Ольга Нагибина

Тайна кольца Рябушинских. История. Мистика. Детектив

Серия «Призраки истории»

Иллюстрации Даши Гутиевой

Иллюстрация на обложку Дмитрия Алексеева

Дизайн обложки: Курта Олег

© Нагибина О. С., текст, 2026

© Гутиева Д. А., иллюстрации, 2026

© Алексеев Д. Г., ил. на обл., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Глава 1

Что может случиться в понедельник? Да ровным счетом ничего хорошего. Особенно если это второе сентября, да еще и первый урок – литература. У восьмого «Б» это вызывало стойкую тоску, граничащую с паникой: Мария Степановна сейчас войдет, улыбнется своей «строго-доброжелательной» улыбкой и попросит:

– Ну что, расскажите, что вы успели прочитать за лето!

С ударением на «прочитать», чтобы никто не вздумал отделаться комиксами или постами в соцсетях.

И конечно, руку первой поднимет Марина Дементьева. Она всегда первая. Потому что Марина Дементьева читает все – и то, что задают, и то, о чем даже преподаватели забыли. По ней это видно сразу: темные волосы заплетены в идеальные косички, форма отглажена и только очков с толстой оправой не хватает для полного образа отличницы. Хотя зрение у нее, к сожалению, для стереотипа отличное.

Все было готово к ожидаемой трагикомедии понедельника, но в этот раз что-то пошло не так.

Первым сюрпризом стал Ян Пирожков, который вдруг сел за первую парту. Причем рядом с самой Дементьевой. Марина подняла на него изумленные глаза и тихо спросила:

– Ты чего?

Удивление было обоснованным: Пирожков стабильно оккупировал последнюю парту у окна и всегда мастерски прятался за спинами, едва учитель начинал задавать вопросы.

– Решил хорошо учиться, – с важным видом объявил Ян.

– Ага, – хмыкнула Полина Лебедева, устраиваясь на своем месте за второй партой. – Просто списывать решил у Марины.

Ян фыркнул и скорчил обиженную мину:

– Вот еще! Все сам делать буду. Вот увидишь – к концу года у меня троек будет меньше, чем у тебя.

– Ха, зато двоек прибавится, – не сдержалась Полина.

Ян уже открыл рот, чтобы огрызнуться, как в класс вошла Мария Степановна. Одновременно прозвенел звонок. Синхронность была пугающая, словно она и звонок давно заключили союз против школьников.

Учительница прошлась взглядом по классу и, не успев даже сесть, вдруг сказала:

– Ну что, восьмой «Б», – и сделала небольшую паузу. Казалось, вот-вот прозвучит ее фирменное: «Что вы прочитали за лето?» Но вместо этого прозвучало нечто совсем неожиданное: «Что вы думаете об экскурсии в Третьяковскую галерею?»

Класс замер. Все внутренне приготовились к литературной расправе, а тут – картины? В сентябре? Без угроз и пересказов «Капитанской дочки»?

– Да ничего мы не думаем, – буркнул Пирожков. – Картины, картины, еще раз картины... А еще экскурсовод – пожилая дама с вечным вопросом: «А знаете ли вы, что хотел сказать художник этим полотном?» В прошлом году в мае такое уже было, да и в позапрошлом тоже.

Мария Степановна выдержала паузу и сказала:

– Вот как... А я уже отпросила вас у директора и все организовала. Но если вы не хотите...

Тут восьмой «Б» взорвался, как кастрюля с борщом на плите.

– Да не слушайте вы этого Пирожкова! – громко возразил Мирон, подтягивая на запястье манжет. Со своими вечно растрепанными кудрями и вечным галстуком-бабочкой он походил на дирижера. – Мы за! Правда, ребята?

– Конечно! – раздались голоса. – Мы за!

– Мы любим искусство!

– Мы хотим в музей!

– И чтобы без контрольной!

Ян не стал спорить, лег на парту, уткнувшись в согнутые руки.

– Раз все за, кроме Яна, – подытожила Мария Степановна, – тогда собираемся.

– Сейчас? – удивленно переспросила Маринка, глядя на свой читательский дневник так, словно в нем сгорели страницы. Она вела его все лето: аккуратный, в клеточку, с названиями произведений, цитатами и цветными стикерами. Уже приоткрыла его и теперь готова была чуть ли не наизусть процитировать всех прочитанных русских классиков, как вдруг – никакой литературы.

– Да, Дементьева, сейчас, – кивнула Мария Степановна. – Но ты и Ян можете остаться. Я вам задание дам и договорюсь с вашим классным руководителем, чтобы проследила, что вы все выполнили.

– Нет, ну как так-то? – возмутился Пирожков. Он с неожиданной решительностью захлопнул Маринин дневник, сунул его ей в руки, встал и махнул в сторону двери: – Если все идем, то идем все!

Маринка смотрела на него с выражением, с каким обычно смотрят на оживший памятник. Кажется, она даже забыла, как моргать. Ян поймал ее взгляд, вздохнул и проворчал:

– Ну чего ты смотришь? Собирайся и пошли. Не хочу я второго сентября сидеть и писать сочинение.

Полина не могла не вставить реплику.

– Пирожков, ты же хотел учиться, – подала она голос с прежним ехидством. Ее белая рубашка как будто даже ослепительно сверкнула от удовольствия.

– Ой, да ну тебя, – фыркнул Ян.

Класс начал собираться с такой скоростью, с какой обычно только выбегал на перемену. Уговаривать никого не пришлось – перспектива не сидеть за партой, а вместо этого куда-то идти, была настолько соблазнительной, что даже те, кто обычно не вылезал из учебников, первым делом схватились за рюкзаки.

Полина уже застегивала рюкзак:

– Только бы не тот экскурсовод с пучком на голове. В прошлый раз она так зло на меня посмотрела, когда я не ответила на вопрос.

Мирон хитро подмигнул Полине:

– А хочешь, я тебе устрою особую экскурсию по Третьяковке?

– Хочу! – Глаза у Полины моментально загорелись. – А какую?

– Главное – держись меня, – загадочно сказал Мирон. – А там увидишь.

– Договорились, – улыбнулась она, пристегивая лямку рюкзака.

До Третьяковской галереи они добрались быстро. Школа находилась всего в паре километров, так что маршрут был привычен – почти как классическая контрольная по русскому весной: регулярная, неизбежная и сопровождающаяся легким волнением.

Но все равно каждый раз, когда они выходили из подземного перехода, проходили по старому переулку и перед ними открывался фасад галереи, казалось, что попали в другую эпоху.

Перед зданием – статуя самого Третьякова. Строгий взгляд, каменные руки скрещены на груди, как будто он все еще решает, кому из художников быть внутри, а кому – нет. Дом-терем с белыми наличниками и мозаикой под крышей казался волшебным.

Над входом тянулись изящные надписи, полукруглые окна, золоченая линия кровли, а над аркой – барельеф с Георгием Победоносцем. Лицо у святого, конечно, не ласковое, но для галереи это было вовсе не главным – важнее то чувство торжественности, которое он придавал входу.

Внутри было тихо, как в библиотеке, только негромко шуршали шаги одноклассников. Уже у входа их встретил экскурсовод. К облегчению Полины, это была не та женщина с пучком и ледяным взглядом, а совсем другой человек. Мужчина лет сорока, в светлой рубашке и жилете, с веселыми глазами и блокнотом в руках.

– Добро пожаловать в Третьяковскую галерею! – улыбнулся он. – Меня зовут Алексей Петрович, и сегодня мы с вами не просто посмотрим на картины, а попробуем разгадать одну настоящую загадку.

Класс, который еще секунду назад думал о том, где бы поудобнее встать, вдруг замер.

– Загадку? – переспросила Марина.

– Именно, – кивнул Алексей Петрович. – В конце экскурсии я для вас подготовил интересную викторину.

Ян фыркнул:

– Неужели ты подумала, что мы прямо сейчас начнем расследовать загадку украденной картины? Или, скажем, блуждающего по галерее призрака?

– Тут есть призрак?! – вскинулась Света.

– А он по ночам появляется? – раздалось из глубины строя.

– А как он выглядит?

– Это не сам ли Третьяков?..

Вопросы посыпались со всех сторон. Кто-то уже повернулся к Мирону и шепнул, что слышал про лестницу, ведущую в подвал, где якобы хранят «неудобные» картины. Кто-то начал делиться сведениями о том, что однажды портрет моргнул.

Алексей Петрович попытался что-то сказать, но его мало кто услышал. Тогда он обреченно посмотрел на Марию Степановну с видом: «Ваши».

Мария Степановна вздохнула, выпрямилась и спокойно, но строго произнесла:

– Так, прекратить балаган. Не слушайте Пирожкова. Никакого призрака в галерее нет.

– Э-э-эх... – разочарованно протянул класс хором.

– Ребята, – вмешалась Мария Степановна, на этот раз чуть мягче, но с тем же хорошо знакомым «учительским» напором, – давайте проявим уважение и послушаем Алексея Петровича. Я уверена, он расскажет нам много интересного.

– Но не про призрака? – с тревогой уточнила Света, поеживаясь и озираясь на стены, ожидая, что оттуда в любой момент мог выглянуть кто-то с бородой и недовольным взглядом.

Мария Степановна устало выдохнула. Она уже пожалела, что затеяла этот поход.

– Не про призрака. А теперь – внимательно слушаем.

Алексей Петрович чуть склонил голову и с улыбкой продолжил:

– Ну что, восьмой «Б», начнем? Только одно условие: скучать запрещается. Иначе вся эта живопись обидится и отвернется. Поверьте, картины здесь с характером.

Класс оживился. Кто-то усмехнулся, кто-то даже убрал телефон.

– Первое, что вам нужно запомнить, – начал экскурсовод, ведя группу вперед, – каждый экспонат здесь ценнее, чем вы можете себе представить. Это не просто картины – это история. Куртки, зонты, рюкзаки и прочие громоздкие вещи мы сдаем в гардероб не потому, что музей жадный до пространства, а потому, что уважает свои сокровища. И, честно говоря, так вам самим будет удобнее.

Он подмигнул Свете, которая как раз прижимала рюкзак к себе, чтобы пройти с ним незаметно.

– Давайте же начнем. Годом рождения Третьяковской галереи считается тысяча восемьсот пятьдесят шестой. Представьте: молодой московский купец Павел Третьяков покупает две картины – «Стычка с финляндскими контрабандистами» и «Искушение». В голове у него уже был план: создать национальный музей русского искусства. Не просто коллекцию для богатых друзей, а музей, куда сможет прийти любой. Даже ученики восьмого «Б».

Алексей Петрович сделал паузу, ожидая, что его шутка будет смешной, но ученики молчали, и он продолжил:

– Павел Михайлович верил, что у страны должно быть собственное лицо в живописи. И в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году музей открыл двери для всех. На тот момент в коллекции уже было больше тысячи трехсот картин русских художников и восемьдесят с лишним – иностранных. Некоторые писались по заказу Третьякова – он знал, кого и зачем приглашает.

– Типа коллекционер с миссией, – шепнул Мирон.

– Коллекционер с мечтой, – поправила Марина.

Алексей Петрович одобрительно кивнул.

– Вот теперь вы меня понимаете. Сейчас нас ждут шестьдесят два зала, и начнем мы с верхнего этажа. Нумерация, кстати, начинается оттуда.

Он повел группу вверх по лестнице.

– Сначала мы окажемся в залах восемнадцатого века – это художники, которые писали русских аристократов, государственных деятелей, даже императриц. Представьте себе, в этих портретах – не только мода и парадные позы, но и целая эпоха. И поверьте, у многих из этих людей были свои секреты.

Ребята следом за экскурсоводом вошли в первый зал. Они ходили от картины к картине, Алексей Петрович коротко рассказывал о художниках. Плавно, не перегружая фактами, но цепляя внимание, как опытный рассказчик.

И вот они остановились у одной стены. На ней висело несколько портретов, но экскурсовод выделил один.

– А теперь, – сказал он, чуть понизив голос, – о картине, вокруг которой веками витает особая история. Владимир Боровиковский. «Портрет Марии Лопухиной».

Класс потянулся ближе.

– Казалось бы, портрет как портрет. Юная девушка, задумчивый взгляд, природный фон, мягкие линии. Но за этой работой тянется шлейф... не совсем живописный. Скорее – мистический.

Он сделал паузу. Марина подняла брови, Полина нахмурилась, Ян скептически покосился в сторону Мирона, но тот только кивнул, как бы говоря: «Интересно же».

– Лопухиной было всего восемнадцать, когда ее написал Боровиковский, – продолжил Алексей Петрович. – Дочь генерала Ивана Толстого, красавица, умница, только что вышла замуж. Счастлива, здорова. Этот портрет заказал ее муж, придворный егермейстер. Все казалось идеальным. А через пять лет – чахотка. Девушки не стало. И вот с тех пор пошли слухи. Поговаривали, что дух Лопухиной живет в портрете. Что она завораживает взглядом, а потом... уводит за собой. В салонах того времени даже рассказывали о девушках, которым становилось плохо после посещения дома, где висел этот портрет. Якобы они начинали чахнуть. Случаев было не меньше десяти.

– Бред, – буркнул Ян.

– Есть версия, – продолжал экскурсовод, – что недобрая слава пошла не от художника, а от отца Марии. Иван Толстой был известным мистиком, членом масонской ложи. И кто-то верил, что он «переселил» душу дочери в это полотно.

Некоторые ребята отступили на шаг. Но Полина осталась стоять, пристально глядя на лицо девушки с картины.

– Знаете, что удивительно? – Алексей Петрович выпрямился. – Павел Третьяков, когда приобрел портрет, не верил в мистику. Он считал эту работу вершиной русского сентиментализма. Поэтичной, тонкой. Ее красота вдохновила многих. Даже поэт Яков Полонский написал строки, посвященные этой работе.

Алексей Петрович прикрыл глаза и прочитал вслух:

– Кстати, с тех пор как картина попала в галерею, прошло больше ста лет. Сотни тысяч людей ее видели – и оставались живы. Но... – он чуть прищурился, – кто знает, может быть, она теперь просто выбирает внимательнее?

– Давайте пойдем дальше, – сдавленно сказала Света, – я не люблю жуткие истории.

Алексей Петрович кивнул:

– Конечно. Переходим в следующий зал.

Толпа медленно потекла вдоль стены, кто-то еще задержался, чтобы сделать фотографию.

Полина уже хотела задать вопрос, но Мирон вдруг слегка дернул ее за рукав.

– Идем, – прошептал он.

Полина нахмурилась, перевела взгляд с картины на его лицо – и с минуту колебалась.

– Куда? – все же спросила она. – У нас экскурсия, ты забыл?

– О, туда, куда пускают только избранных, – ответил он с заговорщицкой улыбкой

– Мирон, ты серьезно?.. – протянула она с долей укоризны. – Мы вообще-то в музее. Нас заметят.

– Серьезно. Все увидишь. Только тихо, ладно?

Он уже начал отходить; Полина огляделась: никто из группы их не видел, экскурсовод увлеченно рассказывал о символике на очередной картине. Никто не обращал на них внимания.

Они незаметно отделились от группы и вышли из главного зала. Пройдя мимо соседнего – с портретами, где лица в овалах выглядели столь же суровыми, как и век, в который они были написаны, – они свернули в узкий коридор.

– Ты уверен, что мы не заблудимся? – шепнула Полина, но Мирон лишь усмехнулся.

– Поверь, здесь я ориентируюсь очень хорошо.

И точно – он свернул в неприметный поворот и остановился у двери с надписью: «Служебное помещение. Посторонним вход воспрещен».

Полина дернулась назад:

– Эй, ты с ума сошел? Нам туда нельзя.

К дверям подошла женщина лет сорока с небольшим: аккуратно собранные в высокую шишку волосы, строгий жакет с тонкой полоской, а на лацкане бейджик и крошечная винтажная брошь в форме веточки оливкового дерева. От нее пахло нежно мятными леденцами.

– Эльвира Тимофеевна, добрый день! – произнес Мирон вежливо. – Можно я пройду?

Женщина посмотрела на него, и ее лицо расцвело. Улыбка получилась теплая, искренняя:

– Мирон, конечно. Думаю, бабушка будет рада тебя видеть. А они с тобой?

– Они?

Глава 2

Мирон обернулся, и его брови тут же поползли вверх.

– А вы чего тут? – недовольно спросил он, увидев рядом с Полиной Марину и Яна.

– Я услышала ваш разговор, – виновато сказала Марина. – Алексей Петрович рассказывает интересно, но мы многое уже слышали. Хотелось... чего-то нового.

– Ну а ты? – Мирон перевел взгляд на Яна.

Тот пожал плечами:

– Увидел, что Дементьева куда-то идет, и пошел. Она не из тех, кто просто так что-то пропускает.

– Ага, – протянул Мирон, скрестив руки на груди. – Замечательно. Теперь мы всей толпой пойдем туда, куда вас вообще-то не звали. Отличная идея, правда?

– Перестань, – вмешалась Полина. – Вместе интереснее.

– Интереснее – это когда нас потом всех выгонят из музея, – буркнул он. – Я их не звал, я только с тобой хотел.

Марина нахмурилась:

– Ну извини, что мы испортили приключение.

– Или свидание, – засмеялся Ян.

Мирон хотел было что-то резко ответить, но Полина шагнула ближе и тихо сказала:

– Не злись, давай все вместе сходим?

– Ладно, – наконец пробормотал Мирон и вздохнул.

Он снова повернулся к Эльвире Тимофеевне:

– Да, они все со мной.

Женщина чуть прищурилась, и в глазах ее блеснуло что-то искренне доброе и немного заговорщицкое.

– Вас сейчас такое ждет... – сказала она и подмигнула троице.

Она отступила в сторону и открыла перед ними неприметную белую дверь. Мирон прошел первым, остальные следом. За дверью начинался другой мир. Не музей – закулисье. Где картины не просто висят на стенах, а дышат, стареют, требуют заботы, как живые.

– Пожалуйста, будьте максимально аккуратными, – предупредил Мирон, остановившись у следующей двери. – Старайтесь ничего не трогать.

Он толкнул дверь, и та мягко открылась, впуская их в совсем другой мир.

Внутри – тишина лаборатории и рабочий гул мастерской. Пространство напоминало одновременно кабинет ученого, студию художника и операционную. Длинные столы были уставлены микроскопами, кистями, баночками с пигментами, подогревателями, лупами, сверкающими стеклами. Воздух пах чуть сладковато – старой краской, лаком, бумагой.

– Вау, – выдохнула Полина. – Это все... здесь?

– Это реставрационная лаборатория, – кивнул Мирон. – Тут оживляют картины. Исправляют трещины, возвращают краски, исследуют, что спрятано под слоями. Сюда пускают только сотрудников. Или... – он многозначительно улыбнулся, – почти сотрудников.

– А ты откуда все знаешь? – спросила Марина, все еще осматривая помещение, боясь вздохнуть слишком громко.

– Моя бабушка – одна из реставраторов, – ответил он. – Почти вся жизнь у нее прошла среди рам и пигментов. Я тут с детства. Иногда разрешали заходить. Сначала – только смотреть, потом – помогать передавать инструменты. А сейчас...

Он махнул рукой в сторону стола, за которым женщина в белом халате с серьезным лицом разглядывала темное полотно под микроскопом.

– Это она, – сказал Мирон. – Бабушка. Ясмина Родионовна.

– А что они делают? – шепнула Полина.

– Исследуют подлинность. Иногда – скрытые слои. А иногда... – Он сделал паузу. – Иногда находят совсем другое.

Ян, до сих пор молчавший, вдруг подошел ближе к столику, где в свете лампы лежал черный холст.

– Это же... – Он наклонился, прищурился. – Это «Черный квадрат»?

– Почти. Это один из аналогов. Тоже Малевич. Его работы всегда изучают особенно внимательно – там под слоями краски могут скрываться другие картины. Буквально: одно поверх другого. А еще – подписи, надписи, цифры.

Полина повернулась к однокласснику:

– А ты сам... когда-нибудь что-нибудь находил?

Но Мирон не успел ответить. К ним подошла его бабушка. Двигалась она неспешно, с достоинством. В манере держаться было что-то от дирижера и старой актрисы. Волосы аккуратно заколоты, на шее – тонкий серебряный кулон, а голос... Голос был удивительно мягким, немного бархатным.

– Здравствуйте, молодые люди, – сказала она, складывая руки перед собой. – Позвольте узнать, с каким намерением вы оказались в реставрационной мастерской?

– Мы... – начала было Полина, но Мирон ее опередил:

– Это мои друзья, бабушка. Все в рамках мирного визита.

– Мирон? – Она чуть вскинула бровь. – И вы сбежали с уроков?

– Думаешь, мы бы стали так явно светиться? – усмехнулся Мирон.

Ясмина Родионовна рассмеялась негромко, мелодично, чуть иронично:

– А вдруг? Вам дерзости не занимать!

– Не до такой степени, – отозвался он. – У нас сегодня внеплановая экскурсия. Сама Мария Степановна привела в Третьяковку.

– Ах, Мария Степановна... – кивнула Ясмина Родионовна. – И экскурсовод у вас, вероятно, Алексей Петрович?

– Да, – кивнула Марина.

– О, Алексей Петрович – редкий энтузиаст, – сказала Ясмина Родионовна с улыбкой. – Он мастер рассказывать истории. Если захочет, достанет из шкафов художников такие скелеты, что мало не покажется. Зря ушли.

– Ну вот, – вздохнул Мирон. – Начинается. Вы сговорились, что ли?

– Можно... посмотреть в микроскоп? – тихо спросил Ян, не отрывая взгляда от холста.

– Посмотри, – ответила Ясмина Родионовна, пододвигая к нему стул.

Ян уже собирался наклониться к микроскопу, как Ясмина Родионовна вдруг приподняла палец:

– Подождите. У меня есть кое-что свежее. Хотите посмотреть?

Ребята переглянулись. Мирон ответил за всех:

– Конечно!

– Вчера вечером нам принесли картину на реставрацию. Пойдемте, я покажу.

Ясмина Родионовна уверенно зашагала вглубь мастерской, за перегородку. Ребята двинулись следом. И вот – перед ними картина.

На мольберте, обрамленная мягким светом лампы, была закреплена картина – портрет женщины, одновременно строгой и величественной. Она сидела в кресле с высокой спинкой, чуть склонив голову, задумавшись о чем-то своем, важном. Особое внимание притягивало платье. Оно было из тяжелого мерцающего шелка – темно-синего, почти серебристого цвета, с богатым узором, в котором угадывались цветы, травы и даже листья. Ткань лежала мягкими складками. По вырезу платья шла широкая планка, расшитая рубинами, а на лифе – сложный драпированный узел, подчеркивающий талию. Через плечи небрежно был накинут мех – темный, пушистый, с бархатистой глубиной. На шее – нити жемчуга, массивные, но не вычурные. А на левой руке, чуть согнутой в локте и опущенной к подлокотнику кресла, красовалось кольцо.

– Посмотрите внимательно, – сказала Ясмина Родионовна, сделав шаг в сторону. – Именно на это украшение. Что вы видите?

Ребята присмотрелись: на тонкой, изящной руке девушки было старинное кольцо с овальным сапфиром в центре, обрамленным двумя рубинами. Камни были написаны так точно, что казалось – они действительно сияют, несмотря на краску и холст.

– Очень красивое украшение! – сказала Полина.

Ясмина Родионовна улыбнулась, протянула Марине лупу:

– А если так?

Марина взяла и посмотрела на украшение через лупу. Среди витиеватых узоров и вкраплений рубинов и сапфиров вдруг угадывалась... буква V? Или это казалось?

– Там... что-то выгравировано, – прошептала Марина.

– Или зашифровано. Символ? – спросил Ян.

Ясмина Родионовна кивнула:

– Мы тоже обратили внимание. Кольцо выполнено очень детально... – Она замолчала и сделала паузу. – Мы пока все изучаем.

– А сама картина? – спросила Марина, не отрывая взгляда. – Она сильно повреждена?

– Сейчас мы на первой фазе, – ответила Ясмина Родионовна. – Подготовительной. Это значит, что картина еще не реставрируется в прямом смысле, мы только изучаем ее.

– Как это? – спросила Полина, разглядывая кольцо.

– Мы проводим научные исследования, – пояснила Ясмина Родионовна. – Смотрим под микроскопом, делаем инфракрасную и ультрафиолетовую съемку, рентген. Иногда это позволяет увидеть, как картина выглядела раньше, что под верхними слоями, были ли исправления. Важно понять, что именно требует вмешательства и какие материалы использовал художник. Только после этого решается, как реставрировать.

– Это как... медицинская диагностика перед операцией? – предположил Ян.

– Прекрасное сравнение, – кивнула она. – Только в отличие от пациента картина не пожалуется, где болит.

– Как интересно! – хором воскликнули Полина и Марина.

Ясмина Родионовна посмотрела на часы на стене и сказала немного с сожалением:

– Ну вот. Мирон, веди своих друзей обратно, а то Мария Степановна еще решит, что вы сбежали насовсем.

– Насовсем рано, – усмехнулся Мирон.

Ребята вышли из мастерской и пошли по знакомому коридору. Вокруг вновь обычные музейные залы, тишина, запах старого лака и древесины, звук шагов по паркету.

В следующем зале они остановились. Перед ними – большое полотно в золоте и охре, залитое светом. Воин в алом плаще с поднятой рукой, женщина с младенцем на руках, сжавшая губы. Рядом – солдаты, кони, толпа. Эмоции – на лицах, в позах, в драпировках.

– «Прощание Гектора с Андромахой», – прочитала вслух Марина. – Антон Лосенко. Семнадцатый... нет, восемнадцатый век. Семьсот семьдесят третий.

– А ты знаток, – хмыкнул Ян.

– Табличка, – показала она глазами вниз.

В зал, слегка запыхавшись, вошла Мария Степановна:

– Вот вы где! Что ж вы отстаете?

Друзья переглянулись, слегка улыбнулись и без слов последовали за своей учительницей.

В конце экскурсии, когда Алексей Петрович окинул последним взглядом класс, чуть склонив голову и все еще улыбаясь, слово взяла Мария Степановна:

– Ну что, ребята, давайте поблагодарим Алексея Петровича за интересную экскурсию.

– Спасибо! – дружно, хотя и с разной степенью искренности, отозвался класс.

Алексей Петрович слегка поклонился и подмигнул Яну.

– А теперь, – продолжила Мария Степановна, – я хочу дать вам небольшое задание...

– Ну как всегда! – тут же закатил глаза кто-то.

– Мы так и думали! – простонала Света.

– Почему нельзя просто сходить куда-то без задания? – подхватил Пирожков.

Но Мария Степановна ничуть не смутилась. Сложив руки перед собой и выдержав театральную паузу, она произнесла:

– К следующему уроку напишите сочинение. О той картине, которая вам запомнилась больше всего. Что вы в ней увидели, почувствовали, поняли. Не бойтесь быть личными. Это не проверка – это встреча.

Кто-то фыркнул, кто-то застонал, но никто не спорил. Потому что знали: если уж Мария Степановна что-то решила, изменить это невозможно.

Глава 3

Если первый учебный день пошел не по плану, то стоило ли ждать стабильности от второго? Конечно, стоило. Ведь не каждый день учителя ведут учеников в Третьяковку вместо всех уроков. Но, как оказалось, не только расписание может внести хаос в школьный ритм.

После второго урока, когда класс только начал поднимать рюкзаки с пола, чтобы тащить их в следующую учебную битву, Марина неожиданно повернулась к Полине и сказала:

– Ты бы могла помочь мне с алгеброй после уроков?

Полина, уже начавшая сворачивать тетрадь, замерла. Сердце предательски бухнуло где-то в районе солнечного сплетения.

Марина? Алгебра? Помощь?

Этот вопрос был равен фразе: «Полина, ты не могла бы слетать со мной на Луну и обратно до обеда?» Или даже: «А давай соберем квантовый компьютер на подоконнике!» Потому что Марина – это Марина. Та самая девочка с идеально прямой спиной, аккуратно выведенными формулами и вечным невидимым щитом вокруг себя. Она появилась в их классе полтора года назад и сразу заняла первую парту – ту самую, за которой обычно никто не сидел: слишком близко к доске, к учителю, к контролю. Но Марину это не пугало. Ей не нужно было списывать. Она знала. Почти все. Почти всегда.

С первого месяца она оказалась впереди всех: в диктантах, в уравнениях, в чтении Чехова. До ее прихода это место принадлежало Мирону. Он был безоговорочным лидером – тот самый отличник, у которого спрашивали решения задач и который получал аплодисменты на конкурсах. Все были уверены: когда в классе появится еще одна «умница», начнется соперничество, спор за каждое первое место. Но никакого спора не случилось. Марина тихо, методично обогнала Мирона – и в диктантах, и в олимпиадах, и даже в рейтинге по успеваемости.

Мирон только пожал плечами, сделал вид, что ему все равно, и отшутился. На деле же это его задело куда сильнее, чем он готов был признать даже самому себе. Ему не нравилось, что его место на пьедестале вдруг заняли. И каждый новый ее ответ на уроке звучал для него как вызов, каждое красное «пять» в ее тетради было маленьким уколом. Никто об этом вслух не говорил, но напряжение висело в воздухе, как молния перед грозой.

С Мариной можно было говорить, но недолго. Она отвечала вежливо, но коротко. Если просили – помогала, подсказывала, но никогда не оставалась в коридоре просто поболтать, не гуляла после школы. Ее школьная жизнь была четкой, как таблица умножения: без лишних эмоций и смайликов. Да у нее все было предельно строгим и четким.

Полина же была другой. У нее были теплые каштановые волосы, которые чаще всего рассыпались по плечам как шелковая волна, и серо-зеленые глаза. Она говорила мягко, но с характером, могла спорить на литературе, но на контрольных всегда нервничала.

Полина вообще не стремилась быть первой. Ей это просто было не нужно. Она легко решала задачи – но только если, по ее словам, «настроение было». И если не было, ничего страшного. Улыбалась, говорила, что «в следующий раз получится». Зато со всеми была в хороших отношениях: знала имена почти всех учеников школы, кивала в коридоре старшеклассникам. Ее любили даже завхоз и вечно хмурая тетя Нина из столовой.

Когда полтора года назад в их класс пришла Марина, Полина была одной из первых, кто подошел к ней. Предложила показать, где что находится, познакомить с «нашим классным безумием». Однако Марина вежливо, но коротко отказалась. И Полина не настаивала, не потому что обиделась, просто не любила навязываться.

И вот теперь, спустя столько времени, Марина поворачивается к ней и просит помощи. Да еще по алгебре. Это было настолько неожиданно, что Полина позволила себе легонько ущипнуть Маринину руку.

