герда. — Просто возьми деньги и отпусти мальчишку.

— Ни за что.

Вольф наблюдал за перепалкой и снова кусал губы. Он боялся за мать, но еще сильнее боялся, что Герда просто уйдет. Эти чувства с трудом уживались внутри, ему хотелось закричать, чтобы выплеснуть их, но он молчал.

— Деньги и подарок для ребенка, — выдохнула та. — Ты знаешь, как дорого это предложение.

Мать прищурилась, маска безразличия и презрения треснула, и сквозь нее проглянуло... волнение? Вольф подался вперед, жадно ловя каждое слово.

— Подарок... — выдохнула мать, боязливо покосившись на видневшуюся вдали крышу Часовни Пламени.

— Он стоит куда больше, чем твой дом, этот проклятый мешок с монетами и вся жизнь мальчишки. — Герда хмыкнула. — И ты знаешь, что я говорю правду.

Мать посмотрела на Вольфа. Тот хотел подойти к ней, но, выпрямившись, передумал и снова присел, вжался спиной в колючий куст. Что-то было в ее глазах... Не безразличие, не привычное раздражение. Однажды Вольф видел, как мальчишки постарше забивали камнями собаку, и взгляд окровавленного, загнанного в угол животного навсегда отпечатался в его памяти.

Именно так мать смотрела на него. Как измученный зверь, потерявший всякую надежду на спасение.

— Внутри есть колыбель? — спросила Герда.

Мать кивнула. Она пяткой надавила на дверь, та открылась, и Вольф снова попытался пересилить себя и подойти к порогу, но так и не сдвинулся с места. Он сидел и наблюдал за тем, как Герда входит в дом, как мать идет за ней и плотно закрывает дверь, отрезая его от жизни, которую он не любил, но к которой успел привыкнуть.

Поднявшийся ветер принес запах речной воды и вонь рыбьих потрохов. Пес вскинул большую голову и заскулил — он был голоден. Вольф с тоской вспомнил, что так и не сумел раздобыть еды, и обхватил себя руками, стараясь унять невесть откуда взявшуюся дрожь.

Вскоре Герда вышла из дома. Одна.

— Вставай, звереныш. Пора идти.

Вольф медленно выпрямился, но с места не сдвинулся.

— Мама? — только и спросил он.

— Пойдем. — Герда обернулась и поманила его рукой. — Ты все равно ничего не поймешь.

Понять Вольф мог, потому упрямо поджал губы и продолжил стоять на месте, положив ладошку на голову Пса. Вздохнув, Герда бросила:

— Я купила тебя. Теперь ты мой. Понятно? И мы вместе уходим из Альтфурта.

«Вместе». Вольфу понравилось, как это прозвучало. Они с матерью «вместе» никогда не были, он всегда был «сам».

— Пес тоже.

Герда всплеснула руками.

— На что мне эта больная тварь?

— Пес тоже, — упрямо повторил Вольф.

Будто понимая, что решается и его судьба, Пес тяжело поднялся и нерешительно завилял облезлым хвостом. Он старался понравиться Герде.

— Об этом мы с твоей матерью не договаривались. С другой стороны... — Герда фыркнула. — С другой стороны, я знатно переплатила за твою жалкую шкуру, звереныш. Бери своего пса и пойдем.

И Вольф пошел. Он несколько раз оглянулся, ожидая, что мать передумает, но дверь дома так и не открылась. Новая жизнь манила его и пугала, сердечко колотилось в груди, он обтирал влажные от пота ладошки о торчавшие из-под старой котты^[3] брэ^[4] и торопливо бежал за Гердой, но что-то... Что-то заставляло его оборачиваться снова и снова.

Он был слишком мал и не понимал, что пережил первое в жизни предательство.

Глава 2

Отдыхать ему Герда не позволяла — тащила за собой до тех пор, пока Вольф не рухнул на землю. Глаза закрылись сами собой, и даже отборная ругань Герды не смогла заставить его подняться и продолжить путь.

Они шли не так долго, как могло показаться. Стены Альтфурта пропали из виду на закате. Солнце скрылось за горизонтом, а луна начала свой путь и теперь висела на краю темного небосвода. Взрослый человек мог легко преодолеть это расстояние, почти не устав, но Вольф был ребенком. Очень голодным ребенком.

— Не заставляй меня жалеть о том, что я купила тебя. Вставай.

Вольф замотал головой и свернулся калачиком на земле. Он не мог пошевелиться, живот ныл от тупой знакомой боли. Эта боль преследовала его всю жизнь.

— Когда ты в последний раз ел? — вдруг спросила Герда.

От жгучего стыда к щекам прилила кровь. Вольф рыкнул и обхватил себя руками. Сил хватило, только чтобы открыть глаза.

— Весь в мать, — заключила Герда.

Раздался шелест ткани, затем на землю перед Вольфом упал небольшой сверток. Пес тут же обнюхал его и заметно повеселел — завилял хвостом, движения стали резкими. Старший названый брат дурачился: мотал головой, порыкивал, толкал сверток носом и снова мотал головой. С трудом сев, Вольф развернул жирную на ощупь ткань и удивленно уставился на кусок сыра, к которому приклеились две полоски сухого на вид мяса.

— Ешь, — приказала Герда.

Она тоже села на землю. Капюшон полностью скрывал ее лицо. Вольфу показалось вдруг, что под ним не просто тень, а что-то живое, но урчание в животе заставило его отбросить посторонние мысли и вцепиться в кусок сыра. Сперва он хотел просто вгрызться в манящую, пахнущую молоком мякоть, но острие стыда вновь впилось в сердце. Заставив себя остановиться, Вольф разломил кусок на три почти равные части и протянул одну из них Псу. Тот тут же схватил свою долю и проглотил ее. Второй кусок Вольф протянул Герде. Он не видел ее лица, но заметил, что, прежде чем принять сыр, она замешкалась.

— Щедрый, да? — пробормотала Герда. — Нет, другое... Это не щедрость.

Вольф пожал плечами и наконец вонзил зубы в странную рыхлую мякоть. Такого сыра он не пробовал — в Альтфурте сыровары приносили на рынок жесткие желтые куски, которые жевались с трудом. Этот же сыр таял во рту, оставляя нежный привкус молока.

Пес боднул его головой — просил еще. Голод не унялся, но Вольф протянул остатки сыра на ладони, позволив названому брату съесть их и облизать его руку.

— Сдохнешь, но поможешь ближнему, да? — Герда фыркнула и подцепила ногтями оставшуюся на жирной ткани полоску мяса. — На, возьми. И не смотри на меня так.

Вольф отвел взгляд, но от предложенной еды не отказался. Жевал до тех пор, пока Герда не подалась к нему и не подняла верхнюю губу, беззастенчиво разглядывая зубы.

— Недостающие выбили или они выпали сами?

Собравшись, Вольф выдохнул:

— Выпали.

— Хорошо. Новые вырастут крупными. Славно.

Вольф доедал мясо. Пес устроился было подле него, но Герда толкнула его носком сапога.

— Никакого сна. Мы должны добраться до госпожи к рассвету. Ты тоже, слышишь? Не смей спать, звереныш, вставай!

Схватив Вольфа за шкирку, Герда резко поставила его на ноги. Он пошатнулся, бросил на нее удивленный взгляд, но покорно кивнул. Ему казалось, что нравиться ей очень важно, что, если он поведет себя неправильно, она просто отправит его обратно, в провонявший рыбой Альтфурт, а возвращаться он не хотел. Ему понравилось дышать чистым воздухом за стенами города, понравилось чувствовать себя героем старых легенд, которые он слышал от пьяных завсегдатаев двора Синего Ганса. Многие из них начинались именно так: герой покидал дом и отправлялся искать приключения. О том, что чаще всего в странствиях герой находил только кошмары и смерть, Вольф старался не думать.

Они шли довольно долго. Ноги Вольфа заплетались, глаза опять закрывались сами собой. Утолив голод, он захотел спать, но не смел отставать от бодро шагавшей Герды. Пес плелся рядом — он тоже устал. Вольф видел, как безжизненно обвис его хвост, как опустились обычно настороженно приподнятые уши.

Он сам не понял, как упал. Кажется, просто моргнул и тут же уснул. Зубы клацнули, когда подбородок ударился о твердую землю.

— Какой же ты дохлый.

Вольф с трудом приподнял голову и уставился в темноту, клубившуюся под капюшоном. Лицо Герды полностью исчезло, поглощенное чем-то текучим, живым, непонятным.

— Забирайся. — Она присела рядом, подставляя ему спину. — Давай, пока я не передумала.

Кое-как поднявшись, Вольф обхватил ее шею, прильнув грудью к грязному дорожному плащу. Герда подхватила его под колени, резко выпрямилась и продолжила путь, не говоря больше ни слова. Вольф положил подбородок на ее плечо и закрыл глаза. Вскоре он уснул.

* * *

Из сна Вольфа вырвали — Герда ссадила его со спины, он не устоял на ногах и упал в пожухшую траву.

Приподняв голову, он принюхался. Людьми не пахло. Он не чувствовал и привычного смрада — пота, рыбы, испражнений и помоев. Пряные запахи леса заставляли голову кружиться.

Пес, повалившись на землю, терся мордой о листву и повизгивал, словно щенок. Он пытался стереть с себя вонь Альтфурта, и Вольф полностью разделял это желание. Но стоило ему начать возиться, вываливаясь в лесном мусоре, как Герда схватила его за ухо и до боли выкрутила.

— Ну уж нет! — прошипела она. — Немедленно поднимайся!

Одурманенный свежим воздухом, Вольф решил, что это новая игра, и, встав на колени, потянулся к Герде, чтобы ее обнюхать. Звонкая оплеуха заставила его отпрянуть. Он прижал ладошку к пульсирующей щеке и униженно зарычал.

Герда схватила его за грудки и притянула к себе.

— Первое, что ты должен уяснить: я не позволю тебе вести себя как собака!

Вольф кивнул. Он не ждал иного обращения. Его били и прежде, но чаще кулаками, потому обида на Герду тут же прошла.

— Не смей обнюхивать людей, нужду будешь справлять только в ночной горшок или яму, и если я увижу, что ты вывалялся в падали...

Он кивал. Соглашался. Мог бы и хвостом вилять, будь он у него.

— И никому не говори, что я тащила тебя на спине, — бросила Герда, выпрямившись. — Ясно?

Кому он мог рассказать об этом? Вольф не знал, потому кое-как отряхнул одежду от налипшей листвы и расправил плечи, всем своим видом показывая, что готов сделать все, что она прикажет.

— Пойдем.

Лес обступал узкую тропу, найти которую не представлялось возможным, если наверняка не знать, что она там есть. Туман стелился по земле, окутывая ноги, первые лучи восходящего солнца с трудом разгоняли мрак, поселившийся меж стволов старых деревьев.

Вольф сразу понял, что они добрались до госпожи, и даже не потому, что у огромных вырвавшихся из-под земли корней дуба-великана стояла женщина, зябко кутавшаяся в плащ. Она была крупнее Герды, хоть старость и скрутила ей спину. Длиннорукая и суровая, незнакомка казалась высеченной из древней древесины, а морщины на ее лице удивительно напоминали кору дуба, возвышавшегося за ее плечами. От самого дерева исходило что-то, названия чему Вольф дать не мог: волны силы, дурманящий запах смолы и едва уловимый аромат тления.

Они не успели приблизиться — поджидавшая их женщина уперла руки в бока и рявкнула:

— И кого ты притащила? Он слишком взрослый!

— Не слишком! — в тон ей бросила Герда. — Или ты хотела возиться с младенцем?

— Так и знала, что следовало пойти с тобой! — Женщина плюнула на землю. — А что, если у него крутой норов? Его придется переломить, переделать...

— Нет у него никакого норова! Он дикий звереныш, воспитанный собакой!..

— Он еще и неразумный?!

— Это ты неразумная, если думаешь, что я могла притащить сюда хворого...

— Я?! Ты, старый мешок с жабами, следи за тем, что говоришь!..

Вольфу казалось, что эта ссора завязалась давно, а теперь они просто продолжают ее. Герда размахивала руками, а незнакомка то и дело плевала ей под ноги и шипела.

— ...мало времени!

— Закрой свой рот, Хеда! — гаркнула Герда. — Да, он ровесник львенка, но так даже лучше!

— Лучше?! Мы должны обучить его! Это займет годы!

— Придется поторопиться!

— Ах, поторопиться?! Сейд — не то, что изучают в спешке, старая ты...

Порыв ветра сорвал с головы Герды капюшон, седые волосы рассыпались по ее плечам. Вольф уставился на нее и наконец сумел разглядеть лицо: уже немолодое, испещренное морщинами, с тонкими поджатыми губами и складками вокруг рта. В Альтфурте он видел множество стариков, но таких пронзительных, ясных глаз не было ни у одного из них.

— Довольна? — Герда откинула волосы за спину.

— Буду довольна, когда ты уведешь мальчишку туда, откуда его притащила.

— И не подумаю.

— А я и не подумаю его обучать!..

— У тебя нет выбора, глупая ты подошва!

Они продолжили спорить. Вольф отступил в тень, присел и обхватил шею Пса руками. Ему не нравилось, когда старшие ругались, но в перепалке между старухами не ощущалось настоящей злобы — только упрямство.

— У тебя все равно нет выбора! — повторила Герда. — У нас не осталось времени. Либо этот звереныш, либо львенок окажется один на один со сворой голодных псов!

Кажется, эти слова привели Хеду в чувство. Пожав плечами, она еще раз плюнула на землю и прошипела:

— Мы пожалеем.

— Не раньше, чем попробуем сделать хоть что-то. Гебхард погиб и...

— И в этом нет нашей вины! — вновь разъярившись, гаркнула Хеда. — Он был обучен лучше, чем все его предшественники!

— Но спрашивают с нас! — в тон ей сказала Герда. — Погляди на мальчишку. Он не так плох, клянусь своими последними зубами.

Она подошла к Вольфу, рывком поставила его на ноги и сжала челюсть пальцами, заставив повернуться к Хеде.

— Он выглядит смышленым, пусть и рос с собакой.

Хеда поджала губы и раздраженно убрала кудрявый седой локон за ухо. Как она ни старалась сохранять злобное выражение лица, Вольф заметил перемену в ее взгляде. Он всегда подмечал такие мелочи: если вовремя не понять, что старший в скверном расположении духа, можно схлопотать затрещину, а то и пинок.

— Мы не должны ошибиться, — наконец сказала Хеда. — Пока мы возимся, отравленные кинжалы целятся в спину правителя.

— Я знаю об этом не хуже тебя, — буркнула Герда. — Надеюсь, Светлейший сумеет оградить его. — Помолчав, она сказала: — Нужно нагреть воды, от мальчишки несет псиной.

— Только псиной? — Хеда коснулась одного из огромных корней.

Вольф во все глаза наблюдал за тем, как в их кажущемся беспорядке появляется скрытый проход. Вскоре Хеда юркнула туда с подозрительным проворством.

— Вёльвы... — выдохнул он.

Герда отвесила ему подзатыльник и фыркнула:

— Не вёльвы. Они обычно не покупают детей у матерей, а просто уводят их, чтобы съесть.

Вольф похолодел и вцепился пальцами в шерсть Пса. Быть съеденным ему не хотелось.

— Расслабь плечи, звереныш. Ты нужен нам живым. Пока. — Герда подтолкнула его. — Иди, тебе нужно помыться. В моем доме не будет жить существо, воняющее подобным образом.

— Пес?.. — Вольф потянулся к названому брату.

— Его накормят.

— Пес!..

Герда зарычала сквозь сжатые зубы, а затем плюнула на землю, совсем как Хеда.

— Пес, Пес! — передразнила она. — Тебе придется привыкнуть жить без собаки, звереныш.

Мысль, что Пса не будет рядом, острым шипом вонзилась в сердце. Вольф прикусил задрожавшую губу, но горечь оказалась слишком велика — он разрыдался, да так, что заглушил своим ревом и шумящую под порывами ветра листву, и стрекот просыпающихся насекомых.

— Хватит! Прекрати! — Герда зажала уши. — Прекрати, кому говорю!..

Из прохода в корнях выглянула Хеда. Окинув их взглядом, она шустро выбралась, обломила низко свисавшую тонкую ветвь и двинулась к ним. Вольф сразу почувствовал, что ничем хорошим для него это не обернется, потому бросился прочь, на бегу вытирая сопли рукавом.

— Стой, звереныш!..

Что-то обвило ноги, и Вольф упал, больно ударившись о землю грудью и подбородком. Он застонал, перевернулся на спину и уставился на молодые побеги, опутавшие его ступни и голени.

— А теперь... — подоспевшая Хеда схватила его за шиворот и приподняла. — Теперь ты должен запомнить: если попытаешься сбежать, мы отправим за тобой голодные тени, которые разорвут тебя на части быстрее, чем ты покинешь лес. Усвоил?

Вольф кивнул. Спорить с Хедой почему-то не хотелось.

— Пойдем. — Она поставила его на ноги и толкнула в спину. — От тебя правда воняет.

— Пес... — проскулил Вольф.

— Стоит на своем, — заметила Герда. — Достигнет козлячьего возраста — и создаст всем вокруг много, очень много проблем.

— Если доживет. — Хеда снова толкнула Вольфа, заставив его спуститься по корням к проходу. — Но, знаешь, Герда, из всех качеств, присущих людям, упрямство — не самое дурное.

— Еще бы мне не знать, я же живу с тобой под одной крышей.

— Ты, мешок с дохлыми жабами!..

Под звуки вновь завязавшей перепалки Вольф вошел в открытую дверь дома в корнях госпожи.

* * *

— Ты должен научиться пользоваться ложкой, читать и писать, прислуживать, если понадобится. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Вольф покачал головой — он был слишком впечатлен тем, что по мановению тонкого свежесрезанного прутика Хеды большая деревянная бочка сама собой наполнилась водой. Слова Герды никак не доходили до его разума.

— Еще и читать не умеет, — проворчала Хеда, сидевшая у очага в углу. — Бесполезный мальчишка...

— Читать умеет не каждый князь, — напомнила ей Герда. — Дело пары месяцев.

— Пары месяцев? Ты слишком сильно веришь в него.

Пока старухи переругивались, Вольф разглядывал низкий деревянный потолок, тяжелые балки, увешанные травами и выделанными шкурами мелких животных, и вдыхал запах мыльной травы, которой его натирала Герда. Сколько Вольф себя помнил, он всегда мылся в грязной речушке недалеко от города, а зимой, бывало, неделями ходил в одной и той же одежде, покрываясь грязью. Его тело сильно чесалось, но он знал, что, если пожалуется на это, мать обольет его холодной водой и разотрет жесткой тряпкой, потому молчал и к весне превращался в заросшее неопрятное существо, больше напоминавшее зверя, чем человека.

— Так-то лучше, — пробормотала Герда. — Дай-ка посмотрю на тебя!

Она взяла его за подбородок и заставила поднять голову. Стекающая с волос вода заливала глаза, но Вольф старательно смаргивал ее.

— А ты не так уж и уродлив, — заключила она, цокнув языком. — Вольф...

— Еще не волк, так, всклокоченный, недоедающий щенок, — вставила Хеда.

— Но мы вырастим из него зверя. Вылезай и иди к огню. Если подхватишь болезнь легких, я лечить тебя не стану.

Герда помогла Вольфу выбраться из бочки, дала ему большой кусок жесткой ткани и повернулась к мирно дремавшему у двери Псу.

— Теперь ты! Иди сюда, кому говорю?..

Вольф подобрался к очагу и присел рядом с огнем, сжимая ткань в руках. Он с удивлением разглядывал свои пальцы — они никогда не были такими чистыми. Факельщик учил жителей Альтфурта, что телесная чистота важна так же, как духовная, но мать Вольфа пренебрегала купанием, заявляя, что это портит здоровье. Так думали многие, потому купальни, построенные неподалеку от Часовни Пламени, почти всегда пустовали. Единственное, чего добился Факельщик, — принудительного мытья жителей каждый зоннтаг^[5] перед утренними молитвами. Он наотрез отказывался впускать в Часовню Пламени людей, не посетивших купальни, а некоторых даже сек плетью в назидание остальным.

— Иди-ка сюда.

Покосившись на Хеду, Вольф нехотя придвинулся к ее ногам. Эта женщина ему не нравилась, а он, кажется, не нравился ей.

— Почему ты не обтерся? — ворчливо спросила она. — И прикрой промежность, мать не рассказывала тебе, что не стоит показывать это всем подряд?

По неизвестной Вольфу причине его щеки опалило жаром. Он неловко протер грудь куском ткани, а затем положил его на колени, чтобы прикрыться.

— Тебя когда-нибудь расчесывали? — спросила Хеда.

Вольф покачал головой.

— Тогда терпи.

И он терпел. Сжимал зубы, жмурился, но не издал ни звука, пока деревянный гребень драл его волосы.

— Странно, что у него нет вшей, — заметила Хеда, продолжая безжалостно терзать его голову.

— Или блох, — добавила Герда, обтиравшая Пса большим куском мешковины. — Он трется подле этой шавки всю жизнь.

— Пес-то нездешний, заметила? Привезли из других земель, как думаешь? — Причмокнув губами, Хеда недовольно спросила: — А у него есть блохи?

— Нет. Как ни странно. Все, иди гуляй. Как же воняет мокрой псиной...

Герда открыла дверь, впуская в дом прохладный воздух. Пес улегся на пороге, Вольф позавидовал ему — он бы тоже хотел просто лечь рядом и уснуть, но Хеда продолжала копаться в его волосах.

— Погляди, какие длинные.

Герда подошла к очагу и провела пальцами по прядям. Вольф непроизвольно потянулся за ее прикосновением, за что тут же получил тычок в плечо.

— Ты не собака, звереныш, если тебе нужна ласка, попроси о ней словами, — проворчала Герда. — Густые, да. Удивительно.

— Не похож он на обычного грязноротого мальчишку, — вдруг пробормотала Хеда.

— Тоже заметила, да? — Герда продолжала поглаживать Вольфа по волосам, и он прикрыл глаза. — Его мать держится так же. Нос задрала, а сама ни жива ни мертва, едва стоит на ногах от голода. А в чреве, в чреве-то еще один рот.

— Вот как, — выдохнула Хеда.

— Поглядела в ее глаза, а там не о детях мысли, а о мужике каком-то. От него и понесла, так мне думается.

— Этот-то обузой ей был, получается?

Вольф почувствовал, как пальцы Герды напряглись. Она помолчала, а затем ответила:

— Получается, так.

— Неужто из жалости забрала его с собой? — На этот раз в голосе Хеды не было насмешки.

— Я и в его глаза поглядела, старая ты язва. Щенок на вид, но нутро словно из стали отлито. Жаль оставлять было, пропал бы, сдох где-нибудь. А так... — Герда хмыкнула. — Хоть какой-то будет толк от того, что он на свет появился.

«Выходит, от жизни должен быть толк?» — подумал Вольф, прислушиваясь к разговору.

Прежде ему не доводилось об этом размышлять. Он видел, как живут старшие, видел, как мужчины гнут спины, как женщины днями и ночами занимаются домом и детьми. Ему казалось, что и его удел таков: едва пробьется борода, он пойдет с другими мужчинами на реку, будет ловить рыбу, а потом продавать ее на рынке. Факельщик говорил, что можно посвятить жизнь учению Светочи, но Вольф никогда не слушал проповеди, пропускал их мимо ушей.

— Его бы показать, — вдруг сказала Хеда.

— Остальным? — ворчливо уточнила Герда.

— А кому еще?

— Рано будто бы. Погляди на него — щенок щенком.

— Потом поздно будет. К тому же последнее слово за нами, — не отступала Хеда. — Понравится он им или нет, а другого искать уже некогда.

Подумав, Герда ответила:

— Хорошо. Как солнце сядет, сходим.

Вольф поднял голову и посмотрел на нее, за что получил удар гребнем по макушке от Хеды.

— А ты не подслушивай, — проворчала она.

Открыв рот, Вольф хотел ответить ей, но передумал. Герда потянула его за волосы.

— Говори. Чем больше будешь говорить, тем лучше.

С духом Вольф собирался довольно долго, но все же нашел в голове нужные слова:

— Вы не прятались, — выдохнул он, — значит, я не подслушивал.

Женщины обменялись взглядами, Хеда хмыкнула, задумчиво причмокнула губами.

— И впрямь не такой уж и пропащий, — заключила она.

— А я говорила. Но научить бы его говорить чаще, а то только молча таращится.

— Ты его притащила, ты и учи.

— А ты здесь на что, ветошь старая?..

Под звуки вновь разгоревшейся перебранки Вольф прижался спиной к грубой скамье, на которой сидела Хеда, и закрыл глаза.

Глава 3

Пока Вольф надевал мягкую одежду из шерсти, Хеда бросила на пол пару новых сапог и шнурок.

— Соберешь волосы, — велела она.

— Не умею, — откликнулся Вольф.

Он уселся и стал натягивать сапожок, от усердия прикусив кончик языка. Хеда, продолжая ругаться сквозь зубы, подобрала шнурок и опустилась рядом. Ее узловатые пальцы больно тянули волосы, но Вольф не жаловался — выспался и пребывал в благостном расположении духа.

— Вырвешь все, — бросила Герда, закутавшаяся в темный плащ.

В ответ Хеда рявкнула:

— Не болтай под руку!

— На человека похож стал, так и не скажешь, что еще вчера я подобрала звереныша. — Герда подцепила подбородок Вольфа пальцем и заставила его поднять голову.

Ему не нравилось, когда она так на него смотрела. Взгляд ледяных глаз, казалось, проникал под кожу, в самую суть, туда, где болело, туда, куда сам Вольф боялся заглядывать.

— Цвергов встречал? — Герда продолжала вглядываться в его глаза. Вольф кивнул. — Альвов тоже?

— Нет, — выдохнул он.

— Где он мог видеть альвов, ослица? — фыркнула Хеда. — Разве что во снах!

— Если ты забыла, Светлейший сидит за одним столом с королем, — в тон ей ответила Герда. — Так кто из нас ослица?

— Всем известно, что ты.

— Кому это — всем?!

Цвергов Вольф действительно встречал — толпы низкорослых носатых мужчин время от времени заглядывали в Альтфурт, чтобы поторговать. Несколько раз он подслушивал их разговоры, прячась под столом в зале постоялого двора, но понял только одно: каждый цверг хотел жениться, но по какой-то причине не мог. Они разглядывали подавальщиц и других женщин, обсуждали их, громко хохотали и стучали кружками по столешницам.

А с единственной подругой мать однажды обсуждала историю обделенной разумом девицы, которая сбежала от отца и ушла с цвергами под гору. Вольф тогда подумал: «Если бы они позвали меня с собой, я бы тоже ушел», но вслух, конечно, ничего не сказал.

— Пойдем.

Герда стиснула его плечо пальцами и потащила за собой. Пес попытался выбежать на улицу, но Хеда схватила его за хвост и прошипела:

— Ну уж нет, зверь остается в доме.

Вольф хотел, чтобы Пес пошел с ним, но понимал, что вёльвы, которые запретили ему называть себя вёльвами, и так сделали куда больше, чем должны были, — позволили старшему названому брату войти и спать под крышей, в тепле. Потому Вольф проглотил возражения и выбрался из лаза, стараясь не запачкать новую одежду.

Больше Хеда и Герда не проронили ни слова — просто уверенно пошли вперед по петляющей тропе, все глубже в лес, в густую чащу.

Темноты Вольф не боялся — куда больше его пугали вопли пьяниц и взгляд матери после того, как он делал что-то неправильное. Отдохнувший и накормленный густой похлебкой, Вольф посчитал прогулку по лесу приключением. Таких хороших дней в его жизни еще не бывало: живот полон, новая одежда пришлась впору и не пропускает ночную прохладу, даже сапоги не промокли, хотя он несколько раз наступил в грязь. Желать большего он не мог, да и не знал, что может быть лучше.

Когда впереди замаячила черная громада, Вольф прищурился, силясь разглядеть ее. Хеда вынула из-за пазухи уже знакомый прутик и прибавила шагу. Герда подтолкнула его в спину, вынуждая поторопиться.

Он не понял, что произошло: тьма просто расступилась, явив сияющий проход, из которого доносились приглушенные голоса, смех, запах жареного мяса и мягкие трели музыки. Если бы не Герда, вновь сжавшая плечо, Вольф бы и шагу не ступил, продолжая таращиться на свет ярких свечей, пламя которых лизало низкий потолок каменного прохода.

— Ну же, шевели ногами, — прошипела Хеда. — Глупый мальчишка.

— Ты придираешься, ослица, — вдруг вступилась за Вольфа Герда. — Смертным сюда дороги нет, позволь ему разглядеть все как следует.

— Смертные так и норовят пробраться под курганы, некоторым это даже удается.

— Вот только обратно они не возвращаются.

Спор Вольф не слушал — разглядывал светлый, песочного цвета камень, из которого были выложены стены. Проход оказался коротким, и стоило им повернуть за угол, как его ноги коснулись мощеной дороги. Он с тоской подумал: «Неужели это все?», но стоило ему поднять взгляд, как невысказанный вопрос исчез сам собой.

Лес больше не был лесом — он превратился в город, украшенный множеством светящихся шаров. Совсем крошечные дома висели на ветвях, а те, что побольше, словно вырастали из вековых стволов. Кроны надежно укрывали их, огромные листья трепетали на ветру, откуда-то доносился мягкий перезвон. А внизу, у корней, пировали люди. Они сидели за длинными широкими столами, поднимали кружки, и все это казалось Вольфу волшебством до того момента, пока он не заметил, что за спинами некоторых «людей» вьются хвосты.

Он попятился. Чем дольше его взгляд блуждал по лицам и фигурам, тем отчетливее он понимал: за столами пируют вовсе не люди. Но кто тогда?..

— А говорил, что видел цвергов, — бросила Хеда. — Соврал?

— Нет! — возмутился Вольф. — Хвосты!..

— У иных и рога есть, — заявила Герда. — Не смей таращиться, они этого не любят.

— Они?..

— Прежде чем учить его читать, придется научить говорить. — Хеда спрятала прутик в складках плаща и махнула рукой. — До рассвета собираетесь на месте стоять, будто вас приколотил кто?

Стиснув пальцы Вольфа, Герда наклонилась к нему и прошептала:

— Лучше бы нам поторопиться. Как только первые лучи солнца коснутся земли, все исчезнет, а у нас и так нет времени. И не бойся. — Она ободряюще толкнула его бедром. — Ты им нужен, они не посмеют тебя тронуть.

«Зачем? Зачем я им нужен?..» — вопрос так и остался незаданным. Вольф кивнул и покорно поплелся за Хедой, стараясь не глазеть на сидевших за столами существ.

Едва те их заметили, песни и разговоры стихли. Там, где только что звучали громкие голоса, остался лишь шепот. Обряженные в красные шапки полурослики глядели на Вольфа, а высокие женщины с крутыми бедрами обменивались взглядами с цвергами. Никто не поднимал кружек, никто не приветствовал Хеду и Герду — существа превратились в онемевшие изваяния, и только их хитрые глаза поблескивали, отражая свет луны и волшебных шаров.

— Чего застыли? — рявкнула Хеда. — Позовите Мрачнейшую, мы привели мальчишку.

Со скамьи слезло странного вида создание: низкорослое и лопоухое, оно хромало, но передвигалось на удивление проворно. Его серую кожу усеивали светлые пятна, а порядком истрепавшуюся одежку прикрывал темный плащ. Заискивающе заложив слишком длинные руки за спину, существо поклонилось Хеде так низко, что едва не коснулось земли мясистым носом.

— А мы думали, что вы так и не найдете никого подходящего. — Голос существа походил на кваканье. — Мрачнейшая пребывала в скверном расположении духа последнее время, даже не соизволила выпить с нами знатной медовухи, которую мы, Серорожденные, честно обменяли на...

— Будет болтать, — прервала его Хеда. — Мы успели вовремя, так что...

— Мальчишка, да? Тот самый?

Вольф вздрогнул, когда одна из высоких девиц оказалась рядом. Он мог поклясться, что она появилась из воздуха, потому глазел на нее, потеряв остатки дара речи.

— Тощий, — заключила девица. — Пойдем, мальчик, отведаешь вкусных...

— Убери руки. — Герда ударила ее по протянутой ладони. — Ему еще нельзя есть здесь.

— Как жаль, — протянула та, хлопая длинными пушистыми ресницами. — Вырастет хорошеньким!.. Вы уже видели, да?

Ничего не понимая, Вольф переводил взгляд с одного лица на другое. Он стиснул зубы и сжал кулаки, стоял, расправив узкие плечи и задрав подбородок.

«Не струшу. Не сбегу. Вынесу все, что приготовили чудные существа. Не подведу Герду. Вернусь к Псу».

— Ты его пугаешь, — заметила Герда.

Девица присела, заглянула Вольфу в глаза, и тот вдруг осознал, насколько она красива. Он не знал слов, способных описать черты ее лица, но понимал, что ничего идеальнее еще не видел.

— Рано ему на тебя глазеть, дурная твоя голова! — прикрикнула на девицу Хеда. — Он еще слишком мал, не смей его очаровывать!

— Знаешь что? — Губы коснулись уха Вольфа. — Мы обязательно подружимся.

— Отойди от него, кому говорю! — Хеда схватила девицу за локоть и силой заставила подняться на ноги. — Он нужен нам не для игр!

— Не зря даже среди Иных ходят слухи о твоем дурном нраве, хагазусса!

Девица развернулась и направилась к столу, а Вольф отшатнулся, увидев ее разверстую спину, оголенную вырезом легкого платья. Приятное тепло, разлившееся в груди от внимания красавицы, сменилось ледяным ужасом. Белеющий хребет оплетала потемневшая плоть, ребра выглядели безобразно чистыми, будто их обглодали падальщики. Вольф прижал ладонь к животу, надеясь удержать внутри съеденную пищу.

— У каждой есть изъян.

Он подпрыгнул от неожиданности. Герда приобняла его за плечи и продолжила:

— Смотреть нужно глубже, звереныш. Красивое лицо — всего лишь маска. По эту сторону курганов не стоит доверять своим глазам. Но и бояться не стоит.

— Хагазусса... — выдохнул Вольф. Незнакомое слово, брошенное девицей, не давало ему покоя не меньше, чем ее скрытое уродство.

— «Сидящая на границе». «Глядящая вдаль». «Та, что сторожит рубеж».

Существа, успевшие окружить их, расступились, пропуская высокую статную женщину в платье столь тонком, что Вольфу показалось, будто оно сплетено из паутины. Темные локоны лежали на ее покатых плечах, полные бедра покачивались при каждом шаге, все в ее облике кричало о мягкости... Все, кроме взгляда: он пригвоздил Вольфа к месту, кинжалом вонзился прямо в сердце.

— Вот что значит «хагазусса», — закончила женщина, остановившись прямо перед Гердой, прижимавшей к себе Вольфа. — Тот самый мальчишка?

— Да, Мрачнейшая, — торопливо ответила Хеда. — Мы знаем, он слишком взрослый...

— Как тебя зовут?

— Вольф. — Он выдохнул свое имя мгновенно, напрочь позабыв о страхе перед человеческой речью.

— Волк сторожит льва. Занятно, правда? — Мрачнейшая обвела взглядом собравшихся вокруг существ. — Мы дадим ему достаточно времени, но как только щенок крепко встанет на лапы, он отправится в замок. Шесть зим.

— Шесть?! — Хеда всплеснула руками.

— Слишком мало времени, чтобы обучиться сейду, Мрачнейшая, — куда спокойнее добавила Герда.

— Чем раньше он окажется рядом с наследником, тем крепче их свяжет судьба, — отрезала та. — За мальчишкой приглядывают, он быстро растет, и чем старше он становится, тем больше вокруг него тех, кто хочет использовать его в своих целях.

— Всего лишь шесть зим!.. — не унималась Хеда.

— Целых шесть, хагазусса. А когда время выйдет, ваш тощий щенок выполнит то, для чего предназначен. Грань стала слишком тонкой, разве вы не чувствуете?.. Скоро даже люди поймут, что что-то идет не так. — Мрачнейшая поджала губы.

— Это случилось не по нашей вине, — напомнила Герда.

— Но вы должны все исправить.

Тон Мрачнейшей Вольфу не понравился. Он не понимал, чего от него ждут, но чувствовал, что ошибиться права не имеет.

— Это всего лишь дрожь Завесы, — проворчала Хеда. — Она может ничего не значить.

— Завеса дрогнула в тот день, когда наследник Дитрихштейнов впервые закричал, вам это хорошо известно. Мир слишком хрупок, хагазусса. Мы не можем допустить, чтобы Неопалимый Престол направил мечи на наш народ. — Мрачнейшая отвернулась и повторила: — Шесть зим. Я не потерплю ни дня задержки.

Сделав несколько шагов, она вдруг уменьшилась, обратилась ярким огоньком и, взмыв к кронам, исчезла в одном из крошечных домиков, висевших на толстых ветвях. Вольф проводил ее взглядом, открыв от удивления рот.

«Волшебство!» — подумал он.

— Выпейте медовухи, — предложило лопоухое создание, все еще кружившее у ног Хеды. — Мы, Серорожденные, так старались ее...

— Помолчал бы лучше, Витц, — перебила его Герда. — Не до тебя.

Существо, казалось, вовсе не обиделось на ее резкость.

— Не так уж часто мы встречаемся, хагазусса, позволь разделить с тобой трапезу. Все знают, что преломить хлеб с одной из стражниц Завесы — большая честь. А уж с двумя...

— Чтоб тебя закопали, да так глубоко, чтобы крик петухов не доносился до твоих ушей! — проворчала Хеда. — Хорошо, где там твоя медовуха? Только следите, чтобы мальчишка ничего не сунул в рот.

Их провели к столу. Вольфу позволили сесть рядом с Гердой, но еды не предложили. Он не был голоден, но чувствовал себя неуютно, совсем как в зале двора Ганса, когда у него не было монет, чтобы купить себе хотя бы кусок хлеба.

— Если съешь что-то, останешься здесь навсегда.

Лопоухая зеленая морда высунулась из-под стола. Витц положил острый подбородок на колено Вольфа и разглядывал его своими странными глазами, в которых смешались оттенки карего и зеленого.

— Навсегда?.. — эхом повторил Вольф, отвечая существу таким же пристальным взглядом.

— Ага. Курган не отпустит. Станешь таким же, как мы.

Становиться таким, как Витц, Вольфу совсем не хотелось, потому он скривился.

— Боишься меня? Видел бы ты моего деда!.. Его вид внушал ужас даже людям с мечами.

— Не боюсь, — возразил Вольф.

— Ты ему неприятен, — вмешалась в разговор Герда. — Потому что не похож на человека.

— Какая глупость! — возмутился Витц.

— Все люди так судят. Все, что отличается от их представления о прекрасном, вызывает в них отвращение.

Вольф задохнулся от возмущения. Пусть он до конца не понял глубины сказанного, фраза задела внутри какие-то струны.

— Не пыхти, — бросила Хеда, сидевшая по другую руку от Вольфа. — Тебя и вид красавицы отвратил, как только ты увидел ее отверстую спину.

— Это... это... — Он силился выразить негодование, но язык отяжелел, горло словно сжала невидимая рука.

— Постарайся, — поддела его Хеда. — Совладай уже с собой, мальчишка, и выскажи свое несогласие.

— На светлых альвов глазеть приятнее, — вдруг сказал Витц. — Люди любят это делать. Подсматривают за ними, когда те купаются в источнике.

— Мал он еще, — проворчала Герда. — Девицы нескоро станут ему интересны.

Вольф насупился. Девицы! Противные, плаксивые, скучные. В Альтфурте он так ни с одной и не подружился. Едва он приближался, они морщили носики, подбирали чистыми ручками подолы грубых платьев — и убегали, улюлюкая и выкрикивая обидные слова. Их матери смотрели на Вольфа так, будто он пытался сделать что-то плохое. А он всего лишь хотел узнать, почему девчонки так сильно отличаются от него самого.

— Слышишь, как пыхтит? — Хеда рассмеялась. Жир от зажаренной птичьей ножки стекал по ее пальцам. — Сейчас ему только бродить хочется, палкой сражаться с выдуманными врагами и искать приключения. Но козлячий возраст не за горами.

Герда замычала, поддерживая подругу, — ее рот был занят куском пирога с потрохами.

Что такое «козлячий возраст», Вольф не понимал, но ему не нравилась неотвратимость, с которой хагазуссы произносили эти слова — будто это неизбежно, будто они уже знают, каким он станет, когда подрастет.

— Но ведь это будет уже не ваша забота, — вдруг вмешался в разговор широкоплечий цверг, сидевший напротив. — К тому времени мальчишка покинет Грюневальд.

— Пока он не освоит сейд в совершенстве, будет возвращаться, — неожиданно холодно отрезала Герда. — За шесть зим мы сможем обучить его лишь основам.

— А он знает, что это скверное дело для мужчины? — Толстые губы цверга растянулись в наглой ухмылке.

— Заткнуться бы тебе, — проворчала Хеда.

— Иные не будут его уважать. Эта... пакость не должна касаться мужских рук. — Цверг отпил из кружки и громко отрыгнул. — Ни среди людей места ему не будет, ни под курганами.

— Я заставлю тебя блевать жабами, если не закроешь пасть. — Герда подалась вперед, вперившись в цверга взглядом. — Видят боги, еще одно слово, и твои кишки завяжутся в узел.

Витц потянул Вольфа за рукав. Тот отвлекся от разговора и опустил глаза.

— Хочешь, побегаем? Есть тебе все равно нельзя.

Бегать Вольф тоже не хотел, но все же юркнул под стол, оказавшись нос к носу с лопоухим Витцем. Тот улыбнулся, показав неровные крупные зубы, встал на колени и пополз, уверенно уворачиваясь от десятка ног, так и норовивших пнуть его. Вольф следовал за ним, искренне переживая за сохранность новенькой одежды — он ужасно не хотел ее испортить.

Выбравшись из-под стола, Витц подал ему руку. На ощупь кожа существа оказалась холодной и влажной.

— Кто ты? — Вопрос вертелся на языке с того самого мгновения, как Вольф впервые увидел Витца.

— Троу, — коротко ответил тот. — Серорожденный. Наше племя люди недолюбливают, а зря. Пойдем, не отставай.

Хромота не мешала Витцу идти вприпрыжку. Вольф заметил, что стопа его больной ноги куда короче, чем стопа здоровой.

— Сломали. — Витц будто прочел его мысли. — Поймали, когда я был совсем малышом, и немного поиздевались.

— Кто?

— Человеческие мальчишки. Постарше тебя. Я не мог отбиться.

Отчего-то Вольфу стало неприятно. Он нахмурился, сжал кулаки и шумно выдохнул.

— Сам виноват, — продолжил Витц. — Нечего было являться им. Но мне так хотелось играть!.. А у них были удочки...

Его большие уши печально обвисли. Вольф понял, что, хоть троу и пытается говорить о том дне беззаботно, рана внутри него так и не зажила.

Когда ладошка Вольфа сжала его плечо, Витц дернулся и окинул его непонимающим взглядом больших глаз.

— Я достану удочку. Для тебя.

— Правда? — Уши нерешительно приподнялись. — Удить умеешь? Нет? Я научу! Я знаю заводь, о, как хороша та заводь, я отведу тебя, мы выловим во-от таких рыбин и накормим всех Иных! И для хагазусс поймаем парочку! Знаешь, а ведь из рыбьих пузырей они умеют делать...

Вольф улыбнулся — Витц начинал ему нравиться. Он походил на Пса: его тело тоже говорило понятнее, чем голос. По движению больших ушей было ясно, что чувствует троу, и этот язык Вольф знал куда лучше человеческого.

— ...подглядывать за альвами! Только вот если попадемся, придется удирать. Ты быстро бегаешь?

Кивнув, Вольф боднул Витца лбом. На его языке это означало «мы можем стать друзьями».

Глава 4

Следующие несколько дней Вольф был предоставлен сам себе: с рассветом хагазуссы покидали дом в корнях госпожи, а возвращаясь, шептались над котлом, спорили и норовили выдрать друг другу седые волосы.

Сбегая погулять в лес, Вольф заливисто хохотал, а Пес вторил ему лаем, пока пытался догнать младшего названого брата. Ласковые лучи солнца становились все теплее, под ногами хрустели еловые иглы и шишки. Вольф начинал понимать, что счастье пахнет травами и землей, мокрой шерстью, горькими цветами и медом.

В один из таких дней он выбрался из дома, начал карабкаться по корням. Ему хотелось наведаться к ручью и поглазеть на крошечных головастиков, а может, и поймать парочку. Вольф представлял, как посадит их в кувшин и будет наблюдать за тем, как маленькие существа резвятся в мутной воде, но на затылок вдруг опустилась тяжелая рука.

— Поворачивай назад, звереныш. Время для игр закончилось, пора учиться.

Подняв голову, Вольф уставился на хмурую Герду, нависшую над проходом.

— Нет! — возмутился он.

— Будешь упрямиться — я загоню тебя в дом пинками.

Раздраженно запыхтев, Вольф все же развернулся и спустился к открытой двери. Он сжал кулаки и насупился, всем своим видом показывая недовольство. Пес улегся на пороге, смиренно положив голову на скрещенные передние лапы. Предатель!

Герда втолкнула Вольфа в дом, подошла к столу и достала из наплечного мешка толстый кодекс^[6], обтянутый кожей. Открыв его на первой попавшей странице, она ткнула пальцем в ровные строчки и сказала:

— Будешь учиться читать.

— Нет, — заупрямился Вольф. — Гулять!

— Хочешь, чтобы в твоем животе поселились жабы? — Герда прищурилась. — Немедленно садись!

Так близко знакомиться с жабами Вольф не хотел, потому все же уселся на скамью и уставился на исписанные мелким почерком страницы. Он даже полистал их, надеясь найти хотя бы рисунки, но тщетно — фолиант перед ним напоминал один из тех, по которым читал проповеди Факельщик в Часовне Пламени.

— Пес не умеет читать.

— Ты не такой, как твой Пес, — фыркнула Герда. — Никто не подпустит к эрбпринцу необразованного мальчишку без имени.

— Вольф, — перебил он, пропустив мимо ушей незнакомый титул. — У меня есть имя.

— Глупый звереныш. — Герда покачала головой. — У знатных людей есть имена их Домов, их рода.

— И у тебя есть?

— А я похожа на знатную госпожу?

Вольф таких не встречал, потому лишь пожал плечами. Откуда ему было знать?

Герда отошла к очагу, щелчком пальцев заставила поленья вспыхнуть и зашептала над котлом. В доме было тепло, пахло приближающимся летом и травами, которые сушились под потолком. От кодекса же пахло скукой. Вольф подпер щеку кулаком и вздохнул.

— А если я не научусь читать?

— Отдам тебя цвергам. Может, им удастся выковать из тебя человека.

Вольф не понимал, что значит «быть человеком». Он выполнял все, что велели хагазуссы: ходил расправив плечи, не вываливался в грязи, пользовался отхожим местом или горшком, перестал спать рядом с Псом, но так и не понял, стал ли хоть немного похож на человека.

— Буквы складываются в слова, звереныш. А слова в этом мире имеют вес. Понятно?

Понятно не было, но он на всякий случай кивнул.

— Из рукописей и кодексов можно многое узнать и стать умнее, — продолжила Герда, помешивая что-то в котле.

— В моем доме такого не было, — вспомнил Вольф.

— А твоя мать умела читать?

На этот раз он кивнул с уверенностью. Когда матери нужна была работа, она долго стояла перед доской, на которой мастера-ремесленники оставляли церы — покрытые воском таблички, исписанные замысловатыми закорючками. Так она узнавала, кому пригодятся свободные руки и где за помощь готовы заплатить.

— Даже в такой дыре, как Альтфурт, научились читать, надо же, — фыркнула Герда. — Если бы ты вырос в деревне...

Продолжать мысль она не стала, плюнула в котел и накрыла его крышкой. Обтерев руки о плащ, Герда подошла к Вольфу и ткнула пальцем в одну из поплывших от влаги строчек.

— Вот, звереныш, здесь написано, какими свойствами обладает хамелия. Узнаёшь какую-нибудь букву?

Вольф не узнавал.

* * *

— Это сложно.

— Ничего сложного. Просто нужно обладать проворством и чутьем охотника! — Витц нетерпеливо переминался с ноги на ногу. — Вон там! Хватай!

Очередная лягушка выскользнула из пальцев, прохладная вода брызнула в лицо. Вольф скривился и попытался выбраться из ручья на берег, но Витц отпихнул его.

— Ты не справился. Ни одной не поймал! А я...

На земле вокруг троу были разбросаны тельца лягушек, обглоданные почти до костей. Витц ковырял ногтем меж крупных зубов, старательно пытаясь достать из щели кусочек кожицы.

— Зачем мне ловить лягушек? — Стоя по колено в воде, Вольф начинал замерзать.

— Чтобы накормить друга. Двух друзей!

Пес поднял голову и чихнул. Он тоже наелся лягушачьего мяса и теперь грел впалые бока на весеннем солнце.

— Тебе не хватает проворства троу, — со знанием дела заявил Витц. — Видишь добычу — хватай! Бросок — и все, жертва в кулаке!

— Они скользкие.

— Можем начать охоту на белок, — тут же предложил Витц. — Так даже лучше, они жирнее.

— Ты и белок ешь?.. — Вольф скривился.

— Серорожденные ни от какой еды не отказываются, ты что, глупый? Нужно успеть набить брюхо, пока есть возможность! Самое главное — всегда быть сытым.

С сомнением взглянув на Витца, Вольф пробормотал:

— Там, под курганом, было много еды.

— Еда альвов другая. Вкусно, но не сытно. Поел, а как только встало солнце, снова голоден.

— Почему?

— Так уж повелось.

Это была любимая отговорка троу. Витц ни за что не желал признавать, что чего-то не знает, потому объяснял все, что объяснить не мог, этой фразой, чем порядком раздражал. Но злиться на него Вольф пока не научился, потому лишь кивал и больше не задавал подобных вопросов.

— Чему тебя обучают хагазуссы? — вдруг спросил Витц, протянув Вольфу руку.

— Чтению, — проворчал тот, с его помощью выбираясь из ручья.

— Выходит скверно?

— Хуже не бывает. — Вольф уселся на берег рядом с Псом и обтер влажные руки о грубые чулки.

Чем больше проходило времени, тем сильнее Герда его бранила и тем требовательнее становилась. Хеда притащила в дом стопку пергаментных листов и новенькую чернильницу, но запретила к ним прикасаться — сказала, что эти вещи слишком дорогие и портить их просто так она не позволит. Уговор был прост и сложен одновременно: Вольф должен научиться разбирать слова по буквам и знакам, освоить письмо — и только после этого получит пахнущие кожей листы. Учился же он на церах, выцарапывая слова металлической палочкой на плотном воске. Ему это не нравилось, но с чтением дела обстояли намного хуже: как только он видел страницы кодекса, голова начинала трещать от боли, а выведенные чернилами закорючки так и норовили запутать его.

Покопавшись в мешочке на поясе, Витц вынул красный цветок и сунул Вольфу под нос.

— Узнаешь?

— Хамелия, — буркнул он.

— Что тебе рассказывали о хамелии?

— Она может излечить слепоту.

— Умный! — Витц хлопнул его по плечу большой четырехпалой ладонью и закивал. — Хорошо запоминаешь.

На память Вольф пожаловаться не мог. Если буквы снились ему в кошмарах, то все, что хагазуссы рассказывали, развешивая травы под потолком, он запоминал сразу и точно. Теперь он знал, что хамелия может излечить слепоту, что самолюс следует собирать только левой рукой, а корень хохлатки — оборачивать шерстью. Знал, что дуб, под которым хагазуссы устроили жилище, зовется госпожой и что в Грюневальде нет дерева важнее него.

Хеда рассказала Вольфу, что растения нужно собирать в правильное время и правильным образом: удалившись от людских глаз, в тишине и покое, скрывшись от небесных светил. От нее он узнал, что ландыши лучше срезать перед рассветом, а сивец — только в полночь и исключительно в Мидсоммар^[7]. Каждое растение надо приветствовать трижды, а после извлечь из него сок.

— Зачем мне читать?.. — Вольф насупился, ковыряя пальцем мягкую влажную землю.

— Иные надеются на тебя, — неожиданно серьезно ответил Витц. — Хагазуссы не просто так тебя мучают, не держи на них зла.

— Я ребенок.

— Ты вырастешь.

— Когда?

Склонив к плечу лопоухую голову, Витц поочередно моргнул большими глазами и выдохнул:

— Скоро, так мне думается. Люди растут быстро, как трава. И умирают тоже быстро.

Эти речи троу Вольфу не понравились. Он обхватил колени руками, стараясь отгородиться и от странных фраз, и от мыслей о том, что его жизнь больше ему не принадлежит. Он плохо понимал смысл слова «свобода», но надежда Иных, о которой все время твердили хагазуссы и Витц, тяжелым грузом давила на плечи. А ведь он даже не знал, что именно должен сделать.

— Ты знаешь, зачем я нужен? — спросил Вольф без особой надежды.

Усевшись рядом, Витц положил тяжелую голову на его плечо и долго молчал, прежде чем ответить:

— Там, неподалеку от большой реки, стоит замок — неповоротливая старая громадина из серых влажных камней. В нем живет король. Человеческий король, слышал о нем?

Вольф неопределенно пожал плечами. Слышать-то он слышал, вот только понятия не имел, что этот самый король делает и зачем нужен.

— Рядом с вашим королем сидит наш — Светлейший из альвов. Но прежде, в давние времена, наши народы только и делали, что убивали друг друга.

— За что? — Вольф даже подался к Витцу, жадно ловя каждое слово.

— Так это... — Тот смущенно отвел взгляд. — Иные — хозяева гор, рек, лесов, а люди повадились свои порядки устанавливать. Деревья валят, строят свои нелепые города...

Витц явно недоговаривал, потому Вольф толкнул его плечом и прошептал:

— Раз начал говорить, то не скрывай ничего.

— Легко тебе, с тебя Мрачнейшая шкуру не спустит! — возмутился троу. — Но хагазуссы все равно тебе все рассказали бы, да?..

— Наверняка, — поспешно подтвердил Вольф.

— Иные обозлились на людей за разрушения, стали мстить. Кто-то скот крал, кто-то посевы портил, а некоторые и... — Витц почесал затылок. — Ну, детей подменяли, было дело. Но это не из-за скверного нрава! Альвам живая кровь нужна, у них-то только уродцы рождаются. Да и питаются они людским здоровьем и переживаниями...

Затаив дыхание, Вольф слушал и старался скрыть охвативший его страх. Питаются здоровьем и кровью!.. А он-то уже решил, что злодеями только люди бывают.

— Так и жили: то одни священный луг вспашут, то тролль какой в деревню забредет и сожрет кого. Потом люди поняли, что, если где-то молочка оставить, а где-то козу забить перед охотой, Иные не гневаются, а иной раз и помогают. Вон, красношапок если прикормить, они ночами и котлы вычистят, и крыс изведут! А потом пришли монахи...

Витц замолчал. Снедаемый нетерпением Вольф потянул его за край плаща.

— Откуда они взялись, я не знаю, не спрашивай. Сам я это от деда слышал, он как раз застал то время. Ну, значит... А, монахи! Так вот. Иноземцами они были. Иноземцами...

— Ты ничего не знаешь! — догадался Вольф. — Пытаешься придумать!

— Вовсе нет! — возмутился Витц, но выступившие на его коже темные пятна говорили обратное. — Просто не видел, как оно было.

— А дед что говорил?

— Что монахи оказались кроткими и добрыми. Стали помогать местным, лечили их, но не заговорами и отварами, а припарками какими-то... И люди правда меньше помирать стали. Тогдашний король их вроде даже в свой замок приглашал, добро дал на то, чтобы иноземцы приезжали. А те только того и ждали будто! Понаехали... — Витц фыркнул. — Ну а потом Часовни Пламени строить стали. Дома там всякие для хворых. И эти... Как их... Для обездоленных приюты.

— Разве это плохо? — задумчиво спросил Вольф.

— Плохо было то, что они стали говорить, будто старые боги капризные и ненадежные. И что мы, Иные, тоже. Люди поверили, сторониться нас стали и говорить, что какой-то там пламенный бог их защищает.

— Но я видел цвергов в городе, — спохватился Вольф. — И ты так и не рассказал, зачем я нужен Иным.

Опомнившись, Витц виновато опустил уши.

— А, это... — Он явно надеялся, что сумеет заболтать Вольфа. — Сейчас молодой король сидит на троне, Светлейший сумел убедить его в том, что Иные не станут нападать и что нашим народам выгоднее жить в мире. Тут он не соврал: вон, цверги людям и руду продают, и доспехи куют для них, за некоторыми деревнями альвы присматривают — детей заблудившихся возвращают домой, дикое зверье отгоняют. Научились без людских детей обходиться.

Нетерпеливо поерзав, Вольф повторил вопрос:

— А я-то для чего?

Явно нехотя Витц бросил:

— Светлейший кое-чего недоговорил королю. Пообещал защищать его народ от тварей из-за Завесы, но это даже ему не под силу.

— Я не об этом спрашивал.

Не успел Вольф договорить, как Витц прижался жабьими губами к его уху и зашептал:

— Тварей все больше становится.

На лбу выступила испарина. Вмиг похолодевшие ладони стали влажными, сердце гулко ударилось о ребра и, казалось, замерло. Вольф недоверчиво уставился на троу. Кем бы твари ни были, звучало жутко.

— Светлейший... не сможет их удержать?

— Ты все понял верно. — Витц отстранился, подобрал камушек и бросил его в ручей. — А этим, в накидках, только того и надо. Только и ждут, когда Светлейший оступится, чтобы начать жечь курганы.

— Жечь?..

— Так Светлейший говорит. И об этом тебе не я должен рассказывать. Спроси хагазусс, они все знают.

— Но...

— Нет, нет, даже не проси. — Витц мотнул головой. — Скажу лишнего — Мрачнейшая не обрадуется. Я и про договор не должен был болтать, но мы, Серорожденные, сперва говорим, а потом думаем. — Он стыдливо прижал уши к голове. — Ты ведь никому не разболтаешь?

— Никому, — выдохнул Вольф. — Тайна.

Прежде секретов он не хранил, потому отнесся к данному обещанию серьезно. Мрачнейшая показалась ему суровой женщиной, потому Вольф легко мог представить, как она спускает шкуру с бедняги Витца, язык которого оказался его врагом.

— Цверги вырастают за три года, — вдруг сказал троу, сделав вид, что беседы о договоре Светлейшего и короля людей не было. — Каменные уроды.

— Каменные?

— А то! Они выходят из разломов в земле, страшные и покрытые маслянистой гадостью, а сородичи их обтачивают, придают им форму. Никто никогда не видел маленьких цвергов, но поговаривают, что они выглядят как кучи грязи, которую обжигают, словно глину. А еще у них нет женщин.

— О...

Вольф вдруг вспомнил подслушанные на постоялом дворе разговоры, и в его голове все встало на свои места: цверги глазели на жительниц Альтфурта просто потому, что в их собственном народе не было женщин!

— Вот почему они не могут жениться, — догадался он.

— А на ком? Иные хоть и живут рядом, но цверг на лебединой деве не женится. Еще свежи воспоминания о том, как люди появились, никто не хочет повторения.

Заметив непонимание на лице Вольфа, Витц хмыкнул и спросил:

— Не знаешь, да? Конечно, откуда тебе знать... А хагазуссы точно тебя чему-то учат? Может, лучше мне забрать тебя с собой? Прямиком к Серорожденным! Уж мы-то тебя обучим, уж мы-то...

— Люди, — прервал троу Вольф. — Откуда взялись люди?

— Да разное говорят, — неожиданно нерешительно пробормотал Витц. — Кто-то считает, что ваш дикий народ берет начало от великанов, кто-то — что полубогини согрешили с козлоногими... Давно это было. Не забивай голову пустяками.

Ответ Вольфа не устроил, но требовать объяснений он не стал. Запустив пальцы в заметно погустевшую шерсть Пса, он перебирал ее и глядел на противоположный берег ручья.

— Значит, на мой вопрос не ответишь? — без особой надежды спросил он.

Витц прикусил кончик языка и замотал головой. Поочередно моргая большими глазами, он смотрел на Вольфа и молчал.

— Ты хотел сказать.

— Спросишь у хагазусс.

— Они не скажут.

— Ты даже не пробовал спросить!

— Но ты...

— Не проси, не проси меня! — Витц вскочил и заткнул уши пальцами. — Я всего лишь троу, всего лишь маленький Серорожденный, всего лишь...

Вздохнув, Вольф отвернулся. А ведь он почти проговорился!.. Не начни троу рассказывать о королях и договоре...

— Эй, звереныш. Долго собираешься тратить драгоценное время на этого зеленого болтуна?

Герда стояла на возвышенности и строго смотрела на них. Она опиралась на толстую палку, которую использовала как посох, ветер терзал ее седые волосы. Развевавшийся за спиной плащ напоминал изрядно потрепанные крылья.

Троу юркнул в высокую траву и исчез, будто его и не было. Вольф проворчал:

— Я не тратил.

— Я видела другое.

— Он... спрашивал про растения.

— И ты что-то вспомнил? — Прищурившись, Герда поманила его к себе. — Пойдем. Сегодня ночью нам предстоит кое-чем заняться.

Подойдя к ней, Вольф буркнул:

— Вспомнил.

— Многое?

— Все.

— Быть не может, ты же глупый звереныш.

Запыхтев от злости, Вольф выпалил:

— Я помню все! И про хамелию, и про самолюс, и про ландыши!..

Хриплый смех хагазуссы заставил его замолчать.

— Вижу, троу еще и болтать тебя научил. Хорошо. Очень хорошо. Попрошу Хеду не лупить тебя прутом, когда мы вернемся.

Они вышли к узкой тропе, ведущей к корням госпожи. Тяжелая рука Герды лежала на плече Вольфа, заскорузлые длинные пальцы поглаживали жесткую ткань рубахи.

— Хеде не нравится, что ты проводишь так много времени с троу. Но, кажется, от него больше пользы, чем она думает.

— Он хороший, — выдохнул Вольф. — Друг.

— Не называй друзьями кого попало, звереныш. Зря ты доверяешь первому встречному.

— Нельзя?

Задумчиво постучав пальцем по его плечу, Герда ответила:

— Пожалуй, этому троу можно. Если он сотворит что-то дурное, я просто превращу его в ужа.

Выйдя из зарослей, Вольф остолбенел. Перед госпожой паслась черно-белая корова — большая, холеная.

— Откуда?..

— Учись задавать правильные вопросы. Не «откуда», а «зачем», звереныш.

— Зачем?

— Узнаешь, когда стемнеет. А теперь зови своего пса и оба отправляйтесь в бочку. С такими грязными лапами я вас в дом не впущу!..