– Ты чего? – удивленно отдернула руку та.

– Проверяю, не сплю ли, – честно ответила Полина.

Марина тихо засмеялась.

– Так надо себя щипать, а не меня, – заметила она.

– Ты так меня удивила, что я все перепутала, – отмахнулась Полина.

Марина наклонилась ближе к Полине и сказала полушепотом:

– Я хотела с тобой про кольцо поговорить.

Полина нахмурилась.

– Какое кольцо?

– Ну то... которое мы вчера на картине видели, – прошептала Марина.

– Ааа... – протянула Полина. – И что с ним не так?

Прежде чем Полина успела ответить, к ним подошел Ян, как всегда немного шумный и слишком уверенный в своем появлении:

– Чего сидим и не идем на химию? Уже второй звонок, если что.

Полина закатила глаза.

– Нет никого хуже, чем бывший троечник, вдруг возжаждавший знаний. Всех готов тянуть за собой, как буксир.

– Мы ж с тобой поспорили, – с усмешкой напомнил Ян. – Неужели готова сдаться?

– Ну тебя, Пирожков! – махнула рукой Полина и встала. – Найдешь кого победить.

Марина поднялась вслед за ней, и они вдвоем вышли из класса. Ян, кажется, что-то еще прокричал им вслед, но Полина не слушала. Она обернулась к Марине:

– Так что там с кольцом?

– Расскажу после уроков, – тихо ответила Марина и пошла вперед, а Полина смотрела ей вслед, понимая, что в этой девочке с прямой спиной и аккуратными конспектами куда больше загадок, чем казалось на первый взгляд.

Уроки, как правило, тянутся долго, но в те редкие дни, когда после школы ожидает нечто необычное, стрелки часов будто специально ленятся. К счастью, в этот день у восьмого «Б» было всего четыре урока. Последний звонок будет уже в полвторого, и это придавало надежды.

На химию они пришли почти последними. Полина села на свое обычное место у окна, Марина – впереди, через ряд. Ян устроился рядом с Мариной и с первой же минуты начал вести себя как назойливый ученик, жаждущий знаний.

– А это что за штука? – ткнул он пальцем в колбу.

– Колба Эрленмейера, – спокойно ответила Марина, не поворачиваясь.

– А зачем она треугольная?

– Чтобы удобно было перемешивать растворы, – вновь ровно сказала она.

Прошло полторы минуты.

– А это... – начал Ян, но Марина перебила:

– Пробирка. Для реакций в малом объеме.

– А крышечки вот эти зачем?

– Это не крышечки, а пробки. Чтобы закрывать сосуды и не допустить испарения.

Полина уже не могла сдержать улыбку. Она наблюдала за Мариной: та отвечала терпеливо, сдержанно, не теряя ни капли спокойствия, но по тому, как чуть сильнее она сжала ручку, было понятно: ресурс на вопросы постепенно заканчивается.

И в какой-то момент, когда Ян, подперев голову рукой, задал уже пятый за семь минут вопрос – на этот раз про цвет индикаторов, – учитель химии, Михаил Геннадьевич, высокий мужчина с тщательно расчесанными седеющими волосами и взглядом, от которого тухли спиртовки, развернулся от доски:

– Ян Пирожков, может, вы с Мариной отдельно проведете мастер-класс по вопросам после урока?

– Так ведь интересно! – попытался оправдаться Ян.

– Вот и хорошо. Интересно – СЛУШАЙТЕ МЕНЯ. – Последние слова учитель выделил с особым нажимом.

Ян замолчал, но через пару минут шепнул Марине:

– Скорее бы лабы. Мы с тобой такое химическое шоу закатим!

– С финалом в виде взрыва, – пробурчала Марина.

Следующий урок – геометрия – шел тише. Возможно, сказалось то, что учительница, Наталья Львовна, была из тех, чье спокойствие держалось на стальных нервах и крепком голосе. Ян снова что-то прошептал Марине, но та игнорировала и спокойно чертила аккуратный рисунок к задаче – угол, биссектрису, окружность. Ее прямая спина, точные движения, сдержанный почерк – все это выглядело настолько отстраненно, что Полина вдруг почувствовала: еще чуть-чуть – и Марина снова уйдет в свою крепость. А ей бы этого совсем не хотелось.

Когда прозвенел долгожданный последний звонок, Ян радостно подпрыгнул:

– Ну что, куда теперь? Химичим или алгебруем?

– Теперь по домам. Ты расписание смотрел? У нас все! – отрезала Марина и, подхватив тетрадку, направилась к двери.

Полина догнала ее в коридоре:

– Эй, а кольцо?

Марина обернулась, ее глаза блеснули:

– Пошли. Только не здесь.

Девочки вышли из школы. Марина шла чуть впереди, Полина за ней, закинув рюкзак на одно плечо, ловила на себе солнечные блики. Они еще не успели свернуть за угол, как их догнал Мирон.

– Можно с вами? – спросил он почти невинно.

Марина приподняла бровь:

– Куда?

– А тебе зачем? – насторожилась Полина. – У нас свои дела.

Мирон пожал плечами, но глаза у него блеснули.

– Я слышал, вы говорили про кольцо с картины.

– Мирон! – вздохнула Полина. – Подслушивать нехорошо!

Но тот был не из тех, кто смущается.

– А кто подслушал вчера? – Он указал на Марину. – Если бы не я, никакого кольца бы не было. Так что, по справедливости, я тут заслужил участие.

Полина посмотрела на Марину вопросительно. Та стояла с выражением легкой досады, но потом кивнула:

– Хорошо.

И в ту же секунду перед ними появился Ян:

– Ну если уж Мирона взяли, то и я с вами!

Троица вздохнула и переглянулась. Полина пожала плечами:

– От него уж точно не отвязаться.

Марина скрестила руки на груди:

– Ладно.

Ребята двинулись прочь от школы, перешептываясь, перебивая друг друга. Они были так заняты собой, что никто из них не оглянулся.

А у школьного забора все это время стояла фигура в длинном темном пальто, прислонившись к облупленной кирпичной колонне. Человек молча наблюдал.

Когда четверка вышла за ворота и пошла дальше по улице, незнакомец оттолкнулся от стены и медленно двинулся следом. Ни Полина, ни Марина, ни тем более Ян с Мироном не обращали внимания на того, кто шел за ними.

Глава 4

Одноклассники стояли у подножия гиганта. Дом вздымался в небо, словно белокаменный корабль, пришвартованный у слияния двух рек. С его шпиля сверкала золотом пятиконечная звезда, а балконы, башенки, лепнина и массивные арки казались одновременно торжественными и неприступными. Прямо перед ними, как каменный утес, громоздился центральный корпус – тридцать два этажа вверх. По бокам – крылья корпуса, раскинувшиеся вдоль набережных, с фасадами, уходящими за горизонт.

Ян присвистнул:

– Вот это да. Твой дед тут живет?

Марина ответила спокойно:

– Здесь живу я с родителями, но они сейчас в экспедиции, а дедушка приехал за мной присмотреть. Он из Питера. Прокурор в отставке.

– Ого! – только и смог вымолвить Ян.

– Прокурор? – Мирон вскинул брови. – Ну тогда понятно, почему ты такая строгая.

– Не строгая, а организованная, – сдержанно поправила Марина.

Мирон, не упустив возможности блеснуть знаниями, заговорил:

– Это жилой дом на Котельнической набережной. Начали строить еще в тысяча девятьсот тридцать восьмом, но потом война, и завершили только в тысяча девятьсот пятьдесят втором. Архитекторы – Дмитрий Чечулин и Андрей Ростковский. Высотка – тридцать два этажа, а со шпилем – сто семьдесят шесть метров!

– А вы знали, – продолжил Мирон с азартом в голосе, – что при строительстве этой высотки тут был настоящий лагерь для заключенных? Палатки, бараки, забор с колючкой, часовые. В тысяча девятьсот сорок девятом году на стройке работало более полутора тысяч человек, и большинство не по доброй воле. Заключенные, пленные немцы, так называемый спецконтингент. Их прямо сюда и водили. Строили с утра до вечера. А лагерь назывался «Лагерное отделение № 4».

– Жуть какая, – пробормотала Полина, глядя на шпиль. – А ведь здание красивое...

– Не просто красивое, – подхватила Марина. – Это же символ! После войны решили, что Москве нужен масштаб. Пафос. Архитектурная мощь. И построили семь высоток. Их даже зовут «семь сестер». И вот эта – одна из самых знаменитых.

– А почему «сестры»? – спросила Полина.

– Ну, потому что все похожи, как родственницы. – Марина и Мирон ответили вместе.

– Может, кто-то один? – попросил Ян.

Марина смущенно улыбнулась:

– Мирон, давай ты, ты с историей больше дружишь.

Мирон чуть выпрямился, а Ян с Полиной переглянулись и незаметно улыбнулись друг другу.

– У каждой, – тоном учителя заговорил Мирон, – свои черты, но в целом узнаваемы. И вот что интересно, их часто сравнивают с американскими небоскребами. Советский архитектор Олтаржевский одиннадцать лет провел в США. Он работал в Нью-Йорке, изучал там все на практике: и технологии, и эстетику. И когда вернулся, ему поручили создать такие проекты, чтобы захватывало дух и у москвичей, и у гостей столицы. В общем, чтобы «перегнать Америку».

– То есть они как нью-йоркские небоскребы? – нахмурился Ян. – Но ведь они совсем другие.

– Да, – кивнул Мирон. – Они не копии. Но параллели есть. Например, МИД напоминает Woolworth Building. А вот дом на Кудринской похож на Municipal Building. Архитектурно. Но! Советские архитекторы пошли дальше: они продумали освещение, конструктивную жесткость, чтобы дома не шатались при сильном ветре, как в Штатах.

Он на секунду замолчал, а потом добавил:

– А еще говорят, Сталину просто нравился готический стиль. Его что-то завораживало в шпилях, башнях, этой устремленности вверх. В этом доме много знаменитостей жило. Тут, например, жила Фаина Раневская.

– Да ну? – оживился Ян.

– А еще Уланова – балерина. А еще поэты – Вознесенский, Евтушенко, Твардовский, писатели, актеры, инженеры, профессоры... Дом просто огромный: три корпуса, по сути, как город. Почта, гастроном, парикмахерская, кинотеатр, аптека, булочная с двумя залами, даже паспортный стол был прямо в холле. Представляете?

– Это как мини-Москва, – присвистнул Ян.

– Именно! – Мирон раскрутился как экскурсовод. – Тут даже была своя электроподстанция и, по слухам, настоящее бомбоубежище. А еще поговаривали, что в доме был встроенный пылесос. Просто шланг вставляешь в стену, и все. Правда, это, скорее всего, байка. Но вот мусоропровод был. Потом его заварили, потому что тараканы лезли.

– Тут, наверно, не один призрак ходит, с такой-то историей, – произнесла Полина, рассматривая этажи.

– Вообще, – горячился Мирон, – с этим домом связано столько легенд, что хоть экскурсии води. Вот, например, ходит байка, что одного прораба при строительстве замуровали в стену. Якобы за воровство цемента. А еще говорят, что выше четвертого этажа долго никто из начальства не поднимался: боялись, что их скинут вниз. Поэтому четыре нижних этажа сделаны на совесть, а дальше – как получится.

– А в кино показывали? – спросил Ян.

– Еще как. «Москва слезам не верит» – помните лестницу с коваными перилами? Это здесь. А в «Стилягах» герой вообще тут живет.

– Слушай, а ты откуда столько знаешь? Ты что, экскурсоводом подрабатываешь? – удивился Ян. – Или просто на ночь энциклопедию читаешь?

Мирон пожал плечами:

– Я очень люблю историю и архитектуру.

– А вы где живете? – спросила Полина у Марины. – В башне?

– В корпусе Б, – ответила она.

Марина вошла первой. Остальные следом, не скрывая изумления. Просторный вестибюль корпуса Б словно сошел с экрана советской киноленты: пол – черный мрамор с кремовыми вставками и строгим геометрическим узором в виде звезды; по периметру – классическая греческая кайма, как на старинных амфорах. Стены отделаны светлым камнем, прохладным на взгляд, а с потолка свисала массивная бронзовая люстра, отбрасывающая мягкие тени на лепной карниз с венками, серпами и молотами.

Но больше всего поразили рельефные панели над лифтами. На темно-синем фоне серебрились сцены «жизни советского народа» – труд, музыка, дети, танцы, – все в идеализированной манере, как на плакатах пятидесятых. Казалось, сейчас из-за угла выйдет человек в шинели, с папкой под мышкой и спросит пропуск.

– Как в музей зашел, – прошептал Мирон.

– Ага. Привыкаешь потом и уже не замечаешь, – проговорила Марина.

Они миновали арку, над которой мерцала хрустальная люстра, и подошли к лифтам. Тяжелые деревянные двери с латунными кнопками и старомодными стрелочками, которые, казалось, показывают не этажи, а эпохи, подрагивали в ожидании. Один из лифтов медленно распахнулся, приглашая внутрь.

Поднимаясь вверх, Ян то и дело заглядывал в зеркальные вставки и шептал:

– Я все-таки думаю, что это портал в какое-то параллельное сталинское измерение...

Лифт остановился. Когда дверь кабины открылась, они вышли в коридор, застеленный мягким ковролином. Дверь квартиры справа уже была приоткрыта, и в ней стоял пожилой мужчина – высокий, в жилете с ромбами и аккуратном галстуке. Волосы седые, но взгляд – живой, цепкий, с легкой усмешкой, как у человека, который сразу все понял про каждого из них.

– А я вас уже заждался! Добрый день, – сказал он, делая шаг навстречу. – Марина говорила, что приведет с собой подругу, но я рад, что пришли и молодые люди. Меня зовут Роберт Георгиевич.

Глава 5

Ребята вошли в квартиру и сразу замедлили шаг.

– У тебя дед антиквар? – тихо спросил Ян, оглядывая просторный коридор.

– Дедушка любит старые вещи, – кивнула Марина. – И еще очень любит порядок.

– Он строгий? – уточнила Полина.

– Скорее внимательный, – ответила Марина после короткой паузы. – И он немного... необычный. Сам увидите.

Они прошли в гостиную. Комната была уютной и странно вне времени. Потолок высокий, с гипсовой лепниной. На стенах выцветшие, но изящные обои с растительным орнаментом, старинного, почти музейного оттенка.

У окна – круглый резной столик, рядом стояли стулья и два старых кресла с обивкой в цветочный узор. На подоконнике – в глиняных горшках – фикусы, толстянки, пара кактусов и веточка багульника в кувшине. Над шторами – зеленые флажки, как на празднике в деревне. В углу – массивный торшер, настольный штатив с камерой, стопка альбомов и огромная белая плоскость, похожая на свернутый экран.

Роберт Георгиевич внес чайник и пять чашек; парок от крепкого чая медленно тянулся вверх. Следом подошла Марина, неся блюдо с печеньем.

– Угощайтесь, – сказал дед тепло. – Это мы вчера с Мариной стряпали.

– Ого! – протянул Ян, вцепившись в кружку.

Ребята и Роберт Георгиевич сели за стол. Пожилой мужчина оглядел всех по очереди, с легкой полуулыбкой, в которой было и добродушие, и внимание.

– Ну что ж, – проговорил он, – давайте знакомиться.

– Мирон.

– Ян.

– Полина.

– Очень красивые имена, – кивнул он. – Марина сказала, что у вас ко мне есть дело?

Все трое в замешательстве уставились на Марину.

Она глубоко вдохнула, опустила глаза и на выдохе заговорила:

– Дедушка... мы вчера были в Третьяковке. И там на одной картине увидели кольцо. Оно такое же, как на том фото...

– На каком «том»? – прищурился дед, в голосе пока больше недоумения, чем строгости.

Марина смутилась. Ей не хотелось говорить это при друзьях, но выхода не было.

– Я... я читала твои документы. На прошлой неделе. Они же лежали на столе. А вчера... просто хотела свериться. И посмотрела фотографию. Чтобы убедиться, что перстень действительно тот, что на картине.

Дед молчал. Смотрел на нее пристально, но мягко.

– Прости меня, – сказала она уже почти шепотом. – Я правда не хотела...

Он кашлянул. Не сердито, скорее как человек, которому требуется немного времени.

– Гхм, – сказал дед, отставляя чашку. – Об этом мы еще поговорим. А пока – что за фото и что за кольцо?

– Кольцо с рубинами и сапфиром, – сказала Марина, стараясь говорить спокойно.

– И?

– На картине оно отличается, – выдохнула она.

– В смысле «отличается»? – Дед чуть наклонился вперед.

– Можно я принесу фотографию?

– Ну неси давай, – махнул рукой Роберт Георгиевич.

Девочка выскочила из комнаты. Мирон потянулся к чашке, Ян разглядывал плинтусы, Полина уставилась в окно.

Марина вернулась с синей папкой в руках и, чуть отдышавшись, положила ее на стол.

– Ох, Марина, Марина... – Роберт Георгиевич покачал головой и тихо усмехнулся. – Любопытная ты. Ну да что уж теперь, показывай свое кольцо. Хорошо хоть, что эта история старая.

Он откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе, и с интересом наблюдал, как внучка перелистывает документы. Она аккуратно достала фото и повернула его к остальным.

– Вот, – сказала Марина.

Все трое – Мирон, Ян и Полина – склонились над снимком. На выцветшей черно-белой карточке отчетливо виднелось кольцо. В центре крупный камень овальной огранки, по краям два меньших. Даже без цвета было ясно: это темный сапфир, а по бокам два рубина, словно расставленные в знак равновесия. Драгоценности сидели в тончайших лапках, оправленных с точностью ювелирного мастера. Не было сомнений – кольцо уникальное.

– На нем нет символов, – заметила Полина, чуть нахмурившись.

– Во-о-о-от, и я про это, – оживилась Марина, постучав пальцем по краю снимка.

– Я думаю, ты ошиблась, – спокойно сказал Роберт Георгиевич. – Это два разных кольца.

– Но... – начал было Мирон и осекся: Марина одарила его суровым взглядом, а Полина пнула под столом.

Ян, не замечая этого молчаливого диалога, с интересом спросил:

– Роберт Георгиевич, а это что вообще за кольцо? Какое-то интересное дело?

– О-о-о, – протянул дед и прищурился, – это было очень старое дело. Кто-то историей увлекается...

– Это Мирон, – перебил Ян. – Он нам про ваш дом сейчас столько наговорил, что, если я с ним еще месяц пообщаюсь, у меня будет пять по истории, клянусь!

– Молодец, Мирон, – улыбнулся Роберт Георгиевич. – А я вот увлекался... да и сейчас, пожалуй, увлекаюсь старыми расследованиями. Вот это кольцо... было частью одного дела, в котором больше вопросов, чем ответов. Марина, налей-ка еще всем чайку, а я пока расскажу.

Марина встала, подошла к чайнику, а в комнате повисло легкое напряженное молчание.

– Это кольцо, – начал дед, – было найдено в одной закрытой описи ценностей, прошедших через Оружейную палату в двадцатых годах. Дело было связано с тем, что тогда творилось с культурными ценностями страны... вывоз, распродажа, уничтожение. В это страшное время, представьте себе, музейные работники, голодные, в лохмотьях, без денег, таскали по утрам кирпичи, чтобы хоть как-то выжить, а днем охраняли ящики с бриллиантами и произведениями искусства.

Он замолчал, взял со стола чашку и продолжил:

– Есть такая история... Виктор Федорович, директор Оружейной палаты, спас десятки сокровищ, в том числе и пасхальные яйца Фаберже и, как я полагаю, вот это самое кольцо. Под угрозой ареста, смертной казни, в обстановке, когда вся страна вывозилась ящиками за границу, он умудрился сохранить не только предметы, но и честь.

– Он погиб? – тихо спросила Полина.

– Да, – кивнул Роберт Георгиевич. – В тысяча девятьсот тридцатом году, когда понял, что не сможет больше противостоять... Он лег под поезд. Но перед этим написал предсмертную записку: «Не расхищал, не продавал, не торговал». Ушел, хлопнув дверью, но благодаря ему и его людям этот перстень и многое другое мы можем видеть сейчас. В Алмазном фонде.

Марина молча смотрела на фотографию, потом перевела взгляд на дедушку и вдруг сказала:

– Дедушка... ты прав. Это совершенно другое кольцо.

Она подняла глаза на Полину, и та, поняв намек, кивнула с куда большей поспешностью, чем требовалось:

– Да-да! Совсем другое. Очевидно. Камни... расположены иначе, и вообще... форма не та!

Роберт Георгиевич прищурился и задержал на них взгляд чуть дольше. Потом вдруг медленно улыбнулся.

– Ну что ж... если кольца разные, то и говорить больше не о чем, – произнес он, отставляя чашку. – Допивайте чай. А я пойду, у меня сегодня партия в шахматы с соседом. Он вчера проиграл и клялся, что сегодня отыграется. Нельзя лишать человека надежды.

Он поднялся и расправил плечи.

– Марина, потом, будь добра, убери чашки. До следующей встречи, ребята, – добавил он и вышел.

Дверь за ним закрылась мягко, с характерным щелчком. В гостиной повисло молчание.

– Так... – Ян потер ладони. – Кто-то мне объяснит, что только что произошло?

– Неужели это действительно то же кольцо? – спросила Полина, глядя на фото.

– Больше похоже на копию, – пробормотал Мирон. – Надо проверить.

– Ага, – подхватил Ян. – Обворуем Оружейную палату, выкрадем экспонат, потом в подвале у бабушкиного ювелира устроим оценку. Гениально. Осталось только найти вертолет и план побега.

– Ян... – протянула Полина, качая головой. – Что же иногда в твоей голове? Правда. Что?

– Мозг, перегретый культурой, – отрезал он и налил себе еще полчашки чая.

– Я предлагаю вот что, – вмешался Мирон. – Мы ничего пока не делаем. До субботы. А в субботу встречаемся в ГУМе, обсуждаем все спокойно, может, даже сходим в Оружейную палату. Официально. Как посетители. Экскурсия, билеты, все как положено.

Ян закатил глаза:

– Два музея за одну неделю. Спасибо, Мирон. Я так точно стану отличником. А потом еще и Марину по истории перегоню.

– Мечтай-мечтай, – усмехнулась Марина.

Ребята засмеялись. Остатки печенья были доедены, чашки опустели, разговоры перетекли в обсуждение школы, контрольной по геометрии.

На прощание они перекинулись взглядами, и в каждом из этих взглядов было что-то общее – щекочущая предвкушаемая тайна.

Глава 6

До конца недели ничего особенно примечательного не происходило, если не считать того, что в восьмом «Б» вдруг образовалась новая маленькая команда из четырех человек: Марина, Мирон, Ян и Полина. На переменах они кучковались вместе, в столовой появлялись дружным строем и даже умудрялись смеяться на алгебре. Про кольцо до субботы не произносилось ни слова. Зато уже в пятницу Ян обронил:

– Завтра. В десять. У фонтана. Без опозданий.

И никто не опоздал. К 9:59 они подошли к дверям ГУМа с разных сторон – как агенты тайной экспедиции. В 10:01 встретились возле фонтана, окруженного цветущими деревьями и фотоаппаратами туристов.

Сводчатый потолок из стекла и металла напоминал о том, что ГУМ задумывался не просто как магазин, а как храм торговли. Залы, арки, лестницы, чугунные перила и пышные витрины создавали ощущение, что они оказались в кинодекорациях, а не в обычной субботе. Пространство напоминало дворец, только вместо тронного зала тут были киоски с духами, одеждой и шоколадом. От главной галереи шел мягкий запах выпечки, слышались шаги по плитке и глухие всплески воды в фонтане.

– Давайте купим мороженое? – предложил Ян, уже косясь в сторону киоска с ретро-вывеской. Там, под табличкой «ГУМ. Красная площадь. 1893», стояла продавщица в бордовом фартуке и белом колпаке, словно героиня из старого советского фильма.

– Согласна! – отозвалась Полина.

Очереди не было. Они купили по вафельному стаканчику: Полина и Мирон – пломбир, Ян и Марина – шоколадное.

Ребята сели на лавочку неподалеку от фонтана.

– Ну, что будем делать? – первой заговорила Полина, облизывая бок мороженого, пока капля не успела стечь на пальцы.

Марина взглянула на Мирона и кивнула:

– Я согласна с Мироном. Давайте сначала сходим и посмотрим на кольцо. Одно дело фото, совсем другое – своими глазами. Вдруг мы вообще себя накрутили, и это разные украшения.

– Логично. Согласен, – пробормотал Ян.

Полина только покачала головой. Она все еще не верила, что эта экскурсия – не обычная школьная прогулка, а начало чего-то большего.

– А потом? – спросила она. – Вот посмотрим мы на кольцо. И что?

Мирон посмотрел на всех в упор.

– А потом... потом будем думать.

Мороженое исчезло почти мгновенно.

– Тогда пойдем? – предложила Марина, вытирая салфеткой пальцы.

– Поддерживаю, – бодро сказал Мирон, вставая первым.

– А как мы пойдем? – спросила Полина, настороженно оглядываясь. – У нас же билетов нет, и вообще, это вроде не школьная экскурсия. Нас пустят просто так?

Мирон засмеялся и махнул рукой:

– Просто так нас, конечно, не пустят. Но я уже забронировал билеты, так что давайте поторопимся, выкупим их и пройдем.

– Серьезно? – удивилась Полина.

– Серьезнее не бывает, – ответил он, уже направляясь к выходу из ГУМа. – Я же знал, что вы не откажетесь.

Они вышли из прохлады магазина прямо на яркий солнечный свет Красной площади. Пространство распахнулось, как сцена огромного театра: брусчатка, выложенная ровными рядами, тянулась до самого горизонта, а небо было таким синим, что купола собора Василия Блаженного казались еще ярче, чем обычно. Изумруд, лазурь, кирпично-красный, золотой – башенки собора напоминали гигантские взбитые пирожные, украшенные глазурью.

Слева возвышалась Спасская башня с курантами – теми самыми часами, которые отбивают секунды в новогоднюю ночь. Огромный циферблат мерцал на солнце, а стрелки двигались величественно, не спеша. Рядом тянулось кремлевское краснокирпичное кольцо стен с зубцами, как в рыцарской крепости.

– Я столько раз гулял здесь, – протянул Ян, поднимая голову к башне, – но ни разу не задумывался, зачем у нее звезда. Или почему башен столько.

Полина прыснула:

– Мирон, спорим, он сейчас попросит тебя рассказать обо всех башнях?

– Я вам не экскурсовод, – проворчал Мирон, но в голосе слышалось довольство.

– Ну конечно нет, – сказал Ян, – ты интереснее рассказываешь. А я правда не знаю: что там с башнями?

– Давай только в общих чертах, пока идем, – махнул рукой Мирон, и четверка зашагала по площади, минуя неспешных туристов, группу с экскурсоводом в наушниках и улыбающегося уличного художника с папкой набросков.

– Все эти башни, – начал Мирон, – начали строить еще в конце пятнадцатого века. Представляете? И строили не абы кто, а итальянцы – лучшие архитекторы того времени: Антонио Джиларди, Пьетро Солари, Алевиз Фрязин...

– Зачем итальянцы? – удивился Ян.

– А потому что тогда итальянцы считались мастерами крепостей. Их даже звали «фрязины», так в России называли всех итальянцев.

Они шли по брусчатке, а над ними нависала Спасская башня. Часы, сиявшие на солнце, тикали почти неслышно, но ощутимо. Мимо проходили туристы, гиды махали флажками, кто-то пил кофе из бумажного стакана.

– Башен всего двадцать, – продолжал Мирон. – У каждой свое имя. Вот Спасская – самая знаменитая. На ней в тысяча девятьсот тридцать пятом году впервые установили красную рубиновую звезду.

Полина остановилась и подняла голову:

– И правда, звезда горит даже днем...

– Ее освещение специально сделано так, чтобы была видна при любом свете, – кивнул Мирон. – А еще звезды есть на Никольской, Троицкой, Боровицкой и Водовзводной башнях. Всего пять.

– А вот эта? – Ян показал в сторону, где зубчатая стена заворачивала внутрь.

– Там Беклемишевская башня, – с готовностью ответил Мирон. – Названа по имени боярина, который жил рядом. А еще есть Набатная – с колоколом, по которому били только в экстренных случаях: пожар, война, бунт. И Тайницкая – самая первая, построенная в тысяча четыреста восемьдесят пятом году. У нее был тайный подземный ход к Москве-реке.

– Серьезно? Прям подземный? – Ян явно оживился.

– Конечно. А в Боровицкой, говорят, духи до сих пор бродят. Потому что в ней когда-то держали тайную канцелярию.

Марина с интересом слушала, хотя слышала многое из этого раньше. Ей нравилось, как Мирон рассказывал: без пафоса, с уважением и искренним интересом.

– А вот Оружейная палата, но про нее я уже ничего не расскажу, – засмеялся он, – а то чувствую себя занудой.

Ян хлопнул его по плечу:

– Ты не совсем зануда, поверь мне!

Мирон довольно заулыбался. Ребята вошли в Оружейную палату с экскурсией, через кованые ворота, под строгим взглядом охраны, и оказались в другом мире. Снаружи – жара, такая редкая для сентября, туристы, флаги и смартфоны, а внутри – прохлада веков.

Первый зал, зал сияния, ослеплял буквально с порога. Все вокруг мерцало и переливалось. Под стеклом лежали алмазы: крошечные и исполинские, матовые и сверкающие, с идеальной огранкой и почти природной грубостью. Мирон с Яном уткнулись носами в витрину, в которой поблескивали огромные камни с названиями вроде «Орел», «Шах» или «Звезда Якутии». Экскурсовод негромко пояснял:

– По международной традиции, алмазам свыше двадцати карат дают имена. Часто в честь юбилеев, исторических событий или великих людей...

Полина задержалась у самородков. Один из них, похожий на голову с дьявольским профилем, вызвал у нее и отвращение, и восхищение. Рядом стоял другой – в виде верблюда, найденный на Колыме. Весил он почти девять килограммов и казался не драгоценностью, а загадкой природы.

– Вот это да... – прошептала она, не отрывая взгляда.

Но именно витрина с изумрудами и бриллиантами окончательно сбила дыхание. Камни казались живыми, каждый играл по-своему, холодно или нежно, рассказывая истории тех, кто их носил.

Второй зал напоминал зал великого бала, с колоннами, красным бархатом и изысканными люстрами. Здесь хранились украшения императриц, княгинь, царственных особ – все то, что веками надевали для коронаций, приемов, балов и венчаний.

Марина замерла у витрины с изумрудной брошью.

– Смотри, – прошептала она, тронув Полину за плечо. – Это ведь... тот самый изумруд, сто тридцать шесть карат. Его носила великая княгиня Александра Иосифовна. Представляешь?

Брошь была в форме виноградной гирлянды, усыпанной бриллиантами, а в центре мерцал камень необыкновенной чистоты – глубокого, густого зеленого цвета.

– А вон диадема-кокошник. – Мирон показал вперед. – Принадлежала Марии Федоровне, жене Павла Первого. Видишь этот розовый бриллиант? Он редчайший. Тринадцать целых тридцать пять сотых карата.

Ян недоверчиво присвистнул:

– В школе про это точно не рассказывают.

Наконец, в самом торжественном углу на алом бархате лежали коронационные регалии. Большая императорская корона с двуглавым орлом. Скипетр. Держава. Орден Андрея Первозванного, учрежденный самим Петром Великим.

Все стояли молча. Марина долго смотрела на витрину с коронами и орденами, в свете ламп стекло отливало золотистыми бликами. Но в какой-то момент она слегка нахмурилась, словно вспомнив что-то важное, и тихо сказала:

– Это, конечно, потрясающе красиво... Но у нас ведь совсем другая цель.

Полина оторвалась от разглядывания скипетра:

– Точно. Мы же пришли не любоваться.

Ребята двинулись вдоль витрин, пока не подошли к тому самому экспонату. В стеклянном ящике, на темно-синем бархате, лежал перстень. Он был массивный, с тонкой филигранной работой по краю и несколькими вставками из камней.

Ян прищурился:

– И все-таки... похож. Как на картине, один в один.

Мирон покачал головой, внимательно вглядываясь:

– Почти. Но не совсем. Видишь? Нет ни одной отметки, ни символов, ни завитков. Просто орнамент. Это, скорее всего... копия.

– Копия... – прошептали в унисон Марина и Полина, словно эхо.

Ян нахмурился:

– Тогда где же оригинал?

И тут за их спинами прозвучал голос, ясный, спокойный и неожиданно близкий:

– Мне бы тоже хотелось это знать.

Все четверо вздрогнули, обернулись на звук и застыли. К ним из тени колонны вышла девушка. Высокая, в простом светлом платье и с темными, собранными в низкий пучок волосами. Ее фигура была стройной, почти невесомой, движения – плавными, а глаза – внимательными, чуть ироничными.

Полина невольно сделала шаг назад. Марина тихо выдохнула. Потому что эту девушку они уже видели. На портрете. В Третьяковке. С тем самым кольцом на пальце.

Глава 7

Полина первая нашла свой голос:

– Простите... вы... вы ведь...

– Нет, – мягко перебила ее девушка, – я не она. Хотя мне это часто говорят. Слишком часто, если честно.

Она подошла ближе, склонилась к витрине.

– Я изучаю историю этого перстня, – сказала она, не отводя взгляда от экспоната. – Работаю в архиве. И знаю точно: оригинал кольца исчез в тридцатых годах. Эта копия была создана по фотографиям и описаниям, чтобы не терять экспозицию.

Мирон медленно кивнул:

– Значит, и вы не знаете, где он?

– Пока нет. – Девушка чуть криво улыбнулась. – Но, возможно, именно вы поможете мне его найти.

Марина прищурилась:

– Почему вы так решили?

– Потому что я видела вас в Третьяковской галерее, а ведь туда недавно привезли картину, потом увидела вас здесь. Думаю, что это не совпадение.

Мирон посмотрел на Яна и усмехнулся:

– Ну что, поход в музей уже не кажется обычной прогулкой?

Ян сглотнул:

– Кажется, у нас начинается настоящее приключение.

– Предлагаю выйти. На улице будет проще все обсудить, – спокойно сказала девушка, по-прежнему не сводя взгляда с витрины.

Ребята переглянулись и молча кивнули. Интерес к бриллиантам, диадемам и скипетрам испарился – слишком многое изменилось за последние несколько минут.

Они покинули здание Алмазного фонда вместе с экскурсией, вышли под яркое солнце, и Кремль вновь окутал их величественной тишиной. Ветер тянулся с Москвы-реки, шелестел кронами деревьев у стен, в воздухе витал аромат горячего асфальта и лип. Они шли молча, каждый переваривая услышанное и увиденное. Заговорили только тогда, когда сели на лавочку в тени неподалеку от Спасской башни.

– Меня зовут Таисия, – первой нарушила молчание девушка.

Мирон по очереди представил каждого из ребят. Таисия слегка наклонила голову, взгляд ее смягчился.

– Приятно познакомиться, – сказала она с легкой улыбкой.

Полина не выдержала:

– Простите, но сейчас, на улице, при дневном свете, вы... вы действительно очень похожи на ту девушку с портрета. Это не просто сходство, это почти отражение.

Таисия усмехнулась уголком губ:

– Художник постарался. Не зря я тогда позировала ему неделю – стояла по четыре, иногда по пять часов подряд.

– Что? – вырвалось одновременно у Мирона и Яна.

Полина сглотнула.

– Вы... вы же пошутили?

Таисия покачала головой. Легкий порыв ветра тронул прядь ее волос, но она осталась недвижима.

– Получается... вы бессмертны? – осторожно произнесла Марина.

– Получается, так, – кивнула Таисия. – Но позвольте рассказать все по порядку.

Она ненадолго замолчала, собираясь с мыслями. Птицы щебетали в кронах, за стеной куранты гулко отбили час.

– Это кольцо было создано специально для меня. Мой жених... Он сам придумал эскиз, выбрал камни, заказал у ювелира. Он знал, какие я люблю узоры. Мы были счастливы. И я мечтала: когда-нибудь передам перстень нашей дочери, а она – своей. Это должно было стать семейной реликвией.

Голос девушки чуть дрогнул.

– Но грянула революция. Когда пришли за нашей семьей, муж отчаянно дрался, но их было много, за ними, как они думали, были право и правда. Они силой сняли с меня кольцо, и тогда муж проклял его. Он сказал, что украшение принесет беду всем, кто будет владеть им, пока не вернется в наш род. И вместе с этим он обрек меня на вечные поиски и вечную жизнь.

Ян нахмурился, пытаясь уловить подвох.

– Но... бессмертие. Это же... разве плохо?

Таисия слабо улыбнулась, но в глазах ее промелькнула усталость.

– Если бы можно было жить... чувствовать вкус еды, ощущать сон, смеяться по-настоящему... тогда – нет, не плохо. Но я не сплю. Не ем. И с каждым новым владельцем, которому кольцо приносит несчастье, я чувствую все до последней боли, до крика. Это не жизнь. Это расплата.

– Но ведь это несправедливо, – тихо сказала Полина. – Это ведь с вами так поступили. Это вашу семью уничтожили.

Таисия кивнула.

– Да. В ту ночь, когда нас предали, я успела одно – защитить тех, кого любила. Я связала кольцо с собой, и теперь только я могу вернуть его в семью. Только тогда проклятие будет снято. И я, возможно, смогу... уйти.

Ее глаза задержались на них, и голос стал чуть тише:

– Но одна я уже не справлюсь. Думаю, именно поэтому мы встретились.

Мирон сидел молча, глядя в мостовую и пытаясь уложить в голове услышанное. Ян все еще надеялся, что это розыгрыш. Только Полина смотрела на Таисию без страха, с каким-то странным уважением и даже теплотой.

– Значит, пока кольцо не вернется в вашу семью, вы... просто живете? – тихо спросила Марина.

– Не совсем живу, – ответила Таисия. – Скорее существую. Вечная тень рядом с вечной утратой.

Она посмотрела вдаль, туда, где за стенами Кремля шумела жизнь, совершенно не подозревающая о таких людях, как она.

– Получается, – тихо сказал Мирон, – каждый, кто владел кольцом, сталкивался с несчастьем?

– Да, – кивнула Таисия. – После революции оно переходило из рук в руки. Его пытались продать, прятать, вернуть в музей. Некоторые верили, что в нем спрятан шифр, другие – что оно обладает мистической силой. Один коллекционер исчез, не успев покинуть Москву. У другого постоянно случались пожары. У третьего... – Она замолчала. – В общем, кольцо приносило беду. Всегда.

– А вы... вы следили за ними? – осторожно спросила Марина.

– Следила, пыталась вернуть, но тщетно. Я не могу его выкрасть. От него должны отказаться в мою пользу, добровольно.

– Так странно, – протянула Марина. – Оно же ваше.

– Да, но, чтобы убрать проклятье, его должны добровольно передать мне. Тогда оно снова будет носить защиту и вернется в наш род. Я знаю, что вы сейчас спросите: «Почему я не просила?» Просила, но от такой красоты мало кто добровольно готов отказаться.

– Давайте мы попросим? – предложил Ян.

Таисия покачала головой:

– Не получится, я потеряла его из виду в тридцатые годы.

Мирон спросил:

– И вы думаете, что мы как-то можем помочь?

– Да, – кивнула Таисия. – Думаю, вы можете помочь.

Марина нахмурилась:

– Но почему именно мы?

Таисия на секунду замолчала, взвешивая слова:

– Потому что у меня мало времени. Каждый день в восемнадцать ноль-ноль я возвращаюсь в свою усадьбу... Иначе нельзя.

Полина вскинула брови:

– Это тоже часть проклятия?

– Да, – ответила Таисия с легкой усмешкой. – Но не думайте, что это придумал мой муж, чтобы наказать меня. Хотя... наверное, он действительно так думал. Я ведь... я не сразу рассказала вам все. – Она отвернулась, посмотрела на ворота Кремля, будто видела их совсем другими: старинными, окруженными людьми в черкесках, с письмами, тревогой и последней надеждой. – Тогда, в семнадцатом, нам дали шанс. Мы могли уехать во Францию. Всей семьей. Нам разрешили бы... если бы я отдала все. Все украшения. И кольцо тоже. Я пошла на это. Думала, что спасаю своих.

– Но муж... – прошептала Полина.

– Да. Он счел это предательством. Подумал, что я добровольно отдаю семейную реликвию. Он не знал о договоренности, не успел. Было время страха. Времени, когда никто никому не верил. Даже тем, кого любишь больше жизни. – Таисия говорила тихо, без слез, но слова отзывались горечью у каждого из ребят. – Мы не уехали. Его арестовали через два дня. А потом... все покатилось. Меня тоже увезли. Кольцо исчезло.

Молчание повисло на лавочке, как легкий вечерний туман. Никто не знал, что сказать, слишком много историй, слишком много чувств, и все это уложилось в несколько минут разговора с девушкой, которая не старела, не спала и не имела права на забвение.

Мирон первым поднял глаза:

– Нам надо... все обдумать.

– Да, – подхватила Марина. – Это слишком важно, чтобы решать с ходу.

– Мы можем вам позвонить? – спросила Полина. – Или написать? У вас есть... ну, телефон?

Таисия слегка улыбнулась, покачала головой:

– Не нужно. Я сама вас найду, когда придет время. Всегда нахожу.

Ян тихо пробормотал:

– Немного жутко, но... ладно.

Таисия поднялась, ее платье мягко шелестнуло, как трава в старом саду. Она посмотрела на каждого из них по очереди:

– Спасибо, что выслушали.

С этими словами она медленно пошла прочь, не оборачиваясь. С каждым шагом ее фигура растворялась в толпе, в шуме туристов, в Москве, где вечность и настоящее гуляют по одним улицам.

Глава 8

Ребята остались сидеть на лавочке в тени деревьев, наблюдая, как над Кремлем медленно плывут облака. В голове у каждого крутилось только одно: встреча с Таисией и все, что она рассказала.

– Мы ей поможем? – первым нарушил тишину Ян.

Он посмотрел на друзей, прищурившись от света, будто надеясь прочитать ответ в лицах. Марина покачала головой, не сразу, обдумывая, и протянула почти шепотом:

– Не знаю... Честно. Не уверена.

– Почему? – Ян удивленно поднял брови, словно не ожидал, что сомнение поселится именно в ней.

Полина скрестила руки и резко бросила:

– Что-то в ее истории не сходится. Не верю я ей, и все тут.

– Ага, – подхватил Мирон, наклоняясь вперед. – Ну мы что, похожи на наивных дурачков, которые поверят первой встречной, что она бессмертна и проклята? Это же звучит как сценарий какого-то сериала.

– Но она ведь не просто встречная! – воскликнул Ян. – Вы видели, как она похожа. И кольцо! Она рассказала то же, что дед Марины. Что оно пропало в тридцатые. Все сходится.

– Вот только такой, как ты, может поверить в ее историю, – засмеялся Мирон.

– Хочешь сказать, что я наивный дурак? – Ян резко выпрямился, на его лице промелькнуло раздражение.

Мирон чуть поморщился, словно слова застряли у него между зубами:

– Ну... не дурак. Просто... мало понимаешь в таких вещах.

– В смысле – мало понимаю? – Ян нахмурился еще сильнее, голос стал громче. – Если я не знаю сто пятьсот исторических фактов, путаю, кто и когда был императором, это не значит, что я тупой!

– Я этого не говорил, – пожал плечами Мирон, но в его тоне сквозила та самая «учительская» нотка, которая всегда выводила Яна из себя. Он уже стал забывать о том, как Мирон может разговаривать снисходительно с теми, кого считает глупее себя. Думал, что за лето она исчезла, а нет. – Просто иногда полезно подумать, прежде чем верить каждому слову.

– Да ты просто... – Ян запнулся, подбирая слова, – просто боишься, что кто-то окажется умнее тебя!

Марина нахмурилась и встала между ними, подняв руки, пытаясь остановить этот словесный поединок:

– Так, хватит! Мы же обсуждаем серьезное. Не время мериться, кто умнее.

– Мирон, – вмешалась Полина, стараясь смягчить голос, – ну ты и правда иногда говоришь так, будто только ты все знаешь. Это раздражает.

– Да я... – начал Мирон, но Ян перебил:

– Все, не надо. Я понял.

Он резко поднялся, рюкзак дернулся на плече, и, не оглядываясь, зашагал в сторону площади. Шлепки его кроссовок по плитке становились все тише, пока он не скрылся за поворотом, оставив друзей сидеть в тишине.

Мирон уставился в землю. Полина тяжело выдохнула:

– Ну, молодцы. Начали с Таисии, закончили на том, кто у нас главный знаток.

Марина смотрела туда, где исчез Ян, и в ее взгляде смешались тревога и раздражение:

– Он ведь реально пойдет что-то делать. Один. И это мне совсем не нравится.

– Ну если ты так за него беспокоишься, то можешь идти за ним! – раздраженно бросил Мирон, даже не поднимая глаз.

– Мирон, да что с тобой? – Полина не выдержала и вскинула руки. – Все ведь было хорошо! Мы были вместе, мы обсуждали, а теперь... ссора.

Мирон посмотрел на нее коротким колючим взглядом, хмыкнул и отвел глаза.

Марина тем временем резко встала.

– Ладно, хватит. – Она махнула рукой и пошла быстрым шагом за Яном.

Полина осталась стоять, растерянно переводя взгляд то на удаляющуюся Марину, то на Мирона. В ее голосе прозвучала тревога:

– Что же теперь будет?

Мирон неторопливо поднялся с лавки, отряхнул джинсы и, словно ничего не произошло, сказал буднично:

– У тебя выбор. Можешь идти за ними и играть в спасательницу, а можешь пойти со мной в «Ленинку».

– Зачем? – удивленно спросила Полина.

Мирон слегка улыбнулся, но в его глазах блеснул азарт, который она уже знала.

– Если в истории Таисии хоть капля правды, мы найдем следы этого кольца там. Не в рассказах и не в страшилках, а в документах.

Мирон сделал паузу, прищурился и добавил:

– Я хочу узнать, что скрывают архивы, а потом уже решать, кому верить.

Полина прикусила губу. Перед ней было два пути: догнать Марину с Яном и влезть в очередную ссору или рискованное приключение... или повернуть в сторону библиотеки, где, возможно, хранился ключ ко всей этой тайне.

– Ну? – тихо спросил Мирон. – Решай.

Полина посмотрела на улицу, где уже исчезли Марина и Ян, потом на уверенное лицо Мирона, и сердце предательски забилось быстрее.

– Я согласна, – поддержала Полина. – Пошли в библиотеку.

Глава 9

Ян двигался быстро, почти бегом, лишь бы не слышать за спиной ни Полину, ни Мирона, ни даже Марину. Рюкзак подпрыгивал на плече, ремешок больно врезался в ключицу, но он не замедлял шаг, упрямо глядя вперед. Сердце билось громко, злость с каждым вдохом только росла.

Вдоль кремлевской стены лежала прохладная тень, и Ян шагал по ней, не глядя на туристов и редкие группы школьников, которых вели экскурсоводы с поднятыми флажками. Каменные зубцы стены смотрели на него сверху вниз, словно насмешливо повторяя: «Слишком мал, чтобы спорить, слишком упрям, чтобы признать».

Ян поднял голову и уставился на башни. Они казались неприступными, как сторожа из другой эпохи. У каждой было свое лицо: суровое, насмешливое или равнодушное, – и Ян вдруг почувствовал, что они тоже оценивают его, как это делает Мирон, когда блистает своими знаниями.

– Вот неужели если знать названия всех этих башен, то можно задирать нос? – пробормотал Ян, сжимая кулаки. – Самый умный, что ли?

– А хочешь утереть ему нос? – раздался голос за спиной.

Ян резко остановился и обернулся. Сердце ухнуло вниз, слишком неожиданно было услышать чужие слова так близко. Перед ним стоял мужчина лет шестидесяти, высокий, сухощавый, с лицом, покрытым морщинами. На нем был поношенный коричневый пиджак, ворот которого слегка потерял форму, а поверх небрежно накинут теплый вязаный шарф с длинными кистями.

– Вы о чем? – осторожно спросил Ян, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Таисия действительно бессмертна, – сказал мужчина.

– Реально? – Ян не удержался, слова сами сорвались с губ.

– Ты же из-за этого и поругался с друзьями, – продолжил незнакомец, внимательно глядя ему в глаза. – Они не верят в то, что не доказано наукой. Так всегда бывает. Те, кто думают, что знают слишком много, на самом деле не понимают самого главного.

Ян нахмурился.

– Но как я ему докажу это? Ему, Мирону?

Мужчина чуть усмехнулся уголком губ.

– Найди кольцо первым.

– И что дальше? – с вызовом бросил Ян. – Мирон скажет: «Кольцо и кольцо».

– Потом я тебе расскажу, как сделать так, чтобы он поверил. – Голос мужчины прозвучал мягко, но твердо.

Ян скривился в насмешке:

– Сделаем его бессмертным?

Но собеседник не усмехнулся, не подыграл. Его лицо оставалось слишком серьезным.

– Ну если захочешь.

Ян вздрогнул и переступил с ноги на ногу.

– А вы вообще кто?

– Я тот, кто тебе поможет, – спокойно ответил мужчина. – Все остальное объясню позже. Сейчас к тебе подойдет твоя подруга. Она же не должна узнать, что ты не сам все понял?

Ян настороженно сдвинул брови:

– Как же я найду?

Мужчина чуть наклонился вперед и произнес почти шепотом:

– Иди в особняк Рябушинского на Никитской. Там и найдешь первую зацепку, а уж что сказать подруге, сам придумаешь.

Мужчина поправил шарф и не торопясь зашагал прочь, растворяясь в толпе. Мальчик проводил его взглядом, но через несколько мгновений уже не смог разглядеть среди прохожих.

Ян стоял, ошеломленный, и пытался понять: это все правда или очередной розыгрыш? Именно в этот момент сзади послышался быстрый топот, и к нему подбежала Марина. Щеки ее раскраснелись, дыхание сбилось. Она взглянула на Яна внимательно, чуть с тревогой:

– Ян!

– Ну что? – бросил он, пытаясь, чтобы голос звучал равнодушно, хотя внутри все кипело.

Марина посмотрела на Яна, переводя дыхание.

– Не сердись на Мирона, – тихо сказала она. – Он просто... просто...

– Всезнайка, как и ты? – резко перебил Ян, почти с вызовом.

Марина закусила губу, глаза ее блеснули, и на миг показалось, что она действительно сейчас заплачет.

– Я...

– Не такая, как он? – снова оборвал Ян, чувствуя, как обида прорывается наружу.

Марина ничего не ответила, только смотрела на него. Ян почувствовал, как его собственный гнев тает, уступая место чувству вины. Он отвел взгляд в сторону, вздохнул и уже спокойнее произнес:

– Извини. Просто он... ну, невыносим порой. Я с ним учусь с первого класса. Знаю, какой он: все время умничает, будто один на свете все понимает. Ты молодец, что смогла его задвинуть.

Марина слабо улыбнулась.

– Я не хотела никого задвигать, – тихо произнесла она. – Мне просто нравится учиться.

– Ну раз нравится, – оживился Ян, решив перевести разговор на другое, – то предлагаю пойти в особняк Рябушинского.

Марина удивленно распахнула глаза:

– Зачем?

Ян прищурился, на его лице промелькнула хитрая, почти заговорщицкая улыбка.

– Я, пока шел сюда, картину по интернету прогнал и понял, кто Таисия на самом деле. Это Евфимия Павловна Носова, сестра Степана Рябушинского. Вот думаю, что начнем искать с его особняка.

– Почему именно с его, а не с ее? – осторожно спросила Марина.

Ян махнул рукой нарочито весело:

– Он мне нравится больше!

Марина неожиданно рассмеялась. Смех ее был легким, звонким, и Ян почувствовал, как у него на душе стало теплее.

– Это весомый аргумент. Пошли!

Ян чуть смутился и все же уточнил:

– Ты со мной? Но почему?

Марина пожала плечами, глядя на него так, будто сама удивлялась собственному решению:

– С тобой веселее. Да и ты мой сосед по парте. Первый за все время.

– Вообще? – не поверил Ян.

Она кивнула, потом слегка улыбнулась:

– Ну, в первом классе был сосед, а потом нет.

– Почему?

Марина покачала головой и отвела взгляд, показывая, что не хочет отвечать. Ян, не желая давить, махнул рукой:

– Ну и ладно. Тогда я теперь всегда буду сидеть с тобой, – сказал он с притворной серьезностью.

Марина снова засмеялась, на этот раз мягче, и ее глаза засветились теплом.

– Спасибо, – произнесла она тихо, но так искренне, что Ян почувствовал, как обида окончательно ушла.

И они пошли рядом, вдоль стены, растворяясь в шуме города, который казался теперь не таким давящим.

Глава 10

Полина и Мирон шли от громоздких стен Кремля в сторону совсем другой Москвы, не туристической, а деловой, академической.

Сначала свернули на Тверскую. Улица шумела, как всегда, кипела потоками машин и спешащими людьми, но для ребят будто включился другой ритм. Они шли медленно, впитывая атмосферу. Слева проплыли массивные колонны драматического театра имени Ермоловой. Дом старой Москвы: вытянутый, трехэтажный, бирюзовый с нежным намеком на морскую волну в центре каменного города. Белые лепные колонны и резные наличники придавали ему торжественность, а над центральным входом высилась арка, как открытый рот, из которого, кажется, вот-вот зазвучит голос актрисы.

На фронтоне – лепной веер с гербом и часами, строго, без лишнего. Под ним – скромная надпись «ТЕАТР им. М. Н. ЕРМОЛОВОЙ». Театр выглядел как человек в парадном костюме, который помнит все: и премьеру в тысяча девятьсот тридцатых, и перестройку, и модные спектакли двадцать первого века.

Полина на секунду задержала взгляд на окнах второго этажа, за которыми, возможно, уже зажигались софиты сцены, и буркнула:

– Интересно, сколько тут поколений репетировало мечту.

Но никто не услышал, поток машин снова потянул их вперед.

Следом, словно в ритме марша по московской классике, показался Центральный телеграф: монументальный, тяжеловесный и в то же время завораживающе правильный.

Центральный восьмиугольный объем здания напоминал башню управления: с обширным стеклянным панорамным верхом, из которого можно было бы следить за всей Тверской, если не за всей Москвой. Под ним – мозаичная эмблема с земным шаром и молнией, символ того, что отсюда когда-то шли телеграммы по всей стране.

– Тут, наверное, все еще можно отправить телеграмму, – пробормотал Мирон, но Полина фыркнула:

– Да кому она сейчас нужна? Разве что Таисии – в ее усадьбу из тысяча девятьсот одиннадцатого года.

Мирон посмотрел на грустное лицо Полины и ничего не сказал.

Дальше они пошли по Моховой. Улица немного сузилась, ветер усилился. Справа выплыл «Националь» – один из долгожителей Москвы.

– Красота-то какая... – пробормотала Полина, запрокидывая голову, чтобы рассмотреть все детали: колонны, атлантов, гирлянды.

– Здесь, кстати, останавливались все, – вставил Мирон не без гордости. – От Ленина до короля Испании.

Слева раскинулся огромный «Манеж» – белый, строгий, с высокими арками. Через дорогу – здания Московского университета.

– Универ, – шепнула Полина. – Если Ян будет продолжать общаться с Мариной, так обгонит тебя и сюда сможет поступить.

– Ну конечно, – пробурчал Мирон.

Они подошли к массивному зданию Государственной библиотеки имени Ленина, той самой «Ленинке», с которой, казалось, и начиналась вся московская ученость.

Фасад был словно из гранита времени: строгий, холодноватый, с темными колоннами, стоящими в один ряд, как часовые у вечного знания. Над входом выбитые буквы «Государственная библиотека СССР имени Ленина» и рельефные фигуры людей как символы светлого будущего. Справа сидел бронзовый Достоевский – усталый, задумчивый, с выражением вечного вопроса в глазах.

Полина и Мирон вошли внутрь. Тут было прохладно, гулко и как-то внезапно торжественно, словно шагнули не просто в здание, а в храм. Мраморный вестибюль поднимался бело-серыми колоннами, уводя взгляд к высокому кессонному потолку, где висели тяжелые люстры.

Сбоку виднелись окна, высокие, почти во всю стену, за которыми колыхалась листва и двигался город, но внутри все оставалось неподвижным, как стоп-кадр.

Мирон чуть пригнулся и сказал почти шепотом, боясь потревожить эту тишину:

– Знаешь, что в каждой старинной библиотеке есть свои призраки?

Полина скептически приподнял бровь, но промолчала.

– Здесь живет Николай Рубакин, – продолжил Мирон, явно наслаждаясь моментом. – Книговед, литератор. Завещал «Ленинке» свою библиотеку – семьдесят пять тысяч книг. Представляешь? И урну с прахом. Урну! Сначала она стояла прямо между стеллажами, потом прах захоронили на Новодевичьем, а дух остался. Ночные дежурные слышат шаги, шорохи, иногда книги вдруг оказываются на нужном месте, хотя никто их туда не клал.

– Светка бы сейчас испугалась и сбежала, – сказала Полина. – Или бы крестилась в четыре руки.

Они прошли в один из читальных залов. Простор, свет и ряды деревянных столов с зелеными лампами, как в старых фильмах. Все выглядело так, словно время остановилось где-то в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году, только компьютеры намекали, что век уже другой.

– Ну что, – прошептала Полина. – С чего начнем?

– Ищи информацию про картину, – сказал Мирон, сразу заняв место у терминала, – я буду копаться в генеалогиях и исторических справочниках.

Полина надела наушники, чтобы сосредоточиться, и тоже начала искать. За окнами шумел город, а в читальном зале, под мягким светом ламп, начиналась самая настоящая охота. Внезапно Полина вскочила, чуть не свалив стул и привлекая на себя недовольный взгляд какой-то седовласой дамы за соседним столом.

– Нашла! – выкрикнула она, а потом, сообразив, где находится, быстро добавила шепотом: – Евфимия Павловна Носова родилась в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году... хотя погоди... тут еще пишут: тысяча восемьсот восемьдесят первый и тысяча восемьсот восемьдесят третий. В общем, как всегда, чем дальше в историю, тем больше вариантов. Дочь Рябушинского, того самого, из династии российских предпринимателей. В тысяча девятьсот десятом году выходит замуж за сына фабриканта Носова. Евфимия была меценаткой, покровительствовала художникам, собирала коллекции...

Полина выдохнула, устав читать, но все же продолжила:

– А вот это мне очень нравится!

Мирон наклонился ближе.

– Ну?

Полина усмехнулась и прочитала дальше:

– Портрет, тот самый, писался художником Константином Сомовым. И кажется, он потом об этом пожалел. Не о ней! Модель ему нравилась, с ее осанкой, чертами лица, манерами... А вот платье!.. Он был в отчаянии. Потому что оно было создано Никой Ламановой – знаковой фигурой, художницей-модельером, которая одевала не хуже парижских кутюрье. Все в том платье было настолько замысловато, что Сомов едва не проклял свое увлечение деталями. Он, говорят, часами сидел над каждой складочкой, каждым узором. А Евфимия на портрете, конечно, смотрит с достоинством. Знала, кого просить.

Мирон хмыкнул и кивнул одобрительно:

– Вот теперь дело пойдет быстрее.

Он повернулся к компьютеру, быстро набрал в каталоге: «Рябушинский», выставил фильтры «газеты», «упоминания», «семья» и еще одну категорию: «книги». Спустя пару минут в интерфейсе всплыла кнопка «заказать экземпляры».

– Иду к библиотекарю, – бросил Мирон и, не теряя времени, направился к стойке выдачи.

Полина задумчиво смотрела вслед, потом прошептала:

– Рубакин, ты бы им гордился. Очень быстро нашел.

Мирон вернулся с видом человека, который только что отыскал золотоносную жилу. В руках у него были две увесистые стопки: одна из потемневших от времени газет, аккуратно сложенных и перевязанных тонкой шелковой лентой, как будто кто-то заботливо готовил их к чтению еще лет тридцать назад; вторая – книги, старые, с потрепанными корешками и пылью в уголках страниц. Одна из них – с зеленым тканевым переплетом и выбитым золотом заголовком.

– Горячее с доставкой, – сказал он и осторожно водрузил оба груза на стол.

Газеты он сразу протянул Полине:

– Вот, держи. Здесь упоминания семьи Рябушинских и пара публикаций про Носову. Обрати внимание на «Русскую мысль» и «Утро России» – особенно за тысяча девятьсот двенадцатый и тысяча девятьсот четырнадцатый год.

– Спасибо, – с придыханием сказала Полина, благоговейно беря верхнюю газету.

Раскрыла одну из газет. На обороте выцветшая реклама дамских перчаток и кондитерской «Эйнем».

Мирон же с довольным видом уселся, потянул к себе первую книгу, просмотрел оглавление, потом указатель имен. Листал неспешно, прикасаясь к биографиям как к нитям, ведущим к ответу. Медленно оторвался от страницы, потом еще раз перечитал абзац, не веря своим глазам. Губы его едва заметно шевелились, он следил за словами, проглатывая их вместе со смыслом, втягивал связями, тянущими за собой целую эпоху.