Глава 5

От крошечного котелка поднимался пар. Вольф наблюдал за тем, как огарки свечей превращаются в мутную жидкость, пока Хеда хрипло бормотала что-то и добавляла в воск сухие травы. Пахло вкусно.

— Если перевернешь котелок, я отрежу тебе пальцы, — пригрозила Хеда.

— Не отрежешь.

До них донесся хриплый смех Герды.

— Тебе смешно, да, глупый мешок с жабами? Смейся, смейся... Он здесь всего несколько дней и уже позволяет себе так говорить с нами, а что будет дальше?

— Кто твердил ему, что он нам нужен? — Герда фыркнула. — Вот он и расхрабрился.

— Ты!

— Я?!

Под ругань хагазусс Вольф отошел от очага и уселся за стол. С отвращением посмотрел на лежавший на краю кодекс и захлопнул его, за что тут же получил увесистый подзатыльник.

— Не смей так с ним обращаться, — прошипела Герда. — Он старше тебя, звереныш!

С грохотом поставив котелок рядом с Вольфом, Хеда сунула руку в горячий воск. Она даже не скривилась, будто совсем не почувствовала боли. На сморщенных пальцах воск быстро застыл, Хеда вылепила из него маленькие шарики и потянула Вольфа за плечо, заставляя придвинуться к ней.

— Больно?.. — только и успел спросить он, прежде чем хагазусса засунула шарик в его ухо.

Больно не было, вот только слышать он перестал.

— Теперь второе. Давай, уже стемнело, а мы все еще возимся здесь!..

Напоминать Хеде о том, что они задержались из-за бесконечных перепалок, Вольф не стал и послушно подставил второе ухо. Оглохнув окончательно, он тряхнул головой и поморщился. Ему это не нравилось.

То же самое хагазуссы проделали и с собственными ушами. Закончив, Герда что-то сказала, но Вольф не услышал ни слова. А вот Хеда прекрасно поняла ее и яростно выпалила что-то в ответ.

Вцепившись пальцами в плечо Вольфа, Герда стянула его со скамьи и толчками направила к двери. Она захватила с собой заплечный мешок и, прежде чем выйти, показала Псу кулак, явно намекая на то, что он остается сторожить дом.

Вольф выбрался из прохода меж корней и с удовольствием вдохнул запах нагретой земли — ночи стали теплыми, весна вошла в силу, и, казалось, до лета осталось совсем немного.

Хеда отвязала корову и потянула ее за собой. Вольф положил ладонь на покатый бок и погладил лоснящуюся короткую шерсть. К коровам он питал глубокое уважение — они не дали ему замерзнуть в одну из суровых зим. Тогда снега намело столько, что он с трудом открыл дверь, уходя из дома, а когда вернулся, понял: вход завален, и, чтобы войти, ему пришлось бы разгребать сугроб голыми руками. Так и не достучавшись до матери, Вольф бродил по улицам до тех пор, пока не онемели ноги, а затем чудом наткнулся на хлев, который забыли закрыть. Там он забрался в кучу соломы, а коровы, будто почувствовав, что он вот-вот умрет, улеглись рядом. Тепло их больших тел согрело его, он дотянул до утра, вот только владелец хлева пинками выгнал его с рассветом.

Когда тропа вывела их из леса к широкой дороге, Вольф порядком устал. Луна висела прямо над головой, звезды сияли так ярко, что даже без факела он мог разглядеть почти все вокруг.

Дорогу с обеих сторон плотно обступали деревья — значит, сквозь Грюневальд можно проехать, не углубляясь в чащу? Вольф был разочарован: он думал, что живет в непроходимом волшебном месте, попасть в которое не может никто, кроме хагазусс и Иных.

Пройдя еще немного, Хеда остановилась и указала на странного вида темный мешок, висевший на ветке. Вольф сделал к нему несколько шагов и тут же попятился: с освещенного бледной луной лица на него таращились белесые мертвые глаза. Нижняя часть тела висельника безобразной кучей валялась на земле — ее потрепали звери.

Достав из мешка длинную щепку, Герда пошептала рядом с ней, и ее лицо тут же озарило вспыхнувшее пламя. Вольф разглядел и мертвеца, и все, что вывалилось из его разорванного брюха, но подоспевшая Хеда силой заставила его опустить голову, указывая на что-то другое, на что-то...

Прямо под висельником выросло растение — невысокое, с разлапистыми листьями. Самое обычное. Вольф почувствовал себя обманутым: пройти целую милю, чтобы посмотреть на очередной бесполезный куст?!

Хеда передала ему веревку. Он потянул и понял, что другой конец обвязан вокруг шеи коровы, топчущейся рядом. Нетерпеливо толкнув Вольфа плечом, Хеда указала на растение и сделала замысловатое движение рукой.

— Завязать?..

Герда тут же зажала его рот ладонью. Ее глаза сверкали, отражая догорающее пламя, а взгляд казался нечеловеческим. Коротко кивнув, она подтолкнула Вольфа к растению.

Он опустился на колени и нащупал твердое основание, из которого росли листья. Стараясь не смотреть на груду почерневшей плоти, лежавшую рядом, Вольф как мог крепко обвязал веревкой выступающее из земли плотное тельце корня, рассудив, что тянуть за листья смысла нет.

Не успел он закончить, как Хеда схватила его за локоть и рывком поставила на ноги. Ее взгляд тоже изменился — старческая муть исчезла, сменившись чем-то острым и требовательным. Она указала на корову и хлопнула ладонью по воздуху. Вольф понял, чего от него хотят.

Он осторожно приблизился к черно-белому вздымающемуся боку и коснулся его кончиками пальцев. Бить не хотелось, но Герда недвусмысленно запретила говорить, потому Вольф легко шлепнул ладошкой по коровьему крупу, надеясь, что этого будет достаточно.

«Зачем? Почему именно так?» — думал он, пока корова нехотя отходила от него.

Щепка в руках Герды догорела, а новую она не зажигала. Они стояли в неуютной темноте на обочине дороги, хагазуссы напряженно следили за ленивым шагом коровы, а Вольф вертел головой, разглядывая то удалявшиеся белые пятна на ее боках, то притихших старух.

Веревка натянулась.

Тишину разорвал пронзительный крик, похожий и на плач младенца, и на скулеж избитой собаки — но истошнее, протяжнее. Вольф схватился за голову и упал на колени, закрывая уши ладонями. Ему хотелось оторвать их, хотелось биться о землю, чтобы лишиться чувств и не слышать этого мучительного вопля. Сердце сжималось от боли и жалости. Вольф зарычал, стиснув зубы, с трудом открыл глаза и увидел, как Герда достает из мешка обрез ткани. Она склонилась, обернула им что-то лежавшее у ее ног, и вопль тут же оборвался.

Хеда подняла Вольфа, грубо залезла пальцем в его ухо и выдернула застывший воск.

— Слышишь? Не оглох? — Ее голос звучал обеспокоенно. Это было странно.

— Слышу, — буркнул Вольф.

— Пойдем.

— А корова?..

Но тут он обернулся и увидел ее сам. Корова лежала неподвижно, черно-белые бока не вздымались, большое тело будто придавило ноги, разъехавшиеся под его тяжестью. Поза казалась настолько неестественной, настолько сломанной, что слезы брызнули у Вольфа из глаз. Он бросился было вперед, но Хеда удержала его, схватив за воротник.

— Домой, — жестко сказала она. — Немедленно.

— Вы убили ее! — Вольф брыкался, пытаясь вырваться. — Убили!..

Звонкая оплеуха заставила его замереть. Щеку обожгло, уши покраснели, налившись жаром от обиды и унижения.

— Повторять не стану. — Хеда указала на темную громаду леса. — Домой.

Он мог простить и понять что угодно, но смерть неразумного существа, доверившего им свою жизнь, — никогда.

— Это мог быть твой пес, — бросила Герда. — Я отговорила Хеду.

Теперь злость была готова выплеснуться и затопить все ядовитой водой. Вольф так сжал кулаки, что ногти впились в ладони. Если бы они посмели тронуть Пса, если бы они...

Никогда прежде ему не хотелось ударить кого-то, но этой странной темной ночью случилось необратимое — сердце ожесточилось, а руки, созданные для прекрасных вещей, вроде почесывания старшего названого брата, вдруг оказались оружием. Вольф оттолкнул Хеду. Оттолкнул изо всех сил, с отчаянием, с привкусом разочарования на языке. Он зарычал, ощетинился, присел, готовясь напасть.

— Звереныш! — прошипела Герда. — Немедленно попроси прощения!

— Никогда! — выкрикнул он.

Хеда кричать не стала, только окинула его странным взглядом. В лунном свете ее лицо походило на испещренную трещинами равнину, каждая морщина превратилась в глубокий темный залом. Ее пальцы неожиданно нежно сжали подбородок Вольфа.

— Тебе предстоит увидеть много смертей, и будет лучше, если ты привыкнешь к ним.

Обычно его утешала Герда, потому неожиданная, пусть и грубая ласка заставила Вольфа замереть. Он вгляделся в глаза Хеды, отражавшие свет луны, и увидел в них темные воды неизвестного источника. Увидел вуаль, колышущуюся в зрачках, увидел движение — безостановочное, вечное. И злость ушла, будто ее не было. Кулаки разжались сами собой. Осталось только сожаление — сожаление о существе, брошенном на обочине дороги рядом с висельником.

К госпоже он шел молча и даже позволил Хеде приобнять себя за плечи. Увиденное в глазах хагазуссы произвело странное впечатление: с одной стороны, это выглядело пугающе, с другой — захватывающе. Вольф мог поклясться, что там было что-то живое. Дышащее. И глубоко противное человеческому взору.

Он не сразу спустился в проход меж корней. Остановился, поднял голову и уставился на молочную реку, разлившуюся в небе.

— Дорога Птиц. — Герда ткнула в нее пальцем. — По ней уходят духи, которые обрели крылья, покинув тело.

Вольф кивнул и тут же ощутил затылком чье-то ледяное дыхание. Некто стоял прямо за ним, положив костлявые руки на его плечи. От него пахло пылью, старостью и совсем немного — разложением и тленом. Полы его плаща окутывали, даря покой и умиротворение. Некто тоже смотрел на Дорогу Птиц и видел гораздо больше, чем Вольф.

— Пойдем. Мы не просто так пожертвовали коровой. Ты должен увидеть, за что она отдала жизнь.

Наваждение рассеялось. Весенняя ночь снова стала теплой и ласковой, леденящее кровь дыхание исчезло. Вольф послушно спустился в проход, вошел в дом и сел на пол рядом с Псом. Тот положил голову на его колени и лениво махнул хвостом.

Герда достала из мешка небольшой сверток и подошла к столу. Хеда принесла глубокую миску и поманила Вольфа пальцем. Тот нехотя поднялся и подошел ближе.

На странной блестящей ткани красного цвета лежал сморщенный корень размером с детскую ладошку. Из него торчала пара широких листьев, а формой он напоминал человечка — толстенькие ножки-корешки, пара таких же ручек и голова.

— Альрауна, — прошептала Герда. — Альрауна, вселившаяся в корень мандрагоры.

Вольф ее восхищения не разделял. Им пришлось пожертвовать коровой, чтобы вытащить из земли это?!

— Не кривись. — Хеда неожиданно добродушно фыркнула. — Альрауна дарует тебе удачу в бою, будет защищать от дурного глаза и ударов в спину.

— Это? — с сомнением уточнил Вольф.

— «Это»! — передразнила Герда. — Глупый звереныш...

Она бережно переложила корень в миску, а затем, взяв кувшин, принесенный Хедой, вылила содержимое прямо на мандрагору. Вольф почувствовал знакомый неприятный запах и сморщил нос.

— Вино, — пояснила Хеда. — Каждые семь дней альрауну следует омывать, переодевать в чистую рубаху, хранить обернутой в красный и белый шелк. И тогда, пробудившись, она будет защищать хозяина, даровать ему удачу и даже удваивать золото, оставленное рядом с ней.

— Откуда у нас золото? — Вольф нахмурился.

— Верно, золота у нас нет. — Герда хрипло рассмеялась. — Было бы у нас золото, мы бы...

— ...так и сидели бы под корнями и сторожили бы Завесу, — фыркнула Хеда. — Шиллинги альрауна тоже может удваивать. А уж они у нас точно есть.

— Зачем нам деньги? — решился спросить Вольф.

— По-твоему, кодексы и пергамент просто падают на нас с небес? — Седые кустистые брови Герды вопросительно изогнулись. — А шерсть, из которой я вяжу? А...

— Я понял. — Сконфуженно опустив взгляд, Вольф кивнул.

— Возможно, он думал, что, раз мы можем просто сотворить воду, мы можем поступить так же с серебром. — Хеда хмыкнула. — Но нет, мальчик, Иным приходится торговать с людьми по их законам. А люди любят драгоценные металлы.

— Поэтому цверги такие богатые, — добавила Герда. — У них эти металлы буквально под задницами растут.

— Не делятся? — спросил Вольф.

— Только с альвами, — буркнула Хеда. — Вернемся к мандрагоре. Вот, держи.

Она нырнула сморщенной рукой в складки плаща и вытащила белую рубаху. Вольф повертел ее в пальцах и прошептал:

— Крошечная.

— Оботри корень тканью, а затем надень на него рубашку, — велела Герда.

— Я?

— Могу и я, вот только тогда волшебство корня будет моим, звереныш.

Отложив одежку, Вольф послушно вынул мандрагору из вина, обтер ее куском плотной ткани и положил на отрез шелка. Альрауна не изменилась после замачивания, так и лежала, неподвижная и страшненькая, только «мордочка», казалось, проступила более явно. С трудом натянув на отростки рубаху, Вольф вопросительно посмотрел на затаивших дыхание хагазусс.

— Заверни в шелк, — подсказала Хеда. — Плотно заверни, чтобы не убежала.

— Убежала?..

Неподатливое тельце вряд ли могло бегать, но Вольф решил, что Хеде виднее, потому как мог спеленал корень и обвязал шелк кожаным шнурком для надежности.

— Ножки свяжи, — настаивала Хеда. — Да покрепче!

Все это могло бы показаться Вольфу глупой игрой, если бы он своими глазами не видел, как крик мандрагоры убил бедную корову. Еще там, в лесу, он догадался, зачем хагазуссы заткнули уши воском. Не будь они лишены слуха, так и остались бы лежать там же.

— Теперь я спрячу ее под твой тюфяк. — Герда забрала корень из рук Вольфа. — Когда она пробудится, ты сможешь есть пищу Иных без страха.

— Он многое сможет делать без страха, — добавила Хеда. — Но главное, помнить, что альрауна — давняя подружка господина Блицерона, и те, кто слишком сильно надеется на нее, рано или поздно присоединяются к толпе мертвецов, бредущих по широкому тракту следом за ним.

Вольфу не понравилось, как это прозвучало, но он не позволил себе выказать ни намека на страх.

— Господин Блицерон, — тихо начал он, — забрал много людей. Тогда, давно. В Голодную зиму.

Он хорошо помнил то время — безжалостная вьюга не утихала, и даже жаровня Светочи в Часовне Пламени почти потухла. Факельщик поддерживал огонь как мог, был бледен и напуган, как и все в городе. Соседи говорили, что господин Блицерон пришел в Альтфурт и заслонил его жителей от взора Светочи. Люди запирали двери и окна, закрывали тряпками каждую щель, но это не помогало — изо дня в день умирало все больше детей и стариков.

— В ту зиму было плохо, — подтвердила Хеда. — Но господин Блицерон — не то, что о нем говорят. Он не причина смерти, а лишь проводник. Понимаешь, мальчик?

Вольф отметил, что Хеда начала обращаться к нему этим снисходительным «мальчик», хотя прежде предпочитала короткое «эй, ты».

— Не понимаю, — признался он.

Хеда отошла к очагу, придвинула к нему трехногий табурет и села у огня. Поманив Вольфа, она достала из складок плаща гребень.

«Есть ли под этой тканью тело?» — вдруг подумал Вольф, усаживаясь на пол у ее ног.

— Господин Блицерон — спутник, дарованный богами каждому умирающему. Он не убивает, а лишь забирает духов с собой. Он садится на порог и ждет, пока дверь дома откроется, а после захватывает их, чтобы те не успели потеряться и натворить глупостей. Знаешь про брата господина Блицерона?.. — Когда Вольф мотнул головой, Хеда продолжила: — Его брат — это сон. Говорят, умереть — это как уснуть, но очень крепко. Навсегда.

По спине Вольфа побежали мурашки, он обхватил колени руками и уперся в них подбородком. Хеда спокойно расчесывала его длинные волосы, а Герда куда-то ушла, оставив дверь дома открытой. Пес снова улегся на пороге — ему нравилось это место.

— Ты должен обращаться с альрауной очень бережно, — вдруг сказала Хеда. — Достать вторую такую почти невозможно.

— Почему?

— Где, по-твоему, мы были этой ночью?

Подумав, Вольф ответил:

— У дороги.

— Ну... В целом, ты прав. — Хеда тихо хмыкнула. — Мы были на месте казни. Кто-то решил, что мальчишка, останки которого ты видел, заслуживал смерти. Знаешь почему? Потому что он был вором. Мелким воришкой, отчаявшимся настолько, что даже карман важного рыцаря не показался ему мышеловкой. Его цепкие пальцы почти достали кошель, но вдруг... — Хеда наклонилась и щелкнула пальцами перед лицом Вольфа. — Его схватили. Обычно за воровство отсекают пальцы или руку, но тот благородный рыцарь пребывал в скверном расположении духа и приказал повесить беднягу. Так вышло, что воришка помер, так и не познав женщину. Не вертись, об этом я расскажу тебе позже, когда подрастешь!.. Так вот. Его повесили, он обмочился — обычное дело. Но вышло так, что мандрагора может прорасти только в том случае, если все эти события свершатся. Понимаешь, о чем я?

Вольф медленно кивнул. Он действительно понимал. Все, кроме «так и не познал женщину». Не видел? Но как это возможно? Где он жил, если никогда не встречал девиц?..

— А потом в корнях мандрагоры поселилась альрауна. Крошечный дух, который наделил ее особой силой, слившись с растением. Такие события происходят редко, намного реже, чем кажется. Достать такой корень — сложное дело. К тому же его крик убивает любого, кто его услышит.

— Корова, — заключил Вольф.

— Корова, — согласилась Хеда. — Обычно корень достают с помощью собак, но...

Он был мал, но не глуп, потому ясно понял: хагазуссы не взяли собаку, потому что у него был Пес. Потому что смерть коровы можно пережить, а собака — это друг. Это брат. Это семья.

— Но умереть в любом случае кто-то должен, — спустя время закончила мысль Хеда. — За все нужно платить, мальчик, и чем раньше ты это поймешь, тем лучше. Не случается колдовства, за которое никто не рассчитался, не случается сглаза, за который вёльва не заплатит бородавками. Альвы платят за силу уродствами, а...

— А хагазуссы? — тихо спросил Вольф.

— Хагазуссы отдают все.

Он резко обернулся и уставился на застывшую у порога Герду. Та держала в руках корзинку с овощами, седые волосы разметались по ее узким плечам — самая обычная старушка, но глаза, устремленные на него, были затянуты грозовыми тучами.

— Ты тоже должен отдать все, звереныш, — мрачно добавила Герда, наконец войдя в дом.

— Должен был, — поправила Хеда. — Но мы сделаем все, чтобы твоя жизнь не напоминала нашу.

— Потому что ты не будешь жить в корнях госпожи. Ты будешь жить в замке, сидеть за одним столом с королем, охотиться с ним и охранять самое дорогое, что у него есть. — Герда поставила корзинку на стол. Она не смотрела на Вольфа. — Эрбпринца.

— Сына, — пояснила Хеда.

Вольф наконец понял. Герда звала его «зверенышем», не насмехаясь над его манерами, а потому что правда собиралась вырастить зверя.

— Твои клыки будут острыми, — прошептала Хеда, прочитав его мысли, — меч не будет знать промаха...

— А сердце будет мудрым и верным. — Герда повернулась к ним и сложила руки на груди. — Теперь иди спать, звереныш.

Оглушенный, Вольф поднялся на ноги и ушел в каморку, отведенную ему хагазуссами. Он свернулся на своем соломенном тюфяке, щекой прижимаясь к мандрагоре, подложенной Гердой.

Засыпая, он почувствовал едва заметное шевеление, но решил, что ему показалось.

Глава 6

— Клянусь, я видел хромого зайца! Его глаза горели, а на голове росли рога!..

— Либо это был подстреленный вольпертингер^[8], либо ты лжешь, мелкий проныра.

Насторожившись, Вольф затаился в высоких зарослях. Один из голосов точно принадлежал Витцу, а второй — женщине. Он был ему смутно знаком, но...

— Выходи, братец, мы давно тебя поджидаем. — Раздвинув кусты длинными руками, Витц расплылся в улыбке. — Или ты решил поиграть с нами?

Вольф выглянул из-за его плеча и увидел сидящую у ручья красивую девушку. Ту самую, которую он встретил под курганом среди Иных.

— Анке, он все же пришел! Я же говорил, что придет, я очень редко ошибаюсь, я...

Обернувшаяся девушка улыбнулась и протянула руку, подзывая Вольфа. Он же подходить не торопился — слишком хорошо помнил ее отверстую спину. Будто прочитав его мысли, Анке опустила взгляд и принялась теребить край неприлично короткого зеленого платья.

— Не обижай ее, братец. — Витц приобнял Вольфа за плечи и вывел из зарослей. — У всякого темного альва есть уродство, такова уж их природа.

— Темного?.. — Вольф покосился на Анке с еще большим подозрением.

— Всякий, кто живет под курганами, зовется темным, — тихо пояснила девушка. — Из-за этого нас боятся. Избегают. А то и убить пытаются.

Вольфу ответить было нечего, потому он неловко топтался рядом с ней. Взгляд то и дело падал на спину Анке, но сегодня платье полностью скрывало ее.

— Надела, чтобы ты не испугался, — вдруг призналась Анке. — Может, так тебе будет проще подружиться со мной?

— Подружиться?..

— Что-то ты сегодня только и делаешь, что чужие слова повторяешь, — заметил Витц. — Случилось чего?

А ведь случилось — Вольф наконец освоил чтение, и в честь этого хагазуссы отпустили его прогуляться в компании троу. С тех пор как они достали альрауну, дни стали походить один на другой: его будили с рассветом, усаживали за чтение, а потом заставляли заниматься письмом. Вольфу казалось, что его стошнит, если он еще раз взглянет на желтые страницы, но Хеда была непреклонна, а за любую жалобу заставляла приседать.

«Крепче будешь», — говорила она, ведя счет.

Вольф даже не заметил, как весна сменилась летом. Выбравшись из-под корней, он обмер — мягкий и теплый лесной воздух окутал его и напомнил объятия старого друга. Больше всего на свете Вольф любил лето, потому что в эту пору достать еду было куда легче, а умереть от холода не представлялось возможным.

— Принес удочку, — наконец сказал он, указав на заросли. — Там оставил.

Просияв, Витц бросился в кусты. Повизгивая от радости, он вскинул удочку над головой и выкрикнул:

— Вот это да! Не соврал ведь, а!

Чтобы убедить Герду принести из города удочку, Вольфу пришлось особенно усердно учиться несколько долгих дней. Он засыпал над кодексом, а просыпаясь, не брел к своему соломенному тюфяку — снова принимался усердно выводить буквы на церах. В конце концов Хеда позволила ему вывести несколько кривых каракуль на пергаменте, после чего отобрала у него перо и плюнула в чернильницу.

— Никсы^[9] будут злиться, если станешь удить, — сказала Анке.

— Они всегда злятся, — отмахнулся Витц. — Слыхал о них, Вольф? Красивые — глаз не оторвать, но как начнут стонать...

— Это плач, а не стоны, — возмутилась Анке, легко потянув троу за уголок большого уха. — И если они начинают плакать, значит, где-то рядом утопленник.

— Ага, ага, «где-то рядом»! Они сами их и топят, тебе ли не знать? — Витц закатил глаза. — Потом, вон, блуждающие огоньки над озерами летают, все покоя не найдут, а то и людей в чащу заманивают.

— Не будут никсы никого топить, если их не злить! — не отступала Анке. — И если вовремя приносить рекам жертвы...

— Нрав у них мерзкий, их злит все! — Подобравшись к уху Вольфа, Витц громко зашептал: — Они и своих топят, представляешь? Никсы топят никсов!

— Зачем? — удивился Вольф.

— Не нравится им, что родичи с людьми водятся. — Троу пожал плечами и сосредоточил внимание на удочке.

— Многим не нравится, — добавила Анке. — Не только никсам.

— Но как детей от смертной заиметь — это они с радостью. — В голосе Витца звучало явное презрение.

— Будь ты посимпатичнее, сам был бы не против с человеческой женщиной семью построить. — Махнув рукой, Анке повернулась к Вольфу. — Иные теперь часто с людьми судьбы связывают, хоть и живут порой намного дольше.

Набравшись храбрости, Вольф сел на землю рядом с девушкой и наконец перестал вглядываться в узор ее платья, надеясь высмотреть хребет.

— Это хорошо? — спросил он.

— Кто знает... Раньше ведь как было: чтобы жениться на Иной, люди на хитрость шли. И это...

— Это было бесчестно! — ввернул Витц. — Крали! Крали наших женщин!

— Хорошо, хорошо, — раздраженно согласилась Анке. — Мужчины крали женщин Иных. Например, слышал когда-нибудь про лебединых дев?

— Невесты, — выдохнул Вольф. — Видел, как старшие ходят к холодной речке. Искать накидки.

Он смущенно опустил голову. Ему все еще казалось, что он говорит странно и преимущественно глупости, но Анке вдруг положила теплую ладонь на его плечо и ободряюще сжала его.

— Точно. Ваши мужчины ходят к холодной реке, в которой купаются лебединые девы. Тот, кто найдет накидку и украдет ее, получит власть над девой. Чаще всего люди женятся на них, надеясь получить благословение или удачу, но... — Анке вздохнула и продолжила: — Но находят только раннюю смерть.

— Почему? — Вольф нахмурился. — Проклятье?

— Так просто повелось. Девы не желают зла своим мужьям, даже если те заманили их в брак хитростью.

— Слишком уж они добрые! — заявил Витц, уже устроившийся на берегу ручья и пытающийся что-нибудь поймать на новенькую удочку. — Но все знают, что срок такому браку — семь лет. Если к тому времени муж не умрет, лебединая дева обязательно найдет спрятанную накидку и уйдет к своим.

— Или умрет сама, если тоска по небу станет невыносимой, — тихо добавила Анке.

Вольфу история не понравилась.

— И это не исправить? — Он хмуро покосился на Анке. — Зачем вообще красть невесту?

— Лебединые девы красивые. — Она пожала плечами и задумчиво пробормотала: — Будто красота — самое главное в жизни...

— Девицы. — Вольф скривился.

Заметив это, Анке звонко рассмеялась и вдруг потрепала его по волосам.

— Права была хагазусса, еще не скоро твои мысли на этот счет изменятся. Запомни мои слова: однажды и ты...

— Анке. — Голос Витца прозвучал непривычно серьезно и холодно. — Ты, кажется, забыла, с кем говоришь.

В повисшем меж ними тяжелом молчании Вольф ощутил незримую угрозу.

— С кем? — глухо спросил он. — Что со мной не так?

— Все так, — поспешно выпалила Анке. — Просто...

— Хагазуссы не просто так тебя учат. — Витц сидел к ним спиной, и голос, казалось, вовсе не принадлежал ему. — Тот, кто владеет сейдом, не сможет прожить обычную жизнь.

— Не пугай его! — взмолилась Анке. — Прекрати!

— Я знаю про эрбпринца, — признался Вольф. — И о том, что буду жить в замке, знаю тоже. А еще... — Он задумчиво поскреб подбородок. — Там, под курганом, цверг сказал, что Иные меня не примут.

Анке выглядела смущенной, когда заговорила:

— Все дело в сейде. Обычно... Ладно, пусть лучше хагазуссы тебе скажут.

— Нет, — заупрямился Вольф. — Скажи сейчас!

Он сжал подол ее платья и придвинулся ближе. От Анке пахло лесом и дождем.

— Это женская сила, — бросил Витц. — Во все века сейдом владели только женщины.

— Ну и что? — Вольф искренне не понимал, в чем проблема.

— Мужчины-сейды считаются... грязными, — призналась Анке. — Есть силы мужские — грубые, дикие, а есть — принимающие, женские. Сейд — мягкая сила. Когда хагазуссы начнут тебя учить, ты обязательно поймешь.

— Мужчина не может быть мягким? — уточнил Вольф.

— Мужчина не может владеть сейдом — вот и все. — Витц наконец повернулся к ним. Его большой рот горестно кривился. — Но я буду рядом, братец, даже если ты станешь сейдманном.

— Знаешь, — Анке придвинулась к Вольфу и обняла его за плечи, — пусть он и считается немужским, сейд таит в себе невероятную силу. Много веков назад богиня, создавшая сейд, передала это знание одному из могущественнейших богов. И пусть его братья насмехались над ним, бог-сейдманн был великим и очень сильным.

— А они не могли научить меня «мужскому» колдовству? — хмуро поинтересовался Вольф.

— Так повелось, что женщины в этом всегда были сильнее. — Анке пожала плечами. — Провидицы, сейдконы... Женщины вяжут узлы судьбы, прядут нити, лечат больных. Они слышат богов, но не участвуют в битвах. Мужчины занимаются рунической резьбой, в деревнях даже кузнецов считают колдунами.

— Еще берсерки, — ввернул Витц. — Воины, которые оборачиваются в шкуры и становятся огромными медведями или волками.

— Ну и те, кто идет по пути зловредного колдовства, — закончила Анке. — Хагазуссы учат тебя тому, что умеют сами. Только они могут касаться Завесы, чувствовать приближение смерти и говорить с мертвыми. Но и владеть мечом тебя научат тоже, не переживай об этом.

— Я бы хотел стать берсерком, — угрюмо сказал Вольф.

— И однажды потерять разум? Остаться зверем? Нет, страж должен обладать острым глазом и хорошо соображать. — Витц снова отвернулся к ручью и занялся удочкой.

— За этим я нужен эрбпринцу? Чтобы быть стражем? — Вольф с жадностью зацепился за слова явно проговорившегося троу.

— Ты нужен Иным, — мягко поправила Анке. — Но чтобы исполнить волю Светлейшего, тебе придется находиться рядом с наследником короля.

— Но Светлейший сам сидит с ним за одним столом, — вспомнил Вольф.

— И не должен привлекать к себе лишнего внимания. — Витц ловко вытащил из ручья лягушку и засунул ее в рот.

— Слишком сложно.

Анке обняла Вольфа за плечи и положила острый подбородок на его макушку.

— Тебе пока не нужно пытаться разобраться в этом. Время еще не пришло.

— Времени у него, — Витц икнул, — не так много.

— Но он еще дитя.

— Значит, ему придется повзрослеть быстрее, чем задумано человечьей природой. — Пожав плечами, троу поднялся с земли и подошел к ним, неловко подволакивая за собой покалеченную ногу. — Ты, главное, не бойся, братец, мы с Анке будем рядом. Хагазуссы дали разрешение.

— Разрешение? — Вольф поднял голову и уставился на него.

— К тебе запретили приближаться. Чтобы не мешать. Но нам можно.

— Должны же у тебя быть друзья, — мягко добавила Анке. — Старухи хоть и ворчат, но по-своему уже привязались к тебе.

— Давно никого живого под госпожой не было, — добавил Витц.

«Никого живого? — подумал Вольф. — А как же сами Хеда и Герда?»

— Пойдем, попробуем отыскать что-нибудь интересное. — Троу схватил его за руку и рывком поднял с земли. — Знаешь, там, у заводи, я видел во-от таких...

* * *

Возвращение в Альтфурт стало для Вольфа потрясением. Когда Герда позвала его прогуляться, он думал, что они снова отправятся собирать корни и листья, но тропа под ногами довольно быстро исчезла, а лес расступился, сменившись пустошью. И лишь разглядев впереди знакомые стены, он остановился и хмуро спросил:

— Вернешь меня?

Герда посмотрела на него через плечо и бросила:

— Глупости. Никого возвращать я не собираюсь.

— Тогда зачем идем туда?

— Чтобы тебя учить, звереныш.

— Я знаю город. И людей. Там нет ничего...

— Умолкни и шагай.

Все его существо противилось, ноги налились тяжестью. Он не хотел возвращаться, не хотел видеть знакомые улицы и чувствовать запах испорченной рыбы. Но он шел, искренне надеясь, что Герда не обманула его. Видеть мать он не хотел тоже.

Вольф покинул Альтфурт весной, и за прошедшее время в городе ничего не изменилось. Где-то глубоко внутри он надеялся, что сумеет взглянуть на серые каменные дома иначе, увидеть в них хоть что-то приятное, однако испытал лишь разочарование: едва они вошли в ворота, как в нос ударил знакомый запах нечистот и рыбьих потрохов. Солнце будто обходило это место стороной, оставляя его в вечной тени, превращая и без того безрадостный пейзаж в мрачную картину медленного упадка.

Герда привела его на рынок. Она подходила к деревянным прилавкам и делала вид, что интересуется мясом и бледными овощами, но Вольф видел, что разглядывает она вовсе не товары, а тех, кто их продает.

— Видишь кольцо? — шепотом спросила она, толкнув Вольфа острым локтем.

Он видел — неаккуратный, грубый металлический ободок, вовсе не напоминавший украшение, сдавливал толстый, покрасневший палец рыбака.

— Он болен подагрой. — Герда хмыкнула.

— Откуда...

Отведя Вольфа подальше от людей, Герда приобняла его за плечи и зашептала:

— Если уж заболел подагрой, самое верное средство облегчить недуг — попросить у знающей женщины заговоренный гвоздь, на котором кто-то повесился. Жаль только, знающих женщин теперь называют колдуньями...

— Что такое подагра? — решился спросить Вольф.

— Недуг господ. Жрать нужно меньше, чтобы не болели кости, вот и все, — пробормотала Герда.

Продолжая бродить по рынку, Вольф вглядывался в лица прежних соседей и удивлялся тому, что никто из них его не узнает. Более того, ему казалось, что люди вовсе смотрят сквозь него, будто он вдруг лишился тела и стал бесплотным духом.

— Кто называет знающих женщин колдуньями?

— Факельщик.

— Почему?

Герда бросила на Вольфа странный взгляд, прежде чем ответить:

— Потому что люди Светочи видят только свет и тень. Чудо — это хорошо. Чудеса творят их святые и сама Светоч. Колдовство же всегда связано с чем-то древним и злым, то есть с самой тьмой. Так они думают.

— А ты как думаешь?

— Удивительно разговорчивый ты сегодня... — Герда плотнее запахнула плащ, будто замерзла, несмотря на летний зной. — В мире и света, и темноты поровну, и то, что Факельщик призывает отрицать как злое, порой вовсе не несет в себе зла.

— Сложно, — признался Вольф. — Не понимаю.

— Куда уж тебе, — буркнула Герда. — Ладно, смотри... Если Факельщик исцелит больного, он сотворит чудо — так они считают. Но если больного исцелит знахарка, провидица или колдун — они сотворят это с помощью темного искусства. Колдовства. Понимаешь?

— Но какая разница, если больной выздоровел? — искренне недоумевая, поинтересовался Вольф.

Герда неожиданно обняла его за плечи и крепко прижала к своему боку. Она долго молчала, уводя его все дальше от рынка, и, лишь убедившись, что рядом никого нет, загадочно произнесла:

— Выходит, я в тебе не ошиблась.

Они еще немного побродили по Альтфурту, благополучно обойдя улицу, на которой стоял дом матери Вольфа. Герда молчала, а на любую попытку начать разговор лишь отмахивалась, что было странно, ведь она то и дело напоминала Вольфу о том, как важно научиться «по-человечески владеть словом». Впервые за все время их знакомства Герда не пыталась втянуть его в беседу, отмалчивалась и раздраженно пинала камни, попадавшиеся на пути.

Когда стены Альтфурта остались позади, она вдруг заговорила. Ее голос звучал хрипло и низко.

— Я должна была рассказать тебе о болезнях и о том, как их исцеляют знающие. Должна была научить тебя определять хворь по виду человека. Но...

— Но?.. — осторожно повторил Вольф, когда она замолчала.

— Хеда меня поколотит, но я расскажу тебе о сейде. О силе, которую тебе придется принять, хочешь ты того или нет.

Слова тяжелым грузом опустились на плечи, Вольф сгорбился, ощущая их вес.

Герда шла вперед долго, а остановилась только у странного вида дерева, раскинувшего ветви на вершине небольшого холма. Она указала на него и бросила:

— В него ударила молния, но ствол снова сросся. Видишь дыру? Если сказать нужные слова, а затем велеть больному протиснуться сквозь эту дыру, болезнь останется в дереве. Но вернемся к сейду.

Вольф сел на землю, прислонившись спиной к изуродованному молнией стволу. Герда стояла перед ним, прямая, словно стрела. Обычно сведенные старостью плечи расправились, вся ее фигура стала выше, ровнее.

— О том, как петь и видеть Завесу, ты узнаешь позже. Сейчас я покажу тебе, чем ты заплатишь за силу.

О том, что придется платить, Вольф помнил, но почти не задумывался, потому напрягся и всем телом подался вперед, боясь упустить даже слово из речи хагазуссы. Но Герда не стала ничего говорить. Вместо этого она медленно спустила плащ с плеча, впервые обнажив тело.

И Вольф увидел. Увидел и в то же мгновение отчаянно пожелал как можно скорее забыть вид пульсирующей обожженной плоти и вздувшихся зеленых вен, змеящихся под растрескавшейся кожей, словно корни больного дерева. От тела хагазуссы поднимался бледно-изумрудный туман, словно оно выпускало в воздух споры, а запах, ударивший в нос, Вольф сразу опознал — так пахли люди, навсегда закрывшие глаза в Голодную зиму.

— Убери! — Засучив ногами, он попытался отползти, но лишь сильнее прижался спиной к стволу. — Закрой!

— Смотри, звереныш, — безжалостно велела Герда, делая шаг к нему. — Смотри и запоминай, чем платят те, кто ходит к Завесе. Ей не нужно золото, ей не нужны королевства. Она берет плоть владеющего сейдом и искажает ее по своему образу.

— Не подходи! — Вольф завизжал.

Голос сорвался в жалкий скулеж, пальцы взрыли землю, он сорвал ноготь, пытаясь отползти, скрыться от заразы, покрывавшей тело хагазуссы, но не мог отдалиться от нее ни на шаг. Вонь холодных тел мертвецов забила ноздри, он задыхался, задыхался до тех пор, пока не закатились глаза, пока под веками не воцарилась блаженная темнота.

Глава 7

— Какой сегодня день, звереныш?

Подняв голову, Вольф задумчиво прикусил кончик пера.

— Фрайтаг^[10]. День колдовства и судьбы, — ответил он.

— И что это значит?

— Что пора переодевать мандрагору.

— А он начинает что-то понимать, да? — Хеда хрипло закашлялась. — А месяц? Какой сейчас месяц, мальчик?

— Аранманот^[11]. — Выдохнув, Вольф опустил взгляд на исписанный неровным почерком кусок пергамента. — Месяц жатвы.

Кряхтя, Хеда поднялась со стула и подошла к столу. Склонившись над пергаментом, она внимательно прочитала написанное, удовлетворенно кивнула и не без удивления пробормотала:

— В тебя что, тоже альрауна вселилась? Ты читать-то с трудом научился, а сейчас, погляди, пишешь так, что я почти могу разобрать твои закорючки.

Вольф пожал плечами и вернулся к кодексу.

Герда не рассказала Хеде о том дне. Она хранила молчание, и Вольф поступал так же — делал вид, что ничего не произошло, но по ночам его мучили кошмары. В ужасных, липких снах он видел вены-корни, оплетающие его плоть, видел зеленоватый туман, окутывающий тело, а просыпаясь, давился рыданиями. Его тошнило, он не хотел помнить, не хотел знать, но забыть не получалось. Стоило закрыть глаза, как под веками разворачивалась отвратительная картина — искаженное Завесой тело, стоящее одной ногой в мире живых, а другой — там, куда смертные войти не могут.

На следующий день после похода в Альтфурт Вольф даже порывался сбежать. Очнувшись на соломенном тюфяке, он начал собирать пожитки в одеяло, но вдруг вспомнил Витца и Анке. Они говорили, что он нужен Иным...

Мысли о приятелях растворились словно дым, как только он опять представил свое гниющее тело, потому, разбудив Пса, Вольф вышел из отведенной ему каморки и тут же наткнулся на Герду, сидевшую за столом. Перед ней стояли чаша и свеча, мягкий свет отбрасывал на стены уродливые изломанные тени.

— Куда-то собрался? — Герда не подняла лица от чаши, в которую вглядывалась.

— Да. — В голосе уверенности было куда больше, чем Вольф чувствовал в себе самом.

— Испугался? Искажение плоти — это почти не больно, звереныш... Решил все бросить? Вернуться в свой грязный городишко? И что ты будешь там делать? — Герда обернулась, ее глаза источали слабое сияние. — Ты сирота, ребенок, оставленный всеми. Умрешь в грязи либо от холода, либо от голода, если добрые люди раньше не отправят тебя к предкам за воровство.

Поджав губы, Вольф смотрел на нее и пытался скрыть страх, ледяными пальцами сдавивший горло.

— Ты должен отправиться в замок, звереныш.

— Нет. — Он упрямо поднял подбородок.

— Серорожденный ведь рассказал тебе, в чем дело, верно? — На кончиках ногтей Герды заплясали искры бледного пламени. — Светлейший обманом заключил союз с людьми. И если этот договор расторгнут, Неопалимые рыцари Светочи направят мечи на Иных.

Герда потушила пламя, окунув пальцы в чашу. Устав ждать, Пес улегся у ног Вольфа.

— Земля, по которой ты ходишь, — это останки великанш, породивших трех братьев и трех сестер. Двое братьев оказались очень сильны, третий — слаб телом, но хитер. — Герда не смотрела на Вольфа, она разглядывала содержимое чаши. — Хитрый сговорился с одним из сильных, и вместе они убили третьего брата, а после поделили мир. После бесславной победы сильный ушел за Завесу — управлять тем, что далеко от понимания. Он попросил сестру создать разумных существ, и она оживила то, что сумела найти в новорожденном мире, — камни, деревья, реки. Так появились Иные. Две другие сестры последовали за хитрецом и вдохнули жизнь в его мертворожденных детей — ради этого им пришлось пожертвовать собственным бессмертием. Владыке Завесы жертва сестер не понравилась — он был уверен, что брат обманом вынудил их так поступить. Хитрец правил долго, но в конце концов отказался от дара вечной жизни.

— Почему? — Вольфу поступок хитреца показался очень глупым.

— Не знаю. Ветра шептали, что он устал. Так или иначе, вечно молодой правитель постарел и превратился в прах. Но его брат по сей день соблюдает их договор.

Вольф сам не заметил, как уселся на пол, настороженно слушая хагазуссу. Герду он видел разной — и ворчливой, и разгневанной, но такой серьезной — никогда.

— Он правит миром за Завесой и не вмешивается в дела смертных, но лишь до тех пор, пока на троне сидит прямой потомок брата — плоть от его плоти, обязанный жизнью их сестрам. Если королевский род прервется, Владыка Завесы достанет свой рог из человеческих костей и пробудит мертвецов — таким был уговор меж братьями.

— Не понимаю, — признался Вольф.

— Убийство связало их, да так, что эти узы ничем не разорвать. Владыка не признает власть людей, в которых не течет кровь древних. Если последний из рода Дитрихштейнов умрет, то, что должно было быть мертвым, восстанет. — Герда наконец повернулась к Вольфу. — Сейчас на троне сидит король. У него родился сын — эрбпринц, прямой наследник рода. Но твари стали появляться в горах. Они стенают и воют, ползают по лесам и заманивают людей в топи. Так быть не должно. Условия соблюдены, но почему-то...

Герда замолчала, погрузившись в мысли. Вольф тоже молчал, пытаясь осознать, что легенда, рассказанная хагазуссой, не просто старая сказка. Пес похрапывал, растянувшись на полу.

— У короля был защитник. Гебхард... Помню, как тяжело ему давалось обучение. — Вздохнув, Герда продолжила: — Он попал сюда младенцем, а ушел готовым ко всему мужем. Так мы думали. Гебхард должен был защищать короля до самой его смерти, а мы должны были готовить ему замену, медленно, без спешки. Теперь Гебхард мертв, а Грайхайм все больше напоминает змеиное гнездо. Ты тоже должен будешь находиться рядом с эрбпринцем, звереныш.

— Чтобы узнать, почему из-за Завесы лезут твари? — тихо спросил Вольф.

— Нет. Чтобы не позволить никому убить его.

Он пытался понять, но не мог — был слишком мал, глуп, слишком мало повидал, но он так старался!.. На висках Вольфа от усердия выступил пот. Он даже забыл, что собирался сбежать.

— Мы просим от тебя слишком многого. — Герда тяжело вздохнула. — Я не знаю, как объяснить тебе все, не говоря уже о том, чтобы успеть обучить... Еще и Светлейший с этим договором!

В груди защемило. Прижав ладошку к сердцу, Вольф подошел к ней и забрался на скамью. Он был готов слушать.

— Расскажи, — попросил Вольф. — Я пойму. Может, позже. Но обязательно.

Герда потрепала его по волосам — неожиданный, почти нежный жест. Вольф потянулся за ее прикосновением, и она не стала убирать руку, так и перебирала его волосы пальцами.

— Твари и прежде прорывались сквозь Завесу. Приносили с собой болезни и разрушения, уничтожали целые деревни, а между их появлениями Иные и люди истребляли друг друга. Светлейший заключил договор, чтобы остановить бессмысленные убийства. Сказал, что Иные станут охранять человеческие поселения от тварей и сами не будут затевать кровопролития, а король и рад был поверить. — Голос Герды звучал так хрипло, что походил на грай. — Он хороший человек. Вот только Светлейший не способен управлять тварями, порождения Завесы пережуют его и выплюнут! Да и король — не единственная сила, способная принести Иным вред.

Вольф тут же спросил:

— Кто еще?

— Светоч, — прошипела Герда. — Ее люди, пришедшие с юга. Те, кто отмечен знаком огня и солнца. Они требуют от короля подчинения, требуют поделиться властью с императрицей Эвантии и Огненным Понтификом, но тот сопротивляется. Ты слышал о главном каноне Светочи? — После того как Вольф покачал головой, Герда продолжила: — Книга Пепла. Она отвергает легенды, запрещает верить в то, что люди произошли от предателя и убийцы. Последователи Светочи не признают связь королевского рода, правящего Айхенгау, с Завесой. Для них Иные — те же твари. Они не видят меж нами различий. Некоторые опровергают само существование Завесы, утверждая, что ее придумали Иные, чтобы запугать людей.

— Витц рассказывал про монахов... — неуверенно пробормотал Вольф.

— Лживые эвантийские посланники, — прорычала Герда. — Явились со своим золотом, своей медициной! Понастроили лечебниц, показали, как складывать дома из камня... Со стороны прадеда нынешнего короля было глупостью воспользоваться силами Неопалимых рыцарей! Он мог справиться с варварскими племенами с помощью Иных, ведь Светлейший еще тогда предлагал перемирие, но король побоялся, что его собственные воины разбегутся, если среди них появятся альвы.

Из уст Герды вырвался надсадный смешок. Она снова заглянула в чашу, будто могла увидеть что-то в непрозрачной воде.

— Эвантийские?.. — Вольф наморщил лоб, пытаясь вспомнить, где слышал похожее слово.

— Мир больше, чем тебе кажется, звереныш. Там, за горным хребтом, раскинулась сияющая Эвантия — Колыбель Светочи, обласканная южным солнцем. Пришедшие оттуда люди говорят, что шпили их соборов вонзаются в небеса и что народ там богат и живет в радости.

— Ого...

— «Ого»? Врут ведь! Не верь всему, что слышишь! — возмутилась Герда. — Могу поспорить на последние зубы — не просто так они устремили свой взор на наши земли. Но я всего лишь старуха, живущая в дубовых корнях, не мне размышлять об этом. Я должна следить за тем, чтобы королевский род не прервался.

— Эрбпринц?.. — тихо напомнил Вольф.

— Должен оставаться в живых до тех пор, пока не породит наследника, — твердо сказала Герда. — Верит в это Огненный Понтифик или нет, но смерть мальчишки приведет к концу всего. И ты будешь тем, кто его защитит.

Пальцы Герды впились в плечо, Вольф поморщился.

— Иные пытаются узнать, почему проснулись твари, но твоя главная цель — сохранить жизнь эрбпринца. Ты меня понимаешь?

Вольф пробормотал:

— Но я...

— Ты дитя. Я знаю. Но неужели ты думаешь, что мы просто бросим тебя в замке? Рядом будут Иные. Кто-то явно, кто-то скрытно. До тех пор, пока звереныш не превратится в зверя, Иные будут защищать тебя и помогать.

— Эрбпринц болен? — Склонив голову к плечу, Вольф вглядывался в окруженные глубокими морщинами глаза Герды.

— С чего ты взял? Ходят такие слухи, но... — Она прищурилась. — Ты не понял, верно? Хотя куда уж тебе, в таких интригах даже Хеда не всегда разбирается с первого раза.

Наклонившись, Герда поддела подбородок Вольфа и заставила его поднять голову. Он чувствовал, как движется нечто под ее плащом, но отстраниться не посмел.

— Король не идет на уступки. Он отказывается принять титул кайзера, ведь это будет означать, что благословение Понтифика значит куда больше, чем королю хотелось бы. И пока король всеми возможными способами оттягивает слияние Неопалимого Престола и Короны, терпение понтифика заканчивается. Что делают с упрямыми королями и их наследниками?

— Я не знаю, — прошептал Вольф.

— Королей свергают. А наследников убивают. — Герда резко отпустила его подбородок и снова бросила взгляд на воду в чаше. Ее ноздри трепетали от едва сдерживаемого гнева. — А если последний Дитрихштейн умрет...

— Восстанут мертвецы.

Окинув Вольфа удивленным взглядом, Герда пробормотала:

— Ты начинаешь понимать, звереныш.

Помолчав, она спросила:

— Все еще хочешь уйти?

Он неопределенно пожал плечами. Ему хотелось стать героем — спасти эрбпринца, надеть блестящие доспехи, как у приезжавших в Часовню Пламени людей с солнцами на нагрудниках, посмотреть на замок короля. Но он слишком хорошо запомнил, чем должен будет заплатить за это.

— Сейд не терзает плоть. — Герда провела рукой по своему плечу. — Лишь искажает.

— Страшно, — признался Вольф.

— Еще бы. Но только сейд подарит тебе силу, которой будет достаточно, чтобы защитить эрбпринца. К тому же мы научим тебя не только этому. — Герда склонилась к нему. — Исцеление. Травничество. Яды.

— Уродство.

— Ты не должен быть красивым, ты должен быть свирепым и сильным, — отрезала она.

— Почему женская сила? Почему не берсерк? — почти обиженно спросил Вольф.

— Наслушался глупостей, теперь задаешь такие же глупые вопросы. Хагазуссы и сейдконы владеют силой сейда — вот и все. Чему еще мы можем обучить тебя? — проворчала Герда. — Магия Иных человеку неподвластна, это все равно что попытаться научить волка летать. Сейд же... — Она тяжело вздохнула. — Там, где женщина будет уговаривать духов и мертвецов помочь, мужчина просто прикажет. Там, где женщина обходит тварей стороной, мужчина призывает их и подчиняет своей яростью. Но в этом кроется и уязвимость сейдманна — нельзя принуждать Завесу. Нельзя подавлять ее силой. Женщин она терпит, но мужчин... Пытается подавить в ответ.

Из всего сказанного Вольф уяснил одно: он может стать очень сильным.

— А если меня поймают? Все увидят это. — Он не осмелился ткнуть Герду в грудь — его палец замер в ногте от ее плаща.

— Если поймают — убьют. Но держать язык за зубами ты уже умеешь, верно? Что касается тела... — Герда хмыкнула. — Оно становится таким не сразу. Далеко не сразу. Знаешь, сколько зим я пережила? Тебе неизвестны такие числа.

— Не сразу? А когда?

— Позже. Я буду честной, звереныш: никто не знает, как сейд повлияет именно на тебя. Хагазуссы и сейдконы — разные. Сейдкон почти не осталось среди людей. Что до сейдманнов... После смерти Гебхарда их не осталось вовсе.

Герда вдруг расправила плечи. Из затянутых белесой пеленой глаз исходил слабый свет — свет Завесы, пробивавшийся из самого нутра хагазуссы.

— Мы предлагаем тебе смысл и цель, звереныш. Неужели ты откажешься от этого ради голодных скитаний по грязным городам, провонявшим рыбой? Ты получишь ключ к силе, постичь которую могут лишь избранные мужчины, научишься заклинать ветер и заговаривать оружие. И ты согласен променять это на короткую безрадостную жизнь в этой выгребной яме, в Альтфурте?

«Я не знаю», — хотел ответить Вольф, но прикусил губу и смолчал.

Он не понимал стольких вещей!.. Не мог здраво оценить предложение Иных и опасности, подстерегающие его в будущем, потому растерянно глядел на Герду и царапал ногтями деревянную столешницу.

— Ты не будешь один, Вольф. Больше никогда. И до тех пор, пока эрбпринц будет жив, у тебя будет цель, ради которой ты будешь просыпаться по утрам. Мы предлагаем тебе жизнь, наполненную смыслом.

То, как Герда произнесла его имя, то, как она посмотрела на него... Что-то внутри ломалось под тяжестью ее взгляда. Он не хотел быть один. Он не хотел превратиться в мужчину с грубыми руками, провонявшими рыбой. Он не хотел возвращаться к матери, продавшей его.

— Хорошо.

Так и закончился его неудачный побег: слезами, согласием, страхом перед тяжестью человеческой жизни.

Но после той ночи Вольф решил, что найдет способ сохранить свое тело, узнает, как остановить искажение. Хагазуссы обещали знания, и он собирался воспользоваться ими, впитать каждую уродливую букву, написанную на старом пергаменте, чтобы избавиться от ужаса перед силой сейда. Он стал учиться усерднее, надеясь, что в одной из редких книг найдет способ сохранить свой облик или сам поймет, как это можно сделать. Эта мысль не отпускала, она засела в голове зудящей занозой и заставляла Вольфа корпеть над страницами кодексов с утра до глубокой ночи. Порой он вовсе не спал, обдумывая все, что успел узнать, за что получал подзатыльники от Хеды утром.

— Переодень мандрагору, — напомнила Герда. — Не заставляй ее ждать.

— Я читаю.

— И давно ты полюбил чтение? — Она махнула рукой, и кодекс захлопнулся, едва не прищемив Вольфу пальцы. — Мандрагора, звереныш. Немедленно.

Он не зарычал — сдержался. Герда все реже таскала его за уши, замечая звериные повадки, но Пса Вольф понимал так же хорошо, как и прежде. Сложнее всего было не пытаться вываляться в траве, но даже с этим он справлялся. Из старой рукописи Вольф подробнее узнал о том, как знатные господа кланяются, зачем так смешно приседают, кому жмут руки, каким образом обращаются друг к другу. Узнал, что у них есть титулы, имена рода и Дома и целый список правил поведения.

Больше всего Вольф любил читать о рыцарях. Со страниц, посвященных им, он запомнил каждое слово. Теперь он знал, что рыцари носят геральдические знаки, драгоценные камни и особые рукава в честь своих возлюбленных: они направляли рыцаря, а меч в его руке считался ее мечом. Женщины не сражались и не воевали, но проигравший на турнире должен был сдаться даме победителя, признавая воительницей и ее. Перед войной рыцари просили возлюбленных носить их рубахи, потому что это укрепляло кольчугу и придавало сил в сражении. Вольф не был уверен, что это действительно помогало, да и к девчонкам все еще испытывал скорее неприязнь, чем интерес, но описанные в кодексах традиции ему очень нравились.

Усевшись на пол, он достал из-под подушки шелковый сверток и раскрыл его. Корень немного уменьшился, но все еще напоминал уродливого человечка. Листья, растущие из его «головы», выглядели здоровыми и сочными. Сжав мандрагору в кулаке, Вольф вернулся к столу и положил ее в миску. Больше всего он ненавидел таскать тяжелую бочку с вином, но хагазуссы отказывались переливать его в кувшин. Вернее, отказывалась Герда, обвинявшая Хеду в чрезмерной любви к вонючему напитку и охранявшая бочку с особым рвением. Вольф искренне не понимал, как можно пить эту гадость, — стоило учуять кислый винный запах, как его начинало тошнить. Мандрагора же любовь Хеды разделяла — вот и теперь складки на корне разгладились, кожица стала блестеть и налилась соком.

— Лей еще, мальчишка, если хочешь утопить меня.

Вольф отпрянул от стола. Вино разлилось по полу, всполошившийся Пес вскочил и залаял.

— Чтоб вас закопали! — выругалась Герда. — Посмотри, что ты наделал, звереныш!..

— Он говорит! — выпалил Вольф, указывая на замоченный в миске корень.

— Наконец-то! Я уж решила, что альрауна так в нем и не поселилась.

Достав палочку из складок плаща, Герда воткнула ее меж досок пола, и винное пятно начало стягиваться к ней, быстро уменьшаясь в размерах.

— Открой дверь, звереныш, эта вонь невыносима. — Хагазусса подошла к столу и склонилась над миской. — Что тут у нас...

— То, что ты искала, старая плесень, — раздался ответ. — Ни больше, ни меньше.

— И почему у вас всегда такой скверный нрав?

— А ты попробуй родиться из семени повешенного вора, и я погляжу на твой нрав, хагазусса.

— Оставь подробности, здесь ребенок, — фыркнула Герда.

— Недолго ему осталось быть ребенком. Пара весен — и сам начнет...

Кажется, Герда заткнула корню рот пальцем. Вольф не мог точно сказать — стоял в стороне, в ужасе наблюдая за странной беседой.

— Подойди, — приказала хагазусса. — Вот что бывает, когда мандрагора и альрауна соединяются.

Нехотя приблизившись, Вольф посмотрел на корень, прижатый Гердой ко дну миски. Она действительно надавила на его «голову» подушечкой большого пальца.

— И это должно меня защищать?.. — пробормотал он.

— Сейчас проткнем его иглой, протянем шнурок и... Кусаться пытается, представляешь? — Отдернув руку, Герда погрозила корню пальцем. — Будь тише, иначе я зашью твой рот нитью!

— Глупая плесень, — прошипел корень. — Нарост на теле мирового древа, гниющий кусок Завесы!

— Он всегда будет так орать? — тихо спросил Вольф.

— Успокоится, когда ты наденешь его на шею. Вы теперь связаны, — ответила Герда. На оскорбления корня она внимания не обратила.

— Связаны? С этим?!

— Сам ты «это», человеческий выродок! — Похоже, в рот корня заливалось вино — каждое слово сопровождалось смешным бульканьем.

Вместо того чтобы обидеться, Вольф прыснул, а затем и вовсе рассмеялся.

Герда накрыла миску крышкой, заглушив доносившиеся из нее ругательства.

— Подай шкатулку с нитками, звереныш. Пора приструнить этого болтуна, — велела она.

Повторять ей не пришлось: Вольф так хотел, чтобы корень замолчал, что мигом принес шкатулку и уселся на скамью, внимательно наблюдая за действиями Герды. Та неторопливо перебрала нити, но остановилась на прочном кожаном шнурке. Иглу взяла толстую, жуткую. Стоило ей снять крышку с миски, как мандрагора снова завопила:

— Ты не посмеешь привязать меня к мальчишке! Проклятая шавка Завесы, только попробуй!..

Уверенным движением Герда проткнула корень в районе «головы» и протянула через отверстие шнурок. Мандрагора умолкла на полуслове, ссохлась, уменьшилась в размерах и стала похожа на сморщенную сливу. «Ножки» и «ручки» втянулись в тельце, только продырявленная «голова» осталась торчать, увенчанная крошечным зеленым листочком.

— Теперь ты. — Герда подошла к Вольфу. — Подними волосы.

Он послушно открыл шею и склонил голову. Всего мгновение — и на его груди красовался корень мандрагоры, молчаливый и, если верить хагазуссам, невероятно могущественный. Но выглядел он не слишком впечатляюще.

— Теперь можешь не опасаться Иных. Можешь есть их еду, ходить под курганы с Витцем и той гнилой девчонкой. Никсы не смогут очаровать тебя, обаяние лебединых дев на тебя тоже не подействует. — Герда выглядела чрезвычайно довольной собой.

— Гнилая?.. Анке? — Вольф нахмурился. — Она хорошая.

— Хорошая, вот только проклятье темных альвов не обошло ее стороной. Каждый из них обладает уродством, звереныш, и ей досталось одно из самых неприятных. С ней не то что люди, даже Иные не особо любят иметь дело.

— Мне не нравится то, что ты говоришь.

— Так возрази мне. — Герда сложила руки на груди.

«А можно?» — хотел спросить Вольф, но вдруг остро понял, что это проверка, какая-то хитрая игра.

— Ты и Хеда, вы говорили, что люди ненавидят все, что оскорбляет их взор. Все, что отличается. Это мне тоже не нравится. — Он упрямо поднял подбородок. — Люди сломали Витцу ногу. Я не хочу, чтобы так было. Я не хочу ломать ноги троу. Не хочу бояться Анке.

— Тебе нужно чаще говорить, звереныш, — заключила Герда. — Ты мог сказать просто: «Я не хочу быть жестоким» или «Я не хочу осуждать Анке за ее уродство». Но похвалу ты заслужил, прежде тебя хватало на пару слов. Что до Анке... — Она пожевала губами. — Не мне морщиться при виде ее отверстой спины, ты прав. Иди погуляй с ними. Мне нужно кое-чем заняться в доме.

— Но книга...

— Возьми ее с собой, звереныш, только не проедай мне плешь своим нытьем.

Довольный, Вольф схватил книгу, сунул ее в дорожный мешок и выскользнул за дверь. Пес тенью последовал за ним.

Глава 8

Перемену погоды он ощущал остро, как и любой из тех, кто привык жить на улице. Едва лучи солнца начинали давать меньше тепла, а в воздухе появлялся запах тлена, Вольф понимал: грядет шайдинг^[12], за которым придут первые холода, а скоро и снег. И если осень он вытерпеть мог, то зиму ненавидел так сильно, что готов был разрыдаться, едва подумав о ней.

Однако все изменилось. Отныне у него был дом, пусть однажды его и предстояло покинуть, у него все еще был Пес, теперь сытый и не плешивый, и появились друзья.

«Друзья» — это звучало странно. Вольф плохо понимал, что такое настоящая дружба, но слышал о ней много песен от старых шпильманов^[13]. Чаще всего они пели о сражениях, в которых друг прикрывал спину героя, и о том, что он никогда не бросал его в беде. И о женщинах. В этих песнях всегда были слова о женщинах.