– Нашел, – тихо сказал он, но так, что Полина сразу подняла голову.

Он подтянул стул поближе, разложил на столе раскрытую книгу и начал зачитывать вслух, словно разговаривал с самой библиотекой:

– «Среди звучных имен коллекционеров старой Москвы особенно примечательно имя Евфимии Павловны Рябушинской-Носовой. Она представляла собой завершающее поколение прославленной династии Рябушинских в дореволюционной России. Из восьми ее братьев особенно выделялись Степан Павлович – хозяин легендарного особняка на Малой Никитской, Дмитрий Павлович – ученый в области аэродинамики и Николай – художник и меценат, покровительствовавший журналу „Золотое руно“...»

Полина вытянулась над страницей:

– Ух ты, она была одна из пяти сестер, но единственная, кто стал такой же известной, как братья... И даже эксцентричнее, чем они?

– Ну, судя по описанию, да, – кивнул Мирон, и глаза у него сверкнули. – И слушай дальше. Это важно.

Он перелистнул страницу, и голос его чуть понизился, стал почти шепотом:

– Степан Павлович Рябушинский. Родился в Москве в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году, умер в эмиграции, в Милане, в тысяча девятьсот сорок втором. Банкир, коллекционер, меценат. Один из самых ярких представителей старообрядческой династии Рябушинских. Руководил семейным предприятием, строил банки, а еще открыл первый в России автозавод. Представляешь?

Он перелистнул страницу, задержался на одном абзаце и продолжил:

– А вот что интересно: Владимир и Степан Рябушинские собирали иконы. К тысяча девятьсот четырнадцатому году у них была одна из лучших коллекций в Москве. Настоящие шедевры. Они даже открыли свою реставрационную мастерскую и писали статьи о древнерусской живописи.

Мирон поднял глаза:

– «После революции Степан уехал в Милан, а в Москве осталась его коллекция. Часть икон большевики вывезли и передали в музеи. Остальное – утрачено. „Не имело художественной ценности“ – официальная формулировка. Но в числе утраченного были и редчайшие византийские образы, и древнерусские шедевры, включая иконы „Спас Ярое Око“, „Богоматерь Огневидная“...»

– Вот это да, – только и могла выдохнуть Полина.

Мирон замолчал и посмотрел на Полину, которая что-то искала в телефоне.

– Смотри! Вот он! – Полина ткнула пальцем в экран.

Мирон подтянулся поближе. На экране была старая выцветшая фотография. Мужчина лет сорока с крепким подбородком и аккуратной бородой в элегантном, безупречно сидящем костюме. Он позировал в профиль. Высокий жесткий воротник, накрахмаленный до белизны, подчеркивал вытянутую шею, а безупречно завязанный галстук выдавал человека, привыкшего к формальностям и статусу. Руки скрещены на груди, взгляд прямой, с ноткой задумчивости и железной воли.

– Это он? – прошептал Мирон.

– Степан Павлович Рябушинский собственной персоной, – кивнула Полина.

– Значит, нам надо в его дом! – Мирон чуть ли не подпрыгнул от возбуждения. – Особняк Рябушинского. На Малой Никитской. Самое важное, он сейчас музей. И открыт!

– Но почему не в дом к его сестре? – спросила Полина.

Мирон перелистнул несколько страниц и сказал:

– Здесь есть список украшений, которые были найдены в его доме, и там как раз указано кольцо с сапфиром и рубинами.

Он посмотрел на одноклассницу с вызовом:

– Ну что, погнали?

Мирон захлопнул книгу, медленно, с весом, словно ставя точку.

– Погнали, – сказала Полина, уже вставая со стула.

Мирон задержался лишь на секунду, бросив взгляд вверх, на резной потолок зала, и шепнув:

– Спасибо, Рубакин.

Глава 11

Иногда судьба выстраивается как витраж: все вроде бы случайно, а потом смотришь сквозь цветное стекло и вдруг видишь, как складывается узор. И оказывается, что нужно было всего лишь сделать несколько шагов – и нужное окажется совсем рядом. Вот и сейчас: короткая прогулка, и ребята уже стояли у особняка Рябушинского.

Дом притягивал взгляд. На фоне светлой кирпичной кладки особенно выделялись широкие оконные проемы с плавными модерновыми переплетами. Под самым карнизом тянулись выцветшие мозаичные фризы.

Арка входа была массивной, с тяжелой перемычкой и глубоким сводом; штукатурка местами осыпалась, открывая подслойный кирпич. Над аркой – небольшой балкон с изогнутой кованой решеткой: спирали, волны. Ограда вдоль тротуара шла тем же мотивом – круги и завитки, повторяющие ритм здания.

– Красота... – выдохнула Марина, глядя на фасад.

Ян засунул руки в карманы и хмыкнул:

– Ну не знаю. По-моему, слишком замороченно. Зачем только?

– Чтобы ты хотя бы раз задумался, что в архитектуре есть смысл, кроме прямых углов, – тихо заметила Марина, не отрывая глаз от мозаики.

Ян хотел огрызнуться, но в этот момент раздались шаги, и к ним подошли Полина и Мирон. Полина сразу улыбнулась, пытаясь разрядить атмосферу, а Мирон, наоборот, остановился и смерил Яна взглядом.

– Ну вот, – сказал он с явной насмешкой, – умудрился добраться первым? Странно, что догадался. Может, уже все узнал и понял, где искать кольцо?

– А если и понял? – тут же вспыхнул Ян. – Или только тебе можно вечно играть в великого исследователя?

– Разница в том, что я готовлюсь, – парировал Мирон, приподняв подбородок. – Читаю, узнаю, сопоставляю факты. А ты... ты просто бежишь туда, куда дует ветер, и думаешь, что откроешь Америку.

– Ага! – усмехнулся Ян. – Зато у меня мозги живые, а не набитые датами, как энциклопедия.

– Энциклопедии, между прочим, полезные, – заметил Мирон с холодной улыбкой. – Горячая голова чаще всего приводит к глупостям.

– Ты сейчас про себя или про меня? – язвительно бросил Ян.

Марина не выдержала и подняла руки, словно хотела их физически разнять:

– Хватит! Мы стоим перед домом, где сможем что-то узнать, а вы опять меряетесь, кто умнее.

– Да, – поддержала Полина, слегка толкнув Яна в плечо. – Давайте хотя бы пять минут без споров. Сначала разберемся, что и где искать.

Ян отвернулся, сделав вид, что рассматривает решетку ворот. Мирон шумно выдохнул. Он хотел еще что-то сказать, но прикусил язык. Марина и Полина переглянулись, в их взглядах была одинаковая усталость и одинаковая решимость не дать мальчишескому упрямству испортить то, ради чего они сюда пришли.

Ян насупился:

– И с чего начнем? Опять на экскурсию пойдем?

– Нам надо с толпой зайти, – подтвердил Мирон, вглядываясь в афишу у входа.

– Зачем? – нахмурилась Марина.

Полина прищурилась и обернулась к нему:

– Ты ведь не хочешь сказать, что...

– Именно, – кивнул Мирон. – Нам надо пройти и спрятаться.

Ян хотел съязвить, но передумал и сказал:

– Значит, опять притворяться интересующимися архитектурой...

– Ты просто раскрой глаза пошире, и все поверят, что тебе нравится, – усмехнулась Полина.

– Нам бы хорошо все изучить, – сказал Мирон, озираясь. – А с экскурсией не получится: зазеваешься – и уже выводят. Будем стараться действовать по ходу. Но если не выйдет... тогда остаемся.

– И ночевать? – Ян изобразил ужас.

– Зачем сразу ночевать, – отмахнулся Мирон. – Музей работает до пяти. В крайнем случае скажем, что потерялись. Задержались. Заблудились в красоте модерна.

Марина вздохнула, глядя на кованую решетку:

– Проблема в другом. Там везде камеры. Нас точно засекут.

– Поэтому и говорю. – Мирон заговорил тише. – Смотрите внимательно. Нам надо в кабинет Рябушинского. И, если получится, в молельню. Эти места не просто мемориальные, в них может быть что-то. Указание. Деталь. Что-то связанное с кольцом.

– Ну ок, – пожал плечами Ян. – Только без пауков и сквозняков.

– Пауков, скорее всего, нет, – усмехнулась Полина. – А вот тайные двери – вполне возможно.

Особняк за их спинами будто прислушивался. Его мозаичные панно с орхидеями и лилиями мерцали в рассеянном свете, как фрагменты витража. Узоры на фасаде, казалось, дышали, растения превращались в плавные линии, окна – в аквариумы памяти.

– Тогда вперед. – Марина огляделась и кивнула. – Пора.

Они обогнули угол. Шум с улицы отступил, словно зашел за кулисы, и улица Спиридоновка встретила их тишиной и духом старой Москвы.

Здесь все выглядело иначе. Вход с этой стороны был скромным, почти неприметным. Потемневшая дверь, выцветшая табличка, узкий козырек – словно служебный выход из прошлого. Рядом музейная касса, витрина с афишами и графиком работы. Витрина отсвечивала, отражая тонкие ветки дерева и их собственные фигуры.

– Ну вот он, черный ход, – пробормотал Ян. – Кто бы мог подумать, что настоящие приключения начинаются не с парадного.

– Так всегда, – отозвалась Полина. – Главное – зайти. А дальше... дверь найдется сама.

Мирон уже стоял у кассы, доставая карточку. После того как он купил билеты, подошел к друзьям и сказал:

– Под видом тихих учеников с архитектурным интересом. Улыбаемся и машем.

– Машем кому? – уточнил Ян.

– Камерам, – улыбнулась Марина.

К ним неспешно подошел экскурсовод: мужчина лет шестидесяти, с обветренным лицом, в коричневом пиджаке и накинутом на плечи вязаном шарфе с кистями.

– Добрый день, – сказал он негромко. – Вам экскурсию провести?

Ян вздрогнул. Взгляд его уткнулся в мужчину, и сердце кольнуло: это был тот самый, которого он встретил возле Кремля. Тот, что говорил про Таисию и кольцо. В горле мальчика пересохло, он уже хотел шагнуть ближе, поздороваться, спросить, что тот здесь делает и как оказался именно у особняка. Но мужчина едва заметным движением поднял руку и чуть качнул головой, взглядом показав: «Не нужно». Его глаза задержались на Яне, и в них читался ясный, недвусмысленный посыл: никаких лишних слов, пусть остальные ничего не поймут.

Ян сглотнул, выпрямился и, стараясь скрыть волнение, поспешил отмахнуться:

– Спасибо большое, но у нас есть свой историк-любитель.

Экскурсовод кивнул с легкой усмешкой:

– Очень похвально. Сами разберетесь в загадках модерна, значит?

Мирон вмешался:

– А все-таки нам бы не помешала экскурсия.

Полина удивленно повернулась к нему:

– Ты же всегда все знаешь...

– Я про него ничего не знаю, – виновато улыбнулся Мирон, кивнув на статную лестницу в холле.

– Ну тогда добро пожаловать, – развел руками экскурсовод и повел их вперед. – Особняк Рябушинского – это не только памятник архитектуры, но и музей Алексея Максимовича Горького. Именно он жил здесь с тысяча девятьсот тридцать первого по тысяча девятьсот тридцать шестой год по приглашению советского правительства. – Он повел их вглубь.

На первом этаже их встретила столовая: большая светлая комната с тяжелыми деревянными панелями на стенах и высоким окном. Свет падал сквозь витражи, а под потолком тянулись тонкие линии. Полина, не сдержавшись, коснулась дверной ручки.

– Морской конек? – прошептала она.

– Именно, – кивнул экскурсовод. – Это гостиная, она же столовая. Самое просторное помещение особняка. Когда-то здесь стоял камин с крылатой фигурой женщины, но, увы, не сохранился. Обратите внимание на деревянную обшивку стен, окна с коваными узорами и массивную люстру с бахромой – чистый стиль модерн. Потолок с лепниной, похожей на водоросли. Но хочу вам показать самое мое любимое в этом доме – лестницу.

Когда ребята увидели лестницу, то ахнули. Это было настоящее театральное действо, застывшее в камне. Пролеты из зеленовато-серого мрамора извивались, как поток воды. Перила текли, как жидкий металл, и плавно сливались в замысловатые узоры, похожие то ли на морские водоросли, то ли на облака.

На повороте перил высился светильник в форме медузы – странной, мифической, вынырнувшей из бездны. Ее щупальца извивались вниз, отбрасывая причудливые тени на мрамор. А если подняться выше, светильник менялся, преображался в черепаху с цветным панцирем. Мудрая, вечная, медленная. Как сама память.

– Лестница Шехтеля, – пояснил экскурсовод. – Тридцать три ступени. Возраст Христа. И символизм здесь не случайный. Вот, взгляните...

Он указал на витраж на стене у лестницы: пейзаж с холмами и деревьями, переливающийся в разном свете. Казалось, он менял настроение в зависимости от угла взгляда.

– Это иллюзия воды, воздуха и времени. Идея архитектора. Шехтель, кстати, считал, что архитектор должен быть художником. Мы же поднимемся выше. Туда, где скрыта настоящая жемчужина дома. Тайная молельня. Видите колонну из красного мрамора? Она символизирует древо познания. На вершине – кувшинки, символ чистоты. А теперь посмотрите вниз... видите саламандр? Символ искушения. Добро и зло в одном элементе.

Они поднялись по узкой лестнице, спрятанной за одной из галерей. Мансардный этаж словно остался вне времени. Тихий, как дыхание. Скрытый от улицы, он был святилищем – молельней, устроенной по канонам старообрядчества. Купол, узкие сводчатые окна, цветная роспись. Терракотовый, охра, синий, золотистый – краски были сочными, как в иконах. А на стенах – витиеватые узоры.

– Это молельня. Она оформлена как раннехристианский храм. Здесь все в символах: завитки, звезды, занавеси. А в куполе – окошко, через которое проникает небесный свет. Видите этих четверых? Лев, телец, орел и человек – апостолы.

– Расскажете про Евфимию? – неожиданно спросила Полина, чуть повернув голову к экскурсоводу.

Экскурсовод одобрительно кивнул, словно только этого вопроса и ждал, и подался вперед:

– Ах, Евфимия Павловна... Что за женщина! Дама с тонким вкусом, железным характером и особым даром собирателя. В начале двадцатого века Евфимия вышла замуж. Жених, Василий Васильевич Носов, наследник знаменитой суконной фирмы. Казалось бы, идеальная партия. Но только не для его отца. Дело в том, что старик Носов не любил Рябушинских. Прямо-таки на дух не переносил! Особенно после истории с Харьковским земельным банком, где брат Евфимии – Павел Павлович – провернул, скажем так, не вполне купечески-благородную операцию. Когда акции рухнули, Павел их скупил и записал на многочисленных родственников. На следующий же день весь этот «родственный совет» приехал в Харьков, устроил собрание и сделал Павла директором. Купцы потом неделями бурлили: мол, так не делается!

Экскурсовод сделал паузу и продолжил:

– Ну что ж... На этом наша экскурсия почти подходит к концу, сейчас у вас есть пятнадцать минут, чтобы самостоятельно все посмотреть. Осталась буквально пара слов о Носове-старшем. Он был человеком чести и репутации. И когда узнал, что его сын женится на Рябушинской, пришел в ужас. Но отговаривать не стал. Просто переехал. И построил себе другой дом – здесь неподалеку. Даже архитектора выбрал модного, Льва Кекушева. Хотел показать, что дом Носова ничем не уступит Рябушинским.

Экскурсовод уже собрался выходить из молельни, как...

– О, подождите, я хотел уточнить! – внезапно окликнул Ян и, не дожидаясь реакции друзей, бросился вслед за экскурсоводом.

Тот уже закрывал за собой тяжелую дверь коридора, когда Ян его догнал. Мужчина резко обернулся и почти сразу схватил подростка за руку. Хватка у него оказалась неожиданно крепкой, пальцы впились в кожу так, что Ян даже вздрогнул.

– Ты почему вместе с ними? – прошипел он, наклоняясь так близко, что Ян почувствовал запах старого табака и шерстяного шарфа. – Не хочешь быть первым?

Ян заморгал, растерянно пытаясь оправдаться:

– Они... они сами пришли! Я не звал их. Просто Мирон догадался.

Мужчина прищурился, в глазах мелькнуло раздражение, а губы скривились в ядовитой усмешке:

– Видимо, я не на ту лошадку поставил.

– Что? – Ян выдохнул, вырывая руку, но мужчина держал еще крепче.

– Ничего. – Голос стал холодным и тихим, но в нем слышался приговор. – Просто держи меня в курсе. Как только найдете кольцо, сразу появлюсь.

Ян вскинул голову, и в глазах его блеснуло отчаянное желание вырвать хоть какое-то преимущество:

– И вы... вы тогда поставите на место Мирона? Докажете, что он неправ? Что он тоже может ошибаться?

Мужчина чуть ослабил хватку, улыбнулся теперь спокойнее, почти дружески:

– Конечно, я покажу, что Мирон неправ. И обязательно скажу, что все это благодаря тебе. Но помни, мальчик, – он постучал согнутым пальцем по лацкану своего пиджака, – тебе надо быть первым! Теперь возвращайся и приложи максимум усилий.

Он отпустил руку Яна, развернулся и скрылся за дверью. Ян постоял несколько секунд, успокаивая дыхание, а потом вернулся в молельню. Там его уже ждали друзья. Тишина стала ощутимой. Воздух стал плотнее. Ребята остались одни в молельне. Мансардный этаж действительно казался изолированным от остального дома, спрятанным миром над шумной Москвой. Сквозь круглое окно в центре купола струился бледный дневной свет, ложился на пол узким пятном, словно метка.

Ян с сомнением смотрел на роспись:

– Что ищем?

– Я думаю... – Мирон на секунду замолчал, вслушиваясь в собственные мысли. – Думаю, что нам не стоит начинать отсюда.

– Почему? – удивленно спросила Полина.

Марина шагнула к одной из стен, едва заметно склонив голову:

– Потому что здесь была мастерская невестки Горького. И тут все реставрировали, меняли, чистили. Слишком часто. Если бы что-то прятали, давно бы нашли.

Полина оглянулась:

– Тогда где?

– Где? – Ян нервно дернул плечом. – Я за лестницу. Она слишком странная, чтобы быть просто лестницей. Эти волны, изгибы, форма... Она даже не выглядит безопасной!

– Я за витраж, – сказал Мирон. – Он меняется. В зависимости от освещения. Это же не просто эффектно. Это ключ. Шехтель не делал случайностей.

– Давайте проверим, кто прав, – сказал Ян, уже на полпути к выходу.

– Может, дождемся закрытия? – неуверенно предложила Полина.

– Нет, – покачал головой Ян. – Мы осторожно. Иначе не успеем вообще, мало ли, куда нам еще придется лезть. Лучше действовать сейчас.

Они вернулись вниз. Ян присел на корточки у лестницы, изображая, что у него развязался шнурок. На самом деле он внимательно изучал стык мраморных ступеней с ковровой дорожкой: щели, зазоры, возможные неровности. Пальцем провел по линии крепления – ничего. Но одна из ступеней отдавала глухим звуком, чуть иным, чем остальные. Он запомнил ее – третья снизу, ближе к изогнутой стойке перил.

Марина тем временем стояла возле перил и невзначай провела рукой по волнистому изгибу. Камень был отполирован до шелковистости, но в одном месте под пальцами скользнуло что-то чуть шероховатое. Мелкая выбоина? Или зазор? Она еще раз надавила и почувствовала еле заметный люфт, как если бы мраморная плита накрывала что-то еще. Она сделала шаг назад и оглянулась на Мирона, но тот был увлечен своим витражом.

Мирон медленно обходил витражное окно по дуге, щурясь под разными углами, ловя блики. Стекло действительно играло. Пейзаж на нем – холмы, деревья, небо – менялся с каждым шагом. В какой-то момент мальчик остановился: в отражении виден был не только узор, но и пятно света, падающее строго под определенным углом на пол рядом с креслом. Он отметил это место. Что-то там было не так: плитка, чуть отличающаяся по тону, и крошечная металлическая заклепка по краю. Мирон достал блокнот и сделал зарисовку.

Полина тем временем крутилась возле медузоподобного светильника на изгибе лестницы. Она почти машинально провела пальцами по бронзовому щупальцу, потом – по следующему и вдруг остановилась. Одно из щупалец отличалось – тонкий надрез, едва различимый, проходил вдоль основания. Остальные были гладкие, без трещин и сколов. Она наклонилась ближе, потом постучала по бронзе ногтем: звук был чуть звонче, полый.

– Может, это звучит бредово, – прошептала Полина, подойдя ближе, – но, глядя на медузу, я вдруг подумала... У них ведь щупальца – способ защиты. А кто у нас были «враги»? Красные. Может, это и есть метафора? Что-то спрятано там, где щупальце прячет, защищает?

Марина провела пальцем по тонкому разрезу:

– Интересная мысль. Смотри, только на этом есть линия. На остальных – ничего. Может быть, это и есть замок? Или защелка?

Мирон чуть отступил от витража, чтобы лучше разглядеть узор. Стекло мерцало, переливаясь то зеленым, то янтарным светом. На фоне холма с елью теперь ясно читалась вытянутая буква I, словно вписанная тонким готическим шрифтом. Рядом – почти неуловимый силуэт птицы: длинная изогнутая шея, голова с клювом, крыло, прижатое к телу. Это был лебедь. Черный? Возможно. Свет менялся, и контур исчезал.

– Я нашел! – воскликнул Мирон и показал на свою находку.

Ян хлопнул по плечу Мирона и, пытаясь скрыть разочарование, что нашел не он, сказал:

– Вот ты супер! Это же надо так разглядеть! Я думал, ты просто витражами увлекаешься.

– Теперь у нас есть две буквы, – подсчитала Марина. – V и I. Если мы в правильном порядке движемся, то это может быть начало слова.

Неожиданно за спиной раздался сухой голос экскурсовода:

– Вы все еще здесь? Я уже думал, что вы ушли.

Мирон резко выпрямился, стараясь говорить спокойно:

– Просто изучаем витраж. Он... потрясающий. Очень нравится.

Ян, ничуть не смутившись, шагнул вперед и задал вопрос:

– А вы не подскажете? Как связаны Рябушинские с лебедем?

Экскурсовод помедлил, прищурился, затем ответил с легкой ноткой подозрения:

– У них была вилла. Вилла «Черный лебедь» в Петровском парке. Ее построили в тысяча девятьсот девятом году для Николая Павловича Рябушинского архитекторы Адамович и Маята. Неоклассика снаружи, модерн внутри. Изображения лебедей были везде: на мебели, на посуде, даже на фасаде. Символ дома, по сути.

Ребята замерли. Полина даже перестала дышать.

Экскурсовод продолжил, все больше входя в раж:

– Интерьеры оформляли лучшие художники, в том числе Павел Кузнецов. На вилле были коллекции: отравленные стрелы из Новой Гвинеи, фигурки драконов, антиквариат, даже мастерская самого Николая. Но в тысяча девятьсот пятнадцатом году случился пожар, все почти уничтожено. Позже дом купил нефтяной магнат Леон Манташев. Его вензель «ЛМ» до сих пор виден на фасаде.

– А сейчас? – осторожно спросила Марина.

– Сейчас? – Экскурсовод усмехнулся. – Сейчас это офисы. Закрытая территория. От всего былого остался только барельеф: «Леда и лебедь». И стены. Все.

Ребята переглянулись и почти одновременно еле слышно выдохнули:

– И все?

Ян вздохнул, провел рукой по лицу, словно хотел стереть растущую досаду:

– Значит, мы в тупике...

– Да, – выдохнул Мирон и отвернулся, чтобы никто не заметил, как он сжал кулаки. – Пока – да.

Они стояли молча. Витраж по-прежнему мерцал у стены, но теперь казалось, что он потускнел. Словно спрятал свои тайны обратно, обидевшись на их неумение их разгадать.

Глава 12

– А я думала, что вы умные, – раздалось с верхней площадки. – А оказывается, ошиблась.

Ребята одновременно подняли головы. По лестнице медленно спускалась Таисия.

Экскурсовод вытянулся в струнку и даже поклонился:

– Госпожа, они тоже пришли к выводу... о вилле вашего брата.

Ян смотрел на экскурсовода и не мог понять, что происходит, но тот показал ему знак, чтобы он не волновался.

– Так, значит, вы реально бессмертная?! Я же говорил! – крикнул Ян.

Таисия зло усмехнулась. Усмешка эта была тяжелой, горькой:

– Конечно, правда. Правда, что бессмертная. Правда, что проклята.

Мирон продолжал сомневаться:

– Подождите... Откуда нам знать, что вы не просто походите на Евфимию и тем самым притворяетесь бессмертной?

Ян фыркнул, а женщина снисходительно улыбнулась:

– Я действительно Евфимия Павловна. Рябушинская, по мужу – Носова. Сестра Степана Павловича.

Она на секунду замолчала, делая паузу, как в театре.

– Семья у меня была... хорошая. Уважаемая. Купцы, но не жадные, как принято думать, а благородные, с деловой хваткой и душой. У них даже девиз был – «все для дела, все для людей и ничего для себя». Представляете?

Она чуть прищурилась, вспоминая лица братьев.

– Братьев я очень любила. Сумасбродом у нас считался Николай. Художник в душе, эстет до костей. Его «Черный лебедь» вы бы видели. Сейчас бы его назвали гедонистом: восточные безделушки, редкие вина, резные стулья с бархатной обивкой. Но у него был вкус, настоящий. И он не был эгоистом: помогал художникам, собирал картины, устраивал выставки, покупал книги. Просто... жил так, как хотел.

Она опустила глаза и уже тише:

– Ближе всех я была со Степаном. Я им гордилась. Он был таким правильным, светлым, настоящим. Я хотела быть на него похожа. Но как это часто бывает – кто-то рядом обязательно начинает шептать, завидовать, подливать яда. И все трескается. Не сразу, но трескается.

Она подняла палец, словно собираясь ткнуть в воздух.

– На одном приеме ему вручили кольцо. Прекрасное – с глубоким сапфиром и двумя рубинами. Цвета моря перед бурей и крови на снегу. Меня оно буквально заворожило. Я не стала скрывать – попросила. Сначала он колебался, но потом отдал. Сказал: «Носи, сестра, если душа просит». А душа просила.

– И вы носили его? – осторожно спросила Полина.

– Носила. Не снимала. Первые дни – восторг, прилив сил, вдохновения. А потом... все пошло наперекосяк. Не могла спать. Не хотелось есть. Словно внутри поселилась какая-то пустота. А сапфир почернел. Не поблек – нет. Именно почернел.

Ее голос стал чуть надтреснутым:

– Степан сначала бросился по врачам, бесполезно. Потом к бабкам, знахарям, травникам. Потом даже к тем, к кому обычно не идут, – к колдунам. Все впустую. Пока однажды по пути в храм ему не попался старец.

Она выпрямилась.

– Он сам его остановил, не Степан. Сказал: кольцо проклято. И снять проклятие можно, но только не сразу. Пройдет время. Много времени. Может, годы. А может, десятилетия. Но пока это кольцо со мной, будет только хуже. Посоветовал спрятать его, пока не появятся дети, которые смогут отличить подделку от подлинного. Степан так и сделал. Сказал мне: «Если со мной что-то случится, ты найдешь его. Я оставлю подсказки. Ты все поймешь, когда придет время».

– И знаете... – она усмехнулась, – странно, но мне действительно стало чуть легче. Не полностью, спать я так и не научилась, аппетит не вернулся, но хотя бы перестала падать в обморок каждые пять минут. Словно яд отступил.

Она посмотрела куда-то в сторону, словно пыталась заглянуть в прошлое.

– А потом... пришла революция. И все пошло под откос.

– Все рушилось, – произнесла Евфимия негромко, почти равнодушно, но в ее голосе сквозило такое утомление, что казалось, каждое слово дается ей с усилием. – Я потеряла связь с братьями и сестрами. Пыталась их найти. Но это было время, когда лучше было молчать о своем происхождении.

Она сделала несколько шагов, легко, почти бесшумно ступая по ступенькам. Остановилась у стены, провела ладонью по грубой поверхности обоев, а затем, чуть отвернувшись, продолжила:

– Тогда я решила: другого выхода нет. Я должна быть всегда в этом доме по вечерам и ночам, хотя формально он мне уже не принадлежал, но я была его заложницей. Мне удалось спрятать часть своих украшений: браслет, серьги и колье. Остальное было национализировано, хозяевами теперь называли себя другие. Но я пряталась. Я жила здесь даже тогда, когда в этих комнатах жил Максим Горький. Помню, как он жаловался: дескать, дом странный, в нем неуютно, словно кто-то следит. А это была я. Я пугала его нарочно. Шептала за стеной, оставляла перья, гасила свечи, иногда даже включала свет везде по ночам, чтобы он скорее уехал. Мне нужно было пространство, тишина и возможность продолжать поиски.

Она повернулась к ребятам, и на ее лице появилась слабая, почти детская улыбка, с той наивностью, которая рождается не от глупости, а от усталости и одиночества, слишком долгого, чтобы еще что-то скрывать.

– Конечно, я понимала, что кольцо утеряно. Но семья у нас всегда была предприимчивая. Не только меценаты, но и купцы, люди с хваткой, умением действовать. Я решила: раз не могу найти подлинник, сделаю копию. По памяти. Воссоздала кольцо: сапфир, два рубина, позолоченная оправа, внутренняя гравировка. Ювелир работал над ним почти год. Мне пришлось отдать ему сохранившееся у меня колье, а браслет я отдала охраннику, чтобы он вложил его вместе с другими поддельными украшениями в партию, отправленную в Гохран. Для чего? Позже поймете. Там, правда, случилась темная история: часть драгоценностей украли, часть исчезла, но мое кольцо осталось. То ли повезло, то ли поняли, что подделка, и не стали забирать.

Она замолчала, потом заговорила снова, уже тише:

– А я тем временем продолжала искать настоящее кольцо. Перерыла все. Каждую комнату, каждый закоулок, простучала стены, заглянула под паркет, сверялась со старыми чертежами. Но было тщетно.

Мирон медленно сделал шаг, словно вопрос сам толкал его вперед:

– А вы не пробовали найти того, кто наложил проклятие? Может, он мог бы его снять?

Евфимия чуть приподняла брови – не от удивления, скорее от легкого изумления, как будто в первый раз услышала простую мысль, которая все это время ускользала.

– Того, кто проклял?.. – повторила она, слегка наклонив голову. – Странно, но именно об этом я не думала. Ни разу. С самого начала была уверена, что все упирается в предмет – в кольцо, в проклятый сапфир. Я вспомнила слова старца: проклятие снимут дети, которые смогут отличить подделку от подлинного. Я зацепилась за эти слова как за спасательный круг, поэтому и придумала хитрость с поддельным кольцом. И ждала. Ждала десятилетиями. Когда вы заговорили о поддельном кольце, я поняла: вы видели оригинал на картине. И вы – те самые.

Полина с трудом сглотнула, голос ее был почти шепотом:

– А как... мы можем это сделать?

– Разбить сапфир, – тихо сказала Евфимия. – Это ведь очевидно, правда?

И в ее голосе вдруг послышалось то, что сложно описать словами: ожидание, страх и чуть-чуть – искра веры.

– И знаете... – Голос Евфимии стал вдруг ледяным. – Мне очень надоела такая жизнь. Очень. Поэтому уж простите меня, но я должна как-то вас... стимулировать.

Она слегка повернула голову, и в полутени за ее спиной появился мужчина. Высокий, худощавый, с густыми, седыми, но зачесанными назад волосами. Его глаза были странного янтарного цвета, лицо – словно вырезанное из старой иконы. Не сразу можно было понять, сколько ему лет: и сорок, и сто – подходили одинаково.

– Николай, – тихо, почти ласково произнесла Евфимия, – запри девчонок в подвале. А мы с молодыми людьми... обсудим дальнейший план действий.

Полина обернулась:

– Что?..

Но Николай уже шагнул вперед. Резко, как хищник. Он схватил Полину за плечо, одновременно схватив Марину за запястье. Их крик почти одновременно вспорол тишину.

– Эй! – рванулся вперед Ян, но Николай двинул плечом, и Ян словно наткнулся на бетонную стену, отлетел назад, сбив табурет. Мирон бросился следом, но его перехватил экскурсовод, а Николай уже тащил девочек к двери в подвал.

– Пустите! – вырывалась Марина, но хватка Николая была железной. Полина пнула его по ноге – он даже не вздрогнул.

Экскурсовод посмотрел на Яна и проговорил одними губами: «Я им помогу», – а затем открыл дверь. Пол из белой плитки сменился узким бетонным лестничным пролетом. Там пахло сыростью и металлом.

– Все будет хорошо, – бросил через плечо Николай без тени иронии. – Это временно.

Его шаги затихли где-то внизу, за стальной дверью. Затем послышался скрежет ключа, сухой и холодный.

Дверь закрылась. Замок щелкнул. Три раза.

Наверху Мирон поднялся с пола, потирая локоть. Ян уже стоял, с лицом, перекошенным от ярости и паники.

– Ты... ты это серьезно?! – закричал он Евфимии. – Они дети! Мы все дети! Что за дичь?!

– Я – больше не человек, – спокойно ответила она. – И мне очень, очень больно уже слишком много лет. Но я никого не убиваю. Я просто... ускоряю поиск.

Мирон поднял взгляд, в котором не было страха – только решимость.

– Вы не получите кольцо. Ни букв. Ни прощения. А если с ними что-то случится – мы сожжем этот дом. Вместе с вами.

Евфимия посмотрела на него с легкой улыбкой, не злобной, скорее... печальной.

– Тогда спешите. У вас будет ровно три часа, чтобы найти следующее место. И если у вас не будет прогресса... ну что ж, я ведь честно предупредила.

Глава 13

В подземелье было холодно. Не так, как зимой: здесь не свистел ветер, не колол мороз, не белела изморозь, но воздух все равно был ледяным, густым, как вода в роднике. Эта особенная подземная стужа не касалась кожи напрямую, но проникала куда-то внутрь, вгрызалась в суставы, заползала между лопатками, оседала под ребрами. От нее не спастись ни шарфом, ни курткой – она не снаружи, она внутри. И Полина дрожала. Не от температуры, а больше от тревоги, от странного ощущения, что время здесь застыло, а стены смотрят на них.

Марина сидела на полу, прислонившись к шершавой, местами выкрашенной в темный цвет кирпичной стене.

Комната, в которую их завели, была небольшая, скорее даже не комната, а камера. По размеру чуть больше кладовки или хозблока в старом доме. В одном углу торчала труба водостока – проржавевшая, с подтеками. В другом – покосившаяся деревянная скамья. На ней лежал обломок кирпича, а рядом валялась тонкая щепка, похожая на старинное перо.

– Ну и куда это он нас привел? – тихо прошептала Полина, поджав под себя ноги и обняв колени. Голос ее звучал глухо и тонул в этой подземной тишине. На щеке прилипла выбившаяся прядь, и она не торопилась ее убирать.

– В подвал, – ответила Марина. Спокойно, почти буднично. Так можно было бы сказать: «в библиотеку» или «на третий этаж». – Очень старый. Может быть, раньше тут хранили что-то: еду, инвентарь. Что-то, скорее всего, ненужное!

Полина всхлипнула, но не от слез, скорее от нервного смеха. Он сорвался неожиданно.

– Спасибо, утешила, – пробормотала она, ткнув подбородком в колени.

– Прости, – мягко сказала Марина и, чуть наклонившись вперед, обернулась к ней. – Просто, когда очень страшно, я стараюсь представить себе самое худшее. Самое-самое. И пройти через него в голове. Если уж там справилась, в жизни справлюсь точно. Я так с контрольными делаю.

Они замолчали. Сверху слышался приглушенный гул и отдаленные голоса. Может, Мирон. Может, Ян. А может, никто. На потолке замигала одинокая тусклая лампа.

Полина поднялась и стала медленно, методично простукивать стены. Камень отзывался глухо, неохотно, как сквозь толщу лет. Она шла вдоль кладки на ощупь, царапая пальцы о выступы, и вдруг замерла. Почти у самого пола, под тонким слоем пыли, на стыке двух плит, что-то было вырезано. Осторожно, ногтем, она счистила налет – и проявились буквы: «Noli timere».

– Латинский, – сказала Марина, подходя ближе. – Знать бы еще, как переводится.

Полина кивнула. Потом вздохнула.

– А если нас здесь надолго?

– Ненадолго, – твердо сказала Марина. – Мы уже разгадали половину загадки. Осталось дожать.

Она замолчала на мгновение, потом задумчиво добавила:

– Как думаешь, Ян с Мироном справятся?

Полина криво улыбнулась:

– Если не передерутся.

Марина тяжело вздохнула:

– Это да... И почему они постоянно спорят? Они такие разные и при этом оба крутые.

Полина не удержалась и засмеялась – тихо, сдержанно, но искренне:

– Один умный, но скучный, другой веселый, но...

– ...но просто не любит учиться, – закончила за нее Марина, покачав головой.

– И наша надежда только на них, – с оттенком иронии заключила Полина и снова провела пальцами по вырезанным буквам, словно спрашивая у камня, не ошибаются ли они, доверяя этим двоим.

Марина подошла к двери, встала на носочки, прислонилась ухом к двери. Где-то далеко, почти неслышно, словно дыхание сквозняка, словно шаги в другой реальности – кап... кап... кап... – звук был таким тонким, что его можно было принять за воображение. Но он повторился. И снова. И снова.

– Слышишь? – прошептала Марина.

Полина кивнула. Они обе затаили дыхание. И вдруг, неожиданно, без предупреждения, дверь со скрипом подалась вперед. Медленно и неохотно она отворилась, и на пороге появилась Евфимия.

– Выходите! – сказала она.

Глава 14

В зале было непривычно тихо. Не музейно-тихо, а так, как бывает после громкой сцены, когда воздух еще помнит напряжение и даже эхо боится появиться. Мирон и Ян стояли у витража не двигаясь. Евфимия – она же Таисия, она же проклятая Рябушинская – ушла, оставив после себя только тяжелую тишину, шлейф духов и... карманные часы.

Они были тяжелые, с монограммой «С. Р.» на крышке. Степан Рябушинский. Завод работал, и с каждым тиканьем казалось, что комната сжимается на миллиметр.

– Что нам делать? – тихо спросил Ян.

Мирон не сразу ответил. Он перевернул часы, прищурился: стрелки шли. Внутри циферблата, под стеклом, странно выгравировано – не только цифры, а еще и буквы, почти стертые. Где пять – там тонкая V. Где один – точно I. Стрелки приближались к V.

– Не знаю, – наконец сказал он.

– У нас всего три часа, – напомнил Ян.

– Знаю, – кивнул Мирон и снова взглянул на часы. – А если... это не просто буквы?

– В смысле? – Ян не понял сразу.

– Ну смотри. V – это пять. I – это один. Время, адрес, координаты... Это может быть шифр.

Ян напрягся. Быстро достал телефон, пальцы замерли над клавиатурой.

– Подожди... – Он постучал по экрану. – Вилла «Черный лебедь»... Есть. Нарышкинская аллея, дом пять, строение один.

Они замерли.

– Пять. Один, – повторил Мирон. – Все сходится. V и I.

– Неужели там что-то осталось, но проверить будет сложно. – Ян понизил голос, но в нем звучало упрямство. – Закрытая территория.

Мирон медленно кивнул.

– Именно. И это очень плохо.

– Почему? – Ян нахмурился.

– Потому что если все спрятано там, то у нас не только мало времени, но и мало шансов. Пройти внутрь – непросто. Найти след – почти невозможно.

Ян резко вскинул голову, в его взгляде сверкнула дерзость.

– Невозможно? Да ну тебя. Мы просто едем и проверяем. Лучше убедиться самому, чем сидеть и рассуждать, что все бесполезно.

Мирон усмехнулся, но улыбка вышла колкой.

– И как ты туда попадешь? В офисный центр? Постучишь в охрану и скажешь: «Здравствуйте, мы тут кольцо ищем»?

– А ты что предлагаешь? – язвительно парировал Ян. – Сидеть тут и читать лекции? Ты же любишь книжки, вот и сиди в библиотеке. А я поеду и посмотрю сам.

В его голосе было столько вызова, что Мирон шагнул ближе, его глаза сузились.

– Ты не понимаешь, – сказал он глухо. – Это не игра. Там ничего нет. Никаких подсказок. Только стены. Я изучал.

– Я все равно хочу убедиться. – Ян упрямо скрестил руки на груди. – Если ошибаюсь, хотя бы буду знать точно. Вдруг я прав?

Повисла пауза. Мирон, сдерживая раздражение, достал телефон, быстро что-то вбил и развернул экран к Яну.

– Нашел. Вот. Смотри сам.

На экране было фото здания: массивного, строго симметричного, с высокими окнами за кованой оградой. Ян наклонился ближе, а Мирон пролистнул дальше, открылось изображение барельефа.

– Да, вообще ничего не осталось, – пробормотал Мирон, прочитав статью. – И вот он, барельеф. Довольно странный, кстати.

Ян нахмурился, но молчал. Мирон повернул экран ближе к его лицу.

– Смотри: каменная фигура женщины лежит на фоне расправленных крыльев, в обнимку с огромной птицей. Лебедь. Рядом амуры, запутавшиеся в складках ткани. Все, что уцелело. Больше там искать нечего.

Ян прикусил губу, спорить стало не о чем. Он только раздраженно фыркнул и отвернулся. Мирон, напротив, смотрел на фото сосредоточенно, думая, что каждый завиток камня мог скрывать ответ. Его глаза сузились, и в голосе зазвучала уверенность:

– Да, считай, съездили, посмотрели и вернулись. Только с ощущением, что чего-то все-таки не поняли.

Ян рассмеялся, но смех у него вышел не веселым, а нервным, словно кто-то дернул за струну внутри, и она продолжала дрожать.

– Тогда давай еще раз внимательно изучим этот витраж, – предложил он Мирону и сделал шаг вперед, щурясь на стеклянные панели, освещенные мягким светом лампы позади.

Они стояли перед витражом, изображавшим странный, почти сказочный пейзаж: изогнутые деревья с тяжелыми цветными кронами извивались от ветра; вдали тянулась голубая лента реки, убегающая за холмы. От света стекло вспыхивало живыми бликами, и витраж казался не картиной, а окном в какой-то параллельный, по-своему логичный мир.

– Смотри... – Ян подошел ближе и ткнул пальцем в центр композиции, – вот в этих ветвях... ты не видишь? Очертания коровы. Вот голова, спина, даже глаз.

Мирон скептически приподнял бровь:

– Ян, ну это ты уже сам себе надумал. Это просто случайная игра форм.

Но Ян не отступал, продолжая рассматривать витраж с фанатичной сосредоточенностью.

– А вот тут... – он провел пальцем чуть ниже, – видишь? Маленький треугольник, почти незаметный, но он явно не из листьев. Как стрелка. Она указывает вниз.

Мирон напрягся. Взгляд стал внимательным, цепким. Он шагнул к перилам, посмотрел под витраж.

– Плитка, – пробормотал он. – Под картинами на лестнице. Возможно, там есть что-то.

Они присели, принялись простукивать плиточный пол под витражом. Некоторые плиты были ровными, глухими. Но одна отозвалась полым, звонким «клынь», словно под ней пустота.

– Нам ее не поднять просто так, – сказал Мирон, вставая на колени и проводя пальцами по швам.

– Мой отец – инженер, – сообщил Ян, – и он всегда говорит: если есть механизм, должен быть и рычаг. Не бывает запертых дверей без замка. Значит, и здесь где-то... должен быть ключ.

Они начали нажимать на углы, швы на плитке. Правая нижняя грань поддалась. Раздался короткий сухой щелчок. Плитка сдвинулась на миллиметр и зашаталась.

Мальчишки переглянулись и вместе подцепили ее за край, перевернули.

На изнанке, выцарапанной в камне, темной от времени, зияла надпись: «Она укажет путь».

Ян закатил глаза и застонал:

– Да что ж за квест такой?! Почему нельзя просто написать адрес, этаж, пароль?!

Затем, вспомнив что-то, резко выпрямился, и в его голосе прозвучала колкая нотка:

– Ну вот, между прочим, это я нашел! И раньше тебя! Так что не только ты один тут все разгадываешь.

Но Мирон не рассердился и даже не попытался уколоть в ответ. Он замер, осознавая что-то важное. Лицо его просветлело, в глазах появился тот самый блеск, который обычно загорался, когда он соприкасался с настоящей загадкой.

– Нет, ты не понимаешь, – медленно сказал он. – Это и есть прямой ответ. «Она укажет путь» – это не метафора. Это ссылка. На икону. Смоленскую. «Одигитрию». В переводе с греческого – «Путеводительница». Икона, которая указывает направление в Новодевичий монастырь. Он был основан в честь этой иконы, ее там хранили. Понимаешь, мы читали, что Степан Рябушинский помогал с реставрацией иконы «Одигитрии»? Это все взаимосвязано!

Ян моргнул.

– Ну допустим. А при чем тут корова?

Мирон хмыкнул:

– По преданию, это место называли Девичьим полем. Там, где теперь монастырь, девушки в старину пасли коров. Пастбище. Отсюда и символ, и намек. Ты не просто так увидел ее.

Ян посмотрел на него и вдруг усмехнулся:

– Еще утром я бы сказал, что ты сошел с ума, а сейчас у меня только один ответ: «Погнали».

Уже на выходе он вдруг резко остановился, хлопнул себя по лбу так, что звук отозвался по пустому коридору, и недовольно пробормотал:

– Черт, я забыл рюкзак.

Мирон, не сбавляя шага, только закатил глаза, словно это было самым естественным подтверждением его слов о «вечной невнимательности Яна».

– Не удивительно, – протянул он с издевкой.

Ян метнул в его сторону острый взгляд, но воздержался от ответа. Слова тут были лишними: он уже решил для себя, что в скором времени докажет, что способен быть первым, что способен находить решения не хуже, чем этот книжный зануда, и даже лучше. Пусть весь мир узнает, что он, Ян, может вести за собой, а не просто плестись позади.

Мальчик вернулся в дом; шаги его гулко отдавались в тишине, словно стены смеялись над его забывчивостью. Рюкзак лежал там же, где он его оставил, у подножия лестницы. Ян резко нагнулся, схватил его, но вдруг замер, потянул молнию и достал из бокового кармана ручку и потрепанную тетрадь. Быстро вырвал листок, прижал его к ступеньке и на колене нацарапал несколько слов:

«Ушли в Новодевичий монастырь».

Буквы вышли неровные, с нажимом. Ян свернул листок, положил прямо на первую ступеньку, экскурсовод точно заметит.

Закинул рюкзак за плечи, подтянул лямки и с мрачным удовлетворением шагнул обратно к двери. Мирон уже ждал его у выхода, глядя в сторону, словно не желая показывать, что устал ждать. Ян, проходя мимо, буркнул низко, сдержанно, почти сквозь зубы:

– Пошли.

И они сорвались с места, бросив последний взгляд на витраж – теперь уже не просто красивую стеклянную картину, а зашифрованную карту, говорящую на языке символов и намеков.

Глава 15

В вагоне метро было тихо, насколько это возможно среди шороха колес, приглушенного гудения и неразборчивых объявлений. Мирон и Ян сидели бок о бок, но не слишком близко, оставляя пространство для мыслей. Ян долго смотрел вперед, на собственное отражение в затемненном стекле, и чувствовал, как злость, жгучая и острая, постепенно отступает, выветривается вместе с гулким воздухом тоннеля. Он поймал себя на том, что больше не хочет сжимать кулаки, не хочет спорить ради самого спора, и это ощущение удивило его самого. Вместо тяжелой досады внутри появилась тихая решимость поговорить.

– Слушай, я хотел тебя спросить... – Ян говорил негромко, почти шепотом. – Зачем ты вообще в это все ввязался?

Мирон, не сразу ответив, перевел взгляд с бегущих за окном вагона теней на Яна.

– А ты?

Ян усмехнулся, посмотрел на кроссовки, потертые и чуть запыленные, и заговорил, хотя ему давалось признание очень тяжело:

– Все началось с того, что отец сказал: если не исправлю оценки, то летом Алтая не видать. А я так загорелся! Они этим летом с мамой ездили в санаторий и столько потом всего интересного рассказывали. Ну, вот он мне и выдал ультиматум. Я подумал: лучший способ и самый надежный – это сидеть рядом с отличницей Мариной. Сначала просто рядом, потом за ней увязался в Третьяковке, интересно стало, куда это вы с Полиной собрались. И не прогадал. Бабушка твоя – вообще огонь! И мастерская у нее такая... Зачетная.

Он улыбнулся, вспоминая.

– Когда вы снова куда-то втроем пошли, я понял, что, если пойду домой, потеряю что-то важное. Не прогадал.

– Дед Марины тоже огонь оказался? – с усмешкой уточнил Мирон, пытаясь разрядить атмосферу.

– А то! С таким прокурором хоть в разведку, хоть в музейный сговор. Ну и закрутилось. Сначала просто интерес, потом – загадки. Бессмертная Таисия, которая вовсе и не Таисия, а проклятая сестра предпринимателя Степана Рябушинского. Потом – кольцо, квесты, проклятия, подсказки. Слушай, все это реально круче любого сериала. Хотя, конечно, зря эта Евфимия наших девчонок уволокла. Мы бы и так помогли. Интерес ведь, знаешь ли, тоже хороший мотиватор. И вообще, я уверен – она с ними ничего плохого не сделает. Устала она просто. Устала жить сто лет и все ждать.

Мирон кивнул, глядя в окно, где тоннель вдруг сменился короткой вспышкой света станции.

– Это да...

– Ну так, – Ян наклонился ближе, – а ты? Зачем ввязался?

Мирон на секунду замолчал.

– Сначала... – начал он тихо, – хотел впечатлить Полинку, вот и показал ей мастерскую бабушки. Я тогда еще думал, что это все просто – музей, зацепки, ну, игра. Потом появилась Марина, дед с этой своей прокурорской логикой, теория про поддельное кольцо. Я решил: ну ладно, поддержу девчонок, пусть поиграют, а потом, сам не заметил, втянулся. Потому что оказалось – это не игра.

Он сделал паузу, потер шею, словно от долгого сидения, и добавил чуть тише:

– Но ты прав насчет последнего. Мы бы помогли и без их заточения. По-человечески. Просто потому, что она – не злодей. Она просто хочет, чтобы это наконец закончилось. И если можем помочь, надо помочь.

Метро въехало в освещенный участок, мимо пронеслись названия станций, люди в полусонном ожидании.

Ян усмехнулся:

– Но все равно мучает один вопрос, да?

Мирон кивнул:

– Кто проклял кольцо? Ведь не сам же камень себя испортил. И не Степан, как мне кажется. Он был не маг, а человек действия, а вот кто и зачем – вот бы знать. Может, старец. Может, кто-то другой. Только бы не столкнуться с ним сейчас. Думаю, ничего хорошего от встречи ждать не стоит.

Вагон дернулся. Оба переглянулись. На табло вспыхнуло: «Спортивная».

Еще несколько минут пешком – и вот они стоят перед воротами. Тут открывался другой мир – тишина и простор. Территория Новодевичьего монастыря раскинулась перед ними, окруженная высокими крепостными стенами с башнями. Эти башни, каждая со своим именем – Никольская, Саввинская, Напрудная, Лопухинская, – казались дозорными, которые несли вахту веками. Верхние кирпичи в лучах солнца становились розовато-золотистыми, а изящные детали кирпичной кладки напоминали о том, что за строгостью обороны скрывается архитектурная поэзия.

Слева, за деревьями, виднелась стройная колокольня с золотым куполом, устремленным ввысь. Поодаль – величественный белокаменный Смоленский собор с его округлыми, словно вылепленными из теста куполами, увенчанными крестами. Он словно держал центр всей этой тишины, как сердце монастыря. Облицовка стен белая, с аркадами, окна – в старинных рамах, а вокруг – ухоженные дорожки, клумбы, стройные деревья, создающие ощущение уюта и уединения.

На противоположной стороне блистал красно-белый фасад Преображенской церкви с золоченым куполом. Здание казалось нарядным и праздничным, как коробка с подарком, неожиданно уцелевшая в вихре столетий. Каждый элемент был выдержан в стиле русского барокко: резные наличники, лепнина, фигурные пилястры.

– Нам в храм? Собор? Искать икону? – Ян перебирал вслух возможные шаги, то и дело озираясь, надеясь увидеть невидимую стрелку, указывающую верное направление.

Мирон пожал плечами. Он тоже мысленно прокручивал десятки вариантов, каждый из которых с одинаковой степенью неопределенности. Его взгляд скользил по монастырскому ансамблю, задерживаясь то на оконных проемах с узорными решетками, то на крепостных стенах, то на темнеющем в глубине входе в собор.

– Не знаю, – повторил он, но на этот раз чуть тише, почти шепотом, боясь, что тишина вокруг обидится на его неуверенность.

– Что? – переспросил Ян, нахмурившись.

– Я не знаю. Я уверен, что разгадка здесь, на этой территории, в этих стенах. Но где именно, не могу понять. То ли это икона, то ли само помещение, то ли направление... – Мирон помедлил. – Мы подошли к краю карты, а дальше только пустота и надпись «здесь уж сами как-то».

Ян, не скрывая досады, обвел глазами монастырский двор. В солнечном свете все выглядело слишком безмятежно, почти празднично, словно времени в запасе у них – целая вечность. Но они-то знали: стрелки на карманных часах неумолимы.

– То есть, – сказал Ян, выдохнув, – либо тебе срочно нужно озарение, либо мы тут застрянем надолго. А если учесть, что наших девчонок держат неизвестно где и Евфимия может оказаться не такой доброй, как мы думаем, да еще может быть замешан какой-то проклинающий старец, нам явно лучше не задерживаться.

Ян присел на лавочку у подножия Преображенской церкви, положил локти на колени и уставился на мостовую. Крошечные цветы пробивались между плит, и ему вдруг стало обидно, что цветы справляются с задачами быстрее, чем они.

– Может, на кладбище пойдем? – неожиданно предложил Ян, вскинув голову. – Все самое мистичное, страшное и интригующее всегда там. Ну, по крайней мере в фильмах.

Мирон тяжело вздохнул и закатил глаза, но не с раздражением, а с тем самым видом, с каким старший брат смотрит на младшего, предлагающего пойти ночью в подвал ради адреналина.

– Скажешь тоже... Кладбище. Это, конечно, звучит драматично, но не вариант.

– Почему это? – не отставал Ян. – Оно же старое, может, там что-то осталось, какие-нибудь символы или даже зацепки.

Мирон покачал головой:

– Потому что в тысяча девятьсот тридцатые сносили целые участки, убирали надгробия, переносили могилы, срывали плиты.

Ян закрыл глаза и с силой провел ладонью по лицу.

– Ох уж эти тридцатые...

– И не говори, – согласился Мирон. – Но есть и хорошая новость. Совсем недавно, во время одной из реконструкций, археологи нашли на территории монастыря десятки надгробных плит. Настоящих. Семнадцатого – девятнадцатого века. Их извлекли аккуратно, расчистили, и теперь они выставлены... – он сделал паузу, – в лапидарии.

– Где?! – Ян распахнул глаза, словно Мирон назвал секретный пароль от портала. – В чем?! Что это вообще за слово? Оно звучит так, будто его выдрали из какого-то старинного заклинания!

Мирон хмыкнул, но пояснил с серьезностью лектора:

– Лапидарий – это выставка каменных артефактов. Плиты, фрагменты надписей, скульптуры, иногда обломки храмов или зданий. Все, что нашли во время раскопок, выставляют как бы под открытым небом или в специально отведенном месте. Это не просто музей, это своего рода кладбище смысла. Все, что осталось от былого.

Ян покачал головой:

– Ну класс, че. Проще, значит, нельзя было назвать? Типа «камешковая», «надгробие-холл» или «музей былой грусти»?

Мирон засмеялся.

Ян махнул рукой и буркнул:

– Ну вот, значит, веди меня к этому... как там его... лапиндарий. Каменные надгробия в одном месте рассматривать все же легче, чем таскаться по всему кладбищу.

Мирон фыркнул и поправил:

– Ла-пи-да-рий. Без «н». И между прочим, он тут совсем недалеко.

Ян медленно кивнул, и они вместе направились по выложенной плитами дорожке – мимо собора с его прохладной тенью. Солнце все еще играло бликами на оконных стеклах монастырских построек, а настроение у ребят поднималось. Ведь они думали, что уже подходят близко к разгадке, и отгоняли мысль, что им придется встретиться с тем, кто проклял кольцо Рябушинских.

Глава 16

Евфимия стояла у двери, нервно поглаживая запястье, и с виноватой улыбкой заговорила:

– Простите меня, пожалуйста. Я просто не знала, как поторопить ваших друзей. А угрозы... ну, они, как показывает опыт, действуют быстро.

Полина буркнула, не поднимая глаз:

– Просьбы тоже, между прочим, работают. Иногда даже лучше.

– Я боялась, что, если все расскажу сразу, вы мне не поверите... – тихо, почти извиняющимся тоном ответила Евфимия, – как тогда, возле Оружейной палаты. Помните? Вы смотрели на меня как на ужасную актрису.

Марина кивнула:

– Не поверили. Но нам и самим все это было интересно – и история, и кольцо, и вы.

Евфимия отвела взгляд.

– Еще раз простите, – сказала она. – В знак примирения... я приглашаю вас к столу. Николай заказал пиццу. Настоящую. Думаю, вам понравится. Хотя... я ее не пробовала, – усмехнулась она грустно.

Девочки переглянулись. Взгляд у Марины был настороженный, у Полины – скорее ироничный, но обе уже чувствовали: страх отступал, уступая место желанию поесть.

– Не волнуйтесь, – добавила Евфимия, чуть подняв руки, как бы сдаваясь. – Это безопасно. Я ничего не собираюсь с вами делать. Да, честно говоря, и не собиралась.

– Надеюсь, – тихо ответила Полина, позволяя себе выдохнуть с облегчением.

В гостиной на столе дымились две коробки пиццы: одна с тонким слоем зелени и кусочками моцареллы, другая с томатами, шампиньонами и ветчиной. Рядом стояли бутылки с соком и стаканы. Все это выглядело неуместно. В интерьерах гостиной должен был быть сервирован по всем правилам стол, а вокруг сидели бы члены семьи Рябушинских.

Марина аккуратно села, Полина уселась сразу, но заглянула в коробку с подозрением.

– Хм. На вид съедобно, – хмыкнула она. – Не похоже на еду, за которой следит проклятие.

– Я давно не сидела за этим столом, – сказала Евфимия, садясь напротив. – Смысла не было.

– А с Николаем за компанию? – осторожно спросила Марина.

– Он предпочитает не есть при мне. Не хочет напоминать, что я не могу.

– А кто он? – спросила Марина и тут же осеклась: – Простите.

Евфимия улыбнулась:

– Все в порядке. Он потомок управляющего Степана. Он был предан нам и решил, что долг его семьи быть рядом со мной и оберегать меня.

Полина взяла кусок пиццы и с жадностью откусила. Марина не отставала, но после первого куска подняла глаза:

– А можно вас спросить?

Евфимия кивнула.

– Вам... не страшно? Ну, быть здесь. Одной. Столько лет.

– Страшно, – просто ответила та.

Евфимия чуть ссутулилась.

– Страшно было вначале, – тихо проговорила она, глядя куда-то за окна. – Не знать о судьбе своих сестер и братьев, представлять, как их уводили чекисты, но все равно надеяться, что им удалось сбежать. Было не по себе остаться одной, когда все, что тебя держало, рушится. Страшно было оттого, что я не знала, где кольцо, что не смогу снять проклятие и так и останусь здесь – жить в вечности без вкуса жизни.

Она сделала паузу, и Марина услышала, как где-то в доме едва слышно скрипнула доска.

– Но потом, – продолжила Евфимия, – страх уходил. Оставалось беспокойство, потом тоска, а после просто грусть. Такая, знаете, как от затянувшейся осени. Серо, влажно, холодно... но привычно.

Полина молча потянулась за вторым куском пиццы, не отрывая взгляда от женщины.

– Благодаря Горькому мне было чем заняться, – с неожиданной теплотой в голосе добавила Евфимия. – Когда он жил здесь, его библиотека была моей отдушиной. Я читала все подряд. Иногда, когда совсем было плохо, я открывала первую попавшуюся книгу и просто следила глазами за словами, даже не вникая, лишь бы что-то текло сквозь сознание. Я все надеялась: вот-вот, еще чуть-чуть... еще немного – и проклятие спадет. И я смогу... путешествовать, много есть, спать или плакать, если захочу.

Полина посмотрела на нее с сочувствием:

– Я очень надеюсь, что ребята вам помогут.

– И я, – мягко улыбнулась Евфимия. – Мы и сами им поможем. Николай сказал, что если мы будем вместе, то быстрее дойдем до конца. Я слышала, что Мирон с Яном поехали в Новодевичий. Мы к ним присоединимся. Так что... собирайтесь, девочки.