В Альтфурте у него не было приятеля, с которым он мог бы проказничать и шататься по улицам в поисках приключений. Но теперь у него был Витц. И наверное, была Анке, перед которой Вольф все еще млел и забывал слова, глядя в ее красивые глаза.

Он нашел их там же, где и всегда, — у ручья. Анке сидела на камне, опустив стопы в воду, а Витц стоял на берегу с удочкой и снимал что-то с крючка.

«Они всегда здесь? Или чувствуют, когда я приду?»

— Братец! — Витц махнул рукой. — А мы собирались уходить.

— Думали, что хагазуссы снова заперли тебя под корнями госпожи. — Губы Анке изогнулись в приветливой улыбке.

— Они не запирали. — Вольф подошел ближе и осторожно положил мешок на землю. — Я учился.

— Успешно? — Витц отгонял насекомых, подергивая большими ушами.

— Могу прочитать что угодно, — не без гордости сообщил Вольф, лишь немного приврав. — И мне позволили писать на пергаменте.

— А я говорила, что ты умный. По глазам все видно, братец, а твои глаза особенные.

Легко соскользнув с камня, Анке подошла ближе и склонилась к Вольфу, поддев его подбородок пальцами.

— Погляди какие, Витц. Темные, почти черные.

— Помнится, прежде были светлее, — задумчиво протянул тот.

— Хагазуссы свое дело знают.

— Какое дело? — тут же всполошился Вольф.

Задумчиво прикусив губу, Анке продолжала вглядываться в его лицо. Казалось, ее взгляд ввинчивается в голову и она видит что-то... большее, чем видел он сам, глядя на свое отражение.

— Ты посмотрел на Завесу, — заключила Анке, медленно выпрямляясь.

— Нет.

— Врешь ведь. У всех, кто видел Завесу, глаза становятся нездешними. Другими, — настаивала она.

Против воли Вольф мысленно вернулся в тот день, когда Герда показала ему свое тело, и содрогнулся от макушки до пят. Неужели этого хватило, чтобы Анке заметила изменения? Так что же будет, когда он начнет изучать сейд?..

— Врешь и боишься.

Тонкие пальцы легко перебирали его волосы, а он смотрел на носки своих сапог и не мог вырваться из уродливого, провонявшего смертью воспоминания.

— Пойдемте в лес. — Голос Витца наконец вытащил Вольфа из цепких лап кошмара наяву. — Может, поймаем белку.

— Ты только о еде и думаешь, — укорила его Анке.

— Пойдем! — выпалил Вольф. — Пойдем в лес!

Он был согласен на что угодно: ловить белок, снова сходить к Иным под курган, только бы не думать, только бы не видеть изуродованную плоть внутренним взором. Пес устало поднялся с земли и потянулся, явно недовольный тем, что придется куда-то идти.

— Что в мешке? — Витц по-хозяйски схватил его и закинул на плечо.

— Книга.

— Хорошая?

— Не знаю. Я видел только две, — признался Вольф.

Они перешли ручей через брод и вышли к широкой тропе. Пес трусил рядом, Анке шла позади, ее тень маячила под ногами.

«Прячет от меня спину?» — подумал Вольф и понял, что ему не хочется, чтобы она стеснялась своего изъяна. Но как правильно сказать ей об этом?

— У Мрачнейшей есть книги, — задумчиво пробормотал Витц. — Но читать я не умею. Там золотые буквы... В твоей есть такие?

— Нет. Она старая. В ней написано про рыцарей. — Вольф позволил себе робкую улыбку. — Слышал о них?

— Слышал о тех, что убивали Иных. С солнцами. Про них тоже написано?

Медленно покачав головой, Вольф выдохнул:

— Нет. В ней ничего не написано про Иных.

— Значит, плохая книга, — заключил Витц.

— Знаешь, зачем хагазуссы учат тебя читать и писать? — вдруг спросила Анке.

— Чтобы меня впустили в замок? — Вольф бросил на нее взгляд через плечо.

— Тайна письма, — загадочно ответила она. — Слово и букву связывают нерушимые узы. Думаю, скоро они расскажут тебе о рунах.

— Рунах?..

— Посмотрим на лебединых дев? Они здесь, рядом. — Витц возбужденно подпрыгнул на месте и махнул рукой в сторону чащи.

— Уведут мальчишку, — укоризненно бросила Анке.

— Не уведут. — Вольф постучал себя по груди костяшками пальцев. — Я теперь и под курганы ходить могу.

— Пойдем, пойдем!

Схватив Вольфа за руку, Витц сошел с тропы и потащил его в чащу, ломая ветки и создавая столько шума, что Анке не выдержала и прикрикнула на него:

— Распугаешь ведь!

— А чего им своих бояться? — невозмутимо откликнулся он. — Нам красть их накидки ни к чему.

Вольфу стало приятно от этих слов — Витц и его счел «своим». Прежде он «своим» нигде не был.

— Уже сходил с тропы, братец? — Друг торопливо перелез через поваленный ствол и подал ему четырехпалую ладонь.

— Нет, — признался Вольф. — Хагазуссы запретили уходить далеко от госпожи.

— И правильно сделали. Грюневальд только кажется обычным лесом, но под кронами его деревьев много всего творилось, — тихо сказала Анке.

— И творится по сей день, — добавил Витц. — Но с нами ничего не бойся, братец. Дикие звери к нам и близко не подойдут.

— Звери?..

— Тут и волков полно, и кабанов. Но Иных они не трогают.

— Расскажи это бедняге Рорику, — бросила Анке.

— Он же сам в пасть той твари залез! Да еще и на спор! К тому же цверги — не самые умные из нас.

— Но самые богатые, — вспомнил Вольф.

— Золотом и рубинами голову не набить, к сожалению. — Витц закатил большие глаза и щелкнул языком. — Пригнись, пригнись!..

Он резко припал к земле, увлекая Вольфа за собой. Ползком они подобрались к густым зарослям, Витц раздвинул колючие ветви и притих. Анке устроилась за ними — даже стоя на коленях, она была значительно выше.

У небольшого озерца сидели девушки. Их длинные волосы струились по плечам и спинам, белые одежды, уже мокрые после купания, облегали тела. Они смеялись, и их смех напоминал звон серебряных колокольчиков. Вольф не видел таких девиц прежде: каждое движение было исполнено нечеловеческого изящества, а лица оказались такими красивыми, что больно смотреть.

— Теперь понимаешь, почему люди хотят такую в жены? — шепотом спросил Витц.

— Теперь да, — признался Вольф.

В Альтфурте он видел женщин, считавшихся красавицами, но их красота не шла ни в какое сравнение с ликами лебединых дев. Идеальная белая кожа, блестящие волосы, ресницы такие темные и пушистые, что Вольф мог разглядеть их даже на расстоянии. Он затаил дыхание.

— Мужчины много веков мечтают, чтобы лебединая дева родила им сына, — тихо сказала Анке.

— Почему сына? — удивился Вольф.

— В сыновьях сохраняется кровь Иных, кровь древних. А в дочерях — нет, — терпеливо пояснила она. — Про обожествленных сыновей слагают легенды, а дочери... Дочерей упоминают, только если они заслужили это своей мудростью. Дочери не совершают подвигов.

— Почему? — Вольф заслушался и даже сумел оторвать взгляд от лебединых дев.

— Потому что героизм подобает только мужчинам. — Анке пожала плечами. — От союзов людей с женщинами из Иных чаще всего рождаются сыновья, а дочери — почти никогда. Но завладеть такой невестой очень трудно.

— Ничего трудного, — фыркнул Витц. — Вон они лежат, накидки-то.

— Вот только если девы почувствуют, что рядом люди, они мигом обратятся лебедями и улетят. — Анке укоризненно покачала головой.

— Почему не улетают сейчас? — Ее готовность отвечать на вопросы подбивала Вольфа задавать все новые и новые.

— Потому что мы с Витцем Иные, а ты еще ребенок. Они не чувствуют опасности — невеста понадобится тебе еще нескоро.

Подумав, Вольф решил, что Анке права. А подумав еще немного, мысленно пообещал себе: даже если надумает жениться, не станет хитростью заманивать в ловушку Иных. Это казалось ему неправильным. Неправильным и жестоким.

Вольф подмял под себя наплечный мешок, улегся на землю и продолжил наблюдать за купанием лебединых дев. Внутри стало спокойно и приятно, веки отяжелели, он зевнул и прикрыл глаза, казалось, всего на мгновение...

И вдруг резко проснулся. Витц тряс его за плечо и горячо шептал:

— Вставай! Вставай! — Большие уши троу были прижаты к голове. — Скорее!

Испуганный крик разорвал тишину сумеречного леса — жалобный, такой тонкий, что зазвенело в ушах. Анке вскочила, рванулась сквозь кустарник вперед, к озеру, и через пролом в ветвях Вольф увидел лебединых дев, метавшихся по берегу. Черные тени бросались на них, едва те пытались подобраться к накидкам, валили на землю и терзали. От надсадных воплей боли пробирали мурашки. У напавших на дев существ были мощные лапы, лохматые животы, переходящие в мужские торсы, спутанные бороды, рога... Вольф моргнул, пытаясь прояснить зрение, — своим глазам он не поверил.

— Бежим, братец! — Витц с трудом поставил его на ноги и толкнул в спину. — Ну что ты стоишь?!

Он стоял, потому что не мог пошевелиться. Этот бледно-изумрудный шлейф, тянувшийся за существами, был ему знаком.

Одна из дев все же схватила накидку, надела ее, но обратиться не успела — существо бросилось на нее, схватило за хрупкое белое крыло, и хруст ломающихся костей раскаленной иглой вонзился в сердце Вольфа. Он прижал ладонь к груди, будто из нее могла хлынуть кровь.

— Твари. — Шепот застревал в горле, будто он наелся земли.

Анке появилась прямо из воздуха: вот ее не было, а вот она перед ним, хватает его, прижимает к груди и бежит. Ветви хлещут ее по щекам, оставляя алеющие царапины, капли катятся по светлым щекам, уродуют ее, превращают лицо в маску отчаяния... Звериный рык заставил Вольфа поднять взгляд. Одна из тварей бежала за ними, и ее тело менялось: человекоподобные черты исчезали, мужской торс порастал шерстью, вместо рта разверзалась клыкастая пасть. Тварь увеличилась в размерах, опустилась на четыре лапы — и ринулась вперед еще быстрее, поглощая расстояние неистовыми прыжками.

— Становись невидимой, девка, иначе оно сожрет тебя! — Хриплый от долгого молчания голос донесся из-под рубашки. — Я спрячу мальчишку!

И Анке... исчезла. Вольф упал на землю, кубарем покатился по склону, ударился спиной о дерево и застонал.

— Заткнись, — прошипел корень. — Молчи. Не дыши. Представь, что ты умер.

От раздавшегося над головой воя Вольф похолодел и замер, стиснул зубы, чтобы они не стучали от страха. Он даже не моргал, только смотрел на вершину небольшого склона, с которого скатился, и наблюдал за рыскающим существом, которое, казалось, стало еще огромнее.

Глаза твари слабо светились в полумраке, она припала к земле, громко принюхиваясь. Затем она начала спускаться, фыркая, порыкивая и неловко скользя по лесному мусору и рыхлой земле, — мощные лапы ступали неслышно. Когда тварь остановилась в одном вздохе от лица Вольфа, он уловил хриплое дыхание и почувствовал его смрад. Сам Вольф не дышал — затаился, зажмурился, поверил, что он мертвец, что у него нет ни запаха, ни следа, который можно взять.

Потоптавшись на месте, тварь нехотя полезла обратно на склон, засыпая Вольфа комьями земли. Он не знал, сколько еще времени пролежал под деревом, грязный и обмочившийся, и вздрогнул всем телом, когда из-под рубашки раздался недовольный голос:

— Иди к хагазуссам, мальчишка. Они должны узнать об этом.

Кое-как извернувшись, Вольф поднялся на ноги и огляделся. Он понятия не имел, где находится, сумерки превратились в непроглядную ночную темноту. Ему мерещились твари — всюду, в каждой тени. Прижавшись спиной к стволу, он заплакал.

— Не реви, — скомандовал корень. — Старая плесень не должна была отпускать тебя одного, ты же беспомощен, как младенец. Давай, вперед, полезай на склон. Ну что ты стоишь? Иди!

— Я... Я потерял книгу, — сквозь рыдания пробормотал Вольф. — И...

— И обмочился. Полезай на склон, мальчишка, ты ведь не хочешь, чтобы твари вернулись?

Он не хотел, потому размазал слезы и грязь по щекам и начал выбираться.

Изранив руки и порвав чулки, он все же выбрался и трусливо прислушался. Грюневальд молчал. Ночные птицы не пели, мелкие животные не сновали в кустах, даже ветер не играл в кронах деревьев. Лес замер, будто был напуган появлением тварей не меньше, чем Вольф.

— Вперед. Просто иди вперед, мальчишка, — ворчал корень. — Твоя мать была хворой разумом?

— Нет. Почему ты спросил?

— Потому что у здоровой девицы такой глупец родиться не мог. Шевелись, ну!

Вольф шел по невидимой в темноте тропе, испытывая что-то, чему не мог дать названия. Внутри горело, горло сжимали болезненные спазмы, а учуяв запах, исходивший от одежды, он покраснел до корней волос и опустил голову. Он не писался с глубокого детства, и то, что это случилось из-за страха, только усиливало жгучий стыд, скручивавший внутренности в тугой узел.

Он представлял, как войдет в дом под госпожой, как на него посмотрит Хеда, как Герда скривится от отвращения...

— Разревешься — я замолчу, и ты останешься здесь один.

— Нет! — Вольф вытащил шнурок из-под рубашки и поднес сморщенный корень к глазам. — Не бросай меня!

— Тогда иди вперед и не ной. Нора хагазусс уже рядом.

Погруженный в тяжелые мысли, Вольф послушался корня и вскоре увидел огонь, маячивший меж стволов. Он прибавил шагу, а затем побежал, отчаянно стараясь сдержать подступившие к глазам слезы.

— Герда!..

Что-то сбило его с ног, горячий язык облизал лицо. Вольф вцепился пальцами в густую шерсть и издал хриплый стон — наполовину всхлип, наполовину странный, безумный смешок. Он вдруг понял, что даже не заметил, когда и куда убежал Пес, и его накрыло осознанием: названый старший брат мог потеряться, твари могли разорвать его!..

— Ну и напугал же ты нас! — Витц отогнал Пса и рывком поставил Вольфа на ноги. — Где ты был? Мы с Анке...

— Вы с Анке — бесполезные, трусливые существа! — Голос Герды показался Вольфу самым прекрасным звуком на свете. — Вы бросили его!

— Не бросили! — возмутилась Анке. — Он исчез!..

Они обступили Вольфа. Герда подняла факел и склонилась к нему, сжала пальцами подбородок и заставила поднять голову.

— Цел? — только и спросила она.

— Цел, вот только в этом нет ни твоей заслуги, ни Иных, — подал голос корень. — Отпустить мальчишку одного! Если хотели его убить, могли просто утопить в ручье!

— Заткнись, — прошипела подоспевшая Хеда. — Иначе я зашью твой...

— Зашей, ты, вонючая опухоль! Я чую, как смердит то, что ты прячешь под плащом!

Вольф сжал корень в ладони и прошептал:

— Пожалуйста, помолчи.

К его удивлению, тот послушно замолчал, снова притворившись просто уродливым украшением на шнурке.

— Времени совсем не осталось. — Герда схватила Вольфа за плечо и потащила его за собой. — Что это было?

— Могу поклясться, это были шраты, — заявил Витц. — Сперва они походили на лохматых мужчин, но потом...

— Обратились уродливыми псами, — закончила за него Анке. — Стали большими, размером с осла.

— С лошадь! — возразил Витц.

— С твоим ростом кто угодно покажется размером с лошадь, — фыркнула Хеда.

— Шраты... Давно их здесь не было, — пробормотала Герда. — Идите под курган, расскажите Мрачнейшей. Иные должны сдерживать тварей, иначе люди поймут, что Светлейший обманул короля и не способен уберечь их.

— Будет плохо. — Уши Витца безрадостно опустились. — Как ни крути, а драться придется, да? Или с тварями, или с людьми.

— Почему они проходят сквозь Завесу? — Голос Анке звучал непривычно тихо и печально. — Вы же хагазуссы, вы должны знать.

— Ничего мы не должны! — рявкнула Хеда. — Будь мы такими умными, как о нас говорят, давно бы нашли способ затолкать шратов и прочих тварей обратно.

— Мы не понимаем, — куда спокойнее сказала Герда. — Завеса волнуется, но причин для этого нет. Клянусь древними, я не вижу ни одной причины...

У госпожи стояла жаровня, дверь в дом хагазусс оказалась открыта. Едва живой от пережитого и уставший, Вольф с трудом переставлял ноги. Пес юркнул в проход под корнями, но остальные остались стоять снаружи, с тревогой глядя друг на друга.

— Расскажите Мрачнейшей, — повторила Герда. — Делайте то, что она велит.

— А вы? — Анке бросила на Вольфа тяжелый взгляд.

— А мы будем учить мальчишку заботиться о себе, — ответила за Герду Хеда. — Шраты — это не бесплотные тени, пугающие путников в горах. Время кусает нас за пятки, а мы ни на цоль^[14] к разгадке не приблизились.

— А Вольф... — начал было Витц, за что тут же получил затрещину от Герды.

— Он будет учиться. Каждый день. Больше никаких развлечений у ручья, — жестко отрезала она. — Если будут вести от Иных, приходите, если нет — даже не приближайтесь к госпоже. А теперь убирайтесь.

Анке успела потрепать Вольфа по волосам, прежде чем растворилась в ночном воздухе. Он даже не удивился — не было сил. Привалившись к боку Герды, он медленно моргал опухшими от слез и усталости глазами, мечтая поскорее улечься на соломенный тюфяк.

— Не смей спать. От тебя воняет. — Хеда уже торопливо спускалась в проход меж корней. — Приготовлю воду.

Проводив ее взглядом, Вольф прошептал:

— Я потерял книгу.

Герда присела, ее глаза оказались прямо перед ним, и он не увидел там ни осуждения, ни гнева. Ломкие старческие пальцы коснулись его щеки с удивительной нежностью.

— Можешь потерять десяток книг, звереныш, только возвращайся сам.

Он все же разрыдался. Обхватил Герду за шею и прижался лицом к плащу, один вид которого так сильно пугал его последние недели.

Удивительно, но она обняла его в ответ.

Глава 9

— Если у человека случаются припадки и лезет пена изо рта, ты?..

— Повязываю ремень из оленьей кожи на его шею, завязываю узлом. Больной не должен есть мясо и пить вино до тех пор, пока не окажется на похоронах. — Вольф перевел дыхание и продолжил: — Там он должен снять ремень и положить его под плечо мертвеца. Когда гроб закопают, болезнь уйдет.

Герда не похвалила его — была слишком занята нанесением рунических узоров на ствол госпожи.

— Бузина?..

— От жара и зубной боли. Если лихорадит, ветку бузины следует воткнуть в землю, чтобы лихорадка ушла в нее.

— Но?

— Но? — задумчиво повторил Вольф. — Ах!.. Но лихорадка перейдет к первому, кто пройдет мимо ветки.

— Не забывай о последствиях, звереныш. Мало лечить, нужно понимать, кто расплатится за спасение вместо тебя.

— Я не могу делать так, чтобы не платил никто?

— Часто тебе на рынке еду просто так давали?

— Никогда.

— Вот и не говори глупостей.

Вздохнув, Вольф кивнул. Он начинал привыкать к злым законам колдовства. Ничто не делалось просто так — за каждым ритуалом следовала расплата, и мастерство колдуна состояло в том, чтобы заставить расплатиться кого-то другого.

— Не хочу причинять вред, — пробормотал он.

— Придется, куда ты денешься? — Хеда вытерла пот со лба рукавом плаща и бросила на землю грубую кисть, измазанную смесью золы и воды.

— Все сейдманны это делали? — полюбопытствовал Вольф.

— Мы видели только тех, которых обучали сами, — напомнила Герда. — Вред причиняют все — кто-то больше, кто-то меньше. Кто-то мечом, кто-то колдовством. Обычно мужчины заняты тяжелой работой и мыслями о том, как прокормить голодные рты, ждущие их дома. Женщины же во все века творили колдовство: готовили что-то съедобное, даже если в доме почти не было еды, выхаживали больных, лечили старых. Они искусны в делах, в которых мужчины ничего не смыслят. Занимаясь вязанием, наделенная силой женщина может случайно завязать узлами судьбы недоброжелателей.

— Случайно? — Вольф ахнул.

— Многие даже не знают, что способны творить колдовство, — беспечно подтвердила Герда. — Тратят жизнь, прозябая в нищете, хотя могли бы готовить отвары и помогать беременным в родах.

— Повитухи тоже колдуньи, мальчишка. — Хеда усмехнулась, демонстрируя пожелтевшие от старости зубы. — Выносить дитя недостаточно, нужно умело привести его на свет. Они поют песни, вводя роженицу в состояние поверхностного сна, чтобы уменьшить ее боль, делают надрезы, если приходится.

— Надрезы?!

— Зря ты об этом заговорила, Хеда, звереныш еще маловат, — прокряхтела Герда, медленно поднимаясь с земли.

— Сегодня маловат, а завтра...

— Расскажите еще! — потребовал Вольф.

— Ведуньи, колдуньи, гадательницы, повитухи, прорицательницы — почти всегда женщины, — заключила Хеда. — Снохождение и вовсе присуще только нам.

— Люди считают, что колдуют древние старухи, но это не так, — добавила Герда. — Хотя в старости времени на постижение тайных искусств становится бесспорно больше.

— Каждой наделенной знанием и силой женщине стоит помнить, что соседи терпят ее лишь до тех пор, пока не случится что-то дурное. Те, кто вчера приходил за помощью в родах, первыми подожгут твой дом, если начнется падеж скота. — Лицо Хеды помрачнело. — Люди Светочи пытаются убедить всех в том, что колдовство не несет ничего хорошего, только вред.

— Они врут?

— Они не ведают, что говорят. — Герда сплюнула на землю. — Задолго до появления Светочи в этих краях все доверяли колдуньям и бегали к ним. Теперь же Факельщики утверждают, что излечить хворь можно только молитвами и их странной медициной.

— Но люди все равно приходят за помощью к целительницам, — не без удовольствия добавила Хеда. — Лекари Светочи способны лишь возиться в моче больных и лепить на них пиявок, настоящего исцеления от них не дождаться.

— Те, кто освоил траволечение, годны хоть на что-то, — неожиданно вступилась за монахов Герда.

— Но они продолжают избегать ядовитых растений: слишком глупы, чтобы понять, что порой яд и есть лекарство. Вопрос только в количестве. — Хеда похлопала ладонью по исписанному рунами стволу. — Пожалуй, все готово.

Холодный ветер принес клочья тумана, теперь плавающие у самой земли. Вольф задрал голову и стал наблюдать за тем, как облетают листья с веток госпожи. Гильбхард^[15] медленно погружал Грюневальд в спячку, раздевал деревья и нес с собой запах скорой зимы.

— Сегодня особая ночь, звереныш. — Герда похлопала Вольфа по плечу. — Ты впервые услышишь вардлокур.

— Сегодня?!

Все это время он старательно делал вид, что забыл про изувеченные тела хагазусс, но страх перед их колдовством, перед сейдом и Завесой неустанно преследовал его, дышал в затылок, а после слов Герды вовсе обхватил горло ледяными липкими пальцами.

— Руны, которые мы нанесли на ствол, не просто знаки. Это сплетение слов и символов, тайнопись, известная только нам и сейдконам. Но скоро и ты поймешь, что они значат. Пришло время взглянуть на Завесу, звереныш. Времени больше нет. — Герда легко подтолкнула его в спину. — Тебе нужно переодеться.

— Я... Но я...

Он не мог говорить. Слова застревали в горле, шипами впиваясь в чувствительную плоть. А что, если и он станет таким же? Что, если его тело исказится?!

— Ты должен идти туда, где страшно, — твердо сказала Хеда. — Теперь это единственный правильный путь.

Герда заставила его спуститься в проход меж корней. Вольф тоскливо взглянул на темнеющее небо — ему казалось, что он видит его в последний раз.

* * *

За госпожой появился грубо сколоченный помост, а на нем — скамья. Маленькие жаровни, расставленные вокруг, давали больше дыма, чем света, — огонь не мог рассеять ночную тьму. Грюневальд замолчал так же, как в ту ночь, когда появились шраты, тишину нарушали только шаги хагазусс и шарканье Вольфа.

Ему не позволили остаться внизу — Хеда затащила его на помост и усадила на скамью между собой и Гердой. В руках хагазуссы держали длинные кривые посохи с грубыми камнями, заменявшими набалдашники. Вольф напряженно вгляделся в темноту и вдруг заметил движение — к тусклому свету жаровен выходили Иные. Среди них были и Анке с Витцем, и цверги, и даже Мрачнейшая, державшаяся поодаль. Никто ничего не говорил, будто нарушать тишину было запрещено чьим-то негласным приказом.

Мрачнейшая приблизилась к одной из жаровен и бросила в нее пригоршню чего-то, взлетевшего к небу снопом искр. Поднявшийся густой дым окутал и госпожу, и хагазусс, и Иных. Вольф закашлялся, потянул за ворот связанный из козьей шерсти плащ, надеясь вдохнуть больше воздуха, но стало только хуже — удушливый дым проник внутрь, ободрав горло и грудь.

Перед глазами поплыло. Лица Иных превратились в круговорот гримас, небо поменялось местами с землей. Цверги кривились. Анке прижимала руки к груди. Витц сидел у ее ног, его уши безвольно обвисли.

Хеда запела. Ее голос походил на вой ветра. Когда к ней присоединилась Герда, Вольф услышал шум воды. Казалось, он на берегу и стихии кружат его, словно песчинку, поражая воображение первобытной разрушительной мощью. Он задыхался, тщетно пытаясь вдохнуть.

К вою и шуму волн присоединился низкий гул, отдававшийся дрожью во всем теле.

Барабаны.

Вольфу хотелось зажать уши ладонями, хотелось закричать, чтобы это прекратилось, но тело не слушалось — оно стало мягким, податливым и совершенно бесполезным. Плоть словно превратилась в воск, и чем громче пели хагазуссы, тем быстрее она таяла, стекала на помост, оголяя что-то болезненно чувствительное, что-то, прежде спрятанное глубоко внутри, меж костей и кишок.

Исчезло все — и Иные, и громада Грюневальда. Остались лишь Герда и Хеда, стоявшие по обе стороны от него, вооруженные посохами. Они больше не пели, но их голоса продолжали звучать. Их руки лежали на плечах Вольфа, а он, потрясенный и дрожащий, не чувствовал земли под ногами.

Потому что земли больше не было.

Все вокруг — сплошная текучая масса, река без конца и без края, а он, Вольф, камешек на дне этой реки. Стоило поднять голову, как он увидел проплывавших над ним людей. Обезображенных. Мертвых. Глаза — как у вареной рыбы, рты — раскрытые в агонии черные провалы, тела изломаны, окутаны бледно-изумрудным сиянием. Сколько же их?

Тишину нарушил подавляющий высокий звон. Вольф попытался зажать уши, но не сумел пошевелить даже пальцем. Он зажмурился, но все равно видел все, что происходило вокруг, будто веки стали прозрачными. Хагазуссы не двигались, морщились от режущего слух звона. Духи же плыли мимо холодным неиссякаемым потоком.

Вдруг Герда подняла посох, зацепила каменным набалдашником одного из духов и потянула к себе, словно клюнувшую на наживку рыбу. Бледное лицо искривила гримаса страдания, тело показалось Вольфу бесполым, но, когда мертвец опустился ниже, он все же понял, что это мужчина — по остаткам одежды, по короткой светлой бороде, почти слившейся с синеватой кожей.

— Завеса волнуется. — Голос Хеды звучал приглушенно, был лишен эмоций и казался Вольфу незнакомым. — Что ты видел по ту сторону?

Белесые глаза не моргали — у мертвеца не было век. Его черный язык облизнул покрытые трещинами губы, но из горла не донеслось ни звука. Тогда Хеда протянула ему руку, в которую он тут же вцепился. Ее глаза померкли, превратившись в осколки темного стекла — безжизненные и блестящие. Открыв рот, Хеда резко подняла голову и застыла, а мертвец все сжимал ее предплечье, и там, где он ее касался, кожа хагазуссы темнела, трескалась, покрывалась наростами. Вольф снова увидел вены-корни, но на этот раз застал мгновение их появления. На его глазах тело Хеды искажалось, и он наконец понял почему. Дело было не в Завесе, а в прикосновениях мертвых.

Он хотел кричать, но рот не открывался. Он хотел бежать, но ноги приросли к месту. Он хотел плакать, но глаза оставались сухими.

Следы пальцев остались черными ранами на теле Хеды, когда Герда взмахнула посохом и отогнала мертвеца. Он вернулся в бесконечный поток и поплыл дальше, корчась в агонии, протягивая руки, жадно пожирая глазами живых, напомнивших ему о мире, который он покинул.

Хеда несколько раз моргнула, опустила рукав, прикрыв новые отметины, и взглянула на Герду. Смысл безмолвного разговора от Вольфа не ускользнул: по тому, как Хеда покачала головой, он понял, что ничего полезного мертвец ей не сообщил. Ее жертва оказалась напрасной.

Звон становился нестерпимым, не просто причинял боль — походил на пытку. В тело Вольфа вонзались сотни сотен ледяных игл, голова раскалывалась и горела, будто его окунули в жаровню. Едва он подумал, что умрет прямо сейчас, все закончилось: Вольф упал на деревянный помост и захрипел. Барабанный бой, сопровождавший ритуал, стал утихать, как и песня хагазусс.

Сквозь выступившие на глазах слезы Вольф наблюдал за тем, как Иные подводят к госпоже черного бычка. Когда сталь сверкнула, отразив огонь жаровен, он вскрикнул и зажмурился, но, к сожалению, успел увидеть, как яркие брызги оросили ствол и вздымающиеся над землей корни.

— Поднимайся, звереныш. — Герда силой заставила его встать на ноги. — Хватит ползать.

Вольф повернулся к Хеде и заметил, как та поправляет рукава. Поймав его взгляд, она пожала плечами и бросила:

— На той стороне боль причиняет только звон. Но вот полученные там раны остаются с тобой навсегда.

Теперь Вольф мог плакать, потому хрипло выдохнул и разразился рыданиями. Герда прижала его к себе, он обхватил ее руками и уткнулся лицом в жесткую ткань плаща.

Увиденное не помещалось в голове. Казалось, это лишь сон, но он знал, что на руке Хеды останутся черные уродливые пятна — самое реальное доказательство перенесенного им кошмара.

— Ты тоже научишься петь вардлокур, звереныш. Песня перестанет тебя пугать.

— Его напугала не песня, — ворчливо возразила Герде Хеда. — Ты прекрасно знаешь, что на самом деле заставило мальчишку рыдать. Мертвецы.

— Нет, — захлебываясь рыданиями, прохрипел Вольф. — Твоя рука!..

Удивленная, Хеда подошла к нему и присела на корточки. Долгое время взгляд ее пронзительных светлых глаз скользил по его лицу, прежде чем она спросила:

— Так ты жалеешь меня?

Вольф кивнул и снова уткнулся лицом в живот Герды.

— Доброе сердце. Ты уже забыла, каково это, — буркнула та.

— Кто бы говорил, мешок с жабами, — откликнулась Хеда, впрочем, беззлобно. — Мы обе забыли.

Между ними снова произошел беззвучный разговор — Вольф почувствовал его легким ветерком, ласкающим волосы на затылке. Мысли хагазусс вдруг стали осязаемыми, словно он сумел прикоснуться к ним... Или они к нему. Удивленный, Вольф отстранился от Герды и прищурился.

— Ты побывал у Завесы, — пояснила она. — Теперь ты чувствуешь больше, чем прежде.

Запах мяса отвлек Вольфа — оказалось, Иные успели развести костер и теперь жарили на нем то, что осталось от молодого бычка.

— Слезайте с сейдхьялля^[16], — заворчала Хеда, — иначе я спущу вас силой. У меня кишки слиплись от голода.

Едва она произнесла это, как в животе Вольфа протяжно заурчало. Оказывается, он тоже проголодался, но был так захвачен пережитым, что не обращал на это внимания. Герда помогла ему спуститься на землю и повела к костру.

Иные не болтали; их трапеза отличалась от праздного пиршества, которое он видел под курганом. Альвы, цверги, троу — все сохраняли молчание, нарушаемое только стуком деревянных мисок, передаваемых по кругу. Получив свой кусок мяса, Вольф сел на землю и начал есть. Он никогда не пробовал ничего нежнее и слаще — ему так понравилось, что он слизывал с пальцев жир, пока хагазуссы были заняты беседой с Мрачнейшей. Но от него не укрылись их серьезный тон и раздражение, исказившее лик последней, когда Хеда снова покачала головой.

— И как оно там? — Витц подполз к Вольфу, прижимая миску к груди. — Что видел?

— Я могу рассказать?

— Наверное, нет, — задумчиво пробормотал друг. — Тогда не говори. По лицу вижу, пришлось несладко. Ты ешь, ешь, обычно хагазуссы страсть какие голодные после того, как споют вардлокур.

— Зачем убили бычка? — спросил Вольф, прежде чем снова впиться зубами в мясо.

— Так положено. Госпожа, она, знаешь, с крутым нравом. Самое старое дерево в Грюневальде, ее положено всячески ублажать. — Уши Витца приподнялись над лысой головой. — Раньше-то все поклонялись лесам и рощам.

— Тоже ублажали?

— А как же. До сих пор в наших землях много священных рощ, Иные заботятся о них, а люди Светочи все пытаются вырубить.

— Зачем? — Вольф искренне удивился.

— Так чтобы не приносили им в жертву скот. Люди с солнцами считают это колдовством.

— А это колдовство?

— Если роща благословит, то колдовство, — вмешалась в тихую беседу Герда, — а если нет — бессмысленное убийство скота.

— И чем все-таки оно мешает людям Светочи? — Задумавшись, Вольф позабыл даже о еде.

— Спросишь у них однажды, — загадочно ответила Герда. — А теперь подвинься, звереныш, а ты, зеленомордый, подай миску!..

— Я Серорожденный, и мы...

Вольф не слушал. Он смотрел на обагренный свежей кровью ствол госпожи и размышлял.

* * *

Его разбудили протяжные стоны. Отодвинув Пса, Вольф встал с тюфяка и тихо вышел из своей каморки.

У очага сидела Хеда. Она прижимала руку к груди и баюкала ее, словно младенца. Ее седые волосы разметались по спине, а плечи ссутулились еще сильнее, чем обычно. Она явно пыталась заглушить стоны, сжимая зубы, но выходило у нее плохо.

— Тебе больно? — Вольф подкрался к ней и замер, переминаясь с ноги на ногу.

— Бывало и хуже, — прохрипела Хеда.

Ничего больше не спрашивая, Вольф направился к деревянной полке и достал крошечный горшочек. Вынув восковую пробку, он понюхал содержимое и скривился — воняло жиром. Но это был хороший жир, медвежий. Они с Гердой приготовили эту мазь не так давно, и Вольф хорошо помнил, для чего она применялась.

— Покажи. — Он требовательно протянул руку.

Хеда хмыкнула и ударила его по ладони.

— Иди спать, мальчишка.

— Покажи.

Хагазусса рычала, как раненая собака, но не учла одного — этот язык Вольф знал слишком хорошо. Он присел перед ней, протянул мазь, а когда Хеда не шелохнулась, просто обмакнул два пальца в смешанный с костоправом^[17] медвежий жир и сам приподнял рукав грязного плаща, обнажая ее предплечье. Плоть пульсировала, отпечатки мертвеца почернели еще сильнее. И от них скверно, очень скверно пахло.

Вольф не дрогнул, его пальцы не затряслись. Мазь впитывалась очень быстро — израненная кожа поглощала ее и снова сохла. Короткий разговор с мертвецом стоил Хеде слишком многого.

— Он ничего не сказал, — прочитав его мысли, буркнула она. — Ничего полезного.

— Совсем? — Вольф не отвлекался — продолжал смазывать искаженную плоть.

— Только то, что он сын Гуннара и песня зовет его домой.

— Дом — это?..

— Мир живых, мальчишка. Мертвец был уверен, что вот-вот снова окажется здесь. И это очень плохо. — Вздохнув, Хеда спросила: — Герда уже рассказала тебе о Владыке Завесы?

Вспомнив ночь своего несостоявшегося побега, Вольф неопределенно пожал плечами и ответил:

— Кое-что.

— Люди не верят нам. Они думают, что все это легенды, которыми вредные бабки пугали непослушных детей. Но Иные знают, мальчишка. Иные боятся. А мертвые... Мертвые слышат его. Голос, зовущий их домой.

Искаженная кожа перестала поглощать мазь и покрылась жирным блеском. Вольф отставил горшочек и поднялся на ноги, чтобы достать чистую ткань из сундука.

— Тебе страшно? — Голос Хеды звучал приглушенно.

— Нет, — откликнулся он.

— Даже после ритуала? После того как твой дух покинул тело и оказался в месте, куда не впускают живых?

Теребя край ткани, Вольф смотрел на Хеду и пытался понять, что та хочет от него услышать.

— Может, немного, — наконец признался он.

— Остается надеяться, что эрбпринц доживет до дня, когда ты окажешься рядом. Вы должны стать друзьями, мальчишка. Он должен научиться доверять тебе.

Накладывая повязку на дрожащую руку Хеды, Вольф думал. Ему было сложно представить, что какой-то незнакомый мальчишка проникнется к нему симпатией и захочет делиться секретами.

— Герда солгала мне, — тихо сказал он, закончив возиться с ранами Хеды.

— М? — Та взглянула на него из-под кустистых седых бровей.

— Она сказала, что Завеса не терзает плоть, а лишь искажает. Но тебе больно.

— Ты бы испугался и сбежал, скажи она правду.

— Не сбежал бы. — Сжав запястье хагазуссы, Вольф приблизился к ней и прошептал: — Всегда говорите мне правду.

Хеда выдержала взгляд и коротко кивнула. Она легко освободилась из хватки его тонких пальцев и прошептала:

— У тебя прорезаются зубы. Ты начинаешь взрослеть.

Вольф пожал плечами и отступил, но на самом деле точно знал: Хеда права.

За время, проведенное в доме под корнями госпожи, он словно прожил еще одну жизнь. Жизнь, к которой был не готов, ту, которая пугала его до дрожи, но он ее все же прожил. Справился. А значит, сможет справляться и дальше.

Глава 1

— Уворачивайся! Ты двигаешься как мешок с дерьмом!

— Прекрати так его называть!

— Не болтай под руку!..

Анке схватила Витца в охапку. Троу визжал, вырывался, но скорее для вида — на серо-зеленой коже выступили темные пятна румянца. Отвлекшийся на это Вольф выпустил противника из виду и тут же поплатился — коренастый цверг протаранил его головой и повалил на землю.

— Медленно, — пробасил он.

— Головой!.. — выдохнул Вольф, скрючившийся на земле. — Нечестно!

— А правил мы не устанавливали, — парировал цверг.

— Ты ему кишки в кашу превратил, дубина! — Витц сполз с рук Анке и поспешил на помощь. — Поднимайся, братец, давай...

Опереться на него Вольф не решился — друг едва доставал ему до груди, да и его покалеченная нога могла не выдержать такого веса. Потому он просто принял его руку и сделал вид, что Витц оказал ему неоценимую помощь.

— Если бы я знал, что можно драться грязно, я бы не проиграл, — заявил Вольф, поднимая деревянный меч. — Это низко, Бальдр.

— Теперь знаешь, — откликнулся тот. — Твари не станут ждать, пока ты займешь боевую стойку. Но ты держишься лучше, чем прежде.

Вольф поморщился. Когда Бальдр занимался с ним, даже вес ненастоящего меча начинал казаться неподъемной тяжестью спустя несколько мгновений боя. Каждый раз, возвращаясь домой, он падал на тюфяк и забывался тяжелым сном, а ночью хагазуссы будили его и тащили в священные места Грюневальда, чтобы продолжить изучение трав, кореньев и ядов. Хеда и Герда его не жалели, только ворчали и заставляли мыться в горячей воде, утверждая, что это снимет боль. Правдой это было лишь отчасти — стоило выбраться из бочки, как тело снова начинало ныть.

— Такова плата за силу, — любила говорить Хеда.

За эти годы Вольф твердо уяснил, что платить придется за все.

— Мы закончили работу над заказом хагазусс, — вдруг сказал Бальдр. — Пойдем, заберешь.

— Ты не должен отдать это им? — с сомнением спросил Вольф.

— Такого уговора не было.

— Если цвергу прямо не сказать, что делать, он будет следовать только той части плана, которую вы успели обсудить, — прошептал Витц, шагая рядом с Вольфом. — Лучше об этом не забывать.

— Он тебе бровь рассек, — заметила Анке. Она ступала так тихо, будто вовсе не касалась земли. — Вот, возьми.

Вольф взял протянутый платок и вытер лицо. На светлой ткани остались уродливые разводы — кровь, смешанная с грязью. В пылу поединка он даже не заметил, как получил рану.

— Болит? — Анке обеспокоенно смотрела на него.

— Нет.

— Но выглядит скверно, — заметил Витц. — Промыть бы, мазь наложить...

— Не умрет, — фыркнул Бальдр.

— Это ты у нас кусок горной породы, а он — человек. Попадет какая зараза в кровь — и все. А хагазуссы потом нам открутят головы. — Витц покопался в поясном мешочке и протянул Вольфу несколько листьев. — Пожуй и приложи.

Принюхавшись, Вольф понял — тысячелистник. Безопасно, полезно, не ядовито. Засунув листья в рот, он совсем немного примял их зубами, чтобы вышел сок, а затем налепил на разбитую бровь.

— Выглядишь как настоящий воин. — Анке потрепала его по влажным от пота волосам.

— Я не думал, — ворчливо начал Вольф, — что бой на мечах — это так тяжело...

— Зато короли любят рыцарей, — бросил через плечо Бальдр. — И тебя, возможно, однажды сделают одним из них.

Детская любовь к легендам о рыцарях не прошла, но Вольф понял, сколько усилий придется приложить, чтобы однажды назвать себя так. На него уже надевали кольчугу, и все закончилось плохо: во время поединка под жарким летним солнцем он лишился чувств и сломал нос, свалившись на землю.

— Ты должен уметь все, так сказала Мрачнейшая. — Бальдр пожал плечами и открыл дверь приземистого дома, напоминавшего скорее часть горы, рядом с которой он расположился.

Внутри оказалось душно. Рубаха Вольфа сразу же прилипла к спине, на лбу выступила испарина, а рану на брови начало жечь — похоже, в нее попал пот.

На тяжелых деревянных столах цверги разложили инструменты — молоты, пилы, кирки. Рядом лежали куски кольчуг, пластины доспехов, навершия для мечей. В большом очаге пылал огонь, а чуть дальше, за крепкой деревянной дверью, располагался проход в глубины горы — Вольф уже бывал там, и ему не понравилось. Настоящий дом цвергов — неряшливый, раскаленный улей, состоящий из сотен проходов и темных ниш, разрабатываемых жил и брошенных тележек с углем.

— Вот, смотри.

Бальдр положил на стол кожаные ножны с кинжалами. Рукояти показались Вольфу странными: не металлическими, не деревянными, скорее...

— Кость, — бросил цверг. — Мы не прикасались к ним голыми руками.

— Еще чего, кости трогать... — пробормотал Витц.

Вольф вытащил кинжал из ножен и покрутил в руке.

— Тяжелый, — заметил он.

— Привыкнешь. К тому же хагазуссы велели сделать на вырост. Станешь старше — они перестанут казаться тяжелыми. — Бальдр вынул второй кинжал и легко перебросил из одной ладони в другую. — Видишь?

— Не думаю, что темные альвы, обучающие тебя, сочтут их тяжесть оправданием. — В голосе Анке Вольф уловил нотки сочувствия. — Несладко тебе придется.

Он пожал плечами. Несладко ему приходилось все последние годы, но он ни разу не посмел пожаловаться кому-то.

— Гизела обещала взять меня с собой к болотам. — Вольф убрал кинжал в ножны и прижал их к груди. — Там снова появились твари.

— Гасты^[18] или?.. — Анке скривилась.

— Гасты, — подтвердил Вольф. — Хеда сказала, что я должен отправить их к Завесе.

В доме цвергов повисла тишина. Витц прижал уши к голове, Бальдр сделал вид, что очень занят разглядыванием шипастого навершия, а Анке так стиснула плечо Вольфа, что ткань рубахи скрипнула под ее ногтями.

— Мне пора домой.

Он взял второй кинжал, прикрепил ножны к поясу, но тут же понял, что они слишком тяжелые.

— Давай провожу тебя. — Витц протянул руку. — И кинжал понесу. Пойдем.

— До встречи, Вольф!.. — успела крикнуть Анке.

Бальдр промолчал.

За длинными столами больше никто не пировал — теперь они прогибались под тяжестью оружия, доспехов и сундуков с мазями. Праздношатающихся альвов и цвергов тоже видно не было — все занимались обходами Грюневальда, окрестных полей мертвых, курганов и прочих мест захоронений.

— Здесь стало тихо, — заметил Витц. — И жутко.

— Угу, — откликнулся Вольф.

— Тварей все больше. Даже Мрачнейшая сменила платье на кольчугу. Темные времена настали, да, друг?

— Угу, — повторил Вольф.

Тяжесть кинжала в руке не успокаивала. Смертоносная сталь, из которой его выковали цверги, холодила кожу через ножны. Теперь все носили оружие.

Альвы больше не пели и не танцевали, цверги редко покидали свой дом в горе Штальберг — были заняты работой в кузнях. А добывали они теперь не драгоценные камни, чтобы продавать их людям, а металлы, из которых создавалось все новое и новое оружие: мечи, булавы, топоры.

Все это время Иным удавалось сдерживать тварей, но с каждым годом их становилось больше. Шраты перестали быть диковинкой, гасты возвращались из-за Завесы с завидным постоянством. Под предводительством Мрачнейшей Иные прогоняли их, не подпускали к человеческим городам, создавали иллюзию безопасности, поддерживая ложь Светлейшего. Из его редких посланий было известно, что король и его приближенные ничего не подозревают.

Но это не могло продолжаться вечно.

В последний год, пока Вольф корпел над изучением ядов и учился петь вардлокур, известия о нападениях тварей на людей начали доходить даже до их дома под госпожой. Герда и Хеда стали часто покидать его, отправляясь на помощь Иным, чтобы вернуть гастов за Завесу, и это плохо сказывалось на обеих: их стоны не давали Вольфу спать по ночам. Он боялся смотреть на них — искажение плоти подбиралось к их лицам, шея Хеды покрылась трещинами, источающими бледное нездешнее сияние. Хагазуссы не говорили этого прямо, но он понимал: время на исходе. Совсем скоро тварей станет слишком много, и Иные не смогут противостоять им.

Витц вывел его из-под кургана, и они погрузились в прохладную весеннюю ночь. Туман стелился по земле, ветер гнал его вперед, и Вольфу казалось, что он идет по молочно-белой реке, поразительно похожей на реку мертвецов, которую он видел у Завесы.

— Жаль, что я такой бесполезный, — прошептал Витц. — Ничем не могу помочь.

— Ты помогаешь, — возразил Вольф. — Мне. И сражаться тебе нельзя. Твоя нога...

— Да-да, хромой Витц, я знаю. — Он вздохнул. — Скоро и Иные останутся не у дел.

— М? — Вольф нахмурился. — Почему?

— Потому что гастов все больше, а с ними справиться могут только вёльвы, хагазуссы и сейдконы. Ну, еще бродячие колдуны, но... — Витц загибал пальцы, пока перечислял. — Иные могут убить тех, кто может умереть, — шратов или еще кого. А вот духи... Как сражаться мечом с тем, у кого нет плоти?

Замечание друга Вольф счел справедливым.

Все, что он успел узнать о Завесе, все, что рассказали ему хагазуссы и Иные, каждая легенда и каждая мрачная история подтверждали одно: рано или поздно борьба с тварями ляжет на плечи тех, кто способен взаимодействовать с мертвыми, а таких осталось слишком мало. И если Светлейший не придумает, что делать, Иные снова окажутся в смертельной опасности. А после них и все остальные, если хагазуссы не поймут, почему Завеса пробудилась.

— Давай срежем по тракту, — предложил Витц.

Они сошли с тропы, пробрались по подлеску, исцарапав лица и руки еще голыми ветвями, и вышли к широкой дороге. Иногда Вольфу снилось это место. Все эти годы он старательно держался от него подальше, чтобы не вспоминать о висельнике и его истлевшем трупе. Порой он мысленно спрашивал себя, а была ли смерть воришки случайной? Не пришлось ли хагазуссам творить колдовство, чтобы получить мандрагору?

Грюневальд шумел молодыми листьями, скрипел иссохшими за зиму ветвями. Редкие островки свежей травы пробивались то тут, то там, и их вид радовал Вольфа — он скучал по зелени, лету и запаху меда, которым его кормили Иные. Еда у них, как и говорил Витц, была удивительной: можно было съесть сколько угодно, но, выбравшись из-под кургана, снова оказаться голодным. Но, несмотря на это, там, в тишине их обители, вкус ощущался иначе, иногда так сильно, что Вольф прикрывал глаза, наслаждаясь пирогами или булочками, которые Иные макали в мед.

Задумавшись, он запнулся и растянулся на еще прохладной земле. Витц поспешил подать ему руку, но Вольф не смотрел на него. Его взгляд был прикован к двум вытянутым теням, застывшим меж деревьев на другой стороне дороги.

— Что?.. А... — Витц прижал уши к голове. — Достань-ка кинжал, братец, мы...

— Они мертвы. — Вольф медленно поднялся на ноги. — Я их не чувствую.

С тех пор как хагазуссы стали водить его к Завесе, он научился ощущать что-то тонкое, что-то, чему не могли дать названия даже Хеда с Гердой. Вольф чуял исходящую от людей и Иных жизнь и совсем не чувствовал ее, находясь рядом с гастами или тварями. Хеда говорила, что ему придется разбираться с этим самому, потому что сейдманнов, которые могли бы ответить на такие вопросы, не осталось. Но пока разобраться не выходило.

Не обращая внимания на протесты Витца, Вольф уверенно направился к темным фигурам. Он мог ощутить, живы они или мертвы, но угадать их пол не вышло: только подойдя вплотную, Вольф понял, что это мужчины. И не просто мужчины, а...

— Чтоб меня закопали так глубоко, чтобы я не слышал крика петуха... — выдохнул Витц.

Иные. Темные альвы, отправленные Мрачнейшей наблюдать за Грюневальдом.

Убийцы раздели их, оставили на телах множество ран, а затем повесили. На груди одного из альвов Вольф заметил вырезанный символ в форме солнца, внутри которого горело пламя.

— Плохо дело. — Витц теребил пальцами край плаща. — Мрачнейшая придет в ярость.

— Давай снимем их.

— Не трогай! Вдруг на них какое-то проклятие?

Фыркнув, Вольф провел ладонью над окоченевшей ногой одного из альвов. Он не чувствовал ничего, кроме призрачной физической боли.

— Я подсажу, а ты перережешь веревки. — Он передал Витцу кинжал и подошел к стволу дерева. — Давай, мы не можем их просто оставить.

Пока друг карабкался вверх и ворчал, что создан плавать, а не лазать, Вольф напряженно думал. С одной стороны, хорошо, что альвов убил не какой-то забравшийся в Грюневальд бродячий колдун, с другой, отсутствие колдовского следа говорило о том, что убийцы — люди. Еще громче об этом кричал символ на груди мертвеца — люди Светочи даже не попытались скрыть свою причастность к злодеянию.

Одно из тел рухнуло на землю. Витц распластался на ветке и с трудом орудовал слишком большим для его руки кинжалом.

— Сталь остра, — пропыхтел он. — Цверги свое дело знают.

Второе тело упало поверх первого. Вольф подошел к мертвецам и потянул одного из них за волосы, чтобы осмотреть лицо.

Глаз у темного альва не было, но это сделали не люди, а птицы — отличить расклеванную глазницу он уже мог. За эти годы ему пришлось увидеть стольких мертвецов в реке у Завесы, что они даже перестали ему сниться. Как оказалось, привыкнуть можно к чему угодно.

Витц грузно свалился с дерева, но тут же вскочил и, хромая, подошел ближе. Он старался держаться на расстоянии, а на мертвецов смотрел так, будто они могут подняться.

«А ведь могут», — подумал Вольф, вглядываясь в лицо одного из альвов.

— Подержи пока. — Он отмахнулся от протянутого Витцем кинжала. — Дай мне пару мгновений.

— Что ты собрался делать? — Голос друга звучал испуганно, с присвистом в каждом слове.

— Помолчи. Я думаю.

Хагазуссы обучили Вольфа многим видам гаданий: жребий, кости, руны, но сейчас его интересовали не они. Было кое-что, что Герда упомянула вскользь, почти не остановившись на этом, но Вольф все же нашел подробности в одном из кодексов, которых за эти годы в доме под госпожой скопилось достаточно много. Там это называлось «злодеянием» или «вредоносным колдовством», Вольф же видел в этом что-то, что могло оказаться полезным.

— Я должен отрезать ему левую руку.

Решительно выхватив второй кинжал из ножен, он занес было лезвие над мертвецом, но Витц накинулся на него сзади и повалил на землю.

— С ума сошел?! Даже не думай!

— Но мы сможем узнать, что здесь случилось! — Вольф попытался сбросить друга, но тот вцепился в него мертвой хваткой. — Отпусти!

— Ни за что! Колдовство с мертвецами?! Кто тебя этому научил?! — Витц сжимал его запястья так сильно, что стало больно. — Это очень, очень плохая идея!

— Прекрати! — С трудом оттолкнув троу ногами, Вольф поднялся и бросил: — Можешь уходить, если боишься!

— Конечно, боюсь! И ты должен бояться! Иные наказывают за подобное колдовство! Никто не смеет его использовать!

— Я смею! — Вольф расправил плечи и упрямо смотрел на Витца. — Они убивают альвов вопреки договору, будто их мало погибает от лап тварей, а ты боишься встать на их защиту!

— Этим двоим уже не помочь! — Вскочив, Витц сжал кулаки. — Мы знаем достаточно, братец, давай просто уйдем отсюда и расскажем об убийстве хагазуссам.

Вольф покачал головой. Он точно знал, что другого случая не представится, что Герда и Хеда никогда не позволят ему использовать мертвецов подобным образом. И он не собирался упускать этот шанс.

— Уходи. Расскажи Мрачнейшей, что люди Светочи убили альвов. — Вольф махнул рукой. — Я останусь здесь.

— Но...

— Уходи!

Прежде Вольф никогда не кричал на друзей, но в этот раз... В нем вскипела ярость — горячая, как расплавленный металл в кузнях цвергов. Кровь прилила к лицу, а пальцы стиснули костяную рукоять кинжала до боли.

Витц взмахнул плащом и исчез — только кусты неподалеку хрустели, когда он продирался сквозь них. Теперь внутри стало гадко. Вольф хотел было позвать Витца, объяснить ему все еще раз, но лишь стиснул зубы и повернулся к мертвецам. Он не поймет. Никто из них не поймет.

В одном Витц оказался прав: сталь, из которой цверги отлили лезвие, оказалась невероятно острой и крепкой. Склонившись над бездыханным телом альва, Вольф не испытывал ни отвращения, ни страха. Прежде чем отделить левую кисть от предплечья, он заметил страшные ожоги на запястье мертвеца. Что-то опалило плоть так сильно, что она походила на жареное мясо. На другой руке Вольф обнаружил такие же следы и сделал вывод, что Иные были обездвижены, но не веревкой и даже не железными кандалами, а чем-то, что причиняло куда больший вред.

Отбросив лишние мысли, Вольф вернулся к своему замыслу. Отделяя кисть от тела альва, он был уверен, что поступает правильно.

Утерев выступивший на лбу пот, Вольф выпрямился и посмотрел на отрезанную кисть. Он прочитал слишком мало об этом колдовстве и что делать дальше, не имел ни малейшего понятия, но был настроен испробовать все.

Витц был прав кое в чем еще: колдовство с мертвецами порицалось. Хагазуссы всегда напоминали ему о балансе сил и о том, что мертвые неприкасаемы, что задача сейдманна, как и задача сейдконы или хагазуссы, — наблюдать за Завесой, помогать умершим — или живым с помощью умерших. Но Вольфа это не устраивало. Ему казалось, что хагазуссы прячут от него настоящую силу, боятся нового и неизведанного, застряли в своих представлениях о мире и упускают что-то важное. Он собирался сделать все сам и доказать Хеде и Герде, что есть и другие силы, которые можно использовать для защиты Иных и королевского рода.

Усевшись на землю, Вольф начал вырезать на кисти мертвеца руны. Он не пел вардлокур — из его рта сам собой лился гальдр:

— Ek bind þik. Ek kveð þik. Ek kallar þik yfir bein...^[19]

Прежде ему не приходилось самостоятельно собирать древние слова в песни — он просто повторял за хагазуссами. Теперь же этого было недостаточно: вардлокур, который использовали Хеда и Герда, открывал дверь к Завесе. Вольф же не хотел пройти к ней, он хотел обратиться к холодной плоти, лежавшей перед ним. Все, что он знал про гальдр, — это то, что он должен состоять из коротких слов, повторений, приказа и, что самое главное, из намерения.

— Kom þú frá myrkri. Kom þú frá mold. Kom þú frá dauðum. Ek legg orð mín á þik. Ek legg hjarta mitt í þig. Ek legg líf mitt undir þig^[20].

Руны вышли скверно — корявые, они больше напоминали издевательство над мертвой плотью и выглядели нелепо. Вольф скривился, разглядывая их, и решил, что будет уделять больше времени начертанию древних символов.

— HLYÐ!^[21] — выдохнул он, неловко взмахнув кистью мертвеца.

Ничего не произошло.

— Ну давай же...

Он не знал, чего ждать от ритуала, придуманного на ходу из обрывочных знаний, прочитанных в кодексах, но отсутствие хоть какого-то результата его не устраивало. Вольф снова и снова повторял: «Внемли! Внемли! Внемли!», но тела темных альвов не менялись, свечение Завесы не появлялось — она оставалась глуха к его мольбам.

Уязвленный, Вольф вскочил, раздраженно пнул ближайшее дерево и тут же зашипел от боли. Выронив кисть мертвеца, он начал разминать ушибленные пальцы сквозь мягкую кожу сапога. Выходило, что он зря накричал на Витца, зря прогнал его и зря потратил время. Все напрасно! И теперь придется объяснять хагазуссам, почему у одного из мертвецов искалечена рука...

За годы, которые он провел с Иными, Вольф узнал много нового. Гораздо больше, чем мог бы узнать, даже будучи отпрыском ландграфа или князя. Но Герда постоянно повторяла, что знания — обоюдоострое оружие.

«Использовать то, чему мы тебя обучаем, можно и во благо, и во вред. Только ты решаешь, по какому пути идти, звереныш», — говорила она.

Сперва Вольф не понимал, что хагазусса имеет в виду, но прошлой осенью вдруг понял.

Помогая альвам исцелять раненных в битвах со шратами Иных, он злился, потому что чувствовал — изгнать тварей можно и другим способом. Вместо того чтобы размахивать мечами, колдуны и хагазуссы могли придумать что-то более действенное. Но они не делали этого, потому что боялись потревожить баланс, предпочитая рисковать своими друзьями и возлюбленными. Вольф же не боялся. Слишком часто хагазуссы твердили, что сейдманны не просто колдуны. И он не желал повторять судьбу бесславно погибшего Гебхарда, унесшего в могилу бесценные знания. Вольф собирался использовать их.

Но первый же самостоятельный ритуал с треском провалился.

Тело, над которым он надругался в порыве самоуверенности, лежало перед ним. Пустые глазницы смотрели укоризненно, будто отрезанная кисть стала оскорблением куда большим, чем вырезанный на груди символ Светочи. И тут Вольф испугался. Уверенность в собственных силах схлынула, остался лишь ужас. Что скажут хагазуссы? А Мрачнейшая? Каким будет наказание?

Схватив кисть мертвеца, Вольф упал на колени у низких кустов и начал рыть ямку, чтобы спрятать свою неудачу, ужасный артефакт, в который он превратил часть тела альва. Когда придут Иные, он скажет им, что они уже нашли тела такими. Витц обязательно прикроет его, соврет, они ведь друзья!..

Друзья.

Во рту Вольф ощутил привкус пепла.

Он наорал на друга. На того, кто был рядом много лет. И в тот момент он не думал о дружбе, он думал только о том, как доказать всем, что он прав, а они — всего лишь горстка трусов, позволяющих тварям калечить Иных вместо того, чтобы дать им достойный отпор.

Бросив изуродованную кисть в ямку, Вольф торопливо засыпал ее землей.

«Я узнаю больше и попробую снова, — мысленно решил он. — И когда у меня получится, я...»

Вольф моргнул, а когда снова открыл глаза, понял, что прижимается щекой к холодной земле. В голове звенело — ужасный звук напоминал звон у Завесы, оповещающий о том, что пора вернуться в тело. Он не мог подняться — сил не было, руки превратились в дрожащие бесполезные отростки, а ног Вольф не чувствовал вовсе.

В ночной тишине раздались неуверенные, шаркающие шаги. Кто-то приближался, и Вольф испытал облегчение: наверняка Витц привел кого-то из Иных.

— Помогите, — прохрипел он. — Я здесь.

Ничего в ответ. Ни слов, ни спешного топота — только скрип веток и тяжелое дыхание Грюневальда.

Лодыжку что-то обхватило — ледяное прикосновение Вольф ощутил сквозь кожу сапога. Его потянули, поволокли по земле, а он мог лишь стонать и цепляться за голые ломкие ветви кустов, сдирая кожу на ладонях.

— Помогите... Помогите!

Казалось, ногу вот-вот просто оторвут. Вольф закричал, позабыв и о достоинстве, и о мечтах о могуществе, а в следующее мгновение его резко перевернули на спину.

Пустые глазницы. Открытый перекошенный рот. Голое худощавое тело. Правой рукой тварь вцепилась в лодыжку Вольфа, а левую прижимала к груди, баюкая изувеченную конечность.

Вольф хотел всего лишь поговорить с мертвецом, чтобы узнать, кто его убил, но вместо этого пробудил его. Создал существо, которое не должно было ступать по земле.

— Драугр, — выдохнул он и истошно заорал.

Глава 2

Кинжал валялся поодаль, и сколько бы Вольф ни тянулся к нему, ничего не выходило — пальцы взрывали землю, так и не коснувшись рукояти. Драугр же тащил его к себе медленно, будто издеваясь, мстя за надругательство над его телом.