Она выпрямилась, и было видно, что в ней вновь проснулась та самая уверенная Евфимия Рябушинская, а не проклятая бессмертная без вкуса жизни.

Глава 17

Под сенью старых деревьев, где солнечные пятна играли на потрескавшемся камне, Мирон с Яном стояли в самом сердце лапидария. Полуразрушенные надгробия с исчезающими буквами, мраморные гирлянды, некогда украшавшие усыпальницы, колонны, утратившие величие, и куски барельефов, в которых все еще угадывались крылья ангелов, лучи солнца или венки из лавра, окружали школьников со всех сторон. Все это лежало на деревянных поддонах или прямо на земле, как рассыпавшийся алфавит истории, которую они тщетно пытались прочесть.

Ян провел пальцем по неровной поверхности каменного блока, на котором едва угадывалась растрескавшаяся розетка, словно застывшее солнце.

– Мы уже все осмотрели, – произнес он устало. – Эти камни, конечно, интересны, вон посмотри: здесь какой-то герб, а тут, кажется, солнце... Но, если честно, – ничего. Ни зацепки, ни ключа. Может, твоя догадка была ошибкой?

Мирон опустил взгляд:

– Теперь думаю, что да... Хотя ведь это было логично. – Он выпрямился и развел руками. – Старые надгробия, символы, загадка – все указывало сюда.

– Даже логика иногда дает сбой. – Ян пожал плечами и посмотрел на товарища с мягкой улыбкой.

Мирон тяжело вздохнул, а потом вытянул руку вперед и сказал:

– Смотри!

По выложенной плиткой тропинке к ним шли трое: Марина, Полина и между ними – Евфимия.

Ян подскочил к ним первым, словно проснулся:

– Что вы тут делаете?

Евфимия кротко улыбнулась.

– Осознала свой глупый поступок, – сказала она. – И решила, что работать командой все-таки лучше.

– Верное решение. – Ян кивнул. В его голосе не было укора, только облегчение.

Они подошли к Мирону, и Полина, оглядываясь на нагромождение камней, спросила:

– А вы что, что-то ищете среди этих... надгробий?

– Осмотрели все, что смогли, – пожал плечами Мирон. – Но ничего, что бы нам помогло. Лапидарий – это, конечно, кладезь прошлого, но...

– А почему вы решили, что ключ к разгадке может быть именно здесь? – Марина провела рукой по гладкой, теплой поверхности плиты, на которой угадывались полустертые слова.

– Искали загадку прошлого в старом камне, – тихо сказал Мирон. – Все слишком очевидно.

Полина усмехнулась:

– Очевидно настолько, что почти нелепо. Я думала, вы будете бродить по кладбищу.

– Я тоже это предлагал, – подал голос Ян. – Но Мирон сказал, что там все порушено.

Марина на мгновение задумалась.

– А ведь здесь есть еще и подземный ход, – заметила она, оглядываясь на мощные стены монастыря. – Родители как-то рассказывали: Новодевичий был соединен с ситцевой мануфактурой Гюбнера в Хамовниках. Им самим хотелось его исследовать.

Мирон вздохнул и машинально поправил очки.

– Да, я слышал... Только этот ход завален, и, если честно, я не понимаю, как Рябушинский связан с Гюбнером.

Евфимия подняла брови, как будто ждала именно этого вопроса.

– Очень просто. Товарищество ситцевой мануфактуры Альберта Гюбнера владело одной из крупнейших фабрик в империи. А наша семья тоже занималась текстилем. У Степана с ним было немало общих дел.

Мирон удивленно почесал затылок:

– Не знал.

Ян хлопнул его по плечу:

– Зато теперь знаешь.

– И где будем его искать? – спросил Ян, глядя то на Евфимию, то на Мирона, то на девушек. Но вместо ответа – только растерянные лица и неловкая тишина. Никто не знал.

– И что будем делать? – повторил он чуть громче. Но и теперь все молчали.

– Как и раньше, просто... искать? – спросил он в третий раз, почти обреченно, разведя руками.

– Да, – кивнул Мирон. – Искать. И, наверное, лучше разделиться. Так охватим больше.

Они молча разошлись в разные стороны. Ни слов, ни указаний – каждый просто интуитивно чувствовал, где должен быть. Мирон остался возле лапидария: каменные плиты, лежащие под открытым небом, тянули его как магнитом. Он водил пальцами по выбитым надписям, отыскивая среди потертых букв что-то, что могло быть зацепкой. Взгляд его метался между трещинами, выбоинами, клеймами, словно он не просто читал камень, а слушал, как он дышит.

Полина и Марина двинулись вдоль старой стены. Каменная кладка выглядела монолитной, но девочки с упорством исследовательниц заглядывали в каждую щель, нащупывали углубления, пытались рассмотреть детали. Им казалось, что где-то среди выступающих кирпичей должна быть та самая кнопка, рычаг, механизм или даже просто дверца. Они обходили кусты, заглядывали в траву, проверяли, не прячется ли где-то под слоем земли ржавое кольцо, которое потянет за собой решетку или ступеньку.

Евфимия между тем медленно направилась к часовне, что пряталась в зелени, чуть в стороне от основной дороги. Маленькая, изящная, с позолоченным куполом. Легкий налет времени лишь подчеркивал ее красоту: резьба по камню, кружевной заборчик, окна с мелкой решеткой. Евфимия на секунду остановилась у двери, провела рукой по арке.

А Ян... Ян не выдержал. Его всегда раздражали долгие поиски, особенно когда все разбегались в разных направлениях, как муравьи. Он прошелся вдоль стены, потом вдоль здания, оглядел фундамент, заглянул под лестницу, обернулся, снова вернулся к воротам. У него уже начинало сжиматься в груди от ощущения, что время уходит, а они просто буксуют. И вдруг... он резко остановился. Медленно поднял голову.

Перед ним возвышалась колокольня: стройная, словно вытянутая вверх ступенчатая свеча, расписанная теплым терракотовым и обрамленная белыми резными наличниками. Ее этажи будто наложены друг на друга – каждый чуть меньше предыдущего, каждый с арками, колоннами и декоративными поясами.

Ян подошел ближе. Галерея первого яруса встретила прохладой и полумраком. Деревянные двери оказались приоткрыты, он толкнул их и шагнул внутрь.

Внутри было неожиданно просторно. Мальчик медленно прошел по периметру, ощупывая неровности стен. Здесь не было ничего явно подозрительного. Ян вышел, чувствуя разочарование. Колокольня, такая внушительная и загадочная снаружи, оказалась внутри просто старым пустым корпусом.

Но, обходя ее по кругу, замедлил шаг: взгляд зацепился за узорчатую каменную плиту у основания одной из колонн. Она выглядела чуть иначе, чем остальные, – едва заметно просела, словно под ней было что-то полое. Он наклонился и провел рукой по поверхности. Камень оказался холодным, но в одном месте – у самого края – под пальцами нащупывался срез, чуть вогнутый.

Ян нажал.

Сначала – ничего. Потом где-то внутри колонны щелкнуло, и с противоположной стороны, у подножия небольшой часовни, почти бесшумно сдвинулся тяжелый каменный блок, открывая прямоугольный вход в землю. Из проема потянуло влажным воздухом.

Подросток застыл. Он посмотрел на колокольню, потом – на приоткрытый вход под часовней.

Он стоял на краю темного провала, и в тот миг ему казалось, что все внутри него переместилось в область груди. Каждое биение сердца отзывалось в висках тяжелым гулом, кровь бежала по жилам стремительно, обжигающе горячо, и Ян ощущал ее как силу, готовую прорваться наружу. Ладони повлажнели, пальцы скользили по холодному камню, и это чувство липкой влажности раздражало и возбуждало одновременно, словно само тело не знало, как отреагировать на внезапный прилив адреналина.

Перед ним была лестница, уходящая вниз в чужой, мрачный мир, сложенная из узких каменных ступеней, которые поблескивали в полутьме, словно их покрывала тонкая пленка ледяной влаги. Ян сделал глубокий вдох, и легкие заполнились этой влажной тяжестью. Не давая себе времени ни на сомнения, ни на размышления, он шагнул вниз, и каждый шаг по холодной ступени отзывался в теле не просто эхом, а заклинанием, и в этом гулком отзвуке звучала одна и та же мысль: «Ты первый. Ты первый. Ты первый». И эти слова наполняли Яна такой сладкой гордостью, какой он никогда прежде не испытывал. Наконец-то не Мирон со своими вечными цитатами и умным видом, не Полина со своим умением находить мелочи там, где он их не замечал, и не Марина с ее спокойной рассудительностью. Нет. Сейчас все было иначе, и впервые именно он, Ян, оказался впереди всех. Это он сделал шаг туда, куда никто другой не решился, это он нашел то, что могло оказаться главным.

В его воображении уже мелькали картины: друзья смотрят на него широко раскрытыми глазами и даже Мирон, у которого всегда находилось готовое объяснение всему на свете, вынужден скривиться и, может быть, нехотя, но все же признать его правоту. Марина, конечно, улыбнется и скажет короткое, но значимое «молодец», и эта улыбка для Яна будет дороже любых слов. Даже Полина удивится, и он увидит это в ее взгляде.

Ян спустился на несколько ступеней, прислушиваясь к странным звукам: то ли капли падали с потолка, то ли где-то глубже шевельнулся воздух. Ян хотел уже шагнуть дальше, но тут сверху раздался крик. Голос был резкий.

– Ян! – Это был Мирон.

Звук ножом полоснул по сознанию. Ликование вмиг превратилось в злость. Мирон! Конечно же, он. Опять с криками, опять с громким своим «я все знаю». Ян почти видел, как тот стоит наверху, привлекая внимание, разрушая то, что только-только начинало принадлежать только ему одному.

Внутри вспыхнуло желание выскочить обратно и сцепиться с ним прямо там, у входа, доказать силой то, что хотел доказать делом. Хотелось заставить замолчать, чтобы никто не отвлекал, не мешал, не крал этот миг.

Мирон стоял на краю проема, глядя вниз, и его лицо было неподвижным, но в глазах светилось напряжение, словно он пытался просчитать все последствия этого открытия. Когда Ян поднялся, отдуваясь и сжимая кулаки так, что ногти врезались в ладонь, Мирон спокойно спросил, чуть прищурившись:

– Ты нашел подземный ход?

Ян гордо вскинул голову и произнес с заносчивым вызовом:

– Да. Это нашел я!

На мгновение повисла пауза, и Ян ощутил, как в груди разливается тепло торжества, но тут же услышал спокойный ответ Мирона:

– Надо позвать остальных.

Он уже набрал в грудь воздуха, собираясь крикнуть, но Ян резко вскинул руку и преградил ему дорогу:

– Я сам!

В голосе звучала почти мольба, спрятанная под маской уверенности. Ян чувствовал, как страх и злость переплетаются в нем, потому что больше всего на свете он боялся, что его победу присвоят, что все подумают: конечно, это Мирон нашел, кто же еще, ведь отличник и всезнайка, а не двоечник Ян. Иногда Ян чувствовал, что может нормально общаться с Мироном, но сейчас злость снова накатывала и разрывала все тонкие нити.

Он бросился бежать по каменным дорожкам монастырского двора, и сердце в груди колотилось часто и громко, как малый колокол, ударяющий в набат. Ян выкрикивал имена, и его голос раскатывался по стенам:

– Полина! Марина! Евфимия! Нашел! Быстрее!

Сначала отвечала только вязкая тишина, но вскоре со стороны казначейских палат показалась Полина. Она прищурилась, поправляя волосы, и с иронией бросила:

– Ты чего кричишь, будто на кладбище мертвецы поднялись?

– Почти, – выдохнул Ян, хватая ее за рукав так крепко, что она поморщилась. – Там. Тайный проход. Он настоящий.

Из-за Лопухинских палат вышли Марина и Евфимия.

– Где именно? – спросила Полина уже серьезнее, когда они сошлись.

– За колокольней. – Ян нетерпеливо махнул рукой, показывая направление. – Пошли, покажу. Это... это надо видеть.

Ян снова сорвался с места, и за ним потянулась вся компания. Их шаги гулко отдавались в тишине монастырского двора, пока они обходили башню. Наконец Ян остановился, и все замерли вместе с ним: у подножья колокольни зиял темный прямоугольный проем, словно сама земля раскрыла пасть. Каменная лестница вела вниз в густую тьму, и из нее веяло сыростью и прохладой, а воздух был пропитан запахом старого погреба и влажного камня.

– Это ты открыл? – спросила Марина, и в ее голосе впервые прозвучало неподдельное изумление.

– Да, – гордо кивнул Ян, едва переводя дыхание. – У основания колонны была плитка с узором. Один угол вогнутый. Я нажал. Сработало.

Мирон подошел к проему, присел, провел ладонью по краю прохода. Потом медленно выпрямился и прошептал:

– Это действительно он. А говорили, обрушен... Но механизм цел. Значит, кто-то следил за ним... или кто-то пользовался.

Мирон включил фонарик на телефоне, луч скользнул по ступеням вниз. Камень был грубый, серый, местами покрыт мхом.

– Что, спускаемся? – спросил Ян, не скрывая волнения.

Мирон стоял, уже поставив ногу на первую ступень, и, кажется, даже затаил дыхание. Ему не терпелось, не в том смысле, чтобы скорее найти сокровища или доказать свою смелость, а просто потому, что было невозможно не шагнуть в это странное пространство, полное тайны. Евфимия задержалась на секунду. Она прикрыла глаза, почти незаметно, будто моргнула чуть дольше обычного, но губы при этом тихо зашевелились. Никто ее слов не услышал, но вслух она произнесла:

– Будьте очень осторожны!

Мирон шел, касаясь шершавых стен рукой, и его силуэт уже растворялся в темноте. Первой за ним ступила вниз Евфимия. Платье ее едва шелестнуло о каменную стену, каблуки касались ступеней так легко, что она казалась неуловимой тенью, соскользнувшей во мрак. За ней осторожно пошли Марина и Полина: они не обменялись словами, но их быстрый взгляд друг на друга выдал тревогу сильнее, чем любое признание.

Ян задержался. Он обернулся, сунул руку в карман и вытащил обломок мела. Торопливо, почти царапая, он начертил на каменной кладке стрелку, указывающую вниз, – простой знак, но такой, что можно было понять без слов: «мы ушли сюда». И Ян знал, что тот, для кого он предназначался, поймет все и обязательно придет.

Лишь после этого Ян глубоко вздохнул, спрятал мел обратно и шагнул в проход. Когда его силуэт исчез в глубине, воздух у входа дрогнул, словно сделал сиплый, тяжелый вдох, и массивная плита с неохотным скрежетом поползла на место, медленно и неумолимо отрезая их от всего, что осталось снаружи.

Спуск был резкий, узкий и к тому же настолько крутой, что приходилось сдерживать шаг, почти сползая, стараясь не задеть впереди идущего. Стены с обеих сторон сужались на каждом метре. Свет фонариков телефонов – слабый, тусклый, местами пляшущий от дрожащих рук – выхватывал кирпичную кладку, старую, местами почерневшую, местами почти белесую от времени и сырости.

Наконец ступени закончились. Впереди открылся длинный, уходящий в полумрак тоннель. Потолок – низкий, в виде арки, обложенной кирпичом, – был весь в потеках, с извилистыми коричневыми жилками, по которым, казалось, ползали змеи. Кирпич местами выложен удивительно ровно, а где-то наоборот: все было перекошено, с трещинами, с облупленными кусками.

Влага сочилась повсюду. Она стекала по стенам тонкими, едва видимыми ручейками, собиралась в углублениях пола, медленно впитываясь в землю. Пахло как в погребе: плесенью, камнем, старыми корнями и чем-то почти болотным. Пол был неровным, местами земляным, с крупным щебнем, местами осыпавшимся, с провалами и заколоченными досками, которые подозрительно пружинили под ногами.

Полина, стараясь не наступать в лужицы, прижалась к Марине плечом и прошептала:

– Жутковато...

Голос ее был негромким, но в нем чувствовался не столько испуг, сколько удивление и напряжение.

– Угу, но красиво, – отозвался Мирон, крутя фонарик и рассматривая кирпичную кладку. – Посмотрите, какая арка. Явно восемнадцатый век. Или даже раньше.

– Спасибо, профессор, – хмыкнул Ян. – Главное, чтобы тут ничего не обвалилось.

Прошагав вперед еще метров десять по подземному коридору, который скрипел, хлюпал и дышал вместе с ними, они неожиданно остановились у разветвления. Один из ходов резко уходил влево, угол был настолько острым, что казалось, словно тоннель ломается, как кость, и прячет за собой нечто. Второй путь вел прямо, но чем дальше уходил в темноту, тем больше сужался. Кирпичная кладка справа выглядела куда более неровной, а где-то и вовсе разрушенной, местами из нее торчали ржавые железные стержни, и было совершенно неясно, можно ли пройти по этому направлению, не зацепившись и не обрушив чего-нибудь на себя.

– Куда теперь? – Ян хмурился и, вытянув шею, заглядывал то в один проход, то в другой. – Разделяться – идея из плохих фильмов. Прямо как в сказке: по левому коридору – смерть, по правому – тоже ничего хорошего, а прямо небось квест с ловушками и табличкой «Вы уверены, что хотите это открыть?».

Полина вздрогнула, хотя и попыталась тут же скрыть это, чуть сжав плечи и шагнув ближе к Евфимии. Мирон сосредоточенно приблизился к развилке и осмотрел оба прохода: ничто не выдавало ни один из них как более безопасный или более логичный. Все было одинаково: старо, сыро, жутко.

И вдруг – звук. Совсем слабый, почти неуловимый, такой, который в нормальной обстановке никто бы и не заметил. Но здесь, в этой вычищенной от посторонних звуков подземной тишине, он показался почти оглушительным. Из левого прохода донесся легкий шорох. Словно кто-то пошевелился. Или это была вода, капающая с потолка. Или поток воздуха, играющий в щели и щиплющий края паутины.

Полина машинально вцепилась в руку Евфимии. Женщина повернулась к ней и крепко сжала.

– Нам придется выбрать, – прошептала Полина, не отпуская ее руки. – Или... – она запнулась, потому что в голове уже вертелась мысль, которая казалась одновременно и логичной, и пугающей, – или все же разделиться?

На лице Яна тут же появилось выражение, которое в другом месте и при других обстоятельствах он бы сопроводил чем-нибудь вроде: «Ты с ума сошла?», но здесь промолчал. Марина же, до этого молча стоявшая чуть в стороне, не выдержала и заговорила:

– Мы не знаем, куда ведет ни один из путей. Но если мы не решим, то так и будем стоять здесь до утра. Или до обрушения.

– Тогда, может, кину монетку? – хмуро пошутил Мирон, доставая из кармана что-то, что могло сойти за монету. – Орел – направо, решка – налево?

– А если монетка скажет идти назад? – пробормотал Ян, почесав затылок. – Лично я не хочу возвращаться.

– Предлагаю идти по правой стороне, если будет тупик – вернемся и пойдем по левой, хотя она выглядит очень ненадежно.

Глава 18

– Звучит убедительно, – усмехнулась Марина и первой шагнула вперед, подсвечивая себе под ноги.

Остальные молча двинулись за ней, почти вплотную. Ян остановился, достал из кармана обломок мела и быстро начертил на стене стрелку – белый знак, яркий на фоне черной сырости. Сделав шаг вперед, он задержался, бросив взгляд на свой след, и только тогда пошел дальше с каким-то странным облегчением, что скоро все узнают, что победитель – он, а не Мирон.

Тоннель капризно менялся на каждом шагу: то неожиданно расширялся, позволяя идти в полный рост, то вновь сужался, заставляя пригибаться и идти боком, касаясь руками шершавых, местами осыпающихся стен. Потолок плавно переходил в арку, обшитую кирпичами, некоторые из которых держались только на честном слове. Пол был неровным, под ногами то и дело скрипели осколки кладки, хрустела крошка, попадались треснувшие плитки, проломы, даже железные обломки. Воздух постепенно становился тише, вязче.

И вдруг коридор резко закончился. Не плавным расширением, не скромным арочным входом, а рывком, будто все вокруг резко вздохнуло и их буквально вытолкнуло в новое пространство.

Перед ними был зал – просторный, гулкий, величественный в своей подземной немоте. Потолок уходил вверх на несколько метров, растворяясь в темноте, которую не могли рассеять даже их фонарики. Свет, выхваченный лучами, ложился пятнами на кирпичную кладку.

Пол под ногами был почти ровным, если не считать тонкой паутинки трещин: где-то они соединялись, уходили под стены, а где-то – вдруг исчезали в пыльной серости.

Вдоль стен, по кругу, в аккуратных нишах, на равных расстояниях друг от друга стояли рычаги. Они были высокими и сделанными из темного, почерневшего от времени металла. Ручки были изогнуты, украшены коваными спиралями и завитками. Рядом с каждым рычагом – небольшая каменная плита, чуть утопленная в пол.

– Ого, – выдохнула Полина, озираясь и невольно вжимая голову в плечи. – Это... Это же прямо как в компьютерной игре. Или, что хуже, в реальности. Ловушки. Коды. Испытания.

– Очень надеюсь, что речь все же о первом, – отозвался Мирон. Он медленно обходил зал по периметру, держа фонарик перед собой как меч и внимательно всматриваясь в каждую щель.

Ян шагнул к ближайшему рычагу, обхватил кованую рукоятку и потянул ее вниз. Металл заскрипел, как старик, пробужденный после столетнего сна, и зал замер, затаил дыхание. На одно жуткое мгновение тишина стала абсолютно плотной, такой, что можно было потрогать ее пальцами.

– Ян! – закричала Марина, в один прыжок оказавшись рядом. Она с силой толкнула его в сторону. Одноклассник, не ожидая ни крика, ни нападения, потерял равновесие и рухнул на пол.

Тишину прервал звон. Резкий, пронзительный, как удар колокола в замкнутом пространстве. И в ту же секунду с потолка, прямо над тем местом, где только что стоял Ян, с грохотом сорвалось нечто. В воздухе засвистело. Настоящее кованое массивное копье, со стальным жалом. Оно пронеслось через весь зал и вонзилось в пол.

– Я... я просто... – пробормотал Ян, глядя на вибрирующее в полу копье.

– Не трогай больше ничего, – резко сказал Мирон, поднимая его на ноги. – Здесь ловушки. И они работают.

– Отлично, – пробурчала Полина. – А теперь что? Все рычаги на месте. Какой из них правильный?

Они стояли в напряжении. Лучи фонариков скользили по рычагам, по кирпичным стенам, по следам на полу.

– Евфимия, – тихо сказал Мирон. – Пожалуйста, вспомните хоть что-то, что могло бы помочь. Любимые числа брата? Может, детская считалка? Все что угодно.

Евфимия сделала шаг вперед, и ее тень легла на кирпичную кладку.

– Не знаю, поможет ли это, – медленно произнесла она, глядя на рычаги. – Но у брата была лестовка.

– Что это? – спросила Полина.

– Старообрядческие четки, – кивнула Евфимия. – Только не просто для молитвы, а символическая модель пути. Каждый узел, каждая бусина – число, которое сопровождает христианина при жизни и после смерти. Традиционные числа: три, четыре, семь, девять, двенадцать, семнадцать, тридцать три, сорок.

– Значит, один из этих рычагов? – уточнил Ян, но уже без прежнего энтузиазма.

– Или последовательность, – задумчиво добавил Мирон. – Может, это как код. Мы должны нажать рычаги в нужном порядке.

Он прошел вдоль стены, считая вслух:

– Всего их... шестнадцать. Значит, комбинация.

– Тогда начнем. – Марина подошла к третьему рычагу. – Надеюсь, что все получится с первого раза. Под копье больше не хочется.

Евфимия продолжала рассуждать, напряженно хмурясь:

– В лестовке каждое число имеет свое значение. Три – символ Троицы. Четыре – стороны света. Семь – число Добродетелей. Девять – количество ангельских чинов. Двенадцать – апостолы. Семнадцать – количество пророчеств о Христе. Тридцать три – возраст Христа. Сорок – количество дней поста.

– Что, если это испытание? – предположила Полина. – И правильная последовательность – путь от рождения к просветлению?

– Три. Четыре. Семь. Девять. Двенадцать. – Мирон перечислял, прислушиваясь к звучанию чисел. – Они как ступени. Причем из христианства... Рябушинские старообрядцы. – Он поморщился, вспоминая. – Значит, смотреть надо по часовой.

– Получается, нужно дернуть эти рычаги в таком порядке. – Ян показал рукой от арки и вздохнул. – Только аккуратно.

Они встали по углам, каждый у своего рычага. Один за другим – с замиранием сердца нажимали на железные рукояти, начиная с первого левого от входа.

Третий.

Четвертый. Зал дрогнул.

Седьмой. Механизм внутри стены зашевелился.

Девятый. Звук усилился, что-то начало сдвигаться.

Двенадцатый. Лязг. Гул.

И... тишина.

Потом – глубокий скрежет: слева, в стене между нишами, узкая щель, тонкая, как лезвие ножа, потом – чуть шире. Кирпичи двигались с сухим шуршащим звуком.

Когда движение прекратилось, перед ними возникла прямоугольная арка, а за ней – пространство. Воздух внутри был тяжелым, застоявшимся, пахнущим старой древесиной, золой, тканью и сырой кладкой. Потолок, низкий, сводчатый, опирался на балки, потемневшие от времени, местами покрытые сеточкой грибка и обрывками паутины.

Вдоль стен стояли деревянные ящики, по большей части одинаковые: массивные, окованные по углам металлом, с потертыми крышками. Некоторые были промаркированы выжженными клеймами: «1851», «Царск.», «Мануф.», а на одном, ближе к центру, – герб, едва различимый под слоем пыли. Сквозь туманность линий читались буквы: «С. Рябушинский».

– Мы что, нашли тайный склад? – прошептала Марина, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

Мирон шагнул вперед. Он осветил ближайший ящик, поводил фонариком по его граням и кивнул:

– Давайте посмотрим, что внутри.

Мирон подошел к ящику и попытался открыть. Когда крышка поддалась, в лицо пахнуло затхлостью. Внутри, аккуратно уложенная в выцветшую обертку и желтый войлок, лежала небольшая икона. Лик был потемневшим, но удивительно цельным, словно время над ней лишь прошлось пальцами, не решаясь разрушить. Свет фонариков телефонов качнулся, преломившись в позолоте нимба.

– Это... настоящая? – прошептала Марина, словно боясь, что голос может разрушить хрупкость момента.

– Похоже, – тихо сказал Мирон, не отрывая взгляда. – И не одна. Здесь еще что-то.

Он бережно отложил ткань, приподнял икону, обнажив под ней еще несколько обернутых предметов – свертки, старинные книги.

– Кольцо есть? – спросила Евфимия с надеждой.

– Сейчас посмотрим. – Ян уже подступил ко второму ящику. Пыль осыпалась с крышки, когда он ее приподнял.

И вдруг – голос. Глухой, спокойный, с металлической интонацией:

– А теперь я прошу отойти от ящиков.

Ян замер с крышкой в руках. Полина медленно обернулась. Свет от фонарей дрогнул, скользнул по стенам... и выхватил из темноты фигуру.

В центре зала стоял Николай. В его руке был пистолет.

– Николай?.. – Голос Евфимии дрогнул. – Но как... ты... как ты здесь оказался?

Из темноты следом за Николаем вышла еще одна фигура. Ее появление было почти бесшумным, словно она не шла, а сгущалась из воздуха, вытекала из той самой тени, что ползла по стенам. В тусклом свете фонариков казалось, что он не идет, а плывет, – ни скрипа подошв, ни шелеста одежды, только медленное, ледяное приближение. Он ступал уверенно, но неторопливо, как человек, у которого есть все время мира. А затем они увидели лицо: перед ними стоял тот самый экскурсовод из особняка Рябушинских. Только теперь он выглядел иначе: длинное черное пальто со стоячим воротником, шляпа, натянутая на лоб, отбрасывала тень на лицо.

Дети, по какой-то нелепой привычке, вразнобой и почти шепотом поздоровались. Слова вырвались сами:

– Добрый день...

Мужчина кивнул коротко, словно утвердив их право на вежливость, и тут же обратился к Евфимии. Его голос был ровным, но под ним, как под гладью воды, чувствовался лед.

Ян слушал, и в груди у него нарастало нетерпение, почти сладкое ожидание. Вот сейчас, еще чуть-чуть – и мужчина все расскажет. Конечно же, он объяснит все так, что именно Ян окажется прав: не Мирон со своими бесконечными справками и книжными цитатами, а он, Ян, тот, кто догадался, кто нашел, кто первым понял, что вся эта история с бессмертием и кольцом не вымысел, а правда.

Но слова мужчины оказались другими. Они упали холодом, как вода, плеснувшая в лицо в темном подвале:

– Знаете, в чем ваша проблема, Евфимия? В том, что вы очень редко замечаете тех, кто работает рядом с вами. Видите только тех, кто выгоден.

Евфимия покачала головой, словно отмахиваясь от несправедливого упрека:

– Это неправда. Мы всегда знали своих управляющих, уважали. А Степан... он даже имена всех рабочих знал. Мы были вместе как семья.

Экскурсовод усмехнулся, и в этой усмешке было что-то болезненное.

– Да. Именно поэтому мне пришлось потрудиться. Сначала – на приеме. Потом – переодеться старцем и говорить другим голосом. Все это ради одного...

Он бросил взгляд на Николая, и тот чуть опустил пистолет.

– Но зачем все это? – спросил Мирон, нахмурившись. – Что вы хотите? Почему вы вообще здесь?

– По банальной причине. Месть.

У Яна внутри что-то оборвалось. Он моргнул, не сразу поняв, что услышал. «Месть?» – повторилось в голове гулко, как эхо в колоколе. Совсем не то, чего он ждал. Никакой похвалы, никакого признания его догадки – только это короткое слово, тяжелое и жесткое. Ян даже почувствовал, как где-то в груди вспыхнуло раздражение, смешанное с растерянностью: за что? Почему месть? И почему именно теперь, когда все должно было сложиться в его пользу, мир опять повернулся к нему другой стороной?

Он уставился на мужчину со странным выражением – смесью любопытства и уязвленного самолюбия.

Евфимия подняла глаза, ее губы дрогнули:

– Месть? Но за что?

Мирон соединил в голове мозаику и осторожно произнес:

– Вы... вы из-за Рябушинских разорились? Потеряли фабрику?

Экскурсовод фыркнул как человек, которому приписали слишком мелкую обиду.

– Нет, конечно.

Глава 19

Экскурсовод медленно выдохнул, словно собираясь с мыслями, и заговорил уже не с усмешкой, а с какой-то странной тяжестью в голосе:

– Зовите меня дед Андрей, а мое настоящее имя вам не нужно, – тихо сказал он. – Оно ничего вам не даст. Историю же расскажу... В тысяча девятьсот четырнадцатом году экспедиция Рябушинских прибыла в Коми под предлогом геологических изысканий. Официально – уголь, нефть, редкие металлы. Но истинной целью было другое. Золото. И не любое, а то, что веками покоилось в пещерах у реки Умбы, в самом сердце Усть-Цилемского леса. Экспедиция прибыла весной. Шли через болота, по притокам Печоры, добрались до реки Умбы, той самой, где среди лесов, под каменными сводами, лежало золото.

Он провел ладонью в воздухе, рисуя перед ними карту без дорог.

– Легенда гласила, что в древности, когда духи впервые покинули свои пещеры и прошли по лесам, забирая с собой людей, один человек – первый шаман – сумел заключить с ними договор. Он принес им в жертву золото и закопал его в сердце земли, а в обмен духи пообещали не трогать мир живых.

Он поднял глаза, и в них сверкала ненависть:

– Но экспедиция Рябушинских решила, что это все сказки. Они нашли пещеру, а в ней – ящики с золотом. Забрали. Все. А следом за ними ушла и сама жизнь. Сначала умерли животные. Потом иссякли ключи. Затем начали исчезать люди. Словно кто-то медленно и методично выжигал все живое вокруг. И однажды я понял, что остался один. Моя деревня опустела. Последний ребенок исчез в тумане, словно его и не было. Я был молодым шаманом... и тогда поклялся, что их золото не принесет им радости.

Он медленно подошел к Евфимии.

– Я нашел мастера, – повторил он, и голос его стал чуть тише, но тверже. – Старого, одинокого, упрямого. Он не задавал лишних вопросов, лишь глядел на меня с опаской и резал золото, как хлеб. Я сам нанес на кольцо символы: тончайшие, невидимые обычному глазу. Их знание пришло ко мне в одиночестве, в лесу, среди черной воды и ветра. Никто, кроме меня, не знал, что они значат.

Его глаза, тяжелые, глубокие, словно пепел над угасшим костром, смотрели прямо в ее.

– Кольцо было предназначено Степану Рябушинскому. В этом был весь замысел. Я хотел, чтобы его гордыня стала его тюрьмой. Чтобы, когда сапфир потемнеет, началось его бессмертие. Не величие, не сила, а пустая оболочка, не способная есть, пить, чувствовать вкус или запах. Все, к чему бы он прикасался, превращалось бы в пепел: хлеб – в прах, вода – в пыль, деньги – в серый мусор. А главное, где бы он ни был, каждый день ровно в шесть вечера его тело возвращалось бы в особняк. Как бы он ни пытался убежать, снова оказался бы там, в комнатах, в которых все хранило его имя. Он мог бы выйти днем. Но не мог бы остаться вне дома после шести. И каждую ночь – один.

Он выдохнул, словно выпустил наружу глухую обиду.

– Но все пошло не по плану.

Он обошел Евфимию, сомневаясь, говорить ли дальше, но все же продолжил:

– Все пошло не так... из-за тебя, – сказал он тихо, и последние слова прозвучали сдавленно. – Ты первая надела кольцо, и оно сразу потянуло твою силу. Это проклятие так работает: кольцо чувствует тепло живого человека и цепляется. Начинает пить энергию. Сначала чуть-чуть, так, что можно списать на усталость. Но связь уже не оборвать.

Он наклонил голову, взгляд стал тяжелее.

– Вот почему ты потом не могла успокоиться. Ты сама еще не понимала, что происходит, но кольцо уже держало тебя. Ты стала просить его у Степана. Помнишь? Он удивился. Мужское кольцо, а ты просила настойчиво. Не свойственно тебе. Но он уступил. Хотел сделать тебе приятное, думал, что это просто каприз.

Он медленно выдохнул.

– С того момента кольцо признало тебя носителем. И стало тянуть больше. Ты бледнела, слабела, теряла сон, забывала вкус еды... День за днем. Ты не умирала, но и не жила.

Он провел рукой по виску.

– Но когда ты сняла кольцо, все остановилось. Ты не умерла, но и не вернулась полностью. Проклятие удержало тебя – не живую и не мертвую, связанную с кольцом. Вот в чем ужас. Бессмертие здесь не награда. Это ловушка. Ты перестала угасать, но и уйти не можешь. Степан это понимал. Видел, что ты не умираешь... но и не живешь. Ты ходила по дому тихо, чужая, отдаляясь с каждым днем. Для него это было мучением. Намного большим, чем если бы проклятие рухнуло на него самого.

Он снова посмотрел на нее, но теперь взгляд стал более жестким.

– Я боялся. Боялся, что вы быстро поймете, как снять проклятие. Разбейте сапфир, и все закончится. Поэтому я сделал то, что считал необходимым. Я пришел к нему в образе старца, сказал, что это кольцо связано с золотом, которое они нашли в Коми. Сказал, что оно несет тьму и, чтобы защитить тебя, он должен спрятать кольцо подальше. И еще придумал историю про детей, которые смогут отличить подделку от оригинала.

Он замолчал, медленно развел руками.

– Он поверил тому, кого считал посланником. Он думал, что спасает тебя, а на самом деле – обрек.

– Я не понял, – медленно произнес Ян, нахмурившись. – А вам-то сколько лет?

Мирон вдруг резко посмотрел на старика, глаза у него чуть расширились: он, кажется, уже знал ответ, только не хотел его произносить вслух.

– Так вы... вы тоже бессмертный?

Дед Андрей выдохнул устало, но в этом выдохе не было печали, лишь смирение и чуть заметная насмешка над судьбой.

– Увы, – сказал он, пожимая плечами. – Так действует проклятие. Проклявший – проклят сам. Закон духа. Закон баланса. Когда я вложил слова в кольцо, когда начертал знаки, когда звал силу... я не понял, что заплатить придется не только Степану, не только тем, кого он любил. Заплатить должен был и я.

Он сделал шаг в сторону, медленно, с достоинством.

– Да, я бессмертен, и у меня больше нет силы шамана. Но в отличие от нее, – он кивнул в сторону Евфимии, – я могу есть, пить, чувствовать вкус свежего хлеба и аромат чая с таежными травами. И, что самое главное... – он усмехнулся, – могу наслаждаться жизнью.

Он развел руками, приглашая их разделить восторг от открывшегося секрета.

– И мне это понравилось. Не сразу, конечно. Первые десятилетия я проклинал себя, молчал, бродил по северным лесам. Но потом... понял: вечная жизнь – это не наказание, а дар.

Он медленно пошел вдоль стены, не спуская глаз с Евфимии и подростков, словно хищник, который слишком долго наблюдал за своей добычей, чтобы теперь упустить.

– Но если бы вы уничтожили кольцо, все бы кончилось. Для нее, да. Но и для меня тоже. С гибелью кольца закончилась бы и моя жизнь. Поэтому я стал крутиться рядом, следить, искать. Подкупил Николая – умелый парень, без морали, зато с доступом ко всему, что мне было нужно.

Дед Андрей вдруг чуть приподнял подбородок и, словно смакуя каждое слово, добавил:

– Еще мне очень помог ваш друг.

Слово «друг» упало тяжелым камнем в тишину, и ребята почти одновременно выдохнули, не веря услышанному.

– Друг?.. – эхом повторили они, переглянувшись.

Взгляды метнулись от одного лица к другому, и в этих взглядах смешались растерянность, неверие и страх. Никто из них не мог – не хотел – представить, что кто-то рядом предал. Сердце сжималось от самой мысли. Они словно пытались уловить малейший знак в глазах друг друга: дрогнет ли взгляд, вспыхнет ли румянец вины, будет ли хоть намек на предательство. Но все стояли неподвижно, застыв, как фигуры на шахматной доске, и только дыхание выдавалось учащенным. Ян стоял позади, чуть в стороне, и слова деда Андрея словно били прямо в грудь, каждый раз оставляя в ней глубокую вмятину. Внутри все переворачивалось: сердце колотилось, но уже не от гордости или ликования, а от липкого стыда, который поднимался снизу, как тягучая смола, и заполнял все тело.

Дед Андрей криво усмехнулся, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Ваш друг Ян, – сказал он неторопливо, пробуя каждое имя на вкус, – писал мне записки, куда вы отправились. Оставлял следы, такие удобные стрелочки мелом на стенах, чтобы, не дай бог, я не заблудился в этих коридорах. Очень благородно, не правда ли?

Скверное чувство, тяжелое и липкое, накатывало все сильнее. Ян впервые в жизни ощутил себя не просто глупым или неудачником, как бывало раньше, а предателем, пусть даже несправедливо. И эта мысль жгла так сильно, что хотелось исчезнуть, раствориться в каменных стенах, лишь бы никто не видел его лицо.

Мирон вздрогнул, лицо его резко побледнело. Он едва заметно прищурился, губы дрогнули, и в голосе его просквозил яд:

– Ты... предатель...

Он сделал шаг вперед, словно готов был броситься на Яна и вцепиться в него, но в тот же миг Полина, действуя быстрее мысли, схватила его за руку. Ее пальцы вцепились крепко, почти болезненно, и она шепотом, едва слышным, но настойчивым, сказала:

– Потом.

Мирон дернулся, хотел вырваться, но встретил ее взгляд – твердый, спокойный, как камень. И замер. Его грудь вздымалась часто, глаза метались, но он остался на месте.

Дед Андрей же шагнул вперед и медленно, почти театрально обвел помещение руками. Каменные своды, темные арки, узкие проходы – все это словно стало его сценой. Он поднял голову, и голос его прозвучал торжественно, даже торжествующе:

– И вот оно. Сокровище Степана. Все, к чему он шел, все, что скрывал, все, ради чего я терпел, выжидал и смотрел из тени. Я не только бессмертен... – он задержал паузу, и в его глазах блеснула хищная радость, – я теперь и богат.

Его слова гулко отозвались в каменных стенах, а вместе с ними в воздухе разлилось ощущение, что ловушка захлопнулась.

Он засмеялся. Сначала тихо, хрипло, потом громче.

– А теперь, – сказал он, резко обрывая смех, – хватит болтать.

Дед Андрей подошел к Николаю, забрал у него пистолет и сказал:

– Зови остальных.

Николай кивнул, взял фонарь и исчез в проходе. Сам дед Андрей остался стоять напротив Евфимии и подростков, держа оружие наготове. Его лицо вновь стало холодной и сдержанной маской.

Через несколько минут в проход один за другим стали входить незнакомцы – высокие, молчаливые, в одинаково черной одежде. Они двигались уверенно, и ничто вокруг: ни подростки, ни пистолет в руках деда Андрея, не вызывало у них ни удивления, ни тревоги. Они сразу направились к ящикам.

Мирон стоял, сжав кулаки так крепко, что побелели костяшки. Его плечи вздымались в такт дыханию, и он бросал на незнакомцев жесткие прямые взгляды – пытался запомнить лица. В нем чувствовалась сдержанная решимость, как у зверя, готового к прыжку, если будет момент.

Марина шагнула ближе к Полине и коснулась ее плеча. Та вздрогнула, но не отодвинулась. Ян подался вперед, его взгляд был прикован к деду Андрею.

Евфимия стояла неподвижно. В ее глазах читалось разочарование и боль оттого, что цель, к которой она так долго шла, сейчас уходила от нее.

Андрей поднял пистолет, слегка наклонил голову:

– Не вздумайте геройствовать. Все уже решено.

Когда последний из ящиков скрылся в глубине тоннеля, оставив за собой только затихающий гул шагов, дед Андрей опустил пистолет. Он медленно повернулся, обвел взглядом подземный зал, проверяя, ничего ли не забыли, и только потом подошел к рычагам.

Один за другим он возвращал рычаги в исходное положение. Металл скрипел, замки щелкали с глухим упрямым звуком. Стена, где прежде зиял потайной вход, зашевелилась. Кирпичная кладка застонала и начала медленно сдвигаться. Камни снова начали смыкаться, по одному возвращаясь в прежнее положение, как задвигающиеся зубья.

В этот момент Андрей вдруг громко рассмеялся; смех разнесся по подземелью, отражаясь от стен и превращаясь в злую какофонию. Он обернулся к Яну, и в его взгляде мелькнула насмешливая искра.

– Согласись, хорошо я поставил на место Мирона? – сказал он с издевкой. – Теперь он остался в дураках. Прямо так, как ты и хотел.

Слова ударили Яна, как пощечина. В этот момент стена сомкнулась окончательно, кирпичи встали на место, скрыв следы прохода. Дед Андрей отступил на шаг, торжественно улыбнулся, словно только что завершил важный обряд, и, развернувшись, пошел прочь.

Его шаги удалялись – сначала тяжелые, властные, а потом все тише и тише, пока не растворились окончательно в вязкой темноте. Казалось, сама тьма поглотила его, как поглощает все, что осмеливается в нее войти.

За закрывшейся стеной остались только они – четверо подростков и бессмертная, запертые в подземелье, где время перестало существовать, а холодные стены безмолвно напоминали: выхода больше нет.

Глава 20

Мирон оглядел всех:

– В порядке?

Все дружно кивнули. Ноги дрожали, ладони были холодные, но – да. В порядке. Марина с Полиной даже попытался изобразить улыбку, но вышло криво.

Ян тем временем демонстративно хмыкнул, оперся спиной на холодную стену и съехал вниз, усевшись прямо на каменный пол. Он раскинул руки, словно хозяин положения, и, не поднимая глаз, процедил:

– Вот и все. Итог нашего первого дела: сокровища нашли – их унесли, кольцо не нашли, сами сидим в подвале. Ну и классика жанра: скоро телефоны сдохнут, света нет, еды нет. Так что готовьтесь – все, конец эпопеи.

Мирон резко подался вперед, глаза вспыхнули.

– Заткнись уже! – рявкнул он. – Это все из-за тебя! Если бы ты не оставлял свои тупые стрелки, если бы не хотел все время выпендриться, нас бы сюда не загнали!

Ян поднял голову, и в его ухмылке было столько колючей злости, что даже Полина вздрогнула.

– Конечно, конечно, – протянул он. – Это же я выпендриваюсь! Ты не подумал, что из-за того, что ты всегда считаешь себя правым, другие чувствуют плохо? Ведь у нас же всегда отличник Мирон прав, а двоечник Ян все портит. Может, тебе табличку на шею повесить: «главный умник экспедиции»?

– Ты... – Мирон не выдержал и шагнул вперед. Он схватил Яна за воротник и рванул вверх, заставив того оторваться от стенки. Их лица оказались почти вплотную, и дыхание каждого било в лицо другому.

– Отпусти! – Ян толкнул Мирона в грудь. Тот пошатнулся, но не упал. Они сцепились, неловко, но с настоящей злостью.

Камни под ногами гулко отзывались их шагам, а стены отражали каждый толчок, каждый глухой удар, превращая шум в оглушительное эхо. Мирон попытался прижать Яна к стене, но тот вывернулся, заскрежетав плечом по сырому камню, и резко ударил локтем в бок. Мирон охнул, но не отпустил, наоборот, потянул за рукав и дернул его вниз, пытаясь свалить.

Ян споткнулся, но ухватился за противника, и теперь они уже катались по каменному полу, сбивая пыль и мелкие осколки кладки. Мирон наваливался сверху, прижимал коленом, Ян же бился отчаянно, толкал его локтями, пихал в плечо, царапал ногтями и рычал от злости, словно от этого зависела не победа в драке, а жизнь.

– Дурак! – выкрикнул Мирон, с силой тряхнув его за ворот. – Из-за тебя мы здесь!

– Сам дурак! – выкрикнул Ян, ударив его кулаком по плечу, и тут же получил в ответ – Мирон сорвался и врезал коротко, без прицела, но больно.

Марина вскрикнула, прикрыв рот руками. Евфимия шагнула вперед, пытаясь схватить их за плечи, но те, увязшие в слепой ярости, почти не замечали ее. Ян снова дернулся, приподнял Мирона и толкнул в стену, и тот ударился спиной о выступ кирпича, громко зашипев от боли. В ответ он рванулся и повалил Яна обратно на каменный пол.

Они катались, цепляясь друг за друга, и с каждой секундой удары становились все сильнее, хоть и беспорядочнее. Ян пытался дотянуться кулаком до лица, но Мирон заслонялся, а сам бил то по плечу, то по боку. Дыхание у обоих сорвалось на хрип, руки дрожали от напряжения, но никто не хотел сдаваться.

И только когда Марина с силой ударила ладонью по стене и закричала: «Хватит!» – Ян и Мирон замерли, тяжело дыша, все еще вцепившись друг в друга, и в их глазах на миг мелькнуло что-то вроде осознания: они тратят силы впустую, когда опасность вовсе не друг в друге.

Мирон отпустил ворот Яна, резко выдохнул и отступил на шаг. Ян прислонился к стене и хмуро смотрел в сторону, как будто и нет никакой ссоры.

– Может, выдохнем? – осторожно предложила Полина. – Минутку. Просто выдохнем, а потом подумаем.

Выдох получился у всех одновременный.

Ребята еще какое-то время молчали, каждый пытаясь прийти в себя, переварить то, что только что произошло. Мирон стоял, напряженно сжав кулаки, и все еще смотрел на Яна, ожидая, что драка снова начнется. Ян, тяжело дыша, присел на корточки, провел рукой по прилипшим ко лбу волосам, и отвернулся, не желая показывать ни злость, ни обиду, ни стыд, которые перепутались в нем в тугой клубок.

– Простите меня, – наконец выдавил он, голос его дрогнул, и слова прозвучали глухо. – Я слушал ваши разговоры и все время чувствовал себя самым глупым среди вас. Думал, что Мирон просто выпендривается, чтобы показать, что он умнее всех.

Мирон зло буркнул, не отводя глаз:

– Я не выпендривался. Вы сами спрашивали – я отвечал. Делился тем, что знал.

Ян тяжело вдохнул, пытаясь найти в себе силы продолжать:

– Я всегда для всех клоун, все ждут, что я ляпну что-нибудь глупое или смешное, а тут мне захотелось быть частью команды. Помогать. Доказать, что я тоже могу.

– Но вместо этого предал нас, – резко оборвал Мирон.

Ян опустил голову:

– Простите. Он сказал, что поможет мне доказать, что я прав. Я поверил...

– Да какая разница, кто прав, а кто нет? – вмешалась Полина с отчаянием в голосе. – Главное, у нас общее дело. Если мы не будем держаться вместе – все, конец.

Марина кивнула, ее голос был твердым, хотя пальцы все еще дрожали:

– Полина права, поэтому разберитесь уже друг с другом и давайте думать, как выбраться.

Мирон все еще смотрел зло, но уже без прежнего огня в глазах, скорее с усталостью. Ян, не поднимая головы, тихо произнес:

– Простите меня. Мирон, прости.

Ян протянул руку. Мирон не спешил, помолчал, решая что-то внутри себя, потом все же шагнул вперед и пожал ее.

– Только теперь давай без дел за спиной.

Ян вскинул глаза и усмехнулся, но грустно:

– А если ты всегда будешь прав?

Мирон застонал и качнул головой:

– Да не всегда я прав. Просто... вы не знаете. Меня родители и бабушка заставляют сутками сидеть за книгами. Читать, писать, пересказывать. Водят на экскурсии, на научные лекции. А раз в месяц я сдаю им экзамен. Самый настоящий, с билетами и комиссией: мама, папа, бабушка и ее друг, искусствовед Платон Афанасьевич.

Ребята удивленно переглянулись. Мирон опустил глаза и тихо добавил:

– Да-да, настоящий экзамен. Мне всегда кажется, что если я ошибусь, то для них это будет конец света.

– Вот черт... – протянул Ян, искренне удивившись. Он повернулся к Марине: – У тебя так же?

Марина покачала головой, пожав плечами:

– Нет. Я просто люблю учиться. Меня никто не заставляет.

Полина осторожно спросила:

– Но гулять тебе можно?

Мирон пожал плечами и натянуто улыбнулся:

– Можно. Но только в пределах «для здоровья». Бабушка говорит: без свежего воздуха мозг работает хуже. Научный факт.

– А друзья? – не унималась Полина.

– Их нет, – коротко сказал Мирон. – Мне с вами захотелось пройти это приключение. Хоть я и не верил Таисии-Евфимии. А все эти лекции... просто я не знаю, о чем еще говорить.

Ян неожиданно засмеялся и хлопнул его по плечу:

– Да не переживай! Теперь я знаю, что мне есть чему тебя поучить.

Мирон впервые за все время улыбнулся, искренне и чуть неловко.

– Ну, раз все выяснили, – подвела итог Полина, – давайте все же думать, что делать дальше.

Марина, потирая руки и стараясь выглядеть спокойной, но выдаваясь дрожью в пальцах, произнесла:

– А если просто подождать? Евфимию ведь в шесть должны вернуть домой. Она найдет способ вытащить нас.

Евфимия стояла немного в стороне. Обхватив себя руками, она покачала головой, и голос ее прозвучал глухо, с едва заметной грустью:

– Только на рассвете, раньше я не смогу.

– До утра?! – воскликнула Полина. – Да это же целая вечность!

Мирон осмотрел потолок. Никаких лазов, вентиляций или люков. Только свод из старого кирпича, местами почерневшего. Он шагнул ближе к стене, провел пальцами по каменной кладке.

– Ну, значит, надо искать выход.

– Надо осмотреть все, – кивнул Ян и, встряхнувшись, словно стряхивая с себя уныние, подошел к противоположной стене. – И желательно быстро. Пока хоть какой-то свет есть.

Они разошлись по периметру. Ян светил телефонным фонариком, ругаясь шепотом: «Шестнадцать процентов, еще чуть-чуть – и привет, темнота».

Стены оказались не такими уж и ровными. Здесь и там встречались углубления, выпуклости, старая кирпичная крошка, потеки времени. Где-то виднелись металлические скобы, срезанные под корень, где-то – пыльные отверстия, в которых некогда, возможно, были трубы.

– Тут что-то странное, – вдруг сказала Полина, слегка отступив назад и указывая на стену. Ее голос прозвучал неожиданно громко.

Они подошли. И правда, на фоне старой, обросшей вековой сыростью кирпичной кладки одна часть стены выглядела подозрительно новой. Почти на уровне колен, ближе к полу, зияла прямоугольная ниша, не дверь, конечно, но явно заделанный проем. Кирпичи были другого цвета, чуть светлее, а раствор казался нанесенным торопливо и неровно.

– Это может быть проход, – оживилась Евфимия.

Ян подошел ближе, присел и надавил на один из кирпичей в нижнем ряду. Тот заскрипел и чуть качнулся.

– Держите телефон.

Полина взяла его смартфон, но неуклюже задела колено. Через пять минут кирпичей не стало. Ну, не всех, конечно, снос стены не предполагался. Но исчезло достаточно – четыре, может, пять рядов, – чтобы в образовавшуюся дыру сначала проник тусклый луч света, а потом – не менее тусклый, но очень заинтересованный нос Яна.

Он заглянул, отстранился, вздохнул и сообщил:

– Там проход. Узкий, но есть. Пахнет чем-то очень противным.

– Кто-то должен пойти первым, – сказал Мирон.

– Я и полезу, – отозвался Ян и, не дожидаясь ответа, сунулся в лаз.

Марина полезла следом, потом Мирон. Евфимия пропустила Полину вперед, а сама замыкала процессию.

Ход был узкий, земляной, с редкими вкраплениями кирпичной арки. Где-то он напоминал мышиную нору, где-то – трубу старого подвала, по которой когда-то, возможно, шел воздух или даже вода. Стены были влажными, потолок низким, фонари дрожали в руках, освещая лишь узкую полосу пути.

– Можно было бы организовать хороший туристический маршрут, – попытался пошутить Мирон.

– И назывался бы он «Маршрут для клаустрофобов и любителей пауков», – добавила Полина.

Колени ныли, фонарики тускнели, а надежда на нормальный выход начинала мерцать, как лампочка в подъезде, которая теряла жизнь.

Но в какой-то момент, очень резко, пространство впереди расширилось настолько, что они смогли встать в полный рост. Ян выпрямился первым и чуть не застонал от удовольствия, потирая спину.

– Господи, я снова человек, – выдохнул он, – а не креветка.

Полина сразу заметила лестницу. Старая, деревянная, с широкими, чуть прогнувшимися ступенями, она вела вверх.

– Похоже, это наш шанс, – тихо сказал Мирон и подошел ближе.

Лестница казалась сомнительной: одна ступень была треснувшей, другая шаталась. Но выбора не было.

Ян поставил ногу первым. Доска под ним протяжно скрипнула, словно предупреждая, что у нее больной позвоночник и к ней надо с уважением. Но выдержала.

– Ну, вперед, – сказал он, не оборачиваясь, и начал карабкаться вверх.

На вершине оказался люк. Металлический, с ржавым кольцом.

– Заперт? – спросила Марина.

– Нет. Просто тяжелый, – отозвался Ян и толкнул его плечом. Люк не поддался.

– Подожди, – сказала Евфимия, поднимаясь последней. – Тут, скорее всего, механизм. Он должен быть где-то сбоку.

Мирон нащупал цепь, потянул. С громким звуком люк открылся. Они выбрались один за другим – в темную, пыльную комнату с каменными стенами. Где-то капала вода. В углу валялась старая бочка, на стене – ржавые гвозди и фанерный ящик с надписью: «Электрика».

– Это... где мы? – прошептала Марина.

– Подвал, – кивнул Мирон. – Судя по всему, где-то в технической части.

– Ну что ж, – вздохнула Евфимия. – По крайней мере, мы выбрались.

Они стояли в этой каменной комнате – все еще напряженные, все еще с тонкой дрожью внутри, словно не до конца верили, что это не очередная ловушка, а реальный выход. Свет фонариков выхватывал из темноты металлические трубы, перекрестие проводов под потолком, несколько сетчатых полок, на которых когда-то, видимо, лежали инструменты или запасные части. Пол был пыльным, местами влажным, и каждый шаг по нему отзывался еле слышным шорохом. Где-то капала вода – мерно, размеренно, как часы, отсчитывающие последние минуты их заточения.

Евфимия первой подошла к двери, немного поколебалась, словно ожидая подвоха, но, приложив ладонь к скобе, аккуратно потянула. Дверь открылась с легким скрипом, с облегчением впуская их обратно в мир.

За ней оказался узкий коридор, бетонный, с облупившейся краской на стенах, потускневшими вывесками «Служебное помещение» и «Технический ход». Они шли по нему, не разговаривая.

Через несколько минут коридор привел их к лестнице, короткой, бетонной, ведущей вверх. Мирон поднялся первым, держа фонарик в одной руке, а другой толкнул последнюю дверь. Она была металлической, тяжелой, но поддалась с характерным глухим звуком. И сразу же на них хлынул свежий воздух.

Компания вышла на территорию монастыря. Вокруг царила та особая тишина, какая бывает только на рубеже дня и сумерек, – наполненная шелестом, дыханием листвы, редкими вечерними звуками.

Небо над головой было глубоким, бархатным, оно готовилось к закату. Где-то, еще не видимая глазу, рождалась первая звезда. Друзья застыли, не веря в то, что выбрались, что могут стоять вот так – просто на земле, просто под открытым небом, просто смотреть вверх и дышать.

Мирон опустился на скамью, провел ладонью по лицу, потом посмотрел вверх и усмехнулся:

– Кажется, я никогда раньше не видел небо таким...

Полина села рядом. Ее щеки были грязными, волосы растрепаны, но она улыбалась. Ян стоял чуть поодаль, облокотившись на дерево. Он выглядел усталым, но напряжение ушло. Мальчик покосился на Марину, и та, не говоря ни слова, кивнула.

Евфимия смотрела на башню колокольни, парящую в замирающем сумеречном небе. В ее лице было много всего: и усталость, и грусть, и облегчение, и, может быть, даже что-то вроде прощения: себя, Степана, всех этих лет.

– Мы выбрались, – произнесла она почти шепотом. – Спасибо вам.

Они не ответили – просто наслаждались бесконечным вечерним небом.

– Я понял, где кольцо, – вдруг произнес Мирон, и все резко обернулись к нему.

Глава 21

Мирон только открыл рот, чтобы поделиться догадкой, как в ту же секунду, словно по команде, зазвенели телефоны. Один, другой, третий, четвертый – звонки прокатились звуковой волной по монастырскому дворику, вынырнув из тишины, в которой, казалось, замирал сам воздух. Ребята переглянулись.

Полина первой полезла в рюкзак, уронив на землю коробок с мелками, остатки шоколадки и резинку для волос. Поднесла телефон к уху и только улыбнулась уголками губ. Ян смотрел на дисплей, слегка нахмурившись. Марина одновременно с ними открыла чехол смартфона с котенком в цветочных венках на заставке.

– Родители, – почти в унисон сказали Полина и Ян.

– Дедушка, – добавила Марина и даже не пыталась скрыть легкую дрожь в голосе.

И каждый начал почти одинаковый разговор, словно у всех родителей, бабушек и дедушек был один и тот же сценарий и они просто зачитывали его с разных концов города.

– Да, все хорошо, не волнуйся. Нет, не один, с друзьями. Да, гуляем. Ну конечно, из школы, – говорила Полина, делая ударения на нужных словах с той интонацией, которая предназначена для родителей: немного виноватой, немного уверенной и чуть-чуть утомленной.

– Я же говорила, все нормально. Да, дедуль, дома буду в десять, – убеждала Марина.

– Да, бабуль, я ел. Да, вернусь к десяти, все хорошо, – кивал Мирон, представляя, что бабушка стоит перед ним с кружкой горячего чая.

Ян, пожалуй, говорил меньше всех, но тон его был предельно серьезным и в то же время ласковым – из тех, что успокаивают матерей даже лучше слов.

Все это выглядело настолько нелепо и в то же время трогательно, что Евфимия впервые за весь вечер тихо засмеялась.

Закончив разговоры, подростки вернулись в одну общую реальность, в которой их ждала еще не разгаданная загадка.

– Так, ты что-то говорил про кольцо? – напомнила Марина.

Мирон поднялся со скамьи, отряхнул джинсы.

– Если вы не будете смеяться... – начал он и, не дождавшись ответа, продолжил: – Я думаю, кольцо в особняке.

Ян закатил глаза:

– Только не говори, что подсказка в витраже. Я уже так на него насмотрелся, что, боюсь, он мне будет сниться.

– Ты хочешь сказать, – осторожно уточнила Евфимия, – что все это время оно было прямо под носом?