Вольф пытался отбиваться, но сила мертвеца во много раз превосходила его собственную. Холодная плоть не чувствовала боли, а вот пятка в тонком сапоге, которой он бил тварь, уже распухла и ныла. Вольф брыкался, но тщетно — драугр лишь натужно мычал и подтягивал его все ближе.

Просвистевшая над головой стрела вонзилась в грудь мертвеца, и тот пошатнулся. Из теней выступили темные альвы, без промедления бросившиеся на помощь Вольфу. Сверкнула сталь, один из альвов прыгнул и занес руку с клинком, готовясь вонзить его в шею драугра, но тот неожиданно резво отпустил ногу Вольфа и отмахнулся культей. Удар вышел нечеловечески сильным — альв отлетел и с треском врезался в дерево, едва не разломив его пополам.

Вольф поторопился отползти прочь, схватил кинжал и занял боевую стойку, но руки предательски дрожали, а ноги почти не слушались. Он наблюдал за схваткой, и каждый раз, когда драугр ловко отбивал удары альвов, его сердце сжималось от ужаса.

Мертвец увеличивался в размерах: его плечи становились все мощнее, мышцы разрывали кожу, под его весом, казалось, стонала сама земля. Альвы не отступали — набрасывались на него снова и снова, но получали чудовищный отпор. Один драугр легко теснил целый отряд.

Кто-то из альвов замешкался, мертвец схватил его за голову огромной рукой и взревел. Вольф успел отвернуться, но ясно услышал, как треснул череп.

— Назад!

Мрачнейшая взмахнула факелом, и огонь взвился яркой плетью. Словно змея он обернулся вокруг тела драугра, и тот издал ужасный крик, прежде чем упасть на колени. Воздух наполнился вонью горелой плоти, черный дым поднялся над корчащимся мертвецом. Крепкий цверг шагнул вперед и обезглавил его одним ударом длинного меча. Тяжелая голова покатилась к ногам Вольфа, и тот отпрянул, увидев, что драугр продолжал щелкать зубами и хрипеть.

— Проклятье!.. Что здесь стряслось, звереныш?!

Хуже не желающего умирать драугра оказался обеспокоенный взгляд Герды. Она торопливо шла к Вольфу, а он отступал, так и не опустив кинжал.

— Неужели Завеса пала? — Голос одного из темных альвов прорезал напряженную тишину.

В кругу света от факела Мрачнейшей Вольф увидел Витца. Бедняга смотрел на него большими влажными глазами, прижав уши к голове. Пальцами он теребил серый плащ и выглядел настолько жалко, что сердце Вольфа дрогнуло.

— Ты ведь ничего не делал, друг? — Витц робко шагнул вперед, не отрывая от него взгляда. — Ты ведь не стал?..

— Он убил троих разведчиков, — отчитался темный альв.

Мрачнейшая коротко кивнула и приблизилась к драугру. Начертив на земле несколько рун, она подожгла их факелом, и вместе с ними загорелся мертвец.

— Заберите голову. Ее нужно закопать как можно дальше от этого места, — холодно приказала она.

Воспользовавшись тем, что внимание собравшихся Иных теперь направлено на нее, Вольф опустил кинжал и судорожно придумывал складную ложь.

— Звереныш, — грубо обратилась к нему Герда, — что здесь произошло?

— Мы... Мы с Витцем нашли убитых альвов, — хрипло ответил Вольф. — Их раздели и повесили, а мы сняли их с дерева. На одном из мертвецов вырезан символ Светочи. — Он пытался сплести кусочки правды с ложью, страшась ответственности за свой проступок. — Затем я попросил Витца позвать помощь, а сам остался здесь. После...

— Ты врешь, друг.

Все взгляды обратились к Витцу. Вольф тоже смотрел на него и видел боль в его больших глазах. Боль и разочарование.

— Прежде чем послать меня за помощью, он предложил сделать гнусную вещь. Но я Серорожденный, я не мог...

— Не отвлекайся, троу, — холодно прервала его Мрачнейшая.

— Вольф сказал, что хочет отрезать мертвецу руку, — пробормотал Витц, опуская голову. — Что хочет узнать через это вредоносное колдовство, кто и как его убил. Но я...

Вольф не слушал. Он наблюдал за Гердой, медленно направляющейся к горящему телу драугра. Присев, она сунула руку в огонь и вытащила изуродованную пламенем и сталью культю мертвеца. Стряхнула искры с тлеющего рукава плаща и выпрямилась. Иные хранили молчание.

— Недопустимо, — наконец выдохнула Мрачнейшая.

— Зловредное колдовство, — прошипел цверг из-за ее спины.

— Где кисть, звереныш?

Таким холодным голос Герды не был никогда. Что бы ни сделал Вольф, как бы ни провинился, она всегда говорила с ним скорее снисходительно, чем строго, но сейчас он слушал ее и не узнавал.

— Я закопал ее, — прошептал он. — Где-то... Где-то здесь.

— Найти и сжечь, — приказала Мрачнейшая, и Иные бросились обшаривать землю под кустами.

Только Витц остался стоять, будто его несуразно большие ступни приросли к земле. Он ни на кого не смотрел, потупил взгляд и спрятал руки за спину. Вольф же ощущал горечь. Его предали. Витц говорил, что они друзья, а сам вот так просто сдал его.

— Пойдем. — Герда резко махнула рукой. — Немедленно.

— По его вине погибли трое, — вмешалась Мрачнейшая. — Он использовал зловредное колдовство, хагазусса.

— По-твоему, я этого не понимаю? — огрызнулась та. — Он будет наказан.

— За такое не наказывают. За это полагается смерть! — заявил цверг, сжимавший в кулаке мешок с головой драугра.

Внутренности скрутило. Вольф прижал ладонь к животу, пытаясь подавить накатившую тошноту.

— Предлагаешь убить его? — Герда склонила голову к плечу и разглядывала цверга. — Того, кого мы воспитывали столько лет? Того, кто должен отвечать за безопасность наследника Дитрихштейнов?

— Он не справится! Посмотри на него, он...

— Он ребенок! — рявкнула Герда, и Иные вздрогнули от ее крика. — Детям свойственно совершать ошибки, Цогль. Люди не взрослеют так быстро, как цверги. Мальчишка будет наказан, и наказание будет соразмерно проступку. А теперь мы уходим.

Повторять ей не пришлось — Вольф сжал рукоять кинжала и поплелся за ней, стараясь не смотреть на Иных. Проходя мимо Цогля, он услышал, как тот сквозь зубы прошипел:

— Seiðnár...^[22]

Вольф вздрогнул. «Сейднар». Это звучало... унизительно. Противно. От слова веяло могильным холодом. И то, как закивали альвы, услышав это оскорбление из уст цверга, заставило его еще ниже склонить голову, чтобы не видеть их колких взглядов.

Герда шагала по тропинке, раздраженно отводя низко висящие ветви. Она долго молчала, но Вольф чувствовал ее ярость кожей.

— Ты знаешь, чем заплатил за это? — резко спросила она.

— Заплатил?..

— Бестолковый щенок, — прошипела Герда, так и не повернувшись к нему. Вместо этого она с треском сломала ветку и отбросила ее в сторону. — Думаешь, поднять драугра так просто? Думаешь, зловредное колдовство запрещено только из-за того, что считается опасным?

Вырезая руны на кисти мертвеца, Вольф вообще не думал ни о чем подобном, потому ничего не ответил — просто продолжил плестись за хагазуссой, кусая губы. Признаться в том, что на мгновение ему показалось, будто он умнее прочих, не позволила и без того уязвленная гордость.

— Ты видел, что мертвые сделали с нашими телами, — продолжала Герда, — и ничего не понял?

— Мое тело в порядке, — буркнул Вольф.

Резко повернувшись, она схватила его за грудки и встряхнула так, что щелкнули зубы.

— А дух?! — рявкнула она. — А разум?! Ты не поймешь, что отняло колдовство над мертвецами, пока не станет слишком поздно, мальчишка!

Оттолкнув его, Герда пошла дальше — торопливо, будто ей на пятки наступали твари. Вольф же остался стоять на месте, пораженный вспышкой ее гнева, но вскоре побрел следом, старательно обдумывая услышанное. Что зловредное колдовство могло отнять у него? Перемен в теле он не ощущал, как и в разуме.

«Быть может, я все же подавил тлетворное влияние колдовства волей?» — подумал Вольф, нагоняя Герду. Мысль о собственной исключительности вновь приятно согрела сердце. Зловредному колдовству не достать его. Его обучают Иные и стражницы Завесы, он знает слишком много. И если когда-нибудь расплата настигнет его, он сумеет обратить все вспять.

Госпожа уже нарядилась в молодую листву. Ступив под ее крону, Вольф хотел было спуститься к скрытой меж корней двери, но Герда вдруг рявкнула:

— И куда ты собрался? Мы еще не закончили.

Из дома выбралась Хеда. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего — обрамленные сеткой морщин губы поджаты, глаза — два озера, покрытых льдом. Она тащила за собой Пса — тот сонно упирался, но тщетно. За прошедшие годы старший названый брат одряхлел, на густой шерсти проступили пятна седины.

— Доставай кинжал, звереныш, — велела Герда.

Вольф стиснул ножны и отступил на шаг, недоверчиво глядя на нее.

— Зачем?

— Из-за тебя погибли трое Иных. Ты будешь наказан. Наказан так, чтобы впредь даже мысль о колдовстве над мертвецами вызывала в тебе ужас.

— Нет! — Он стиснул зубы, сдерживая рык, — некоторые детские привычки так и не оставили его. — Вы не посмеете!

— Это сделаешь ты. Собственными руками. — Хеда держала Пса за холку, а тот беззаботно сидел у ее ног.

— Ни за что. — Вольф все же зарычал — низко, угрожающе.

— Тогда Цогль казнит тебя. — Лицо Герды казалось высеченным из коры столетнего дерева — такое же сморщенное, покрытое бороздами морщин. — Не смей спорить, звереныш! Тебя могли обезглавить на месте!..

— И пусть! — заорал Вольф. — Лучше убейте меня, лучше...

Он не понял, как Герда оказалась рядом, зато ясно ощутил жгучий удар, от которого к щеке прилила кровь.

— Не смей обесценивать наши старания! Не смей ставить под угрозу будущее Иных и людей! Ты должен исполнить свой долг!

— Я все сделаю! — Вольф отшатнулся. — Только не трогайте его!

— За все нужно платить, мальчишка. — Хеда была непреклонна. — Кровь Иных на твоих руках, и ты должен понести наказание.

— Но почему так?! — исступленно заорал Вольф. — Пес не виноват, он...

— Альвы тоже виноваты не были! — рявкнула Герда. — Твои поступки имеют последствия, и ты должен раз и навсегда понять это!

— Не убьешь ты, убью я, — прошептала Хеда. — А ты прослывешь среди Иных не только сейднаром, но и трусом, позволившим чужой руке отнять жизнь единственного существа, которое было тебе предано.

Вольф знал, что угроза Хеды не пустая — она без промедления убьет кого угодно, если потребуется. Те, чьи тела искажены Завесой, не говорят о смерти просто так.

Он вынул кинжал из ножен, бросил их на землю, затем подошел к Псу и присел перед ним, положив ладонь на его голову. Темные глаза старшего названого брата светились умом и любопытством. Пес не понимал. Он доверял Вольфу.

— Позвольте хотя бы погрузить его в сон.

— Нет, — одновременно произнесли хагазуссы.

И снова это ощущение — будто кто-то обнял сзади, положил острый подбородок на плечо и наблюдает. Ноздри щекотали запахи тлена, пыли... Смерти. Гниющей листвы. Всего самого неприятного, что только мог представить Вольф. Запах окутал его саваном, и Пес вдруг взволнованно дернулся, попытался подняться на лапы, почувствовав присутствие чего-то пугающего. Но Вольф не дал ему уйти — прижал к себе, зарылся носом в отросшую шерсть, вдохнул, собираясь с духом, и...

Спустя мгновение все было кончено. Темные альвы научили его не только владеть кинжалом, но и бить туда, где тело слабее всего.

Его стошнило. Отползая от бездыханной груды шерсти, Вольф держался за живот и исторгал из себя желчь и слюну с примесью крови. Перед глазами плыло, болезненные спазмы скручивали тело. Рвота не заканчивалась, ладони стали влажными, по шее и вискам катились капли ледяного пота. Никто не спешил облегчить его страдания — под тихий шелест молодой листвы хагазуссы ушли в дом, оставив Вольфа валяться на земле, обнимая колени.

Мысли о могуществе уступили место правде: он просто жалкий, трусливый мальчишка, он возомнил себя особенным и поплатился за это. Лучше бы его били плетью, лучше бы повесили, только бы не чувствовать этой раздирающей грудь боли.

Предатель.

Вольф расхохотался, схватившись за голову. Избранный! Валяется в собственной рвоте. Боится перечить двум старухам. Сорвался на единственного друга. Убил пса, который его вырастил.

Отплевавшись, он поднялся на ноги и нетвердо подошел к бесформенной куче плоти, вокруг которой потемнела земля. Кинжал валялся рядом. Кровь впиталась быстро — корни госпожи всегда голодны.

Он не взял факел, потому что не мог смотреть на то, что натворил. С трудом подняв еще теплое лохматое тело, побрел в лес. Он не хотел оставлять Пса. Не хотел, чтобы падальщики поживились им.

Вольф плутал меж деревьев до тех пор, пока тело Пса не остыло. Бережно положив его на землю, он начал рыть яму руками. Влажная рыхлая почва поддавалась легко, но довольно скоро заболели пальцы — попадавшиеся камни резали их. Вольф не останавливался: для него было важно выкопать достойную могилу, такую, которую не смогут разрыть дикие звери.

Он закончил с первыми лучами солнца. Пальцы распухли и кровили, зато над телом Пса возвышался приметный земляной холмик. Утрамбовав его, Вольф улегся рядом и закрыл глаза.

Какой бы урок ни хотели преподать ему хагазуссы, усвоил он только одно: жестокость свойственна всем — и людям, и Иным, а за ошибки одних часто расплачиваются другие.

Глава 3

— Не смей поднимать взгляд и веди себя тихо, — наставляла Вольфа Хеда. — А как только увидишь Мрачнейшую, попроси прощения.

— Я не стану просить прощения, — прорычал он, сжав ножны.

В теплом свете догорающего весеннего дня они стояли у кургана. Ветер играл с длинными волосами Вольфа, превратившимися за последнее время в неопрятные жирные пряди. Герда бранила его, заставляла мыться, но он лишь отмахивался и убегал в лес, а возвращался поздней ночью, еще грязнее, чем прежде. Он перестал учиться, не открывал книги, не практиковался в письме и ни разу со дня смерти Пса не ходил под курган, пропуская занятия с темными альвами.

Хагазуссы терпели его выходки, но сегодня Герда пинками выгнала Вольфа из дома — в священной роще должны были собраться все, и он тоже.

Внутренности скрутило от волнения — Вольф не хотел встречаться с Иными. Он не знал, чего от них ждать, но четко понимал: если раньше его сторонились из-за изучения сейда, то после колдовства, поднявшего драугра, неприязнь только усилится.

Они вошли под курган в молчании. Скрытый от людских глаз мир Иных встретил их тишиной. На длинных столах прибавилось оружия, выкованного цвергами, броня блестела, отражая свет угасающего солнца и летающих вокруг крошечных огоньков.

Хеда уверенно зашагала вперед, и вскоре Вольф увидел вереницу Иных, исчезающую в полумраке окружающего поселение леса. Их появление привлекло внимание сразу же. Цверги и альвы переглядывались, пихали друг друга локтями, шепотки наполняли воздух, напоминая мягкий шелест молодой листвы.

— Перед тем как впустить тебя в рощу, твои руки свяжут, — прошептала Герда, когда они присоединились к веренице Иных. — Смотри под ноги и будь внимателен: если упадешь, подниматься запрещено. Придется покидать священное место на коленях или ползком.

— Почему? — тихо спросил Вольф.

— Потому что так принято, — отрезала Герда.

Она тоже стала относиться к нему иначе: если раньше в ее ворчании ощущалось тепло, то теперь от него не осталось и следа. Герда была разочарована, Вольф понимал, но это не мешало ему взращивать в себе обиду и на нее, и на Хеду, которая вовсе перестала говорить с ним без особой надобности.

На ветвях вековых деревьев он заметил звериные головы: волчьи, кабаньи, оленьи. В бурых пятнах на стволах легко узнавалась кровь жертвенных животных. Рядом с этой рощей Вольф еще не бывал, потому вертел головой, разглядывая символы и украшения из костей, стараясь не замечать неодобрительных взглядов.

Коренастый цверг, обвязывавший запястья входивших в рощу Иных обрезками веревки, связал руки Хеды и пропустил ее, но увидев Вольфа, пробасил:

— Этот не войдет под кроны святых деревьев.

— Это ты решил? — прошипела Герда. — Делай свою работу и помалкивай, иначе...

— Мрачнейшая велела не пропускать его, — стоял на своем цверг. — Тот, кто запятнал себя зловредным колдовством, не имеет права посещать святые места.

— И правильно! — выкрикнул кто-то из-за спины Вольфа. — Сейднар не должен осквернять рощу своим присутствием!

Жгучий стыд заставил Вольфа склонить голову. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу и шее, его уши горели и, казалось, должны были вот-вот вспыхнуть пламенем.

Сейднар. Уродливое, тошнотворное прозвище успело прижиться среди Иных.

— Или входи, или оставайся за кругом вместе с мальчишкой, — отрезал цверг.

Сжав локоть Вольфа, Герда оттащила его в сторону. Он не хотел смотреть на нее, но все же поднял взгляд и увидел, что ее глаза полыхают от едва сдерживаемого гнева. От плаща поднималась едва заметная дымка — искаженное тело хагазуссы кипело под плотной тканью.

— Я подожду здесь, — тихо сказал Вольф.

— Конечно подождешь! И не смей входить в круг, если не хочешь, чтобы цверги тебя обезглавили. — Герда поджала губы.

Вольф видел, что она хочет сказать что-то еще, но так и не дождался продолжения тирады — Герда просто вернулась к толпе Иных и протянула руки, позволяя цвергу связать их.

Он сел на землю и прислонился спиной к обагренному кровью стволу. На него глазели и альвы, и цверги, и Серорожденные, сбившиеся в стайку. Витца среди них не было.

«Интересно, что он думает обо мне теперь? — с тоской размышлял Вольф, глядя на шумящие над головой сплетенные ветвями кроны. — Должно быть, ненавидит...»

За годы, проведенные с хагазуссами, Вольф привык к пренебрежению. Если альвы хотя бы старались скрыть свое отношение, то цверги в выражениях не стеснялись: смеялись, отпускали мерзкие шуточки, но они не ранили, потому что рядом был верный Витц. Теперь Вольфу казалось, что он потерял щит, и каждый колкий взгляд впивался в кожу ядовитым шипом.

Цверги превыше всего ценили мужественность и физическую силу, а сейд считали уделом женщин, потому что... Вольф все еще не понимал почему, объяснения казались поверхностными и глупыми. Хагазуссы закаляли его разум, Иные — тело. Занятия с темными альвами сделали его гибким, быстрым и ловким, Бальдр помог стать выносливым, но он по-прежнему был запятнан колдовством, которому даже не хотел учиться. Хеда и Герда просто посвятили его в тайны гальдра и вардлокура, и этого оказалось достаточно, чтобы Иные перестали видеть в нем равного.

А зловредное колдовство вовсе превратило его в изгоя.

— Что ты здесь делаешь?

Вольф поднял голову и уставился на склонившегося над ним старца. Одетый в дорожный плащ и шляпу, он выглядел таким древним, что даже столетние деревья за его спиной казались совсем юными.

— Все в роще. Почему ты остался здесь? — Старец снял шляпу и стал обмахиваться ею.

— Меня не впустили, — нехотя признался Вольф.

— Что нужно было сделать, чтобы быть отлученным от святого места?

— Спроси Иных, они знают лучше.

Вместо того чтобы направиться в рощу, старец устало присел рядом с ним. Вытянув ноги, он блаженно зажмурился, отчего его лицо превратилось в подобие высеченной из древесной коры маски идола — морщины лучиками разбежались от глаз. Его тонкая кожа, вся в старческих пятнах, напоминала страницы самого старого кодекса, который только доводилось видеть Вольфу.

— Ты тот, кто призвал драугра, верно? — все так же жмурясь, спросил он.

— Если ты знаешь, зачем спрашиваешь?

— Хочу услышать ответ от тебя.

Помолчав, Вольф бросил:

— Да.

— И каково это было?

Вольф не ожидал подобного вопроса, потому на несколько мгновений потерял дар речи. Старец же не торопил его — грелся в последних лучах солнца, поглаживал сочную траву пальцами, ласково улыбался древним деревьям.

— Неприятно, — наконец выдавил из себя Вольф.

— А как же ощущение власти над тем, что недоступно другим? — Старец склонил голову к плечу и вгляделся в его глаза. — Нарушение подобных запретов часто дарит ошибочную веру в собственное могущество. Ты чувствовал это?

— До того, как драугр поднялся, — признался Вольф. — После — только ужас и... отвращение.

— Не пытайся мне лгать. — Старец погрозил ему пальцем. — Ты не раскаялся. Хагазуссы наказали тебя? — Дождавшись кивка, он продолжил: — Вот что вселило в тебя ужас — последствия. Но не само нарушение древнего закона.

Вольф хотел горячо возразить, но вдруг понял, что странный старик прав: если бы ему не пришлось убить Пса, он бы снова попробовал колдовать над мертвецами.

— Теперь ты понимаешь, — одобрительно кивнул старец. — Но знаешь, что я тебе скажу? — Он наклонился ближе и прошептал: — Даже самое скверное колдовство можно использовать для благих целей. Особенно в такие времена, как сейчас. И как те, которые только грядут.

По спине Вольфа пробежали мурашки, а волоски на руках поднялись. Он мог поклясться, что даже пряди на затылке зашевелились от шепота старика.

— Кто ты такой? — спросил он, пораженно глядя в удивительно ясные зелено-карие глаза.

— Пообещай мне, что, кем бы я ни оказался, ты сохранишь этот разговор в тайне. И все будущие наши разговоры тоже.

Старец не шутил — смотрел на Вольфа так серьезно, будто от его обещания зависело что-то важное.

— Обещаю, — без лишних раздумий выдохнул он.

— Вставай и иди за мной.

— Погоди! Туда нельзя! — Вольф вскочил и бросился за старцем.

Но тот не слушал — просто прошел меж деревьев-стражей и шагнул в круг священной рощи. И как только это произошло, чары спали — на месте согбенного старика появился высокий широкоплечий мужчина. Дорожный плащ оказался роскошной накидкой, обитой мехом, седые жидкие волосы — копной рыже-золотых кудрей. Когда он обернулся, Вольф застыл, пораженный его нечеловеческой красотой.

Мужчина протянул навстречу руку, его губы изогнулись в плутоватой улыбке.

— Рад познакомиться с тобой лично, Вольф. Уверен, вместе мы сумеем сохранить королевский род и сдержать Владыку Завесы.

— Вместе?.. — Слова застревали в горле.

— Сурдри. Светлейший из альвов.

Сердце, казалось, подпрыгнуло в груди. Вольф сдавленно охнул и отступил было, но цепкие длинные пальцы обхватили его дрожащее запястье. Светлейший притянул его к себе, обнял за плечи и усмехнулся.

— Короля следует уважать, а не бояться, юный сейдманн. Тем более впредь мы будем встречаться очень, очень часто. И, Вольф... — Светлейший склонился к его уху и шепотом продолжил: — Ты пообещал держать все наши беседы в тайне. Мы вернемся к разговору о допущениях в законах людей и Иных, но сперва я должен появиться перед подданными и раздать некоторые... указания. Пойдем.

И Вольф пошел. Он не чувствовал под собой ног, но послушно следовал за Светлейшим, совершенно сбитый с толку и его появлением, и тем, что он сказал. Сам же Сурдри выглядел уверенным и спокойным. Даже слишком.

Мрачнейшая не выказала и тени удивления, заметив подле короля Вольфа. Она лишь взмахнула рукой, и вырвавшиеся из земли корни сплелись в причудливое подобие трона, на который немедля опустился Светлейший. Вокруг, меж уложенных кругами камней, замерли Иные. Стоило отдать им должное — они тоже скрыли недовольство появлением мальчишки, поднявшего драугра. Обращенные к королю лица светились обожанием, граничащим с благоговением.

Вольф хотел было улизнуть, но Сурдри удержал его за край рубахи, без слов велев оставаться подле трона.

— Больше ждать мы не можем, — начал Светлейший. — Завеса касается ткани мира и искажает ее. Я это чувствую, вы это чувствуете, чувствуют и люди Светочи. Они убили наших воинов, изувечили их тела, и, боюсь, это только начало. Король Райнхольд Дитрихштейн Первый все еще уклоняется от встречи с Огненным Понтификом, но разведчики доложили мне, что тот собирается явиться с визитом, чтобы «побеседовать с правителем лично». На короля будет оказано огромное давление, и мы должны сделать все, чтобы ни одна тварь не попалась на глаза Прелатам Пламени и тем более самому понтифику.

Сурдри больше не выглядел легкомысленным и лукавым — его голос звучал громко и властно, а взгляд скользил по лицам Иных, твердый и непоколебимый. Прижавшись к подлокотнику трона бедром, Вольф слушал Светлейшего, приоткрыв рот. В политические тонкости его посвятили совсем немного: хагазуссы отдавали предпочтение колдовской науке, но он все же понял, что грядет что-то совсем скверное.

— Второй Свет и Пламенная Клика уже начали стягивать Неопалимых рыцарей к стенам Грайвенбурга, — продолжал Светлейший, — и я склонен считать, что убийства темных альвов — их рук дело.

— Они наверняка проезжали через Грюневальд, — задумчиво согласилась с его догадками Мрачнейшая.

— Посему повелеваю: держитесь вместе, отрядами, а в случае смертельной опасности... — Светлейший подался вперед, вглядываясь в лица Иных, — сражайтесь.

— Но!.. — возмущенно начала Мрачнейшая.

Резким взмахом руки Сурдри прервал ее, смерил взглядом и повторил:

— Я приказываю Иным сражаться. Мы все еще находимся под покровительством Дитрихштейна, действия Неопалимых рыцарей — прямое нарушение нашего договора с людьми.

«Договора, который начался со лжи», — подумал Вольф, но благоразумно промолчал.

— Как прикажешь, Светлейший, — явно нехотя согласилась Мрачнейшая.

— Мы приблизились к пониманию того, что творится с Завесой? — Взгляд Сурдри обратился к хагазуссам. Слово взяла Хеда:

— Нет, Светлейший. В конце зимы мы добились встречи с последней тролльконой на пиках Тоденхорнских гор. Старуха долго блуждала за Завесой, а вернувшись, лишь рассмеялась и подтвердила, что условия древнего договора соблюдены: королевский род продолжается.

— Мне не понравилось, как она выглядела, — добавила Герда. — Словно... Словно знала больше, чем сказала нам. Но мы ничего от нее не добились.

Вольф нахмурился. В конце зимы хагазуссы действительно надолго покидали дом, но, вернувшись, сказали ему, что танцевали на вершине горы, пытаясь приблизить весну. Выходит, обманули. Вот только зачем?..

— Троллькона... — задумчиво пробормотал Сурдри. — Последняя женщина своего народа. Я слышал о ней. И если она не захотела говорить правду вам, ей придется встретиться со мной. — Ударив ладонями по подлокотникам трона, он резко встал. — Остальные указания вам передаст Мрачнейшая. Можете идти.

Иные кланялись и медленно покидали рощу. Вольф решил последовать их примеру и отступил было, но Светлейший снова ловко поймал его, на этот раз за шиворот.

— Куда ты так торопишься, сейдманн? Разве я отпускал тебя?

Мрачнейшая, оставшаяся стоять рядом с троном, окинула Вольфа тяжелым взглядом. Ее лицо не выражало ничего, но в глубине глаз он отчетливо видел отвращение.

— Тебе ведь рассказали о его поступке? — не сдержавшись, спросила она.

— В тот же день, — легко подтвердил Сурдри.

— И ты касаешься его.

Нарочитое безразличие наконец исчезло, и ее лицо исказила почти звериная гримаса: верхняя губа приподнялась, обнажив ряд заостренных мелких зубов, глаза же налились чернильной тьмой, поглотившей радужку.

— Он уже был наказан.

Безмятежность Сурдри, казалось, выводила Мрачнейшую из себя сильнее прочего.

— Этот мальчишка...

— Сейдманн, — прервал ее Светлейший. — Он больше не мальчишка. Его детство закончилось в то мгновение, когда я решил, что пришло время забрать его в Грайхайм.

— После того, что он натворил?

— После чего угодно. — В голосе Светлейшего появились опасные стальные нотки. — Или у тебя есть еще десяток лет на воспитание нового сейдманна? А может, ты решила обратиться к Владыке Завесы и попросить его придержать тварей ради нас?

Мрачнейшая молчала, но ее взгляд был красноречивее любых слов.

— В первый день брахманота^[23] король отправится охотиться. Сюда, в Грюневальд. И вы должны сделать так, чтобы юный сейдманн случайно оказался на его пути. И сделал что-то очень полезное для Райнхольда. — Светлейший поправил воротник накидки небрежным жестом. — А я позабочусь о том, чтобы рядом не оказалось его вездесущей свиты. Тебе понятно?

— Да, — процедила Мрачнейшая.

— Чудесно. Теперь ты можешь идти, сейдманн. — Сурдри легко похлопал Вольфа по плечу. — Иные обо всем позаботятся, тебе останется лишь сыграть свою роль.

Неловко поклонившись, Вольф попятился и только через несколько неуверенных шагов отвернулся от трона и короля. Иные, медленно уходившие от священной рощи, бросали на него странные взгляды — уже не злые, а заинтересованные. Но никто так и не осмелился подойти.

Ожидая вестей от Мрачнейшей, альвы и цверги расселись за длинными столами, но это мало напоминало давние пиршества — вокруг царило напряженное молчание. Кто-то пытался отвлечься, натирая нагрудный доспех, кто-то переливал отвары в склянки поменьше. Никто не пел. Не танцевал. И улыбок на лицах Иных больше не было.

* * *

Вольф так и не нагнал хагазусс и вернулся в дом под госпожой один. Открыв дверь, он почувствовал привычный болезненный укол где-то рядом с сердцем — Пес больше не встречал его. Никто не встречал.

Герда измельчала травы, сидя за столом. Хеда что-то варила в котелке над огнем.

— Что сказал Светлейший? — не обернувшись, спросила Хеда.

— Он забирает меня в Грайхайм, — бесцветным голосом ответил Вольф.

— Уже? Хм...

— Время почти пришло, — безразлично бросила Герда. — Он говорил что-то еще?

Вольф ответил поспешно, скомканно:

— Зачем ему говорить мне что-то?

Хеда хмыкнула и плюнула в котел.

— Врешь. От тебя несет ложью, мальчишка.

— Светлейший сказал, что я больше не мальчишка. — Расправив плечи, Вольф посмотрел на хагазусс. — Сказал, что детство закончилось.

— И ты, конечно, решил, что это хорошо? — Герда покачала головой. — Глупый, глупый звереныш... Все, что услышишь от Светлейшего, дели пополам — вот что я тебе посоветую. Альвы не могут лгать, но легко говорят не всю правду.

— Только те ее куски, которые удобны им, — добавила Хеда. — Весь вопрос в том, как расставить слова, верно? А Сурдри, как никто, владеет даром убеждения. И даром недоговаривать.

— Не слишком-то вы его уважаете, — с удивлением заметил Вольф.

— Это взаимно, звереныш. — Хрипло рассмеявшись, Герда поманила его. — Иди сюда, помоги с травами.

Она давно не просила о помощи, потому Вольф подошел к столу с опаской. Взяв у нее нож, он начал измельчать коренья, прислушиваясь к ворчанию Хеды.

— Втянул Иных в переделку, а теперь ищет виноватых. Я с самого начала говорила ему, что затея провалится, но разве будет слушать Светлейший из альвов какую-то оскверненную Завесой старуху?..

— Вы знали, что он хочет заключить мир с людьми? — спросил Вольф, не отвлекаясь от работы.

— Конечно. У кого, по-твоему, он просил совета? — ответила Герда.

— А потом скрывал это, — язвительно добавила Хеда. — Могу поспорить на свой последний зуб: как только Завеса падет, он тут же расскажет всем, что солгать ему предложили мы.

— Он показался мне...

Герда перебила Вольфа:

— Именно, звереныш, — «показался». Казаться мудрыми альвы умеют, а вот нести ответственность за собственные поступки — нет. И Сурдри в этом действительно первый.

— Но ведь он прекратил охоту на Иных, — напомнил Вольф. — Добился того, что вы торгуете в человеческих городах. Цверги богатеют, а...

— Посмотрим, как ты заговоришь, когда обман Светлейшего раскроется. — Голос Хеды сочился желчью. — Псы Светочи немедля бросятся истреблять Иных, а вранье Сурдри только усугубит недоверие между нами и людьми.

— Но он подарил вам годы покоя.

— Без толку говорить, Хеда, — выдохнула Герда, — Светлейший уже очаровал его.

Вольф возмущенно начал:

— Он не!..

— Голова Светлейшего пуста, как скорлупа высохшего яйца! — Хеда бросила что-то в очаг, и от него пахнуло жаром. — Кудрявый выскочка, вообразивший, что сумеет стать спасителем! А ты, мальчишка, идиот, если поверил хотя бы одному его слову! Поедешь с ним в Грайхайм и сгинешь там!

— Но я все равно должен был отправиться туда! — Вольф бросил нож и повернулся к очагу.

— Но мы-то считали, что ты умнее! — заявила Герда.

— Мы? Говори за себя, мешок с жабами, я с первого дня знала, что толку от него не будет! — рявкнула Хеда.

— Врешь! Не ты ли мне твердила, что у него удивительные способности к сейду?!

Вольф уставился на Хеду. Она правда так говорила? Она что, хвалила его?

— И как он их применил?! — заорала та в ответ. — Поднял драугра?!

— Дети совершают ошибки!

— Дети, а не сейдманны!

Герда швырнула в Хеду нож, и тот воткнулся в деревянную стену над очагом. Вольф отскочил, случайно смахнув измельченные травы на пол.

— Убить меня вздумала?! Попробуй получше, старая подошва, нож меня не возьмет! — Хеда плюнула в котел.

— Ночью я обращусь змеей и задушу тебя! — пообещала Герда.

— Ты никогда не была настолько ловкой! Следовало бросить тебя прозябать в этом проклятом доме в одиночестве!

— Лучше уж в одиночестве, чем рядом с тобой! Сотню лет слушаю твое брюзжание, а ты никак не умолкнешь!

— Мы умолкнем в один день, если ты забыла, старая...

Выметая травы за порог, Вольф слушал перепалку. За все эти годы он так и не понял, кем хагазуссы приходятся друг другу, но ссорились они так, будто их связывают родственные узы.

— Вы умрете в один день? — спросил он, рискнув прервать их.

— А то как же, — буркнула Хеда, отвернувшись к котлу.

— Клянусь, она устроит драку с господином Блицероном.

Теперь хагазуссы стояли спинами друг к другу, упорно делая вид, что заняты чем-то важным, но на самом деле Герда уже перетолкла травы в ступке, превратив их в непригодное месиво, а Хеда только и делала, что плевала в котел и размешивала варево пальцами.

— А почему? — Вольф попытался скрыть любопытство, но вышло скверно.

— Потому что кто-то решил утянуть меня за Завесу, — буркнула Хеда.

— Ты сама пришла, — возразила Герда.

— Такого не было!

— Ты сдохнешь, если хоть раз со мной согласишься?!

Склянка, стоявшая на столе, разлетелась — осколки брызнули в стороны, усеяли пол. Вольф вздохнул и начал выметать их следом за испорченными травами.

— Когда окажешься в Грайхайме, держись подальше от людей Светочи, — неожиданно спокойно сказала Хеда.

— И как он это сделает, если эти псы наверняка осаждают покои эрбпринца, надеясь, что он окажется более сговорчивым, чем его отец? — Герда повернулась к Вольфу и добавила: — Просто помни, чему мы тебя учили. Светоч — не наше божество. Мы поклоняемся рощам и деревьям, древним богам и стихиям, но не ей.

— А если они захотят клеймить его? — Причмокнув, Хеда задумчиво почесала седую голову. — А ведь наверняка захотят...

— Пусть Светлейший разбирается. — Герда отмахнулась. — Все, что будет происходить в замке, — его забота.

Вольф наконец вымел весь мусор и выпрямился. Ему не нравилось, что хагазуссы обсуждают его будущее так, будто он ничего не слышит.

— Мне нельзя будет возвращаться сюда? — спросил он.

— По собственному желанию — нет. Но мы будем призывать тебя.

Как только Герда договорила, Хеда взмахом руки погасила очаг и быстро покинула дом, толкнув Вольфа плечом. Пока она выбиралась из прохода, он увидел, как на ее плаще появились перья, а спустя мгновение где-то над госпожой закричала птица.

— Не признается, но ей не по нраву то, что ты уходишь. — Герда тяжело опустилась на скамью. — Слишком мало времени прошло. Мы научили тебя всему, чему смогли, но достаточно ли этого?..

Ее худые плечи поникли, и Вольфу ужасно захотелось как-то поддержать ее. Он сделал несколько неуверенных шагов и тихо сказал:

— Достаточно. К тому же в Грайхайме наверняка есть книги, да?..

— Книги? Конечно. Нужные тебе? Нет. — Герда невесело усмехнулась и шмыгнула носом. — Спускайся в Грайвенбург во время ярмарок — там можно найти странствующих торговцев. Говори им, что ты от хагазусс из Грюневальда, и они будут показывать тебе те кодексы и свитки, которые не показывают остальным. И никому никогда не рассказывай об этом. И о себе тоже. Понял, звереныш? Никто не должен знать ни о твоей жизни в этом доме, ни о колдовстве.

— А если меня спросят? — Вольф сел рядом с Гердой и вздохнул.

— Ври. Ты не из Иных, ты врать можешь. Какую-то часть твоей истории наверняка придумает Светлейший, а остальное придумай сам, но помни, что чем больше ты лжешь, тем сложнее не запутаться. Действуй как Сурдри — говори правду, но не всю. Сплетай полотно своей истории из выдумки и реальности. Думаю, это самый надежный способ.

Помолчав, Вольф спросил:

— Как мне подобраться к эрбпринцу? Светлейший это устроит?

— Возможно, но Райнхольд Дитрихштейн уже помог нам с этим, сам того не ведая. — Повернувшись к Вольфу, Герда взяла его за руку. — Об эрбпринце ходит много слухов. Он редко покидает замок, говорят, что он бледен и похож на вернувшегося из-за Завесы духа. К тому же он слаб здоровьем, и король оберегает его изо всех сил. Другого наследника боги ему не пошлют, поэтому потеря Леонхарта станет...

— Леонхарт, — тихо повторил Вольф. — Какое красивое имя.

— Его дала мальчику мать. О, прекрасная королева Ута... — Герда покачала головой. — О ее доброте слагают песни, звереныш. Если ты сумеешь растопить ее сердце, будешь защищен от любых бед в стенах замка. Но вернемся к эрбпринцу. — Она поправила плащ и снова взяла Вольфа за руку. — Мальчишка живет под надзором стражи и матери. Та орлицей кружит над ним, не подпуская даже нянек. И вышло так, что эрбпринц совершенно одинок — это нам известно от Светлейшего, который не просто так проводит в Грайхайме так много времени. Райнхольд приглашал в замок и маркграфов с детьми, и наследников князей, но никто из них не задерживался рядом с мальчишкой. Какой правитель получится из человека, который понятия не имеет, как говорить с людьми и налаживать нужные связи? Если верить Светлейшему, а нам приходится, то король ужасно обеспокоен тем, что сын превращается в затворника, не покидающего покои.

— Выходит, — медленно начал Вольф, — с одной стороны, король печется о здоровье наследника, а с другой, боится, что тот будет похож на меня в детстве?

— Собаки его не воспитывают, но суть ты уловил верно. Сейчас эрбпринц напоминает пугливого зверька, и ему ужасно нужен друг для проказ. И раз уж ни один из наследников господ не подошел на эту роль, возможно, подойдешь ты. Не думаю, что король станет противиться этому, — когда-то Гебхард стал верным другом для него самого. Повторение истории наверняка настроит его на нужный лад. И это очень важно, звереныш. — Герда сжала его пальцы. — Чем теснее будет ваша дружба, тем ближе эрбпринц тебя подпустит. А ты всегда должен находиться рядом с ним, ведь убить человека можно за одно мгновение.

— Ты все еще думаешь, что его могут убить? — с сомнением спросил Вольф.

— Все решится после визита Огненного Понтифика. Если Райнхольд откажется принять благословение и стать кайзером даже после личной встречи, люди Светочи придут в ярость. И если защитить короля ты пока не можешь, то эрбпринца — да.

— А вы? Что вы будете делать с Завесой?

Поморщившись, Герда нехотя ответила:

— Светлейший собирается обратиться к тролльконе. Может, старуха все же расскажет ему то, что увидела за Завесой. Иные будут сдерживать тварей, а мы с Хедой — искать причину, по которой они вторгаются в наш мир. Пока род Дитрихштейнов продолжается, у нас есть надежда. Но если он прервется...

— Да, я знаю. — Вольф кивнул. — Надежды не останется.

— Ты должен быть внимателен, звереныш. — Герда посерьезнела еще больше. — Пламенная Клика — сборище влиятельных людей. Они могут попытаться отравить эрбпринца, подстроить «случайную» смерть, отправить в его покои одного из Пепельных Псов, чтобы перерезать мальчишке горло во сне. От них можно ожидать чего угодно.

— Я справлюсь, — пообещал Вольф. — Если понадобится, я не буду спать.

Жаль, что его слова звучали увереннее, чем он чувствовал себя на самом деле.

— Хорошо. — Герда похлопала его по плечу. — Очень хорошо, звереныш.

По ее взгляду Вольф понял, что она не верит в него.

Глава 4

Как и обещал Сурдри, вскоре в дом под госпожой явились Иные во главе с Мрачнейшей. Та передала Хеде волчью шкуру, огляделась, брезгливо поморщилась и вышла за дверь, явно дав понять, что находиться внутри ей крайне неприятно.

— Ей будто кучу дерьма под нос сунули, — проворчала Герда.

Цверг из свиты Мрачнейшей пожал плечами и бросил:

— Лучше бы вам выйти на улицу. Светлейший придумал план, нужно обсудить его и...

— Планы Светлейшего — источник всех наших бед, — перебила его Хеда. — Он снова заставит всех нас лгать?

— Без этого никак, — в тон ей сказала Герда, распахивая дверь. — Лгать, изворачиваться, делать все то, что он так любит.

Вольф покинул дом без лишней суеты и слов. Все эти дни он пребывал в изматывающем дух и тело волнении, плохо спал и мало ел, отчего стал бледен, как мертвец. Во снах ему виделись руины могучих стен, пожары и смерти, а проснувшись, он задыхался и долго не мог прийти в себя.

Иногда на его зов откликался корень мандрагоры — мелкий паскудник щипался, оставляя на коже алые следы, и шипел. Ничего внятного, впрочем, он так и не сказал — только в очередной раз усомнился в здравомыслии хагазусс, выбравших для такого важного поручения «безмозглого трусливого щенка».

Свита Мрачнейшей расположилась за ее спиной. Среди Иных Вольф увидел и Анке, и Витца — они стояли чуть в стороне. Друг теребил серый плащ, попеременно моргал влажными глазами, а заметив Вольфа, стушевался и опустил взгляд. На зеленоватой коже выступили темные пятна румянца.

«Неужели раскаивается?» — рассеянно подумал Вольф, встав рядом с Хедой и Гердой.

Он ужасно жалел о том, что Витц не смог разделить с ним эти ужасные, полные тревоги о грядущем дни. Ему не хватало и Анке — ее мягкое умение вселять надежду несколько лет поддерживало Вольфа. Даже когда у него не выходило складно петь вардлокур, за что Хеда выкручивала ему уши, Анке умело успокаивала его, прикладывала компрессы из трав к раскалывающейся голове и учила верно произносить слова на древнем языке.

Так глупо потерять друзей!.. И если Анке он хотя бы не втянул в историю с драугром, то Витца счел предателем, когда тот не стал выгораживать его перед Мрачнейшей и хагазуссами.

И он все еще искренне считал, что троу мог хотя бы попытаться встать на его защиту.

Обида и горечь скорой разлуки смешались, Вольф опустил взгляд и сжал кулаки. Может, так будет даже лучше — просто уйти, не оставив в Грюневальде ничего, по чему придется скучать.

Но ведь Иные — не единственные, к кому он успел привязаться. Вольф полюбил и шелест молодой листвы в кроне госпожи, и запах наступающего лета. И купание в ледяном ручье, и пение птиц на рассвете. И крошечный дом хагазусс, и запах пергамента, и пятна чернил, въевшиеся в кожу... Герда и Хеда могли заменить ему семью, но после того, как они заставили убить Пса...

Пес. Как же его не хватало. Вольф старался не думать, не вспоминать, но кожа все еще горела там, куда попала его кровь. Он несколько раз приходил к его могиле, но так и не нашел слов, чтобы попросить прощения.

— ...и мальчишка ему поможет. Дальше все сделает Светлейший.

Оказывается, все это время Мрачнейшая монотонно пересказывала план Сурдри, который Вольф благополучно прослушал, погрузившись в собственные мысли.

— Что он должен сказать королю? — сухо спросила Хеда.

— Что родители умерли, а злые родичи выставили его за дверь. — Мрачнейшая раздраженно вздохнула, будто ей приходилось объяснять очевидные вещи. — У короля мягкое сердце — расскажите ему историю о несправедливости, и он захочет защитить мальчишку любой ценой.

— Говоришь так, будто тебе все равно, какой исход будет у этой встречи, — заметила Герда.

— Я говорю как Мрачнейшая из темных альвов, слугу которой ваш щенок поднял из могилы. Если вы думали, что я просто забуду о том, что он натворил, то вы ошибались. Мальчишка даже не соизволил попросить прощения.

Колкие взгляды Иных обратились к Вольфу. Тот поджал губы и упрямо поднял подбородок, глядя прямо в глаза Мрачнейшей.

— Я не буду просить прощения, — в очередной раз повторил он.

— Об этом я и говорю, — прошипела Мрачнейшая. — Он не раскаивается! Он даже не понимает, что натворил!

— Я понимаю! — выкрикнул Вольф, пытаясь заглушить ропот Иных. — Понимаю куда лучше каждого из вас!

— Откуда столько спеси в человеческом выродке? — пробасил Цогль. — Грубить Мрачнейшей!.. Ты, кажется, забыл, что хагазуссы достали тебя из выгребной ямы, а Иные обучили всему, что ты умеешь!

— Не отвечай, — прошипела Герда, дергая Вольфа за рукав рубахи.

— Я благодарен за жизнь в тепле и за остальное, но унижать меня из-за единственной ошибки не позволю! — заявил он, краснея от злости.

В этот момент им двигала не только неприязнь к Мрачнейшей, но и разговор с Сурдри, перед тем как они вошли в священную рощу. Если сам Светлейший из альвов не осуждал его и понимал, зачем он это сделал, то почему остальные продолжали ненавидеть?!

«Они не видят ничего дальше собственного носа, — решил Вольф, смело глядя в разъяренное лицо Мрачнейшей. — Только Сурдри понимает меня. Только он знает, что эти глупые запреты лишают Иных настоящей силы!»

— Сейднар! — рявкнул Цогль. — Грязный заклинатель мертвецов! Как ты смеешь...

— Хватит! — Звонкий голос Анке разнесся над толпой Иных. Она вышла вперед, прижимая ладонь к груди, и обвела взглядом собравшихся. — Мы преследуем общую цель! Нравится вам это или нет, но Вольф выбран хагазуссами, и именно на его плечи ложится забота о королевском роде! Может, кто-то из вас хочет занять его место? Может, ты, Цогль?

— Ты знаешь, что это невозможно, — раздраженно прорычал тот. — Но если бы...

— Именно! Никто из нас не может сделать то, что предстоит сделать ему! Так почему бы просто не благословить его и не пожелать удачи? Он ошибся, но этого больше не повторится, верно, Вольф? — Анке перевела взгляд на него.

Она смотрела с надеждой, искренне веря, что он больше никогда так не оступится.

— Верно, — откликнулся Вольф. И похолодел от того, как легко солгал, глядя в наполненные любовью и верой глаза.

Мрачнейшая удалилась без благословения — просто шагнула вперед и исчезла, оставив после себя лишь рябь в воздухе. Ее свита последовала за ней, и только Анке осталась стоять в тени госпожи, бледная и разочарованная.

— О скверном нраве Мрачнейшей слагают легенды, — пытаясь ободрить ее, сказала Герда. — К тому же драугром обратился один из темных альвов. Это удар для нее.

— Ее сердце не умеет прощать, — вздохнула Анке.

— Когда живешь так долго, начинаешь понимать, что прощения почти никто не заслуживает, — буркнула Хеда.

— Но не Вольф! — горячо возразила Анке. — Он всего лишь человеческий ребенок!

— Ребенок, которого почти настиг козлячий возраст, — добавила Герда. — Я знала, что он обязательно сотворит что-то скверное, но даже в кошмарном сне не могла представить, что этим «скверным» станет пробуждение драугра.

— Сразу видно, что у тебя было шесть младших братьев. — Хеда плюнула на землю. — Все еще пытаешься защищать пустоголовых мальчишек.

Вольф удивленно уставился на Герду. Ему не приходило в голову, что у хагазусс могли быть семьи, он привык думать, что они сразу родились старухами и каким-то образом поселились в доме под корнями.

— А ты была младшей и всегда получала лучшее. — Герда крякнула и потерла спину. — Тяжелый нрав — то, что роднит тебя с Мрачнейшей. Может, она тоже была младшей дочерью?..

— Не смей говорить о моей семье, ты! Твоя голова всегда напоминала дырявый котел, без меня ты бы...

— Дырявый котел, да?! Напомни-ка мне, кто отказался выходить замуж и предпочел обрядиться в эти мерзкие тряпки?! — Герда дернула Хеду за рукав плаща. — Кто...

Анке подошла к Вольфу и положила ладонь на его плечо.

— Мне жаль, что Иные не нашли в себе сил уважительно проститься с тобой.

— Я нарушил главное правило, — как мог безразлично сказал Вольф. — Их это напугало.

— Это должно было напугать и тебя. Пробуждение мертвых — самое противное природе из всего, что может случиться. Мертвое должно быть мертвым, Вольф, таков закон не Иных, но всего нашего мира. — Анке вздохнула. — Представляешь, что будет, если мертвецы начнут подниматься, превращаясь в драугров? Если каждый дух, покинувший тело, обратится гастом? Если те, кто должен умереть, будут оставаться здесь, запертые в тлеющих телах?

— Мрачная картина, — признал Вольф.

— Именно это произойдет, если Завеса падет. Если королевский род прервется. — Анке обняла его, прижалась губами ко лбу и прошептала: — Пусть древние рощи и онемевшие боги хранят тебя. Я всегда буду здесь, если тебе потребуется помощь. Просто вернись в Грюневальд и позови меня.

— Анке...

Но она уже исчезла, оставив в воздухе сладкие запахи меда и молодой травы.

— Пойдем, звереныш. — Герда потянула Вольфа за рукав. — Мы расскажем, что тебе нужно будет сделать, а потом ты отправишься спать. Завтра очень важный день для всех нас.

— Уже завтра?..

— Время никого не ждет. Однажды ты вспомнишь, как стоял здесь грязным мальчишкой, а затем посмотришь на свое отражение и увидишь первые морщины на лбу. Старость искажает плоть почти так же, как Завеса.

Вздохнув, Герда запахнула плащ и торопливо направилась к проходу в корнях. Вольф же остался на улице, запрокинул голову и смотрел на еще светлое небо сквозь листву. Он старался запомнить это — тепло почти наступившего лета, волнение перед грядущим днем, принятие и нежность растворившейся в воздухе Анке.

«Витц ничего не сказал, — вдруг понял он. — Просто ушел с остальными».

Ему захотелось пойти под курган, найти троу, встряхнуть его и рассказать, как сильно он на него обижен. Но Вольф знал, что это ничего не изменит, ведь Витц — такой же, как и все Иные. Недальновидный, трусливый и жалкий. Он тоже не видит, что зловредное колдовство можно использовать, чтобы помогать, а не разрушать.

А вот Сурдри знает об этом. И он ему поможет.

* * *

Его подняли рано утром, обрядили в чужую поношенную одежду, взлохматили волосы и усадили за стол.

— Помнишь все, что мы говорили? — Голос Герды звучал непривычно глухо.

— Помню, — откликнулся Вольф. — Можно мне поесть перед...

— Нет! Полный живот затуманивает разум. Голод заставляет человека шевелиться и делать то, что сытому даже в голову не придет.

Он скривился. Есть хотелось ужасно, но если Герде что-то взбрело в голову, она не отступится.

Они ждали, ждали и ждали. Время текло медленно; лишь когда серый свет приближавшегося рассвета подобрался к порогу сквозь открытую дверь, Герда встала и поправила плащ. Ее движения — отрывистые, неуверенные — встревожили Вольфа. Он поспешно поднялся со скамьи и спросил:

— Что-то не так?

— Все не так, звереныш. Все, и уже давно, — ответила Герда.

Она вдруг подошла ближе, положила сухие руки на его плечи и сжала их. Ее взгляд сказал больше, чем могли сказать слова: страх, тоска и что-то подозрительно напоминавшее нежность смешались на дне ее глаз. Вольф почувствовал ком в горле.

— Я не должна была заменять тебе мать, но сейчас понимаю, что следовало нарушить это правило. Мне жаль, Вольф. Мне жаль, что все так вышло.

Резко отступив, Герда направилась к двери и бросила через плечо:

— Нам пора.

Он шел за ней на трясущихся ногах. Даже нападение драугра не напугало его так, как это прощание. Герда будто провожала его туда, откуда не возвращаются.

Переступив порог, Вольф ощутил уже знакомое чувство: грудь сдавил ледяной ужас, холодные руки коснулись плеч, затылок обдало морозным дыханием, будто кто-то обнял его сзади и укутал плащом. Сжав кулаки, Вольф последовал за скрывшейся меж деревьев Гердой, отчаянно стараясь не замечать неотступный холод. Под ребрами горело пламя жизни, а нечто, преследовавшее его, заставляло это пламя трепетать.

Шаг, шаг, шаг... Оно не отставало до тех пор, пока в тени густых кустов не показались хагазуссы, тихо, но яростно обсуждавшие что-то. Хеда размахивала руками, Герда же вцепилась в волчью шкуру и отрыкивалась, морща нос.

— Что-то не так? — осмелился спросить Вольф, подойдя ближе.

— Ты готов? — Хеда будто не услышала. — Меньше болтай. Делай вид, что ты глупее, чем есть. Слушай, запоминай и никогда не говори ничего, что может выдать всех нас.

— Я помню. Вы обе повторили это сотню раз, — проворчал Вольф.

— И повторим еще, если потребуется. — Снова повернувшись к Герде, Хеда продолжила: — Король в Грюневальде, свита уже отстала от него. Светлейший отвел их взгляды, момента лучше может не представиться.

Не сказав ни слова, Герда накинула на плечи волчью шкуру, а спустя мгновение на ее месте уже стояла крупная поджарая волчица с проседью на темных боках. Она издала низкий рык, принюхалась и нырнула в кусты. Хеда проводила ее напряженным взглядом и повернулась к Вольфу.

— Молчать, слушать, притворяться глупым, — опередил ее он.

— Да. Правильно.

Обычно спокойная, Хеда теребила рукав плаща и всматривалась в туманные обрывки ночного мрака, забившиеся в ямы меж корней вековых деревьев. Она явно хотела что-то сказать, но молчала, кусала губы и продолжала терзать отросшими ногтями ветхую ткань.

— Что? — не выдержал Вольф.

— Не делай того, о чем пожалеешь, — выпалила Хеда. — Не верь улыбкам и сладким речам. Там, в стенах Грайхайма, нет никого, кому можно доверять. И, мальчишка... — Ее кустистые седые брови сошлись над переносицей. — Запомни: если тебе говорят то, что ты хочешь услышать, значит, тебе лгут.

Он открыл было рот, чтобы ответить, но услышал жалобное лошадиное ржание и крики боли, разрушившие предрассветную тишину. Хеда тут же завернулась в плащ и расползлась по земле густым туманом, прежде чем исчезнуть. Вольф остался один на один с окружившей его громадой Грюневальда и человеком, стонущим неподалеку.

«Не торопись. Подожди. Никакой суеты».

Но ноги уже несли его вперед, туда, откуда слышались крики. По спине стекал пот, на лбу выступила испарина, усилием воли Вольф заставил себя остановиться и подождать еще немного. Если попавший в беду мужчина догадается, что его пытаются одурачить, все старания хагазусс и Иных обратятся прахом.

Подобравшись совсем близко, Вольф спрятался в колючих кустах. Принюхавшись, он уловил запахи взмыленной лошади и крови. Крики стихли — превратились в стоны и тихие проклятия.

Осторожно раздвинув ветки, Вольф увидел мужчину — он корчился в грязи и тщетно пытался сесть. Рядом на боку лежала лошадь; ее лоснящийся бок тяжело вздымался, а на губах пузырилась кровавая пена. Короля Вольф представлял себе не так. Разглядеть в испачканных грязью чертах величие и мудрость никак не получалось.

Мужчина, до того сжимавший раненую ногу, вдруг перевел взгляд на умирающее животное. Что-то прорычав сквозь стиснутые зубы, он вынул из-за пояса нож и подполз к лошади.

«Убийство из милосердия», — понял Вольф.

Хрипы стихли. Остекленевший круглый глаз уставился в закрытое ветвями небо. Король не торопился вынимать лезвие из лошадиной шеи — он гладил мертвое животное, что-то шептал, а после прижался лбом к окровавленной морде. Пораженный, Вольф медленно вышел из кустов. Он не мог отвести взгляд от развернувшейся перед ним картины: раненый человек отдавал последние почести другу, погибшему по глупой случайности.

По рукам снова струилась кровь Пса. Обжигающая. Невыносимо горячая.

— Кто ты такой? — Король поднял голову, его взгляд помутнел от боли.

— Вольф. Это плохая рана. — Он указал на глубокий порез на его бедре, из которого толчками выходила кровь.

— Проклятый волк бросился прямо под копыта. Ты живешь рядом? Твой отец может мне помочь?

Побледневшее лицо короля блестело от пота. Он смахнул с глаз капли, стекшие со лба, и хрипло выдохнул. От него начинало пахнуть скорой смертью.

— У меня нет отца. — Вольф присел рядом и протянул руку к ножу, все еще торчавшему из лошадиной шеи.

— А матушка?

— Она меня бросила.

Ничего больше не объясняя, Вольф обошел лошадь и безжалостно вонзил лезвие в еще теплый бок, вырезая кусок плоти. Король возмущенно воскликнул:

— Что ты делаешь?!

— Ты умрешь, если не закрыть рану.

Герда научила его петь над мясом давно, несколько зим назад. Обычно для исцеления использовали разрубленного пополам петуха, но хагазуссы не позаботились о том, чтобы рядом бродила хоть какая-то птица, и пришлось взять то, что было под рукой. Повитухи и знахарки много веков останавливали кровь именно так, и Вольф решил, что это не удивит короля, но ошибся — тот побледнел еще сильнее и открыл рот, силясь произнести хоть слово.

— Кто... кто научил тебя этому? — просипел он.

— Бабушка.

На лице короля появилось понимание. Он медленно кивнул.

— Старухи... Они знают о жизни куда больше, чем иные лекари, верно? — Его речь превратилась в неразборчивое бормотание. — Хочется спать...

— Нет! — Вольф подскочил к нему и попытался встряхнуть, схватив за плечо свободной рукой. — Слушай мой голос!

Но король уже обмяк, безвольно опрокинувшись на спину. Вольф замер, глядя в его закатившиеся глаза. Горло сдавило.

«Ты должен защищать королевский род», — снова и снова повторяли Иные и хагазуссы, а сами решили убить одного из последних потомков?!

— Просто сделай то, что должен, мальчишка, — прошипел корень мандрагоры из-под рубахи. — Ну же!

Вольф кивнул, опустился на колени и приложил еще теплое лошадиное мясо к ране. Хотел отрезать лоскут от одежды короля, но тот оказался затянут в плотный акетон^[24]. Вольф выругался сквозь зубы и начал напевать вардлокур, поспешно расстегивая ремни, удерживавшие ножны у короля на поясе. Дрожащие пальцы делу не помогали, но вскоре гортанные звуки древнего напева успокоили Вольфа, и он уверенно примотал кусок мяса так, как нужно.

Продолжая петь, он прижал ладонь к груди короля и ощутил неуверенное биение все еще сильного сердца. Чутье сейдманна подсказывало: он выкарабкается. Завеса откликнулась на зов и исцеляет рану. Грудь под ладонью вздымалась все размереннее, и Вольф использовал мгновение передышки, чтобы как следует разглядеть человека, от которого зависела теперь его судьба.

В опрятно остриженной темной бороде прятались тонкие губы, такие же темные кудри прилипли к влажному высокому лбу. У глаз уже появилась сетка мелких морщин, а меж бровей залегла угрюмая складка. Нос напоминал излом горы — прямой, но с выдающейся горбинкой, придающей чертам резкости. В отличие от богачей, которых Вольф видел в Альтфурте, король не позволил себе заплыть жиром — над ремнем не свисал объемный живот, а под бородой не скрывался второй дрожащий подбородок. Он еще молод — такой вывод сделал Вольф. Молод и полон сил. По крайней мере, был полон, пока Герда в шкуре волчицы не подстроила эту «неприятную случайность».

Глубоко вдохнув, король открыл глаза. Замутненная болью и потерей крови зелень блеснула из-под длинных ресниц. Он жестом попросил Вольфа помочь ему сесть, и тот сразу же подчинился.

— Я взял с собой не тех людей, — прохрипел король. — Никто так и не явился, да? Хороша свита, ничего не скажешь...

Он взволнованно поглаживал манжет котты, а Вольф стоял рядом и наблюдал за ним, послушно выполняя наказ хагазусс — молчать и слушать.

— Проклятье, это мясо?.. — Король скривился, разглядывая свое бедро. — И оно должно помочь?

— Ты жив, — бросил Вольф. — Выходит, помогло.

— А ты наглец. Тебе известно, кто я?

— Нет, — соврал Вольф, безразлично пожав плечами.

— И мой профиль тебе ничего не напоминает? Знаешь, а ведь его чеканят на пфеннигах.

Король повернул голову и провел кончиком пальца по выдающемуся носу.

— Я похож на того, кому часто доводилось держать их в руках?

Сказав это, Вольф прикусил язык и мысленно обругал себя последними словами. Слишком нагло!.. Но в зеленых глазах тут же появились озорные искры. Король не злился, и, что куда важнее, колдовство очень быстро возвращало ему утраченные силы.

— Рычишь, словно охотничий пес, — не без одобрения заявил он. — Райнхольд Дитрихштейн Первый теперь обязан тебе жизнью, мальчик, и эта жизнь стоит дорого. Ты можешь...

Речь короля прервало появление вооруженных людей. Затянутые в грубые охотничьи акетоны, они замерли полукругом и направили короткие мечи на Вольфа.

— Светочи ради, опустите оружие, — почти лениво приказал Райнхольд. — Вы пугаете мальчишку.

Из-за спин личной стражи короля вышел уже знакомый Вольфу старец, глаза которого сверкали слишком ярко, чтобы быть глазами простого человека.

— Он ранил тебя? — В голосе Сурдри сквозило раздражение.

— Какого же ты обо мне мнения, если решил, что мальчишка победил меня в схватке? Лошадь напугал волк, я упал и напоролся на что-то или... Не знаю точно, что произошло, едва не расшиб голову об землю. — Райнхольд посерьезнел. — А вот где были вы все это время?

— Заблудились, — нехотя ответил один из стражников. — В этом лесу...

— А я говорил, что Грюневальд недолюбливает охотников, — перебил его Сурдри. — Ехать сюда было дурной идеей.

— Лес не может кого-то «недолюбливать», Светлейший.

Голос походил на птичью трель — мелодичный, высокий, услаждающий слух. Вольф взглядом отыскал говорившего среди стражников — это оказался невысокий молодой мужчина в расшитом алым ваффенроке^[25]. На его груди пылало солнце Светочи.

— Ты заблуждаешься, — холодно бросил Сурдри. — Как и всегда.

— Хватит! — нетерпеливо приказал Райнхольд. — Поднимите меня наконец!

Стражники торопливо помогли ему встать. Их взгляды скользнули по куску мяса, примотанному к бедру короля, а затем заметались между ним и мужчиной в ваффенроке.

— Как примитивно, — выдохнул тот. — Это сделал мальчишка?..

— «Этим» он меня спас, — резко ответил Райнхольд.

Вольф кожей чувствовал: сладкоголосый мужчина королю явно не нравился.

— Кто тебя научил? — поинтересовался Сурдри, повернувшись к Вольфу.

«Будто ты не знаешь».

— Бабушка, — снова соврал он.

— Она жива?

— Я сирота. С недавних пор.

Украдкой Вольф следил за выражением лица Райнхольда. Тот опирался на плечи стражников и не сводил с него внимательного взгляда.

— Живешь в Альтфурте? — продолжал допрос Сурдри.

— Нигде не живу. Тетка и ее муж выгнали меня из дома, когда бабушка... — Вольф запнулся, будто сам вдруг поверил в рассказанную ложь.

— Чему еще тебя научила бабушка? — В разговор вступил сладкоголосый человек Светочи.

Он держал руки сцепленными перед собой, а голову склонил к плечу, разглядывая Вольфа. Из-под светлой челки были видны только расслабленно прикрытые темные, почти черные глаза, а длинные ресницы отбрасывали на бледные щеки причудливые тени.

— Многому, — неопределенно ответил Вольф. — Читать тоже.

Человек Светочи рассмеялся:

— Не нужно врать! Читать умеют только...

— Читать, да? — перебил его Райнхольд. Он жевал губами, будто обдумывая что-то очень сложное, и не отрывал глаз от лица Вольфа. — И много книг ты прочел?

— Одну. Или две. Те, что сохранила бабушка. Но тетка продала их после ее смерти.

Взгляд короля стал еще более заинтересованным.

— При Пылающем Соборе в Грайвенбурге построили большой скрипториум, — медленно начал он. — Там мудрецы Светочи переписывают древние манускрипты. Ты хотел бы взглянуть на них?

Сдерживая желание выкрикнуть «да», Вольф лишь теребил край рубахи. Он намеренно упомянул, что умеет читать, ведь Герда и Хеда часто повторяли, что никто не подпустит к эрбпринцу глупца. Эти слова стали протянутой королю рукой, и тот охотно вцепился в нее.

— Я никогда не видел Грайвенбург, — буркнул Вольф.

— Самое время это исправить. Возьмите мальчишку, мы возвращаемся! — громко приказал Райнхольд. — И помогите мне дойти до...

— Но, мой король!.. — возмутился человек Светочи. — Неужели ты действительно поверил первому встречному?..

— Он спас мне жизнь, — отрезал тот. — Это меньшее, что я могу для него сделать.

— К тому же он сирота, — будто бы невзначай добавил Сурдри. — Король совершает доброе дело, беря его под крыло. Разве Пылающие Манускрипты Светочи учат не этому?..

Лица мужчины в ваффенроке Вольф не увидел — один из стражников положил тяжелую ладонь ему на плечо и повел за Райнхольдом. Сурдри вскоре поравнялся с ними и прошептал:

— Сегодня твой счастливый день, мальчик.

Вольф лишь шумно выдохнул. «Счастливый день», как же.

За это странное, наполненное событиями утро он понял одно: врать очень сложно. А врать, когда за тобой наблюдает столько людей, еще сложнее. Будто прочитав его мысли, Сурдри хмыкнул. Ясные, совсем не вязавшиеся с обликом старика глаза хитро блеснули.

Глава 5

Посмотреть на Альтфурт не удалось — король и его люди обогнули городок, так и не подойдя к его стенам. Вольфа это расстроило: что-то внутри требовало символического прощания с прошлым, последнего взгляда на угрюмые улочки, но попросить об этом он не мог, потому понуро смотрел прямо перед собой, спиной чувствуя твердую грудь сидевшего позади мужчины.

Иногда они делали остановки, чтобы напоить лошадей и размять ноги, и потому провели в дороге целый день — солнце успело пройти весь круг по небу.

Поздним вечером над головами всадников сгустились облака, и, когда впереди показался замок, Вольф подумал, что тот парит в воздухе, каменной громадой нависая над раскинувшимся под ним городом. Но позже, когда стены Грайвенбурга приблизились, он разглядел в туманном мареве склон, на котором стоял Грайхайм.

— Впечатляюще, правда?

Лошадь человека Светочи поравнялась с ними. Вблизи оказалось, что он не так молод, как думал Вольф. От крыльев его носа к тонким губам спускались заломы, лишь из-за общей худощавости и сухости кожи не превратившиеся в глубокие морщины; борозды, оставленные временем на лбу, частично скрывали волосы, а мелкие черты лица делали мужчину моложавее, особенно издали.

— Красиво, — Вольф медленно кивнул.

— Говорят, город построили тролли и цверги, — пробасил стражник, сидевший позади.

«Никогда не слышал об этом от них», — едва не сорвалось с языка.

— Брось, не морочь мальчишке голову. У цвергов, конечно, есть зачатки разума, но тролли?.. Всего лишь животные. — Лицо человека Светочи сморщилось, как сушеная слива. Неприязнь короля, которую Вольф почувствовал в Грюневальде, начала казаться оправданной.

— Если ты действительно умеешь читать, я могу определить тебя в скрипториум. Но что насчет письма?..

Вольф не ответил. Он не знал, как много может рассказать этому человеку. К тому же он должен был подобраться к эрбпринцу, а не переписывать манускрипты. Затянувшееся молчание прервал Сурдри. Он пристроил лошадь рядом и по-старчески хрипло закашлялся.

— Тебе нужен лекарь? — В голосе человека Светочи, Вольф мог поклясться, звучала надежда.

— Нет, Кассий, я не болен. Я стар. — Сурдри со смешком продолжил: — Однажды и ты узнаешь, каково это: тело предает, издает странные звуки, а это бурление в животе...

— Избавь меня от подробностей, будь добр.

— Не планируешь дожить до старости? — с издевкой спросил Светлейший.

— Я проживу столько, сколько отмерила Светоч. Пока Истинное Пламя горит в моей груди, я буду Ее голосом и...

— Не нужно цитировать тексты Вечных Манускриптов, я знаю их не хуже тебя.

— Ты думаешь? Мне казалось, твой народ не слишком заинтересован в их изучении.

Вольф следил за разговором молча. Обмен колкостями между Сурдри и Кассием напоминал танец со змеей на шее: осторожный и смертельно опасный. И если статус Светлейшего при дворе Райнхольда Вольф понимал, то роль худощавого язвительного Кассия оставалась для него загадкой.

— Ты ничего не знаешь о моем народе, — неожиданно резко бросил Сурдри.

— Я приехал в ваш священный лес, попытался проникнуться вашей культурой и... ничего не нашел. — Кассий пожал плечами. — Но я хотя бы попытался. А вот тебя я ни разу не видел у дверей Пылающего Собора.

— Это упрек?

— Светочи ради, конечно нет. Разве я могу упрекать тебя в том, что ты совершенно не заинтересован в изучении веры, несущей свет людям, живущим бок о бок с Иными?

Сурдри пылал изнутри — Вольф чувствовал это кожей. Под обличием безобидного старика расправлял плечи Светлейший из альвов, готовый вцепиться в горло Кассия, но он почему-то медлил, позволял человеку бросать эти ядовитые острые слова. А вот грудь стражника напряглась. Его большая рука соскользнула с повода и переместилась к бедру — ближе к ножнам.

— Ты испытываешь мое терпение, Второй Свет, — наконец прошипел Сурдри.

«Второй Свет», — мысленно повторил Вольф. Это звучало... весомо.

— Терпение — это то, чему можно научиться, Светлейший. Приходи в Пылающий Собор, мои братья с удовольствием...

Яркая вспышка ослепила Вольфа. Он прикрыл глаза рукой, звук вынимаемого из ножен меча резанул слух, но последовавший за ним приказ остановил так и не начавшуюся схватку:

— Прекратите! Немедленно!

Перед глазами плясали разноцветные пятна, но Вольф все же разглядел остановившегося впереди Райнхольда. Он развернул лошадь вполоборота и смотрел то на вспыхнувшего в буквальном смысле Сурдри, то на притихшего Кассия.

— Не заставляйте меня снова... Проклятье!.. — Райнхольд прижал ладонь к бедру и поморщился.

— Тебе нужен лекарь! — крикнул Сурдри. — Не стоило залезать в седло!

— А тебе не стоило плеваться пламенем! — в тон ему ответил Райнхольд, развернул лошадь и направил ее к городской стене и высоким воротам.

«Говорят как равные. Как друзья. — Вольф почувствовал, как стражник за его спиной убрал меч в ножны. — Светлейший не заискивает перед королем и чувствует себя спокойно рядом с ним».

Сказать то же самое об обществе Кассия он не мог — одного взгляда, брошенного на человека Светочи, хватало, чтобы от Светлейшего начинали исходить волны раздражения и едва сдерживаемой силы.

«Молчи и слушай», — наставляли хагазуссы.

И Вольф слушал.

* * *

Грайвенбург показался Вольфу черно-серым пятном: король и его люди промчались сквозь город ко вторым — замковым — воротам. Из-за раны на бедре Райнхольда никто не осмелился отстать или медлить; лица стражников, напряженные и суровые, покрылись испариной.

Почему Сурдри не предложил королю помощь, Вольф не понимал. Он точно знал, что альвы — лучшие лекари и даже хагазуссы не сравнятся с ними в мастерстве исцеления. Но Светлейший спокойно вел свою лошадь, даже не пытаясь нагнать Райнхольда и остановить кровотечение. Хочет его смерти? Невозможно. Выходит, просто не рассказал о том, что обладает такой силой. Не соврал, а недоговорил. Снова.

О Вольфе все забыли, как только стража спешилась и следом за королем бросилась в палас — трехэтажную угрюмую постройку. Лохматые мальчишки ловили поводья лошадей и уводили их, Кассий исчез, и только Сурдри удосужился обратить на растерянного Вольфа внимание.

— Хорошо держался, — бросил он. — Выглядел глупо, но не настолько, чтобы показаться больным разумом.

— Ты не помог ему. — Вольф указал на высокие двери, за которыми скрылся Райнхольд. — Почему?

— Потому что не хочу, чтобы к моим покоям выстроилась очередь из страждущих, больных и умирающих. Пусть ими занимаются лекари Светочи. Они уверены, что понимают больше, чем Иные. — Сурдри выразительно, совсем не по-стариковски фыркнул.

— А если он умрет?

— Не умрет. Ты заговорил мясо и, только представь, спас жизнь королю. Когда он спросит, чем может отплатить тебе, не мелочись, мальчишка. Ты должен остаться в замке — помни об этом.

Сурдри исчез, а Вольф успел лишь открыть рот, чтобы спросить, что ему делать дальше и куда идти. Вопрос так и остался непроизнесенным.

«Просто вспомни все, что знаешь о Грайхайме. Просто подумай».

Медленно подняв голову, Вольф уставился на высокую круглую башню с узкими окнами-бойницами. Бергфрид.

«Хорошо. А теперь...»

Преддворье осталось внизу, отделенное от верхнего двора грубой лестницей и наклонным спуском. Именно оттуда доносились голоса, туда же увели лошадей конюшие мальчики. Идти за ними смысла не было: все, что Вольф мог там найти, — конюшни, казармы и кузницы. Его же интересовал палас, где скрылся король. Но хмурые стражники, стоявшие по обе стороны от толстой обитой металлом двери, бросали на него такие выразительные взгляды, что приблизиться к ним Вольф так и не решился.

Вместо этого он побрел в сторону возвышавшегося над верхним двором бергфрида, разглядывая унылые серые камни, из которых было сложено все — и башни, и палас, и стены, окружавшие Грайхайм. Привыкший к просторам Грюневальда, Вольф чувствовал себя неуютно.

Подойти к основанию бергфрида он не решился — у башни стояли стражники, такие же угрюмые и неприветливые, как и все вокруг. Над окнами-бойницами трепетали знамена рода Дитрихштейнов — золотой лев на красном полотне, стоящий на скале и окруженный пятью каменными лилиями.

Хеда показывала Вольфу старые зарисовки, на которых неизвестный художник изобразил Грайхайм, но чего точно не передал торопливый набросок, так это серости и давящего на плечи ощущения безысходности. Мертвым казалось все — и башни, и сам верхний двор, и холм, на котором построили это несуразное угловатое чудовище. В каменных стенах не было жизни, они создавали ощущение замкнутости и, пусть и укрепленной, но все же клетки.

Постояв у бергфрида и удостоверившись, что в башне нет ничего примечательного, Вольф двинулся дальше и вскоре обнаружил колодец, устье которого окружал высокий каменный оголовок — почти по грудь. В историях о рыцарях часто упоминались долгие осады, и Вольф знал, что похожий колодец должен находиться и в преддворье, потому что вода — источник жизни, без которого замку их точно не выдержать.

Постучав по деревянной крышке, он оперся локтями на оголовок и замер, размышляя.

Король сказал, что хочет показать ему скрипториум, но лекари не позволят ему встать с постели до тех пор, пока не убедятся, что рана не откроется снова. Это означало, что до того момента Вольф предоставлен сам себе. Вот только что ему делать?

«И Сурдри пропал, — с тоской думал он, ковыряя ногтем крышку колодца. — Вот бы...»

— Почему ты здесь?

Резко выпрямившись, Вольф повернулся на голос и уставился на девчонку, смотревшую на него со смесью неприязни и любопытства.

— Твое место там, внизу. — Она указала в сторону преддворья.

Вольф молчал и глазел на нее. Не дождавшись ответа, девчонка раздраженно вздохнула и добавила:

— Там конюшни.

— Я не конюшенный слуга, — наконец сказал он.

— А кто? Прежде я тебя не видела.

— Вольф.

— Просто Вольф?

— Просто.

Она не уходила, а он разглядывал небольшую фибулу, скреплявшую края ее накидки, чтобы не таращиться на распущенные рыжие волосы, пушистым облаком окружавшие надменное лицо.

— Я Элизабет Адела фон Роттенвальд.

Вольф опять поднял на нее взгляд.

— Так много букв, — пробормотал он, скривившись.

— Правда? — В ее глазах появился странный огонек. — Ты умеешь читать?

— А ты нет?

Почти бесцветные брови сошлись над переносицей, она поджала губы и долго молчала, прежде чем ответить:

— Мой отец маркграф, а не король. Мне ни к чему уметь читать.

Как связаны родство с королем и умение читать, Вольф не понял, но кивнул, отчаянно делая вид, что ее слова имеют для него хоть какой-то смысл.

— А кто научил тебя? Твои родители служат Светочи? — Девчонка подошла ближе, продолжая задумчиво разглядывать Вольфа, а тот с подозрением таращился на нее в ответ.

Элизабет выше ростом, точно старше и явно принадлежит к знатному роду — такой вывод он сделал, пока она запрыгивала на каменный оголовок колодца. Шерстяное голубое платье еще по-детски прямое, без ремешка, а волосы не скрыты под головным убором — значит, она еще не замужем. Больше о женщинах Вольф ничего не знал.

— Так что? — не унималась Элизабет. — Они служат Светочи?

— Кто?

— Твои родители! Ты совсем меня не слушаешь?

— Не особо, — признался Вольф.

Ему показалось, что она вот-вот задохнется: ее щеки покраснели, рот приоткрылся, но из него не вырвалось ни одного слова.

— Тебе плохо?

— Ты!..

В этом возгласе было все: и раздражение, и разочарование, и весомая доля задетой гордости. Элизабет резко ткнула Вольфа пальцем в грудь и прошипела:

— Ты соврал мне! У тебя на лице написано, что читать ты не умеешь, а сюда пробрался, чтобы поглазеть на верхний двор!

— Неправда! — возмутился он. — Я спас жизнь королю!

Расхохотавшись, Элизабет откинула волосы за спину и бросила:

— Светоч испепеляет лжецов.

— Это тебе Факельщик сказал? Он-то хотя бы читать умеет.

Прежде чем взметнувшаяся бледная ладошка успела коснуться щеки Вольфа, из-за его спины донесся громкий голос:

— Адела! Немедленно подойди ко мне!..

Широкобедрая женщина в тяжелом шерстяном платье торопливо семенила к колодцу, а за ней следовали двое высоких мужчин, выражение лиц которых не сулило ничего хорошего.

Спрыгнув с оголовка, Элизабет одернула накидку, расправила плечи и сцепила руки перед собой. Ее напряженная поза заставила Вольфа разволноваться, и он выпятил грудь, пытаясь выглядеть не как слуга, а как гость.

— Сбежала! Снова! — Чепец женщины съехал, несколько прядей темных волос выбились из-под ткани. — А ты еще кто такой?

— Вольф, — выпалила Элизабет. — Он спас жизнь королю.

Покосившись на нее, Вольф стиснул зубы. Мерзавка! Пытается отвлечь разгневанную женщину, направив ее внимание на него! К его удивлению, женщина спокойно сказала:

— Да, я знаю. Но это не повод сбегать, Адела.

«Выходит, вести в замке разносятся быстро», — подумал Вольф, не без ехидства покосившись на недовольное лицо девчонки.

— Так он не соврал? — Щеки Элизабет покрылись алыми пятнами стыда. — И как он это сделал?

— Король велел привести тебя к нему. — Один из стражников, стоявших за спиной женщины в чепце, указал на Вольфа. — Пойдем.

— Нет, подождите! Я хочу...

До желаний девчонки никому дела не было: мужчины направились к паласу, Вольф торопливо пошел за ними, но все же оглянулся, чтобы усмехнуться, глядя в глаза Элизабет. Та стиснула пальцами шерсть платья и поджала губы, а нянька продолжала отчитывать ее.

Неожиданное знакомство позволило Вольфу сделать два вывода: во-первых, о происходящем в Грайхайме почти мгновенно становится известно всем его жителям. Во-вторых, даже повзрослевшие девчонки остаются капризными чудовищами.

Стражники распахнули перед ним двери. И, переступив порог паласа, Вольф приготовился любоваться роскошью, в которой, как он искренне полагал, подобает жить королю. Но все мечты разбились о неприветливую реальность: он увидел ту же серость, грубые полы и потемневшие от времени гобелены на стенах — они не добавляли уюта, а лишь делали проход еще мрачнее.

«И это все?» — хотел спросить он.

Читая о рыцарях, он представлял их жизнь красочной и яркой, но теперь догадывался, что если уж король живет так скромно, то остальные — тем более. Ни пестрых лент, ни полотен с изображениями славных сражений — ничего. Только камень, полумрак да круги теплого света под подставками со свечами. Стражники двигались уверенно и быстро, Вольф тоже не отставал: смотреть оказалось не на что, потому он сосредоточился на предстоящем разговоре.

Входя в покои, охраняемые шестью вооруженными мужчинами, Вольф полагал, что сразу увидит укутанного одеялами Райнхольда, но за тяжелой дверью оказалась не спальня, а передняя караульная со стражей.

Известковая побелка облупилась, вдоль стен стояли тяжелые уродливые скамьи для ожидающих встречи с правителем. Единственное окно, узкое, с мутным пузырящимся стеклом, почти не пропускало свет. Изуродованную временем фреску частично закрывали гобелены, изображения на которых стерлись от времени. Уныние разбавлял лишь большой щит, висевший на стене. Вольф подошел к нему и несколько долгих мгновений завороженно разглядывал золотого льва, раскрывшего пасть в беззвучном реве.

— Можешь войти. — Сухой старик выглянул из-за двери, ведущей в соседний зал, и поманил его рукой. — Не заставляй короля ждать.

Стражники остались в караульной, Вольф же последовал за стариком и замер на пороге, едва переступив его: снова не спальня! Покои короля оказались куда больше, чем он мог себе представить.

Райнхольд сидел за массивным столом темного дерева, откинувшись на спинку ужасно неудобного на вид резного стула. Его лицо больше не покрывала лихорадочная испарина, а бледность сменилась почти здоровым румянцем, пятна которого исчезали в жесткой бороде.

— И все же я настаиваю на том, чтобы вы вернулись в постель, мой король.

Отмахнувшись от старика, Райнхольд поманил Вольфа к себе, а когда тот подошел, подался вперед и оперся на разделившую их столешницу локтями.

— Так кто научил тебя исцелять раны? Бабушка? И насколько я помню, ты умеешь читать, верно?

— Мой король, посмотрите на него, это просто...

— Помолчи, — резко, но беззлобно перебил старика Райнхольд. — А ты — отвечай.

Помявшись для вида, Вольф пробормотал:

— Бабушка.

Под пренебрежительным взглядом старика Райнхольд покопался в обитом металлом сундуке, стоявшем у стола, достал свиток с уже сломанной восковой печатью и положил перед Вольфом.

— Читай, — велел король.

Привыкший читать пусть и старые, но все же трактаты, а не письма, Вольф потратил несколько мгновений на то, чтобы разобрать уродливый почерк некоего Герхарда фон Лорна. Восприняв это промедление по-своему, старик, наблюдавший за ним, криво усмехнулся.

— «...и да будет ведомо Вашей Милости, что мост через Малую Рейнту ныне держится на благословении Светочи и двух гнилых балках. Староста Кельберга уверяет, что средства из казны выделялись, но на деле работы не ведутся. Прошу Вашу Милость повелеть расследовать это промедление, ибо, ежели паводок снова придет раньше срока...»

— Довольно, — прервал Вольфа Райнхольд. — Видишь, Ансельм? Он не лгал.

— И откуда в лесу мог взяться настолько образованный мальчишка? — Старик поджал и без того тонкие губы, отчего его рот превратился в угрюмую щель.

— Лекарей много не бывает, ты согласен со мной?

— Согласен, но, мой король...

Райнхольд взмахнул рукой, заставляя Ансельма замолчать. Взгляд короля скользнул по свитку, все еще зажатому во вспотевших пальцах Вольфа, а затем поднялся к его лицу.

— Я обещал показать тебе большой скрипториум и обязательно сделаю это, но сперва... — В бороде Райнхольда появилась улыбка. — Хочу предложить тебе остаться в Грайхайме. Ансельм давно нуждается в помощнике и ученике, но лекарь должен быть в достаточной мере образован, чтобы изучать наследие предшественников. Ты умеешь читать — мы в этом убедились. К тому же у тебя есть определенный навык...

Король хмыкнул и легко похлопал себя по бедру. Вольф кивнул, давая понять, что до него дошло все сказанное и объяснения не требуются.

— Но в Грайхайме так больше не лечат, — проворчал Ансельм. — Лекари Светочи велели оставить эти дикие методы деревенским повитухам.

Почему слова «деревенская повитуха» прозвучали так пренебрежительно, Вольф не понял, но снова кивнул. Спорить с Ансельмом перед королем он не хотел, но, насколько он знал, тем самым повитухам были обязаны жизнью десятки людей.

— Не хочу быть лекарем. — Слова сорвались с языка раньше, чем Вольф успел их обдумать. Что-то внутри яростно протестовало.

— Вот как? — В бороде Райнхольда мелькнул намек на улыбку. — И кем же ты хочешь стать?

Детская мечта еще теплилась где-то под ребрами, такая далекая и как никогда близкая.

— Рыцарем, — выдохнул Вольф и сжал кулаки, приготовившись столкнуться с чем угодно — от насмешек до резкого отказа.

Но даже старик Ансельм не позволил себе усмехнуться. И без того морщинистый лоб собрался складками, меж редких седых бровей появилась глубокая борозда.

— Рыцарем, — повторил Райнхольд. — Ну конечно. Я мог бы догадаться.

Несколько мгновений он смотрел куда-то мимо Вольфа, а затем медленно начал:

— Откуда ты знаешь о рыцарстве?

— Читал об этом.

— И в тех историях наверняка рассказывалось, что рыцари — герои. Верно?

Вольф неопределенно пожал плечами. Единственным, что впилось в его память терновым шипом, было ощущение силы, которым пропитались легенды о закованных в доспехи героях.

— Рыцарь — это не воин, мальчик, — сказал Ансельм. — У рыцаря должно быть имя. Земля.

— И в семь лет ты должен был стать пажом, чтобы учиться следить за оружием и прислуживать господину, — добавил Райнхольд.

«Я умею ухаживать за оружием», — хотел возразить Вольф, но сумел смолчать. За этим обязательно последовали бы вопросы, ответить на которые он не мог. Расскажи он, что цверги несколько лет обучали его этому, Сурдри пришел бы в ярость.

— Сколько тебе лет? — спросил Ансельм.

— Не знаю точно, — признался Вольф.

— На вид не старше эрбпринца, — заметил старик, обращаясь к королю. — Но крепче.

— Крепче... — повторил Райнхольд.

В его взгляде появилось что-то цепкое, что-то, чего Вольф не замечал раньше. Добродушное лицо приобрело схожесть с мордой хищника, завидевшего добычу.

— Имя и земли, — пробормотал король, прищурившись. — Отмар еще гостит в Грайхайме?

— Мой король, прошу вас, подумайте... — начал Ансельм, но кулак Райнхольда уже с резким стуком опустился на столешницу. — Да, мой король. Маркграф Отмар фон дер Нордмарк все еще в замке.

— Прекрасно. Вели позвать его.

— Сейчас?!

Вольф наблюдал за беседой внимательно, но почти ничего не понимал. А вот заинтересованность Райнхольда от него не ускользнула: глаза короля сверкали, жесты стали резкими и нетерпеливыми.

— Мальчишка спас мне жизнь, Ансельм. Самое малое, что я могу для него сделать, — подарить надежду на будущее. — Райнхольд махнул рукой, выпроваживая лекаря.

Только когда дверь за Ансельмом захлопнулась, король откинулся на спинку стула. Его глаза все еще лихорадочно блестели, и Вольф ненароком задумался, а не от заражения ли крови это происходит. Пожевав губу, он осторожно спросил:

— Как нога?

— Не чувствую боли. — Райнхольд провел пальцами по бедру. Судя по всему, под шоссами^[26] пряталась свежая повязка, наложенная лекарем. — Ансельм сказал, что рана неглубокая, но...

Это «но» повисло в воздухе между ними, и тут Вольф прекрасно понял, как должна была закончиться фраза: «...но я могу поклясться, что это не так».

И король был прав. Накладывая заговоренное мясо на его бедро, Вольф видел яркую кровь, выходившую из раны толчками, и промедли он еще мгновение, Райнхольд Дитрихштейн мог отправиться прямо к предкам. Но песня хагазусс свое дело сделала: исцелила рану и наверняка отняла что-то у самого Вольфа, но он старался не думать об этом. Каждое обращение к Завесе приближало его к искажению плоти — он с этим смирился. Почти.

— В лесу мне показалось, что я умираю, — неожиданно тихо сказал Райнхольд. — Что жизнь покидает меня с каждым ударом сердца.

— Я видел, — согласился Вольф. — Яркая, плохая кровь.

— Но я жив и чувствую себя удивительно хорошо.

Обвиняет? Или о чем-то догадался?

Пальцы Райнхольда медленно скользнули по манжете шерстяной котты, а взгляд стал рассеянным, невидящим. Вольф мог поклясться, что в это самое мгновение он вспоминает каждую деталь произошедшего с ним в лесу.

— Я все же хочу, чтобы ты учился у Ансельма.

Резкая смена темы заставила Вольфа замешкаться, но спустя мгновение он все же спросил:

— Зачем?

— Лекарей не бывает много, — повторил король. — К тому же... А, Отмар. Входи, нам нужно кое-что обсудить.

Ансельм снова занял место справа от стола Райнхольда, а высокий могучий мужчина, вошедший следом за ним, остановился посреди зала.

— Говори, мой король. — Голос Отмара, Вольф готов был поклясться, мог вызывать камнепады в горах.

— Светоч не подарила тебе возможность иметь наследника, верно? — Райнхольд подался вперед и оперся локтями на столешницу. — Думаю, я могу это исправить.

Глава 6

— Ты предлагаешь мне усыновить бродягу?

— Бродягу, спасшего жизнь твоему королю, — поправил Отмара Райнхольд. — Мальчишка хочет стать рыцарем, но без имени и герба это невозможно. Дай ему их, а все остальное я возьму на себя. К тому же после обучения он превратится в достойного мужчину, который сможет продолжить твой род.

Отмар молчал, а Вольф чувствовал себя так, будто его снова продают.

— Ты окажешь услугу королю, — спустя несколько мгновений тишины добавил Райнхольд. — Я ведь мог приказать или выбрать кого-то другого, но я доверяю тебе, мой друг. Ты не подводил меня все эти годы, и я не знаю человека, которому передал бы мальчишку с более легким сердцем.

Плечи Отмара едва заметно расслабились. Он повернулся, чтобы посмотреть на Вольфа, а тот выпятил грудь, пытаясь показаться крупнее, чтобы соответствовать возможному опекуну.

— Он слишком взрослый для пажа, — наконец произнес Отмар.

— Мальчишка умеет читать и, как мне кажется, обучен лучше, чем иной наследник знатного рода. — Райнхольд пожал плечами. — Посмотри на него: крепкий, долговязый. Уже сейчас видно, что при должном упорстве он действительно сможет стать рыцарем.

Выйдя из-за стола, он подошел к Отмару, хлопнул его по плечу и тихо повторил свою просьбу:

— Дай ему имя.

— Он останется в Грайхайме?

— Да. И, разумеется, никаких средств на его содержание я с тебя требовать не стану. — Подумав, Райнхольд мягко добавил: — Он не должен заменить тебе родного сына, но может стать названым и прославить твой род.

К удивлению Вольфа, раздумывать маркграф не стал.

— Зови писаря, — пробасил он. — Пусть запишет все как должно.

Ансельм выскользнул из зала бесшумно, словно кошка.

— Я вижу по твоим глазам, что все не так просто, как ты говоришь. — Голос Отмара звучал неожиданно тихо для такого громилы. — И мне думается, что я понимаю, зачем тебе мальчишка.

— Поэтому ты мой друг, — так же тихо согласился Райнхольд. — И именно поэтому я хочу, чтобы он стал твоим названым сыном.

— Это честь для меня.

— Я знаю. Я знаю...

Они пожали руки, пожали крепко, не просто ладони, а схватив друг друга за предплечья. При этом тяжелый взгляд Отмара не отрывался от лица короля, а тот смотрел на него снизу вверх, и на его лице вновь появилось выражение хищной уверенности.

Ансельм вернулся с писарем — высоким худым мужчиной, поверх одежды которого было накинуто сюрко с солнцем Светочи, подвязанное кожаным шнурком. В руках он держал свитки и целый ворох других предметов, о назначении которых Вольф мог только догадываться. По растрепанному виду писаря чувствовалось, что собирался он в срочном порядке.

— Ты объяснил деликатность ситуации, Ансельм? — поинтересовался Райнхольд.

— Да, мой король, — тут же откликнулся лекарь.

Пока они вполголоса обсуждали содержание Вольфа, тот жадно наблюдал за писарем.

Мужчина разложил на столе свои инструменты, расправил один из свитков пергамента и загнул правый уголок. Затем привычным движением проделал в складке два отверстия, сквозь которые быстро пропустил шелковый шнурок. Не справившись с любопытством, Вольф тихо подкрался к писарю и стал смотреть, как тот макает острое перо в чернила и медленно, уверенно выводит на пергаменте слова, смысл которых был прост и понятен: король передает сироту маркграфу Отмару фон дер Нордмарку, а тот признает его своим воспитанником.

Его. Вольфа.

Только увидев эти слова, он вдруг понял, что становится частью чужого дома, чужой семьи, о которой ничего не знает.

Он обернулся и встретился глазами с Отмаром — тот разглядывал его с интересом, словно странную зверушку. Но чего в его взгляде точно не было, так это злобы. Казалось, великан скорее удивлен, а не раздосадован тем, что король вынудил его обзавестись воспитанником.

Писарь отложил перо, достал из поясного мешочка плотный шарик и поднес к свече. Размяв его пальцами, он вернулся к пергаменту, скрепил мягким воском концы шелкового шнурка и тихо позвал:

— Мой король, все готово.

Райнхольд жестом велел маркграфу подойти к столу вместе с ним. Они склонились над свитком. Вольф наблюдал за тем, как меняется лицо Отмара, — тот явно плохо читал, его взгляд оставался прикованным к безупречно написанному тексту очень долго. Потом он коротко кивнул, похоже, доверившись королю и потеряв всякую надежду справиться с буквами. Вдавив кольцо, на которое Вольф не обратил внимания, в воск, Райнхольд ободряюще улыбнулся маркграфу:

— Вот и все. Унеси это.

Писарь поклонился, быстро собрал свои инструменты и ушел. Вольф решил было, что на этом все закончилось, но Райнхольд вдруг произнес:

— А теперь пообещай ему покровительство как положено, Отмар.

Маркграф усмехнулся в густую бороду и повернулся к Вольфу. Тот попятился было, но Ансельм строго велел:

— Не двигайся, мальчик.

Отмар снял с себя пояс, склонился и туго, до боли затянул полосу жесткой кожи на талии Вольфа.

— Ты спас моего короля, мальчик. За это я обещаю тебе защиту моего рода. И выпрями спину. Отныне за ней стою я.

Дышать стало трудно, но не из-за передавившего живот пояса, а из-за нахлынувшего странного, незнакомого чувства. Вольф хватал воздух ртом, силясь сдержать горячие слезы, подступившие к глазам. Маркграфу хватило пары слов, чтобы заставить его сердце дрогнуть.

— Вольф фон дер Нордмарк, — произнес Райнхольд. — Хорошо звучит.

— Я усыновил волчонка? — Отмар хмыкнул. — Надеюсь, он отрастит клыки и когти.

— Под моим присмотром — обязательно. А теперь расскажи о своем столкновении с пфальцграфом Еловых Низин.

Король и маркграф начали обсуждать какое-то восстание, а Ансельм мирно подтолкнул Вольфа и вывел из малого зала. Лицо лекаря смягчилось, он больше не смотрел на него так настороженно.

Но Вольф чувствовал на плечах не только его сухие руки. Было что-то еще. Что-то, что неотступно следовало за ним с тех пор, как он покинул дом под госпожой. Холодная липкая тяжесть, осевшая на спине, не отступила и когда он перевязывал короля в лесу, и во время «усыновления».

— Ты хорошо держался. — Ансельм вывел Вольфа из покоев короля, отмахнулся от стражника, предложившего сопроводить их, и продолжил: — И тебе несказанно повезло.

Они свернули к узкой лестнице и начали подниматься. Лекарь кряхтел, останавливался перевести дух и время от времени поглаживал поясницу.

— Молчишь... — вдруг пробормотал он, бросив на Вольфа одобрительный взгляд. — Это хорошо. Никто не любит болтунов, мальчик. Особенно в Грайхайме.

Ансельму тяжело давались ступени, и, не выдержав, Вольф спросил:

— Почему ты не передал меня стражнику?

— Потому что король ясно дал понять, что ты важен, — задыхаясь, ответил Ансельм. — А за тем, что важно для короля, я предпочитаю приглядывать лично.

— Ты его советник?

— Старый друг. Я лечил его отца, мальчик. Видел, как его милость растет.

Вольф мысленно хмыкнул: неужели его всегда будут окружать древние старики?

— Король сказал, что я все же буду учиться у тебя, — сказал он.

— Правда? В таком случае так и будет.

— Рыцарь должен быть и лекарем? В историях, которые я читал, такого не было.

— Не должен. Но ты... — Ансельм вдруг замолчал. — Так или иначе, лишним это не будет.

Они оказались в темном переходе прямо под крышей, в конце которого Вольф увидел единственную дверь и сидевшего за столом широкоплечего мужчину с короткой шеей.

— Хильдебранд! — приветствовал его Ансельм. — Все сторожишь своих птенцов?

— А ты, я вижу, притащил нового?

Мужчина поднялся из-за стола, и, хромая, обошел его. Одежда — удобная и местами потертая. Борода с проседью — опрятная, но не идеально остриженная. Обтянутые шоссами ноги — крепкие, как корни дерева. Вернее, одна нога.

Вольф сразу заметил это — то, как Хильдебранд прижимал ладонь к бедру, то, насколько правая нога худее левой. Она будто усохла, как отрезанный от ствола сук. Но осанка мужчины оставалась безупречной — расправленные плечи, выпяченная грудь. Он умудрялся смотреть на Ансельма сверху вниз, хотя их лица находились на одном уровне.

— Вольф фон дер Нордмарк. Твой новый птенчик.

Звучание этого имени Вольфу не нравилось. Слишком много букв, слишком... громко. Он хотел бы оставаться собой, но его мнения никто не спрашивал.

— Нордмарк? Уверен? Разве маркграф не...

— Больше нет. — Ансельм не позволил ему договорить. — Волей короля он стал опекуном мальчишки.

— Так это тот самый, который лечил его милость в Грюневальде? — спросил Хильдебранд.

«Слухи здесь разносятся даже слишком быстро», — не без раздражения подумал Вольф.

— Тот самый, — подтвердил Ансельм. — И теперь он — твоя головная боль, Бранд. Но время от времени я буду забирать его. Король отдал особый приказ, касающийся его обучения.

— Особый приказ, особенный мальчишка... Так как тебя зовут?

— Вольф. — Он постарался произнести свое имя с достоинством, о котором не имел ни малейшего понятия.

— Посмотри на дверь за моей спиной, Вольф. За ней — твоя новая жизнь. И я не обещаю, что она будет сладкой. — Бранд кивнул Ансельму. — Если появятся новые приказы относительно мальчишки, передай их через пажа. После подъема по лестнице ты выглядишь так, будто вот-вот отправишься на луга, обогретые лучами Светочи, чтобы воссоединиться с предками.

— Все такой же грубиян, — буркнул Ансельм. — Умирать я не собираюсь.

— Это пока тебе не пришлось еще и спуститься.

На прощание лекарь легко похлопал Вольфа по плечу. Под шарканье его удаляющихся шагов Бранд подошел к тяжелой двери и толкнул ее. За порогом не было ничего, только темнота и крошечная точка теплого света — свеча в самом дальнем углу.

— Гнездо. — Бранд произнес это таким тоном, будто одно слово могло все объяснить. — Ты будешь спать здесь, вместе с остальными пажами. Подъем на рассвете, отбой — когда разойдутся последние господа и никому не будет нужна твоя помощь. Умеешь играть на музыкальных инструментах?

— Нет.

— Значит, научишься. Может, поешь? Нет? И этому научим.

— Зачем мне все это уметь? — не сдержавшись, спросил Вольф.

— Ты хоть что-то знаешь о том, чем тебе предстоит заниматься? — Бранд нахмурился. — Пажи не только служат, мальчик. Вы — украшение двора. Пение, игра на инструментах — все это нужно, чтобы развлекать господ. Вы помогаете гостям Грайхайма, выносите ночные горшки, передаете послания и бегаете с кувшинами во время трапез.

— Как слуги?

— Как бесплатные слуги из знатных родов, — ухмыльнувшись, поправил Бранд. — Но, судя по твоему росту, ходить в пажах тебе недолго, всего пару лет.

Пару лет! За этим хагазуссы отправили его сюда? Учиться танцам и пению? Выносить ночные горшки?

«Я должен найти Сурдри», — мысленно решил Вольф.

Взяв со стола свечу, Бранд перешагнул порог. В тусклом свете не было видно ничего, кроме каменного пола, зато запах Вольф почувствовал сразу: пот, немытые тела и, кажется, рвота. Тишину нарушали тихий храп и спокойное дыхание спящих пажей.

— Твое место у двери, остальные тюфяки заняты. В сундук можно складывать личные вещи, но вижу, у тебя их пока нет. И постарайся не драться с остальными. Хотя бы не сразу.

Бранд отступил, позволяя Вольфу подойти к соломенному тюфяку. На нем лежало скомканное шерстяное одеяло, у стены стоял маленький сундук. Ему не нравилось все, что он видел, но усталость брала свое — веки наливались тяжестью, а бедра болели после поездки верхом.

— Я не буду стоять здесь до рассвета, мальчик.

Моргнув, Вольф быстро улегся на тюфяк и натянул на себя одеяло. Воздух был влажным и теплым, но не отгородиться от спящих вокруг незнакомцев он не мог.

Ничего больше не сказав, Бранд ушел, унеся с собой свечу. Света оставшейся оказалось слишком мало, и Вольф очутился в густом полумраке, наполненном звуками, к которым ему предстояло привыкнуть. Чуткий слух улавливал все: вот кто-то перевернулся, а вот — подтянул сопли. Где-то поодаль мальчишка жалобно хныкал, а его сосед ворчал сквозь сон, предлагая ему заткнуться.

Тишины, к которой Вольф привык в доме хагазусс, больше не было. Он не ценил ее прежде, а теперь ужасно по ней скучал, как скучал по шелесту листвы и вою ночных животных. Свернувшись на тюфяке, он пытался представить трели птиц и шепот трав, но храп соседа мешал сосредоточиться. В конце концов усталость взяла верх — бедра горели огнем, но, несмотря на это, он все же сумел уснуть, сжав в кулаке корень мандрагоры.

* * *

— ...отрежем волосы.

— Хромой Бранд потом отрежет тебе кое-что другое, идиот.

— Струсил?

— Я?!

Открыв глаза, Вольф уставился на склонившихся над ним мальчишек. Те разглядывали его с плохо скрываемым интересом и спорили, пихая друг друга. Потребовалось несколько мгновений, чтобы первый ужас прошел и Вольф сумел прохрипеть:

— Что вам нужно?

— Просто хотели поприветствовать новичка! — Волосы говорившего падали на его лицо блестящими волнами.

— Ножницами? — Вольф резко сел, едва не ударив одного из мальчишек лбом. — Я все слышал.

— Готти не нравится, что у кого-то волосы красивее, чем у него, — фыркнул стоящий рядом толстяк.

— Меня зовут Готфрид, идиот, — прорычал мальчишка с локонами. — Я не давал тебе разрешения...

— Свинья просто торопится на убой. Хрю-хрю, свинка! Хрю...

Оскорбительное хрюканье бледного тощего мальчика прервал скрип двери и последовавший за ним хриплый приказ:

— Всем встать! Пора поприветствовать новый день и умыть ваши грязные рожи! Ты, длинный! Открой ставни!

Мальчишки нехотя разошлись. Вольф поднялся и стряхнул с одежды солому, выбившуюся из тюфяка.

Из открытых пажом маленьких окошек в зал наконец попал дневной свет. Оказалось, что половина потолка скошена, и мальчишкам, спавшим у противоположной стены, приходилось горбиться, чтобы не биться головой о деревянные балки. Всего на полу лежало двенадцать тюфяков, рядом с которыми выстроились заспанные пажи.

От колючего шерстяного одеяла чесались подбородок и шея, на коже появилось раздражение — мелкая сыпь, которую Вольф беспощадно расчесывал, пока Бранд отчитывал одного из пажей за то, что тот обмочился во сне. Разбудивший Вольфа толстяк уже украдкой что-то жевал, а Готфрид с одинаковым отвращением смотрел как на него, так и на всех остальных. Несчастный мальчишка в мокрой на заднице ночной рубахе склонялся перед Брандом все ниже, будто каждое слово наставника ложилось на его плечи неподъемным грузом.

«Хочет быть вожаком, — решил Вольф, разглядывая Готфрида. — Смотрит так, будто ему принадлежит и зал, и все люди в нем».

— А теперь ступайте к часовне, быстро! — гаркнул Бранд, указав на дверь. — Вольф и Конрадин — останетесь здесь. Шевелитесь!

Толкаясь, пажи покинули Гнездо. Бедняга Конрадин стыдливо заложил руки за спину, пытаясь прикрыть ладонями мокрое пятно на подоле рубахи.

«Боится, что я буду смеяться?»

Смешно Вольфу не было.

Из огромного сундука Бранд достал одежду. Большую часть бросил Вольфу, а чистую рубаху протянул Конрадину.

— Обмочишься еще раз — будешь ходить в грязном всю неделю.

Общий сундук закрывался на замок, ключ от которого висел на широком кольце вместе с другими. Связку Бранд прикрепил к поясу и нетерпеливо прикрикнул:

— Одевайтесь! Долго я буду вас ждать?

Одежда, брошенная Брандом, явно была с чужого плеча: на нижней рубахе остались темные пятна, подозрительно напоминавшие кровь, а на шоссах Вольф обнаружил заплатки. От брэ воняло чем-то неприятным, и только котта казалась новой, но...

— Это одежда для шута?.. — Вольф повернулся к Бранду и протянул ему котту.

— Это цвета твоего короля, мальчишка! — рявкнул тот.

Конрадин уже оделся и стоял за спиной господина пажей в точно такой же уродливой, нелепой котте: сшитая из двух полотен, она делила его тело ровно пополам. Одна ее часть была красной, другая — желтой. И только после возмущенного возгласа Бранда Вольф вспомнил, что флаги и знамена, которые он видел в замке, — именно таких цветов.

— Из какой дыры тебя достали, если ты не знаешь таких простых вещей? Конрадин, иди к часовне, быстро!

Мальчишка выскользнул из зала, даже не оглянувшись.

Бранд долго молчал, терпеливо наблюдая за тем, как Вольф обряжается в цвета рода Дитрихштейнов, а затем подошел к нему, положил тяжелую ладонь на плечо и прошептал:

— Мне плевать на то, чей ты теперь сын. Если продолжишь проявлять неуважение к королю, я заставлю тебя чистить ямы с дерьмом так долго, что ты забудешь, какой на вкус свежий воздух. — Он выпрямился. — А теперь в часовню, бегом!

Вольф не знал, где находится часовня, но все же побежал. Перепрыгивая сразу через несколько ступеней, он думал только об одном: «Нужно найти Сурдри. Срочно найти Сурдри».

* * *

Бранд нагнал Вольфа на первом этаже паласа до того, как тот успел окончательно заблудиться. Они вышли на улицу и направились к Часовне Пламени, спрятавшейся за углом. У ступеней уже толпились пажи, которых отчитывал человек в рясе и сюрко с большим солнцем на груди.

— Бранд! Твои птенцы снова расплескали воду для омовения рук! — возмутился он, едва завидев господина пажей.

— И ответят за это, — почти устало откликнулся тот. — Обмочи пальцы в чаше, Вольф, и входи. А вы, эй! Немедленно внутрь!..

Под строгим взглядом Факельщика пажи вошли в часовню, а Вольф остался у постамента, на котором стояла искусно вырезанная каменная чаша. Пока взрослые отвлеклись, он незаметно огляделся и увидел, что второй этаж часовни соединяется со вторым этажом паласа коротким проходом. И для чего это?..

Вольф возился в воде, пока Факельщик не схватил его за плечо и не оттащил от постамента.

— Что ты делаешь?! — возмущенно спросил он.

— Мою руки, — осторожно ответил Вольф.

— В чаше руки омывают, а не моют! Видит Светоч, я не понимаю, как Бранд с вами справляется... — Вздохнув, Факельщик указал на призывно открытую дверь часовни. — Иди к остальным.

— Извините, — на всякий случай бросил Вольф и торопливо поднялся по короткой лестнице.

В Альтфурте мать водила его на проповеди, но он был слишком мал, чтобы исполнять те же ритуалы, что и взрослые, потому о правилах поведения в часовне знал немного. А Хеда с Гердой и вовсе предпочли ничего об этом не рассказывать.

Едва он переступил порог, как в лицо ударил горячий воздух. Внутри пахло не кожей пергаментов и не сжигаемыми у алтарей травами, а кузницей — раскаленным металлом и гарью. Стены почернели от копоти, на каменном полу на коленях стояли пажи и слуги. Проникавший из узких витражных окон свет окрашивался в алый — яркий и враждебный.

Один из мальчишек-пажей, толстяк, потянул Вольфа за край котты и подвинулся, освобождая место на полу. Готфрид, наблюдавший за этим, фыркнул и откинул волосы за спину. Рядом с ним на коленях стоял Бранд, морщившийся и прижимавший ладонь к покалеченной ноге.

Одежда прилипла к спине, по вискам катился пот. От запаха гари першило в горле, а алый свет ослеплял, попадая в глаза. Вольф чувствовал себя плохо и, что куда хуже, под нижней рубахой сердито заворочался корень мандрагоры.

В глубине зала, в закопченной каменной нише, билось сердце Светочи — алтарь, на котором стояла большая жаровня с ревущим в ней вечным пламенем. Золоченые львиные лапы, державшие ее, почернели, а большое медное солнце, висевшее над ней, ловило алый свет, льющийся из окон, и казалось пульсирующим, дрожащим. Живым. Густой дым поднимался над алтарем темным столбом и терялся где-то наверху, там, где в крыше светилось крошечное светлое пятно, сквозь которое он выходил.

Задрав голову, Вольф разглядывал острые лучи медного солнца, как вдруг заметил верхний этаж — галерею, опоясывающую часовню. Там, в дымном сизом мареве, перемещались люди: входили через узкую дверь и вереницей шли по балкону, занимая свои места, — кажется, на массивных стульях, Вольф не мог разглядеть точнее. Несмотря на слезящиеся глаза, он сразу узнал короля: Райнхольд сидел на возвышении, а по правую руку от него расположилась женщина.

Факельщик занял место перед алтарем, за высокой подставкой, на которой лежала книга. На его лице блестел пот, но он оставался собранным и спокойным. Вольф же изнывал от жары — казалось, кожа вот-вот стечет с него, как воск с горящей свечи. К тому же от толстяка рядом разило луком. Живот жалобно заурчал, тошнота подступила к горлу.

Там, наверху, открыли крошечное окошко рядом с королем. Вольф жадно глотал горький горячий воздух и мечтал попасть туда, чтобы вдохнуть, но удобства полагались только знатным господам, остальные же толкались локтями внизу, ерзая на онемевших коленях.

— Светоч сияет, но только сталь Ее сыновей может оградить людей от тьмы!..

Проповедь Вольф не запомнил — его душил кашель, он расчесал глаза до боли, а к финальному «Да воссияет Светоч!» не чувствовал ног. В какой-то момент показалось, что он лишился чувств, но крепкая рука Бранда, опустившаяся на плечо, вырвала его из душного дымного оцепенения.

— Пойдем. Вы, все! Выходите по одному.

Господин пажей не повышал голос в часовне, но каждая его фраза все равно звучала как приказ. Вольф привалился к его боку и с трудом переставлял ноги.

— Давно не бывал в Часовнях Пламени? — почти добродушно поинтересовался Бранд. — К этому привыкаешь.

— Там... нечем дышать, — просипел Вольф.

Они вышли на улицу, и он вдохнул так глубоко, что закашлялся и согнулся, упершись руками в колени. Даже слюна, которую он сплюнул, оказалась черной.

— Неженка, — буркнул Готфрид, проходя мимо.

Конрадин остановился рядом, робко похлопал Вольфа по плечу и спросил:

— Хочешь пить?

Дождавшись кивка, мальчишка отцепил от пояса крошечную флягу, в которую Вольф тут же вцепился с такой силой, будто от этого зависела его жизнь. Отхлебнув, он поперхнулся и выплюнул все, что успел набрать в рот.

— Ты чего?.. — Конрадин попятился.

— Это не вода! — возмутился Вольф.

— Конечно, нет. Ты что, хочешь оставить кишки в ночном горшке? — Бранд хмыкнул. — Никто в Грайхайме ее не пьет. А это, судя по запаху, кипяченая ячменная болтушка со зверобоем.

На вкус «болтушка» напоминала воду, в которой варили хлеб. Густая и склизкая, она вызвала у Вольфа стойкое отвращение, но пить хотелось так, что он все же сделал еще глоток, прежде чем вернуть Конрадину флягу.

— А что не так с водой? Я видел колодец во дворе. — Вольф обратился к Бранду.

— Спросишь у Ансельма, я в этих делах не силен. Но запомни: сырая вода не должна попадать в твое брюхо. Ясно? А теперь пойдемте в хлебную.

Бранд подтолкнул Вольфа в спину, и тот послушно пошел, незаметно дотронувшись пальцами до корня мандрагоры под одеждой. Тот откликнулся на прикосновение недовольным шевелением — утренняя служба в часовне ему тоже не понравилась.

Дверь в хлебную оказалась спрятана на первом этаже паласа — за ней скрывался мрачный переход, в котором уже толпились остальные пажи. В воздухе витал запах свежей выпечки, слуги сновали туда-сюда, бегая из кухни в палас и обратно. Бранд указал на стоявшую у двери в другом конце перехода корзину с хлебом и бочку, на боку которой висел черпак, и сказал:

— Здесь ты будешь получать свою утреннюю похлебку. Иди возьми кусок побольше, пока не растащили.

Прежде чем последовать совету, Вольф осторожно спросил:

— А ты?..

— Утром едят или дети, или старики. Светоч говорит, что переедание плохо сказывается на состоянии тела и духа, — отчеканил Бранд.

Пожав плечами, Вольф пошел за Конрадином, локтями расталкивая жующих мальчишек. Его пихали в ответ, но не особо грубо — просто назло.

Хлеб в корзине оказался несвежим, к тому же пажи успели растащить мякоть, оставив лишь черствые корки. В бочке же плескалась не похлебка, а все та же мутная жижа, которой Вольф успел нахлебаться из фляги, с той лишь разницей, что в ней было куда больше разваренных зерен.

— А кружка?.. — растерянно пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Две на всех, — ответил Конрадин. — Нужно дождаться своей очереди.

— Не хочу пить из одной кружки с тем, кто мочится в постель, — фыркнул толстяк, услышав его.

— А сам-то давно перестал?

Вопрос задал юнец постарше, и ответить ему толстяк не осмелился — уткнулся в свой кусок хлеба и что-то невнятно пробормотал.

— Это Ито, — шепотом сообщил Конрадин. — Тот, который похож на свинью. А второй — Дитмар. Он скоро станет оруженосцем.

— М-м-м... — промычал Вольф, уже успевший набить рот.

Хагазуссы учили его манерам, но зачем, если пажей кормили как собак, у двери кухни? Стоя в окружении разновозрастных мальчишек, он думал о том, что Хеда зря выбивала из него звериные повадки: новые «приятели» вели себя немногим лучше, чем он сам, когда только явился в дом под госпожой.

— Сейчас Хромой Бранд... — начал было Конрадин, но закончить не успел — по хлебной разнесся грозный приказ самого господина пажей:

— А теперь быстро за ночными горшками! И только попробуйте развести грязь в абтриттах^[27]!

Все пажи разом ринулись к двери, ведущей в палас, а Вольф растерянно застыл на месте, сжимая в одной руке наконец дошедшую до него кружку, а в другой — почти доеденный кусок хлеба. Он понятия не имел, чьими ночными горшками ему приказали заняться, но значения это не имело — сама необходимость прикасаться к ним не вызывала восторга.

— Ты! Нордмарк! — Бранд поманил его к себе. — Брось проклятую кружку и иди за мной!

Вольф скривился и нехотя вернул обгрызенную горбушку в общую корзину. Похоже, его мнения никто спрашивать не будет. Снова.

Глава 7

— Герр Вальтер фон Зильбер, придворный рыцарь, второй сын князя-избирателя Гёца фон Зильбера. Сейчас он единственный, которому не хватает пажа, поэтому... Что? — Бранд покосился на Вольфа.

— Почему все эти люди находятся в замке короля?

Они шли по темному переходу второго этажа паласа. Кроме них, в полумраке не было никого — только трепещущие тени от дрожащих на сквозняке свечей.

— У герра Вальтера нет земли, — пояснил Бранд. — Она досталась его старшему брату. Поэтому он ждет любого случая проявить себя — хоть на турнире, хоть на войне. И если он выживет, король пожалует ему землю, а значит, и статус.

— А маркграф фон дер Нордмарк?

— Полагаю, его пригласили ко двору по какой-то важной причине. Он твой опекун, а не мой, мальчишка, так что, если тебе так любопытно, спроси его сам.

Вольф не знал, может ли задавать вопросы маркграфу, не знал даже, увидит ли его снова. Это вынужденное опекунство... Да, ему определенно было интересно, что Отмар думает об этом.

— Что я должен делать? — спросил Вольф, когда господин пажей остановился перед одной из дверей.

— Все, что прикажет герр Вальтер. Абтритт в другом конце прохода, и, мальчик... — Бранд посерьезнел. — Если твой господин пожалуется, тебя выпорют.

Стукнув по двери костяшками пальцев, он приоткрыл ее и подтолкнул Вольфа в спину, вынудив переступить порог.

Он ждал чего угодно, но не кислого запаха вина, ударившего в нос. Над жаровней с углями в центре покоев вился дымок, у изножья простой кровати стоял открытый сундук, из которого на пол вываливался хлам, а сам хозяин лежал поперек постели — Вольф с трудом разглядел его под ворохом шкур и шерстяных одеял. Розовая ступня вяло качнулась, а спустя мгновение герр Вальтер поднял голову, окруженную ореолом спутанных светлых кудрей, и расслабленно улыбнулся.

— О, теперь ты в ответе за мой ночной горшок? Прекрасно, но будь осторожен — меня всю ночь тошнило.

Вольф не сделал ни шага, так и замер у двери, разглядывая беспорядок, устроенный рыцарем. Если бы Хеда это увидела, она бы его удавила.

В оружейном углу стояла бочка, рядом — перевязь со щитом. На нем красовался герб: серебряный лис на лазурном фоне. В правом углу щита Вольф разглядел небольшой красный полумесяц.

— Ты что, прилип к полу? Пошевеливайся, мне нужно одеться и успеть поесть. — Голос Вальтера звучал глухо: он снова зарылся в одеяло.

Проглотив вязкую слюну, Вольф подошел к кровати и нехотя опустился на колени. Горшок действительно стоял там, рядом с брошенным кувшином для вина и комьями слежавшейся пыли. Кусок ткани, которым его следовало накрывать, валялся рядом.

Вольф никогда не был брезгливым, но и заниматься подобным ему прежде не приходилось. Прежде чем достать горшок, он набросил на него ткань и подавил рвотный позыв, громко икнув.

— Тебя тоже тошнит? Понимаю. Хотя... Не слишком ли ты мал, чтобы пить по ночам?

Вольф резко поднял голову и столкнулся лбом с нависшим над ним Вальтером. Тот выругался сквозь зубы и зашипел:

— Чтоб тебя!.. Мои дамы не оценят, если я явлюсь к ним с шишкой!

— П-прошу прощения, — пробормотал Вольф, торопливо вытаскивая проклятый горшок из-под кровати.

— Не суетись! Ты же все прольешь!

Представив грозившее вот-вот выплеснуться содержимое, Вольф мучительно замычал, подавляя очередной рвотный позыв.

Босые ноги коснулись пола, крепкая рука взяла его за шиворот и силой заставила выпрямиться. Одетый в ночную рубаху с винными пятнами, Вальтер внимательно вгляделся в его лицо, не замечая вони, поднимавшейся от горшка.

— Первый раз? — с явным сочувствием спросил он.

Вольф кивнул.

— Привыкнешь. Все привыкают. Я вот выносил дерьмо за собственным отцом, представляешь? Потрясающее унижение, лучшее в моей жизни. Знаешь, где абтритт?..

Стараясь не дышать носом, Вольф покинул покои и побрел по мрачному переходу, держа горшок в вытянутых руках. Тряпка соскользнула с краев и погрузилась в содержимое, намокла и приобрела отвратительный зеленоватый оттенок. Дверь в абтритт казалась недостижимо далекой, но все же приближалась с каждым крошечным шагом. Вольф уже готов был протянуть руку и схватиться за ручку, но вдруг кто-то толкнул его в спину.

Вольф вскрикнул и подался вперед, пытаясь сохранить равновесие. Пара тонких рук подхватила горшок снизу, а острое плечо ударило в живот, останавливая неминуемую трагедию.

Убедившись, что не упадет, Вольф напряженно выдохнул и опустил взгляд. У его ног, все еще поддерживая горшок под дно, сидел мальчишка в разноцветном колпаке, из-под которого торчали взлохмаченные волосы.

— Ты кто такой? — Вольф так боялся залить проход рвотой рыцаря, что даже не успел разозлиться.

— М? — Мальчишка вскочил, расставил руки в стороны и заулыбался.

Вольф понял две вещи: во-первых, перед ним шут. Во-вторых, бедняга явно болен разумом. Он читал об этом. Знать часто держала подле себя особенных мальчишек, чтобы те развлекали их или позволяли себя колотить на потеху гостям. Вольф считал это отвратительным.

— Умеешь говорить? — спросил он.

Шут заулыбался еще шире, поклонился и бросился прочь, звеня колокольчиками на поясе и шапке.

Внезапная встреча заставила позабыть и о горшке, и об обязанностях. Отвлекшись, Вольф вдохнул носом и тут же распахнул дверь абтритта, надеясь, что его вырвет хотя бы не в проходе. Но вместо того чтобы броситься к каменному выступу с накрытой крышкой дырой, он застыл на пороге и уставился на развешанные вдоль стен одежды^[28]. Яркие ткани и меха свисали с кольев, вбитых прямо в камень. Дорогие плащи, расшитые невероятными узорами и украшенные камнями, платья — и все это в месте, от вони в котором можно было сдохнуть. Безумие!

Абтритт оказался настолько небольшим, что подолы касались лица Вольфа, когда он подходил к влажно блестящему выступу. Он вовремя почувствовал, что ему самому пора бы облегчиться, потому смело потянул тяжелую деревянную крышку за ручку. Порыв смрадного воздуха вырвался из открывшейся дыры, Вольф отшатнулся и все же расплескал содержимое ночного горшка.