– Не совсем под носом, – пожал плечами Мирон, – помните, Марина и Полина сказали про тонкую полоску у медузы. Я все же думаю, что кольцо в одном из щупальцев.

Ян медленно проговорил:

– То есть ты хочешь сказать, что мы пробирались через подземелья, сталкивались с шаманом-мстителем, пережили заточение, чтобы в итоге все равно вернуться туда, откуда ушли?

– Классика жанра! – воскликнул Мирон.

Полина посмотрела на Марину и тихо сказала:

– Чтобы я еще хоть раз на такое подписалась...

– Но почему ты так уверен в этом? – спросила Евфимия, нахмурив брови. В голове у нее начал складываться сложный пазл из деталей, которые раньше казались случайными.

Мирон качнул головой, шагнул в сторону, уселся на бордюр и, сцепив пальцы, заговорил очень серьезно:

– Потому что Степан вас очень любил. И именно поэтому он не мог спрятать кольцо в одно место с остальными сокровищами. Это было бы... неправильно. Не по его. Он же предприниматель. Помните, как у них там говорят: «никогда не складывай все яйца в одну корзину»?

– Ну логично пока... – пробормотал Ян, но Мирон тут же махнул на него рукой.

– Подожди. Дай договорить. Смотри: кольцо он спрятал раньше. Гораздо раньше, чем все это золото и антикварные иконы. Он не мог позволить себе спрятать его где-то далеко. Он должен был держать его рядом, контролировать, наблюдать. Потому что, скорее всего, не хотел, чтобы его случайно кто-то нашел. Или вдруг бы его кто-то надел? А это ведь кольцо с проклятием, не просто безделушка. Нет. Он спрятал его в месте, где мог быть рядом, незаметно охранять, но не привлекать внимания. Я уверен, это щупальце медузы. Помните, та тонкая полоска, которую Полина тогда заметила?

Все замерли. Даже ветер, казалось, на секунду прекратил колыхать верхушки деревьев.

И тут неожиданно заговорила Евфимия:

– Мой брат всегда говорил, что самое важное надо прятать в то, что нельзя унести, чтобы ни один вор не утащил. Я тогда смеялась и спрашивала: «Как это – нельзя унести?» А он отвечал: «Например, стенах, лестнице». И если ты прав, Мирон...

Она на секунду замолчала, прищурилась и затем почти незаметно кивнула:

– Тогда нам нужно возвращаться.

И в ту же секунду, когда она сделала шаг вперед, с ней начало происходить нечто странное. Сначала это было почти неуловимо: воздух вокруг словно задрожал, как в жаркий день над асфальтом, только не от жары, а от чего-то тонкого, невидимого. Тень под ее ногами вдруг перестала быть послушной – она вытянулась, поплыла, как капля чернил на бумаге, и на миг напомнила крылья, раскинутые за спиной.

Волосы Евфимии чуть приподнялись, платье стало светлее – не просто посветлело, а словно внутри зажгли лампу и свет проступил через ткань.

А потом она начала рассыпаться. Ее тело превращалось в крошечные искры, то ли свет, то ли пыль, та самая золотистая, которую видно в луче солнца на рассвете. Эти искры, легко паря, стремились вверх и исчезали одна за другой, испаряясь в воздухе.

И уже почти растворившись, когда от нее осталась только теплая дымка и ощущение, Евфимия повернулась к ним в последний раз. Голос ее был легким, почти невесомым:

– Встретимся в особняке.

И исчезла. Все замерли. Даже воздух стал гуще, словно решал, быть дальше или подождать, пока кто-нибудь первый скажет хоть слово.

Ян, как ни странно, оказался тем самым первым. Он молча достал телефон, глянул на экран, потом на пустое место, где еще секунду назад стояла Евфимия, и, не отрывая взгляда, с абсолютно серьезным выражением лица произнес:

– Да по ней можно часы сверять. Ровно восемнадцать ноль-ноль.

Он сел обратно на лавку, почесал висок и добавил:

– Видимо, прогулка продолжается.

Особняк встретил ребят совершенно неожиданно... открытыми парадными дверями, намекая на то, что они дорогие гости и их уже заждались.

– Нам бы какой-нибудь план... на случай, если этот шаман, или, как его там, дед Андрей, вдруг снова выскочит, – пробормотал Ян, делая осторожный шаг вперед.

– Не думаю, что они вернутся, – отозвался Мирон, поправляя рюкзак на плече и осматриваясь по сторонам. – Сейчас наверняка где-то в безопасном месте, вскрывают ящики и радостно потирают руки над иконами и старинными книгами. А еще, скорее всего, дед Андрей надеется найти кольцо там.

– Надеюсь, мы найдем его раньше, – тихо добавила Полина и поежилась. – Не хочется мне с ним снова встречаться. И вообще... он пугающий. Не в смысле «бу!», а в смысле «что-то с ним очень не так».

– Ян прав, – сказала Марина. – Нам все же нужен план, чтобы не как обычно – на импровизации и отчаянии.

– Хорошо, предлагаю такой: двое отвлекают, двое ищут, – ответил Мирон.

– Вот кажется, я опять окажусь в числе «двое отвлекают», – буркнул Ян.

Они вошли – и сразу остановились, потому что ожидали чего угодно: пустого холла, следов взлома, может, даже загадочного свечения. Но никак не того, что увидели. Вся центральная часть особняка была заставлена ящиками. Люди в черной одежде – те самые, что таскали сокровища в подземельях, – методично вскрывали тару, аккуратно доставали старинные книги, иконы, какие-то завернутые в ткань предметы, а один из них сидел прямо у лестницы, записывал содержимое в толстый блокнот. Работали они молча, с сосредоточенностью хирургов и хладнокровием музейных крыс.

Ян, не отводя глаз, слегка постучал пальцем по плечу Мирона.

– Кажется, ты не учел один маленький момент, – прошептал он. – Он живет в этом доме.

– Кажется, да, – протянул Мирон, и у него на лбу появилась вертикальная складка, означающая: «я не то чтобы в панике, но близко».

– То есть, если я правильно понимаю, – сказала Полина, медленно отступая к стене, – мы сейчас стоим в центре логова?

– Да подождите вы, – прошептала Марина, затащив всех за высокий шкаф у стены. – Это же все те же люди, что были в тоннеле.

– Значит, нам надо действовать, пока они заняты. Разделимся? – вздохнул Мирон.

Ребята замерли на месте, прислушиваясь к шуму: глухие шаги, скрежет крышек, шелест бумаги и порой – негромкое сдержанное покашливание. Звук приближался, потом отдалялся, как волна, накатывающая на берег и тут же уходящая. Все было слишком организованно, слишком спокойно, словно это не преступление, а какая-то тщательно спланированная музейная операция...

– Идите сюда, – послышался тихий шепот Евфимии из-за приоткрытой двери кабинета. Он прозвучал так неожиданно, что все четверо синхронно вздрогнули.

Ребята метнулись в кабинет, как тени: быстро, молча, по очереди пробегая до двери. В кабинете царил полумрак. Окна были закрыты тяжелыми шторами, а единственный свет исходил от лампы над столом. Евфимия стояла в центре.

– Когда я сюда попала, – начала она, понижая голос, – они уже были здесь. Дед Андрей – на втором этаже. На лестницу к медузе... – она кивнула в сторону витой мраморной лестницы, – не пройти. Они там все время снуют. Я уже думала подождать, когда они закончат, но они приносят и приносят ящики. Я не представляю, как проверить твою теорию, Мирон.

Ян подался вперед:

– У нас ведь есть план. Самый дурацкий, самый опасный, но все-таки план: отвлекающий маневр – и вперед.

– Отличный план, – твердо сказала Евфимия, – только с одной поправкой. У них же есть оружие, поэтому отвлекать буду я. По простой причине: я бессмертна, а вы – нет.

Она подошла к двери, чуть приоткрыла ее и кивнула:

– Сейчас самое время. Они почти все у лестницы.

– Значит, так, – быстро сориентировался Мирон, – мы с Яном – к лампе. Полина, Марина – оставайтесь здесь. Сидите тихо. Если что...

– Без «если что», – перебила его Полина и, не удержавшись, добавила: – Просто давайте закончим это.

Ян усмехнулся:

– Да брось ты! Это же самое настоящее приключение.

Евфимия ничего не сказала. Просто кивнула и... вышла в холл.

Она шла неспешно, почти грациозно, как будто просто прогуливалась по дому.

– Добрый вечер, господа, – громко и ясно произнесла она, и все головы в холле повернулись к ней. – Какое счастье, что вы все-таки решили все описать. В прошлый раз Степан был категорически против, но теперь, я думаю, ему бы понравился ваш подход.

Один из людей в черном напрягся:

– Кто вы?

– Домовладелица, – ответила она с безупречным ледяным спокойствием. – А вы, я полагаю, приглашены дедом Андреем? Он наверху? Позовите его. Я хочу рассказать, где кольцо на самом деле.

Тот, что вел записи, сдержанно закрыл блокнот, неторопливо поднялся, словно давал себе время обдумать услышанное, и пошел по лестнице. Несколько минут в холле стояла тишина, густая, почти осязаемая. Евфимия стояла совершенно спокойно, ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Когда мужчина вернулся, он был уже не один. С ним вместе спускался дед Андрей. Он шел медленно.

– Ну? – спросил он, увидев Евфимию. – Зачем ты решила рассказать мне, где кольцо? Почему не разбила его сразу, как только нашла?

– Давайте поговорим наедине, – ровно, почти ласково ответила Евфимия. – Все-таки дело такое... бессмертное. Не для чужих ушей.

Дед Андрей посмотрел на нее с подозрением, но через секунду усмехнулся.

– Пойдем в кабинет, – предложил он, поворачиваясь в сторону двери.

– Лучше на второй этаж, – мягко возразила она. – Там... тише. Мы же не хотим, чтобы кто-то мешал нашему разговору.

Евфимия поднялась по лестнице к нему и еле слышно добавила:

– Попросите их всех прогуляться пока. Мало ли, кто захочет подслушать, а нам, я думаю, это не надо.

Он задумался ровно на секунду, затем повернулся к своим помощникам и, не повышая голоса, отчетливо произнес:

– Отдохните на улице минут пять, но только старайтесь не привлекать внимания. И Николая поторопите, что-то он слишком долго возится с грузовиком.

Люди слаженно начали выходить из особняка. Когда дверь за последним из них закрылась, дед Андрей жестом пригласил Евфимию идти первой. Она, конечно, не стала возражать. Шла неторопливо, грациозно, но с легким напряжением в плечах.

– Вот теперь мы можем говорить, – сказал дед Андрей, когда они зашли в одну из спален на втором этаже. – Только быстро. Я не люблю, когда меня водят за нос.

Тем временем Ян с Мироном выскользнули из кабинета. Ян шел первым, движениями напоминая кота, крадущегося через кухню мимо собаки. Мирон – за ним, более нервный, но сосредоточенный. Они подошли к лестнице: Ян поднялся на три ступеньки, а Мирон остался у подножия. Лампа-медуза сияла над ними мягким желтоватым светом. Изогнутые щупальца тянулись вниз, пытаясь схватить тех, кто хотел пройти мимо нее.

Ян, недолго думая, ловко заскочил на перила, схватился за изогнутое основание лампы, стараясь не смотреть вниз. Перила под ногами были гладкие и скользкие, как отполированные до блеска виноградные косточки. Мирон замер внизу, вытянув шею, как дирижер в ожидании первой скрипки, и шепнул:

– Смотри вон туда, – указал он вверх. – Видишь то щупальце? Которое ближе к тебе. У него, кажется, тонкая полоска. Попробуй его, может, там что-то спрятано.

Ян, удерживая равновесие, аккуратно дотянулся до щупальца и осторожно провел по нему пальцами. Нет, никакой тайны. Он покачал головой:

– Ничего.

Мирон, не теряя надежды, снова всмотрелся в светильник.

– Подожди. Третье справа! Видишь? Кончик у него другой, не как у остальных.

Ян медленно переместился, придерживаясь за изогнутую опору. Он осторожно дотянулся до указанного щупальца. Кончик и правда был другим: немного выпуклым, округлым.

– Сейчас попробую, – пробормотал он и едва заметно нажал.

Щелк.

Раздался еле слышный треск. К ногам Мирона с тихим звоном упал фарфоровый осколок, который, разлетевшись, выпустил на свет крохотный блестящий предмет. Мирон наклонился и, затаив дыхание, поднял его.

Кольцо.

Оно не было особенно ярким. Металл потускнел от времени, а сапфир в оправе отбрасывал слабый блеск.

И в ту же секунду сверху раздались шаги. Сначала стремительные, тяжелые, потом чуть более легкие, но не менее решительные.

– Я знал! Я чувствовал, что что-то не так! – орал дед Андрей, срываясь на визг.

Сзади за ним появилась Евфимия. Мирон взглянул на нее и поднял кольцо вверх. Ян, все еще на перилах, замер, как памятник акробату-любителю.

– Разбить? – тихо спросил Мирон, не сводя глаз с Евфимии.

Андрей шагнул вперед, его лицо стало пепельно-серым:

– Не смей! Не делай этого, ты не понимаешь, что ты держишь в руках!

– Да, разбей, – сказала Евфимия, и голос ее дрогнул.

Мирон замахнулся. Но в ту же секунду дед Андрей взвыл, не по-человечески, а так, как воют раненые звери. Этот звук, глухой и отчаянный, разлетелся по особняку.

Через мгновение двери распахнулись настежь, и в холл вбежали люди в черном. За ними, тяжело хрипя, с перекошенным лицом, ворвался Николай. Он держал в руке что-то металлическое, похожее на обрезок трубы, но, завидев Мирона, отбросил это в сторону и рванулся к нему, как торпеда.

Мирона окружили в один миг. Один схватил за плечо, второй за руку, третий рванул за капюшон, но Мирон, действуя на какой-то непонятной, почти животной скорости, дернулся, освободился, вывернулся, отскочил в сторону. На долю секунды показалось, что он успеет. Но Николай оказался быстрее.

– Неужели ты не понимаешь?! – закричал дед Андрей, обернувшись к Евфимии. Его лицо было в пятнах, губы дрожали. – Мы же станем смертными! Ты хочешь этого? Ты правда этого хочешь?

Евфимия стояла совершенно спокойно. Взгляд ее был устремлен не на Андрея, не на кольцо, а куда-то за горизонт, туда, где заканчивалось вечное повторение бесконечно несчастных дней.

– Зато станем людьми, – сказала она. – Я устала быть тенью. Бессмертной тенью. Ни вкуса, ни запаха, ни снов. Только помнить. И помнить. И помнить. А я хочу жить.

– Заберите у него кольцо! – заорал дед Андрей.

Люди в черном сомкнули круг. Николай уже почти вывернул Мирону руку.

– Держи! – крикнул Мирон и подбросил кольцо вверх.

Оно взлетело, блеснуло тускло в свете лампы-медузы и полетело в сторону Яна. Тот подпрыгнул, схватил перстень в воздухе, приземлился, но тут же увидел, как на него идут трое, а сверху к нему спускался дед Андрей.

– Евфимия! – выкрикнул Ян, резко разворачиваясь. – Разбейте лучше вы!

Он метнул кольцо. Оно пролетело дугой, и Евфимия ловко поймала его одной рукой. И в тот же миг все рванули к ней. Казалось, время сжалось в узел. Вдруг – резкий хруст...

Все замерли. Медленно обернулись к Мирону. Он стоял, немного согнувшись. У его ног лежало кольцо. Только теперь черный сапфир раскололся, как старая скорлупа. Его поверхность покрылась мелкими трещинами, а в середине зиял светлый осколок, прозрачный, как слеза.

Тишина была абсолютной.

Все одновременно повернулись к Евфимии. Она стояла с открытой ладонью, и в ней лежал маленький обычный камень.

От расколотого сапфира, лежащего у ног Мирона, начала подниматься тонкая черная струйка, сначала едва заметная, как дым от потухшей свечи, но с каждой секундой она становилась плотнее, темнее. Она вытянулась в воздухе тонкой стрелой и метнулась в сторону деда Андрея. Тот сделал один шаг назад, но не успел – копье черного света пронзило его грудь.

Дед Андрей закричал, рухнул на колени и, вцепившись в грудь, хрипло зашептал что-то себе под нос: то ли просил пощады, то ли проклинал всех.

Струя, пронзившая его, вылетела наружу, но уже другой. Теперь она была белой. Прозрачной. Светлой, как пар над чашкой утреннего чая. Она плавно потянулась к Евфимии. Когда белая струя коснулась ее груди, все вокруг на мгновение застыло, а потом – началось. Ветер, которого никто не чувствовал, поднялся от пола и закружил ее в вихре, поднимая волосы, разворачивая складки платья, заставляя свет лампы-медузы пульсировать и играть в витражах. Стекло задрожало, воздух затрепетал. Но в глазах Евфимии не было ни страха, ни боли. Только удивление, восторг и тихая, почти детская радость.

Когда все утихло, Евфимия стояла посреди холла, словно только что вернулась откуда-то из очень далекого и, может быть, светлого места. Ее лицо было спокойным, глаза чуть светились, а на губах блуждала улыбка.

Евфимия медленно перевела взгляд на Николая. Он стоял растерянный, с опущенными руками.

Голос Евфимии прозвучал не громко, но с такой сталью, что у Николая по спине пробежал холодок.

– Забирайте все монеты, что найдете в ящиках, и уходите. Быстро.

Николай не стал переспрашивать. Просто кивнул, и другие молча кинулись к стоявшим ящикам. Новые ящики они уже не вскрывали, что-то подсказывало им: не стоит. Пары минут хватило, и они исчезли, будто их и не было. Только двери особняка хлопнули на прощание.

Из-за двери кабинета показались Марина и Полина. Они заходили в холл медленно, осторожно, боясь наступить на разложенные предметы. Посмотрели на кучку пепла у стены, потом – на Евфимию. Марина прикусила губу, а Полина хотела что-то сказать, но не нашла слов.

Евфимия стояла, слегка склонив голову набок, и радостно сказала:

– Я так хочу есть... Не заказать ли нам пиццу?

Глава 22

Если бы кто-то из них взялся описать происходящее в тот момент, то, пожалуй, ни одно из школьных сочинений на тему «Приключение, о котором я мечтаю» не дотянуло бы даже до первого абзаца. Потому что за столом в гостиной особняка царило нечто сродни пиршеству на борту корабля, вернувшегося из долгого плавания с сокровищами и потрепанными парусами.

На столе красовалась настоящая гастрономическая феерия. Пицца с грибами, с сыром, с артишоками, с чем-то, что подозрительно напоминало ананас, но никто не решился уточнить. Контейнеры с супом: томатный, чечевичный, какой-то золотистый с кокосом. Огромная миска с рисом и овощами, лепешки с тянущимся сыром, сэндвичи и даже маффины – как приятный финал этой гастрономической симфонии.

Евфимия пробовала все. Не просто пробовала, а буквально смаковала. Она закрывала глаза, вдыхала аромат, откусывала с легкой торжественностью.

Ребята ели скромнее. То ли усталость давала о себе знать, то ли им еще не верилось, что все позади и никто не заставит бегать по Москве, лезть в тоннели, искать кольца или сокровища. Они переглядывались, тыкали вилками в еду и переговаривались вполголоса, чтобы не нарушить атмосферу этой странной, но чудесной вечеринки.

Полина, ковыряя салат, наконец не выдержала и спросила:

– Евфимия... а вы теперь... ну, не бессмертны?

Та пожала плечами, отложила вилку и, чуть улыбнувшись, ответила:

– Не знаю. Но буду надеяться, что да.

– А какие у вас теперь планы? – поинтересовалась Марина, аккуратно беря кусок пиццы.

Евфимия взяла еще один кусочек, откусила и произнесла:

– Наслаждаться жизнью. Путешествовать. Спать в нормальной кровати. Смотреть кино, в котором есть счастливый конец. И есть мороженое. Много мороженого.

Ян рассмеялся, откинувшись на спинку стула:

– Отправитесь на поиски нового золота?

– О нет, – отозвалась Евфимия, вытирая руки салфеткой. – С меня достаточно сокровищ и проклятых колец.

– А с тем, что мы нашли? – подал голос Мирон.

Евфимия посмотрела в окно и тихо произнесла:

– Поступлю так, как поступил бы мой брат. Передам в храм.

– В какой?

– В Храм Сретения Владимирской иконы Пресвятой Богородицы на Остоженке. Он был построен на земле моего брата Павла, переданной под храм, а Степан передал в дар иконы, резьбы, лампады. Брат когда-то говорил, что если и есть на свете место, достойное по-настоящему ценных вещей, то оно там.

На секунду в комнате стало так тихо. Мирон откинулся на спинку стула, вздохнул, потом чуть подался вперед, положил руки на колени и неторопливо поднялся.

– Нам пора, – сказал он, и в голосе слышалось не только сожаление, что вечер подошел к концу, но и легкое волнение – все-таки возвращаться в обычную жизнь после такого приключения было непросто.

Ян встал следом, потянулся и улыбнулся:

– День получился... невероятный. Никогда бы не подумал, что можно за один день не только увидеть подземелья, лампу-медузу и проклятое кольцо... Как много... интересного скрывает Москва.

Полина не торопясь достала из сумки резинку, собрала волосы в небрежный хвост, словно закрепляя внутри него всю сегодняшнюю суету, и накинула куртку. Следом поднялась Марина.

– Я вас провожу, – сказала Евфимия.

Они подошли к двери. У входа Марина обернулась и тихо спросила:

– А вам не будет здесь одиноко?

– Нет, – ответила Евфимия. – Теперь он не моя тюрьма, и я могу его покинуть в любое время.

У порога она взяла каждого за руку. Сначала Мирона – с легким поклоном, потом Полину – тепло, Марину – чуть дольше, с каким-то особым взглядом, будто в этой девочке она видела себя; Яну, как и положено, пожала руку и подмигнула – мол, не шалите, молодой человек, а то знаю я таких.

– Спасибо вам, – сказала Евфимия, когда все вышли на крыльцо. – За то, что не испугались. И за то, что не прошли мимо.

Мирон что-то сказал, но ветер унес слова. Евфимия постояла на пороге, пока они не скрылись из виду. Потом шагнула внутрь, медленно закрыла массивную парадную дверь и прижалась к ней спиной.

Дом вздохнул вместе с ней.

Глава 23

После такого приключения особенно трудно вернуться в будничную реальность – она кажется какой-то слишком плоской, словно все, что было, – не настоящее, а сон, приправленный фантазией и легким привкусом невозможного. Хуже всего, что именно так все и начинается: сначала ты спасаешь мир, а через час уже вытираешь ноги у коврика и вспоминаешь, где лежат тапочки.

Марина вставила ключ в замочную скважину, но едва успела коснуться металлической поверхности, как замок щелкнул сам собой, словно у двери было собственное мнение насчет ее возвращения. Девочка слегка удивилась, но не успела даже приподнять бровь, как створка распахнулась, и на пороге появился дедушка.

– Как погуляли? – спросил он, окинув внучку взглядом.

– Хорошо! – бодро ответила Марина, будто они просто побывали на обзорной экскурсии по Патриаршим прудам, а не в подземельях с кольцами, копьями и шаманом. – Ходили по музеям. Мирон все объяснял, прям как экскурсовод. Интересно было.

– Ага, – кивнул дедушка, прищурившись, – интересно – это хорошо. Главное, чтобы безопасно. Теперь пошли, гулена, пить чай. Я как раз думал: ты придешь, а у меня для тебя есть история. Только сегодня документы привезли. Очень редкое дело. Хочешь?

Марина вдруг поняла, что весь день, полный тайн, остался позади. И вместе с тем появилось сожаление, что все это заканчивается, что теперь – снова в реальность.

– Конечно, дедушка, – кивнула она.

Она прошла мимо большого зеркала в прихожей, мельком взглянула на свое отражение и едва заметно улыбнулась. Да, все стало привычным. Снова теплая кухня, родной голос, немного криминалистики на вечер.

У Яна дома, как всегда, царил веселый беспорядочный шум, который мог бы раздражать кого-то другого, но только не его. Он с детства знал: если в квартире тихо, значит, что-то пошло не так. Значит, кто-то заболел, уехал или, не дай бог, задумал серьезную уборку.

Старший брат, как и положено старшему брату с творческими замашками, сидел в комнате у открытого окна, старательно извлекая из гитары аккорды, которые никак не хотели ложиться в песню. Он пел что-то про свободу, небо, плохую погоду и обязательно ругал барре.

Из кухни доносился запах жареного лука, звук кипящей воды и голоса родителей, которые одновременно обсуждали сломанный усилитель сцепления и надвигающийся техосмотр, при этом то споря, то смеясь.

Ян скинул кроссовки и только потянулся, чтобы снять рюкзак с плеча, как в коридоре возник отец, высунувшись из-за дверного косяка так, словно ждал именно этого момента.

– Ну, как дела? – спросил он с интересом.

– Очень хорошо, – ответил Ян, расправляя плечи, и неожиданно для самого себя добавил с важностью: – Отлично погуляли.

– Где были? – не отставал отец.

– Ой, где мы только не были... – Ян начал с вдохновением. – В основном по экскурсиям, по музеям. Вы знали, что у каждой башни Кремля есть свое имя?

Он уже собрался все рассказать в подробностях, немного, правда, добавив своих деталей для красочности, но мама появилась в дверях кухни, вытирая руки о полосатое полотенце, и, глядя на сына, весело воскликнула:

– Вот это да! На такие прогулки я готова тебя отпускать хоть каждый день. Такими темпами ты у нас скоро отличником станешь.

– Не сомневайся, мама, – сказал Ян, на миг посерьезнев.

А у Полины в квартире пахло... пирогом. Тем самым, мясным, маминым, с чуть хрустящей золотистой корочкой и ароматом, который не спутаешь ни с чем, даже если ты только что вернулся с трехзвездочного ужина. Еще с лестницы, обогнав соседку с сумками, Полина уловила этот запах, словно сигнал – все, можно расслабиться. Можно перестать держать спину прямо, быть взрослой, умной и собранной и просто стать дочкой, которая дома.

– Мам... – протянула она, едва переступив порог, – как же вкусно пахнет... Я теперь точно ужинать не откажусь.

И ведь правда: она сама удивилась, что захотела есть. Учитывая, что за вечер они с ребятами успели не только пережить маленькое приключение, но и съесть примерно половину запасов московских ресторанов. Но мамины пироги – это совсем другая история. Им не конкуренты ни кафе, ни кейтеринг, ни даже бабушкина шарлотка, если честно.

Из кухни донесся голос – теплый, привычный, с оттенком хозяйского довольства:

– Как день прошел, дочь?

Полина, не снимая куртки, прошла на кухню. Мама стояла у стола, в переднике с выцветшими котиками, и раскатывала тесто для второго пирога, при этом ловко встряхивая мукой с пальцев.

– Все хорошо, – ответила Полина, откидывая капюшон. – Гуляли с одноклассниками.

– Надеюсь, они хорошие? – Мама приподняла бровь.

Полина чуть улыбнулась, вспоминая, как Ян прыгал по перилам, как Мирон стоял с кольцом в руке.

– Очень хорошие, – ответила она. – И умные.

– Тогда, выходит, ни в какую неприятность с ними ты не попадешь, – сказала мама, слегка приподняв бровь и стряхнув с пальцев муку.

Полина хмыкнула, усаживаясь за кухонный стол, и вздохнула театрально:

– С ними уж точно – ни в какую. Максимум – в библиотеку.

Мама усмехнулась, открыла духовку, вытащила пирог и поставила его на деревянную доску. Дом наполнился таким ароматом, что даже у проходящих мимо их квартиры соседей потекли слюнки.

А у Мирона дома все было совсем по-другому. Ни тебе пирогов, ни болтовни на кухне, ни вопросов вроде «Как прошел день?». Только он подошел к двери, как та тут же распахнулась, и на пороге возникла бабушка – Ясмина Родионовна, как всегда величественная, в длинной серой шали с кисточками, которые она закручивала в узелки во время длинных телефонных разговоров. Ясмина Родионовна собиралась к себе, в квартиру напротив.

– Я к тебе заходила, – сказала она. – Завтра в четыре у тебя лекция по истории блюза.

Все записала, адрес пришлю тебе в мессенджер. Не забудь.

Мирон застыл в дверях. Он понимал, что бабушка не шутит. Если она сказала, что будет лекция, значит, будет. Если сказала в четыре, значит, ровно в 15:59 ты уже должен сидеть в зале, с блокнотом, ручкой и глазами, полными жажды знаний. Даже если внутри этой жажды бурчит подростковый протест.

– А зачем мне блюз? – спросил он, стараясь придать голосу доброжелательно-любознательную интонацию, которой обычно пользовался, когда хотел что-нибудь выторговать.

Бабушка прищурилась.

– Ну как зачем? – строго отозвалась она. – Широта кругозора – вот что формирует личность.

В этот момент к двери вышел его отец. Он вытирал руки о полотенце и, глядя на сына, добавил веско:

– Не спорь. Конечно, пойдешь. Бабушка плохого не посоветует.

– Да я и так сегодня многое узнал, – с попыткой интонации «не надо меня недооценивать» пробурчал Мирон. – Мы вообще-то на настоящей экскурсии были.

– Ну уж что ты там мог узнать, – отмахнулся отец. – Прогулка с одноклассниками – это тебе не семинар по истории. Вот пойдем сейчас с мамой посмотрим документальный фильм про Бородинское сражение – вот где настоящая история! Без всяких выдумок.

Мирон вздохнул и пошел, чувствуя, что Бородино ему сегодня сниться будет с кольцом и сапфиром, и Ян на коне мчится по полю, а Полина командует артиллерией.

Вечером, когда небо за окнами потемнело окончательно и даже самые упорные облака отступили перед бархатной тьмой сентября, в домах, где жили участники сегодняшнего невероятного дня, один за другим включились ночники. Все истории были рассказаны, все ужины съедены, даже гитара брата Яна наконец притихла.

И именно в эту спокойную, уютную, почти сонную тишину у Мирона, Полины и Марины одновременно раздался короткий звук: пришло сообщение.

Полина лежала на кровати, завернувшись в клетчатый плед, с книгой на животе и полусонной кошкой у ног. Она сонно потянулась к телефону, взглянула – и резко села. На экране ярко светилось:

Сразу следом пришло сообщение от Яна:

Полина засмеялась. Где-то на другом конце города Ян уставился в экран телефона с видом организатора-заговорщика. Мирон уже открывал карту метро, чтобы посчитать, сколько времени займет путь. А у Марины, сидящей на кухне с дедушкой и чашкой чая, на лице появилась едва заметная, но очень довольная улыбка.