— Проклятье!..

Он поспешно вылил остатки в черную утробу шахты вместе с утопленной тряпкой, схватил пучок валявшейся на полу соломы и стер мерзкие лужицы с камня. Идея облегчиться показалась ему не самой удачной, но не мог же он просто пописать в угол?..

Знакомство с «удобствами» Грайхайма ему не понравилось. Из шахты поднимался холодный ветер, а ведь вот-вот наступит самая жаркая пора! О том, что творилось в абтритте зимой, страшно было даже подумать.

Захлопнув за собой дверь, Вольф потащил горшок обратно, попутно поправляя одежду. Казалось, вонять от него будет вечно. Вальтер ждал его, сидя на стуле у заваленного мусором стола. Он обгладывал куриные кости и швырял их в стоявшую в углу небольшую бочку, но безнадежно промахивался.

— Как все прошло? — с неподдельным интересом спросил он.

— Ужасно, — выдохнул Вольф. Сдержать кипящие внутри гнев и отвращение оказалось не так просто.

— Воняет, да? Поэтому я предпочитаю справлять нужду в горшок. А, да... Прости. — Вальтер бросил очередную кость в бочку и снова промахнулся. — Когда подрастешь, будешь вспоминать об этом со смехом.

— А вам теперь смешно? — Опомнившись, Вольф поспешно добавил: — Господин.

— Мне? Пожалуй, нет. Но я прислуживал не обаятельному молодому рыцарю, а обрюзгшему старику, который считал делом всей своей жизни унижение младшего сына. С другой стороны, — Вальтер усмехнулся, — какая разница, за кем выносить горшки, верно? Дерьмо есть дерьмо. А теперь помоги мне одеться. Тряпки где-то... там.

«Тряпки» — именно то, что Вольф нашел в сундуке у кровати. Грязные шоссы лежали прямо на жесткой застиранной нижней рубахе, несколько котт сплелись рукавами, на краю висел сапог, а второй валялся рядом на полу.

— И что из этого вы хотите надеть?

— То, в чем не стыдно появиться перед королем. Ну, что ты так надулся? Хочешь что-то сказать?

Все еще раздраженный после посещения абтритта, Вольф выпалил:

— Ваши покои похожи на свинарник, господин.

Он ожидал чего угодно, но не громкого хохота. Вальтер откинулся на спинку стула и засмеялся, прижав ладонь с украшенными перстнями пальцами к груди.

— Ты первый, кто сказал это вслух! Уверен, служанки молятся Светочи, прежде чем переступить порог этих покоев. Но знаешь что? — Вальтер откинул волосы с лица нарочито элегантным жестом. — Теперь у меня есть ты. После еды вернешься сюда и устроишь уборку.

Стиснув зубы, Вольф достал из сундука брэ и терпеливо ждал, пока Вальтер подойдет ближе и соизволит влезть в них.

— Теперь затяни пояс. Но не переусердствуй, моей талии и так завидуют все женщины Грайхайма.

Грязную ночную рубаху Вольф сразу бросил на пол, к шоссам, которые достал до этого. Следовало отнести прачкам все вещи Вальтера, но тогда рыцарю пришлось бы предстать перед королем голым.

— Когда потащишь корзину с бельем, передай Анне, что я загляну к ней после заката.

Вольф, пыхтевший над узлами на поясе брэ, кивнул.

— Я серьезно. Это твое задание как моего пажа. И если ты случайно забудешь об этом, то испортишь мне вечер, а за это я могу тебя выпороть.

— Хорошо, господин.

— Быстро учишься, — похвалил Вальтер и захлопнул сундук, чтобы усесться на крышку. — Теперь шоссы. Давай, пошевеливайся.

Понятия не имея, что делать дальше, Вольф уставился на босые ступни рыцаря.

— Видел, как женщины надевают чулки? Хотя тебе рановато... — Вздохнув, Вальтер протянул руку. — Давай, я надену их сам. А ты смотри и запоминай. Но подвязать их к брэ придется тебе.

За шоссами последовала тяжелая котта, за ней — сапоги, со шнуровкой которых Вольф провозился, казалось, целую вечность, и лишь застегнув на бедрах Вальтера пояс, он смог отступить и стереть выступившую на лбу испарину.

— А теперь нам пора на главный пир.

— Нам?..

— А кто, по-твоему, будет следить за тем, чтобы мой кубок не опустел? Теперь это твоя работа... Как там тебя?

— Вольф.

— Очаровательно. — Вальтер поправил котту и открыл дверь. — Пойдем, мы уже опаздываем.

В зале для пиров Вольф еще не бывал, потому пытался запомнить, как до него добраться: где повернуть, по какой лестнице спуститься и как не заблудиться в одинаковых мрачных переходах. Вальтер двигался уверенно и быстро, успевая на ходу прочесывать пальцами копну все еще взъерошенных после сна волос.

У двойных дверей их встретила стража — пара угрюмых мужчин, лица которых озарили улыбки, как только Вальтер подошел ближе.

— Слыхал, вчера ты проиграл в кости^[29] отцовский кинжал, — понизив голос, бросил один из стражников.

— Кинжал при мне, а проиграл я всего лишь совесть, — фыркнул Вальтер, проходя мимо.

Он не остановился поболтать — гордо вошел в зал и направился к длинному столу, за которым уже сидели люди. Растерянно оглядываясь по сторонам, Вольф спешил за ним.

Зал напоминал пещеру — потолок терялся в сизом мареве от факелов и каминов, в которых ревел огонь. Стены обвешали старыми тусклыми гобеленами, о которые некоторые из сидевших за столами вытирали руки. В устилавшей пол несвежей соломе валялись кости и мелкий мусор. В противоположном от входа конце зала на возвышении стоял отдельный стол — вокруг него суетились слуги, там же расставили кованые подсвечники со свечами, свет от которых давал возможность разглядеть и короля, и женщину рядом с ним, и маркграфа фон дер Нордмарка, и...

Вольф занял место за спиной Вальтера и прищурился, заметив рыжую девчонку, сидевшую рядом с королевой. Да, это она — Элизабет фон-что-то-там — вывела его из себя у колодца. Ее пышнотелой няньки видно не было.

По левую руку от короля сидел мальчишка. Худощавый и бледный, он зябко кутался в плащ и прятал взгляд. Вольф не мог рассмотреть черт его лица, видел только блестящие в теплом свете светлые волосы, струящиеся по плечам. Неужели это и есть эрбпринц? Вот эта бледная тень — будущий король? Вольф был разочарован.

Слева от мальчишки расположился Сурдри. Увидев его, Вольф выпрямился и попытался мысленно подать Светлейшему знак, что он здесь. Но тот даже не взглянул в его сторону, полностью поглощенный беседой с маркграфом.

— Возьми чашу и кувшин с водой, — прошипел Вальтер. — Мне нужно вымыть руки перед едой.

Вольф исполнил указание господина и снова занял место за его спиной. От запаха еды сводило нутро. Он с завистью наблюдал за тем, как Вальтер кладет перед собой кусок черствого хлеба и наваливает на него истекающее жиром мясо. Живот издал жалобное урчание, Вольф прижал к нему ладонь и, пытаясь отвлечься, вернулся к разглядыванию господ за высоким столом. Король говорил с Сурдри, а королева шепталась с Элизабет. Маркграф пальцами засовывал в рот срезанное с общей туши мясо, а эрбпринц вяло ковырял ножом что-то на своем куске хлеба.

«И как я должен подобраться к нему, если буду видеть только в общем зале? — думал Вольф, кусая губы. — Его наверняка охраняют днем и ночью, как я...»

Эрбпринц вдруг поднял голову и посмотрел прямо на него. Их взгляды встретились, и присутствие незримого преследователя с ледяными пальцами стало ощутимо как никогда остро. Холод проник в кости, Вольф мелко задрожал, но не мог даже моргнуть, чтобы избавиться от наваждения. Невидимые руки обняли его за плечи, а на спину словно набросили невидимое покрывало, тяжелое, старое, пахнущее тленом и смертью.

— Могу поспорить, сегодня ты проиграешь собственные потроха!

Грубый мужской голос вывел Вольфа из оцепенения, он тряхнул головой и пошатнулся, отчего откинувшийся на него Вальтер чуть не свалился со скамьи.

— Это лучше, чем ставить на кон собственную мать, — фыркнул тот, восстановив равновесие.

— Что ты сказал про мою мать?

— Что слышал, герр Родерик!

Рыцари не ссорились, скорее упражнялись в остроумии. Эрбпринц опустил голову и гладил по шапке шута, усевшегося у его стула. Вольф же пытался прийти в себя и согреть окоченевшие руки, потирая ладони.

Голова кружилась. За годы, проведенные с хагазуссами, он успел забыть, что такое голод. Другие пажи смотрели на столы с той же жадностью в глазах — утренняя подачка в хлебной давно забылась, а впереди была большая часть дня.

Вальтер, использовавший Вольфа вместо спинки для скамьи, вдруг задрал голову и прошептал:

— У тебя в животе урчит.

— Прошу прощения.

— Пажей кормят хуже, чем псов.

Проследив за изящным пальцем Вальтера, Вольф уставился на больших лохматых собак, лежащих у каминов. Те с хрустом грызли кости и время от времени вяло взмахивали хвостами, сытые и сонные.

— Ох, какой я неловкий. Паж, подними!

На полу лежала тряпка, которой Вальтер обтирал руки после омовения. Раздраженно вздохнув, Вольф опустился на колени и залез под скамью, мысленно проклиная и Грайхайм, и Сурдри, и хагазусс с их глупым замыслом. Но как только пальцы коснулись тряпки, он понял, что в нее завернута жирная птичья ножка.

Несколько мгновений внутри боролись голод и гордость. Голод победил. Вольф жадно вцепился в ножку и в несколько укусов полностью обгрыз с нее мясо, а затем отбросил кость под стол и быстро поднялся на ноги.

— ...у его жены! Ты видел? А ее шея? Клянусь, я... — Вальтер замолчал, когда Вольф осторожно положил рядом с ним тряпку. — Вина, паж. — Он поднял кубок и шепотом добавил: — И вытри рот, он блестит от жира.

На этот раз он наполнял кубок Вальтера с искренним уважением.

* * *

После того как господа удалились из зала, пажи набросились на оставленные на столах пропитанные жиром куски хлеба. Вольф же поспешил за Сурдри, надеясь перехватить его и поговорить. Он подозревал, что возможности перекусить больше не предоставится, но посчитал, что поручение Иных куда важнее набитого живота.

— Помедленнее, мальчишка, — вдруг прошипел корень мандрагоры. — Светлейший не готов говорить с тобой.

— Тебе откуда знать? — так же тихо спросил Вольф, замерев в темной нише перехода, ведущего из зала к лестнице.

— Можешь попытаться нагнать его, но получишь лишь надменный взгляд и затрещину.

— Объясни мне!

— Будь твоя мать умнее, глядишь, и ты бы получился не таким тупым.

— Как ты...

Звон колокольчиков заставил Вольфа замолчать и прижаться спиной к холодной стене. Едва он скрылся в тени, как из-за угла показались шут и Элизабет. Они не говорили и шли торопливо, будто куда-то опаздывали.

Повинуясь внезапному порыву, Вольф тенью последовал за ними. Внимания на злой шепот корня, убеждавшего его оставить эту затею и вернуться к делам пажа, он больше не обращал.

Колокольчик жалобно звякнул, прежде чем шут и Элизабет скрылись за тяжелой дверью. Куда она вела, Вольф не знал, потому замер в нерешительности. Пойти за ними? А если за порогом не еще один проход, а чьи-то покои? Что он скажет?

«Что заблудился», — тут же придумал он, потянув за ручку.

Ошибочность своего решения Вольф понял сразу — в глаза ударил свет, порыв теплого весеннего ветра взлохматил волосы. Застывшие посреди крошечного внутреннего садика Элизабет и шут повернулись на звук открывшейся двери.

— Ты! — выдохнула девчонка. — Это личный сад королевы Уты!

— Я... заблудился, — неубедительно соврал Вольф.

— Ты ведь паж?

Из-за бочки, в которой росло раскидистое тонкое деревце, выглянул мальчишка. На бледном лице выделялись только большие глаза, блестящие и живые.

Эрбпринц! Вот уж кого он не ожидал здесь увидеть. В такую удачу верилось с трудом.

— Паж, — подтвердил Вольф.

— Ты прислуживал герру Вальтеру. — Эрбпринц не спрашивал, а утверждал.

Выходит, действительно заметил?

— Герру Вальтеру? — Элизабет странно заулыбалась. — Это правда? Иди сюда, не держи дверь открытой!

Подходить Вольф не торопился, но все же сделал несколько неуверенных шагов. Его щеки горели, а сердце грохотало в груди так, что закладывало уши.

Элизабет уселась на каменную скамью, шут — на землю у ее ног.

— Так как тебя зовут? — спросила она.

«Помнит ведь, — подумал Вольф. — Наверняка помнит».

Почему люди в Грайхайме пытались заставить друг друга чувствовать себя неудобно, он пока не понимал, но точно знал одно: такие игры ему не нравятся.

— А тебя?

Напускная веселость сменилась раздражением — Элизабет поджала губы и прожгла его недовольным взглядом.

— Леонхарт Дитрихштейн, сын короля Райнхольда Дитрихштейна Первого, — представился эрбпринц.

Вольф удивленно уставился на него — о том, что знатные люди никогда не представлялись первыми, читал даже он.

Леонхарт наконец вышел из-за бочки с деревом и встал, сложив руки перед собой. На вороте и манжетах его темно-синей котты вилась золотая вышивка, на голове, ловя солнечные лучи, сверкал простой на вид обруч. Серое сюрко оттеняло синеву котты, из украшений эрбпринц носил только массивную фибулу с большим красным камнем, скреплявшую края плаща, — рубин держал в пасти лев.

— Вольф.

Леонхарт молчал, явно ожидая продолжения. Спохватившись, Вольф расправил плечи и добавил:

— Вольф фон дер Нордмарк.

— Ваша милость, — ввернула Элизабет.

— Что?.. — Вольф бросил на нее озабоченный взгляд.

— «Вольф фон дер Нордмарк, ваша милость», — повторила она. — Ты забыл, с кем говоришь? И поклонись, чего стоишь?

Он поклонился как сумел — скованно и неуклюже. Из-за замечания Элизабет загорелись уже не только щеки, но и уши, а шея начала нестерпимо чесаться.

— У маркграфа нет детей. — Леонхарт прищурился, будто что-то вспоминая. — Я уверен, что нет.

— Господин маркграф теперь опекает его, так сказала Грета. — Элизабет дернула шута за шапку, и колокольчики на рожках жалобно зазвенели.

— Сказала или ты снова подслушивала?

— Какая разница?

Вольф переминался с ноги на ногу, пытаясь справиться со смущением. Ему не нравилось, что о нем говорят так, будто его тут нет.

— Он спас твоего отца, — добавила Элизабет. — На охоте случилось что-то скверное, и он...

— Кусок мяса. Я слышал. — Леонхарт повернулся к Вольфу. — Твой отец был лекарем?

И почему их всех интересует одно и то же?

— Бабушка, — в очередной раз соврал Вольф.

— Женщина не может быть лекарем, — фыркнула Элизабет.

— Если не можешь ты, это не значит, что не могут другие, — выпалил Вольф, порядком уставший от ее замечаний.

Щеки девчонки покраснели от злости, она открыла рот, чтобы ответить, но, бросив настороженный взгляд на эрбпринца, смолчала. Шут боднул ее в колено.

— Спасти жизнь короля — это подвиг, — тихо сказал Леонхарт. — Рыцари мечтают совершить что-то подобное, чтобы заслужить признание и благосклонность.

— Я не знал, что передо мной король.

Да, он снова соврал, но сердцем чувствовал: эта случайная встреча может стать единственной и ему нужно понравиться бледному тощему мальчишке.

— Правда?

— Вранье! — не выдержала Элизабет. — Подумай сам! Ну как он мог не знать...

— Тебе следует чаще покидать Грайхайм, — сквозь зубы процедил Вольф. — В местах, откуда я родом, никто не знает, как выглядит король. Или ты думаешь, что в наших домах висят его портреты?

Он знал, что совершил непростительную ошибку, но сдержаться не смог. Эта девчонка пыталась разрушить все, к чему его готовили шесть лет, и совала свой крапчатый нос в дела, которые ее совсем не касались!

— Эрбпринц, он!.. — возмутилась Элизабет, вскочив со скамьи.

— Он прав, — серьезно кивнул Леонхарт. — А ты нарочно задеваешь его.

Шут заполз в аккуратно рассаженные кусты, колокольчики на его шапке жалобно звякнули. Воспользовавшись этой возможностью не продолжать ссору, Элизабет отступила и отвлеклась на спасение растений.

— Она хорошая, — неожиданно просто и искренне сказал Леонхарт. — Но к ней нужно привыкнуть. И позволь выразить тебе благодарность за спасение отца, Вольф фон дер Нордмарк. Если бы он погиб...

Его совсем еще юное лицо с застывшим на нем серьезным выражением выглядело странно. Казалось, перед Вольфом стоит взрослый, волею судеб запертый в тощем теле наследника короны. На дне его больших орехово-зеленых глаз затаилась совсем не детская печаль.

— Он все смял. — Вольф указал на кустарник, из которого Элизабет тщетно пыталась вытащить шута.

— Матушка расстроится, — выдохнул Леонхарт.

Подойдя к растениям, Вольф присел и приподнял стебель с фиолетовыми цветами. Не узнать его было сложно.

— Выживет. Нужно дать ему время, и он снова поднимется.

Леонхарт неожиданно присел рядом и поддел пальцем зеленый лист.

— Ты знаешь, что это?

— Шалфей, ваша милость, — объяснил Вольф. — В саду королевы я ожидал увидеть розы, но вижу лаванду, мяту...

— И синий зверобой.

Резко выпрямившись, Леонхарт выпалил:

— Матушка!

Элизабет перестала возиться с шутом и низко поклонилась, а Вольф медленно обернулся, готовясь к неминуемому наказанию.

О королеве Уте хагазуссы рассказывали, но никогда не упоминали ни о мягких чертах ее лица, ни о взгляде, который, казалось, прошивал насквозь.

— А ты, выходит, что-то смыслишь в растениях? — спросила она, внимательно разглядывая Вольфа.

— Как и моя королева, — ответил он, скованно поклонившись.

— И что ты думаешь о моем саде?

«Ловушка? Проверка?» — мысли в его голове походили на рой разъяренных пчел.

— Думаю, что моя королева выбрала шалфей вместо роз не просто так, — осторожно начал Вольф. — То, что я вижу здесь, можно использовать для приготовления лекарственных мазей и отваров, а лаванда сохраняет приятный запах одежды и белья. Это заставляет меня решить, что хозяйка сада печется о людях, а не о красоте кустов.

Леонхарт вглядывался в лицо матери, будто пытаясь понять, какое впечатление на нее произвели слова Вольфа, раньше, чем она произнесет что-то вслух. Шут улегся на землю у ее ног и играл с подолом платья.

— Я бы хотела познакомиться с твоей бабушкой. Жаль, что ее уже нет среди нас.

Слова ударили больно — прямо в грудь. Вольф сжал кулаки и опустил голову, что могло выглядеть глубокой печалью, но на самом деле его душила собственная ложь. Бабушка! Ну как же! Что бы сказала королева, узнав, что он рос с двумя склочными хагазуссами, обучившими его взывать к мертвым?

— Мне тоже жаль, — прохрипел он, не поднимая глаз.

— Можешь приходить сюда когда захочешь, эти знания не должны пропасть даром. Я рада, что Ансельм наконец дождался действительно достойного ученика.

Мягкое, едва ощутимое касание к плечу. Будь его воля, Вольф потянулся бы навстречу словно избитый пес, но не посмел. Нежность королевы била без промаха — прямо туда, где осталась зияющая дыра, некогда занятая продавшей его матерью.

— Отец рассказал вам? — спросил Леонхарт, явно не понимавший, как важна для Вольфа беседа с королевой. — И о том, что он спас ему жизнь?

— Обо всем, — коротко ответила та. — Но я все равно приятно удивлена. Однако Хильдебранд придет в ярость, если паж задержится здесь.

Услышав имя наставника, Вольф встрепенулся. Сейчас ему наверняка следовало заниматься чем-то другим. Интересно, пожалуется ли Бранду Вальтер?

— Ступай, — мягко велела королева Ута. — Элизабет, милая, твое платье испачкано, нам следует...

Медленно отступая к двери, Вольф не сводил взгляда с Леонхарта, а тот, задумавшись, глядел себе под ноги и хмурил светлые брови.

«Сурдри будет мной доволен, — думал Вольф, пока бежал по темному переходу замка. — Интересно, я сумел понравиться эрбпринцу и королеве?»

Терзаемый догадками и сомнениями, он вошел в покои господина, даже не постучав. Тот, впрочем, не обратил на это никакого внимания. Вместо ожидаемого выговора Вальтер пнул корзину с грязным бельем и приказал:

— Отнеси это прачкам. И пусть поторопятся, эта одежда нужна мне как можно скорее.

Вздохнув, Вольф схватился за плетеную ручку и потащил корзину к порогу.

— Выглядишь подозрительно довольным, — заметил Вальтер. — Что-то случилось?

— Нет, господин, — соврал Вольф. — Совсем ничего.

Глава 8

Как прачки не лишались чувств в этом влажном пекле, Вольф не понимал. Ему хватило нескольких шагов, чтобы начать давиться смрадным воздухом, а краснолицые крупные женщины преспокойно ворочали белье в исходивших паром бочках и успевали переругиваться. Они с легкостью поднимали мокрые плащи, выкручивали их и бросали в бадьи с ледяной водой, словно те ничего не весили.

Неловко развернувшись, Вольф врезался в бочку и тут же услышал гневный окрик:

— Осторожнее! Если прольешь, я вылью остатки мочи тебе на голову!

Высокая крупная женщина утерла пот со лба и кивнула на корзину:

— Чье это?

— Герра Вальтера фон... Фон... — Вольф запнулся и замолчал.

— Фон Зильбера, — подсказала она. — Узнаю его вещи по пятнам на рукавах. Передай ему, чтобы он прекратил вытирать ими столы, вино и жир почти невозможно отстирать. Неряха! Неудивительно, что отец вышвырнул его из родового замка.

— Прекрати, Марта, — прошипела совсем юная девушка, размешивавшая большой деревянной палкой залитую кипятком одежду. — Ты ведь говоришь с его пажом!

— И что? Пусть передаст господину, что в следующий раз я приволоку его сюда и заставлю отстирывать каждое посаженное им жирное пятно.

Глядя на Марту, Вольф не сомневался, что она способна на это.

— Пойдем. — Молодая прачка взяла его за плечо и потащила к выходу из душной постройки, примыкавшей к кухне. — Не слушай ее. На самом деле Марта так не думает.

«Она меня за дурака держит?»

— Ты Анна? — догадался Вольф.

— Откуда знаешь? — удивилась девушка.

— Ты единственная, кому может предназначаться послание герра Вальтера.

Смутившись, Анна вытолкнула его за дверь и вышла следом, а затем схватила за локоть и потащила за угол, туда, где их не могли увидеть ни стражники, ни прачки, таскавшие корзины с бельем.

— Никому об этом не говори, — взмолилась она, склонившись к лицу Вольфа. — Понял? Никто не должен знать, что твой господин передает мне что-то. Особенно Марта.

— Почему? — удивился Вольф.

Вальтер не просил передать ничего особенного, просто предупредить о своем вечернем визите, но девушка выглядела так, будто ее могли казнить за это.

— Он рыцарь! — выдохнула Анна с таким видом, будто это все объясняло.

— Ну и что?

Она выпрямилась и смерила его странным взглядом, прежде чем спросить:

— Ты рос не в Грайвенбурге, верно? Деревенский?

Вольф неопределенно пожал плечами и ответил:

— Меня привез король. Вчера.

— Ах, мальчишка с охоты! — Анна закивала. — Мы все уже слышали эту историю.

Ну конечно. Есть ли в замке хоть кто-то, до кого она не дошла?

— Раз так, то послушай меня, паж: никогда не болтай о поручениях своего господина. Тем более когда они касаются женщины. Честь рыцаря должна оставаться незапятнанной. К тому же вдруг об их встречах узнает ее муж?

Вольф окончательно перестал что-либо понимать.

— Зачем замужней женщине встречаться с герром Вальтером? — осторожно спросил он.

Анна снова смерила его странным взглядом.

— Просто скажи, что он велел передать. — Она вздохнула. — Ты еще совсем ребенок.

Насупившись, Вольф нехотя повторил слова Вальтера и проводил Анну взглядом, когда та скрылась за углом стирочной. И что в этом послании такого, чего он не смог понять?..

Что делать дальше, он не знал, потому поплелся в Гнездо пажей в надежде отыскать Бранда или кого-то из мальчишек. Едва войдя в палас, Вольф увидел торопящегося куда-то Конрадина.

— Эй! Погоди!..

— А вот и ты! — Мальчишка вцепился в рукав котты Вольфа и потащил его за собой. — Хромой Бранд снова будет орать, если мы не поторопимся. Я искал тебя, но даже герр Вальтер не знал, куда ты подевался.

— Я относил грязное белье в стирочную.

И Вальтер об этом прекрасно знал. Почему он не сказал об этом Конрадину, Вольф догадывался: возможно, рыцарю просто нравилось усложнять чужим пажам жизнь.

— Так вот почему от тебя несет мочой, — с пониманием откликнулся мальчишка, увлекая его в темный переход. — Если честно, прачек я боюсь куда сильнее, чем стражей или Хромого Бранда.

Вольф полностью разделял его мнение, но ничего не ответил — признаваться в собственных страхах было неприятно, да еще едва знакомому мальчишке.

— Старый шпильман спустит с нас шкуру, — пробормотал Конрадин, толкая тяжелую дверь. — Входи, ну же!

Вольф переступил порог в спешке, успев только открыть рот, из которого так и не вырвалось удивленное «Шпильман?».

— Я передам Бранду, что двое его птенчиков не считают себя обязанными вовремя являться на занятия, — прохрипел высокий худощавый мужчина с одутловатым лицом. — Сядьте рядом с остальными! Быстрее!

Послушно усевшись прямо на холодный пол небольшого зала, Вольф втянул голову в плечи и стал глазеть на уродливую коробку со струнами в руках шпильмана. Подобного он прежде не видел, но чувствовал, что ничем хорошим занятие не закончится.

— Ты, толстый! Подойди.

Ито тяжело поднялся и подошел к шпильману. Тот протянул ему инструмент и смычок, изогнутый в форме лука.

— Играй.

Вольф напряженно наблюдал за тем, как Ито прижал инструмент к плечу, как поднял смычок, как приложил его к струнам...

Слух резанул ужасный звук, напоминавший крик раненой птицы. Пажи схватились за уши, шпильман же угрюмо наблюдал за тщетными попытками Ито извлечь из инструмента хотя бы один нефальшивый звук.

— Ужасно! Фидель^[30] страдает в твоих руках! Продолжай, — велел он.

То, что издавал инструмент, не было похоже на музыку даже отдаленно. Вольфу казалось, что с такими воплями должно умирать животное, и не просто умирать, а корчиться в агонии.

— Второй год ты терзаешь и меня, и инструмент, толстяк! Клянусь, твои уши должны были расти на заднице!

Резко встав со стула, шпильман схватил еще один смычок и хлестко ударил Ито по мясистому бедру. Тот взвизгнул, фидель в его руках издал тошнотворный скрип и наконец замолчал.

— Иди на место! Безобразно, просто безобразно, будь ты проклят!

Пажи молчали и старались стать незаметнее, пока шпильман обводил их строгим взглядом подернутых дымкой глаз. Ито едва не рыдал — давился всхлипами, пряча глаза. Вольф же, заразившись общим напряжением, почувствовал, как взмокли ладони.

— Ты! Да, лохматый. Подойди.

Конрадин издал жалобный стон и мягко похлопал Вольфа по колену, словно провожая на свидание с палачом. Взгляд шпильмана, казалось, пытался пробуравить его насквозь.

— Знаешь, что это? — грубо спросил он.

Вольф взял инструмент и покачал головой.

— Фидель. Он должен петь в твоих руках, мальчишка. Петь так, чтобы родовитые господа испытывали наслаждение, а дамы краснели и мечтали о любви. Прижми его к себе. Не так! — Дернув фидель, шпильман приложил его к груди Вольфа. — Пальцы на гриф. Пальцы на гриф!

Хлесткий удар смычком обжег бедро. Удивительно, но на некогда красивом лице учителя не появилось удовлетворения. Его черты исказила мука, будто каждое неправильное прикосновение к инструменту причиняло ему такую же боль.

— Не смей драть струны смычком. Ты должен касаться их с нежностью, понятно? Фидель — это женщина. Будешь груб — завизжит. Будешь мямлить — не ответит. Найди в себе мужество и извлеки из него хотя бы один достойный звук!

Напоминать, что он впервые держит инструмент, Вольф не стал — бесполезно. Он послушно поднял смычок, прикрыл глаза и подумал: «Ну, опозориться сильнее, чем опозорился Ито, все равно не выйдет».

Фидель не просто завизжал, он заорал так, что даже шпильман закрыл уши. Казалось, кто-то заживо сдирает с кошки шкуру. Вольфу хотелось провалиться сквозь землю, но он продолжал «пилить» инструмент смычком.

— Музыка должна заставлять людей плакать! Плакать, а не блевать! — перекрикивая уродливые нестройные звуки, рявкнул шпильман. — Весь твой благородный род перевернулся в гробу от стыда, мальчишка! Прекрати истязать инструмент!

Вольф опустил смычок. Наступившая тишина казалась настоящим блаженством.

— Я никогда прежде не играл, — все же сказал он, но эти слова прозвучали не как оправдание, а как вызов.

— О, да что ты? А то мы не поняли. — Шпильман вырвал фидель из рук Вольфа и приложил к своей груди. — Вам, щенкам, порожденным семенем знатных господ, все это кажется глупостью. Вы никогда не поймете, что такое искусство!

Он вскинул смычок, приложил его к струнам, изящно отвел локоть и...

Вольф приоткрыл рот и замер. Шпильман не просто играл, он творил настоящую музыку — красивую, стройную, немного печальную. По коже побежали мурашки, а волосы на затылке зашевелились. Остальные пажи наблюдали за учителем без удивления — похоже, видели подобные выступления и раньше. Но даже на лице Готфрида появилось что-то напоминавшее уважение.

Оборвав мелодию, шпильман опустил инструмент и бросил:

— Вы, неспособные создать ничего прекрасного, будете напиваться на пирах, бросая кости в таких, как я. А мы вынуждены развлекать вас, и все, что нам за это светит, — «собачьи похороны». Убирайтесь отсюда!

— Но, Шперлинг... — начал было один из пажей, за что тут же получил удар смычком по плечу. — Ай!..

— Пошли вон! — заорал шпильман.

Вольф первым выскочил из малого зала, но дальше по переходу не побежал, решил дождаться Конрадина — единственного, кто мог посвятить его в тяжелую жизнь пажа и объяснить, когда и куда следует идти.

— Шперлинг совсем свихнулся!.. — выдохнул Конрадин, захлопнув за собой дверь. — Он и прежде орал, но никогда не выгонял нас так быстро.

— И часто с ним такое? — осторожно уточнил Вольф.

— Каждый раз, когда он вспоминает о своем прошлом.

Они медленно пошли по переходу. Топот остальных пажей, убежавших вперед, эхом отдавался от стен.

— Ты ведь не знаешь, да? — Конрадин заложил руки за спину и продолжил: — Шперлинг был самым известным шпильманом королевства. И говорят, от его красоты женщины лишались чувств.

— С трудом верится, — пробормотал Вольф.

— Люди Светочи не любят шпильманов. — Конрадин понизил голос до шепота. — Поэзия и музыка — это хорошо, но вот если ты зарабатываешь ими на хлеб... В Вечных Манускриптах написано, что от плясок до греха один шаг.

— И ты веришь в это?

— Не знаю. Отец говорит, что нужно верить.

До того как из-за Завесы полезли твари, Иные часто собирались за длинными столами под курганом, пили, ели, распевали песни и плясали. Они точно не видели в этом ничего плохого, так почему видят люди Светочи?

— А что такое «собачьи похороны»? — спросил Вольф.

— Где ты жил, если не слышал о таком?

— Далеко.

— В глуши, да? — Конрадин с важным видом кивнул, будто действительно что-то понял. — «Собачьи похороны» — это когда тебя хоронят не на освященной благодатью Светочи земле двора мертвых, а просто бросают в ров или еще куда. Это наказание.

— За что? — Вольф силился понять, но никак не мог.

— За плохую жизнь. За пляски, за продажу собственного тела... — Конрадин густо покраснел. — Таких женщин тоже не хоронят во дворе мертвых. Как и шпильманов, и могильщиков, и палачей...

— Но разве палачи не исполняют решение суда или короля? — удивился Вольф.

— Да, но... Не знаю, говорю то, что слышал от отца и няньки.

Они в молчании спустились по лестнице и вышли из паласа. Вольф плелся за Конрадином, все размышляя о злом шпильмане, о «собачьих похоронах» и о том, как все это происходит прямо под носом у такой доброй матери народа, как королева Ута, и у такого короля, как Райнхольд.

Они повернули за стирочной, а затем обошли еще одну низкую хозяйственную постройку. За ней, упираясь в стену, окружавшую верхний двор Грайхайма, от взора господ была спрятана утоптанная площадка, засыпанная грязной соломой. В центре стояло странного вида уродливое пугало с палками вместо рук.

Пажи расселись на опасно накренившемся деревянном ограждении и болтали, размахивая руками. Конрадин вздохнул и прошептал:

— Ненавижу эту часть дня.

— Здесь нужно драться, верно? — Вольф вытянул шею, разглядывая площадку. — Почему тебе это не нравится? Разве ты не хочешь стать рыцарем?

— Отец хочет. А я... — Опустив голову, Конрадин замолчал.

— Эй, сирота! — крикнул Ито, слишком веселый для того, кого только что избили смычком фиделя. — Готовься быть втоптанным в грязь!

Сперва Вольф не понял, что угрожают ему. Сиротой он считал себя с детства, с того самого дня, как Герда увела его из Альтфурта. Для него это слово не значило ровным счетом ничего, но для пажей, детей маркграфов и герцогов, единственным мерилом достоинства было то, как близок к королю твой отец, — это Вольф уже заметил.

Он без страха подошел ближе и остановился лишь тогда, когда деревянное ограждение преградило путь, упершись в живот.

— Хочешь сразиться?

— Поглядите, подкидыш умеет разговаривать! — Оглянувшись на приятелей, Ито пытался заручиться их поддержкой. — Как думаете, Железный Эйрик позволит поколотить его или сжалится, увидев, какой он тощий?

— А ты, я вижу, ешь за двоих, — безразлично бросил Вольф. — Рыцарь, которому ты прислуживаешь, знает, что ты его объедаешь?

Побагровев, Ито прорычал:

— Посмотрим, как ты заговоришь, когда через пару лет я превращусь в могучего мужа, а ты так и останешься тощим и немощным!

— Если ты в кого и превратишься, то в борова, который от каждой царапины визжит так, будто его кастрируют.

Увернуться от кулака оказалось легко. Слишком часто он пропускал удары Бальдра, слишком много времени провел на похожей площадке под курганом, валяясь в грязи и умоляя цверга перестать пинать его, словно беспомощного щенка. Вольф схватил Ито за пухлое запястье и с такой силой вывернул ему руку, что тот действительно завизжал. Пажи повскакивали с насиженных мест, но на помощь толстяку никто не кинулся.

— Отпусти! — вопил Ито, тщетно пытаясь вырваться. — Я расскажу отцу, я...

— Прекратить! Немедленно!

Лишь услышав гнусавый низкий голос, Вольф разжал пальцы и позволил толстяку отпрянуть, прижав руку к груди. В больших светлых глазах Ито он увидел не просто неприязнь, а ненависть, еще детскую, но от того не менее обжигающую.

Невысокий коренастый господин, прервавший толком не начавшуюся драку, встал напротив Вольфа и окинул его оценивающим взглядом.

— Новый птенчик Хильдебранда? В том, чтобы калечить толстяка, чести нет. Дитмар, подойди!

Юнец с уже пробившейся щетиной лениво соскользнул с ограждения и встал рядом с наставником. Вольф посмотрел на него, оценивая разницу в росте и сложении.

— Я раздавлю его, герр Эйрик, — насмешливо бросил Дитмар.

Он не выглядел злым. Лицо — открытое и простое, взгляд прищуренный, а тело расслабленное. Вольф не испугался. Наоборот, внутри заворочалось то, что несколько лет упорно пытались пробудить в нем цверги, — азарт битвы. Он ловко перелез через ограждение и подошел к Дитмару, продолжая буравить его взглядом снизу вверх. Да, крупный, но слишком верит в победу только потому, что выше ростом.

— Боритесь, — велел Железный Эйрик, отступая.

Дитмар ожидаемо попытался обхватить Вольфа, чтобы повалить, но тот юркнул под его руку и сделал подсечку, от которой, в свою очередь, противник умело ушел.

Кружа по площадке, Вольф оценивал движения Дитмара. Тот явно был обучен какому-то хитрому виду борьбы^[31], о котором цверги не имели понятия, но это не особо помогало: скованный неведомыми правилами, Дитмар делал нелепые выпады, напоминавшие скорее танец. Правда, сколько бы Вольф ни пытался опрокинуть противника, у него не получалось: более взрослый и тяжелый, Дитмар умудрялся сохранять равновесие.

— И долго вы собираетесь этим заниматься? — раздраженно крикнул Эйрик. — Дитмар! Рыцарь борется, а не кружит врага в танце!

Поморщившись, Дитмар перешел в наступление. Вольф ждал кулака в лицо, потому не увернулся от странного удара ребром ладони по шее. Задохнувшись, он попятился, захрипел. Дитмар попытался схватить его за ворот котты, но Вольф опять юркнул под его руку — и тут же поскользнулся на смешанной с грязью соломе. Чудом не рухнув лицом в землю, он хотел было отскочить, но Дитмар схватил его за пояс и ударил кулаком меж лопаток. От места удара расползся жар, капли пота покатились по лбу, заливая глаза. Тяжесть чужого тела навалилась на спину, вынуждая либо упасть, либо тащить Дитмара на себе.

«Не могу проиграть. Не могу проиграть», — мысль забилась в объятом злостью разуме Вольфа.

Он вспомнил все: и темных альвов с их клинками, и цвергов с кулаками, напоминавшими молоты, и встречу с тварями, едва не задравшими его в лесу. Желание затянуть гальдр стало нестерпимым. Вольф мог победить, мог превратить тело противника в собственное оружие, но тогда он выдаст себя, предаст доверие Иных.

Собрав остатки сил, он извернулся, скидывая с себя Дитмара, упал на спину, а когда противник снова навалился на него, впился зубами в соленую от пота шею и одновременно как мог сильно надавил коленом на его пах. Дитмар взвизгнул и дернулся, но Вольф не разжал зубы. В рот попала мерзкая на вкус кровь, и лишь удар ладонью по уху заставил его глухо застонать и расслабить челюсти. Дитмар прижал его голову к земле и, тяжело дыша, прохрипел:

— Ты ответишь за это, крысеныш...

— Слезай с него, — почти скучающим тоном потребовал Эйрик. — Ты вдвое больше этого птенца, Дитмар, видит Светоч, этот бой — просто жалкое зрелище.

Приподнявшись на дрожащих руках, Вольф сплюнул смешанную с чужой кровью слюну и поднял голову, стараясь разглядеть наставника. В глазах все плыло, вместо одного Железного Эйрика он увидел двух.

— Неплохо, птенчик. Когда на кону стоит твоя жизнь, хороши любые средства.

Похвала заставила его замереть. «Неплохо»? Но ведь он проиграл...

Эйрик схватил Вольфа за ворот котты, поставил на ноги и, придерживая за плечо, обвел взглядом притихших пажей.

— Драться нужно до последнего, ясно? — спросил он. — Даже если у вас нет шансов. Кто знает, может, вам повезет и враг окажется таким же неумелым, как юнкер^[32] Дитмар.

Робкие смешки ласкали слух. Вольф ухмыльнулся, утер рот и попытался расправить плечи, но тут же охнул — спина отозвалась болью.

— А теперь разбирайте мечи и начинайте колотить герра Чучело! — рявкнул Железный Эйрик. — Быстро!

Прихрамывая, Вольф направился к сваленным деревяшкам. Нагнавший его Конрадин восхищенно прошептал:

— Ты почти победил Дитмара!

— Почти, — прохрипел Вольф, вытаскивая из кучи неожиданно тяжелый деревянный меч. — Но не победил.

— Теперь Ито не посмеет смеяться над тобой.

— Пусть смеется. И он, и другие. Однажды я стану лучше, чем они.

Конрадин не ответил. Прежде чем начать колотить чучело, Вольф заметил нескольких мужчин, стоявших поодаль. Двое — точно стражники, в старике он узнал Ансельма, а в окруженной ими фигуре — короля Райнхольда. Он внимательно наблюдал за тем, что происходило на площадке, и напряженно хмурился.

* * *

Чего Вольф точно не хотел, так это возвращаться в стирочную, но у Бранда на этот счет были свои планы. Он пришел к площадке в конце занятий с Железным Эйриком, согнал пажей, словно утят, и повел прямо к стоявшей в дверях Марте.

— Грязную одежду бросайте в корзину, чистую подаст Анна, и не смейте толпиться! — командовала прачка, оглядывая взъерошенных потных мальчишек. — Сперва оруженосцы!

Толпа юнцов потеснила пажей, вынудив их отступить от двери и растянуться в нестройную очередь. Вольф понимал, что впереди купание. Он успел забыть, как его мыла мать, но реку неподалеку от госпожи помнил прекрасно, как и наполненную горячей водой бочку, в которой хагазуссы заставляли его мыться зимой. Единственное, что пугало его сейчас, — краснолицая Марта, грозно глядевшая на каждого мальчишку, исчезавшего за дверью стирочной.

— Ненавижу... — пробормотал Конрадин, стягивая с себя котту.

— Почему? — удивился Вольф. — Стесняешься?

Иные вместе купались в реке, вид человеческого или нечеловеческого тела не вызывал в нем никаких скверных чувств.

Конрадин же покосился на него и бросил:

— Увидишь сам.

Пока они ждали, Готфрид едва не подрался с одним из мальчишек постарше, пытаясь пролезть первым, за что получил удар под дых. Вольф так и не понял, с чего пажи грызутся за место в очереди, словно псы за кость, потому спокойно стоял в хвосте и ухмылялся, наблюдая за позеленевшим лицом Готфрида, которого, казалось, вот-вот вырвет.

— Мы последние, — простонал Конрадин, когда паж перед ними вошел в стирочную. — Нужно было бежать быстрее.

— Ты торопишься? — Вольф, уже стянувший с себя все, кроме брэ, с наслаждением разминал плечо, онемевшее от долгого сражения с герром Чучелом.

Конрадин насупился и отвернулся.

Бранд, сидевший на скамье у бочек с мочой, задремал, уронив голову на грудь. Освободившиеся пажи убегали в палас, торопясь не то в Гнездо, не то на помощь своим геррам.

— Не задерживай, — буркнула Марта, подтолкнув Вольфа в спину. — Иди туда, в каморку.

Внутри все еще неприятно пахло, но горячего пара стало куда меньше, чем днем. Вольф прошел меж бочек и лоханей и откинул влажную простыню, отделявшую каморку для купания от места для стирки. Рядом с высокой кадкой стояла уставшая Анна — ее лицо облепили влажные волосы.

— Только не упади. — Она указала на мокрую и скользкую на вид скамью, подставленную к кадке. — Сегодня уже двое едва не расшибли головы.

Вольф с готовностью снял брэ и бросил их в корзину вместе с остальной одеждой. Взобравшись на скамью, он уже хотел перекинуть ногу через бортик, как вдруг заметил на поверхности воды мерзкие белесые хлопья.

— Что это? — Он скривился.

— Мыло, — отмахнулась Анна. — Полезай, вода и так остыла.

И тут Вольф понял: воду после оруженосцев и других пажей не меняли, потому она и походила на стоячее болото, покрытое плесенью.

— Я не стану! — выпалил он, слезая со скамьи.

— Стой, вернись!.. — крикнула Анна.

Но он уже бежал к выходу из стирочной, морщась от отвращения. Марта поймала его за локоть. Вольф тяжело дышал, его лицо пылало от гнева.

— Куда ты собрался? — Прачка как следует встряхнула его. — Еще и голый!

— Вода грязная! — крикнул Вольф.

— А ты думал, что ради тебя станут таскать еще десять ведер? — Проснувшийся Бранд подошел ближе и укоризненно посмотрел на него. — Вернись к кадке и смой с себя пот после занятий.

— В такой воде я лишь сильнее испачкаюсь!

— Конрадин, иди, — приказал Бранд.

Вольф проводил приятеля взглядом и хотел было высказать все, что думает о таком «купании», как вдруг мир перевернулся. Мгновение назад он стоял на ногах, а теперь валялся в жидкой грязи у порога стирочной, а Бранд хмуро нависал над ним. Он ждал чего угодно — удара, оплеухи, пинка под ребра, но вместо этого господин пажей подхватил его под мышки и начал возить по грязи, натоптанной мальчишками, время от времени макая туда даже его растрепанные волосы. Закончив, Бранд выпрямился и спросил:

— Теперь ты достаточно грязный?

Почти ослепнув от ярости и унижения, Вольф кое-как поднялся на ноги и стоял столбом у порога до тех пор, пока Конрадин не выскочил на улицу. Не поднимая головы, он снова вошел в стирочную, затем — в каморку для купания, забрался на скамью и залез в жижу, вонявшую псиной и чужим потом. Анна подала ему такое же вонючее мыло, облепленное волосами, и Вольф тер себя им до тех пор, пока кожа не покраснела. Ткань, которой покрыли грубое дно кадки, превратилась в осклизлый ком и цеплялась за ноги.

Закончив с телом, Вольф набрал в грудь воздуха и окунулся в уже холодную воду с головой. В какое-то мгновение ему показалось, что его вырвет прямо в кадку, но он сумел проглотить подступившую к горлу тошноту и смыть грязь с волос.

Подавая ему чистую одежду, Анна смотрела в пол. Вольф горел от стыда — она наверняка видела, как поступил с ним Бранд.

— Спасибо, — прохрипел он и быстро вышел из каморки, на ходу натягивая нижнюю рубаху.

— Герр Вальтер ждет тебя, — бросил Бранд. — Ты должен прислуживать ему во время вечерней трапезы.

Вольф расправил плечи, посмотрел ему в глаза и как мог почтительно ответил:

— Да, господин.

А про себя подумал: «Однажды ты заплатишь за это».

Глава 9

Не так уж много дней потребовалось Вольфу, чтобы привыкнуть к порядкам Грайхайма, вот только «привыкнуть» не значило «смириться». Когда-то ему казалось, что хагазуссы не дают ему свободы, но, примерив роль пажа, он понял, что в Грюневальде жил счастливо и праздно.

Пажей считали прислугой, мальчишками на побегушках: любой господин мог остановить Вольфа в переходе и потребовать отнести кому-то свиток или передать устное послание. Они чистили абтритты и ночные горшки, а провинившихся Хромой Бранд отправлял к выгребной яме — вычерпывать дерьмо лопатами. А вот с герром Вальтером Вольфу повезло: от других мальчишек он слышал, что порой рыцари обращаются с пажами как с грязью, бьют по поводу и без.

Юнцы, еще вчера выполнявшие те же унизительные обязанности, принимались издеваться над пажами, едва перейдя в оруженосцы: подстерегали их в переходах и пугали, чтобы мальчишки роняли подносы или горшки, а иногда колотили забавы ради.

К середине хойманота^[33] Вольф забыл, что такое ходьба, — он только и делал, что бегал. Если позволял себе замедлиться, получал тумаки или от герров, которых видел впервые в жизни, или от Бранда, если не повезло на него нарваться. Он все еще часто терялся в переходах паласа, а когда его отправляли искать кого-то в нижнем дворе, мог плутать меж сараев и домов слуг до темноты, пытаясь найти нужного человека.

Живя в доме под госпожой, Вольф привык к особым свечам Хеды — с рассветом она ставила на стол одну из них и зажигала, а по зарубкам на воске определяла течение времени. Грайхайм же жил под звон колоколов часовни: несколько раз в день те звонили, сообщая жителям замка о том, что наступил полдень, или о том, что пора заканчивать работу. В первом часу^[34] просыпались пажи, в третьем — герр Вальтер, а в шестом Вольф бежал в зал для пиров, чтобы прислуживать ему во время трапезы.

Каждый раз, подливая в кубок Вальтера вино, Вольф бросал осторожные взгляды на высокий стол и иногда замечал, что эрбпринц тоже смотрит на него. Однажды Леонхарт даже махнул ему рукой, а королева Ута, заметив это, мягко улыбнулась и повторила жест сына, будто они втроем разделяли какой-то общий секрет и обменивались тайными знаками. Никто ничего не сказал им — ни король, ни Сурдри, продолжавший делать вид, что Вольфа в Грайхайме нет.

К сожалению, в сад королевы Вольф больше не заглядывал — занятия с Железным Эйриком и обслуживание покоев Вальтера выматывали его настолько, что, возвращаясь в Гнездо, он падал на тюфяк и сразу засыпал, так крепко, что однажды не заметил мышь, родившую мышат в соломе. Зато на следующий день ее заметил Бранд и заставил пажей потратить целое утро на поимку грызунов и их безжалостное погребение в дыре абтритта.

После очередного мучительного пробуждения и умывания ледяной водой Вольф стоял у покоев Вальтера. Моргая, он начал дремать, а в конце концов просто привалился к стене и закрыл глаза, мечтая еще хотя бы раз выспаться под сенью госпожи. Войти Вольф не пытался — из-за двери доносился женский смех. Обычно женщины Вальтера уходили до рассвета, но эта «дама сердца» задержалась, чем испортила весь распорядок дня.

О появлении в переходе шута сообщили колокольчики. Вольф с трудом открыл глаза и стал наблюдать за тем, как мальчишка крадется в полумраке, явно собираясь его напугать.

— Я тебя вижу, — предупредил Вольф.

Шут мотнул головой, разочарованно замычал и приблизился, уже не таясь. В больших глазах сверкало любопытство, но ни одной искры рассудка Вольф в них не разглядел. На груди пестрой котты темнели пятна, некогда белые манжеты превратились в посеревшие лохмотья. Мальчишка выглядел запущенным, неухоженным.

— Что тебе нужно?

Ответа Вольф, конечно, не получил. Вместо этого шут уткнулся лбом в его грудь и начал гулить, цепляясь влажными пальцами за его руки.

— Почему ты мокрый? Фу, не надо!..

Шут напоминал Вольфу его самого в детстве: те же звериные повадки, странные звуки вместо слов, вот только ему повезло встретить Герду, а судьба шута изменится вряд ли. Мысли о прошлом резко сменились воспоминаниями о Псе, сердце противно заныло.

Из покоев Вальтера вышла босая девушка в наброшенном на плечи темном плаще. Сам рыцарь привалился плечом к стене и с нежностью провел большим пальцем по подбородку очередной возлюбленной.

— Проведи ее через кухню, — велел он. — Вас никто не должен увидеть.

— Если вы хотели, чтобы ее никто не увидел, следовало закончить до первого часа, — проворчал Вольф. — Сейчас на кухне полно людей.

Пошатнувшись от легкого подзатыльника, он поджал губы и продолжил буравить Вальтера недовольным взглядом, но тот лишь сладко улыбался.

— Паж, — наигранно вздохнул рыцарь. — Никак не научится говорить с господином уважительно.

— Но ты ведь его перевоспитаешь? — игриво спросила девушка.

— О, можешь не...

Слушать воркование голубков Вольф не собирался, потому оттолкнул шута плечом и, дернув девицу за плащ, быстрым шагом направился к лестнице. Наказания он не боялся: все, что до сих пор позволял себе Вальтер, — подзатыльники и почти нежные насмешки. Если бы рыцарь собирался его пороть, то сделал бы это давно, но вместо этого вел себя как до безобразия распущенный старший приятель.

На первом этаже паласа им пришлось спрятаться в темной нише, чтобы не столкнуться с совершавшими обход стражниками. После нескольких бесед с Вальтером Вольф узнал, зачем к тому приходят женщины и почему так важно выводить их из Грайхайма незамеченными. Эти подробности открыли Вольфу еще одну сторону человеческой жизни, и она ему не понравилась.

В переходе между паласом и кухней никого не оказалось, а за кухарок Вольф не переживал — те знали куда больше, чем им полагалось, и уже привыкли к женщинам в дорожных плащах, спешащим прочь. Лишь выйдя на улицу, девица скинула с головы капюшон и, изобразив легкий поклон, бросила:

— Спасибо за помощь, паж.

— Я тебя раньше не видел? — Вольф вглядывался в мелкие черты ее лица и хмурился.

— Ты приносил мне послания от герра Вальтера. Туда, в нижний двор.

— Дочь кузнеца?

— Ты спрашиваешь так, будто передаешь послания многим девушкам и уже запутался! — Она рассмеялась было, но, поняв, что оказалась права, выдохнула: — Ах вот как?!

Пока она торопливо шла к лестнице, плащ развевался за ее спиной, и Вольф вспомнил о хагазуссах. Вины он не испытывал: девушка сама догадалась, что герр Вальтер звал в свои покои не только ее. В конце концов, однажды это должно было произойти — рано или поздно до нее дошли бы слухи и сплетни, которыми полнился Грайхайм.

Развернувшись, Вольф уперся носом в чью-то шерстяную котту. Вскинув голову, он увидел нависшее над ним лицо Сурдри — не истинное, а стариковское. В его глазах вспыхивали и гасли озорные рыжие искры.

— Подрастающий сейдманн. Как тебе замок?

Он говорил так, словно Вольф прибыл в Грайхайм только затем, чтобы таскать горшки герра Вальтера. Неужели он позабыл и о Завесе, и о тварях, которых с трудом сдерживали Иные?

— Замок?.. — прошипел Вольф. — Ты... Ты!..

— Бросил тебя, я знаю. Но ты должен был освоиться. Привыкнуть к здешним порядкам, занять свое место... — Сурдри отмахнулся от разговора, который был ему неинтересен. — И ты успел познакомиться с эрбпринцем, верно?

— Откуда ты знаешь?

— Я Светлейший из альвов, сейдманн, неужели ты думаешь, что от меня укроется хоть что-то?

Вольф так и думал.

Отступив на шаг, Сурдри прислонился спиной к стене и сложил руки на груди. Поза совершенно не вязалась с внешностью старика, но быть раскрытым он явно не боялся.

— И как тебе Леонхарт?

Пожав плечами, Вольф нехотя ответил:

— Просто мальчишка. Добрее, чем я думал.

— Пошел в мать, — кивнул Сурдри. — Райнхольд тоже кажется слишком мягким, но будь так, давно бы склонился под давлением эвантийских псов. О, чего только они ему не предлагали: и помощь в подавлении восстаний князей-избирателей, и золото, и удивительное оружие... Второй Свет каждый день вьется вокруг него, напоминая о необходимости принять благословение Светочи, но король сопротивляется. Пока.

— Что это значит?

— Сейчас это не должно тебя волновать, — отрезал Светлейший. — Твоя задача — сблизиться с эрбпринцем. Сколько раз вы виделись?

— Один.

— Один?! — Седые брови Сурдри приподнялись. — Ты должен был стать его другом!

— Возможно, мы бы виделись чаще, не будь я занят чисткой абтриттов! — возмутился Вольф.

— Кусаешься? Отлично. Король хочет, чтобы ты кусался. — Светлейший усмехнулся. — Ты еще не слышал, верно? Райнхольд присматривается к тебе. Ты кажешься ему надежным, в отличие от детей герцогов, впитавших желание забраться повыше с молоком матери. А еще ты напоминаешь ему старого друга, так рано покинувшего этот мир.

Поразмыслив, Вольф вспомнил:

— Гебхарда.

— Именно, — самодовольно усмехнулся Сурдри. — Невосполнимая утрата! Особенно для Иных, ведь это мы потратили много лет на его воспитание.

Вольфу не понравилось, что Светлейший говорит о погибшем сейдманне словно о сломавшейся вещи.

— Единственный сын короля с рождения окружен прихлебателями и лжецами, — продолжал Сурдри. — Короля, который смеет говорить «нет» Эвантии. Разумеется, Райнхольд хочет, чтобы рядом с сыном находился кто-то, кому можно доверять. Кто-то, кто не мечтает откусить кусок побольше и ничего не понимает в интригах. Не отравленный амбициями... А рыцарь, к которому тебя определили? Это я посоветовал выбрать фон Зильбера.

— Почему он? Развратник и любитель вина!.. — Вольф фыркнул.

— Он предан Райнхольду, потому что больше у него ничего нет. Ему некуда идти, все богатства его отца перейдут старшему брату. Вальтер не из тех рыцарей, о которых ты читал, сейдманн. Он министериал, а это значит, что он полностью зависит от короля. К тому же Райнхольд терпеть не может его отца и с удовольствием позволяет мальчишке портить репутацию их рода. А теперь о важном. — Сурдри посерьезнел. — Скоро в Грайхайм прибудет Огненный Понтифик. До этого дня мы должны успеть наведаться к тролльконе.

— Мы? — удивился Вольф.

— Ты увлекся ролью пажа, мальчик. Не стоит забывать, что в первую очередь ты сейдманн, а встреча с тролльконой — это возможность узнать много нового о Завесе и о том, что находится за ней. И о тварях, конечно.

— Она станет говорить с тобой? Троллькона.

— А кто будет ее спрашивать? — Сквозь облик старика проглянуло надменное лицо Светлейшего из альвов. — Никто не посмеет отказать мне.

Даже не зная троллькону, Вольф почему-то сомневался, что она просто уступит Сурдри.

— Скажу господину пажей, что заберу тебя с собой, а заодно упомяну, что твои старания как пажа не остались незамеченными. Но! — Светлейший отошел от стены и сделал шаг к Вольфу. — До нашего отъезда ты должен хотя бы раз увидеться с эрбпринцем. Понятно? Придумай что угодно, любой повод. Мальчишки вашего возраста легко сближаются, уверен, достаточно пару раз сыграть с ним в...

Он отстегнул от пояса небольшой расшитый мешочек и протянул Вольфу. Внутри оказались...

— Кости?.. — непонимающе пробормотал он.

— Именно! Кости для игры. Почему ты так смотришь? Старухи не учили тебя этому?

Вольф мог сварить яд из болиголова или волчьего корня, но это?.. Иногда они с Витцем играли в догонялки или боролись за звание «короля холма». Вот, пожалуй, и все.

— Попросишь Вальтера научить, — разочарованно пробормотал Сурдри. — Когда ты мне понадобишься, я позову через альрауну. А теперь мне пора.

Светлейший не ушел — он исчез. Просто сделал шаг вперед и растворился в воздухе. Вольф сжал мешочек с костями, хмуро разглядывая замысловатую вышивку.

Троллькона, Огненный Понтифик, земли, зовущиеся Эвантией... Пока Сурдри вынашивал свои планы, Иные продолжали сдерживать тварей там, в Грюневальде и за его пределами, пытаясь скрыть неспособность Светлейшего справиться с ними. Они гибли. И пусть после истории с драугром многие отвернулись от него, Вольф не желал, чтобы они умирали.

— У тебя что, нет дел? — выглянувшая из-за двери кухарка хмуро уставилась на него. — Колокола вот-вот прозвонят к шестому часу, ты должен помочь герру Вальтеру подготовиться к трапезе.

Хотелось сказать, что это не ее дело, но Вольф сдержался. Что-то подсказывало, что ему еще не раз придется пользоваться кухней, чтобы выводить дам Вальтера, потому отношения с кухарками он решил не портить.

— Иду, — буркнул Вольф, привязывая мешочек с костями к поясу.

* * *

Сурдри велел увидеться с эрбпринцем, но не сделал ничего, чтобы избавить Вольфа от обязанностей пажа. Между занятиями с Железным Эйриком и вечно недовольным шпильманом он иногда бегал в королевский сад, надеясь застать там хоть кого-нибудь, но тщетно. Только через несколько дней Вольф все же встретил среди лекарственных трав и шумящих листьями молодых деревьев человека, но, к сожалению, не Леонхарта, а Ансельма.

— Юнкер фон дер Нордмарк, — с доброй усмешкой произнес старик, вставая с колен. — Вижу, жизнь в Грайхайме идет тебе на пользу. Щеки округлились, порозовели... Решил прогуляться по саду?

— Да, — соврал Вольф. — Шпильман снова выгнал нас с занятий.

— А, Шперлинг. Он злится с тех пор, как его заставили обучать пажей, отлучив от эрбпринца.

— Отлучив? За что?

— Он посмел ударить мальчика смычком. — Ансельм посерьезнел. — Это недопустимо. Если бы не королева Ута, его милость Райнхольд повесил бы беднягу.

— А пажей, выходит, бить можно? — уточнил Вольф.

— Воспитывать. Как еще держать в узде толпу мальчишек, которые вот-вот достигнут поры ранней юности? Вы становитесь неуправляемыми и начинаете бегать по девушкам вместо того, чтобы уделять время занятиям.

Будто услышав его слова, в сад вышла Элизабет. Няньки не было с ней и на этот раз, только шут, кубарем перекатившийся через порог.

— Мейстер Ансельм... — Она склонилась в неглубоком поклоне. — Не думала, что вы здесь.

— Порой и мне нужно покидать башню и дышать воздухом. В моем возрасте каждый рассвет может стать последним, так что...

Вольф едва сдержался, чтобы не фыркнуть. В беседе с Брандом Ансельм утверждал, что умирать не собирается, а перед девушкой решил изобразить немощного старика?

— Как проходят твои занятия с отцом Вигбертом?

Элизабет заметно помрачнела и нехотя ответила:

— Не слишком хорошо.

— Что именно тебя смущает, дитя? — Ансельм сел на каменную скамью и похлопал по ней рукой, приглашая Элизабет сесть рядом.

Вольфа старик не подозвал, но и не прогнал, потому он подошел ближе, даже не пытаясь скрыть любопытство. В конце концов, Сурдри сказал, что Райнхольд к нему присматривается, а старый лекарь — его близкий друг. Если удастся произвести на него впечатление, он сможет замолвить слово перед королем.

Усевшись, Элизабет молчала несколько мгновений, а затем ее будто прорвало:

— Он говорит, что моя суть «холодная и влажная», а значит — пока недоразвитая. Смеется над любым вопросом и, вместо того чтобы учить меня перевязывать раны, как велела ее милость королева Ута, обучает подбору пищи для будущего мужа!..

Рот Вольфа открылся сам собой. Он не понял и половины того, что выпалила Элизабет, но то, как яростно она возмутилась, удивило его не меньше, чем заявление о «холодной и влажной сути».

— Отец Вигберт должен беречь женщин, как и все люди Светочи, — с заметной опаской произнес мейстер. — Разве ты не слушаешь проповеди Факельщика?

— Женщина должна позволить мужчинам быть защитниками и воинами, как позволила Светоч, — нехотя повторила явно заученные слова Элизабет.

— Чтобы не оскверниться жестоким темным миром, — добавил Ансельм.

— А если я не позволяю? Разве они не должны отступить и позволить мне делать то, что я хочу?

Вопрос девчонки показался Вольфу разумным, но вместо ответа мейстер приложил палец к губам и покачал головой.

— Не стоит обсуждать такие вещи. Я понимаю твое негодование, дитя, но многие могут решить, что ты не чтишь Светоч и Эвантию, оказавшую нашему королевству неоценимую помощь.

— Какую? — Вопрос сорвался с языка раньше, чем Вольф успел обдумать его.

— Эвантийские зодчие научили наш народ строить из камня, — ответила Элизабет. — А их императрица отправила на помощь королю Альбрехту Третьему Неопалимых рыцарей, когда на север нападали дикие племена варваров.

— Их люди проложили Торговый тракт, соединивший Айхенгау с Арталией на востоке и с самой Эвантией на юге, — добавил мейстер.

— Но из-за них я теперь должна изучать гуморы, — проворчала Элизабет.

— Гуморы. — Ансельм скривился. — Отец Вигберт, как и все люди Светочи, уверен, что здоровье человека зависит от их баланса. Но он научил тебя смешивать травы и жир, чтобы приготовить припарку от боли?

— Нет, — резко ответила Элизабет. — Он не позволяет прикасаться ни к травам, ни к чему другому. Я только и делаю, что сижу на стуле и слушаю, что «земная женщина — она как хлеб: форма есть, а твердости нет». И «ты должна прислушиваться к сыновьям-защитникам Светочи, потому что все, что они делают, — это для твоего блага».

Хрипло рассмеявшись, Ансельм покачал головой и пробормотал:

— Слышала бы его моя прабабка, поставившая на ноги целую деревню после мора...

«Или хагазуссы, — подумал Вольф, прикусив губу. — Хеда и Герда разорвали бы этого отца Вигберта голыми руками, позволь он себе сказать о них что-то подобное».

— Я научу тебя. — Ансельм хмыкнул. — Но ты должна продолжать посещать занятия.

— Но зачем?! Даже вышивать куда полезнее, чем слушать это! — возмутилась Элизабет.

— Ты еще многого не понимаешь. По-твоему, если бы ее милость королева могла избавить тебя от необходимости слушать отца Вигберта, она бы не сделала этого?

Нахмурившись, Элизабет поджала губы.

«Этот отец Вигберт — человек Светочи, — думал Вольф. — И если даже королева не может просто избавить девчонку от занятий с ним, значит... Значит, все, кто носит на груди красное солнце, в Грайхайме более уважаемы, чем королева Ута?»

Вольф злился на хагазусс за то, что те предпочли просто забыть о Светочи. За все годы жизни в Грюневальде он не узнал о ней почти ничего!

— Первый Свет хочет, чтобы дети воспитывались под присмотром его людей, — вдруг сказал Ансельм. — Прелаты Пламени и Факельщики ведут занятия в городах и деревнях, а за каждым вторым ландграфом и маркграфом уже стоит Железный Перст.

Элизабет молчала, но Вольф мог поклясться, что яростные слова рвутся с ее языка. Он понял это по раскрасневшимся щекам, по тому, как она сжала ткань платья пальцами. Она покраснела настолько сильно, что ржавинки^[35] исчезли с ее носа, слившись с кожей.

— Не стоит злиться, юная госпожа. Его милость король Райнхольд позаботится о своем народе. А ты, — Ансельм посмотрел на Вольфа, — слушай и делай выводы, юнкер фон дер Нордмарк. Кто знает, возможно, ты сумеешь заслужить уважение маркграфа и однажды получишь его земли.

— Он ни разу не виделся со мной, — буркнул Вольф.

— Герр Отмар уехал из Грайхайма. Если и вернется, то только следующей весной, когда сойдет снег и подсохнут дороги, — устало сообщил лекарь.

Шут, все это время лежавший под деревом, вдруг подскочил и бросился к двери. Распахнув ее, он отступил, кланяясь так низко, что рог шапки с колокольчиком коснулся земли. Выйдя в сад, Леонхарт жестом велел стражнику оставаться у стены паласа, а сам подошел к скамье и с любопытством спросил:

— Что вы все здесь делаете?

— Я собирал травы, а юные господа решили подышать воздухом, — пояснил Ансельм. — Теперь я пойду, не буду мешать вам проводить время с друзьями, эрбпринц.

«Он назвал нас друзьями? — мысленно удивился Вольф. — Меня и... девчонку?»

Дождавшись, пока лекарь войдет в палас, Леонхарт занял его место на скамье и легко толкнул Элизабет плечом.

— Ты рассказала ему про отца Вигберта?

— Да, и он пообещал научить меня накладывать повязки, — ответила она. — Но избавить от занятий не сможет даже ее милость королева. Наверное, потому, что на них настоял Второй Свет.

Поморщившись, Леонхарт потер шею и признался:

— Я изучаю с ним Вечные Манускрипты.

— С самим Вторым Светом? — Элизабет ахнула. — Почему ты не рассказывал?

Шнурок, которым Вольф привязал к поясу мешочек, вдруг лопнул, и тот упал на землю. Кости рассыпались вокруг, стражник сделал несколько резких шагов в их сторону, но, убедившись, что опасность эрбпринцу не грозит, снова отступил.

— Это кости для игры? — Леонхарт наклонился и поднял одну. — Откуда?

— Друг подарил, — буркнул Вольф.

Что-то подсказывало ему, что шнурок лопнул не сам. Вялое шевеление корня мандрагоры под рубахой только подтвердило его догадки.

— Сыграем? — Эрбпринц слез со скамьи и крикнул: — Помоги собрать!

Шут тут же упал на колени и начал ползать по земле, собирая кости и складывая их обратно в мешочек. Выходит, он все же понимает человеческую речь?

— Умеете? — Леонхарт отобрал мешочек у шута и встряхнул.

— В кости играют только слуги, пажи и рыцари, когда напьются, — фыркнула Элизабет.

— Кто вас научил? — спросил Вольф.

— «Кто вас научил, ваша милость».

Бросив на девчонку раздраженный взгляд, Вольф все же повторил:

— Кто вас научил, ваша милость?

— Отец, — смутился Леонхарт. — Иногда мы проводим время вместе, он рассказывает о походах и подавлении восстаний... Там, в лагерях, он играл в кости с рыцарями. Это интересно, правда! Смотрите, вот эта сторона называется «горб»...

Учителем эрбпринц оказался прекрасным: солнце еще не успело сесть, а Вольф уже запомнил названия граней и сколько очков дает каждая. Элизабет, довольно долго сидевшая в стороне, в конце концов тоже захотела попробовать.

— Теперь подбрасывай и хватай другую, а потом — успей поймать ту, которую подбросила, — объяснил Леонхарт.

Поджав губы, Элизабет подбросила кость в воздух и так быстро схватила вторую, что Вольф даже не заметил ее движения. Девчонка оказалась невероятно ловкой — ей удалось поймать шесть костей, прежде чем они начали выпадать из ее небольшой ладони.

Они сидели на земле, толкались плечами и подбрасывали кости снова и снова. Шут лежал напротив и наблюдал за ними, поедая листья мяты.

— Матушка тебя накажет, — пригрозил Леонхарт, заметив это. — Не смей обрывать листья!

— Он и зверобой помял, — вздохнула Элизабет.

Услышав звук открывающейся двери, Вольф обернулся, надеясь увидеть королеву Уту, но вместо нее в сад вышел Кассий.

— Второй Свет!.. — Элизабет вскочила и поклонилась, прижав руки к животу.

Вольф тоже торопливо поднялся с земли и склонился, краем глаза наблюдая за эрбпринцем. Тот выказал свое уважение коротким кивком, затем расправил плечи и поднял голову, увенчанную тонким обручем.

— Не следовало суетиться, мне радостно видеть, что вы нашли время на игры. Прошу прощения, не хотел мешать. — Кассий улыбнулся, убрал волосы за уши и посмотрел на Вольфа. — Спасенный из леса мальчик стал воспитанником маркграфа. Чудо, просто чудо. Светоч наделила нашего короля большим и добрым сердцем, верно?

— Да, господин, — пробормотал Вольф.

— Тебя оставили в Грайхайме? Не отправили на север вместе с герром Отмаром? Радостно видеть, что род Дитрихштейнов заботится о сиротах. Сначала ее милость королева Ута, взявшая под крыло юную Элизабет, теперь его милость король...

Вольф бросил удивленный взгляд на притихшую девчонку. Та побледнела, но молчала, опустив голову и держа руки сложенными на животе.

— Ты хочешь стать рыцарем, юнкер?

— Да, господин. — Вольф медленно кивнул.

— Вступишь в ряды Неопалимых?

Вольф что-то промычал, но его ответ Второму Свету оказался неважен, поскольку он продолжил:

— Нет слов, способных описать восторг, который я испытываю каждый раз, когда вижу людей, готовых встать на защиту своей земли и веры. Пламя уже поцеловало тебя?

Не дождавшись ответа, Кассий подошел ближе и протянул руку, чтобы убрать волосы с шеи Вольфа.

— Ты не против?..

Леонхарт и Элизабет отошли в сторону. Теперь они напоминали холодные изваяния. Их настороженные взгляды впились в фигуру Кассия, на лицах не осталось ни намека на веселье.

— Как же так? — удивленно воскликнул Второй Свет. — Факельщик не передал тебе благословение Светочи? Не оставил на твоей коже Ее поцелуй?

Медленно помотав головой, Вольф пробормотал:

— Никто не сказал бабушке, что это нужно.

— Ну конечно... — Кассий тяжело вздохнул. — Старики часто пренебрегают этим. В них слишком сильна вера, которую разделяет Светлейший. Но теперь ты воспитанник его милости короля Райнхольда, будущий рыцарь. Мы должны исправить это недоразумение.

Вольф совершенно не понимал, о чем они говорят, но кивал, соглашаясь. Ради того, чтобы оставаться в Грайхайме, он был готов на все.

— Но разве благословение получают не в раннем детстве? — спросил Леонхарт.

— Светоч никогда не обделит вниманием того, кто входит в Часовню Пламени с верой в сердце. Старик или ребенок — не имеет значения. — Кассий мягко улыбнулся. — К тому же, если юнкер фон дер Нордмарк проводит время с вами, ваша милость, вы можете стать еще ближе, разделив любовь к Светочи.

«Кажется, Сурдри эту любовь не понимает», — подумал Вольф, вспомнив перепалку между Светлейшим и Вторым Светом.

— Мы исправим это, — повторил Кассий, сжав его плечо. — В следующий зоннтаг, во время предрассветной службы в Часовне Пламени ты присоединишься к нашей большой семье.

Блаженно вздохнув, он спрятал руки в широкие рукава, коротко поклонился и добавил:

— Возвращайтесь к своим играм. Юная госпожа, а вот вам не следует оставаться здесь. Пойдемте, я отведу вас к наставнице. И напомню ей, что девушка не должна проводить время таким образом.

Сложенные руки Элизабет дрогнули — Вольф заметил это. Однако спорить со Вторым Светом она не стала — покорно опустила взгляд и пошла за ним к двери, ведущей в палас. Когда они скрылись из виду, Леонхарт раздраженно вздохнул и бросил:

— Он всегда так делает!

— Уводит ее?

— Да! Матушка разрешает Элизабет проводить со мной время, но Второй Свет и его люди ее не слушают. — Леонхарт раздосадованно пнул камешек носком сапога, шут бросился за ним и упал в кусты.

— Там, откуда я родом, — медленно начал Вольф, — девчонкам тоже не позволяли водиться с мальчиками.

— Элизабет для меня как сестра, — выпалил Леонхарт. — С тех пор как Светоч забрала ее родителей, мы были неразлучны.

— Разве мертвых забирает не господин Блицерон? — удивился Вольф.

Они уставились друг на друга в немом изумлении.

— В господина Блицерона верил дедушка, — наконец произнес Леонхарт. — В Вечных Манускриптах сказано, что души мертвых уходят на залитые солнцем луга Светочи.

— А как же Дорога Птиц?

— Какая дорога?

Продолжая таращиться друг на друга, они хмурились и явно думали каждый о своем.

До Вольфа никак не доходило, как можно не верить в господина Блицерона, в Дорогу Птиц, в то, что дух после смерти обращается зверем или выходит из открытой двери дома. В его голове не укладывалось, что эрбпринц не знает таких простых вещей и позволяет Второму Свету говорить такие глупости. В Завесу, выходит, он тоже не верит? А в тварей, терзающих земли его отца прямо сейчас? А слышал ли он о вардлокуре, гальдре и хагазуссах?

— Залитые солнцем поля... — пробормотал Вольф, нахмурившись еще сильнее.

— Разве ты не слушаешь Факельщика во время служб? — Леонхарт задумчиво разглядывал его. — Он ведь говорит об этом.

«Во время служб я стараюсь не лишиться чувств», — хотел ответить Вольф, но вместо этого сказал:

— Там, внизу, очень жарко и нечем дышать. Я никак не могу привыкнуть.

— Так плохо? Наверху есть окна. Хочешь, попрошу отца поднять тебя к нам?

— А так можно? — Вольф с сомнением покачал головой. — Хромой Бранд не позволит.

Леонхарт фыркнул и выдавил сквозь сдерживаемый смех:

— Никто не может отказать королю! Даже герр Отмар согласился стать твоим опекуном по его просьбе, а просьба — это не приказ. Он мог отказаться, но не стал. Понимаешь почему?

— Потому что хотел оказать услугу? — предположил Вольф, вспоминая все, что успел услышать в тот день.

— Оказать такую услугу — честь, — поправил Леонхарт. — Ты, видно, плохо понимаешь, насколько важны одобрение и благосклонность короля.

— Иногда мне кажется, что я совсем ничего здесь не понимаю. Титулы, порядки... — Вольф сокрушенно покачал головой. — Теперь Светоч... О каком еще поцелуе говорил Второй Свет?

Леонхарт вздохнул, повернулся к нему спиной и приподнял светлые волосы.

— Там, на шее. Оттяни ворот и посмотри сам.

Вольф боялся, что от слишком грубого касания Леонхарт рассыплется в пыль или, что куда хуже, закричит, и стражник, все еще стоявший у стены, просто отрубит ему голову. Но эрбпринц не издал ни звука, когда Вольф оттянул ворот его котты, и даже не дернулся, услышав удивленный возглас.

— Шрам!..

— Поцелуй Светочи, — поправил Леонхарт.

На светлой коже эрбпринца бугрился след от старого ожога — солнце, заточенное в круг. Лучи поплыли, шрам блестел, на нем не росли волосы. Неестественно бледный, он вызвал у Вольфа отвращение и непонятную злость. Отпрянув, он спросил:

— Это есть у всех?

— У каждого в Грайхайме и, думаю, у всех жителей Грайвенбурга тоже, — ответил Леонхарт, повернувшись. — Его ставят вскоре после рождения. Так Светоч благословляет людей.

«Клеймит! Клеймит, а не благословляет!»

Порыв неожиданно холодного ветра ударил в лицо, Вольф зажмурился, а когда открыл глаза, увидел нависшее над эрбпринцем нечто, расправившее не то крылья, не то полы плаща. Оно не имело четкой формы, но дрожало и извивалось как живое. Казалось, оно склонило голову и тоже смотрит туда, под воротник, разглядывая шрам.

Вольф моргнул, и видение рассеялось.

— Ты побледнел. Что...

— Мне нужно идти! — Вольф бросился к двери, ведущей из сада. — Бранд наверняка давно ищет меня!

Но пока он бежал по мрачному переходу, мысли занимал вовсе не господин пажей.

Что, если после «поцелуя» он больше не сможет петь гальдр и вардлокур? Что, если Светоч сумеет выжечь из его нутра сейд? Как он объяснит это хагазуссам и Сурдри?

«Зато мое тело не исказится», — вдруг понял он, но тут же прогнал трусливую надежду.

Ворвавшись в покои Вальтера, Вольф захлопнул дверь и прижался к ней спиной. Пот тонкой струйкой стекал по спине.

— Уйми биение глупого сердца, — вдруг проворчал корень мандрагоры. — Я не позволю благодати чужого божества прикоснуться к твоему нутру.

— Ты сможешь? — все еще задыхаясь после быстрого бега, спросил Вольф.

— Лучше тебе не знать, на что я способен, мальчишка. А теперь прекрати потеть, под твоей рубахой воняет псиной.

Привычная грубость корня успокоила мятущиеся мысли. Вольф несколько раз глубоко вдохнул и выругался, заметив валявшиеся вокруг сундука вещи. Сокрушенно покачав головой, он принялся за уборку.

Глава 10

Пажи угрюмо плелись за Хильдебрандом, терли глаза и зевали. Конрадин привычно шел рядом с Вольфом и возился с поясом, Готфрид подгонял своих нерасторопных приятелей. Неприятная морось превратила дорожку, ведущую к Часовне Пламени, в грязную западню — тонкие подошвы кожаных сапог скользили, пажи то и дело хватались друг за друга, чтобы не упасть.

Бранд хрипло гаркнул:

— Измажетесь — будете всю службу стоять на коленях у входа, ясно вам? И чистую одежду я вам не дам, пойдете к Марте и будете стирать ее сами!

Как Марте удалось стать самой устрашающей фигурой в Грайхайме, Вольф так и не понял, но общий ужас перед ней разделял. Своими огромными ручищами прачка легко могла свернуть кому-нибудь шею — он в этом не сомневался.

Факельщик привычным жестом отправил пажей омывать руки, а затем впустил их в зал часовни.

Если что-то Вольф и ненавидел больше, чем ночные горшки Вальтера, заполненные вином, смешанным со рвотой, то это, безусловно, были еженедельные службы. После нескольких часов на коленях оставались синяки, голова болела от жары и удушливого дыма, а из-за монотонной речи Факельщика ужасно хотелось спать.

«Лучше бы меня отправили чистить выгребную яму», — подумал Вольф, в очередной раз вставая на колени. Конрадин горестно вздохнул — судя по его лицу, он тоже был не в восторге от происходящего.

Семь пажей из всего Гнезда истово верили в Светоч, остальные же считали службы наказанием. Вольф как-то попросил Конрадина рассказать ему об остальных мальчишках и после этого сделал неожиданный вывод: честно молившиеся перед сном пажи оказались детьми господ, проживавших и правивших ближе к югу. Остальные — отпрыски господ с севера.

Вместо Факельщика к алтарю вышел Второй Свет. Он обвел взглядом собравшихся и распростер руки, будто собираясь обнять всех разом. На фоне висевшего над жаровней раскаленного солнца этот жест выглядел жутко.

— Сегодня мы проведем не простую службу. Сегодня один из вас получит благословение Светочи, Ее опаляющий поцелуй. Встань с колен и подойди, юнкер фон дер Нордмарк. Светоч тебя заждалась.

Корень заворочался под рубахой. Вольф медленно поднялся и сделал несколько неуверенных шагов. Пот стекал по вискам, но не от страха, а от невыносимой жары. Со дня встречи в саду у него было достаточно времени, чтобы свыкнуться с мыслью о том, что это произойдет, и успокоиться. К тому же он верил мандрагоре. Если корень сказал, что не позволит благодати добраться до силы сейдманна, значит, так и будет.

Факельщик стоял рядом со Вторым Светом и держал в руках железное клеймо — темное, холодное. Пока. Кассий развернул Вольфа лицом к огромному солнцу и надавил на плечи, вынуждая снова опуститься на колени. Его длинные пальцы зарылись в волосы, прежде чем умело собрать их.

«Хагазуссы никогда не заставляли меня стоять в таком унизительном положении, — вдруг подумал Вольф. — Иные тоже».

Он увидел, как знатные господа поднимаются с мест, чтобы лучше видеть происходящее у алтаря. Среди них он узнал и короля, и королеву, и эрбпринца. Их лиц сквозь дым было не разглядеть, но Вольф ощущал взгляды кожей.

Второй Свет обратился к Светочи. Он просил даровать защиту, наградить Вольфа мудрым и верным сердцем, принять его в ряды Ее сыновей. Факельщик погрузил клеймо в огонь, держа его за толстую и тяжелую на вид ручку.

В ушах нарастал гул. Сердце билось тяжело и медленно, воздуха не хватало. От дыма хотелось кашлять, но усилием воли Вольф сдерживался. С каждым словом Кассия плечи все сильнее опускались, и в конце, когда Факельщик поднес раскаленное клеймо к коже, Вольф стоял у алтаря в самом жалком из возможных положений — на коленях, подавшись вперед, сведя плечи и склонив голову.

Металл не обжег сразу. Сперва горячо дыхнул, обдал кожу жаром, и только потом Вольф ощутил ужасную, раскаленную добела боль, от которой потемнело в глазах.

И в то же мгновение с улицы донесся пронзительный женский вопль.

Вольф дернулся, клеймо мазнуло по коже. Факельщик отшатнулся, когда он вскочил и бросился к выходу следом за Хромым Брандом и оруженосцами, растолкавшими пажей локтями. Вольф тоже толкался, наступал на чьи-то ноги и рвался вперед — вопль стал спасением, поводом покинуть душную утробу часовни и вдохнуть чистого воздуха.

Люди собрались у одной из башен. Клин бежавших на помощь мальчишек врезался в толпу, и Вольф сумел проскользнуть меж ними, вдруг став текучим, словно вода. Он первым прорвался сквозь живой заслон и оказался прямо перед лежавшим на земле шутом.

Из его ушей и носа струилась кровь, на губах пузырилась пена. Обращенные к серому небу глаза затянула пелена. Вольф заметил, что ломкие бледные пальцы напряжены и походят на когти хищной птицы, будто беднягу скосил приступ падучей болезни. Но дело точно было не в ней — под головой шута земля потемнела от крови.

— ...избили?

— Он падал с высоты, клянусь, я видела собственными глазами!..

— Отправьте кого-то за мейстером! Быстрее!..

На этот раз Вольф опустился на колени по собственной воле. Он сжал пальцы шута и склонился так низко, что услышал замедляющийся ток крови. Маленькое сердце почти не билось — удары разделяла гулкая тишина.

Тук.

Тук.

Тук.

Тяжелые полы незримого плаща опустились на плечи. Ледяные пальцы скользнули в волосы, направляя, вынуждая склоняться ниже и ниже, до тех пор, пока нос не коснулся жилки на шее шута. И в тот же миг она замерла, а вместе с ней и маленькое сердце под ладонью Вольфа. Присутствие чего-то холодного, но не злого он ощущал с детства, но голос, походивший на шелест листвы, услышал впервые:

— Пой для меня.

Гомон возбужденной толпы заглушал гальдр. Никто не пытался приблизиться, словно незримый гость оградил их невидимой стеной. В открытых глазах шута отражались плывущие по небу облака, и это зрелище показалось Вольфу самым ужасным из всего, что ему доводилось видеть.

Он не придал значения боли, пронзившей бок. Продолжал напевать слова, такие древние, что рядом с ними младенцем казался и Грайхайм, и холм, на котором тот стоял. Вольф будто со стороны наблюдал за тем, как его собственные пальцы погружаются в грудь шута, как обхватывают тугой комок жизни, сжимают и отпускают, сжимают и отпускают...

— Far þú aptr um brú... Far þú aptr um brú...^[36]

В бок словно вонзили раскаленный прут. Капли пота стекали по лбу, скатывались на нос и падали с его кончика на шею шута, в которую Вольф шептал невесть откуда взявшиеся в голове слова. Пальцы продолжали ритмично сдавливать неподатливое сердце.

Чужая ладонь накрыла руку Вольфа. Он ожидал увидеть старика Ансельма, но, вскинув голову, уставился в распахнутые глаза эрбпринца. Там, на дне провалов его зрачков, бушевало новорожденное горе, еще не превратившееся в слезы.

Тяжесть спала с плеч. Сковавший тело холод перетек к прижатым друг к другу рукам и через них — в грудь бездыханного шута. Но что-то было не так.

В последний миг Вольф успел оттолкнуть Леонхарта, а после...

Сквозь пальцы к запястью, а затем и локтю хлынул поток ледяного огня, выжигавший, казалось, каждую жилу. Боль ослепила, превратила его в скулящий комок, заставила рухнуть на грудь умершего шута. Вены горели и лопались, могильный холод крошил кости, подбирался к шее, а после исчез, оставив лишь нестерпимый ледяной жар.

Его рванули за ворот, оттащили, Хромой Бранд склонился, чтобы помочь. Большие грубые ладони легли на плечи, он не пытался поднять Вольфа, лишь обозначил: «Я здесь».

Ансельм склонился над шутом, служанки приводили в порядок одежду Леонхарта, а тот стоял, будто изваяние, и не отрывал взгляда от Вольфа. Драгоценный обруч сполз набок, волосы растрепались, на щеке красовалась кровавая клякса, а его глаза... Потемневшие и распахнутые, они походили на окна в иной мир. Эрбпринц смотрел, но, казалось, не видел. Или, напротив, видел слишком много.

— Жив. Мальчишка жив! — Ансельм поднял руку, привлекая внимание. — Нужно соорудить носилки, Бранд, вели оруженосцам...

Собравшиеся люди разом пришли в себя. Перекрикиваясь, они бросились выполнять приказы лекаря. Бранд пытался переорать толпу и отдавал приказы оруженосцам, пажи сбились в кучу и отошли к стене — они ничем не могли помочь, да к ним никто и не обращался.

Вольф медленно поднялся на ноги и ощупал собственную руку. Он был уверен, что обнаружит на ее месте обугленную культю, но все было в порядке. Только болезненно пульсировал бок, а в голове воцарилась звенящая тишина. Уши будто снова заткнули воском — все звуки казались приглушенными и далекими.

— Что ты сделал?

Моргнув, Вольф поднял голову и уставился на нависшего над ним Ансельма.

— Что?..

— Служанки утверждают, что шут выпал из окна. Если он вдруг не научился летать, то я не понимаю, как ему удалось выжить.

— Я... Я только...

— Он вдыхал в него воздух. — Леонхарт, сбросив с плеч руки подоспевшей матери, подошел ближе. — Снова и снова.

«Но это ложь, — подумал Вольф. — Почему он врет?»

— Зачем ты это сделал? — Ансельм сложил руки на груди.

— П-пытался вдохнуть в него жизнь... — прохрипел Вольф, с трудом сглотнув склизкий ком.

— Бабушка научила? — Райнхольд приобнял Леонхарта за плечи. — Разве в этом есть что-то особенное, Ансельм?

— Ничего, если учесть, что мальчишка жил так далеко от оплотов мудрости Светочи.

К ним подошел плотный коренастый мужчина в сюрко с солнцем. Его второй подбородок дрожал, когда он говорил, а из темного материнского пятна^[37] на нем торчали жесткие темные волоски.

— А, отец Вигберт. — Из голоса Ансельма исчезли последние остатки тепла. — Вы бы предпочли пустить шуту кровь, которой он и так потерял слишком много, верно?

Не обратив на лекаря никакого внимания, отец Вигберт продолжил свою мысль:

— Паж всего лишь повторил то, что до него повторяли сотни повитух, — попытался передать жизнь тому, кто должен был умереть. Конечно, это не могло стать причиной, по которой шут выжил, но мальчишка сделал то, что мог.

— Не могло стать причиной, да? Тогда как наши бабки заставляли дышать мертворожденных младенцев?

Вольф окончательно запутался, кто на его стороне, а кто — нет. С одной стороны, лекарь от Светочи, со слов Элизабет — довольно гадкий человек и учитель. Но именно он будто бы пытался защитить Вольфа, тогда как старик Ансельм только нападал, причем одновременно и на него, и на отца Вигберта.

— Никак. Это всего лишь случайности. Невозможно вдохнуть в кого-то жизнь, мейстер Ансельм. Живя в таком месте, как Грайхайм, вы могли хотя бы попытаться узнать больше о настоящем лечении.

Вот теперь тон отца Вигберта Вольфу не понравился. Он говорил с Ансельмом свысока, как с неразумным ребенком.

— Так или иначе, мальчик проявил смекалку и, возможно, не дал шуту умереть, — мягко заметила королева Ута.

— Ты решил спасти каждого в этом замке? — Райнхольд неожиданно потрепал Вольфа по слипшимся от пота волосам. — Иной рыцарь не совершает столько подвигов за всю жизнь.

— Пока неизвестно, выживет ли шут, — холодно заметил отец Вигберт. — Но, признаю, пажу не чужда самоотверженность. Пока другие лишь глазели, он попытался сделать хоть что-то. Думаю, Светоч неспроста вложила в него такие славные качества.

Только теперь Вольф вспомнил о ритуале в часовне и ощутил жжение в месте, куда Факельщик прикладывал клеймо. Боль от ожога меркла в сравнении с пульсацией в боку, но все равно была неприятной.

— Они вот-вот подерутся!..

— Остановите же их!..

За суетой никто не заметил отошедших в сторону Сурдри и Кассия, но теперь Вольф явственно услышал резкие обвинения, которые Светлейший бросал в лицо Второму Свету.

— ...не имел права!

— Каждый житель империи должен носить поцелуй Светочи, чтобы Она оберегала его. Почему вам так сложно это понять?

Люди расступились, пропуская королевскую чету, и Вольф увидел сцену целиком: Светлейший стоял перед Вторым Светом и, казалось, готовился накинуться на него.

— Ах, «должен»?! — взъярился Сурдри. — Это написано в твоих проклятых манускриптах?!

— В Вечных, — спокойно поправил Кассий. — И почему вас так задело благословение какого-то пажа? Он даже не принадлежит к вашей породе.

— Породе?.. — Сквозь лик старца проглянул яростный взгляд зеленоглазого альва. — Иные — не кони и не псы! И если ты еще раз позволишь себе...

— Хватит! — Райнхольд шагнул вперед и вынудил спорящих мужчин отойти друг от друга. — Сколько еще я буду вынужден разнимать вас?

— Светлейшему отчего-то не понравилось, что я наградил спасшего вас пажа поцелуем Светочи, мой король. Полагаю, вопросы вы должны задавать ему, — бросил Кассий.

— И обязательно задам. И, Второй Свет...

— Да, мой король?

— Не империя, — процедил сквозь зубы Райнхольд.

— Пока нет, — согласился Кассий, мягко улыбаясь. — Но я уверен, как только вы с Первым Светом встретитесь, все изме...

— Не нужно делать подобных предположений! А теперь — разойдитесь. Я не желаю видеть вас обоих.

Вольфу еще не доводилось видеть короля таким злым, и, судя по тому, как склонила голову королева Ута, для нее подобные вспышки гнева тоже не были привычными.

Оруженосцы, соорудившие носилки из досок, позвали Ансельма, и тот поторопился к ним. Отец Вигберт тоже поспешил уйти. Райнхольд не сказал никому ни слова — просто махнул стражникам и направился к паласу.

— Спасибо.

Вольф обернулся и тихо ответил:

— Я ничего не сделал.

Леонхарт поджал губы на мгновение, но все же решился поспорить:

— Я же видел.

— Ты ничего не видел.

Забыв о подобающем обращении и позволив себе нависнуть над эрбпринцем, Вольф посмотрел в его глаза. Бок жгло огнем, слюна во рту превратилась в желчь, а он стоял вот так и нарушал все мыслимые правила двора, буквально угрожая наследнику короны.

— Он не дышал. Его глаза застилал посмертный туман. — Леонхарт не только не отступил, но выпятил грудь и упрямо поднял подбородок. — А ты шептал слова на языке, которого я никогда не слышал.

— Так почему ты не рассказал об этом отцу Вигберту?

— Потому что шут — мой друг. И что бы ты ни сделал, он вернулся.

— И поэтому ты соврал?

— Из благодарности. Но я хочу знать, что это было.

— Ты не хочешь. — Вольф мотнул головой.

— Я прикажу тебе.

— Попробуй.

Они не уступали друг другу, стояли, едва не соприкасаясь лбами, и никто не хотел первым отводить взгляд.

— Нордмарк! Сюда! Долго ты собрался там стоять?

Не дождавшись ответа, Хромой Бранд подошел и дернул его за ворот, тем самым прервав немое противостояние.

— Еще раз благодарю тебя за расторопность, юнкер фон дер Нордмарк. — Леонхарт отступил. — Не окажись тебя рядом, шут...

— Обещаю, юнкер будет вознагражден, — заверил Бранд.

Дождавшись, пока эрбпринц и его стража скроются из виду, Вольф зашипел и прижал ладонь к боку.

— Что там? — Бранд подтолкнул его, вынуждая идти в сторону паласа.

— Ушибся.

— Пойди к Ансельму, пусть посмотрит. Ну и утро, и чего этому неразумному пришло в голову лезть к окну?..

С трудом избавившись от компании господина пажей и пообещав, что направится прямо к лекарю, Вольф как мог быстро добрался до пустого в это время Гнезда и закрыл дверь. Постанывая от боли, он стащил котту, поднял рубаху и уставился на уродливое темное пятно, растекшееся по коже. Оно дрожало и увеличивалось с каждым ударом сердца.

Сдержать крик получилось, лишь до боли прикусив губу.

Он вернул шута, но заплатил за это столкновением с тем, чего боялся с самого детства, с того дня, как Герда распахнула плащ и показала тело, лишь отдаленно напоминавшее человеческое.

Теперь Завеса начала пожирать и его.

Глава 11

— Как суетятся... Противно смотреть.

Вольф хотел бы развернуться и еще раз поглазеть на то, как люди Светочи украшают Грайвенбург цветами и всюду расставляют жаровни, но не мог — его усадили на лошадь, и, пусть та оказалась смирной, приходилось прикладывать слишком много усилий, чтобы удержаться в седле.

— К ним едет всего лишь человек, а они ведут себя так, будто сама Светоч снизойдет до этого грязного города.

Грязным Грайвенбург не выглядел — даже выложенную камнем главную дорогу усердно чистили послушники в грубых рясах.

— Понтифик приедет надолго? — пыхтя, спросил Вольф. Они едва отъехали от замка, а его бедра уже болели.

— Не нужно сжимать бока лошади с такой силой, — бросил Сурдри, скользнув по нему взглядом. — Думаю, старик пробудет здесь до тех пор, пока не сломит дух Райнхольда.

— А он сумеет?

— Не знаю, — признался Светлейший. — Второй Свет и Пламенная Клика сделали все, чтобы убедить его в необходимости сблизиться с Неопалимым Престолом, но... Честно сказать, я даже удивлен тем, как яростно Райнхольд отстаивает свое право единолично управлять королевством.

— А эрбпринц? — Вольф поерзал в седле, ища удобное положение. — Он сумеет противостоять людям Светочи?

— Выпрями спину. Ты должен чувствовать движение лошади и подстраиваться под него. Чему вообще вас учит этот хромой старик?..

— Не этому, — выдохнул Вольф, пытаясь сесть ровнее.

— Пока Леонхарт всего лишь ребенок, но он упрям и умеет слушать. При должном воспитании из него может вырасти уверенный правитель, но пока рано делать выводы. К тому же до зрелости ему нужно дожить, а это может быть не так легко, если его отец сделает что-то, что выведет из себя императрицу Эвантии и понтифика.

— Ты все еще думаешь, что его могут убить?

— Думаю? Я уверен в этом. — Надменно фыркнув, Сурдри махнул рукой, приказывая сопровождавшим их людям перейти на рысь.

Ворота Грайвенбурга остались позади, небольшой отряд взял направление на север. Вольф так сжимал повод, что тот впивался в ладони, но он был слишком сосредоточен на попытках сохранить равновесие, чтобы обращать на это внимание. Он мог бы попросить пересадить его к кому-то из стражи, но упрямство взяло верх — сдаваться так просто совсем не хотелось. К тому же, освоив верховую езду, он получит подобие свободы. И повод утереть нос другим пажам.

— Как твоя шея? — вдруг спросил Сурдри.

Не дождавшись ответа, он подвел лошадь ближе и бесцеремонно оттянул ворот котты Вольфа.

— Как уродливо. — Светлейший поморщился. — К твоему счастью, это не поцелуй Светочи.

— Когда шут упал, поднялся крик. Я дернулся и...

— Клеймо лишь лизнуло тебя, — закончил Сурдри.

Собравшись с духом, Вольф спросил:

— Это ты сделал?

— О чем ты?

— Сбросил шута.

— Я похож на того, кто убивает детей?

«Да, если тебе это нужно».

Оскорбленным Сурдри не выглядел. Слишком яркие для старика глаза искрились весельем.

— Значит, корень, — заключил Вольф.

— Как ты дожил до этих лет с такой способностью делать выводы? — донеслось из-под рубахи. — Вынь меня, дай мне подышать.

— Замолчи! — прошипел Вольф, бросив испуганный взгляд на окружавших их стражников.

— Неужели ты думал, что я поеду к тролльконе в сопровождении людей? — Сурдри разочарованно цокнул языком. — Успокойся, сейдманн, рядом с тобой друзья.

— Иные?..

— Старухи выбрали самого паршивого ребенка из всех возможных, — прохрипел корень. — Достанешь ты меня или нет?!

Доставая мандрагору, Вольф услышал насмешливый вопрос Светлейшего:

— Ты ведь знаешь, что дышать ему не нужно?

— Закрыть бы тебе рот, альв. Будь ты таким умным, каким пытаешься казаться, не стал бы врать людям о том, что можешь сдерживать тварей.

Вольф покосился на Сурдри. Тот вперил взгляд в тельце мандрагоры и вкрадчиво спросил:

— То есть я должен был позволить людям продолжать убивать Иных и вырубать священные рощи?

— Вы договорились о неприкосновенности священных мест? — удивленно спросил Вольф, но на него никто не обратил внимания.

— А тебе не показалось странным, что король с такой охотой вцепился в твое, прямо скажем, жалкое предложение? Охранять земли от тварей могли бы и Неопалимые рыцари, — ехидно заметил корень.

— И Райнхольд погряз бы в долгах своего прадеда еще сильнее, — фыркнул Светлейший. — Ему не нравится зависимость от Эвантии, и он пытается как можно реже просить помощи у их императрицы.

— Эвантией правит женщина? — снова решился подать голос Вольф.

— Понтифик, но на троне сидит женщина, да, — кивнул Сурдри. — Избранная еще в детстве воспитанница монастыря. Когда Светоч выбирает следующую императрицу, предыдущая отправляется обратно в монастырь. Безрадостная жизнь!

— Так есть у нее власть или нет? — не унимался Вольф.

— У нее есть все, кроме власти. Все жители Эвантии считаются ее детьми, но завести настоящую семью она не вправе, поскольку представляет саму Светоч, а та, как известно, отрешена от всего мирского.

— Вот радости-то будет, когда король узнает, что твари только множатся, а ты, лживая шкура, ничего не можешь с этим сделать, — не без удовольствия сказал корень.

— Завеса спала веками! И должна была продолжать спать. Я не виноват в том, что Владыка решил выпустить свору тварей!

— Очень жаль, что он не спросил твоего мнения, альв. — Корень издал хриплый смешок.

Вольфу начало казаться, что мандрагора знает куда больше, чем говорит, но вмешаться в спор он не посмел.

— Троллькона расскажет, что произошло, и мы все исправим, — решительно заявил Сурдри. — Понятно тебе?

— Уже вижу, как она принимает тебя с вином и жареными куропатками. Ты хоть раз встречался с тролльконой, альв?

— Нет, но...

Хрипло посмеиваясь, корень вяло дернул отростком-рукой, будто отмахнувшись от Светлейшего.

— Ты ни разу не выразил ей почтения, а теперь надеешься, что она с радостью поможет тебе? Кажется, тупой здесь не только мальчишка.

Сурдри предпочел промолчать.

* * *

Они ехали долго, успели несколько раз отдохнуть, и лишь к вечеру, заметив впереди громаду леса, Вольф осмелился обратиться к Светлейшему:

— Цверги выковали для меня кинжалы, — осторожно начал он. — По просьбе хагазусс. Я бы хотел забрать их, если можно.

— Ты знаешь, где они? — Сурдри смотрел прямо перед собой.

— Один под госпожой, второй же... — Вольф задумался. — Возможно, у Иных.

— Мне нужно кое-что забрать у Мрачнейшей, я велю узнать, где твои кинжалы. Но к госпоже мы не поедем, нет времени.

Вскоре они въехали под зеленый купол Грюневальда, и Вольф вдруг понял, как скучал по лесу. Его сердце сладко задрожало, когда он услышал пение птиц, учуял запах меда, вновь почувствовал силу, витающую прямо в воздухе.

Грайхайм казался ему чудовищем из камня. Мертвый, воздвигнутый людьми, он не дышал, а Грюневальд был самой жизнью. Сосредоточившись, Вольф мог почувствовать биение его большого сердца, течение соков под корой вековых деревьев, суету мелких животных под поверхностью земли. Он покинул лес не так давно и даже не подозревал, насколько тосковал. Тоска проела дыру в самом его нутре, но эта рана не болела, потому он ее не замечал.

Добравшись до кургана, Сурдри велел Иным оставаться снаружи, а сам скрылся в проходе, на ходу сбрасывая личину старика. Вольф успел заметить копну рыжих волос, прежде чем земля сомкнулась за спиной Светлейшего.

Иные разбили небольшой лагерь, достали из мешков еду и начали спокойно беседовать, рассевшись прямо на земле. Вольф не осмелился присоединиться к ним и отошел в сторону, прихватив с собой твердый сыр и край еще мягкого хлеба.

— Боишься их? — вдруг спросил корень.

— Нет.

— Почему не сел рядом?

— У тебя нет глаз, откуда ты...

— У меня есть все, что нужно, чтобы заметить, как они тебя сторонятся. Не ты их, а они тебя, мальчишка. Из-за истории с драугром?

— Думаю, да, — нехотя признался Вольф. — После нее многие стали звать меня сейднаром.

— Мерзкое словечко, — согласился корень.

— Но Сурдри никогда не называл меня так.

— Ты бы поменьше доверял ему, мальчишка. Смотришь на альва открыв рот, но он не из тех, кто раздаривает доброту просто так.

— Что ты имеешь в виду? — Вольф нахмурился.

— У альва есть причины держать тебя как можно ближе. Не знаешь какие?

— А ты?

Корень молчал, а Вольф напряженно думал. Ему снова показалось, что мандрагора знает куда больше, чем произносит вслух, но отчего-то недоговаривает, будто вынуждая его размышлять.

— Троллькона спустит этого заносчивого дурака с горы, — нарушил молчание корень.

— Они не ладят?

— Она древнее альва, древнее цвергов. Ей незачем помогать ему — беды людей и Иных не ее забота.

— Но если Завеса падет...

— Троллькона продолжит жить в горах, наблюдая с заснеженных пиков за тем, как все живое корчится в муках, — перебил корень. — Смотри-ка, альв действительно отправил к тебе кое-кого.

В свете разведенного Иными костра Вольф разглядел приближающуюся фигуру. Сердце сжалось, к горлу подступил ком.

— Я забрал второй кинжал у хагазусс и пообещал хранить. — Витц подошел ближе и протянул ему сверток. — Цверги проверили лезвия, сталь все еще остра.

Вольф кивнул и с трудом выдавил из себя единственное слово:

— Спасибо.

Витц развернулся, чтобы уйти, но отпускать его вот так казалось ужасно неправильным. Совладав с голосом, Вольф вскочил и окликнул его:

— Постой!

Большие уши настороженно приподнялись, Витц остановился и медленно обернулся. Теребя пальцами плащ, он глядел своими большими влажными глазами и молчал.

— Я не должен был просить тебя лгать Иным. — Каждое слово давалось с неимоверным усилием. — Прости меня.

— Анке была права, — едва слышно произнес Витц. — Ты — всего лишь человеческий ребенок. Мне стоило напомнить тебе, что иметь дело с мертвецами нельзя. Может, стоило даже подраться с тобой, но образумить. А потом я еще и сбежал, как последний трус... — Мотнув головой, он пристыженно опустил взгляд. — Не смог попрощаться как следует. Забился в нору. Поверил, что ты теперь испорчен.

Слова друга ранили. Вольф сжимал сверток с кинжалами и слушал, одновременно желая, чтобы Витц замолчал и чтобы он продолжил говорить.

— Там, под курганом, мы все боимся мертвецов. За зловредное колдовство полагается смерть. — Друг поежился, его речь превратилась в неразборчивое печальное ворчание: — А ты так просто... Взял и пробудил его. Я испугался! И я...

— Знаю. — Вольф сделал шаг и остановился, давая Витцу возможность отступить. — Я тоже испугался.

Вот только испугался он не пробуждения драугра, а смерти от его ледяных рук. В использовании колдовства, которое Иные называли «зловредным», он все еще не видел ничего дурного. Кроме цены, которую ему пришлось заплатить в ту ночь.

— Я не пришел попрощаться, — с горечью прошептал Витц. — Позволил страху овладеть собой.

— Анке попрощалась, — попытался успокоить его Вольф.

Подойдя ближе, троу поднял голову и посмотрел на него невыносимо жалобным взглядом.

— Мне не хватало моего друга.

— И мне тебя не хватало, Витц.

Вольф опустился на колени и раскрыл объятия, в которые друг бросился без промедления. От него пахло рекой и тиной, а крошечное сердечко колотилось с такой силой, что его биение ощущал и Вольф. И тут он понял: не лес был его домом, а болтливый большеглазый троу, подаривший ему настоящее детство с играми в грязи, рыбалкой и ловлей головастиков. Научивший говорить без страха. Показавший, что Иные и люди могут понимать друг друга. Пусть руки Витца были ледяными, его слезы показались Вольфу невыносимо горячими. И текли они не по его груди, а прямо по сердцу.

— Ты стал выше на целый локоть!.. — устыдившись собственной слабости, Витц отстранился и растер слезы и сопли по лицу.

— Если только на твой, — согласился Вольф, утершись рукавом.

— Хлебом пахнет...

Они сели под дерево, разделили хлеб и сыр. Позабытый сверток с кинжалами валялся рядом. Корень, как ни странно, даже не попытался испортить момент примирения.

— Значит, в замке несладко? — Витц задумчиво причмокнул губами. — Я-то думал, что ты там спишь на пухе, ешь сколько влезет...

— Выношу горшки, а есть приходится то, что не доели рыцари, — буркнул Вольф.

— А здесь-то вы почему оказались? Ты и Светлейший. — Подавшись вперед, друг пообещал: — Я никому не расскажу, слово Серорожденного.

Узнав, что Сурдри собирается навестить троллькону, Витц замахал руками и зафыркал, будто ему в нос попала вода.

— Она даже хагазусс спровадила! А ведь они все вместе у Завесы ходят. Думается мне, что зря Светлейший это задумал, — заключил он.

— А что твари? — Вольф нахмурился. — Все еще приходят?

— Задрали троих, там, неподалеку от Альтфурта. — Витц тоже посерьезнел. — Недоглядели мы, упустили. Так и не поймали тех, кто это сделал. И кажется порой, что гасты из каждой могилы лезут — всё воют у курганов, скитаются. Но драугров пока больше не было. Хагазуссы снова и снова ходят к Завесе, всё выспрашивают у мертвых, почему пробудились твари, но ничего так и не узнали.

Помолчав, Витц спросил:

— А что король? Жив?

— Жив, — подтвердил Вольф. — И король, и эрбпринц.

— Выходит, ни на шаг никто из нас не сдвинулся.

«Так часто ходить к Завесе... Осталось ли что-то от тел Хеды и Герды?»

Бок откликнулся болью, и Вольф незаметно потер его, сделав вид, что тот зачесался.

Земля разверзлась, и из-под кургана вышел Сурдри. Взмахом руки он вернул себе облик старика и свистнул. Иные вскочили на ноги и начали спешно собираться в дорогу: затаптывать костер, складывать остатки еды в мешки. Витц тоже поднялся, его уши печально обвисли, а в глазах появилось нечто, чего Вольф прежде не видел.

— Нужно поторопиться, — бросил Сурдри. — Сейдманн, садись в седло. Троу, возвращайся под курган. Таким, как ты, лучше не выходить по ночам.

— Твари бродят и днем, Светлейший, — пробормотал Витц.

— Значит, не выходи и днем! — неожиданно резко рявкнул Сурдри. — Мы уезжаем, сейчас же.

Вольф подобрал сверток с кинжалами и прижал к себе. Таким злым он видел Светлейшего лишь однажды — не так давно, в день неслучившейся смерти шута.

— Береги себя, братец. — Витц неловко обнял его и тут же отстранился.

— Еще увидимся?..

Пожав плечами, троу юркнул под курган, и земля сошлась, поглотив его.

* * *

Ехали долго. К концу второго дня верхом Вольф перестал чувствовать ноги и нижнюю часть спины. Непривычный к такому, он изнывал от боли, но не смел жаловаться — после встречи с Мрачнейшей Сурдри пребывал в ужасном расположении духа. Несколько раз он запрещал Иным устраивать привал и заставлял их есть на ходу. Постепенно Вольф окончательно потерял счет дням и приловчился дремать в седле.

В очередной раз открыв глаза, он сонно моргнул. Вереница всадников наконец покинула лес, раскинувшийся у подножия гор, и теперь медленно поднималась по узкой каменистой тропе. Уставшие лошади всхрапывали и оступались, но Сурдри не позволял останавливаться.

С трудом сдерживая раздражение, Вольф отвлекся на колючие кусты и странного вида чахлые деревья, цепляющиеся корнями за камни. Он не понимал, зачем Светлейший тащит его в это путешествие, и с какой-то доброй тоской вспоминал и Вальтера с его женщинами, и абтритты, чистка которых уже не выглядела таким уж мучением.

Так же медленно, как двигались лошади, солнце катилось по небу, время от времени скрываясь за тучами. В конце концов оно скрылось, горную тропу окутал вечерний полумрак, а после и темнота, рассеивать которую пришлось вонючими чадящими факелами.

Глубокой ночью тропа повела их вниз, и уставшие лошади прибавили шагу. Иные старались сдерживать их, но все равно то одна, то другая неловко оскальзывалась. Вольф вцепился в повод и мысленно умолял свою идти осторожнее.

Наполненная мраком горная долина казалась раззявленной пастью, но чем ниже спускались всадники, тем спокойнее становилось внутри. Ступив на ровную землю, Вольф выдохнул и похлопал лошадь по шее, не зная, как еще выразить животному благодарность.

Лесистая долина встретила их шелестом трав и шумом реки, протекавшей где-то рядом. Вольф клевал носом, но заставлял себя бодрствовать. Лишь почувствовав, что Иные тоже расслабились, он позволил себе блаженно зажмуриться, всего на мгновение...

Из дремы его вырвал истошный крик. Лошадь дернулась, попятилась, Вольф вцепился в повод и оглянулся на своих спутников.

Факел валялся на земле. Один из Иных распластался по седлу и кричал, а лошадь под ним шла очень странно, неестественно сгибая ноги, будто на нее давил неподъемный груз. Сурдри сотворил несколько светящихся шаров и озирался по сторонам. Растерянность на его лице совсем не понравилась Вольфу. Сквозь испуганное ржание лошадей и хриплые вопли сорвавшего голос Иного он вдруг услышал... Нет. Невозможно.

— Тихо! — приказал Сурдри.

Лес шелестел кронами. Река пела, неся свои воды. Вольф напряженно вслушивался.

Плач. Жалобный детский плач раздался совсем рядом.

Сурдри открыл рот, чтобы отдать приказ, но тут ноги лошади, тащившей испуганного Иного, подломились. Она упала, жалобно заржала, и в тот же миг ее хребет сломался. Тошнотворному звуку вторил треск костей всадника. Вольф застыл — смотрел на пузырящуюся кровавую пену на губах Иного и сжимал повод, не чувствуя боли.

Что-то снова заплакало. Ему вторили и другие голоса — отовсюду, со всех сторон.

Ветви дерева заскрипели. Вольф медленно поднял голову и уставился в огромные светящиеся глаза, похожие на совиные, но совершенно точно сове не принадлежащие.

— Беги! — крикнул один из Иных. — Беги, мальчишка!..

Он не успел ничего сделать — тварь рухнула прямо на спину, прижав Вольфа к седлу. Испуганная лошадь бросилась вперед.

Попытавшись приподнять голову, Вольф тут же получил болезненный удар веткой, рассекший щеку. Тварь на спине становилась все тяжелее, и он понял: с ним вот-вот произойдет то же, что и с Иным. Он потянулся к ножнам. Длинными худыми руками тварь вцепилась в гриву и продолжала кричать, подражая детскому плачу. Лошадь бежала куда медленнее, чем прежде, ее ноги начинали подгибаться, она все чаще оступалась.

«Если тварь не раздавит, упаду с лошади и сломаю шею», — почти безразлично подумал Вольф, схватившись за костяную рукоять кинжала.

На спину словно опустили огромный камень. С каждым мгновением, с каждым ударом сердца камень становился все тяжелее, и Вольф начинал задыхаться. Перехватив рукоять поудобнее, он извернулся и с силой отвел руку назад. Лезвие погрузилось в рыхлую плоть, тварь завизжала, детский плач превратился в оглушающий хохот.

Вольф выдернул кинжал и ударил снова. Ледяная кровь потекла по боку, длинные пальцы вцепились в котту, поднимая, заставляя неестественно выгибать спину. Поясницу прошила боль, он вскрикнул, перехватил кинжал и ударил сверху, за плечо, ни на что особо не надеясь.

Холодные пальцы разжались, от истошного вопля зазвенело в ушах. Обрадоваться Вольф не успел — ветвь ударила в грудь, он вылетел из седла, мир завертелся перед глазами, а затем он столкнулся с землей. Сидевшая на спине тварь смягчила падение — удар пришелся на нее. Она продолжала визжать и цепляться за Вольфа, дергалась, пытаясь оказаться сверху и раздавить его, но он беспорядочно тыкал в нее кинжалом снова и снова, хрипя сквозь сжатые зубы и рыча:

— Hlýð ok lút, Í fjötra þú. Hlýð ok lút, Í fjötra þú!..^[38]

Он не пел — он кричал. Кричал, пока не охрип, пока горло не высохло, пока каждое слово гальдра не начало драть нежную плоть гортани.

Резкий свист и последовавший за ним щелчок заставили Вольфа вздрогнуть. Он открыл зажмуренные до боли глаза и решил, что уже умер и видит перед собой одно из божеств.

Восседающая на огромном волке женщина держала в одной руке факел размером с пару локтей, а в другой — длинную извивающуюся плеть. Резкие тени делали ее лицо похожим на каменную маску древнего чудовища, но глаза, подсвеченные огнем, не оставляли сомнений в том, что она разумна.

— Встань, — приказала она.

Кое-как сбросив с себя ослабевшие руки твари, Вольф перевернулся и встал на четвереньки. Все болело так, будто его несколько дней нещадно били, и не только по ребрам, но и по голове.

— Встань, — повторила великанша.

Сплюнув кислую слюну, Вольф с трудом поднялся на ноги. Колени подгибались, бедра, и без того онемевшие от долгого путешествия верхом, совершенно утратили чувствительность.

Огромный волк пригнулся и втянул носом воздух. Из его пасти текла вязкая слюна.

— Отпусти утбурда^[39].

— Ч-что?.. — хрипло переспросил Вольф.

— Отпусти. Утбурда.

Великанша указала большим пальцем на что-то за его спиной, и он обернулся, чтобы понять, чего она добивается. Раздувшаяся мерзкая тварь, напоминавшая не то младенца-переростка, не то скверно слепленный ком бледного теста, сидела на земле, опираясь на длинные руки. Уцелевший глаз, теперь блеклый и пустой, не двигался. Разводы темной крови на боках твари блестели в свете факела.

— Я не знаю как, — признался Вольф. — Я...

— Ты не просил. Ты приказывал. Теперь не знаешь, что делать. — Великанша потянула волка за холку. — Отойди.

Вольф чудом успел отскочить в сторону — волк кинулся вперед и одним махом проглотил тварь. Ему не пришлось даже рвать ее на части.

— Пришел учиться? — почти деловито спросила великанша, посмотрев на Вольфа через плечо.

— Н-нет, я...

— Пришел с альвом, — закончила она за него. — Хорошо.

Великанша заставила волка развернуться, а затем поманила Вольфа пальцем. Стоило ему подойти, как плеть обвила его, и только тогда он понял, что это длинная живая змея.

— Нет!.. — хрипло крикнул он, но ноги уже оторвались от земли.

Великанша легко поймала Вольфа и усадила перед собой. Перекинув змею через пасть на манер повода, она ударила волка пятками в бока, заставив сорваться с места. Взрывая землю лапами, он понес их сквозь лес.

Глава 12

В пещеру троллькона их не впустила, но позволила рассесться вокруг большого костра. Четверо Иных погибли, раздавленные утбурдами, прежде чем отряд спасли огромные волки. Грея руки у огня, Вольф краем глаза наблюдал за Сурдри: тот раздраженно стряхивал с плаща налипшую листву и траву. Похоже, он тоже падал с лошади, но, судя по выражению его лица, никогда в этом не признается.

— Не справился с детьми. Светлейший из альвов. — Троллькона рассмеялась, и ее смех походил на звук, с которым с гор падают камни.

— Их не должно было здесь быть! — вспыхнул тот. — Их место — за Завесой!

— Вернулись. — Пожав плечами, троллькона подкинула трав в костер.

Вольф отпрянул от поднявшегося снопа искр.

— И ты так просто говоришь об этом? «Вернулись»? Ты даже не пыталась отправить их обратно?

— Мне не мешают. — Прищурившись, троллькона добавила: — Не я обещала людям. Защиту.

— Так ты знаешь. — Сурдри подобрался, словно готовясь к атаке. — Хорошо. Так даже лучше. Значит, ты понимаешь, зачем я пришел.

— Может, да. Может, нет.

— Я должен узнать, почему они возвращаются.

— Старухи приходили. Я сказала им все.

Сурдри ответ не устроил — он сбросил личину старика и, тряхнув рыжими волосами, подался вперед, опасно близко к разделявшему его и троллькону огню.

— Ты врешь мне, мать волков.

— Ты врешь людям. Светлейший из альвов.

Если Иные почтительно склоняли головы, когда встречались с Сурдри, то троллькона, казалось, не склонилась бы даже перед лицом самого господина Блицерона. Она сидела, опираясь спиной на бок огромного волка, расслабленная и величественная, а на Светлейшего смотрела как на ребенка, который ведет себя неподобающим образом.

— Что сделано, то сделано, — сквозь зубы процедил Сурдри. — Поздно винить меня в том, что я пытался защитить свой народ любыми способами.

— Народ, — эхом повторила троллькона. — Иные не жили. С людьми. Никогда.

— И умирали от их рук!

— И люди тоже. Умирают. От рук людей.

— Кто-то должен был это прекратить.

— Ты не прекратил. Заставил их. Притворяться. Из-за приказа короля.

— Но своей цели достиг, — настаивал Светлейший. — Цверги торгуют с людьми. Их оружие...

— Убивает. Но теперь. Других, — закончила за него троллькона. — И сейчас. Люди боятся. И снова проливают. Кровь Иных. Варги чуют.

Будто подтверждая ее слова, волк поднял большую голову и издал низкий предупреждающий рык.

— Твари пугают их, а проклятые приспешники Светочи убеждают людей в том, что разницы между этими чудовищами и Иными нет! — Сурдри ударил кулаком по колену. — Они лгут им!

— Как и ты.

Троллькона медленно сняла с головы капюшон, и Вольф понял, что рога, которые, как он думал, украшают плащ, растут прямо из ее головы. Ветвистые и тяжелые, они напоминали оленьи и были увешаны перьями, лентами и мелкими костями. Такие же украшения оказались вплетены в густые черные волосы, убранные в толстые косы.

— Я должен узнать, почему и как твари выходят из-за Завесы. — Сурдри сжал кулаки. — Помоги мне, мать волков.

— Отдай мальчишку.

Вздрогнув, Вольф уставился на троллькону. Та смотрела на Светлейшего. Она явно не шутила.

— Его растили хагазуссы. Он нужен Иным. — Светлейший покачал головой. — Я не могу этого сделать.

«То есть, не будь я нужен для защиты эрбпринца, он бы просто оставил меня здесь?»

— Он умеет звать. Приказывать. Слишком много. Для ребенка.

— Поговори об этом с ним или старухами, я ничего не смыслю в... — начал было Сурдри, но троллькона вдруг рассмеялась. — Что?

— Хочешь обуздать. Силу. Но ничего. Не знаешь о ней. Глупый альв.

Помолчав, она продолжила:

— Сейдманнов больше нет. Мужчины не должны. Касаться Завесы. Владыка ревностно. Оберегает свою исключительность.

Вольф слушал троллькону и подавался все ближе к ней, боясь упустить даже слово. Заметив это, она резко склонилась навстречу, схватила его за ворот и подтащила к себе, чтобы усадить на большое колено, покрытое несколькими слоями одежды из кожи и меха.

— В иные. Времена. Тебя назвали бы «эрги». — Низкий голос тролльконы, казалось, заставлял дрожать даже кости. — Лишенный чести. Мужчина не должен. Становиться сосудом для силы. Мужчина дает. А не берет.

— Но древний бог... — начал было Вольф, вспомнив историю, услышанную от Иных.

Троллькона терпеливо кивнула.

— Именно. Он был. Богом. Тех, кто был против. Он подавлял силой. Ты бог, мальчик?

Вольф медленно покачал головой.

— Восемьдесят сейдманнов. Сожгли заживо. Вместе с сыном конунга. Потому что те. Лишили себя чести. За убийство. Сейдманна. Не полагалось наказания. Так их всех. И уничтожили.

— Это было давно! — возмутился Сурдри. — Ты пугаешь мальчишку!

— Я говорю ему. Правду, — возразила троллькона.

— Я слышал о немужском колдовстве от Анке, — попытался защитить ее Вольф. — И не испугался.

— Завеса. Уже касалась тебя. — Пальцы тролльконы удивительно точно легли на все еще болевший бок. — Ты платишь. Собой.

— Я знаю, — прошептал Вольф.

— Не только. Тело.

Он вскинул голову, но задать вопрос не успел.

— Потом. Поймешь. — Троллькона склонилась к нему. — Оставайся. Я знаю больше. Чем старухи.

— Он не останется, — холодно заявил Сурдри. — Я приказал обучить его, я...

— Используешь!

От ее рыка проснулись волки. Они подняли головы и навострили уши, самый крупный обнажил клыки, явно угрожая Светлейшему.

— Я вижу. Твои намерения. Скользкий альв. — Троллькона стиснула плечо Вольфа. — Тебе нужен. Пес. Для грязной. Работы. Чтобы скрыть. Твою ложь.

— А тебе нужен очередной щенок, которого можно вскормить! — рявкнул Сурдри. — Если последний из Дитрихштейнов умрет, Завеса выпустит всех тварей, которых порождала веками, и они доберутся даже до твоего проклятого леса!

— Железного леса, — спокойно поправила его троллькона.

— Мертвые не должны возвращаться. Мы не можем допустить этого. — Сурдри, казалось, едва сдерживался, чтобы снова не закричать. — Помоги нам!

— Оставь мальчишку. Мне.

— Нет!

— Знаем мы, как тролльконы поступают с мужчинами.

Вольф резко опустил голову и уставился на корень, который почему-то не был спрятан под одеждой.

— Альрауна. — Троллькона фыркнула. — Где была. Твоя защита. Когда мальчишку. Едва не раздавил. Утбурд?

— Не раздавил же, — деловито ответил корень. — Его хребет крепче, чем тебе кажется. К тому же это мог быть всего лишь шонверфинг^[40]. Ты ведь мастерица в этом трусливом деле.

— Тратить силы. Чтобы напугать альвов? Оно того. Не стоит.

— Ночь на исходе, а вы так и не договорились. Я думал, что ты мудрее.

— Я хочу. Мальчишку.

— Он не оставит его тебе. — Корень пошевелил отростками.

— Тогда я. Ничего не расскажу.

Сурдри издал раздраженный стон и закатил глаза. Вольф же по-прежнему следовал указаниям Хеды и Герды — больше слушать и меньше говорить.

— Я обучу его. Начертанию бандрун. И гальдраставов. И шонверфингу тоже. Его дух. Понимает, как обращаться. К Завесе. И тварям. Но его голова. Нет. — Троллькона мягко постучала кончиком пальца по виску Вольфа. — Он сожжет. Себя. Не получив. Ничего.

— В твоих словах есть смысл, — неожиданно согласился корень. — Мальчишка слишком много отдает и вскоре превратится в уродливое подобие человека, если не научить его обращаться с силой мудро. Эй, альв! Она ведь дело говорит.

— Я не оставлю Вольфа здесь! — упрямо повторил Сурдри.

— Вольф. — Его имя троллькона едва ли не промурлыкала. — Сама судьба. Привела тебя сюда. К матери волков.

— Я должен защищать эрбпринца.

При этих словах Светлейший вскинул голову и прищурился, недоверчиво глядя на Вольфа сквозь языки пламени.

— Не должен, — возразила троллькона.

— Не хочу, чтобы твари, подобные этим утбурдам, убивали людей. А если Леонхарт умрет, то именно это и случится, верно? — Вольф задрал голову, чтобы посмотреть на суровое обветренное лицо, склонившееся над ним. — Зачем мне сила, если я не смогу никого защитить?

Густые брови тролльконы сошлись над переносицей, она долго глядела на него, обдумывая услышанное, а затем медленно произнесла:

— Ты станешь. Оружием. Но хозяина. Должен выбрать сам. Альву ты ничего. Не должен. Как и старухам. Воспитавшим тебя.

— Я хочу учиться, — уверенно заявил Вольф. — И если ты позволишь, я буду приезжать сюда, чтобы ты делилась со мной своей мудростью.

— И ты. Отдашь мне то. Что я попрошу.

— А я говорил... — проворчал корень.

— Чего ты хочешь? — Вольф сжал кулаки и выпрямил спину.

— Узнаешь. Когда повзрослеешь, — серьезно ответила троллькона. — А пока. Я наведаюсь к Завесе. Но не ради альва. А чтобы помочь. Защитить твоего эрбпринца.

Ей не потребовались ни вардлокур, ни сейдхьялль — глаза великанши затянул туман, голова откинулась, а рот открылся в немом крике. Она словно окаменела, ее сердце затихло — Вольф больше не слышал его биения. Воспользовавшись этим, Сурдри горячо зашептал:

— Ты не знаешь, на что соглашаешься!

— Так расскажи мне, — потребовал Вольф.

— Тогда ты не захочешь возвращаться, и троллькона придет в ярость.

— Трусливый рыжий альв пытается сказать, что мать волков может потребовать что угодно, — проворчал корень. — И когда я говорю «что угодно», я именно это и имею в виду, мальчишка.

— И что мне делать? — Вольф развел руками.

— Ты уже пообещал тролльконе вернуться. Решишь обмануть ее — варги придут за тобой. — Корень лениво пошевелился. — Плата за знания может оказаться ужасной, но никто не обучит тебя лучше.

— Я знаю кое-что о бандрунах, — уязвленно заявил Сурдри.

— «Кое-что», — передразнил корень. — «Кое-чем» род Дитрихштейнов не защитить, идиот.

— Не смей меня оскорблять! Мое терпение не бесконечно, альрауна. К тому же идиот не прожил бы столько веков, оставаясь Светлейшим из альвов.

— Ты очень везучий идиот, — фыркнул корень.

Вольф слушал их перепалку краем уха. Выросший с хагазуссами, он привык к ссорам и научился не обращать на них внимания, погружаясь в собственные мысли. И сейчас эти мысли казались как никогда тяжелыми.

Он должен защищать эрбпринца, но Хеда и Герда успели обучить его лишь гальдру и вардлокуру. Конечно, есть еще и яды, отвары, вызывающие слепоту, но что он сможет сделать, оказавшись лицом к лицу с убийцей? Бальдр показал, как держать меч, темные альвы — кинжалы, но достаточно ли этого? И кто сказал, что бой будет честным?

Что такое бандруны, Вольф представлял смутно, а слова «гальдрастав» и «шонверфинг» и вовсе слышал впервые. Хагазуссы знали многое, но им не хватило времени, чтобы обучить его, а ему, Вольфу, — ума, чтобы понять. Он был всего лишь ребенком, выросшим с собакой. Герда и Хеда потратили очень много сил на то, чтобы научить его хотя бы говорить и справлять нужду в положенном месте.

Поморщившись, Вольф опустил голову и уставился на свои испачканные землей руки. Как ни хотелось думать, что сейчас он понимает все, от правды было не уйти: он все еще ребенок, которого легко отшвырнет прочь любой взрослый мужчина. Он даже не сумел победить оруженосца в схватке!..

«Никакой я не защитник. Слабак и глупец».

— Ты вырастешь, — пророкотала троллькона. — Научись ждать.

Вольф вскинул голову и посмотрел в ее большие темные глаза.

— И я смогу защитить его?

— Ты сможешь. Сделать что угодно.

— Тогда я обещаю возвращаться сюда. Клянусь, мать волков.

— Не разбрасывайся клятвами, мальчишка, — прошипел корень.

— Не сюда. Далеко. — Троллькона покачала головой. — Я буду отправлять. За тобой. Моих детей. Они покажут дорогу.

— Волков? — Вольф бросил взгляд на мирно спящего за ее спиной зверя.

— Варгов, — поправила троллькона. — Ты узнаешь. Потом.

— Так что там с Завесой? — вмешался Сурдри. — Что тебе удалось узнать?

— Владыка скорбит. — Троллькона повернула увенчанную рогами голову в его сторону. — Его скорбь. Выплескивается из-за Завесы. Волнами первобытной. Мощи. То, что было мертво. Поднимается. Но он этого. Не хочет.

— Я должен ему посочувствовать? — Скривившись, Сурдри продолжил: — В чем причина этой его скорби?

— Он не получил того. Что ему причитается. И, альв, — голос тролльконы стал ледяным. — Его скорбь. Рано или поздно. Превратится в ярость.

— И все? Это все, что ты можешь сказать? Мы ехали сюда целую вечность! — возмутился Сурдри.

— Ты мог. Добраться быстрее.

— Я, но не мальчишка!

— Не делай вид. Что привез его. Просто так. — Троллькона подалась вперед и нависла над почти потухшим костром. — Твои замыслы. Только кажутся. Тайными.

— И она права, — фыркнул корень.

— Если ты. Испортишь мальчика. Варги придут за тобой.

— А вот это решать не тебе.

Образ легкомысленного альва треснул. Вольф заметил, как заострились черты его лица, как вытянулись ногти, превращаясь в подобие птичьих когтей.

— Я сделаю все, чтобы защитить Иных.

Даже голос Сурдри стал другим — раскатистым и глубоким, уподобился голосу тролльконы. В каждом слове появился вес, во взгляде — закаленная веками сталь. Не было больше ни старца, ни юнца — только древнее нечто, натянувшее облик человека, словно шкуру.

— Найди то. Что должен был получить. Владыка Завесы. Верни ему это. И он успокоится.

— Загадки! — прорычал Сурдри, разбудив варгов. — Ты наверняка знаешь, о чем идет речь, но не говоришь! Хочешь увидеть, как погибают Иные? Как Неопалимый Престол направляет своих рыцарей в Грюневальд и другие святые для нас места? Они разрушат курганы! Они сожгут наших детей!

— Чужая боль. Удовольствия мне. Не приносит, — возразила троллькона.

— Тогда скажи мне правду! — Сурдри вскочил.

— Ищи ответ. В самом начале. Пути.

— Надеюсь, тебя закопают, и над тобой будет сотня клафтеров^[41] земли!

— Я дам вам. Варгов. Они отвезут вас. Быстрее лошадей.

Мягко обхватив Вольфа большими руками, троллькона сняла его со своего колена и медленно встала. Она возвышалась над ним, словно гора.

— Мы не закончили! — заявил Сурдри.

— Закончили. Береги мальчишку.

— Не смей отворачиваться от меня! Не смей...

Вольф не заметил, как в руке тролльконы появилась змея. С резким свистом живой хлыст ударил по земле у ног Сурдри, взметнув каменную крошку и пыль.

Разговор был окончен.

Глава 13

Зевая, Вольф стоял в каморке мейстера Ансельма и ждал, пока тот закончит что-то писать на куске пергамента. В воздухе стоял знакомый запах — едва уловимый, присущий каждому старику, появляющийся независимо от того, насколько он чистоплотен.

Глядя на пустой край пергамента, Вольф вспоминал гальдрастав, который Сурдри показал ему во время привала. Уязвленный беседой с тролльконой, Светлейший пытался доказать, что его знаний хватило бы для обучения Вольфа, и, пыхтя, выводил пером красивый, но колючий символ, снова и снова повторяя: «Запомни. Запомни каждый элемент, сейдманн».

Никогда не жаловавшийся на память Вольф запомнил: и круг в центре, и отходящие от него восемь лучей, и трезубцы на их концах. Вот только использовать гальдрастав у Сурдри не вышло — сколько бы он ни пытался призвать огонь, символ оставался лишь рисунком на пергаменте, который Вольф забрал себе и спрятал под тюфяком в Гнезде.

— Пойдем.

Вздрогнув от неожиданности, он кивнул и отступил от стола. Протянул руку старику, предлагая помощь, но Ансельм ударил его по ладони и хрипло заявил:

— Я не настолько стар, мальчишка!

В глазах Вольфа лекарь был именно «настолько стар», но возразить он не посмел.

Они вышли в мрачный переход. Куда направлялся Ансельм, Вольф не знал, как не знал, зачем ему понадобился. Конрадин нашел его в покоях Вальтера и передал, что королевский лекарь велел его привести. Обрадованный тем, что можно отложить перебирание грязных шосс рыцаря, Вольф с радостью пошел за приятелем.

— Ты действительно вдохнул в шута жизнь? — вдруг спросил Ансельм.

— Не знаю.

— Но ты дышал в его рот?

— Дышал, — неуверенно подтвердил Вольф.

— Чему еще обучила тебя бабушка?

— Многому.

— Лучше бы тебе не совершать столько подвигов, мальчик. Особенно на глазах людей Светочи.

Нахмурившись, Вольф посмотрел на лекаря. Тени от чадящих факелов подчеркнули глубокие морщины на лице старика, делая их грубыми, словно вырезанными ножом.

— Второй Свет слишком заинтересован тобой, — Ансельм понизил голос. — Постарайся больше не привлекать его внимания.

— Почему?

— Потому что лекари от Светочи не исцеляют раны куском сырого мяса. Потому что они не верят, что можно вдохнуть жизнь в бездыханное тело. Потому что все это в их глазах — нарушение законов Светочи. Пока Второму Свету приходится мириться с этим, но как только Неопалимый Престол окрепнет, подобные тебе окажутся в смертельной опасности.

— Не понимаю, — признался Вольф.

— Потому что ты еще ребенок. — Ансельм вздохнул. — Ты знаешь, зачем Огненный Понтифик едет в Грайхайм?

У Вольфа были мысли на этот счет, но он покачал головой, желая услышать правду от лекаря, а не довольствоваться собственными догадками.

— Королевство разрозненно. Князья-избиратели мнят себя королями в своих землях, часто отказываясь подчиняться его милости Райнхольду. Огненный Понтифик уже очень давно настаивает на том, чтобы Корона и Неопалимый Престол объединились, создав невиданный доселе союз, способный поставить на место зарвавшихся господ.

— И почему король не соглашается? — удивился Вольф, но тут же вспомнил все, что довелось узнать. — А, борьба за власть...

— Она самая. — Ансельм сокрушенно покачал головой. — Приняв предложение Неопалимого Престола, его милость должен будет принять и благословение Огненного Понтифика. Понимаешь? Если Понтифик возложит имперский венец на голову его милости, он сможет сказать: «Власть исходит от Светочи, а я — Ее главный защитник. Значит, я выше тебя». Это капкан.

Вольф уже слышал это, но теперь получил прямое подтверждение от человека, близкого к королю. Убеждая Райнхольда принять титул императора, Неопалимый Престол пытался не возвысить короля в глазах бунтующих господ, а насадить свою волю.

— Зачем это нужно Эвантии? — спросил он.

— Чтобы окончательно подчинить Айхенгау и получить все, что наши земли могут дать. Королевство погрязло в долгах, юнкер. Прадед его милости короля Райнхольда был восхищен южной империей и с удовольствием начал перенимать ее архитектуру, выкупать зодчих, а светлый камень для построек покупался там же, на юге! Сперва покупался, а затем давался империей в долг. Затем, когда на северные марки начали нападать варварские племена, Эвантия предложила помощь — Неопалимых рыцарей. И король снова не отказался, ведь получить готовую армию проще, чем привести в порядок собственную. И за это тоже никто не заплатил. Тракт, о котором мы уже говорили. Ты знаешь, сколько рабов погибло, прокладывая его?

— Рабов? — Вольф похолодел. — В Эвантии есть рабы?

— Там есть много того, что лично мне глубоко отвратительно, — не сдержавшись, прошипел мейстер. — Тракт был проложен, королевство Айхенгау начало торговать с соседями. И вот тут-то Альбрехту Третьему полагалось начать отдавать долг южной империи, но...

— Но?

— Он этого не сделал. К тому времени задолженность перед Эвантией стала такой огромной, что, реши король начать расплачиваться, его собственное королевство погрязло бы в нищете. Все становилось только хуже, потому что сын Альбрехта продолжил политику отца — брать все, что предлагают, надеясь, что Эвантия простит долг, если во всем потакать ее посланникам. Так в каждом городе появились Часовни Пламени, так за каждым маркграфом встал Железный Перст. И теперь дошло до того, что Пылающий Престол хочет помазать нашего короля! Превратить его в слугу Огненного Понтифика! А его милость не может сказать твердое «нет», потому что князья-избиратели разрывают королевство на части. Еще и неизвестные твари опустошают их деревни, что не прибавляет уважения к правителю.

Подумав, Вольф осторожно уточнил то, что уже слышал от корня и Сурдри:

— Поэтому его милость принял предложение Светлейшего, а не попросил помощи Неопалимых рыцарей? Чтобы не увеличивать долг перед Эвантией?

— Верно, — подтвердил Ансельм.

— А чего требуют князья-избиратели?

— Надев корону, его милость начал выплачивать долги. Золото утекает из Айхенгау на юг, и князья-избиратели видят в короле не мудрого правителя, который наконец решил привести дела в порядок, а послушного пса эвантийской императрицы. К тому же его милость позволил Неопалимому Престолу собирать Солнечную десятину с их земель в счет уплаты долга. И пока все это творится, границы подвергаются нападениям варваров! Ну и, разумеется, не все согласны с тем, что в Айхенгау проникла Светоч. Особенно маркграфы севера. Они устраивают восстания просто потому, что презирают чуждое им божество. Это накипало годами, и нам с тобой, юнкер, придется увидеть, чем все это закончится.

«Если Завеса падет, все закончится куда раньше, чем кажется мейстеру», — подумал Вольф.

— О... — вслух протянул он, пораженный сложностью этого танца власти.

— Править королевством не так легко, как кажется, — пробормотал лекарь. — Его милость пытается сохранить хрупкий баланс, позволяя Неопалимому Престолу нести слово Светочи, но держа его как можно дальше от Короны. С каждым днем это становится все сложнее.

Откашлявшись, Ансельм продолжил:

— Теперь вернемся к твоим «подвигам». — Он строго взглянул на Вольфа. — Если его милости все же придется принять императорский венец, Пламенная Клика наверняка воспользуется этим, чтобы развязать руки Второму Свету. А он, да будет тебе известно, ненавидит все, что противоречит Вечным Манускриптам.

Судя по всему, Ансельм понял, что Вольф связи не уловил, потому вздохнул и добавил:

— Лечить раны сырым мясом нельзя. «Вдыхать жизнь» в умерших — тоже. Все, что хоть немного походит на колдовство, будет объявлено отвратительным Светочи и уничтожено.

Спина Вольфа тут же взмокла под коттой. Он старался сохранять скучающее выражение на лице, но внутренне содрогался: неужели лекарь все понял? Неужели догадался?..

— Мои методы тоже кажутся Второму Свету неправильными, — пробормотал Ансельм. — Но я не делал ничего, что могло бы сойти за чудо. А вот ты... Не стоило тебе кидаться на помощь шуту.

— Но он бы умер, — возмутился Вольф.

— Порой стоит пожертвовать кем-то, чтобы сохранить собственную жизнь. Если она тебе дорога, конечно. Теперь тебе придется заниматься с отцом Вигбертом, но не думай, что это награда. Второй Свет велел ему приглядывать за тобой, а это сулит неприятности, мальчик. Понимаешь почему?

— Нет.

Ансельм раздраженно вздохнул, толкнул дверь и едва слышно пробормотал:

— Лучше бы тебе поскорее повзрослеть. Защищать тебя вечно его милость не сможет.

Элизабет поспешно поднялась со стула и сложила руки на животе, но, увидев Вольфа и мейстера, заметно расслабилась. Ее лицо осунулось, под глазами появились некрасивые темные круги.

— Как он?

Ансельм торопливо направился к кровати, на которой лежал мертвенно-бледный мальчишка. Сперва Вольф не узнал его, но, увидев оставленный на крышке сундука колпак с колокольчиками, все понял.

— Никак, — ответила Элизабет. — Он даже не шевелится.

— Скверно... Подойди, Вольф. Посмотри на него, что можешь сказать?

Удивленный вопросом, Вольф встал рядом с мейстером и тихо спросил:

— Я могу?..

— Делай все, что считаешь нужным, — позволил тот.

Вольф приложил ладонь ко лбу шута — жара не было, но темные волосы слиплись от пота. Дышал он медленно, глубоко, из приоткрытого рта не доносилось ни хрипов, ни противного бульканья.

— Он ведь разбил голову, — вспомнил Вольф. — Может...

— Посмотри, — велел Ансельм, отступая от кровати.

Удивительно, но, ощупав взмокшую голову шута, Вольф не обнаружил ничего, даже шишки. Но он точно помнил, что видел темное пятно, растекшееся по земле. Конечно, прошло достаточно много дней, но неужели все могло зажить и даже не оставить следов?..

— Странно, — пробормотал Вольф.

— Думаю, проблема где-то внутри, — вздохнул Ансельм. — Увы, но заглянуть под кожу мы не можем. Остается лишь надеяться, что мальчишка окажется живучим и сумеет прийти в себя. С другой стороны, такие, как он, никогда не жили долго...

— Не говорите так! — возмутилась Элизабет. — Шут обязательно поправится!

— Дитя, надежда — это хорошо, но после падения с такой высоты не выжила бы даже кошка, — мягко сказал Ансельм. — Ты можешь помолиться за него, но будь готова к тому, что он просто перестанет дышать, так и не открыв глаза.

— Леонхарт этого не перенесет, — прошептала Элизабет, и Вольф увидел, как ее глаза наполнились слезами.

— Его милость привезет ко двору нового шута. Скучать эрбпринцу не придется. — Спрятав руки в широкие рукава, Ансельм взглянул на Вольфа. — Хочешь побыть здесь?

Постаравшись не показать своего удивления, тот кивнул.

— Наблюдай за ним. Думай. После звона на вечернюю молитву придешь ко мне и расскажешь, какие мысли тебя посетили.

Сказав это, лекарь покинул их, оставив после себя легкий запах трав и старости.

— Он учит тебя? — спросила Элизабет, вновь усевшись на уродливый деревянный стул.

— Вроде того, — неуверенно ответил Вольф.

Райнхольд собирался отдать его в ученики лекарю, но тот так долго не проявлял к нему никакого интереса, что Вольф почти забыл об этом.

— Неужели ничего нельзя сделать? — Протянув руку, Элизабет сжала пальцы шута. — Отец Вигберт пускал ему кровь, хотел взглянуть на содержимое ночного горшка, но...

Заметив ее смущение, Вольф спросил:

— Но?

— Нужду он не справляет, — покраснев до корней волос, прошептала девчонка.

— Хм.

— Почему мейстер Ансельм ведет себя с тобой так, будто ты что-то смыслишь в целительстве? Из-за того, что ты сумел оживить шута? — вдруг спросила Элизабет.

— Я не оживлял его, — горячо возразил Вольф. — Это невозможно.

— Но весь Грайхайм только об этом и говорил несколько дней подряд. Служанки уверены...

— Ты снова подслушивала?

— Не твое дело! — Глаза девчонки яростно сверкнули. — И не смей так говорить со мной, паж!

— Насколько мне известно, ты дочь маркграфа, а я теперь воспитанник герра Отмара, — уязвленно напомнил ей Вольф. — И если я все верно понимаю, то...

— То ты все еще подброшенный маркграфу щенок, а я — наследница древнего рода защитников границ королевства!

Будь она мальчишкой, Вольф бы накинулся на нее, повалил на пол и тряс до тех пор, пока высокомерная гримаса на усеянном ржавинками лице не сменилась бы чем угодно другим. Но колотить девчонку ему казалось неправильным. Усевшись на пол, Вольф устало взлохматил пальцами волосы и спросил:

— Мне всю жизнь будут напоминать об этом, да? О том, что я всего лишь сирота, насильно отданный бездетному маркграфу?

Явно ожидавшая ссоры Элизабет удивленно моргнула, а затем неуверенно ответила:

— Боюсь, что так.

— Почему люди намеренно стараются причинить друг другу боль?

Как же он устал от игр Грайхайма, от масок, сменявших одна другую так быстро, что не уследить. Улыбавшиеся Вальтеру рыцари за его спиной говорили, что «из серебра у него только язык, а в карманах пусто»; Сурдри делал вид, что помогает королю, а сам лгал ему в лицо; Второй Свет был ласков с Вольфом, а сам велел отцу Вигберту не сводить с него глаз. А интриги Неопалимого Престола и Короны?

Порой Вольфу казалось, что он вот-вот сойдет с ума от всего этого.

— Жизнь в Грайхайме научила меня слишком яростно защищаться, — тихо призналась Элизабет. — Прости, юнкер фон дер Нордмарк. Я не должна была...

— Зови меня Вольфом, — попросил он. — Тебя здесь тоже обижают?

Хмыкнув, Элизабет пожала плечами. Казалось, она смолчит, но нет, все же ответила:

— Многим не нравится, что ее милость королева Ута проявляет ко мне такую благосклонность. Но я не просила об этом! Клянусь, я никогда...

— Я верю, — поспешил успокоить ее Вольф. — Нет нужды оправдываться.

Отведя взгляд, Элизабет тихо добавила:

— Мои родители погибли, защищая границу от варварских набегов. Матушка отказалась оставлять отца, а он не смог бросить своих людей. Меня спасла нянька Грета. Она и ее кровный брат, служивший в личной страже моего отца, привезли меня в Грайхайм вместе с вестями о захвате нашей крепости. Его милость король Райнхольд отправил туда своих людей, но поздно. Крепость вернуть они смогли, но всех защитников враг успел убить.

— Мне очень жаль. — Вольф сказал это искренне.

— Ты тоже сирота. В конце концов, между нами не так много различий, верно? — Печально улыбнувшись, Элизабет взглянула на шута. — Пока королева Ута не позволила мне проводить время с эрбпринцем, с ним был только шут. Бедный Леонхарт сам не свой, заперся в своих покоях и отказывается их покидать.

— И ему позволяют? — удивился Вольф.

— Он единственный наследник трона, ему позволяют все. Но если он продолжит отказываться от еды, его милость король Райнхольд все же прикажет высадить дверь, так мне кажется.

Отказывается от еды? Неужели эрбпринц так привязан к лишенному разума шуту? Вольф тяжело вздохнул. Когда-то и у него был молчаливый спутник — старший брат, Пес, благодаря которому он дожил до встречи с Гердой. Так, может, и эрбпринцу наплевать, что шут отличается от остальных? Пусть он не говорит и ведет себя странно, зато не строит козни и наверняка всегда был рядом.

— Ему нужен компресс, — соврал Вольф, поднимаясь на ноги. — Не могла бы ты попросить служанку принести чистой воды?

— Этим следовало бы заняться тебе, — укоризненно сказала Элизабет, но все же встала со стула. — Я сделаю это только потому, что мейстер Ансельм взял тебя в ученики.

Дождавшись, пока девчонка покинет крошечные покои, явно выделенные шуту только из-за его тяжелого состояния, Вольф занял ее место на стуле и осторожно взял мальчишку за руку. Прислушавшись к шепоту крови под бледной кожей, он пришел к выводу, что жизнь в тощем теле теплится, но разум пребывает в тумане. И Вольф решил обратиться к нему.

Гальдр не подходил — приказывать духу шута откликнуться он не собирался, потому затянул мягкий вардлокур, окутавший их обоих. Древний напев сам собой складывался в голове и выходил изо рта гортанной песней, похожей на хриплый вороний грай. Вольф ощутил небывалое спокойствие, позволив напеву унести себя из покоев, из Грайхайма...

Тонкие пальцы шута сжали его ладонь в ответ. Они заскользили по коже, словно лапки насекомого, изучавшего незнакомое место. Неуверенные касания становились все ощутимее, а спустя долгое мгновение блаженной тишины, повисшей в покоях после того, как Вольф замолчал, шут резко сел и схватился за сердце.

— Клянусь, я видел реку из чистого молока! Зачем ты меня позвал?!

Грохот у порога заставил Вольфа резко обернуться. Элизабет таращилась на шута, застыв и приоткрыв рот, пока под ее ногами растекалась лужа из упавшего кувшина.

— Он говорит! — выпалила она, указывая пальцем на лохматого мальчишку, отвечавшего ей таким же удивленным взглядом.

— А разве я не должен? — неуверенно осведомился шут.

— Нет! То есть... Ох, Светоч, я должна позвать эрбпринца!

Вольф не успел ее остановить — Элизабет умчалась прочь, позабыв о манерах. Шут озадаченно почесал затылок и пробормотал:

— Я думал, даром речи обладают все...

— Но не ты, — мягко возразил Вольф. — Насколько мне известно, ты не произнес за свою жизнь ни слова.

— Правда? Что ж... Тогда понятно, почему девица ускакала прочь, словно перепуганная олениха.

Говорил шут легко и ладно, вот только его слова никак не вязались с внешностью мальчишки. Он словно пытался подражать взрослым, понабравшись у них и интонаций, и чувства легкого превосходства над младшими.

— Ты помнишь о себе хоть что-то? — спросил Вольф, хмуро вглядываясь в удивленное лицо шута.

— Разумеется. Я любил бродить по молочной реке и часто спасал мелких зверей, — уверенно заявил тот. — Меня впускали в любой дом, я...

— Ты тронулся умом, — заключил Вольф. — Еще сильнее, чем прежде.

— Я могу и обидеться, — шут уязвленно скривился.

— Никакой молочной реки не существует, а всю свою жизнь ты прожил в Грайхайме.

— Не существует? Можешь ли ты быть так уверен, мальчишка, поющий вардлокур?

— Тише! — Вольф подался вперед и зажал рот шута ладонью. — Никто не должен об этом знать, понятно? Не смей упоминать об этом. Никогда.

К его удивлению, шут укусил его, а когда Вольф с воплем отпрянул, расплылся в плутоватой улыбке и мурлыкающим голосом спросил:

— С чего ты взял, что можешь мне указывать?

— Я воспитанник короля, — прошипел Вольф, тряся рукой. — А ты...

— Как глупо думать, что титулы имеют для меня значение! — фыркнул шут. — О, слышишь? Кто-то бежит сюда. И мне кажется, ты должен вести себя уважительно, чтобы я случайно не сболтнул лишнего перед наследником трона.

Спустя мгновение в покои ворвался Леонхарт. Запыхавшийся и покрасневший, он бросился к кровати и обнял шута. Он странно икал, и Вольфу потребовалось довольно много времени, чтобы понять: нет, это не икота, а с трудом сдерживаемые рыдания.

— Я снова здесь, с тобой, — промурлыкал шут, поглаживая Леонхарта по спине. — Твой друг вернулся.

Взрослые слова из его уст звучали до того странно, что Вольфа передернуло.

— Ты говоришь!.. — выдохнул Леонхарт, отстраняясь. — Но как?..

— Кто знает? Возможно, Светоч сжалилась надо мной, — легкомысленно отмахнулся шут. — Чудо, не иначе.

— Чудо, — глухо повторила Элизабет, недоверчиво разглядывая его. — Конечно.

Она перевела взгляд с шута на Вольфа, а тот сумел лишь развести руками, делая вид, что не имеет ни малейшего понятия, как такое могло произойти. Он действительно не понимал, что натворил, и испытывал смятение, граничащее с ужасом.

— Я не смел мечтать о том, чтобы ты заговорил, — пробормотал сконфуженный Леонхарт. — Неужели все эти годы ты понимал меня, но не мог ответить?

— Не знаю. Ничего не помню.

«Врет!» — мысленно возмутился Вольф, сжимая кулаки.

— Но мы можем начать заново, верно? — Развернувшись к эрбпринцу, шут сидя изобразил поклон и протянул руку. — Можешь называть меня Хайном, мой принц. Я твой друг. Друг Хайн.

Озадаченно хмурясь, Леонхарт все же позволил шуту коснуться губами своего рукава. На его лице одно выражение сменяло другое так быстро, что понять, о чем эрбпринц думает, Вольфу не удавалось.

— Прежде у тебя не было имени, — пробормотал Леонхарт.

— Прежде у меня не было и ума. Но падение с башни оказалось... — Хайн причмокнул губами. — Исцеляющим.

В покои ворвались стражники эрбпринца, но прежде, чем они сумели хоть что-то сказать, их локтями растолкал мейстер Ансельм.

— Очнулся! — выдохнул он. — Как? Что здесь произошло?

Вольф вздохнул. Ему не нравилось врать, но чем дольше он находился в Грайхайме, тем чаще ему приходилось это делать.

— Хайн. — Губы шута растянулись в улыбке. — Отныне вы все можете называть меня так.

* * *

Вальтер отвернулся от распахнутого окна и поправил локоны. Для рыцаря-министериала он казался слишком... красивым. Красивым и помешанным на собственной внешности.

— Как я выгляжу?

— Как петух, — проворчал Вольф.

— Значит, прекрасно, — заключил Вальтер. — Понтифик наконец добрался до столицы, слышишь крики? Толпа встречает главного защитника Светочи. Но, как и многие, я смею надеяться, что он здесь не задержится.

— Почему? — Вольф вернулся к ремню, который застегивал, когда Вальтер отвлекся.

— Потому что к концу осени дороги размоют дожди, и если Первый Свет не успеет покинуть Грайхайм, он останется здесь до весны. За это время его люди окончательно уверятся в том, что они здесь власть. Ослабь немного, я собираюсь как следует поесть.

Вздохнув, Вольф ослабил ремень на талии Вальтера.

— К тому же, — продолжил он, — король просто не вынесет такого долгого давления. Понтифик, Кассий... А Светлейший? Не удивлюсь, если грядущий пир завершится дракой.

— Говоришь так, будто надеешься на это, — заметил Вольф, отступая.

— Какой рыцарь не любит доброй драки? Отличная возможность в суматохе разбить пару давно надоевших лиц.

— А о собственном лице ты не переживаешь?

— Женщины любят шрамы, паж. Шрамы и умение обращаться с... — Вальтер смерил Вольфа взглядом и пробормотал: — Ладно, об этом я поговорю с тобой немного позже. А теперь пойдем. Вижу, Хромой Бранд выдал пажам чистую одежду в честь приезда понтифика?

— Она жесткая, а ворот натирает шею, — пожаловался Вольф, выходя из покоев вслед за рыцарем. — Брэ воняют...

— Если воняют, значит, чистые, — бросил Вальтер, пританцовывая и обходя слуг, бегавших по проходу. — Погляди, сколько шуму наделал визит Первого Света. Обожаю это.

Вольф радости рыцаря не разделял. Ему не нравилось, что все, начиная с прачки Марты и заканчивая мейстером Ансельмом, последние дни находились едва ли не в священном ужасе. Шпильман стал еще злее — на занятии он отлупил Готфрида смычком и остановился, лишь увидев выступившую на щеке мальчишки кровь. Любой слуга мог перехватить пажа в переходе и велеть доставить кому-то «очень важное послание», наплевав на все остальные дела, за что потом пажи получали пинки и затрещины от рыцарей и Хромого Бранда. Казалось, скоро сами камни, из которых сложены стены Грайхайма, начнут перестраиваться, чтобы встретить понтифика в наилучшем положении.

— Пахнет жизнью, не находишь? — Вальтер расплылся в улыбке.

Пахло потом и золой, которой слуги оттирали ступени, но говорить об этом Вольф не стал, лишь неопределенно пожал плечами. От суеты болела голова, перед глазами плавали разноцветные круги, и, будь у него выбор, он бы предпочел спрятаться в Гнезде, подальше от шума и важных гостей.

На полу большого зала лежала свежая солома, столы, устланные светлыми скатертями, уже расставили, а псов, неизменно гревшихся у огня, прогнали. Пажи и оруженосцы открывали ставни, чтобы впустить свет и тепло уходящего лета, вокруг высокого стола суетились слуги. Никого из господ видно не было.

— Похоже, понтифик уже встретился с его милостью, — пробормотал Вальтер, выхватив яблоко из рук пробегавшего мимо пажа.

— Встретился, герр фон Зильбер, вы правы.

Вольф встрепенулся и выпрямился под пристальным взглядом Сурдри, вновь натянувшего шкуру безобидного старика. Тот зябко обхватил себя руками.

— Тогда я удивлен, что вы оставили их наедине. — Вальтер с хрустом откусил половину яблока, а остальное сунул Вольфу. — Или вас прогнали, Светлейший?

— С чего вы взяли, что дела Короны и Неопалимого Престола меня интересуют?

— Они интересуют всех, особенно князей-избирателей. Если императорский венец все же коснется головы его милости, им придется умерить свои аппетиты и вести себя куда приличнее.

— Не слишком ли много вы себе позволяете, министериал?

— Отнюдь. Если вы забыли, мой отец — один из тех самых князей. Я весьма заинтересован в том, чтобы его поставили на место.

— Ах, проблемы отцов и детей, да? — Сурдри усмехнулся. — Но подумали ли вы о том, как Неопалимый Престол распорядится властью, получив ее?

— Это не моя забота.

— Поэтому наследство герра Гёца досталось вашему брату, а не вам.

Вальтер вспыхнул, открыл рот, собираясь возразить, но его прервало появление господ, вошедших в зал через отдельную дверь за высоким столом. Вольф поднялся на носочки, пытаясь разглядеть понтифика, но широкие спины стражников заслоняли его.

— Пойдем, мне необходимо выпить, — пробормотал Вальтер, потянув Вольфа за котту.

— И это — вторая причина, по которой герр Гёц не оставит вам ни одной серебряной монеты после своей смерти, — насмешливо бросил Сурдри. — Вы спустите все состояние семьи на девок и вино.

Язвительные слова Светлейшего Вольфу не понравились. Да, Вальтер не был образцом для подражания, но он хотя бы не распускал грязные слухи за спинами других рыцарей, а озвучивал свои мысли, глядя им в глаза. За что, конечно, порой оказывался избит, но, как успел понять Вольф, такие драки случались постоянно, особенно после пары кружек эля.

— Будь у него жена или дочь, — прошипел Вальтер, усаживаясь на скамью, — я бы посетил их этим же вечером.

Начавший кое-что понимать во взаимоотношениях мужчин и женщин, Вольф фыркнул и легко толкнул Вальтера, который по привычке попытался использовать его грудь как спинку стула.

— Видишь человека в красном? Это Огненный Понтифик. Не нужно так откровенно таращиться, прекрати!..

Опомнившись, Вольф опустил голову, но продолжил поглядывать на высокий стол из-под челки.

Первый Свет совсем не походил на утонченного и по-своему красивого Кассия, сидевшего по правую руку от него. Тронутые сединой волосы понтифика были зачесаны назад, открывая высокий лоб с траурным шипом^[42] и залысины по бокам. Со своего места Вольф видел острый, хищный нос, напоминавший клюв, тонкие темные брови и глубоко посаженные глаза, придававшие его лицу еще больше сходства с птицей.

— Я думал, что он жирный старый ублюдок, — пробормотал Вальтер, тоже исподтишка разглядывая понтифика. — А он тощий и...

— Пугающий, — прошептал Вольф.

— Заметил, как держится? Будто он здесь король.

Первый Свет обводил внимательным взглядом собравшихся за нижними столами людей, изредка задерживаясь на ком-то. Судя по сжатым губам, понтифик пребывал в скверном расположении духа.

«Устал в пути? Или разговор с королем настолько не задался?» — Вольфу оставалось лишь мысленно гадать, подливая Вальтеру вино.

Светлейший, сидевший на своем месте, хмуро смотрел в кубок. Никто за высоким столом не улыбался и даже не разговаривал. Казалось, что над головами господ собирались тучи.

Глава 14

— Я ничего не делал, — в очередной раз повторил Вольф.

— Если Второй Свет или отец Вигберт станут спрашивать, так и отвечай. Но мне ты можешь сказать правду, — настаивал мейстер Ансельм.

— Мне нечего вам сказать!

— Ложь!

Старик ударил по столу сухой ладонью с такой силой, что чернила пролились на исписанный острым почерком пергамент. Вольф стиснул зубы, но не вздрогнул.

— Я видел кровь на земле, мальчишка, и уверен, что после падения шут должен был умереть. Однако он скачет по Грайхайму и кувыркается на потеху публике! После того, как его голова едва не лопнула словно орех!

— Так убейте его, если он вас так злит! — огрызнулся Вольф.

— Дело не в том...

— А в чем тогда?!

Мейстер закрыл лицо ладонями и довольно долго собирался с духом, прежде чем ответить:

— Я уже говорил, что Второй Свет слишком интересуется тобой. А теперь еще и шутом. Полагаю, он рассказал о случившемся понтифику, и тот приказал разузнать подробности.

— И что с того?

— Я сам поговорю с ним.

В каморку без стука вошел Райнхольд и жестом велел Ансельму оставить их. Свою стражу он тоже выставил за дверь, а когда та закрылась за мейстером, тяжело опустился на стул. Лицо короля осунулось и потемнело, но он нашел в себе силы коротко улыбнуться Вольфу.

— Ансельм начал не с того, — сказал Райнхольд. — Ты слишком молод, чтобы разбираться в политических интригах.

— Я стараюсь.

— О, я вижу. Вижу, как роятся мысли в твоей голове.

Король легко коснулся виска Вольфа пальцем, напомнив ему о встрече с тролльконой.

— То, что ты сделал для шута...

— Я ничего не делал!

— Стой, прекрати. — Резко наклонившись, Райнхольд положил большую ладонь на шею Вольфа и заставил его прижаться лбом к своему лбу. — Не оправдывайся. Посмотри сюда, что ты видишь?

На темном рукаве королевской котты Вольф сначала не увидел ничего, но присмотревшись, понял, что портной пустил по серой шерсти такой же серый узор. Издали разобрать его было невозможно, и даже вблизи он напоминал простую строчку или замысловатый орнамент.

— Смотри внимательнее, — велел Райнхольд. — Ты знаешь, что это.

И Вольф действительно знал.

Стоило ему заметить один символ, как проступили остальные. Вышивка на королевском рукаве состояла из переплетенных рун: тройные треугольники переходили в сложный дубовый ствол, а затем — в листья.

— Но если вы верите в Светоч... О... — Вольф моргнул, не веря собственным глазам. — О!..

Он вспомнил, как король гладил манжету котты в день, когда едва не погиб на охоте в Грюневальде. Выходит, он обращался за защитой к древним богам, к тем, в которых верили Иные и хагазуссы. Но как же...

— Мне нужна твоя помощь. — Райнхольд выпрямился и теперь смотрел на Вольфа сверху вниз. — Я почти уверен, что знаю, чему тебя обучила бабушка. Теперь и ты знаешь, что я верю в ее богов. Этого достаточно, чтобы доверять друг другу, как думаешь?

— Я не могу ничего рассказать, — прошептал Вольф.

— И не нужно. Просто слушай. Договорились? — Дождавшись, пока он кивнет, Райнхольд продолжил: — После отъезда понтифика я должен буду заняться делами королевства. Мне придется покидать Грайхайм. И я хочу, чтобы, пока меня не будет рядом, ты находился подле моего сына. После того, что ты сделал с шутом... Нет, не возражай. Я не буду выспрашивать, но я не дурак. Люди не выживают, падая с башен.

Вольф поморщился, но взгляда не отвел.

— Светлейший будет помогать тебе во всем. Он разделяет мои мысли на этот счет.

Ну конечно! Кто еще мог подтолкнуть его к этому решению?

— Леонхарт — мой единственный наследник, и он очень одинок. — В голосе короля появились тоскливые нотки. — Я был таким же, но однажды у меня появился друг. Надежный, такой, которому я мог доверить спину. У тебя такой был?

— Нет, — неуверенно ответил Вольф.

— Значит, вы с Леонхартом похожи в этом. Как думаешь, ты сможешь навещать его? Я хочу, чтобы ты был рядом с ним, но понимаю, что обязанности пажа очень утомительны. Я распоряжусь, чтобы Бранд отпускал тебя время от времени, все равно ты образован лучше, чем большая часть его птенцов. Но, Вольф, это не приказ. Ты можешь отказаться.

Пусть титулы и звания все еще казались ему не более чем пустым звуком, просьба Райнхольда имела вес. И дело не в том, что он носил королевский венец, а в том, что он оказался хорошим отцом, которого у Вольфа никогда не было.

Дождавшись кивка, Райнхольд сказал:

— Тогда пойдем. Я хочу лично рассказать сыну, что вам больше не нужно прятаться в саду королевы.

Пока они с королем неторопливо шли по переходам Грайхайма под лязг кольчуг стражников, Вольф размышлял.

Король догадывался о том, что он владеет некой силой, и его мейстер тоже. Сурдри знал об этом точно, а множество слуг, наверняка распускающих слухи, видели, как упавший с башни мальчишка снова задышал. Еще была Элизабет, ставшая свидетельницей того, как разум вернулся к шуту...

«Тайну не сохранить, когда о ней знает столько людей, — с тоской думал Вольф. — Неудивительно, что Второму Свету приказали наблюдать за мной...»

Его терзали сомнения. С одной стороны, он выполнил главное поручение хагазусс — подобрался к Леонхарту и заручился доверием короля. С другой — стал героем слухов и привлек внимание Неопалимого Престола.

«Ничего не понимаю... Я справился или подвел Иных? Сурдри доволен или пришел в ярость, когда Райнхольд заговорил с ним об этом?»

Вольф не заметил, когда переходы превратились в покои эрбпринца — так глубоко погрузился в собственные мысли. Райнхольд положил ладонь на его плечо, и он вздрогнул, поднял голову и уставился на сидевшего за столом Леонхарта. Перед эрбпринцем лежала раскрытая книга, свеча, стоявшая рядом, почти догорела.

— Отец?.. — Леонхарт медленно слез со стула и выпрямился.

— Оставайтесь здесь, — приказал Райнхольд стражникам, прежде чем закрыть дверь перед ними. — Я слышал, что вы играли в кости в королевском саду.

Бледное лицо эрбпринца покрылось пятнами румянца, но голову он не опустил.

— Да, отец, я не должен...

— Ну-ка... — Райнхольд прошел к камину, сел прямо на медвежью шкуру, брошенную на пол, и велел: — Подойдите, оба. Я кое-что вам покажу.

Переглянувшись, Вольф и Леонхарт расположились по обе стороны от него. Райнхольд отцепил от пояса небольшой мешочек и вытряхнул из него на ладонь всего одну кость — отполированную до блеска тысячами касаний.

— Когда я не знаю, какое решение принять, она всегда помогает. Ее передал мне отец.

— Дедушка? — удивился Леонхарт.

— Тот, который верил в господина Блицерона? — в свою очередь уточнил Вольф.

— Точно, он самый, — подтвердил Райнхольд. — Он привез ее с севера, сказал, что встретился там с вёльвой и она благословила его в священной роще, а после подарила кость. Это было неподалеку от земель Отмара, Вольф. Возможно, однажды ты сможешь побывать там. Эта кость никогда не ошибается.

— Факельщик говорит, что любое гадание... — начал было Леонхарт, но король махнул рукой, вынуждая его замолчать.

— Факельщик заучил Вечные Манускрипты и думает, что он умнее всех. Но ведь наши предки как-то жили без вмешательства Светочи, верно? — мягко спросил он.

— Пожалуй, — неуверенно согласился эрбпринц.

— Вы можете играть в кости. Но только до тех пор, пока не начнете ставить деньги. — Райнхольд погрозил им пальцем. — Вы ведь не хотите проиграть последние брэ? Азарт делает людей глупыми, а королевству не нужен еще один глупый рыцарь и такой же глупый будущий король.

— А Элизабет? — тут же спросил Леонхарт.

Мягко улыбнувшись, Райнхольд с сожалением ответил:

— С женщинами все непросто, ты ведь знаешь.

Между отцом и сыном проскользнуло нечто, чего Вольф не понял, но ощущение накрыло его с головой: тепло, смешанное с горечью, будто в кустах роз вдруг обнаружилось змеиное гнездо.

— Я должен уехать ненадолго. Но на этот раз ты остаешься не один. — Райнхольд неожиданно приобнял Вольфа за плечи и притянул к себе. — Юнкер фон дер Нордмарк получил королевское разрешение находиться рядом с тобой.

Недоверие на лице Леонхарта сменилось удивлением, а затем — снова недоверием. Он нахмурился, явно ища подвох.

— Почему он?

— Потому что твоя дружба с Элизабет слишком волнует некоторых господ, — фыркнул Райнхольд. — И потому что этот мальчишка спас мою жизнь. И жизнь шута. Достаточно подвигов для того, чтобы заслужить доверие, как ты считаешь?

— Более чем, — согласился Леонхарт.

— Теперь я должен заняться очень важными королевскими делами. — Мягко коснувшись щеки сына, Райнхольд вздохнул. — А вам пора спать.

От Вольфа не укрылось, с какой любовью Леонхарт прильнул к ладони отца, прежде чем тот отнял ее. Сердце снова дрогнуло. Внутри смешались зависть, уважение и отражение чужой нежности, разделить которую он не мог ни с кем.

Будто почувствовав что-то, Райнхольд заговорщицки прошептал:

— Если вы никому не расскажете, я могу позволить вам остаться здесь вместе. И возможно, вы будете болтать всю ночь, что я, несомненно, не поддерживаю, но никогда об этом не узнаю.

Он поднялся, увлекая их за собой, а затем подвел к кровати. Откинув полог, Райнхольд жестом велел сыну забираться в постель. На немой вопрос, застывший в глазах Вольфа, он тихо ответил:

— Я разрешаю. И доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть.

Король улегся на подушки, одной рукой обнял сына, а другой — Вольфа, тело которого, казалось, обратилось камнем. В тишине покоев эрбпринца трещали поленья, полог над кроватью, пусть и не закрытый полностью, удерживал тепло. Вскоре веки отяжелели, и, перестав противиться дреме, Вольф уткнулся носом в грудь Райнхольда. Он не помнил, обнимали ли его так прежде, как не помнил, был ли когда-то настолько спокоен.

Король затянул незнакомый мотив, его грудь пришла в движение. С трудом приоткрыв глаза, Вольф посмотрел на Леонхарта — его ресницы трепетали, подбородок дрожал. Не желая подглядывать за чужими слезами, он снова зажмурился и вдруг понял, что напевает король, — колыбельную.

Колыбельную для горячо любимого сына, которую никто никогда не пел для Вольфа.

Закрывай глаза, мой маленький принц, не страшись кошмаров ночных.

Я укрою тебя от всех темных сил и любых напастей иных.

Грозным воином встану и вскину меч — в эту ночь не сомкну я глаз,

Буду бдеть в изголовье, защищая тебя от цвергов и альвов проказ.

Твой отец — это щит, запомни, мой принц, отчий замок — надежный кров.

Не бойся, не надо, холодных зим и воющих злых ветров.

Пусть голодные тени гонят во тьме ведьм и троллей с далеких гор —

Твой отец не опустит меч, победит темноту и мор.

Но однажды, мой принц, годы спустя, ты сам станешь щитом.

Для народа, семьи, старого короля — но это будет потом.

Много весен и зим ты увидишь еще, завоюешь много земель,

И вернешься сюда, к седому отцу, под защиту святых елей.

В ясный день ты получишь священный венец и терновый отцовский трон.

Станешь сам защищать от тревог семью и новый творить закон.

Неизбежно придет за седым стариком ледяная могильная мгла,

Что стелилась за ним много весен и зим, но убить его не могла.

Над глубокой могилой склонится семья, будет плакать овдовевшая мать,

И тот меч, что сквозь жизнь пронес старый король, придется тебе поднять.

Но это случится через годы и сны, оставь суету на потом.

Скорей засыпай, маленький принц, а я буду твоим щитом...

Вольф спрятал лицо на груди короля. Вскоре котта Райнхольда стала влажной от его слез.

* * *

— Не трогай его, иначе стража отрежет тебе пальцы, — фыркнул Ито.

Готфрид приблизился к Вольфу еще на шаг, заставив его вжаться в стену.

— Мне просто интересно, что такого он сделал, чтобы его допустили к эрбпринцу.

— Прекрати! — Конрадин, руки которого заломали за спину два других пажа, отчаянно пытался вырваться. — Оставь его в покое!

— Заткнись, не то и тебе достанется! — пригрозил Ито.

В глазах Готфрида Вольф не видел мальчишеского азарта, только холодную оценку. Так мог смотреть взрослый — точно не паж, на лице которого еще не начали пробиваться усы.

— Говорят, ты колдун, — прошипел Готфрид. — И что ты использовал скверную силу, чтобы расположить короля.

— Иногда достаточно просто быть хорошим человеком, — сквозь зубы прорычал Вольф. — Может, и ты попробуешь?

Болезненный тычок под ребра заставил его замолчать. Оруженосец, которого пажи позвали на помощь, злорадно ухмыльнулся.

Мог ли Вольф одолеть их? Нет. Но он мог хотя бы разбить нос заносчивому Готфриду и врезать по морде толстяку Ито, прежде чем оруженосец повалил бы его на пол. Беда заключалась в том, что перед тем, как король и понтифик покинули замок, Вольф пообещал вести себя «подобающим образом». И он подозревал, что драка с пажами сильно противоречит этому обещанию.

— Безродная свинья. — Готфрид скривился. — В хлеву родился, там же подохнешь. Никакое колдовство не поможет тебе стать одним из нас.

— Одним из вас? Высокомерным выродком, пытающимся забраться повыше, вылизывая задницы геррам?..

На этот раз удар оруженосца оказался по-настоящему сильным, и Вольф согнулся пополам, задыхаясь и сплевывая горькую слюну.

«Не стоило этого говорить», — запоздало подумал он.

— Мы все расскажем Второму Свету! — пригрозил Готфрид. — Тебя вышвырнут из Грайхайма!

— За что? — прохрипел Вольф.

— За скверное колдовство, противное Светочи!

— Но это ложь! — завопил Конрадин. — Как ты смеешь так нагло врать?! Будь он колдуном, стерпел бы он подобное обращение?!

— Ни один колдун не станет так открыто использовать свою мерзкую силу! — со знанием дела заявил Ито.

— Тебе-то откуда знать?! — не сдавался Конрадин. — Или ты сам кое-что понимаешь в этом, а, колдун Ито из Танненхофа?!

— Как ты смеешь?!

— Если вы посмеете оболгать Вольфа, я расскажу Второму Свету, что видел, как вы заговариваете кошачьи кости! — выкрикнул Конрадин. — И поверьте, врать я умею не хуже вас! Не говоря уже о том, что мой отец — князь-избиратель, а твой, Ито, всего лишь граф! Мое слово против вашего!

Удивительно, но пажи отпустили его и попятились. Оруженосец тоже отступил, бросив выразительный взгляд на Готфрида.

— Ты поплатишься за то, что вступился за него, — бросил Ито. — Верно?

— Разойтись! Немедленно!

Вольф впервые услышал стальные нотки в голосе приближавшегося Вальтера. В несколько шагов преодолев разделявшее их расстояние, рыцарь схватил оруженосца за грудки и притянул к себе, заставив юнца подняться на носочки.

— Отец будет гордиться тобой, верно, Бон? Избил пажа по указке сопляка из рода Фалькенхорстов — достойный подвиг будущего рыцаря. Я буду очень рад лично сообщить твоей семье о том, как ты проводишь время.

Оттолкнув оруженосца, Вальтер не поскупился на пинок для Готфрида, так и не соизволившего убежать вместе с остальными пажами.

— Проваливай, Фалькенхорст! И забери с собой этого борова!..

Второй пинок предназначался Ито, но тот успел удивительно ловко увернуться, так что его задел лишь носок сапога Вальтера. Когда топот бегущих по переходу пажей стих, Конрадин осмелился пробормотать:

— Благодарю за помощь, герр фон Зильбер.

— Будет хуже, — предупредил Вальтер. — Сейчас им хватает ума только на то, чтобы избить вас, но с возрастом их развлечения станут изысканнее. А теперь оставь нас.

— Спасибо!.. — успел крикнуть Вольф, прежде чем Конрадин скрылся за углом. — Почему ты прогнал его?

— А почему ты не дал отпор этим мелким мерзавцам? — неожиданно зло спросил Вальтер. — Я уверен, что ты мог пустить кровь парочке из них.

— Потому что обещал королю вести себя подобающе, — признался Вольф.

— Ты понятия не имеешь, что значит «подобающе» для будущего рыцаря, верно? Пойдем. Давай, шевели ногами!

Держась за ноющий бок, Вольф шел за рыцарем и пыхтел. Один из ударов оруженосца пришелся прямо в место, пораженное искажением плоти, и он надеялся, что пятно хотя бы не расползется дальше.

— Водишь дружбу с тем тощим мальчишкой? — вдруг спросил Вальтер.

— С Конрадином? Не то чтобы...

— Он сын князя-избирателя.

— Это я уже понял.

— И он здесь не по своей воле.

— Что это значит? — не понял Вольф.

Вальтер заговорил, когда они покинули палас:

— Его отец владеет землями по обе стороны от реки Морны. Это очень важные земли, и, к сожалению, герр отец Конрадина знает об этом. Мальчишка — его наследник, и его милость Райнхольд велел доставить его в Грайхайм «для обучения под покровительством короля». Понимаешь, о чем я?

— Нет, — признался Вольф.

— Это называется «почетное заложничество». Отказать князь не мог — он бы нанес королю ужасное оскорбление. А согласившись, превратил наследника в живой щит. Теперь, стоит герру отцу выступить против рода Дитрихштейнов, Конрадин окажется в темнице или, что вероятнее, на плахе.

Вольф задохнулся от возмущения:

— Безумие!..

— Политика, — фыркнул Вальтер. — Эй, я могу пару раз избить моего пажа на твоей площадке?

Железный Эйрик, говоривший с оруженосцами, махнул рукой, не отвлекаясь от беседы. Кажется, его мало волновало, что именно собирается делать рыцарь.

— Захвати и для меня одно жалкое подобие меча. Я не стану использовать против тебя настоящее оружие, в конце концов, у меня есть честь. — Вальтер откинул волосы за спину и расправил плечи, красуясь перед проходившими мимо площадки служанками.

— Рыцари говорят, что свою честь вы проиграли в кости, — не удержался от колкости Вольф, выбирая из сваленных в кучу деревянных мечей те, которые меньше всего распухли от сырости.

— Лжецы и завистники. Они просто не понимают, как в таком прекрасном теле могло поместиться столько славных качеств, вот и болтают. К тому же, — Вальтер принял протянутый меч и хитро улыбнулся, — их жены говорят совсем другое, когда я...

Его выпад оказался ленивым, и Вольф легко увернулся.

— «Вести себя подобающе» для рыцаря — это не терпеть побои мелких мерзавцев, а отвечать на них, да так, чтобы в следующий раз, когда им придет в голову превратить тебя в добычу, их ребра откликнулись болью. — Во взгляде Вальтера сверкнула сталь, а голос стал низким и вкрадчивым. — Ты не добыча, Вольф. Ты — хищник. И если Железный Эйрик до сих пор не вбил это в твою голову, то вобью я.

* * *

Вальтер оказался неутомимым. Вольф потерял счет времени, пока валялся в грязи, уворачивался и получал новые и новые удары. Как бы он ни старался, его навык владения мечом оставлял желать лучшего — ему удалось задеть рыцаря всего один раз, и то лишь деревянной кромкой, скользнувшей по бедру противника.

— Не так плохо. Но этого недостаточно. — Вальтер легко толкнул его ногой, и Вольф завалился набок. — Вставай.

— Не могу.

— На поле боя нет слова «не могу», есть только жизнь и смерть, замершие в одном ударе сердца друг от друга. Вставай!

Кряхтя, Вольф кое-как поднялся и заметил Элизабет, стоявшую неподалеку. Ее нянька Грета что-то говорила одному из пажей, а девчонка не сводила глаз с площадки.

— О, у нас появились зрители. — Вальтер, проследив за его взглядом, развернулся и отвесил преувеличенно низкий поклон. — Отмеченная Светочью красавица, да? Отличный выбор, друг мой.

— Какой еще выбор? — ворчливо осведомился Вольф, утирая лицо рукавом.

— Не думаю, что ты впечатлил ее. Разве что ей нравятся мужчины, валяющиеся в грязи.

— Глупости!

— Ах, глупости? — промурлыкал Вальтер, перебросив деревянный меч в другую руку. — Тогда почему она так смотрит?

— Потому что здесь вы!

— Согласен, на меня можно глазеть вечно, и я знаю, когда полный томного интереса женский взгляд направлен на меня. Но сейчас он принадлежит не мне.

— Глупости, — повторил Вольф. Он почувствовал, как опаляющий жар поднимается по хребту и заливает шею и уши.

— Сколько тебе лет, юнкер? — Вальтер склонил голову к плечу и прищурился.

— Не знаю.

— На вид я бы не дал тебе больше двенадцати. Девица старше? Да, определенно...

— Мы продолжим биться, или вы и дальше...

Быстрый выпад заставил Вольфа отшатнуться.

— Рыжие женщины — почетный трофей. — Каждое слово рыцаря сопровождалось взмахом меча. — Факельщики говорят, что им при рождении достается искра самой Светочи.

— Трофей, — прорычал Вольф, неожиданно разозлившись и тут же забыв про приличия. — А думал ли ты когда-нибудь о том, что женщины существуют не только для твоего удовольствия?

— Конкретно эта рыжая госпожа может существовать для твоего.

Почти ослепнув от стыда и ярости, Вольф бросился на Вальтера, взмахнул мечом и, когда тот отвлекся на обманный маневр, изо всех сил ударил его головой в грудь, одновременно подсекая ноги. Усевшись на грудь растянувшегося на земле рыцаря, Вольф сжал ворот его котты и прорычал:

— Никогда больше так не говори!

— Хорошо, хорошо. — Губы Вальтера растянулись в ленивой улыбке. — Но когда ты подрастешь, сам попросишь у меня совета.

* * *

Отбросив деревянный меч, Вольф слез с груди поверженного противника и бросился к паласу, яростно размахивая руками при ходьбе. Он не видел, как Железный Эйрик проводил его взглядом, а затем подошел к лежащему на спине Вальтеру.

— Ты поддался, — сказал он, протягивая руку.

— Я помог юнкеру произвести впечатление на женщину, — возразил ему Вальтер. — А теперь помоги мне встать. Кажется, я здорово приложился затылком.

* * *

У двери Гнезда Вольф ожидал встретить кого угодно, но не праздношатающегося шута. Беседовать с ним не хотелось — внутри все горело от каких-то непонятных чувств, застрявших в горле твердым комом.

— Дай пройти, — потребовал он, когда шут загородил дверь телом.

— Не могу. Я должен стоять на страже и оповестить его милость, если кто-то приблизится.

— Я приблизился. — Вольф бесцеремонно оттолкнул Хайна и вошел в Гнездо. — Что ты здесь делаешь?

Леонхарт, стоявший на коленях у его тюфяка, вскочил и попятился, прижимая к груди кусок пергамента.

— Что это у тебя? — Хмурясь, Вольф сделал еще несколько шагов, а эрбпринц прижался спиной к стене, отступая. — Ты копался в моих вещах?!

— Я просто смотрел!.. — Леонхарт развернул пергамент. — Что это? Неужели все, что о тебе говорят в замке, правда?

Уставившись на начертанный рукой Светлейшего гальдрастав, Вольф сжал кулаки и потребовал:

— Немедленно верни!

— И не подумаю, пока ты не объяснишь, что это такое! — заупрямился Леонхарт. — Ты околдовал отца? Поэтому он вдруг стал тебе доверять?

— Нет!

— Я видел, как ты оживил шута!

Упрямство эрбпринца, наглость Вальтера и усталость от всего, что свалилось на плечи, сплелись в тугой узел злости и раздражения. Сжав кулаки, Вольф шагнул вперед и медленно, с нажимом произнес:

— Þú sátt ekkert^[43].

Перед лицом Леонхарта вспыхнуло и яростно взревело пламя. Он вскрикнул от неожиданности, закрылся ладонями и упал на колени. Вскрик превратился в вопли боли, на звуки которых примчался Хайн.

Оттолкнув застывшего Вольфа, шут сбил огонь с волос эрбпринца и заорал:

— Что ты наделал?! Что ты наделал, мальчишка?!

Вопли Леонхарта превратились в истошный скулеж. По его прижатым к лицу пальцам стекала темная кровь, смешанная с чем-то напоминавшим воск плавящейся свечи.

— Я не вижу! — в агонии крикнул эрбпринц. — Я ничего не вижу!..